Олег Дивов

Леди не движется

– Мы опоздали на четыре часа, – сказала я.

Эльф, взрослый, одет в форму служащего федеральной транспортной линии. Мы нашли его в щели между стеной ангара и пустым мусорным контейнером, за семь метров от пешеходной дорожки. Эльф лежал на мешке из толстой черной пленки, разрезанном вдоль, скрючив маленькое тельце и неестественно вывернув голову. Темные глазки остались блестящими даже после смерти.

– На четыре часа и одиннадцать-пятнадцать минут, – поправил меня педантичный Август. Сунул руки глубоко в карманы своего квадратного плаща, два раза качнулся с пятки на мысок и уточнил: – Даже двадцать минут.

Над головой нависло тяжелое серое небо. Сыпался легкий, нежный дождик, такой теплый, что влагу чувствуешь, когда уже волосы намокают полностью и с них текут ручьи за шиворот. Мой босс сегодня наложил на прическу столько воска, что капельки усеивали его голову, как бисер, сплошным блестящим шлемом.

Началась осень, а я и не заметила. В этом году на Танире она совпала в кои-то веки с федеральным календарем. Но на побережье шестнадцатое сентября – обычный день под ласковым солнцем у дружелюбного моря. Погода волшебная: ненавязчивое лето. Чтобы увидеть настоящий сентябрь, нужно уехать за тысячу километров в глубь материка, хотя бы по делам, к космодрому. Зато у нас зима всегда рядом, зима по требованию – достаточно подняться от побережья в горы. Я видела сегодня белые снежные шапки, когда мы пролетали над хребтом. Лето, зима, осень сменились под крылом всего за час.

А маленький эльф был уже мертв. Неуместно, оскорбительно для всей Таниры мертв.

Танира – чудесная планета. Ее акварельные восходы и помпезные закаты приводят в восторг самых черствых людей, напрочь лишенных эстетического чувства. На Танире прекрасный климат, настолько мягкий, что, даже страдая тяжелой формой метеозависимости, вы вряд ли почувствуете изменение погоды. Кристальный воздух, самая чистая в Галактике вода и полное отсутствие болезнетворных для человека агентов. Природа, о, какая тут природа! Приехав однажды, вы и думать забудете о других курортах, несмотря даже на заоблачные цены в местных отелях. Все, что вы увидели в туристических проспектах, – истинная правда. Вернее, только часть правды: нет еще технологии, способной передать очарование Таниры на расстоянии.

Здесь, на пляжах Солнечного моря, вы можете встретить всю земную аристократию, всех «звезд» и просто красивых женщин. Сейчас опять в моде натуральный загар, а особенности местной атмосферы позволяют долго валяться на солнце, не боясь получить ожог – поэтому красотки так рвутся сюда.

Я живу на Танире уже год. С тех пор, как мой босс, озверев от переездов, закатил истерику и заявил, что больше с места не двинется. В тот же день он купил себе «домик» и действительно почти не покидает планету. Вместо него по всей Галактике мотаюсь я. Впрочем, именно за это Август и платит мне – и поверьте, достойно платит.

Танира – это рай.

И в этом раю мы наткнулись на трупик эльфа.

Умышленные убийства тут редкость, раз в год уже много. А сейчас – пятый труп за три недели. Всем сломали шеи и бросили за какую-либо преграду – мусорный бак, контейнер на складе, старую машину на бесплатной парковке. Связи между жертвами полиция не обнаружила. Четверо были людьми. Двое госслужащих, один несовершеннолетний студент-негражданин и один частный предприниматель. И вот теперь – эльф. Судя по униформе федерального транспортника, редкий пример инородца с гражданством.

И опять на левой щеке жертвы вырезан косой крест. Визитная карточка убийцы.

Это просто маньяк, заявил старший эксперт Крюгер. Интересно, он переломит свое самолюбие и обратится к Августу за помощью хотя бы теперь? В криминальной полиции Крюгер стоит на одну ступеньку ниже комиссара, но комиссар – обычный администратор, уже пузо отрастил на сидячей работе. А Крюгер – вынь да положь безопасность и правопорядок круглосуточно, качественно, с гарантией. И что бы ни стряслось на Танире, все сразу понимают, кто на самом деле виноват. Он еще не был виноват в федеральном масштабе, но дело к тому идет.

Танира – пятый по значимости курорт государства, а фактически – главный. Остальные четыре – планеты Золотого Фонда, въезд на них с любыми целями ограничен, и цены на отдых уже не заоблачные, они непристойные. А Танира открыта для всех. И вдруг здесь начали убивать, да еще, как нарочно, совсем не теми методами, которые найдут понимание в приличном обществе. Покойник со свернутой шеей – это грубо, неэстетично и вообще дурной тон. Да и сама по себе трагическая смерть в раю отдает дешевой мелодрамой. Слухи о маньяке обрастают леденящими кровь деталями, полиция опровергает их, туристы паникуют и собирают вещи. Если маньяка не найдут в ближайшие дни, владельцы отелей, санаториев и заведений, где много пьют, разорвут Крюгера на части: они же несут убытки…

– Четыре часа, двадцать минут – и хотя бы на полсекунды раньше, – пробормотала я.

Эльфа убили где-то неподалеку. Первые четыре тела нашли, когда они пролежали самое малое сутки. На эльфа мы с Августом наткнулись полтора часа назад. К этому моменту он был мертв почти три часа. Точнее скажут патологоанатомы – потому что чип с эльфа кто-то снял.

Я отслеживала все публикации по этому делу. Было подозрение: кто-нибудь из родственников жертв обратится к нам. Август делал вид, что ему ни капельки не интересно. Впрочем, да, не его уровень. Обычно он работает с интеллектуально сложными случаями, а здесь особого криминального таланта пока не заметно. Убивают бессистемно – и все тут. Может, убивают тех, кто подвернулся. Тех, кто подставил спину.

Последние две недели Август был занят ревизией своей коллекции и торгами за уникальную серию из десяти моделей. Собственно говоря, мы оказались в грузовой зоне космопорта только потому, что приехали за посылкой. Когда в Августе просыпается коллекционер, я ничему не удивляюсь, а покорно участвую в его любимом сумасшествии. Босс сказал «полетели» – расслабься и получай удовольствие. А я действительно получаю удовольствие: оказавшись в своей стихии, Август тоже расслабляется, и тогда за ним очень интересно наблюдать.

Забрав вожделенную коробку с десятком игрушечных машинок, Август направился к летному полю, где оставил свою «Залию». Ему было душно, и поэтому мы, несмотря на легкий дождик, пошли по уличной тропинке. Я опережала его на два шага и, конечно, сразу увидела крохотные ботиночки, аккуратно выставленные мысами к стенке в узкой щели между двумя мусорными контейнерами. Заметить их мог только оперативник, у которого угол зрения – триста шестьдесят градусов. Нормальный человек смотрит перед собой и еще на рекламные метки, ему в голову не придет заглядывать в разные щели. А я заглянула. И сразу все поняла. Чтобы не портить следы, залезла на контейнер и посмотрела сверху. Между стеной ангара и контейнером на черной пленке лежало тельце. Мы вызвали полицию.

Служба безопасности космопорта едва успела накрыть место преступления легким тентом и поставить рядом шатер для криминалистов, как в небе засвистело, и над нами пронеслась целая полицейская эскадрилья. Потрясающая оперативность – несмотря на то, что возглавил группу лично Крюгер. Он всегда так занят, что может добираться два часа до соседнего квартала. Он опоздает на Страшный Суд, потому что окажется занят. В обычный суд он не успел вовремя ни разу. Но сегодня господин старший эксперт был просто молниеносен. Спешил, конечно, пока следы дождем не смыло, все так это и поняли, чего ж тут не понять-то.

– Да. На полсекунды раньше. И не здесь, – сказал Август.

Опять он прав. Здесь от нас не было бы никакого толку: убийца просто сидел бы и ждал с трупом в багажнике. Ждал бы, пока мы пройдем мимо.

Робот-погрузчик подцепил контейнер, поднял его и перенес на другую сторону прохода. Август, не вынимая рук из карманов, лениво направился к Крюгеру. Попутно он заслонил меня широкой спиной от полицейского начальства. Я подошла и осмотрела заднюю стенку контейнера. Младший криминалист, совсем юнец, которого, видимо, забыли просветить, что от меня надо держаться подальше, очень выразительно глянул в мою сторону. Парень явно не прочь был перекинуться словечком.

– Делла Берг.

– Йен Йоханссон, – назвался парень.

Он был в стерильных перчатках, и я не стала протягивать ему руку. Да и что особенного скажет мне при рукопожатии его ярлычок-визитка? Имя, должность, возможно, образование и место рождения. Имена мы назвали, а остальное я и так увижу – по разговору, по манерам.

– Это ведь Август Маккинби? – Криминалист показал глазами на моего босса. – Инквизитор?

– Он самый.

– Я слышал о нем, еще когда учился. Говорят, у него ни одного прокола.

– М-м… Я работаю с ним два года. При мне – точно ни одного.

– Трудно быть ассистентом у инквизитора?

– Да как тебе сказать… По-моему, труднее, когда изо дня в день рутина, и тебя сковывает миллион условностей. Того нельзя, этого нельзя, и даже работать много – тоже нельзя. Я служила в полиции, на Большом Йорке. – Я выразительно закатила глаза. – Выбирала норму сверхурочных за неделю буквально, а потом меня за каждые лишние полчаса комиссар песочил. Ну куда это годится, а?

– Да уж, – парень криво усмехнулся. – Преступникам наплевать на трудовое законодательство, а честные граждане хотят жить в безопасности круглые сутки. Мы тоже этого хотим – и вдруг такая, хм… Нестыковка. Поначалу было странно. Не скажу, что я привык и понял… Ничего я не привык. И не понял. Но у нас с переработкой терпимо, комиссар не придирается.

– У нас он тоже не придирался… к избранным. Кому-то можно было, а кому-то нельзя. Ты, мол, докажи, что ценный сотрудник, тогда и требуй особого отношения. Я говорила – хорошо, докажу. А мне – ты тут без году неделя, сначала покажи, что достойна доверия. Сложно было.

– Бывают такие коллективы. Я на стажировке видел. По-моему, это сильно вредит делу.

– Кто бы спорил. Мне еще бывший муж свинью подложил. Он-то животное социальное, в отличие от меня. Подружился со всеми в управлении, ходил в офис как к себе домой.

– Посторонний?! – Йен не поверил своим ушам.

– А он, извини за выражение, аристократ. Наш комиссар любил повторять, что его должность требует дипломатии, и он не станет ронять престиж полиции, ссорясь из-за меня с элитой. Из-за меня! У него посторонний наглеет, а виновата – сотрудница… Ну и едва мой бывший намекнул, мол, беспокоится за мое здоровье, меня перевели с оперативной работы на «бумажки». Чтобы я не рисковала своей драгоценной шкурой – он ведь мечтал, что я одумаюсь и вернусь к нему… Поэтому, когда Маккинби предложил работать с ним, я даже не спросила про деньги. Я хотела нормального дела. Теперь у меня этого дела сколько влезет, и никто не запрещает перерабатывать в свое удовольствие.

Ну, положим, про деньги я как раз спросила. Правда, действительно не сразу. На четвертый день, между первой и второй задачей.

– А бывший?..

– Бывший слился сам. Знаешь, будь ты хоть трижды звездный принц, но за наезд на инквизитора первого класса тебе прилетит так, что не поймаешь.

Йен Йоханссон ответил восхищенной улыбкой. Полицейская академия Кабаны, подумала я, выпускник этого года, безоглядно влюблен в профессию, все копы – априори соль земли и братья друг другу. С его точки зрения, мною мог увлечься любой звездный принц, потому что я не только красивая женщина, но и коп. И поделом какому-то маменькину сынку, никчемному белоручке, что я бросила его. А я молодец, не променяла миссию на сладкую жизнь в райском поместье.

Поместье, допустим, было отнюдь не райским, и мой бывший был кем угодно, только не белоручкой-неженкой, но зачем остальным это знать?

– Кстати, он ведь тоже принц? – Йен Йоханссон кивнул на Августа.

– Ну что ты. Дальний родственник тех Маккинби, которые действительно владетельные лорды.

Эта ложь давно стала привычной. Но в ней была и толика правды. Техника безопасности требовала, чтобы инквизитор не открывал в публичный доступ подробности частной жизни – слишком много желающих отомстить. Август тоже был залегендирован. Конечно, не от высшего общества, где его знают в лицо. Но рядовой обыватель с Таниры или Большого Йорка, да и в целом из нашего штата, черта с два выяснит, что моему боссу принадлежит и каков его личный доход. Другое дело, что, с точки зрения нормального звездного принца, такое пренебрежение своим величием – поступок не просто экстравагантный, а оскорбительный для равных ему. Август ставил профессию выше своего происхождения.

А правда была в том, что он не скрытничал, – он действительно вел жизнь преуспевающего инквизитора. Хотя и допускал невинные излишества вроде коллекционирования странных вещей или покупки недвижимости вместо аренды. Или, вот, не хочется ему ждать, пока курьерская служба управится – сел за штурвал самолета и рванул на грузовой склад ради игрушечных машинок, которые ему прислали за черт-те сколько парсеков. По сравнению с тем, что позволяли себе другие принцы, эти излишества были и правда невинными.

Очень скромный человек, одним словом…

На задней стенке контейнера остались четкие следы: преступник или преступники затащили сюда мешок с трупом волоком, втиснувшись в щель со стороны летного поля.

– Маловато. – Йоханссон замерил следы. – Рост от четырех футов одиннадцати дюймов до пяти и одного.

– Я бы сказала, пять футов полдюйма.

– Карлик? Ребенок?

– Пять футов уже нормально для взрослого, если он женщина, например. – Я обернулась, прикинула ширину проходов между контейнерами. – Или эльф.

– Эльф?! Но ведь убитый – тоже эльф.

– И что? Люди убивают людей, почему эльфам нельзя?

– Но они же мирные.

Мирные, мысленно согласилась я, и очень верные. До последней капли крови преданы хозяевам. Как хорошая собака. А собак чему только не учат. Необязательно хорошему. Среди людей попадаются такие странные твари – кого угодно научат плохому.

– Ну ладно бы орки или индейцы, – не унимался Йоханссон. – Но эльфы?!

– Эти не-люди не так уж далеки от людей, как кажется. Если у них могут быть дети от людей, значит, и наши пороки они вполне способны усвоить.

Йоханссон помрачнел:

– Вы сказали «нелюди». Они вам не по душе?

Экий ты деликатный. Спросил бы прямо: ксенофобия заела?

– Орков не люблю, – ответила я. – А кто их любит? Они сами себя не любят. А этих малышей мне всегда было до слез жалко. Никто так не старается вписаться в нашу систему и жить по нашим правилам, как эльфы. Не-люди… – я произнесла это слово очень четко, чтобы была понятна разница между «не-люди» и «нелюди», – это привычка с Большого Йорка, просто жаргон. Эльфов убивали в два раза чаще, чем людей. Они не-люди, но те, кто их убивал – просто дерьмо. Моя бы воля, лишала бы убийц не только гражданства, но и исключала бы из категории «разумное существо».

Я не стала рассказывать мальчику, какое чувство бессильной ярости накатывало на меня, когда я видела избитых, искалеченных эльфов. Может быть, дело в их внешности. Они похожи на дорогих кукол, какими все мы восторгались в детстве. Я помню, как в тринадцать лет расплакалась, увидев в мусорном баке такую куклу – грязную, со следами детского вандализма, в когда-то розовом кружевном платьице, оборванном ниже бедер. Как хорошо издеваться над куклой, она ведь не ответит. А мне тогда казалось, что они живые, просто говорить не умеют. Я шла с мамой, и она не позволила мне залезть в бак и вынуть оттуда искореженную игрушку. Я быстро забыла тот случай – но пережила его вновь, когда в участок на Большом Йорке привезли эльфийскую девочку, с которой «забавлялась» компания в девять голов одуревших самцов… Почему-то привезли в участок, а не сразу в больницу, и Старушка Лили единственный раз на моей памяти орала на патрульных: идиоты, жертва нуждается в медицинской помощи, зачем вы ее сюда… На девочке было разорванное розовое платье, кукольное такое платье, и она не плакала.

Эльфы не умеют плакать. Они умирают очень тихо. Та девочка умерла.

Обиднее всего мне показалось, что закон запрещает бить морды задержанным.

Какое счастье, что в нашем дуэте мозги – не мои. Я могу позволить себе чувства, потому что думать все равно будет Август.

– Нет, – почти испугался Йен Йоханссон, – на Танире – первое такое убийство за пять лет. У нас и эльфов-то мало, а гражданин вообще один – вот этот самый. Так получилось, что я встречал его при жизни. Если про кого и хочется сказать «приличный человек», это про него. Месяц назад он приходил в отдел продлить лицензию на оружие, и я немного поговорил с ним.

– Он носил пистолет? Зачем?

– Не-ет. У него было два охотничьих ружья. Каждый год летал в отпуск на Кангу, к бывшему хозяину, а тот на охоте помешан.

В следующие несколько минут я узнала довольно много об убитом эльфе. Оперативная информация поступала Йоханссону и Крюгеру параллельно, но если Крюгер скорее удавился бы, чем подбросил мне хоть одну зацепку, то молодой криминалист проводил замеры и ровным тоном пересказывал, что к нему сейчас пришло на чип. Негромко бурчал себе под нос, а я слушала.

Эльфу было сорок два года, родился на Кангу в поместье лорда Рассела, с двадцати пяти – гражданин, женат на китаянке, трое детей. Федеральный служащий, работал стюардом на пассажирском лайнере второго класса, линия «Танира – Эверест – Кангу». Нареканий по службе не имел. Жил в Китайском квартале, в отдельном доме, водил машину. Китайцы редко страдают ксенофобией, и это одна из причин, почему эльфы предпочитают жить среди них. Другая – разумеется, анатомическая. Средний рост эльфа пять футов, и пусть у него есть все, что полагается самцу, это все-таки очень миниатюрный мужчина. Про эльфиек и говорить нечего. Среди рослых наций они чувствуют себя неуютно.

Убитый слыл мирным существом, благожелательным, учтивым, что для эльфа норма. Считался образцовым семьянином, что, опять же, для эльфов в порядке вещей. Имел хобби – увлекался каллиграфией. Вот это для эльфов большая редкость, они равнодушны ко всем видам живописи и литературы, предпочитая им гимнастику и йогу. Блестяще владел федеральным английским и китайским языками. Никто и никогда не слышал от него эльфийского кваканья. Звали его Джон Смит, он уверял, что эльфийского имени не было, сразу назвали человеческим.

Действительно, «приличный человек» и прямо-таки столп общества. Попасть на госслужбу трудно, нести ее год за годом вовсе не подарок. Да, тебе будут платить «хардами» – твердой федеральной валютой, тебе положены льготы, тебя ждет отличная пенсия. Но вот для примера один маленький штришок: жить и работать придется строго по единому федеральному времени. Частные компании могут привязывать свой график к световому дню, а ты забудь об этом на ближайшие полсотни лет, а то и семьдесят. И гордись: без таких, как ты, у нас все развалится. Вон как полицейские гордятся: а что им еще остается. Транспортник Джон Смит тоже гордился, наверное…

Со своей стороны, ради поддержания беседы я поделилась с Йоханссоном несколькими сплетнями о высшем полицейском руководстве – все годичной давности – и указала на две пропущенные им детали, которые могли сыграть роль в расследовании. А могли и не сыграть. В любом случае, поскольку эльф не наш клиент, мне без надобности их утаивать.

Август, конечно, заметил, что я выуживаю информацию, но виду не подал. Он никогда не подает виду. По-моему, не может, хотя кто его разберет? Зато он старательно отвлекал Крюгера. Говоря по чести, особо напрягаться ему не пришлось: Август просто навис над собеседником, держа руки в карманах и раскачиваясь с пятки на мысок. Жуткая привычка. Особенно при его данных: рост полных два метра, вес больше центнера. Крюгер от него глаз отвести не мог, как загипнотизированный. Но Август немного передавил, и добыча опомнилась: до старшего эксперта наконец дошло, что, пока с ним беседует инквизитор, ассистент инквизитора болтается вне поля зрения. И наверняка замышляет что-то неположенное. Или уже вытворяет. Крюгер повертел круглой головой – всегда удивлялась, как он ухитряется это делать, при полном-то отсутствии шеи, – заметил меня, пришел в ярость. Но сдержался. Подозвал криминалиста, глядя на меня так тяжело и пристально, что я подошла тоже.

– Ну и к каким выводам вы пришли, уважаемая госпожа ван ден Берг?

А потом он хочет, чтобы я к нему хорошо относилась. Крюгер всячески показывает, что ему на меня наплевать – вздумай я бросить профессию и никогда больше не попадаться ему на глаза, он будет только рад. Но я-то вижу правду. Как конкурента, он меня не выносит. Но почему-то, вызывая в управление для очередной ссоры, никогда не забывает положить конфетку к стандартной чашке кофе.

Я терпеть не могу полный вариант своей фамилии. Строго говоря, это фамилия моего бывшего мужа. Максимиллиан ван ден Берг, князь Сонно, упасть не встать. Я вышла за него в восемнадцать, совершенно потеряв голову, но через несколько месяцев отрезвела и подала на развод. Нет, господа, этот брак вовсе не был для меня рядовым приключением. И сколько слез я пролила, тоскуя по Максу, знает только моя казарменная подушка. Но жить с ним невозможно. А фамилия… Я всем говорю, что пришлось бы менять слишком много документов, а мне других хлопот хватает. Но иногда ловлю себя на мысли, что оставила фамилию на память. Тем более что при разводе я отказалась от каких-либо имущественных претензий, чем оскорбила Макса до глубины души, – я не взяла даже те украшения, которые он мне подарил.

– Зачем вам мои выводы, старший эксперт Крюгер, вы ведь уже решили, что это «серийник», – сказала я подчеркнуто обиженно.

Август отвернулся. Он не любил, когда я начинала «играть женщину». А я вовсе и не играю, я и есть женщина, если кто забыл.

– А вы, конечно, думаете иначе. – Крюгер ощерился, что должно было служить предупреждением, по его мнению. Мол, не берите на себя много, сударыня, здесь моя территория, и я тут главный.

Крюгер, напротив, очень любил, когда я «играла женщину». Как многие излишне маскулинные копы, он делил мир на две половины – мужскую и женскую. Он никогда не высказывался за то, что женщина должна знать свое место, – он просто не понимал, как строить общение с «парнем в юбке». Женщина может заниматься чем угодно, но при этом должна быть женственной, вот как он считал. Все бы ничего, но Крюгер путал манеры с манерностью, скромность с жеманностью, а женственность с капризностью.

– Почему же? – Я пожала плечами. – Вполне допускаю, что вы правы. И могу даже сообщить кое-что о вашем серийном убийце. Это женщина, ростом около пяти с половиной футов, громадной физической силы, и у нее есть любовник-эльф.

Август удостоил меня короткого взгляда искоса.

Крюгер вытаращил глаза:

– Это… это еще почему?!

Ну, издеваться так издеваться, лишь бы не переиграть.

– Потому что тело сюда принесли вдвоем. Человек и эльф. Человек оставил клочок одежды на скобе контейнера. Это очень дешевая ткань, люди, которые носят такую одежду, не могут позволить себе содержать слугу-эльфа. Значит, человека и эльфа связывают другие отношения, но столь же крепкие, раз эльф взялся помогать в убийстве своего единокровца. Придумайте еще какую-нибудь причину, кроме верности господину или плотской связи, которая могла бы толкнуть эльфа на осознанное преступление.

Крюгер опешил и задумался. Потом спохватился и выжидательно уставился на Йоханссона. Тот кивнул:

– Да, господин старший эксперт, я как раз хотел доложить, что обнаружил два явно эльфийских волоса.

– И они, конечно, не убитого.

– Нет. Убитый коротко стригся, как требовал устав транспортной службы, а эти волосы – обычной для эльфа длины. Убитый был в форме, он собирался заступать на вахту, и вряд ли он по дороге к космопорту встречался с единокровцем, который положил ему голову на грудь.

Крюгер тихо засопел и недобро зыркнул на меня. Ну кто бы сомневался, конечно, это мое дурное влияние: пару минут поболтала с парнем – и тот уже пытается блеснуть остроумием при докладе. Не удивлюсь, если сегодня Крюгер сочинит инструкцию: всему личному составу, обнаружив на месте преступления Деллу Берг, гнать ее взашей оттуда, даже если она жертва и ее вообще убили. Потому что она портит сотрудников.

– Тем более, – закончил Йоханссон, – Джон Смит не поддерживал никаких контактов с другими эльфами, кроме ближайших родственников. Они у него на Кангу, здесь сейчас никого.

Я взяла это на заметку. Крюгер глубокомысленно покивал и взорвался:

– Но черт бы меня побрал, получается, эти двое действительно любовники! И убивает баба… извините, женщина. Других-то причин в самом деле нет!

– Есть, – негромко сказала я, – но не для версии с серийным убийцей.

Крюгер поглядел на меня уже с откровенной яростью. Кажется, до него начало доходить, что версия с «бабой» какая-то странная. Я продолжила:

– Те, кто доставил сюда тело, не связаны между собой, просто оба служат одному господину. Это банда, и она маскирует убийства под действия маньяка.

– Умничаете, да? – осведомился Крюгер.

– Беда, – согласилась я. – Правда, в утешение могу сказать: я вовсе не такая умная, какой прикидываюсь. Будь я в самом деле умной, я бы так построила беседу, чтобы у вас осталось полное впечатление – вы сами додумались до этой версии.

– Эт точно! – заметил Крюгер, тут же спохватился, сообразив, как я провела его, выругался сквозь зубы и рявкнул: – Завтра! В отдел! Оба! Планету не покидать!

М-да. Привычный спектакль, но сыграно от всей души, и мне даже нравится. Крюгер знает, что Август и не подумает явиться в отдел; зачем ему ходить куда-то, он пошлет меня с отчетом. И если Августу надо будет улететь с планеты – улетит, не задумываясь. И меня заберет. И ничего ему Крюгер не сделает. Но вот это гавканье, этот приказной тон – отнюдь не показуха для подчиненных. При всех своих минусах, Крюгер ни разу не дипломат и органически не способен перед кем-то заискивать. Он сейчас на работе, он в своем праве, у него тут свидетель, который должен лично дать показания по всей форме. И Крюгеру неинтересно, это инквизитор первого класса или Верховный Инквизитор Всего На Свете, бедный родственник Маккинби или богатый родственник Маккинби. Завтра! В отдел! Оба! С вещами! На расстрел! Вот так, по-простому и невзирая на лица. Каждый раз Крюгер совершенно уверен, что мы выполним его распоряжения в точности, и каждый раз, когда мы делаем по-своему, искренне возмущается и грозит нас наказать. К счастью, Август на такие мелочи внимания не обращает вовсе, а меня они даже смешат.

– Завтра выходной, – робко напомнил криминалист.

– Послезавтра! В понедельник!

Крюгер развернулся на месте и унесся в сторону летного поля, оставив свою бригаду добирать данные. Йоханссон виновато поглядел на меня и сказал:

– Извините. Старший эксперт Крюгер – замечательный человек, но не очень хладнокровный.

– Ничего. Я давно с ним знакома.

Я не стала уточнять, что познакомились мы со старшим экспертом криминальной полиции Крюгером при любопытных обстоятельствах. Я гналась на машине за подозреваемым в убийстве. Он подрезал меня в воздухе, я не справилась с управлением, перевернулась и рухнула в парк. Некий симпатичный незнакомец помог мне выбраться из машины, тут же примчалась полиция и забрала меня – за нарушение общественного порядка и аварию. Тогда я впервые увидела Крюгера. Он посадил «воздушную хулиганку» в камеру предварительного дознания. Симпатичный незнакомец дал показания, точно описав аппарат, что подрезал меня. Крюгеру этого было мало. К тому же я действительно шла над городской застройкой, да еще с таким превышением скорости, за которое пожизненно лишают прав. Вызволять меня явился Август. Я отделалась крупным штрафом и головомойкой от босса. Симпатичный незнакомец успел пару раз назначить мне свидание – я ходила, а чего? – пока не выяснилось, что он лжет во всем. Крюгер отказывался верить, что наш убийца именно этот парень, и когда правда вылезла наружу, страшно обиделся. Он решил, я нарочно выставила его на посмешище, отомстила за ту ночь в камере. Могла бы, мол, и потише взять преступника. А как потише, если мне пришлось стрелять в него в центре города, иначе бы он завалил заложника?!

Август медленно подошел к убитому, присел подле его головы. Долго смотрел. Потом осторожно протянул руку в перчатке и закрыл эльфу глаза.

– Случайная жертва, – негромко произнес он. – Просто случайная жертва.

– Вы полагаете, что первые четверо – нет? Не случайные? – спросил Йен Йоханссон.

Август промолчал. Выпрямился, отошел, еще раз глянул на эльфа.

– Бедняга, – только и сказал он. С высоты своего роста придирчиво оглядел криминалиста, сделал какие-то выводы, и, похоже, лестные для Йена Йоханссона, потому что добавил: – Он слишком хотел быть человеком. Поэтому он бы не промолчал, узнав о преступлении. Так, по его мнению, обязан поступить любой законопослушный гражданин. Человек испугался бы, а эльфы практически лишены личной трусости. За то и погиб.

– Застукал соплеменника? – прищурившись, спросил криминалист.

– Нет. Человека. Всего хорошего, – попрощался Август, подобрал свою коробку и направился к летному полю.

Я брела за ним и боролась со злостью. Уже в кабине «Залии», под приглушенный гул двигателей, я не выдержала и спросила:

– Почему ты не сказал им, кто убийца, если уже знаешь?!

Август позволил себе толику удивления:

– Я не знаю. Если бы знал – сказал бы обязательно. Эльф не заслужил такой смерти. Но я дал ту информацию, которая может стать ключом. Этот парень, криминалист, выглядит неглупым. Он сообразит, где взять недостающие данные.

Я отвернулась.

– Почему ты думаешь, что эльф – случайная жертва?

– Потому что у него единственного точно не было ни одной причины для преступления. Зато были все причины жить честно.

– Инородец, с гражданством, на федеральной службе, – напомнила я. – Он должен очень сильно дорожить своим положением. Одна промашка – он потеряет все. Мелкая ошибка могла стать поводом для шантажа, а где взять деньги откупиться от вымогателя? А ошибок он мог наделать много. Там одна их природная клептомания чего стоит.

– Шантажировать эльфа – глупая затея. У них совершенно другой менталитет. Эльф не поймет, почему человек, который застал его на месте преступления, хочет денег, а не отводит за руку в полицию. Эльф или пропустит шантаж мимо ушей, или сам придет в полицию и спросит, что ему теперь делать.

– Ну извини, я эльфов знаю только как жертв и мелких воришек, – с вызовом сказала я.

– У меня в детстве был слуга-эльф, – ответил Август. – Тот, кто убил эльфа Джона Смита, мыслил, как человек, и знал, как и что подумают люди, найдя тело инородца. Он сам человек. Именно поэтому он поручил выбросить тело своим слугам. Я сейчас только сообразил, там должны быть еще следы орка. Ничего, Йоханссон найдет их.

– И почему же?

– Потому что убийца хотел, чтобы они наследили. Версия с маньяком долго не продержится. Поэтому убийца попытается создать впечатление, будто некая банда инородцев мстит землянам. Они убили четверых людей, предположим, за ксенофобию, и одного эльфа, который получил гражданство и тем предал своих единокровцев, переметнувшись к людям.

– Здорово. А в чем подлинная причина?

Вместо ответа Август чуть заметно повел плечом: не знаю, мол.

– Женщина из курьерской федеральной службы, – я начала рассуждать. – Мужчина, у которого маленькая компания по перевозке грузов… И даже эльф мог что-то знать именно в связи со своей работой на лайнере. Транспорт? Значит, контрабанда. Но, Август, что они могли возить, если так жестоко избавляются от неугодных?! Работорговля, оружие? Это все очень громоздко и не пользуется спросом в нашем штате. Наркотики здесь тоже мало кому интересны, не та публика.

– Хороший вопрос. Возможно, убитый эльф знал ответ.

– Ну хорошо…

Август перебил меня жестом:

– Довольно на сегодня.

Он включил автопилот, раскрыл виртуальный наладонник и углубился в чтение. Август постоянно носит линзы, но в нерабочей обстановке, когда можно расслабиться, читает вот так по-детски, с руки. Как ребенок, которому еще не разрешают носить полную взрослую «сбрую», чтобы зрение не испортил. Мальчишка. Подросток медвежьих габаритов. Я молча дулась на него. Через десять минут босс сообщил:

– В семь меня ждут на коктейль-пати. С дамой. Ты идешь со мной.

– Куда?

– К Тэгги.

– Что это с ними? Ты ж вроде там не самый желанный гость. И почему пригласили в последний момент?

– Потому что там хотят видеть не меня.

– Меня, что ли?

– Догадливая.

– Офигеть, я польщена. Что за зверь в лесу сдох, если Тэгги сочли меня более интересной персоной, чем ты?

– Навскидку? Берг прилетел.

– И я о том не знаю?! Да он первым делом сообщил бы мне. За неделю. За месяц. И напоминал бы каждый день в течение месяца.

– Хочет устроить сюрприз. Ты придешь – ах, какая неожиданная встреча.

Я пофыркала. Ну да, вполне в духе моего бывшего мужа.

– Позавчера я видел в городе машину леди Мелроуз, – объяснил Август. – Она всюду путешествует со своей машиной. Таниру она всегда ругала, говорила, здесь нет настоящего стиля, все чересчур сладкое и гладкое, даже дожди, и те недостаточно мокрые. Поэтому вариант, что она приехала на курорт, отпадает. Но в «Золотой Лагуне» проходит конференция филологов-викторианцев. У леди Мелроуз дочь, Эмбер, которая не пропускает ни одной конференции по своей специальности. Она увлеченный ученый. Значит, леди Мелроуз прилетела с дочерью, потому что никуда не отпускает ее одну. А раз здесь Эмбер, то и Берг явился – они последние два года часто выходят на люди вместе.

– Это я в курсе, мне его сестра уже доложила. Да с такими комментариями…

– Дальше просто: Макс в прекрасных отношениях с Дэном Тэгги. Дэн с удовольствием выполнил его просьбу и пригласил меня в расчете на то, что я приду с тобой.

Безупречная логика. Девяносто девять из ста за то, что Август прав.

– Мне точно надо там быть?

– Точно. Потому что я пойду – хочу пообщаться с Эмбер Мелроуз. Она написала несколько статей на интересную для меня тему, но раскрыла ее очень скупо.

Я только вздохнула. Издержки производства. Когда у босса не было постоянной подружки – а такой не было никогда, потому что нормальная женщина не хочет занимать третье место в сердце избранника после работы и коллекционных моделей машин, – или если мероприятие было по строгому протоколу, Августа сопровождала я. Правда, до сих пор это были официальные выходы, куда либо с женой, либо с секретаршей. Ну и случилась еще пара совершенно отвязных вечеринок. Словом, не возникало чисто женского вопроса «что надеть?» при сборах, поскольку моей задачей было сопровождать и не отсвечивать. Нормальная работа. Коктейль-пати для меня новый этап, а я хороший оперативник, но совершенно никакая светская львица.

– Форма одежды?..

Август воззрился на меня:

– Откуда я знаю, в чем женщине прилично ходить на коктейль-пати? Я мужчина все-таки.

– А я, между прочим, из семьи потомственных солдат, и слов таких даже не знала никогда – коктейль-пати! И на этот самый коктейль-пати иду вообще впервые в жизни!

– Но ты же была замужем за Бергом. Разве он тебе не объяснил?

– Ты думаешь, он понимал в женских тряпках больше твоего?!

– Да, действительно, я не сообразил, он ведь тоже мужчина. Но почему бы тебе не вспомнить, в чем ты ходила с ним на всякие приемы?

– О, – я засмеялась, – тогда достань мне к семи часам бриллиантовый гарнитур с сонскими алмазами, парадную форму тактической разведки вместе с разрешением носить ее – и я твоя!

Август долго и недоверчиво разглядывал меня.

– Это шутка, да? – с надеждой спросил он.

– К черту шутки, Август. Знаешь, после Макса я считаю, что отсутствие у тебя чувства юмора – серьезное достоинство. Он-то пошутить любит. Я училась на первом курсе, жила в кампусе, мы всего две недели как обвенчались с Максом. Он приезжает, договаривается с деканом, что мне дадут увольнительную до утра понедельника и разрешение надеть парадку, забирает меня. В вертолете протягивает коробку – подарок. Обалденный бриллиантовый гарнитур, серьги и кольцо. Я надеваю. Куда летим, не знаю. И он привозит меня на семейный бал по случаю дня рождения дедушки. И тут я понимаю, что Макс не только мне «забыл» сказать, что везет на бал, – он семье «забыл» сказать, что женился. – Я помолчала. – Максу показалось, что шутка вышла замечательная. Его дедушка тоже повеселился на славу. А мне пришлось танцевать вальс мало того, что впервые в жизни, мало того, что в военной форме и сапогах по колено, – еще и с партнером во фраке.

– Но ты же справилась?

– Нет. Я опозорилась с ног до головы, полночи проплакала в гардеробной комнате размером с нашу тренажерку, утром бросила Максу обручальное кольцо, и помирил нас только дедушка. Поддал с утра – и помирил. Мы сделали вид, что ходить на бал в военной форме будет нашей семейной традицией. Я ни разу не выходила с Максом на люди в платье. У меня и платьев-то не было, я начала их носить, уже когда у тебя работала.

– Мне все равно, что ты наденешь. – Августу надоел бессмысленный треп о чужих семейных связях. – Можешь ничего не надевать. Произведешь фурор.

Я бы посмеялась, притворившись, что это неплохая шутка, если б не знала, что чувство юмора у моего босса действительно отморожено напрочь.

И говорил он абсолютно серьезно.

* * *

Я смотрела на всех этих баб, другого слова нет, льнувших к красавчику Августу. Он вежливо улыбался им, и в их тщательно татуированных глазках уже отражался свет будущего благополучия, затмевая блеск ожидаемых брильянтов.

Вот же дуры, думала я.

Все они одинаковые. Все думают, что мальчика просто не трахали как следует, поэтому он до сих пор холостой. Заманить такого в спальню, перевернуть все вверх дном, не дать поспать ни минуты – а с утра, осоловевшего от секса, представить родителям. Ну куда он на фиг денется. Сам побежит. Ну как же, наконец-то поймет, что вовсе он не никудышний любовник – это ему раньше с женщинами не везло. А тут попалась понимающая тетка, надо держаться за такую, вот и постарается закрепить успех. Все бабы так думают. И никто из этих дурех не подозревает, как будет на самом деле.

А на самом деле Август с удовольствием примет за чистую монету ваши сексуальные изыски. Он же считает, что вы, как и он, прокувыркались всю ночь исключительно ради собственного удовольствия, без далеко идущих планов. Выносливости у него – на трех таких, как вы, достанет. Двое суток без сна и с нагрузкой отнюдь не повод чувствовать себя уставшим. Любовник он, сколько я понимаю, превосходный, – ну еще бы, с такой-то толпой желающих обучить разным кунштюкам, – и даже намека на комплекс неполноценности у него нет. Так что вас ждет сюрприз. И не один, ха-ха, потому что, с точки зрения Августа, внезапный секс – не повод отказываться от дружбы, а наоборот, повод ее закрепить и усугубить. Поэтому наутро Август вместо щедрого подарка раскроет перед вами душу. Он забудет, конечно, сказать вам «доброе утро, дорогая» и поднести бриллиантовый гарнитур на память о минувшей ночи. Он будет нетерпеливо крутить пальцы за завтраком, ожидая, когда вы наедитесь. А едва вы допьете кофе, он схватит вас за руку и потащит показывать свои сокровища.

Он приведет вас в Музей и назовет все до единой триста моделей машин, расставленных по полкам в идеальном геометрическом порядке. Сначала вы будете охать и ахать, прикидываясь восхищенной. На второй сотне вам захочется услышать, что вы красивая. На третьей вы будете дуть губки и показывать, что вам скучно. Но это только начало. За Музеем последует Галерея. Вы повиснете у Августа на шее или даже запустите лапу ему в штаны, цинично думая, что между ног у вас уже кровавые мозоли, но еще два часа зубодробительного секса лучше, чем монотонное перечисление марок и моделей автомобилей начиная с пятидесятых годов двадцатого века. Август не заметит. Он еще не всю душу открыл. А душа у него большая. Он поведет вас в парк, вы вздохнете с облегчением… Не тут-то было! Вы не знаете, что в парке есть Беседка и Автодром!

Девяносто процентов женщин ломаются на входе в Беседку. Немногие доживают до Автодрома. Не было ни одной, которая не сбежала бы с Автодрома, отказавшись не только от идеи представить своего принца родителям, но даже и от обеда в его обществе.

То, что Август до сих пор популярен у женщин, я объясняю лишь гадкими сторонами нашей натуры. Женщины просто не говорят новеньким, что случается наутро, если вы произвели на Августа впечатление, и он решил с вами дружить всерьез. А потом, затаив дыхание, ждут – когда та придет и пожалуется. Раз уж красавчик Август оказался редкостным болваном, женщинам хочется, чтоб от него пострадали все. Тогда никому не будет обидно.

Насколько мне известно, я единственная, кто выдержал экскурсию до конца и побывал не только на Автодроме, но и в Гараже. Причем Август тогда жил на Большом Йорке, и коллекция хранилась в куда менее комфортных помещениях, чем сейчас, на Танире. Местами мне было интересно. Честное слово. Я оживлялась, когда встречала знакомые модели из разных эпох, кивала им, как старым друзьям – я ведь в детстве почти не дружила с девчонками, а мальчишки играют в технику. Я даже рассказала Августу, что мы с братьями (у меня их четверо, если что, два старших и два младших) на дедовском ранчо построили космодром. А когда Крис захотел устроить взлетно-посадочную полосу для челноков на месте ангара с корветиком, я с ним подралась. Потому что на корветик я два года копила карманные деньги. Корветик, между прочим, летал – недалеко, но громко. Август дотошно расспросил меня про ту игрушку, потом признался:

– Я тоже люблю корветы. У меня яхта той же линии, какой была ваша модель. Только яхта из старшей серии. Ей пятнадцать лет, но я совершенно не хочу ее менять.

– А где она? – спросила я, потому что содержание личного космического корабля на Большом Йорке было запредельно дорогим удовольствием. Аренда особняка вроде того, где жил Август, в некоторых районах обходилась и то дешевле.

– На Кларионе. Здесь ее держать дорого и бессмысленно – в любую точку штата куда проще добраться на федеральном лайнере. На Кларионе же ей самое место. Я и по системе на ней хожу, и на Землю вылетаю. Там это оправданно. Вы увидите мою яхту. Думаю, вам понравится. Это самый настоящий корвет, я только пушки с него снял – зачем они, лишний вес. Кларион в первом радиусе от Земли, там давно никто не нападает на одиночные корабли.

Гм, подумала я, и это сказал звездный принц. Ну как зачем пушки – чтобы люди видели! Им нельзя, а принцу – можно, и даже положено. Вот за этим.

Правда, у моего бывшего супруга на яхте тоже половины орудий не хватало. Две штуки Макс оставил. Но он поддерживал форму – иногда выходил в систему и стрелял по мелким астероидам. Можно сказать, ему артиллерия была нужна для дела.

– Хотите заглянуть в Гараж? – спросил Август.

– Почему бы нет? Насколько я понимаю, там вы храните современные модели. По крайней мере, я хоть что-то в них понимаю.

А после Гаража я спросила, сколько Август заплатит за дополнительную работу. Ведь первый контракт я уже закрыла, но у меня оставалось трое суток командировки, и Август предложил помочь ему еще в одном дельце. Себя я уже показала в лучшем виде, так что тема гонорара волновала нешуточно.

Август окинул меня чрезвычайно недоверчивым взглядом. Его обеспокоило, что я не спросила, почему он коллекционирует эти машинки. Я фыркнула, закурила и ляпнула первое, что пришло в голову:

– Потому что они красные.

Август распахнул серые глазищи, как будто я ударила его, и сказал, сколько будет платить за постоянную, а не разовую работу. За такие деньги я согласилась бы даже выучить наизусть все характеристики всех этих трех тысяч чертовых красных машинок.

Увы, я не могла работать с Августом. Мне это было не по силам, мертвому человеку работать с живым. Я должна была отказаться. И отказалась.

Но это же Август. Со свойственным ему простодушием, граничащим с жестокостью, он вызвал меня на трудный разговор, вспоминать который лишний раз не хочется – разговор о прошлом и будущем, о жизни и смерти, о жертвах и смыслах. Если коротко, я узнала о себе много нового тогда, включая такие факты биографии, о которых сама не подозревала. И кое-что для себя решила. И подписала контракт ассистента – для начала на год.

Кстати, у меня есть своя красная машинка – как сказал Август, фантастический раритет. Моя детская игрушка, моя подружка Мэри Энн, точная копия машины, на которой ходил мой далекий предок, – ее знали все коллекционеры мира. А я нашла ее на чердаке дедовского большого дома. Дед рассмеялся: он тоже играл с ней в детстве. Она неубиваемая. Он и сказал, что ее зовут Мэри Энн. Я в нее влюбилась и отобрала у братьев. Когда уехала в колледж, взяла с собой. Она всюду путешествует со мной. А теперь она живет на специальном постаментике, который для нее заказал Август, на моем рабочем столе. Август очень хочет купить ее. Я не продаю. И это в его глазах прибавляет мне уважения.

…Коктейль-пати оказался самой обычной вечеринкой, на мой взгляд. Не знаю, я не сильна в великосветском этикете, может, тут и были какие-то тонкие, но значимые для элиты различия в сервировке и напитках. Но по-моему, коктейль-пати эту сходку обозвали лишь потому, что Дэн Тэгги решил представить на суд общества экзотический напиток по древнему рецепту, найденному недавно в семейных архивах.

Приглашенных было человек семьсот. Это еще одна примета Таниры – здесь даже субботние ужины «только для своих» собирали по сто гостей. Хозяин дома встретил нас у входа, радостно приветствовал. И по секрету шепнул, что женщинам свой коктейль не предлагает – а то последствия непредсказуемы. Коктейль очень вкусный, но коварный, с ним и мужчина не всякий справится. Видимо, пару веков назад все Тэгги были чрезвычайно крепки на голову и сильны желудком. Семье есть чем гордиться. Но надо будет еще поработать над рецептом.

Я пришла в самом обычном черном платье до середины бедра и выглядела на порядок элегантней большинства дам. Притом что на мне не было ни одной побрякушки. Во-первых, я ассистент – читай, помесь доверенного секретаря с оперативником, мне по протоколу не полагается, а во-вторых, у меня попросту не было дорогих украшений. Я носила бижутерию. Но на такие сборища лучше прийти голой, чем в бижутерии.

Я не надела даже браслет к чипу. По этикету, на закрытые вечеринки не полагается брать никакие элементы «сбруи», включая линзы, но это правило все игнорируют. Вдруг случится нечто забавное – не пересказывать же потом, как лорд имярек, образец манер и икона стиля, неподражаемо великосветски блевал в фонтан. Не беспокойтесь, запись никогда не попадет в открытые Сети. Это будет эксклюзив строго для своих. И лорд имярек будет над ним смеяться – неподражаемо великосветски. Невинные тайны высшего общества, обмениваясь которыми в узком кругу, оно только крепче сплачивается… А если на вечеринке вы заметили незнакомца в полной «сбруе», будьте уверены, это влиятельный репортер-профессионал, сам по себе звезда и интересная личность. Возможно, ему кое-что покажут сегодня для общедоступной светской хроники. Вряд ли что-то серьезнее падения в бассейн, и, скорее всего, роли уже расписаны.

Мы медленно прошлись по залу, было скучно.

– Делла, мне нужно кое с кем поговорить, – сказал Август тихо. – Если не знаешь, чем заняться – тридцать градусов влево и увидишь.

Он исчез. А я, разумеется, посмотрела налево.

Ах-ах, сюрприз не удался. Я заметила Макса раньше. Да и Август предупредил.

Кажется, мой бывший еще похорошел за те два года, что мы не виделись. Куда уж дальше… И ведь что интересно: он же не молоденький, уже тридцать восемь исполнилось. Но молодые рядом с ним не смотрелись вообще. Если только Август… Правда, Август никогда не выглядел юнцом.

Макс был красив, как демон. Его черные вьющиеся волосы ниже плеч были отброшены назад небрежной гривой, глаза в искусственном освещении казались совсем синими, хотя от природы были ярко-голубыми. Утонченный профиль, шикарный рисунок чувственного рта, высокие скулы – и неуловимая сумасшедшинка то ли в лихом росчерке бровей, то ли в чарующей улыбке.

Макс был таким же рослым, как и Август, но значительно более стройным, за счет этого казался гибче. Он двигался с подчеркнутой ленивой грацией, от какой юные курсантки Военного Университета закатывали глазки и слабели, бери их тепленькими. Харизма Макса сверкала как бриллиант – в блеске глаз и улыбке, в гордой посадке головы, в медленном и опасном движении плечом, когда он поворачивался к мужчине.

Конечно, он пришел не один. Я знала его спутницу только понаслышке да по фото. Эмбер Мелроуз, полная противоположность мне. Высокая блондинка с прекрасными манерами, воплощенная женственность. Макс встречался с ней уже два года. И два года каждый месяц мне звонила его сестра Татьяна и закатывала истерику по федеральному каналу связи. Татьяна люто ненавидела «эту Эмбер». У Татьяны начиналась мигрень от одной мысли, что Эмбер станет княгиней Сонно. Татьяна считала ее лицемерной, насквозь деланой лживой сучкой, которая ищет мужа с деньгами и титулом, а Макс, осел, ведется на ее ужимки. С особым удовольствием Татьяна смаковала внешность девушки, уверяя – вылитая мартышка, вылитая. Самая настоящая кучерявая мартышка, нос размером с булавочную головку, глаза круглые, хоть циркулем проверяй, и мозгов столько же. Татьяна даже не обращала внимания, что ее характеристика весьма противоречива: либо лживая сучка, либо глупая мартышка.

На мой взгляд, Татьяна была излишне пристрастной. Личико Эмбер оказалось далеко от идеалов классической красоты, но все-таки она была прехорошенькой курносой куклой. Ничего лживого или лицемерного лично я в ней не находила: обычная наивная барышня из хорошей семьи. Ее ума хватило, чтобы закончить Гуманитарный университет по специальности «английская литература викторианской эпохи», а что до жизненной мудрости, то откуда ей взяться в двадцать четыре года? Положим, я ненамного старше, но у меня и опыта побольше. Армия иллюзий не оставляет. А Эмбер росла как оранжерейный цветочек, над ней мамочка по сей день трясется, мамочке заняться больше нечем, и ведь не бунтует девушка, принимает заботу как должное.

Единственное, чего я не понимала, так это что в ней нашел Макс. Но чужая душа потемки. Может, Эмбер была умней меня в одном-единственном отношении – она смотрела на Макса снизу вверх и находила такое положение естественным.

Макс наконец заметил меня. Хищно прищурился и решительно направился на перехват. Вместе со спутницей.

– Делла, – сказал Макс светским тоном, – это Эмбер Мелроуз. Эмбер, это Делла Берг…

– О, очень приятно! – Девушка протянула мне руку и расцвела в совершенно искренней улыбке. Она готова была любить всех, кому симпатизировал Макс, и неважно, женщина это или мужчина.

– …моя жена, – добавил Макс.

Эмбер потеряла дар речи. Она растерялась, не зная, что делать дальше и что из возможного будет прилично. Я пожалела ее. А на самом деле – себя.

– Бывшая, Макс. – Я ослепительно улыбнулась. – Вот поэтому я и подала на развод – потому что твои шутки стали злыми. Эмбер, не беспокойтесь, я не выйду за него замуж второй раз. Ну если только мне предварительно сделают лоботомию. Мы совершенно несовместимы.

Сценку учуял Август, бесшумно подкрался сзади и вырос за моим плечом, огромный, как блуждающий донжон. Августа, однако, интересовали не перипетии моего брака, а Эмбер.

– Эмбер, это Август-Александер Пол Николас…

Тут я, к ужасу своему, сообразила, что не помню, какое имя у него пятое: Валентиниан или Константин?

– И еще двенадцать имен, – невозмутимо продолжил Август. – Маккинби.

– Эмбер Мелроуз, – я представила даму боссу, подождала, пока они обменяются рукопожатием. Эмбер ответила уверенно, значит, привыкла, что мужчины часто проявляют к ней деловой, а не личный интерес. – Август, а с Максимиллианом вы…

– Мы знакомы, – ледяным тоном перебил Макс, сверля глазами Августа.

Ох, как его задело, что я поставила Августа выше его! Я, конечно, понимаю, что это мелкая шпилька, но как по мне – Макс заслужил шлепок по самолюбию.

– Позвольте угостить вашу даму шампанским? – как ни в чем не бывало, спросил Август и тут же, не дожидаясь ответа, увел обомлевшую Эмбер. Мы с Максом остались вдвоем посреди зала, как два полосатых столба в чистом поле.

– Что вы не поделили?

– Тебе совершенно незачем это знать, – процедил Макс с ненавистью, глядя в широкую спину Августа.

Очень интересно. Я ведь помнила другое. Еще будучи студентом, Маккинби очень серьезно выручил Берга, о чем тот узнал уже постфактум. А затем Макс в трудную минуту помог Августу, тоже на расстоянии и не афишируя свой поступок. Какая кошка между ними пробежала? Наверняка поссорились из-за полной ерунды. На что способны эти два красавца, я примерно догадывалась.

– А-а, – ухмыльнулась я понимающе, – поединок. И ты огреб по морде.

– С чего ты взяла?

– С того, что если бы ты победил, то лучился бы великодушием по отношению к бывшему противнику.

Макс резко перевел взгляд на меня:

– Отлично выглядишь. Но чего-то не хватает.

– Не надо только говорить, что того самого бриллиантового гарнитура.

– Совершенно верно. Тебе идет носить платья.

– А ты и не знал, – я хохотнула. – Кстати, Август считает, что без платья я выглядела бы еще лучше.

Макс помолчал:

– И у кого тут шутки злые…

– Ты про Августа? Окстись, милый. У Августа нет чувства юмора, и он никогда не шутит.

– Ах вот оно в чем дело. И часто он видит тебя без платья?

– Каждое утро, в тренажерном зале.

– Ха, – фыркнул Макс.

– Совсем без ничего тоже видел. Как и я его.

– О как. И что скажешь?

– Сложен он, конечно, роскошно. Древние греки обрыдались бы от зависти. Пропорции изумительные.

У Макса заиграли желваки под высокими скулами.

– Дело было в полицейской душевой, – интригующе уточнила я. – Нам пришлось мыться в одной кабинке.

Макс изобразил улыбку. Улыбка была похожа на оскал.

– Какая романтика, черт подери.

– Милый, если тебя окунуть в канализационный коллектор – тебе будет ну абсолютно наплевать на всю романтику. Ты будешь мечтать только об одном: смыть с себя эту дрянь. И условия помывки тебя заинтересуют в последнюю очередь. Да хоть посреди казармы. А если вода горячая – хоть посреди улицы.

– Это где такое было?

– На Люктоне, год назад. Что меня убило – в полиции мне с гордостью сказали, мол, у нас тут цивилизация, все как на Большом Йорке, и нормы воды те же – пятнадцать литров в сутки на голову.

– Кошмар, – согласился Макс. – На корабле двадцать пять. А если пятнадцать, да отмывать химию – это только вдвоем. Иначе никак. Тридцать литров – еще куда ни шло.

На полсекунды повисла неприятная пауза. Чтобы заполнить ее, я вежливо спросила:

– Надолго в наши края? Или уедешь вместе с Эмбер?

Макс задумался:

– Насчет Эмбер точно не скажу. Она обмолвилась, что у ее матери немного барахлят почки, врачи советовали попить воды из какого-то местного источника. Так что мамаша Мелроуз ругалась-ругалась, но поехала сюда, в это невыносимо скучное место. А я просто хочу отдохнуть. Хотя бы месяц. Последний год был сплошным кошмаром. Я под конец уже ловил себя на мысли – скорей бы дед помер.

– Ты ж любишь его.

Макс покачал головой:

– Дел, я любил его. Пока он год назад не допился до инсульта. Потом начался дурдом. Они из-за какой-то ерунды поругались с матерью, дед ушел к себе, заперся, выжрал бутылку водки – в дополнение к той, которую уговорил за ужином, и неизвестно, сколько было днем, а сколько еще было каждый день в течение пары лет до этого… Его хватил удар, он упал и пролежал так шестнадцать часов. Когда он не вышел к завтраку, никто и не почесался. Но когда его не было на обеде, мать послала слугу разбудить деда. Еще через час решили сломать дверь. Нашли его. Вызвали меня. С Земли, ага. Причину не назвали, я и не торопился. Прилетел через три дня. Он даже в себя не приходил. Врачи сказали – только импланты. Вместо половины мозга компьютер… Мать в шоке, как же так, благородный человек станет каким-то киборгом. Я сказал – оперируйте. И лучше бы я послушал мать. Иногда она дельные вещи говорит. Деда прооперировали, отпустили домой. Держался живчиком. Врачи запретили алкоголь настрого. А дед прекрасно себя чувствует – нет повода не выпить. Тайком добыл бутылку – и оторвался так, что у него в голове половина цепей просто сгорела. Вторую операцию можно было сделать не раньше чем через год. И весь этот год я был надсмотрщиком в дурдоме. Потому что мать сочла, что забота о ее отце – мой священный долг. А мне деваться некуда. Если бы я не контролировал буквально каждый шаг всей родни и всех слуг – деда упустили бы. Я хотел довести его до второй операции. Но все чаще думал, что благородный человек обязан умирать сразу. Упал – умер. Или надо законом разрешить добивание аристократов, превратившихся в овощи. Это оскорбление человеческого достоинства, а не жизнь. И ты представь себе, каков подлец? Год я с ним мучился. До операции оставалась неделя. А он взял и помер. Тихо и спокойно. Просто не проснулся утром. Я прямо с похорон сюда улетел. Сказал, мне нужен курорт, кто дернет – убью к чертовой матери.

– Сочувствую.

Макс коротко поморщился:

– Не стоит. Уже все кончилось. Шампанского хочешь?

– Ты собираешься угощать шампанским бывшую жену? Макс, это пошло.

– Да мне плевать. Надеюсь, ты научилась танцевать.

– Представь себе, и неплохо.

– Отлично. Раз ты умеешь танцевать, почему бы мне не угостить шампанским бывшую жену?

Мы выпили по бокалу и пошли танцевать. И буквально в первую минуту я испытала горькое разочарование. Увы, при всей своей хищной грации Макс танцевал очень и очень средне. Подобно многим мужчинам, Макс не чувствовал дистанцию и не оставлял партнерше пространства для движения. Я моментально запуталась в ногах и сбилась с такта – и все потому, что там, куда я собиралась поставить ногу, уже был Макс. Я отодвинулась, но Макс немедленно сократил расстояние. Так было и раньше, я помнила. Просто я не понимала этого, поскольку сама двигалась не лучше колоды.

– Если это называется «научилась, и неплохо», то я – шанхайский император.

О, ну конечно, приберечь свое бесценное мнение для себя любимого – это не про Макса. Ему не жалко, у него еще есть, наслаждайся, дорогая.

– Макс, – прошипела я, – твой учитель танцев никогда не говорил, что в танце еще и партнерша есть?

– В смысле?

– В смысле, что это ты танцевать не умеешь!

– Делла, – снисходительно заметил Макс, – не с твоим уровнем судить о моем умении. Ты первая, кто жалуется. У остальных почему-то получалось. Не знаешь, почему?

– Танцуй с другими, какие проблемы? – Я бросила его посреди площадки и быстро пошла прочь.

Меня перехватил непонятно откуда взявшийся Август. Вернул на площадку; Макса там уже не было. Мелодия кончилась, началась другая, быстрая. Никаких трудностей я не испытывала и несколько расслабилась. Вот ведь загадка: Август на пятнадцать килограммов тяжелее Макса, заметно шире и сложен как шкаф. Пока стоит, изящества в нем столько же, сколько в том шкафу. А едва шевельнется – откуда что берется.

– Ты уже наговорился с Эмбер?

– Что ты. Я увидел, что вы с Максом собрались прилюдно поссориться, и поспешил сюда.

Я пожаловалась ему.

– Макс никогда не умел танцевать, – согласился Август. – Но кто же ему скажет? Если только ты. Тебе ведь не нужно завоевывать его расположение. Делла, ты совершенно не обязана терпеть его общество. Можешь присоединиться к нам. Или поехать домой.

Разумеется, я не стала присоединяться к нему и Эмбер. Чего это я буду им мешать? Я поболтала с хозяйкой, Брендой Тэгги, рослой блондинкой скандинавского типа, потом еще с кем-то, и еще… А потом рядом материализовался Макс, подав мне бокал шампанского с таким видом, словно отлучался именно за ним. Я отпила глоток, Макс предложил проветриться, мы вышли в сад, там было еще больше народу, чем в доме. Потом он, заметив, что Август все еще вешает лапшу на уши доверчивой Эмбер, предложил рискнуть и попробовать коктейль по семейному рецепту Тэгги. Говорят, очень вкусная штука. В конце концов, мы оба потомственные военные, нас так просто не свалишь с ног. Кажется, после коктейля мы опять танцевали. Мне было уже глубоко фиолетово, насколько хорошо танцует Макс, и танцует ли вообще. И вроде бы я выпила еще один коктейль. Наверняка скажу лишь, что в роскошном номере гостиницы, где остановился Макс, мы пили сонский портвейн, предмет княжеской гордости. И это было совершенно лишнее, потому что у меня, несмотря на происхождение, офицерская печень, а не солдатская.

Потом я обнаружила себя в постели, а Макса на мне, и не нашла в этом положении ничего предосудительного. В следующий проблеск сознания я сказала Максу, что устала, с меня довольно, и уснула.

* * *

Я полулежала на подушках и пила утренний кофе. Макс в халате сидел за столиком у окна, тоже пил утренний кофе и курил утреннюю сигарету. Однажды мы провели вместе целые две недели, и я изучила все его привычки. Их оказалось не так много. Всего, что не укладывалось в рамки привычек, Макс тщательно избегал. Поиск приключений на свою аристократическую задницу, кстати, был главной его привычкой.

Я рассказывала ему о серии убийств, а Макс старательно доказывал, что может заменить Августа не только в постели – замечание, что я ни разу не занималась любовью со своим боссом, он пропустил мимо ушей. Впрочем, это я сказала вчера, между двумя стаканами портвейна. Сонский портвейн – уважительный повод забыть не только эту незначительную обмолвку.

– Между ними есть связь, – говорил Макс. – И ключик к связи надо искать среди эльфов лорда Рассела. Убитый парень не был случайным свидетелем, он знал слишком много для этого. Я поговорю с Расселом, он пригласит тебя погостить. Под каким-нибудь невинным предлогом, вроде охоты.

– Макс, я не имею права вести расследование, во-первых, любых преступлений, кроме тех, на какие подписан договор, а во-вторых, без санкции моего босса.

– Это не твои проблемы, дорогая.

– Макс, – сказала я устало, – мы разведены. Подумаешь, танцевали. Подумаешь, даже проснулись в одной постели. Не называй меня «дорогой», ясно?!

– Мы не только проснулись рядом. Мы еще кое-чем занимались, прежде чем уснуть.

– Ты просто самоутверждался! Ты захотел утереть нос Августу и показать, что в любой момент можешь уложить меня в постель!

– А что, не так? – удивился Макс. – Не могу, по-твоему?

– Вот еще один глоток твоей княжеской гордости – и не смог бы. Потому что я провела бы ночь в уборной… Послушай, Августу плевать, с кем я сплю, и сплю ли хоть с кем-нибудь. Я наемный работник, не более того. Занимаюсь интересным делом за хорошие деньги.

– И конечно, из чистой жадности не пустишь в это дело меня. Чтоб все самое вкусное досталось тебе. А скажешь, что я хотел запереть тебя дома.

Я не выдержала и расхохоталась, но смех перешел в стон, и я схватилась за виски:

– Чертов портвейн!

Макс молча встал, принес из бара бутылку, свернул пробку и щедро плеснул в мою кофейную чашечку. Я не разобрала, что он налил.

– Пей, – приказал Макс.

– Это перебор. Я не в армии и не княгиня Сонно, чтобы похмеляться.

– Я сказал – пей, – повторил Макс непререкаемым тоном, истинным тоном князя Сонно.

Я выпила. А что, надо было продолжать страдать? Макс повторил, выпила еще. Полегчало мгновенно. Макс унес бутылку и вернулся к своему кофе и сигарете. Вот же печень у человека, подумала я с легкой завистью. Выпил вчера раза в три больше меня, а с утра – свеженький, как роза в росе. И пахнет приятно.

– И пусть только Мистер Пизанская Башня посмеет вякнуть, что ты нетрезва, – убежденно сказал Макс. – Я ему скажу. Я ему скажу так, что мало не покажется.

– А почему Пизанская Башня?

– Потому что качается.

– Пизанская Башня кренится, а не качается.

– Слушай, хватит придираться, а? Не я его так обозвал.

– Мне называли другие его прозвища.

– Август Великолепный, – кивнул Макс. – Баран шотландский. Много было, но остальные не прижились. Он и имен поменял несколько штук, пока учился. Проделал, можно сказать, личную эволюцию. На историко-архивном он был Зандером, коротко стригся и на пары ходил строго в килте. На криминалистике он стал Сэнди, отпустил гриву и привык носить джинсы. До сих пор завидую этой его вечно спутанной гриве. Кто-то на полном серьезе утверждал, что он не расчесывает свои лохмы, потому что ломаются даже металлические расчески. Ну а, собственно, его преображение в наголо бритого Августа Маккинби, одетого в самый дорогой из строгих костюмов, мы наблюдали с тобой вместе. Три года назад я случайно встретил его – и опять с трудом узнал. Он такой, как сейчас был. Честно говоря, я летел сюда и пытался представить, какой у него новый имидж. Не угадал – имидж прежний. Я только не понял, что он с волосами-то сделал, если они внезапно стали прямыми? Кучерявый ведь, как овца, был. Не химией же протравливал, в конце концов…

– Бальзам, – я возвела глаза к потолку, – гель и воск для укладки. Сначала были только бальзам и гель, но потом выяснилось, что они малоэффективны, когда ныряешь в канализацию. Поэтому теперь – еще воск. В качестве защиты от влаги. Поскольку я не столько ассистент, сколько в каждой бочке затычка – еще и секретарша, еще и домоправительница, при случае повар и садовник, и вообще все, что понадобится боссу в данный момент, включая партнершу для выхода в люди… – то знаю наверняка. Это же я каждый месяц заказываю ему всю косметику. Видел бы ты, какая у него батарея средств для волос!

– Хорошо хоть, он тебя в качестве дамы сердца не использует.

– Дама для этого оверквалифицированна, – парировала я. – По-моему, совершенно невозможно хотя бы притвориться в интимном интересе к женщине, которая заказывает твою косметику и знает все три с лишним тысячи твоих красных машинок.

Макс испуганно хохотнул:

– Правда?!

– Естественно. Память-то профессиональная. Единственное, что мне оказалось не под силу, – запомнить правильный порядок, в котором перечисляются его шестнадцать имен. А вот что характерно: если мы вдвоем в машине, ведет всегда он. И коктейли смешивать мне не доверяет.

– Я бы тоже не доверил, – сказал Макс. – Как по мне – вот этого ты действительно не умеешь. Все, что тебе доступно, – налить в виски какой-нибудь газированной дряни, и то неграмотно. Если тебе вручить водку или, боже упаси, джин – ты в лучшем случае предложишь пить отдельно алкоголь, отдельно сок. А вернее всего – ты нальешь сок прямо в бокал.

– Ты отстал от жизни. Я уже знаю, что джин соком не запивают.

– Ну надо же. Ты сильно выросла в моих глазах. Танцевать кое-как научилась, джин больше не портишь… Глядишь, еще лет десять поработаешь с Маккинби и наконец узнаешь, что это для случайных подружек мужчина старается быть загадочным. Тогда как перед женщиной, которую хочется оставить в своей жизни, мужчина очень быстро раздевается догола. В прямом и в переносном смысле.

Начинается…

– Макс, это что – прелюдия к обязательной утренней сцене ревности? Или репетиция перед вечерним спектаклем?

– Да нет, над тобой подшучиваю. Ты так очаровательно злишься!

– Ты меня, кстати, удивил. Я понимала, конечно, что вы с Августом давно знакомы. Не ожидала, что знакомство отнюдь не шапочное. Что вы не поделили-то? Не говори только, что меня. Это уже будет полная глупость с твоей стороны.

– Да нет, конечно. Мы и до тебя, как бы так повежливей выразиться, не упускали случая померяться, кто лучше понимает жизнь.

– Давно знакомы?

Макс кивнул:

– С детства. Я увидел его впервые, когда мне было двенадцать – ему, соответственно, два. У нас матери дружат, причем это считается большим-большим секретом. Секрет, как водится, Полишинеля. Но общаться, разумеется, не общались – он ребенком был. А потом я встретил его уже в университете, когда он еще на историко-архивном учился. Он тогда только-только развелся… Ага, – Макс ухмыльнулся, – до сих пор не понимаю, как это он сумел и жениться, и развестись. Не иначе потому, что десять лет назад его коллекция красных машинок была в десять раз меньше.

Я прыснула. Конечно, я знала, что Август был женат. Но на эту тему мы почти не говорили – даже после того, как Август привык, что я временами живо интересуюсь его подноготной вместо биографий преступников.

В чем-то наши с ним истории были похожи. Он, как и я, завел семью в неполных девятнадцать – через месяц после знакомства и не позаботившись уведомить своих родных. Родные отомстили, запретив ему привозить жену в фамильное гнездо. Август послал их к черту и сам отказался приезжать. Через несколько месяцев он понял, что сильно ошибся в выборе спутницы жизни, и развелся. За развод ему устроили такую выволочку, словно невесту подогнали родственники, а он, значит, пренебрег их драгоценным мнением. Август отмахнулся. Но когда через год бывшая жена – а он учился с ней в одной группе – выпила ему всю кровь, он бросил историко-архивный и поступил на криминалистику. Перевелся с третьего курса на первый, через две недели после начала занятий. Тут его семья встала на уши, потому что он променял очень престижный диплом, к тому же гуманитарный, на грязную работу. Август расплевался со всеми, кроме своего дяди, который был на два года моложе и сходил за младшего брата, да и сам был «в изгнании» из-за неравного брака. Тогда-то Август и отредактировал свое публичное досье, убрав из него все указания на происхождение и статус. Оправдание, мол, это техника безопасности, появилось сильно позже.

На самом деле он был вовсе не «дальним бедным родственником», а настоящим звездным принцем. Положа руку на сердце – покруче Макса. Но Август относился к своим владениям так, словно был не хозяином, а наемным менеджером. Все обязанности исполнял, а правами не пользовался. Я на вопросы любопытных отвечала всегда: да, дальний родственник, из бедных, выбился в люди сам. Во-первых, это действительно техника безопасности, а во-вторых, у нас же иначе отбою не будет от клиентов, которым для самолюбия позарез надо нанять на работу аристократа. Про женщин я молчу – эти-то решат, что расследование отличный повод для знакомства.

– Причем женат он был так, что я удивляюсь, почему он разведен, а не мертв, – добавил Макс.

– Гм. – После бурной ночи у меня все мысли двигались в одном направлении. – Я тебя верно поняла?

– Нет. Как раз трахалась его жена вяло и целомудренно, она и комара не утомила бы. Не то что ты.

– Спасибо. Теперь буду знать, что способна затрахать даже комара. И откуда ты знаешь, как трахалась жена Августа?

– Мир не без добрых людей, донесли. Она после развода отнюдь не целибат блюла. Что до причин моего удивления… Ты ведь слыхала о династии Монро?

Я отвела глаза. Если разобраться, ничего постыдного в том эпизоде моей биографии нет. Я была наивной и восторженной, а Ричард Монро – умным и искушенным. Он из тех мужчин, какие умеют подобрать ключик к сердцу любой женщины. Беда в том, что я была на два года моложе его внучки. Разница в возрасте не мешала мне наслаждаться его обществом наедине, но выходить куда-то, где нас могут увидеть, я отказывалась. Через несколько недель очень бурного романа мы поссорились, и Ричард в сердцах велел мне убираться. Я и убралась, потому что, если откровенно, начала уставать от него. Потом мне доложили: он ожидал, что я упаду ему в ноги, стану умолять о прощении, соглашусь на все, лишь бы меня не прогоняли. А я повернулась и ушла. Ричард завел новую юную любовницу, а я… Я поступила в университет, у меня голова шла кругом, к тому же на горизонте нарисовался Макс, словом, было чем заняться.

После венчания я рассказала Максу о себе все, кроме этого эпизода.

– Слыхала, – ответила я как можно равнодушней.

– Его бывшую жену зовут Кэрол Монро.

– Макс, я в курсе, вообще-то.

– А чего тогда спрашиваешь?

– Потому и спрашиваю. Да, слыхала я, будто она стерва. Ни капельки не верю – меня тоже стервой считают. А если вспомнить контингент Гуманитарки – и не поверю.

– Ты всего лишь плохо воспитана, – утешил Макс. – Не очень мудра и совсем не дальновидна. А Кэрол действительно стерва. Правда, такая она сейчас. Десять лет назад Кэрол была нежной барышней того же типа, что и Эмбер, только у Эмбер ее хрупкость от природной доброты, а у Кэрол – от рафинированного воспитания. Они с Маккинби считались самой красивой парой университета. Через полгода он развелся с ней. Когда его спросили, почему, ответил – потому что она дура. Я с ним согласен, кстати. Дура. Муж не брошка, чтобы таскать его на каждую вечеринку в кампусе. Кэрол после свадьбы как с цепи сорвалась. Она не пропускала ни одного, буквально ни одного события. Если их было два или три за вечер – появлялась на всех. Она показывала мужа всем, надуваясь от гордости – смотрите, какой у меня. А он выглядел как цирковой медведь, которого водят на потеху публике. С молодоженами такое бывает, но быстро проходит. А Кэрол с каждым месяцем только в раж входила. Я слыхал, что этим дело не ограничивалось. Вроде бы они скандалили постоянно.

– Не могу представить, чтобы Август скандалил.

На самом деле очень даже могу. То есть зачем представлять, я это видела. Август в состоянии истерики – это двуногая катастрофа и глобальный катаклизм. В результате мы живем на Танире, персонал одного скромного отеля справедливо считает, что все принцы – сволочи, и нас до судорог боятся местные агентства недвижимости.

– При чем тут Маккинби, там Кэрол за двоих старалась. Сейчас-то она, конечно, не позволяет себе. Ей от жизни досталось, что ни говори. Развод, потом она похоронила отца и двух братьев, дочку родила неизвестно от кого. Вот после родов у нее мозги на место и встали. Я видел ее пару лет назад – это уже совершенно другой человек. Такой же, как ее дед, только в юбке.

– Все равно не понимаю.

– Ясно, – обреченно сказал Макс. – Ты слыхала звон, да не знаешь, где он. Делла, Дик Монро – дьявол. Самый настоящий дьявол во плоти. Его сына и двух внуков убили, и люди практически открыто говорят – это дело рук самого Дика Монро. Просто сынок нахамил папе, а папа на расправу скорый. Убийство не раскрыто до сих пор, и раскрыто не будет никогда. И да, мы ждали, что Дик Монро отомстит Маккинби за развод с его внучкой. Не отомстил. Пока. Я, кстати, сильно удивился, узнав, что Маккинби на третьем курсе отравил не он.

Я отбросила одеяло и спустила ноги на пол:

– Мне пора.

– Семь утра, – напомнил Макс. – Куда тебе торопиться, работать не терпится?

Я смерила его уничтожающим взглядом:

– Если я не появлюсь к девяти, твою Эмбер придется отскребать от пола! На то, чем она в обществе Августа могла заниматься всю ночь, тебе наплевать, я уже поняла, у тебя самого было занятие, и отнюдь не с ней, хотя ее считают твоей невестой…

– Она не моя невеста, это раз, и она не даст ему, это два.

– …а вот то, что он потащит ее смотреть машинки, уже катастрофа!

– О-о, – Макс с потешным ужасом округлил глаза. – Конечно. Машинки. Как я мог забыть. Да, пожалуй, ты права. Мы с Эмбер друзья, очень хорошие друзья, и я вовсе не желаю ей этой пытки. Что ж, езжай. Эмбер, поверь мне, славная девчонка, она заслуживает того, чтобы ее спасали. Вечером увидимся.

– Макс!.. – угрожающе сказала я.

– У меня есть кое-какие идеи по этому убийству. Надо проверить, потом я поделюсь с тобой тем, что узнал.

– Это подкуп.

– Что мне еще остается делать?

Пока я принимала душ и с отвращением влезала во вчерашнее платье, Макс вызвал мне такси. К счастью, в этот ранний час постояльцев в холле не было, и никто не увидел, как женщина в вечернем наряде уходит из отеля. Понятно, что все мы люди, и нормальная женщина без семейных обязательств затем и ходит на вечеринки, чтобы подцепить там мужика. Но задерживаться у него – уже моветон. В том и заключается разница между приличными дамами и распутными: приличная уйдет ночью, а распутная – после рассвета. Хуже этого только привести мужчину к себе.

Я поискала в сумочке сигареты. Курю я очень редко, и, наверное, если бы не профессия, даже никогда и не попробовала бы. Но разведчик должен уметь все, чтобы вписаться в любую компанию и прикинуться кем угодно. Человек совсем без вредных привычек вызывает подозрение. Все самое интересное люди рассказывают в корпоративных курилках. А если вы не пьете, то на празднике фермеров вас спросят – вы что, не уважаете собравшихся? Поэтому курить настоящие табачные сигареты я научилась на первом курсе. Научилась, но не привыкла. Иногда, после двух-трехмесячного перерыва, нарочно выкуриваю несколько сигарет за день, чтобы не забыть, как действует табак, иначе в рабочей ситуации может закружиться голова с отвычки.

Странно, я точно помнила, что брала сигареты. Неужели искурила всю пачку? Быть не может. Я вообще вчера к ней не прикасалась. Да мне с пачки сигарет было бы так худо, что пришлось бы врача вызывать. Пальцы нащупали нечто странное, и я привычно отдернула руку: однажды мне так подложили пропитанный ядом платок, скомканный, чтобы отрава не выдохлась. Раскрыла сумочку пошире, заглянула и выругалась.

Достала бархатный мешочек, вытряхнула на ладонь его содержимое. Конечно. Естественно. Ну а что еще могло прийти ему в голову? Вот паршивец. Значит, Август прав, и внезапное приглашение действительно случилось по просьбе Макса.

На ладони мягко мерцали бриллиантовые серьги и кольцо. Те самые.

А сигареты, конечно, лежали под мешочком.

Я закурила и цинично рассмеялась.

– Как вы думаете, – спросила я водителя, – сколько надо выпить женщине, чтобы на вечеринке, где было три сотни мужчин, снять собственного же бывшего мужа?

Водитель вежливо хохотнул.

– А сколько нужно выпить мужчине, чтобы утром подарить бриллиантовый гарнитур бывшей жене?

* * *

Я вошла на кухню и чуть не споткнулась. В полутьме – жалюзи на окнах были опущены – у стойки сидела Эмбер Мелроуз со стаканом воды. Она уронила голову на руки, ее задорные кудряшки цвета балтийского янтаря взывали к жалости.

– Не подумайте плохо, – попросила она тихим голосом. – Мы ничего такого…

Сговорились они все, что ли? И ей тоже не объяснишь, что у меня на Августа никаких планов и никаких личных прав. Не буду и пытаться. Либо сама додумается, либо… Пусть это будет ее проблема. А вот то, что девушке явно плохо, это моя проблема. Спасать надо девушку.

– Понятно, – сказала я. – Тогда я подумаю об Августе хуже, чем планировала. Он всю ночь показывал вам свои машинки.

– Да, – едва слышно ответила Эмбер. – Я попросила сделать перерыв, сославшись на жажду. Потом он поведет меня в Гараж.

– О, мой Бог! Эмбер, да вы героиня! Большинство женщин сбегало еще в Беседке!

– Я так не могу. Меня воспитали в уважении к чужим чувствам. Август, наверное, так одинок, ему совершенно некому рассказать о своей замечательной коллекции… Делла, вы, случайно, не знаете, в этом доме есть крепкие напитки? Или Август еще и непьющий?

В довершение к прочим своим недостаткам, ага.

– Он почти не пьет. Знаете, почему? Вы обратили внимание, что он похож на башню? Такую, знаете, средневековую, которая стоит в центре крепости?

– Да, пожалуй.

– Стоит ему выпить буквально три или четыре хороших глотка крепкого, с ним происходит метаморфоза. Башня решает, что война – игра, и самое время поменяться местами с противником. Она срывается с места и начинает штурмовать все, что под руку подвернется. Поэтому виски он пьет крайне редко и строго в проверенной компании. Но это не беда, потому что есть скотч у меня. Я принесу, можете хоть прикончить бутылку, если, конечно, вас мама не посадит под домашний арест за пьянку с утра пораньше.

– Ах, мне уже все равно. – Она чуть повела рукой. – Пожалуйста.

Естественно, в доме был полный набор напитков – Август иногда принимал гостей. Но я не хотела показывать, чем мы с Эмбер занимаемся на кухне, поэтому решила обойтись своими запасами. Виски я держала в шкафчике за баром в гостиной, поскольку в баре стояли дорогие вина – то, что позволял себе в небольших дозах босс. Ставить туда же пузырь дешевого скотча было кощунством. Как раз в тот момент, когда я полезла в шкафчик, в комнату зашел Август. Проследил за мной взглядом и спросил:

– В девять утра?!

– Жизнь такая. – Подумав, я задала ему тот же риторический вопрос, что и таксисту. Пусть считает, что виски я беру себе, потому что у меня культурный шок.

– У бывших мужей и бывших жен есть одно неоценимое преимущество перед прочими кандидатами: это – уже известное зло, – бесстрастно ответил Август.

– Ты этот вывод по своему опыту сделал?

Август окинул меня задумчивым взором:

– Нет. По опыту моей бывшей жены. Я знал, чем кончится, не стал тебе мешать. Ты взрослая девочка, и тебе нужна встряска. Ты что-то стала закисать. А Макс хорош уже тем, что не разобьет тебе сердце.

Я хотела было сказать, что, конечно, ведь он сделал это семь лет назад. Но удержалась и лишь мрачно пошутила:

– Нет, Август. Мы оба не могли знать, чем все кончится. Вряд ли ты предполагал, что у меня дело кончится сонским портвейном, а я и подумать не могла, что ты всю ночь будешь пытать Эмбер машинками. Ты другого занятия выдумать не мог? Своими гениальными мозгами?

– Сонский портвейн – это жестоко, – пробормотал Август. – Лучше пить виски, чем этот сироп с крепостью ямайского рома. Делла, я же не кретин, хотя тебе иногда нравится так думать. Я не собирался приглашать Эмбер к себе. У нас состоялась чрезвычайно познавательная беседа, она действительно специалист в своей теме, причем с оригинальным взглядом. Потом я хотел проводить ее до дому, а сегодня, может быть, пригласить поужинать.

Ого, подумала я, поужинать? Что-то новенькое в наших традициях.

– Да, потому что тема очень интересна, и вечеринка – не лучшее место, чтобы ее обсуждать. По Эмбер отлично видно: это вовсе не легкомысленная девица, которая считает, что мужчина еще глупей, чем она. Она сама попросила взглянуть на коллекцию. Думаю, ей хотелось каким-нибудь невинным способом утереть нос то ли Максу, то ли кумушкам, которые только за вчерашний вечер пять раз предупредили ее о моих привычках. Похоже, она на особом счету в местном обществе: ее пожалели. Над остальными смеются потом. Я показал ей Музей, было весело, она совсем не устала. Под бокал шампанского прошли Галерею. Было уже поздно, я предложил вызвать такси или предоставить ей гостевую комнату, если она хочет увидеть все, – чтобы продолжить прогулку утром. Она сказала «нет-нет», и мы пошли в Беседку. После Автодрома она отпросилась попить, я понял, что она утомлена, но из вежливости не показывает этого. Ей кажется, она обидит меня, если уйдет. Объясни ей, что я нисколько не обидчив. Я вызову такси.

– Не стоит. Август, я думала о тебе хуже. Такси потом. Сейчас я дам ей во что переодеться, чтобы по костюму нельзя было сказать, она со вчерашнего возвращается или едет домой из аэропорта. И провожу.

– Как знаешь. – Он застыл в легком недоумении. – Действительно все так трудно, что ей потребовалось выпить крепкого? Точно не будет лучше сразу поехать домой и лечь спать?

– Слушай, – не выдержала я, – у меня сегодня законный выходной, а она вообще тебе не подчиненная. Мы две совершеннолетние девушки, и если нам хочется принять по стаканчику в девять утра, то мы, учитывая алкогольное законодательство штата, имеем полное право это сделать. А ты можешь только попросить нас покинуть твою территорию. Но поскольку я по контракту тут живу, лучше бы тебе промолчать. В данный момент Эмбер – моя гостья.

Август пропустил мои слова мимо ушей, вывернул голову, посмотрел на бутылку:

– И вы собрались пить эту гадость?! Хуже только сонский портвейн!

– Другой гадости у меня нет!

Август открыл бар, коснулся секретной пружины, и витрина провернулась вокруг оси, спрятав вино и обнаружив батарею бутылок с крепким.

– Возьми отсюда.

Поскольку Эмбер просила что-нибудь, а я не знала ее вкусы, то сгребла в охапку сингл молт, джин и водку – пусть сама выбирает. Август поглядел на меня неодобрительно и со словами: «Что за женская манера, кто так носит выпивку – надо по две бутылки в руки, для симметрии!» сунул мне еще и вермут. Я вспомнила, что он в университете год подрабатывал официантом в «Завтраке на траве» – вероятно, на спор. С самим собой. Другой причины, по крайней мере, я выдумать не могла.

Эмбер обрадовалась, увидев меня. И тут же предложила смешать мартини.

– Делла, я понимаю, утро – но вы только попробуйте. Глоточек! Я умею смешивать мартини, правда-правда.

– Почему же глоточек? – удивилась я. – У меня сегодня выходной. И завтра тоже. А вчера был сонский портвейн, так что день уже испорчен и терять нечего.

– Что ж, – Эмбер сползла с высокого табурета и воздела руки над столом, как дирижер, – приступим.

Она осмотрела содержимое холодильника и камеры для фруктов. Я с интересом следила, потому что у каждого коктейль-мастера свой подход, и даже точное соблюдение рецептуры не даст такого же результата – важны еще и руки. Руки Эмбер были легкими, касались всего словно крылья бабочки, а предметы летали как бы сами по себе. Несколько минут – и она поставила передо мной бокал с соломинкой. Второй взяла себе.

– Божественно, – сказала я, попробовав.

Эмбер тихо улыбнулась:

– Сказать по правде, я умею только три вещи. Зато умею гениально. Я умею вязать полосатые голландские гольфы, варить настоящий украинский борщ и смешивать мартини.

– Ну и еще, наверное, вы разбираетесь в литературе.

– О! – Эмбер вскинула брови. – Знаете, вы второй человек, который вспомнил о моем дипломе. Первым был Август. Почему-то все думают, что я выбрала престижный колледж ради того, чтобы было какое-нибудь гуманитарное образование. Негоже девочке из хорошей семьи остаться без образования. А знаний с меня никто не требует, была бы общая культура, этого хватит. Все равно я никогда не буду работать – выйду замуж, стану играть представительские функции при муже, заниматься благотворительностью, потом воспитывать детей. Но, верите ли, я действительно люблю викторианскую литературу! И на Танире я оказалась из-за конференции «викторианцев». Я стараюсь не пропускать события такого масштаба. Пишу статьи, даю консультации и готовлюсь начать большое исследование, правда-правда…

В течение следующего часа мы прикончили вермут, джин и водку, пустив их на мартини и «водкатини». Мы обсудили дендизм, старинные автомобили и программу культурной подготовки офицеров в Военном Университете. Мы поговорили о жизни. Эмбер ни разу не была по-настоящему влюблена, Макса воспринимала скорее как блистательного, всем на зависть, старшего брата, и ходила с ним на вечеринки примерно как я с Августом. Август произвел на нее сильное впечатление, причем не внешностью, происхождением и богатством, а каким-то глубинным одиночеством.

Я о себе сказала, что просто не смогла выжить в аристократической семье. Моя семья, хотя и известная в определенных профессиональных кругах, по статусу скорей мелкобуржуазная. Вот в рамках этой морали мне уютно. А понять, как устроены мозги у аристократов, я не смогла. Да, сначала думала: этикет, ритуалы – чепуха, я будущий офицер, выучу как Устав и буду блюсти. Черта с два! У настоящих аристократов есть какое-то нутряное чувство социального баланса и маневрирования. Его не приобретешь тупым подражанием, образованием и даже воспитанием. Нужны гены. Нужны предки, которые из поколения в поколение оттачивали стрелку своего социального компаса, калибровали шкалу и рассчитывали поправку на ветер. Иной нувориш делает все правильно и становится посмешищем. А потому что нет гибкости. Истинный аристократ знает не то, что делать в каждой ситуации нужно, – он знает, в какой ситуации правила можно нарушить, и это войдет в моду.

В какой-то момент нас стало трое: мы не заметили, как присоединился Август. Август сообщил, что никакой он не аутист, он самый обыкновенный социопат и гений – и ушел, оставив нас в недоумении. Мы долго еще гадали, к чему бы это. Аутизм, конечно, выкашивает ряды аристократии с беспощадностью чумы, но мы ведь не говорили об аутизме! И об Августе тоже не говорили. Мы говорили, и я это точно помнила, о феномене художников-акварелистов, оказавшихся у власти. Королева Виктория весьма неплохо рисовала, и Адольф Гитлер, тиран и палач двадцатого века, тоже, причем он даже успел начать карьеру художника, и вроде бы на первых шагах преуспевал. Мы не смогли вспомнить, писал ли акварелью Сталин, еще один тиран, современник Гитлера и его противник. Если да, то это был бы хороший аргумент в пользу нашей теории. Черчилль акварелью не рисовал, он писал маслом – и заметьте, не стал ведь тираном. Но при чем тут Август со своим аутизмом? Выпив по глоточку уже чистого виски, мы пришли к единственно возможному выводу: ни при чем – мы уснули, и он нам приснился. Обеим сразу.

Я внимательно следила за Эмбер, ни на миг не забывая, что у нее, конечно, нет привычки выпивать больше, чем полбокала шампанского за вечер, а она еще не спала ночь и психически изнурена. Она может в любой момент упасть. Но Эмбер не менялась и никак не показывала опьянения. Она как порозовела после первого мартини – такой и осталась. Обычно у пьяного человека теряется контроль над мимикой, черты лица расплываются и выражение становится будто у младенца – такое же бессмысленное. Но у Эмбер с лицом был полный порядок. И тут я вспомнила свою недолгую свекровь княгиню Сонно-старшую. Леди Валери ван ден Берг, как и я, была по образованию офицером. Причем, на минуточку, она три года отслужила капитаном военно-транспортного корабля. Понятно, что борт доставлял грузы для высшего командования… замнем для ясности. Так вот, после посиделок со свекровью я падала спать, а она, мертвецки пьяная, шла командовать обедом, или ужином, или что там значилось по плану. И никто не догадывался, что у леди двоится в глазах. Ее великосветская улыбка была такой же, как обычно, ее глубокий голос звучал как прежде, шаги были уверенны, а жесты – грациозны. Хотя утром леди могла спросить – а что вчера было? Она никогда не уточняла, все ли прошло безупречно, – в этом она была уверена. Просто интересовалась, какое именно событие имело место, явились ли все приглашенные, требуются ли от нее какие-либо телодвижения, которые она обещала совершить накануне. То, что она была пьяна, ее не смущало. Главное, чтоб никто не заметил.

Вот это, наверное, меня всегда бесило в аристократах. Они хотели казаться, но не быть. Казаться трезвыми – а были ли они трезвы на самом деле, неважно. Чего никто не видит, того не существует. Слуги и родня не в счет. Главное, чтобы не прознали посторонние. Аристократы собаку съели на притворстве. У них в случае чего включался автопилот, в который при рождении установили программы этикета на все случаи жизни. Я так не могу. Я выросла в семье, где все были военнослужащими. По обеим линиям. И мужчины, и женщины. Но мои предки были солдатами и сержантами – кроме родоначальника. И у меня с рождения вбит стереотип, что офицер должен быть примером для подражания. Я знаю, что множество офицеров пьет горькую, но не считаю это нормой. Для пьянства как минимум нужна серьезная причина – неудавшаяся жизнь, несложившаяся карьера, гибель близкого. И неважно, как выглядит человек, – важно, кто он внутри. Потому что в бою, когда смерть рядом, на притворство сил не остается, шелуха слетает, и человек становится самим собой.

А аристократы думали наоборот. Какая разница, кто ты есть внутри, этого все равно никто не увидит и не оценит. Твоя душа – это повод в нее плюнуть, не открывай душу. А вот как ты выглядишь, какое впечатление производишь – это самое важное. От этого зависит твоя жизнь не в бою, а каждый день. От того, что о тебе скажут влиятельные люди. От того, какая репутация у тебя в обществе. Ты – это то, что о тебе думают и говорят.

Ричард Монро хотел казаться молодым и сексуальным. Ему даже в голову не приходило, что можно хотеть быть молодым душой. Поэтому он злился, когда я отказывалась появляться с ним в людных местах, – я же сводила его успех к нулю. Какая разница, что о нем думала я? Главное, что подумают равные, увидев его с молоденькой девушкой.

Кэрол Монро хотела выглядеть состоявшейся женщиной. Она не хотела быть хорошей женой, нет. Ее не волновало, что в качестве супруги она оказалась профнепригодной. Главное, чтобы завидовали подружки, убеждаясь каждый день, что самый красивый и престижный парень университета – ее собственность.

Леди Берг хотела прослыть светской дамой, истинной княгиней. Какое кому дело, что за закрытыми дверями она – алкоголичка со стажем? Главное, что ее вечера – образец хорошего тона.

Родственники Августа за идеал держали образ респектабельного человека. Они не пытались понять Августа, они придирались к его поведению. Наплевать, что они сухие и бездушные люди, унылые, как дождь в декабре. Зато они умеют себя вести. А Август, отщепенец и негодяй, не хочет. Не уважает старших, значит, не любит. Хороший мальчик должен слушаться папу. Папу, правда, я не видела, но с меня и дедушки хватило. Дедушка от робота отличался только происхождением.

Пожалуй, я знала только двоих аристократов, которые никем не притворялись. Макс и Август. Макс жил так жадно, словно это его последняя минута. Он не оглядывался ни на мнение общества, ни на свою репутацию. Впрочем, может быть, я напрасно думаю, что он не притворялся? Может, это тоже маска – этакого анфан-террибля, а на самом деле он тихий человек, склонный к кабинетным штудиям?

Зато Август не притворялся совершенно точно. А ему незачем, он гений.

– Макс? – переспросила Эмбер, поскольку я всю эту тираду высказала вслух. – Нет, мне кажется, он такой и есть. Ему тесно и скучно, вот он и выписывает кренделя. Он редко получает удовольствие от себя и от жизни. Мне он говорил, что был счастлив несколько лет назад, но недолго.

– Надеюсь, не в связи со мной?

Эмбер улыбнулась с легкой грустью:

– Он никогда не рассказывал о тебе. Ничего. Все, что мне известно, – слова его сестры, которая меня недолюбливает. Мне даже имя называли другое.

Я вздохнула:

– Делла – это полусокращение, полупсевдоним. Папе не стоило пить тот последний стакан, когда он выбирал имя для дочери. Потому что ну какая из меня Офелия?!

– Очень красивое имя, – запротестовала Эмбер. – И настоящая Офелия была вовсе не такой, какой ее изобразил Шекспир. Это не моя тема, но я читала одно исследование, где доказывается… Ее и убили потому, что она была умнее, харизматичней и независимей своих отца и брата. Она отказалась подчиняться узурпатору и могла даже вдохновить заговор. Поэтому ее убили. Возможно, утопили. Потому что она много знала, и нельзя было допускать, чтобы Гамлет и Офелия объединили силы.

– А ты? Ты кем-нибудь притворяешься?

– О, нет. Я очень сильно пьяна, у меня кружится голова, но беседа такая интересная. Она отвлекает меня от опьянения. Наверное, мне надо уехать, пока я не упала со стула, это было бы очень неприятно. С тем, что падение неприлично, я еще могу смириться, но это доставило бы тебе лишние хлопоты, а я не хочу, чтобы встреча завершалась раздражением.

– Я могу положить тебя спать в гостевую комнату. Это лучше, чем вызывать такси, вдруг ты уснешь в машине?

– Спасибо, но я не усну, мне так нехорошо, что я постараюсь не спать. Такси ни к чему, я вызвала маминого шофера, он приехал час назад и ждет у садовой террасы. Мама помыслить не может, чтобы в путешествии обойтись без комфорта. Отпустить меня одну на конференцию она не захотела, полетела со мной, и, конечно, повезла с собой машину и шофера. Многие считают, что это изнеженность и избалованность, а я полагаю, что в этом нет ничего дурного. Ведь мама своими привычками дает заработать стольким бедным людям!

Господи, подумала я, откуда ты такая взялась? Во всем буквально найдешь достоинства.

Неверной рукой я нащупала в аптечке блистер антиалкоголя и баночку детоксиканта. Как жаль, что я не догадалась захватить их с собой вчера, тогда мне и коктейль Тэгги, и сонский портвейн были бы нипочем. Эмбер заинтересовалась, я объяснила: первые таблетки надо принимать, чтобы снять опьянение, а вторые – отравление.

– Ой, я даже не слышала, что такие лекарства существуют!

Естественно, не слышала, это спецсредства, их в аптеке не продадут. Мы их сами не столько покупаем, сколько «достаем», несмотря на федеральную лицензию. Они производятся в строго ограниченном количестве, и если вдруг, допустим, резидентура специальной разведки на диссидентских планетах дружно ударяется в запой ради блага государства, остальным просто не хватает.

Эмбер поглядела на таблетки с сомнением.

Вот оно, настоящее аристократическое воспитание. Все должно быть традиционно. Если ты пьешь, то изволь пройти весь цикл – первая эйфория, пьяная истерика, тяжелый сон, так похожий на потерю сознания, и утренняя пытка – с головной болью, тошнотой, муками совести за вчерашнее и уступкой себе в виде рюмки водки.

К счастью, Эмбер оправдала мои надежды и попробовала таблетки. Через пять минут я поняла, что она действительно была очень пьяна – потому что под действием лекарств ее взор прояснился, а жесты приобрели законченность и точность.

Я проводила ее к машине, а затем пошла к Августу. Шеф был недоволен, и даже привычная его невозмутимость куда-то испарилась.

– Делла, так напиваться в это время дня – неприлично.

– Ты же, как выяснилось, знаком с Максом черт знает сколько лет?

Август запнулся – не ожидал поворота темы.

– Тебе разве не говорили?..

– Главное, ты представляешь, что он такое. Ну и как, у тебя еще остались сомнения относительно моих манер?

– Макс очень хорошо воспитан.

– Он – да. И когда хочет, может блеснуть великосветскими жестами. Беда в том, что ему нравятся плохие девчонки, которые вместе с ним будут лазить по деревьям и играть в войнушку. Поэтому он не воспитывал меня, а наоборот – всячески одобрял мальчишеские выходки. А особенно ему нравилось, когда я нарушала приличия.

– Такие девушки нравятся всем мужчинам. Или почти всем.

– То-то вы ищете нежных барышень, тронь – завянет!

– А такие нравятся нашим мамам, которые сами когда-то были плохими девочками. Поэтому, если мужчине важнее угодить маме, чем себе, он делает вид, что ему нравятся нежные барышни.

– Из-за чего ты дрался с Максом?

– Делла, в моем кругу мужчины не дерутся. Они встречаются для поединка, жестко ограниченного правилами.

– Хорошо. Из-за чего у тебя с Максом был поединок?

Август задумался:

– Не помню. Вызывал он, поэтому я мог пропустить мимо ушей, что послужило поводом. Какая разница, право слово. Вызов брошен – надо принимать. Макс очень сильный противник, техничный, быстрый. Это был интересный поединок.

– Надо полагать, ты победил.

– Да, секунданты сочли, что я. Макс настаивал на реванше. Тут я отказался. Как будто мне заняться больше нечем! И так влетело от дедушки за то, что я его наградную шпагу сломал.

– Ах вы еще и на шпагах. Как романтично.

– Я предпочитаю джентльменский бокс, но были сомнения, что Макс умеет. Я спросил, что он думает насчет шпаг. Он согласился. У него была своя, а я тайком взял у двоюродного деда. Мы оба были в малой нагрудной броне, прикрывающей только сердце, печень и желудок. Макс оставил мне шрам на левой руке, а я угодил ему под правую ключицу, буквально полудюймом выше края брони, в плечевой ремень. Клинок пробил ремень, прошел между ребер, уперся в лопатку и сломался. Я не ожидал, шпага с виду была совсем как настоящая.

– Прекрасно. Август, ты действительно гений. Уделать мужика на десять лет тебя старше, который к тому же чуть не родился со шпагой, – это надо суметь!

Он пожал плечами:

– Делла, я тоже рос в такой семье, где мальчиков с детства учат всяким ненужным вещам, которые только захламляют мозг. Я редко прибегаю к этим навыкам, потому что не вижу в них практической пользы. Но я все это знаю и помню. А теперь иди спать, ты пьяна.

– Через полчаса я буду в порядке. У меня есть кое-какие идеи.

– Иди спать, – повторил он и вышел из кабинета.

Я тяжело вздохнула. И пошла спать, а что делать-то.

* * *

Как показали дальнейшие события, поспать было отнюдь не дурацкой идеей. Хотя я не могу исключать, что Август просчитал ситуацию своими гениальными мозгами и выбрал оптимальную последовательность наших действий.

Потому что вечером к нам явился Максимиллиан ван ден Берг собственной персоной, и в таком качестве, в каком я даже вообразить его не могла: в качестве клиента. Так что мой выходной закончился.

– Я хочу, чтобы вы расследовали убийство мистера Джона Смита, эльфа, – заявил он, вальяжно устроившись в клиентском кресле, положив ногу на ногу и обхватив колено сцепленными в замок пальцами.

– Насколько мне помнится, князь, Джон Смит не был вашим слугой или ребенком ваших слуг. Вы даже не слыхали о нем до его гибели.

Общаясь с клиентами, Август всегда говорил «вы», даже если был чертовски хорошо знаком с ними. Он обратился бы на «вы» и к родной матери, окажись она в этом кабинете по делу.

– Объясняю, – согласился Макс. – Мой дальний родственник – высокий чин в транспортном министерстве. Его крайне обеспокоило это убийство, поскольку Джон Смит был федеральным служащим. Мой родственник опасается, что это убийство – неспроста. Он хочет точно знать, почему его убили. Потому ли, что эльф оказался на должности, в глазах некоторых людей престижной, потому ли, что участвовал в каких-либо махинациях, или же он убит потому, что пытался помешать такой махинации. Это не первое убийство федерального служащего той же бандой, или тем же маньяком. Поскольку еще одна жертва была связана с перевозками, возникают разные… мысли. Мой родственник полагает, что полиция пойдет по легкому пути, лишь бы закрыть тему. За этими убийствами может стоять что угодно, от кражи бюджетных средств до попытки государственного переворота. Не надо только спорить, такие случаи известны, когда вроде бы чепуховое происшествие…

– Да, ограбление на Ванили, – согласился Август. – Хотя государственный переворот применительно к тому делу – все же слишком громко сказано. Независимо от амбиций вожака банды, предел ее возможностей – терроризировать небольшой город. И то недолго.

– А мне это вообще неважно, – парировал Макс. – Как вы и сами понимаете, мой родственник не мог обратиться к вам лично – в силу служебного положения и связанных с ним обязательств. Поэтому он попросил об услуге меня.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что я обязан показать договор с вашей подписью в полиции?

– Ничего страшного, – отмахнулся Макс, – я же не о покупке партии рабов с вами договариваюсь. Как всякий гражданин, имею законное право беспокоиться, когда совершается преступление.

– Безусловно, – подтвердил Август.

Следующие пятнадцать минут они горячо обсуждали детали договора. Через пятнадцать минут они пожали друг другу руки. Я достала бланки договоров, заполнила и подала на подпись – сначала Августу, потом Максу. Макс уставился на документы выпученными глазами:

– Вы что, используете бумагу?!

– Не беспокойтесь, – ответил Август, – это не целлюлозная бумага. Пластик. Но очень хорошей выделки. Я с пиететом отношусь к требованиям экологии.

Макс просто моргал:

– Я не об этом.

– Ах, простите. – Август и ухом не повел. – У меня полная федеральная лицензия. Обязан ряд документов подписывать на бумаге.

– Я думал, сейчас только купчие на землю и завещания на бумаге пишут, – хмыкнул Макс и потянулся за стилом.

Да уж, я понимаю его. Сама была в шоке, когда согласилась стать не только оперативником, но и секретарем Августа, и он перечислил мне новые обязанности. Как же так, документация – и на бумаге?! А дело в лицензии. Август имел право вести расследование по всей территории государства Земля. Территории разбиты на штаты, и в каждом штате федеральный правовой «скелет» обрастает собственным «мясом». На самой Земле и в большинстве штатов первого-второго радиусов цифровая подпись приравнена к рукописной. В остальных же требуют рукописную подпись. Причем где-то ею заверяют буквально все документы, где-то – только нотариальные и банковские. В десятом штате, даром что он в первом радиусе, шесть лет назад запретили цифровую подпись на имущественных документах. Был неприятный случай: впавший в детство патриарх завещал все имущество сиделке, через несколько дней умер, сиделка в одночасье сделалась богатой дамой, а семья старика оказалась на улице. Все потому, что поставить цифровую подпись можно, даже будучи недееспособным: она не требует скоординированной моторики и хотя бы относительной ясности ума. К счастью для пострадавшей семьи, там удалось доказать мошенничество, и справедливость восторжествовала. Но ради упреждения подобных недоразумений, на завещаниях, дарственных и купчих теперь требовали рукописную подпись.

Кстати, на Земле многие нотариусы и поверенные тоже стали подстраховываться, дублируя важные документы «в бумаге». Береженого Бог бережет. А всем обладателям полных федеральных лицензий – в том числе и Августу – буквально вменили в обязанность вести бумажную отчетность. Не целиком, конечно, – только договоры и клиентские поручения. И на том спасибо; если бы нас заставили вести журнал событий на бумаге, я, наверное, взбунтовалась бы.

– Делла, – позвал Август, – ты поедешь к Крюгеру. Сейчас. Сама придумай, как выманить его из дома.

– Да, босс. – Я встала, чтобы пойти к себе.

– Отлично. – Макс откинулся на спинку кресла. – А мы пока прогуляемся по саду.

Я заподозрила подвох. Но я была на службе и не имела права ни расспрашивать Августа, ни теребить Макса. Поэтому я пошла одеваться.

Встреча намечалась хоть и в выходной день, но официальная и трудная. Сначала Крюгер будет ругаться и хвататься за голову, потом ныть, как мы с Маккинби ему надоели, потом торговаться из-за каждой мелочи. Недолго думая, я надела свою любимую брючную двойку. Чтобы Крюгер не вообразил, будто я взялась за ум, стала хорошей девочкой, или, того хуже, пытаюсь произвести на него впечатление.

Через полчаса я вернулась в кабинет. Макс как раз собирался уходить.

Оба были малость… взъерошенными. У Макса к тому же лицо окаменело от ярости. Я не успела и рот раскрыть, как Август учтиво распахнул дверь перед гостем:

– Всего доброго, князь.

– Да уж, – бросил Макс и убыл так решительно, будто собирался выйти на парковку сквозь стену.

Я проводила его взглядом, дождалась, пока станет тихо, и вопросительно поглядела на Августа. Август причесывался, укладывая волосы в гладкий шлем. Я промолчала. Нравится человеку уродовать себя – пусть.

Жизнь сложилась так, что у нас с Августом было фактически два знакомства. Впервые мы встретились, когда учились в соседних университетах. Я застала тот самый период, когда Август ходил в джинсах, носил спутанную гриву и звался Сэнди. Потом один подонок попытался отравить его, Сэнди загремел в реанимацию. Проведя несколько дней без сознания, он очнулся и обнаружил, что волосы свалялись в войлок. Попросил медсестру обрить их. После лечения он очень сильно переменился, меня в упор не видел, а я и не старалась лезть ему на глаза. Только слышала, что волосы он больше не отпускал, ему понравилось сверкать голым черепом. На Большом Йорке я увидела абсолютно, вселенски равнодушного ко всему мужчину без возраста с жиденькими прямыми волосами, причем невыгодного для такой структуры цвета – пшеничного. Их или в черный красить, или стричь как-то иначе, не грех и вовсе сбрить. А он гладко, так, что они плотно облегали голову, зачесывал их назад. Уходя, Август повернулся спиной, и я убедилась, что волосы только кажутся жиденькими – хвост, в который он убирал их, был толстым.

А потом нас обоих пытались утопить в канализации на Люктоне. Да-да, то самое купание в коллекторе. Купание со скованными руками и с рельсом на ногах. Мерзавцы не учли, что я кадровый офицер разведки, пусть и в прошлом – зато недавнем прошлом, – а Август… Ну, если честно, он и меня тогда сильно удивил. Очень сильно. Я, конечно, понимала, что у него хорошая дыхалка – при такой грудной клетке и превосходном здоровье было бы странно иметь плохие легкие, – но не джедайская же!

После того вынужденного купания в ледяной сточной воде мы отогревались и мылись в местном отделе полиции. Геля для волос в полицейском хозяйстве не нашлось, поэтому я имела удовольствие видеть своего босса как есть, что называется. Я откровенно любовалась богатой, вьющейся гривой, которая переливалась всеми оттенками зрелого хлебного поля. Это было еще лучше, чем у Сэнди.

Как жаль, что Август оказался упрямей иного барана и все уговоры сменить прическу пропускал мимо ушей…

– Что на этот раз?

Август удивленно приподнял брови:

– Макс спросил, правда ли я говорил, что без платья ты выглядишь лучше, чем в нем. Я ответил – да, нечто подобное было, а что, он считает это высказывание ложным? Он предположил, что у меня мало оснований для таких выводов, я возразил, что как раз у него – он-то видит тебя в платье впервые в жизни, ему не с чем сравнивать. После чего мы выяснили, кто из нас имеет право делать такие умозаключения, и он отправился домой. Надеюсь, он все понял и больше не будет настаивать на реванше.

– И чем на этот раз?..

– Бокс. Только руки, только в корпус.

Я покачала головой. Мальчишки.

– Имей в виду: у него нет никаких родственников в транспортном департаменте.

– Спасибо. Я знаю. Ему нужен был предлог для частых встреч с тобой, вот он его и придумал.

– А зачем ты согласился, раз понимал?

– Во-первых, мне нужен предлог заняться этим делом. А во-вторых, я не нашел ни одного аргументированного повода для отказа.

– И что ты об этом думаешь?

– Терпеть не могу, когда из работы пытаются сделать романтическое приключение. Кстати, Делла: я не ограничиваю твою личную жизнь, но будь любезна ночевать дома.

Я изумленно моргнула:

– Ты ревнуешь, что ли?

– Нет, – резко сказал Август. – Мне не нравится, что ты до утра гуляешь, а потом с утра пьешь.

– Ревнуешь, – утвердительно сказала я. – Боишься, что у тебя угонят любимую красную машинку. Это мне Бренда Тэгги новый анекдот пересказала – насчет того, что ты воспринимаешь меня как особо редкий экземпляр красной машинки. И костьми ляжешь, но не допустишь, чтобы я перешла в руки другого «коллекционера».

– Не говори глупостей, – только и буркнул Август. Но по тому, как он отвел глаза, я поняла: попала в точку.

– Тогда давай инструкции.

Таких инструкций я не получала еще ни разу.

– Сможешь? – Август заметил, что ошеломил меня.

– Босс, я разведчик, все будет… в порядке. Но, пожалуй, я выбрала неправильный наряд.

– Да, надо построже, – Август кивнул. – Повнушительнее. В брюках ты выглядишь слишком легкомысленно.

Мне захотелось его стукнуть.

– Ты же не разбираешься в женской одежде!

– Я разбираюсь в Крюгере, – сказал он.

– Деловой костюм с юбкой?..

– Нет. Юбка – стандартная одежда для офиса. Женщину в юбке и пиджаке никто не замечает. Как никто не задумывается, что скрыто под одеждой у женщины в полицейской форме.

Ну, щас, подумала я. Это ты мне, отставному копу, будешь рассказывать?

– В идеале, – заявил Август, – у Крюгера должен быть легкий культурный шок при твоем появлении.

– Счастье какое, – сказала я. – Значит, ты не попросишь меня явиться к нему пьяной, голой и с окровавленным кухонным ножом в руке.

Август задумался, и я поспешила уйти.

* * *

Мне не пришлось уговаривать Крюгера на встречу в кафе. Его вызвали на работу. По пути в управление я просмотрела новости. Шестой труп. Орк, девятнадцать лет, что соответствует примерно тридцати годам у человека. Никаких подробностей. Хорошо, сейчас узнаем на месте.

Перед входом уже болтались репортеры, вида довольно жалкого – любители, мелюзга. Применив несколько нехитрых техник отвода глаз, я проскользнула незамеченной почти до самой двери. Однако в последний момент расслабилась, привлекла внимание, меня узнали и окликнули:

– Госпожа ван ден Берг, ваш босс уже подключился к расследованию?

Я обернулась, смерила репортера ледяным взглядом:

– Я несу ватрушки для старшего эксперта Крюгера.

Журналиста-любителя очень легко сбить с толку: больше всего на свете он боится показаться смешным, попасть в дурацкое положение, сморозить глупость. Профессионал не станет отвлекаться, прикидывая, как именно я пытаюсь надуть его и выставить идиотом. Он задаст себе главный вопрос: зачем я это делаю? И уж точно он не боится сесть в лужу. Любой профессионал, чья работа – добывать информацию и анализировать ее, регулярно садится в лужу. Взять хотя бы Крюгера. Или меня. Это не мы такие, это свойство информации. Ее всегда слишком мало.

Опытному журналисту что ватрушки, что пулемет, все одинаково неинтересно, его объект – я. Пулемета у меня не было, зато на сгибе локтя я бережно несла пакет с логотипом дорогой булочной. Репортеры, как по команде, уставились на него. Полсекунды замешательства позволили юркнуть в стеклянный круговорот дверей и вынырнуть уже в холле. Дежурный скалил зубы.

– Хорошая шутка, – кивнул он, – надо взять на вооружение.

– Шутка ложь, да в ней намек. Мне действительно нужен Крюгер. Я вспомнила кое-что важное по предыдущему трупу. Я ведь обнаружила этого бедолагу эльфа.

– Может быть, вам подойдет Йоханссон? Он ведет дело. А Крюгер сейчас занят.

– Йоханссон? – Я удивилась. – Его повысили, что ли?

– Да, вчера. – Дежурный отвлекся на наружную камеру. – Простите, одну минуту…

– Конечно, – сказала я.

И преспокойно направилась к лифтам. Дежурный только горестно вздохнул за моей спиной, но не побежал вдогонку. Он тоже понимал, что вопросы я задавала для проформы – точнее, чтобы узнать, в отделе ли Крюгер, а то вдруг в морг уехал или еще куда.

Крюгер и правда был занят. И занят в обществе того самого Йена Йоханссона. Поэтому я, глянув сквозь стекло, отделявшее кабинет старшего эксперта от общего зала, вошла без стука.

– Я же сказал – в понедельник! – рявкнул Крюгер.

Выглядел он плохо. Ну еще бы. Я молча подошла к столу, села на первый подвернувшийся стул и закинула ногу на ногу.

Крюгер оглядел меня искоса и поморщился. На мне было строгое черное платье, и поверх него жакет с рукавами до локтей. Волосы уложены не по-рабочему, а как на светский прием. Может, культурного шока я и не добилась, но некая подвижка в голове у старшего эксперта произошла. Как минимум он решил, что я явилась его мучить, а не упрашивать. И теперь надеялся хотя бы перенести мучение на завтра.

– Вот что, Делла… – с угрозой начал было он.

– Подожду, пока вы успокоитесь и вспомните, что здесь дама, – высокомерно ответила я.

– Я вспомню, ага. Я еще кое-что могу вспомнить…

– Вот и замечательно. Те подробности моей официальной биографии, на какие вы намекаете, сейчас будут кстати – меньше лишних вопросов.

– Послушайте, Делла, я занят. – Крюгер не собирался сдаваться так быстро.

– Хотите, чтобы я ждала вас снаружи? В толпе странных ребят, уверенных, будто они умеют делать новости?

Крюгер застонал:

– Ладно, выкладывайте, что вам нужно. Йен, потом. Она все равно не отстанет, проще разобраться сразу… Скажи там Коссе, пусть кофе принесет. Два.

Йен удалился, позволив себе одну вежливую улыбку, адресованную мне.

– И кто он теперь? – спросила я, когда дверь за Йеном закрылась.

– Кто и должен быть с самого начала. Следователь.

– О как. А почему работал младшим криминалистом?

Крюгер скрипнул зубами:

– Делла, вы зачем пришли?!

Я положила Крюгеру на стол копии договора о расследовании и лицензии Августа.

– Опять!!!

Только этого Крюгеру и не хватало для полного счастья – чтобы в дело, от которого у него уже волосы дыбом, влез инквизитор первого класса.

– Крюгер, – я подалась вперед, – давайте без этого пафоса, а? Времени нет. Вы не раскроете это дело без нас.

– Это еще с какого бо… радости?!

– С такой, что рядовой обыватель не может позволить себе слугу-эльфа.

– Всего лишь рабочая версия!

– Слушайте, ну хватит. Там отметился эльф. Держать в доме эльфа, я уж молчу – вырастить его, это привилегия знати. Значит, вам придется иметь дело с родовой аристократией. А вы сами знаете, что распоследний барон задрипанный – очень неудобный человек, когда с ним надо поговорить. В лучшем случае с вами свяжется его адвокат. Да, вам обязаны рассказать все, что может пролить свет на преступление. Только как вы докажете, что беспокоите того или иного владетельного лорда по законному и весомому поводу? Настоящие аристократы – занятые господа, у них хлопот полон рот, и трудовое законодательство не защищает их от переработки. Они планетами управляют. Им только вас не хватало!

– Ага, а вы надеетесь…

– Мне ничего и никому не придется доказывать. Уже потому, что я была замужем за одним из них и работаю на другого.

Я постучала ногтем по договору. Крюгер прочитал первые строки, глаза его полезли на лоб, он уставился на меня:

– Не понял. Вы его попросили, что ли?

– Ну вот еще. Максимиллиан ван ден Берг, чтоб вы знали, не ладит с Августом-Александером Полом Николасом-и-еще-двенадцать-имен Маккинби. И по доброй воле ни за чем к нему не обратится.

– Тогда что его заставило?

– А вы подумайте. Что заставило его, что заставило меня, что заставило Августа, который платит Максу взаимностью…

Крюгер задумался. Его секретарша подала кофе. Крюгер с отсутствующим выражением лица открыл сейф, вынул коробку конфет и поставил передо мной:

– Угощайтесь. Все забываю спросить: что вы заканчивали? У вас же не полицейская академия.

– Военный Университет, факультет тактической разведки.

Он сначала вскинул брови, потом издал изумленный возглас. Я поразила его в самое сердце.

– Два года на боевой службе, потом уже полиция, Большой Йорк. Август вел сложное расследование и искал себе оперативника в помощь. Сослуживцы решили подшутить и предложили ему мою кандидатуру – меня ненавидел весь отдел.

– А вы поладили.

– Это не так сложно, если захотеть.

– Гм. Простите за бестактность, а в армии вы служили…

– К сожалению, это закрытая информация. Не в штабе, если вы это имели в виду. Поэтому не могу назвать даже место службы.

– Да-да, понимаю. Делла… как к вам сейчас лучше обращаться? А титул?

– На людях – Офелия ван ден Берг. Титула у меня нет, я разведена. Наедине – умоляю, не надо!

– И вы, сколько я понимаю, хотите чего-то необычного.

– Полное взаимодействие.

– То есть вы будете не только брать, но и давать? Своими материалами поделитесь?

– Да, конечно, – не моргнув глазом, солгала я.

Ну, как солгала… Кое-что мы, конечно, подкинем.

– И в первую очередь вас интересуют федеральные служащие. Люди.

– Ошибаетесь. С ними проще. Расследование их смерти ведут, помимо вас, еще страховщики, налоговики и федералы. Думаю, нароют буквально все. Меня интересуют материалы, имеющие отношение к Джону Смиту, поскольку договор на расследование его смерти. Остальные, разумеется, тоже, но в ознакомительном порядке. И в первую очередь – инородцы и неграждане.

Крюгер прищурился:

– Похоже, в кои-то веки мы с вашим боссом думаем одинаково. Все-таки заговор инородцев, а? Чистенькие с виду респектабельные слуги, такие все из себя правильные ребята вне подозрений, сколотили банду…

– Мой босс еще никак не думает, у него нет пищи для его гениальных мозгов. Вот если я принесу ему в клювике – он, так и быть, подумает.

– Однако он уже высказал версию, что эльф был случайной жертвой. Хотя я бы счел случайной последнюю.

– Орк?

– Оркушка. Оказала сопротивление.

– Я бы взглянула на тело, позволите?

Меня почти тошнило от сладкой вежливости этого разговора, но Крюгеру игра нравилась. Я гадала, какими словами его взгрел комиссар за шесть убийств подряд, если Крюгер так быстро пошел на контакт. У него же территориальные инстинкты – как у крупного хищника. Дай ему волю, съел бы всех конкурентов на своей земле.

– Да, попозже, вон, выделю вам Йена в сопровождающие…

– Я польщена. Целого следователя?

Крюгер натянуто засмеялся.

– Эксперт, так что за метаморфоза с ним произошла?

Крюгер тяжело вздохнул:

– Романтик он. Чертов романтик. Легких путей не ищет, спокойной жизни не хочет. Вот вам и вся метаморфоза. У него диплом следователя. Когда он пришел, я не смог его взять. Ну нет мест. Правда, сказал – давай через год, у нас Куш на пенсию отправится, место будет. А пока – вон, на Эвересте, точно знаю, нужен специалист. Он туда съездил, через две недели опять пришел. Там, говорит, тоска смертная и учиться нечему, я все это еще студентом перепробовал. Хочу непременно у вас работать. Ну понятно: на Эвересте мало народу и дела шаблонные, бытовые. Молодому парню, жадному до интересной работы, там скучно… Ну я и ляпнул – есть место младшего криминалиста. Пойдешь? С твоим-то дипломом? Он сказал – пойду. Заодно специфику освою, в коллектив впишусь, а через год тогда, если сработаемся, вы меня на свободное место следователя переведете. И, Делла, ведь никакого высокомерия, работал как так и надо! А тут с этими убийствами… Короче говоря, Куша мы уговорили уйти досрочно. Он не очень противился, если честно. Это дело ведь он вел, ну и чувствовал, похоже, что не справляется. Йен пришел на его место. И получил, соответственно, в наследство нашу банду.

– Комиссар узнал то, что вы утаивали? Что у вас есть хороший молодой специалист, а вы его не используете?

– Ну да. У Йена первое дело, он волнуется, вы уж…

– Понимаю, – я улыбнулась. – Не буду давить харизмой.

– И не ругайтесь. Он подготовлен хорошо, но практики мало, а вы дама… В общем, по-человечески – да, я его не то что в сопровождающие вам даю…

– Под опеку, – кивнула я. – Не беспокойтесь. Я еще никого не испортила.

Крюгер почему-то побагровел и быстренько сменил тему:

– Делла, а почему вы оставили армию? Там же интереснее. Мы тут заперты в пределах штата, а у военных размах – во всю Галактику.

– Кто вам сказал, что я оставила армию?

Я улыбнулась так ослепительно, как только могла.

Крюгер был убит наповал.

– Но вы совершенно не обязаны мне верить, – добавила я легкомысленно. – Вы же не получали от своего руководства никаких распоряжений на мой счет, и вам даже не намекали. И я вам тоже ничего не говорила. Не те ставки в игре.

Я впервые видела, чтобы Крюгер реально не знал, что сказать.

Когда пришел Йен Йоханссон, ему открылась идиллическая картина: мы с Крюгером, окончательно ошалевшим, в две головы изучали досье жертв.

– Новая форма сотрудничества, – без выражения сообщил Крюгер. – Законом не запрещено. Все, кроме тех документов, видеть которые у госпожи ван ден Берг нет допуска. Но их мы обязаны показать мистеру Маккинби.

На прощание я добила Крюгера. Я развернула пакет и поставила перед ним красочную коробочку с двумя свежеиспеченными ватрушками. Крюгер растерялся так, что попробовал. Ему понравилось.

К машине нам с Йеном пришлось продираться сквозь заметно подросшую толпу репортеров. Двое патрульных расчистили дорогу, и мы выбрались почти что целыми.

– Интересно, что именно через пару минут будет в новостных лентах, – сказал Йен.

– Вряд ли они предполагают, что мы едем в морг. Это ведь так скучно.

– Да уж, – согласился он. – Вы действительно служите в разведке?

Я промолчала.

– Не беспокойтесь, это оперативная машина, она глядит по сторонам, но не внутрь. Здесь нет прослушки в салоне.

Я усмехнулась и выразительно постучала ногтем по своему чипу.

– А-а, – протянул Йен. Отвернулся к окну, с тоской сказал: – Значит, действительно дело худо. Если к расследованию подключились разведслужбы… Или вы только по внешней?.. Как это у вас называется – спецразведка?..

– Я кадровый офицер. А в Военном Университете учат на совесть.

– Понимаю.

Он расстроился, потому что при первой встрече принял меня за копа.

– Но в полиции вы на самом деле служили?

– Йен, – я рассмеялась, – если бы у тебя были знакомые на Большом Йорке, я бы предложила тебе узнать у них. Думаю, тебе о-очень много про меня рассказали бы. Я служила. И более того – не по приказу. Полиция, на мой взгляд, самая человечная из правоохранных структур государства. Ведь мы защищаем всех разумных, граждан и неграждан, людей и инородцев, в их доме. Именно мы, и никто другой, обеспечиваем личное право разумного на спокойную жизнь.

– Да, – с коротким вздохом согласился Йен. – Вы правы. А где вам больше нравится работать?

– Сложный вопрос. Я бы сказала, что в полиции, но к инквизиторам куда чаще обращаются в случае киднеппинга. Знаешь, почему мне нравятся такие дела? Потому что всегда есть возможность под шумок врезать киднепперу по яйцам. Это моя персональная месть им, месть женщины. Ну и… честно говоря, при киднеппинге у инквизитора больше шансов вернуть детей живыми.

– Это да. Самое главное, вы не обязаны информировать прессу. Так называемые журналисты не понимают, что их ведь читают и преступники, и наша уклончивость объясняется тем, что мы не хотим выдавать свои планы.

– Вам пришлось сегодня выступать?

– Да, – Йен поморщился. – Зря они так. Даже без сведений… Преступники очень любят, когда про них пишут. Они упиваются славой, а должны сидеть в тюрьме.

Хороший мальчик. Не зря он Августу понравился.

* * *

Полицейский морг – самое грустное место в любом городе. Сюда привозят людей, ушедших из жизни наиболее унизительным образом – насильственно. И кажется, будто этот светло-серый цвет стен выбран нарочно, чтобы подчеркнуть уныние и безнадежность случившегося.

Мы отметились у дежурной, которая сказала, что патологоанатом Моррис на месте и практически закончил работу над телом оркушки. Мы спустились на четвертый подземный этаж, где располагался главный зал, натянули на себя одноразовые стерильные комплекты, и Йен распахнул передо мной дверь.

С доктором Моррисом я водила шапочное знакомство, однако весьма уважала его за профессиональные качества. Он имел славу психопата, хотя как по мне, был заурядным шизоидом – нелюдимым, эксцентричным, но неспособным обидеть любое живое существо.

– Доктор Моррис, Офелия ван ден Берг, – представил нас друг другу Йен Йохансон.

– Мы знакомы, – бросил доктор, не удостоив меня и взглядом: он обнаружил нечто интересное в кишечнике оркушки и погрузился в изучение. – Кажется, в прошлый раз вас звали Делла Берг. Не успел тогда спросить: не выносите пафос княжеской фамилии, поэтому выбрали вариант покороче?

– Можно и так, – согласилась я.

– А почему не вернули девичью фамилию?

– Мою девичью фамилию лучше не произносить в присутствии людей, знающих русский язык и историю моей семьи. Они начинают истерически хохотать.

– Как интересно. А я почему-то думал, что вы не до конца разочаровались в муже и сохранили его фамилию в память о недолгом браке.

– Я вообще не разочаровывалась в муже. Я разочаровалась в себе.

– А. Это еще лучше, чем я думал. Делла, какая из жертв вас интересует?

– Все шесть, поскольку их убил один человек.

– Убийц двое. Почерк разный, – поправил Моррис и кивнул ассистенту: – Покажи им всех. Они люди молодые, еще не черствые, горят профессиональным энтузиазмом, и им мало будет моего заключения. Делла, мне звонил Крюгер, объяснил ситуацию. Значит, по Джону Смиту я передам вам все материалы, а по остальным – копии моих рабочих файлов с неформальными заключениями. Это считается ознакомительными сведениями, так что с точки зрения закона все безупречно, притом что достаточно информативно… Да пошевеливайтесь вы, черт вас раздери! – рявкнул он на ассистента. – Как дохлая муха, честное слово, у меня покойники и то теплее вас…

– Прошу запись, – произнесла я протокольную фразу.

– Запись разрешаю, – отозвался Моррис. – Дать вам очки?

– Нет, спасибо, я в линзах.

– Ну как хотите, я-то по старинке…

– Прошу запись, – сказал Йоханссон.

– Вы-то чего?.. – спросил Моррис. – Вы тут вроде как на службе.

– У меня сегодня выходной, – смущенно буркнул Йоханссон.

Нам с Йеном вывезли еще пять тел. Разумеется, Йен, как и я, видел рапорты экспертов, но нормальный следователь или оперативник ни за что не откажется взглянуть на тело, место преступления или улику своими глазами. И потрогать своими руками. Ни один отчет, даже такой педантичный, какой может составить Моррис, не даст вам полного представления о том, как и что выглядит. В отчетах не хватает объема, цвета… Запаха, наконец. Тяжести мертвой руки в твоей руке. А это все важно.

Я не спешила. Ассистент Морриса, хмурый и некрасивый человек, не скрывал недовольства, показывая нам тела. Он не понимал, почему бы нам не удовлетвориться рапортами. Его рабочий день закончился пять часов назад, тут эта оркушка, и еще мы небось задержим доктора… А Моррис славился полной беспощадностью в отношениях с персоналом. Его не разжалобишь сказочками про старенькую маму, которая ждет сына домой, каждые полчаса подогревая нехитрый ужин, и не ляжет спать, покуда не дождется, а у нее больное сердце. Моррис на такое посоветует найти другую работу. Например, сиделкой при маме. А что? Старушка, которая может себе позволить жить на Танире, притом что ее единственный сын работает ассистентом в морге, – это очень небедная старушка…

Разумеется, я поняла, что имел в виду Моррис, говоря о разных убийцах. Первая и третья жертвы были на счету опытного костолома, я бы предположила, что с армейским – и, вероятнее всего, диверсионным – прошлым. Шею им свернули чисто, одним отточенным движением. А вот второму и четвертому не повезло. На восковой коже виднелись следы неудачных захватов, а на запястьях сохранились следы веревок.

Вот и мой эльф. В морге ему снова открыли глаза. Я наклонилась над личиком мертвого малыша, внимательно вгляделась. Потом просунула руку под затылок и нащупала огромную шишку. Понятно.

– Делла, а вы ведь не помирились с мужем вчера? – внезапно спросил Моррис.

– Напоминает вопрос «перестали ли вы пить коньяк по утрам?» – парировала я.

Он посмеялся.

– Да, да, – сказал доктор, – вы, как и многие разумные женщины, нашли компромисс между сексуальностью и опасностью случайных связей. Ваш выход – это бывший муж в качестве нерегулярного любовника. Что ж, весьма прагматично. И свобода при вас, и совершенно безвредно. Главное – требования нравственности почти что соблюдены.

Я перевела линзы в режим увеличения и исследовала сначала левое запястье эльфа, потом – мочки ушей. Так-так. Совсем интересно.

– Никогда об этом не задумывалась, – ответила я без смущения. – Просто Макс – очень привлекательный мужчина. Не могу же я, в самом деле, выбрать кого попало только потому, что он не мой бывший!

– Тоже правильно. Но жить с ним вы не планируете.

Я промолчала. Моррис невероятно умен, но если хочешь что-то узнать у него – смирись и играй по его правилам. Доктор очень любит изучать чужую личную жизнь.

– Будь я женщиной, возможно, поступил бы подобно вам, – неожиданно изрек Моррис. – Князь – прекрасный человек, но безумный. С такими возможны только три сценария: ваш, разделить его безумие или стать его жертвой. Разделить безумие вы, сколько понимаю, уже пытались – будучи в браке. Жертва – это не ваша роль. Вы не из тех женщин, которые положат жизнь на алтарь ради счастья пусть даже самого любимого человека.

– Всегда была уверена, что мазохизм приятен только в гомеопатических дозах, – сказала я. – Это не любовь, когда жертвуешь собой. Интересно, если сама себя отвергаешь ради кого-то, как этому человеку тебя любить? Что ему любить? То, что ты отвергла ради него? Вот и вывод, что любить ему предлагается самого себя. А Макс рано или поздно найдет такое приключение на свою задницу, из которого уже не выберется. Если я не могу помешать – а я не могу, – то в моей власти хотя бы не видеть этого.

– И часто вам после развода приходилось вытаскивать его из таких приключений?

Я медленно повернула голову и посмотрела на ассистента. Моррис стоял спиной, но я не сомневалась, что он все замечает. Зря, что ли, у него на стене зеркало висит.

– Делла, а как зовут этого молодого человека, с которым вы пришли? – поинтересовался Моррис. – Я часто его вижу здесь, и даже по некоторым признакам догадался, что он полицейский, но до сих пор никто не удосужился назвать мне его имя.

У Йоханссона на щеках проступили красные пятна. Я спрятала усмешку. Узнаю старшего эксперта Крюгера. Это в его стиле: привести с собой к доктору нового сотрудника и забыть их познакомить. И так раз десять подряд. Не потому, что Крюгер невежливый, просто он всегда занят.

– Йен Йоханссон, следователь, – сказала я. – Это его первое дело.

– Подчиненный Крюгера? – Моррис покивал. – У Крюгера, при всех его недостатках, есть дар – искать талантливую молодежь.

Я не удержалась и подмигнула Йену – комплимент старого Морриса дорогого стоил. Йен очень забавно смутился.

– Но, к сожалению для полиции, таланты у Крюгера надолго не задерживаются. Их сманивают.

Йен издал какой-то возмущенный звук, Моррис перебил его жестом:

– Не спорьте. Полиция – это скучно. Это еще скучнее, чем полицейский морг. Вы поймете это через год. Нормальному человеку совершенно невозможно жить в обстановке, в которой ничего не меняется. Уйдите, потом вернитесь через пять лет – вы увидите новое оборудование, но те же проблемы. И обсуждать их будут с тем же жаром. Ничего не меняется. В полиции могут работать только люди, напрочь лишенные воображения. Вроде Крюгера. Или шизоиды вроде меня. К какой категории вы себя относите – болван или психопат? Ни к какой? Самое позднее через три месяца вы уйдете. В федеральную безопасность. Там такая же скучища, но хотя бы можно путешествовать. Я бы взял на себя смелость посоветовать вам подтянуть знания по экзопсихологии. В вашем джорджийском университете экзопсихологию читает совершеннейший кретин, обуреваемый собственными сверхценными идеями.

Я слегка удивилась. Я-то думала, у Йена полицейская академия. Да, в Кабане – это лучшая из полицейских академий. Надо же, промазала. Зато теперь все понятно. И то, почему Крюгер так удивился, что парень с дипломом следователя согласился работать практически на побегушках, и почему комиссар потребовал заменить им старого, опытного специалиста… Все дело в том, что, хотя «инквизитор» и переводится как «следователь», есть большая разница между следователем из полицейской академии и инквизитором с факультета криминалистики Университета Джорджии. По сравнению с дипломом Государственного Университета, где учился Август, джорджийский не котируется, но для полиции это даже слишком круто. Это и для федеральной безопасности очень хорошо.

Бедный Йоханссон устал чувствовать себя мебелью, пересилил смущение и подал голос:

– Откуда вы знаете, что я заканчивал именно джорджийский?

– Ваша привычка стоять – одна рука за спину, другая для жестикуляции. Только в Джорджии так отучают пользоваться шпаргалками. Кстати, судя по этой позе, вы порядком побаиваетесь меня. Боитесь, что я поймаю вас на безграмотности или неопытности. Расслабьтесь, Йен, сегодня я экзаменую не вас.

– А кого? – не удержался парень.

– Ее, – Моррис указал на труп оркушки.

Йен отступил, а я, наоборот, подошла поближе.

– Вы уже закончили? – спросил Моррис, указав подбородком на пять тел.

– Да.

– Уберите, – приказал Моррис ассистенту.

Я смотрела на несчастную оркушку. Орков никто не любит, даже они сами. Они лучше других инородцев вживаются в наше общество, однако усваивают замашки самого дна. Охотно вписываются в уличные банды, легко решаются на криминал, в том числе и самый тяжелый. В садизме, однако, не замечены. Убивать предпочитают руками или простыми предметами вроде палки и камня. Любимое оружие орка-хулигана – стальной пруток сечением в дюйм и длиной в два фута. Интересно, что орки исполнительны и признанного вожака не предают. Собственно, поэтому их охотно берут в армию – они там сразу ощущают себя на своем месте, и с ними нет проблем. Они неприхотливы, выносливы, отважны. Практически все орки-граждане – это солдаты. Командиры из них никудышние.

Оркушки грубы и сентиментальны – такое сочетание часто встречается у жестоких людей. Но оркушки вовсе не жестоки. Своих детенышей учат шлепками и подзатыльниками, потому что иначе не умеют, но попробуй кто чужой тронуть их! Традиционные для нас браки у орков не приняты, тем не менее наша система отношений им понятна: они тоже моногамны. Просто у них мужская и женская части трибы живут отдельно. При этом если у орка есть подруга, он не изменяет ей. Он приходит к ограде женской общины, вызывает ее, уводит подальше от глаз, утром возвращает. Детей воспитывают все женщины трибы, но разницу между своими и чужими ребятишками они проводят. Напрочь лишены ксенофобии. Если им подкинуть человеческого или эльфийского детеныша – выкормят и его. Биологически совместимы с индейцами, но от людей потомства не бывает. На совместимость с эльфами, по-моему, исследований и не проводилось ввиду слишком большой габаритной разницы. Половой диморфизм выражен очень сильно – среди орков попадаются и трехметровые особи, тогда как оркушки выше двух метров не вырастают. Впрочем, и это редкость. Их средний рост – около шести футов.

Оркам с трудом даются наши языки. Исключение – федеральный английский, и то потому, что в нем произношение близко к родному наречию орков. Однако в силу их слабого цивилизационного опыта многие понятия остаются пустыми словами. Может быть, поэтому орки тянутся к людскому отребью – у тех все конкретно и практично. И еще орки совершенно не выносят одиночества.

Оркушка Дирга Та не была гражданкой, хотя имела постоянную работу и жила в городе. Она числилась в фирме-посреднике, снабжавшей персоналом богатые дома. По факту, ее хозяйкой была какая-то миссис Ахири, вдова из того круга, с которым я мало пересекалась в силу особенностей своей биографии: для моего происхождения этот класс слишком высок, а для семейного и рабочего статуса – слишком низок. Моя незабвенная свекровь уважала таких дамочек куда меньше, чем честных плебеек вроде меня, подозревая их в обезьяньем подражании аристократии. Не могу сказать, что она была так уж неправа. Взять хоть эту миссис Ахири. В высших кругах принято иметь слуг-инородцев, но родовая аристократия предпочитает иметь дело с эльфами и индейцами. Это очень высокооплачиваемые слуги. Орк на службе у аристократа может быть только охранником, и то лорды вряд ли возьмут чистокровного – хватает орков с осьмушкой или даже четвертушкой индейской крови. Орки с индейской примесью значительно умнее и спокойнее чистокровных. Как правило, они заканчивают хотя бы среднюю школу, а то и полную, имеют приличный армейский стаж. Лучшие еще и проходят годичный курс личной охраны. И да, тоже дорого стоят. У миссис Ахири, по всей видимости, таких денег нет, как нет и опыта в содержании инородцев, поэтому она завела себе недорогую и нетребовательную оркушку. Ну и пусть некрасивая, ну и пусть груба как деревянная колода – зато инородка. Все как в лучших домах, ага.

Я осматривала тело молча, делая для себя пометки. Компактная – порядка пяти футов десяти дюймов росту, – крепкая, очень гармоничная с виду, длинноногая особь. Масть шоколадная, глаза фиолетовые, в бровях и на висках процентов тридцать седых волос. На теле волос немного, короткие – явно регулярно сводила. Я сделала пометку: проверить любовников. Похоже на то, что жила с человеком, потому что орки и индейцы совершенно равнодушны к шерсти у женщин. Грудь едва заметна, значит, не рожала – еще один довод в пользу любовника-человека. Ногти аккуратно подпилены и накрашены – иди ты, старалась быть красоткой. Оппозитные пальцы на ногах удалены, значит, носила обувь человеческого образца. Пальцы удалены давно, возможно, в младенчестве, значит, родилась в поместье, а не перемещенная. Ну или была перемещена вместе с матерью очень рано. Я прощупала стопы. Пальцы удалили хорошо, полностью, до голеностопного сустава. Удалены и три пары рудиментарных сосков, а пуповина завязана. Нет, все-таки родилась в поместье.

На животе виднелся старый рубец, неровный и широкий, без следов хирургических швов. Примерно лет шесть ему. Похоже, оркушка покинула поместье и окунулась в реальную жизнь. На правой ладони мозоли, на левой – многочисленные мелкие царапины, зажившие. Лунки ногтей явно после недавнего маникюра, но на двух пальцах грязные. Не сильно. Просто небрежно промыты. Тыльная сторона правой кисти покрыта едва заметной красной сыпью. Такая же сыпь на лице и шее, за ушами – расчесы. Зубы здоровые, полный комплект, без налета. Уши и ноздри без волос, правое ухо совершенно чистое, в левом скопилось немного крови. Признаков старения, кроме седины, нет.

У меня не было результатов анализа ее крови, поэтому я регистрировала пока только видимые повреждения. Оркушку нашли совершенно голую. Она была тщательно вымыта и причесана – нападавшие пытались убрать следы. Однако побои не смоешь и не вычешешь. Ее несколько раз ударили по голове, придушили, изнасиловали и только потом убили. Она сопротивлялась до последнего вздоха.

– Что скажете, Делла? – спросил Моррис.

– Похоже, у нас не один и не два убийцы, а три. Эльфа тоже сначала ударили по голове.

– У нас три типа убийств, но конкретно убийц пока только двое, – поправил Моррис. – Хотите чаю? Берите своего спутника и поднимайтесь в мою квартиру, вы же помните, где она? Я сейчас закончу и подойду.

Я поманила Йена и направилась в раздевалку. Мы оставили там стерильные костюмы, я открыла малоприметную дверь, в которой не было даже замка, и первой шагнула на лестницу.

– Он живет прямо в морге? – удивился Йен.

– Да. Он никогда и ни по какой причине не покидает его. Простительное чудачество, не так ли?

– Да, – спокойно согласился Йен, – не преступление же. В конституции не написано, что человеку нельзя жить в морге.

– Доктор Моррис не смотрит федеральные каналы, не читает новостные ленты и не выходит на улицу. Все новости он узнает от экономки и от людей, которые приходят сюда. Поэтому он так любопытен.

– А ваш шеф, я слыхал, тоже домосед изрядный, – сказал Йен. – Поэтому вам привычно.

– Август говорит, что гениальные мозги нуждаются в тонкой подстройке к атмосфере. Если атмосфера меняется, начинаются помехи. Он не домосед, просто ненавидит переезды. Чем гениальней человек, тем хуже он адаптируется к переменам.

– Но некоторые гении прошлого буквально жили в дороге.

– Это тоже разновидность постоянства. Кроме того, откуда нам знать, вдруг из-за разъездов их гений так и не смог раскрыться полностью? И нам достались крохи от того, что в действительности могли породить их мозги?

– Делла… простите, что спрашиваю. Доктор спросил, не помирились ли вы вчера с мужем. При этом мне показалось, что вы с доктором Моррисом вовсе не закадычные приятели. Откуда он знал?

– Понятия не имею, – с улыбкой ответила я. – Может быть, что-то в моем облике выдает. А может, днем нанес визит кто-то из общих знакомых. Я не представляю, с каким кругом людей может общаться доктор Моррис, но допускаю самые неожиданные приятельства. Я два года проработала с Маккинби и больше не удивляюсь тому, что человек способен глянуть на тебя искоса и поведать всю твою биографию.

Нас встретила экономка Морриса, такая же немолодая и чудаковатая. Кое-кто по невежеству удивлялся: почему Моррис не женится на ней? Люди, хоть немного понимавшие в человеческой природе, глупых вопросов не задавали. У Морриса даже в ванной комнате не было большого зеркала – только маленькое, перед которым он брился. Сомневаюсь, что он хотя бы раз в жизни видел себя голым. Куда ему жениться, при таком-то характере.

Экономка провела нас в гостиную, усадила в антикварные кресла и подала чай. Ждать пришлось недолго, доктор Моррис поднялся, веселым тоном попросил начинать без него и удалился в душ. Вернулся он, одетый как на прием к губернатору. Поддернул брюки, уселся, принял чай из рук экономки и с удовольствием выпил половину чашки.

– Делла, вы ведь расследуете убийство Джона Смита? Остальные попутно?

– Да, договор у нас только на эльфа. Но поскольку остальные убиты той же бандой…

– Значит, вас в первую очередь интересует эльф. Сказать по правде, будь я инквизитором, тоже зацепился бы за него. Совершенно очевидно, что он попал в поле зрения банды случайно. Убийство было спонтанной акцией, его не планировали, соответственно, должно было остаться множество хвостов. Что ж, эльф Джон Смит. Его труп исследовал не я, а мой коллега доктор Квинси. Воздержусь от комментариев, хотя такого болвана мне стыдно называть коллегой. Доктор Квинси обычно занимается инородцами, он считается большим специалистом в этой области. Очевидно, он сам так уверовал в свои познания, что работает спустя рукава. Например, он не обратил внимания на ушиб мягких тканей на затылке. Непростительная небрежность.

– Да, я тоже удивилась, что в рапорте об этом ни слова.

– Я видел, что вы заметили. Итак, эльф Джон Смит. Мужчина, паспортный возраст сорок два года, биологический – тридцать девять. Рост пять с половиной футов, вес после смерти сорок девять килограммов, абсолютно здоров. Экземпляр, крупный для эльфа, что говорит в первую очередь о его происхождении. Он перемещенный уже в четвертом поколении. Его прадеды и прабабки очень хорошо питались и не страдали от болезней, что привело к появлению рослого потомства. Он легко дожил бы до ста лет, и даже больше, если бы не убийство. Вел размеренный образ жизни, по установленному распорядку, мало подвергался стрессам. Тщательно следил за своей внешностью. Питался только дома, в рейс брал с собой контейнеры с едой или воздерживался – эльфы легко переносят длительный голод. Пил много минеральной воды из источника «Желтый дракон» – его почки в идеальном состоянии. Хотя китайская кухня славится обилием острых приправ, предпочитал мягкую диету с преобладанием разных видов риса. В его желудке я обнаружил остатки плотного домашнего обеда, состоявшего из трех видов риса, утки, маленьких осьминогов, тушеной моркови и чая. Мочевой пузырь был практически пуст, притом что одежда осталась чистой и сухой.

– Он жил в Китайском квартале, – сказал Йен. – Оттуда до космопорта – около пяти часов езды. Если мочевой пузырь пуст, значит, Джон Смит заходил куда-то по дороге, чтобы опорожнить его.

– Вывод очевидный, – согласился доктор Моррис. – Тем не менее доктор Квинси не развил эту мысль. А я осмотрел волосы и кожу убитого, особенно те участки, какие не были закрыты одеждой. И обнаружил частицы моющего средства «Весна» – его иногда используют для обработки санузлов.

– Дорогое средство. – Я внесла пометку в досье.

– Следы были обнаружены на левой скуле, левом виске и левой кисти. На левом колене сбоку – небольшой кровоподтек.

Я прищурилась:

– Следы от падения на кафель? Можно предположить, что именно там эльфа ударили по голове, оглушили, он потерял сознание и упал.

Между прочим, эльф был в форме. Вынести из общественного туалета бесчувственное тело в форме так, чтобы никто не обратил внимания, – невозможно.

– Удар в действительности был смертельным, – продолжал доктор Моррис. – Все, что убийцы делали потом, Джон Смит уже не почувствовал. Рану на щеке ему нанесли при жизни, чип сняли уже после смерти. Между ударом по голове и смертью прошло не более сорока минут.

– Как вы установили это без чипа? – с профессиональным интересом спросил Йен.

– Немного знаю эльфийскую физиологию, – скромно ответил Моррис. – То, чего не знали ни убийца, ни доктор Квинси. Удар в затылок вызвал ушиб головного мозга, для эльфа фатальный, и гематому. Учитывая, какие именно сосуды лопнули, и зная обычные для здорового эльфа параметры кровотока, легко рассчитать, за какое время в мозг выльется обнаруженный объем крови. У Джона Смита была высокая свертываемость крови, и к моменту смерти кровотечение практически прекратилось. По моим расчетам, от тридцати до сорока минут. Опираясь на те же знания о физиологии, могу сказать с уверенностью, что рана на щеке была нанесена за несколько минут до смерти от ушиба головного мозга.

– А шею сломали тоже при жизни?

– Да, в последний момент. Убийца испачкал руки в крови, текшей из раны на щеке, размазал ее по подбородку эльфа и оттирал гигиенической салфеткой «Перышко».

Йен слушал и едва заметно кивал – делал отметки в досье. И легонько шевелил пальцами. Нас, разведчиков, еще на первом курсе от этого отучали – вообще ото всей мелкой рефлекторной моторики, которая выдает работу с чипом. А потом заново учили имитировать ее, когда надо… Инквизиторам это ни к чему, но Август в полной «сбруе», с линзами на глазах – как каменный, только зрачки движутся. Ну так это Август.

– Еще один довод в пользу спонтанности этого убийства – в крови Джона Смита не обнаружено наркотиков.

О наркотиках я уже знала: Крюгер мне показал. Жертвам кололи «нирвану». Изначально это медицинский препарат, его применяли недолго в качестве наркоза и отказались из-за побочных эффектов: было несколько внезапных смертей через пару суток. Дает расслабление, поднимает болевой порог. Субъективно человек под «нирваной» просто отдыхает: голова пустая, жизнь наконец-то прекрасна. Объективно он превращается в мебель, которую можно кувыркать как угодно. Слыхала, что «нирвана» нравится оркам – они с нее окончательно дуреют, зато избавляются от комплекса неполноценности и в кои-то веки себя любят.

Я подняла руку:

– Доктор Моррис, Йен, у меня есть несколько вопросов. В досье Смита указано, что он брал полную медицинскую страховку. Ее не дадут, если чип ниже второй категории. Значит, у него был чип от второй категории и выше. Но такие чипы подают сигнал бедствия, если носитель теряет сознание и явно не может вызвать врача сам. Крюгер сказал мне, что в базе нет никаких зацепок. Этот чип не регистрировался ни на каких рамках и не подавал никаких тревожных сигналов в последние три часа жизни Смита. Именно поэтому Крюгер сделал предварительный вывод, что Смита убили в «чистом поле», и смерть была мгновенной. Его вывод подтверждает и рапорт доктора Квинси. Однако, доктор Моррис, ваше исследование показывает иную картину. Смит куда-то заходил непосредственно перед смертью, то есть хотя бы одну-две рамки миновал. И он умер не сразу, значит, его чип должен был вызвать помощь, но этого не произошло. У меня к вам чисто технический вопрос: какой шунт у Смита, и могли ли быть потери сигнала и проблемы распознавания из-за несоответствия, например, дешевого шунта и дорогого чипа? Допустим, у шунта слабая пропускная способность, или материалы низкого качества…

Доктор Моррис выслушал, энергично кивнул:

– Да, отличный вопрос. Дело в том, что у Джона Смита очень дорогой шунт. Лучший из тех, какие рекомендованы для эльфов. С таким шунтом у него не могло быть проблем ни с одним чипом, включая и те, какие не имеют встроенных функций для инородцев. Шунт в течение жизни не менялся. И, кстати, у оркушки тоже шунт хороший. Но это обычная картина для инородцев, выросших в богатых поместьях. Младенцев-инородцев, родившихся от свободноживущих родителей, шунтируют по федеральной программе, и выбор устройства зависит от страховки. Как правило, родители-инородцы не страхуют ребенка еще до рождения, как это принято у нас, да и на себе экономят, покупая либо частную, либо самую дешевую федеральную страховку. В таком случае младенцу ставят самый простой и дешевый шунт. В поместьях с этим получше, особенно если инородцев много. Закупка оборудования там оптовая, да и социальные службы не теряют бдительности, словом, я не видел еще ни одного поместного инородца с плохим шунтом. Чипы – да, чипы всякие попадаются. А вот шунты всегда качественные. С чем связаны технические проблемы – вопрос уже не ко мне, я не инженер.

Йен глубоко задумался. А для меня план действий был понятен. Раз на рамки надежды никакой, искать надо «ногами». Начну с беседы со вдовой. Она наверняка знает привычные маршруты эльфа. Затем пройду по этому маршруту и осмотрю все доступные туалеты. «Весной» моют пол отнюдь не везде. Случайные свидетели наверняка обратили внимание на эльфа в форме – это редкое зрелище. Если… если, конечно, при таком росте его не приняли за человека. Мало кто обращает внимание на черты лица – сначала видят фигуру, потом прическу. У Джона Смита была стандартная федеральная стрижка.

Доктор Моррис вдруг судорожно вздохнул:

– Джон Смит. Ну надо же. До сих пор не верится. Я знал его. Это была очень интересная личность, разносторонне одаренная. Смит подрабатывал как парикмахер. Он стриг меня десять лет. Один раз в три месяца он приходил сюда и стриг меня точно так, как мне нужно. Вы женщина, вы понимаете, как важно, когда парикмахер стрижет так, как нужно клиенту, а не ему самому хочется. Я ненавижу, когда меня стригут. Не выношу, когда дергают за волосы, а не дергать они не умеют. Я позволял касаться своей головы только Джону Смиту. У него были хорошие руки. Ума не приложу, где я теперь буду искать другого парикмахера. Пожалуй, я отпущу длинные волосы…

Доктор Моррис подался вперед и закрыл лицо ладонями.

Как жаль, что такого славного эльфа убили, подумала я, но «разносторонне одаренная личность» это большой плюс для расследования. Чем ярче и интереснее жертва при жизни, тем шире круг ее знакомств, а значит, тем больше шансов отыскать зацепку, ключ, даже улику. Уже сейчас рядом со мной сидят двое, для которых Смит – не просто труп. В городе таких людей полным-полно, надо только найти их. Эльфа знали многие, и эльф многих знал.

Стоило бы спросить доктора, кто его познакомил со Смитом, но я решила, что обойдусь как-нибудь. И так плохо человеку.

Впрочем, меньше чем через минуту он вернул себе самообладание:

– Теперь касательно нашей оркушки. Все, что полагается, я внес в рапорт, вы можете и прочитать, незачем тратить время.

– Я обратила внимание, что у двоих из шести жертв чипы старые. А у троих – со следами недавней замены. Сняли чип только с эльфа.

– У Дирги Та очень старый дешевый чип. Я не удивлен. Судя по состоянию ее мозолей, хозяйка экономила на слугах. Дирга Та была садовницей – в царапинах и мозолях я обнаружил остатки шипов розы, крыжовника, ежевики. И с такими мозолями она еще обстирывала вручную слуг-инородцев!

– Интересно, что заставило ее терпеть унижение.

– Ее постоянным партнером был человек. Я нашел частицы его кожи и отправил на экспертизу. Самое позднее завтра мы узнаем, с кем жила Дирга Та. Предполагаю, она хотела получить гражданство, чтобы замужество было полноправное. Скорей всего, они собирались усыновить ребенка, иначе зачем ей полные права в браке?

– Я правильно поняла, что среди тех, кто насиловал ее, людей не было?

Доктор Моррис застыл. Потом кивнул:

– Понял. Вы хотите знать, как я отличил любовника от насильника. Довольно просто. Собственно, само место обнаружения частиц кожи человека очень много говорит о его отношении к убитой. Поэтому я и предположил так смело, что речь о замужестве и воспитании приемного ребенка заходила, и обсуждались эти вопросы серьезно. Видите ли, у Дирги Та и маникюр, и педикюр – домашние. И выполнял эти процедуры ее любовник. Чистоплотность и регулярное мытье ног еще не гарантируют полного удаления всех частиц чужой кожи. Последний раз Дирга Та доверила свои лапки сожителю за сутки до гибели. Его следы остались и на внутренней стороне стопы, и под голеностопным суставом, и между пальцами. Сомневаюсь, что насильник перебирал в ладонях пальцы ног своей жертвы.

– Да уж, – согласилась я.

– А насильников было четверо. Три орка и человек. Человек – первый. По моим представлениям, Диргу Та схватили, когда она возвращалась с работы домой. Ей накинули удавку на шею, она упала, стала бить ногами. Почти вырвалась, но противников было слишком много. Ее связали, заклеили рот, бросили в багажное отделение полугрузового автомобиля и привезли в какое-то помещение. Наркотик ей не вводили. В ожидании убийцы ее насиловали. Потом убили. В этом же помещении ее раздели, тщательно вымыли, причесали – хотели убрать следы, – завернули в полиэтилен и отвезли на то место, где труп и был обнаружен. Рану на щеке нанесли уже после смерти, но буквально через несколько минут. Все пробы, которые могут представлять интерес, я отправил на экспертизу.

– Сыпь на руке и лице – аллергия на моющие средства, которыми она пользовалась при стирке? Мне показалось, что это укусы насекомых, но орков же не кусают.

– Вы правильно предположили. А орков не кусают, только если они едят то, что привыкли. Они употребляют в пищу некоторые травы и редко моются, от этого их пот приобретает неприятный для насекомых запах. Если орк меняет диету, он становится более уязвим для насекомых, чем человек.

– Она хотела быть как человек, подстраивалась во всем под своего любовника?

– Или тоже экономила. Перед смертью она ела пиццу с сыром и помидорами, самую дешевую, и запивала ее кока-колой. В кишечнике нет ни следа от привычной для орков пищи. Слизистая, которая обычно из-за трав постоянно раздражена, у нее в прекрасном состоянии. Значит, она отказалась от национальной диеты самое малое пять лет назад.

Доктор Моррис передал мне копию рапорта и остаток вечера расспрашивал Йена. Йен, предупрежденный мной, не удивлялся ничему и рассказывал о себе легко и открыто. Кажется, старик остался доволен, хотя по нему трудно угадать.

Уже в машине Йен спросил меня:

– Делла, вы сейчас в отдел?

– Нет, пожалуй, домой. Не буду вам сегодня надоедать. Да и информацию надо привести в систему.

– Я подвезу вас, – предложил он. – Сам еще немного поработаю. Меня сильно озадачила ситуация с чипом эльфа. Похоже на то, что убийца использовал какую-то систему подавления сигнала… Я разберусь.

Пока мы сидели у Морриса, неприметная оперативная машина кому-то понадобилась, и нам вместо нее подогнали старый добрый патрульный броневик в полной боевой раскраске и со всеми аксессуарами – «люстрой», таранными бамперами, шоковой пушкой на крыше и клеткой для задержанных. Для полной аутентичности, чтобы я почувствовала себя как на Большом Йорке – провалиться ему на ровном месте, – не хватало только мелочей. Дробовика между сиденьями, запасных наручников в бардачке, телескопической дубинки в самодельных зажимах над дверью и еще личных заначек патруля, которые выпадают отовсюду при резком маневре: пакеты с пончиками, шоколадные батончики, стаканчики из-под кофе… Броневик, кстати, хороший аппарат, крепкий и надежный. До сих пор не знаю – мне жалко, что он не летает, или подумать страшно, с каким бы грохотом он падал, если бы летал.

В общем, доставили меня домой на полицейской машине. Давненько я на ней не каталась.

* * *

– Ватрушки, – заинтересованно сказал Август. – Чудесная идея! А мне ты принесла?

Я засмеялась и достала из пакета вторую упаковку. Август распечатал ее и сразу откусил четверть от одной ватрушки.

– Неплохо, – похвалил он, – где брала?

– Булочная миссис Кавендиш.

– Очень неплохо.

– Помнишь того молодого криминалиста, который осматривал труп эльфа? Представляешь, он оказался инквизитором по образованию. Джорджия.

Август поглядел на меня удивленно:

– Конечно, я сразу это понял.

– Интересно, как?

– Методы работы, общая манера держаться, некоторые термины, которые он употребил в рапорте Крюгеру и которые Крюгер слышал, но в точном их смысле не уверен. И что с ним?

– Получил место следователя и дело о нашей банде.

– Превосходно. Лучше всего, что я ожидал. Рассказывай.

Пока я отчитывалась, Август успел умять три ватрушки. Под конец он сидел, внимательно глядя в мою сторону и постукивая себя пальцем по губам.

– Отлично, – изрек он. – Вполне достаточно для расширения договора.

Деятельность инквизитора регламентируется множеством законов и инструкций. В частности, если у него договор на независимое расследование чьих-то действий либо обстоятельств, он не имеет права изучать «прилегающие территории». Если выяснится, что преступление – лишь звено цепочки, договор должен быть перезаключен либо расширен. В нашем случае исходно было ясно, что придется расширяться, однако формальных оснований не нашлось. Макс не мог заказать нам поиски банды, поскольку нет твердых доказательств, что мы имеем дело с бандой, и пришлось бы заключать пять – на тот момент пять – договоров на каждую жертву по отдельности. Для таких случаев есть типовой сценарий: подписывается договор на один эпизод, который позволит получить доступ к полицейским материалам. По ним пишется ознакомительное заключение, и оно уже служит обоснованием для расширения договора.

Я изложила свой план действий. Август кивнул одобрительно.

– Оркушку нам подсунули, чтобы отвлечь внимание, – предположила я.

– Не факт, – возразил Август. – Тем не менее на нее мы, в отличие от полиции, отвлекаться не будем.

– А я бы поработала в этом направлении. Ложь скажет о преступнике очень много.

– Совершенно незачем. Крюгер покажет тебе записи допросов и результаты экспертизы. Поскольку дознание будет вести этот парень с джорджийским дипломом, можно не беспокоиться о качестве. Нам и полиции лгать будут одно и то же, зачем делать двойную работу?

– Еще студент-латинос с Эвереста. Он не гражданин, его биография не так прозрачна, как у остальных.

– Да, – согласился Август. – Интересный персонаж.

– И-и-и… – протянула я. – Владелец транспортной фирмы. Если они и правда что-то возили, он самый перспективный.

– Делла, напомню: предположение о контрабанде высказала ты.

– Но ты ведь не возразил?

– У меня нет мнения по этому вопросу. Никакого. Вот что: будешь в полиции, скажи Крюгеру, чтобы натравил налоговую службу на наследников этого парня. Именно Крюгеру, а не Йоханссону. Тут важны личные контакты, у Йоханссона их нет, а у Крюгера есть. Если удастся провести обыск в офисе, сходи с ними. Я хочу, чтобы ты посмотрела на наследников.

– Думаешь, они замешаны?

– Я хочу, чтобы ты посмотрела на них, – повторил Август. – И ответила для меня на этот вопрос. Но начинать надо с эльфа.

Условиться с Крюгером было легко. Он позвонил сам, спросил, не осенила ли моего шефа какая-нибудь гениальная идея. Идея устроить налоговый обыск в офисе одной из жертв показалась ему бессмысленной, но Крюгер обещал помочь. После него, не успела я дух перевести, позвонил Макс. Максу идеи не требовались, своих хватало, однако я не оценила по достоинству его душевные порывы. Грубо, можно сказать, перебила, потребовав, чтобы он заглянул к Августу с утра и поставил вензель под текстом расширения к договору. Под конец Макс невинным тоном уточнил, что за история с ватрушками; ему, мол, знакомый репортер проболтался о моей выходке.

Да-да, знакомый репортер, ну как же. Насколько я знала, обо мне с ватрушками было одно-единственное упоминание. И ведь не поленился прошерстить все новости. Всю эту любительскую чепуху.

– История как история, – равнодушно ответила я. – Подумаешь, принесла Крюгеру ватрушек из булочной.

– Небось не только ему, – предположил Макс.

– Конечно. Мой шеф тоже их любит.

– А мне почему не взяла?

Я закатила глаза, но ответила вежливо:

– Макс, я же помню, что тебе их нельзя.

– Значит, не взяла, – Макс сделал поразительно логичный вывод. – Спокойной ночи, дорогая. Завтра увидимся.

Я едва сдержалась, чтоб не послать его к черту.

* * *

До Китайского квартала ехать было недалеко, километров сто. По меркам Таниры – совсем рядом. Живи мы на другом краю города, пришлось бы вызывать аэротакси. Или просить у Августа самолет.

Город по-танирски – совсем не то, что город-полис на Земле, Большом Йорке, да хоть моем родном Арканзасе. На Танире город только один, у него даже собственного имени нет: Сити, он и есть Сити. Он растянулся вдоль побережья Солнечного моря на восемьсот четырнадцать километров. Полтора миллиона душ более-менее равномерно размазаны по всей его длине. Город пронизывают несколько трасс, из которых только Прибрежное шоссе почти целиком на поверхности, да еще Центральный проспект частично – в деловом центре, у мэрии и вдоль Оаквилля – выходит наружу. Все остальные глубоко под землей, в скоростных тоннелях.

Танирский квартал – это маленький городок с населением от полутора до двадцати тысяч человек. Между кварталами, как правило, не более четверти часа езды на машине в тоннеле. Поселок при космодроме не имеет статуса города и живет своей жизнью. Есть несколько крупных поместий, они занимаются сельхозпроизводством и называются по-простому фермами, ранчо, плантациями, пусть даже на их территории двадцать деревень с общим населением под пять тысяч. Некоторые поместья примыкают к городу вплотную, но «вплотную» здесь тоже растяжимое понятие. Курорты и отели, что попроще, располагаются на островах. Самые дорогие – на побережье, откуда и до гор рукой подать, и культура под боком, и живой персонал, которого в элитных отелях полно, не надо далеко возить.

Старожилы помнят времена, когда ничего такого не было. Какие тоннели, какие отели – даже космодрома не было. А стояли вдоль побережья, раскинувшись привольно от пляжей до предгорья, те самые городки-поселки, связанные узкой лентой Приморского шоссе. И отдельно на полуострове оглушительно вонял рыбой Китайский квартал.

Танира – федеральная планета, и это многое объясняет – и в ее истории, и в том, как интересно мы тут живем. Планета, попавшая в частное владение, первым делом проходит ресурсную оценку, а потом создается генеральный план развития с заделом на столетия вперед. Там может ничего не появиться, на этой планете, там стоит приводной маяк и заброшенный охотничий домик, но построен домик уже согласно генплану. С федеральными все совсем иначе. Если на федеральной планете имеет смысл развернуть крупные производства или значимый транспортный узел, а лучше бы и то и другое вместе, тогда обживать ее будут очень интенсивно, и там вырастут типовые города-полисы. А когда нашлось райское местечко, но прямо сейчас взять с него нечего, заселение пойдет по остаточному принципу: сколько осталось в бюджете, на столько и развивайтесь. Какой генплан, вы что, смеетесь? Строить будут не как удобно, а как выйдет, применяясь к особенностям местности, и в итоге образуется большая деревня, «вписанная в рельеф», то есть в первозданный хаос.

Туристический бум здесь начался лет семьдесят назад, когда на Таниру пришли частные инвесторы. Вот тогда и понастроили тут. И понаехали сюда. И переделали, что плохо выглядело или наводило на грустные размышления. Даже Китайский квартал перестал вонять и начал деликатно попахивать, хотя все равно на любителя. Но как-то подвинуть обжитую зону или что-то изменить в ее своеобразной планировке было уже либо поздно, либо невообразимо дорого. Пробить скоростные трассы по поверхности – и то не получалось. Тогда придумали, что это местный колорит, и из большой деревни получится оригинальный город, если только обеспечить связность внутри него. Тяжело вздохнули и начали рыть землю.

Из-под земли я сейчас и выскочила, прохватив на автопилоте километров семьдесят по тоннелю – и свернула на Приморское шоссе. Отсюда Квартал, как его для краткости звали местные, был уже виден и казался не полуостровом, а густо и пестро застроенным мысом, который выдается далеко в море. Справа от шоссе в просветах между зеленью поблескивала вода, слева поднимались живописные холмы, фактически уже предгорья.

Первое, что замечаешь, подъезжая к Кварталу, – над шоссе никто не летает. Тут горы подступают близко к побережью, и поэтому воздушные потоки такие, что не всякая машина с ними справится. Вообще над побережьем, и особенно здесь, уверенно и безопасно ходят только мощные, «сильные» машины. Легонькая и слабенькая, конечно, полетит, никуда не денется, но ее будет постоянно болтать, автопилот сойдет с ума, а вести на ручном окажется слишком утомительно. Обитатели Квартала – люди практичные, и ежедневная борьба с воздушной стихией за свои деньги их не увлекает. Они выбирают в качестве персонального транспорта простые автомобили, недорогие и экономичные. И спокойно ездят по земле, не напрягаясь. Если вычесть транспортировку и налоги, эти машины стоят чуть больше материалов, из которых сделаны. Через год их можно сдать в утиль, а к полученной компенсации добавить немного и купить такую же, только новую. Собственно, как отличить с одного взгляда богатый квартал от бедного: в бедном вся техника новенькая и блестящая. Богатые предпочитают эксклюзивные, мощные, долговечные машины и ездят на них по десять лет минимум. Бедные берут пластиковые игрушки, для которых даже ремонтных программ не предусмотрено. Поэтому в бедных кварталах подержанная машина часто указывает на определенную состоятельность и самостоятельность владельца: у него есть деньги на содержание транспорта, который надо обслуживать, и есть моральная сила, чтобы выломиться из общего ряда.

Китайский квартал на Танире не столько бедный, сколько дешевый. Лет двести назад здесь стихийно возник рыболовецкий порт – а где рыба, там китайцы, а где китайцы, там сама собой возникает шанхайка, в которой порядка не будет никогда и нормальному человеку делать нечего. Тем более запах соответствующий. Поэтому никто больше не горел желанием тут поселиться, и китайцам хватило места, чтобы нормально отстроиться и не сидеть друг у друга на головах. У каждой семьи старожилов образовался хоть и маленький, но свой участок земли. То, что у них получилось в итоге, было на шанхайку совсем не похоже. И на диссидентский Шанхай, про который нам читали лекции в Университете, – тоже.

На въезде в Квартал дорога ныряла под арку, оформленную а-ля Старый Китай – и то не факт, что сделанную хоть сколько-нибудь аутентично, – и это была единственная национальная примета. Я сбавила скорость, осматриваясь. Широкие улицы были обсажены ровными рядами деревьев. Дома преимущественно двух– или трехэтажные, сплошь типовой архитектуры – ну разумеется, ведь купить стандартный набор для строительства проще и дешевле. Правда, заборчики, крыльцо и стены часто украшены в фольклорном стиле, хотя кто сейчас разберет, это китайский, корейский, японский или вьетнамский стиль. Местные сами вряд ли знают. На улицах оказалось много детей; среди типично восточных лиц попадались мешаные – мулаты, индусы или латиносы. Белых я не заметила.

А вот и местная достопримечательность – источник «Желтый дракон». Небольшой павильончик, опять-таки в псевдовосточном стиле, на крыше которого сидит желтый пластиковый морской конек, которого почему-то тут считают драконом. Вода в источнике целебная, полезная для почек, говорят, были случаи полного излечения от затяжных хронических болезней. Продается только бутилированная вода, но можно выпить пару стаканов бесплатно из фонтанчика, если, конечно, стакан свой. Эльф и оркушка пили эту воду, и с почками у них был порядок. Надеюсь, и леди Мелроуз вода поможет. Только вряд ли она приедет взглянуть на желтого дракона. Что она, морских коньков не видела?

Сразу за источником – сердце Квартала: самый дешевый на Танире и в целом лучший рынок натуральных продуктов. Здесь же транспортный узел – маршруты в город и местные. Я миновала гостевую парковку у северного входа на рынок и отметила, как плотно она заставлена машинами. Въезд на рынок запрещен, но можно взять рикшу. Современный китайский рикша – это владелец робота-погрузчика, к которому, кроме корзины для покупок, приделано пассажирское кресло под зонтиком. Рикши – богатые люди по меркам Квартала, да и по каким угодно не бедные, у большинства своя постоянная клиентура. Рикш нанимают покупатели из города, то бишь других кварталов, особенно те, кому надо купить много или тащить до машины тяжело. Впрочем, за отдельную плату можно нанять носильщика прямо в лавке, где закупился. На рынок мне пока не нужно. Поэтому я свернула налево, объехала примерно четверть Квартала и наконец попала в район для состоятельных людей. Дом Джона Смита стоял в конце улицы на углу.

Вроде бы все то же самое – чистенько, простенько, но материалы посолиднее и восточные орнаменты не такие аляповатые, в них чувствовался вкус. Аккуратный садик. Недорогой, однако и не дешевый автомобиль под навесом… Я вышла из машины и остановилась, чтобы оглядеться.

Здесь было уютно. Да, пожалуй, чересчур ярко и несколько шумновато, но все равно уютно. Здесь жили с удовольствием. И рыбой на улице почти не пахло.

У них все было хорошо, подумала я, пока эльф не перешел кому-то дорогу. Август думает – перешел самым буквальным образом. Оглянулся, увидел лишнее. Увидел что-то плохое. И кончилась простая добрая жизнь – появилось мертвое тело с крестообразным надрезом на щеке.

Я столько раз вглядывалась в лица жертв, что они и сейчас все стояли у меня перед глазами. Я пыталась найти связь между ними – и не могла.

Грета Шульц, немка, пятьдесят восемь лет, сотрудница федеральной курьерской службы.

Василий Князев, мулат, двадцать шесть, федеральный мастер по замене индивидуальных чипов.

Луис Алонсо, латинос, двадцать лет, студент бизнес-колледжа на Эвересте.

Адам Бейкер, американец, двадцать девять, владелец транспортной компании из двух кораблей.

Джон Смит, эльф, сорок два года, стюард пассажирского лайнера на федеральной линии.

Дирга Та, орк, девятнадцать лет, прислуга, садовник.

Почему они мертвы?

В садике напротив двое хорошо откормленных карапузов бросили отламывать манипулятор роботу-няньке, оформленному под синего осьминога, и уставились на меня узкими глазенками.

Я поднесла левую руку к сенсору на двери, и замок щелкнул: меня ждали. Вдруг показалось, что раньше эту дверь оставляли незапертой. Здесь ничто не располагало к тому, чтобы ждать несчастья, ждать беды.

В доме все простенки оказались увешаны ткаными узкими полотенцами с каллиграфической росписью – хобби эльфа. Вдова приняла меня в своей мастерской – она выращивала и заготавливала экзотические душистые травы, делая из них дорогую приправу.

И вот этот маленький уютный мирок разрушен.

Не должно быть так, не должно.

* * *

– Чонг, – произнесла она твердо. – Мы так его звали. Вы… вы не сможете представить, каким он был. Ему было двадцать четыре, он приехал с Кангу и снял у нас комнатку. Он хотел найти работу, чтобы платить налоги. Он мечтал стать гражданином. Мой отец сказал – хорошо, будешь уборщиком в моей парикмахерской. Мы не верили, что Чонг задержится у нас надолго. Эльфы всем хороши, но они не выносят монотонной работы. Чонг работал образцово. Он был таким светлым, таким… Вы скажете – все эльфы такие. Нет. Он особенный. Он такой особенный, что к нам люди ходили – поболтать с ним, пока их стригут. Отец научил Чонга стричь детей. Дети его обожали. Вечерами Чонг никуда не ходил, сидел в комнатке и зубрил законы. Отец говорил: Чонг, зачем ты сидишь дома, пойдем с нами, в Квартале праздник. Чонг откладывал занятия и шел с нами на праздник. Он все старался делать как мы. Он не знал китайского, когда приехал, но выучил его за месяц. Через год он не только говорил, но и читал, и писал. Он выучился даже каллиграфии. А теперь я вам скажу, каков Чонг. Он не просто подражал. Он любил все, чем занимался. Он любил убираться в парикмахерской, развлекать людей и стричь детей. Он любил говорить по-китайски. Он любил нашу литературу. Он так радовался на наших праздниках – как ребенок. Он был чистым, чистейшим. И каллиграфию он тоже любил, и у него получалось не хуже, чем у нас. Инородцу очень сложно получить гражданство. Человеку достаточно платить налоги. Инородец еще должен держать экзамен на знание законов, представить отчет из налоговой службы и две рекомендации от людей. Одна рекомендация у него была – от бывшего хозяина, лорда Рассела. Чудесный человек, чудесный. Когда в Квартале узнали, что Чонг хочет держать экзамен на гражданство, люди пошли сами, и все говорили – Чонг, тебе же нужна рекомендация? Давай я напишу! И он пошел в службу гражданства с семнадцатью рекомендациями от самых уважаемых людей Квартала. И от лорда Рассела. Экзамен. Он очень сложный. Но Чонг сдал его так, что чиновник по гражданству сказал: это светлый день, на Земле стало одним добрым гражданином больше, вот как сказал, а чиновники ведь люди заскорузлые, их сложно пронять. В Квартале праздник был. Чонг честный был, он тут же сказал, что по закону гражданину нужно в армии служить, добровольно, конечно, но нужно. И отслужил в армии. Год. Сослуживцы его любили. Они потом к нам в гости приезжали. Все – люди. Чонга любили и уважали. Он снайпером служил, на Диком Западе.

Я сделала пометку: Дикий Запад. Важно или неважно?

– А потом он пришел и сказал, что не может больше платить за комнатку, потому что ему удалось поступить на федеральную службу. Три месяца – испытательный срок, и платят в это время хоть и хардами, но очень мало, он посчитал по курсу и понял, что это меньше уговоренной платы. Отец спросил: Чонг, а где же ты будешь жить? Он ответил – в рядах на рынке, там сдают койку, а я, мол, непривередливый. Отец только головой покачал. Чонг умный, но в делах – не очень. Он не знает, что никто не считает харды по курсу. Где в Квартале найдешь их? Да нигде. У нас никто не работает на федеральной службе. Я харды эти до Чонга и не видела вовсе. Отец сказал: живи у нас за ту цену, какую платил бы за койку, потому что федеральная служба – это большая удача, нельзя упускать, а как место постоянное получишь – будешь по-прежнему платить. Чонг три месяца работал, а все, что получал, отцу отдавал. А потом Чонга приняли на постоянную работу. И куда?! Поверить невозможно – на корабль! Это же всем службам служба! В Квартале все очень радовались, очень. Наш-то Чонг, говорили, на федеральном корабле летает. А потом, год прошел, Чонг мне сказал, что хотел бы жениться. На мне. Я отцу сказала, он ответил, соглашайся, не думай даже. А я красивая девушка была, и с приданым, на меня многие достойные мужчины смотрели. И я пошла за инородца. Что бы вы думали? Меня никто не осудил, никто! Меня осудили бы, если б пошла за человека, но другой нации, да даже если б за китайца пошла, но с другого квартала, все равно осудили бы. А за Чонга – никто, ни одна женщина. Все говорили: Ли Фанг, тебе повезло, какой славный муж, а что ростом ниже да инородец, так чепуха, зато на федеральной службе, дети устроены будут. И красивые какие у нас детки получились, просто загляденье! И рослые какие. Старшему четырнадцать, так он выше не то что Чонга – а и меня. Отец мой тоже радовался и говорил: ты, Чонг, не бойся ничего, тебе никто слова не скажет, что на китаянке жениться посмел, а не на эльфийке своей, да за тебя весь Квартал стеной встанет, пусть только хоть кто глянет косо. И как мы жили, как мы жили! У меня, у детей – страховка полная, федеральная, подумать только! Чонг дом купил, с садом, и настоящую машину. Ах, как я мечтала в юности, чтоб у меня был свой дом с садом! Чтоб я к родителям и родственникам в гости ходила, и они ко мне, чтоб у детей у каждого своя комната была. И мы так жили, представляете?! А каждый год к родителям и старшему брату Чонга в гости летали, он меня и хозяину бывшему представил, вот, говорит, лорд Рассел, моя жена, вот дети мои. Настоящему лорду представил! Кто б мне в детстве сказал, что меня целый лорд будет во дворце принимать – да рассмеялась бы в глаза, хоть бы мне и три года тогда было. А поди ж ты, и во дворце побывала. Дети в федеральную школу пошли… А Чонг на себя ничего не тратил, только то, что нужно, чтобы люди пальцем не показывали. Все в дом нес, каждый грошик, он ведь помимо федеральной службы еще и отцу помогал, детей стриг. И все в дом, все в семью. Как настоящий китаец. Не выпил за всю жизнь ни глотка вина, хотя эльфы вино-то любят. Но Чонг – никогда. Я как принцесса жила, аж страшно становилось – и чем я счастье такое заслужила? Старшему сыну уже на колледж скопили, на весь курс, и не куда-то там, а в федеральный, на всякий случай, вдруг стипендии не достанется? Чонг всегда говорил, что надо только в федеральный колледж поступать, тогда служба хорошая будет. У него тоже славная, но был бы колледж – совсем иначе бы и относились, и платили. Отношение важно. Пусть инородец или полукровка, но с дипломом из федерального колледжа. А теперь… – У нее задрожали губы. – Говорю и думаю: да как же так, Чонг – и был? Что же, он теперь не придет домой? Да куда ж он пойдет-то? И понимаю – а никуда, для него уже построили его последний дом. И никуда не пойдет, ни туда, ни оттуда. И не увижу я его никогда больше. Да лучше б его уволили!!!

Она все-таки разрыдалась. Я не утешала ее. Да как тут утешишь? Бедная женщина скоро успокоилась.

– Миссис Смит, вы ведь знаете, каким путем ваш муж добирался до космодрома?

– Я все знаю, – заверила она, – все-все. Я про Чонга всегда знала все. И ведь не я так завела, а он сам. Работал он по земному календарю, как все федеральные, потому на службу выезжать приходилось в любое время суток. Но у нас на все случаи порядок был заведен. Перед работой он обязательно плотно кушал. Эльфы так устроены, что дурную пищу не переносят, умереть могут, а Чонг и болеть-то не хотел – для эльфов лечение дорогое, даже полная страховка не всегда покрывает. Поэтому он за собой следил. Ничего вне дома не кушал, ну если только здесь, в Квартале, в гостях. Но у нас все знали, что ему острого нельзя. Пока он кушал, я собирала ему еду с собой, чтоб он на работе неправильного не ел. Складывала в контейнеры, а контейнеры в сумку особую. Потом Чонг обязательно шел к моему отцу, хоть бы ночь была, потому что отец его стриг. Если днем, то в парикмахерскую, если ночью, то домой. Это потому что Чонг должен был явиться на службу аккуратным, а у эльфов волосы быстро растут. Отец всегда стриг его ровно полчаса. Я сидела рядом, ждала. Потом я довозила его до остановки маршрута, у источника, если днем, и ждала, покуда он на маршрут сядет. Если ночью, или маршрут опаздывал, или отменили его вовсе, то я везла его на машине до вокзала. Там он садился на маршрут до аэропорта. Эти маршруты ходят всегда, я уж не провожала его. В аэропорту Чонг садился на рейс до космодрома. Так и добирался.

– Всегда?

– Да.

– Он с кем-нибудь встречался по дороге, была у него такая привычка?

– Никогда! – с горячностью возразила вдова. – Чонг думал только о работе. Только! Он же очень ответственный. Даже со мной, если я везла его, говорил лишь, если хотел напомнить важное. А так молчал. Мне однажды извиняться пришлось. Соседка наша увидела его на вокзале, а Чонг прошел и не поздоровался. Я сказала: да, он думал о работе, а когда он думает о работе, то не разговаривает.

– То есть он не замечал ничего вокруг?

– Нет, замечал. Но молчал.

– А как он поступил бы, если бы увидел, ну, допустим, что кому-то сделалось худо?

– Нет, для таких случаев он делал исключение. Он ведь гражданин. Он понимал ответственность гражданина. Поддерживать закон и порядок – дело всего общества. Он обязательно подошел бы, оказал бы первую помощь – он умеет, стюардов этому учат, – вызвал бы медиков. Он всегда выходил из дому с запасом по времени, как раз на такой случай, что кому-нибудь понадобится помощь.

– Такое случалось?

– Да, два раза. Однажды немолодая женщина упала и сломала ногу. А другой раз у мальчика случился приступ эпилепсии.

– И, конечно, если бы он увидел занимающийся пожар или что-то незаконное…

– Конечно. Чонг немедленно бы сообщил в полицию. Однажды нас обогнала машина, и Чонг сказал – пьяный водитель. Он-то сразу заметил, что это не просто лихач, а пьяный. Сообщил в полицию, ту машину задержали, и Чонг чуть не опоздал на маршрут, потому что полицейские слишком долго опрашивали свидетелей и его тоже.

– Давно это было?

– Пять лет назад. С тех пор я сказала Чонгу: увидишь – говори мне, я вызову полицию и дам показания, чтобы ты не опаздывал на службу. Он так и делал.

– В последний раз он ехал на службу днем?

– Утром. Я отвозила детей в школу, поэтому проводила его только до источника. Там он сел на маршрут до вокзала.

Она с силой прижала кулачок к губам, плечи задрожали, но женщина подавила рыдания.

– Разумеется, вы знаете точное время, когда он сел на маршрут?

– Конечно. Рейс девять-пятнадцать. Я видела, как он поднялся в салон, занял место у окна. Двери закрылись, маршрут поехал.

– Вы не обратили внимания, тем маршрутом ехал кто-нибудь из ваших знакомых?

– Да половина салона. От источника многие на службу едут. Чонг ехал дальше всех, с ним до вокзала обычно только Холли Дан ехала. Она не китаянка, живет на дальнем конце нашей улицы, но тоже ходит стричься к моему отцу и Чонга знает давно. В то утро она тоже была. Вам ведь нужен ее код? Полиция уже спрашивала, и я дала, и сама ее спрашивала. Холли Дан сказала, что Чонг доехал как обычно, молча, вошел в вокзал. Она-то перед вокзалом сворачивает направо, там лавка, куда она всегда заходит перед работой. А Чонг прямо идет, в вокзал, к платформам маршрута до аэропорта.

– На всякий случай – дайте. Я уверена, что полиция сделала все, но человек так устроен, что…

– Да, я понимаю. Вот, – она вынула из шкатулки и протянула мне карточку. – Здесь не только Холли Дан. Полиция спрашивала, я и собрала коды всех, с кем Чонг был знаком, общался, переписывался. Три копии сделала, на всякий случай. Одну отдала полиции, вот вам вторая.

– Спасибо, миссис Смит. Скажите, ваш муж не жаловался на неполадки с чипом? Вы ведь знаете, какой у него был чип?

– Да такой же, как у меня. Он всей семье одинаковые чипы купил. Самые лучшие. Он все для семьи выбирал лучшее. И вот знаете, а жаловался. Накануне как раз. Чонг ездил в город, на машине, а когда вернулся, сказал – машина в пути заглохла. Вдруг перестала опознавать его чип. Он подумал, что это машина сломалась, а я сейчас думаю – что, если чип? И вот еще почему я так думаю: когда он в маршруте за проезд платил, со второго раза только удалось заплатить.

– Куда он ездил накануне, вы знаете?

– Да. В Третий квартал. Он ездил к врачу, это надо раз в месяц, иначе допуск к работе не получить. Еще он зашел в салон ружей, хотел новое ружье, перед отпуском, чтобы на Кангу с новым ружьем приехать… Салон «Олень», точно. И еще зашел в салон игр, у нас младший сын просит игру дорогую, а Чонг не хотел ее брать не глядя, думал протестировать сначала. Как называется, не скажу, но этот салон – он как раз между «Оленем» и заправкой, там, от «Оленя» направо, на углу он.

– Как он был одет?

– Да как обычно. Джинсы у него, простые, кеды. Было нежарко, он поверх рубашки, у него такая рубашка любимая, серо-зеленая, в полосочку белую, вертикальную, воротник поло, он сверху куртку надел. Куртка черная, длинная, матерчатая, на рукавах сверху звезды нашиты. Простого покроя, прямая, без пояса. Если со спины смотреть, Чонг в этой одежде – ну человек. Небольшого роста, может быть, подросток. Ни за что не скажешь, что эльф. Он еще иногда очки надевал, специальные. У него к чипу полная сбруя была, и линзы, конечно, но Чонг еще и очки имел – на охоте с ними хорошо, а в жизни – ну просто темные очки. Форма классическая, такие очки в армии снайперам выдают, ну так он оттуда и привез их. Так когда он в очках – вообще никто не узнавал, что он эльф.

– Миссис Смит, вы наблюдательная женщина?

Она криво улыбнулась:

– Так – нет, но я ведь сколько лет с эльфом прожила. Научилась.

– Вы не замечали накануне или в тот же день незнакомых людей в Квартале? Или незнакомые машины?

– Вообще в Квартале? Квартал ой какой большой. Да и рынок. На рынке всегда незнакомые есть.

– А поблизости от дома? На вашей улице или соседних?

– Дайте подумать. К отцу иногда новые клиенты приезжают. Или старые машину меняют. К нему ведь не только из Квартала ездили. И вот что я вам скажу: вам с отцом моим поговорить надо. Была машина, совсем недалеко от нас. Я почему ее запомнила – на следующее утро видела, ну так припарковался некрасиво, что мне пришлось протискиваться, и проход там узкий остался, я боялась, как бы Чонг, проходя, не испачкал форму о ту машину. А машина была. Темно-зеленая. Большая, на четверых. Не новая, нет. Что за машина – не знаю, я таких не видела. Чонг ведь как приехал, на машину нашу пожаловался, я и проверила – вышла, попробовала завести. Завелась она. А та машина в конце улицы стояла, я еще подумала: к кому это гости приехали? А наутро она у парикмахерской была. И когда Чонга стригли, мужчина пришел, незнакомый, попросил постричь его. Я думаю, что из той машины, потому что машина незнакомая, и мужчина незнакомый, и что бы он делал в Квартале так рано? А потом я видела, как он в город уезжал, мимо маршрута как раз.

– Ваш муж поддерживал отношения с другими инородцами? Любыми?

– Да если только стриг кого. Так-то нет. Только с родными, но они все на Кангу. Постоянных его клиентов я знаю, но ведь мог зайти кто случайный.

Я сбросила ей на чип подборку фотографий других жертв:

– Миссис Смит, ваш муж с кем-нибудь из этих людей был знаком?

Китаянка задумалась.

– Вот, – она показала на Бейкера, – мистер Адам. Мистер Адам – клиент Чонга, ходил к нему стричься. Раз в три месяца, пять лет ходил. Стрижка у него сложная. Волосы трудные, а видите, как лежат? Это Чонг так работал. Мистер Адам в Третьем квартале жил. И еще двое тут знакомые, но не скажу, Чонг их видел или нет.

Ничего себе! И правда наблюдательная женщина.

– У нас ведь рынок, – сказала Ли Фанг, заметив мою реакцию. – Самый большой в городе. И только у нас можно купить натуральное недорого. Вот этот, – она показала на Князева, – не знаю, как звать. Он приходил. Я с сестрой говорила, а она в лавке мужа торговала. И этот подходит. То-ощий! Говорит: вы женщина, поймете. У меня, мол, жена беременная, просит мяса по-китайски. А я вегетарианец. Вы уж выберите что-нибудь, что беременной не повредит. Моя сестра и выбрала. Он визитку ей оставил, он мастер по чипам, сказал, если надо поменять – чтоб к нему обращались, он скидку сделает. Я потом с подругами перемолвилась – многие его знают. Он раньше часто на рынке бывал. Ну, – китаянка выразительно посмотрела на меня, – в притон ходил. Потом женился, за ум взялся. А оркушку эту, Диргу Та, в ряду, где моя сестра торгует, вообще все знают. Потому что это самый дешевый ряд. А у нее муж – человек, но пьяница. Совсем не зарабатывает. Но ее не бьет, не оскорбляет, хороший человек, она говорила. Маникюр ей делает, вот как даже. А она такая, прихорошиться любит. Причешется как-нибудь особенно, или ногти по-новому накрасит. Одета всегда очень чистенько. Говорит хорошо. Орки обычно говорят-то грубо, слов знают мало, и все больше уголовных. А Дирга Та и фразу строит верно, и голос у нее красивый. Плохих слов вовсе не произносит. Сказала – муж ей книги читает. Ну по-всякому в жизни бывает, он хоть пьяница, но человек хороший, вот она и любит его. Денег только мало, потому и покупает, где подешевле. Говорит, мужу синтетику совсем нельзя, только натуральное, болен он. И она никогда не просит орочьи травы. Не ест их. Она горничной работает, в поместье. И вроде поместье богатое, и работает она много, а платят ей совсем чуть-чуть.

Я поняла, что Ли Фанг не слышала последних новостей, поэтому говорит об оркушке как о живой. И не стала уточнять, что девушку вчера убили.

– Не знаете, где именно?

– Да где-то на том конце города. Живет-то она недалеко отсюда, в Ракушках. С отцом моим разговаривала. Он спросил ее – зачем ты там работаешь? Она говорит: гражданство получить хочу, замуж выйду и сиротку усыновлю, мне такая работа нужна, чтоб налоги платить. А она сильная такая, и старательная, и аккуратная – сразу видно славную работницу. Отец ее спросил – много ли зарабатываешь, что умеешь. Она сказала: убирать в доме умею, стирать умею, на кухне помочь умею, за больными и стариками ходить умею, за детьми смотреть могу, в школу их водить и следить, чтоб никто не обидел и чтоб в море не потонул, а еще могу в саду работать, в саду все умею. И про деньги сказала. Плохие ей деньги платят, у нас в квартале никому так мало за такую работу не платят. И работает она очень уж много – и по двадцать часов, и выходных мало совсем, и спит она часто в поместье, потому что времени остается – до дому доехать, и уже опять надо на работу. Очень с ней худо обращаются. Отец и говорит ей: оставь ту работу, приходи ко мне. Будешь делать все, что сказала, ночевать всегда будешь дома, ты ведь тут и живешь неподалеку, удобно, и выходных у тебя будет сколько по закону положено. Заплачу тебе в два раза больше и еще буду давать немного свежих овощей бесплатно, каждую неделю, и еще будешь стричься с мужем вместе, со скидкой. Вот как. Что ей отец предложил – так столько такая работа и стоит. А он такой: не смотрит, человек или инородец. Платит сколько за работу положено. Некоторые человеку платят как надо, а инородцу – гроши, потому что ну где он еще работу найдет. А мой отец не такой. Потому его и уважают все. И еще он сказал Дирге Та: хардов нет, но договор честный. Ты без гражданства, хочешь плати, хочешь не плати налоги, твое дело, а договор я даю годный для всего. И потом еще сказал: много лет назад я взял одного эльфа на работу. Он через год уже гражданином стал, потом в армии отслужил, на федеральную службу устроился и на моей дочери женился. А когда гражданство получал, ему весь Квартал рекомендацию давал, потому что был он честный и трудолюбивый эльф. Будь такой же, и тебе тоже рекомендации дадут, а инородцев у нас в Квартале не унижают. Она обрадовалась очень, расспросила обо всем, сказала, что придет. Уволится и придет. Уж конечно ей лучше у моего отца будет! Две недели назад разговор был. Не пришла пока…

Было бы забавно, мрачно подумала я, если бы искомая банда гнездилась на дешевом китайском рынке. Китайцы вообще-то склонны к экзотическим преступлениям и мафиозным разборкам, но обычно не трогают людей вне своей общины. А тут… И что еще думать, когда четыре из шести жертв бывали на этом рынке, имели тут знакомых? Надо сказать Йену, пусть отрядит молодых оперов – наверняка выяснится, что с рынком связаны все жертвы, а не только четыре.

Вдова собрала мне отличное досье для визуального опознания. Эльф в повседневном; эльф в форме; эльф в очках; эльф за рулем машины… Попрощавшись с ней, я отправилась в парикмахерскую. Там меня уже ждали: Ли Фанг предупредила отца. Звали его Ли Бэй – среднего роста крепко сбитый китаец неопределенного возраста с белыми волосами.

Ничего существенного он мне не рассказал – да я и не ждала. Меня теперь волновало другое, и это Ли Бэй организовал быстро и охотно. Ему не составило труда буквально парой щелчков по чипу созвать в парикмахерскую добрую половину улицы.

* * *

Через десять минут в тесный зал набились все соседи. Они ужасно злились на нерасторопную полицию, и мне, ассистенту знаменитого инквизитора, который взялся расследовать гибель всеми любимого эльфа, не пришлось никого упрашивать помочь.

Я предложила всем посмотреть фото жертв. Немку и латиноса не опознали, зато рассказали чуть больше про мулата, Василия Князева.

– Он хороший мастер, – сказал один старик. – У нашего мастера учился. Ума много, характера мало. Мастер его прогнал поэтому. Зачем учить, все равно пропащий. А ума много, очень много. Мог бы математиком стать. А стал установщиком чипов. Была одна жена, дочь от нее, бросил их. Пил, курил. У нас в рядах притон есть, там играл много. Невезучий совсем. Проигрывался в пух. Потом в церковь пошел, одумался. В притон больше не ходил, пить и курить бросил. Снова женился. Долгов у него много было, за прошлые игры. Потому за едой к нам ходил, у нас дешевле. С Бейкером дружил. Бейкера тоже знаем. Два корабля у него было. Договориться по уму всегда можно было. Возил и нам что надо, и от нас. Да, нарушал он там что-то, но вот он везучий был, ни разу не попадался. И не играл никогда. Любил постоять, поглядеть, а сам не играл. Тоже умный.

Больше всего сочувствовали Дирге Та.

– Зачем? – недоумевали китайцы. – Хорошая была девушка. Сильная. Никому зла не делала.

– Где она работала? – спросила я.

– «Белая гора», – ответил хозяин парикмахерской. – Богатое поместье, большое очень. А так плохо платят. В том поместье раньше старик жил, он был разумный. А когда умер, осталась его молодая жена. Жена глупая и жадная. Еще сын у него был, тот уехал. Жена совсем жадная. Я спросил Диргу Та: а огорода у нее совсем нет? Дирга Та сказала: есть, очень большой, много всяких овощей растет, все и не счесть, а про другие она и не знает, как называются. Я и спросил: что же, тебе с того огорода ничего не давали? Нет, сказала Дирга Та, ни листочка. Что хозяйке на стол не годно, то на фабрику сдавали, на концентраты. А слугам ничего.

Я спросила и про незнакомца, который стригся в последнее для эльфа утро.

– Чужой, – сказал Ли Бэй. – Говорил, на рынок приехал. Он не местный вовсе, не с Таниры. Недавно переехал. Работу тут нашел. Дом снял, теперь ищет, где стричься, где одеваться, где еду брать. Имя не назвал.

– У вас ведь стоит рамка на входе? – уточнила я. – Можно снять с нее данные за то утро?

Как я и думала, этически неоднозначный вопрос, который в любом другом квартале вызвал бы у хозяина заведения серьезное замешательство, тут решился мгновенно.

– Все не все, а про того чужого скажу, – кивнул Ли Бэй и вышел из зала.

Пока его не было, я расспросила и других китайцев про чужака. Машину его заметили, даже опознали – «шумер», старый, уже снятая с производства модель. Недешевая машина, сильная, быстрая.

Вернулся хозяин. В растерянности.

– Нет ничего, – сказал он мне. – Словно и не было. Чонг есть. И все, кто потом пришли, есть. Чужака нет. Помощник мой стриг его – помнит такого. А рамка не увидела.

– Как же он расплачивался? – удивилась я.

– Выходит, никак. Не заплатил, негодяй.

Все чудесатее и чудесатее, подумала я. Быстро взяла у помощника Ли Бэя словесный портрет чужака – личность серая и непримечательная, как назло, – и поехала на вокзал. Меня охватило ощущение, что я на самом верном пути и надо поспешить, пока след не остыл окончательно.

По дороге я вызвонила Йоханссона и рассказала про чужака с нечитаемым чипом. И, кстати, про то, что у эльфа чип барахлил накануне. Йен спросил только:

– Где вы?

– Сейчас еду на вокзал. Последнее место, где Смита видели живым. Буду искать чертов туалет, который моют «Весной».

– Я подъеду.

– Думаешь, без тебя не справлюсь?

– Конечно, – просто ответил Йен. – У меня бригада, которая быстро опросит свидетелей, и еще мне-то без уговоров сдадут записи с входных рамок и камер слежения.

– А давай. – Я сообразила, что некоторая оптимизация работы позволит мне заглянуть еще в пару мест прямо сегодня.

Туалет я нашла мгновенно. Собственно, он был первым на кратчайшем пути от входа к платформам. Едва вошла, уловила знакомый мягкий запах «Весны». Я расспросила дежурную, и та сказала: да, несколько дней назад произошел неприятный случай. Зашел невысокий мужчина в форме стюарда, ему сделалось худо, потерял сознание. Его обнаружил частный врач, он вдвоем с помощником помог тому мужчине выйти, усадил в свою машину и повез в больницу. Нет, лица пострадавшего дежурная не видела, мужчина едва шел, опираясь на плечи сочувствующих, голову свесил.

Примчался Йен с бригадой. Дежурная испугалась, а когда выяснилось, что с записями за тот день творится странное, посерела так, словно сама их подделала.

Ни эльфа, ни врача, ни его «помощника» рамки не увидели. Камеры слежения показали чуть больше. На них остался эльф. Он зашел в кабинку, через полторы минуты покинул ее, подошел к средней из пяти секций рукомойника. Камера стояла не очень-то удобно, но это понятно – в ее поле зрения не должны были попасть интимные части тела, которые мужчинам надо сполоснуть. Затем я увидела перемещение теней по дальней стене и услышала легкий шорох, словно от одежды. Эльф резко повернул голову, и тут же изображение пропало.

– Дай-ка еще один просмотр, – попросила я Йена.

Он включил повтор. Я смотрела очень внимательно и все-таки поймала момент. Когда эльф повернул голову, за его спиной сдвинулась еще одна тень. Тени за счет расположения светильников были зыбкими, но все же различимыми.

– Двое, – сказал Йен.

Дальше у нас остался только звук. Удар, падение. Шаги. Легкий стук дверцы – кто-то зашел в кабинку. Удивленный мужской голос. Ответ – мол, плохо стало человеку. «Я врач», – ответили ему. Тот же голос, врача, с изумлением: «Какой же это человек, это эльф, и как бы даже не чистокровный. Его в больницу надо, срочно, у эльфов здоровье хрупкое». «Я отвезу, у меня есть немного времени и машина, – сказал первый. – Поможете мне донести его?» «Вам незачем беспокоиться, я вызову бригаду сюда, – сказал врач. Чуть погодя. – Проклятье. Почему-то не устанавливается связь». «Да я быстрее довезу, – настаивал первый. – Пока вы вызовете, пока бригада сюда приедет…» «Пожалуй, да, вы правы, давайте я помогу вам»… Шум, напряженное дыхание, характерные реплики вроде – так, подняли, он сам идти не может, без сознания, сумку его не забудьте, давайте, аккуратно его, как хорошо, что эльфы легкие… Тишина. Внезапно включилось изображение. Мелькнули бесшумные тени.

– Но я никого не видела, – изумлялась дежурная. – Видела врача, этого мужчину, которому стало плохо, и еще одного. А четвертого не видела! Вошел эльф, потом второй мужчина, один, потом врач. Вышли все трое.

– Делла, я разберусь, – пообещал Йен. – Я разберусь, как это было сделано. Не зацикливаемся, работаем дальше.

Его бригада отыскала достаточно свидетелей. Кто-то вспомнил, что видел еще одного эльфа, типичного, который крутился возле туалета. Йен прикинул и пришел к выводу, что эльф мог проскользнуть мимо дежурной – под нижним обрезом ее окна. Человек не смог бы. Эльф пролез.

Мы быстро получили вполне пристойное описание внешности «помощника» врача и номер машины, на которой увезли эльфа. Машина, как я и ожидала, была старым «шумером», «помощник» по описанию совпадал с чужаком из Китайского квартала. Йен добыл записи с других камер, и на одной таки осталась вся троица – пусть вполоборота, но относительно четко различимая.

Запрос по машине дал очень немного. Через сутки после убийства эльфа машину сдали в утиль и переработали. Зарегистрирована она была на некоего Марио Лоретти. Фото в базе отдаленно напоминало «помощника». Он был приезжим, снимал дом в Восьмом квартале и покинул Таниру в тот же день, когда сдал машину в утиль.

До заката оставалось еще больше трех часов, и я решила не терять времени даром. Август ненавидел дистанционные отчеты, но я подумала – потерпит, не с Крюгером же мне делиться всем накопанным. Позвонила и отчиталась. Затем я, повинуясь шестому чувству, позвонила Максу. Макс мечтал о личной встрече, и мы условились, что я осмотрю дом, где до отъезда проживал «помощник», и затем мы посидим где-нибудь.

Дом по указанному адресу выглядел так, словно в нем не жили лет десять. На фасаде висело аж четыре метки с объявлением о продаже. Все метки были поставлены сегодня и единственным агентством. Гм, подозрительно. Я сфотографировала фасад вместе с метками и отправила кадры Августу. Переключилась на один из своих рабочих ярлычков-анонимайзеров, чтобы меня с ходу не опознали по имени, связалась с агентством, прикинулась отдыхающей дамочкой, ищущей недорогое жилье в частном секторе. Мне ответил веселый молодой человек, некий Хи Бруно, который обещал приехать через пять-десять минут. Как он быстро, подумала я, словно дежурит где-то неподалеку.

Дальше по улице, метрах в ста, из тупичка высовывался нос машины в характерной полицейской раскраске. Похоже, кто-то приехал домой на обед. Вот и замечательно, если что, мне не придется долго ждать огневой поддержки.

Я оглядела дом снаружи. Двухэтажный коттедж, типовой проект, никаких индивидуальных деталей в декоре. Я обогнула здание справа, благо ни заборчиков, ни пометок «частная территория» не было, и заглянула на задний двор.

Сзади была лужайка, а точно посреди нее стояла коробка.

Большая красочная коробка со штемпелями федеральной курьерской службы. Раскрытая. Так-так. Интересно, разве остались еще дураки, что попадаются на этот крючок? Ловушка стара как мир. Я сфотографировала коробку и позвонила Крюгеру:

– Эксперт, я на территории дома, где жил Марио Лоретти. На заднем дворе вот такая коробка, – я показала ее. – Чуть дальше по улице стоит патрульная машина, не могли бы вы прислать ее сюда?

У патруля должен быть полный багажник всяких полезных штуковин – в частности, дистанционный сканер взрывных устройств.

– Делла, полминуты, – попросил Крюгер. – Сейчас проверю… Погодите, погодите… Вы уверены? Уверены, что там есть машина?

– Да, я видела ее.

– Странно. У меня на карте ни одного маяка. Впрочем, неважно, я понял, сейчас пришлю кого-нибудь. Ничего не трогайте, это ловушка.

Ну спасибо, а то сама не догадалась, подумала я и позвонила Августу.

– Делла, ни к чему не прикасайся, – потребовал босс. – Это ловушка!

– Ты ничего менее банального сказать не мог? – огрызнулась я.

– Я уже вылетаю, буду минут через пять.

Я внимательно осмотрела кустарник вокруг лужайки. Тишина. Птицы не паникуют, вон, прыгают с ветки на ветку. Я осторожно повернулась и пошла к выходу. Через секунду что-то ужалило меня пониже спины.

Я упала, не успев даже выругаться.

* * *

– Ну что же вы так, Делла, – укоризненно повторял Крюгер.

Вид у него был в высшей степени растерянный и смущенный. Он принес мне фрукты и конфеты. Фрукты выбирала его супруга, конфеты – секретарша комиссара. Комиссар прислал открытку. Кажется, я становлюсь популярна в управлении.

Я лежала так, чтобы поменьше шевелиться. Всякое движение головой отдавалось стреляющей болью. Я следила за Крюгером глазами, но это тоже было неприятно. Левая нога онемела от самой поясницы, я попробовала было встать – и чуть не упала. Вот проклятье. Надо ж было так подставиться.

Макс. Он посмотрел на карту города, обнаружил, что неподалеку от указанного адреса красивый парк, а в глубине парка дорогой ресторан, и решил, что нам надо прогуляться. Поэтому не стал ждать звонка, а сюрпризом поехал встречать меня. Увидел мою машину, подергал запертую дверь дома, обошел здание и наткнулся на тело своей бывшей супруги, расслабленно лежавшее носом вниз.

Забыв обо всем, Макс принялся звонить спасателям, которых уже вызвал мой чип, едва я потеряла сознание, и в полицию, которая уже и так неслась к дому сломя голову. Потом он схватил меня и понес к машине. Из-за угла ему навстречу выбежала целая толпа: патрульные со сканером, парамедики с носилками и Август с озабоченным лицом. И каждый по очереди отругал Макса за то, что он таскает пострадавшую на руках.

Август ничего не понял, кроме того, что я жить буду, а Макс в панике, сдал его вместе со мной врачам, а сам остался на месте преступления. Судя по всему, после того как меня вырубили, на задворках дома началось самое интересное. Даже на следы смотреть не нужно – коробка теперь валялась на боку прямо под стеной, а не стояла посреди лужайки.

Меня отключили зарядом квинталина – армейского препарата из арсенала спецподразделений. Основные потребители – диверсанты и тактическая разведка. Надежная штука. Срубит даже слона, не то что человека. Потеря сознания на два-три часа, у кого какое здоровье, затем – несколько дней тело плохо слушается, и в придачу, едва шевельнешься, лютая головная боль. Прекрасное состояние для транспортировки «языка», например. Я понимаю, что это цинично, но мне даже интересно стало: как долго снайпер выбирал, в какую часть моего тела выстрелить? В чувстве юмора ему не откажешь, факт.

Вскоре после того как я упала, на лужайку выскочил парень примерно моего роста. Потоптался возле тела, метнулся к коробке, схватил ее с явным намерением украсть улику. Его спугнул снайпер, подстреливший меня. Парень бросил коробку и кинулся наутек. Почему – стало ясно, когда просмотрели записи с уличных камер. На них прыщавый юнец улепетывал от подтянутого мужчины в полицейской форме. Мужчина легко догнал юнца, заломил ему руки за спину, надел наручники и потащил к той самой патрульной машине, которой не было на карте у Крюгера. На улицу, привлеченная шумом, вылезла старушка-соседка, «полицейский» перекинулся с ней парой слов, пока упаковывал добычу в машину. Старушка потом сказала, что ей и в голову не пришло заподозрить дурное: вот страж закона, поймал воришку, везет в участок. А что еще прикажете делать с воришками?

Метки агентства на доме были липовыми, их наклеили поверх настоящих. Код, указанный на фальшивках, принадлежал человеку по имени Хи Бруно, и он пропал без вести. От снайпера не осталось никаких внятных следов. Машина у него, по всей видимости, была даже не с наклеенной полицейской раскраской, а с голографическим проектором. Машину искать бесполезно, поскольку ты выключил проектор – и вот у тебя уже железный конь другой «породы», не говоря о «масти». На лужайке осталось несколько отпечатков ботинок – башмаки как башмаки, обычные армейские, половина оперов в колониях щеголяет такими. «Засидка», оборудованная в зарослях кустарника, тоже ничем не порадовала – ну, примятая трава. И все. Никаких следов человеческой жизнедеятельности. Ох, какой специалист этот снайпер… мне повезло, что он хотел всего лишь усыпить меня.

В коробке, вопреки моим ожиданиям, нашли все, кроме бомбы. Там лежал большой пластиковый пакет с уликами против банды. Чип эльфа, его сумка и одежда оркушки. Диргу Та убивали здесь, в подвале. Марио Лоретти, бывшего съемщика, объявили в розыск. Нашли очень быстро. Разумеется, мертвым. Предварительная версия – покончил с собой, будучи психически неуравновешенным. Повесился в парковой зоне на Эвересте. Несмотря на отсутствие следов насилия, Август сказал, что его повесили, напоив допьяна и дождавшись, когда он уснет. Труп для экспертизы уже отправили на Таниру.

Врача, помогавшего Лоретти увозить эльфа, тоже нашли и допросили. Он оказался совершенно посторонним человеком. На допросе показал, что зашел в туалет, увидел на полу эльфа и незнакомца, который осматривал его. То есть врач решил, что тот осматривает ради оказания помощи, а так-то могло быть, что и обыскивал. Врач подумал, что эльф, видимо, поскользнулся и упал, ударившись головой о край рукомойника. Мужчина предложил отвезти его в больницу на своей машине. Врач сопровождать не мог, он торопился к пациенту, поэтому мужчина подвез его немного и поехал дальше. Разумеется, когда в новостях появилось известие об убийстве эльфа, врач перепугался: он сообразил, что тот мужчина был маньяком-серийником, о котором говорила вся Танира. И на всякий случай затаился: и чтобы полиция не сочла его сообщником, и чтобы убийца не вздумал избавиться от свидетеля. Пациент подтвердил, что врач навещал его в тот день и в то время, когда умирал эльф.

В связи с этими событиями Крюгер отложил обыск у Бейкера до моего выздоровления. Ему было крайне неловко, он испугался, когда узнал, что я побывала на волосок от гибели. Еще он поцапался с Максом, который в происшествии винил всех и вся, начиная с Августа и заканчивая Крюгером. Макс даже себя поругал, вот до чего дошло. А полиция искала пропавшего без вести агента Хи Бруно – который был вовсе не агент, – выясняла прошлое Марио Лоретти и устанавливала его дружеские и деловые связи. Доктор Моррис развил бурную деятельность, заново исследовав все трупы, и обещал вскоре дать ошеломительный отчет, причем выслать его одновременно Йену и мне.

Когда Крюгер ушел, я сумела немного поспать и к вечеру худо-бедно шевелилась. Наступать на левую ногу я еще побаивалась, но уже могла надежно сидеть, не заваливаясь набок. Вместе с ужином медсестра принесла мне букет цветов и конверт, надо полагать, с визиткой дарителя.

Однако я ошиблась. В конверте лежала сложенная вчетверо записка.

«Первое предупреждение. Леди не движется».

Я позвонила Крюгеру, через пятнадцать минут у меня был Йен Йоханссон, который забрал и цветы – а все равно они мне не понравились, – и письмецо. На ресепшене сказали, что букет принес мальчик лет двенадцати-тринадцати, в длинной черной куртке, бейсболке, джинсах, кедах и больших солнцезащитных очках. Сказал, что он из Китайского квартала, мама просила передать для Деллы Берг, ведь Делла Берг расследует убийство эльфа Джона Смита. Медсестры решили, что мальчик – сын этого убитого, было у него во внешности нечто эльфийское, даром что половина лица спрятана за очками. Проверка рамок показала, что никакого мальчика не было. Правда, камера его записала. Да, на первый взгляд – подросток. А на второй – пластика движений нечеловеческая.

Эльф.

А ночью нашли еще один труп с проломленной головой. Тот самый Хи Бруно. Орудие убийства – старинная трость с тяжелым серебряным набалдашником – лежало рядом. Перед смертью Хи Бруно пытали, грубо и эффективно, а потом труп подбросили в поместье «Белая гора».

Труп обнаружила миссис Ахири, владелица поместья.

* * *

– Делла, ты любишь сюрпризы? – спросил Август, зайдя в мою палату рано утром.

– Так, – мрачно изрекла я. – Еще один покойник?

– Почти. Убить этого человека оказалось не под силу даже нашей банде. Я еще ничего не знаю, мне только сообщили, что ночью его доставили в реанимацию. Здесь же, в этом госпитале. Я зайду к врачу попозже, узнаю. Пока только предупредил тебя, а то тебе внезапные стрессы вредны, наверное.

Я попыталась сесть поудобней. Для этого надо было переложить подушки под спиной, а моя многострадальная голова пока еще противилась любым поворотам. Август поглядел на мои мучения, поправил подушки и втащил меня на них.

– И кто? – спросила я.

– Некто Максимиллиан ван ден Берг.

Если честно, я ни капельки не удивилась. Ну чтобы Макс – да не нашел приключений на свою задницу?! Однако реанимация – это круто. Уложить Макса в реанимацию – все равно что кого-то другого расчленить живьем. Он же, при всей своей адреналиновой наркомании, очень осторожен.

– А больше ничего нового, – сказал Август.

– Хоть это радует.

– Возможно, оно есть, но полиция пока не нашла, – оговорился Август. – Я подумал: тебе ведь нечем заняться? А когда тебе нечем заняться, ты нарушаешь постельный режим.

Я хохотнула. Это да, я такая. Нельзя сказать, чтобы работа сильно и часто травмировала меня, но какие-то царапины я иногда получала. У нас же плотность событий выше, чем в полиции, и риск в определенном смысле даже серьезнее, чем в армии. Просто в армии он был точечный – бой или миссия. А здесь он равномерно распределен во времени. И наибольшая угроза исходила всегда не от преступников, а от прочих неудовлетворенных собою граждан: маньяков, которым для славы необходимо грохнуть знаменитого инквизитора или его ассистента, или от начинающих рэкетиров, ну и обычных психопатов хватало. Однажды Августа чуть не пристрелила клиентка. Но не зря же у нас столы стоят так, как стоят. Я успела обезоружить ее. После ранений Август честно выполнял все рекомендации медиков, а вот я вскакивала, едва чувствовала, что достаточно уже выспалась.

– Макс успел подписать расширение договора. Поэтому я взял у Йена все материалы по нашей банде. – Август протянул руку в мою сторону: – Посмотри. Мне интересно твое мнение.

Строго говоря, анализ не входит в мои функциональные обязанности. Но Август с самого начала не запрещал мне любопытствовать, а потом стал потихоньку поощрять. Он считал, что у разведчика, особенно у нелегала, психология куда ближе к логике преступника, чем полицейского, поэтому я легко поставлю себя на место негодяя. А когда понимаешь человека, предсказать его действия уже пара пустяков.

– Пойду узнаю, что с Максом. – Август направился к выходу.

– Мне потом скажи.

– Обязательно.

Не успели двери закрыться за ним, а я уже погрузилась в изучение материалов. Ого, радостно подумала я, сколько тут всего! Мне этого хватит дня на три вдумчивого изучения. Этак я в кои-то веки удивлю врачей послушанием. Поэтому я быстренько пристегнула на уши клипсы, переключила воспроизведение на аудиорежим, закрыла глаза и погрузилась в работу.

Итак, у нас шесть жертв. Досье троих я уже видела, но прослушала еще раз. Сначала – короткие выжимки.

Грета Шульц, первая жертва. Сотрудница федеральной курьерской службы. Немка пятидесяти восьми лет. Замужняя матрона, две дочери и сын, пять внуков. Уроженка Таниры.

Василий Князев, вторая жертва. Федеральный мастер по замене индивидуальных чипов. Мулат двадцати шести лет. Дважды женатый мужчина, имеет дочь от первого брака, вторая жена на шестом месяце беременности. Уроженец Эвереста.

Луис Алонсо Нуньес де Вега, предпочитал называться просто Луисом Алонсо, третья жертва. Студент бизнес-колледжа на Эвересте, несовершеннолетний, пока не имеющий гражданства. Латинос двадцати лет, судя по имени – испанского происхождения, причем доказанно испанского, раз ему позволили составить имя по национальным правилам. Холостой мужчина. Уроженец Твансо.

Адам Бейкер, четвертая жертва. Владелец транспортной компании из двух кораблей. Американец двадцати девяти лет. Холостой мужчина, есть несовершеннолетняя невеста, объявлена помолвка, ждали, пока невесте исполнится восемнадцать. Уроженец Земли.

Джон Смит, пятая жертва. Стюард пассажирского лайнера на федеральной линии третьей степени значимости. Эльф сорока двух лет. Женатый инородец, трое детей. Родился в поместье лорда Рассела на Кангу.

Дирга Та, шестая жертва. Рабочая низкой квалификации в фирме «Ваш дом», предоставлявшей владельцам малых и средних локальных земельных участков слуг для ухода за домом и садом. Гражданства не имеет. Оркушка девятнадцати лет. Незамужняя, без детей. Родилась на Большом Йорке в поместье «Хунн», принадлежащем лорду Эшли.

Всем шестерым свернули шею и трупы положили между стеной и каким-либо крупным предметом, загораживающим подступ и обзор. Все трупы лежали на правом боку в позе младенца. У всех на левой щеке косой крест, примерно полтора на полтора дюйма, вырезанный при жизни. Украдены драгоценности, украшения, талисманы и амулеты. Снята обувь и аккуратно поставлена рядом с трупом, мысками к стене. Все трупы лежат на плотной черной пленке, следов борьбы и крови нет, то есть их принесли из другого места. У Джона Смита сняли чип. Дирга Та оказала сопротивление и подверглась физическим издевательствам перед смертью. Четверым – кроме Джона Смита и Дирги Та – перед смертью ввели наркотический препарат «нирвана», по всей видимости, кустарного приготовления, так как с производства он давно снят и в фармацевтических списках его нет.

Я продиктовала заметку: уточнить компоненты «нирваны» и их производителей. Потому что по производителям можно хотя бы наметить пути поступления. И, пожалуй, вот тут появляется особый интерес к первой жертве – сотруднице федеральной курьерской службы. Нельзя исключать, что она не жертва, а член банды. Просто решила бросить бизнес и выйти из игры.

Ладно, смотрим дальше. Биографии. Лучше бы их почитать глазами, посмотреть картинки… Если не через линзы, а с наладонника, может, это не очень большая нагрузка? Я дала себе твердое слово, что едва голова заболит – брошу, и раскрыла монитор.

Грета Шульц. Девичья фамилия Шульц, по мужу – Шульц. Всю жизнь прожила в Оаквилле, Танира. Между нами, один из лучших кварталов. Родилась в госпитале святого Валентина в Оаквилле. Пошла в федеральную школу в Оаквилле, окончила с отличием. После школы не подавала документы в колледж. Вместо этого поехала к родственникам на Дориан, где познакомилась с Михаэлем Шульцем, своим троюродным братом. Через три месяца они поженились. Жить решили на Танире. Михаэль, будучи достаточно обеспеченным человеком, купил в рассрочку участок земли в Оаквилле и построил дом. Рассрочка на тридцать лет полностью выплачена. В браке родились две дочери и сын. Старшая дочь проживает на Дориане, с мужем, младшая на Большом Йорке, разведена, сын поздний, в этом году поступил в Университет Естественных Наук в Москве. С двадцати трех лет Грета Шульц работает в федеральной курьерской службе – танирское бюро, расположенное, как легко догадаться, в Оаквилле. Послужной список безупречный, сплошь благодарности и поощрения. Дважды училась на курсах повышения квалификации для работников почты и курьерской доставки. С сорока пяти лет занимала должность заместителя директора бюро. За исключением той поездки на Дориан, Грета Шульц никогда не покидала планету и даже за пределы Оаквилля выходила редко.

Не имела приводов в полицию. Уик-энды проводила дома, с семьей, за исключением праздников, которые традиционно отмечали всей немецкой диаспорой Оаквилля. Отпуск проводила с мужем и сыном на Круглом озере, где ее муж арендовал летний домик. Иногда к ним присоединялись дочери с внуками. На имя Греты Шульц зарегистрирован многоцелевой вездеход-трифибия «Урал», произведенный на Сибири, пригодный для летнего отдыха на природе. Однако сама она им не пользовалась, предпочитая служебную малолитражку. Дважды подавала иски в суд – один раз индивидуальный, другой раз присоединилась к коллективному, против сильно пьющих соседей, которые неаккуратно пользовались мусорными баками. Индивидуально судилась с врачом, по ошибке удалившим ей зуб, который можно было вылечить. Получила компенсацию. Состояла в обществе «Закроем рекламу», выступающем за запрет уличных рекламных меток, которые отвлекают водителей, и обязательное ламинирование специальной пленкой дополнительных меток на товарах – с тем, чтобы покупатель мог прочесть эти метки только после освобождения от пленки. Общество добилось определенного успеха, мэрия убрала уличные метки хотя бы с Центрального проспекта. Хотя сдается мне, это заслуга не Общества, а пятерых молодых идиотов, устроивших аварию прямо напротив мэрии.

Платила за пятнадцать прямых каналов связи и еще одним пользовалась на безвозмездной основе, как сотрудница федеральной службы. Из платных четырнадцать были местными, арендованными у самого дешевого танирского оператора: по одному для связи с мужем и сыном, и двенадцать – для приятельниц и приятелей из Оаквилля. Один был межпланетный, федеральный, с Дорианом – там жила старшая дочь. За канал с Большим Йорком платила вторая дочь. Медицинская страховка – федеральная, стандартная для служащих ее категории, с расширенным обслуживанием у травматолога. К травматологу обращалась каждый год, по поводу неудачно ушибленного колена. Травма оказалась хронической и очень неприятной.

Христианка, каждое воскресенье слушала проповедь в лютеранской церкви, регулярно принимала участие в благотворительных акциях, проводимых пастором оаквилльской церкви. Не курила, не употребляла наркотики, на пикниках немецкой диаспоры непременно выпивала две кружки пива, не больше и не меньше, любила поесть, имела лишний вес и безуспешно с ним боролась. Муж держал небольшую пивоварню, расширяться не собирался, выпускал три сорта пива – два традиционных, в бутылках, и одно по его рецепту, на танирской минеральной воде. Доход стабильный, недавний кризис почти не коснулся пивоварни, задолженностей на бизнесе не висело.

Погибла рано утром двадцать девятого августа.

Василий Князев. Родился на Эвересте. Отец – Николай Князев, уроженец Сибири, русский, мать – Ангелина Князева (в девичестве Тэтчер), уроженка Сонно, национальность не указывала, чернокожая. В возрасте девяти лет Василий вместе с родителями переехал на Таниру. Единственный ребенок в семье. Жил в деловом квартале Таниры. В возрасте семнадцати лет потерял обоих родителей – они погибли в катастрофе: отец рискованно вел машину, отключив всю автоматику, не справился с управлением и грохнулся на риф в двух километрах от берега. На десять метров бы левее – свалились бы в воду, искупались слегка, заодно, глядишь, протрезвели бы. Но машина упала на скальный выступ. Семнадцатилетнему Василию назначили опекунов, поскольку он еще не закончил школу и владел довольно значительной недвижимостью. Однако Василий подал прошение о признании его русским по национальности, а у русских совершеннолетие наступает с восемнадцати, а не с двадцати одного года. Пока он боролся с депрессией после гибели родителей, школу не посещал. Затем все-таки собрался с силами и закончил ее. Вступив в права собственника, показал себя крайне неумелым владельцем и быстро разорился. В двадцать один год женился, в браке родилась дочь, но через полгода Князев развелся. Год назад женился второй раз, сейчас его жена донашивала беременность. Нигде, кроме школы, не учился, сдал квалификационный экзамен для самообразованных на федеральную должность мастера по замене индивидуальных чипов. За пределами служебных обязанностей имел небольшую частную клиентуру.

Платил три-четыре штрафа в год за незаконную парковку. Проживал в служебной квартире, имел три подержанных автомобиля, из которых на ходу был только один. Каждый год в августе летал на Эверест. Согласно рапорту из управления полиции Эвереста останавливался всегда на курорте «Трилистник». Там можно кататься на лыжах всех видов и купаться в горячем природном источнике. Курорт располагается в вулканической зоне, принадлежит ровеснику Князева, ирландцу по происхождению. Князев входил в довольно разношерстную компанию, которая снимала на месяц один из корпусов курорта. В этом году Князев не поехал, потому что здоровье беременной жены требовало его присутствия.

Ссорился с родней первой жены, особенно с ее братом. Пользовался одним служебным каналом связи и двумя частными – с женой и священником, полагая, что если кому-то чужому надо с ним общаться, пусть делает это за свой счет. Долгов и невыплаченных кредитов на нем не висело, но потеря родительского наследства приучила его к экономии. Несколько лет не покупал медицинскую страховку и ничем не болел. Во втором браке купил федеральную семейную, сам ею не пользовался, расходовал на жену, которой требовались гинеколог и акушер. Незадолго до смерти купил полную пятилетнюю страховку на будущего ребенка и оплатил шунт и детский чип высшей категории. Уик-энды проводил, обслуживая частную клиентуру или в гараже, где пытался реанимировать какой-нибудь из своих сломанных автомобилей. Гараж арендовал в комплексе, что в полукилометре от его квартиры.

В молодости выпивал, всем напиткам предпочитал бурбон, однако допьяна не напивался. Изредка позволял себе табачные сигареты с минимальным содержанием никотина. Пробовал легкие наркотики, однако дальше пробы не заходил. Год назад обратился к церкви, принял православное крещение, с тех пор вообще не пил и не курил. Соблюдал пост. Был нестрогим вегетарианцем, хотя ни мяса, ни рыбы, ни моллюсков не ел, позволял себе только молоко и молочные продукты, и иногда – икру морских рыб, если знал, что технология ее добычи не подразумевает гибели рыбы-мамы. Но любил египетскую саранчу по-китайски, считая, вероятно, что поедание столь зловредного насекомого суть благо.

Погиб тридцать первого августа.

Я просмотрела его досье два раза. Задумалась. Странное досье. Умолчим о том, что люди, знавшие Князева, давали совершенно другой отзыв. Так бывает часто. Это только кажется, что среднестатистический гражданин под колпаком следящих систем, и вся правда о нем заносится в досье. Во-первых, не вся. Во-вторых, только документируемая ее часть. Этого, конечно, более чем достаточно, чтобы опытный психолог сконструировал вашу личность, только на такую работу у него уйдет месяц. Ну и кому это надо? Но даже с поправкой на разницу в восприятии досье производило впечатление высосанного из пальца. Йен уже вписал пометку, что надо бы уточнить состав компании, отдыхающей на Эвересте. Компания – это главный прокол в расследовании. Конечно, скорее всего, это детские друзья Князева, те, с кем он общался до переезда. Но хозяин курорта, хотя и ровесник, приехал на Эверест всего восемь лет назад и никак не мог водить знакомство с Князевым в детстве. Его могли и рекомендовать другие друзья, но… Но я не увидела перечня имен. И не было списка клиентуры, что само по себе говорило о многом: например, о том, что расчеты за работу шли по анонимным схемам и позволяли уходить от налогов. На счете Князева эти деньги не появлялись. Вопрос: а где они? Конечно, скорее всего, они пошли на выплату карточных долгов, которые тоже не могут быть отражены в досье – по понятным причинам.

Но самое главное: почему в его досье нет даже намека на длительное лечение у психолога? Ему было семнадцать, когда погибли родители. Социальщики обязаны, просто обязаны в таких случаях направлять на двухлетний курс реабилитации. А у него была депрессия, из-за которой он чуть не бросил школу, и никто не почесался! Да ему водительские права без отметки о пройденном курсе не должны были выдать. А он получил их в семнадцать с половиной, по стандартной процедуре, через полгода после гибели родителей. И никто не задумался даже, что погибли они от опасного вождения в пьяном виде. А где, спрашивается, его родня? У него мама с папой круглые сироты были?

Я продиктовала несколько раздраженную пометку, смысл которой сводился к слову «недостоверно», и перешла к следующей жертве.

Луис Алонсо Нуньес де Вега. Уроженец Твансо по чистому случаю: мать поехала на отдых, и из-за неудачной акклиматизации роды начались преждевременно. Младший сын в большой семье, трое братьев и пятеро сестер. Гражданства не имел, так как согласно семейной традиции должен был сам принять соответствующее решение в возрасте двадцати одного года. Проживал на Земле, в Новой Зеландии, там же окончил частную школу, решил продолжить образование на Эвересте, в бизнес-колледже Святого Валентина. Оч-чень интересный выбор. Конечно, Эверест – это крупный университетский центр, но что, для обеспеченного мальчика с Земли не нашлось ничего поближе? Чем ему Бостонский финансовый не глянулся? Да в конце концов, Джорджия и Кабана намного ближе. Нет, понесло ж его к черту на кулички…

Проблемы в семье? Пометок о лечении у психолога не было, значит, Луис Алонсо был вполне доволен собой и не конфликтовал с родней. Тогда почему уехал так далеко?

Имел привод в полицию за участие в массовой драке на территории кампуса. Ну, это в порядке вещей. Студенческие традиции, знаете ли, священны. Если у мужчины с высшим образованием нет приводов за драки, то либо он дьявольски хитер и умеет вовремя сделать ноги, либо его просто не берут в компанию, когда идут драться, или он настолько мелок, что его даже бить неохота. Для понимающих людей участие в том или ином культовом побоище – вроде эпической драки на пятисотлетие Четырех Университетов или исторического купания джедаев в фонтане – неплохая рекомендация. Сразу понятно, чего стоит человек. Конечно, зависит от того, на чьей стороне он был… но не всегда.

Луис Алонсо много путешествовал. Пользовался любым случаем побывать на других планетах. В списке – больше пятидесяти названий. Слыл задиристым парнем, искал только повод, чтобы с кем-нибудь поссориться. Проживал в кампусе, до этого – на родительской ферме. Автомобиля в собственности не имел, при нужде арендовал. Имел одиннадцать прямых федеральных каналов – с отцом, матерью, братьями, сестрами и директрисой школы, в которой учился, – и сорок восемь местных на Эвересте. Католик по крещению, в церковь не ходил, водил знакомства в разрешенных сектах. Имел полную федеральную медицинскую страховку, купленную родителями. Не отказывался ни от чего, пил все, что горит, трахал все, что шевелится, курил только сигары или трубки с натуральным табаком, перепробовал все доступные наркотики, включая синтетические, однако схватить зависимость не успел. Любил поесть, отдавал предпочтение острым блюдам. Талантами не блистал, но учился легко. Личных долгов не имел.

Третьего августа прибыл на Таниру. Второго сентября был найден мертвым.

Хм… Парень водил знакомства в сектах. Крюгер поначалу предположил, что убивает маньяк. А что, если Крюгер попросту недопонял тонкий замысел бандитов? Что, если этим вот косым крестом на щеке они намекали на какую-нибудь секту?

Все жертвы исчезали незадолго до смерти. И только Луис Алонсо пропал за месяц до нее. Так-так. Вот этим мальчиком надо заниматься отдельно и очень плотно. Нельзя исключить, что сектантская тематика появилась именно в связи с ним.

На чип упало короткое сообщение от Августа: «Не ранен. Сам виноват. Завтра выпишут». Я не сразу вспомнила, что речь о Максе. Ну ладно, раз завтра выпишут, значит, неопасно. И тут же забыла о нем.

Кто у нас следующий? Адам Бейкер. Родился на Земле, в Гонконге. Есть брат-близнец, Бернард. Когда братьям было десять, родители развелись. Бернард остался с матерью на Земле, Адам уехал с отцом на Таниру. Странно, как это близнецы сумели расстаться? Школьное образование начинал на Земле, в федеральной школе. Ходил в студию искусств, неплохо играл на классической гитаре, участвовал в детских виртеатральных постановках вместе с братом. На Танире посещал федеральную школу в квартале Вайтоп, окончил вовремя и с хорошими результатами. Учился дистанционно, в Джорджийском колледже управления транспортом. С двадцати лет полностью заместил отца в его бизнесе по грузоперевозкам. Полтора года назад отец умер от тонсийского лямблиоза печени. Паршивое заболевание, главное, оно совершенно не распознается, пока не становится поздно. Иногда больных успевают спасти. Если их довозят до госпиталя в течение первых полутора часов открытой фазы. В противном случае они погибают от болевого шока или, если чудом его переносят, – от разрыва печени.

Бейкер жил в коттедже на две семьи в Третьем Квартале, на улице с муниципальной застройкой. При переезде на планету его отец оплатил двадцатипятилетнюю аренду всего коттеджа с тем, чтобы у подросшего сына в будущем была своя квартира с отдельным входом. Папаша не думал помирать, он был еще молодым мужчиной, шестидесяти не исполнилось. Конечно, он понимал, что сыну захочется и девушку к себе привести, и друзей пригласить. Совершенно незачем стеснять его – и страдать самому от шума и бардака. С шестнадцати лет Адам ночевал в своей квартире, но обедать приходил к отцу. Сейчас он жил в этом коттедже один. Собирался жениться. Судя по всему, он был либо законченным традиционалистом, либо очень практичным человеком: в его досье стояла пометка о подписанном брачном договоре, но исполнение отложено до бракосочетания. То, что называется «обручение» или «сговор». Невеста была несовершеннолетняя, зато из богатой гонконгской семьи. Что ж, видать, недавний кризис худо сказался на бизнесе, вот Адам и изыскал законный способ поправить дела.

Автомобиля у него не было, как и водительских прав, предпочитал общественный транспорт или такси. Интересный выбор для дипломированного эксперта по перевозкам, я даже призадумалась: а вдруг так и надо? В армии не служил. Приводов в полицию не имел, зато много и охотно судился с налоговой службой. По двум искам суд удовлетворил его претензии, по четырем – нет. Впрочем, компенсация за два выигрышных иска перекрыла потери от проигранных дел. Религиозные убеждения – не указано. Не имел медицинской страховки, зато купил абонемент в госпитале Пресвятой Девы в деловом центре Таниры. Кроме того, покупал кратковременные страховки, когда летал на другие планеты. Последнее время страховался от всех видов лямблиоза, что объяснимо. Отпуск от бизнеса брал не более чем на две недели, проводил всегда на Земле, в Гонконге, с родней отца. С матерью, братом и родней с материнской стороны контактов не поддерживал.

Как и многие мелкие бизнесмены, не покупал отдельные каналы связи. Вместо этого он пользовался повременной оплатой. Договор имел с федеральным агентством и с местным оператором. В обоих случаях выбрал посекундную тарификацию и градацию оплаты в зависимости от зоны связи. Неудобно, зато, пожалуй, это самый экономичный способ. Пользовался несколькими кредитными линиями в разных банках, платил всегда аккуратно. На момент смерти имел два непогашенных долговременных кредита.

Вечеринок у себя дома не устраивал, никого не приглашал в гости, но охотно принимал приглашения от других. Имел обширную небогатую клиентуру, но приятельство водил буквально с двумя-тремя людьми. Пил только водку и только по праздникам, в юности, напившись, мог выкурить несколько сигарет. Однажды угодил в госпиталь с никотиновым отравлением, после этого курить бросил. В употреблении наркотиков не замечен. В еде предпочитал блюда национальной еврейской кухни, хотя евреем не был даже близко, сам не готовил, ходил в семейный ресторан на соседней от дома улице. Из этого же ресторана ему присылали обеды в офис.

Убит третьего, найден четвертого сентября.

Джон Смит. В сущности, я уже все о нем знала и никаких противоречий с полученным портретом в досье не обнаружила. Приводов в полицию нет, ни с кем никогда не судился, имел лицензию на охотничье оружие. Отпуска проводил на Кангу, в поместье лорда Рассела, приезжал всегда с женой и детьми, пользуясь тем, что один раз в год имел право на бесплатный проезд для себя и членов семьи. Ни с кем не ссорился. Имел подержанный семейный автомобиль, часто подвозил соседских детей в школу, так как был чрезвычайно осторожным водителем. Приверженец англиканской церкви, на Танире таких храмов не было, посещал раз в год, когда бывал в поместье лорда Рассела, в другое время пользовался услугами виртуального священника. Платил за расширенный федеральный канал связи с Кангу и за два частных – с Хилионом и Дороти, где жили два его армейских друга. Кроме того, имел служебный канал и двадцать один местный – с соседями, лечащим врачом жены и директором школы, где учились дети. Не пил, не курил, не пробовал наркотики, соблюдал диету, исключающую все острые блюда и приправы. Покинув поместье лорда Рассела в двадцать четыре года, тут же устроился на Танире, с этого момента исправно и полностью выплачивал налоги со всех видов личного дохода. Единственный из всех убитых служил в армии. Его старший сын Лайонел был журналистом-любителем, звездой подростковых массмедиа, один шаг до профессионала. Кстати, Джон Смит был любящим и заботливым, но очень строгим отцом. Не-ет, в досье Джона Смита я точно не найду никаких подсказок.

Убит шестнадцатого сентября.

Дирга Та. Родилась на Большом Йорке от местных родителей – перемещены были деды и бабки, – считалась способной, окончила среднюю школу для инородцев. Грамотная, писала без ошибок (да-да, уже верю, особенно вспоминая, какое произношение на Большом Йорке), освоила профессии сиделки и садовницы. В десять лет оставила поместье, получив на руки некоторую сумму «подъемных». Через неделю, не разобравшись в отношениях двух орочьих банд, получила тяжелое ранение в живот. В больницу не обращалась, лечилась сама, по бабушкиным советам. Оправившись от раны, обратилась в агентство по найму, где ей повезло: нашлась вакансия на Танире. Дирга Та покинула Большой Йорк и приехала сюда. Около четырех лет она работала сиделкой при стариках и неходячих больных, затем уволилась и устроилась в фирму «Ваш дом», где и числилась до самой смерти. Фирма направила ее к миссис Ахири, в поместье «Белая гора». Все девять лет Дирга Та исправно платила налоги, но не могла найти достаточно рекомендателей для получения гражданства. Проживала в бедном квартале Ракушки. Постоянный сожитель – человек, некий Келвин Костелло, запойный пьяница, пенсионер. Машины не имела, хотя водительские права получила. Платила за два местных канала связи – с управляющим поместья, где работала, и с сожителем. Медицинская страховка, хотя и минимальная, у нее была федеральная. Впрочем, страховку ей покупал сожитель, пользуясь своим правом на скидку. Никогда не пробовала табака, в редкий выходной могла выпить с сожителем, но, выпив, не выходила из дома. Наркотики употребляла на Большом Йорке, на Танире даже не вспоминала об их существовании. В еде была неприхотлива, национальную орочью диету не практиковала, но ела довольно много концентратов и прочей синтетики. Впрочем, при ее доходах не до жиру.

Убита семнадцатого сентября с особой жестокостью.

Я свернула монитор, откинулась на подушках и закрыла глаза. У этих шестерых должно быть что-то общее. И даже у эльфа, которого убили как случайного свидетеля. Должно быть.

А нету.

Жили в разных концах города. Грета Шульц – в семистах километрах от Джона Смита, Адам Бейкер – в восьмидесяти пяти километрах, Василий Князев – в ста, Дирга Та – в пятнадцати. Луис Алонсо вообще жил на Эвересте, а где остановился здесь – осталось неизвестным.

Они учились в разных школах и колледжах, вели непересекающийся бизнес, принадлежали к разным поколениям, национальностям и расам. У них не совпадали религиозные убеждения, они исповедовали разную личную мораль.

Что между ними общего?

Мог ли существовать человек, которого знали все шестеро?

Джон Смит знал Князева и Бейкера. Бейкер, вероятно, знал Князева. Дирга Та бывала на китайском рынке, но вряд ли знала Бейкера, Князева и Смита. Грета Шульц никогда не ходила на рынок и не водила знакомств за пределами диаспоры. Луис Алонсо был стопроцентным чужаком.

Так по какому же принципу банда отобрала их в жертвы?

Хорошо. Давайте отбросим последних двух. Эльфа и оркушку. Почему убили первых четверых? Князев и Бейкер могли узнать какой-то секрет бандита, проведя с ним пару вечеров за игорным столом в притоне. Чем провинились Грета Шульц и Луис Алонсо?

Я потерла виски и стала читать уже полицейские материалы. Расследование начал Куш, тот старик, которого раньше времени проводили на пенсию, освободив место для Йена. На первый взгляд следствие велось не то что формально, а спустя рукава. И версию, что убивает маньяк, предложил Куш – выходит, я возвела напраслину на Крюгера.

Грета Шульц, как и большинство федеральных служащих, работала по земному календарю. На Земле, как известно, сутки – двадцать четыре часа, и это едва ли не самые короткие сутки в освоенной зоне Галактики. Физиологической нормой для человека считается двадцать пять с половиной (это к вопросу о происхождении человека, да-да, ну или объясните мне, как вышло, что у вида, появившегося на Земле, организм рассчитан на неземные сутки…). В Золотой Фонд отбираются планеты с сутками от двадцати пяти до двадцати шести часов, или кратной этим цифрам продолжительностью. Наиболее комфортными для человека считаются планеты, сутки на которых близки к этим показателям. У Таниры, например, оборот вокруг оси – пятьдесят три часа. Чтобы не допускать разнобоя и всяких недоразумений, для всех межпланетных федеральных организаций рекомендован земной календарь и гринвичское время. То есть иногда федеральным служащим на Танире приходится в течение одних суток три раза выходить на работу. А уж о том, что рабочий день всякий раз начинается в разные часы, и говорить нечего. Но вариантов нет: если не вынудить людей жить в странном режиме, вся система развалится просто потому, что будет действовать вразнобой. Да, конечно, подход кажется негуманным. Но… вы не забыли про федеральные пенсии? Вы все еще думаете, что государство бесчеловечно?

Грета Шульц не жаловалась. Она твердо знала, что достигла своей карьерной вершины (стать директором бюро без диплома колледжа невозможно), что проработает до ста лет ровно, потом выйдет на пенсию, размеры которой превысят доходы ее мужа от пивоварни, и проживет еще самое малое пятьдесят лет в свое удовольствие. Если не считать больной ноги, здоровье ее не беспокоило, она вставала и засыпала в любое время суток легко.

Двадцать девятого августа ее рабочий день начинался по земному времени, как обычно, в восемь ноль-ноль, а по танирскому в половине четвертого утра. Грета Шульц поднялась в два часа, а в три уже вышла из дома. Офис танирского бюро курьерской службы находился в пятнадцати минутах энергичного пешего хода, Грете Шульц надо было пересечь дубовую рощу, давшую название кварталу, затем площадь – и она на месте. В четыре утра из офиса позвонили ее мужу, с вопросом, что случилось с фрау Шульц, рабочий день уже полчаса как начался, а ее нет на месте. Муж забеспокоился. Сначала он подумал, что Грета опять упала из-за травмированного колена. Обычно она справлялась сама, вызывая парамедиков, но ведь упасть можно по-разному. Поэтому муж не поленился и тут же отправился ее искать. Он прошел по обычному ее пути, затем – по длинному, в обход рощи. Жену не нашел. Тогда он привлек к поискам квартального шерифа. Тот не стал советовать подождать, вдруг сама объявится – обычная отговорка полицейских в первые сутки после исчезновения человека. Шериф отлично понимал, что немолодая и ответственная женщина в четыре утра просто не могла исчезнуть самостоятельно, потому что погулять захотелось. Что-то случилось. Опросили приемный покой госпиталя и службу спасения – нет, в указанный промежуток времени такую женщину они не принимали. К поискам подключились волонтеры, потом шериф растормошил копов из местного участка, и они плотно включились в работу, надеясь, раз уж их заставили пахать, быстро справиться с делом по горячим следам. Только следов никаких не было. Когда рассвело, внимательно осмотрели дорожку в роще – признаки борьбы отсутствуют. Полицейские поминутно изучили записи со всех уличных камер, в поле захвата которых могла попасть Грета Шульц. Они увидели, как она вошла в рощу. Камера на выходе показала несколько крупных мотыльков – и еще как выбегает из рощи муж пропавшей. Камера на выезде из квартала в промежуток с трех часов до половины пятого не показала вообще ничего и никого. Камера общего обзора, расположенная на вышке, не зарегистрировала ни одного летающего транспортного средства в указанный промежуток времени. Камера на въезде в тоннель Центрального проспекта тоже ничего не видела. Муж доехал до Крюгера и написал заявление о розыске. К тому времени уже было ясно, что в Оаквилле женщины нет, и она не покидала Оаквилль. Такой вот парадокс.

Крюгер поручил дело старому и опытному следователю – Кушу. Куш тут же задержал мужа пропавшей и стал допрашивать его на предмет, зачем тот убил жену и куда спрятал тело. В Оаквилле повторно осмотрели все закоулки, все мусорные баки и нежилые здания. Дом Греты Шульц перевернули вверх дном, в ее саду просканировали землю. Уже после заката, через сорок часов после начала поисков, в службу спасения позвонил мужчина, сказал, что, кажется, нашел труп. На место выехала бригада. Прибрежное шоссе, необорудованная площадка для отдыха водителей, двести шестой километр – то есть примерно в четырехстах километрах от Оаквилля. Тело находилось между мусорным баком и каменной стенкой ограждения. Единственная камера на площадке не работала, и, как выяснилось, уже давно. Крюгер наговорил массу гадостей ответственному менеджеру из службы контроля дорог, но толку от этого – ноль. Факт есть факт, никаких записей не сохранилось. Следователь Куш признал, что мужа – уже вдовца – арестовал напрасно, так как Грету Шульц убили примерно в то время, когда ее несчастный супруг давал показания. Но чтобы не было скучно, Куш арестовал свидетеля, нашедшего тело. Наутро выпустил, потому что, во-первых, у свидетеля было железное алиби, а во-вторых, обнаружили новый труп с крестом на щеке – Князева.

Опросы свидетелей Куш провел ради проформы. Сначала он пришел к выводу, что Грету Шульц убил кто-то из недовольных соседей – тетка она была стервозная, терроризировала молодых соседок, объясняя им, что такое настоящий «орднунг» в ведении домашнего хозяйства, любила пособачиться по каждому поводу, начиная с намусорившей молодежи и заканчивая припарковавшимся у ее дома залетным туристом. На работе ее боялись, она не прощала промахов и небрежности. У мужа была любовница, уже много лет, дочери с радостью уехали из родного дома, как только появилась возможность… Потом, когда нашли Князева, Куш решил, что на Танире завелся маньяк, серийный убийца. Его нисколько не насторожил слишком малый промежуток времени между двумя убийствами, притом что совершались они на значительном отстоянии друг от друга. Отсутствие видимого мотива он объяснил просто: маньяк же. Расследование по Князеву вел уже поверхностно.

Труп Князева обнаружили в квартале Святого Изидора, на восточной окраине города, в зоне, где шла муниципальная застройка. Тело пролежало больше двадцати часов. Камеры опять не работали – шла плановая замена на всей улице, и их отключили на десять часов. В этот-то промежуток тело и подбросили на стройку. Свидетелей – ни одного. Правда, техник, менявший камеры, обратил внимание на темно-зеленый «шумер», который медленно проехал вдоль улицы, свернул в зону застройки, но обратно не выехал. Жена Князева показала, что муж ушел давно, примерно сутки (танирские) назад. Сказал, что поедет на дом к новому клиенту, а тот жил в поселке у космодрома. На обратном пути Князев мог заночевать в мотеле, потому что быстро уставал за рулем и не доверял автопилоту – видимо, это у него было фамильное. Поэтому жена не встревожилась, когда он не приехал вечером. Опрос других свидетелей, знавших Князева, не проводился.

Еще через сутки нашли останки Луиса Алонсо. Согласно регистрационным данным он прибыл на Таниру поздно вечером третьего августа. На космодроме не воспользовался ни маршрутом, ни такси, ни арендой автомобиля. Как добрался до города – непонятно, единственный вариант: его кто-то встречал. Четвертого августа он побывал в бутике «Боливийский табак», где приобрел несколько экзотических сортов сигар. Никаких других следов его жизнедеятельности вплоть до второго сентября не обнаружилось. А третьего сентября дежурный сотрудник клуба «Золотой Рог» обнаружил на резервной парковке труп, засунутый между двумя мусорными баками. Эта зона использовалась клубом как хозяйственный двор, ничего ценного там отродясь не было, и стояла единственная камера – над мусорными баками. Исключительно с целью поймать за руку мелких мошенников, которые подкидывают свой мусор фирмам, чтобы не платить за уборку. Клуб быстро провел внутреннее расследование и выяснил: второго сентября входная рамка поразила клиента слабым токовым разрядом. Вызвали техника. Пока он отсутствовал в комнате наблюдения, камера над мусорными баками перестала давать изображение. Звук сохранился. Шум двигателя, легкий кратный удар, какой бывает при жесткой посадке машины, потом шуршание, шаги, и шум двигателя затих вдали. Через несколько минут после этого изображение восстановилось, но между баками уже виднелся край полиэтиленового черного мешка. На самом деле, чтобы его там заметить, надо было знать о лишнем предмете. Поскольку сигнала о наполнении от баков не поступало, никто той площадкой не интересовался. И труп обнаружили уже третьего сентября.

Четвертого сентября нашли тело Адама Бейкера. Он жил один, в офисе появлялся не каждый день, и никто не забеспокоился, когда он не вышел на работу. Собственно, поскольку у него всего два корабля, и оба в рейсе, делать ему было решительно нечего, а с потенциальными заказчиками и секретарь поговорить может. Второго сентября в офис Адама приехал его брат-близнец, Бернард, с которым они не виделись пятнадцать лет. Секретарь не присутствовал, вообще никого не было. Проговорив с братом несколько часов, Бернард отправился на космодром и покинул Таниру прямым федеральным рейсом до Земли. Адам проводил его до космодрома и пропал. Тело обнаружили на проселочной дороге, за павильоном остановки маршрута. Нашелся свидетель, который видел темно-зеленый «шумер». Брат убитого немедленно вернулся, но какие с него показания? Он ничего не знает. Да и знал бы… Действия маньяка тем и неприятны, что редко подразумевают знакомство с жертвой.

После того как нашли тело Джона Смита, дело передали Йену Йоханссону. И сразу изменился стиль. Я обнаружила в материалах буквально все, каждую мелочь, включая те данные, которые мы добыли уже вместе с ним. И множество пометок, свидетельствующих о том, что Йен ставил вопросы, не имеющие пока ответа, и соответственно планировал работу. Он действительно был хорошим следователем. По крайней мере, мне не захотелось что-то добавить.

Мне показался любопытным его рапорт о бытовых условиях, в которых жила Дирга Та. Не поленился ведь, сам съездил. Оркушку в квартале знали, отношение к ней было неровное. Кто-то считал славной девчонкой, кто-то бурчал «понаехали тут, чурки». Жила она с неким Келвином Костелло, восьмидесяти трех лет, инвалидом – получил травму головы, после чего ему назначили федеральную пенсию по здоровью, и Костелло взялся пить. Однако не буянил, беспокойства соседям не причинял. Домишко был хлипкий, но не арендованный. Пятнадцатого сентября, как сказала соседка, то есть за двое суток до гибели Дирги Та, Келвина Костелло забрали родственники и положили на лечение в клинику. Йен связался с родней Костелло, спросил, когда можно будет побеседовать с больным. Его огорчили, ответив, что не скоро, Келвин откровенно плох. Что ж, очень жаль, подумала и я тоже. Келвин мог знать много – оркушки простодушны и не имеют тайн от любовников.

А вот и материалы, которые Йен собрал уже независимо от Куша. Они касались только убийства Греты Шульц, остальных Йен попросту не успел отработать. Йен запросил записи со всех камер вокруг рощи. И на одной увидел мужчину среднего роста, заметно хромающего на правую ногу, который под локоть вел Грету Шульц. Она не сопротивлялась, напротив, хваталась за него как за соломинку. Камера стояла далеко, даже при увеличении черты лица мужчины разобрать не удалось: то его загораживала жертва, дама отнюдь не малого роста, то он отворачивался. Речь тоже неразборчивая. Грета причитала, очень эмоционально повторяя «с ним ведь ничего плохого, ведь правда же, ну скажите мне, я мать, мне нужно знать…» Мужчина отделывался междометиями. Они нырнули в проулок. Йен прошел по всем домам в том проулке – люди спали и ничего не слышали. Он предположил, что убийца – не было сомнений, что мужчина на записи и есть убийца, – держал там машину. Ведь ему как-то нужно было доставить тело Греты на Прибрежное шоссе, не на себе же тащить ее четыреста километров.

Йен перепроверил и записи камер на выезде из квартала. Верхние – те, что контролируют воздух, ничего не показали, но зато в четыре тридцать восемь зафиксировали звук машины, проехавшей низом. В тот же промежуток времени на нижней камере осталась черная полоса – изображение пропало, звук сохранился. Через двадцать девять секунд история повторилась с камерой на въезде в скоростной тоннель. Вот так. Похоже, в то время, когда уже начались поиски, Грета Шульц находилась еще в квартале, и ее можно было спасти, если бы шериф догадался перекрыть въезд и выезд. Ну и если бы у него смелости на это хватило: за такие решительные действия приходится отчитываться, знаете ли.

Свидетельские показания. Муж, которому дали прослушать запись, сказал, что Грета Шульц могла так обеспокоиться только из-за сына. Поздний ребенок, ее радость и гордость. Она тряслась над ним, это знал весь квартал. Но с сыном все в порядке, он на Земле, в колледже.

Йен запросил записи со всех камер слежения квартала за период от полуночи до пяти утра двадцать девятого августа. Выбрав те, на которых пропадало изображение, он восстановил историю похищения. Грету Шульц усадили в автомобиль, провезли до тупика между садами, там машина простояла около часа. Без водителя. Затем он вернулся и двинулся кружным путем к выезду. Йен затребовал данные со всех рамок и камер квартала, а также с выездов на Прибрежное шоссе за сутки, предшествующие гибели Греты Шульц. Параллельно оперативники провели опросы жителей Оаквилля – самые обычные, узконаправленные: вдруг кому попались на глаза незнакомые машины или мужчина, хромающий на правую ногу, да и просто любые чужаки. В квартале ничего не видели, и только одна женщина обратила внимание, что машина Рихарда Шредера стоит на улице. Серый полугрузовик. Надо же, подумала она, Рихард все-таки починил свою развалюху. Да, машина стояла напротив его дома около трех ночи, женщина проснулась ночью попить, выглянула в окно и снова ушла спать. Спальня выходит окнами в тенистый двор, конечно, как иначе, на Танире окнами на солнце спальни не делают. Рихард Шредер проживал в том самом проулке, куда незнакомый хромец увел Грету Шульц. На вопросы оперативника Шредер ответил тем, что открыл гараж и показал свою машину. Она уже пять лет не трогалась с места. Соседи ласково называли ее «Оаквилльская Недвижимость».

Тем не менее рамки на выезде из тоннеля, соединявшего Девятнадцатый квартал и Прибрежное шоссе, показали именно эту машину. По крайней мере, номерной чип на ней так уверял. Камера над рамкой показала серый полугрузовик той же модели, что у Шредера; лицо водителя неразличимо, пассажира нет. Рамки в Оаквилле не зафиксировали ничего. Поиски серого полугрузовика в Оаквилле бессмысленны: такими машинами здесь владел каждый десятый. А у Рихарда Шредера было алиби и не было никаких причин желать зла Грете Шульц.

Уже неплохо, подумала я. То есть в действительности это ничто. Пока мы не знаем принцип отбора жертв, данные об убийце нам не дадут ничего. Он, вернее всего, даже не постоянный участник банды. Просто наемник. Профессионал, которого привлекают для решения конкретной задачи. Его арест не раскроет банду, поскольку он о ней не информирован. С ним связывается посредник, а убийца не задает вопросов – почему надо убить именно этого человека.

С другой стороны, кое-какие черты в личности убийцы наводили на определенные размышления. Еще в морге я определила, что у него, возможно, десантное или диверсионное прошлое. Сейчас, глядя на полицейские материалы, я подумала, что это не рядовой диверсант. Нет, он не из тех простых ребят, кто в составе группы забегает на чужую территорию по заранее разведанному пути, все там портит и убегает домой. Убийца вел себя как человек, которого готовили для продолжительной автономной работы в тылу врага. А значит, он априори знает о банде больше, чем банда ему сообщила.

И нельзя исключать, что давешний стрелок, уложивший меня в госпиталь, был тем самым убийцей. Но зачем ему понадобилось сооружать ловушку? И на кого он охотился? По всему выходило, что на Хи Бруно, а меня использовал как живца. Хи Бруно перед смертью пытали. Диверсант хотел разжиться информацией? Если только так.

А ну-ка, кстати, снайпер… Я нашла приложенные к делу записи с камер в Оаквилле и сравнила их с теми, на которых остался «мой» стрелок в полицейской форме. Восхитилась: совершенно разная моторика! Можно изменить походку, можно осанку, но этот тип ведь менял всю пластику! Мастер, мастер… И да, именно разница и убедила меня, что снайпер и убийца Греты Шульц – один и тот же человек. Парадокс, я понимаю.

Мне принесли обед. После еды потянуло в сон, я решила, что двухчасовой отдых мозгам не повредит, напротив – пока я сплю, мое сознание в фоновом режиме обработает поступившую информацию и придет к каким-то выводам. Поэтому я преспокойно уснула. А проснулась с единственной мыслью: почему все-таки Куш решил, что это маньяк? Нет, не так. Почему Куш выбрал именно эту версию, как раз понятно: она самая простая и оправдывает халатность в расследовании. Маньяков ловят по нескольку лет, а ему год до пенсии, главное – перекантоваться этот год, а там хоть трава не расти. Но почему никто из тех, кто был в курсе дела, даже не выдвинул версию, что это секта?!

Я полезла в Сеть. Меня интересовали ресурсы, куда я обычно не обращаюсь, зато Август просеивал их в обязательном порядке: болталки, личные журналы, подростковые газеты и прочие «гостиные» с «салонами». Разумеется, подумала я, их уже прошерстили на темы «танирский маньяк» и «убийства на Танире». Но вряд ли кого-то интересовало, что можно выловить по запросу «секты Таниры». И я продиктовала именно этот запрос.

Мне потребовалось всего сорок минут, чтобы отыскать свой бриллиант в куче навоза.

* * *

Вызов с незнакомого федерального канала пришел, когда я пыталась расчесать волосы. Я ответила, не глянув даже на ярлык, пришпиленный к вызову. Развернулся полуростовой монитор, и с него на меня глянул незнакомый мужчина.

Мужчина был по-своему сногсшибателен. Молодой, черные волнистые волосы расчесаны на прямой пробор и лежат по сторонам широкого лица и на необъятных плечах. Плечи своей неохватностью могли сравниться только с животом мужчины. Черная ухоженная борода до середины груди, спокойные серые глаза, правильные черты и общая невозмутимость. Черные, с шелковым блеском одежды. Мужчина восседал на деревянном резном стуле с подлокотниками – трон? Левая рука лежала вольно, но ровно по подлокотнику, а правой он поглаживал желтоватый блестящий череп, поставленный на колено. Череп человеческий, и нет никаких сомнений, что натуральный.

– Добрый день, – произнес он чертовски приятным голосом. – Магистр Сергий. Чем могу быть полезен?

Он с легким удивлением смотрел на меня, а я внутренне давилась от смеха, представляя, что отразилось на его мониторе: девица в пижаме, в постели, с распущенными кудрями и расческой. Ничуть не хуже его черепа на коленях.

– Здравствуйте. Я Делла Берг. Не совсем понимаю…

– Вы оставили сообщение администратору в гостиной Церкви Сатаны на Танире. Фигура вы достаточно известная, и администратор счел, что ему не по чину отвечать самому. Вряд ли вы хотели пожаловаться на технические неудобства, связанные с пользованием нашей гостиной. Я имею полномочия Агента, а также возглавляю танирское гротто и могу ответить на ваши вопросы.

– Ах вот как. Итак, магистр Сергий. Меня заинтересовало сообщение, оставленное неким Азазелло в вашей гостиной двадцать девятого августа. В тот день обнаружили первый труп с косым крестом на щеке, и сей посетитель высказал точку зрения, будто на Танире орудует новая сатанинская секта. Я хотела бы узнать, знаком ли вам автор сообщения, а если нет, известно ли вам его имя – возможно, он указал его при регистрации. Если необходимо, я могу предоставить вам полицейский запрос, позволяющий раскрыть тайну личности без нарушения закона о частной жизни.

Сообщение было именно таким, как я и ожидала. Натужно-эмоциональным, словно автор подделывался под стиль подростковой прессы, с имитацией паники и воплями, мол, у нас конкуренты. Ответ был асимметричным – члены секты с хорошим стажем велели ему заткнуться и не мутить воду. Вышел небольшой скандальчик, в ходе которого многие усомнились, что это секта, а автор исходного сообщения буквально из кожи вон лез, доказывая, что убивают именно сектанты. Что интересно, сообщение появилось раньше полицейского рапорта с версией о маньяке. Когда же опубликовали полицейский рапорт, кое-кто процитировал его смутьяну. Тот удалился, бормоча: вы еще увидите, вы поймете, что я был прав, а поздно будет, вас всех уничтожат и сметут…

– Благодарю вас, я вспомнил. Позвольте, я сделаю официальное заявление.

– О, – только и сказала я.

– Я, магистр Сергий, представляющий Церковь Сатаны на Танире, заявляю следующее: Церковь Сатаны не была, не есть и не будет сектой. Это официально зарегистрированная религиозная организация, не связанная ни с какими незаконными, преступными, террористическими организациями, ее деятельность регламентируется Конституцией, федеральным «Законом «о религии», законами штатов и решениями местных муниципалитетов. Письменная и подтвержденная документами история нашего учения насчитывает более трех тысячелетий, история Церкви Сатаны – более семисот. В исторической науке есть гипотеза, которую никто еще не сумел опровергнуть, что учение о Сатане появилось раньше иудаизма; в частности, египтяне, по крайней мере высшие их касты, к моменту появления древних евреев исповедовали сатанизм в той его форме, в какой ныне исповедуем мы. Косвенно это потверждается тем, что египетские фараоны, очевидно, существовали в той же системе божественных координат, что и евреи, они отлично понимали друг друга. Более того, сатанизм был, очевидно, более гуманной религией, нежели иудаизм с его жертвоприношениями. Таким образом, сатанизм не есть ересь, а все, кто его исповедует, – не сектанты, ибо наше учение старше иудаизма, не говоря о христианстве. Штаб-квартира Церкви Сатаны находится в Брюгге, Земля, мы имеем более пятидесяти отделений в колониях и миллионы прихожан. Мы уважаемая и авторитетная организация, мы не делаем никакой тайны из нашей деятельности перед федеральными проверяющими службами, наша отчетность ведется в соответствии с установленными нормами. Мы не поддерживаем экстремистские настроения. Церковь Сатаны принимает в свои ряды не только людей, но и инородцев, разделяющих нашу веру. Что бы ни случилось, Церковь Сатаны всегда на стороне закона и законопослушных граждан.

– Ну да, не зря ж говорят, что нынешняя власть – от Антихриста.

Пафос с моего собеседника слетел. Он поморщился и довольно ехидно заметил:

– А вместе с этим вам не доводилось ли слышать о таких явлениях, как коррупция, кумовство, халатность и воровство бюджета применительно к преисподней? Царство Антихриста, ха! В преисподней самые исполнительные и неподкупные работники! Вы только представьте, туда же попадают одни воры, убийцы, взяточники, мошенники! Да неужели вы думаете, что эти сгнившие души не попытаются подкупить чертей? Конечно, еще как попытаются! Только вот засада: черти – самые честные служащие. Доводилось ли вам слышать о случаях измены какого-либо беса? О неповиновении, подсиживании, интриганстве, взяточничестве, корыстолюбии у чертей? О том, наконец, что Сатана, дав слово, не сдержал его или солгал? Нет, не слышали. Нет таких свидетельств ни в литературе, ни в истории. К нашему сожалению, миром правит не Антихрист. Миром правят пороки – глупость, жадность и трусость. Ничтожество в человеческом облике, рядящееся в одежки святости. Да если бы мы жили в царстве Антихриста! Это был бы чудеснейший, волшебный мир. Все грешники получали бы по заслугам немедленно, при жизни, а все праведники жили бы как в раю.

– Это еще почему?

– А потому, что так устроен мир и распределены обязанности в нем. Сатана карает грешников, а праведники – это не его юрисдикция, он их может только в рай отправить. Соответственно, мы, слуги Его, обязаны удерживаться в тех же рамках, с поправкой на условия тварного мира. То есть грешников под суд и в тюрьму, праведников – куда захотят, но с выполнением всех требований к комфорту, какие им полагаются по закону. У нас закон – основа всего. Закон и неукоснительное исполнение обязанностей. На том стоим.

– А как насчет искушения праведников?

– Обязательно, – кивнул сатанист. – Непременно. Представьте: приходит некто, заявляет, что он чище всех, Господь слышит только его – потому что остальные грязны и грешны. Он же получает авторитет и влияние на неокрепшие умы, верно? Верно. А если он лжец? Если он лицемер, или его одолела мания величия? Надо испытать, конечно. Праведнику от наших испытаний ничего не сделается, значит, после положенного цикла отстанем и позволим вести пропагандистскую работу. Потому что не имеем права запрещать такое праведнику. Но только праведник должен быть настоящий. А вот если он притворяется или слабый – это наш клиент. Тут-то ему и прилетит за все хорошее оптом. Ну вот, для сравнения: приходит некий дорого одетый человек, называется, скажем, князем какой-нибудь Эн-Эн-Эн, просит под свой титул кредитов. Вы ему на слово поверите или проверите, кто там у этой планеты собственник и какая у него репутация? А он, конечно, возмутится, скажет, вы его унижаете, на слово не верите, гадкие вы какие. Ну вот и мы так. И наша репутация как вредителей – она из таких вот отзывов сложилась, от разоблаченных лжецов и мошенников.

– Понятно. Спасибо, что прояснили вашу позицию.

– И еще. Если станет известно, что кто-либо из членов нашей Церкви совершит преступление, то мы такого не потерпим, будь он хоть из Совета Девяти. Тут же отлучим и предадим светскому суду. Что бы там ни говорили всякие католические провокаторы.

– Именно католические?

– Потому что остальное священство нами не интересуется. Православные нас в упор не видят, как будто мы стеклянные, протестанты иной раз и на открытые диспуты соглашаются, с иудеями, мусульманами по-всякому бывает, а католикам неймется. Возможно, это объясняется политикой нынешнего Ватикана. При старом Папе такой мерзости не было. Человек, которым вы заинтересовались, – однозначно провокатор. Скорее всего, именно католический, хотя я допускаю вероятность ошибки.

– Почему вы так думаете?

– Потому что в наше бездуховное время только Церковь Сатаны способна предложить молодежи настоящую Идею. Настоящую Идею, настоящую Веру и настоящее Знание. Все остальные конфессии и религии за века своего существования полностью дискредитировали себя. И как учения, и как церкви. Люди идут к ним по привычке, в силу семейных традиций или потому, что надо же к кому-то примкнуть. Не все способны идти против течения в одиночку, вы согласны? В ситуации, когда все равно плохо, наше появление означает, что другие конфессии потеряют кормушку. Они ведь зарабатывают на своих верующих и даже налоги не платят. Знаете ли вы, что мы – единственная Церковь, которая отказалась от права неуплаты налогов? Сознательно и добровольно. Если бы нас не ущемляли, если бы у нас действительно были права, равные любой христианской конфессии, мы давно сделались бы ведущей конфессией и положили бы конец всем религиозным войнам и спорам. Но кому тогда будут нужны католики, или протестанты, или какие-нибудь еще мормоны? Никому. Никто не сможет дать страждущей душе больше, чем мы. Поэтому нам мешают. Ставят палки в колеса. Немного спасает то, что они между собой тоже не могут договориться. Поэтому, допустим, если католики успевают вякнуть первыми – остальные христиане делают вид, что не при делах. Им гордыня не позволяет встать с католиками единым фронтом. А иудеи с мусульманами слишком заняты друг другом. Взять хоть недавний процесс. Когда я подал заявку на регистрацию нашего гротто на Танире, все иерархи промолчали, а католики возмутились. Разумеется, пока не пришел ответ на мою заявку, мы не открываем наш храм и не ведем никакую работу с населением. Мы практически гостим. Собираемся только в своем кругу, проводим службы только с состоявшимися прихожанами, вступившими в наши ряды на других планетах, где у нас есть храмы. Все по закону. Местный католический епископ заявил, что не потерпит «каких-то сектантов». Разумеется, я подал судебный иск о защите чести и достоинства Церкви Сатаны. Какая же мы секта? Если судить по наличию-отсутствию храмов, то, скажем, англикане Таниры – это сектанты? А у них тоже нет своего храма, кстати, я считаю, что это безобразие и нарушение «Закона о религии». Если прихожан не так много, чтобы построить храм на свои средства, мэрия обязана была предоставить им помещение для богослужений, молитв и таинств. И конечно, католики проиграли судебный процесс. Теперь они нам мстят. Каждый день появляются какие-то провокаторы, пытаются вызвать нас на скандал и испортить нам репутацию. Когда отметился автор интересующего вас сообщения, я сразу понял: сейчас католики поднимут вой в прессе, мол, сатанисты убивают людей. Им выгодно, чтобы убийство приписали нам. Тогда нам точно откажут в регистрации гротто.

– Но если вы не замешаны…

– Видите ли, один из убитых – прихожанин Церкви Люцифера на Эвересте. Я считаю эту церковь сектой, но это вопрос теологии, а не отношений. Отношения у нас дружественные. Мы принимаем гостей из той церкви, они принимают наших посланцев. Обычное дело. Все церкви обмениваются легатами и ходят в гости друг к другу. Мы не исключение. Мы полагаем, что нельзя победить ересь, игнорируя ее, с нею надо работать, переубеждая людей аргументами, а не силой. Поэтому мы не отталкиваем люциферян. Этот молодой человек приехал на Таниру и остановился в нашей общине. Мы в принципе предпочитаем не отделяться от социума, но у нас есть нечто вроде общежития – для приезжих, молодых, словом, тех, кто еще не заработал на отдельное жилье. Там мы и поселили гостя. Второго сентября его убили. Так что нельзя сказать, что мы вовсе не причастны. Причастны, но это причастность – косвенных жертв. Но кто поверит, что сатанисты могут быть жертвами? Поэтому, конечно, у нас непростое положение. И я даже удивился, что полиции в голову не пришел такой вариант. Не то чтобы я очень хотел, но удивился – это ведь одна из версий, почему ее даже не рассмотрели? А ее точно не рассмотрели, потому что вы – первый человек, который нами заинтересовался в связи с этими убийствами.

– Возможно, я просто немного опередила следователя. Следователь теперь новый, скрупулезный, так что он до вас еще доберется.

– Что ж, пусть обращается. Нам скрывать нечего. Что вы хотели знать о провокаторе?

– Все, что известно вам.

– Хорошо. У нас есть правило: регистрация в гостиную допустима под аватарой, но только если хочешь задать один вопрос. Если собираешься общаться, то можешь сохранить аву, но обязан указать в профиле свои истинные данные. У нас оговорено, что администрация имеет право навести справки о любом посетителе. Провокатор зарегистрировался как Азазелло. Это ужасная пошлость, у нас не принято брать в качестве псевдонимов имена литературных персонажей. Но человек чужой, и замечаний мы не делали. Личных данных он не сообщил. После записи, оставленной им, я понял, зачем он явился. Сначала подумал, что он из полицейских подсадных уток, потом – что репортер-любитель. Однако через несколько часов я утвердился во мнении, что он все-таки католический провокатор. Видите ли, я запретил ему вход в гостиную, но он явился снова, с другого канала и под другой авой. Тогда я рассердился, приказал нашему программисту заблокировать его по номеру чипа. Он сделал и заодно сообщил мне данные с его ярлыка. Провокатора зовут Хи Бруно, ему двадцать два года, он живет на Танире, в Первом квартале. У него нет образования, только муниципальная, даже не федеральная, школа. Нет постоянной работы, профессии, род занятий не определен. Католики таких и нанимают в провокаторы.

– Благодарю вас. Ваш гость, из-за которого вы оказались замешаны в деле об убийстве, – Луис Алонсо Нуньес де Вега? – спросила я в лоб.

– Да, – спокойно признал сатанист.

– Что он представлял собой как человек?

Магистр Сергий задумался:

– Я бы сказал, типичный юный люциферянин. С годами некоторые из них приходят в разум, другие покидают церковь. Для многих это развлечение на время учебы в колледже, разновидность подросткового бунта. Отдельные особи затем возвращаются к той вере, какую им привили в детстве, и становятся самыми непримиримыми фанатиками. Конечно, они изменили вере, а виновны сатанисты, ну как всегда. Луис Алонсо не из таких, но по-своему типичен. Большая католическая семья, глубоко верующая мать, отец почти атеист, младший ребенок – общая кукла. Беспорядочная сексуальная жизнь, наркотики, алкоголь – как компенсация страха перед взрослой и ответственной жизнью. В сущности, весьма приятный молодой человек. Не такой распущенный, как это обычно случается с люциферянами в его возрасте. С женщинами чрезвычайно вежлив, я бы даже сказал галантен. Но чрезмерно подвержен чужому влиянию, в старину таких называли бесхребетными. И, на мой взгляд, излишне увлекающийся оккультизмом. Ну кому, право, в наши дни нужны заклинания и философский камень?!

– Он приезжал сюда просто погостить? Насколько мне известно, он был заядлым путешественником.

– Луис Алонсо много ездил в связи со своими оккультными увлечениями. Но на Таниру приехал ради деловой встречи. О чем речь, не знаю. По обмолвкам – речь шла о сомнительной сделке. Я постарался отговорить его. Аккурат после того, как обнаружили труп той несчастной, Греты Шульц, кажется, Луис Алонсо засобирался на Эверест. Ему пора было, ведь в сентябре начинались занятия в колледже. Я хотел дать ему сопровождающего, но он отказался. И третьего сентября его нашли мертвым.

– Жалеете, что не настояли на своем?

– Нет, нисколько. Нельзя спасти насильно, и, в отличие от христиан, мы этого правила придерживаемся не только на словах.

– Он не упоминал при вас каких-либо друзей или близких людей?

Сатанист покачал головой:

– Нет. Он водился с компанией других люциферян, но не сближался с ними. У меня создалось ощущение, что при всей общительности он чудовищно одинок. Такое часто случается с экстравертами. Между собой мы говорили преимущественно о том, что волновало его куда больше – о смысле жизни, вере, истине и путях к ней.

– Что ж, благодарю вас.

– Да не за что. Сохраните мой код, вдруг пригодится. Если вдруг вам придется искать какие-то следы на Эвересте – свяжитесь со мной, я договорюсь с люциферянами, чтобы они помогли вам.

Я кивнула и улыбнулась:

– Магистр Сергий, позволите очень личный вопрос? Этот череп – он тоже обретен вами с соблюдением всех требований закона?

Сатанист рассмеялся и очень ласково погладил череп:

– Конечно. Это память о моем прапрадедушке. Видите ли, в молодости он участвовал в исследовании… словом, в группе из почти десяти тысяч мужчин и женщин у него единственного оказался совершенный, эталонный череп. Мой прапрадед так гордился им, что завещал свою голову мне. Три года назад я вступил в права наследства и с тех пор не расстаюсь с дедулей.

– О, как это мило.

– Я знал, что вы поймете меня правильно. Могу я, в свою очередь, обратиться к вам с просьбой? Когда мы получим разрешение открыть храм, я бы хотел видеть вас на церемонии. Не пугайтесь, это будет светский праздник, обычная презентация, все отличие от других – я соберу по-настоящему умных и интересных людей. Буду рад увидеть и вас. Пригласительный билет на две персоны пришлю непременно.

– Все зависит от моей работы, магистр Сергий. Если смогу – приду обязательно.

Он глубоко кивнул – поклонился? – и отключился. Я со стоном сползла на подушки. Голова болела невыносимо. Господи, бывают же такие зануды… я напрасно считала занудой Августа, этот определенно его перещеголял.

* * *

На дверном пульте вопросительно мигнул оранжевый огонек – кто-то мечтает увидеть меня. Ладно, мне терять нечего… Я ответила согласием. Дверь бесшумно откатилась в сторону, пропуская, конечно, Августа – легок на помине. Окинул меня задумчивым взором, положил на столик пакет. Из пакета свежо и вкусно пахло.

– Кларийские грейпфруты, – лаконично сказал Август. – Твой врач убежден, что ты без них не обойдешься. Впрочем, моя мама – тоже врач, и тоже уверена, что именно кларийская разновидность грейпфрутов просто панацея. Кстати, они очень сладкие, но от них никто еще не прибавил в весе.

– Сладкие – это чудесно, – пробормотала я. – Август, я узнала, где Луис Алонсо торчал все это время с приезда почти до смерти. У танирских сатанистов.

– У нас завелись сатанисты? – удивился Август. – Я не знал. Должно быть, недавно приехали.

– Собираются открывать храм, – фыркнула я. – Уже пообещали прислать мне приглашение на две персоны.

– Надеюсь, ты не планируешь пойти туда с Бергом? – уточнил Август. – Уж лучше пойду я.

– Я вообще не собираюсь к ним ходить. Хотя их епископ, или кто он там, конечно, фигура колоритная. Некий магистр Сергий.

– Это не такой, здоровый, с черными волосами и бородой? – насторожился Август. – Молодой?

– Похож.

Август внезапно расхохотался. Смеялся он редко и очень красиво. Впрочем, Август все делал красиво. Смеялся он, как правило, от радости или потому что настроение хорошее, но совершенно необязательно поводом служило нечто комическое.

– Сержио Чекконе, – сказал Август. – Я знаю его. Он тебе жаловался, что католики его притесняют?

– Да. И еще не расстается с черепом любимого прадедушки.

– Прапрадедушки, – уточнил Август. – Значит, к нам приехал именно Сержио… Это не так уж плохо. Он неглупый парень, пока его не провоцируют говорить о религии. Тогда он принимает величественную позу и несет пафосную чушь. Но за пределами религии он довольно интересен. Хороший инженер и превосходный организатор. Чрезвычайно эффективен как посредник, особенно в социальных проектах. Единственный человек, которого Сержио боится, – мой младший брат Скотт. При виде Скотта бедняга Сержио цепенеет, глядит на него как завороженный и молчит.

– А твой брат, сколько мне помнится по обмолвкам, как раз католик.

– Он не просто католик. Ему было тринадцать, когда он настоял, чтобы родители позволили ему принять католическое крещение. А через год он вступил в орден доминиканцев.

– Ого…

– Сегодня Скотт – лучший молодой проповедник Земли. А с Сержио вышла занятная история. Около трех лет назад я приехал погостить в Шотландию и случайно в новостной ленте увидел интервью с Сержио. Он жаловался, что католики не считают сатанистов за людей, обращаются как с отребьем и даже на религиозный диспут не соглашаются. Я поглядел – он в Эдинбурге, далеко ехать не надо. Позвал Скотта и свою однокурсницу еще по историко-архивному, Дженнифер Саву. Дженнифер прекрасный специалист по двадцатому веку, а параллельно увлекается историей христианских церквей и сект. Я послал Сержио сообщение, мол, если он не передумал, мы выйдем на диспут. Католик, правда, будет только один, потому что я по крещению пресвитерианин, а Сава – новостильная православная. Причем по сути мы с ней агностики. Зато католик будет самый настоящий, искренне верующий, мало не покажется. Сержио обрадовался, мы условились относительно формата встречи. Всю подготовку Сержио взял на себя и провел ее блестяще. К нам было приковано внимание всех земных медиа. Наверное, он пожалел об этом, потому что диспут превратился в бенефис Скотта. Мы с Дженнифер ответили каждый на один вопрос, сатанисты поначалу еще трепыхались, но быстро поняли, что Скотт слишком серьезный противник. Выглядели они довольно жалко. Впрочем, так всегда бывает, когда дилетанты пытаются играть на профессиональном поле против лучших в своем деле.

– Да, мне тоже показалось, что он немного наивен, – сказала я. – У меня есть родственники-священники, они не проповедники, конечно, но даже на их фоне выступление этого парня – детский лепет.

– Почему бы ему быть другим? Сержио даже начального теологического образования не имеет. Он окончил Калтех, вторая его специальность – гражданский адвокат. А Церковь Сатаны – это малюсенькая, но крикливая секта. Она не имеет никакого отношения к той Церкви Сатаны, которую создал Ла Вэй. Документы, на которые они опираются, по большей части либо откровенная подделка, либо мистификация вроде Деревянной Книги. Их отсылки к Древнему Египту – это реверанс в сторону Храма Сета, а их сатанизм имеет не больше общего со средневековыми школами, чем я – со Святой Инквизицией в испанском варианте. Никто из них даже не видел «Сатанинскую Библию». Неудивительно, она сохранилась всего в двух экземплярах… Но они не подозревают, что эту книгу написал самый обыкновенный атеист. Им вообще имя Антона Ла Вэя ничего не говорит. Какая несправедливость, верно? Собственно, нынешняя Церковь Сатаны исповедует не сатанизм вовсе, а доведенный до абсурда коктейль из сектантских воззрений. Это уже не новая-старая религия, а самая настоящая христианская ересь. Причем католическая.

– То-то он так не любит именно католиков.

– Что ты. Он любит католиков. Просто обижается, потому что получает слишком мало внимания. Так ребенок начинает все ломать и не слушаться, когда ему не хватает родительской ласки. Пусть его поругают, зато – заметят. – Август помолчал. – Ты прочитала все материалы, которые я оставил тебе? Что ты думаешь?

Я поделилась своими впечатлениями, сомнениями и вопросами. Август выслушал молча, одобрительно кивнул:

– Неплохо для начала. Тебя выпишут через два дня, думаю, ты успеешь еще подумать. Не акцентируй внимание на Грете Шульц и Дирге Та.

– Что сказать Йену Йоханссону, если он спросит?

– Он спросит, конечно. Он ведь знает, что я отдал тебе почитать. Скажи все, кроме того, что ты узнала про Луиса Алонсо. Пока не нужно.

– Хорошо. Так что произошло с Максом?

– Пищевое отравление или что-то в этом роде. Как мне сказал врач, Макс наелся тех самых ватрушек… Странно, я тоже их ел, и со мной ничего не было.

– Что? Он ватрушки ел?! – Я аж села. – Придурок! Ему ж нельзя, у него непереносимость творога! Ну раз так, сам виноват.

– Безусловно. И не жалей его.

– В мыслях не было, – заверила я. – Пусть его мамочка жалеет, а я не нанималась следить за тем, чтобы он питался правильно! Вот же скотина, ведь отлично знает, что ему нельзя… Нарочно, что ли?

– Не знаю. – Август засобирался. – Делла, мне еще надо успеть кое-куда. Я загляну завтра утром. Отдыхай. И про фрукты не забывай, тебе они очень полезны.

…После ужина я выпросила у сестры большую миску для кожуры и маленький ножичек. Чистка грейпфрутов с детства была моим излюбленным занятием из числа кухонных дел. Они так пахнут, так пахнут. Эфирное масло из кожуры пропитывает кожу так, что даже после мытья руки еще несколько часов радуют ароматом цитрусовых, а сок стекает по пальцам, они становятся липкими, а если их облизнуть, то чувствуешь приятную легкую горчинку, такую контрастную на фоне запаха…

Наверное, у кларийских грейпфрутов аромат был особенно сильный, потому что через четверть часа моя дверь отодвинулась и в палату проскользнул Макс в больничной пижаме.

– Так и знал, что это от тебя приятно пахнет, – сообщил он вместо приветствия.

– Макс, зачем ты ел ватрушки? – грозно спросила я. – Нарочно, что ли?

– Да какое нарочно, – возмутился он, – я же не знал, что они с творогом!

– То есть как – не знал? А с чем еще, по-твоему, могут быть традиционные ватрушки?

– Так я думал, они с сыром! Сыр-то мне можно.

Я только закатила глаза:

– Тебе и сыр нельзя.

– Немного можно. Главное, чтоб это был не так называемый домашний сыр, – возразил Макс. – Дел, я отлично знаю, что мне можно, а чего нельзя!

– Так я ж тебе сказала, что ватрушки – нельзя!

– Но ты не сказала, что они с творогом! Я вообще подумал, что ты меня дразнишь. Всех угостила, а меня нет. Конечно, мне стало интересно, почему все в таком восторге от этих ватрушек! Нашел, где ты покупала их, и тоже попробовал.

– Ах, теперь я еще и виновата. Макс, послушай, тебе не приходило в голову, что не все в моей жизни связано с тобой? Я должна следить, чтобы ты не истолковал мои действия как заигрывание с тобой, и не наелся бы дряни, не прыгнул в окно, не утопился в какой-нибудь луже, только потому, что тебе показалось, будто я нарочно тебя провоцирую?! Ты в состоянии вообще запомнить, что у меня своя жизнь, а у тебя – своя?!

– Да хватит тебе кричать, – благодушно сказал Макс. – Все же хорошо кончилось. Ну подумаешь, пара часов в реанимации. Чепуха. – Он уставился на мои грейпфруты и хищно втянул воздух носом: – Черт, как пахнут. Угостить не хочешь?

– Спроси у своего врача, можно ли тебе их. А то выяснится, что у тебя аллергия, ты помрешь, а меня обвинят в умышленном убийстве.

– Да ладно тебе.

– Пока твой врач не разрешит, даже не проси.

Макс тяжело вздохнул и набрал с чипа сообщение.

– Это апельсины, да? – уточнил он.

– Грейпфруты. И обязательно напиши, что это кларийские грейпфруты, они от обычных отличаются.

– Откуда это у тебя кларийские фрукты?

– У тебя логику совсем отшибло? Как откуда, если у меня босс – герцог Кларийский?

– Ах, это Маккинби гостинчик принес.

– Само собой, ему ж надо, чтобы я побыстрей выздоровела.

– О, врач ответил, – радостно сообщил Макс. – Говорит, можно, даже полезно.

– Ладно, – вздохнула я и бросила ему два очищенных фрукта. – И убирайся. Я чертовски устала и хочу спать. Утром зайдешь, если поговорить невтерпеж.

Макс почему-то убрался.

…Через два часа меня разбудил взбешенный незнакомый доктор. Он вошел в палату, увидел очистки в миске и недоеденные фрукты, воскликнул:

– Ну я так и думал! Послушайте, дамочка…

– Хам, – сонно ответила я.

– Что вы себе позволяете?! Вы чуть не убили…

Я проснулась окончательно и села в постели.

– Что, Макс опять в реанимации? – будничным тоном уточнила я.

– И по вашей вине! Не нашли другого времени подлизаться к князю, да? Решили угостить экзотическими фруктами?

Я потерла глаза кулачками:

– Послушайте, подите-ка вон. Остыньте, а то следующим моим шагом будет вызов персонала, и вас отсюда выведут, даром что вы сотрудник. Я понятно объяснила?

Он вылетел за дверь. Однако через минуту вернулся, уже с моим лечащим врачом. Тот посмотрел на несчастные фрукты, потом на меня и мягким тоном спросил:

– Госпожа ван ден Берг, зачем вы угостили лорда ван ден Берга?

Мой обвинитель услыхал две фамилии, подозрительно одинаковые, и замер.

– Не угощала я его, – ворчливо парировала я. – Фрукты принесли мне. Макс пришел – не знаю, кто его отпустил бродить по больнице, потому что я из палаты не выходила, можете по камерам проверить, – стал выпрашивать. Я сказала – если твой лечащий врач разрешит. Он написал ему и получил разрешение. А теперь он в реанимации, а я виновата.

– Я не разрешал ему! – завопил врач. – Я не мог ему разрешить, и вы ничем не докажете, что я разрешал! Он не спрашивал меня, а если бы спросил, я бы ответил – ни в коем случае, особенно грейпфруты, особенно кларийские! Ка-те-го-рически запрещены! Они несовместимы с теми лекарствами, которые милорд Берг получает!

– А Макс сказал, что вы разрешили, – уперлась я. – Берете записи камер из моей палаты и убеждаетесь.

Врач скрипнул зубами:

– Хорошо. Положим, так и было. И вы, конечно, поверили, что я мог такое сказать?!

– Почему я должна не верить слову благородного человека?

Врач потерял дар речи. Постоял еще секунду, развернулся и ушел. Мой доктор сочувственно похлопал меня по плечу:

– Простите. Лорд Берг – сложный пациент.

– Спасибо, что просветили, – ехидно ответила я. – Вообще-то я была за ним замужем.

– Вот оно что, – кивнул мой врач. – Вы сможете уснуть сами, или я распоряжусь, чтобы вам приготовили успокоительный настой?

– Конечно, смогу. Лучше распорядитесь, чтоб меня до утра не будили. Особенно по любому поводу, связанному с лордом Бергом.

– Я понимаю, – усмехнулся врач. – Отдыхайте. Вас не побеспокоят.

Как ни странно, я действительно уснула мгновенно, едва осталась в палате одна.

* * *

Говорят, что хороший разведчик должен любить своего врага. Иначе он никогда не поймет его. Нельзя ждать, чтобы я когда-нибудь могла полюбить убийц, насильников и воров. Но в эти минуты я очень даже хорошо их понимала. По крайней мере, убийц.

Она не затыкалась ни на секунду, а я тихо мечтала убить ее. Каким-нибудь особо извращенным способом. У нее был пронзительный до звона голос, который каждым звуком отдавался в шишке на моем затылке. А еще она время от времени бралась рыдать. Еще я думала, что зря убийца грохнул оркушку. Надо было ее хозяйку. Мир от этого стал бы только лучше.

Миссис Ахири, хозяйка поместья «Белая гора». Хента София Ахири. Вышла замуж в двадцать лет за глубокого старика, через семь лет овдовела. Сейчас ей тридцать один. Детей нет. Делает вид, что ведет бизнес, оставшийся от мужа. В действительности всеми делами семьи заправляет Мэтт, его сын от предыдущего, но далеко не первого брака. С мачехой ладит, но та ненавидит его жену. Жена пасынка старше ее на два года. Миссис Хента Ахири полагала, что все происходящее – происки невестки. Когда она говорила о той, из большого тонкогубого рта летели капельки слюны. Август слушал с непроницаемым лицом, но отодвинулся от стола подальше – чтобы слюна не попала на него. Миссис Ахири требовала, чтобы Август взялся за расследование и очистил ее имя от ложных наветов.

Я незаметно написала Йену Йоханссону. Он ответил, что никто на эту гадюку не давил, да себе дороже давить на нее, а она просто услыхала, что в полицию для беседы приглашают ее пасынка Мэтта с женой. И помчалась к нам. Йена очень интересовало, возьмется ли Август за ее дело. Я ответила, что мой шеф, конечно, большой чудак, но на дух не выносит, когда в него плюют.

Миссис Ахири с надрывом повествовала, как была привязана к своей служанке-оркушке. Как ей теперь не хватает этой милой, незлобивой и искренней девушки. Послушать ее, так она клала оркушку спать в свою постель и кормила с ложечки, да еще и всю работу за нее выполняла. По ее словам, Дирга Та и думать не думала ни о каком гражданстве, равно как и о замужестве, работу в поместье обожала, и потому, что ей прекрасно платили, и потому, что там работал симпатичный садовник, к которому Дирга Та неровно дышала. Что интересно, никто не понукал ее говорить об оркушке, не тянул за язык. Мы с Августом оба молчали.

Практически без перехода миссис Ахири вдруг заявила, что знает, кто убил Диргу Та. Некий отвергнутый ухажер, какой-то забулдыга, который ногтя ее не стоил. Отомстил за невнимание. Услышал в новостной ленте про маньяка и подделался под него. Рассчитывал, что все поверят – маньяк, а кто подумает, что человек убил оркушку из ревности? А за его идею ухватилась еще и подлюка-невестка. Уж она-то теперь раздует пламя из искры, вот увидите, она еще скажет, что честнейшая миссис Ахири давала приют маньяку. А что? Не зря же труп какого-то подонка подбросили ей буквально под ноги. Ах, она так переживала, так переживала.

Время от времени миссис Ахири меняла тактику. Она начинала закатывать глазки и умильно намекать на общность наших интересов. Ну как же, мы ведь люди благородные, мы друг друга на клеточном уровне понимаем. Не то что эта дрянь, нищая выскочка, которой невдомек, как тонко организованы аристократы. На этой Танире, знаете ли, совершенно не с кем поговорить, все ужасно необразованные и грубые, вульгарные даже, и все еще вчера были какими-то торгашами. Я смотрела на нее и думала: она себя, что ли, благородной считает? При таком-то характерном внешнем виде?!

Хента Ахири была высокой, на полголовы выше меня, но при этом специфически тонкой, вряд ли толще моей ноги над коленом. Грудная клетка узкая, бедра плоские, мускулатура кукольная. Кожа идеально ровная, словно отполированная, равномерно покрытая слабым загаром. Зубы белые, аж в синеву. И бледная радужка. Ногти она залакировала, волосы, брови и ресницы сто процентов крашеные – а все потому, что они наверняка с заметным сиреневым оттенком. Мадам, похоже, таблеточный ребенок. В благородных семьях, даже обнищавших, детей так не выращивают.

Август не проронил ни слова. Я контролировала запись беседы, точнее, монолога посетительницы. Наконец она выдохлась и достала стило, готовясь подписать договор об обслуживании.

– Сколько вы возьмете с меня за это простое дело? – с надеждой спросила она.

– Я не буду расследовать ваш вопрос.

– Почему? – не поняла дама. – То есть как это – не будете?

– Так. Обратитесь к адвокату за защитой чести и достоинства, если вам кажется, что невестка вас унижает. Я таким не занимаюсь.

– Но у меня же труп! Два трупа!

– Хоть десять. Полиция разберется.

Я думала, она скроит оскорбленную мину и уйдет, поджав губешки. Ошиблась. Нет, миссис Ахири действительно встала. И действительно поджала губешки.

А затем она закатила скандал. За пять минут мы узнали о себе такое и в таких количествах, что терпение лопнуло бы даже у Христа. И лишь затем она ушла.

Когда стало тихо, Август спросил меня:

– Доктор Моррис еще ничего не прислал?

Я проверила свежую почту:

– Есть.

– Кидай и мне тоже.

Мы оба углубились в чтение. Доктор Моррис провел повторное исследование, нашел на всех телах микроскопические фрагменты, сделал выводы.

Грету Шульц, Луиса Алонсо и Марио Лоретти убил один человек – некий Пол Даймон.

Василия Князева, Адама Бейкера, Джона Смита и Диргу Та убил Марио Лоретти.

Перед смертью Диргу Та насиловал Хи Бруно и трое неустановленных орков. Хи Бруно – покойник с проломленным черепом, найденный в поместье Ахири, он же фальшивый агент по недвижимости и заодно «католический провокатор» – был убит Полом Даймоном.

Исследование эльфийских волос, найденных на одежде Джона Смита, ничего не дало – неустановленный инородец. Следы того же инородца остались на конверте с запиской, который мне передали в госпитале. И удалось идентифицировать человека, вместе с которым этот неустановленный эльф перетаскивал труп: Грант Закери Трумм. Он же помогал Марио Лоретти убивать Василия Князева и Адама Бейкера. Но что самое интересное – Грант и Лоретти были друзьями. Если, конечно, «в одной тюряге срок мотали» можно назвать дружбой.

Биография Марио Лоретти поражала своей кристальной ясностью. Уроженец Большого Йорка, пятьдесят шесть лет, закончил полную школу, работал в шахте, там слегка подвинулся умом. Самую чуточку. Стал следить за женой и доследился, что она совершенно открыто ушла к соседу. Марио Лоретти с ним поскандалил и в пылу ссоры убил, свернув шею. Хотел и жену прикончить, но та выскочила в окно и убежала. Аресту не сопротивлялся, на суде не запирался, получил двадцать лет. Адвокат обжаловал приговор, ссылаясь на то, что Лоретти был нездоров психически, но квалифицированной помощи не получал: врач неверно оценил тяжесть состояния. Срок скостили до десяти лет. Весной этого года Марио Лоретти освободился. На Таниру прибыл в августе, снял дом и вскоре купил машину – темно-зеленый «шумер». В агентстве, сдавшем ему дом, он сказал, что нашел здесь работу.

Жизнь Гранта Закери Трумма сложилась интереснее, хотя и не столь драматично. Родился на Савойе, в пятнадцать лет бросил школу, три года бродяжничал – то бишь, культурно выражаясь, путешествовал, перебиваясь случайными заработками. Потом закончил школу, но уже на Свани. Там же два года работал на строительстве подземной транспортной сети. Заработал прилично и поехал на Землю как турист. Застрял на целых десять лет. В возрасте тридцати двух лет арестован на Большом Йорке за вооруженный грабеж в составе банды. Получил три года, поскольку проходил как соучастник. В тюрьме вел себя настолько осмотрительно, что освободился досрочно. Год работал на Эвересте грузовым оператором космопорта, потом уволился и приехал на Таниру поправлять здоровье. Снимал квартирку в Ракушках. Соседи показали, что в квартире Грант не появился ни разу, но владельца это не волновало: платит исправно, а где живет на самом деле, никого не волнует. Крюгер объявил Трумма в розыск, однако пока результатов не получил.

Куда сложней обстояло с Полом Даймоном. Крюгер, разумеется, запросил досье и минимальную фактическую проверку. В досье у нас был добропорядочный гражданин. Шестьдесят восемь лет, уроженец Новой Венеции, постоянно проживает на Ямайке-Звездной. Убежденный холостяк, детей нет. Закончил федеральную школу, потом – Университет Технологии в Джорджии по специальности «конструирование систем связи». В армии не служил, зато проработал тридцать лет без перерыва в системе Хилиры. Вредное производство, между прочим, коэффициент стажа – «три». Приобрел право на полную федеральную пенсию, каковым и воспользовался. Нелюдим, все время посвящает фотоохоте за животными. Не состоит ни в каких обществах, не имеет друзей, не ведет переписку и вообще у него все хорошо. Минимальная проверка показала, что такого человека… нет.

То есть вообще.

Пол Даймон не рождался на Новой Венеции, не учился в колледже Джорджии и не живет на Ямайке-Звездной. Указанного адреса не существует в природе.

Человек-фантом.

Крюгер не знал, как это понимать, а я даже не удивилась. Ну, диверсант. Судя по тому, что у него досье не засекречено, а вовсе с потолка взято, – на его счету либо очень серьезные теракты, либо убийство кого-то из крупных лидеров повстанцев или даже диссидентов.

Серьезный дядя, одним словом…

Я перечитала отчет, подперла голову кулаком и сказала:

– По-моему, у нас убийцы плодятся быстрее, чем покойники.

Август бросил в мою сторону отсутствующий взгляд:

– Так и должно быть.

– Почему?

– Потому что в банде начались раздоры. Я ждал этого.

– О как.

– В банде два лидера. Один – человек довольно высокого происхождения, назовем его Аристократ. Ему служат Трумм и неустановленный эльф. Ну, и Лоретти. Они слушают только его приказы. Второй – человек из низов, но прагматичный и хваткий. Назовем его Простолюдин. Он отдавал приказы Полу Даймону. Между Аристократом и Простолюдином есть соперничество. Не может не быть, потому что оба достаточно жадны. Они презирают друг друга. Идею с сектантским крестом, который полиция приняла за визитную карточку маньяка, выдвинул Простолюдин. Идею с «заговором инородцев» – Аристократ. Простолюдин очень расчетлив. Убивает профессионально, из соображений дела. Аристократ нервный, обуреваемый идеями, убивает и тогда, когда нет острой нужды, позволяет слугам издеваться над жертвой. Простолюдин умнее и предпочитает самые эффективные решения, а это не всегда убийство. Аристократу порой важнее самоутвердиться. Они легко могли начать дело вместе, но затем Аристократ решил, что главный он, потому что хорошего происхождения, по умолчанию главный, а Простолюдин решил, что обойдется без такого партнера.

– Интересно. Нет, я тоже обратила внимание, что неразумно использовать двух убийц, причем один явно уступает в квалификации другому. Но подумала – а что, если менее умелый просит меньше денег?

– Нет. Первые четыре убийства были чем-то вроде клятвы на крови. По две жертвы. Жертв, намеченных Аристократом, убили по приказу Простолюдина. И наоборот. Неприятности начались с Джона Смита. Его убили по приказу Аристократа. Однако я сомневаюсь, что Смит был опасен ему. Возможно, он увидел нечто, изобличающее Простолюдина, тот решил, что это не имеет значения, а Аристократ запаниковал и самовольно расправился с эльфом. При этом он совершил фатальную ошибку – убил случайного свидетеля точно таким же образом, как и запланированных жертв. Эльфа надо было снять снайперским выстрелом, тогда никому и в голову не пришло бы связать его с бандой. А так мы в шаге от того, чтобы разоблачить Простолюдина – то есть результат убийства оказался прямо противоположным его цели. Аристократ запаниковал еще сильнее и решил изобразить заговор инородцев. В рамках этого замысла он убил Диргу Та. Повторил ту же ошибку, что и с эльфом. Если бы ее нашли зарезанной около бара, никто бы и не всполошился. А теперь мы – и полиция – задаемся вопросом: не в связи ли с желанием уволиться ее убили? Что же она такого увидела в поместье «Белая гора»? Тут уже вмешался Простолюдин, поручив Даймону избавиться от Лоретти – тот засветился и стал опасен по-настоящему. Вот это убийство было грамотно обставлено: человек с высоким содержанием алкоголя в крови, без признаков борьбы, повесился в университетском парке. Если бы Лоретти не наследил так сильно, это убийство никто ни с чем не связал бы и не раскрыл. Даймон действовал крайне профессионально. В случае с Лоретти его выдала одна-единственная выпавшая ресница.

– А с эльфа зачем снимали чип? И потом отдали?

– Возможно, Аристократ боялся, что Джон Смит сделал компрометирующую запись, и на чипе есть ссылка на нее, которую сможет открыть полицейский эксперт. Зачем отдали, и отдали ли добровольно – еще вопрос… Но действительно непоправимую ошибку они совершили, позволив Хенте Ахири прийти сюда.

– Она связана с бандой?

– С Аристократом. Он пытается отвести подозрение от себя, перевалив его на кого угодно – хоть на невестку Ахири, хоть на любовника Дирги Та. Вряд ли Хента Ахири достаточно осведомлена, она неумна и повторяла то, что ей велели заучить наизусть. В ее версии столько противоречий, что я сомневаюсь, видела ли она эту оркушку хоть раз в жизни.

– Да уж. Противоречия там были шикарные. Как это – оркушка не помышляла о гражданстве? А зачем она тогда платила налоги? Зачем ей терять часть и без того крохотной зарплаты, если она не хочет быть гражданкой? Интересно только, почему ее патрон не отследил эти противоречия.

– Могут быть разные объяснения. Во-первых, он сам невеликого ума. Уж точно не наделен стратегическим мышлением и не способен просчитать минимальные последствия своих поступков. Был бы умнее – имел бы шанс уйти неразоблаченным. Мир так устроен, что преступники попадаются из-за своих ошибок, а не благодаря искусству сыщиков. Во-вторых, Хента Ахири могла перепутать что-нибудь или забыть и подменить своими фантазиями.

– Так, а я? Как быть со мной?

– Ты получила дружеский привет от Простолюдина. Очередной пример четкого решения конкретной задачи. Простолюдин понимает, что убивать тебя – себе дороже. Не только опасно, но и невыгодно. Тебя надо сбить со следа, ведущего к Простолюдину, а желательно еще и избавиться твоими руками от Аристократа, который вот-вот провалит все дело. И тогда Простолюдин поручает Даймону решить проблему изящно. Очевидно, что рано или поздно ты встанешь на след Лоретти и придешь к дому, где убили Диргу Та. Там тебя и встретит Даймон. Подстрелит без риска для твоей жизни, инсценирует покушение, сорвавшееся чудом. Разумеется, ты догаешься, что это инсценировка, но притом поймешь, что убить тебя действительно могли. И заодно тебе подбросят кое-что, прямо указывающее на Аристократа. Даймон приехал, осмотрелся на месте, увидел фальшивые метки. Он сообразил, что Аристократ – опять не посоветовавшись с Простолюдином – тоже решил устроить тебе ловушку возле этого дома. Ага, сказал себе Даймон, есть шанс убить двух зайцев одним выстрелом – тебя направить по верному пути и взять «языка». Нужными уликами он разжился загодя – может быть, наведался в этот дом парой дней раньше и нашел тайник Лоретти. Он выставил коробку с уликами на видное место, рассчитав, что ты первым делом вызовешь полицию, потом он тебя срубит и получит минуту-две, чтобы захватить Хи Бруно. Поскольку была вероятность, что придется гнаться за добычей по улице, Даймон замаскировался под полицейского. С задачей справился. Что он пытался узнать у Хи Бруно, если понадобились пытки – вопрос. Я подозреваю, что Даймон недостаточно хорошо осведомлен о составе банды и хотел восполнить пробелы в своих познаниях. Сведения, которыми владеют люди вроде Даймона, обычно очень дорого стоят – примерно как жизнь.

– А записка? Зачем мне еще и дурацкую записку прислали?

– Записку с этим пошлым и манерным предупреждением тебе прислал Аристократ.

– Но зачем ему брать на себя покушение, совершенное не им?

– Вопрос, – согласился Август. – Второй вопрос – что означает трость, которой Даймон убил Хи Бруно. Вещь уникальная и явно краденая. Но никто о пропаже не заявлял, на трости нет ни следов, ни каких-либо указаний на владельца. Вместо месседжа вышел пшик. Нельзя исключать, что месседж был не нам, поэтому мы теряемся в догадках.

– Зато ясно, почему труп Хи Бруно подбросили Хенте Ахири.

– Ну, тут и школьник догадался бы. Простолюдину надоело своеволие Аристократа, и он прислал ему самое убедительное сообщение об этом, какое можно было придумать.

– Думаешь, поймет? – с сомнением спросила я.

– Ой, вряд ли. Скорей рассвирепеет окончательно.

– В общем, все обменялись дружескими посланиями. И что дальше?

– Ничего. – Август придвинулся к столу, брезгливо оглядел столешницу, протер ее одноразовой салфеткой и только потом облокотился. Поглядел на меня и с надеждой спросил: – Ты ведь чувствуешь себя неважно?

– Не то слово.

– Хорошо. Я даю тебе отпуск.

– Ты в своем уме?! Сейчас?!

– А что? Я даже вот что придумал. Ты отдохнешь и восстановишь здоровье. Есть отличное место – поместье лорда Рассела. Он тебя приглашает.

Я утихла. Поместье на Кангу – родина эльфа Джона Смита.

– Ты хочешь…

– Почему бы бывшей жене князя Сонно не нанести визит лорду Расселу? Ходят слухи, вы с Максом помирились и скоро снова поженитесь. А Рассел его друг.

– Правда, что ли?

– Что – правда? Что ходят слухи или что вы поженитесь?

– Слухи всегда ходят, – отмахнулась я. – Стоит нам с Максом встретиться на людях… Он сам их и распускает.

– На этот раз их распустил я, – заявил Август.

– Зачем?!

– Затем, что мне это выгодно.

– Ну, прекрасно. А мне как реагировать?

– Все отрицай и загадочно улыбайся.

Я загадочно улыбнулась. Так, для тренировки.

– Подойдет, – оценил Август.

Вот зараза, вы только подумайте.

– Август, все хорошо в легенде, только я не могу отправиться туда одна, это выходит за рамки этикета. А с Максом не поеду, хоть режь меня.

– Не проблема. С тобой поедет Эмбер Мелроуз. Я говорил с ней, она согласна. Ей иногда хочется вырваться из-под материнской опеки, и она любит путешествовать. Ее мама не возражает, чтобы Эмбер поехала с тобой в гости.

– Гм, – только и сказала я.

Уговорить леди Мелроуз выпустить из рук свой любимый оранжерейный цветочек, это надо постараться.

– Когда?

– Рейс послезавтра. Завтра ты как раз поприсутствуешь при обыске у Бейкера, а послезавтра – на Кангу. И я тоже уеду. Моя младшая сестра выходит замуж, я должен лететь на Землю.

Я нахмурилась. Все это было очень не похоже на Августа.

– Послушай, мы же встали на горячий след. Какие сейчас поездки?

– Пусть Аристократ и Простолюдин подерутся. Кто-нибудь чем-нибудь себя выдаст. Нам сейчас нечем заняться. Пока еще завершат все экспертизы… Неделя есть, точно есть.

– Как скажешь, шеф.

– Ну вот и договорились.

Перед сном я проверила информацию по таблоидам. Таблоиды уверяли, что в пятницу состоится бракосочетание Ирэн Лейлы Маккинби и Джозефа Артура Сольяно.

Я даже удивилась, честное слово. Потому что подспудно была уверена: Август лжет.

Чего это его потянуло к семье?

* * *

Я познакомилась с Августом еще в университете. Мы оба учились на втором курсе – я на тактической разведке в Военном, он на криминалистике в Государственном. Тогда отношения не сложились, и у меня не было повода жалеть о том. Последний раз я видела Августа – издали – в середине третьего курса, он уже обрился наголо и, хотя заметил меня, даже не подошел поздороваться, даже не кивнул. Потом я отправилась в армию и совершенно забыла о его существовании. Наши пути разошлись, как я думала, окончательно.

Три года спустя мы встретились снова. У меня был период, когда я ненавидела все, что напоминало мне о существовании аристократии в нашем обществе. Подумать было тошно, что они вообще есть – крупные землевладельцы, хозяева целых планет и даже звездных систем. Когда Галактику только осваивали, самые хваткие регистрировали в частную собственность огромные пространства. Тогда была эпоха звездных королевств и империй. Потом ужесточилась налоговая система, многие из хитрецов разорились, а другие – приумножили богатства. Их потомки и стали нынешней аристократией, которую по привычке звали звездными принцами. Некоторые сохранили за собой даже титулы – князья, герцоги, графы, бароны. На мой взгляд, титулы уж точно – дурацкий пережиток, но я не принцесса, скажете вы, мне не понять, – и будете правы.

Все крупные беды в моей жизни неизменно приходили от титулованных засранцев. Начиная с моего бывшего мужа и заканчивая подонком Энстоном, который добился, чтобы меня судили, выгнали из армии с позором и дисквалифицировали на десять лет. Мерзавец, который изуродовал не только мою жизнь, но и меня саму – как морально, так и физически. Два месяца после суда я приходила в себя на дедовской ферме, а потом решила начинать жизнь заново. Я сунулась в Агентство федеральной безопасности, мне молча указали на дверь – не с таким послужным списком, девушка, в приличных местах работать. Земная полиция меня тоже турнула, едва услышав фамилию. Я знала, что мое досье засекречено, и будет засекречено всю жизнь – ну вот такие задания я выполняла в армии. Организовать утечку, просто шепнув пару слов кому надо, мог только один человек, покровитель Энстона, военный министр Нотторп. Но сделать что-то большее ему было не под силу, только распускать слухи по знакомым. Что ж, когда у тебя враги на самом верху, придется нырнуть поглубже. И я поехала на Большой Йорк: нечего бояться, что провинциальная полиция выяснит обо мне лишнее, статус у нее не тот. Я пришла в управление, как девочка с улицы: окончила федеральную школу на Арканзасе, потом сходила замуж и поэтому не получила образования. Я даже позволила себе рискованную выходку: на собеседование явилась в костюме с приколотыми к лацкану тапочками хоббита – так нас, тактических разведчиков, шутливо называли в армии. Конечно, комиссар не понял. Я легко сдала экзамены, и меня взяли младшим оперативником. Я не питала иллюзий относительно своей карьеры. Чего я стою, мог понять только профессионал очень высокой квалификации, а откуда таким взяться в полиции Большого Йорка? Для прочих же я была фифой с амбициями и нулевым дарованием. Люди так устроены, что мнение составляют по одежке. Если бы я пришла на собеседование в форме и с орденами – да, меня сочли бы чокнутой мужеподобной теткой, но не усомнились бы в моих рабочих качествах. Но я не имела права носить форму. А в цивильном я выгляжу ровно так, как и должна выглядеть девушка моих лет и габаритов. Несерьезно. Соответственно, на меня приклеили ярлык девочки с фанаберией и заоблачным самомнением. Дальше меня попросту не слышали, что бы я ни говорила, – а зачем, они ж решили, что ничего умного я сказать не могу, можно пропускать этот звуковой фон мимо ушей. А чего вы удивляетесь? Будь наша полиция другой, была бы другой и раскрываемость всех мало-мальски сложных преступлений. А так мы только бытовуху как орешки щелкали. Это нам близко и понятно.

Я знала, что будет именно так. Меня все-таки не зря учили в Военном Университете. Я готовилась к тому, что мне придется в полном смысле слова внедриться в полицию, и не в роли мебели – обычное амплуа разведчика, – а в качестве влиятельной фигуры. Я рассчитывала переломить ситуацию за год. Но тут нарисовался бывший муж, перезнакомился с моими коллегами, заглянул на чашку кофе к нашему комиссару… и одним мановением руки уничтожил все мои перспективы. На справедливый упрек, что он поломал мою карьеру, Макс ответил – а зачем она тебе, хватит, ты должна вернуться ко мне, это и есть твое истинное место. Я послала его к черту, но Макс тоже умеет не слышать то, чего не хочет.

Естественно, я только еще больше возненавидела аристократию. Я не понимала, чего им от меня надо, чем я мешаю им всем, какого черта они цепляются именно ко мне и портят жизнь. Ну вот какое дело, спрашивается, типичному звездному принцу, у которого пара планет с суммарным населением в двадцать пять миллионов человек, до самой обыкновенной девчонки?! Если только их бесило, что я пренебрегаю всеми их «достоинствами». Мое равнодушие сводило на нет их попытки быть людьми высшего сорта.

Сколько бы так продолжалось, не знаю. Я все чаще ловила себя на мысли, что люди живут не только в первом радиусе. Есть еще четвертый, например, там много расчудесных планет с прекрасным климатом. Да, там придется забыть о федеральной службе, ну и что? Зато Макс точно не поедет в жопу мира, даже за мной.

И только я уже почти решилась, как все переменилось. Глашатаем перемен выступила Летти Фонкс (сама она свою фамилию произносила как «Фокс»). Гадюка Летти ненавидела меня люто и истово. Я не понравилась ей с первого взгляда. При этом Летти всегда улыбалась мне при встрече, говорила сладким голосом и норовила подсесть на обеде в кафе – чтобы рассказать, как злословят в мой адрес.

У меня выдалось неожиданно тяжелое утро. Вообще-то меня посадили разбирать «бумажки». Кроме того, я регистрировала жалобы инородцев. В то утро потоком пришли две оркушки, молодой индеец, три порезанных орка и пожилая эльфийка. После эльфийки я выскочила в холл – взять стакан паршивого кофе в автомате. Ко мне подплыла Летти.

– Тебя ищут, – сообщила она.

– Я минуту назад была на месте, – сухо ответила я, решив, что Летти пытается уличить меня в несоблюдении трудовой дисциплины.

– Ай, я не про это. Такой красавец! – Летти картинно закатила глаза. – Прям сказочный принц. Вежливый. Сама обходительность. Тебе понравится. Ты не теряйся, вдруг твоя судьба? Себе бы оставила, только я помолвлена. Ладно, мне для тебя ничего не жалко – бери. Слушай, может, он тебя видел в новостях и влюбился?

– В каких новостях? – не врубилась я.

– Да во вчерашних, где про очередной твой подвиг вещали! – захохотала Летти и ушла.

Дрянь. Издевается. За последние десять недель у меня не было ни одного выезда. В самом начале я мимоходом уличила ее в ошибке и сказала, мол, в оперативной работе больше тебя понимаю. Теперь Летти поддевала меня – ну как твоя героическая карьера, все подвиги совершаешь?

Через секунду я столкнулась со Старушкой Лили. «Старушка» была на три года старше меня, но ее возраст ничего не значил. Бывают такие женщины, которые рождаются сразу бабушками. Они могут надеть какую угодно одежду, хоть вечернее платье, хоть полицейскую форму, но в любой ситуации они «бабушки для всех». Лили, на мой взгляд, была самым приятным человеком в коллективе. И она единственная звала меня Деллой.

– Делла, – озабоченно окликнула меня Старушка Лили. – Ты сводку сделала?

– К трем же, – удивилась я.

– Начальство хочет к полудню.

– О черт, – сказала я. – У меня там еще конь не валялся. Ладно, сейчас.

– Поторопись, – кивнула она.

– Лили! – спохватилась я. – А что за чертов принц у нас тут бродит? Мне Летти сказала, ищет кого-то, что ли?

Старушка Лили на миг задумалась.

– А! – Лицо ее просветлело. – Так это, наверное, Эгист. Эгист Мэкеби. Он не принц на самом деле. Он просто не местный, держится особняком. Одевается дорого, но не очень красиво. Вот его и прозвали Принцем, вроде как считают, будто он слишком о себе мнит. Я бы не сказала, что слишком, ну подумаешь, одевается человек как ему удобно, а не как надо, чтобы понравиться людям. Ему оперативник нужен. Обычно берет Ежина. Тут захотел женщину. Пешка ему сказал – иди сам выбери. Он и пошел. Летти очень хотела, он отверг. Даже не объяснил ей, почему. Конечно, она расстроилась. Но как я слышала, вроде бы ему нужна девушка с длинными волосами. У Летти-то короткие. А у тебя очень длинные.

Тоже мне, «очень». Всего-то до середины спины. То ли дело я в армии носила гриву – ниже пояса. Надо было для работы. Потом волосы пришлось обрезать. Но для Большого Йорка, где большинство женщин из-за экономии воды стриглось под мальчика, они были несуразно длинными.

– Понятно. И зачем ему оперативник?

– А зачем оперативник инквизитору?

– Ах, инквизитор… Слушай, а чего это Пешка такую щедрость проявил? Ну я понимаю, инфа. Но оперов-то он с какой радости выдает по требованию?

– Не знаю, – легко ответила Старушка Лили. – Вообще-то, Принц человек хороший. Кому другому и не помогли бы, а этому – чего ж нет? А на Летти не обращай внимания. Она давно глаз на него положила. Конечно, она помолвлена, но сама говорит, что ее жених – это так, запасной вариант, тылы прикрыть на всякий случай. Синица в руке. Мечтает-то об этом. Он хоть и не слишком красив, зато обеспеченный, у него большой дом в Стравэлли. А он, видишь, как к ней…

– Так он невесту себе выбирает или опера? – не удержалась я.

– Ой, Делла, ну зачем ты так, – поморщилась Старушка Лили. – Как же ей еще обратить на себя внимание? Пока работаешь, себя в лучшем свете покажешь, а там само пойдет. Все так делают.

– Кроме меня.

– А тебе зачем? У тебя Макс есть, Макс хороший. Лучше ты вряд ли найдешь.

Я не стала говорить, что не хочу никого искать. И Макс мне тоже не нужен. Но Старушка Лили не поймет. У нее, как у всех женщин в управлении, на первом месте стояли семейные интересы. Женщина должна свить гнездо и вывести птенчиков, а все остальное – пыль и суета. Или предлог для поиска мужа. Ну и, конечно, поболтать где-то надо, не сидеть же клушей целый день дома. Опять же, твердая валюта капает. Но любить работу ни к чему.

– Так что, сказать ему, чтобы к тебе заглянул? – участливо спросила Старушка Лили. – Работать у него приходится много, мне Ежин говорил, но зато и платит очень славно. А тебе лишние деньги не помешают.

Я подумала – и отрицательно покачала головой:

– Нет. Спасибо, но – не надо. У меня и тут работы навалом, за меня ее никто не сделает. И вообще на вечер планы есть.

Старушка Лили вспомнила про Макса – и отстала. Действительно, с ее точки зрения, я права: не менять же вечер в компании этакого красавца на работу, пусть и за хорошие деньги.

Свидания, разумеется, у меня в планах не было. Ни сегодня, ни когда-либо. Я вообще всячески избегала встреч с Максом в нерабочее время. Его настойчивость когда-то пленяла меня, а теперь – раздражала. Жить с ним я не могла и не хотела. Но еще меньше я хотела объяснять, почему. В конце концов, с каких пор женщина обязана объяснять, почему она не хочет того или иного мужчину? Потому что не хочет.

Но и работать с местными инквизиторами я тоже не стремилась. У меня было очень сложное отношение к ним. Верней всего будет сказать, что они жестоко разочаровали меня. В коллективе, конечно, сочли, что я слишком высокого о себе мнения. Интересно, почему это я высокого мнения о себе, когда – слишком низкого о них? Но у простых людей всегда просто: если ты о ком-то думаешь плохо, то лишь потому, что о себе – хорошо.

В чем-то я, спорить не буду, была слишком пристрастна к этим ребятам. В конце концов, они реально закрывали тучу мелких дел. За крупные, и особенно кровавые, не брались. Кому лицензия не позволяла, а кто и сам не рвался, брезговал. Но меня удручала их квалификация. Мои коллеги никогда не видели настоящих инквизиторов, но я-то знала разницу!

Сам институт независимого следствия – иначе говоря, инквизиции – появился лет тридцать назад как средство для одновременного противодействия «мафии адвокатов» и борьбы с коррупцией в полиции. Любой человек или инородец, гражданин или нет, мог прийти к лицензированному инквизитору и заказать расследование по интересующему его вопросу. Инквизиторы могли пользоваться материалами полиции и ее техническими мощностями, могли обходиться своими силами. В сущности, инквизитор был сам себе криминальная полиция. В отличие от частного детектива, инквизитор был абсолютно легальным игроком на правовом поле, целиком вписанным в систему следствия и судопроизводства. Его полномочия ограничивались лишь квалификационным классом и территорией – например, «планета» или «штат», – на которую выдана лицензия. Первый и второй классы имели право самостоятельно задерживать подозреваемого – но без права содержания его под стражей, конечно. «Всемирная» лицензия первого класса превращала инквизитора в персону, более влиятельную даже, чем агент федеральной безопасности. В суде выступление инквизитора рассматривалось как аргументы так называемой третьей стороны – наряду с обвинением и защитой. Все, чего инквизиторы не могли, – выступать единственным обвинителем на суде. То есть судиться на основании только лишь инквизиторского расследования закон не позволял. Обязательно должен присутствовать федеральный обвинитель.

Эффект от введения этого института оказался просто оглушительным. Показатели коррупции на планетах, где работали инквизиторы, снизились в десятки раз буквально за три-четыре года. Поначалу лицензию инквизитора выдавали только людям, получившим профильное образование в полицейском колледже и отработавшим не менее десяти лет по специальности в полиции или федеральной безопасности. Вскоре требования несколько снизились и видоизменились: теперь достаточно было трех лет стажа. Два крупнейших вуза открыли факультеты криминалистики, чтобы готовить конкретно инквизиторов, – Государственный Университет в Мадриде и Колледж Права на Джорджии. Выпускникам этих факультетов стаж работы в полиции или аналогичных структурах не требовался вообще, и первую свою квалификационную оценку они получали на выпуске. Что интересно: опытные практики с трудом вытягивали на второй класс, а в Джорджии, например, треть выпускников получала этот самый второй класс прямо на дипломе. В Мадриде уровень подготовки был еще выше: там третий класс был такой же редкостью, как и первый.

Но оба этих факультета отсеивали студентов просто зверски и выпускали максимум по пятнадцать человек в год. Пятнадцать настоящих специалистов, чья подготовка обходилась дороже, чем обучение всего личного состава полиции Большого Йорка. Эти ребята раскрывали преступления любого уровня сложности. Но их было слишком мало. Поднимать количество – значит терять в качестве. Поэтому основная масса инквизиторов по-прежнему набиралась из бывших следователей криминальной полиции.

Такими были и наши мальчики. Молодые, честолюбивые, расчетливые. Никто из них не захотел рисковать карьерой и поступать в Джорджию, не говоря уж о Мадриде – там и конкурс сумасшедший, и отсев ненормальный, и дисциплина нечеловеческая. Один зачет не сдал – вылетел, ну кому это надо? Поэтому они учились на Кабане, в лучшей из полицейских академий. Потом они три года сидели на службе в тихой колонии, затем получали лицензию третьего класса – у кого-то был «штат», но большинство ограничивалось «планетой». Ну а зачем тратить силы на подготовку, когда реально основная масса дел будет, во-первых, не выше третьего класса по сложности, а во-вторых, территориально не выйдет за пределы Большого Йорка?

На мой взгляд, разница между ними и частными детективами была слишком незначительной для профессионального уважения. Нет, я прекрасно отношусь к частным детективам. Люди занимаются своим делом на своем поле. Но, простите, назвать частника следователем у меня язык не повернется. Среди них есть прекрасные оперативники, положа руку на сердце – лучше большинства тех, кого вы найдете в полиции. Но оперативный розыск – это малая часть того, что включает в себя понятие «следствие». Разумеется, наши мальчики были честными и неподкупными, но по сути они оставались самыми обыкновенными следаками, не хуже и не лучше тех, какие расследуют в полиции вашу жалобу совершенно бесплатно. Притом у мальчиков были амбиции и была гордыня. Они свысока посматривали на коллег из полиции, они привыкли к восхищению девушек из оперативного отдела и лабораторий, они распускали перья, говоря о себе с этакой снисходительной иронией – которая лучше прочего показывает, какого высокого мнения о своей персоне они были в действительности.

Всего на Большом Йорке таких «тоже-инквизиторов» было человек тридцать. Семеро паслись у нас, в управлении. Собирали информацию, ну и, как водится, флиртовали с девчонками, иногда приглашая оперативниц «для огневой поддержки» и делая вид, что этим оказывают честь. Честь не честь, а за такое приглашение полагалось заплатить, поэтому, будь у них что-нибудь интересное, я бы согласилась. Но дела, за которые они брались, редко требовали серьезной оперативной помощи. Обычно такое приглашение означало одно – романтическую встречу в интимной обстановке. Если поддержка была действительно необходима, у мальчиков резко включались мозги, и они звали не грудастую девицу, а кого-нибудь из опытных и метких старичков вроде Ежина.

Ко мне поочередно клеились все местные тоже-инквизиторы. Клеились больше ради традиции: новенькая, надо же пометить территорию. Я последовательно отказала всем. Даже на свидание не пошла ни с одним. А зачем мне инквизитор, который не знает, что символизируют малюсенькие меховые тапочки, приколотые булавкой к моему нагрудному карману? Наш красавчик Фридрих, главный сердцеед и ловелас, до-олго приставал ко мне – зачем ты носишь эту туфту. Я и ответила – состою в тайной секте, название непосвященным говорить нельзя, а посвященные узнают друг друга по этим тапочкам. Фридрих обиделся и прочел мне лекцию о вреде посещения сект. Напомнил, что я на федеральной службе, обязана беречь репутацию, и вообще, нормальной женщине надо о другом думать. А то сектантки часто становятся клиентками инквизиторов. Типа остроумно пошутил. Тоже мне, Торквемада нашелся. Инквизитор и проповедник, а заодно борец за чистоту нравов. Так ему и сказала. Фридрих спросил, кто такая эта Торквемада, новая ведущая, что ли? А то он общие каналы давно не смотрит… А потом меня спрашивают, почему я пренебрегаю нашими мальчиками, ага.

Но обычный для Большого Йорка уровень культуры – это еще чепуха. В конце концов, он почти везде такой. Мне-то повезло, я училась в лучшей федеральной школе из расположенных в колониях. И ту же историю у нас преподавал профессор из Тверского Исторического. Его оттуда за расизм выгнали, он к нам приехал. У нас для расистов раздолье – самая, наверное, белая колония. Нет, ну если честно, то Сибирь нас обставит, конечно. Но Сибирь и заселяли совсем не так, как Арканзас. Туда сразу после Катастрофы эвакуировали Россию. Еще б там была цветная колония, если до Катастрофы Россия считалась самой белой страной мира! Что характерно, мои предки должны были по всем раскладам оказаться на Сибири. Но наша семья могла на несколько недель укрыться в бункере, поэтому очередь уступили соседям, а сами решили улететь следующим рейсом. Следующего рейса не было, потому что пришла Возвратная Волна, и на Сибири решили, что Земля погибла, а они остались в целом мире одни, и придется им теперь возрождать цивилизацию. Они даже царя себе выбрали на всякий случай. С русскими это бывает. А мои предки спокойненько выбрались своим ходом в Чехию к друзьям, где и осели. Поэтому я при русских корнях – чешка. А на Арканзас мы переехали вообще всего шестьдесят лет назад. Нам для семейного бизнеса требовался полигон, и деду предложили очень недорого купить большой остров на малонаселенной колонии. Он купил. Там оказалось здорово, и потихоньку на Арканзас переползла вся династия.

Арканзас – хорошее место. Там всего девять миллионов человек. Масса возможностей что-то делать, поэтому бедных фактически нет, уровень жизни очень высокий. И соответственно очень высокий уровень базовой культуры. Подобный я встречала только на Земле и университетских планетах. А в промышленных центрах вроде Большого Йорка чувствовала себя диковато. Люди, которые стоят примерно на такой же социальной ступеньке, что и я, оказывались значительно грубее и невежественнее. В сущности, мне проще было приспособиться к аристократии с ее придурью, чем к равным. Равные считали меня выскочкой и искали недостатки. Боже мой, знала бы та же Летти, кто такой Макс! – князь Сонно не имел привычки бравировать титулом перед нижними чинами, а наш комиссар мудро помалкивал, – спеси у нее поубавилось бы точно.

Йоркская спесь – это песня без слов. История у Большого Йорка давняя и славная, производство здесь грандиозное, плотность населения вынужденно высокая, темп жизни тоже. Это одна из первых разведанных планет земного типа, очень богатая полезными ископаемыми, открыли ее американцы и осваивали как будущую «промышленную столицу мира», а одно время после Катастрофы здесь даже сидело правительство. И йоркцы до сих пор не могут ото всего этого счастья опомниться. Считают себя самыми прогрессивными, культурными и правильными людьми в колониях. Лучше них только урожденные земляне. Не приведи Господи упомянуть Кларион, когда йоркцу приспичило заняться патриотизмом. Честное слово, лучше сказать плантатору времен войны Севера и Юга, что не пройдет и двухсот лет, как президентом США станет чернокожий. Кларион – это больная мозоль. Он слишком близко. Его транспортный узел, Сивилла, уже сейчас оттягивает на себя две трети грузопотока штата. А если Кларион откроют для свободного заселения, то эпоха Большого Йорка закончится куда быстрее, чем начиналась. Оттуда мигом удерут все, кроме рудокопов и производственников. Но Кларион вряд ли откроют – планета Золотого Фонда, никто не позволит портить ее освоением. И, кстати, с нынешним ее владельцем я когда-то сидела на футбольной трибуне под одной плащ-палаткой.

Но для йоркца все это не имеет значения. Их самовлюбленный патриотизм граничит с глупостью, точнее, уже не имеет границ. Йоркцы гордятся всем своим: своим чудовищным водным законодательством, своим школьным образованием, своим кошмарным произношением… Водное законодательство у них – это притча во языцех. Я уже говорила: в сутки на человека полагается пятнадцать литров для мытья. И купить дополнительную воду можно лишь в очень дорогих кварталах, вроде упомянутого Старушкой Лили Стравэлли. Поэтому мужчины на Большом Йорке сводят волосы на черепе депилятором, а женщины стригутся так коротко, что их прически больше похожи на недельную щетину у какого-нибудь армянина. Волосы у мужчины и длинные локоны у женщины на Большом Йорке – однозначный признак принадлежности к аристократии, то есть к людям, живущим в элитных кварталах. Я – исключение из правил. Я просто упрямая.

А произношение йоркцев ни на что не похоже. Они сами считают, что это «классический английский». Эти провинциалы, кичившиеся тем, что живут в «настоящей» столице штата, не могли правильно выговорить даже мое имя. Объяснять бесполезно, они думают, что им лучше знать, как произносить имена других людей. Они проглатывают звук «н» перед согласными, они зажевывают окончания, они все безударные гласные произносят одинаково – безвольное мягкое «э». Изредка – равнодушное краткое «и». Ударные они тоже иногда произносят так же. И при этом, когда я сказала, что не люблю полное имя, предпочитаю короткий вариант – Делла Берг, – все управление стало звать меня строго официально. Деллой я была только для Старушки Лили. А единственный человек, который умел выговорить четко и без запинки «Офелия ван ден Берг», – Майкл Ежин. Уроженец, ха-ха, Клариона. Все остальные выжевывали невнятное «Эфили Уодебек». Красавец Фридрих, павлин-инквизитор, любил поддеть меня, спрашивая: что это за имя такое, Эфили? И что, на этом вашем Арканзасе – Экиссесе по-местному – всех девушек называют так по-уродски? Там нормальных имен не знают, что ли? Однажды я ответила, что там, в отличие от Большого Йорка, люди умеют читать, он отмахнулся: да, мол, я понимаю, ты будешь говорить, что там хорошо. Но если бы там было хорошо, ты не приехала бы сюда, короче, не ври.

Первое время на Большом Йорке я просто не понимала местных. Говорят они много, плохо и очень быстро. Меня понимали, конечно, – чего ж нет, если я изъясняюсь на том самом стандартном федеральном, на каком и все ведущие общих каналов? Понимали, но смеялись: деревенщина, пастушка арканзасская. Мне потребовалось два месяца, чтобы привыкнуть к местному говору.

И как, спрашивается, мне после всего этого уважать йоркских тоже-инквизиторов? За что? Пусть это снобизм, пусть. Но честное слово, если мне захочется все бросить и уйти работать к инквизитору, я не буду строить глазки местным. Я позвоню своим университетским друзьям, Алише Бетар или даже Рою Тенерли. У Алиши второй класс, у Роя – первый. У обоих полная федеральная лицензия, на профессиональном сленге – «всемирная». И им неважно, что написано в моем досье, они отлично знают, что я умею и чего стою.

Ладно, ладно, не позвоню. Они далеко, а я – здесь. Загибаюсь, но не сдаюсь, храбрый маленький хоббит…

Деятель, на которого запала Летти, держался особняком, как сказала Старушка Лили. Возможно, этот как раз не из полицейской академии. Эгист Мэкеби – интересно, как его зовут на самом деле, когда произношение не коверкают самодовольные йоркцы? Возможно, он даже из Джорджии и получил настоящий инквизиторский диплом. Но работать с ним я все равно не хотела. Ведь нормальный инквизитор, естественно, обратит внимание на мою квалификацию – и на то, что она не соответствует заявленному образованию и стажу работы. А я меньше всего мечтала объяснять кому бы то ни было, каким образом капитан тактической разведки оказался в столь плачевных обстоятельствах.

Это единственная причина, по которой я не предложила свои услуги Алише или Рою. Любому настоящему инквизитору понадобится от силы три дня, чтобы узнать достаточно о моем позоре. Да, из моего досье все лишнее убрано, остальное засекречено. Но у меня, например, не отредактирована медицинская биография. И чтобы мой работодатель не получил к ней доступа, мне придется покупать страховку за свой счет. Нормальный инквизитор как минимум удивится, что это я скрываю. И вряд ли я смогу молчать долго. В начале третьего курса у нас была традиционная совместная практика с инквизиторами. То есть у тактической разведки это была практика по сопротивлению психологическому давлению, а у них – по персональному допросу и дознанию. Обычно по жребию составляют пары хоббит – инквизитор, на работу дается двенадцать часов, за которые инквизитор должен расколоть хоббита, а тот – сохранить «военную тайну». Желающие могут узнать предел своих возможностей, тогда получаются марафоны – на сутки и больше, когда инквизиторы, сменяя друг друга, ломают хоббита. Им, кстати, меняться-то можно, и даже нужно: как мне объяснила Алиша, эффективное время воздействия в действительности – не более шести часов. Если человек за шесть часов не заговорил, лучше отложить. Потому что у дознавателя исчерпывается творческий ресурс, он переходит к стандартным приемам, которым легко сопротивляться. Я пошла на марафон – и поставила абсолютный рекорд. Я морочила им головы семьдесят два часа. Одна против девяти инквизиторов. В группе их было десять, и лучший дознаватель отсутствовал, поскольку решил практиковаться в тюрьме, на реальных преступниках. Сэнди Маккинби, тот самый нынешний владелец Клариона. Остальных девятерых я выдержала. Меня вынесли без сознания через три минуты после того, как они признали себя побежденными. Но – это допрос. Экстремальные условия как для меня, так и для инквизитора. Я сильно сомневаюсь, чтобы в условиях личного свободного общения мне удалось утаить свои злоключения полностью. Ведь человек рассказывает о себе не только словами, но и мимикой, жестами, привычками, реакциями на разные раздражители, свободными ассоциациями… На допросе, когда контролируешь каждый свой вздох, лишнее скрыть тем легче, что для подследственного сильно ограничена свобода самовыражения. А в быту не надо даже говорить, и так видно. Я не питала иллюзий – по мне тоже видно. Любому, у кого есть глаза. Потому и не хотела попадаться в поле зрения тех, у кого есть не только глаза, но и мозги.

…Я вернулась в свой закуток, плюхнулась за стол, надела очки и погрузилась в работу. Чертова сводка. Чертово начальство. Чертов комиссар с его замшелыми представлениями, который требовал, чтобы сотрудники работали в очках, а не в линзах. Он, понимаете ли, хотел видеть, что люди вкалывают. Линзы слишком малозаметны. Может, ты спишь с открытыми глазами. Вот очки – да, сразу понятно. А я, например, в очках спать могу за милую душу. Да только где тут.

Я не успела обработать даже треть запросов, когда за перегородкой послышался льстивый голос Летти:

– Вот здесь, вот, пожалуйста…

Начинается. Зуб даю, она тащит ко мне того самого инквизитора.

– Это лучшая наша сотрудница, – болтала Летти. В ее сладком голоске я отчетливо разбирала лживые нотки. – К сожалению, ее досье на обработке, видите ли, Эфили представлена к награде, но вы и сами поймете с первого взгляда, что она именно то, что вы ищете… Талантливая, умная, стаж работы, вежливая, скромная…

Совсем дура она, что ли?

– Благодарю вас, Летти, – послышался мужской голос.

Голос, между прочим, приятный. И произношение чистейшее. Не местный.

– А еще она…

– Летти, спасибо, – повторил мужчина. – Я справлюсь.

Идиотка. Если он действительно инквизитор, то уже понял: Летти задумала какую-то пакость. А иначе зачем ей так липнуть? Не-ет, она хочет поприсутствовать, своими глазами увидеть результат. Похоже, ждет определенного. Наверное, рассчитывает, что я уделаю парня так же, как красавчика Фридриха. Придется разочаровать ее и отшить гостя вежливо.

Он вошел, и я взбесилась.

Дура Летти угодила в точку со своим «сказочным принцем». Посетитель принадлежал к самому ненавидимому мной классу: аристократ. Действительно принц, и ни разу не сказочный. Кто бы чего о нем ни думал – это, девочки, самый что ни на есть натуральный принц.

Уж я-то знаю.

Его звали не «Эгист Мэкеби», а Август-Александер Маккинби. Причем «Август» выговаривалось не в федеральной, а в латинской транскрипции, без сокращения дифтонга, и эти два имени были всего лишь «рабочими», а так за ним числилось шестнадцать. Одевался он не дорого, а очень дорого. Его пальто было куплено не на Большом Йорке, пусть и в самом пафосном бутике, и даже не на Земле – шили на заказ. И шили из такой ткани, какую я в своей жизни видела единственный раз и то на мониторе: натуральная шерсть с натуральным же шелком. Ткали ее строго на Кларионе. Пальто из нее стоило больше, чем годовая аренда квартиры в центре. Кстати, оно было красивым и шло ему – но, конечно, на провинциальный вкус выглядело блекло. Летти может похоронить свои мечты с надеждами: этот парень никогда не увидит в ней женщину. Она не его круга. И спать с ней для него все равно что спать с бараном – тем самым бараном, какой изображен на его фамильном гербе.

Я вспомнила, как в последнюю нашу встречу он посмотрел сквозь меня. Он единственный не пришел на наш выпускной – вся его группа была, а он счел ниже своего достоинства. На втором курсе он притворялся свойским парнем, но на третьем ему надоели эти игры, и он демонстративно отдалился. Черт побери, он брезговал нами после того, как мы спасли ему жизнь. Без шуток спасли. А теперь он явился в управление полиции, потому что захотел оперативницу с длинными волосами. Лично у меня не было вопросов, зачем она ему: секретарша с минимальным представлением о профиле его работы. Никакой оперативки там не будет в помине, задача девушки – ворковать с клиентурой. А длинные волосы нужны затем, чтобы ему приятно было смотреть на сотрудницу. Ему нравились такие девушки.

Я сразу захотела убить его. Медленно, мучительно и маргинально. Он возвышался надо мной как башня. Башня держала руки в карманах своего квадратного пальто, склонив прилизанную голову набок, покачивалась с пятки на мысок и рассматривала меня, как энтомолог самку клопа. Я репетировала речь, в которой не должно было встречаться более одного цензурного слова на пять нецензурных. Я мечтала, что после моего спича башня извлечет из бездонного кармана шелковый платочек, приложит к бледным пресыщенным губкам и скажет «фи, какая невоспитанность». А я гомерически расхохочусь, потому что ни семья, ни Военный Университет, ни армия не пополнили моих знаний так основательно, как бывший благоверный. Князь, на минуточку, в двадцать седьмом поколении.

– Вы – Эфили Уодебек? – осведомилась башня.

У башни дрогнули ровно те мускулы лица, какие требовались для извлечения звуков из глотки. На меня пялились пустые, сонные серые глаза, пялились без всякого выражения и даже намека, что такое когда-нибудь появится.

Эфили, ха-ха, Уодебек. Летти нарочно не показала ему мое досье. Ну понятно, у меня там из всего опыта работы получалось пять лет стажа в качестве домохозяйки. Даже круглый идиот не поверит, что такая девица хоть капельку смыслит в оперативке. Но вот получилось бы весело, если бы у нее не хватило мозгов схитрить!

Сейчас я мысленно поблагодарила и Летти, спрятавшую мое досье, и даже комиссара Пешку, который заставлял сотрудников пользоваться очками вместо линз. Потому что узнать меня в здоровенных затемненных очках и мое имя в йорском произношении не смог бы даже Макс. Вот и превосходно. Пусть он даже не поймет, кто именно ему нахамит.

– Н-ну, – выплюнула я, отъехала вместе с креслом к стене, задрала ноги на стол и вульгарно закурила. – В чем проблема, красавчик?

Он подошел к моему столу и без запинки назвал все свои шестнадцать имен вместе с фамилией. Он представился с таким идеальным произношением, что меня замутило.

– Я инквизитор первого класса. – Башня неуловимо быстрым жестом извлекла правую руку из кармана. Между пальцев она держала карточку. – Мне нужен оперативник. Ваши коллеги утверждают, что имеет смысл побеседовать с вами.

Башня говорила и тупо пялилась на мою грудь. Прямо-таки неприлично откровенно пялилась. Правда, по лицу башни никак нельзя было сказать, что она понимает – это женская грудь. Такое ощущение, что она гадала: зачем тут это архитектурное излишество?

Я посмотрела на карточку, широко улыбнулась и доверительно сообщила:

– Увы, красавчик, сегодня я занята. И завтра тоже. Ну ты понял, да?

– Нет, – без смущения ответила башня, – не понял.

– А еще инквизитор, – пожурила я и очень ласково добавила: – Парниша, таких, как ты, за мной ходит стадо. Все сулят золотые горы и пялятся на мои титьки. Только меня есть кому трахать и без вашего худосочного племени. Я в полицию не затем пришла, чтоб помогать инквизиторам избавляться от тяжести в яйцах. Так понятней? Нет? Зенки бесстыжие пяль на что-нибудь другое, покуда я тебе челюсть не вправила так, что открываться она будет в другую сторону. Теперь дошло? Свободен.

Из-за тонкой перегородки донесся сдавленный смешок. Ну еще бы. Небось весь отдел подслушивает.

Башня внезапно перекинула взгляд на мой талисман. Я усмехнулась, подтянула к себе Мэри Энн, покатала ее по столу – взад-вперед.

– Можно посмотреть? – заинтересовалась башня.

– Валяй.

Башня подхватила машинку двумя пальцами, поставила на ладонь. И тут я поняла, что сделала серьезную ошибку.

– Локхид Альбатрос Т5 Эволюшен, – изрекла башня. – Точная копия машины специальной курьерской службы Объединенных Вооруженных Сил Земли, ручная работа. Как персональный транспорт, «тэ-пятая Эво» обогнала свое время минимум на век, и в той эпохе ей попросту не нашлось достойного места… – Следующие пять минут башня читала лекцию по истории конкретно этой модели конкретно этой марки. Башня упомянула все модификации, все награды, все достоинства и недостатки. Абсолютно монотонным голосом, нежно поглаживая Мэри Энн по крыше. – Сколько вы за нее хотите?

– Не продается, – я произнесла это с таким презрением, что башня должна была осыпаться от священного негодования.

– Почему? – искренне удивилась башня.

– Это моя лучшая подруга.

Башня очень бережно поставила машинку на стол. Упрятала руки в карманы, еще два раза качнулась взад-вперед, глядя не на меня – на модельку. Потом вынула руку из кармана и двумя пальцами коснулась себя где-то в области сердца. Хотя откуда там сердце, так, имитация.

– К вопросу о том, что интересного я нашел на вашей груди.

Я чуть скосила глаза на себя. На кармане у меня по-прежнему висел значок выпускника – пара малюсеньких меховых тапочек на булавке. Тот самый значок, который я шутливо называла символом секты. Здесь никто не знал, что это такое. Истинные хоббиты даже в пограничных армейских контингентах – огромная редкость. Такая же редкость, как инквизитор первого класса на Большом Йорке.

Встретились, блин, два одиночества.

– Вы мне подходите, – сообщила башня. – Здесь, – она бросила на стол визитку, – есть карта. Но лучше возьмите такси, оплата за мой счет. Я жду вас завтра в десять утра.

– Вы ничего не забыли, мистер Август-Александер Пол Николас и еще двенадцать имен, не считая фамилии? Кажется, я не соглашалась!

– Я могу дать вам тридцать минут на размышление, – башня пошла на уступки. – Но не больше. Подробности можете узнать у Пешки.

Я выругалась. Башня сочла инцидент исчерпанным, а вопрос решенным, повернулась и зашагала к двери.

– Подругу не забудьте, она будет скучать без вас, – напомнила башня на прощание.

И степенно удалилась.

Несколько секунд я сидела, плотно зажмурившись и сжав кулаки, чтоб не вспылить. Внутри все кипело. Наконец я выдохнула. В мой закуток ввалились коллеги. Девки ржали – эк я уделала его! А я молчала и скрипела зубами. Дуры. Это он меня уделал. Тем, что пропустил мимо ушей все шпильки. Летти, которую он отмел почти не глядя, обиделась и решила подсунуть его мне – известной грубиянке и, с точки зрения местных, уродине. Сейчас она неприязненно и ревниво разглядывала меня.

– И где он нашел твою грудь? У тебя ж ее нет, доска доской.

Положим, все у меня было, и все как надо, просто по сравнению с призовым выменем Летти я действительно смотрелась маловыразительно.

Но последней каплей стал Макс. Он позвонил, когда я еще кипела, с ходу заявил, мол, в полиции мне делать нечего, хватит маяться дурью, покапризничала и будет… Я вскочила с места и побежала к комиссару.

Комиссар тоже был в ярости. Он не понимал, с какого хрена инквизитор выбрал меня, я же дилетант, я не справлюсь ни с одной толковой задачей… Тут-то я и узнала, кого работает Август. А работал он серийного педофила-убийцу. Того самого, который убил уже восемь детей, в том числе и дочь нашего мэра. Полиция не могла отыскать его третий год. Поэтому решение я приняла мгновенно. Я хотела поймать этого выродка. Но в полиции мне в лучшем случае позволили бы поздравить героя, который его возьмет.

С комиссаром мы ссорились долго, я доказывала, что инквизитор первого класса уж точно лучше знает, кто ему нужен, и вообще – все эти «опытные сотрудники и настоящие полицейские» уже третий год не могут поймать одного-единственного зверя – с чего вы взяли, что они справятся лучше? А-а, конечно, если думать будет инквизитор, то справятся. Так если думать будет он, почему не подойду я?

В пылу ссоры позвонил Август и осведомился, сколько еще ждать. Комиссар и ему попытался втолковать, что выбор моей персоны – неправильный. Август только и спросил:

– Она будет работать или нет?

– Она-то хочет, но…

– Прекрасно, – перебил Август. – Оформите командировку на неделю. Больше не потребуется.

– Но у нее же ни опыта, ни способностей! Я не уверен, умеет ли она хотя бы стрелять!

– А почему вы в этом не уверены? – удивился Август. – Она нормативы разве не сдавала?

– Сдавала, – буркнула я.

– Ну-у… – Пешка замялся. – Послушайте, возьмите лучше Ежина. Он точно не подведет.

– Пешка, – холодно ответил Август, – когда мне понадобится ваш совет, я непременно его попрошу. Офелия ван ден Берг превосходно справится с той задачей, какую я намерен ей поручить. Можете не командировать ее в мое распоряжение. Тогда я сочту, что вы помогаете преступнику – по неразумию, но помогаете.

– Хорошо, – выдавил Пешка. – Как хотите. Ежина я на всякий случай держу под рукой, если что – звоните сразу ему.

Я отметила, что Август назвал мое имя. Значит, догадался. Да и пусть, раз уж я решила с ним работать. Подумаешь, будет считать меня хамкой и стервой. Меня все считают хамкой и стервой. Мне ж не жить с ним, это всего лишь разовая командировка. В конце концов, мне тоже не очень-то приятно общаться с ним, но я ж готова стерпеть ради дела?

Вечер прошел в суете. Денег у меня было в обрез, но тут уж не до экономии. Поэтому я купила сто литров питьевой воды. Подогреть ее толком не удалось – расход электричества ограничивался так же сурово, как и водные траты. Ничего, помылась холодной. Зато на следующее утро я была идеально чистой и пушистой.

Уснуть не могла очень долго. Сказалось и перевозбуждение, и проклятые короткие сутки – еще короче, чем на Земле. Минувший год отвратительно повлиял на мою рабочую форму, я стала раздражительной, начались проблемы со сном. Надо бы заняться собой, что ли…

Сэнди Маккинби, кто бы мог подумать. Как его занесло сюда? Конечно, мэр мог просто разыскать его по рекомендации. Пешка сказал, что Август работает по договору с мэром, у которого два года назад убили старшую дочь и теперь, несмотря на все меры безопасности, украли младшего сына. Но Старушка Лили уверяет, что Август живет здесь. В Стравэлли. И в управлении частый гость. Мне повезло, что я не столкнулась с ним раньше. Ишь ты, снизошел, оценил рабочие качества. Ну да, он-то знает, какие они на самом деле. Ой, да ладно. Хватит злиться. Его пренебрежение выводило меня из себя так, словно Сэнди хоть когда-то для меня что-то значил. Смешно. Посторонний же человек. Подумаешь, сначала он казался мне замечательным парнем. И что? Да, разочаровалась. Мало ли в ком я разочаровывалась. Вон, красавчик Фридрих. Да если он завтра гордо пройдет мимо меня, не поздоровавшись, я забуду о нем через неделю.

Мы познакомились на втором курсе, и я приняла Сэнди за своего – простого парня, всего добившегося силой таланта, а не связями и деньгами родни. Двухметровый громила с детским непониманием шуток, роскошной гривой вечно спутанных пшеничных кудрей, закрывавших половину лица, идеальным британским произношением и очень чистой душой. Он был странным парнем. Учился на факультете для бедных, выглядел как все, одежду покупал на распродажах, в кафе заказывал такую же пиццу или лазанью, как и мы. Ездил на ободранной подержанной машине, правда, очень мощной. Сэнди так понравился мне при первой встрече, что я наговорила ему колкостей. А он – назначил мне свидание. На свидание я не пришла, потому что Мелви Сатис по прозвищу Справочная сказала: «Мать, окстись, какой он тебе простой? А герцог Кларийский – не хочешь?» Герцога Кларийского я не хотела, поэтому попросила Мелви передать ему: извини, но с принцами не встречаюсь. Как ни странно, потом мы почти подружились.

Я могу по пальцам сосчитать все наши встречи. Он слыл гением, и я всегда находила повод поддеть его, советуя «включить мозги» для решения какой-нибудь плевой задачи. Сэнди не обижался и не отшучивался – не умел. В отличие от всей мужской половины своей группы, он и не пытался за мной ухаживать. Считалось, что он единственный, кто устоял перед моими мифическими «чарами». Осенью, в начале третьего курса, случилась та эпическая драка на пятисотлетие Четырех Университетов, попавшая во все студенческие анналы. Мы, хоббиты, тогда приняли сторону инквизиции, а конкретно я притащила Сэнди садовую лопату и остаток побоища прикрывала его спину. После драки, когда джедаи проставились лучшим в Мадриде пивом, мы с ним вдвоем тихонько улизнули и пошли в «Ладью» есть стейки, потому что проголодались. Сэнди болтал без умолку, а я следила за его руками. Ел он так же, как говорил – безошибочно и легко. Потом он проводил меня до нашей вахты, и мы простояли возле рамок еще два часа. Я никак не могла попрощаться, потому что рассказывал он удивительно интересные вещи про все на свете. Когда я сказала ему об этом, он пожал широченными плечами и ответил: «Да, я опытная Шахерезада». Через неделю мне с курьером в ливрее прислали письмо. Бумажное. С печатями герцогства Кларийского. Я не знала, что и думать. Вскрыла – а в конверте лежал билет на футбольный матч и визитка с кодом. Я рассмеялась и позвонила Сэнди – что все это значит? Он ответил, что по закону его официальные письма не перлюстрируются, чем он и воспользовался. У него только один лишний билет на матч, и он не хочет, чтобы об этом приглашении доложили моему бывшему мужу. В тот день хлестал проливной дождь, мы прятались от потоков воды под его старенькой плащ-палаткой и страстно болели за наших. Наши выиграли – первую игру за весь тур. Жаль, что единственную. После матча Сэнди проводил меня до проходной. Я отметилась на рамке, потом обошла ее, и мы еще четыре часа болтали, разделенные номинальной перегородкой. А что? Главное, я была на территории, меня никто не мог привлечь за самоволку. Помню, я пожаловалась, что бывшая свекровь прозвала меня арканзасской пастушкой, а Сэнди неожиданно пришел в восторг и сказал, что звучит замечательно. Ему повезло меньше – все Четыре Университета зовут его бараном шотландским. Или титулованным. Это потому, что он ужасно упрямый, и еще у него в гербе – белый баран. Но ему самому прозвище нравилось.

На следующий день после матча ко мне в коттедж явился Макс и закатил сцену ревности. Причем такую, что я нешуточно перепугалась. Сначала его пытались утихомирить наши ребята с курса – Макс раскидал всех и схватился за нож. Я загодя поняла, что дело пахнет керосином, и позвонила брату. Да, с сентября тут стало кому поддержать девушку бронированным кулаком – на факультет штурмовой пехоты, «терминаторский», поступил мой любимый брат Крис. Он на год старше меня, но три года отслужил в армии, в том числе два – в боевых частях. Служил терминатором, само собой. Крис, увидав обезумевшего Макса, мигом сориентировался, схватил круглый обеденный столик – благо он был из тяжелого пластика и прочный. Макс не очень-то позволял подойти к себе, но тут за окном коттеджа послышался адский рев и грохот, будто кто-то посадил машину на аллее, дав форсаж на реверсе, Макс отвлекся, и Крис с короткого разбега припечатал его столом к стене. И прижал всем телом. А весил, между прочим, как и положено терминатору – больше центнера. Макс послушно закатил глазки, обмяк и ссыпался под плинтус. В этот момент в коттедж ввалился Сэнди. Оказалось, ему позвонила моя соседка и лучшая подруга Мелви. Сэнди на посадке нарочно громыхнул, чтобы привлечь внимание: глядите, князь, прилетел достойный противник.

Однажды я рассказала эту историю жене сослуживца, уже в армии. Она удивилась: а что, мы сами справиться не могли? Мы разведчицы, должны уметь. Я даже растерялась. Как объяснить, что мы – да, тактическая разведка, но ведь не ассасины же. На миссии при такой степени личной угрозы я, наверное, просто убила бы напавшего. Но здесь другие условия. Та женщина не смогла понять, что разведчик всегда применяется к обстоятельствам. Поэтому в криминале много диверсантов – но ни одного хоббита. Потому что мы, как хамелеоны, мы даже образ мыслей меняем в зависимости от обстановки. В тот день я была курсанткой, на «разоруженной» территории, убивать не собиралась, и мы с Мелви решили задачу самым разумным образом – просто позвали на помощь.

Сэнди поглядел на Макса, потом на Криса и изрек: «Отставить полицию. Есть идея. Сейчас мы с тобой, исходя из того, что клиент без сознания, опросим свидетелей, убедимся, что клиент был в крутом неадеквате, и сдадим его психиатру. Что скажешь?» Крис фыркнул и ответил, что сдавать придется в наручниках, а так его давно уже беспокоят рассказы о припадках бешенства у Берга. Бесился бы где-нибудь подальше от его сестры. Наручники у Сэнди были свои, Макса упаковали, погрузили в машину и увезли. Красиво он стартовал, взлетев на короткой аллее почти без разгона. Мелви только вздохнула, что машину он этими фокусами добил, конечно. Она не приспособлена для подобных трюков.

Макс на психиатра не обиделся, потому что при скрупулезном обследовании у него нашли труднодиагностируемую опухоль головного мозга. Похоже, именно она и была причиной его припадков. Года через три она убила бы его. Макса подлечили и стали готовить к операции. Меня он оставил в покое, чему я была только рада – потому что все чаще ловила себя на мысли: а Сэнди все-таки чертовски симпатичный парень. Жаль, что принц. Но ведь меня не заставляют жить с ним? Дружить-то можно?

Но… тот Сэнди умер у меня на руках. Умер на полуслове, замолчав навсегда. Мы прибежали в лабораторный корпус инквизиторов, он бился на полу в судорогах агонии. Я обхватила его голову, судороги утихли. Он бредил. Речь была неразборчивой, он словно торопился что-то сказать, хотел успеть, но сознание уже спуталось, как его кудри. Мы засунули его в вертолет и повезли в реанимацию. Его тяжелая голова лежала у меня на коленях, он говорил не замолкая, нельзя было разобрать ни слова, я плакала и ненавидела себя за бессилие. Его отравили. Он агонизировал, я умоляла его жить, бороться. Мы сдали его врачам еще живым. Потом мне сказали, что была остановка сердца, клиническая смерть, но его вытащили, жить будет… Нет. Сэнди не стало. Парень, который выписался через месяц, даже на это имя не отзывался. Он попросил никогда больше не называть его так. Он наголо обрился, стал носить дорогие костюмы вместо джинсов, его звали Августом Маккинби, и рассказывать сказки всяким арканзасским пастушкам ему больше не хотелось.

Три с половиной года… да, время пролетело незаметно. И все расставило по местам. Сэнди, у которого происхождение выдавало лишь произношение, стал собой – принцем-инвизитором. А меня жизнь швырнула на самое дно. И никаких встреч с прежними знакомцами я не желала. Потому что я умерла для всех хороших людей, которых когда-то знала. Пусть запомнят меня такой, какой я была в университете. Симпатичной, заводной, веселой и удачливой. Лучший результат за десять лет. Гордость факультета. Легендарная хоббитка, вскружившая голову Бергу, этому ледяному обворожительному демону. Той девушки больше нет. Как нет и Сэнди.

Остались только задрипанная Эфили Уодебек и замороженный Август-Александер как-его-там Маккинби.

И единственные отношения, которые между нами возможны, – рабочие.

Ровно в десять я вошла в красивый особняк, который местные называли Капитолием. Равнодушный, как крепостной донжон, хозяин дома профессионально поставил задачу. Я водрузила Мэри Энн на его стол в кабинете, взяла оперативную машину, реквизит и поехала исполнять свой долг.

А через трое суток все новостные ленты взорвались гейзером репортажей и снимков. Лучший из них – на первом плане я, чумазая, несу на руках семилетнего мальчишку, укутанного в мою форменную полицейскую куртку, а сзади Август Маккинби ведет маньяка в мокрых штанах. Им оказался пресс-секретарь мэра – потому-то полиция и не могла его поймать, он же постоянно выпрашивал у нас сведения по расследованию, вроде как для мэра, чтоб ему было что отвечать на вопросы репортеров.

Я валилась с ног от усталости – эти трое суток я даже не пыталась спать, – меня еще малость потрепала пресса. Меня тошнило от мысли, что придется ехать через весь город в крохотную федеральную квартирку, экономить каждую каплю воды в душевой… А с утра переться в пригород, чтобы забрать Мэри Энн. Август молча сунул меня в свою машину и привез в Капитолий.

– Комната на втором этаже, – коротко сказал он, – дверь открыта, увидите. Грязную одежду оставьте на стуле у двери, прислуга заберет и почистит. Будете мыться, воду не экономьте. Я встаю очень поздно, проснетесь раньше – позавтракать можно на кухне, я сам там завтракаю. Мне бы хотелось утром поговорить с вами о продолжении сотрудничества.

Я не возразила. Этот парень в деле оказался бесподобен. Работал неутомимо и методично, как смерть. Бесстрашный, хладнокровный, продуманный. Он обладал всеми качествами идеального начальника. Мне не пришлось бы прикладывать усилий, чтобы уважать его. Скорее мне пришлось бы удерживаться, чтобы не восхищаться им слишком сильно.

Проспав до полудня, я позавтракала – ага, на кухне, только кухня там была больше, чем моя федеральная квартира, – и пошла в кабинет. Август сказал, что недельная командировка еще не кончилась, и конечно, он готов выплатить мне гонорар и поблагодарить, но может предложить еще одну халтурку. Ну так, взял по ходу, ничего рискового, но надо очень изящно отработать… Я сказала – подумаю. Денег лишних не бывает, у меня через два месяца отпуск, будет на что отдохнуть. Не иначе, как для облегчения моих раздумий Август предложил осмотреть его коллекцию машинок. Я с честью выдержала этот экзамен и получила чрезвычайно лестное предложение постоянной работы.

Я набрала побольше воздуха в грудь, стиснула волю в кулак и ровным тоном, без единой жалобной нотки произнесла:

– Очень жаль, но я вынуждена отказаться.

Август удивился. Я поняла, что надо как-то объяснить, а черт возьми, я и отказывалась только потому, что не хотела ничего объяснять…

– Есть объективные причины… словом, я не могу принять ваше предложение. У меня остался только один шанс добиться чего-либо на федеральной службе – это работа в полиции. Я попросту не могу позволить себе упустить его.

Он смотрел на меня уже как на идиотку. Ну да, его можно понять: он-то знал истинную цену меховым тапочкам на кармане моей форменной куртки. И человек с таким образованием расценивает работу в провинциальной полиции как единственный шанс?!

– Вы уверены, что причины объективные? – уточнил он.

Черт. Как сложно с гениями. Меньше всего я готовилась отвечать именно на этот вопрос.

– Я уверена в том, что ничего не хочу объяснять. Факт есть факт.

– Пойдемте в дом, – сказал Август. – Лучше говорить там. Мне кажется, вы неверно меня поняли.

– Мистер Маккинби, при всем уважении – я не хочу никаких разговоров.

Он несколько секунд просто смотрел. Потом сказал:

– Пойдемте.

Повернулся и пошел, не обращая внимания на меня. И я поплелась за ним. Он пришел в кабинет, показал на свободное кресло, дождался, пока я усядусь, и… запер дверь. Я опешила. А он сел напротив, положил ногу на ногу, обхватил колено сплетенными пальцами.

– Пожалуй, самое время поговорить начистоту, – объявил он. – Мне нужен ассистент. У меня очень высокие требования и сложный характер. Поладить со мной трудно. Я четыре раза пробовал взять помощника. Я проводил собеседование с сотней кандидатур, уставал кошмарно, брал человека на испытание – и никто не выдержал дольше месяца. А если бы я не ждал, пока человек уйдет сам, то никто не задержался бы у меня дольше трех часов. До вас единственным человеком, с которым я мог работать, не раздражаясь ежесекундно на глупость, беспечность, необразованность, ограниченность подчиненного, был Майкл Ежин. Он такой, что я воспринимаю его… ну, как мебель. И это хорошо, потому что я мизантроп и социопат. Я побаивался работать с вами. Мы давно знакомы, причем в те времена я играл заметно подчиненную роль – тон задавали вы, а теперь я работодатель и хочу совершенно иной структуры отношений. Однако вы сделали вид, что вообще не узнаете меня. Мне импонирует ваша деликатность. И ваша готовность держать дистанцию мне тоже по душе. Вы без моих объяснений поняли свою роль. Я рад, потому что для большинства соискателей, особенно из числа прежних знакомых, эта роль кажется оскорбительной. Все хотят, чтобы уважали их человеческое достоинство. Я устал от людей, которые под уважением понимают потакание их капризам и исполнение их отнюдь не рабочих желаний. Мне легко только с людьми, которые живут в схеме «плати – сделаю». Ничего больше мне от сотрудника не нужно. Вы больны работой точно так же, как и я, – это превосходно. Ваше образование мне известно. Квалификация в рамках этого образования – тоже. Это даже больше, чем мне требуется для сегодняшнего уровня работы. Ничего страшного, у меня есть запас роста – и хорошо, если у моего ассистента он тоже будет. Я достаточно прозрачно изложил свою позицию?

Черт, все хуже, чем я думала. А главное, у меня действительно только два выхода – закатить глупую истерику или рубить правду-матку. В обоих случаях я буду выглядеть жалко.

– Зачем вы заперли дверь?

– Чтобы затруднить вам бегство, разумеется. Я подозреваю, что ваши «объективные» причины – исключительно психологического свойства, и объективности в них не больше, чем в моей мизантропии. Фобия. Вот чтобы исключить исход, обусловленный фобией, а не рассудком, я и запер дверь.

– Но оставили открытым окно.

– Мне известно, что вы хорошо прыгаете с высоты и не видите разницы между окном, если оно ниже десяти метров над землей, и дверью. Но попробуйте рассчитать траекторию своего броска и прикиньте, насколько замедленной реакцией я должен обладать, чтобы не успеть вас перехватить. Зная, заметьте, что вы можете прыгнуть в любой момент.

Я не выдержала и рассмеялась. Он позволил себе слабую улыбку.

– Я с пониманием отношусь к человеческим слабостям. В конце концов, у меня самого есть фобия и парочка скелетов в шкафу. Мой психолог полагает, что больше – и того, и другого, но я не разрушаю его иллюзии. Это так прекрасно, когда у человека работает воображение. И с чего бы я осуждал чужие фобии и скелеты? Сейчас мне нужен результат. Если вы полагаете, что я слишком много на себя беру, что это принуждение и психологическое насилие, – что ж, дверь открывается быстрее, чем запирается. Такое отношение к деловому вопросу для меня тоже маркер: я не смогу работать с человеком, который лелеет свои психотравмы в ущерб делу. Значит, не поладим, и тогда нечего разводить какие-то объяснения. Если у вас действительно объективные причины – я тоже не буду вас удерживать. Я, возможно, огорчусь, но условлюсь на будущее, что буду приглашать вас на разовые задачи, как я приглашал Ежина. Что скажете?

– Правду. Забудьте, что у меня был диплом и стаж работы. Я уволена с позором, без права ношения формы и службы в армии, за исключением периодов всеобщей мобилизации в ходе объявленной войны. И дисквалифицирована по полной программе.

– Я так и думал, что в качестве причины вы назовете именно это. Забудьте. Для меня это не имеет никакого значения. Мне нужны только ваши знания и навыки, а они никуда не делись.

Мне стало нехорошо:

– Если не секрет – откуда вы знаете?

– Не секрет. Год назад я работал по делу о пропаже без вести Офелии ван ден Берг.

Господи, это было много хуже всего, что я могла вообразить. Я отвела взгляд, задумчиво уставилась в окно. Нет, не с целью прикинуть траекторию броска. Какой бы ни была замечательной реакция Августа – я точно знала, что не поймает он меня. Другое дело, что бежать сейчас поздно и нелепо.

– Кто… кто попросил вас об этом?

Отвратительно пересохли губы, очень хотелось облизать их, но меня еще в детстве убедили – это очень некрасивый жест.

– Я не раскрываю имена клиентов, за исключением случаев, предусмотренных законом.

– Да поймите же, мне нужно знать, что именно известно моему бывшему мужу!

– Мужу? Так бы и говорили. Обстоятельства сложились так, что о вашей беде я впервые услыхал именно от него. Официальную версию, разумеется. Ту, согласно которой у вас развернулось острое психическое заболевание, вы усугубили его запойным пьянством…

– Что? – Я не поверила своим ушам. – Какое пьянство?

– …покалечили командующего округом, – невозмутимо продолжал Август. – Покалечили при свидетелях, громко восклицая, что накажете его за неловкую шутку в адрес бывшего мужа. После трибунала и дисквалификации вы закрылись в номере отеля и продолжили пьянствовать. Однажды утром горничная вошла и увидела открытое окно. Не было ни вас, ни вашего багажа. Полиция, проводившая осмотр помещения, пришла к выводу, что на почве алкоголизма и психического заболевания вы покончили с собой, выбросившись из окна. Но, поскольку тело не нашли, официальной формулировкой приняли «пропала без вести».

Я сидела, широко раскрыв глаза и не видя Августа.

– Вы не знали?

Я медленно покачала головой. Нет, я такого не знала. Из гостиницы пришлось уходить, заметая следы, уходить раньше, чем Энстон пришлет своих людей добить меня. Было непросто, но я справилась. И вот как они обставили мое исчезновение – самым постыдным для меня образом. Что ж, могла и догадаться.

– Кроме этого, ваш муж теоретически может знать то же, что и я, – если он ездил на базу «Антуан» и проводил расследование своими силами, – а на практике ему известно не больше, чем счел нужным сообщить мой клиент. А клиенту я, в свою очередь, передал отнюдь не всю информацию, которой располагал. Я должен был установить либо опровергнуть факт смерти и в случае смерти выяснить все обстоятельства. Не более того. Я выяснил, что вы живы. Все, что кроме этого, было превышением моих полномочий.

– И насколько сильно вы превысили полномочия?

– Очень. В сущности, я провел полное расследование. Другое дело, что оно не попало в отчет. Вы не знаете этой тонкости, но я обязан предоставить клиенту отчет строго по запрошенному им вопросу. Если в процессе расследования вскрылась подоплека, я должен заключить дополнительный контракт и продолжать работу только после этого. Копии всех отчетов я сдаю в надзорный орган, если работаю частным порядком, или уничтожаю, если работаю по федеральному заказу. Комиссия по лицензированию вправе запросить копию любого моего отчета и сравнить его с контрактом. При несоответствии я рискую потерять лицензию.

– Но на словах…

Он едва заметно повел рукой, что при его бесстрастности сходило за горячность:

– Ну что вы, это неэтично. Если бы информация угрожала интересам моего клиента – иное дело. Но она никак не касалась его.

– А вам известно все.

Лишние слова, лишние. Я произнесла их, исключительно чтобы изобразить видимость осмысленной беседы. Больше всего мне хотелось повеситься.

– Хотите знать мое мнение? Вы совершили фатальную ошибку, оставив жизнь подранку. Вам следовало не убегать, едва выдалась такая возможность, а сначала уничтожить агрессора, затем сообщить Бергу, затем вызвать контрразведку и лишь потом выходить из кабинета. Вы могли не добивать телохранителей Энстона, но ему самому надо было свернуть шею.

– Странно, что вы сочувствуете мне, а не равному вам Энстону.

– Вы действительно думаете, что это странно?

– Конечно, мне бы хотелось, чтобы люди жили по евангельской морали. Но увы, мой жизненный опыт говорит об обратном.

– Не могу сказать, что безупречен во всем, однако происхождение для меня никогда не играло роли. Ни в чем. Описательный критерий, не более того. Кто более достоин права считаться человеком, блондин или брюнет? Так и здесь. Правда есть правда, и только она имеет значение. С иными этическими установками я мог бы стать историком Святой Инквизиции, но не гражданским инквизитором.

– А почему, если вы работали, никто не арестован?

– Отчеты инквизиторов не могут быть единственным основанием для обвинения и суда. Инквизитор проводит независимое от государственных структур следствие, но не заменяет эти структуры. Официальное следствие по вашему вопросу не могло начаться без вашей жалобы, а вы не подавали ее. На мой взгляд, подавать ее сейчас и при нынешних обстоятельствах бессмысленно – преступник не понесет должного наказания. Пока военный министр Нотторп – точно не удастся. Энстон отдаст под суд своих подчиненных, но сам выйдет сухим из воды. Вам нужно было убить его. Да, вас ждало бы несколько месяцев военной тюрьмы и череда малоприятных следственных мероприятий, затем суд. Но если бы вы вовремя вспомнили о существовании своего университетского приятеля Маккинби, вас на суде оправдали бы. И при всех омерзительных переживаниях такой сценарий был бы много лучше того, что вы имеете сейчас.

Он замолчал, а я задумалась. Вспомнила его оговорку – мол, в прежние времена играл заметно подчиненную роль в отношениях. Теперь он посоветовал мне вспомнить «своего приятеля Маккинби». Все бы ничего, но у нас не было никаких отношений, они только намечались – и то, если мне не померещился его интерес. И если бы я задумалась об участии инквизитора в своей жизни, то вспомнила бы его однокурсника Роя Тенерли, с которым действительно дружила. Кстати, отношения с Роем у меня складывались именно так, как сказал – но уже про себя – Август.

– Полагаю, если бы я с бухты-барахты обратилась к вам за помощью, вы для начала не сразу бы вспомнили, кто я такая…

– Я не вспомнил бы человека, которому обязан жизнью? – изумился Август. – Делла, мне известно, что вы предвзято относитесь к людям моего сословия. Так было и раньше, а сейчас, судя по вашим же словам, положение усугубилось. Но мне не верится, что вы действительно можете считать меня настолько неблагодарным.

– Ах, вот оно что. Вы преувеличиваете мое участие. В сущности, если вы кому и обязаны, то Алише Бетар и Киду Тернеру. Алиша вовремя забила тревогу, а Кид реквизировал чужой вертолет. Даже мой бывший муж сделал больше меня. Ведь это Берг узнал, чем именно вас отравили. Без этого врачи не успели бы ввести антидот.

– У меня другое мнение. Оно полностью совпадает с мнением тех людей, которых вы перечислили. И вот что, Делла… Я помню, что вы для меня сделали. И не забуду никогда. Но мне крайне неприятно вспоминать о том периоде. И говорить о нем. Я прошу вас никогда больше не заводить разговор на любую тему, связанную с тем периодом.

Его тон был настолько ледяным, что я поежилась. И про себя решила, что работать с ним не буду.

– Вы ведь вынашиваете планы личной мести Энстону?

– А вы как думаете?

– Забудьте об этом. Вообще откажитесь от этой идеи. У вас остались тяжелые воспоминания, но они уже в прошлом.

Сказать, что меня задело его замечание, – это ничего не сказать. Но я уже поняла: любое мое эмоциональное высказывание он сочтет истерикой. Значит, надо отвечать спокойно. И да, отвечать, а не срубать его встречным вопросом в духе «твое какое собачье дело?»

– Раз уж вы такой осведомленный, то должны знать: были еще и травмы.

– Знаю, – кивнул Август. – Но вы не получите компенсацию за них с Энстона. Вы и не собирались, я прав? Вы планировали убить его. По-человечески я понимаю вас. Но это ошибочное решение. Месть ради мести – вообще глупость. Вы ведь в школе читали «Графа Монте-Кристо»?

– Да.

– Эдмон Дантес отомстил всем врагам. Но что осталось ему самому? Ничего. Романтическую линию с экзотической красавицей можно опустить, сдается, Дюма добавил ее лишь потому, что осознал духовную нищету своего героя. Дантес, талантливый и хороший человек, умер в тот миг, когда решил жить прошлым, а не будущим. Чтобы отомстить, он убил себя. У него была конечная цель, и эта цель – не его будущее, а будущее его врагов. Они как управляли его жизнью в прошлом, так и продолжали управлять спустя много лет. Он не сумел главного: освободиться от врагов. Так и вы. Вы обрекли себя, подтвердив тот приговор, который вынес вам Энстон. Вы по-прежнему зависите от него. Предположим, вам удастся затея. Что дальше? Я знаю, что вы тактик, вас учили не думать о целом, а сосредотачиваться на частностях. Но все-таки? Допустим, Энстон мертв. Замести следы так, чтобы вас не привлекли к суду, невозможно. На вас выйдут уже потому, что у вас есть общеизвестный повод для мести. Значит, суд. Даже если судья отнесется к вам с сочувствием, все подробности вашей личной жизни окажутся доступны широкой публике. А вы, между прочим, даже бывшему мужу не рассказали, что произошло. Соответственно, вы либо окажетесь в тюрьме на много лет, либо, если желаете избежать позора, уже законного, покончите с собой. Вам перевести, что это означает? Это означает, что Энстон, задавшийся целью сломать вашу жизнь, победил даже из могилы.

Я угрюмо молчала.

– Вам не станет легче, если Энстон умрет, – добивал меня Август. – Уже потому, что эмоционально он и есть ваша жизнь, он определяет все ваши выборы, а фактически у вас жизни нет. Это порочная схема, в которой, если не лгать себе, Энстон не вредит, а помогает вам. Не станет его – не станет и вас. Вы уверены, что желаете именно такого результата?

– Вот уж не ожидала, что вместо собеседования при найме на работу нарвусь на сеанс психотерапии.

– Привыкайте, – ответил Август, не распознав иронию, – я имею склонность учить, растить и воспитывать своих помощников.

– Ну хорошо, – сказала я, поняв, что асимметричные ответы с этим человеком невозможны, он банально не видит основной месседж. – Что вы предлагаете? Меня коробит от мысли, что подонок останется безнаказанным.

– Ответьте себе на два вопроса, и вы поймете, что следует делать. Чего именно добивался Энстон? И какого счастливого будущего вы для себя хотите?

– Не знаю, чего он добивался. Он хотел унизить и убить меня. Будущее? Разумеется, когда-то я мечтала. Сделать красивую карьеру, прославиться, заработать героическую репутацию и звание полковника. Потом выйти замуж за хорошего человека, завести детей. Получить еще одно образование, продолжить карьеру, но уже в другом качестве. А может быть, получить гражданскую специальность и заняться чем-то неожиданным.

– В определенном смысле Энстон хотел отнять у вас это будущее, вы согласны?

– К несчастью, отнял.

– Ну, ну, Делла. У человека нельзя отнять мечту. Его можно лишь убедить отказаться от нее. Именно это в действительности и сделал Энстон.

– Мистер Маккинби, – очень холодно произнесла я, – как вы верно заметили, мы не были друзьями раньше, и тем более не друзья сейчас. Я не обязана изливать вам душу. И то, что я не посылаю вас к черту с вашим нахальным стремлением влезть в мою жизнь, объясняется исключительно уважением к вашим личным заслугам. Однако лучше бы вам вспомнить про чувство такта, например. Если я говорю, что такое будущее недостижимо, то…

– То вы либо не хотите достигать его, либо не видите конкретных путей. Во втором случае могу помочь.

Я закатила глаза. Он просто не слышал меня.

– Вы всегда такой упрямый?

– Всегда, – с достоинством согласился Август.

Я невольно рассмеялась.

– Делла, я уже говорил, что мне нужен ассистент. В вашем лице я вижу именно такого ассистента, в каком нуждаюсь. Да, вы сейчас не в лучшей рабочей форме, но мне проще помочь вам, чем приспособиться к человеку, который даже в задатках не отвечает всем моим требованиям. Я полагаю наш союз выгодной сделкой. Всего лишь за деньги я получаю удобнейший инструмент для решения буквально всех задач, какие могу вообразить – а воображение у меня богатое. Вы получаете стабильную работу, соответствующую вашей квалификации, достойную оплату и возможность для профессионального роста – то есть это полноценная карьера. Слава? Я ненавижу общение с прессой. Этим будете заниматься вы. Я бы хотел, чтобы вы сияли красотой перед камерами. Чисто эстетически это чудесное решение. Ваша красота подчеркнет справедливость закона и омерзительность преступления. Кроме того, представляя ваш характер, думаю, вам должна нравиться мысль, что вы служите человечеству. Это высокая миссия. Вы боец невидимого фронта, и любой может рассчитывать на вашу защиту.

– Пафос вы тоже уважаете?

– Не очень. Но и не отрицаю его. Я понимаю, в чем смысл моей профессии. Глубинный смысл. Я защищаю справедливость. Я вне коррупции, кумовства, социальных требований, которые подтачивают само понятие справедливости, которой достоин каждый, кем бы он ни был.

Н-да. Для начала, он лихо подточил мое здание уверенности – или неуверенности – в себе. Ни дать ни взять, бобер, который валит даже самые толстые деревья.

– Я опасаюсь, что отреагирую неадекватно, если кто-то из репортеров докопается до моего прошлого. Оно отнюдь не так славно засекречено, как мне бы хотелось.

– Могу подсказать прекрасный ответ на такого рода вопросы. Посоветуйте репортеру спросить у Энстона, какой именно орган он потерял в борьбе с вами. Вас ведь обвинили, что вы сломали ему челюсть и нанесли удар, повлекший за собой разрыв селезенки и ее удаление? Так вот, селезенка у него на месте. Он не ограничивает себя в алкоголе и не принимает лекарства, компенсирующие недостаток этого пищеварительного органа. Полагаю, что пресса не сунется к Энстону, но он будет весьма недоволен, если такое ваше замечание окажется в Сети, да еще на общих каналах. Пусть. Пусть он увидит, что его замысел в корне провалился. Пусть увидит, что вы живете припеваючи, занимаетесь любимой работой – надеюсь, вы полюбите ее, – очаровательно улыбаетесь, пользуетесь уважением в обществе и увлеченно строите планы на будущее. И даже не вспоминаете о нем. Он был всего лишь незначительным эпизодом в вашей жизни, ни на что не повлиявшим.

– Думаю, что это я была незначительным эпизодом в его жизни. Тем более если селезенка у него на месте, то есть и увечий не осталось.

– Есть такая наука, если вы помните – криминальная психология. Преступник и жертва всегда связаны. Преступник не забывает своих жертв. А если жертва наберется сил, то может произойти смена ролей – жертва превращается в гонителя, а преступник в жертву. Жертва, перестав чувствовать себя жертвой, выходит из этой патологической игры, а для второго участника автоматически превращается в загонщика. Уверяю вас, Энстон очень внимательно следит за вашей жизнью. И любой ваш успех уничтожает его уверенность в своей силе. Ваши достижения – это его унижения. Он начинает думать, что вы предпримете, чтобы сквитаться с ним. Готовится отражать удары – атаковать первым он не посмеет уже в силу того, что он-то – раб этой игры. Главный парадокс этой схемы в том, что центральная фигура в ней не преступник, а жертва. Жертва есть всегда, а вот преступник может быть и не персонифицирован – рок, судьба, дьявол. Если штатная жертва выходит из игры, ее место занимает второй игрок, получая «повышение». Вам не нужно прилагать никаких усилий – Энстон сам замечательно выдумает угрозы, исходящие от вас. Он разглядит далеко идущие планы в чем угодно, даже в том, что вы купите себе новое платье. Он попросту не может освободиться от игрового восприятия мира. А оно таково, что в мире существуют только две фигуры – и все происходящее непременно связано с вашим конфликтом. Вот и пусть он тратит ресурсы на поиски этих связей и тайных знаков.

Я хмыкнула.

– Это не значит, что он останется безнаказанным в том смысле, что вы подразумеваете, – уточнил Август. – Подвернется случай утопить его – я первый скажу вам об этом. Но поймите: такой замысел удастся лишь в том случае, если вы действительно сможете переломить себя. Прекратить борьбу с фантомом страха, сказать себе – это было и прошло, живем дальше. Я не говорю вам, что надо отказаться от возмездия. Отказаться надо лишь от восприятия себя как жертвы. Сможете?

Я смотрела на этого молодого – всего на полтора года меня старше – крупного парня и ловила себя на мысли, что забыла уже это ощущение – абсолютной, тотальной защищенности. Не безопасности, а именно защищенности. Передо мной был очень умный, очень сдержанный, очень погруженный в профессию человек, который нуждался во всех моих талантах и навыках. И я думала, что другого шанса реализовать себя попросту не получу.

– Вы уверены, что Энстон не испортит вам жизнь из-за меня?

– Бросьте. Я устойчив к манипуляциям. Он был здесь. В этом самом кабинете. Стоял примерно в полуметре от левого подлокотника вашего кресла. Он явился, узнав, что я работал по вашему делу. Я не предложил ему сесть и сказал только, что у него есть десять секунд покинуть мой дом, иначе я вышвырну его в окно. В случае, если он рискнет еще раз пересечь границы моих частных владений, я застрелю его.

– И что?

– Он говорил больше десяти секунд. Окно видите? Садовник очень огорчился, потому что Энстон при падении поломал кустарник.

Я расхохоталась. Несколько нервно, но искренне.

– Энстон ничего не может со мной сделать. Ему недоступны все методы влияния на меня, недоступны в силу его собственного менталитета. Как подавить человека, если он не боится тебя и не дорожит твоим вниманием? – Август вывел на ладонь терминал и уточнил: – Ну что, без глупых страхов, контракт сразу на год?

– На год, – согласилась я.

Мы подписались.

На следующий день я уволилась из полиции, вогнав комиссара в ступор.

Через неделю обращение «мистер Маккинби» ушло в прошлое, когда Август случайно обнаружил, что я умею готовить. Повар уволился незадолго до моего появления – не смог работать в атмосфере мизантропии и социопатии. Ресторанная еда на Большом Йорке боссу не нравилась, а то, что делал наш кухонный автомат, он называл пищей для роботов, и тут я была с ним согласна. Август искал нового повара, ходил голодный и несчастный – зрелище скорее пугающее, чем жалостное. Однажды утром я готовила себе омлет, босс заглянул на кухню, принюхался и сказал: «А мне?..» Понятно, что моя стряпня состояла из простых блюд, но Август уверял, что его нянька в детстве готовила похоже. С этого момента я обращалась к нему на «вы», но по имени.

Через две недели круг моих обязанностей существенно расширился. Август поинтересовался, нет ли у меня гражданской специальности. Обязана быть, по идее: меня же готовили на нелегала, я там должна была кем-то работать. Специальностей нашлось аж три: медсестра, водитель такси (женского) и секретарь-референт. Последнее ему пришлось по вкусу, потому что надоело самому вести переписку по Клариону – его владению. У него был целый офис, но с ним Август не ладил, как и со всем миром. Поэтому я стала не только ассистентом, но и доверенным секретарем по делам герцогства. Нагрузка, в сущности, небольшая: от меня требовалось служить посредником между Августом и его же офисом. Подписали второй контракт.

Еще неделей позже я осознала всю глубину подлянки – потому что у секретаря есть светские обязанности. Например, сопровождать шефа на мероприятия, где его ждут с дамой. Август выяснил, что я не умею танцевать, и предложил купить абонемент в танцевальный клуб. Я отказалась наотрез. Тогда он взял меня на слабо. Напомнил, как в университете я отдельно прославилась тем, что не сломалась на допросе. И предложил мне пари: он вскрывает меня за три часа. В приватной, уютной обстановке. За срок, вчетверо меньший, чем дается инквизитору на практике. Если не получается – он отстает с танцами и светскими выходами. Если получается – я затыкаюсь и делаю то, что попросит.

Он расколол меня за сорок пять минут. Фантастика. Мне было так стыдно, что я устроила сцену и чуть не уволилась. Август проигнорировал мои вопли и положил на стол карточку абонемента. Пришлось подчиниться. Но поскольку общий эмоциональный фон изменился, я позволила себе нарушить его запрет и спросила в лоб, что такое с ним произошло в университете, если его как подменили.

– Подменили? – удивился Август. – Нет, что вы. Я всегда таким был. То, что вы видели, – короткий период, когда мне вопреки всем уже сложившимся привычкам хотелось общения. Меня подкупила страстная любовь к профессии, которую питали мои однокурсники. С людьми, которые разделяют мои увлечения, разделяют искренне, я обычно чуть более доверителен. На третьем курсе, когда они стали уставать от учебы и больше интересоваться личными отношениями и социальными связями, я отошел от них. Наверное, сделал это слишком резко, что и породило разного рода слухи. Но к тому моменту я уже не мог выносить социальные игры. Не исключено, что меня подрубила та чудовищная драка на пятисотлетие Четырех Университетов, когда я воочию увидел такое зверство, какого и представить себе в мирное время и на Земле не мог. Я не хочу иметь ничего общего с этим больным социумом.

– Да уж. Та драка шокировала даже видавшего виды Берга. Так и не узнали, что стало причиной?

– Должно быть, вы хотели сказать – поводом? Потому что причина была на поверхности. Этот конфликт назревал несколько лет. Вы ведь были знакомы с Патриком Шумовым? Он написал качественную дипломную работу на этом материале. Если хотите, я найду вам ее.

– Но вы переменились не после драки, а после госпиталя. Переоценка ценностей?

Он насупился. Едва заметно, но я уже различала оттенки настроения на его холеной физиономии.

– Делла, вам очень важно знать ответ?

– Да, – нахально сказала я.

– Хорошо. Попробую объяснить. Мы с вами очень разные. Вы не склонны к рефлексии и самоанализу.

– У нас такие склонности могут привести к профнепригодности.

– А я склонен. Я получил некий опыт, который мне требовалось прожить и проанализировать. Поэтому я максимально сократил все личные контакты. Это не пренебрежение. Я не забыл никого из прежних знакомцев, особенно тех, кто оказался подле меня в трудную минуту. Заметьте, ваш курс – уникален. Спустя три года после выпуска – еще ни одного покойника. Притом что из всего курса в армию не пошли только две девушки. Льщу себя иллюзией, что в этом есть и толика моего участия. Вы знаете, в армии есть элитные части, в которые не попасть без репутации. Надо год, два, а то и три отслужить в других частях. И то это не гарантия. Но вместо репутации может пригодиться рекомендация. Я отлично знал, кто на вашем курсе на что способен. И в соответствии со способностями курсанта при возможности говорил тому или иному офицеру – есть смысл приглядеться. Ваших однокурсников разобрали по таким местам, куда обычно приходится долго пробиваться. В этих частях людьми дорожат, их берегут, используют разумно. Если вспомнить, что у хоббитов очень высокая квалификация, нечего удивляться, что все еще живы. Хотя участвуют в боевых действиях и выполняют миссии за кордоном.

– Выходит, я попала к Лайону Маккинби не случайно?

– Думаю, что нет. Но на вашу судьбу значительно сильнее повлиял ваш брат Кристофер. Он служил под началом Лайона, произвел на него самое благоприятное впечатление. Потом Лайон познакомился с вами лично – когда вы сопровождали его на встрече ветеранов. До конца учебного года он интересовался вашими успехами. Поскольку успехи были действительно феноменальными, Лайон пришел к выводу, что вы подходите ему. Вот и все. Он очень огорчился, когда вы не стали продолжать контракт и ушли к Энстону. Энстон всегда дурно обращался с подчиненными. Лайон спрашивал меня, отчего Берг не убедил вас остаться. Мне нечего было ответить. Кроме того, пожалуй, что Берг отнюдь не так убедителен, как хочет показать.

– Мне очень жаль, что генерал Маккинби огорчился. Но у меня основная квалификация – специальная разведка, я мечтала ходить далеко за кордон, а у него такой работы не было.

– Никто не спорит. Но вам – даже не вам, а Бергу – стоило потратить немного времени и не соглашаться на первое же предложение. У Энстона большая текучка, поэтому он постоянно ищет разведчиков. Сам воспитать не умеет, переманивает у других. Может быть, вам следовало посоветоваться с Лайоном.

Нельзя сказать, чтобы меня удовлетворил его ответ. Я твердо поняла только две вещи: он ни за что не скажет правду, и его холодность происходила от других причин, не тех, какие мы в обиде ему приписали. Ладно, уже неплохо…

Потом случилось дело на Люктоне, в ходе которого нас чуть не утопили в коллекторе. Мы вынырнули, размазали врагов в жидкое тесто и сдали полиции. А потом смывали с себя канализационную химию в тесной кабинке полицейской душевой. Вдвоем в одной, потому что нормы воды – нечеловеческие. Стоя голышом вплотную ко мне, Август – глядя строго поверх моей головы – меланхолично заметил, что, как ему кажется, самое время переходить на «ты». Я не возражала.

К моменту, когда встал вопрос о продлении контракта, мы окончательно привыкли друг к другу. Меня даже необходимость ехать с Августом в Сенат, где он читал ежегодный отчет по Клариону, уже не шокировала.

Об Энстоне я вспоминала сначала раз в неделю, потом – раз в месяц. Когда мы переехали на Таниру, мое прошлое окончательно стало прошлым.

И, если честно, Август нравился мне куда больше, чем тот Сэнди, каким он был когда-то.

* * *

– О, какая представительная комиссия! – сказал Бернард Бейкер, когда мы вошли в его офис.

Между собой мы прозвали его Бейкер Второй – чтобы как-то отличать от Адама Бейкера, погибшего от рук банды. Бернард был родным братом, и более того – близнецом убитого, единственным наследником. Близнецам исполнилось десять, когда родители мальчиков развелись и разделили их. Возможно, поэтому между детьми так легко пробежала черная кошка: они подросли, начали общаться по своей воле и тут же бросили. Братья уже были разными – и стали разными вовсе. Если не считать встречи перед самым убийством Адама, последний раз они виделись, когда им было по четырнадцать. С тех пор как отрезало. Адам жил на Танире и подвизался в сфере малотоннажных перевозок, а Бернард обосновался на Земле и, если верить его досье, состоялся как художник. Удивительно, обычно близнецы выбирают сходные сферы деятельности, да и жить стараются рядышком. Ученые говорят, что связь между близнецами выходит далеко за рамки современной науки и напоминает непроизвольную телепатию. Но братья Бейкеры явно опровергали догадки ученых.

Бернард Бейкер впервые прибыл на Таниру за сутки до гибели Адама и покинул планету через несколько часов. Не успел он вернуться домой, как его догнало известие о смерти брата. Он снова прилетел на Таниру, вступил в права наследства и теперь пытался освоить чуждую для него отрасль. Поскольку к нему лично у налоговиков и полиции не было претензий, его загодя известили об обыске – и он отнесся к процедуре чуть ли не как к приключению. Уточнил, какие документы будут изъяты, предлагал самостоятельно все подготовить. Ему объяснили, что это лишнее, налоговики не забирают данные на твердых носителях – все, что им необходимо, они копируют, и если погибший вел учет более-менее дисциплинированно, обыск не займет много времени.

– Проходите, проходите, – гостеприимно приговаривал Бейкер. – Кофе хотите? Или чаю? Знаете, я терпеть не могу кофе, зато чай – это моя слабость. Покупаю только у одного поставщика, на Цейлоне. Это маленькая фирма, у нее буквально десять гектаров под плантацией, обрабатываются вручную, дорого, конечно, но когда у тебя нет иных слабостей, почему бы не позволить себе? Как вы считаете? – С этими словами он уставился на меня. – О, простите, мне кажется, я знаю вас. Погодите, погодите… Точно, я видел вас в новостях. Вы же…

– Делла Берг, – я протянула ему левую руку.

Он с трогательным трепетом пожал ее. На мой чип пришло уведомление, что я познакомилась с Бернардом Эллиотом Бейкером, гражданином, место постоянного проживания – Земля, Гонконг, род занятий – художник, имеет ренту от недвижимости в Гонконге (две квартиры) и увлекается коллекционированием китайских гравюр, не женат, детей нет, двадцать девять лет. Интересно, зачем он выложил в ярлычок такие подробности? Впрочем, возможно, в художественных кругах Гонконга так принято. У меня-то в ярлычке были только оперативный псевдоним, место работы и ссылка на публичное досье. Вот в досье было достаточно: полное имя, возраст, семейное положение, проживание и так далее.

Йен задумчиво оглядывался. На его лице застыло выражение вежливого дружелюбия. Я-то видела, что он малость ошарашен: офис Бейкера оказался неоправданно велик.

Лет пятьсот назад офисы даже захудалых компаний напоминали дворцы, и почти весь документооборот велся на бумаге. Тогда компания, имеющая десяток лавочек на рынке и один супермаркет, могла занимать целый этаж в офисном комплексе. Отдельный кабинет для директора, для его замов, для бухгалтера, у каждого крупного менеджера еще и секретарь, и каждый со своей приемной, а еще курьеры, программисты, рекламщики, пиарщики, уборщики, служба обработки клиентских запросов, диспетчеры, охрана и водители… Чтобы руководить всей этой толпой дармоедов, требовались офис-менеджеры, и каждый вел свою документацию, и каждый нуждался в оборудованном рабочем месте. А еще в офисе должны были быть подсобные помещения, уборные, комнаты для чаепитий и для корпоративных мероприятий, для конференций и общих совещаний… Не понимаю, зачем тогдашние бизнесмены тратили такую уйму денег. Но тратили. Офис, размещенный в кабинете хозяина в его же коттедже, вызывал у клиентов подозрения. Для демонстрации респектабельности компания должна была обрасти мишурой так, что непонятно становилось, чем же она занимается.

Современные бизнесмены практичны и экономны. Отдельные офисные здания есть только у крупных корпораций и лишь там, где они необходимы. А если нужды нет, то и денег на внешний блеск люди стараются не тратить. Август, один из крупнейших инквизиторов, ведет прием у себя дома, и никого это не удивляет. У его однокашников Алиши Бетар и Роя Тенерли есть офисы – но потому, что они живут с родителями и не хотят беспокоить их наплывом чужих людей, не всегда к тому же благожелательно настроенных. У моего отца на Арканзасе есть офис, однако этот офис, в сущности, музей нашей семейной фирмы. Очень многие не заводят себе отдельную контору, а снимают комнату или две в специальных зданиях, которые строят правительства колоний. Это удобно, потому что недорого, и большинство вероятных партнеров «живет» тут же. Опять же, аренда офиса в таком здании позволяет арендовать и часть персонала. Здесь может быть и бухгалтер один на несколько компаний, и программист, а то, кстати, и секретарь. Вот диспетчер обычно свой, но не факт, что он будет сидеть в офисе. Если персонал собственный, работает он преимущественно из дома, иногда – если это бухгалтер или рекламный художник, например, – даже с другой планеты.

Выезжая на обыск, мы немало удивились: нам выделили аж четверых налоговиков. Ну куда столько, там и одному человеку работы на полчаса. Мне объяснили, что по регламенту ехать обязаны минимум двое, а еще двое – стажеры, пусть тренируются, так сказать, «в поле». Опять же, Крюгера уважить надо: просил обыск как прикрытие полицейской операции – будет тебе обыск по всем правилам, то есть не только копирование документации, но и визуальный осмотр всех помещений, что числятся за фирмой. Поскольку фирма транспортная, визуальный осмотр мог прийтись как нельзя кстати – «натуральный обмен» проще засечь на глазок. Мало ли, чего они там возят.

Согласно документам Адам Бейкер арендовал площадь для офиса в большом комплексе на пересечении Центрального проспекта и Парковой аллеи. Снимал давно, больше пяти лет. Конторы небольших компаний все одинаковы: кабинет директора, он же владелец, совмещен с приемной, у одной стены сейф с картотекой, у другой – бар для угощения важных клиентов. Сейф с картотекой отличал буквально все провинциальные фирмы. Кого-то их местечковая паранойя заставляла хранить важные данные на независимом носителе, а не на «облаке» – они боялись компьютерного взлома больше, чем физического. В их рассуждениях была толика истины: «облака» ломают оптом, а потом так же оптом продают информацию, а персональная защита стоит очень дорого. Физический взлом офиса попросту не имеет смысла: хорошая отмычка стоит дороже, чем инфа, которую ты сможешь унести. Ну а для других картотека была историей фирмы, способом показать ее респектабельность и масштаб. Некоторые, кому особенно хотелось выделиться, даже дублировали важные контракты на бумаге. Тогда в кабинете еще появлялась стеклянная витрина с образцами бланков. Владелец как бы ненавязчиво сообщал, что он работает с трансгалактическим размахом, у него случаются сделки во всех штатах, и вообще он серьезный человек.

Кроме офиса, Бейкер арендовал два корабельных ангара, что, в общем, было странно: зачем два ангара, когда кораблей всего два? Можно было предположить, что один ангар используется как склад или ремонтный док, но смысла я не видела: склад существенно дешевле, а полноценный док в ангаре не оборудуешь. Тем более ангары Бейкер арендовал непосредственно на Танире, при космодроме, а не на орбите. Но что самое загадочное – склад у него тоже был. Там же. С этой точки зрения, конечно, понятно, зачем налоговики поехали вчетвером. Но совершенно непонятно, зачем Бейкеру такой простор.

Когда мы приехали в офис, удивление только усилилось. «Площадь», арендованная Бейкером, оказалась половиной этажа. Не больше и не меньше. Ровно половина четвертого этажа в корпусе «Заря» не самого дешевого комплекса Таниры. Исходно это был большой зал, который перепланировали и разбили на три помещения: кабинет директора с отдельным входом, приемную и смежную с ней абсолютно пустую огромную комнату без окон и без выхода в общий коридор.

Очень интересно.

– Мистер Бейкер, – сказала я, – разумеется, вы вправе не отвечать, я здесь всего лишь как балласт, но все же: чем объясняется такая планировка?

– Я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, – с легкой укоризной ответил Бейкер. – Честно говоря, я сам в недоумении. Я совершенно иначе представлял себе этот бизнес. Кроме того, мой брат убит, и убийцы до сих пор не найдены, я отлично понимаю, что вы и уважаемый следователь Йоханссон здесь делаете. Вам интересно взглянуть на рабочее место одной из жертв? Бога ради, я все покажу вам. Я и сам хотел зайти в полицию, но как-то… Повода не было. Понимаете? А так, конечно, я открыт к сотрудничеству. Со всеми. Я примерно знаю, чем занимаются инквизиторы – вы ведь представляете лорда Маккинби?..

Ишь ты, «лорда Маккинби». Нет, конечно, ни у меня, ни у Августа не было иллюзий насчет того, насколько успешно босс залегендирован. Но для Большого Йорка его публичного досье хватало с запасом, там Августа звали «принцем» сами знаете, почему. Для Таниры, с ее постоянной ротацией аристократов и активной светской жизнью – вполне достаточно: высокородные господа знали герцога Кларийского в лицо, а до рядовой публики такая инфа просто не доходила. А дойди она случайно, о ней тут же забыли бы чисто из принципа. Танирцам уже полвека назад осточертело, что под каждым пляжным зонтиком валяется как минимум барон. Нынче на Танире считалось хорошим тоном в титулах не разбираться и вообще на эту тему не задумываться, и только идиотки вроде миссис Ахири выставляли себя на посмешище, надувая щеки от спеси. Здесь хорошо знали инквизитора Маккинби, дальнего родственника лордов Маккинби, которые, в свою очередь, всем были до фонаря. Но вот приехал самый обыкновенный землянин – и нате вам…

Я уставилась на Бейкера с таким откровенно профессиональным интересом, что он сразу начал оправдываться:

– Есть у меня слабость – люблю смотреть заседания Сената. Там такие типажи!.. Интереснейшие. Я ведь художник. Я рисую, вообще-то. И могу вам сказать как специалист, даже на фоне парламентского разнообразия лорд Маккинби выглядит очень, очень впечатляюще!

Пока Бейкер крутился под моим взглядом, едва не виляя хвостом от усердия, Йен Йоханссон, в свою очередь, с не меньшим интересом глядел на меня. Я не могла сказать ему «потом объясню», только подмигнула украдкой. Сам все поймешь, сам теперь знаешь, где искать инфу про Августа, если тебе захочется. И если такой умный, догадаешься, почему я тебе врала.

Я кивнула Бейкеру: мол, ладно, понимаю ваше любопытство, сударь, – и он понесся дальше на всех парусах:

– Вы получите все, что я смогу дать. И уж тем более я готов оказать любую помощь полиции. И полиции, и всем остальным федеральным службам. Кое-что мне объяснил бухгалтер моего несчастного брата, но он закрыл контракт и уехал, оставив меня разбираться со всем этим… – Бейкер красиво обвел рукой приемную.

– А куда уехал? – спросил Йен.

– Понятия не имею, – охотно сообщил Бейкер. – Знаете… – Он доверительно понизил голос. – Загадочная история. Я ведь сначала был совершенно растерян. Бухгалтер пришел, несколько часов бубнил – оказалось, это был отчет о текущем состоянии дел, и счастье, что я догадался записать его на чип, – а потом потребовал расчета. Я дал. Мне казалось, это нормальный этап, потому что расчета попросили все сотрудники моего брата, я еще подумал: вполне законный и разумный акт, прежний наниматель умер, контракты надо перезаключить, поэтому никому не отказывал… Через сутки я понял, что никогда не разберусь во всем этом сам, захотел найти прежний персонал, но никого уже на Танире не было! Все уехали, оставив тут даже семьи… у кого были… никто не сообщил, куда отбыл. Какой-то кошмар. Хуже всего, что у моего брата был собственный персонал. Сейчас я нанял группу, которую предлагает комплекс, это бухгалтер и секретарь-диспетчер. Но бедный Адам держался очень замкнуто, они знают не больше меня. Правда, они хотя бы специалисты, есть надежда, что разберутся. Разумеется, я сообщу вам все имена, может быть, вы скажете им, что я готов взять на работу всех прежних сотрудников моего брата. Их четверо. В первую очередь бухгалтер, на самом деле – доверенный помощник, секретарь и диспетчер в одном лице. И еще трое работали на складе. В ангарах, к счастью, персонал был общий, хоть он никуда не делся. Да эти ангары практически и не использовались. Так чем вас угостить? Кофе или все-таки чай? Соглашайтесь на чай, – он подмигнул мне, – он хороший.

Бейкер определенно был обаятельным человеком. И относился к тому типу мужчин, на которых я всегда обращала внимание: рослые, худощавые, узкобедрые и длинноногие брюнеты. Макс был таким же, только заметно лучше сложенным: он не напоминал лося с его короткой и широкой грудной клеткой и бесконечными прямыми ногами. А вот Бейкер, безусловно, считался бы весьма красивым у древнеафриканских охотников – если забыть про цвет кожи, конечно. Не особенно широк в плечах, зато его сухие длинные ноги могли бы пройти двадцать миль по пересеченной местности и ни капельки не устать. Таким мужчинам к лицу кожаные куртки стандартного кроя и джинсы, тогда как в классическом костюме они выглядят не лучшим образом. Бейкер, похоже, об этом знал, поскольку не старался придать себе строгий вид: он пришел в офис в джинсах, легком джемпере, а на крючке за дверью кабинета висела ярко-красная кожаная куртка. Я мимоходом скользнула по ней взглядом: не новая, отнюдь не новая, но зато – натуральная. Очень дорогая штучка. И похоже, что выбор фасона определялся именно ценой: Бейкер не мог позволить себе менять куртки стоимостью с неплохую машину каждый год, соответственно, отдал предпочтение традиционному покрою, который никогда не выходит из моды до конца.

Что-то меня беспокоило в его облике. Что-то определенно дисгармонировало, но я не могла уловить, что именно. И дело даже не в недостатке вкуса – хотя, на мой взгляд, невозможно надеть кофейного цвета джемпер с синими джинсами и красной курткой. Впрочем, нельзя исключать, что у художников иное мнение насчет совместимости цветов…

Стоп. Вот оно.

Бернард Бейкер был похож на художника не больше меня.

– Что ж, если вы настаиваете, – я улыбнулась, – кофе.

– О, – Бейкер растерялся, – если честно, я не очень хорошо знаю, где Адам держал сорта для лучших гостей, а где – кофе похуже… Не обессудьте, если ошибусь. Я всего второй день в офисе, до того работал из отеля…

Я присела на диван для клиентов. Йен, который с полувзгляда понял мой замысел, присоединился к налоговикам. Бейкера совершенно не интересовали проверяющие; он положил на стол в приемной карточку со всеми кодами доступа и признался, что больше ничем помочь не может: сам не знает, где чего лежит, поэтому вот вам, никаких тайн, а если что найдете – все ваше. Налоговики разделились; один со своим стажером занялся копированием документации, двое других и Йен ушли осматривать пустую комнату. Меня Бейкер пригласил в директорский кабинет.

– Если честно, – сказал он, – у меня просто нет денег, чтобы заключить договор с вашим боссом о независимом расследовании. Я много слышал об инквизиторе Маккинби, и я не очень-то верю в расторопность полиции. Нельзя сказать, чтобы мы с братом были близки, напротив, мы почти не общались, но это же безобразие – его убили, и убийца гуляет безнаказанным. Я был в полиции, конечно, меня направили к следователю – не к этому, был какой-то старик, – и меня шокировало равнодушие. Стоило мне сказать, что я не видел брата пятнадцать лет и вообще ничего не знаю о его жизни, как меня перестали слушать. Я не свидетель. А что убит мой брат – это их не волнует. Да-а… Жаль, что я сейчас так стеснен в средствах. Давайте я просто расскажу вам все? Знаю я немного, но у меня тоже есть вопросы. Может быть, вам пригодится. Конечно, вы работаете по договору совсем о другой жертве, но это неважно, банда ведь та же?..

Он был симпатичным. Очень темные, толстые и жесткие волосы, чуть вьющиеся, заметно отросшие после самой заурядной стрижки. Аккуратная бородка явно была его гордостью: волосок к волоску. Надо отметить, растительность на лице здорово его красила. По сравнению с братом Бернард смотрелся выигрышно. Большие карие глаза с тем характерным серым блеском, какой дают линзы «сбруи». Впрочем, Бейкер не скрывал свое оборудование – на мочках ушей отливали сталью клипсы. Сопряженный браслет на чипе тоже отделан сталью. Надо сказать, браслет был единственной его безусловно стильной вещью. Профиль у Бернарда неплохой, чуть подкачал кончик носа, слишком резко расширяющийся после тонкой переносицы, и очень интересно выглядят асимметричные брови – правая чуть выше и чуть тоньше левой.

Бейкер наконец отыскал в шкафчике кофе, засыпал зерна в кофемолку. Он очень старался произвести на меня впечатление, и не как на оперативника, а как на женщину. Проблема в том, что он категорически не нравился мне. То ли у меня изменились вкусы, и теперь я больше смотрела на массивных блондинов, то ли раздражала борода.

А еще он лгал.

Шкафчик с кофейными принадлежностями располагался очень логично – собственно, на нем стояла кофемашина. Совершенно незачем было искать кофе в приемной или в сейфе – любой нормальный человек первым делом залез бы в этот шкаф. А вот кофемашина была чудовищная, их рекламировали года два назад как чудо техники, только через несколько месяцев вся серия пошла в распродажу с семидесятипроцентной скидкой: неудобно пользоваться. «Интерфейс будущего» изобрели, видите ли. Перемудрили. Как любой бытовой прибор, кофемашина, стоило к ней прикоснуться, давала на чип подсказки, но рука просто не хотела вслед за подсказками идти. Такого алогичного управления я не видела ни на одной модели. Понятно, что этот монстр делал в офисе Бейкера: хозяин задешево взял дорогую, в общем-то, технику, а к управлению можно привыкнуть. Но что самое главное – ее делали на Танире.

Я воспользовалась моментом и проверила данные производителя. Да, фирма, лицензированная только в нашем штате, соответственно, ее продукция на Землю могла попасть лишь случайно, в виде подарка. Купить ее должны были здесь.

Бейкер Второй, который всю жизнь прожил на Земле, в Гонконге, а в этом офисе был второй день, обращался с кофемашиной уверенно и привычно. Его пальцы должны были хоть немного, но затормозить на каждой подсказке – а они прямо-таки весело сплясали по панели управления.

Бейкер протянул мне чашечку, я с благодарностью приняла, скользя рассеянным взглядом по стенам. Оттенки охры, умбры и матовых синих тонов. То же самое сочетание, что и в одежде Бейкера. Надо узнать, это стандартное оформление офисов в комплексе, или Бейкер внес индивидуальные ноты. Какой Бейкер – Первый или Второй? Если Второй – когда успел? Большой пластиковый стол под дерево, диванчик и три кресла – все одной серии. Кофейный уголок из другой, хотя и того же бежево-охряного оттенка. Большая картина маслом на стене против меня. Картина, кстати, была неплоха: синяя ночь, море, штиль, туман, три парусника с кормовыми фонарями, слева – очертания мыса. Удивительно стильная вещь. Хотя и в синей гамме. Но в этом кабинете она лишняя.

– Ваша работа? – спросила я, показывая на картину.

– Да, – Бейкер чуть смутился. – Ничего?..

– Очень красиво.

– Вы так думаете? – Бейкер помолчал, глядя на свое творение. – Знаете, а ведь это просто поделка. Я всю жизнь прожил в Гонконге, часто бывал на море. В тихую ночь меня иногда посещали такие вот фантазии. Увы, как оказалось, на большее я не способен. Я очень техничен, но совершенно не талантлив. Я могу сотнями штамповать подобные картинки, но кому они нужны? – Он снова замолчал. – Хотите, подарю ее вам?

– Нет, благодарю вас.

– Отчего же нет? Она ведь вам нравится.

– Да, очень. Но я при исполнении служебных обязанностей. И неважно, что я не из полиции – обязанности и этика есть и у меня тоже.

– А-а, понимаю. Что ж, тогда дождемся окончания расследования.

– Вам, наверное, теперь не удастся посвящать столько времени живописи. Бизнес отнимает много сил. Не жалеете об этом? Или планируете продать фирму?

– Нет, не планирую. И не жалею. Миссис ван ден Берг…

Еще одна оговорочка. Запомним.

– Мисс Берг, пожалуйста, – поправила я сухо.

– Ох, извините, – спохватился Бейкер. – Не знал, что вы предпочитаете такое обращение.

Совсем чудесно. У меня в ярлычке, между прочим, написано «мисс Делла Берг». Каким местом Бейкер читал ярлык? А если не читал, откуда знает мое имя, особенно полное? Тоже в сенатских прениях подслушал?

– Извините, – еще раз повторил Бейкер. – Да-а… Словом, я трезво оцениваю свои перспективы как художника. Пора себе признаться: я не гений. Мне всегда легко давались чисто ремесленные приемы, я рисую как дышу, но это же не главное. Главное – у меня нет оригинальности, свежести, чего-то особенного, что отличает картину от хорошей любительской фотографии.

Он быстро пересек кабинет, отодвинул стул от стола, сел. Вынул из ящика стопку толстой бумаги, стило. Посмотрел на меня, прищурившись, и стал рисовать. Движения были быстрыми, смелыми, уверенными. А я осторожно опустила взгляд.

С моего места отлично был виден пол под столом. И теперь я точно знала, что оформление кабинета – не стандартное. Потому что краска на стенах была существенно новее напольных панелей. На них остались царапины и потертости. Сильнее всего им досталось под столом – похоже, прежний владелец проводил за ним много времени, а был человеком порывистым, часто вставал и снова садился. При этом он отодвигал стул на привычное, удобное расстояние, и на полу остались вмятины от ножек.

Бернард Бейкер ставил стул точно так же, как и его брат.

– Вот, глядите. – Он вскочил и подал мне несколько листов: – Нравится?

На листах осталась я. Очень точно схваченные портреты – с выражением, настроением и прочим. Бейкер работал буквально одной линией, отмечая абрис лица единым уверенным движением. Да уж, рука у него поставлена. Но извините, действительно нельзя стать художником с таким вкусом.

Разумеется, я не стала делиться своим драгоценным мнением о том, почему у него на самом деле проблемы с живописью.

– Я могу, – довольно горячо заговорил Бейкер, – я все это могу. Но разве в ремесле суть? Нет. Я занимался живописью только из-за мамы. Она в меня верила. Но теперь и она, кажется, поняла, что славы я никогда не добьюсь. А раз так, к чему тратить жизнь на рисование никому не нужных пейзажей или натюрмортов? Конечно, я мог бы найти себя в искусстве и без рисования. Я мог бы стать галеристом, например. У меня прекрасное профильное образование, я действительно разбираюсь в живописи. Но увы, мой доход не так велик. Он позволяет мне рисовать хоть всю жизнь, не заботясь о том, как хорошо продаются мои картины. Но галерея требует серьезных инвестиций на старте, и бизнес это рискованный. Конечно, прискорбно, что мой брат погиб. Но я не стану продавать его дело. Мне кажется, судьба послала мне этот шанс – попробовать себя в чем-то новом. Мне двадцать девять, я еще могу начать жизнь заново.

Я допила кофе и отставила чашечку на столик, между делом незаметно сфотографировав синюю картину на чип.

– Мистер Бейкер, вы сказали, что неформальным порядком готовы ответить на мои вопросы.

– Да. – Он подобрался, заняв, видимо, привычную позу: локти на столешницу, предплечья параллельны, пальцы в замок.

– Вы сказали, что не видели брата пятнадцать лет…

– Это не совсем так, – живо перебил он. – Я в полиции начал с этой фразы, после нее со мной отказались разговаривать. Им совершенно не интересно, каким мой брат был в детстве, а больше ничего я о нем поведать не мог. Я сказал, что мы виделись за день до его смерти, но он вообще не говорил о своей жизни. Мне кажется, это естественно. Мы ведь встретились впервые за пятнадцать лет. Он рассказал про отца, я – про маму. Вспомнили кое-что из детства. Адам обещал приехать на мамин день рождения. Понимаете, у меня ведь еще было очень мало времени. Я должен был обернуться буквально за два дня, нужно было пойти с мамой на одну встречу… Эту картину я привез Адаму в подарок. Он попросил что-нибудь такое, в офисе повесить, и солидное, и красивое. Я выбрал эту. Я назвал ее «Романтическая полночь в Британском Гонконге», как, по-вашему, подходит?

– Очень. И цвета какие красивые… Мне очень нравится синий.

– О, мне тоже. Чрезвычайно богатый цвет, с огромным потенциалом. Но сложный.

– Вы встречались здесь или в отеле?

– Здесь, конечно. В отеле я даже не регистрировался. Собирался ведь туда и обратно…

– Ни брат, ни его бухгалтер не упоминали, зачем нужно было платить за такое громадное помещение, никак его не используя?

– Вот на этот вопрос, пожалуй, я смогу ответить. Я не знаю, зачем этот зал так странно распланировали, ну действительно загадка, но вот почему его взяли – знаю. Три года назад у Адама были свободные деньги, а один его конкурент разорился. И Адаму повезло задешево перекупить всю его аренду. На десять лет. Адам собирался расширяться, еще год – и у него было бы четыре корабля. Но в том же году случился кризис, и Адам едва удержался на плаву. Какое уж тут расширение. До сих пор не расплатился со всеми долгами, на нем висели два банковских кредита. Ничего, у меня все-таки есть кое-какие сбережения, я выплачу их.

– Адам – старший из вас двоих?

– Да, – Бейкер улыбнулся. – Как вы догадались?

– Сложно представить, чтобы Адамом назвали не первого ребенка.

Бейкер даже засмеялся.

– Да, – подтвердил он. – Мама хотела много детей, и всех назвать по алфавиту. Адам, Бернард, третий был бы Клодией или Кристианом, четвертый – Дэвидом или Дайаной, пятый – Юджином или Элинор… Но увы, других детей, кроме нас с Адамом, у нее не родилось.

За дверью послышались шаги. Через секунду в проеме возник старший налоговик. За его плечом маячил Йен. Я обменялась с ним взглядом, он едва заметно покачал головой. Отрицательно. То есть в тех рамках, какие задает налоговый обыск, не нашли ничего.

– Что? – удивился Бейкер.

– Мы закончили здесь. Поедете с нами на территорию? Ваше присутствие не обязательно, но желательно.

– Нашли что-нибудь? – спросил он с явной надеждой.

– Нарушений не заметили. А что вы хотели бы, чтобы мы нашли?

Бейкер растерялся. И, кажется, огорчился:

– Вы… Так быстро? Я думал…

– Это не тот обыск, какой вы можете увидеть в виртеатре, – назидательно сказал налоговик. – Мы копируем документы и проводим поверхностный визуальный осмотр помещений. За полноценным обыском обращайтесь в полицию, вон, к следователю Йоханссону. Или даже к инквизитору Маккинби. Если он умеет. – И налоговик вопросительно посмотрел на меня.

– Разумеется, умеет, – ответила я чуть ли не оскорбленно. – Первый класс, извините. Он все умеет. А я кое-что умею еще лучше. Например, обыск.

Йен спрятал смешок в кулак. Налоговик недоверчиво поглядел на мои ноги. Почему мужчины, когда им говоришь про обыск, всегда смотрят на коленки? Я ж не ими обыскиваю.

– А вы, значит, никак… Господин Йоханссон, а что нужно сделать, чтобы офис обыскали как полагается? Мало ли, здесь какие-нибудь тайники…

– Нужны основания.

– Поня-атно…

– Вас что-то беспокоит? – уточнил Йен.

– Видите ли… – Бейкер покашлял в кулак. – Я уже пытался. Обращался к вашему предшественнику. Он посоветовал мне сходить к психологу. Понимаете, мне кажется, что за мной следят. И все думают, что на меня повлиял стресс, ужасная гибель брата. Но поймите, мы же с ним практически чужие люди. У меня же не развивается паранойя, когда я в ленте читаю про убийства. И я почти уверен, что за мной следят те же люди, которые убили моего брата. Скажите, что я должен сделать, чтобы меня избавили от этих подозрений? Или подтвердили их? Я хочу, чтобы кто-нибудь профессионально обыскал все помещения, принадлежавшие ранее моему брату и доставшиеся мне. Я просто хочу знать, что, пока я в офисе или дома в ванне, на меня через десятки камер не пялятся чьи-то равнодушные глаза, прикидывая, как лучше сломать мою шею.

Йен покачал головой.

– Нетривиальная задача, – признался он. – Хотите, подойдите завтра с утра к Крюгеру. Попробуем как-нибудь решить ее. Потому что одного вашего подозрения недостаточно. Обычно по таким заявлениям проверяется факт трансляции. Если трансляции нет, то дело прекращают. Я сделал выборочную проверку, это часть регламента. Трансляции нет. Если есть, то нашей аппаратурой она не фиксируется. Надо обращаться к федералам. А они откажут. Потому что мы ничего не нашли, других оснований, кроме ощущения чужого присутствия, у вас нет. Или вы замечали личную слежку, допустим, незнакомца, который явно преследовал вас?

– Нет, – Бейкер пал духом, – ничего такого. Как вы верно заметили, только ощущения.

– Есть смешной выход, – предложила я, дав всем высказаться. – Очень смешной. Мистер Бейкер, вы когда-нибудь видели, как обыскивают помещение тактические разведчики?

– Нет, – он оживился.

– А хотите поглядеть?

Налоговики уставились на мои колени все вчетвером. Йоханссон рассеянно посмотрел в окно.

– Конечно. Но…

– Тогда попросите меня. Я это умею. Разумеется, я покажу вам это не для того, чтобы снять вашу тревогу. Нет-нет. Такими вещами должна заниматься полиция или федеральная безопасность. Я только продемонстрирую. Ради фана. Думаю, если вы предложите вашего замечательного чаю господам из налоговой службы и следователю Йоханссону, они тоже с удовольствием поглядят. Вряд ли они такое даже в виртеатре видели. Разумеется, я не буду ничего искать нарочно, просто покажу саму методику. Ту, которая годится конкретно для этого помещения. Но на тот случай, если я неожиданно обнаружу нечто, о чем вы не знаете или что компрометирует, например, вашего умершего брата, вы перед этими свидетелями скажете, что не имеете ко мне претензий за вмешательство в вашу частную жизнь. Идет?

Налоговики переглядывались. Им было интересно. И естественно, они не хотели ехать на космодром и там лазить по пыльным складам. Танира – довольно-таки ленивая планета. Курорт, что вы хотите.

Ну, будет вам, ребята, фан. «Тактиков» учат осмотру помещений совсем не ради фана, а ради жизни. Когда разведгруппа заходит в ближний тыл, иногда велик соблазн устроить наблюдательный пункт или, допустим, переждать особо зловредный ливень в заброшенном здании. А бывает, просто деться некуда: степь да степь кругом, и сарай лежит, и вдруг на подходе воздушный патруль. Сплошь и рядом завалившийся сарай – ловушка. Тем важнее умение быстро найти в ней «чистый» уголок и туда заползти…

Конечно, все нужные просьбы прозвучали и разрешения тоже. Я огляделась, прищурившись, отмечая точки. Я уже знала, где закладка, но если вскрыть ее сразу, то меня на законном основании отстранят от дальнейшего осмотра. А ведь закладок может быть несколько. Поэтому я переключила «сбрую» в режим записи, а отдельные кадры просто отщелкивала и сразу перебрасывала Йену – чтобы знал, какие углы проверять особенно тщательно.

– Можно курить? – спросила я. – У меня табачные сигареты.

Бейкер кивнул и приоткрыл окно. Левой рукой вынул из ящика стола тяжелую керамическую пепельницу – так-так, а ведь он правша, а движение очень привычное… Я покосилась на Йена – тоже заметил.

Я взяла пепельницу: старая, на первый взгляд идеальной чистоты. Но если включить увеличение на линзах – вот она, грязь, забившаяся в микротрещины. Табачный пепел. На всякий случай я одним глазом заглянула в досье Адама: точно, память меня не подвела. Бросил курить после никотинового отравления. А по факту, значит, притворялся, что бросил. Медицинской страховки как таковой у него не было, но абонемент в госпиталь для курящего будет стоить заметно дороже. Вот ведь скряга – даже курил со скидкой!

Я постояла посреди кабинета, привычно выстраивая схему. Сделала две затяжки, потушила сигарету, вылезла из туфель – нет ничего хуже, чем обыскивать в обуви на высоком каблуке или толстой подошве, – и принялась за дело.

Стол чистый, стул тоже. Шкаф-витрина пустой, и зачем он тут – непонятно. Кофейный шкафчик. Одна упаковка кофе без рекламных меток. Щелкнула и отправила снимок Йену – пусть проверит. Готова поручиться, что там не кофе. То-то Бейкер носит «сбрую»… Без линз не отличишь фабричную упаковку с метками от этой. Прощупала стенки, столешницу. Пусто. Кофемашина. Два отделения, пользуются только одним. Второе девственно-чистое. Зачем его берегут? Снимок уехал Йену. Посудный шкафчик. Без сюрпризов. Картина. Снаружи ничего. Что под нею? Бейкер, повинуясь моему жесту, снял холст и отставил к окну, повернув лицом к стене. На изнанке что-то едва заметно блеснуло. Ага, здесь была метка. Интересно, зачем на картине ручной работы, поделке для своего удовольствия, – метка? Ее постарались удалить. Я сделала вид, что жуть как заинтересовалась подоконником, а тем временем пыталась договориться со следами метки. В действительности удалить метку полностью невозможно. Проще закрыть – хоть кусочком бумаги, хоть чем. Выцапарав с холста все, что осталось от метки, я запустила пальцы под подоконник. Так… пыль, сыро, глубокая щель… достаточно. Кадры ощущений уехали к Йену.

Стены. На стенах, кроме той, где был проем входной двери, ничего не было и быть не могло. Правда, в стене, смежной с приемной, обнаружился точечный прокол. Сделан уже после ремонта. Не похоже на отверстие для крепления той же картины, хотя высота подходящая. Оставив в покое стены, вернулась к столу. Ящики, ручки, край столешницы. Замок на окне. Я работала с максимальным увеличением, позволявшим заметить даже крохотные частички кожи. Снимки мест, где я что-либо обнаруживала, уходили к Йену. Кофемашина. Вот это самое важное. Органы управления.

Диван для посетителей. На нем сидели два старших налоговика, пока стажеры с вытаращенными глазами следили за мной. Я попросила освободить мебель и за несколько минут узнала о ней все. Два микрофона в обоих подлокотниках. Я мимоходом стукнула по каждому ногтем. Если в этот момент шло прослушивание, операторам стало очень больно. Так, а камера-то где? Должна быть. Потому что микрофоны Бейкеру кто-то подсадил, но кому в наше время интересен один только звук?

Стоп. А зачем вообще микрофоны? Для стереоэффекта? Чушь.

Так, давайте рассуждать с другого конца. Кто-то хочет знать, чем занимается Бейкер в кабинете. Для этого надо прилепить камеру. Чтобы прилепить камеру, надо попасть в кабинет. Посетитель? Нет, посетителей встречают в приемной, а сюда попадали только самые доверенные и проверенные визитеры. Персонал у Бейкера был свой, значит, прикинуться новым уборщиком и под этим предлогом зайти в помещение не выйдет. Значит…

Я обошла диван, пригляделась к полу. Так, диван переставили вперед. Причем недавно. А если бы он стоял как раньше… Я мысленно соединила микрофоны линией – она уходила точно в створ открытого окна.

Похоже, Адам Бейкер не просто время от времени покуривал, а дымил постоянно. С учетом его жадности это наверняка были контрабандные сигареты или подделки с китайского рынка, закупленные оптом. Адам сидел за столом, спиной к окну, окутанный дымом. Окно почти всегда держал открытым. На подоконник попадала вода, затекала под пластик отделки. Наполнитель под нею разбух, подоконник перекосило, окно уже не открывалось полностью. А что у нас за окном? Ай, как за окном замечательно – корпус «Морской», там в основном туристические фирмы и агентства недвижимости. Я туда не пойду, меня там до сих пор боятся – с тех пор, как Август решил обзавестись «домиком» на Танире, и обрел-таки желанное жилище всего через несколько часов. Представьте себе, как надо было вздрючить все местные агентства, чтобы покупка состоялась с такой резвостью.

Я открыла окно так широко, как только получилось. Выглянула наружу. Ну, вот и камера – в верхнем правом углу, полупрозрачная, вплотную к краю стекла. Словно бы пятнышко от высохшей дождевой капли. Теперь ясно, зачем микрофоны: сквозь двойной стеклопакет с виброзащитой камера не чувствовала звук. Итак, некто, занимавший офис на шестом этаже корпуса «Морской» (вероятное окно я сфотографировала), из какого-то специфического ружья, скорее всего охотничьего для чиповки диких животных, выстрелом прислал два микрофона и камеру. Осталось лишь выяснить, за кем она следила.

– Мистер Бейкер, вы курите? – спросила я будничным тоном.

– Нет-нет, – поспешно сказал Бейкер. – Понимаете, это несовместимо с моей бывшей профессией: много горючих материалов вокруг. Я знаю, есть мнение, что богема вся курит… Но, во-первых, это опасно. А во-вторых, слишком хлопотное удовольствие, и вообще сомнительное. Это же надо постоянно проверяться у врачей, да и страховка как дорожает – вы сами должны знать.

– В моей страховке указаны огнестрельные ранения, – меланхолично отозвалась я. – Так что коэффициент у меня и без курения максимальный.

Врет буквально каждым словом, подумала я. Как мне это надоело. А он врет и врет. Во-первых, зачем нормальному человеку оправдываться еще и за то, что он не курит? А во-вторых, от Бернарда едва заметно пахло антитабачным спреем.

Все дело в камере. В офисных зданиях не реже чем раз в месяц моют окна. Роботы-уборщики не оставляют грязных мест, они этого просто не умеют. Камеру оторвало бы щеткой, если раньше не смыло бы чистящим составом. Значит, камера здесь недавно.

– Мистер Бейкер, когда здесь последний раз мыли окна?

– Я… – Он заметно растерялся. – Не знаю. При мне не было.

Я покивала. Вопросительно посмотрела на Йена.

– Четырнадцатого сентября, – спустя несколько секунд отозвался Йен.

Так я и думала. Бернард оправдал гипотезу о том, что у близнецов одинаковый характер. Такой же лжец и скупердяй, как его братец. Готова спорить, когда он осядет на Танире – тоже начнет экономить на страховке и покупать технику на распродажах… Микрофоны, конечно, могли влепить и раньше. Но если бы слежка велась за Адамом, никто не позаботился бы обновить камеру, смытую во время плановой очистки. Стало быть, и камеру, и микрофоны поставили недавно, и для того, чтобы следить уже за Бернардом. А Бернард, само собой, курит в офисе и надолго оставляет окно открытым – чтобы дым вытягивало наружу.

Что ж, на сегодня хватит. Осталось только вскрыть закладку, и можно по домам.

Я вынула из сумочки маникюрный набор, взяла пилку и кусачки. Прихватив стул, подставила его к двери. Стык старой и свежей краски с определенного угла просто бросался в глаза. Я постучала рукояткой пилки, определяя пустоты, затем прикинула, что открываться закладка должна сверху – просто, стоя на стуле, удобно ее закрывать движением ладони снизу вверх – и отковырнула кусок краски. Через три секунды на полу лежало несколько ошметков, я обнажила кусок пластика, поддела его и отбросила.

Под пластиком, разумеется, была бомба. Маленькая.

– Ах, какая прелесть, – сказала я.

Так, мощность детская, по замыслу она должна всего лишь обрушить кусок стены над дверью на голову входящему. Стена, само собой, только выглядела монолитной, а в действительности давно пошла трещинами. Ничего, кроме нескольких царапин, пыли в волосах и сильного испуга, с жертвой бы не случилось. Взрыватель радиоуправляемый. Простенько и со вкусом, такую бомбу мог бы собрать первоклассник, правда, установить ее без папы не вышло бы – росту не хватит. На всякий случай прикрыв глаза ладонью, я перехватила маникюрными кусачками нужный провод и спрыгнула на пол.

Йен уставился на бомбу. Пока я там возилась, он не мог ее видеть, а теперь разглядел. Налоговики отчетливо побледнели. Бейкер вспотел.

– Делла, вы… – только и выговорил Йен.

– Я обезвредила ее, – весело сказала я. – Можно не бояться. Мистер Бейкер, хотите совет? Подавайте заявление немедленно. На вашу жизнь готовилось покушение. И следящей аппаратуры, вы правы, тут полно.

– Но… – У Бейкера тряслась нижняя челюсть. – Но… Но… Я не видел, чтобы вы нашли…

– А я сразу все материалы следователю Йоханссону сбросила. Здесь была аппаратура вашего брата, но она демонтирована… – «Интересно, кем?» – написала я Йену. – Плюс три технических устройства явно из внешнего источника. Плюс еще несколько крайне подозрительных предметов. Ну и бомба.

– Делла, вы не имели права так рисковать!!! – наконец опомнился Йен. – Вы… это же элементарная техника безопасности!

– Йен, с моей точки зрения, это не бомба, а рождественская хлопушка. К тому же направленного действия. Да, я обязана была удалить вас из помещения. Только вам опасней было проходить рядом с этой дверью, чем оставаться на местах.

Следующий час прошел в обычной полицейской суете. Йен вызвал бригаду, с ней принесся Крюгер, тоже устроил мне выволочку, криминалисты ползали по всем трем комнатам на карачках, Бейкер нервно глушил чай, потом давал показания, потом свидетельские показания давали налоговики. Я машинально отметила, что мои портретики исчезли. Потом всех выгнали, а помещения опечатали.

На первом этаже, у выхода на парковку Бейкер умоляюще поглядел на меня:

– Мисс Берг, разрешите я хотя бы обедом вас угощу. Если бы не вы… Здесь поблизости есть хороший ресторан, я сам нашел его, там тихо и культурно. И кухня неплохая.

Я согласилась. Бернард мне, конечно, уже осточертел, но сейчас он – моя работа, и никто, кроме меня, эту работу не сделает.

Через пару минут парковка опустела. Уехали фургон налоговиков и двухместная малолитражка Йена. Уехали полицейские и Крюгер. Рассосались жидкие ряды прессы – какие-то любители, не поняли, что им в руки сенсация шла, а они меня в лицо не знали. Могли бы прославиться – ведь там, где я, всегда происходят самые важные криминальные события.

Мы пошли обедать.

* * *

– Да, я не видел Адама пятнадцать лет. Так вышло. Мы чужие люди. Говорят, что близнецы всю жизнь сохраняют какую-то мистическую связь, они похожи не только лицом, но и характером, и привычками, и мечтами. Это не про нас. Если так, то я – близнец нашей мамы, – Бернард улыбнулся. – С Адамом у меня никогда не было близости. Никакой. Меня злило, что мы так похожи, потому что мы были совершенно разными. Когда наши родители разводились, Адам сам захотел остаться с отцом. А я – с мамой. После этого у нас в семье наконец-то наступил мир.

Кухня в ресторане была не очень, но фруктовый салат я себе позволила. Пока мы дошли, начался дождь. Наш столик стоял у самого окна, и я любовалась мокрой улицей.

А Бейкер говорил и говорил. Не умолкая. Он изливал душу и изживал стресс. Я гадала: куда он дел свои рисунки? Уничтожителя мусора в кабинете не было. И зачем, главное?

– А до этого были ссоры? – сочувственно спросила я.

– О, еще какие! Понимаете, наша семья словно из двух половинок состояла. И между этими половинками только и было общего, что родство. Говорят, что противоположности притягиваются. Я бы добавил, что противоположностям стоило бы законодательно запретить это притяжение. Я почувствовал это на своей шкуре. Отец с мамой были не просто разными. У них все привычки были взаимоисключающими. Притом оба были… впрочем, мама и сейчас такая, отец-то умер недавно… – оба были людьми очень властными и не терпящими своеволия. Адам такой же, как отец. В точности. Знаете, с детства так пошло. Мама покупала нам все одинаковое, все. Но Адам чистил зубы отцовским гелем, мыл руки отцовским мылом и вытирался его полотенцем. Я пользовался тем, что мне давала мама. Адам звал меня маменьким сынком, дразнил постоянно. Его подначивал отец, ему нравилось это мальчишеское самоутверждение за счет слабого… Мне было очень неприятно. Дело в том, что ни физически, ни духовно я не уступал Адаму. Я даже больше одарен, и… Но отец полагал, что мужчине прилично быть агрессивным, а не умным. И мужчине стыдно слушаться женщины, даже если это родная мать. Адам смотрел ему в рот.

– А вы поддерживали маму.

– Да нет. – Он слегка поморщился. – Все сложнее и проще. Моя мама тогда не очень нуждалась в поддержке. Я боролся за право быть собой. Сложно объяснить, но… иногда для близнецов их сходство становится проклятьем. Вместо того чтобы приобрести самой природой данного друга, абсолютно тебя понимающего, близнецы приобретают врага. Врага беспощадного, от которого невозможно укрыться, потому что он такой же, как ты сам. Это хуже шизофрении, потому что там хоть таблетки помогают. Здесь тебе не поможет ничто, потому что это не бред. Но никто тебе не верит. Ни один психолог в службе поддержки детей. Они верят в то, что папа насилует детей, а мама их убивает. Это им понятно. Но они отказываются верить, что близнецы могут ненавидеть друг друга. Им кажется, любовь между двойняшками – это аксиома. Никому даже в голову не приходит, что близнец – такой же человек, и, соответственно, ему свойственны все человеческие пороки.

– А-а, то есть вы понимаете, что ненависть к брату – это патология.

– Конечно. – Бернард слегка улыбнулся. – Это-то меня и убивало. Я сам чувствовал, что это ненормально. Я очень хотел любить и Адама, и отца. Наверное, тогда уже дал о себе знать мой талант… Знаете, художник так устроен, что ему надо очень много любить. Не получать любовь, а любить самому. Я был еще маленький, но мне уже не хватало любви к одной только маме. Я хотел любить весь мир. Любовь – это энергия творения, это то, что порождает Чудо, это суть любого дара. И, понимаете ли, я вижу в Адаме себя, словно в зеркале, он совершенно такой же, у нас одинаковая моторика, мимика – но он другой. Он – мой персональный Дьявол. Но я должен сказать: это не помешало бы мне любить его. Дьявол и Дьявол, бывает, что ж теперь, от брата отказываться? – Его улыбка на миг сверкнула озорно и искристо. – Но между нами стоял отец. Отец учил Адама такому, что… Да нет, любой порядочный человек скажет: это аморально. Я пытался рассказать ему, объяснить, открыть глаза. Не потому, что хотел переубедить. Я хотел, чтобы у Адама не было иллюзий. Кто предупрежден, тот вооружен. Я не хотел, чтобы мой брат стал жертвой предательства. А в то, что отец его предаст, я верил.

– Были какие-то основания?

– О, – Бернард вскинул брови, – конечно. От большинства художников я отличаюсь приземленностью. Наверное, потому и не стал знаменитостью. Не хватает мне этой перманентной истерики, этого конфликта между божественным даром и смертной, насквозь греховной оболочкой… Вот Адам, надо отдать ему должное, смог бы. Если бы дар художника достался ему. Но кто-то там, наверху, планировал, что у мамы будет один ребенок, и приготовил все только для одного. А родилось двое. Поэтому Главный Распределяющий порвал приготовленное – да и рассовал по двум детским сердцам. Адаму достался характер художника, а мне – способности. Потому-то мы так и ненавидели друг друга – ведь каждый из нас украл у другого то, что дополняло его до целого. Впрочем, я отвлекся. Верите ли, я никогда не фантазировал, не додумывал, не приукрашивал. Даже странно не для художника, а для ребенка вообще. Такой взгляд на мир подобает скорее военному. В своих суждениях, выводах я опираюсь только на факты. Да, эти факты порой незначительны, порой их толкование сомнительно. Но я исхожу лишь из того, что видел, держал в руках, чувствовал сам. – Он помолчал. – Мне было около семи. Первый год в школе. В классе мы с Адамом поссорились, дошло до драки, и я убежал. Домой. Я знал, что дома никого нет, родители работают. Я надеялся, что забьюсь куда-нибудь, проживу в себе это унижение, побуду один. Я вошел в дом и увидел отцовскую куртку в прихожей. Там была и другая одежда, но я сначала не обратил внимания. Я испугался почти до обморока. Я знал, что лучше бы мне вернуться в школу и еще раз подраться с Адамом, чем встретиться с отцом. Но потом я решил, что… Слабые существа бывают очень хитрыми. И во мне тоже проснулась такая звериная хитрость. Я решил на цыпочках пройти по дому, узнать, где отец, и надежно спрятаться. Искать долго не пришлось. Он был в спальне. И я мог бы топать, он не услышал бы. Я, конечно, знал, чем родители занимаются по ночам, думая, что дети спят. Ха-ха! – воскликнул он. – Имея такого брата, как Адам, сложно было бы этого не знать! Он же совал нос всюду, он щеголял взрослыми познаниями, он так самоутверждался. Поэтому я сразу понял, чем занимается отец. Да… он был не один. И не с мамой.

– Вас это травмировало?

Бернард подумал:

– Да, вы знаете, травмировало. Поскольку у меня нет фантазии, я не искал поводов невзлюбить отца, подогнать факты под теорию. Поэтому я был шокирован. Я-то думал, что папа только с мамой, а что он меня третирует – так я, наверное, плохой сын. И тут я понял, что это не я, это он плохой отец. Плохой муж, плохой отец и вообще плохой человек. Вот с этого дня я стал взрослым. Началась моя персональная война. Она закончилась, когда родители разъехались, Адам ушел с отцом, я остался с мамой. Нам было по десять, и еще несколько лет мы вынужденно встречались по нескольку раз в год. Но в четырнадцать я сказал – с меня хватит. Наверное, я сказал это правильным тоном, потому что от меня отстали. А Адам тоже не стремился к встречам. Честно говоря, я больше всего поражен, что он назначил своим наследником меня.

– Но по закону никого другого он и не мог назначить. Он ведь только собирался жениться.

– Ай! – Бернард отмахнулся. – Мог бы оставить государству. Никто бы не обиделся, честно говоря. А что до его женитьбы… он еще десять лет собирался бы. Адам любил мужчин.

– М-м? Но по отзывам тех, кто его знал, у него хватало любовниц.

– И что? У меня их нет, но я люблю женщин. У него их было много именно потому, что мужчин он любил больше. Женщины для него ничего не значили. Утроба для производства сыновей, ну и развлечение. Кстати, я не хочу сказать, что Адам был гомосексуалом, я просто не знаю, я слишком долго его не видел. Но он боготворил отца. Мужчина – царь природы. Он красив, умен, уважаем и достоин всего, что может дать этот мир. А женщина – это так, приспособление. Биоробот, внешний вид которого есть компромисс между функциональностью и подражанием мужчине.

– А вы почему не женились?

– Мама, – Бернард произнес это со спокойной гордостью и испытующе поглядел на меня.

– Ждете, что я скажу какую-нибудь пошлую глупость?

Он рассмеялся:

– Вы не из тех, кто попадается на простые провокации. Все психологи искали у меня эдипов комплекс. Но… все не так. Мама, разумеется, властная женщина. Разумеется, я люблю ее, и она любит меня. Но она никогда не обращалась со мной как с вещью. И я вырос мужчиной, а не подъюбочником. Но я уже досыта нахлебался семейными войнами. Мне, видимо, не везло. Просто не везло. Девушки, которые мне попадались… впрочем, да, влияние мамы, конечно, есть, потому что я выбираю очень уверенных в себе, властных девушек, таких, какие в случае моей смерти могли бы в одиночку вырастить наших детей. Но эти девушки тут же начинали бороться с моей мамой. Они видели в ней соперницу. Они не желали делить меня ни с кем. Боже мой, ну неужели непонятно, что мужчина, который не любит свою мать, не будет хорошим мужем?! – взорвался он внезапно. – Он вообще ни на что не годится! Женщина любит своих детей, а мужчина – свою мать, на этом держится мир! Только через любовь к матери мужчина может научиться любить свою жену и своих детей! И что за женщины пошли… – Он скрипнул зубами. – Ужасно. Мама сказала, что примет любую женщину, которая будет любить меня и которую полюблю я. И я знаю свою маму: она сдержит слово. В юности у меня была подруга, мне все приятели твердили, что она не подходит мне. Все – кроме мамы! А мама сказала – сынок, если вы любите друг друга, то я тоже полюблю ее. Я познакомил их, и не было никакой глупой борьбы. Та девушка с уважением относилась к маме, и это правильно, ведь влюбленная девушка должна быть благодарной той, кто родил и вырастил ее любимого, верно?

– Но что-то вам помешало жениться на той девушке.

Бернард окаменел лицом. Тяжело облокотился о стол, свесил голову.

– Люди, – процедил он. – Все эти такие благоразумные, воспитанные и приличные люди. Она… была совсем не такой, как прочие мои подруги. И как моя мама. Может быть, она могла быть моей сестрой. Мама сказала, что ей всю жизнь не хватало такой дочки. Сказала… на похоронах.

– Боже. Как жаль!

– Спасибо, – Бернард выдохнул. – Она умерла. Просто умерла. Она очень боялась всякой боли, поэтому выпила очень много снотворного. Очень чистая смерть. Очень. Но если меня в жизни что и потрясло, так это не ужасная смерть брата, а вот та – чистая, аккуратная, совершенно не отвратительная с виду.

– И психологи после этого упрекают вас в эдиповом комплексе? Или вы не рассказывали им?

– Что вы. Я два года ходил по врачам. На самом деле не хотел, мама попросила. Ходил ради нее. Я ничего не могу делать ради себя. Неинтересно. Нет амбиций. Вот если попросит кто-нибудь, кто мне дорог – тогда все сделаю. Знаете, почему я выполнил мамину просьбу? Нет, не послушался мамочки, а именно выполнил просьбу? Потому что она на самом деле меня любит. А я дорожу любовью других людей. Потому-то я прихожу в ярость из-за бездумных претензий девушек на меня. Понимаете, мне было совсем мало лет, когда я уже выдержал семейную войну. И я знаю, за что воевал. За свое право любить. Дело не в том, кого. Дело в том, что я за свое право боролся. И когда двадцатилетняя фифа мне говорит – чего ты ее слушаешь, ты же взрослый… – мне хочется… нет, не ударить, конечно. Это мой последний психолог все подозревает во мне садиста. Он идиот. Не может быть садистом человек, который умеет любить. Я всегда хотел уйти. Просто уйти. Предоставить эту глупую, амбициозную, нелепую фифу ее страхам и инстинктам. Понимаете, я ведь не зря столько лет хожу по психологам. Я знаю, как думают люди. И знаю, что вот такие женщины – они говорят стереотипными фразами, то, что подслушали у других, но больше всего они боятся быть не такими, как все. Боятся, что их жизнь сложится не по тому же сценарию, что у подруг, что они останутся невостребованными…

Я могла бы подтвердить каждое его слово. Таких девиц и я встречала достаточно. Пока училась в школе, потом в университете, потом служила в армии, работала у Августа. Чем старше я становилась, тем чаще натыкалась на таких. И тем агрессивнее они держались.

– Простите, – Бернард закрыл лицо ладонями. – Должно быть, вы умелый интервьюер. Вы всколыхнули такие чувства в моей душе… У меня даже мысли вразброд. Иногда мне кажется – Адам в чем-то прав в своем отношении к женщинам. И попадись ему нормальная, он на многое посмотрел бы иначе. Особенно теперь, после смерти отца. Знаете, мама очень надеялась, что мы примиримся. Она ведь мать, она, конечно, любила Адама. И скорбела, что он во всем копирует отца. Но отца больше нет, он умер полтора года назад, и мама верила, что Адам просто от одиночества захочет свидеться с родными. А мы ведь были готовы. Готовы принять его. Он позвонил, сказал, что хотел бы встретиться. Сначала со мной. Попросил привезти какую-нибудь картину. Мы проговорили несколько часов. Конечно, мы чужие люди. Я был разочарован, но виду не подавал. Думал: нужно время. Адам сказал, что приедет на мамин день рождения. Я улетел на Землю. И вдруг эта ужасная новость. Мама не поверила. Так не бывает. Она сказала мне – Берни, это ошибка. Я… я прилетел. Знаете, это похоже на бред. Мой брат стал жертвой маньяка? Или банды? Да мой брат не из тех, кто становится жертвой! Он сам кого угодно сделает жертвой! Он же мой персональный Дьявол, как он посмел умереть и бросить меня и маму… – Бернард вдруг всхлипнул. – Простите. Пожалуйста, простите. Я только сейчас понимаю, что Адама действительно больше нет. Пятнадцать лет я жил в ужасе, что он вернется. Вломится в мой дом. А он взял – и умер. Как же так, я же должен был доказать ему, что я не слюнтяй и вообще ничем не хуже его. Знаете, я совершенно ничего не почувствовал, когда мне показали его тело в морге. Вообще ничего. Нет, как нормальный человек я был возмущен. И, конечно, испытывал омерзение к такому виду смерти. Этот крест на щеке… – Бернарда передернуло. – Но у меня не было ощущения, что происходящее имеет отношение лично ко мне. Просто все очень странно. Труп в полицейском морге, унылый адвокат по наследственным делам, маленький бизнес, в котором я не петрю, но которым должен заниматься… Бизнес, пожалуй, отвлек. Мне пришлось очень быстро разобраться в некоторых деталях. Голова все время была занята. И вдруг сейчас до меня дошло – а ведь я никогда не испытывал ненависти к Адаму. Понимаете? Я ведь любил его. Просто обижался. А его больше нет. И ничего уже не исправишь.

Я молчала. Бернард поднялся:

– Простите, мисс Берг, я покину вас.

– Вы уверены, что сейчас нужно оставаться одному?

– О, – он криво усмехнулся, – я не буду один. Я буду все время на людях.

Я просто смотрела на него. Он смутился:

– Мисс Берг, мне нужно напиться. Понимаете? Совсем напиться. До скотского состояния. Иначе горе порвет меня. Я отравлю себя продуктами распада дешевого алкоголя, вгоню в понятное физическое состояние. Просто чтобы дать психике время. Но… я не хочу, чтобы кто-то из знакомых женщин видел меня в таком состоянии.

– Конечно, – сказала я.

Бернард ушел. Я осталась. Минуты через две ко мне подплыл официант:

– Дама желает продолжить вечер?

Господи, кто их обучил этой пошлости? В жизни больше не зайду в этот кабак.

– Дама желает натуральный кофе-ристретто, двойной виски и две табачные сигареты крепостью ноль-три.

– Прикурить желаете сами? От зажигалки или деревянных спичек?

О, подумала я, спички. Пожалуй, это повод терпеть пошлость.

– Спички.

– Дама за рулем? Наш ресторан может предложить такси или водителя, который доставит вас по адресу вместе с вашей машиной.

– Такси.

Официант исчез. Мне пришлось ждать несколько минут, и я поняла, почему: они кофе варили как положено. Официант снял с подноса крохотную чашечку, поставил передо мной как драгоценность – если верить цене, это так и было, – рядом с нею стакан холодной воды, бокал с виски, вазочку со льдом, пепельницу и две сигареты в упаковке. Самым последним на стол лег коробок с шестью спичками. Ровно.

Я выпила кофе, закурила. Цедила виски, любуясь рваными облаками табачного дыма. Смотрела в большое окно. За окном шел дождь. Блестели мокрыми боками машины на парковке. Я ни о чем не думала.

Художник, м-мать его за ногу.

* * *

– Чем от тебя пахнет? – спросил Август, едва я вошла в кабинет.

Я почти бросила сумочку на свой стол:

– От меня пахнет виски, табаком и злостью.

Август подошел и бесцеремонно обнюхал меня.

– Нет, – уверенно сказал он. – Еще что-то.

– Ну не знаю. Вроде бы ни в какую физическую помойку не лазала. Только в моральную. – Я тяжело села и криво усмехнулась: – Вот же подонок.

– Бейкер? – уточнил Август. – Рассказывай.

Я отчиталась. Август не задал ни одного вопроса.

– И братца своего убил он, – заявила я.

– М-м?

– Он слишком хорошо ориентируется в офисе. У него моторика уже наработанная. Все движения автоматические. Он даже притворяется так, как притворился бы человек, привыкший жить в этой геометрии. Наверняка Адам после смерти отца был в депрессии, все-таки единственный близкий человек умер. Он отца боготворил. С горя решил восстановить отношения с семьей. Узнал, что брат мается бездельем, попросил помочь с бизнесом – пока сам оправится. Залег на дно, позволил Бернарду хозяйничать в офисе. И было это минимум год назад. Потому-то и персонал весь уволен – люди же знали, что вместо Адама работал его брат, и могли уличить его во лжи.

– Думаешь, знали?

– Чтобы выдавать себя за брата, одного сходства мало. Надо уметь то, что умел он, помнить множество мелких деталей. А у них, между прочим, деловые интересы разные. И что сказал бы тот же бухгалтер, если бы его хозяин внезапно перестал разбираться в тонкостях полулегальных перевозок? Там же львиная доля контрактов строго на словах была, хоть с теми же китайцами с рынка. А потом наш симпатяга Берни освоился, решил, что это интересней, чем картинки бездарные малевать, и избавился от братца. И бомбу он сам поставил. Чтобы его сочли жертвой и не заподозрили в убийстве Адама. А так – все замечательно, какая-то банда убила брата, теперь охотится за ним.

– Пожалуй, – согласился Август. – С поправкой. Бомбу он ставил не для этого. Он подозревал, что за ним следят, но не мог отыскать камеру. В полиции ему не помогли, вот он и выдумал трюк с бомбой. Если бомба взорвется, засыплет его обломками, тут уж копы перероют все. И найдут все камеры. Везде. А ему самому ничего не сделается, особенно если он подорвет бомбу грамотно, скажем, проходя под ней в строительной каске. Повод надеть такую каску куда проще найти, чем уговорить полицию провести обыск без веской причины.

– Считаешь, не надо было подыгрывать ему?

– Почему? – Август пожал плечами. – Ты молодец, что обезвредила бомбу. Со взрывчаткой никогда нельзя быть уверенным, что она сработает как надо. При взрыве могло ранить случайного человека.

– То есть он действительно боится той банды?

– Похоже.

– Все равно не верю, что Адама убили без его участия.

– Делла, это предубеждение.

– Нет, интуиция. Меня насторожило, что он слишком осведомлен. Он знает, кто ты, кто я…

– Это не тайная информация.

– Я понимаю. Но почему-то из всех, с кем мы говорили по этому делу, только двое знают, что ты не простой инквизитор, а еще и герцог Кларийский. Знает Хента Ахири и знает Бернард Бейкер. Ахири с бандой связана. И я не верю в совпадения – в то, что Бейкер Второй интересовался твоей персоной из живописных соображений, а про меня в новостях услышал и случайно запомнил. Не-ет. Банда пыталась просчитать, кто будет играть против них. Ну а зачем еще нормальному человеку смотреть заседания Сената?! Типажи искать? Бред.

Август не возразил. Посидел, подумал, спросил незначительным тоном:

– Почему ты думаешь, что он как художник бездарен?

– Ой, достаточно на офис поглядеть. Охра с синим вообще-то сочетается, но не в таких оттенках. Понимаешь, он носит ярко-красную куртку, синие джинсы и коричневый джемпер. Офис весь – коричневый и синий. Почему я еще думаю, что он там обитает уже несколько месяцев самое малое – недавно сделан ремонт…

– Ах вот чем от тебя пахнет! – воскликнул Август. – Понимаю. Извини, я перебил. И что, его бездарность – она только в сочетании цветов?

– Нет, – я покачала головой. – Не знаю. Он при мне набросал несколько моих портретов. Техника у него, конечно, поставлена. То есть навыки рисования прекрасные. Но… Харизмы нет. Не знаю, как объяснить. Все нелепо, не там, где надо, не так, как надо… Картину привез в подарок брату. Картина чертовски хороша. Вот удивительно – хороша. Но она совершенно не сочетается ни с офисом, ни с ним самим.

– Говоришь, портрет твой нарисовал?

– Да, стилом. На бумаге. Раз-раз – и все!

Август полез в нижний ящик стола, вынул стопку чистых листов. Посмотрел на меня исподлобья – и принялся рисовать. Я дар речи потеряла. Нет, я знала, конечно, что он машинально выписывает орнаменты, когда думает. Но чтобы Август умел рисовать нечто осмысленное – для меня это открытие стало сюрпризом.

– Держи, – он протянул мне лист. – В таком стиле?

– М-да, – сказала я. – У тебя еще и получше.

– Вот именно, – кивнул Август. – Даже я умею, а я не художник. Мне просто руку поставили в школе. Подобные поделки не могут быть показателем мастерства. А та картина – ты ее зафиксировала?

– Естественно. Лови.

Я сбросила морской пейзаж ему на чип. Август вывел изображение на стену и уставился на него с легким изумлением:

– Он сказал, что имел в виду?

– Он назвал это «Романтическая полночь в Британском Гонконге».

– Очень интересно, – Август хмыкнул. – Делла, это копия картины Джеймса Уистлера «Ноктюрн: Солент» 1866 года, и изображен на ней никак не Гонконг, а пролив Солент между островами Британия и Уайт. Британский Гонконг в годы жизни этого автора выглядел ну совсем не так – это если допустить, что Уистлер там бывал, а он не бывал. Хотя поездил он немало. Интересный момент биографии: он вырос в России, там и рисовать учился, у него отец был американским инженером и строил для русских железную дорогу. Юного Уистлера даже хотели зачислить в престижное русское военное училище – как признание заслуг отца…

Я следила за его глазами и понять не могла: он что, меня так гениально дурачит? Судя по движению зрачков, Август не мог сейчас читать со своих линз информацию о картине и ее авторе. И не должен был: это дурной тон, от него отучают сызмальства. Порядочный человек не прикидывается эрудитом, а честно говорит, что пересказывает инфу из Сети… Но ведь уму непостижимо: шпарить без подсказки такие подробности о малоизвестном художнике, который творил восемьсот лет назад. Память у Августа феерическая, но кто такой Уистлер? Один из многих. Ладно бы там, Леонардо или Рафаэль какой-нибудь… Или Август на мне эксперимент ставит? Научился вытворять черт-те что с глазами?

– Жил Уистлер в Англии, после неудачного суда из-за картины «Ноктюрн: падающая ракета» переехал в Венецию, потом вернулся, прославился сам раньше, чем его картины, был светским львом, дружил с Оскаром Уайльдом…

Нет, физиологию не обманешь. Не читает он!

– Слушай, ты вообще всю мировую живопись знаешь? И вот так, едва глянув, сразу опознаешь картину?

– Ну что ты. Только культовые британские полотна. Это национальное наследие, его надо знать. В нашей школе была галерея. Масляные копии, между прочим, на холсте. А работы Уистлера, особенно пейзажные, очень трудно забыть или с чем-то перепутать. Чрезвычайно специфичный автор.

Тут-то я и вспомнила, что на холсте была полусодранная метка.

– А если Бейкер купил ее где-то? А выдал за свою в расчете на то, что мы – полные невежды? Но зачем ему везти в свой офис – он же считал его своим – купленную картину? Хотя, конечно, она синяя… а ему синий нравится. Но мне подозрительно. Ладно, я поковыряю остатки метки. На досуге.

– Лучше я, – сказал Август.

– Почему?

– Потому что ты завтра улетаешь.

– Ты тоже собирался лететь. На Землю. На свадьбу сестры.

– Только я, в отличие от тебя, полечу не лайнером. У меня два часа назад яхта пришла. Так что будут все условия для работы в пути.

– Я тебе даже завидую.

– Зато тебе не придется после перелета находиться в компании нескольких сотен людей, как мне. Кстати, ты решила, что возьмешь с собой из одежды?

– Конечно, – удивилась я.

– То есть после коктейль-пати ты все-таки разобралась с дресс-кодом?

– Что? Нет, конечно, не до того было. А зачем, там вроде демократично будет…

Август тяжело вздохнул:

– Делла, ты собираешься отыгрывать роль будущей княгини Сонно. По легенде вы с Максом примирились. Рассел не знает, что это только легенда. И принимать он тебя будет в соответствии с ней. Значит, тебе предстоят минимум два танцевальных вечера, если не полноценных бала, несколько парадных ужинов, разнообразные вечеринки. И, само собой, охота. Для всего этого нужны определенные наряды. Для охоты, кроме того, тебе понадобится свое ружье. Рассел стреляет великолепно, он срочную в армии отслужил снайпером. В оружии разбирается, то есть абы что тебе брать нельзя.

Я слушала его с тоской. Ну, начинается… Как просто мне было раньше – надела парадку, и вперед. На все случаи жизни.

– Поскольку я предполагал, что ты даже не задумаешься над этой стороной вопроса, то кое-что подобрал тебе. – Август сбросил мне на чип пакет. – Посмотри. Там несколько вариантов на каждый случай, бери что нравится. Можешь заказать с доставкой сюда, а можешь съездить в бутик, до него три квартала, развеяться. Там уже все приготовлено.

Я поискала ценники. Не было.

– Так. А кто за это будет платить? Не факт, что мне по карману такие наряды.

– Клиент, – ответил Август. – Его идея – пусть платит. Я не вижу острой необходимости в твоей поездке к Расселу. Желательно, но необязательно. Макс считает, что обязательно. Я согласен с ним лишь в том, что ты нуждаешься в отдыхе.

Я скроила выразительную рожицу:

– Август, я, конечно, дисквалифицирована, но навыки-то у меня не отняли! Я не так устала, чтобы…

– Трудовое законодательство никто не отменял. Ты всего два дня как из госпиталя. Я не имею права нагружать тебя сейчас. Это первое. Второе – самое время нам с полицией разделиться. Банда действительно слишком хорошо осведомлена. Например, им известно, что я работаю по заказу Макса, а Макс нипочем не позволит подставлять тебя под пулю. Потому-то на тебя и напали. Они рассчитывали, что Макс, в страхе за тебя, разорвет контракт, из-за чего я вынужденно выбываю из игры. Полиции банда нисколько не боится, вот я – другое дело. Давай покажем, что их расчеты оправдались.

– Так-так, – пробормотала я. – Значит, среди них есть кто-то, связанный с полицией не только здесь, но и на Большом Йорке. Потому что откуда им знать, как поведет себя Макс в ответ на угрозу мне? В том-то и дело, что на Большом Йорке он закатил скандал комиссару и потребовал отстранить меня от оперативной работы.

– Совпадение, – отрезал Август. – Поступок Макса – стереотипный. Скорей уж Ахири навела справки в танирском обществе и выяснила, что Макс на тебя не надышится.

– Ты прав, – признала я. – Август, но если мы выключимся на две недели…

– Кто сказал? Это ты выключишься. Мне-то и на Земле есть чем заняться. А здесь пусть работает полиция. Пусть она занимается Бейкером и его фирмой, ищет сбежавший персонал, разбирает офис на атомы.

Я упрямо замолчала. Да не стану я две недели сидеть на попе ровно!

– Хочешь поехать со мной? – вдруг спросил Август.

– Что? – удивилась я. Действительно удивилась.

– Я подумал, немного несправедливо мы с тобой поступили. Взяли и все без тебя решили. Да, тебе надо отдохнуть. Но ты и на Земле отдохнешь. Я оставлю тебя в Пиблс, там тебе ничего не грозит, а Шотландия как курорт ничуть не хуже Кангу. Да, прохладно. Но зато тихо. И можно поездить по островам, там есть на что посмотреть. Насколько я понял, ты была там совсем недолго, буквально два дня. За это время ничего не увидишь. Если хочешь…

– Нет, спасибо, – быстро ответила я.

Август долго и задумчиво смотрел на меня. Потом отвел взгляд.

– Тебя в прошлый раз плохо приняли? – тихо спросил он.

Я кашлянула в кулак и тоже отвела взгляд.

– Ну что ты. Меня прекрасно приняли. Положа руку на сердце – мне было легче, чем на Сонно. По крайней мере, я увидела ту аристократию, которую и воображала себе в детстве. Строгие, властные люди, замороченные на национальных традициях и правилах чести. Много работают. Целыми днями только и делают, что работают. И не стараются пустить пыль в глаза.

– А в чем тогда дело?

– Просто не хочу. – Я помолчала. – Август, одно дело, если бы я сопровождала тебя в рабочей поездке. Но это торжество. Семейное. Прессы будет море. А светские новости на Таниру приходят быстро. Я меньше всего хочу давать пищу для сплетен танирским бездельникам.

– Нашла о чем беспокоиться, – презрительно бросил Август. – Или ты боишься, что из-за этого случится очередная ссора с Максом?

– Ни капельки не боюсь, – заверила я его. – Потому что если Максу хочется устроить сцену, повод ему не нужен. Придумает в крайнем случае. А если не хочется – ничем его не прошибешь.

Август покивал и вежливо добавил:

– Хорошо. Но если вдруг передумаешь – я улетаю в десять утра завтра. Можешь присоединиться.

– А Эмбер?

– Она не обидится.

– Нет, Август, спасибо. Я поеду к Расселу. В конце концов, Макс может оказаться прав…

– Делла, – перебил Август, – я отправляю тебя именно затем, зачем сказал: отдыхать и выздоравливать. Не работать. У тебя есть две недели. Я вернусь чуть раньше, надеюсь, дней через семь-восемь, но тебя жду через две недели.

Я тяжело вздохнула и раскрыла свой монитор. Надо ж хоть глянуть, что мне там подобрал Август. И с первого взгляда меня взяла тоска. Август, разумеется, решил проблему в своем стиле: изучил инструкции, посмотрел рекомендации, выбрал то, что соответствует его представлению о прекрасном. В результате из меня должна была получиться первостатейная леди. Макс был бы в бешеном восторге. Беда в том, что именно леди я становиться не желала. Я – это я, зачем из меня кого-то лепить?

– Август, все замечательно, но эти наряды нельзя носить без украшений. И моя бижутерия не годится. А из дорогих побрякушек у меня только бриллиантовый гарнитур, но он, во-первых, один, а во-вторых, слишком скромный для этих туалетов.

– Макс говорил, у тебя есть украшения, – удивился Август. – Те, которые ты не взяла после развода.

Я сжала правую руку в кулак. Больше всего мне хотелось стукнуть его чем потяжелей. Вместо этого я довольно ехидно осведомилась:

– Ты решил попробовать себя в амплуа сводника? Пришел к выводу, что профессия имеет свои секреты, неплохо бы их освоить? Ну так, просто для расширения кругозора?

Август только распахнул глаза:

– Делла…

– Я оставила их не для того, чтобы Макс снова подсунул. Я не хочу быть ему обязанной. Ничем. Развод – не минутный каприз, а мое осознанное решение. Он князь, я – арканзасская пастушка. Точка. Я потратила несколько лет на то, чтобы закрепить свои позиции. А ты ему подыгрываешь!

– Отлично. Тогда поедешь со мной в Шотландию! – обрадовался Август. – Можешь надеть что хочешь, кроме черного и белого. А можно еще сказать, что ты будешь в национальном. Ты не шотландка, но это не важно. Тебе все дадут. Это нормально, там половина женщин будет в национальном, и все мужчины со стороны невесты.

– И в Шотландию я тоже не хочу!

– А куда ты поедешь?

– Да никуда! Дома останусь, у меня работы невпроворот…

– Нет, – твердо сказал Август. – Я даже к родителям на Арканзас тебя не пущу, потому что ты мигом оттуда улизнешь. Или со мной, или к Расселу.

Я поискала в Сети шотландский женский костюм. А что, забавно. Школьница. Плиссированная юбочка в клетку, по колено, жилеточка, белая блузка, туфельки на плоской подошве или небольшом крепком каблучке. И – гольфы. Черт, с меня станется такое надеть. Я еще и косы заплести могу. Тогда даже не школьница, а натуральная пастушка получится, особенно если нахлобучить какой-нибудь веник типа «венок». Немного похоже на маскарадный костюм, но если так разобраться – а далеко ли свадьба ушла от карнавала?

– Слушай, а там слуги как одеты будут?

– Празднично, – суховато ответил Август. – Люди – в шотландском, инородцы – в своем национальном, кому что полагается. Эльфы обычно стараются одеться по-нашему.

Отлично, думала я. Август, понятно, будет среди ближайшей родни, а я – со слугами. Впереди жених с невестой, потом их родители, благородные гости и друзья, а прочие – поодаль. И я с ними. Я, конечно, не прислуга, я персонал, но всяко наемный работник. Высококвалифицированный, но – персонал. Мне и комнату выделят в корпусе для слуг. Нет, а где еще-то? Не рядом же с Августом. Вечерком, когда поддатую аристократию разведут по комнатам, мы с прочими слугами пропустим на кухне по стаканчику виски – за счастье молодых господ. Может быть, кто-нибудь вспомнит, как я приезжала несколько лет назад, и на той же самой кухне меня учили готовить любимые блюда Августа – но учили не как прислугу, а как его подружку. Это чепуха, в жизни всякое бывает, подумаешь – была подружка, стала секретарша. Повод для шуток, не более того. Тем более что не я так опростоволосилась, это меня без меня женили, я знать не знала, что меня рассматривают как потенциальную невесту.

– Почему ты спросила про слуг?

– Хочу знать, как будут одеты мои соседи по галерке.

Август отчетливо скрипнул зубами.

– Ты решила разозлить меня, – уверенно сказал он. – Не получится. Не знаю, что на тебя нашло, по-моему, тебя рано выписали из больницы, надо было еще полечить. Но на будущее, просто для сведения: в нашей семье доверенные секретари, домашние учителя, семейные врачи и поверенные никогда не считались прислугой. Это разные категории. Если такого специалиста приглашают на семейное торжество, то отводят ему место среди членов семьи, а не со слугами. Если ты поедешь со мной, то твое место – рядом со мной. В церкви, на шествии и на банкете. Тебе придется запомнить несколько танцев, но это несложно, потому что на наших свадьбах танцуют много, и как минимум два танца будут в паре со мной. Тебя даже поселят рядом. В прошлый раз тебе отвели комнату в другом крыле? Теперь будешь в моем. Напротив моей спальни.

– О как.

– Это правила хорошего тона. Я могу приехать с женой, невестой, секретаршей или один. В случае, если я приезжаю просто с какой-то девушкой, то это будет однозначно воспринято, как будто я представляю семье свою потенциальную невесту – перед объявлением о помолвке. Секретарша на таких мероприятиях играет роль не спутницы, а жены. И вся разница в том, что комнату ей отводят не через стенку от меня, а через коридор. И да, секретарша должна выходить со скромными украшениями, но не бижутерией, конечно. Конкретно тебе вообще никто слова не скажет, что бы ты ни надела.

– И за что такая честь?

– Ни за что. Я разрешил – вот и весь ответ. Он настолько очевиден, что никто и не спросит.

– Вот черт. А я размечталась на кухне поесть хаггиса и выпить виски. И именно этого, конечно, мне никто не позволит.

– Не позволит, – согласился Август. – Но если невтерпеж – сделай вид, что спустилась за какой-то другой надобностью. Слуги пригласят тебя выпить рюмку с ними. Закусывать точно будут хаггисом. Мы все так делаем, когда хочется окунуться в детство.

Я засмеялась. Поскольку я не остановила поиск, найдя шотландский костюм, он продолжал выбрасывать варианты. И среди них мне вдруг попалась ссылка на свадьбу Ирэн Маккинби. Оп-па, подумала я, и пошла по ней. Увидела список приглашенных гостей, просмотрела его мимоходом, глаз зацепился за знакомую фамилию… Проклятье.

Этот человек был на базе, когда Энстон отдал меня под трибунал. Я запомнила его – может быть, потому, что он единственный был в штатском. Приехал на базу вместе с Энстоном, никто не знал, зачем. На суде он давал показания против меня. Если бы не он, все дело развалилось бы. Он был единственным «свидетелем» моего мнимого нападения на Энстона.

– Ну, поедешь? – с надеждой спросил Август.

– Прости, – сказала я, – не получается.

Я не захотела ничего объяснять. Август не любил, когда я вспоминала те дни. А он и не спросил.

– Как знаешь, – бесстрастно ответил он. – Но я надеюсь, что ты все-таки как следует подготовишься к поездке на Кангу.

– Только ради тебя, – пошутила я, и то для того, чтобы разрядить обстановку: мне показалось, что Август обиделся.

Через час внезапно приехала Эмбер Мелроуз. Август к тому моменту ушел к себе, собираться, а я пожаловалась ей на трудности с дресс-кодом. Я ведь так ничего и не выбрала. Эмбер присела рядом, деловито просмотрела каталог:

– Делла, у Августа – прекрасный вкус, – сказала она. – Но такие красивые вещи нельзя заказывать «заочно». Обязательно надо потрогать, примерить, послушать, как шуршит ткань… Это дополнительное удовольствие.

– Я вообще не считаю покупку нового платья удовольствием.

– Это потому, что не умеешь покупать! – звонко рассмеялась Эмбер и взяла меня за руку. – Давай поедем в бутик. Настоящий шопинг – это целое действо. Ты выбираешь вещь, думая, какой красивой будешь в ней, как она тебя изменит, а ты изменишь ее, потом наслаждаешься самой вещью, пока рассматриваешь ее, ты можешь перебрать несколько вариантов… Поехали. Я покажу тебе, как это делается.

Я сомневалась. Эмбер вывела на стену карту квартала, и я тут же захотела ехать. А все потому, что узнала это место. На соседней улице был салон «Олень», в котором эльф Джон Смит выбирал себе оружие для поездки на Кангу.

– Эмбер, у тебя есть охотничье ружье?

– Нет. Но стрелять умею.

– Поехали, – решила я. – Заодно и его купим. Нас ведь приглашают отдохнуть и поохотиться.

– Честно говоря, я нарочно не искала ружье. Не люблю стрелять по живому.

– Там наверняка найдется какая-нибудь альтернатива, безвредная для животного.

– Ты думаешь, Рассел поймет? – нахмурилась Эмбер. – Я мало знаю о нем, но говорят, он грубоват манерами.

– Нам какая разница – поймет или нет? Мы имеем право блюсти личную этику. У него ведь жизнь и смерть не зависят от того, подстрелим мы какую-нибудь утку или нет.

– Ты права, – согласилась Эмбер.

Мной овладела идея. Я наконец отыскала хоть какой-то смысл в шопинге, поэтому обрела привычную живость. Даже вынужденный выбор одежды перестал меня раздражать.

Быстро куплю – и вперед.

* * *

Эмбер несколько растерялась, когда я в бутике напористо потребовала показать мне все, что приготовили по заказу Августа, потом ткнула пальцем в несколько платьев и просто забрала их. Пока мои покупки грузили в машину, Эмбер тихонько удивилась:

– Как ты уверенно – даже без примерки… А вдруг не к лицу будет? Цвета ведь сложные.

– Любимые оттенки Августа, – объяснила я. – Мне они точно идут. А фасон – на мне сидит практически все, мне, наверное, даже паранджа пойдет.

Эмбер рассмеялась.

В оружейном салоне нас встретил немолодой мужчина, очень неспешный, нелюбопытный – и я заподозрила, что это не грамотно подобранный консультант, который у всех покупателей вызывает безотчетное доверие с первого взгляда, – а хозяин. Подозрение оправдалось тут же: мужчина чуть заметно скосил глаза на монитор рамок и сказал:

– Добро пожаловать, мисс Берг, мисс Мелроуз. А я уже удивляться начал – чего это вы ко мне не заходите? В новостях говорят, что вы по убийству Джона Смита работаете. Джон Смит у меня постоянный клиент, должны же и меня спросить про него.

– И вас спросим, – кивнула я. – Видите ли, у нас проблема. Нас пригласили на охоту в поместье лорда Рассела. Какие там порядки, мы не знаем. Не подскажете, какое оружие предпочитал Джон Смит? Он-то точно знал, что подойдет для Кангу.

– Подскажу. – Хозяин вышел к витринам и отпер их. – У Джона была одна снайперская винтовка, огнестрел, самозарядная, с магазином на десять патронов. Говорил, что лорд Рассел привлекает его для отстрела хищников, если расплодятся. Да и больных животных надо чем-то уничтожать. Но вам не посоветую. Винтовка строгая, жесткая, требует мастерства. Можете сами глянуть, – он подал винтовку Эмбер.

Я даже в руки брать не стала. Знала я эту модель. Гражданская версия той винтовки, которой вооружали снайперов по всему Фронтиру. Вся разница, что баллистический компьютер попроще да ствол подешевле. Я с ней справлялась, но не любила. Для нее действительно нужен опыт и талант.

– Еще имел ружье для чиповки, – продолжал хозяин. – Отличная вещь. Я для него с Земли заказывал. Джон в оружии разбирался великолепно. Рассел, сколько мне известно, разводит диких животных, а их же чиповать нужно, вот Джон этим в отпуске и занимался. А что, та же охота. Эльфам охотиться надо обязательно, иначе у них депрессия начинается. Ну и перед отпуском всякий раз пару спортивных ружей покупал. И оставлял их на Кангу – детишкам эльфийским дарил. А что, на «спорты» же разрешение не нужно. Они дешевые, долго не живут, проще действительно их там оставлять, чтобы пошлину за провоз не платить. Все равно на следующий год или эта модель в уценке окажется, или новая поступит, поухватистей.

– А хороших спортивных ружей у вас вообще нет? – спросила Эмбер.

– Их не бывает, хороших-то, – пояснил хозяин. – Их два вида, по типу зарядов – самоуничтожающаяся метка или пищевая краска в капсуле. Дальнобойность – двести метров. Для спорта, конечно, это интересно, с таким ружьем надо уметь подкрасться к животному. Гарантия на тысячу выстрелов. Есть одна модель, на полторы тысячи. Но стоит в пять раз дороже. И смысл? Если хотите практиковаться в стрельбе, возьмите мелкашку. Старую добрую огнестрельную мелкашку. И стреляйте по хищникам или по виртуальным мишеням. Или ту же снайперку – чтобы руку и глаз на километр набить. Но это для стрельбы. А для приключенческой прогулки, уверяю вас, обычного спортивного ружья более чем достаточно.

Он объяснял Эмбер разницу между типами спортивных ружей, она глубокомысленно кивала, рассказывала, каких впечатлений хотела бы от охоты – и в конце концов сделалась обладательницей весьма приличной, на мой квалифицированный взгляд, мелкашки и спортивного ружья, стреляющего метками.

– А мне спорт с краской, пожалуйста. И капсулы с зеленкой, – сказала я.

– Почему с зеленкой? – удивился хозяин.

– Потому что все естественные оттенки на шкуре заметны не будут. Из неестественных остаются синий, красный и ядовито-зеленый. Синий не люблю, красный слишком похож на кровь. Так что – зеленку.

Он усмехнулся:

– Легко работать с клиенткой, которая точно знает, чего хочет. Но неинтересно, – откровенно сообщил он.

– А что вы хотели рассказать про Джона Смита? – ответила я встречной любезностью.

– Да показалось мне кое-что подозрительно. Не знаю уж, важно или нет. Знал бы наверняка – в полицию бы сходил. Но вот не знаю. Джон зашел ко мне, хотел новую винтовку, взамен своей снайперки, у нее уже ствол ушатался. У меня нужной модели не было, заказал с Триона. И пока мы с ним говорили, я одним глазом на внешний монитор посматривал. А то прямо напротив двери два орка расположились пиво пить. Сами понимаете, любой владелец оружейного салона напрягается, когда напротив двери орки пиво пьют. Ну и улицу оглядывал – смотрел, нет ли поблизости патрульной машины. Так, на всякий случай. Я, конечно, от любого грабителя отобьюсь. Но это я. А у меня, между прочим, клиенты бывают. И если орки нападут на них… В общем, заметил машину. И вспомнил, что она подъехала буквально следом за Джоном. А запарковалась на той стороне улицы. Ни пассажиры, ни водитель не вышли. Орки пиво допили и ушли за добавкой, они потом вечером снова тут сидели, лавочка в сквере им полюбилась… а та машина так и стояла. И стоило Джону выйти, как она тихонько за ним покатилась.

– Что за машина?

– Темно-зеленый «шумер».

Я покачала головой:

– А Джон Смит ведь на своей машине был?

– Ну, наверное. Да он или у игрового салона парковался обычно, или на заправке. Там хорошо, дворики выгорожены, а Джон не любил на улице ставиться. Так что от меня он пешком ушел. Записи с камер, если что, я сохранил.

– Прекрасно. Можете дать копию?

– Для того и сказал.

Хозяин ушел в служебную комнату. Я посмотрела на Эмбер. Она восторженно разглядывала новенькую изящную мелкашку. Винтовка удивительно шла к ее тонким рукам и задорным кудряшкам.

– Вот. – Вернувшийся хозяин протянул мне карточку. – Тут все. И с внешней камеры, и с внутренней.

– Спасибо. А где тот игровой салон, не подскажете?

– Да прямо у заправки, напротив только, через перекресток. Увидите, он заметный. Вы сейчас туда пойдете?

– А что?

– Да я хозяйку знаю. Могу позвонить, сказать, чтоб она, если что есть, вам сразу приготовила. Если, конечно, Джон к ней заходил.

– Джона Смита здесь все хорошо знали, я права?

– Не только знали. Любили. Хороший клиент. Спокойный, рассудительный, понятный. Адекватный.

– А позвоните, – решила я. – Мы там минут через десять будем.

Игровой салон действительно искать не пришлось, я увидела его прямо от дверей «Оленя». И идти там было две минуты, не десять. Но, хотя мы пришли чуть раньше, нас у рамок встретил консультант.

– Мисс Берг? – уточнил он.

Я протянула ему левую руку. Он ответил, кивнул:

– К сожалению, миссис Серви не может встретиться с вами. У нас с утра проверяющая комиссия по лицензированию.

– Очень жаль. Когда мне лучше подойти?

– О, в этом нет необходимости. Думаю, я смогу заменить миссис Серви. Она поручила мне ответить на все ваши вопросы. Я не только консультант, но и ее заместитель. Я знаю, какое преступление вы расследуете, и… Понимаете, Джона на этой улице знали все. И все очень любили. Располагайте мной.

– Видите ли, мне, возможно, понадобится ознакомиться с записями вашей системы наблюдения. Обычно такое решение принимает только владелец.

Мой собеседник кивнул.

– Да. Мисс Берг, вы должны понимать – мы такие же предприниматели, как и все. И точно так же блюдем неприкосновенность частной жизни наших клиентов. Но, конечно, тут особый случай… убийство все-таки. Поэтому миссис Серви решила: вы попробуйте выяснить другими способами, может ли быть в этих записях нечто важное для вашего расследования. К вашим услугам я и весь наш персонал, все ответят на ваши вопросы. Ведь может же быть так, что в нашем салоне ничего не произошло? Тогда зачем раскрывать личные данные клиентов? Но если выяснится, что важное есть, тогда у меня – допуск к системе наблюдения. Миссис Серви сказала, что глубоко возмущена этим убийством, и если наша информация может помочь, то вы получите записи за весь тот день.

– Прекрасно, – одобрила я. – Разумный подход. В таком случае мне нужны люди, которые работали в тот день, когда в ваш салон последний раз заходил Джон Смит.

– К сожалению, я тогда не работал, была Долли, очень грамотная консультантка, лучшая, наверное, на Танире из тех, кто специализируется на подростках. Могу прямо сейчас позвонить ей.

– Да, пожалуйста.

Эмбер медленно дрейфовала в сторону витрин. Я поглядела и решила: нечего время терять. Консультант перебросил мне контакт: на связи была девушка чуть помоложе меня, пониже и поплотнее, зато яркая натуральная блондинка. Я представилась – мало ли, что ярлык по вызову пришел, не все тратят время на чтение, да голосом и всяко вежливей получается, – объяснила, зачем ее беспокою.

– Джон, – охотно кивнула девушка. – Да, конечно, знаю его. Он веселый и воспитанный. Наверное, все на нашей улице попадали в дурацкую ситуацию с ним при первой встрече, и я тоже. Понимаете, он же одевался и стригся как человек, совершенно, а в своих любимых очках выглядел… ну как парень лет шестнадцати. Он зашел к нам три года назад, и я подумала, что ему интересны молодежные игры, и отвела его в соответствующий отдел. А он смотрел, смотрел и наконец сказал: очень жаль, но для моих детей это пока слишком сложно, а я в такое уже не играю. Я даже растерялась. А он очки снял – батюшки, эльф! Нет, я, конечно, видела эльфов до этого, но какие-то они все были… кукольные. А этот славный такой. Фотографии с чипа мне показал – его жена и дети. Так познакомились. Я с ним целый час возилась, так мне неловко было за эту ошибку, что я за подростка его приняла. Но с тех пор он только к нам и ходил.

– Вы помните, когда он заходил в последний раз?

– Да, совершенно точно помню. Пятнадцатого сентября. Запомнила, потому что менялась сменами с Вилли, который сегодня работает. Тогда должен был работать он, но Серви… миссис Серви отправила его получать новинки. Мы ведь только торгуем, у нас нет своего копира для изготовления оболочек. Заказываем, тут же, на Танире, и Вилли поехал за очередной партией. И пришел Джон. Сейчас… после обеда он зашел. Захотел протестировать игру. У него были сомнения насчет игровой этики, он ведь для младшего сына покупал. Этика ему не понравилась, нет. Да я сразу сказала, что для ребенка не годится. Посоветовала другую, он обещал подумать. И ушел. Я видела, как он уходил, у него машина на заправке стояла, прямо напротив наших дверей.

– Вы не обратили внимание, за ним никто не пошел? Человек или, может быть, орк?

– Нет, никто. Он только в салоне с одним мужчиной поговорил, и все.

– А что за мужчина?

– Я не знаю его. Впервые видела. Внимание на него обратила, конечно, да как не обратить, он видный такой, и одет ярко. У нас место ожидания для консультантов точно напротив дверей, а от дверей видно заправку. Я видела, как он приехал, еще удивилась – так долго и неумело парковался. То есть он сначала хотел, чтоб его автомат запарковал, а там же нет, там дешевая заправка, ну так поэтому и парковка грошовая. Автомата нет, и он сам парковался. Машина у него была новая, синий «флеминг». Цвет обалденный. С таким цветом даже такая дешевка, как «флеминг», смотрится выигрышно. Мужчина тоже эффектный. Высокий, худощавый. Брюнет. И бородка красивая, короткая. В ярко-красной кожаной куртке, покрой классический.

Так-так, подумала я.

– Он сначала пошел куда-то в сторону «Оленя», не спеша, потом быстро вернулся. А мне, понимаете, заняться было нечем, даже сетевых запросов не было, а у него куртка яркая, глаз сам цепляется… И вот, он вернулся, и буквально сразу за ним пришел Джон. Тот мужчина мне кивнул, сказал, что пока осмотрится, ему сейчас консультация не нужна. И я занялась Джоном. Потом Джон ушел в просмотровый зал тестировать игру, а я помогала мужчине. Он хотел какой-нибудь космический симулятор, но не примитив, и можно даже без сюжета, лишь бы маневры были реальные и сложные – бескосмодромная посадка и старт с поверхности, прохождение звездных систем, ну что-то такое. А по нему сразу видно, что он не фантазер, а практик. Такие всегда хотят симуляторы. Очень общительный, с юмором. Я даже предложила ему тренажер для водителя, видела же, что у него трудности с парковкой. Он обрадовался, купил. А потом я предложила ему несколько космических симуляторов, и он стал сравнивать, а тут как раз Джон закончил. И Джон уставился на этого мужчину, поздоровался с ним. А тот удивился, потому что впервые его видел. Джон его с кем-то перепутал. Очень неловко вышло, потому что Джон взялся настаивать на своем, что это тот человек, о ком он думал, а мужчина – другой совсем… Джон очень расстроился, но отстал, конечно. И вот еще что, я вспомнила. Вы спросили, не пошел ли кто вслед за Джоном. За Джоном – нет, а вот за тем мужчиной – по-моему, да. Не знаю, кто, он из машины не вышел. На углу встал, там парковка запрещена, а он все равно встал. А мужчина увидел ту машину и на секунду даже обратно к нам в салон зашел. Но потом справился с собой и пошел прямо на заправку. Та машина – темно-зеленый «шумер». Но она уехала, не успел даже тот мужчина выбраться с парковки.

Я слушала и кивала. Ну, вот ты, художник от слова «худо», и попался. Я ж не зря тебя невзлюбила, с первого буквально взгляда невзлюбила. Чутье не подвело.

После разговора я повернулась к консультанту Вилли, который, похоже, и сам уже понял.

– Мне понадобятся ваши записи, – сказала я. – На темно-зеленом «шумере», этом или таком же, ездил убийца Джона Смита. Возможно, опасность грозит еще одному вашему посетителю.

Вилли кивнул и быстро скопировал мне все данные. Попрощавшись с консультантом, поискала глазами Эмбер. Она стояла у рамок и обеими руками прижимала к груди красочную коробку.

– Игру купила, – извиняющимся тоном сказала Эмбер. – Может быть, это наивно и смешно, но я люблю игрушки. А про эту слышала, но на Земле не успела купить.

Мы дошли до машины в молчании. Я села за руль, привычно подводя итог услышанному. Эмбер на пассажирском сиденье распечатала коробку и издала радостный писк.

Собиралась я в адской спешке, потому что дома оказалась только через полтора часа. Мы с Эмбер, как две школьницы, сидели в машине и пытались пройти хотя бы первый уровень в игре. Я так и не поняла, как эта штука сделана. Но мы обе согласились: отличное занятие на время перелета. Не заметим, как время пройдет.

…Мой рейс был в девять утра. Я ушла из дому, оставив две добытые вчера карточки на рабочем столе босса – Август еще спал. Почему-то мне стало грустно из-за того, что не попрощались. Да в конце концов, одернула я себя, не на всю жизнь расстаемся. На какие-то две недели. У меня бывали командировки и дольше. Правда, тогда я улетала работать.

На космодроме я не удержалась и бросила взгляд в сторону частного сектора. На стартовый стол уже вывезли знакомый корвет. У меня даже сердце защемило, я чуть не передумала лететь на Кангу.

Ненавижу отпуска.

* * *

У нас с Эмбер были билеты в салон люкс. Стюардесса сообщила, что салон почти пустой, кроме нас, летит только еще один мужчина. И почему-то я сразу поняла, какой именно мужчина. Поэтому нисколько не удивилась, когда в салоне нас встретил довольный Макс – сюрприз-сюрприз! Он объявил, что раз я в отпуске, Кангу никуда не убежит, а потому мы сможем выкроить недельку, чтобы погостить на Сонно.

Легенду продумывал Август, а не Макс, поэтому я нисколько не опасалась неувязок. Август решил, что мне надо изобразить примирение. Значит, путешествие будет обставлено так, что никому и в голову не придет иного толкования. Меня малость беспокоила предстоящая встреча с Валери – матерью Макса. У нас с ней был некий тайный уговор, о котором Макс не подозревал, и я опасалась, как бы она не выложила маленькую мою тайну. Но я решила, что у меня будет время объясниться с нею. Поэтому на Эвересте мы втроем пересели на яхту князей Сонно и с полным комфортом отправились в гости.

На Сонно к нашему визиту уже приготовились. Меня радостно встретила вся семья Берг, Валери обняла особенно нежно, впрочем, шепнув: «Вечером зайду». Вот и прекрасно, подумала я и расслабилась. Главное, чтоб ей не приспичило откровенничать прилюдно, а наедине – сколько угодно. Меня поселили в прежние апартаменты, чему я не удивилась: легенду надо отстраивать так, чтоб никто не придрался, чтобы даже слуги не сболтнули лишнего. А не сболтнуть они могут в одном-единственном случае: если все будет выглядеть правдоподобно.

Наши с Максом апартаменты примыкали друг к другу, и гостиные имели смежную дверь. В период недолгого брака мы с Максом ночевали в его спальне, а моя пустовала. Макс обмолвился, что в будущем мы сделаем из нее новую детскую, потому что ему не нравится семейное обыкновение селить детей, даже совсем грудных, подальше от родителей – чтобы взрослые могли жить в свое удовольствие. Сейчас я, разумеется, расположилась отдельно от Макса.

Мы приехали довольно поздно, поэтому больших торжеств в первый вечер не было. Когда-то меня удивляло, что Берги любой повод используют для балов и праздников. Я видела в этом признак несгибаемого оптимизма и умения радоваться каждой минуте. Тогда мне не было и девятнадцати, я считала себя очень наблюдательной, но совершенно не разбиралась в людях. Макс цинично заявил, что родственники всего лишь бесятся с жиру. Им скучно, но заняться делом, да хоть бы управлением собственного княжества, они считают ниже своего достоинства. Вот поплясать и надраться в стельку по случаю однодневного визита соседской родственницы – это они запросто.

Я едва успела распаковаться, как в мои комнаты проскользнула Валери. В свои шестьдесят три года она выглядела чуть старше сына, а уж со спины сходила за тридцатилетнюю. Морщин почти не было, фигурка стройная, движения легкие, походка танцующая. Несмотря на многолетнее пьянство, кожа оставалась ровной и белой. Свою феноменальную печень Макс явно унаследовал от матери.

Вслед за Валери вошел слуга с подносом. Бутылка темного стекла, два бокала, пепельница – Валери еще и курила как вулкан.

– Валери, я не буду пить, – сказала я.

– Чепуха, – отмахнулась она. – Это легкое вино. Можешь разбавить водой. Надо же нам выпить за встречу. Столько лет прошло.

Ладно, поссориться с ней я всегда успею. Слуга ушел, Валери изящно упала в креслице, дождалась, пока я присяду. Легкое вино оказалось крепленым, но Валери, конечно, оно было что сладкая водичка.

Поначалу разговор складывался довольно тяжело для меня. Валери из тех женщин, у которых всегда виноват кто-то другой. А тут еще я, низкородная и строптивая, не желающая слушать ее мудрых советов. Кое-как я вытерпела, а потом Валери огорошила меня, протянув карточку:

– То, что твой Маккинби просил меня узнать. Есть подозрение, что по Сети сгонять инфу неразумно, поэтому отдаю тебе. Второй вопрос, опять же, что просил Маккинби. Чисто теоретически дешевле арендовать корабли у Рублева, но я бы советовала у Шумова. В любом случае, тот и другой дадут. У Рублева – это я тебе как капитан в отставке говорю – матчасть порядком устарела. Но он, конечно, ближе. И да, учитывая педантизм Маккинби, – все законно. Корабли сняты с боевого дежурства, но еще не списаны, а у Маккинби статус позволяет ставить на них батареи. Чем вы там таким интересным занимаетесь, если Маккинби два тяжелых перехватчика хочет?

Я озадаченно похлопала глазами.

– Честно? Без малейшего понятия, зачем ему перехватчики. Может, вообще не для себя искал.

– Ну да, – согласилась Валери, – вполне. Не, я нормально отношусь к инквизиторам. Они, конечно, из бедноты набираются, но иметь с ними дело можно. В отличие от полицейских или, боже упаси, федералов. Федералы – самые несносные люди. Полицейские хотя бы знают, что они никто и звать никак. Федералы – те же полицейские, только выше ступенькой, и на этом основании они уже считают себя высшей, блин, профессиональной кастой. А чем они высшие-то? Из кого их набирают? Да из тех же свиней, каких сотнями штампует полицейская академия. Ну, лучшие, положим, приходят из армии. Но армейские и держатся достойно… Вот кто особенный, так это инквизиторы. Их как минимум учат на совесть. Хотя, конечно, престиж профессии поднял Маккинби. Как только в профессию приходит знать – работа приобретает респектабельность. Слушай, Дел, а чего его вообще понесло в инквизицию?

– Трудно сказать. Справедливость очень любит. Нравится ему бороться со злом. А может, и вправду талант о себе заявил. Ты же знаешь, талант такая штука, ему наплевать на происхождение, он все равно вылезет и заявит о себе.

– Эт да, – пробормотала Валери. – Чего не пьешь?

– Да у меня такое ощущение, не винный день. Не идет.

– Бывает. У меня, кстати, тоже. – Валери оживилась, с чипа отдала какое-то распоряжение. – Не пей эту гадость. Я знаю, что нам нужно, чтобы взбодриться.

Все. Это Сонно. Ни одного трезвого дня у меня тут не будет. Сегодня же скажу Максу, что работа не терпит, надо срочно лететь на Кангу.

Открылась дверь, слуга поставил на наш столик два бокала с ирландским пуншем. Ну, это еще не самое страшное. Валери хитро улыбнулась:

– Я не позволю тебе напиться. А то ты расслабишься и Максу проболтаешься, что я помогаю Маккинби. Он и так на взводе. Ему ж пришлось с ним дружить, – Валери хихикнула. – Он думает, это подвиг какой. Прямо чистый Прометей, против семьи пошел. Если узнает, что я его опередила, обидится. А он дурной, впрочем, кому я говорю, ты не хуже меня знаешь. Испортит нам праздник.

Я промолчала. По моему мнению, если кто в этой семье и был на всю голову дурным, так не Макс, а его матушка.

– Что они делят-то? – спросила я. – Не надо только в мою сторону кивать. Они собачились, как я поняла, задолго до меня.

– А! – Валери поморщилась, отпила глоточек. – Ну, вот это то, что надо. Дел, хочешь совет? Я знаю, ты впечатлительная. Не обращай внимания. Макс за себя постоять может, Маккинби тоже. До смерти драться они не будут, это им обоим неинтересно. Я вообще считаю, что Максу полезно время от времени получать по морде. Ну не буду ж я его бить! А отец давно самоустранился. Да ну, какой прок с семидесятипятилетнего старика, который всю жизнь на сына глядел с недоумением – это еще кто такой? Вот дедуля у нас был – человек. Человечище! Как он Максика любил! Эх, дедуля, на кого ты меня оставил… – Она приподняла бокал, отдавая салют, и снова отпила. – Ладно, помер и помер, туда ему и дорога. Сволочь он на самом деле был редкостная. Но не могу ж я такого сказать о своем родном отце!.. М-да… В общем, я не возражаю, если Маккинби разочек-другой Макса приложит.

Я попробовала пунш. Слава богу, пропорции верные. От Валери можно ожидать, что она нальет виски и вместо кофе, и вместо сливок.

– А что они собачатся – так это родовая вражда, – беспечно сказала Валери. – Иначе они, может, лучшими друзьями стали бы. Знаешь, как бывает? Жила-была баба, в башке ветер. Сначала вышла замуж за одного, родила сына, потом муж ей разонравился, ушла к другому. Сына ей не отдали, а не фига потому что, и она себе второго родила. Макс – внук старшего ее сына, Маккинби – младшего.

Я опешила. Вот это, однако, новость – что они троюродные братья.

– У нас про эту бабу даже упоминать не принято, имей в виду, – предупредила Валери.

– Ну хорошо, а родовая вражда-то с чего?

– Так у нее первый муж убил второго.

Веселая семейка, только и подумала я.

– Обиделись все. Мы им наприпоминали грехов за триста лет – мы ведь раньше дружили, – они нам тоже. Макс потому и бесится. Опять, блин, жена Берга торчит под крылышком Маккинби!

– Может, это проблема Бергов, а не Маккинби? Чего от них жены-то уходят?

– Жениться не надо на ком попало, вот жены уходить и не будут, – парировала Валери. И тут же добавила: – Мне по фигу. Роди мне внука – все тебе прощу.

Я молча потягивала пунш.

– Вообще-то мне Маккинби нравится, – задумчиво протянула Валери. – Этот, твой. Он посимпатичней своей родни. Боже, когда я увидела, за кого вышла Элен… Ты видела родителей Маккинби?

– Нет, только слышала.

– А-а. У него мать такая, что ненавидеть ее нельзя. Вот при всей вражде, лично я говорю – совершенство. Она сказочная. Она помоложе меня, мы одно время часто виделись, ну, ты понимаешь – родовая вражда как-то подразумевает, что отдельные члены семей будут тайком дружить. Хотя бы назло родителям. А мы с Элен к тому же кузины. И делить нам было нечего. Но когда я увидела, за кого ее выдают замуж… Не поверишь – я плакала полночи. Потому что так нельзя. Я все понимаю, Маккинби мирили две ветви клана, но, Делла, ты бы видела это убожество, Марка Маккинби! Господи, да он же реднек! Свинопас как есть! А Элен, по-моему, даже не целовалась до свадьбы ни с кем. И я как представила, что ее положат в постель к этому животному… – Валери широко распахнула глаза и покачала головой. – И за это я тоже ненавижу Скотта, ее отца. И ты представь, она ведь троих детей от Марка родила. Ну ладно одного – троих! Меня прям коробило от мысли, что этот свин после рождения наследника так и продолжал мучить Элен. Ни стыда ни совести у человека. Как будто не понимает, что Элен выполнила свой семейный долг и не обязана терпеть его похоть.

– Ну, может, она любила его. Бывает же такое – скрытые достоинства у человека, весь мир о них не подозревает, а жена разглядела. Да и вообще, любовь непредсказуемая штука…

– Что б ты в любви понимала. Я тебе говорю – не было там ничего. Он животное, просто вонючее похотливое животное. Такой же, как его бараны. И яйца небось висят, как у барана. Тьфу. Элен, конечно, истинная леди. Она всегда улыбается, ни одной жалобы, и не скажешь, что несчастна. Вот это я понимаю – воспитание. Уж конечно, она никогда и не намекала, что недовольна мужем. Но как же мне жалко ее. Август – ее старший. От отца только сложение взял. Лицом-то он в мать пошел. Мозгами – не знаю в кого, Элен была мудрой, но я бы не сказала, что у нее есть способности к наукам или еще к чему. Она, знаешь, такая – ровная во всем. Удивительно приятная женщина. Отец у Августа – дурак. И животное. Так и не понял, какое сокровище ему досталось. И оба младших ребенка – там еще дочь и сын – характером в папашу уродились. Август – нет, он мамин сын. Ты говоришь, за справедливость он. А что, верю. Элен такая же. Только она, понятно, для борьбы не создана. Но не терпела, чтобы при ней кого-то унижали. Ни-ког-да. А Августа я с детства знаю. С его детства. Он даже тут был, когда Элен приезжала инкогнито. Хорошенький беленький ягненочек, кучерявенький такой. Кто бы мог подумать, что вымахает в натурального медведя. А в два года был, Дел, не поверишь, – как кукла. По лицу не поймешь даже, мальчик или девочка, настолько красив. Глазищи в половину лица, а ресницы – выше бровей достают. Меня аж до слез пробирало. Главное, не сказать чтоб сильно пухленький. Ребенок как ребенок, сытый. Да Макс таким же был, кстати, и на лицо похож, только волосы черные.

– Так Август и сейчас не толстый, у него кость широкая, а жира-то нет.

– В детстве и кости широкой не было. Я тебе говорю, мы с Элен ждали, что он пошел в ее породу, а среди шотландских Маккинби здоровяков нет, там все сухие и длинные. Вот, а помогаю ему я, конечно, из-за Элен. По старой памяти. Ну не могу ж я отказать ее сыну. Ладно, – сказала Валери, – на самом деле я рада, что ты покончила с чертовой разведкой. То, чем ты занимаешься сейчас, конечно, тоже не блеск, но если разобраться – а под таким боссом можно и поработать.

– Валери…

– Делла, я отлично понимаю, что тебе нравится быть самой хитрой и самой удачливой. Чего не понимать? У меня предки, блин, пираты! Я все отлично понимаю. Ты неправа в другом. Знатная женщина, Делла, может заниматься чем угодно. При одном условии: она командует. Вот резидент, у которого под рукой десять таких нелегалов, каким была ты, – это совсем другое дело. А подчиняться можно только человеку, который еще знатнее тебя. – Валери поднялась. – Переодевайся. Ужинаем через час, в Золотой столовой. Помнишь еще, как найти?

Она наконец уползла, оставив меня наедине с грустными мыслями. Чувствуя себя разбитой, я приняла душ и переоделась к ужину. Посмотрелась в зеркало и цинично подумала: ну да, публика поверит в наше примирение, ага. Как же ей не поверить, если у женщины черные тени под глазами и потухший взгляд?

В столовую я едва не опоздала, пришла чуть не последней. Место княгини уже заняла Валери, и правильно сделала: по этикету я была разведенной женой, а не хозяйкой дома. Впрочем, я терпеть не могла эту замшелую рассадку за столом, когда муж с женой оказывались на разных концах, в максимальном удалении друг от друга. Ужиная в тесном кругу, мы никогда не придавали значения условностям, соблюдалось единственное правило: князь должен садиться на княжеское место. И только.

Макс оставил мне место по левую руку от себя. По диагонали от меня устроили Эмбер. Я почему-то нисколько не удивилась, увидев, как оживленно она болтает с Татьяной. Собственно, почему бы Татьяне и не проявить снисходительность, ведь она убедилась, что «эта мартышка» Эмбер не станет ее родственницей.

Я изображала аппетит и радость от встречи. Макс сверкал за нас обоих, но, конечно, заметил мою хандру.

– Устала? – спросил он еле слышно.

– С изумлением узнала, что вы с Августом, оказывается, кузены.

– Да, – удивился Макс, – конечно.

– Но у вас страшная родовая вражда, и даже упоминать о том не следует.

– Ай, – Макс отмахнулся, – это анекдот, а не вражда. У нас деды друг с другом не разговаривали, но им так и полагалось, они же братья. А все остальные родственники превосходно общаются. Да мать еще… сама виновата. Ее в Эдинбурге как родную принимали. Собственно, почему «как»? – родня и есть. Так она за каким-то чертом полезла объяснять Элен, что та неправильно выбрала мужа, на этой почве поругалась с бабкой – той самой, – и с тех пор развлекается сочинением мифов. Я тоже был в Эдинбурге, но совсем мелкий, почти ничего не помню. А как сюда Августа привозили – помню.

– Слушай, а ваш первый поединок, на шпагах, – из-за чего был? Август сказал, что вызывал ты, а он не запомнил повод.

Макс аж задохнулся от возмущения:

– Не помнит! Дел, ты кому веришь?!

– Ему, а что?

– Да ничего. Он врет так, что я нервно курю в коридоре. Он же учился в британской классической школе, а там без навыка вранья попросту не выжить. У него память абсолютная. Он ни слова не забывает. Не помнит он, как же! – Макс пофыркал. – Слушай, как было. Вечеринка в «Восковом цветке». Все свои, преимущественно джедаи с подружками, еще кое-кто, кого я позвал. Тут вваливается парень с девчонкой, явно незваный, и явно знал, что здесь происходит, но уверен, что его выгнать не посмеют. Мои напряглись, я присмотрелся – а-а, понятно. Ладно, говорю, оставим его, это Зандер Маккинби, не помешает. Еще подошел, хлопнул его по плечу, мол, расслабься. Ну больше для того, чтоб его в компанию вписать, похлопал – ребята же следят, как мы общаемся, и соответственно выстраивают свои с ним отношения. А он оскорбился, решил, что я слишком высокомерно себя веду. Хотя чего там оскорбительного, я на десять лет старше и это моя вечеринка. Не знаю, может, он ждал, что я расцелую его во всю задницу… И он мне с места в карьер высказывает своим знаменитым нудным тоном – который он полагает рассудительным, – какое я ничто. Ничего в жизни не добился, просрал все шансы и так далее. Я офонарел и говорю – парень, а не будем портить людям настроение? Давай ты сейчас заткнешься, а утром мы по росе встретимся. Как положено. О чем говорить, если и так все ясно? Он смотрит на меня этак заинтересованно и уточняет: ну чего, шпаги или как? Если шпаги, мол, ему сутки отсрочки нужны, при себе клинка не держит. Вот так оно и было.

– И он победил, – с оттенком легкого злорадства заметила я.

Макс поморщился:

– По очкам. Это не победа. А от реванша он уже отказался.

– Зашибись. Парень на десять лет младше тебя и заведомо менее опытный победил по очкам – но это не считается.

– Кто менее опытный? – изумился Макс. – Маккинби?! Пф. У тебя какие-то странные иллюзии на его счет. Что младше – это фигня. А вот что меня реально удивило, причем неприятно – его скорость. Я на что рассчитывал? Он тяжелей меня, вымотаю его и красиво закрою тему. А он вязкий. Вязкого измором не возьмешь, только скоростью. Тут он еще и разогрелся как следует. И разогнался так, что у нас секунданты сидели по разные стороны площадки, но имели одинаково бледный вид. Мне потом еще сказали – Берг, ты в своем уме? Ну ладно Маккинби, он молодой. Ты-то старше! Не знаешь, что такое дуэль? Это спортивный поединок. А мы рубились по-настоящему.

У меня даже настроение улучшилось.

– Но теперь ты получил желанный реванш? – поддела я. – В виде бокса?

Макс закатил глаза:

– Дел, угомонись. Реванш был, когда мы стрелялись.

– Чего-чего?..

– Стрелялись, – заявил Макс гордо.

– Надеюсь, хоть тут вы отдали должное своему статусу? Арендовали по линкору и объявили друг другу войну? И ты уже нацелился разнести в клочья Кларион, а Август как раз заходил на абордаж, но прибежали федералы и зафиксировали вас. Странно, не помню этого в новостях… А то что за безобразие – и бокс у вас без рефери, и как на шпагах драться – один пришел с игрушечной…

– Зато пистолеты были не игрушечные. Без брони, без секундантов, один на один. Маккинби до сих пор твердит, мол, я промазал, а он просто не захотел убивать меня. Да черта с два. Ну что, я промазал бы с тридцати метров в корпус, если бы хотел попасть?! В его-то безразмерный корпус?! Да я на два метра выше его головы взял. Он – на два метра левее меня. Вот и все.

Я похихикала. Потом с удовольствием поела. Выпила два бокала вина. Доверительно шепнула Максу, что мне нужен повод срочно уехать, иначе я вместо работы попаду в клинику алкогольных неврозов. Макс клятвенно обещал выдумать причину, которая помешает окружающим уговаривать меня выпить с ними.

Сразу после ужина я поднялась к себе. Эмбер заверила, что ей очень весело, у нее нашлась собеседница в лице престарелой тетушки Макса – не родной, конечно, родная умерла при загадочных обстоятельствах, как и должно быть в такой веселой семейке, – и она не претендует сегодня на мое общество. А я чувствовала себя не просто уставшей, а измочаленной. Вместо душа приняла ванну и чуть не уснула в ней.

А стоило мне лечь, как открылась дверь, смежная с апартаментами Макса, и в спальню вошел мой бывший муж. Вошел как к себе домой, в халате, с сигаретой в зубах, в шлепанцах на босу ногу и со стаканом воды. Стакан поставил на тумбочку, поискал пепельницу, не нашел, стряхнул пепел в большую кадку с пальмой. По недолгой семейной жизни я помнила, что этому виду пальм пепел нипочем, им и окурки нипочем были. И даже стакан княжеского портвейна под корни. На своей родине эти деревца росли на промышленных помойках, и ни черта им не делалось.

Сбросив халат прямо на пол, голый Макс залез ко мне под одеяло.

– Ну спасибо, – только и сказала я, выдернула из-под него лишнюю подушку и отползла к краю кровати. – Кстати, одеяло тут одно, и оно мое.

– Ишь ты, цаца какая, – ответил Макс, но сходил к себе за вторым одеялом.

– Макс, – прошипела я, наблюдая за его манипуляциями.

Он застыл у кровати, держа одеяло на весу. Макс был одним из тех немногих мужчин, которых не портит нагота. Удивительно: нагая женщина привлекательней, чем в одежде, а у мужчин сразу вылезают все недостатки фигуры. Максу на фигуру грех жаловаться, впрочем, видали мы и получше. Да вон хоть у Августа.

– Дорогая, кажется, ты забыла, что мы притворяемся заново влюбленными, – напомнил Макс. – А в этом доме по утрам приходят слуги. Думаешь, им не покажется странным, что влюбленные ночевали порознь? Притом что уже были женаты раньше, да еще и друг на друге? А слуги, между прочим, самый ценный источник великосветских сплетен. Хочешь, чтобы твоя легенда провалилась раньше, чем ты начнешь ее отыгрывать?

Я показала глазами на его пах. Ну да, голому мужчине трудно скрыть намерения.

– Не ври только, что ты собрался «притворяться».

Макс хохотнул, бросил одеяло куда-то в ноги и опять полез ко мне. Облапил длинными руками, прижал к себе.

– Я кое-что придумал, – проворковал он, зарываясь лицом в мои волосы.

– Мне сейчас только твоих фантазий не хватало. Макс, отстань. Я спать хочу.

– Ну и спи, я сам все сделаю… Тьфу. Я не о том. Ты хотела занятие на пару-тройку дней, чтобы не пьянствовать? Смотри. В пятницу будет бал, на нем появиться необходимо, причем нам обоим. А до бала мы поживем на яхте. Никто и слова не скажет, все решат, что нас надо оставить наедине, быстрей договоримся. Только ты и я. Ну, не считая экипажа.

– Эй, а Эмбер?!

– С Эмбер все в порядке. Над ней взяла шефство тетушка Эмилия. А у тетушки Эмилии невинная страстишка – она коллекционирует бумажные книги. Есть несколько экземпляров девятнадцатого века. Эмбер уже попискивает от восторга – ей же обещали показать и дать потрогать. Думаю, раньше бала мы ее и не увидим. – Макс снова потерся о меня, на этот раз чувственно прижавшись еще и животом. – Знаешь, что я иногда думаю? Вот это безумное хобби твоего Маккинби – неспроста. Среди Маккинби нет коллекционеров. А среди Бергов – полно. Наши гены заговорили?

– Делать мне больше нечего, как обсуждать ДНК моего шефа. Платит – и ладушки.

– Эт правильно, – пробормотал Макс, – в постели надо говорить о любви…

Я вздохнула и смирилась. Не отстанет, проверено. Чем быстрее я сдамся, тем быстрее он слезет с меня. Поэтому я не стала хватать его за руки и вообще сопротивляться. От Макса приятно пахло терпким вином, самую чуточку, и легким табаком. Он очень старался, а я думала, что так уже было – когда мы через полтора года после развода оказались в одной постели. Мне сложно было довериться ему, хотя я отлично знала, что он прекрасный партнер. Но для расслабления мне потребовалось недюжинное усилие воли. Потом, через пару месяцев, я заново привыкла к нему и даже второй раз влюбилась. Или позволила себе по-прежнему любить его, неважно.

Макс остался таким же нежным, как и раньше. Я лежала под ним и думала, что, наверное, таких дур еще поискать. Нет, никакого вульгарного расчета. Вот замечательный мужчина – красивый, смелый, умный, меня просто боготворит. Другой давно бы забыл – а Макс любит и за свою любовь борется. Много лет. Ну кто еще будет так сильно любить меня? Наверное, он даже простит меня за то, что я не смогу подарить ему наследника. Да, конечно, простит. И вообще, может быть, мы вдвоем найдем выход даже из такой безнадежной ситуации, как моя.

Да, конечно, у него есть недостатки. А у кого их нет? Если только у Августа. Но Август настолько идеален, что вожделеть его невозможно. Все равно что влюбиться в портрет средневекового героя. Им можно любоваться, но не хочется обнимать. Дай бог, чтобы Эмбер повезло. Вот для нее он вполне достижимая цель. А ему как раз такая жена и нужна. И у меня с ней проблем не будет, она-то уж точно не приревнует мужа к работе, самой есть чем заняться, да и не в ее характере ревновать. Меня же ждет Макс. И честное слово, такая душевная верность заслуживает награды. Разве нет?

Наконец он кончил и сполз с меня, не забыв ласково поцеловать.

– Все отлично, Макс, – сказала я, – но лучше бы ты подождал до завтра. Половина удовольствия испорчена, я ж действительно устала.

– А мы завтра сделаем вид, что ничего еще не было.

– О-о… Спи давай.

Уснула я уже на рассвете.

* * *

Я еле вытерпела приторный ритуал прощания. Я улыбалась, была нежна и деликатна, но внутри все кипело. Хотелось только одного: выспаться. Нет, вру. Я пожертвовала бы сном, если б мне дали возможность поработать. А лучше – пару часов поработать, потом обоспать свои мысли и идеи, и снова – в работу. С головой.

От Сонно меня уже тошнило. Удивительно, как я в молодости ухитрялась проводить здесь по две недели кряду. И ведь любила эти поездки, ждала, предвкушала, радовалась. А сейчас примерно раз в два часа ловила себя на мысли: надо было слушать Августа. Надо было лететь в Пиблс. К черту старые страхи. Я ни в чем не виновата, с чего это я должна прятаться от мерзавцев? Надо было. А я дура, полетела «к Расселу». Хотя должна была догадаться, что без Макса и его княжества не обойдется: Август же открытым текстом сказал, что привлекал моего бывшего к обсуждению. И намек на то, что Макс доставит мне украшения, я тоже совершенно напрасно пропустила мимо ушей. Он доставит, ага. Не цацки ко мне, а меня к цацкам. Странно, почему Август не сказал, что визит на Сонно входит в планы. Должно быть, ему совесть помешала. Понимал, что после одного лишь упоминания я полечу куда угодно, к черту на кулички, лишь бы не к Максу. А это нехорошо, почти манипуляция получается. Август любил убеждать позитивными аргументами, а не негативными.

Из моих планов ни черта не вышло. Я рассчитывала хотя бы на борту яхты немного подумать о деле – какое там! Макс задачу понял: отдыхать меня. Поэтому я ни минуты не оставалась одна. Мы спали вместе, ели вместе, вместе стреляли по астероидам… Конечно, это было весело. Но на третьи сутки я уже на стену, пардон, на переборку лезла. Макс вырастал за моим плечом, стоило мне украдкой нырнуть в Сеть, тут же совал красивый нос в мой сосредоточенно прищуренный глаз и интересовался, чем это я занята. Психологи, кажется, называют такое поведение гиперопекой. Отдельные чувствительные подростки от родительской гиперопеки даже пытаются выйти в окно. Я не подросток, и выходить в иллюминатор мне не хотелось, а вот шарахнуть Макса чем потяжелей, чтоб он хотя бы на часик вырубился, – очень даже.

Но я сдержалась. О, я мастер терпения. У меня Выдержка. Я не поддаюсь психологическому давлению. На самом деле еще как поддаюсь, да все поддаются, если ключик найти, но я не показываю, что при этом чувствую. И вообще, одно дело не поддаться на допросе, там отвлекающих факторов – раз, два и обчелся, – и совсем другое в реальной жизни, когда твою нервную систему подтачивают тысячами таких факторов. Берут на стрессе, измором, когда у тебя от постоянного дерганья и жизни в режиме аварийного напряжения перегорают мозги. Еще сутки – и я тупо сбежала бы, плюнув на все легенды. Но тут пришла яхта Рассела, и меня начали провожать. Макс на прощание обмолвился, своим знаменитым незначительным тоном, которым он делал самые серьезные намеки, что у него есть дела, но ненадолго, возможно, он скоро присоединится к нам с Эмбер. Я даже улыбаться не перестала.

Проводы на Сонно – такой же повод для тяжелой пьянки, как и встреча. В нашу честь устроили пятничный бал. Ну ладно, я была готова, бал стоял в плане. Очень хотелось дернуть вискаря перед действом, но я воздержалась даже от этого. Бал был традиционным для Сонно. Я в новом туалете и с княжескими драгоценностями сияла и поразила всех гостей в самый пупок, Макс вел себя как муж во время медового месяца, Эмбер искренне веселилась… Мы утанцевались до боли в ногах, потом был ужин. Отдавая дань обычаям, гости до потери сознания напоили левретку Валери, а заодно и ручного попугая, которого приволок кто-то из родичей. Левретка, давно похожая на колбасу с тонкими ножками, сидела на шелковой подушке, вытянув задние лапы, и громко икала. Попугай оказался говорящим и нагнал такого, что гости засомневались, у кого тут предки пираты, у Бергов или все-таки у их попугая? Потом птице налили еще, она уже не летала и не говорила, только ползала по столу с растопыренными крыльями, как мотылек, обгоревший на свече, и кудахтала.

Эмбер от этой сцены пришла в ужас. Я объяснила ей, что призывать к совести бесполезно, Валери не понимает, почему ей нельзя спаивать собаку. Это ж ее собака. Вот интересно, продавать спиртное людям, то есть спаивать их за их же деньги – это этично, а бесплатно налить бедной зверушке – нет?! Когда у Валери не находилось собутыльника, она запиралась у себя и надиралась вдвоем с псиной. Предыдущая левретка, которую я помнила по недолгому своему браку, давно умерла, а нынешняя была ее внучкой и наглядно демонстрировала вред пьяного зачатия. Псина была алкоголичкой с рождения, и в свои четыре года загибалась от цирроза печени. Ничего, у Валери есть еще собаки.

– Но ведь ее могут привлечь к ответственности за жестокое обращение с животными, – недоумевала Эмбер.

– Как? Это частное владение. Стоит комиссии сесть на космодроме – об этом доложат Валери. Собаку усыпят, а к тому моменту, когда проверяющие доберутся до замка, и кремируют.

– И что, никто не спросит, почему она убила собаку? Нельзя же усыпить просто так, без причины, станут искать врача, который это сделал, ее же обвинят в убийстве…

– Не станут. Все зверье в замке оформлено как домашний скот. Собаки, птицы, лошади. По документам это сельскохозяйственные животные, предназначенные на откорм и убой. Собак в корейской кухне едят, так что… А сельскохозяйственных животных можно усыпить, если есть подозрение, что они подцепили инфекцию. Ради предотвращения эпидемии. Комиссия уедет ни с чем.

– Но это же безнравственно.

– А им можно, они принцы, – сказала я, и, кажется, Эмбер вспомнила, что я не люблю это сословие.

Хотя видала я и других принцев. Черт, надо было ехать с Августом. Хоть человеком бы себя чувствовала. И Август точно не висел бы у меня над душой круглые сутки, контролируя, чтобы я не интересовалась ничем, кроме его персоны. Отоспалась бы, опять же. И не пришлось бы никому объяснять, почему я не хочу напиваться. Не хочу – отлично. Женщине неприлично быть пьяной. Она может вовсе не прикасаться к спиртному, кто ж ее осудит? А что родня Августа – скучные люди, которым важнее всего соблюсти приличия, в этом контексте даже хорошо.

Впрочем, я, наверное, идеализирую. Я была в Пиблс всего один раз, задержалась там на два дня, причем почти вся семья в тот момент разъехалась. Кто знает, что я увидела бы, вздумай поехать с Августом? Собрались бы все. Все скрытые конфликты, застарелые счеты выплыли бы на поверхность. Да и свадьба сильно отличается по атмосфере от рабочей встречи. Тем более что я в первый свой визит была молодой и восторженной. Старинная Шотландия, с ее диковатыми и понятными пейзажами, которые даже на сильном ветру казались застывшими, с ее людьми, у которых такое необычное чувство юмора – они любят шутки-розыгрыши, совершенно деревенское понимание доброй иронии. Ее здания, ее берега, ее горы-холмы, ее озера-лохи, ее побережье, которое я увидела только мельком, с борта самолета, ее ярко-зеленая трава с рассыпанными тут и там овечками и шотландскими длинношерстными коровами. Ее специфический диалект федерального языка, в который вплелись гэльские словечки. Ее еда и ее атмосфера, холодноватая, сдержанная, скупая на эмоции, но глубокая и прозрачная… Меня проняло до глубины души. Но в любом месте, в любом обществе есть свои недостатки и даже пороки. И Маккинби могут оказаться, например, лицемерами и ханжами. Возможно, это и к лучшему, что я не поехала в Пиблс. Приятно все-таки иметь иллюзии, когда они не мешают работе.

Но я не могла отделаться от сожаления. Контраст между сухим хладнокровием Маккинби и психопатическим разгулом Бергов был разительным и вынуждал меня в первом случае додумывать людям достоинства, которыми они вряд ли обладали, а во втором – приписывать недостатки, которых они лишены. Я все это понимала. Но рассудок оказался слабым соперником в борьбе с обидой. А может быть, меня, как и Эмбер, шокировал цинизм Бергов. Что-то они в этот раз превзошли себя в моральном разложении. Ничего святого у людей не осталось. Даже Макс старался дистанцироваться от родни, словно показывал – пусть я принц, но меру знаю, я не такой, я нормальный.

Определенно, зря я потратила время на эту поездку. Надо было рискнуть и поехать в Пиблс.

Шесть лет назад меня отправили курьером к Скотту Маккинби, деду Августа. Август тогда приходил в себя после отравления, едва не погубившего его, лежал в госпитале и даже не пытался очнуться. А меня вызвал к себе наш декан, Кид Тернер, и сказал: «Делла, тебе подвалила практика по нелегальной работе». Объяснил задачу: надо отвезти карточку в Пиблс. Именно карточку, а не пакет на чипе: так будет шанс отвертеться в крайнем случае. Сбросила – и ушла в отказ. Мало ли, чего на полу валяется. Информация на карточке украдена из полицейских и федеральных архивов, и понятно, что при поимке я буду все отрицать, поэтому отделаемся легко – Кида попросят в отставку, а меня – вон из Университета. Ни ему, ни мне в голову не пришло отказаться: информация касалась Джозефа Леверса, несостоявшегося убийцы Августа. Джо работал в Гуманитарном на кафедре психологии искусства, хвастался целым букетом редких заболеваний, и именно в силу отсутствующего здоровья не понес бы серьезной кары. У нас гуманные законы, и это правильно, но иногда становится обидно: почему подонок остается безнаказанным? На суде учтут болезненное состояние преступника, срок назначат по минимуму, в тюрьме Джо пожалуется на ухудшение, его переведут в больницу, а там и амнистируют – потому что нахождение в тюрьме его убьет. После покушения Джо скрылся, но Кид нашел его – силами разведки, разумеется, нелегально нашел. И все эти материалы, включая точное местонахождение мерзавца, я везла в Шотландию. Как сказал Кид, пусть сами разберутся.

Предлогом для поездки было приглашение генерала Лайона Маккинби. Он позвал меня и Криса сопровождать его на встрече ветеранов. Сопровождение – это одна из традиций. Пожилые офицеры из высшего командования очень любили выходить со свитой из хорошеньких курсанток и бравых курсантов. Разведчиц и терминаторов особенно ценили. Обычай, в общем, глуповатый, но мы относились к нему как к данности. Случалось, что генералы клеились к курсанткам, кто-то из девчонок и поддавался, опасаясь за будущую карьеру, но многое зависело от декана. Кид Тернер такие поползновения сластолюбцев в мундирах пресекал. Опять же, генерал генералу рознь. Лайон Маккинби был почти мифологической фигурой, бог Военного Университета, и мог бы даже устроить конкурс – столько было желающих сопровождать его. Но на эту встречу направили меня и Криса. Криса – потому что он служил под началом Маккинби, и тот дал ему рекомендацию в Университет. А меня – потому что лучшая на своем курсе.

Скотта Маккинби я уже знала: встретились в госпитале, когда мы с Кидом ждали вердикта врачей, а он срочно прилетел из Эдинбурга. На меня он тогда произвел сильное впечатление, и при второй встрече я нисколько не разочаровалась. Он взял карточку, из-за которой весь сыр-бор был, а я имела наглость спросить: «Что вы сделаете с ним?» Скотт посмотрел на меня без выражения и ответил: «Создадим невыносимые условия для жизни». Я поняла это однозначно: доведут до самоубийства. Скотт вздохнул: «Сомневаюсь. Вряд ли он сподобится на это. Паршивый человечишко. Так что просто будет очень плохо жить». Годом позже я узнала, что Джо бежал на Трайгон, а там его взяли за мошенничество. Поскольку преступление совершилось на Трайгоне, судили его по законам штата, ну и за земные дела добавили – а как же. Хитрость заключалась в том, что в штате Трайгон здоровье подсудимого не учитывалось принципиально, срок вкатили Джозефу полный и отправили в местную тюрьму, знаменитую на пол-Галактики теми самыми невыносимыми условиями, переходящими уже в несовместимые. Справедливость восторжествовала.

А я словно в сказку попала. Очень реалистичную, но настолько предсказуемую и логичную, какой жизнь не бывает. Эмоций у Скотта было меньше, чем у иного бытового робота, и приличия он приравнивал к закону, но это не мешало ему быть гостеприимным хозяином. Нас с Крисом приняли как… ну, не как родню, но как детей почтенных родителей. Немногочисленных членов клана – тех, кто постоянно жил в Пиблс, – мы видели только за ужином. Днем все семейство работало, причем с выездом в офисы, – я полагаю, чтобы насильственно ограничить себе рабочий день, иначе так за год можно ухайдакаться до инвалидности. Но мы не унывали. К нам прикрепили ответственного слугу-индейца, который устраивал верховые прогулки по окрестностям, рассказывал историю клана и следил, чтобы мы не скучали. Еще я заглянула на кухню, разговорилась с поварихой, и она научила меня готовить несколько шотландских блюд, в том числе и знаменитый хаггис. Скотт Маккинби сказал, что это простонародное кушанье, для бедных, да для туристов, охочих до национального китча, но, разумеется, весь клан его как минимум пробовал, тем более что в поместье хаггис готовили совсем иначе, чем в лондонских забегаловках.

За ужином и после него Скотт Маккинби расспрашивал Криса. Дотошно, но дружелюбным тоном. Мне понравилась его манера беседы – он нисколько не «прибеднялся» и даже не пытался казаться демократичным, но при этом он как бы поднимал Криса на более высокий уровень. Скотта интересовало все: история нашей семьи, принятая мораль, религиозные предпочтения, земельные владения, бизнес… Мне на всех трапезах подавали только безалкогольные напитки. Скотт Маккинби спокойно объяснил, что таково внутреннее правило клана: людям моложе двадцати одного года спиртное не дают, неважно, они члены семьи или гости, и наплевать, какие традиции у гостя и к чему он привык – здесь свой устав. Маккинби даже добились, чтобы решением муниципалитета города Пиблс, ближайшего к поместью, спиртное молодежи и не продавали. Никакое, даже самое слабое. Понятно, что надраться можно в Эдинбурге, до которого чуть больше двадцати миль, но это осуждается. Крис покосился на меня и тоже отказался от спиртного, хотя ему уже исполнился двадцать один год. Я вспомнила, что Сэнди практически не пил, он на гулянке после эпической драки выпил только стакан пива. И, конечно, не стала рассказывать, что поступала в колледж, ни разу не попробовав спиртного и табака. Я ведь хотела стать офицером, понимала, что успех потребует всех сил, ну и берегла здоровье. Первый в своей жизни бокал вина я приняла из рук Макса, уже после свадьбы. Был это сонский портвейн, и, господи боже, как мне было от него плохо! Всю ночь и потом еще наутро. А Макс, глядя на мои страдания, принес водки и заставил выпить. Так меня и испортили.

История со спиртным имела довольно забавное продолжение. На встрече ветеранов, когда подали пиво и виски, мне принесли кварту… парного молока. Окружающие мужчины, все в годах и наградах, посмеивались, глядя на меня. Я, с их точки зрения, была почти школьницей, большинству во внучки годилась. А я что? Я сказала: «О! Пиво и виски я где угодно могу достать, а вот парным молоком меня угощают не каждый день!» И выпила, конечно. Правда, вечером Скотт Маккинби пожурил: столь юной девушке неприлично даже упоминать о крепком алкоголе в присутствии старших мужчин.

На обратном пути Крис признался, что такого сурового социального экзамена ему еще держать не приходилось. Я удивилась, он усмехнулся: «Ты не поняла? Это смотрины были. Дедуля устал ждать, когда внук обнадежит его правнуками, и взялся за дело сам. Раз уж Сэнди категорически не хочет жениться как положено, дедуля решил присмотреться, не сгодится ли кто-нибудь из его актуальных подружек». Я расстроилась, потому что действительно не поняла, и почувствовала себя дурой. А еще разведчица! Урок, однако, пошел мне на пользу: я подтянула слабые свои стороны. Возможно, что без этого урока я не стала бы не только лучшей за десять лет, но и не получила бы диплома с отличием. Позже я узнала, что в Шотландии под разными предлогами побывало еще несколько девушек. Примерно в те же дни. Их не приглашали в родовое поместье, поселяли в отелях Эдинбурга. Скотт Маккинби встретился с каждой. Но дедулины интриги ни к чему не привели: Сэнди после выздоровления расхотел не только жениться, но и общаться. А может, дедуле просто никто не понравился…

…Когда яхта стартовала, я выждала несколько минут, и, лишь убедившись, что в салон не ввалится ликующий Макс («сюрприз-сюрприз, дорогая, ты же мне рада, ведь правда рада, просто из самолюбия признаваться не хочешь?»), позволила себе вздох облегчения. Эмбер бросила на меня сочувствующий взгляд.

– Не обидишься, если я поработаю? – спросила я.

– А здесь можно? – удивилась Эмбер. – Прямо с борта? Когда мы с мамой летели на Таниру, то доступа не было. Хотя мы летели люксом.

– Федеральным?

– Да, конечно. Мы всегда летаем только федеральными рейсами.

– На федеральных бортах редко открыт доступ для всех пассажиров. Даже в люксе. Там доплачивать нужно.

– Я не знала.

– При заказе билетов говоришь диспетчеру – с доступом. Процентов на двадцать дороже получится, но доступ будет первоклассный. Почти как с планеты.

– О-о, надо попробовать. Мне в пути иногда бывает очень скучно, а спать сидя я не могу.

– Ну, – я оглянулась, – здесь спальные места предусмотрены. Но это частная яхта, а не лайнер на полторы тыщи человек. Кстати, у частников доступ есть почти всегда. Сейчас попробую. Ага, – кивнула я, – есть.

– Работай, – улыбнулась Эмбер и достала из дорожной сумки игрушку, купленную на Танире.

Доступ действительно был, причем без ограничений. Только относительно медленный. Ничего, нам лететь семь часов, успею закачать себе на браслет все необходимое. Браслет, конечно, не лучшее хранилище для строго конфиденциальной инфы, но с облачными сервисами трудно работать, когда скачешь с планеты на планету – то нет коннекта, то он лимитирован. Я проверила отложенную почту. На Сонно я все-таки улучила момент и написала Йену, чтобы прислал мне досье Бернарда Бейкера, но после того в почту даже не заглядывала. Ага, он ответил. И прислал. Я потащила пакет к себе, а пока он переползал с сервера, решила развлечься светскими новостями.

Ирэн Маккинби вышла замуж. Я быстро пролистала снимки в официальной прессе. Гости один краше другого, мужчины в килтах, женщины в вечерних туалетах, жених во фраке. У невесты платье было роскошное – строгое, но сплошь покрытое вышивкой в тон основной ткани. Красивая девушка. Ни капельки не похожая на Августа. Фото из церкви; к алтарю невесту почему-то вел Август, а не отец. Фото с банкета; Август за столиком, рядом ядовито красивая девица, темноволосая, мягко положившая лапку на его кисть. Девица мне сразу не понравилась. Да, Эмбер не такая яркая, но, по-моему, производит куда лучшее впечатление. Интересно, почему Август звал с собой меня, но не подумал пригласить Эмбер? Хотя, может, у них отношения не дошли до той стадии, когда прилично знакомить девушку со своей семьей. Спрашивать у Эмбер в лоб я побаивалась. Лучше делать вид, что ни о чем таком не подозреваю, – чтобы не спугнуть.

Вообще Августа фотографировали чаще даже, чем молодых. Как будто его праздник. Один снимок меня потряс: Август танцевал… на столе. Или на чем-то очень похожем на стол – сложно разобрать, но это был банкетный павильон, там вроде и нет ничего, кроме столов. Это сколько ж он выпил?! Килт от резкого движения взлетел аж до середины бедра, но у шотландцев такое не считается нарушением приличий. Не утерпела и написала ему: «Август, ты еще и на столе танцевал?! Представляю, сколько ты перед этим принял». Ответ пришел буквально через несколько минут: «А чего ты текстом гонишь, можешь голосом позвонить, я еще не сплю». Ну да, разбежался, голосом – с корабля. «Я на борту, доступ тормозной». «Хорошо, тогда я буду писать тебе. Я поспорил с Ирэн, что Арчи не заговорит о своих чувствах и намерениях первым. По условиям, если проиграю, я должен был сплясать на мечах на ее свадьбе. Я проспорил. Выпил мало, два глотка шампанского, если бы больше, не смог бы танцевать. Это не стол, а тумба из оранжереи, на таких тумбах формируются уступы под размещение деревьев. Стол меня не выдержал бы. Мне все равно, где танцевать, но Ирэн захотела, чтобы все видели, и велела притащить эту тумбу». Я немедленно потребовала полную запись – раз есть фото, должна быть и запись. Вместо пакета Август прислал мне ссылку и пароль к закрытому ресурсу. Ну гений! Теперь я с борта буду искать в тоннах любительских роликов хоть что-нибудь приличного качества…

Однако я недооценивала Августа. Нужная запись имела самый высокий рейтинг, и делал ее явно профессионал. Я толкнула локтем Эмбер и раскрыла монитор в полный размер, чтобы ей было лучше видно.

Август был великолепен. Он сидел за столиком с той самой красоткой-змеюкой, прибежала невеста, напомнила о пари… Август огляделся оценивающе и кивнул. Ушел, вернулся в берете – до этого ходил с непокрытой головой – и с двумя палашами. Робот-погрузчик приволок тяжеленную квадратную тумбу высотой по пояс. Гости мигом сгуртовались поближе, женщины переглядывались и смущенно посмеивались, глаза заблестели… слышались реплики: «По канону? – Да, по всем правилам…» Гм, подумала я и покосилась на Эмбер. Вряд ли она знала, какой именно канон имеется в виду. Пришли волынщики и барабанщики. Август легко заскочил на тумбу.

Танцевал он роскошно. Прямо-таки порхал. Но меня отвлекала ядовитая девица. Она глядела на Августа недвусмысленно призывно. Август сверкал голыми коленками, а как набрал темп – вообще всем, что у него было под килтом. Сзади, разумеется, потому что спереди килт прижимал спорран. Эмбер глядела, сосредоточенно сдвинув бровки. А я обратила внимание, что Август ни разу не глянул под ноги – хотя в этом танце смотреть вниз разрешается. И уж конечно, он не задел лезвия, хотя выплясывал в опасной близости от них. Закончил, дождался аплодисментов, соскочил с тумбы. Девица мигом прильнула к нему, и я быстренько сложила монитор, оберегая чувства Эмбер.

– Я ведь изучаю викторианскую эпоху, – сказала Эмбер без толики смущения. – Королева Виктория очень любила шотландские танцы. Особенно на мечах. В детстве я думала, что шотландцы плясали, держа меч в руке, над головой. А королева это любила, наверное, потому, что так странно, когда мужчина в юбке. А потом я увидела соревнования – и все поняла. Королева Виктория очень любила секс. Да-да, это странно, если вспомнить господствующую мораль, ею же и насажденную, но это факт, она в своих дневниках об этом писала. Но, конечно, речи быть не могло о каких-то интрижках. Тогда шотландские танцы для нее стали отдушиной – они позволяли ей любоваться мужчинами без стыда, ведь это национальный обычай, и ничего неприличного в нем нет. Но я первый раз вижу, что танцуют по правилам, так, как танцевали в викторианскую эпоху. На соревнованиях танцоры обязательно поддевают под килт шортики, а тут… – И она все-таки покраснела.

– Как-то раз Август сказал мне, что совершенно не стеснителен, потому что до четырнадцати лет не носил штанов, только килт, – невпопад брякнула я.

– Вот странно как устроены люди, – задумчиво проговорила Эмбер. – Что сейчас может быть таинственного в обнаженном человеке, мужчине или женщине? Ничего. Мы привыкаем с детства видеть почти голые тела. На пляжах, в спортзалах. Мы нисколько не стыдливы. Нас ничем не удивить. Но мы по-прежнему краснеем и хихикаем, если у кого-то задралась юбка! – Она звонко рассмеялась.

Не все, подумала я, вспомнив девицу. Интересно, кто это? Какая-то аристократка, других там не было. Машинально запустила визуальный поиск. Ага, вот и она. Джиллиан Фергюсон, не принцесса, но из очень хорошей семьи. Батюшки, аж четыре раза сходила замуж. Старше меня и даже Августа. А как хорошо сохранилась…

Спохватившись, я оборвала поток сознания. Хватит, развлеклась – и будет. Скачала себе ролик, потому что танец действительно хорош, и переключилась на почту. Пакет от Йена уже целиком переполз на мой браслет. Только потянулась открыть – пришло сообщение от Августа: «Ну как?» Я машинально ответила: «Прекрасно. Ты дал нам с Эмбер лишний повод вспомнить викторианские обычаи». Август ни капельки не удивился, что я поделилась с Эмбер, и уточнил: «Да, в моем исполнении это несколько ближе к викторианскому варианту, чем к современным танцевальным стандартам. Стандарты убивают душу танца, превращают в четкое последовательное исполнение элементов. Это не танец, а гимнастическое упражнение получается. Я же немного импровизирую». Что-то он многословен. «Ты там от скуки маешься, что ли?» – спросила я. «Пытаюсь работать, – признался Август. – Но голова как будто сырыми опилками набита. Никак не могу адаптироваться. Погода испортилась. А еще эти короткие сутки! Холодно. Терпеть не могу, когда холодно, я в спячку впадаю». Я хмыкнула и ответила, что тоже собираюсь как следует поработать. Август возмутился и посоветовал лучше лечь спать, это же не лайнер, а яхта, должны быть условия. Сам иди спать, подумала я и написала что-то вежливое, но в том духе, что без сопливых разберусь.

– Почему он не позвал тебя с собой? – удивилась Эмбер. – Ведь вы всегда вместе выходите куда-то.

– Не всегда, – возразила я. – Он звал. Но там среди гостей человек, которого я очень не хочу видеть.

– А-а, – кивнула Эмбер.

Яхта выполнила поворот, меняя курс, и доступ к Сети внезапно пропал. Ну вот и чудесно, решила я, мне обеспечили должную изоляцию для работы. Не дожидаясь, пока доступ восстановят, раскрыла пакет, прилетевший от Йена.

Так, свежие наработки полиции. Ничего… ничего… Нет, ничего важного. Никого из сбежавшего персонала Бейкера пока не разыскали. Но известно, что диспетчерша уехала в страхе, как будто ей угрожали. Ей кто-то позвонил, она посреди ночи вскочила и ушла с минимальным набором вещей. Улетела с Таниры на Твансо, там ее следы затерялись.

А вот и наш художник. Ярлычок тот же, какой он показал мне. Личные фото и записи разных лет. Опаньки. Я с некоторым изумлением разглядывала очень симпатичного, с большим вкусом одетого мужчину. Довольно длинные волосы, плотно зачесанные назад, бородка такая ровная, словно он брился по нарисованной предварительно линии. Красная куртка, да. Только в комплекте с серыми брюками и серой же водолазкой. Я пролистала остальные снимки. Синее он носил, да. Синие джинсы и черный свитер, серовато-синий костюм с темно-синим галстуком и белоснежной сорочкой, ярко-синий гидрокостюм. И коричневое носил – с оливковым и тускло-зеленым. На одном из снимков он стоял на фоне той самой картины – копии с работы Уистлера. А на другом – рядом с машиной. Машина, мягко говоря, не дешевая. Не самая дорогая, и не новая, но и не дешевая! Машина была ярко-желтой, как яичный желток. Список работ, проданных и нет. А он неплохо зарабатывал живописью, между прочим. Я выборочно просмотрела его картины – да отличный художник. Страсти нет, но какая техника! И с фантазией порядок. Общителен, коммуникабелен. Любимец общества. В глазах – легкая грусть. Я бы в такого не влюбилась, но мужчина очень привлекательный. И самое главное – все это плохо вязалось с тем Бернардом, которого я видела своими глазами. Поломало его убийство брата? А ты не убивай, сукин сын.

Я потерла переносицу и нашла в своем архиве запись из игрового салона. Ну, вот этот момент. Бейкер входит в салон, за ним – Джон Смит. Ха, а действительно, эльф в очках неотличим от деловитого и шустрого подростка. У него ж даже моторика человеческая. Удивительный эльф… был. Консультантка Долли заметалась между посетителями, Бейкер ушел к витринам… проматываем. Ага, вот этот разговор между Джоном Смитом и Бейкером. Как я и предполагала, эльф перепутал его с братом-близнецом. «Здравствуйте, мистер Адам!» А Бейкер отпирался, сначала недоуменно, потом раздраженно. Надо будет спросить у Рассела, насколько хорошо эльфы различают человеческие лица. Потому что для китайцев, например, особенно выросших среди своих, все белые – на одно лицо. Как для большинства людей на одно лицо все инородцы.

Вернувшись к началу эпизода, я переключила на воспроизведение с внешних камер. Н-да… водитель из Бейкера никакой. Дома, на Земле, он ездил на дорогом аппарате, напичканном автоматикой. Ему фактически оставалось только задать конечную точку маршрута – все остальное машина делала сама. А здесь он обзавелся едва ли не самой дешевой из пластиковых наземных машинок, в которой не было ничего из того, к чему он привык. Ну вылитый братец Адам, редкостный жмот. Готова поспорить, на Земле машину Бернард не сам покупал, ему мама подарила.

Стоп.

Я снова запросила доступ в Сеть. Краем глаза отметила, что от Августа упало еще два сообщения, но решила просмотреть их позже. Вызвала каталог машин. Вот она, эта модель. Производится на Конго-Кастл, для колоний с несложным рельефом, поставляется в разборе, окончательный монтаж – силами локального продавца… поэтому и так дешево. Никаких страховочных систем, кроме тех, что обязательны по закону: аварийное торможение и адаптивный круиз-контроль. Поставить автоматику управления можно только в самом примитивном варианте: энергосистема слабенькая и не потянет много лишнего. Несмотря на дешевизну и простоту – хоть в собственном гараже ее монтируй, правда, зачем человеку, у которого есть деньги на гараж, это барахло… – модель провалилась на рынке, остатки продаются со значительной скидкой.

Вернувшись к разговору Бейкера с Долли, я внимательно прослушала весь диалог. Бейкер, когда ему посоветовали тренажер для начинающих водителей, смутился, но обворожительно улыбнулся – привычно, видимо, – и стал оправдываться. Дескать, он на Земле привык ездить на личной машине, ему тяжело в общественном транспорте, да и на такси разориться можно. Когда ехал, не знал, на сколько зависнет на Танире, поэтому, естественно, свою машину оставил дома. А здесь соблазнился дешевизной – вроде выглядит как автомобиль, продается с половинной скидкой, получается выгодней, чем месяц арендовать то, к чему он привык, и никто не контролирует пробег и расход топлива. Да если б он знал, что в автомобилях с пометкой «для колоний» невозможно ездить, разве стал бы связываться? Она даже припарковаться не в состоянии. А он не умеет, у него машина сама выполняла большинство маневров…

Я проверила его историю: права с шестнадцати, первая машина с шестнадцати – ну точно, мама подарила… И уже в семнадцать два очень характерных штрафа – за взлет с участка наземной магистрали, не приспособленного для разгона, и за посадку на открытый грунт. Гм. Впервые слышу, чтобы человек, который умеет взлетать откуда не положено, не смог бы запарковаться где угодно. И сесть на грунт на автопилоте машина имеет право только в аварийной ситуации; за это не штрафуют. Значит, Бернард садился вручную… Что-то он темнит. Я проверила дату покупки синего «флеминга», потом запросила торговые предложения со скидкой на тот день. Вот ведь скупердяй! Мог купить машину пусть не такую яркую, зато с хорошей начинкой. И всего вдвое дороже.

И задумалась.

Какой бы плохой ни была машина, чтобы освоить ее на примитивном уровне, нужно буквально два-три часа – присидеться. К моменту диалога в салоне Бейкер ездил на своей синявке неделю. И что же, опытный водитель, тринадцать лет стажа – не сумел привыкнуть? Да он бы ее в бараний рог скрутил. Она бы у него летать научилась с перепугу. Или выкинул бы давно и купил что получше, денег-то хватает. В крайнем случае попросил бы мамочку переслать его аппарат, перевозка выйдет немногим дороже, чем он заплатил за машину на Танире.

Я меланхолично листала досье Бернарда. Наткнулась на довольно длинный ролик с его интервью. Запустила. Я мало, что понимала, – разговор был узкоспециальный, о высоком искусстве, Август бы разобрался, а я просто слушала. И ловила себя на мысли, что вот этого симпатичного парня как будто подменили. Интервью давал спокойный, уверенный в своем будущем мужчина, плотно занявший нишу в изобразительном искусстве, достаточно известный, чтобы не считать себя бездарным ремесленником. А я помнила человека, полностью разочарованного, жадноватого, трусоватого, эгоистичного и склонного лгать даже там, где в этом не было нужды. Что с ним произошло? Интервью он давал около года назад. И все снимки в его досье были не позже этой даты. Что случилось потом? Вряд ли его так сильно переменила смерть отца, которого он не любил. Может, чем-то переболел? Какие болезни могут повлиять на психический статус? Эндокринология, само собой, ряд хронических инфекций, рак всех видов, повреждения головного мозга любой этиологии… Я проверила, есть ли в досье его медицинская биография. Так. Год назад Бернард Бейкер перенес паротит в тяжелой форме, с осложнениями, без потери трудоспособности. Ну ни черта ж себе «без потери», если он после болезни не выставил на продажу ни одной картины, и нет отметок, что участвовал в выставках! Способен паротит – который дедов любимый объездчик называл «свинкой», потому что физиономию разносит в точности как у поросенка, – превратить хорошего человека Бернарда Бейкера в законченное ничтожество?

«Август, – написала я, – паротит может изменить психику? Бейкер Второй переболел паротитом, до болезни был чудесным парнем, а после – моральным уродом. Может такое быть?»

Пока ждала ответа, перечитала все его сообщения, которых свалилось уже шесть.

«Здесь очень скучно».

«Я понял, почему ты не поехала в Пиблс. Из-за одного человека, верно? Могла бы сказать мне. Я все равно догадался, когда увидел его, и попросил удалиться по-хорошему. Придумать себе какое-нибудь срочное дело в Пакистане, которое никак нельзя проигнорировать, и уехать. А то его со свадьбы выставят наши слуги. Между прочим, у Маккинби в Шотландии влияние серьезное, так что лучше бы ему забыть о любых поездках в нашу страну. Он внял».

«Почему ты не отвечаешь?».

«Ужасно болит голова, но я просмотрел те материалы, которые ты добыла перед отъездом. Феерический провал Бейкера. Давно я не видел, чтобы человек попадался так глупо. Как будто не мог заказать чертов симулятор из дома, чего его в салон-то понесло? Самая ценная информация с начала расследования».

«Послезавтра возвращаюсь на Таниру. Даже на Кларион заезжать не стану. А я там не нужен, туда все равно половина семьи летит. Ты отдыхай, если что срочное, я сам прекрасно справлюсь. Улетел бы прямо сейчас, но завтра выставка, я должен там быть».

«А действительно: зачем он пошел в салон?!»

Пока я читала, пришел ответ: «Паротит многое объясняет, но, Делла – ты на ложном пути. Лучше подумай, зачем ему понадобился симулятор для первоначального обучения пилотов кораблей». Я обиделась, фыркнула и написала: «А ты, конечно, уже знаешь, зачем? Раз знаешь, зачем думать мне? Я пойду спать, меня после Сонно наконец-то отпустило. Спокойной ночи».

Эмбер позевывала. Очень аккуратно, смущенно и очаровательно. Черт, подумала я, если Август ее упустит, он действительно болван. Хотя Эмбер из тех девушек, которые способны ждать годами… А у меня она почему-то пробуждала материнский инстинкт в острой форме.

– Ты спать не хочешь? – спросила я.

– Нет-нет, – быстро ответила Эмбер и улыбнулась.

– Зеваешь же.

– Прости.

– Да чего «прости», мы обе на Сонно вымотались так, что теперь нам работа за отдых сойдет. – Я встала. – Ладно, ты как хочешь, а я пойду спать. До посадки еще часов пять, хоть освежусь.

Разумеется, Эмбер немедленно последовала моему примеру.

В гостевой каюте было тесно, но комфортно. Я разделась, повозилась на узкой койке, сооружая «гнездо» из подушки и легкого одеяла. Закрыла глаза.

Черт подери, что Август имел в виду?

И зачем, действительно, Бейкеру космический симулятор? Сам захотел научиться? Ага, машину водить не умеет и думает, что с кораблем справиться проще. Ну да, чего там – стартовал свечкой, как пальцем в небо ткнул, а дальше само пойдет. Места, типа, много, не то что на городской улице. Видала я таких идиотов, которые считали, что раз в Космосе невесомость, то падать некуда, а раз не упадешь, то не разобьешься, и бояться нечего. Как раз в Космосе всегда есть куда упасть и обо что разбиться. Лучше кататься на роликах по промышленной помойке в безлунную ночь – и то меньше шансов куда-нибудь свалиться или на что-нибудь напороться.

И вообще, у нас что, такая проблема найти квалифицированного пилота? Правда, его не купишь с половинной скидкой на распродаже, как синюю пластиковую машину. Опять решил сэкономить? Самому дешевле, чем нанимать специалиста?

Мелькнула какая-то мысль, но я уже засыпала, поэтому упустила ее.

Если бы не упустила, возможно, могла бы выиграть сутки. Хотя этот выигрыш уже ничего не решал.

* * *

Строго говоря, дружба с лордом Расселом проходила по разряду причуд князя Сонно. В высоких кругах имя Расселов старались не упоминать. Лет двести назад, то есть считай вчера, его предок разбогател на спекуляциях и решил прорываться в элиту. Он купил материк на недавно открытой, с виду многообещающей планете Кангу. Купить планету целиком денег не хватило, Рассел-первый рассчитывал провернуть еще пару сделок и завершить покупку. Однако ему не повезло, он прогорел, и всего имущества осталось – только этот материк. В элиту его не приняли – кому он там нужен, раз у него кишка тонка подмять под себя одну-единственную планету, – дети оказались неспособны к бизнесу, Рассел-первый пытался разрабатывать месторождение свинца, но оно было дохленькое, и всей добычи едва хватило, чтобы выплатить долги.

Такими Расселы и остались – ни то ни се. Уже не торгаши, еще не знать. Их не воспринимали всерьез ни те ни другие. Семейство вело замкнутую жизнь, ограничившись дружбой с немногими людьми вроде князей Сонно – отнюдь не все аристократы так чувствительны к родословным огрехам других. На сегодняшний день главой династии считался Джеймс Эдуард Рассел. Сорока шести лет, не женат, бездетен, увлекается охотой, в средствах не стеснен, ходят слухи, будто предпочитает мужчин, играя при них женскую роль; с точки зрения элиты – господи, какой скучный тип, даже в сексе не смог выдумать ничего по-настоящему оригинального, а еще имеет наглость зваться лордом.

На космодроме Кангу нас уже ждал личный самолет Рассела. Экипаж оказался немногословным, стюардом был эльф. Я обратила внимание, что эльф, как и Джон Смит, очень высок для своей расы. Через четыре часа мы были в поместье.

Лорд Рассел сам встретил нас на аэродроме. И с первой же секунды произвел приятное впечатление. Он выглядел намного моложе своих лет, был высоким и тонким, с шапкой темных вьющихся волос, с живыми темными глазами и по-женски аккуратным носом. Красивая улыбка. Было в его внешности что-то странное, но я никак не могла уловить, что именно. И да, я поняла, на чем держатся слухи о гомосексуальных наклонностях: красота его носила отчетливую тень женственности. Однако пластика движений была абсолютно мужской, характерной для хорошо тренированного человека, возможно, бывшего гимнаста.

До дома – большого современного особняка – мы добирались на открытой машине. Рассел задавал этикетные вопросы, отвечала на них преимущественно Эмбер. Я осматривалась по сторонам. Поразительно тихое место. Словно здесь не бывает ветров и гроз. В лучах закатного солнца старые деревья казались прорисованными китайской тушью на фоне оранжевого неба. Длинная трава, похожая на густой мех, серебрилась тонкими полосами метелок, а под деревьями окрашивалась в густой фиолетовый цвет. Где-то неподалеку громко пели птицы. Незнакомые. Я поняла, что впадаю в медитативное состояние, и усилием воли встряхнулась.

В комнаты нас провожала пожилая неразговорчивая эльфийка. Показала мне спальню со смежной гардеробной и ванной, представила личную горничную, почему-то кореянку, и удалилась. Через час я спустилась в столовую к ужину. Рассел предложил нам с Эмбер аперитивы, но предупредил – безалкогольные.

– На всем материке нет ни капли выпивки, – сказал он. – Ни в какой форме.

– Даже для медицинских целей? – удивилась Эмбер.

– Да. Я использую дорогие антисептики, но не на спиртовой основе. – Рассел помолчал и объяснил: – Эльфы. Они спиваются мгновенно. Они физиологически совершенно беззащитны перед алкоголем. Если эльф в течение нескольких месяцев выпивает по бокалу вина в день, считайте, он мертвец. А привыкание вырабатывается буквально после нескольких бокалов или бутылок пива. Если спохватиться в самом начале, эльфа теоретически можно спасти. На практике у них необоримая психологическая зависимость. Он может воздерживаться год, но потом все равно выпьет. А дальше – как с человеком, который употребляет наркотики и не имеет воли остановиться. Доза наращивается, и в конце концов наступает смерть – либо от отравления, либо от распада внутренних органов. Поэтому во всем моем поместье нет спирта – чтобы эльфы не могли попробовать этот яд даже случайно.

– Но ведь многие из них покидают поместье, – сказала я. – И там, в большом мире, соблазн слишком велик, а возможностей поддаться ему слишком много.

– О, – кивнул Рассел, – это легко решается. Разумеется, мы – я говорю о нашей семье – не ограничиваемся только лишь запретами. Запреты всеми гуманоидами воспринимаются одинаково: как повод нарушить их. У нас есть методики воспитания эльфов, с ними работают психологи. Эльфы чрезвычайно тяжело расстаются с любой привычкой, не только с алкоголизмом. Мы использовали эту их особенность. Наши психологи вырабатывают у них привычку отказываться от спиртного. Понимаете, да? Просто шаблон отказа от некоего действия, как у людей привычка останавливаться на красный свет. Самый опасный период – примерно с пятнадцати до двадцати лет, когда эльф уходит от родителей, чтобы завести свою семью. Именно в этот период закладываются все шаблоны, которыми он станет руководствоваться в течение жизни. Уничтожить любую привычку, заложенную в это время, полностью невозможно. Можно лишь слегка скорректировать. Допустим, если эльф привык есть мясо каждый день – можно приучить его к другому виду мяса, и даже к рыбе, но вегетарианцем он не станет никогда. Поэтому мы не отпускаем эльфов из поместья до двадцати лет. Мы вырабатываем у них те привычки, которые помогут им выжить в мире людей, убеждаемся, что обучение прошло успешно, и лишь тогда отпускаем.

– В обучение входят лишь привычки? – заинтересовалась Эмбер. – Я читала, что эльфы плохо усваивают стандартную школьную программу для инородцев, поэтому обычно им дают какую-то простую специальность, в соответствии с их наклонностями, – слуга или садовник…

– Это ошибочное мнение, – уверенно сказал Рассел. – Эльфы очень легко обучаемы. Но сам подход, принятый в современной педагогике, для них не годится. У нас свои программы, и наши эльфы превосходно сдают экзамены на стандартный аттестат. Легче всего им даются языки и естественные науки. Они чрезвычайно любознательны, и если найти ключик к их любопытству – более упорных и старательных учеников не бывает. А если им еще по душе учитель – они, так и быть, из любви к нему освоят и те науки, которые им не очень интересны. Что же касается принятого в человеческом менталитете набора профессий для эльфов, то это от незнания их природы. Незнания и нежелания что-то менять в своем образе мыслей. Из эльфов получаются хорошие слуги только в силу их преданности. Ну и эльфийки – это лучшие няни для совсем маленьких детей. Если вам нужен действительно превосходный слуга-инородец – берите индейца. То же самое о садовниках. Эльфы любят дома с большими садами или парками, они разбираются в растениях, но ухаживать за ними не умеют и не хотят. Лучшие садовники, только не удивляйтесь, – орки. Я недавно открыл для себя это их призвание. Должно быть, вы тоже слыхали мнение, будто орки ни на что не годятся, если только в армию, и то не в специализированные части? Оказалось, нет. Десять лет назад я взял на пробу группу из ста детенышей орков. Школьную программу им начитывали вслух, не давая упражнений на самостоятельное изучение. А практически они обучались агрономии и ветеринарии. Результат ошеломляющий. Они полностью освоили эти специальности. Более того: работа с растениями и животными положительно действует на интеллект орков. Эльфам же мы даем несколько профессий и базу, умственный принцип для освоения новых, – ведь если они привыкают учиться, то с удовольствием учатся всю жизнь и могут освоить дополнительные профессии. Я учитываю не только их природные пристрастия, но и те успехи, которые делают наши выпускники уже в самостоятельной жизни. Так, исходно мы обучали эльфов по двум направлениям – стюард и лесник-егерь. Сейчас, помимо этих навыков, мы готовим операторов наземных, подземных и водных видов транспорта, парикмахеров, дрессировщиков домашних животных, тренеров по лечебной гимнастике. Среди наших выпускников есть даже инструктор по гольфу, и на следующий год он приедет сюда, чтобы обучить других эльфов основам своего искусства.

– Надо же, – Эмбер покачала головой. – Как удивительно.

– Я не хочу останавливаться на достигнутом. В этом году я начинаю эксперимент уже следующей ступени сложности. Практически все наши выпускники прекрасно водят автомобиль. Почему бы не попробовать обучить их пилотированию самолетов, а затем и звездных кораблей? Если судить по психологическим задаткам, из эльфов должны получиться отличные пилоты. Они чрезвычайно выносливы, и порог усталости, за которым критично снижается концентрация внимания, у них существенно дальше, чем у людей и индейцев. Они умеют без остатка сосредоточиться на задаче, у них не бывает «морской болезни» и прочих вестибулярных нарушений, а их точность вошла в легенды.

Распахнулись двери в залу, и Рассел провел нас к столу. Я мимоходом оглядела предложенные блюда. Похоже, оленина и несколько овощных гарниров на выбор.

– Оленей вы добыли на охоте? – спросила Эмбер.

– Ну что вы, – Рассел даже рассмеялся. – Я развожу их. Если хотите, это мой бизнес – разведение диких земных животных для колониальных парков, частных и общественных. Начал – да, с оленей, поскольку они излюбленная охотничья дичь. Сейчас в моем списке сотни видов, в том числе тех, какие на Земле давно сохранились лишь в зоопарках. Здесь я не только наращиваю их численность, но и заново адаптирую к воле. Например, лебеди. На Земле в дикой природе остались только лебеди-шипуны, и то в исчезающих количествах – порядка тысячи пар. У меня их – девять тысяч пар. Получилось восстановить и остальные виды, в том числе и кликуна – несмотря на скептические прогнозы ученых. В следующем году я передаю Земле тысячу пар кликунов, так что, возможно, вскоре земляне вновь увидят в небе лебедей, пролетающих на зимовку или гнездовье. Впервые за сто пятьдесят лет. На лебедей у меня стабильный спрос. Неудивительно, птица ведь красивая и крупная. Шипуны к тому же превосходно приручаются и адаптируются. Если хотите, можем дня через два съездить на Озера. Сейчас прекрасное время, птенцы подросли и плавают косяками за мамочкой. Но, конечно, без ружей, даже спортивных – лебедь очень нервная птица. Кстати, насчет ружей, – он оживился, – Макс говорил, вы хотите увидеть настоящую эльфийскую охоту?

Эмбер замялась.

– Я много думала, – призналась она, – и пришла к выводу, что, наверное, не смогу видеть, как умирают животные. Видите ли, я выросла на Земле и…

– Понимаю, – кивнул Рассел. – Для вас животное – ценность, а дикое практически святыня. Что ж, у меня есть несколько живописнейших уголков для спортивной охоты. Животные там привыкли, что им время от времени на шкуру прилетает клякса, но честно убегают при виде человека. – Он засмеялся. – Можно еще развлечься чиповкой. Это почти настоящая эльфийская охота, но никто не гибнет. А охота с огнестрельным оружием у меня разрешена на острове, куда я свожу бракованных особей, и на хищников – разумеется, в плановом порядке. В этом году волков мало, весна выдалась для них голодная, мне даже пришлось подкармливать выводки – как ни странно, спрос на волков ненамного уступает спросу на оленей и лебедей, и я не могу позволить себе потерять две трети поголовья. Поэтому за настоящей охотой придется лететь на остров. Но, наверное, эту охоту лучше отложить до приезда Макса? – спросил он у меня. – Макс всегда выкраивал день, чтобы побывать на острове.

– Не думаю. Он ведь может и через неделю приехать, а у меня не так много времени.

– Разве он не писал вам? – удивился Рассел. – Он завтра вечером прилетает.

У меня мигом испортилось настроение. Я даже отоспаться не успела. И уж конечно, при Максе и думать нечего вести какие-то рабочие беседы.

– А можно посмотреть эльфийские деревни? – спросила Эмбер.

– Конечно. Правда, большинство поселений у меня вполне стандартного вида, но есть несколько адаптационных деревень. Туда я поселяю только что перемещенных.

– Вы до сих пор их вывозите? – не поверила я. – Но ведь это запрещено.

– У меня есть разрешение. Я владелец частного образовательного центра для инородцев и имею право вывозить инородцев любого пола и возраста, если им угрожает гибель. У меня есть постоянные дежурные посты, работают люди и эльфы, которые объясняют соплеменникам, зачем мы там. В сущности, схема чрезвычайно проста. Учитывая, что своей медицины нет, практически любая серьезная травма для эльфа смертельна. Смертелен и ряд болезней. Заболевших и покалеченных приносят на пост, там им оказывают первую помощь – и сразу же переправляют сюда. Кроме того, разрешено забирать и членов семей мигрантов.

– У вас их много?

– Около двадцати тысяч единовременно. Больше, боюсь, пока не потяну, – охотно ответил Рассел. – Они ни в коем случае не моя собственность, даже в смысле долговременного рабочего контракта. Частично мои расходы по обучению погашает государство, но это, конечно, даже не насмешка. Впрочем, даже если бы государство не участвовало никак, я не бросил бы эту затею. Эльфы в определенном смысле – миссия нашей семьи. Так сложилось. Именно мои предки сумели наконец обучить эльфов федеральному языку и нашей манере говорить. Мы внесли свой вклад, и немалый, в признание эльфов разумными. Вы хорошо знаете историю эльфийского открытия?

– Поверхностно.

– Мой предок, которого все считали торгашом, был инженером. Крупный специалист, очень высокооплачиваемый, немного играл на бирже. Однажды ему повезло, и он приобрел значительную сумму. Он решил, что это повод купить кусок земли под родовое поместье. Нет, он не рвался в аристократию, это был для него чужой мир. Он был довольно наивен в житейских вопросах, всем заправляла его жена. Ей тоже нравилась идея, что дети и внуки будут расти в поместье. Выбор остановили на Кангу, где удалось очень недорого приобрести материк. Тогда они не знали еще, какое это сокровище. Разумеется, поскольку мой предок был инженером, он первым делом заказал ресурсную оценку материка. Ему очень понравилось, что здесь нет каких-то безумных месторождений: значит, не будет и искуса построить заводы. Только потом выяснили, что здесь прекрасная охота. С нее и началось. Эльфов тогда вывозили все. Девушек… это гнусно, что их рассматривали как сексуальные игрушки, но против исторической правды не попрешь. А мужчин часто использовали как охотничьих собак. И мой предок тоже завел несколько семей, для охоты. Его жена совершенно влюбилась в эти места и много времени проводила дома. Она развлекалась тем, что дрессировала эльфов. И довольно быстро стала подмечать некоторые странности. Эльфы очевидно были разумнее животных. Они очень легко обучались, но совершенно не могли вести систематизированный образ жизни. Ее сын пошел дальше, составив методику обучения эльфов. А его дочь наконец сумела обучить их речи. Расселы долго держали в тайне свое открытие. Достаточно вспомнить, как именно эксплуатировали эльфов, чтобы понять: это был бы чудовищный скандал. А потом, вы помните, родился первый ребенок-полукровка, и скандал все-таки разразился. Но не у нас. У нас по-прежнему было тихо. Никто до сих пор не знает, что действительно первый ребенок родился не на Большом Йорке, а здесь, в этом поместье. – Рассел позволил себе озорную улыбку. – Моему прапрадеду было около четырнадцати лет, он развлекался с эльфийками, как и многие его ровесники. Наши эльфы были в среднем крупнее сородичей, и связь с человеком им не вредила. Много позже мы узнали, что беременность наступала часто, но взрослые эльфийки избавлялись от нежеланного плода. А мой прапрадед соблазнил совсем юную девушку, и она родила. Она при этом погибла, к сожалению, и ее огорченные сородичи принесли новорожденную девочку хозяйке поместья. Они сумели объяснить, в чем дело. Хозяйка перепугалась, сына примерно наказала, а ребенка-полукровку оставила в доме – как сироту. Когда девочка подросла, стало понятно, что физиологически она очень близка к человеку, и она получила паспорт человека. Ее выдали замуж, за человека. Мой прапрадед женился на девушке своего круга, очень ее любил…

Он ненадолго замолчал.

– У меня не складываются отношения с людьми, – признался он. – Что-то мешает им принять меня за своего. Они не понимают, что именно. Я – знаю. Та девочка была не единственной полукровкой-Рассел. И… словом, я квартерон.

Эмбер тихонько ахнула, а я внимательно посмотрела на нашего гостеприимного хозяина. Господи, он же действительно эльф! Как я не поняла этого сразу?

– Теперь вы понимаете, почему забота об эльфах – миссия нашей семьи. Они нам, можно сказать, сородичи. Моя бы воля – вывез бы сюда всех. Но нет ресурсов.

– Но ведь вы обучаете их быть людьми, – возразила Эмбер. – Это хорошо, но при этом замедляется развитие их собственной цивилизации.

– Оно не замедляется. Оно прекратилось примерно тридцать тысяч лет назад, – с грустью сказал Рассел. – Увы, эльфы никогда не создадут собственную культуру. Я интересовался информацией по колонизации и узнал, что гуманоидных рас было довольно много. Почему-то они останавливаются в развитии, потом деградируют и вымирают. В цивилизацию развились только земляне и индейцы. Ни орки, ни эльфы уже не разовьются. Единственное, что мы можем для них сделать, – вписать в наше общество. Тогда мы сохраним хотя бы их генофонд. И, кто знает, лет через пятьсот далекие потомки сегодняшних инородцев захотят вернуться на историческую родину и создать псевдокультуру. А может быть, не захотят. Но без нашего вмешательства они попросту вымрут. И очень скоро. Их косят болезни, они гибнут от недокорма, у них каждый второй ребенок появляется на свет с врожденными пороками. Те эльфы, которые улетели, имеют куда больше шансов выжить. Если, конечно, не сталкиваются с изнанкой нашего общества. Но для этого и существуют центры вроде моего. Мы учим эльфов так, чтобы они могли получить гражданство. Мне кажется, это единственный способ защитить эльфов от дурного обращения.

– Увы, не всегда и гражданство помогает, – сказала я, имея в виду Джона Смита.

– Да. – Рассел понял меня с полуслова. – Но такое случается и с людьми. Делла, как вы полагаете, будет ли с моей стороны уместно предложить помощь вдове? Я знаю, на образование старшего сына у нее деньги есть. Но ей и самой надо на что-то жить, и младших детей поднимать.

– Я думаю, она примет вашу помощь. Вы хорошо знали Джона Смита?

– Да. Мы почти ровесники, росли вместе. Он был скорее приятель, чем слуга. Собственно, моим домашним слугой был его отец. Я бы даже сказал, что мы дальние родственники, но у эльфов нет понятия родства. Они привязаны к родителям и к детям, но почти равнодушны к братьям и сестрам, не говоря уж о дядьях и кузенах. То есть связи формируются только по вертикали.

Я оживилась:

– Джеймс, не сочтите за бестактность… но вы сами подняли эту тему.

– Рассказать, чем я отличаюсь от человека? – догадался он и улыбнулся. – Не беспокойтесь. Это второй вопрос, который задают мне всегда. Первый, разумеется, – чем торговал мой предок, если сумел купить материк уже после того, как налоги поднялись. И сказать по правде, мне приятней говорить о различиях между расами, чем о бизнесе предков. – Он помолчал. – Самый честный ответ – ничем. Разумеется, мне сложно судить о менталитете, чтобы сравнить, я должен быть сначала человеком, потом эльфом, или наоборот. Но менталитет и у разных народов порой отличается сильнее, чем у индейцев и орков, например. Строго говоря, эльфы из всех инородцев ближе всего к человеку. Считается, что самые близкие – индейцы, но это не так. У эльфов даже структура оволосения тела похожая на человеческую. Гибриды – простите за такой термин – человека и эльфа всегда больше люди. Да, некоторые гены по отношению к человеческим доминантные. Но они, как ни удивительно, скорей улучшают породу, чем портят. Нет ничего, доступного человеку, что было бы недоступно мне. При этом мне доступно несколько больше, чем среднестатистическому человеку, и мои способности – не выдающиеся, а нормальные для человека с примесью эльфийской крови.

– То есть вы в чем-то превосходите чистокровного человека? – уточнила Эмбер с любопытством.

– Если это не будет сочтено нескромностью – да. Я говорю о совершенно объективных преимуществах. Эльфы в целом хуже человека приспособлены к выживанию, но ряд их специфических эволюционных приобретений, во-первых, заметно перекрывает все, что есть у человека, а во-вторых, замечательно сочетается с нашими генами. Я говорю «нашими», потому что считаю себя все-таки человеком. Чисто с математической точки зрения так будет верно. Первое такое преимущество – память. Человек теряет эйдетическую память в детстве, потом учится этому способу заново, и лишь отдельные представители нашего рода сохраняют такую память на всю жизнь. А у эльфов другой не бывает. И их способ запоминания несколько эффективнее нашей эйдетической памяти. Мне сложно сказать, у меня эйдетическая память или эльфийская, но результат один – как и все эльфы, я не забываю ничего. За счет такой памяти эльфам не составляет труда учить наши языки – если они поняли сам принцип построения речи. Их глотка позволяет воспроизводить любые звуки, а слух – различать малейшие оттенки произношения. Это раса охотников, и они, заманивая дичь в ловушку, имитируют ее голос. Поэтому я не вижу ничего удивительного в том, что Джон Смит легко выучил китайский. Строго говоря, человеческая глотка устроена точно так же, но у нас хуже слух. Поэтому людям труднее. У меня такой трудности нет. В юности я развлекался тем, что коллекционировал языки. Остановился на двадцати пяти. Второе преимущество эльфов, связанное с первым, – наблюдательность. Опять же, это следствие долгой эволюции как охотника. Эльф просто скользнет взглядом по группе людей – и если вы потом расспросите его, он расскажет, во что каждый был одет, какие носил украшения, аксессуары, причем, если умеет рисовать, воспроизведет с фотографической точностью. Третье преимущество – чрезвычайно острое зрение, которое не притупляется в сумерках. Эльф видит все. Помнит все. В силу этого эльф никогда не ошибается в том, что касается визуальной или звуковой информации. Утверждение «врет как очевидец» – не про эльфа. Самый заурядный эльф никогда, к примеру, не перепутает двойников, даже если видел их всего один раз и мельком. На его взгляд, люди не бывают так похожи, что их можно перепутать.

Я застыла. Господи, так просто…

– Вы уверены?

– Абсолютно. Я тоже не путаю.

Я быстро вытащила из своего архива несколько роликов – Адам и Бернард Бейкер. Показала Расселу:

– Что скажете?

– Ну, близнецы. Кстати, первый раз вижу настолько похожих братьев. Или вам надо как-то подробнее, что бы на моем месте сказал эльф-охотник? Я могу приблизительно смоделировать.

– Не сейчас. – Я вырезала из записи в салоне эпизод с Бейкером так, чтобы в него не попал Джон Смит, и показала Расселу: – Кто из них двоих?

– Первый, – не задумываясь, сказал Рассел.

Первым я показала Адама.

– Джеймс, как отсюда добраться до космодрома? Мне необходимо вернуться на Таниру.

– Но… Завтра же прилетает Макс.

– Он не говорил, что у меня есть работа?

– Да, конечно. Но у вас же отпуск?

– Боюсь, он кончился. И лучше бы мне улететь до появления Макса, потому что он мешает работать. А я просто не могу спокойно развлекаться, зная, что там на свободе ходит опаснейший убийца. И я знаю, кто он.

Рассел подумал буквально секунду-другую:

– Понимаю. Подождите минутку. – Он скосил глаза, вглядываясь во что-то через линзы. – На космодром попасть нетрудно, беда в том, что у меня экипаж яхты ушел на отдых, а дублирующего состава я не держу… Полетите лайнером?

– Да, конечно!

– Сейчас посмотрим, что у нас есть. Прямой ходит два раза в неделю и ушел к Танире вчера. Это федеральный. Есть еще два частных… так, один отменен, на второй нет билетов. Но знаете что? Если действительно срочно, можно долететь с пересадкой на Эвересте. У меня как-то был цейтнот, и я летел на перекладных. Комфорта никакого, но добрался даже быстрее, чем прямым частным. Я бы не упомянул вовсе о такой возможности, потому что, мне кажется, даме условия перелета покажутся тяжелыми, но, похоже, вам действительно надо спешить.

– Не беспокойтесь, – сказала я. – У меня за плечами армия.

– Что ж, тогда… Есть два места и… да, и есть одно место на лайнере «Эверест – Танира». Но должен предупредить, разница между рейсами – пятнадцать минут. Вы не успеете получить багаж.

Я размышляла не более секунды:

– Джеймс, вы не будете возражать, если я оставлю на ваше попечение Эмбер? И свой багаж. Его немного…

– Я привезу его, – горячо пообещала Эмбер.

– Никаких проблем, – кивнул Рассел. – Бронировать билеты? Тогда идите собирайтесь, я отвезу вас на аэродром.

Собственно, все мои сборы заняли три минуты – я просто сложила вещи в сумку и отнесла ее в комнаты Эмбер. Короткое прощание – и я выбежала на площадку перед домом, где уже ждал Рассел в машине.

На полосе был готов самолет. Не тот, который привез нас сюда. Практически истребитель. То есть действительно истребитель! Похоже, мне придется сегодня прокатиться в кресле бортстрелка… И зачем Расселу военный самолет?

– Не боитесь летать в кабине? – спросил Рассел, выходя из машины и направляясь к самолету. – Он не пассажирский. Зато так куда быстрей, чем на большом. И надежнее, поверьте. Тут энерговооруженность – для любой погоды хватит. А Кангу совсем не такое тихое местечко, каким кажется. Это мы живем в спокойной зоне.

– Вы пилотируете истребитель сами?

– Только сам, никому не доверяю. Очень люблю этого зверя.

Когда он поднял машину в воздух, я поняла, на чем основана его уверенность в пилотских способностях эльфов. Самолет шел как по нитке, притом что мы довольно быстро вошли в зону сплошной облачности.

Потом была гроза, которую Рассел весьма рискованно проскочил понизу. Нас трясло и кидало, но я вытерпела.

Когда я вошла в здание космопорта, до окончания посадки оставалась минута.

Наверное, на Кангу давно такого не видели – девушка на высоких каблуках несется как ракета.

Я успела.

* * *

Теперь я точно знала, что означает «никакого комфорта» в представлении лорда Рассела. В таких кошмарных условиях я не летала вообще никогда. Даже в трюме фрегата-контрабандиста, на котором я однажды пересекла границу, было лучше. Крохотному кораблику сто лет в обед исполнилось, и от рождения он был бескосмодромным грузовичком серии «Дельфин». Потом, похоже, его постигла участь всех кораблей этого типа: штатную посадку вне специально оборудованных мест запретили, а на местах задрали пошлины и почасовую аренду. Кроме того, пришлось доплачивать и за вред, наносимый атмосфере – движки у этих кораблей были мощными, как и положено бескосмодромнику, но очень уж грязными. Хозяева, посчитав возможные убытки, кораблик продали. Он мог поработать и туристическим, и спасательным. В конце концов с него сняли старый ломовой двигатель и поставили современный, слабый, зато отвечающий экологическим требованиям. Так и превратился он в «пассажирский лайнер третьего класса», циркулирующий по линии «Кангу – Эверест». Спрос на пассажироперевозку был, и еще какой: вся промышленность Эвереста работала вахтовым методом из-за оледенения, и народ мотался на Кангу отогреть нервы после белого безмолвия.

В лайнере, как положено, были салоны трех классов – первый, бизнес и эконом. На практике «чистый» трюм переоборудовали, одну треть отгородили пластиковыми жалюзи. В этой трети справа от прохода сидел первый класс, слева – бизнес. За жалюзи начинался эконом. Разница, как я поняла, была в сервисе: в первом и в бизнесе раздавали напитки и красочно оформленные пакеты с концентратами – обед. Еще там под потолком висело два ящика загадочного назначения. Что это такое, я поняла только после старта, когда ящики взвыли и погнали на пассажиров воздух. Вентиляторы. Выли они так, словно задумали поднять ураган, а на деле их не хватало даже обдуть все привилегированные места. Старость не радость, особенно когда твои хозяева – жмоты.

Мое место было в экономе, сразу за жалюзи. Я вошла в пассажирский отсек и застыла: что в «дорогом» отделении, что в дешевом все проходы были забиты багажом. Похоже, здесь за провоз багажа в «грязном» трюме драли больше, чем за пассажирское кресло, потому что все тащили с собой максимум барахла в салон. «Ручная» кладь громоздилась кучами, обвязанными веревками, и среди нее мелькали головы с потными лбами. Жара стояла несусветная. Проявив чудеса грации и умения балансировать, я пробралась к своему месту. Ладно, подумала я, всего-то четыре часа, а там будет легче. Если, конечно, танирский лайнер окажется лайнером, а не скотовозом. И плюхнулась в кресло. Кресло провоняло дешевым антисептиком. Хорошо, что его хотя бы чем-то дезинфицировали. Я бы не удивилась, если бы уборку здесь понимали строго как протирку полов в проходах и ничего больше.

Пристегнулись, стартовали. Температура в салоне стала повышаться. Взвыли вентиляторы за перегородкой. Над моей головой со скрежетом отодвинулись заслонки, из них потек раскаленный воздух. Они что, вывели сюда обдув двигателя?!

Но это было только начало. Через пятнадцать минут, когда корабль изменил курс, я узнала, что еще и система искусственной гравитации барахлит. А может, просто мощности двигателя не хватало, здесь ведь все рассчитывалось под «родной» движок. Но в чем бы ни была причина, а прямо на маневре тяготение в салоне вдруг стало убывать – хотя мы шли под тягой! – и по завершении маневра совсем исчезло. Мой желудок взмыл вверх. Тут-то я и поняла, зачем багаж обматывали веревками – он попытался взлететь под потолок и немного там пореять, аки гордый птиц орел. Я с ужасом следила за здоровенным баулом, привязанным, как воздушный шарик, к ручке кресла через проход. Баул совершал угрожающие эволюции в моем направлении. А вот сейчас опять дадут гравитацию, и рухнет он мне на голову… Откуда-то из-за переборки доносился низкий вибрирующий гул, и я гадала: что, ну что может так гудеть в корабле, пусть даже и столетней давности?! Мой сосед справа оглушительно храпел, распространяя запах виски, а соседка слева, бабушка категории «божий одуванчик», хищно следила за подплывающим баулом. Ну чисто пиратка в засаде. В следующих двух рядах вольготно раскинулась компания орков, две девушки и четверо парней. Они развернули один из рядов кресел лицом к другому, отодвинули и получили некоторый выигрыш в межрядном пространстве – достаточный, чтобы рослые орки могли если не вытянуть, то хоть расслабить ноги. Орки пили пиво и ржали о своем. А в дальнем конце салона проснулся и заплакал ребенок. Ну да, невесомость – это не каждому нравится. Ничего, если мать взяла его с собой на такой, с позволения сказать, лайнер, умеет, наверное, успокаивать чадо. Через несколько мгновений послышался глас мамаши, и мои надежды умерли: мамаша плаксиво-истерично вопрошала – ну неужели ни у кого не найдется водички для ребеночка? Блин, а чего ж ты сама не запаслась? Первый день, что ли, ребенка имеешь? Раздался еще один детский голос, тоже недовольный, звонкий шлепок – и рев. Ну, начинается. У нее там выводок.

– Сейчас будет возмущаться, что в экономе даже воду не раздают, – шепнула мне старушка-соседка и заговорщицки подмигнула.

Я поглядела на нее с легким ужасом:

– Вы с нею уже летали?

– Да почитай каждый раз лечу. Как мне на вахту заступать, так и ей. Ты не гляди, что я старая. Старая-то старая, а на Эвересте без меня никак вообще. Кто им газ искать станет? Да и не только газ. Льды там такие, что разведку вести – разоришься. А у меня есть волшебная клюка, она мне все говорит, что под ногами прячется, подо льдом-то… А эта дура – из обслуги. Жратву развести да кипятком залить, убрать, то-сё… И детей с собой таскает – ну а с кем их оставить? Интернаты нынче дороги. Четверо их. Старшие пока молчат, ничего-ничего, они к середине пути активизируются. На пятерых три места всегда берет, в тесноте да не в обиде, четыре часа и на коленках друг у дружки просидеть можно.

Да, подумала я, и такое бывает. И щенков наплодить, чтобы пособие получать, и тратить поменьше. А дети потерпят, их не для того рожали, чтоб они тут капризничали.

– И она до сих пор не привыкла брать с собой воду?

– Да зачем? Сейчас кто-нибудь жалостливый, кто по первому разу летит, водой поделится. Тут-то вся комедия и начнется. Потому что на маршруте – два поворота и четыре коррекции. После каждого маневра «тяготелка» проседает до нуля. А она перед стартом ребенка кормит до отрыжки. Так что заблюет он тут все. А она чего? Она внимания хочет. Чтоб люди добрые на ее несчастье поглядели. На Эвересте все окружение – рабочие-орки да роботы, и неясно, кто тупее. А на Кангу она в конуре какой-то живет, там пикнешь – домовладелица живо на улицу выставит, а детей в приют отправят. Вот и получается, что общество она видит только в рейсе. Ну и старается. Вот что, дорогая… – Старушка потащила из-под кресла палку. – Ты поберегись, а то, сама знаешь, невесомость, промахнусь – и не угадаешь, куда прилетит…

И старушка, тщательно прицелившись, провела мудреный толкательный маневр своей палкой. Баул, уже практически вставший в засаду над моей головой, развернулся на месте и с приличной скоростью улетел через проход. Оттуда послышалась ругань, кто-то замахал руками, но, ребята – это невесомость, в ней надо знать, как руками пользоваться.

– Видала? – Старушка с гордостью поглядела на меня. – Ничего, это они еще не поняли. Новенькие какие-то. Еще поиграем в волейбол. Спорим, мы их уделаем с сухим счетом?

Она мелко засмеялась.

– А почему вы летаете этим рейсом? – спросила я. – Вы ведь можете позволить себе как минимум первый класс, а то и федеральный лайнер.

– Могу, – признала старушка. – А люблю я это корыто. Я на таких, считай, почти полвека отходила. Да не стюардессой. Мне, извини, старший стюард всегда сам приносил чай. – Она помолчала. – Пилот я. И такой пилот, каких сейчас не делают. Да сейчас никому не нужны хорошие пилоты. Все считают, что если автоматика, так самому ни черта уметь не надо. Знай выполняй инструкцию. Потому-то за Хилиру никто по сей день и не прошел. Автоматике там кранты настают, а на ручном идти – дураков нет. А я на «Дельфинчиках» ходила. – Она ласково оглядела облезлый салон. – Они хорошие. Вот хоть режь меня – не было у нас грузовых кораблей лучше этой серии. На военных бортах не ходила, а с чужих слов судить – сама знаешь… А из гражданских эти – лучшие.

Тяготение вернулось так резко, что у меня желудок оказался непонятно где – то ли в кишках запутался, то ли в легких застрял. А я вроде бы тренированная.

– Итить твою наперекосяк, – в сердцах сказала старушка. – Вот ведь ублюдки! Это я про команду. Руки из жопы растут. Ну кто, кто так делает, а?

Громко рыгнул сосед. Орки заржали – у них из банки выскочило пиво. С грохотом посыпались плохо закрепленные вещи, через проход визгливо и нецензурно ругались, кто-то застонал. Младенец развопился уже всерьез, ему вторила мамаша, почему-то считавшая, что все вокруг – садисты, издеваются над многодетной матроной…

– Не, – сказала старушка удовлетворенно, – это еще тихо. Вот на третьем будет аттракцион. Там две коррекции подряд, и доворачивать приходится неслабо. После этого даже орки какие-то грустные становятся, хотя обычно невесомость их развлекает.

Гул стал невыносимым.

– Что там может гудеть? – не выдержала я.

– Вентиляция, – охотно сообщила старушка. – Она здесь хилая, ее чистить надо после каждого рейса. Это дорого. Поэтому чистят раз в год. А сейчас и нельзя. Знаешь, что грязь от природы сухая, а от человека – всегда жирная? Вот на этом липком жиру все и держится. Он как клей. Сними его – а под ним все рассыплется. Надо менять. Менять владелец не хочет. Да зачем? Ему самому не слышно, а остальные потерпят. Не нравится – не летай, вот и вся мораль. Вот ведь скотина, такой корабль ушатал, – вздохнула старушка. – И пилоты у него ублюдки. Кого ни возьми. Эта команда, которая сейчас, еще ничего. Вот вторая – та да-а… Отмазываются, мол, движок хилый. Так а мозги тебе на что дадены? Уметь надо управляться. Будь у меня нога в порядке, я б и с этим движком корабль с земли подняла. А они даже со стола не вдруг стартуют.

Я сочувственно промолчала. Старушке не требовались мои реплики, ей и так было хорошо.

– Ах, как я ходила… Ну и доходилась, – она хихикнула. – Я была пилотом такой крутизны, что однажды от этой своей крутизны офигела. А результат ты видишь. Теперь с палочкой гуляю, газ ищу и прочие ништяки.

– Авария?

– Да ну что ты, какая авария… Там катастрофа была. Мне, видишь ли, предложили пойти в экспедицию. Есть у нас упертые люди. Верят в миф, что за Хилирой проход должен быть, и тем проходом в рай попадаешь прямиком. Сокровища прямо под ногами валяются, да такие, что половину Галактики разом купить можно. И мне предложили идти с такой экспедицией. А я согласилась. Потому что насчет сокровищ не скажу, а проход-то там точно есть. Двумя кораблями пошли. Я второй шла, это меня и спасло. А там место непростое. Там не только автоматика вылетает. Там еще много чего происходит. И кто оттуда живым возвращается – с виду человек, а на деле – кто его разберет… Сама Хилира еще куда ни шло, самый ад кромешный за ней начинается. В общем, было нас двести человек. Вернулись двое – я и наш старший стюард. Стюард с ума сошел, а я вроде ничего. До базы долетела кое-как. Меня сразу в госпиталь, а поделать ничего не могут. Так у меня левая нога ниже колена и отсохла. Предлагали протез, но я отказалась. Экзоскелет только ношу, чтоб самой передвигаться, и все. Понятно, меня списали с флота, пенсию назначили, а мне всего-то девяносто. И что? У меня только жизнь начинается, а заняться нечем! И тут потихоньку я стала замечать за собой, что искать могу. Раз попробовала, два – получается. Сначала соблазн был записаться в хилирские провидцы, но я удержалась. Уж больно у них репутация плохая. Так что я просто пенсионерка, а знающие люди меня уважают.

Ребенок надрывался. Кто-то из пассажиров поднялся с бутылкой воды в руке. Вскочила оркушка и остановила сердобольного:

– Слышь, не надо.

– Но…

– Первый раз, чо? Сиди, я ща утешу ее.

Я вытянула шею, следя за развитием событий. Оркушка пробиралась в конец салона, грациозно огибая кладь. Вслед за ней в проход высовывались головы.

– Слышь, – сказала оркушка мамаше, – уйми детеныша. И сама в натуре уймись. Задолбала уже воплями своими.

Ой-ой-ой, зачем же она так… орков никто не любит, и пусть весь салон уже тошнит от жалоб и детского плача, все встанут на защиту человеческой самки. Потому что своя.

Я отстегнула ремень.

– Дорогая?.. – удивилась старушка.

– Пойду разрулю конфликт. А то оркушка резкая, а той только повод нужен.

Там уже разгорался скандал. Оркушка говорила с тихой угрозой, на низах, а мамаша визгливо отругивалась, называя ее пьянью и потаскухой. Оркушка в долгу не оставалась. Я подобралась вплотную и схватила оркушку за локоть. Та развернулась так быстро, что нормальный человек на моем месте отпрыгнул бы, будь куда. Мне, во-первых, было некуда, а во-вторых, я знала, насколько стремительными могут быть орки.

– Остынь, – сказала я оркушке. – Иди к своим друзьям.

Черные глаза оркушки прищурились:

– А тебе больше всех надо?

– А тебе, если ты пошла порядок наводить? – Я помолчала. – Она же провокатор. Она нарочно всех раздражает, чтобы кто-нибудь сделал ей замечание. Ей поскандалить хочется. А ты поддалась. Если я не вмешаюсь, она получит свое, а тебя после посадки заберут в полицию. Оно тебе надо? Иди. Лучше объясни остальным, почему этому ребенку нельзя давать воду. Ты ведь знаешь, не первый раз летишь?

– Натурально, – фыркнула оркушка, – еще бы я не знала. Она в прошлый раз сказала, что это мы пива налакались и заблевали салон.

Мамаша сочла, что слишком долго молчала. Набрала воздуха побольше – попутно встряхнув младенца, – выдала монолог уже по моему адресу. Я молчала. Молчала и смотрела на ее детей. Одеты как с помойки, стрижет их явно мама, ни у кого нет сопряженного браслета на чипе, вообще никакого. Взгляд недетский. Затравленный.

– Хочешь, чтобы мы сочувствовали страданиям твоим и твоих детей? – спросила я намеренно негромко. – С какой стати, если страдать их заставляешь ты?

– Да ты…

– На что ты тратишь пособия?

На миг мамаша заткнулась, вытаращив глаза. Старший ребенок отвернулся, слишком быстро отвернулся.

– Да какие пособия, меня с четырьмя детьми их отец бросил, пьянь подзаборная, алиментов не платит, а раз я замужняя, какие мне пособия, те че, больше всех надо, че ты лезешь, а-а, хочешь показаться такой справедливенькой, за счет моих детей…

– Что – все четверо пьянь подзаборная? – перебила я. – У тебя дети все от разных отцов.

За спиной в салоне раздался сложносочиненный звук: половина народу охнула, половина начала давиться от хохота.

– Да как ты смеешь…

– Так и смею. Ты лучше подумай, что детям скажешь. Ты на каждого пособие получаешь. И льготы у тебя такие, что ты вполне можешь позволить себе эконом на федеральном лайнере. Потому и живешь в халупе – от социальщиков прячешься. Им-то ты не можешь соврать, что бедная-несчастная, они-то знают, сколько тебе государство за твоих детей платит. За то, чтоб они учились в интернате на Кангу, а не мотались с тобой на Эверест. За то, чтоб ходили в своей одежде, а не в найденной на свалке. За то, чтоб твои старшие не работали бесплатными няньками при младших, когда ты ходишь по клубам в поисках очередного «жениха». Вот за это ты получаешь пособия. Но ты ж считаешь, что незачем выгоду упускать, верно? Поэтому ты на детей ни гроша не тратишь лишнего. Все копишь. Дети вырастут, ты из дома их выпнешь – и заживешь наконец по-человечески. На их денежки. А нечего, да? Пусть скажут спасибо, что ты их родила.

Я пошла на свое место. Мамаша разрыдалась, взывая к чувствам окружающих – мол, обидели-ни-за-что-оскорбили, какая-то фифа прямо при детях, и никто не заступится за бедную женщину, которая одна четверых детей поднимает… Ну ладно, нарвалась. Я вернулась и сказала старшему:

– В следующий раз, как она уйдет, берешь младших и топаешь до ближайшего полицейского участка. Там говоришь: мама ушла, боимся одни дома сидеть. Социальщиков тебе вызовут, им все и расскажешь.

– Она дверь запирает, – буркнул парень, не глядя на меня. – Говорит, чтобы к нам педофилы не пришли. И вообще мне это надоело.

В моем присутствии семейство больше не нуждалось. Мамаша переключилась на отпрыска, угрожая в приют отдать, отправить к отцу батрачить… О как. Отец у него, оказывается, уже не пьянь подзаборная, раз батраков держит.

На меня, как водится, никто не смотрел. Обычная реакция людей, испытывающих неловкость. Только старушка не подвела. Не успела я пристегнуться, как она мстительно уточнила:

– Если б там только пособия были. Она и отцов их шантажирует. Ну а чего, лишний грошик в хозяйстве не повредит.

Второй поворот мы прошли быстрее. Старушка опять сыграла в баульный волейбол.

– Чего б им не привязать его покрепче? – недоумевала я.

– А не получится. Некуда его там привязывать, все уже занято.

– Здесь такой дорогой багажный отсек?

– Его вовсе нет. Точнее, он как бы есть, но там коммерческий груз. Зачем выгоду терять? Пассажиры потерпят, их ведь багаж, не чужой. Хотя что-то его с каждым разом все больше, думается, не только их, еще какая-то попутка едет. Кораблик старенький, долго не протянет, надо вынуть из него побольше.

Из самодельного отсека, образованного двумя следующими рядами, вывернула давешняя оркушка. Картинно оперлась на спинку сиденья, уставилась на меня любопытными черными глазами.

– Слышь, красава, – позвала она, – а ты че тут делаешь?

Тон у нее был вполне дружелюбный – если, конечно, знать, как у орков звучит дружелюбный тон. Я знала, поэтому не напряглась. А моя соседка возмутилась:

– Ширна Та! – воскликнула старушка. – Не приставай к приличным людям, сколько раз тебе повторять?!

– Да я че, баб Лиза, – оркушка даже сделала шажок назад, – я просто спросила. Че, спросить уже нельзя?

– Тебя зовут Ширна Та? – мягко спросила я. – Зови меня Деллой.

– О, круто, – согласилась оркушка.

– Ширна Та, у тебя бывает так, что ты находишься в одном городе, а надо срочно ехать в другой? Вот срочно, сию секунду, иначе опоздаешь.

– Натурально, бывает.

– Что ты тогда делаешь?

– Ну, попутку ловлю. А как иначе?

– И бывает по-всякому, верно? Бывает, что подвезут тебя на чистой машине, и всех хлопот – развлекать водителя беседой да бегать к автоматам за напитками для него. А бывает, что машина грязная, и водитель хам, да еще и пристает. Бывает?

– Натурально, бывает.

– Что ты делаешь, если попутка грязная?

– Натурально, еду. Ехать же надо. Это потому что у меня гражданства нет. Было бы гражданство, были бы деньги. Тогда б я покупала билет на маршрут и ехала бы как человечьи женщины. Но у тебя-то есть и гражданство, и деньги! Вон, одежда какая красивая. Почему и спрашиваю: зачем ты здесь-то летишь?

– У тебя нет денег, а у меня не было другой попутки, – ответила я.

Ширна Та застыла. Похлопала глазами, подняла руку в примиряющем жесте:

– Все, дошло. Натурально, без вариантов. Ну ладно, че, не скучай. На выходе проблемы будут – ты меня кликни, проблем живо не будет.

– Спасибо, Ширна Та. Скажи, у вас ведь вторая часть имени обозначает принадлежность к трибе?

– Натурально.

– Значит, ты из поместья «Хунн» на Большом Йорке.

– Натурально, – оживилась оркушка. – И они тоже, – она показала на своих спутников.

– Диргу Та знаешь?

– Ха! – воскликнула оркушка. – Она спрашивает, знаю ли я Диргу Та! Да еще бы я не знала Диргу Та! Сестра! – Она легонько стукнула себя в грудь полусжатым кулаком.

«Сестры» и «братья» по-орочьи означают вовсе не кровных родственников, а членов той же трибы. Родных братьев и сестер они называют «другой я» – потому что родились от тех же отца с матерью.

– Диргу Та убили, – спокойно сказала я.

Ширна Та застыла, широко распахнув глаза. Над рядом кресел показалось сразу четыре орочьих головы, а самый рослый выбрался в проход и встал за спиной Ширны Та.

– Как? – только и спросила она.

– Плохо, – ответила я. – У вас ведь бывает так, что два орка недовольны друг другом, и тогда они уходят подальше, где дерутся на ножах. Это единственный случай, когда орку разрешается нападать с оружием на орка. И за смерть в поединке не мстят. Так ведь, Ширна Та?

– Натурально, так, – ответил за нее орк.

– Тех, кто убил Диргу Та, было пятеро. Два человека и три орка. Ей не дали защитить себя с оружием и напали все вместе. Над ней надругались.

Орк зашипел.

– Надо отомстить, – деловито сказала Ширна Та.

– Люди уже мертвы. А орки сбежали. Полиция говорит, таких в базе данных нет. Наверное, дикие.

Ширна Та слушала, кивала, запоминала. Я протянула ей свою визитку:

– Ты знаешь, что такое «инквизитор»? Я работаю у инквизитора. И расследую убийство Дирги Та. Узнай у своих, что за дикие орки завелись на Танире, и скажи мне. И еще спроси, знал ли кто Диргу Та на Танире. Я спрашивала людей, люди говорят разное. Кто говорит, хорошо ей жилось, кто говорит – плохо. А я хочу найти и наказать тех, кто убил Диргу Та. Говорят, она была красоткой. Жила с мужем, ребеночка взять хотела, работала и налоги платила. Неправильно, что ее убили.

Ширна Та хмурилась и вертела в руках мою визитку. Здоровенный орк ответил за нее:

– Спросим. Если что узнаем, скажем. Пусть их посадят в тюрьму. В тюрьме не скроешь, за что сидишь. Если в тюрьме будет еще хоть один орк, любой, их убьют. Мы все так поступаем, даже если мстят не за нашу сестру. А если орк отомстит за чужую сестру, то братья той сестры будут пасти сестер того орка. Так принято.

Я кивнула.

Орки вернулись к себе, а старушка покачала головой:

– Ай-ай-ай, хорошую оркушку убили.

– Вы и ее знали?

– Не-ет. Я знаю на Эвересте всех, кроме студентов. Знаю на Кангу. На Танире знаю многих, но не всех. На инквизитора, говоришь, работаешь? Инквизитора я там знаю. Привет ему от бабы Лизы передавай. И вот еще что, Ширна Та напомнила: ты до Эвереста летишь или пересадку до Таниры там делаешь? Если пересадку, можешь не успеть. Видала, сколько багажа у всех? Покуда то отделение не выгрузят, нас не выпустят. А они вечно со своими узлами застревают. Поэтому перед последним поворотом надо пройти в тот салон и встать у дверей. Там ручка есть, особая. Она не для этого, но чтоб удержаться, тоже годится. От поворота до посадки всего полчаса, можно вытерпеть. Тогда выскочишь первой. В салоне тебя хаять будут, а ты внимания не обращай. Иначе на сутки застрянешь.

Ну, положим, я и на Эвересте найду чем заняться. Но лучше все-таки успеть.

Температура в салоне продолжала расти. Сейчас воздух нагрелся, по ощущениям, до сорока по Цельсию. Я давно сняла теплый плащ, орки разделись до набедренных повязок – при всей своей дикости, они отличались чрезвычайной стыдливостью в интимных вопросах. Орк ни за что не разденется догола при свидетелях. Многие люди попроще не видят греха, чтоб при нужде помочиться на стену или кустик погуще. Орки – никогда. Никто не должен знать, что ты делаешь в тех кустах. Может, вкусных гусениц ловишь.

И только старушка оставалась застегнутой на все пуговки, до подбородка.

– Да я не чувствую ни жару, ни холод, – объяснила она. – После Хилиры такое со мной приключилось. Нога отсохла да вот температуру не воспринимаю совсем. Потому и по Эвересту ходить могу долго. Пока есть не захочу. Я уже знаю: если часто ем, значит, вокруг холодно. Если жажда томит – значит, жарко. Но что сейчас – это еще не жарко для меня.

По салону потек характерный резкий запах от порядком разогретых орков. Люди разворчались.

– Ишь, ругаются, – со счастливой улыбкой заметила старушка. – А через пятьдесят лет орочья вонь у них будет вызывать ностальгию. Потому что – молодость. На Эвересте люди быстро стареют. Холодно, работа тяжелая. Так человек в восемьдесят был бы еще в силе, но не после Эвереста. После Эвереста – старик. А когда ты раньше времени состаришься, тебе все, что было в молодости, в радость.

Орки ни на кого не обращали внимания. Они сгрудились голова к голове и что-то напряженно обсуждали.

На третьем маневре ребенка в конце салона все-таки вырвало. Дышать стало окончательно нечем, даже из привилегированного отделения кто-то выглянул недовольно. Но зато младенец затих. Наверное, у него с перекорма живот болел, а тут полегчало.

Я молчала. Сомневаюсь, что у меня хоть когда-нибудь рвотная вонь вперемешку с орочьими ароматами будет вызывать ностальгию.

Старушка затейливо ругалась себе под нос. Она почем зря кляла экипаж, который калечил хороший, с ее точки зрения, корабль. Я пару раз поддакнула, старушка оживилась. В течение следующего часа я узнала много нового: как поднимать корабль с земли, в чем трудности маневров в хилирском секторе, куда идет газ, добываемый из-под ледниковых шапок Эвереста, и кому принадлежит три четверти скважин. Я почему-то и не удивилась, узнав, что этот хваткий богач – лорд Рассел. Джимми Рассел, как его называла старушка. Работала она преимущественно по его заказам, любила больше других клиентов – и за внешность, и за обходительность, и за то, что к каждому празднику присылал к ней эльфа с целой вот такущей корзиной подарков. Потом она снова переключилась на корабли. Я слушала очень даже внимательно, злорадно мечтая при случае удивить Макса своими познаниями. А то он любил похвастаться искусством. Если верить старушке, половина его маневров была чистой воды лихачеством, ненужным и рискованным, профессионал избегает подобных трюков.

А потом старушка сказала: «Пора», и я стала пробираться к выходу. В привилегированном салоне меня обхамили – несмотря на то, что мой плащ стоил дороже, чем одежда всех пассажиров, вместе взятых. Стоимость ничего не значила; я пришла из отсека для бедных – значит, у «богатых» есть повод глядеть на меня свысока. Не обращая никакого внимания на ругань и шипение, я доковыляла-таки до заветной ручки и вцепилась в нее. Очень вовремя – корабль лег на бок, и тяготение исчезло. С философским интересом я глядела, как мой расстегнутый плащ медленно взлетает вверх, стараясь занять максимальный объем. В отсек цепочкой, друг за другом, приплыли шестеро веселых орков со своим барахлом. А что, разумно: чем ходить пешком по грудам баулов, лучше пролететь над ними. Ширна Та покровительственно кивнула мне и больше из озорства оскалила зубы на какого-то особо недовольного мужика. А я думала: как хорошо, что на мне брюки. Они при всем желании не взлетят мне на голову. И еще думала: спасибо бабе Лизе за совет. А то пришлось бы ждать полчаса, пока выгрузится этот салон.

И все-таки я успела с трудом. Корабль, как непрестижный, посадили на самом дальнем столе. И к столу пришло только одно автотакси. Не люблю автоматы, но тут уж не до жиру. Я прыгнула в салон и дала приказ: к терминалу танирского лайнера.

Лайнер тоже оказался не федеральным, но хотя бы приличным. И билет у меня был в бизнес-класс. Ну, вот мне и счастье. Разложу кресло и два часа до дома просплю. Вообще не оглянусь по сторонам. И разговаривать ни с кем не стану.

Ага. Оставь надежду… Он сидел по диагонали от меня – толстощекий юнец со сладкими глазами. Судя по виду – студент одного из колледжей Эвереста. Интересно, чего это ему вздумалось отдохнуть в середине триместра? Я вышла в уборную – надо ж оценить, какой урон моей внешности нанес перелет с Кангу, – а когда вернулась, юнец уже плотно обосновался в кресле моего соседа. Поменялся, паршивец. И смотрел на меня преданно-преданно. Я сделала вид, что не замечаю. Села, вывела на линзы рабочие материалы. Прошла стюардесса, я попросила чаю и уточнила, есть ли доступ с борта. Доступа не было, а чай принесли моментально.

– Здравствуй, – медово произнес юнец и подался ко мне всем телом, словно подставляя пухлые губки для поцелуя.

Я хмуро покосилась на него:

– Парень, тебе не кажется, что я малость не твоей возрастной группы?

– О, это чудесно. Я больше всего на свете люблю мамочек! Давай познакомимся? Я умею быть самым послушным сыночком.

Я глубоко вздохнула. Альфонс. Берет билет в бизнес-класс, где больше шанс встретить богатую незамужнюю тетку, настолько замороченную своей фирмой, что на личную жизнь времени не остается. А что, вполне себе курортный роман. И за отель платить не надо, и за секс тоже. Небось еще и на подарочек рассчитывает.

– Можно я тебя поцелую? Ты такая красивая…

Если верить зеркалу в уборной, больше всего я походила на садовую метелку средней степени затрепанности.

– А ты у папочки разрешения спросил?

– У какого еще папочки? – нахмурился парень.

Я щелчком раскрыла из-под рукава монитор на четверть размера. С монитора ехидно и опасно улыбался Максимиллиан ван ден Берг в парадной джедайской форме.

– Гм, – парень растерял кураж, – я к такому не готов. Но могу попробовать! Я открыт для экспериментов!

– Да не будет никаких экспериментов. Он будет пороть тебя по субботам для профилактики и отдельно – за каждый проступок. А мне, пожалуй, нужен человек выгуливать моих собак. Они сварливые, их приходится выгуливать каждую по очереди. Три раза в день. Собак шесть. За это я могу пустить тебя пожить в мансарду.

Парень скривил губы:

– Нет, мне это не подходит.

– Тогда будь любезен, сгинь куда-нибудь и не отвлекай меня больше.

Подремать мне так и не удалось. Рядом обиженно вздыхал и сопел юнец, меня знобило, я куталась в плащ. О том, чтобы работать, не могло быть и речи. Уж лучше бы в соседях оказался орк, честное слово. Я еще раз сходила в уборную, умылась, причесалась. Кожа бледная, под запавшими глазами синяки, волосы тусклые. Отдохнула, называется.

Танира встретила меня обжигающим холодом и дождем. Я улыбнулась, потом хихикнула: вспомнила рассуждения бабы Лизы о ностальгии.

Год назад мы с Августом впервые приехали на Таниру. Буквально за сутки до этого закрылось тяжелейшее дело на Люктоне, едва не стоившее нам обоим жизни. Ехали на пару недель, без каких-либо деловых интересов: отдохнуть и развлечься. В качестве развлечения выступала региональная выставка машинок. А Танира угостила нас холодным ливнем и пронизывающим ветром, и я поразилась: ничего себе курорт! Главное, ведь это только по федеральному календарю был сентябрь, а по местному начиналось лето. И такой лютый холод!

Почти все туристы, говоря о Танире, имеют в виду не столько планету, сколько город, растянувшийся вдоль побережья на восемьсот километров. Этот город и есть Танира рекламных проспектов. Та, где с юга море, а на северном горизонте высятся хмурые седые горы. Настоящая Танира, как и положено планете земного типа, располагает богатым выбором климатических зон. В частности, если перебраться через горный хребет на север от города, то вы угодите в зону континентального климата, причем в высотной версии. Здесь короткое яростное лето и лютая зима. Здесь расположен Танирский космодром – на плато в полутора тысячах метров над уровнем моря. Для космодрома место идеальное, а о будущем курортном буме тогда еще не подозревали. Впоследствии здание космопорта пришлось серьезно перестраивать, чтобы у туристов не было климатического шока. Правда, у некоторых случается шок культурный: уж больно космопорт похож на крепость. Станция маршрута запрятана в цокольный этаж, стоянка личного транспорта – подземная, а такси паркуются под огромными навесами вплотную к дверям. Единственное место, никак не защищенное от непогоды, – аэродром. Дойти туда можно по тоннелю, на выходе из которого вам предложат накидку с подогревом и пожелают счастливого пути. Для «Залии» забронировано самое ближнее парковочное место, и наши зимние пробежки до самолета в метель Август переносит стоически равнодушно, а я – со здоровым армейским юмором, потому что иначе этот местный колорит воспринимать нельзя. В конце концов, самолетом тут быстрее всего. Можно и потерпеть.

И стоит пролететь тысячу километров – как перед вами откроется та самая Танира, о которой вы мечтали. Вечнозеленая, теплая, изнеженная Танира.

Решив, что уже достаточно сэкономила на перелете в скотовозе, я направилась в самый дорогой сектор – для «живых» такси, управляемых водителем, а не автопилотом. Большинство водителей были индейцами, и я даже предпочитала их людям: они никогда не лихачили и не рисковали. На пульте заказа я набрала конечный пункт – поколебавшись, решила сначала заглянуть домой, хоть переодеться, – «тихий» салон и безалкогольный бар в качестве опций. К прозрачной стене сектора мягко подкатила машина – четырехместная «альфа» не старше двух лет. Из нее вышел невозмутимый индеец – мне повезло – и взялся за ручку пассажирской двери.

Я выскочила на стоянку, плотно запахнувшись в плащ, слишком легкий для горной осени, и сунув руки глубоко в карманы. Я улыбалась и зябко ежилась.

– Неужели ты даже до города меня не довезешь? – раздался за спиной жалобный вопль.

Я обернулась. Толстощекий юнец, нагруженный двумя чемоданами, смотрел на меня с таким упреком, словно я его тут умирать бросаю.

– Нет, – улыбнулась я. – Станция маршрута – вон там.

И села в машину.

– Если хотите, могу сообщить в службу безопасности, – обронил индеец. – Его мигом отучат приставать к леди.

– Спасибо, не надо. Пусть померзнет. Будьте так добры, включите подогрев пола.

По полу тут же пошло тепло. Я сняла плащ, скинула туфли, вынула из бара чашечку кофе.

– В отделении под баром – одноразовый плед, – подсказал индеец. – Мягкий и уютный. Новое предложение для холодного времени года.

Он вырулил на разгонную прямую, машина начала плавно набирать сокрость. Впереди ярко освещенным пятном виднелся вход в тоннель. Я закутала колени в плед и расслабилась.

Я дома.

* * *

Я ворвалась в квартиру доктора Морриса как ураган.

– Доктор, можно провести генную экспертизу тела Адама Бейкера?

– Увы, – ответил мне он. – Пять дней назад его брат подал прошение о похоронах и забрал тело. Его кремировали. Остался только чип – по закону, для суда достаточно.

Я выругалась и бессильно осела на стул. Доктор Моррис предложил чаю, я отказалась. Тогда он положил руку мне на плечо:

– Пойдемте. У меня кое-что есть для вас.

Мы спустились в лабораторию. Доктор вынул из сейфа-холодильника пробирку.

– Здесь его волосы и немного крови. Я брал для исследования на содержание психоактивных веществ и не все израсходовал. Что вы хотите узнать?

Я посмотрела ему в глаза:

– Я хочу установить его личность.

Доктор Моррис прищурился, но не возразил. Крохотные частицы были загружены в аппарат, доктор задал программу автоматического распознавания.

– Здесь не нужен ручной режим, – пояснил он. – Рутинная процедура. Вы ожидаете какого-то конкретного результата?

– Да.

– Что ж, подождем. Через тридцать секунд вы получите ответ.

Я едва сидела от нетерпения. И когда на большой монитор пошли данные, вскочила. Доктор выждал, пока завершится рапорт, и приказал компьютеру провести идентификацию.

Ну, вот и все.

На мониторе было лицо, очень похожее на Адама Бейкера. Бернард Бейкер, гражданин, место проживания – Земля. Очень симпатичное, с легкой грустью в глазах лицо. С той самой грустью, которая, наверное, была в глазах Авеля.

– Вы ожидали увидеть именно это?

– Да.

– Тогда давайте поднимемся ко мне. Выпьете чаю, расскажете, как пришли к своему открытию, и мы подумаем, что предпринять. Ваш шеф ведь еще не вернулся? Не беспокойтесь, смею надеяться, что не уступаю ему в силе интеллекта.

Чай был прекрасен. Я с удовольствием выложила Моррису свою цепочку рассуждений и фактов. С удовольствием – потому что это была безобидная и полезная репетиция перед моим отчетом Августу.

Эльф Джон Смит погиб из-за того, что опознал в живом убитого. Человека, который выдавал себя за своего брата-близнеца. Окружающие верили человеку, поскольку никогда не видели его брата, а он еще сменил прическу и отпустил бородку. А эльф не ошибся. И Бейкер приказал убить его, покуда эльф не поделился своим открытием еще с кем-нибудь.

– Прекрасно, – удовлетворенно сказал Моррис. – Жаль, что я не могу прямо сейчас подать официальный рапорт. Образцы, которые мы исследовали, оформлены недостаточно жестко для формальной полицейской экспертизы.

– Но у нас есть живой человек, который выдает себя за Бернарда, будучи Адамом.

– Нужен лишь повод, чтобы провести экспертизу. У вас есть такой повод?

– Самое простое – устроить встречу с кем-то, кого Бернард должен знать, но Адам знать не может.

– Можно с родной матерью. Она тоже не перепутает. Мать еще тем лучше, что Бейкер – хладнокровный убийца, но не тронет же он родную маму!

– Придумать, как выманить ее сюда, не составит труда. Спасибо, доктор Моррис.

– Да-да. Не стесняйтесь обращаться за помощью.

Без Крюгера в этом сложном деле обойтись было нельзя. Забежав по пути в булочную миссис Кавендиш, я через час уже была в кабинете старшего эксперта. Естественно, мне сказали, что он занят, но я пропустила это мимо ушей. Без слов выложила на стол ватрушки. Крюгер оживился.

– У меня есть кое-что для вас, – сказала я. – Недостаточно для ареста, но достаточно для подозрения.

Крюгер велел подать кофе. Я изложила ему свою версию. Крюгер обрадовался и насупился:

– Значит, подонок убил брата. То-то он так торопился с кремацией… А выходит, мы его тем обыском спугнули. Потому что он буквально на следующий день забрал тело, а в крематории устроил истерику, его еле успокоили. Каков лицемер, надо же. – Крюгер покачал головой и выпалил: – Не понимаю. Я сорок лет служу в полиции. Всякого повидал. Но одного не могу понять – как можно убить родного брата?! Поймите, я – немец. Традиционалист. Для меня чисто по-человечески это такая дикость, что я даже… Бывают разные бытовые убийства. Бывает, муж колотит жену, она не выдерживает. Бывает, убивают из ревности, за измену. Тут хоть что-то понять можно. От меня это далеко, но все-таки – можно. Но брата?! По-моему, на такое способны только русские и евреи. Русские потому, что вообще на все способны, а у евреев братоубийство даже в Ветхом Завете описано. Прямо с самого начала, я читал.

– Ну, немцам тоже есть что сказать. «Кольцо Нибелунгов», например, – возразила я.

– Ай, – отмахнулся Крюгер, – это выдумка. Литература всякая. Вот вечно эти писаки навыдумывают черт знает чего, а из-за них потом порядочных людей обвиняют. И вообще это не немецкая культура. Взяли какие-то саги, не помню, шведские или исландские…

– Отто, – я подалась вперед, едва ли не впервые назвав Крюгера по имени, – а точно нет никакой возможности отправить Бейкера на экспертизу?

Он отрицательно покачал круглой головой и уточнил словами:

– Абсолютно никакой. Вы же еще не знаете: паршивец вчера пытался наложить на себя руки. Вздумал спьяну повеситься на заднем дворе, а сосед заметил. Думаю, инсценировка. Готов поспорить, он там битый час стоял на табуретке с бутылкой в руке и петлей на шее. Но у Бейкера в досье – длительные курсы лечения у психолога, так что его тут же положили в клинику. Я узнавал – он же свидетель! – мне его врач запретил даже появляться. Психическая дестабилизация и так далее.

– Договориться с врачами никак?

– А что это нам даст? Ничего. Ну, получим мы из медицинских анализов каплю. Ну, установим. А потом нам его адвокат влепит иск за нарушение закона о частной жизни.

– Но самим-то нам надо убедиться? Перекрестная проверка.

Крюгеру идея не нравилась.

– Ладно, я вызову его мать. Как важную свидетельницу. Раз у нас есть запись, на которой свидетель, позднее убитый, опознал именно Адама, а не Бернарда – надо вызывать того, кто видел обоих и точно сумеет отличить их друг от друга.

– Еще одна зацепка, – вспомнила я. – Чисто медицинская, что интересно. Бернард переболел паротитом. Адам не болел. Я узнавала, паротит дает иммунитет на всю жизнь, то есть в крови должны быть антитела. Если у нашего подозреваемого нет таких антител, то пусть объяснит, почему.

– Не обязан, – парировал Крюгер. – Это не преступление. Эх, – он вздохнул, – ничего не поделаешь, придется по старинке. Свидетели, свидетели, еще раз свидетели. Он же не своими руками убил? Не своими.

– Руками Пола Даймона, – напомнила я. – Проще посадить Бейкера, чем поймать Даймона.

– Почему? – искренне удивился Крюгер.

– Потому что этого наемного убийцу обучали за государственный счет.

– Что вы имеете в виду? – спросил Крюгер и зачем-то посмотрел на мои коленки. Коленки были в брюках, но Крюгер все равно смутился.

– Он диверсант. И нельзя исключать, что с опытом работы в глубоком тылу. Тогда он не по зубам не только вам, но и федералам. Если он до сих пор жив, значит, умеет не делать ошибок.

– Ну-у… вам виднее. Вы в этой братии разбираетесь.

– Да, мне доводилось с ними работать.

Крюгер смутился окончательно и уставился в окно – лишь бы не пялиться на мои колени.

– Ну хорошо, – буркнул он. – Допустим, Даймона мы не поймаем. Но он же не все делал. Набегает очень много мелочей, которые Адам в одиночку не потянет. Вплоть до того, что кто-то должен был его постричь, у него же довольно длинные волосы были. Кто-то ему переставил чип брата…

– Во-первых, мог помочь Даймон. Диверсантов этому учат. А во-вторых, мог и сам. Снять чип вообще не проблема, если знать, как это делается, трудно его поставить, нужна очень высокая точность и хороший инструмент.

– Персонал еще, – продолжал Крюгер. – Диспетчер этот его, грузовые операторы – пока никого не нашли. Разбежались, словно за каждым персональный Даймон гонится. Я еще с коллегами свяжусь… тут придется хитро, чтобы не всполошить федералов, а то завопят, что раз у меня дело выплеснулось за пределы штата, это уже их юрисдикция. А мне делиться не хочется. В конце концов, что они тут узнают, чего не узнаю я? Мне добиться результата проще и легче, лишь бы не мешали. У меня следователь – уж точно не хуже их агентов… Но я вот что думаю: у Бернарда наверняка были такие друзья, о которых не знал Адам. И вот если бы устроить, чтоб друзья приехали сюда, а он их не узнал бы…

Он с надеждой уставился на меня.

– Думаете, что провокацию легче провернуть через нас с Августом, чем через коллег?

– В общем, да.

– Я передам ему ваше предложение, когда он вернется.

– А его нет, что ли?

– Нет, он как раз на Земле. Сестру замуж выдавал. Завтра должен прилететь.

– А позвонить никак? Пока он на Земле?

– М-м, посмотрю по обстановке.

– Спасибо, – кажется, впервые поблагодарил меня Крюгер.

Я собралась уходить, когда вспомнила важное:

– Отто, еще одно. Я визитку оставила, но мало ли, орки же растеряхи. Если вдруг сюда припрется орк с вопросом, как бы ему найти меня, вы ведь полиция, вы все знаете, – не ругайтесь на него и не гоните. Спросите, из какой он трибы. Если ответит, что из трибы Та, или по просьбе друга из трибы Та, – это нужный орк.

– Орки, – Крюгер прищурился.

– Я попыталась зайти на цель с другой стороны. Честно говоря, нисколько не уверена в успехе. Но не хочу и снижать шансы из-за какой-то нелепицы, например, дежурный решит, что не по Ваньке шапка, нечего всяким оркам мое время отнимать…

– Хорошо, да, я понял. Сделаю, не беспокойтесь.

Я уже выходила из управления, когда меня окликнули сзади. Я обернулась, увидела Йена Йоханссона… и стеклянная створка двери взорвалась тысячами радужных осколков, брызнула фонтаном поддельных бриллиантов. Я бросилась на пол, тут же откатилась в сторону, под защиту простенка, сжалась в комок и машинально выдернула пистолет из сумочки.

Тишина.

Все попадали за укрытия, замерли. На улице слышались крики, но возбужденные, не жалобные. Включилась общая трансляция, раздался приказ оставаться на своих местах и не мешать группе немедленного реагирования. Я поймала взгляд Йена. Он был бледен, но укрылся грамотно и в руке держал отчетливо не табельный пистолет. По трансляции переговаривались полицейские с верхних этажей, высматривая стрелка. Мимо меня бодро проскакал на четвереньках парень с нашивкой снайпера на плече – торопился в оружейную комнату за инструментом. Судя по разговорам, стреляли из офисного здания напротив управления, больше неоткуда. А до него метров семьдесят по открытому пространству… Черт, не перебегу. Даже с огневой поддержкой – нет. Глупая затея. Мне бежать слишком долго, а наши не видят стрелка и не смогут надежно заставить его лечь.

Что я могу сделать прямо сейчас? Как-то помочь нашим…

Сумочка у меня была модная – под цвет волос и той же текстуры. Жалко – слов нет. Я вытряхнула ее содержимое под стену, чтобы не затоптали мои «сокровища», и осторожно, медленно выдвинула сумочку из-за угла. Еле успела разжать пальцы – в нее ударила пуля. Понятно, охота за моей головой, и вряд ли это очередной безумец, решивший то ли прославиться, то ли отомстить за невнимание. Или еще за что. Почему-то мне казалось, что обстрел непосредственно связан с бандой.

«Вижу!» – послышался крик по трансляции, и тут же началась пальба. Судя по звукам, стрелки и с нашей, и с противоположной стороны засели на высоких этажах, на пятом или шестом. «Снизу пять, справа два!» Я замерла, решая, рискнуть или нет. Нет, не стоит. Здание офисное, наверняка там началась паника, и я могу на бегу врезаться в толпу, которая очертя голову рвется наружу. Я застряну и стану легкой добычей для убийцы. А мне не покончить с собой нужно, а взять его живым. Ну, хотя бы полумертвым.

Сквозь общую канонаду прорезались характерные резкие щелчки: наконец-то подключились снайперы.

«Ушел!» – о, сколько обиды в этом крике.

Я сорвалась с места и кинулась через площадь. В моем распоряжении считаные секунды – пока убийца не спустится вниз со своей точки или не найдет новую. Людей на улице не было, я проскочила через входную рамку и наткнулась на местного охранника – порядком испуганного.

– Туда нельзя! – Он попытался меня задержать. – Там опасно!

– Полиция, – послышался за моей спиной голос Йоханссона. – Всем оставаться на местах!

– Мы людей – в грузовую зону, – охранник мотнул головой куда-то назад. – Там запасной выход…

Тут Йена едва не сбили с ног наши «шлемонавты» и устремились к лифтам и лестницам. Навстречу им из глубины здания вдруг рванула толпа, видимо, та самая, которую охрана сумела оттеснить в пакгауз. Не знаю, что там стряслось с запасным выходом, но почему-то люди не покинули здание и бросились назад, к главному. Все смешалось, паникующий офисный народ выплеснулся на площадь, и удержать его не было никакой возможности… Йен втолкнул меня в закуток за стойкой консультанта, пережидая шквал.

Через три минуты, когда страсти не то чтобы улеглись, но стали хотя бы относительно контролируемыми, нас позвали на пятый этаж. В офисе туристической компании было настежь распахнуто окно, на полу валялись стреляные гильзы. На большом антикварном столе лежала мертвая девушка со сломанной шеей. Рядом с ней я увидела записку.

«Последнее предупреждение. Леди не движется».

Печатные буквы, прыгающие в строке. Ну да, конечно, предупреждение. Эту записку оставили после того, как убедились, что убить меня сию секунду не получилось. Теперь прикидываются, что так и было задумано.

Убийца ушел.

Йен придирчиво осмотрел помещение, вызвал бригаду криминалистов. Вперед нее пришел шлемонавт.

– Что? – спросил Йен.

– Там, – лаконично ответил тот. – У западного пожарного выхода, малого. Покончил с собой.

Это что-то новенькое. Разумеется, я пошла вместе с Йеном.

Указанный пожарный выход здесь, как и везде, не имел замка – ни механического, ни электронного. Дверь распахивалась наружу, обычно ее запирали изнутри на щеколду.

Щеколда была отодвинута, но дверь не открывалась. Никак. А под дверью, на полу в углу скорчился как будто подросток. Длинная куртка, джинсы, кеды, рюкзачок. Окровавленная кепка, осколки солнцезащитных очков. Короткие волосы. Рядом – винтовка с оптическим прицелом.

Эльф.

Лица у него не было – выстрел был снизу в челюсть.

Еще у эльфа не было не только чипа, но даже и шунта.

Голый.

* * *

– Вот, – сказал шлемонавт, – суицид.

– Н-да? – удивился Йен. – Ты когда последний раз слышал, чтобы эльфы кончали с собой?

– А они что – не? Совсем не по этой части? – спросил шлемонавт.

Я видела то же самое, что и Йен. Эльфа убили. В здании их было двое. И мне не требовалась экспертиза, чтобы доказать это.

Девушке в той комнате свернули шею. У эльфа попросту не хватит сил. Добро бы еще был рослый и крепко сбитый, вроде Джона Смита. Но этот – щуплый, как и подавляющее большинство эльфов. Девушку убил его сообщник. А потом он же застрелил эльфа.

Впрочем, эти наблюдения никак не объясняли феномен запертой двери.

Мы прошли по зданию. Служба безопасности доложила, что эльф явился один, рамки его не записали – ну правильно, он же голый, – но запомнила камера над главным входом. На него обратил внимание дежурный консультант в холле. Здание ведь офисное, сюда не каждый день заходят подростки. Подросток ломким голосом сообщил: принес обед маме, она обычно кушает в кафе, но вчера у нее заболел живот, и доктор велел кушать домашнее, вот он и несет – горячее, бабушка только что приготовила. Показал, что несет, назвал офис, консультант сказал ему, где лифты… Дал подробное описание: на вид лет двенадцать-четырнадцать, с рюкзачком и пластиковым пакетом в руке. Да обычный пакет, все офисные работники в таких обеды носят. И да, там действительно была еда.

Пакет нашли на пятом этаже за цветочным вазоном. Йен отправил его на экспертизу.

А я вспомнила другого эльфа, который тоже представился ребенком. И его не увидела входная рамка, но зафиксировала камера. И была записка со словами «леди не движется»: он принес ее для меня в больницу. Если сравнить записи с камер, наверняка окажется – это один и тот же эльф. Я надеюсь. Нам тут даром не надо двоих голых убийц, способных проскользнуть незамеченными в любую приоткрытую дверь. Ну и вообще эльф-убийца – это неприятно. Мне не хотелось лишний раз убеждаться, что люди способны испортить все, к чему прикасаются. Особенно эта мысль удручала после знакомства с Расселом, который так старался подарить эльфам новую счастливую жизнь.

Никаких свидетелей на этаже не нашлось. Из шестнадцати офисов заняты были только четыре, остальные стояли под косметическим плановым ремонтом. Коридорная камера записала белый шум – очень похоже на то, что происходило с камерами при убийстве первых четырех жертв.

Тем временем Йену сообщили, что некто вывел из строя замки дверей в пакгаузе. Служба безопасности направила туда перепуганных людей, рассчитывая, что они беспрепятственно покинут здание и выйдут в мертвой зоне для всех снайперов. Однако двери оказались заблокированы. Причина – выгоревший блок управления. Я подумала, что мне знаком этот стиль.

Обойдя здание, мы увидели, каким простым и практичным способом заперли пожарный выход. Въехав передними колесами на пандус, снаружи в дверь упирался полугрузовик. Рядом топтался растерянный хозяин, то разводя руками, то вытирая потный лоб. Невдалеке галдела небольшая группа людей.

– Вот… – повторял хозяин машины, – я не знаю… вышел, а она тут… и не работает, совсем никак не работает… честное слово, я не знаю, как она тут оказалась… я парковался как положено…

У машины была выжжена вся электроника. Точно так же, как замки на грузовых дверях. И теперь я была уверена: мне не померещилось.

Электронику спалили «зажигалкой» – компактным генератором направленного излучения. Размер дюйм на четыре, чуть тоньше, чем сложенный тактический нож. В свободную продажу такие устройства не поступали и не поступят никогда, это элемент армейской диверсионной экипировки. И я уже сейчас, до экспертизы всего и вся, готова была сказать: машину сюда пригнал Пол Даймон.

– Дядечка, – возбужденно рассказывала девушка с косой длинной челкой, – солидный такой. Я видела. Я как раз приехала и шла мимо. То есть я хотела проверить, вдруг эта дверь открыта, она иногда открыта, и не надо обходить здание. А тут дядечка подогнал машину и прямо к самой двери. Вышел. Он очень волновался и торопился. Увидел меня, сказал: не надо туда ходить, там какой-то сумасшедший стрельбу открыл. А я и вправду слышала какой-то шум, еще подумала: в полиции, что ли, фейерверк устроили? Звук похожий был. Еще он сказал, что запер дверь, чтобы стрелок не сбежал. Пусть, мол, через главный вход идет – навстречу полиции. Еще сказал, что он сам – бывший полицейский, просто астма, больше не может работать, но знает, что делать. И велел мне стоять на выходе с парковки и всех предупреждать, чтобы не ходили. А потом сел в другую машину и улетел. Прямо почти без разгона. Я та-ак удивилась! Я думала, он свою машину к двери подогнал, но на чьей же тогда он улетел?! В общем, ничего я не поняла…

Солидный дядечка, по словам очевидцев, был очень толстым, лысеющим, вокруг розовой лысины топорщились смешные седые кудряшки, сам румяный, в смысле, болезненно румяный, очень потный, даже пахло от него. Ножки кривенькие, коленками внутрь, такое у грузных мужчин бывает часто. Костюм дорогой. Дядечка одышливый, говорил сипло, сразу видно, что астматик. И очень волновался, руки дрожали. Но молодец, сообразил, что делать.

В здании было два пожарных выхода – западный малый и восточный большой. Восточный тоже подпирала машина. Тоже с испорченной электроникой. Шустрый какой дядечка. Умеет не терять времени зря. И уж конечно, с астмой так не побегаешь, чтобы всюду успеть.

Примчался Крюгер. Вид у него был такой ошалелый, будто он торопился на казнь через повешение, но, как всегда, опоздал, да еще и забыл веревку. Вот и дождался – виноват в федеральном масштабе. Подумать страшно, какой шум прямо сейчас поднимается в Сети: обстреляно управление полиции на Танире! Это мятеж! Это заговор! Это провокация! Это Конец Света! А власти скрывают!!! Полиция хранит молчание! Кстати, а кто там у них главный?!

Крюгер вместе с нами просмотрел записи с камер и рамок на пожарном выходе. Упомянутый дядечка сохранился на них в лучшем виде. Именно такой, какого нам описали. Звали его… Джон Смит.

Ну-ка, спокойно, сказала я себе, это самое распространенное имя во Вселенной. Кто он, наш второй Смит? Богатый предприниматель с Венеры. Банковские счета, несколько фирм, длинный репутационный список… Нет, не верю. Отказываюсь верить, что интуиция подвела меня. Совпадения бывают, но не такие же!

– Сообщник эльфа? – предположил Йен.

Даже Крюгер посмотрел на него с упреком.

– Йен, а я думал, ты умнее меня, – сказал он. – Ну раз такой умный, объясни, на кой хрен ему убивать эльфа в дверях, а двери подпирать снаружи.

– Да, – смутился Йен, – извините, сплоховал. У меня нет практики работы под обстрелом, до сих пор нервничаю, поторопился с выводами.

– А вас в Джорджии не учили, что ли, сохранять хладнокровие? – удивился Крюгер. – Маккинби, помню, обмолвился, что у них тренинги были такие же, как у разведчиков. Ему вроде без надобности, он всегда умел, а остальных учили. С ними там чего только не делали.

Я поглядела на Крюгера с интересом. Не ожидала, что Август снизошел до доверительной беседы с ним. Когда успел? С чего бы это? Почему я не знаю? Еще окажется, что они давно и хорошо знакомы, а на людях ломают комедию… Честное слово, не удивлюсь.

– Н-нет. Не учили. Поэтому и считается, что у нас уровень пониже, – оправдывался Йен. – Да-да, вы правы. Значит, их было трое.

– Двое и один, – поправила я. – Эльф с человеком и этот Джон Смит. Хотя я готова спорить, что никакой он не Джон Смит, а вовсе даже Пол Даймон.

– И почему же вы думаете, что Даймон? – заинтересовался Крюгер.

– Способ, которым он вывел из строя электронику. Это спецтехника. Арсенал диверсанта.

– Но это может быть и какой-то другой диверсант или человек, знающий эти методы, вроде вас.

– Слишком много сущностей, – возразила я.

– Проверим, – кивнул Крюгер. – Чего там, небось на Танире не миллион Джонов Смитов с Венеры.

Мне было ясно, что произошло. Эльф с сообщником приехали на место. Вошли в здание порознь. Человек мог записаться к кому-то на прием, а эльф просочился под видом почтительного сына, с обедом для мамы. Он ничем не рисковал, а главное, ему было не к спеху: ну, завернули бы его сегодня на входе – тогда эти двое зашли бы назавтра по-другому. Я часто бываю в управлении.

На этаже они встретились, убили девушку, которая работала одна в изолированном офисе с окном, подходящим для стрельбы. Поведение сообщников говорит о том, что акция была хорошо спланированной, но вдруг у них все пошло наперекосяк. Меня убить не удалось, тогда они оставили записку и двинулись на выход. Разумеется, сложив винтовку и убрав ее в рюкзак, не с ней же бегать по лифтам и этажам. Человеку скрыться не проблема, достаточно смешаться с паникующей толпой. Он ведь оказался в здании вполне легитимно, и если полиция спросит – знает, что ответить. Но с эльфом не уйдешь. Подростком копы непременно заинтересуются, начнут выяснять, где его родители и что он тут делает. Поэтому человек должен был проводить эльфа до пожарного выхода и убедиться, что тот беспрепятственно покинул здание. В случае, если кто-то помешает – человек должен убить помеху. Именно человек, потому что у эльфа единственное оружие, и то сложено в рюкзак. А вот человек был с пистолетом.

Они направились к восточному пожарному выходу – тот ближе к парковке, и к тому же охрана сгоняла людей в пакгауз. На востоке они нашли заблокированную дверь. Побежали к западному – опять заперто. Человек понял, что вдвоем им не уйти. При аресте эльф становится опасным: он голый, его спросят, как он вообще попал на Таниру, у него оружие… Человек просто сунул ствол под челюсть эльфу и нажал спусковой крючок. Мертвый эльф уже никому не выдаст чужих тайн. Потом человек достал и разложил винтовку, чтоб, если его вдруг застукают – не возникло бы вопросов, зачем он убил «подростка». Самооборона. Бежал вот в страхе, а на него напрыгнул кто-то с винтарем… Затем человек смешался с толпой и ушел.

Труп эльфа увезли. В зале службы безопасности нам показали все уцелевшие записи. Седой дядя приехал на парковку, заплатил за час стоянки – минимальная плата – и направился к грузовому входу. Войдя, спокойно зашагал внутрь здания. Шел по осевой линии пакгауза. Пройдя двадцать метров, поднял левую руку с зажатым в ладони предметом, отвел ее так, чтобы навершие предмета смотрело ему за спину. Короткая вспышка. Все. Камеры не пострадали, значит, умел грамотно пользоваться «зажигалкой». В том же темпе пошел дальше. Его заметили рамки на выходе в центральную зону, камера у лифта. Покинул здание через восточный пожарный выход. Рамки он миновал один, и камера тоже не засекла никого лишнего. Выскочив на парковку, сел в первую же попавшуюся машину, заткнул ею восточный пожарный выход. Вернулся на парковку, схватил еще одну машину, проделал то же самое с западной дверью. Сказал свидетельнице именно то, что она повторила нам, сел в свою машину и улетел.

Ни на какую сообразительность в экстремальной ситуации это не тянуло. Дядечка расчетливо и нагло демонстрировал намерения. Крюгер, поглядев на записи, засомневался, так ли уж я неправа. Дядечка явно знал, что в здании убийцы, и так же явно отрезал им пути отхода. И сделал он это до начала перестрелки.

– Говорите, диверсант? – бормотал Крюгер. – Специалист? Похож, похож… Настоящая акула. Никакой, заметьте, суеты. Вот это хищник, это я понимаю…

Кажется, Крюгер даже испытывал охотничий азарт и своеобразную гордость – не каждый день приходится такого ловить. А я отметила, что дядечка не вызвал у Крюгера ровным счетом никакого отвращения. Интересно. В норме полицейские нутром чуют профессиональных убийц, и чем те опаснее и квалифицированнее, тем больше злятся на них. Могут отдавать должное их изобретательности, но все равно ненавидят. Ну понятно – такие бы способности да в мирных целях, он мог бы работать с нами, но встал на путь преступления… А вот дядечка не бесил Крюгера вовсе. Интересный тип. Надо будет…

Тут я сообразила, что надо делать. Надо побеспокоить мою университетскую подругу Мелви Сатис по прозвищу Справочная. Во время учебы Мелви знала буквально все светские новости во всех Четырех Университетах, могла дать исчерпывающую информацию по любому студенту. После окончания колледжа осталась работать в альма-матер, на кафедре инженерных средств, а попутно сменила Макса на посту президента ассоциации выпускников. И связи у Мелви были такие, что узнать она могла про кого угодно. Включая то, к чему ни у полиции, ни даже у федералов доступа быть не могло, – информацию из закрытых досье. Военную тайну ей, понятно, никто не выдаст, но досье часто закрывали из соображений личной безопасности человека. В первую очередь это касалось тактической разведки и спецразведки.

Пол Даймон вряд ли был рядовым. Скорее всего, офицер в невысоких чинах. И судя по его квалификации, он либо учился, либо проходил дополнительную подготовку в крупном военном колледже. Не исключено, что у нас. Конечно, Даймон не настоящий хоббит, но стажироваться на нашем факультете по какой-то узкой программе он мог вполне.

– Делла, а у него может быть чужой чип? – спросил Крюгер.

– Запросто.

– Нет, вы не поняли. Не грамотно составленный ярлык, а весь чип.

– Я об этом и говорю. Вряд ли у него с армейских времен сохранились фальшаки, проще утащить на память «зажигалку», чем запасной фальшивый чип. Но разве так трудно раздобыть? Стукнул кого-нибудь по затылку, снял и воткнул себе. Это, конечно, сугубо временное решение, но…

Крюгер поморгал:

– Что – вот так взял и вставил? И ничего с ним не было? Даже не…

Я кивнула:

– Именно так. Взял и поставил. Честно скажу, я не пробовала, только тренировалась на макетах… А-а, понимаю. Есть легенда, мол, чужой чип несовместим с вашей центральной нервной системой, и если его вставить, руки-ноги отнимутся и голова кругом пойдет. Я слыхала, эту легенду нарочно запустили федералы. На самом деле не будет с вами ничего страшного. Просто вы не сможете нормально работать с чипом, он вас не признает. Но определяться на рамках он будет исправно, и если вам нужно куда-то пройти, это вариант.

– На пять минут, – буркнул Крюгер.

– Я же говорю – временное решение.

Про себя я подумала: были случаи, когда пяти минут хватало, чтобы устроить государственный переворот. В Эльдорадо люди горячие – бац, и готово. Главное, вовремя сообразить, что ты совершила именно переворот, а не убийство на почве ревности.

А с чужими чипами и правда нет резона связываться, разве что в совсем уж безвыходном положении. Если чип второй категории и выше, он подаст сигнал бедствия, когда вырубишь носителя. С таким чипом не погуляешь, его моментально объявят в розыск. Значит, нужна дешевка, и бить по голове придется насмерть, причем того, кого совершенно точно долго не хватятся. Ты еще поди найди такого: небогатые люди живут скученно, все на виду. Нас эта проблема вообще не касается: трудно поверить, что у Джона Смита с Венеры дешевый чип.

– Черт. – Крюгер покрутил головой. – А ведь если Даймон такой серьезный диверсант, мы про него ничего не узнаем даже по личным каналам. Фальшивым досье меня не удивишь, видал я всякое… Но вот сейчас гляжу на этого толстого лысого дядьку и чувствую: дохлый номер. Ладно, все равно будем…

– А зачем вам узнавать? – удивилась я.

– Но ловить как-то надо. Нужна хотя бы базовая информация, чтобы было с чего начать – кто, откуда…

– Забудьте. Не поймаете вы его. Если он дожил до увольнения из армии – вам он не по зубам. Его ловили спецы по таким, как он. Он ушел. У вас нет шансов. Разве что случайно.

– А такое вообще возможно?

– Только такое и возможно, когда случайно. Намеренно – исключено.

Крюгер погрустнел.

* * *

Мы вернулись в управление через черный ход: в парадном меняли стекла. Крюгер даже не заикался, что мне не стоит присутствовать на оперативном совещании полицейских. Наоборот, по-моему, он втайне надеялся, что я сейчас придумаю, как «совершенно случайно» взять диверсанта. А я пила полицейский кофе и думала, что делать дальше. Потому что Даймон – не та добыча, за которой имеет смысл охотиться. Он профессионал. Значит, пока нет заказа, он абсолютно безопасен для общества. И ловить надо его заказчиков.

Я мысленно усмехнулась: именно. Ловить заказчиков. А то Даймон, рубя хвосты, поймает их раньше. Диверсанты, ребята, не самые простые исполнители. Это не дрессированные собачки. Даймон – это волк, которому вот прямо сейчас выгодно с вами сотрудничать. Но как только выгода исчезнет – волк покажет зубы.

Но что же предпринять? Мое положение усугублялось тем, что завтра должен прилететь Август. Август отправил меня в отпуск и не хочет, чтобы я работала до его окончания. Август еще полбеды. Может, он вернется в хорошем настроении, увидит ворох свеженьких сведений и про все забудет. А вот то, что не позже завтрашнего дня на меня свалится наш драгоценный клиент Максимиллиан ван ден Берг – уже хуже. Максу доложили, что я в отпуске, и он понастроил планов совместного отдыха. Планы я сорвала, удрав с Кангу. Вряд ли Макс пожмет плечами и скажет: не очень-то и хотелось. Скорее всего, он в бешенстве прискачет на Таниру. Благо ему не нужно «ловить попутку», у него яхта. И даже если команда устала после перелета – он сам управится, еще и получше команды, никто ему мешать не будет. Макса стоит ждать как бы не ночью. Значит, у меня свободного времени – не более чем до полуночи.

Пришел криминалист из инженерного отдела, с отчетом по «Джону Смиту». Дядечка оказался безупречен. Досье доступно полностью, биография известна поминутно. Проблема лишь в том, что на Таниру он не прилетал. То есть совсем. Поиск по прибывшим на рейсовых кораблях за последний год его не обнаружил, он не регистрировался ни в одном отеле планеты, не арендовал и не покупал недвижимость, не совершал вообще никаких сделок. До нынешнего дня, когда он выскочил как чертик из коробки и отметился в двух местах: арендовал автомобиль сегодня утром и заплатил за парковку у делового центра днем. Автомобиль, кстати, уже вернул. Йен подумал и на всякий случай послал в прокатную фирму пару молодых. Пусть поищут свидетелей. Дядечка приметный, а ведь он должен был откуда-то прийти и куда-то уйти.

Крюгер, брезгливо оттопырив нижнюю губу, изучал досье. А потом взял да и позвонил в венерианский офис Джона Смита.

– Добрый день, вас беспокоит старший эксперт Крюгер, Отто Крюгер, полиция Таниры. Могу я поговорить с мистером Смитом? Да, прямо сейчас. Да, это срочно. – Несколько секунд молчал, потом уверенно, с напором, истинно полицейским тоном заговорил: – Мистер Смит, я беспокою вас по поводу автомобиля, который вы сегодня арендовали… Да, арендовали. На Танире. Вы кое-что забыли…

Я слушала разговор. Собственно, все было понятно уже на этапе звонка секретарше. Для уверенности не мешало бы выяснить, как выглядит мистер Смит с Венеры, но я увидела, как скосил глаза в линзах и куда-то быстро ушел Йен. Нет сомнений, что наводить справки. Я обошла Крюгера и через его плечо заглянула в монитор. Там был растерянный и сердитый мужчина лет пятидесяти на вид, ничуть не лысеющий и без намека на полноту.

– Что скажете? – Крюгер отвлекся от разговора и посмотрел на меня. – Он? – тут же повернулся к собеседнику: – Мистер Смит, это свидетельница.

– Не похож, – сказала я, подыгрывая Крюгеру.

– Да еще бы я был похож! – взорвался Смит. – Глупости какие-то несете! У вас что, электричество отключили, вы по рамкам не можете определить, где я был, а где мой однофамилец?! Смитов по галактике больше, чем бумажных долларов по коллекциям!

– Вот именно, – сказала я особенным, спокойно-серьезным тоном, – мистер Смит. Если бы не рамки, вас никто не беспокоил бы. Проверьте, пожалуйста, свой расчетный счет. Прямо сейчас…

Я не успела закончить фразу – Смит дернулся и выругался. Он смотрел куда-то в сторону и вниз. На левую свою ладонь, не иначе. Лицо его вытянулось, брови взлетели на середину лба.

– Ничего не понимаю, – сообщил он. – Вот они, прямо сейчас пришли. Два уведомления о платежах. Почему так поздно?

– Расстояние, – мягко сказал Крюгер. – Пока одна платежная система достучится до другой…

– М-да… Тогда, может, вы знаете, как я это сделал? Дистанционно! Вот, аренда машины и парковка. Танира, как вы и сказали. Но меня там не было! Я с утра в офисе, у меня клиенты, и персонал может подтвердить… Да я вообще не знаю, где она, ваша Танира! Слыхал только, есть такой курорт… Ни разу там не был…

Даже если и был – не успел бы он за два часа долететь от Таниры до Венеры, чтоб ответить на звонок Крюгера. Никакими средствами не успел бы. Если только нуль-переходом. Но такого еще не изобрели. И я надеюсь, никогда не изобретут. Потому что как только исчезнут расстояния, люди окончательно разучатся думать. У нас ведь при современном ритме жизни одна возможность подумать осталась – в дороге…

Крюгер закруглил беседу, вернулся и Йен.

– Джон Смит выглядит так, как вы видели, – сказал он Крюгеру. – Близнецов у него нет, вообще братьев нет, даже двоюродных, зато выводок сестер. Человек в меру известный, общительный, много друзей, меценат. Собственно, я просто новости Венеры мельком посмотрел, ну и однокурснику позвонил, у него знакомая там в управлении работает.

– Но я не понял тогда, как наш Смит ухитрился… – с угрозой протянул Крюгер и посмотрел на меня. – Расходы же шли на чип настоящего Смита! Делла, это тоже – диверсионные штучки?

Я медленно покачала головой. Пожалуй, к такому я была не готова. Я могла поверить, что чип окажется краденый и почему-то не заблокированный хозяином. Была малюсенькая вероятность, что у Даймона сохранился левый чип с армейских времен. Да, конечно, их по завершении миссии сдавали, но умный человек всегда придумает, как в армии прикарманить нужную игрушку. «Зажигалку» же стащил? Только чип у него был не краденый и не левый. Что-то другое.

В кабинет вошел дежурный и доложил, что к Офелии ван ден Берг прибыл курьер. Федеральный. Да, из офиса в Оаквилле. Крюгер разрешил пустить его.

Курьер как курьер. Белобрысая девушка в форме федеральной курьерской службы. А в том же офисе, вспомнила я, работала Грета Шульц, от которой банда избавилась первым делом.

Девушка вручила мне плотный конверт, тонкий, в котором вообще ничего не прощупывалось. Отсутствие заметных вложений еще ни о чем не говорило: могла быть бумага по размеру конверта, а могла быть и пленочная взрывчатка.

– От кого? – спросила я у курьерши, поскольку на конверте никаких данных отправителя не значилось.

– От мистера Джейкоба Бирмы, – ответила девушка. – Он сказал, что не имел чести быть представленным вам, но у вас сегодня день рождения, и он хотел бы поздравить.

Гм. День рождения. Ну да, в каком-то смысле. Не убили – значит, считай, заново родилась.

– Как выглядел? – сурово спросил Крюгер.

Девушка насупилась.

– Это полиция, отвечайте на вопрос!

– А вы тогда вызывайте меня повесткой, как свидетеля! – нашлась девушка. – Потому что я федеральный курьер. Если я про наших клиентов буду рассказывать, кроме того, что они сами говорят, меня с работы уволят!

– Погодите, погодите, – вмешалась я. – Понимаете ли, мне кажется знакомым это имя. По-моему, мы несколько раз виделись, да, издали, но, возможно, это тот человек, на которого я думаю? Средних лет солидный мужчина, грузноватый, лысеющий, седой?

– Нет, – девушка засмеялась. – Рыжий, – она стрельнула глазками в сторону Крюгера, – с лошадиным лицом, худой, в веснушках.

– Гм. Рыжий. А-а! – воскликнула я. – Сообразила. Мы действительно даже не виделись. Спасибо, я поняла, кто это.

Я отметилась в получении, девушка удалилась.

– Ну что? – спросил Крюгер. – Йен, у нас есть кто в инженерном свободный, чтобы вскрыть эту гадость?

Я села на стул и закинула ногу на ногу, вызывающе улыбаясь.

– Что? – насторожился Крюгер.

– Закон о частной жизни, господин старший эксперт, раздел о личной корреспонденции. Это мое письмо, и у вас нет оснований полагать, что оно имеет к вам отношение. Поэтому его заберу я, а не ваши инженеры.

Крюгер даже растерялся:

– Делла, но оно же очевидно связано с расследованием! Этот намек на день рождения… У вас день рождения не сегодня, а в начале декабря, я отлично помню. Зато сегодня вас чуть не убили.

Я помахала конвертом как веером, словно мне было жарко:

– В таком случае, Крюгер, это улика, присланная мне. Поэтому я сначала посмотрю, а потом решу, нужна ли мне ваша помощь в ее исследовании.

Крюгер потерял дар речи и побагровел от возмущения.

– Все правильно, – сказал Йен. – Делла, вы абсолютно правы. Мы не имеем полномочий как-то претендовать на ваш конверт. Мы можем лишь надеяться, что вы вспомните наш уговор о взаимодействии и позволите хотя бы вскрыть его. Будьте благоразумны, вдруг там пленочная взрывчатка? Уже никто не сомневается, что целью эльфа-снайпера были именно вы. И этот конверт может быть повторной попыткой убийства. А у нас есть взрывозащитный сейф и маленький манипулятор.

Я поднесла конверт к уху и согнула уголок. Характерного хруста пленки не было.

– Нет там никакой взрывчатки, – сказала я. – Его ж отправляли федеральным курьером. Там проверяют вложения при оформлении. Йен, так и быть, чтоб не доводить вас до инфаркта, я позволю вскрыть его в сейфе. Но при условии: как только манипулятор убедится, что взрывчатки нет, конверт немедленно передадут мне со всем содержимым.

– Разумеется, – согласился он.

Мы спустились ниже этажом, в лабораторию. Нас уже ожидал приготовленный сейф, я вложила конверт в лапки манипулятора, инженер под моим присмотром прописал инструкцию – вскрыть по линии склейки, проверить на наличие взрывчатки и отравляющих веществ. Пока манипулятор работал, я натянула тончайшие перчатки – и ради безопасности, и чтобы не стереть возможные следы.

Конечно, ничего плохого в конверте не нашлось. Манипулятор щелкнул, его вытащили из сейфа, я забрала конверт. Вынула из него сложенный вдвое лист пластиковой бумаги и маленький плоский предмет, заклеенный в непрозрачную черную пленку. На бумаге красовалась размашистая надпись: «С уважением, П. Д.».

А в пленке был чип.

* * *

Мы сидели в инженерной и ломали головы. Головы адски болели. От кофе уже хотелось спать. Крюгер разорился на натуральную пиццу для всех, в смысле, для нас троих.

Чип проверили. Тот самый, на имя Джона Смита. Крюгер заказал полное досье Смита для сравнения. Полицейский инженер до боли в глазах всматривался в записи на чипе и в базовом досье. Одинаково. Абсолютно одинаково. Такой чип могли бы сделать при стандартной замене, но с обязательным уничтожением старого. Крюгер достал уже бедного Смита с Венеры постоянными звонками. В конце концов тот сообщил, что вылетает на «вашу чертову Таниру», рейс через полчаса, и летит он с адвокатом, имейте в виду.

Никаких записей об изготовлении дубликата чипа в федеральных реестрах не было. Этот чип сделали кустарно. Но – один в один с реально существующим.

В прежние времена, когда в ходу были металлические или бумажные деньги, бедствием считались фальшивомонетчики. Но им никогда не удавалось повторить качество государственных денег – потому их и ловили. Если же кому-то и случилось вбросить партию банкнот, неотличимых от государственных, мы о таких героях никогда не узнаем.

А в наши дни кошмар и головная боль властей – поддельные чипы. Понятно, системы наблюдения и распознавания, в просторечии «рамки», отсекают их мигом. Технология изготовления чипов слишком сложна, требует как доступа к собственно носителям, так и квалифицированного оператора. Известные всем мастера по установке чипов не случайно – федеральные служащие. Им позволено выполнять лишь некоторые операции, и о серьезной перепрошивке речи быть не может. Максимум мастер настроит опции. А вот изготавливают чипы совсем другие люди. И контроль за ними похлеще, чем за сотрудниками печатных дворов в былые времена.

Но соблазн велик. Когда-то давно люди возили сбережения на телегах, а свою личность удостоверяли по словам соседей. Потом появились ассигнации, подорожные и рекомендательные письма. Еще позже в обиход вошли банкноты, чековые книжки, паспорта и водительские права. Затем платежные карты – причем кредитки раньше, чем дебетовки. Но всегда, во все времена люди пытались украсть деньги, а потом скрыться, выдавая себя за кого-то другого. Сейчас, когда на малюсеньком чипе умещаются ключи к нашим деньгам, жилищам и личным тайнам, а жажда легкой наживы никуда не делась, искушение возросло многократно.

Человек с поддельным чипом опасен не только тем, что легко спрячется от полиции. Грамотно выстроенный образ и хорошо прописанная история на чипе поможет ему, например, получить кредит в банке. Собственно, дальше этого преступники никогда и не заходили.

То, что лежало перед нами на столе, завернутое в похоронную черную пленку, знаменовало собой новую эру. Эру, когда никто не сможет чувствовать себя в безопасности. Этот чип принадлежал не вымышленному лицу, а вполне реальному. Преступник мог украсть не только ваши деньги, но и вашу информацию. Вашу жизнь. Вашу личность.

Кто поручится, что в следующий раз Даймон не представится экспертом Крюгером? Или князем Сонно, например? И как истинный Крюгер или князь Сонно докажут, что они – это они? Да, остается еще карта ДНК, вложенная в досье. Но если преступник сумел записать ваше федеральное досье без вашего ведома на свой чип, следующий шаг – подменить генную карту. И вы не знаете, в какой миг это может случиться. Вас не будут подстерегать в темном переулке или выманивать на сомнительные прогулки в ночном парке. Просто однажды вы проснетесь от того, что в ваш дом вошли чужие люди. И сказали, что они – это вы и ваша семья, а кто вы такой, они не знают, но сейчас вызовут полицию.

Теперь я понимала, какие цели преследовала банда. И какую добычу она делила.

Еще я знала, зачем убили Князева, безобидного и по-житейски безалаберного мулата. Он был мастером по установке и настройке чипов. Похоже, что полицейское руководство напрасно оставило его таланты без внимания. Да и Август не насторожился, хотя кто знает… Чипы явно перепрошивал Князев. А потом, как заготовил нужное количество, его убрали – чтобы не платить.

Бейкер любит экономить на всем. На гонорарах, подозреваю, особенно.

Удерживать у себя такую улику, даже законно, было опасно. Поэтому я подписала соглашение о передаче чипа полиции. С целью хранения и исследования. Разумеется, с условием, что нам с Августом дадут допуск ко всем материалам, где фигурирует этот чип.

– Зачем он сделал это? – спросил Йен, вертя в руках конверт. – Зачем он прислал вам письмо?

Я удивленно поглядела на него.

– Мне кажется, Делла, он распознал в вас коллегу точно так же, как вы – в нем. Я не ошибаюсь, диверсионная подготовка – это ведь одна из дисциплин тактической разведки?

– Не ошибаетесь. Ну и специальная разведка довольно плотно сотрудничает с диверсантами.

– Тогда… это не может быть вызов на дуэль? Поединок мастеров, так сказать? Я буду настаивать, чтобы вы с этого момента передвигались только под нашим прикрытием. Потому что это просто нечестно. Вы женщина.

– В армии, Йен, есть разные весовые категории, но нет разных полов. И это не вызов на дуэль.

– Вы уверены?

– Да, потому что слова «диверсант» и «дурак» только в русском языке начинаются на одну букву, а больше у них ничего общего нет. Дуэль – это бравада, она для глупцов. Даймон очень умен, и он диверсант. Диверсант, как и сапер, совершает лишь две ошибки в жизни. Первую – когда выбирает профессию.

– А вторую? – не понял Йен.

– Вторая – профессиональный просчет. Для диверсанта и сапера он означает смерть. Встретиться лицом к лицу с противником – это и есть такой просчет.

Именно так. Все очень просто. Что рядовой диверсант, которого научили, как в составе группы просочиться в ближний тыл врага, чего-нибудь там взорвать и быстро сделать ноги, что офицер-спецразведчик, который в одиночку по тылам гуляет словно Йен по своей гостиной, – оба не выйдут на честный поединок.

– Нас учат стрелять в спину, Йен. Чтобы наверняка. Убивать и оставаться в живых. Выполнять задачу, а не побеждать с соблюдением правил игры.

Йен отвел взгляд. А ты думал, я благонравная барышня?

– Но зачем тогда?! – воскликнул он. – Делла, вам видней. Вам знаком этот тип людей. Чего он хотел?

– Не знаю. Я могу сказать, чего он не хотел. Не хотел, чтобы меня убили. А зачем Даймон прислал чип, я не знаю. Но точно не ради хвастовства.

Я умолчала, что Август выдвинул версию о расколе банды. Тогда поведение Даймона становилось более чем логичным: сливал полиции лишних членов банды. Мы вцепимся в чип, выйдем по следу на подпольную лабораторию, а остальные в это время провернут свои дела и тихо улизнут.

– Значит, придется, черт побери, вызывать федералов, – подвел итог Крюгер, который пригорюнился над чипом и думал о своем. – Подделка чипов – это федеральный уровень. Вот проклятье!

Он посмотрел на меня, и вдруг в глазах его вспыхнул злорадный огонек:

– А вот чего я федералам не скажу – что у нас еще и первоклассный инквизитор по этому делу работает.

В эту секунду я точно поняла, что надо делать прямо сейчас:

– Йен, у вас есть свободная оперативная машина?

Крюгер оживился.

– Не хочу вызывать такси, – объяснила я. – Мало ли кто приедет. А если автоматическое, то неизвестно, кто перед рейсом покопается в его настройках.

– Вот, – кивнул Крюгер, – я хотел сказать. Делла, за вами ведь следят. Странно, что вы, разведчица, этого не заметили.

– Потому и не заметила, что не следят. Крюгер, о каждом из нас можно узнать более чем достаточно из сообщений любительской прессы. Которая, кстати, уже круглые сутки пасется возле управления. Мы с вами – известные персоны, о нас говорят на светских раутах. Громкое преступление, никогда такого на Танире не случалось. Ну и чего удивляться, если каждый ваш – и мой – шаг становится известным банде?

– Но все равно. Ваш босс приезжает только завтра. Значит, в доме вы будете одна.

– Там еще слуги.

– Может, они хорошие слуги, только не защитники. Поэтому я прикреплю к вам двоих оперативников. И машину с ними, да. Отлично, что вы напомнили про машину. Вашу могли заминировать, а наша-то чистая точно. Не стесняйтесь, пользуйтесь. Езжайте куда хотите. Главное, я хочу, чтобы вы были под охраной.

– Спасибо, это весьма кстати.

– Они будут в вашем распоряжении через час. Только домой смотаются, в гражданку переодеться.

– Зачем? – Я пожала плечами. – Пусть остаются в форме. Моим планам это нисколько не повредит. Давайте через полчаса?

Ровно через полчаса я спустилась на подземную парковку управления полиции. Мне выдали отличный аппарат и двух дуболомов в комплекте с ним. Один, к счастью, имел разряд по автоспорту. Вот и чудесно, подумала я, потому что работать после бессонной ночи я еще могу, а вот за руль меня пускать уже не стоит.

Машина выкатилась на пандус, с него – на разгонную улицу, взлетела и взяла курс на квартал Большого Брата.

Именно там обосновался Сержио Чекконе, магистр и Агент Церкви Сатаны на Танире.

* * *

Утром я проспала. Впервые, наверное, за десять лет. Усталость накануне перешла в критическую стадию, у меня открылось второе дыхание, в результате вечером я попросту не смогла уснуть. Глотать снотворные таблетки – это не для меня. Есть средство куда эффективней: поработать. Я позвонила Мелви Сатис и попросила собрать что-нибудь на Пола Даймона. Августу звонить не стала. Да, Крюгер просил, но если Август сочтет нужным, он и с Таниры справится. Он ведь в любом случае не сам будет работать, либо меня пошлет, либо наймет какое-нибудь земное детективное агентство. Опять же, нам нет дела до трудностей Крюгера: у нас, вообще-то, независимое расследование, Крюгер совершенно напрасно считает, что мы будем помогать ему делать его работу. Поделиться своими данными – это нормально, но никто не обещал, что мы станем добывать их для полиции! А раз так, все рапорты подождут до утра.

Потом я позвонила Эмбер, потому что меня немного мучила совесть: ну как она там одна? Да, конечно, девушка взрослая, но уж больно неприспособленная к жизни. Рассел выглядит приличным человеком, однако приличия еще не гарантируют дружеских отношений. Все оказалось прекрасно: Эмбер обрушила на меня фонтан ликования. Ей на Кангу было не просто хорошо, а замечательно, великолепно! Рассел душка, такой культурный, и при этом ни капли неискренности. Показал ей свой «зоопарк» – участок парка, где жили ручные животные. Эмбер покормила с ладоней двухдневных инкубаторских лебедят и все не могла оправиться от радости. Ну как же, они такие пушистые и деловитые. Еще она всего за сутки почти привыкла гулять с сумкой, в которой сложено угощение: ручные звери подходили сами, позволяли гладить себя и совали морды в карманы – в поисках вкусного. Эмбер, которая большинство видов встречала только на картинке, а теперь могла потрогать, была в восторге. А еще Рассел сводил ее на стрельбище, убедился, что она метко палит по мишени, и обещал обучить чиповке диких животных. Раньше Эмбер считала, что чиповка нужна только как метка о питомнике да для подсчета поголовья. Рассел объяснил, что редким видам ставят другие чипы: они откликаются на сигнал со спутника и могут сами поднять тревогу – если, например, животное очень сильно испугано или попало в беду. Так Рассел всегда узнавал, что в олений заповедник пришла голодная стая волков, или крупный зверь увяз в болоте, сам выбраться не может, или началась вспышка какой-то болезни. Спутник отслеживал перемещение стай и стад, и Рассел по этим миграциям определял, в какой район нужно завезти дополнительные корма – ведь если животные уходят, значит, где-то нечего есть или пить. Уезжать Эмбер не хотела совсем, но, конечно, если она нужна мне, то… Я утешила ее: пока нет, справляюсь. Даже багаж мой не нужен, так что ей незачем суетиться, лететь на соседний континент, чтобы послать его на Таниру.

Беседа не утомила, напротив – развеселила и воодушевила. Люблю, когда людям хорошо. Но мне, между прочим, надо спать. И поэтому я принялась за составление отчета о проделанной работе. От отчета мои мысли плавно перетекли к некоторым вопросам, так и не нашедшим ответа. Поэтому я позвонила Долли, консультантке из игрового салона, и спросила: не подскажет ли она, какой именно космический симулятор продала мужчине в красной куртке? Разумеется, я могла узнать это из записи, но было лень копаться, к тому же спросить всегда быстрее. Долли не подвела, выдав не только название, но и код для заказа. Я заказала себе такой же. Через полчаса мне привезли его. Два опера, стараясь перещеголять друг друга в бдительности, проверили коробку и лишь затем отдали мне.

Я запустила… и опешила. Почему-то я думала, что Бейкер искал пусть и сложную, но все-таки игрушку. Оттого и смеялась, мол, решил научиться пилотированию на игрушечных корабликах в игрушечном Космосе. Но вокруг моего рабочего кресла вдруг развернулся во всей красе не симулятор, а профессиональный тренажер. Пожалуй, серьезнее тех, на каких первокурсники-джедаи постигали азы мастерства. Нам, хоббитам, давали только основы большой навигации, и то теоретические, а на практике каждый из нас умел водить орбитальный челнок. Поэтому кое-что в тренажере я понимала. И решила попробовать.

Самое поразительное, что базовым кораблем в тренажере стоял «Дельфин», любимый грузовик бабы Лизы с Кангу. Я оценила, ага. Корабль и в самом деле хороший. Но тут же зашевелились странные мысли: а случайно ли Бейкер купил именно этот тренажер? Неужели в салоне не нашлось ничего по современным моделям? Да, я понимаю, на этой модели удобнее нарабатывать основные навыки, но любой профан – а Бейкер образцовый профан – захочет новый корабль. Зачем ему старье, да еще без значительной скидки? Это специалист знает, что лучшее – враг хорошего. Значит, либо он специалист, либо…

Я вспомнила, что он собирался расширяться. Хотел купить еще два корабля, но сделка не состоялась. Что за корабли он присмотрел себе? Вряд ли об этом сохранились записи в его документах. Но может знать персонал, который разбежался в разные стороны и потенциально жив.

Устав выкручивать петли на тяжелом, но понятном корабле, я решила выпить чаю. Просто так пить было скучно, поэтому я подумала – неизвестно, в каком настроении приедет Август, а тут мало того, что я вернулась раньше времени, еще и два полицейских в доме торчат, охраняют. Сварю-ка я ему любимой кашки. Сварила. Поставила в холодильник. Позевала. Пошла к себе, решив все-таки пройти то облако, на котором дважды получала «неуд». Позевала еще. И проснулась поздно утром.

Я вышла в кухню в домашнем мягком костюме – туника с брюками, – с распущенными волосами, в меховых тапочках. И уткнулась в широкую спину Августа. Он не услышал шагов. Я тихонько свистнула, он резко обернулся, увидел меня и от неожиданности стал икать.

Меня разобрал смех. Смех не очень здоровый, но я только сейчас поняла, как рада видеть Августа и какое чувство личной защищенности он дает мне. Подала ему стакан воды и пошла варить кофе.

– Чертовски рад тебя видеть, – выговорил Август, победив наконец икоту.

– О как. А я думала, ты ругаться будешь, поэтому сварила тебе каши.

– Каша! – Август поднял палец. – Это лучшее, что могло произойти сегодняшним утром. Ладно, сначала дела…

– Дела такие, что не пугайся: в гараже стоит полицейская машина, а в гостевых комнатах возле моей спальни сидят двое оперов. Крюгер решил, что в твое отсутствие мне нужна охрана, и отвертеться я не сумела.

– Скажи Теду сама, чтобы завтрак им отнесли туда, – попросил Август. – Не надо, чтобы они спускались. Я не готов сейчас к встрече с незнакомыми людьми, особенно в полицейской форме. После завтрака пусть уезжают. Я ведь уже вернулся.

Путешествие явно не пошло Августу на пользу. Даже его холеная физиономия, сохранявшая в любой ситуации одно и то же выражение, осунулась и побледнела. Первым делом он расставил по местам машинки, которые брал в дорогу, вот уж не знаю для чего – поиграть или для душевного равновесия. Потом вернулся на кухню, распахнул холодильник, сказал: «Ага!» и схватил кастрюльку с гречневой кашей в сметане. Гречневая каша уничтожала в нем аристократа одним своим видом. Я об этом знала, конечно, потому и сварила – нет лучшего средства вернуть шефу прекрасное расположение духа.

Вытащив кастрюльку, Август добыл себе ложку и тут же принялся есть. Прямо из кастрюли, не разогревая, стоя у разделочного стола. Ел он размеренно и упорно, а я смотрела и умилялась. Все-таки вид обедающего мужчины согревает сердце любой нормальной женщины. Насытившись, Август с явным сожалением поглядел в кастрюльку, где осталась едва ли треть, и спрятал ее на нижнюю полку холодильника.

– Как слетал?

– Ужасно. Не то слово. Пришлось терпеть весь этот ритуальный бред. Я никогда не женюсь, честное слово. В том смысле, что никогда не соглашусь присутствовать на своей свадьбе. Пусть гуляют без меня.

– Я удивилась, зачем ты вообще полетел. Ты ж не общался с сестрой.

– Тебе так кажется. Мы были очень близки примерно до ее четырнадцати лет. Потом у нее начался «собачий возраст», и мы… слегка поссорились. Нет, я не мог не поехать. Ира обиделась бы навсегда. Она очень памятливая. Один раз – и на всю жизнь.

– Ты называешь ее Ирой?

– Да, и не только я. Вообще-то она Ирина, а не Ирэн. Моя бабушка хотела дать внучке какое-нибудь восточное имя и решила, что Ирина – восточнее не выдумать. Поэтому – Ирина Лейла. – Август включил кофемашину. – Зато мне удалось купить в коллекцию еще пять моделей, очень редких, и в прекрасном состоянии.

Следующие пятнадцать минут Август рассказывал про машинки. Я привычно слушала. Как ни странно, меня совершенно не раздражали увлечения Августа. Вероятно, потому, что я не его жена. Интересно, сумеет ли Эмбер понять, что его коллекция – вовсе не хобби, а основа всей жизни? Наверное. Она мудрая девушка.

– Как же я устал… Надо было все-таки взять тебя с собой.

Я промолчала.

– Скотт очень удивился, что я прилетел один. А уж как Ира расстроилась! Она очень хотела познакомиться с тобой. Она ведь в юности мечтала стать разведчицей. Но ей объяснили, что к этой профессии надо готовиться с раннего детства. Вот как ты. И Лайон почему-то думал, что ты прилетишь непременно. Я сказал, что у тебя с Бергом нечто вроде медового месяца, я отпустил тебя погостить к нему. Лучше бы молчал. Что мне тут же наговорили! Что Берг безответственный, он не уследит, не справится, поддастся минутному капризу… В нашей семье не питают иллюзий на его счет. Ну и мне попало – за то, что я доверил тебя такому ненадежному человеку. Пришлось обещать, что приедем на Рождество. Имей в виду и ничего на Рождество не планируй.

– Я вообще-то хотела домой съездить.

– Поедешь в следующем году. Делла – надо. А я говорил – поехали со мной. Тогда на Рождество делала бы что хотела.

– Если б я поехала с тобой, то не узнала бы, что один из наших трупов – вовсе не Адам Бейкер, а его брат-близнец.

– И как докопалась?

Я застыла:

– А ты знал?!

– Это первое, что мне пришло в голову. Картина, Делла. Ни один художник не станет выдавать за свою настолько известную работу. Даже перед профанами. Профаны разные бывают, так нарвешься на случайно осведомленного – потом не отмоешься. Бернард действительно был живописец, он жил в этой реальности и поступал согласно ее правилам игры. Адам просто не знал, что это за картина. И предположил, что брат рисовал с натуры в Гонконге, – потому что там есть море. А метка, следы которой ты нашла на холсте, окончательно все прояснила. Картина выставлялась в галерее вместе с еще восемью работами Бернарда. Он был очень приличным художником. Копия у него вообще единственная, остальные работы оригинальные. Потому, видимо, он и подарил брату именно эту картину – она не имела самостоятельной художественной ценности. Но подходила для солидного офиса. Что еще новенького?

Я испытующе поглядела на него. Понятно, он уже просмотрел хронику.

– Ну, про обстрел рассказывать не буду, уже знаешь.

– Да, – согласился Август. – Я только на борту смог поспать по-человечески. Проснулся, удивился, что нет никаких сообщений от тебя. Похоже, тебе не до скуки, а не до скуки тебе, лишь когда ты по уши в работе. Тогда я посмотрел новости и подумал, что вы тут весело живете!

Я рассказала в подробностях, что произошло за последние календарные сутки. Кроме письма Даймона и разговора с сатанистом. Этих я оставила на десерт.

– Какие приключения, – одобрил Август.

– Крюгер вызвал мать Бейкера для опознания.

– Ничего не выйдет, но идея хорошая. Пусть мадам приедет сюда, чтобы нам не пришлось ехать к ней.

– Почему не выйдет?

– Потому что оба – и Адам, и Бернард, – ее сыновья. Она потеряла одного, и Крюгер хочет, чтобы она своими руками сдала второго? Да ни за что. То есть так поступила бы нормальная мать на ее месте. А у мадам есть и дополнительные причины желать полиции провала.

– И какие же?

– Адам – ее любимый сыночек.

– Притом что он ушел с отцом и знать не хотел мать?

– Именно поэтому. Адам унаследовал отцовский характер и был именно таким мужчиной, какие нравились мадам. Она упустила мужа и готова была жизнь положить, чтобы заполучить назад сына, напоминавшего ей мужа.

Я потерла лоб:

– Кстати, привет тебе от бабы Лизы.

– А! – обрадовался Август. – Ты с ней познакомилась. Баба Лиза – уникальный человек. Главная достопримечательность Кангу и Эвереста. Мелви Сатис с ее талантами аккумулировать информацию не котируется на фоне бабы Лизы. Кладезь, кладезь сведений по любому вопросу. Я так и не сумел придумать ничего, о чем она вообще не имела бы ни малейшего понятия.

– Мы оказались соседями на лайнере «Кангу – Эверест». Лайнер – это такое красивое слово, но видел бы ты это корыто!

– Да видел, – Август пожал плечами. – Корыто как корыто. Убитый «Дельфин». Практически безальтернативный вариант для тех, кто живет на Кангу, а работает на Эвересте. И ты летела на нем? Зачем?

– Затем, что, как ты верно заметил, альтернативы не было. Мне надо было срочно попасть на Таниру. И баба Лиза всю дорогу рассказывала мне про тонкости вождения «Дельфинов». Представь себе мое удивление, когда я узнала, что Бейкер приобрел тренажер для управления именно «Дельфином». Я даже заподозрила, что те два корабля, которые он пытался купить, – этой серии. Но в реестре судов с танирской припиской нет ни одного «Дельфина».

Август кивнул:

– Эти корабли – один из вопросов, которые пока не имеют ответа. Они должны быть. Но их нет. Где они, чьи они – никто не знает, а Бейкер не скажет. Второй вопрос – за что убили Грету Шульц. Этого я не понимаю. Единственное, что может быть, – она знала про корабли. Если эта версия не подтвердится, тогда я просто не представляю…

– А на все прочие вопросы у тебя ответы уже есть?

– Почти на все, хотя бы на уровне рабочих версий. Нет достаточных улик, но это чисто техническая задача.

– Хорошо, тогда зачем, по-твоему, Даймон написал мне письмо?

Август не удивился. Он уставился на меня с любопытством, явно ожидая продолжения.

– Прислал с курьером из того самого офиса, где работала Грета Шульц. В конверте – чип, которым он пользовался несколько часов, и подпись «с уважением, П. Д.».

– Очень интересно. Либо он довольно хорошо представляет себе твою квалификацию, либо следит. Возможно, и то и другое. От слежки избавляться бессмысленно, но не лишне иметь в виду такую вероятность. И что ты сделала с чипом?

– Оставила в полиции. Разумеется, с оговорками.

– Прекрасно. Такую улику, даже полученную со всеми законными формальностями, дома держать нельзя. Крюгеру показала? Что он говорит?

– Крюгер сделал мученическое лицо и вызвал с Земли федерала, потому что у местных нет ресурсов – ни технических, ни интеллектуальных, – чтобы разобраться в способе подделки. И вообще это федеральная компетенция.

– Подождем. – Август энергично кивнул. Помолчал и удовлетворенно заметил: – Значит, Даймон вышел на контакт. Отлично. Чего-то подобного я и ждал. Тогда самая фантастическая из моих рабочих версий подтверждается.

– Пока что я вижу, как подтверждается твоя версия о расколе банды.

– Это не версия. И собственно настоящий раскол еще не начался. Но из-за действий Даймона начнется раньше запланированного срока. Это хорошо, потому что одна сторона окажется совершенно не готова, а другая не успеет продумать свои шаги и наделает лишних глупостей. Моя фантастическая версия заключалась в том, что Даймон играет свою игру. Он недоволен заказчиком.

– И он написал мне…

– Чтобы продемонстрировать дружелюбие и обозначить намерения. Он профессионал, поэтому не может позволить себе эмоции на работе. Но сейчас он сам себе заказчик, и эмоции у него есть. Ему не страшна полиция, она не сможет и близко к нему подойти. Ты – другое дело. Даймону известно, что ты по образованию – тактический разведчик. Вроде бы дальше – пустота, ведь ты дисквалифицирована, все сведения о твоей карьере убраны из досье, но это не значит, что они стерты вообще отовсюду. Ты не в вакууме жила, тебя окружали люди. Люди что-то видели и что-то помнят. А у Даймона хорошие связи. Он считает, что ты вполне способна достать его даже сама по себе, не говоря уж о том, что за тобой стою я. Ликвидировать нас он не хочет, хотя в ситуации безусловной угрозы своей жизни сделает это. Вот он и принял меры, чтобы такая ситуация не сложилась. Показал делом, что не желает зла. В этом случае ты не будешь его бояться, а значит, не выстрелишь, например, на упреждение.

– Что-то мне не хочется верить ему.

– Верить диверсанту – это лишнее, – согласился Август. – Волк, преследующий исключительно свои интересы. В данном случае его интерес – уничтожить банду.

– Есть очень простой способ – взять и сдать ее. Хоть в полицию, хоть нам. Избежать ареста при его способностях легко.

– Тогда у него самого не останется шансов выжить. Он не знает всех фигурантов. Ему выгодно следить за тобой, потому что по твоим следам идет банда. Он пользуется тобой как случайной приманкой. И отстреливает в первую очередь боевые единицы, от которых ждет самых больших неприятностей для себя. Возможно, убрав боевиков, он сдаст главарей миром. В пользу этой версии говорит присланный чип. Фактически он подбросил нам и полиции одну из самых важных технических улик. Точнее, он снова одним выстрелом убил двух зайцев: прислал улику и показал, что как-то сотрудничать будет исключительно с тобой.

– Почему?

– Нравишься ты ему, – уверенно сказал Август.

– Как меня достали преступники, которые пытаются флиртовать.

– Ну а как ты хотела. Умная и красивая женщина играет с ними в самую опасную и притягательную игру, где ставка – жизнь.

– Ладно. – Я помолчала. – Крюгер не понял, что проделали с чипом. Вызвал федералов. А у меня есть своя версия, как опередить их. Луис Алонсо прилетел на Таниру с деловым интересом. Сержио Чекконе уверял, что никаких деталей не знает, но я вчера расколола его. Потратила два часа, но все-таки он выдал, что Луис Алонсо проболтался. Он хотел встретиться с Князевым. У него была идея, как прошить чип, чтобы тот не отличался от оригинала, но возникли проблемы с реализацией на практике. Князева ему рекомендовал кто-то на Эвересте, Сержио не знает, кто.

– Брат, – подсказал Август.

Я удивилась.

– А зачем я, по-твоему, на Землю летал? Свадьба – повод, и выставка повод. Только я еще решал действительно важную задачу. Старший и любимый брат Луиса Алонсо – постоянный член той компании, которая ежегодно собирается на Эвересте. Той самой компании, с которой Князев проводил отпуск. В этом календарном году он не прилетел, потому что остался дома с беременной женой. Тогда Луис Алонсо поехал к нему сам.

– Оп-па, – только и сказала я. – Тогда все складывается. Потому что Сержио, хоть и без имен, дал наводку на парня, чью идею продвигал Луис Алонсо. Думаю, мне самое время слетать на Эверест. Пока не явился Макс и не истрепал мне все нервы, заодно испортив работу.

– Не беспокойся. Я уже принял меры. Он не помешает. Как тебе Рассел?

– Рассел очарователен. Я не ожидала, что он квартерончик.

– Да. В двенадцать лет я мечтал жениться на его кузине. Она такая же эфемерная и всегда молчит. Родители пришли в ужас и запретили мне думать о ней.

– И тогда ты женился на Кэрол Монро.

– Да, на что мама сказала: лучше бы ты женился на той полукровке.

Я сочувственно хохотнула. Родители – все такие. Почему-то вспомнилось, как папа объяснял мне недостатки моих одноклассников, но, узнав, что я вышла за Макса, только и сказал: зря ты это, он всю жизнь будет считать, что сделал тебе одолжение. Нет, не тот это человек, который тебя достоин.

– Ты много наработала, – сказал Август. – Надо мне почаще отправлять тебя в отпуск. Ты злишься и внезапно выдаешь феерическую эффективность.

– Ради бога, только отправляй не на Сонно. Куда-нибудь подальше.

– А что не так? – удивился Август. – Макс обещал мне, что будет держаться в рамках сценария.

– А то, что я не в состоянии столько пить, ты в курсе? В результате я трое суток практиковалась в стрельбе из корабельной батареи по астероидам.

– Полезный навык, – одобрил Август. – Никогда не знаешь, где пригодится. Это хорошо, что ты научилась.

Разумеется, я не могла стерпеть такое равнодушие к моим страданиям, а потому асимметрично поддела:

– Между прочим, Макс поделился своей версией вашей первой дуэли. – Я выделила голосом слово «первой» и пересказала ее.

Август недоуменно похлопал глазами:

– Нет, я, конечно, помню, что тогда говорил. Делла, все было не так. Мы с приятельницей хотели поужинать в «Восковом цветке», там изумительная рыбная кухня. Столик я забронировал за неделю. Ни о какой вечеринке объявлений не было. Мы вошли, моя приятельница испугалась, потому что буквально сразу подогретый джедай ей сказал – девушек много не бывает, у нас тут есть вакансии на должность джедайской подруги. Я посоветовал ему протрезветь сначала, вон, прогуляться на свежем воздухе, а то если я помогу, он проснется в госпитале с переломанными костями. Подошел Берг, покровительственно хлопнул меня по плечу, высокомерно бросил: парни, это свой. Я стряхнул его руку – вообще-то я не просил о помощи, и никакой я ему не «свой». И уж тем более я не «свой» на его вечеринке. Совершенно незачем было вмешиваться. Не знаю, что он себе думал, может, что я в благодарностях ему рассыплюсь за испорченный вечер. А его замечание, мол, не трогайте парня, он сюда пришел жизненного опыта набираться, меня вывело из себя. У кого набираться – у пьяных джедаев? Я, в отличие от этих студентов, обстрелянный и награду имею. За самый натуральный космический бой… Или у Берга? Тут я ему и высказал, что о нем думаю. Он обиделся и вызвал на дуэль. Ладно, мне не жалко.

– А еще он рассказывал, как вы стрелялись. – И я с удовольствием поведала ему и эту версию.

Август не рассмеялся:

– Без секундантов? А кто тогда привел его под локотки? Сам он идти не мог – пьян был в стельку. Возможно, поэтому он и не запомнил, что секунданты у нас были. Его привели, я сказал – слушайте, не дело, пусть он проспится. Его посадили на стул и дали пистолет. Он пальнул в белый свет как в копеечку и зашелся хохотом. Я руку в сторону отвел, секунданту сказал – покажи мишень, дистанция двести. Тот показал верхушку деревца. Я снес ее. Вопрос исчерпан. Он настолько исчерпан, что Берг о реванше больше не заикался.

– Но что меня реально удивило, я даже целые две секунды продержалась в ошеломленном состоянии, – известие, что вы родственники.

Август подумал – и снова полез за кастрюлькой.

– Ты хоть разогрей ее, – посоветовала я.

– Хочешь сказать, она теплая еще вкуснее? – спросил Август с сомнением.

Он всегда брался за гречневую кашу, когда та успевала остыть, а мои комментарии игнорировал, потому что был голоден. Голодный Август становится глуховат и прямолинеен: он ищет еду. Если, конечно, у него нет более важной задачи. Тогда он не обращает внимания на голод.

– Ничего, если ты слопаешь ее в два раза быстрее, чем планировал, я еще сварю. Она быстро готовится. И от нее не толстеют.

– Я не толстый, – буркнул Август и сунул кастрюльку в печку. – Да, конечно, мы родственники. И не только мы с Максом. Маккинби и Берги, по существу, родственные семьи. Берги были торговыми партнерами шотландских Маккинби еще до Катастрофы. И даже до первой волны экспансии. Все наши основные экспедиции в действительности были совместными. Первая была неудачной, а во вторую открыли четыре системы – Дороти, Дуайт, Сонно и Кларион. Первые две отошли нам, другие две – Бергам. И самая старшая из наших систем, Дороти, названа в честь Доротеи ван ден Берг, любимой жены Себастьяна Маккинби и сестры Питера ван ден Берга. Соответственно, Кларион – это ответный привет, свое название получил в честь Клэр Маккинби. У нас даже промежуточная семья образовалась, Торны. Мы бы, наверное, и по сей день держались единым фронтом, если бы Берги не связались с Леверсами. Берги сами по себе люди неуравновешенные и без особых внутренних запретов, а тут еще и Леверсы. Все ссоры неизменно начинаются с Леверсов. Двести лет назад Кларион принадлежал Мартину ван ден Бергу-Леверсу. Неплохой в принципе человек, но – игрок. Проигрывал много. Деньгами его ссужал кузен и по совместительству лучший друг, Альберт Маккинби. Поскольку Мартину требовались разово крупные суммы, Альберту надо было как-то объяснять в банке, зачем он переводит со счета такие деньги. Тогда шла борьба с коррупцией и шантажом, так что они с Мартином оформили ссуду якобы под залог Клариона. Понятно, что Альберту и в голову не пришло бы требовать Кларион, даже если бы Мартин превысил кредит и не сумел расплатиться. Но Мартин после очередного проигрыша взял да пустил себе пулю в лоб. Надоело ему проигрывать, наверное, устал. Мартину наследовал его неполнородный брат, Леопольд Леверс. Леопольд с ходу повел себя вызывающе, и оскорбленный Альберт подал в суд. Долгов там было практически на полную стоимость Клариона. По суду Кларион перешел к нам. Леверсы пришли в ярость и настроили против Альберта всех Бергов…

Печка мелодично тренькнула и сообщила, что блюдо готово. Август торопливо извлек кастрюльку, уселся за стол и запустил в кашу ложку.

– М-м… действительно, так вкуснее. А почему ты не говорила, что эту кашу лучше есть горячей?

Ну вот, оцените, с кем мне приходится иметь дело.

– Говорила сто раз, но ты не слушал. Или съедал ее раньше, чем я успевала что-либо сказать. – Я подперла подбородок кулаком. – А как выглядит твой отец?

Август удивился:

– Зачем тебе? Загляни в Сеть, увидишь. Его легко найти даже на общих каналах.

– Мне интересно, как ты его опишешь.

– Вот, – Август показал ладонью на уровне мочки уха, – ростом мне примерно так, чуть-чуть поуже в плечах. Те же пропорции, только он поменьше. Я на него очень сильно похож.

– А Валери утверждает, что ты похож на маму.

– Лицом, – согласился Август. – И даже не на нее, а на ее бабушку. Кстати, бабушку зовут Дженнифер ван ден Берг. Макс тоже похож на нее.

– Та самая, ваша общая прабабушка?

– Она. Так зачем тебе мой отец?

– Да Валери удивлялась, в кого ты мозгами пошел. Лицом, характером и манерами – в маму, сложением явно в папу… сказала, что он совершеннейший реднек, во что я не поверила… – а мозгами в кого?

Август пофыркал:

– В отца, конечно. И характер у меня никак не мамин. Даже не в ее родню. Такой же точно, как у отца. И упрямый я в него. Я не самый умный в семье. Самый умный – мой младший брат, Скотт. Он настоящий гений, поэтому ему ничего в нашем суетном мире не интересно. Потом – отец. Дел, отец сам управляет шестью звездными системами и громадным транспортным концерном. Он великолепный бизнесмен и, смею тебя заверить, очень правильный владетельный лорд… И вот еще: тебе что-нибудь говорит такое имя – Марк Тиберий?

– Ну, если ты не имеешь в виду кого-нибудь из римской истории, то говорит. Сценарист, да?

– Драматург. Пишет для виртеатра.

– Да, знаю. Единственный драматург, который режиссеров просто нанимает для реализации своей идеи. Я смотрела «Синее кольцо» и «Клятва и честь». Оно, конечно, многое зависит от постановки, но тут видно, что испортить такой материал почти невозможно. Здорово.

– Это псевдоним моего отца.

Я застыла, широко распахнув глаза:

– Хочешь сказать, у него еще и на это время есть?! Но… Послушай, он же безумно талантлив.

– Да. Именно это ему мама и твердила целых шесть лет после свадьбы. В конце концов убедила заняться литературой всерьез. Сначала литературой, потом он пришел в виртеатр.

– Я так и думала, что твоя мама увидела в нем какие-то скрытые таланты. И полюбила за них. А Валери просто не поняла.

– Валери, – Август поморщился. – Есть у Бергов одна неприятная черта: они не то чтобы лицемерны, нет – они непоследовательны. У них личная история складывается не из фактов, а из эмоций. И мнение насчет этих эмоций меняется каждый день. Они могут наговорить гадостей о человеке, а через три дня забыть, что говорили. Или могут любить, но произойдет какая-нибудь чепуха, у них портится настроение, они срывают зло на человеке, а потом объясняют себе и окружающим, что он негодяй. У Макса с возрастом эта черта все заметнее. А Валери – просто эталон. Они с моим отцом дружили с детства. Они ровесники, и Валери всегда восхищалась им. Это Валери познакомила его с моей мамой. Что отец пишет короткие пьески, она знала – и, собственно, очередная пьеска была предлогом для знакомства. Поначалу Валери очень нравилась роль конфидентки, она даже помогла маме убежать из дома. Но на свадьбу не пришла. Без объяснения причин. И с тех пор всем рассказывает, что мой отец – реднек и свинопас, мизинца бедняжки Элен не стоит, грубое животное и совершеннейший болван. Почему – никто не знает. А Валери, если и знала когда-то, давно позабыла. Кстати, Валери. Она ничего не передала мне?

– Карточку и сообщение о кораблях. Карточка в сейфе.

Мы перешли в кабинет, и там я уже дала обстоятельный отчет. Август выглядел довольным, и я не знала, что тому причиной – моя деятельность или мечты о новой порции гречневой каши, которую я так опрометчиво пообещала сварить.

– Ну что же, – сказал он, – самое время подвести промежуточные итоги и подобрать хвосты. Надеюсь, ты хорошо выспалась после вчерашнего, потому что основная нагрузка ляжет на тебя.

Напугал ежа голым задом, только и подумала я. Интересно, что он делал бы, если б я исполнила его приказ провести в отпуске две недели?

– На сегодняшний день мы имеем следующую картину, – начал Август. – Некий человек поделился с Луисом Алонсо своей идеей, и Луис Алонсо вызвался помочь. Для реализации идеи нужен был талантливый математик с опытом работы по чипам. Луис Алонсо спросил у старшего брата, окончившего математический колледж на Эвересте, нет ли у того на примете подходящего специалиста, который нуждался бы в деньгах. Брат рекомендовал обратиться к Василию Князеву, проживавшему на Танире. О поездке Луис Алонсо предупредил Сержио Чекконе, который встретил его на космодроме и отвез к себе. Причина столь явно выраженного расположения на данный момент не имеет значения. Сержио Чекконе вызнал, что Луис Алонсо приехал ради сомнительной махинации, которая могла иметь непредсказуемые последствия. Сержио пытался его переубедить, и вообще все доступное время использовал для перевоспитания молодого человека. Однако Луис Алонсо все-таки встретился с Князевым, и встреча, со слов Сержио, закончилась конфликтом. В следующую неделю Луис Алонсо несколько раз уходил куда-то, возвращался довольный. В качестве рабочей версии предположим, что в первый раз он поссорился с Князевым на религиозной почве: Князев – неофит-православный, а Луис Алонсо люциферянин. Однако Князев сболтнул об этой встрече Адаму Бейкеру, а тот почуял, что пахнет серьезными деньгами, и передал информацию дальше. Банда, с которой мы имеем дело, уже существовала на тот момент, и Бейкер играл в ней ключевую роль.

Я слушала очень внимательно, потому что давно нуждалась в общей картине. Я собрала множество осколков мозаики, но чтобы найти недостающие, требовалась уже система, объединявшая их.

– Бейкер, – продолжал Август. – Бейкер – правая рука Простолюдина.

– Разве не он сам? – удивилась я.

– Нет. У него есть руководитель, который принимает все решения. Он-то и настоял на втором раунде переговоров, уже с присутствием Бейкера. В ходе этого раунда Луис Алонсо изложил идею, и Князев понял, как ее реализовать. С этого момента нужда в Луисе Алонсо отпала, и более того: он стал опасным свидетелем, поскольку банда не собиралась делиться барышами.

– А Бейкер, значит, был у них перевозчиком. Я права? Я же с самого начала говорила, что это контрабанда.

– Именно так. Я получил отчеты налоговиков после обыска – они нашли несколько хвостов, которые свидетельствуют о мошеннических схемах. Бейкер очень сильно пострадал из-за кризиса. Его жадность, которую ты отметила, – следствие этого потрясения. До кризиса он не был мотом, однако и не трясся за каждый грош. После кризиса он оказался по уши в долгах. Тогда Простолюдин и встроил его в схему криминальных перевозок. Бейкер занимался работорговлей. Он возил диких орков в коробках из-под крупногабаритной бытовой техники…

– Комната! – воскликнула я. – Огромная пустая комната в его офисе!

Так вот зачем нужна была комната: перевалочная база в городской черте, чтобы не засветить тяжелые грузовики с космодрома, которые, в свою очередь, легко увязать с ангарами Бейкера. А в комнате можно «распаковать» оглушенных наркотиками орков и спокойно вывозить дальше куда хочешь партиями по две-три особи на незаметной полугрузовой машине.

– Да. Йен поработал очень плотно. Поскольку Бейкер был единственным арендатором на этаже, ему позволили хранить в офисе часть товара. Персонал его фирмы, разумеется, был посвящен в тайну. Однажды орки вырвались. После этого персонал отказался работать дальше. Это была проблема, ведь надеяться на молчание напуганных людей нельзя – стоит им убежать в безопасное место, и они могут проговориться. Значит, от них надо избавиться. До той поры банда, видимо, не убивала, и идея просто уничтожить бунтарей то ли не пришла в голову Простолюдину, то ли он достаточно умен, чтобы понять – это гарантированный провал. Нельзя убивать всех, если известно, что у них была общая работа. В этот критический момент банде и подвернулся Луис Алонсо с великолепной идеей. Чипы на другие имена позволяли решить буквально любую задачу. Простолюдин обговорил замысел с Аристократом – который, по всей видимости, обеспечивал банду заказами на орков, – тот пришел в восторг. Дело предстояло серьезнейшее, и окончательный союз решили скрепить кровью – по две жертвы с каждой стороны. Но в число жертв не попал никто из персонала Бейкера – незачем. Адам подумал, что если дать работникам новые чипы, то людей не арестуют даже случайно. Кроме того, взяв подделки, они станут соучастниками особо тяжкого федерального преступления, куда опаснее, чем работорговля инородцами, и уже этим обречены на молчание. А если параллельно он сумеет выдать себя за собственного брата – ему и вовсе ни при каких обстоятельствах ничего не грозит. Мол, да, был такой преступник, Адам Бейкер, он убит, а я его брат, я ни при чем. Простолюдин одобрил. Адам Бейкер постригся как его брат и перестал бриться – ведь Бернард носил бородку. На прощание он заставил свой персонал сделать ремонт в офисе, потом выдал каждому новый чип и потребовал, чтобы они покинули Таниру. Таким образом, следы всех служащих Бейкера затерялись надолго, если не навсегда – еще неизвестно, чего они боятся больше, полиции или собственных поддельных чипов.

– Как быстро появились эти подделки, – сказала я. – Либо идея очень проста, либо Князев был чертовски хорош в своем деле.

– Либо и то и другое.

– А ведь орки помогли Бейкеру исполнить его мечту, – вдруг догадалась я. – Мне кажется, этот гад спал и видел, как бы свести счеты с талантливым братом. И тут волею случая он вынужден разогнать свой персонал – тех, кто работал с ним много лет и знал как облупленного. Самое время расправиться с Бернардом и занять его место в жизни. Только не ради того, чтобы начать писать картины от его имени, а наоборот – чтобы Бернард никогда больше не взялся за кисть.

– Не исключено. Так или иначе, Адам вызвал с Земли Бернарда, заказал его убийство и впоследствии начал играть его роль. В детстве Адам посещал студию искусств, умел рисовать и был уверен, что этого окажется достаточно для притворства. Бернард не представлял жизни без автомобиля – и Адам тоже купил машину, полагая, что быстро освоит ее. Он вообще склонен преувеличивать свои способности. Он ездил по ночам, когда улицы пустынны, и однажды заметил, что за ним следят. Следил некто на темно-зеленом «шумере». Мы сейчас знаем, что это был Марио Лоретти, подручный Аристократа и убийца Бернарда Бейкера. Адам ничего этого не знал, но увязал слежку именно с Аристократом и сильно испугался. Он сделал однозначный вывод, что Аристократ собирается избавиться от него. Тогда он решил купить пистолет. В том же квартале, где он живет, есть оружейный салон «Олень», но оружие не закажешь с доставкой на дом, как игрушку или еду. Бейкеру пришлось ехать. Он долго и неумело парковался на заправке, потом дошел пешком почти до самого «Оленя» и тут заметил темно-зеленый «шумер», стоявший неподалеку. От испуга едва не бросился назад. Сообразил, что выглядит глупо, и сделал вид, что приехал за симулятором. Зашел в игровой салон почти одновременно с эльфом Джоном Смитом и уже в салоне понял, какую глупость совершил, ведь эльф отлично его знал.

Я прищурилась:

– Но почему за ним следили так явно?

– По всей видимости, Аристократ заподозрил, что Бейкер пытается своевольничать. Он хотел только напугать. Но в ходе этой слежки Лоретти выяснил, что Бейкера опознал эльф, и судьба Джона Смита решилась. Его выследили и убили на следующий день. Однако этот шаг имел непредсказуемые последствия. Во-первых, в игру вступил я. Во-вторых, Простолюдин рассердился. А в-третьих, Пол Даймон решил, что с него достаточно, и предал своего заказчика. Основная задача банды все еще не была выполнена, поэтому Простолюдин и Аристократ примирились, хотя и сквозь зубы, однако никто из них уже не контролировал Даймона.

– Интересно, что за причина была у Даймона…

– Пока неизвестно. В моей картине довольно много лакун, и мотивы Даймона – не самая крупная из них. Самыми важными мне видятся следующие: что произошло с Князевым, кто автор идеи подделки чипов, где находятся орки, перевезенные Бейкером, и у кого он пытался купить корабли. Вот эти четыре направления ты должна держать в уме постоянно.

– Понятно.

– Но сначала ты подберешь хвосты. Первое: Китайский квартал. Завизируй показания вдовы и ее отца, а также тех двоих, кто рассказывал про Князева и оркушку. Дополнительно: уточни, кто из торговцев пользовался услугами Бейкера, маршруты перевозок, объемы и тип грузов…

– Половина – нелегальные перевозки, – перебила я.

– Значит, объяснишь торговцам, что Бейкер спалился, и в их интересах откреститься от него как можно скорее. Они же не возили запрещенные товары? Нет. Они просто экономили на транспорте. А за сам провоз отвечает Бейкер. В притон на рынке не заходи, но попроси Ли Бэя рекомендовать тебе кого-нибудь относительно вменяемого из той среды. Уточни, что человек будет говорить со мной.

– Считаешь, не справлюсь? Мне, между прочим, хотя бы в базе особенности китайского менталитета в универе читали.

– Тебе читали, а я мужчина, – отрезал Август. – Белый господин. Расизм – это плохо, но раз это не мой расизм, я потерплю. Далее по плану: оружейный и игровой салоны. То же самое. Визируешь показания и получаешь разрешение на использование в суде записей с их систем наблюдения. Зайди еще на заправку, может, там видели что-нибудь: меня интересует Бейкер и темно-зеленый «шумер». Оттуда зайдешь в полицию и подпишешь разрешение на использование их материалов. Потом – к доктору Моррису. Я посмотрел, его личные файлы заметно отличаются от отчетов. Значит, тоже разрешение на использование. И – его показания по дополнительной экспертизе крови убитого Бейкера. Нам нужно хоть какое-то обоснование для поисков в этом направлении. Из полиции поедешь к Сержио Чекконе и возьмешь у него показания. Если вздумает финтить – скажи, что приду я. И выну из него такое, чего он сам о себе не подозревает. И, наконец, Оаквилль. Зайдешь в офис курьерской службы и отработаешь свое письмо. Показания оператора на приеме, включая перечисление всех присутствующих при оформлении лиц, выборочное подтверждение двумя-тремя свидетелями, показания курьера – с момента получения письма до момента, когда она покинула здание управления полиции.

– Зачем так подробно? – нахмурилась я.

– Затем, что у нас будут проблемы с этим подарочком, и не мешало бы загодя подстелить соломки. Вторая задача в Оаквилле: Грета Шульц. Меня интересуют ответы на следующие вопросы: не приходилось ли ей накладывать арест на посылку с запрещенным содержимым, вроде «нирваны»…

– Вот, – не удержалась я. – В полиции, по-моему, этот момент вовсе упустили из виду.

– Ну что ты. Йен выяснил, что местного производства не существует, и в пределах штата достать «нирвану» невозможно. Искать за пределами штата Крюгер боится, потому что привлечет внимание федералов. Теперь это не имеет значения, федералы уже в курсе дела, но нас тоже мало интересует, кто производитель. Важней, каким образом «нирвана» попала к банде. Ее могли прислать – курьерской почтой, например, – а мог привезти Бейкер. Я сильно сомневаюсь, что прислали почтой, и Грета Шульц погибла из-за этого. Но версию надо отработать. Второй вопрос: не было ли у нее знакомых, может быть, друзей детства, которые продавали два «Дельфина».

– Все?

– Все. Я съезжу в городской архив. Должны же были эти корабли хоть где-то засветиться!

– В городском архиве, конечно, их надо искать в первую очередь, – съязвила я. – Ну правильно, где еще? Только там. Самое место для незарегистрированных кораблей.

– Ты удивишься, но это именно так. Тебе придется уложиться в два дня – сегодня и завтра. Послезавтра рейсом в одиннадцать ты летишь на Эверест. Было бы хорошо, если бы Крюгер командировал с тобой Йоханссона. Макса я отвлеку, а то он все испортит. Постарайся сегодня вернуться пораньше, есть вероятность, что ты понадобишься.

– Варить гречневую кашу? – Я не удержалась от шпильки.

– И это тоже, – согласился Август.

И неожиданно подмигнул мне.

Content

Олег Дивов
Леди не движется