Александров Сергей Александрович

Без видимых причин

СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ АЛЕКСАНДРОВ (родился в 1932 г.) закончил Уральский Политехнический институт, работал инженером на стройках Урала и Сибири, затем журналистом. По сценариям С. Александрова, написанным совместно с В. Кузнецовым, поставлены фильмы приключенческого жанра «Свет в конце тоннеля», «Ключи от рая». С. Александров также автор сценариев «Стрельба дуплетом» (в соавторстве с Е. Котовым), «Третья сторона медали», «Прощальная гастроль «Артиста». За сценарий фильма «Стрельба дуплетом» С. Александров в 1980 г. удостоен премии КГБ СССР.

Фильм по литературному сценарию Сергея Александрова «Без видимых причин» ставит на киностудии «Ленфильм» режиссер Евгений Татарский.

В синей вышине, печально крича, плыли косяки журавлей.

Холодное полуденное солнце освещало облупившуюся вывеску «Ст. Воскресенскъ» на приземистом каменном здании железнодорожного вокзала, давно не чищенный сигнальный колокол, тощих кур, бродящих по пустынному захламленному перрону.

Лениво метущая перрон толстая рябая баба в калошах на босу ногу подняла голову, прислушалась: со стороны близкого леса стремительно нарастал тревожный воющий звук. Из-за поворота выскочила обшарпанная ручная дрезина и, набирая скорость, понеслась к вокзалу. Она промчалась вдоль перрона, с грохотом ударилась о тупиковый рельс и, едва не вывернув из земли заграждение, остановилась.

Любопытная баба, преодолевая страх, осторожно подошла. Людей на дрезине не было. Баба с опаской отогнула что-то прикрывавший брезент и в ужасе отпрянула.

На дрезине лежали два зверски изрубленных трупа в окровавленной красноармейской форме. Из живота одного криво торчала казачья шашка. К ее эфесу был пришпилен кусок картона с каллиграфически выполненной надписью: «Поклон комиссару Камчатову от есаула Мещерякова!».

Сумрачным слякотным утром по главной улице уездного сибирского города медленно двигалась похоронная процессия: две телеги, па каждой по гробу, обтянутому кумачом, а за гробами — одиннадцать красноармейцев в длиннополых кавалерийских шинелях с карабинами за плечами. Впереди шли трое: темнолицый кряжистый командир отряда Баранов с маузером в деревянной колодке у пояса, начальник взвода тюремной охраны Ямщиков, голубоглазый курносый блондин двадцати годков в ладной шинели, и начальник тюрьмы Важин — полноватый, с простым открытым лицом.

Горнист, привыкший трубить лишь сигнал к атаке, старательно, но неумело выводил «Вы жертвою пали».

Хлюпали сапоги по глубоким лужам. Месили грязь копыта усталых коней.

На последней телеге рядом со стариком возницей примостился мальчонка лет десяти.

— Деда, а ты помнишь, когда войны не было? — спросил мальчонка.

— Забыл, — односложно отозвался старик.

Сухой сутулый старик, в круглых очках с металлической оправой и в потертом пальто, присев на корточки, подбросил в «буржуйку» влажных березовых дров. Печь задымила. Старик мучительно закашлялся, подошел к окну.

По улице все еще тянулась похоронная процессия.

— Полюбуйтесь, гражданин Куницын. Человек, в кургузом драповом пальтеце и нелепо сидящий на голове мятой шляпе, встал.

— Мещерякову мало было их убить. Он их еще и обезглавил, — без выражения сказал старик.

Лицо Куницына подергивал едва заметный тик. Он мрачно смотрел в окно.

Старик подошел к письменному столу, поскреб небритый подбородок, свернул самокрутку и спросил:

— Почему вы решили прийти к нам в ЧК?

— Я же знал, что будете проверять: кто, откуда, почему? Уж лучше самому прийти. У меня нет причин вас любить, но и ненавидеть не за что… — Куницын поежился, потом тихо сказал: — А если попросту, гражданин Кузнецов, я чертовски устал. Пять лет окопов, два года мышиных нор. Чего боялся — сам не знаю. Хватит…

— Хочу верить. Но, понимаете… — Кузнецов замялся. — Какое-то время придется… гм… пожить без удобств…

— На иное не надеялся, — кивнул, обернувшись, Куницын и вздохнул. — Но знаю твердо: проверите и отпустите.

— Буду рад, — сказал Кузнецов.

На столе в комнате без окон стучал телеграфный аппарат.

Над ползущей лентой склонился молодой Человек в кожаном картузе со звездой.

«Читинской Краснореченской Воскресенской ЧК тчк Согласно оперативным данным вашей территории скрывается особо опасный враг народа капитан Овчинников тчк Фотографиями не располагаем тчк Особая примета на груди длинный шрам сабельного удара тчк Случае задержания просим этапировать наше распоряжение тчк Соблюдать предельную осторожность тчк Зам нач Иркутской ЧК Росляков тчк 05 октября 1922 года»

Аппарат замер, и молодой человек оторвал ленту с текстом.

В дверях он столкнулся с начальником ЧК, протянул ему сообщение:

— Срочное, товарищ Камчатов.

Камчатов взял ленту.

— Еще сволочь на нашу голову, — сказал он с досадой.

На окраине города, на пустыре высились обнесенные мощным каменным забором корпуса старого каторжного централа, сложенные из потемневших от времени ноздреватых каменных глыб. По углам забора возвышались сторожевые вышки.

Посреди двора начальник тюрьмы Важин принимал двух новых арестованных. В руках он держал две одинаковых папки с пришпиленными к ним фотографиями анфас и в профиль.

— Ерофеев! — прочитал Важин вслух фамилию на обложке.

Крепкий седоусый старик в генеральской шинели с красными отворотами, но без погон сделал шаг вперед.

Подошел Ямщиков.

Начальник тюрьмы раскрыл вторую папку:

— Куницын!

Добровольно явившийся к чекистам Куницын присоединился к генералу.

Сопровождаемые надзирателями, они двинулись к тюремному корпусу.

Ямщиков смотрел им вслед.

— Волнуешься перед представлением? — сочувственно спросил его Важин.

— Есть малость, — Ямщиков кивнул, не поворачивая головы.

— Приду, посочувствую, — пообещал Важин и направился к зданию канцелярии.

Ямщиков продолжал смотреть вслед арестантам, за которыми уже захлопнулась дверь тюремного корпуса.

Важин с порога канцелярии обернулся, крикнул Ямщикову:

— Зайди за мной! Вместе в клуб двинем!

Ямщиков снова кивнул, не поворачивая головы, постоял в нерешительности и быстро зашагал ко входу в здание тюрьмы.

Попавшийся ему на пути огненно-рыжий веснушчатый паренек в красноармейской форме остановился, робко спросил:

— Товарищ комвзвода, можно я на представление приду?

— Валяй, Распутин, — рассеянно бросил на ходу Ямщиков.

…Ямщиков шел по сводчатому коридору тюрьмы мимо одинаковых железных дверей с номерами, засовами и висячими замками.

В глубине коридора надзиратель распахнул дверь камеры перед Куницыным, впустил его внутрь, закрыл и вместе с бывшим генералом двинулся дальше. Едва они исчезли за поворотом, Ямщиков подкрался к камере Куницына, отодвинул заслонку «глазка». Потом он тихонько снял щеколду, распахнул «кормушку» — деревянную форточку, через которую заключенный получает еду, — наклонился к отверстию.

В такой позе и застал его вернувшийся надзиратель. Он подошел к Ямщикову и тронул его за плечо. Тот от неожиданности вздрогнул, поднял голову, быстро разогнулся. Весь его вид выражал крайнее смущение.

Надзиратель решительно захлопнул дверцу «кормушки», наложил щеколду, что-то строго сказал Ямщикову.

Ямщиков, не слушая, что-то сосредоточенно обдумывал. Потом поверпулся и, по-нурясь, в раздумье побрел прочь. Надзиратель пристально смотрел ему вслед.

У подъезда воскресенского клуба — бывшего купеческого собрания — тусклый керосиновый фонарь освещал большую рисованную афишу: «7 октября любителями драматического искусства будет представлена пьеса французского писателя Д. Обье «Сильнее смерти».

…Горели свечи над облупленным трельяжем.

Перед потрескавшимся зеркалом гримировалась красивая женщина лет двадцати семи.

— Ты не переживай, Ниночка Петровна, — сочувственно сказал женщине в дверях Важин. — Все как по маслу пойдет.

— Не было у меня такой сложной роли, — нервно отозвалась Нина.

— И я прежде начальником тюрьмы не служил, — усмехнулся Важин. — Время такое, все мы новые роли исполняем.

…В захламленной комнатенке оглядывал себя в стенном зеркале Ямщиков. Он был уже в пышном мундире с золотыми погонами и витым аксельбантом. Лишь ремень с пистолетом в новой кожаной кобуре остался на нем от прежнего командира взвода тюремной охраны.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Ямщиков.

Дверь отворилась. На пороге стоял руководитель драматического кружка Алмазов — рыхлый брыластый человек в бархатной блузе, с пышным бантом на шее.

— Нина Петровна просила вас зайти, — произнес он, грассируя. — Ей нужно еще с вами порепетировать.

Вышли в коридор. Издали уже доносился гул заполнившей зрительный зал публики. У щита с баграми и топорами стояли Важин и морщинистый сивоусый дед в пожарной каске.

Алмазов исчез за дверью. А Ямщиков сделал знак Важину:

— Пускай Распутин — кровь с носу! — букет для Нины Петровны добудет.

— Ты, Володя, не робей, — кивнув, сказал Важин, видя, что Ямщиков направился к гримуборной Нины, и повернулся к пожарному:

— Не надумал, Башмаков, в надзирателя?

— Мне птичек-то в клетках держать совестно, — отмахнулся Башмаков, — а то еще людей…

— Не людей, а врагов нашей народной власти, — строго поправил Важин.

…В гримуборной Ямщиков, стоя на коленях перед Ниной, гневно восклицал:

— Если вы оттолкнете меня, я застрелюсь на ваших глазах!..

— Мальчик!.. — почти ласково сказала Нина. — Я старая усталая женщина… А у вас впереди еще не одна любовь…

— Любовь бывает только одна! — все так же гневно прервал ее Ямщиков. — Жизнь без вас лишена для меня смысла! — Он выхватил из кобуры браунинг. — Прощайте!

Нина кинулась к Ямщикову:

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Ямщиков уже приставил пистолет к виску и нажал на спуск. Раздался негромкий сухой щелчок, и Ямщиков как подкошенный повалился на пол. Рядом с ним упал на пол браунинг.

Женщина, окаменев, стояла над «трупом». А Ямщиков энергично поднялся и, отряхивая мундир, проворчал:

— Хоть бы подмел кто…

Нина устало опустилась в кресло.

— Владимир, сердце схватило… — проговорила она через силу. — Пожалуйста, воды… Там…

Ямщиков схватил пустой графин и выбежал в коридор.

— Стряслось что? — озабоченно спросил Башмаков.

Ямщиков отмахнулся и кинулся вниз по лестнице. Пожарный поспешил следом.

Навстречу им вальяжной походкой поднимался Алмазов.

— Вы куда, Ямщиков? Сейчас ваш выход.

— У Нины Петровны сердце… Приступ… Алмазов хотел спросить еще что-то, но

Ямщиков и Башмаков стремительно скатились вниз и скрылись под лестницей.

Алмазов заторопился, быстро миновал пустой коридор, юркнул в Нинину гримуборную и тихонько притворил за собой дверь.

Под лестницей Ямщиков с помощью Баш-макова насилу раскрутил кран, из которого тонкой прерывистой струйкой потекла вода, наполнил графин до половины и, не закрывая крана, через три ступеньки бросился обратно. Старик пожарный заторопился за ним.

Когда они вбежали в гримуборную, Алмазова там не было. Нина с закрытыми глазами сидела в кресле в прежней позе. На звук отворившейся двери она с трудом разлепила веки, слабо улыбнулась и тихо, виновато сказала Ямщикову:

— Вроде отошло…

— Слава богу, — с облегчением произнес пожарный и вышел.

— Не надо волноваться, все будет хорошо. — успокаивал Ямщиков.

— У вас-то, Володя, все будет хорошо. — Нина пригубила воду, поднялась с кресла. — Отыграете свою первую и единственную сцену, а мне после вас играть и играть…

За неплотно притворенной дверью гримуборной сердобольный старик Башмаков прислушивался, не понадобится ли его помощь.

— Вообще-то пьеса глупая, — говорила Нина. — В жизни так давно не бывает… Вот вы, Володя, говорите, что любите меня, а ведь не застрелитесь же…

Ямщиков странно посмотрел на нее и серьезно сказал:

— Вот возьму и застрелюсь. Вам назло. Нина зябко повела плечами:

— Не смешно… Извините, завела дурацкий разговор…

В кабинет начальника ЧК стремительно вошел молодой чекист в кожанке и картузе со звездой, с маузером у пояса.

— Товарищ Камчатов, надзиратель из тюрьмы звонил. Начальник взвода охраны Ямщиков о чем-то говорил с арестованным Куницыным.

— Ну и чего ты, Маслаков, всполошился? — без интереса спросил Камчатов.

— Ямщиков называл Куницына Плюсниным.

— Плюсниным? — Камчатов насторожился. — Интересно… Надзиратель кому-нибудь об этом сказал? — быстро спросил он Маслакова.

— Только мне.

— Где Ямщиков?

— На спектакле в клубе.

— Живо за ним, — приказал Камчатов. — Выясним, что там за знакомство.

Маслаков энергично кивнул и вышел из кабинета.

Разношерстная публика — вчерашние гимназистки, барыньки из «бывших», рабочие в люстриновых пиджаках и косоворотках, их жены и подруги в косынках — заполнила уютный зал воскресенского клуба.

Вдоль стены, оглядывая зрителей, пробирался Важин. Остановился, поманил Распутина.

Огненно-рыжий красноармеец выбрался из ряда. Важин пошептал что-то ему на ухо, и Распутин, кивнув, направился к выходу. Важин уселся в кресло.

Пошел занавес.

Задник сцены был украшен лозунгами и транспарантами. Одни призывали ликвидировать безграмотность, другие — оказать помощь бедствующим губерниям республики, третьи — завершить восстановление разрушенной белыми городской электростанции. На этом фоне стояли небольшой столик, кресло, вырезанный из фанеры камин. Все вместе должно было изображать аристократическую гостиную.

Ямщиков, стоя на коленях перед сидящей в кресле Ниной, гневно восклицал:

— Если вы оттолкнете меня, я застрелюсь на ваших глазах!..

— Мальчик!.. — почти ласково сказала Нина. — Я старая усталая женщина… А у вас впереди еще не одна любовь…

Из-за кулис худосочный длинношеий парнишка, готовый ударить в устрашающих размеров облезлый барабан, во все глаза следил за действием.

Внезапно за спиной юного барабанщика выросли озадаченный Алмазов и запыхавшийся сосредоточенный Маслаков. Алмазов молча указал спутнику на Ямщикова и беспомощно. развел руками. Маслаков с досадой посмотрел на часы, снял картуз, вытер платком вспотевший лоб и стал нетерпеливо наблюдать за происходящим на сцене.

— Любовь бывает только одна! — гневно говорил Ямщиков. — Жизнь без вас лишена для меня смысла! — Он выхватил из кобуры браунинг. — Прощайте!

Нина кинулась к нему:

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Увидев, что Ямщиков нажимает на спусковой крючок, длинношеий парнишка закрыл со страху глаза и оглушительно бухнул в барабан.

Ямщиков как подкошенный повалился у ног Нины. Рядом с ним упал пистолет.

Зал вспыхнул аплодисментами.

К барабанщику важно подошел Алмазов, картинно положил пухлую руку с массивным перстнем на его худенькое плечико и, барственно грассируя, с иронией произнес:

— Перестарался, Мещанкин. Он ведь не из пушки стрелял.

На сцене Нина, окаменев, стояла над неподвижным Ямщиковым. Все было в точности, как на репетиции в гримуборной. И вдруг произошло явно непредвиденное— Нина, в ужасе заломив руки, истерически закричала и кинулась за кулисы.

Занавес опустился. Публика аплодировала вовсю.

Над неподвижно лежащим Ямщиковым склонился Алмазов:

— Вставай, Владимир, брось дурить!.. И внезапно мертвенно побледнел. Тут же подскочил Маслаков.

Из пробитого виска Ямщикова медленно вытекала тонкая струйка крови, образуя на полу черную лужицу.

Сцена с вновь открытым занавесом и пустой зрительный зал были погружены в полутьму. В первом ряду кресел сидели Важин и рыжий Распутин с пышным букетом цветов. Над ними, прислонясь спиной к сцене, стоял сосредоточенный Маслаков.

— Вы говорите, что провели с Ямщиковым весь день, — сказал он Важину.—

Как он себя вел? Вас ничего не насторожило?

— Обычно все было, товарищ Маслаков, — пожал плечами Важин. — Разве что волновался Володя перед спектаклем…

— У пего не было неприятностей по службе?

— Да его все любили! Образцовый парень! Ну, я знал, что он в Нину Петровну влюбился, все знали, но чтоб вдруг такое?.. — Важин развел руками.

— Он совсем простой был и всегда сочувственный, — взволнованно сказал Распутин. — Обещал фамилию сменить, чтоб я одинаково с царским холуем не прозывался…

…В углу сцены сидели пожарный Башмаков и чекист Кузнецов.

— Вы ясно слышали, что Ямщиков обещал Нине Петровне застрелиться? — спросил Кузнецов.

— В калидоре кажное слово слыхать, — вздохнул пожарный.

— Они ведь про это пьесу репетировали.

— Липетировали, товарищ Кузнецов.

А после он еще от себя говорил: мол, застрелюсь вам назло…

— И что Нина Петровна?

— Барышня-то? — пожал плечами пожарный. — Бросьте, говорят, глупые шутки.

— Во время обморока к ней входил кто-нибудь?

— Не скажу, — покачал головой Башмаков. — Я за водой кинулся.

…В одной из кулис нервно прохаживался из угла в угол Алмазов.

— Он что, товарищ Алмазов, — спросил его Маслаков, — в самом деле был в нее влюблен?

— Наяву, можно сказать, грезил!.. — печально усмехнулся Алмазов. — Не скрою, я и сам в нее влюблен не с большим успехом… Однако я жив!..

— Вы были при обмороке Нины Петровны?

— Избави бог! — замахал руками Алмазов. — У самого сердце больное!..

— В гримуборной пламя оплывших свечей освещало осунувшееся лицо Нины. Она говорила бесцветным голосом:

— Разве могла я принять его слова всерьез?.. Несчастный мальчик…

Кузнецов поднялся с места, тихо сказал:

— Не казните себя, Нина Петровна. Не ваша вина, что вы не могли ответить на его чувство.

Чуть позже Кузнецов и Маслаков шли по коридору клуба.

— Черт знает что… — говорил Кузнецов. — Простой парень — и такой театральный конец! Мало публичного самоубийства, решил любимой женщине цветы с того света прислать!

— Цветы, несчастная любовь, нашел дураков! — презрительно усмехнулся Маслаков. — Не в любви дело, а в Плюснине. Он знает что-то о прошлом Ямщикова. Сегодня в тюрьме Ямщиков уговаривал Плюснина молчать. Тот не захотел. Вот Яшмиков и застрелился.

— У тебя есть доказательства, что все обстоит именно так? — сухо спросил Кузнецов.

— Застрелился — вот доказательство.

— Больно ты прыток, — поморщился Кузнецов. — В тюрьму надо идти, поспрошать про Ямщикова — как да что.

— Я Важина домой отпустил, — сказал Маслаков.

— Обойдемся.

В коридоре появился Распутин. Увидев чекистов, пожаловался:

— Заплутал я. Из залы-то все двери запертые.

— Товарищ Распутин, ты когда в тюрьме командира своего напоследок видел? — спросил Кузнецов.

Красноармеец подумал и стал загибать пальцы:

— Арестованных принимали — не было его. Под конец из корпуса вышел, постоял и обратно. Минут так через двадцать вернулся и — бегом в канцелярию… Вышли е Важиным, и со двора… Сумной какой-то. — Распутин замолчал, задумался, взгляд его затуманился. Потом, глядя в пространство, он тихо, взволнованно произнес: — Как же так?.. Мы ж с ним вместе воевали… А тут — сам себя… Эх, товарищ Ямщиков…

На глазах Распутина выступили слезы, и он, стыдясь их, неуклюже вытер лицо рукавом френча.

Кузнецов смотрел на рыжего паренька с сочувствием. Лицо Маслакова было непроницаемым.

Кузнецов остановился в сводчатом темном коридоре, дождался, пока подойдет надзиратель, молча показал ему свой мандат. Надзиратель, шевеля губами, внимательно его прочитал.

— Насчет Ямщикова, — сказал Кузнецов.

— Я же объяснил, — с готовностью откликнулся надзиратель, — у шестьдесят девятой он стоял…

Кузнецов жестом прервал его, подошел к двери с номером 69, отодвинул заслонку «глазка» и недоуменно обернулся:

— Она же пустая!

— Само собой, — кивнул надзиратель. — Так что Куницына час назад в семьдесят седьмую перевели, к Синельникову. А Сердюка, что с Синельниковым сидел, — на первый этаж, в одиночку.

Кузнецов подошел к «глазку» 77-й камеры, заглянул внутрь. На нарах играли в шашки могучий старик с коротко подстриженными гвардейскими усами и тот, кто в ЧК назвал себя Куницыным.

— Куницын молодой, — шепотом сообщил надзиратель.

Чекист кивнул, отошел от двери.

— Значит, Ямщиков его Плюсниным назвал? Не путаешь?

— Точно, Плюсниным.

— Давай, друг, условимся: о нашем разговоре — ни душе.

— Не сомневайтесь, товарищ Кузнецов! — восторженно сказал надзиратель, ощутив волнующий холодок приобщения к тайне. — Чего, чего, а помалкивать — умеем!

— Рисковый малый этот Плюснин, — вслух рассуждал Камчатов, расхаживая по своему кабинету, тоже с «буржуйкой», как у Кузнецова. — Каратель с бронепоезда «Цесаревич Алексей», до этого — контрразведка в Белецке, личное участие в расстрелах. И вдруг — самолично полезть в тюрьму… Н-да…

— А если Плюснина послал Мещеряков? — сказал Кузнецов. — Не зря он здесь вертится, за кордон не уходит. Что-то его держит.

— Есаул ищет связь с тюрьмой?.. — продолжая размышлять о своем, проговорил Камчатов. — Гм… А что с Ямщиковым?

— Что Ямщиков, — пожал плечами Кузнецов. — С тринадцати лет на железной дороге вкалывал, потом с белыми дрался, именную саблю заработал. Ранен тяжело. Здесь по службе — одни благодарности.

Маслаков неодобрительно слушал Кузнецова.

— И такой парень застрелился, от революции дезертировал, — задумчиво произнес Камчатов. — Неужели его так напугало появление Плюснина? Возможно, их в самом деле что-то связывало в прошлом… — Он прошелся по комнате, решительно заключил: — Значит, так: надо выяснить, где и когда пересеклись пути Плюснина и Ямщикова. — Камчатов подошел к Кузнецову — Поедешь в Белецк. Узнаешь о Плюснине все. А ты, Маслаков, дуй на родину Ямщикова. Парень, похоже, с секретом…

— А по-моему, напрасно это, товарищ Камчатов, — покачал головой Маслаков. — Плюснину все равно «вышка». А с Ямщиковым и так ясно — работал раньше на Плюснина, потом замаскировался «под красного». Теперь испугался разоблачения.

Лицо Камчатова потемнело. Он хмуро спросил:

— У тебя есть доказательства?

— Застрелился — значит, виноват, — твердо сказал Маслаков.

— Тебе сколько лет?

— Вы же знаете, восемнадцать. А что?

— А то, что смолоду запомни, для революции не только жизнь, но и честь человека свята, — сурово сказал Камчатов. — Нам не все равно, почему застрелился Ямщиков. Надо будет — ногтями землю 195 рыть станем, чтоб до правды докопаться. А если ты человека без всяких доказательств, за здорово живешь во враги записываешь — беги из ЧК со всех ног! Сам беги, пока не погнали!

Речь начальника ЧК не произвела на Маслакова никакого впечатления. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Для меня, товарищ Камчатов, самоубийство — лучшее доказательство, — упрямо повторил он. — Пошептался Ямщиков с палачом и пустил пулю в лоб. Видно, так перед Советской властью виноват, что верной «вышки» ждал. Вот и решил — сам. Ясно здесь все, товарищ Камчатов. И не к лицу чекистам врага выгораживать, хоть и мертвого.

Теперь Камчатов смотрел на Маслакова с холодным интересом.

— Вот ты, оказывается, какой… — тихо начал он, но его прервал стук в дверь.

В кабинет вошел рыжий Распутин, молча протянул Камчатову неровно исписанный лист бумаги. Тот прочел вслух, поглядывая на Распутина:

— «Поскольку я, красный боец» не желаю носить опозоренную царским холуем фамилию Распутин и намерен участвовать в мировой революции…»

Распутин слушал внимательно, с видимым удовольствием.

— «…прошу заменить ее на Робеспьер», — закончил Камчатов.

Озадаченный начальник ЧК поднял глаза.

— Нет больше мочи никакой, — скорбно пожаловался Распутин. — Ребята проходу не дают: ты им с царицей сын или внук?

— Робеспьер… Это кто же такой?.. Я что-то подзабыл…

— Главный французский революционер, нам товарищ Маслаков объяснял, — кивнул Распутин в сторону Маслакова.

Маслаков твердо посмотрел на Камчатова.

— Ответ какой будет? — спросил Распутин.

— Согласен. — Камчатов подошел к Распутину. — Если научишься по-французски разговаривать. Иначе какой же ты Робеспьер?

Распутин постоял, что-то соображая, почесал в затылке и решительно вышел из кабинета.

— Этот научится, — без улыбки сказал Камчатов.

Кузнецов усмехнулся. Потом серьезно сказал:

— На Белецк неделя уйдет, товарищ Камчатов, путь-то дальний.

— Значит, так: в Белецк я сам поеду, — решительно сказал Камчатов. — А ты — на родину Ямщикова.

Маслаков поднялся, молодцевато поправил ремень.

— Маслаков останется здесь, — в упор глядя на молодого чекиста, сказал Камчатов.

— Вы не правы, товарищ Камчатов, — упрямо сказал Маслаков.

— Кончен разговор, — отрезал Камчатов. — Был бы ты постарше — я бы с тобой по-иному обошелся… А Плюснина пока тревожить не будем.

На путях, у шлагбаума, Кузнецов разговаривал со старым стрелочником.

— Помните жандармского ротмистра с бронепоезда «Цесаревич Алексей»? — спросил Кузнецов. — В восемнадцатом он месяц здесь свирепствовал.

— Это Плюснина-то? — заволновался стрелочник. — Как не помнить!.. Согнали тогда казаки народ к церкви, коммунистов связанных — пятнадцать человек — выстроили и всех разом порешили… Плюснин саблей добивал…

Кузнецов достал из старенького портфеля стопку тюремных фотографий.

— Посмотрите, пожалуйста, нет ли его здесь.

Стрелочник вытер о ватник руки, осторожно взял снимки, долго и внимательно разглядывал каждый. На фотографии Куницына остановился:

— Вот он, сволочь. Только раньше усы были! Еще у него лицо дергалось, вот так — старик неловко подергал правой щекой

— Ямщиков знал этого человека?

— Плюснина? Так ведь Плюснин у Ямщикова на фатере стоял.

— Вот как, — тихо сказал Кузнецов.

— Дом справный, места много, — обстоятельно объяснял стрелочник. — А народу— Володька с матерью, других на войне поубивали. Жандарм и облюбовал под жилье.

— Ямщиков выполнял поручения Плюснина?

— Кто его знает?.. Володька — не из болтливых, а Плюснин и подавно… Может, и исполнял… Вы, товарищ Кузнецов, еще с народом потолкуйте…

Закопченный паровозик с высокой трубой, астматически хрипя, подтащил ободранный состав к станции с вывеской «Белецкъ». Толпа пассажиров с мешками и баулами хлынула на перрон.

Камчатов сошел с поезда, поправил картуз, двинулся в город.

…На руины старой крепости спускались сумерки. У подножья полуразвалившейся башни стояли Камчатов и Осокин — молодой вихрастый чекист в кожаной куртке и в пенсне.

— Жестокости этот Плюснин был необычайной, животы бритвой вспарывал, — волнуясь, рассказывал Осокин. — Во всем подражал своему предшественнику Овчинникову…

— Простите, вы сказали — Овчинников? — насторожился Камчатов. — Он капитан?

— А вы откуда знаете? — удивился Осокин.

— Получили ориентировку из Иркутска о его розыске.

— Любопытный экземпляр. Голубая кровь, пажеский корпус окончил, на фортепьянах умел… Офицеры на допросах рассказывали: в подвале рояль стоял, Овчинников во время расстрелов Моцарта играл, «Турецкий марш»… Так Плюснин, представляете, даже музыке учился у своей жены… Прямо влюблен был в Овчинникова, хоть не видел никогда…

— Почему не видел? — заинтересовался Камчатов. — Кумира — и не видел?

— Овчинникова перевели в Иркутск прежде, чем приехал с назначением Плюснин, — объяснил Осокин. — Но слух остался.

— Связи Плюснина известны? Знакомые, друзья?

— Одних мы расстреляли, другие сгинули куда-то.

— А родня? Вы сказали — жена?…

— Он ее с юга привез. Подобрал под Новороссийском во время деникинского отступления. Дама, что называется, с прошлым… А уж венчались здесь, в Белецке.

— Где она сейчас?

— Понятия не имею, — пожал плечами Осокин.

Церковь была прохладна и погружена в полутьму. Таинственно мерцали на иконостасе лица угодников.

Костлявый седобородый священник в ветхой подпоясанной веревкой рясе равнодушно наблюдал, как Камчатов, устроившись на подоконнике — единственном относительно светлом месте, терпеливо водил прокуренным ногтем по страницам пухлого рукописного фолианта. Вдруг лицо его озарилось радостной улыбкой. Захлопнув книгу, он передал ее священнику:

— Дай вам бог здоровья, святой отец.

Священник перекрестился и серьезно произнес:

— Все было, а чтобы чекист здоровья желал — не доводилось.

Камчатов и Осокин прогуливались по пустынному берегу мутной бурливой реки. Вечерело. Порывистый ветер нагонял тучи.

— Ну, с Плюсниным я вроде разобрался, — сказал Камчатов. — А вот насчет его кумира… Есть у вас фотография Овчинникова? Из Иркутска почему-то не прислали.

Осокин отрицательно покачал головой:

— Как-то на молебне в честь тезоименитства императора фотограф щелкнул его со всем начальством. Так он, знаете, повесил бедолагу как шпиона, а негативы сжег. Ненавидел сниматься.

— В ориентировке есть примета: сабельный шрам на груди, — сказал Камчатов. — Откуда он у него?

— Говорят, в корпусе Овчинников дрался на дуэли из-за женщины. Вот и остался след.

— Не густо, — закончил, вздохнув, Камчатов.

В канцелярии сидели рядом начальник тюрьмы Важин и стройный, с тонким полевым лицом блондин в форме командира Красной Армии.

— С жильем устроились? — заботливо спросил Важин.

— Поживу пока в гостинице, — сказал блондин.

В дверях показался Камчатов.

— Разговор есть. — Камчатов настороженно посмотрел иа блондина.

— Знакомьтесь, — представил его Важин. — Новый командир взвода охраны Дроздов. Из Читы. Прямиком из госпиталя. А эго начальник Воскресенской ЧК Камчатов.

Дроздов сдержанно поклонился, показав ровный пробор.

— Рад знакомству, — Камчатов крепко пожал руку Дроздову. — Слыхал о вас. Геройски воевали. Сидите, от вас секретов нет. — Камчатов повернулся к Важину: — Кузнецов на родину Ямщикова ездил. Оказывается, не так там все просто. Может, п прав Маслаков.

— Все равно — жаль Володьку… — вздохнул Важин.

— Теперь — не вернешь, — жестко произнес Камчатов. — Я не за тем пришел. Куницына помнишь, что сам к нам явился?.. Поручик, молодой такой, щека дергается.

— Вспомнил! — оживился Важин. — Ну и что?

— Никакой он не Куницын. Жандармский ротмистр Плюснин, вот он кто. Каратель. Палач.

— Чего же он в ЧК сам сунулся?

— Вот это и надо выяснить, прежде чем его трибунал к стенке прислонит. Я это к тому вам обоим рассказываю, чтобы стерегли, как зеницу ока.

Дроздов сосредоточенно кивнул.

— Гляну, с кем сидит… — Важин склонился над схемой «рассадки». — Куницын, Куницын… Нашел: с штабс-капитаном Синельниковым.

— Дай дело Синельникова, — попросил Камчатов и, просмотрев папку, пожал плечами: — Ничего особого.

— Может, этого карателя в одиночку перевести? — спросил Важин. — Пост у камеры выставить?

— Не суетись, — сказал Камчатов. — Пусть пока думает, что мы его Куницыным считаем. Так спокойнее… Возможно, еще один прячется у вас под чужим именем. Капитан Овчинников из белецкой контрразведки. Взяли, сволочи, манеру: от розыска в тюрьме скрываться… Примета — длинный сабельный шрам на груди. Пусть надзиратели людей в бане посмотрят. Аккуратно. Это похуже Плюснина зверь. — Камчатов повернулся к Дроздову: — Осваивайтесь, товарищ. Понадобится помощь — заходите без стеснения. Ну, всего!

У крыльца его поджидал озабоченный Распутин.

— Выучил французский? — улыбнулся Камчатов.

Распутин отрицательно покачал головой и хмуро произнес:

— Я насчет могилы товарища Ямщикова… Мы с ним вместе воевали… Памятник какой-никакой поставить надо. Он же кровь за революцию проливал… А Важин говорит — не положено.

— Верно говорит! — отрубил Камчатов, резко повернулся и размашисто зашагал к вахте.

Растерянный Распутин с тоской смотрел ему вслед.

…В тюремной канцелярии остались Дроздов и Важин.

— Четыре года эту публику рубил, а теперь… — Дроздов невесело усмехнулся. — Сосватали назначеньице…

— Тут, понимаешь, контры триста тридцать пять голов сидит, а фронт рядом, вокруг города Мещеряков с бандой шастает, человек шестьдесят, — озабоченно объяснил Важин. — А войск в Воскресенске — отряд чекистский, двенадцать сабель, да твой взвод охраны, намертво к тюрьме привязанный, и немного милиции. Пополнение когда еще получим… Вот и вертись…

Важин вздохнул, кивком позвал Дроздова и вместе с ним прошел в дальний конец канцелярии.

— Вооружить тебя требуется. — Начальник тюрьмы отдернул занавеску.

На полках в образцовом порядке стояли блестевшие смазкой пулеметы «Максим», «Шварцлозе», «Льюис», «Хочкис», пирамиды новеньких винтовок и карабинов, ящики с гранатами, цинковые коробки с патронами.

— Откуда богатство? — уважительно спросил Дроздов.

— В прошлом году целый вагон отбили. — Важин открыл ящик, где рядком лежал десяток пистолетов: — Любой бери.

Дроздов наугад взял пистолет, привычно передернул затвор.

— Бельгийский браунинг, второй номер. С Германской в руках не держал…

— У наших командиров — у всех такие, и у меня тоже. Владей, Алексей Евгеньевич, рази врагов революции!

— Постараюсь, — серьезно откликнулся Дроздов.

Зябко и неуютно было в сыром осеннем лесу. Стлался между стволов клочковатый предвечерний туман. Далеко в чаще кукушка тоскливо высчитывала остаток чужого века.

По берегу глухого таежного ручья прохаживались двое: широкоплечий приземистый азиат, в черкеске с погонами корнета и неподвижным смуглым лицом, и атлетического сложения высоколобый есаул — желтые лампасы выдавали забайкальского казака. На руке есаула висела нагайка. Рядом с ним, шаг в шаг, мягко ступала огромная овчарка.

Корнет меланхолично зевнул:

— Скучно живем, есаул. Стреляем, стреляем… Вот у нас в дикой дивизии врага не сразу кончали. Сломают хребет и оставят в степи. Двинуться не может, лежит долго-долго… Беркут глаза выклюет, а он все живет… Потом зной сожжет либо волки сожрут…

— Замолчи, Кадыров, — раздраженно сказал есаул.

— Нервничаешь, есаул, — помолчав, усмехнулся Кадыров. — Уходить надо.

— Нельзя за кордон пустыми уходить! — сказал тот, с лютой тоской глядя в пространство. — Кишки выпустят в Маньчжурии за невыполнение приказа!

— Как же это? Ты ведь всю головку харбинскую знаешь. Разве наша вина, что сорвалось?.. А, Мещеряков? Что молчишь?.. Может, помилуют?..

— Не помилуют. Им виноватые нужны.

Пес, учуяв в голосе хозяина беду, подошел к нему вплотную и, умильно виляя хвостом, потерся боком о голенище.

— Худо, Шериф, — Мещеряков ласково потрепал собаку по холке. — Хоть в петлю полезай.

Шериф сочувственно глядел в глаза есаулу.

Пасмурным осенним днем Дроздов и Важин прогуливались по главной улице Воскресенска. Дроздов равнодушно разглядывал пестрые вывески всех мыслимых расцветок и фасонов.

— Тоска у вас, — вздохнул он, оглядывая встречных женщин.

— Освоишься, — беспечно успокоил его Важин.

Навстречу промаршировали строем человек двадцать рабочих с кирками и лопатами па плечах. Впереди двое парнишек гордо несли плакат: «Все па восстановление электростанции!».

У мастерской «Шляпы. Парижские моды» Дроздов остановился.

Возле стола с деревянными болванами и фетровыми колпаками сидела Нина. Она кроила кусок фетра, вполуха слушая Алмазова, который, прижав к груди ладони, что-то патетически вещал.

— Вот эта, пожалуй, на три с плюсом тянет, — сказал Дроздов.

— Нина Петровна, артистка наша? — обиделся Важин. — На три с плюсом? Да в нее тут, считай, все подряд влюблены, только без толку!.. Ямщиков-то из-за нее…

— Однако, — усмехнулся Дроздов.

— Могу познакомить. Зайдем?

— Кавалер там у пес.

— Это Алмазов-то? Пустой человек!

— Все равно неловко.

— Можно и в клубе, — сказал Важин. — У них каждый вечер репетиция.

— А что! — оживился Дроздов.

Под вечер Дроздов вошел в свой узкий, убого обставленный гостиничный номер.

Снял и повесил на гвоздь шинель и буденовку. Зажег примус и, поставив на огонь закопченный медный кофейник, подошел к мраморному умывальнику, скинул френч и рубаху, стал умываться. В овальном зеркале виден был его загорелый мускулистый торс. На левой стороне груди багровел длинный, причудливой формы шрам..»

Вечерело. У входа в клуб, рядом с вылинявшей от непогоды афишей, извещавшей о спектакле «Сильнее смерти», висела новая: «Доклад о международном положении».

Важин и Дроздов по мраморной лестнице поднялись на второй этаж. Донеслись слова докладчика:

— Дни последнего оплота контрреволюции сочтены. Наши войска штурмом взяли Волочаевку и, освободив Хабаровск, движутся на Владивосток…

Важин приложил палец к губам и приоткрыл тяжелую резную дверь.

— Жди здесь.

Дроздов остался один. Он медленно подошел к стоящему в углу роялю и стал задумчиво вычерчивать на его пыльной крышке пять нотных линеек. Изобразил скрипичный ключ. Начал было писать ноты, но остановился и, волнуясь, робко присел на табурет, открыл крышку.

Он играл и не слышал, как за его спиной отворилась дверь и из зала вслед за Важиным высыпали участники драмкружка.

— О, боже, неужели это не сон?! — завопил Алмазов. — Я чувствую себя Лиром, которому вернули трон! Волшебный Моцарт!.. Я слышал «Турецкий марш» в Петербурге во время гастролей великого Каскетини!..

Дроздов смутился, поспешно захлопнул крышку и встал.

— Алмазов подошел, с экспрессией представился:

— Очень рад. Алмазов. Бывший артист бывших императорских театров. А ныне… руководитель драмкружка.

— Алексей, познакомься! — бесцеремонно прервал его Важин. — Гордость наша и краса — Нина Петровна!

Дроздов поклонился:

— Дроздов.

— Вы уж извините, дела, — ретировался Важин.

Разочарованный Алмазов тоже направился к выходу. За ним потянулись кружковцы. Фоне сразу опустело.

— Почему ему захотелось нас познакомить? — спросила Нина.

— Я попросил, — сказал Дроздов. — Я вас днем видел…

Нина удивленно подняла брови.

— С улицы через витрину, — объяснил Дроздов. — Вы за стеклом — как рыбка в аквариуме.

— Скорее — как белка в колесе, — вздохнула Нина. — А вы — музыкант?

— Любитель.

— Устала я от любителей… Хоть бы раз встретить человека, который что-то умеет по-настоящему.

— И мне нравятся профессионалы, — сказал Дроздов. — Но не все зависит от нас. Я вот три года клавиш не касался… А музыку люблю, сколько себя помню…

…Нина и Дроздов шли пустынной улицей, облитой неживым светом луны. Хлюпала под ногами грязь.

— Единственное мое утешение здесь — этот жалкий драматический кружок, — рассказывала Нина. — Но сейчас и он может распасться, нет актера… Послушайте, спасите нас! Сыграйте! Всего одна сцена!..

— Никогда не пробовал лицедействовать.

— А если я встану на колени?

— Ради бога, не надо! — притворно испугался Дроздов, подхватывая ее под руку. — Падать на колени — привилегия мужчин.

— Ловлю на слове! В нашей пьесе вы получите такую возможность!

— Я подумаю, — после паузы пообещал Дроздов.

Некоторое время они шли молча. Потом Нина задумчиво сказала:

— Вот вы сказали, что ваша страсть — музыка, так может быть, лучше служить революции не пулями, а искусством?..

— Дед мой был декабристом, отец — жандармским полковником, — сказал Дроздов. — Как видите, в нашей семье революции служат через поколение. Сейчас — мой черед…

— И как служится?

— Неплохо… Мне тридцать три, возраст Христа, и уже дослужился до комвзвода.

— А музы?

— Музы подождут… Если жив останусь… — сказал Дроздов.

Инна остановилась у калитки:

— Вот и пришли. Слава богу, завтра воскресенье…

— Белка сможет отдохнуть? — улыбнулся Дроздов.

— Белке туфли нужны, — вздохнула Нина. — А завтра базар. Кстати, это главное городское развлечение. Хотите взглянуть?

— А что! — заинтересовался Дроздов.

— Тогда встретимся у входа в девять, — сказала Нина,

Нина, с новыми туфлями под мышкой, Алмазов и Важин стояли у ворот рынка, рядом с хлопочущим у своего ящика уличным фотографом. «Пушкарь» целился в клеенку с намалеванным стройным джигитом в черкеске, держащим под уздцы роскошного белого коня. В дыре под папахой всадника застыла напряженная физиономия толстощекого небритого дяди с закрытыми глазами и плотно сжатыми губами.

— Спокойно, гражданин! Откройте глаза, не бойтесь! — бойко командовал фотограф. — Снимаю!

Клиент выпучил глаза и широко открыл рот.

— Рот-то зачем?! — с досадой всплеснул руками фотограф. — До чего же вы, гражданин, непонятливые…

Подошел Дроздов.

— С добрым утром, — сказал он и поклонился Нине.

— Вот, уговариваю Нину Петровну сняться, а она — никак, — пожаловался Алмазов Дроздову.

— Разве всем вместе… — Нина неуверенно взглянула на него.

— Пожалуйста, без меня, — попросил Дроздов.

— Что так?

— Нет ничего мертвее фотографий, — поморщился Дроздов. — Сегодня снялся, а завтра ты уже другой, и не лучше, а хуже. Простите.

— Да брось ты, снимемся все вместе па память! — вдруг оживился Важин, которого зажгла идея группового портрета.

Чуткий фотограф живо снял с забора клеенку с джигитом и заменил ее намалеванным на рядне зеленым броневиком, увенчанным алым стягом.

— Я тебя, товарищ Важин, и так не забуду, — улыбнулся Дроздов.

— Эх, Алексей, скучный ты человек… — разочарованно протянул Важин и покачал головой. — И новоселье зажал…

— Почему зажал? Хоть сегодня! Вечером всех прошу ко мне.

— Может быть, пока в клуб? — предложил Алмазов. — Порепетируем. Нина Петровна говорит, вы согласны.

Дроздов поскучнел, неопределенно пожал плечами.

— Завтра порепетируем, — решительно сказала Нина и повернулась к Дроздову: — Пожалуйста, проводите меня.

Нина и Дроздов стали пробираться сквозь толпу к выходу. Алмазов с тоской смотрел им вслед.

— Остынь, Алмазов, — неприязненно сказал Важин. — Не по себе дерево рубишь.

— Огня не найдется? — обратился к Алмазову сухой остроносый шатен с папиросой в руке.

Алмазов, не сводя глаз с Нины, машинально нашарил в кармане коробок со спичками, протянул остроносому:

— Возьмите, у меня еще есть.

— Благодарю. — Остроносый положил коробок в карман и исчез.

— Пошли домой, — грустно сказал Алмазов Важину.

— Я поброжу еще, — сказал Важин. — Встретимся у Дроздова.

Алмазов уныло кивнул и мимо подвод, лошадей, ящиков и корзин уныло направился к выходу.

Из-за бакалейного ларька вслед ему смотрел остроносый.

Накрапывал дождь. Нина и Дроздов стояли на кладбище возле свежей могилы.

Ни памятника, ни венка, ни имени не было на ней. Лишь маленькая фанерная табличка с номером.

— Могилка у него какая убогая… — грустно сказала Нина.

— Самоубийца, — пожал плечами Дроздов.

— Он был такой чистый, этот мальчик… — вздохнула Нина. — Таких не любят, только жалеют. А я и пожалеть не могла, выжжено во мне все… Одно только и осталось. До сих пор люблю мужа… Хоть и тяжело было с ним…

Они двинулись к воротам.

— Он никому не верил, всех считал людьми со вторым дном… — говорила Нина.

— Порой второе дно помогает выжить, — неожиданно жестко сказал Дроздов. — Если, конечно, твердо знаешь, что ненавидеть и что любить. А без бога в душе нельзя, жутко.

— Мне жутко… — глядя в пространство, тихо сказала Нина. — И все же я — его невольница… Навсегда…

— Невольница? Вы? — удивился Дроздов. — Как-то не верится.

Нина горько усмехнулась:

— А вы представляете: глухой городишко, отца убили японцы, мать сутками стирает чужое. Тоска, безысходность… Оставалась придуманная жизнь: французские романы, драмкружок, королева Марго. Ночами плакала, ждала принца… Увидела его — упало сердце: он! И — словно в омут головой…

Дроздов смотрел на нее с сочувствием.

В лесу было сыро и пасмурно. Накрапывал дождь.

Остроносый погасил папиросу о ствол сосны, сунул окурок в карман. Рядом с ним на берегу глухого таежного ручья стояли Кадыров и Мещеряков, ждали, пока догорит испещренный бисерными буковками лист бумаги, который держал за краешек есаул.

Мещеряков стряхнул с ладони пепел, спросил:

— На словах он ничего не передавал?

Остроносый отрицательно покачал головой.

— Неужели повезло?.. — задумчиво произнес есаул.

Кадыров улыбнулся, не разжимая рта.

Древние напольные часы натужно прохрипели семь раз. В полутемном гостиничном коридоре конопатый мальчонка расставлял у номеров обувь.

Полуодетый Дроздов пересек свое убогое жилье, приоткрыл дверь, забрал из коридора две пары сапог и оглянулся — владелец второй пары спал на диване, с головой укрывшись шинелью. Дроздов подошел к умывальнику, скинул рубаху, стал умываться. Зеркало отразило длинный багровый шрам на левой стороне груди.

— Доброе утро, — раздался за спиной голос Важина.

Дроздов быстро натянул рубашку, обернулся, кивнул иа пустые бутылки в углу комнаты, болезненно поморщился:

— Не очень-то доброе. Как голова после новоселья?

— Пока на плечах, — ухмыльнулся Важин.

— Слышал ночью скандал в коридоре? — спросил Дроздов.

— Не слыхал. Однако пару раз просыпался, со спины па бок ваше превосходительство переворачивал.

— Храпел? — удивился Дроздов. — Не замечал за собой. Извини.

— Не существенно. Храп — он от образованности и чинов независимый.

— Верно, — рассмеялся Дроздов. — Генералы всегда храпят сильнее своих денщиков.

— Это вы точно подметили, — кивнул Важин.

— Чего вдруг ты на «вы»?

— Так это я с Дроздовым на «ты» был, — ровно сказал Важин. — А с нами, господни Овчинников, считаю неудобным. Я нам не ровня.

Овчинников вздрогнул, побледнел, кинулся к своей постели, сунул руку под подушку.

— Не извольте беспокоиться, браунинг ваш у меня, — улыбнулся Важин. — А то, неровен час… Мужчина вы решительный, наслышаны…

Овчинников опустился на кровать, обессиленно привалился к стене.

— Рубашечку вы зря надеть торопились, шрамик я еще ночью разглядел. От знающего человека не укроетесь, господни Овчинников.

Настороженно кося взглядом на Овчинникова, Важин неторопливо подошел к столу, подцепил ломоть мяса.

— Дорого вам за меня заплатят ваши друзья-чекисты? — с ненавистью спросил Овчинников.

— У меня совсем другие друзья, господин Овчинников. Те же, что у вас.

Изумленный Овчинников смотрел на Важина во все глаза.

— И мы дадим вам возможность снова служить России, — не без торжественности продолжил тот.

— Почему я должен вам верить? — хрипло спросил Овчинников.

— Я мог бы просто свистнуть чекистам, — пожал плечами Важин. — Вы у них свои девять грамм да-авно заработали.

— А может, вы, прежде чем шлепнуть, хотите вывернуть меня наизнанку?

— Мы ни о чем не собираемся спрашивать. С нас довольно, что для красных вы — Дроздов.

Овчинников, просветлев лицом, поднялся на ноги, сухо спросил:

— Что от меня требуется?

— Это вам скажет тот, кто отдает приказы. — Важин вынул браунинг из кармана галифе, передал его Овчинникову. — Я их выполняю.

Он снял с примуса кофейник, разлил кофе в чашки. Потом утвердил на растопыренных пальцах блюдце, вылил туда свой кофе, подул пару раз и стал шумно его прихлебывать.

— Еще одно потрясение: кофе лакают с блюдца, — усмехнулся Овчинников.

Важин от неожиданности поперхнулся:

— Разве нельзя?..

— Вам — можно, — поморщился Овчинников.

Горели свечи на трюмо в гримуборной. Шумела за окном непогода. Овчинников наблюдал, как Алмазов, стоя на коленях, с «театральным» подвыванием взывал к Нине:

— Любовь бывает только одна! Жизнь без вас лишена для меня смысла! Прощайте!

Нина кинулась к Алмазову:

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Алмазов уже приставил к виску согнутый указательный палец правой руки, сказал: «Вам!» и повалился к ногам Нины. Потом он попытался встать, но схватился за поясницу, застонал:

— Радикулит проклятый!

Нина и Овчинников помогли ему подняться.

— Сможете? — спросил Алмазов.

— Попытаюсь, — скромно ответил Овчинников.

Он опустился на колени перед Ниной и, старательно, пытаясь копировать Алмазова, произнес:

— Любовь бывает только одна! Жизнь без вас лишена для меня смысла!

— Моцарта вы играете лучше, — поморщилась Нина.

— Сойдет, — великодушно объявил Алмазов.

На стене канцелярии залился телефон. Начальник тюрьмы взял трубку.

— Важин… Не беспокойтесь, товарищ Камчатов, всех осмотрим. Если здесь он — найдем! — Он повесил трубку и с ухмылкой сказал Овчинникову: — Вынь да по-ложь ему Овчинникова.

Овчинников вышел из гостиницы на темную улицу, остановился у края тротуара. Подкатила пролетка.

Размышляя о чем-то, Овчинников машинально достал папиросу, трижды стукнул мундштуком о крышку портсигара.

Извозчик внимательно наблюдал за его действиями.

Овчинников задумчиво сунул папиросу в рот, но тут же, глухо чертыхнувшись, с отвращением швырнул ее в лужу.

— Не жаль добра? — негромко спросил извозчик и оглянулся.

— Курить никак не брошу, — тихо пожаловался Овчинников.

Извозчик глазами указал ему место позади себя, и Овчинников решительно уселся в пролетку.

Внезапно над их головами зажглись два электрических фонаря, осветивших облезлую вывеску: «Отель и ресторан «Версаль».

— Выходит, товарищи не только рушить умеют, похоже — и чинить обучились!.. — удивленно произнес извозчик и хлестнул лошадь.

…Извозчик остановил пролетку у поворота лесной дороги. Кивком головы указал на крестьянскую телегу, стоящую у разбитого молнией дерева.

Овчинников пересел в телегу. Возница — остроносый мещеряковский связник — завязал ему глаза полотенцем, и телега со скрипом тронулась по лесной дороге.

В горнице, у стола, выхваченные из мрака светом керосиновой лампы, сидели Мещеряков и Кадыров. У ног Мещерякова лежал Шериф. Внезапно в ночи гулко заухал филин. Уши овчарки встали торчком.

— «Кричит сова, предвестница несчастья, кому-то вечный сон суля…» — мрачно продекламировал есаул.

Снаружи доносились лошадиное ржание и скрип подъезжавшей телеги.

— Вот он, Кадыров, наш единственный шанс, — тихо сказал есаул.

На крыльце, потом в сенях раздались гулкие шаги, дверь скрипнула, метнулось пламя за стеклом лампы. Остроносый ввел Овчинникова, снял с его глаз повязку и вышел из избы.

Есаул встал, щелкнул каблуками, одернул френч.

— Добро пожаловать. Рад знакомству. Извините за вынужденную предосторожность. Я — есаул Мещеряков. Слыхали?

Овчинников кивнул. Осмотрелся. Сиял и повесил на гвоздь шинель и буденовку. Сел к столу. Есаул уселся напротив.

— Слышал о вас много лестного. А сейчас восхищен. Как вам удалось проникнуть к красным?

— В поезде разговорился с неким Дроздовым, — сказал Овчинников. — Его назначили после ранения командиром взвода охраны в воскресенскую тюрьму. Такого случая помочь единомышленникам дважды не выпадает. Столкнул его с поезда, спрыгнул следом, забрал одежду, документы…

Кадыров разглядывал Овчинникова с недобрым интересом. Улыбка загнула кверху кончики его плотно сомкнутых губ, подчеркивая жесткие темные впадины под широко расставленными скулами.

— В тюрьме вас могут опознать, — сказал Мещеряков. — Там со всей России офицеры сидят.

— Вряд ли белый офицер на меня донесет.

— Белый офицер может неверно истолковать вашу службу у комиссаров, — усмехнулся Мещеряков.

— Игры без риска не бывает.

Кадыров зевнул и скучным голосом вдруг произнес:

— Если он капитан Овчинников, тогда я — пророк Магомет.

Мещеряков молчал, не сводя глаз с Овчинникова.

— Этот человек провокатор или сумасшедший? — холодно поинтересовался Овчинников у есаула, не взглянув на корнета.

— Мне искренне жаль, — вздохнул Мещеряков. — Корнет Кадыров служил в белецкой контрразведке и знает капитана Овчинникова в лицо. Такая незадача…

— Ваш Кадыров — самозванец. — Овчинников брезгливо поморщился и вдруг резко повернулся к ухмыляющемуся корнету: — Сколько замков было на дверях вашего кабинета в Белецке? Не думать! Живо!

— Ну, два, — Кадыров пренебрежительно усмехнулся.

— Они защелкивались или запирались?

— Одни защелкивался, другой запирался.

— Благодарю. — Овчинников повернулся к Мещерякову, с усмешкой сказал: — Так вот: единственный замок был у меня. К подчиненным я всегда входил без стука.

— Врешь, шакал! — заорал, побагровев, Кадыров и вскочил.

Мещеряков укоризненно покачал головой:

— На гостя не сердятся, Кадыров. У вас на Востоке говорят: каждый гость дарован богом. А вы не пытайтесь меня морочить. Я верю не вам, а корнету. В принципе же, вам не в чем себя упрекнуть, все сделано чисто. Просто не повезло…

Овчинников невозмутимо слушал есаула.

— У вас две возможности, — хладнокровно продолжал Мещеряков. — Первая: сказать правду, стать моим агентом и снабжать чекистов сведениями, полученными от меня. Вторая: твердить, что вы Овчинников и быть расстрелянным. Третьего не дано.

Овчинников невозмутимо молчал..

— И не надейтесь словчить, — сказал есаул. — Если согласитесь работать только чтобы выбраться отсюда, я найду способ убедить чекистов, что я вас завербовал, и вас шлепнут они. Я загнал вас в угол. Соглашайтесь, плюньте па принципы, жизнь дороже. — Мещеряков усмехнулся: — «Морали пет, есть только красота»…

Овчинников покачал головой:

— Не стоило приводить меня сюда, есаул, чтобы разыгрывать этот дурацкий фарс.

Мещеряков зевнул и встал из-за стола:

— Подумайте до рассвета, товарищ Дроздов или как вас там па самом деле.

Он вышел из горницы. Овчарка выбежала следом.

Клочья густого предутреннего тумана цеплялись за кроны сосен.

Овчинников, в белой рубахе, осторожно ступал по скользкой листве. Кисть его задранной выше головы и согнутой в локте правой руки была заломлена сверху за спину н скручена с запястьем заведенной за лопатки левой. Рядом с Овчинниковым шагал чисто выбритый Мещеряков. Возле хозяина весело трусил пес. Следом, шагах в десяти, грузно топали шестеро непроспавшихся казачьих офицеров с карабинами.

— Где же ваш Кадыров? — насмешливо спросил Овчинников. — Неужели вы лишите его такого удовольствия?

— Азиаты любят долго спать. — Мещеряков усмехнулся. — И потом — он против расстрела. У него свои способы.

Они подошли к краю глубокого оврага. Есаул повернул Овчинникова спиной к обрыву.

Офицеры остановились шагах в десяти, мучительно зевая, лениво стаскивая с плеч карабины.

— Не надумали исповедаться, господин лазутчик? — спросил Мещеряков.

— Мразь вы, Мещеряков. В Белецке я пристрелил бы вас, как шелудивого пса. И такие подонки служат великой белой идее…

Мещеряков обернулся к офицерам:

— В шеренгу по одному! Готовьсь!

Офицеры разом передернули затворы и вскинули карабины к плечу. Шесть круглых черных дырок смотрели в лоб Овчинникову.

Есаул достал из кармана шипели холщовый мешок, рывком надел его на обреченного. Потом поднял маузер, занес тяжелую рукоять над его головой.

Офицеры разом подняли стволы карабинов в небо.

— Сними колпак, падаль! — сдавленно заорал смертник из-под мешка. — Дай сдохнуть по-людски!

— За-а-алпом!.. — скомандовал Мещеряков. — Огонь!

Воздух рвануло залпом, и одновременно Мещеряков обрушил маузер на голову Овчинникова. Тот рухнул на землю.

Есаул наклонился, содрал колпак. Серое лицо Овчинникова было неподвижно, глаза закрыты.

— Психологически он мертв, а воскреснув, лгать не сможет, слишком велико потрясение, — сказал Мещеряков и с размаху ударил Овчинникова в бок носком сапога.

Овчинников застонал, медленно открыл затуманенные глаза.

Есаул ухмыльнулся:

— Думали, все кончено?.. Только начинается! Встать!

Овчинников с трудом сел на землю и, сжав зубы, мучительно поднялся на ноги. Дальнейшее произошло неожиданно и мгновенно.

Овчинников, наклонив вперед голову, прыгнул на Мещерякова, пес с рычанием кинулся на Овчинникова, есаул скомандовал собаке: «Шериф, назад!», уклонился от нападающего, ударил его ногой в солнечное сплетение, и Овчинников, скрючившись, по-рыбьи хватая ртом воздух, ткнулся лицом в землю.

Офицеры снова выстроились в шеренгу. Овчинников медленно встал на ноги.

— Готовьсь! — приказал Мещеряков.

Опять шесть темных отверстий целили в лоб смертнику.

— Я выполню вашу просьбу, дам умереть с открытым лицом, — сказал ему Мещеряков. — За-а-алпом!..

Он поднял руку для последней команды и сделал паузу.

— Стреляйте, бараны! — с ненавистью прохрипел Овчинников. — Вам все равно, кого убивать! Еще будете друг другу ямы рыть! Учитесь умирать у столбового дворянина, холуи! Огонь!

Офицеры с карабинами у плеча стояли, словно истуканы. Замер с поднятой для команды рукой есаул. В наступившей на миг тишине стало слышно, как облетавшие с деревьев листья, шурша, медленно ложились на землю.

Внезапно Мещеряков вздрогнул: Овчинников запел. Запел, шатаясь от слабости, исступленно и яростно:

Боже, царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу.

На славу нам!..

На бесстрастных лицах офицеров проступило изумление, сменившееся растерянностью.

…Царствуй на страх врагам,

Царь православный!..

На изможденном, странно просветлевшем лице Овчинникова неистовой верой сияли пронзительные синие глаза фанатика.

— Отставить… — тихо сказал есаул и медленно опустил руку.

Овчинников замолчал. Его качало от слабости, и он боком бессильно привалился к сосне.

Мещеряков тяжело вздохнул и тихо грустно сказал:

— Простите, господин Овчинников, за гнусный спектакль… Простите ради святого дела, которому мы оба служим…

Он развязал ему руки, и Овчинников, теряя сознание, сполз по стволу дерева на землю.

В окна горницы сочился серый рассвет. За столом с остатками завтрака сидели друг против друга Мещеряков и Овчинников, оба с иссиня-черными подглазьями и изжеванными бессонницей лицами. У ног есаула дремал Шериф. На Овчинникове была прежняя форма красного командира.

— А я бы не смог притворяться врагом, — сказал Мещеряков. — Открытая сеча — это по мне.

— Каждому свое, — пожал плечами Овчинников. — Я не выбирал своей судьбы.

— Вам не страшно заиграться? Вдруг личина врастет в мясо и станет вашей сутью? Когда думаешь и действуешь как враг, такое может случиться.

— Со мной — не случится. Чем больше я прячу ненависть и любовь, тем они сильнее.

— Дай вам бог удачи, и нам с вами, — сказал Мещеряков. — Вы должны устроить побег из тюрьмы моему человеку.

— Побег? — удивился Овчинников. — А Важин?

— Власть Важина — внутри тюрьмы. Он не выведет арестанта за ворота, а вы — внешняя охрана — сможете.

— Как?

— Со сменным караулом. Важин оденет его красноармейцем и выведет во двор.

— Кто должен бежать?

— Синельников, — сказал Мещеряков. — Видите, я вам доверяю.

— У меня лучшая рекомендация: заочная высшая мера, — усмехнулся Овчинников и спросил: — Ваш человек в камере один?

— В камере двое. Но бежать должен Синельников, — сказал Мещеряков. — Второй мне не нужен.

— Синельников, Синельников… — задумчиво произнес Овчинников. — Где я слышал эту фамилию?.. Ну, конечно! Камчатов при мне называл ее Важину! Синельников сидит с каким-то Плюсниным, а тот выдает себя за Куницына.

— У вас хорошая память, — сказал есаул. — Важин докладывал об этом разговоре. Кстати, Плюснин работал после вас в белецкой контрразведке.

— Это его попросить остаться? Контрразведчики — народ серьезный. Могут быть осложнения.

— В случае осложнений… — Мещеряков полоснул себя ребром ладони по горлу. — Спишут на бежавшего. Будете готовы, дайте знать Важину.

Овчинников кивнул и с сомнением произнес:

— Одного не пойму: в тюрьме сидят заслуженные генералы, зачем вам штабс-капитанишка Сииельников? Стараться — так уже не зря.

Мещеряков странно усмехнулся, взглянул на часы, встал из-за стола. Повелительно сказал:

— Вам пора. Мало ли где вы провели ночь, а на поверку опаздывать — ни к чему. До опушки вас довезут. Еще раз простите за экзамен. Как голова?

— Болит немного. — Овчинников надел шинель. — Но дело прежде всего. На вашем месте я бы устроил проверку похлеще.

С тюремной караульной вышки Овчинников смотрел вниз.

Прогулочные дворы, разделенные глухими заборами, напоминали сверху ломти торта, нарезанного от середины к краям. В одном из них, заложив руки за спину и сумрачно глядя в землю, одиноко прогуливался седоголовый генерал. В другом, жестикулируя, спорили на ходу подтянутый полковник и штатский с сухим породистым лицом.

В третьем о чем-то рассуждали Синельников и Плюснин.

Овчинников спустился в помещение вахты. Перегородка с застекленным смотровым окном отделяла охрану в дежурке от прохода со двора на улицу, закрытого обитой металлом дверью. Дверь запирал засов, задвигавшийся из дежурки.

— Смена идет, — предупредил вахтер Овчинникова.

Овчинников наблюдал, как покидали тюрьму сменившиеся надзиратели: внимательный взгляд дежурного в оконце, гром отодвинутого засова; выходящий, толкнув дверь, оказывается снаружи; пружина возвращает дверь на место, гремит задвинутый из дежурки засов. Затем появляется следующий надзиратель и все повторяется.

Овчинников вышел во двор. Его взгляд остановился на могучих воротах, схваченных железными скобами, на высоченных каменных стенах, на вышках с часовыми.

— Товарищ командир. — За спиной Овчинникова стоял озабоченный Распутин. — Я насчет могилы товарища Ямщикова… Воевали вместе… Памятник бы установить…

— А я при чем? — изумился Овчинников. — Я в глаза твоего Ямщикова не видел.

— Так вы ж заместо его присланы! — в отчаянии воскликнул Распутин. — Важин — «не положено», Камчатов — «не положено». К кому же теперь?

— Не до памятников. Другие заботы. Извини. Овчинников направился в помещение канцелярии.

Здесь из угла в угол расхаживал хмурый Камчатов.

— Не раздевать же каждого из-за шрама этого, — виновато говорил ему Важин. — В бане не все помылись, каждая камера отдельно, очередь…

— Очередь! — огрызнулся Камчатов. — Сутками мой!

— Может быть, Овчинников давно в Харбине папиросами торгует, — вступился за Бажина Овчинников.

— Защитничек! — взвился Камчатов. — Нет, чтоб помочь!

— Как я помогу?

— Как, как… — передразнил Камчатов. — Сам в бане спины три!

В комнате надолго повисло тяжелое молчание.

— Ладно, не серчай… — тихо сказал Камчатов и виновато тронул Овчинникова за рукав. — Третью ночь не сплю, сорвался…

— Ты вот что, Алексей: выдели в ночь на пятницу десяток человек с двумя пулеметами для охраны железнодорожного моста под Шмаковкой.

— А чего его охранять? — удивился Важин. — В кои веки товарный с дровами проползет…

— Эшелон из Читы на фронт проследует, — озабоченно объяснил Камчатов. — Под Владивосток. Для последнего удара.

— Нельзя полвзвода с тюрьмы снимать, — хмуро сказал Овчинников.

— Придется, — Камчатов развел руками. — Случай-то экстренный. Застраховаться надо. Не дай бог, Мещеряков про эшелон проведает.

— Ясно, — недовольно кивнул Овчинников.

— Да ты, Леха, не переживай: на одну ночь можно, — успокоил его Камчатов. — Ну, бывайте.

Он нахлобучил картуз и вышел из канцелярии.

— Мне срочно нужен Мещеряков, — сказал Овчинников.

Важин удивленно повернул голову:

— Вас предупредили: можете передать через меня.

— Я должен говорить с Мещеряковым, это очень серьезно, — настаивал Овчинников. — У вас свои дела: искать в бане Овчинникова.

— Хорошо, вечером, — кивнул Важин.

По аллее пустынного городского сквера злой ветер гнал жухлый осенний лист. Важин присел на край мокрой скамьи, закурил. Неприметно огляделся: никого… Он быстрым движением засунул маленький бумажный шарик в щель под сиденьем скамьи. Выждал немного, швырнул в урну недокуренную папиросу и, подняв воротник шинели, неспешно зашагал прочь.

Конвойный ввел Куницына-Плюснина в кабинет Камчатова. Тот вежливо указал арестованному на стул.

— Ну вот, — приветливо сказал он, — теперь мы знаем о вас почти все, гражданин… Плюснин.

Плюснин мертвенно побледнел.

— Остался один вопрос: к кому и зачем послал вас в тюрьму Мещеряков?

Плюснин молчал. Его лицо напоминало гипсовую маску.

— Мещеряков загнал вас в капкан, — сказал Камчатов. — Неужели вы будете хранить его тайну?

— Я не стану вам помогать, все равно меня расстреляют, — мертвым голосом произнес Плюснин. — Моих грехов на сто «вышек» хватит. — Он поднялся с места. — Так что не трудитесь вызывать.

Вечерело. Начинал накрапывать дождь.

В городском сквере было все так же пустынно и неуютно.

Остроносый присел на край скамьи, где прежде сидел Важин. Наощупь, не поворачивая головы, вытащил из щели бумажный шарик. Сунул его в карман. Неторопливо направился к выходу из сквера.

В горнице чадящая керосиновая лампа освещала странный натюрморт: самовар, бутылку водки, неоконченный пасьянс и початый пирог с тремя воткнутыми в него зажженными свечами. Мещеряков плеснул Кадырову и себе водки, обернулся к застывшему у стола Шерифу. Ошейник пса густо украшали царские ордена и медали.

С улицы донесся скрип подъехавшей телеги, и вскоре в горнице появился Овчинников.

— Добрый вечер, господа, — сказал он, потирая озябшие руки.

Мещеряков кивнул, поднялся, жестом пригласил гостя к столу.

— У нас праздник, — сказал есаул. — Шерифу три года.

Он налил водки в пустую кружку, придвинул ее Овчинникову.

— Я не предупрежден, — сказал гот. — Неловко без подарка.

— Ничего, — успокоил Мещеряков и притянул к себе пса.

На ошейнике зазвенели награды. Во взгляде Овчинникова отразилось изумление.

— Я подарил ему сегодня все, что заслужил за три войны, — серьезно сказал есаул.

— Это не лучшая из шуток, — поморщился гость.

— Ну, о ваших-то шуточках я наслышан, — усмехнулся Мещеряков. — Один расстрелы под Моцарта чего стоят. А я не шучу. Шериф — единственный, кто не продаст.

— Что ж… — Овчинников поднял кружку. — Тогда за верность, первую из добродетелей! — Он выпил и, помолчав, сказал: — Я ничего не принес Шерифу, но у меня подарок для вас.

— Я знаю об эшелоне, — спокойно произнес есаул. — Вырежем охрану и взорвем состав па мосту.

— Я о другом, — сказал Овчинников. — Вывести из тюрьмы одного Синельникова невозможно.

Лицо Мещерякова окаменело.

— Но можно освободить сразу всех заключенных воскресенской тюрьмы и одновременно уничтожить всех красных в городе, — невозмутимо произнес Овчинников. — Тогда и Синельников — ваш.

Мещеряков, не сводя с пего настороженного взгляда, уселся напротив. Кадыров, недоверчиво глядя па Овчинникова, устроился рядом с есаулом.

— Осечки быть не может, я продумал все, — сказал Овчинников. — Возникнут сомнения — не стесняйтесь.

Мещеряков, не сводя с Овчинникова глаз, смешал карты неоконченного пасьянса и стал тасовать колоду.

— Ваш человек, напившись в городе, выкрикивает обидные для власти слова, — начал Овчинников. — Его забирают в ЧК для проверки. Протрезвев, он, якобы со страху, выбалтывает, что служит у вас, что вам известно об эшелоне и что в ночь па пятницу ваш отряд взорвет его вместе с мостом. Камчатов не удивится вашей осведомленности: Важину и мне он говорил, что в городе у вас есть уши. А такого верного случая расправиться с вами красные не упустят.

— Баранов с двенадцатью саблями не рискнет, — сказал есаул. — Мы вырубим их в четверть часа.

— Именно поэтому у красных одни выход: на ночь придать весь взвод охраны Баранову, — сказал Овчинников.

— Не считайте их идиотами, — усмехнулся Мещеряков. — Обнажить тюрьму?..

— Камчатов так вас боится, что уже приказал снять с тюрьмы десять человек. На всякий случай, для страховки. Неужели вы сомневаетесь, что они снимут остальных, зная о вашем нападении точно?

— Все-таки ночь без стражи… — Есаул уже колебался.

— Риск минимальный, — сказал Овчинников. — Взвод уйдет в темноте и к рассвету вернется. Никто не заметит. К тому же риск оправдан: покончить наконец с вами.

— Гм… Ну, предположим… — есаул кивнул и стал раскладывать новый пасьянс. — Что дальше?

— Кроме Важина, в тюрьме останутся лишь шестеро надзирателей, по двое па этаж, и четверо часовых па вышках.

— Все равно одному Важину с ними не справиться, а штурмом тюрьмы не взять, — сказал Мещеряков, не поднимая головы от карт. — Численное превосходство хорошо в поле.

— Штурма не будет. Пока красные ждут у Шмаковки, вы в темноте подойдете к тюрьме. Часть людей оденется красноармейцами и изобразит конвой. Другие спрячут оружие под шинелями и сыграют пленных. Важин без хлопот впустит отряд во двор.

Останется перебить десять человек и раздать офицерам оружие из канцелярии. Его там воз.

Мещеряков, не поднимая глаз от пасьянса, кивнул:

— Пожалуй…

Кадыров смотрел на Овчинникова не отрываясь.

— На красных у Шмаковки внезапно навалится четыреста человек с трофейными пулеметами, — спокойно продолжал Овчинников. — Дел на десять минут. После этого ничего не помешает взорвать мост с эшелоном. В отличие от вашего пасьянса, мой не может не сойтись.

— И мой сошелся. — Мещеряков смешал карты и поднял глаза на Овчинникова.—

К удаче. Как вы додумались?

— Я закончил академию генштаба, — сухо сказал Овчинников.

— Он так рассчитал за красных, будто с ними советовался! — глухо произнес Кадыров.

Есаул расхохотался:

— Дитя природы! Инстинкт вернее формальной логики!..

Овчинников брезгливо поморщился:

— В данном случае предпочитаю формальную логику. Она для белых и для красных — одна. Ваше дитя природы о ней не слыхало. Жаль, что вы играете на равных.

— Полно, господин Овчинников, неужели вы обделены чувством юмора? — примирительно сказал Мещеряков.

— У нас не партия в покер, — зло парировал Овчинников.

Мещеряков усмехнулся. Потом, уже серьезно, негромко произнес:

— Знаете, капитан, для меня наша встреча — большая удача.

— Для меня также. Скажите, как вы поступите, когда освободите тюрьму, уничтожите красных и взорвете мост?

— Уйду с отрядом в Маньчжурию, — сказал Мещеряков. — Вмешиваться в агонию под Владивостоком бессмысленно. Разумнее укрыться за кордоном. Собрать силы для повой схватки. Потом мы снова перейдем границу. И уж тогда — на каждом столбе от Читы до Москвы будет болтаться по коммунисту!.. — И добавил:

Вынем же меч-кладенец,

Дар благосклонных наяд,

Чтоб обрести наконец

Неотцветающий сад!

— Сад, где и а деревьях развешаны красные? — недоверчиво осведомился Овчинников. — А вы уверены, что население вас поддержит? Одними солдатами войны не выиграть.

— В каждом городе наши люди, — сказал есаул. — У красных они вне подозрений. А народ — быдло. Ему все равно, кто правит, — царь в короне или комиссар в картузе. Историю делают одиночки. Хороший агент в тылу врага стоит армии.

— Красивые слова, — поморщился Овчинников. — Всем надо оставаться здесь и драться до конца.

— Так вы и намерены поступить? — осторожно спросил есаул.

— Разве вам не нужен еще один агент в их тылу? — спросил Овчинников.

— Наши люди законспирированы. А вы слишком на виду. Уходите с нами, капитан, здесь пропадете. Умение проигрывать отличает профессионала от любителя.

— Моя война не окончена, — сказал Овчинников. — Красные ценят военспецов. Командир взвода — первая ступенька. Поднимусь выше, а там — посмотрим!..

— Думаете, массовый побег из тюрьмы пройдет для вас бесследно?

— У меня будет алиби.

— Что ж, вам виднее… Все-таки жаль, что вы не уйдете с нами.

— У каждого своя дорога. — Овчинников встал из-за стола. — Рад, что план вам подошел.

Ранним вечером столпившиеся на тротуаре прохожие с любопытством наблюдали, как из распахнутых бородатым швейцаром дверей ресторана «Версаль» багровый от натуги милиционер вытаскивал пьяного купчика в суконной поддевке и лаковых сапогах «бутылками».

— Недолго вам, иудам, править! — цепляясь за дверной косяк, истошно орал купчик. — Всех Мещеряков перевешает!

Из переулка шагом выезжала извозчичья пролетка без седока. На козлах степенно восседал возница, доставивший Овчинникова в лес.

Милиционер исхитрился завернуть буяну руку за спину, втолкнул его в пролетку, пристроился на сиденье рядом.

— В ЧК гони! — возбужденно приказал он извозчику. — По их части карась!

Тот равнодушно стегнул лошадь.

Без интереса смотрел вслед отъехавшей пролетке один из прохожих — мещеряковский связник.

В окно тюремной канцелярии светило неяркое солнце.

— Протрезвел бандюга — едва со страху не помер, все вывалил, — с энтузиазмом рассказывал Важину и Овчинникову Камчатов. — Его в город в разведку послали, а он — на тебе! — сорвался. Видать, нервы отказали. Тоже ведь непросто в подполье крысой жить. Порученец он мещеряковский. Так что сведения точные: они этой ночью мост рвать станут, по которому эшелон пойдет. Тут мы их и прищучим.

— Дознались-таки про эшелон, — сказал Овчинников.

— Я что говорил? — хмуро сказал Камчатов.

— Повезло с этим порученцем! — радостно воскликнул Важин. — Такой шанс в жизни раз выпадает!

— Действовать будем наверняка, — твердо сказал начальник ЧК. — Подключаем к Баранову весь взвод охраны.

— Рискованно, — усомнился Овчинников.

— Не упускать же Мещерякова. Как стемнеет, ты, Дроздов, строй во дворе людей. Пулеметы не забудь. С Барановым соединишься за городом. Вокруг Шмаковки тайга, укроетесь и есаула дождетесь. Живым его взять!

— У меня сегодня в клубе премьера, — сказал Овчинников.

— Не до премьеры.

— Сами видите, у Мещерякова в городе люди. Не явлюсь на спектакль, сразу неладное почуют.

— Да есаул к началу представления давно у моста засядет, — не соглашался Камчатов.

— От клуба до Шмаковки рукой подать, им предупредить недолго. Будем потом локти кусать.

Камчатов заколебался.

— Товарищ Камчатов, да пусть помощник взвод поведет, так и так Баранов командовать будет, — сказал Важин. — Дело верное, без Дроздова управятся. А то правда как бы после не каяться…

— Ладно, дуй в клуб, — решительно сказал Камчатов.

Овчинников взглядом поблагодарил Важина.

На глухой заимке Мещеряков раскладывал пасьянс. В горницу ввалился остроносый в облепленных грязью сапогах.

— Важин передал: все идет, как сговорились.

Есаул кивнул.

— Эх, Овчинникова не уговорил с нами уйти, — сказал Мещеряков. — Лихой малый. И умен как дьявол. Сколько народу в рай отправил, а его — жаль…

— Джигит, — вздохнул Кадыров. — А оставлять нельзя. Мертвый — вернее.

Камчатов разговаривал по телефону с начальником тюрьмы:

— Тут, Важин, иркутская ЧК Синельникова срочно требует. Ну, того штабс-капитана, что с Плюсниным сидит… Готовь документы — и на этап. В красноярском вагон арестантский есть. Лично проследи.

…В тюремной канцелярии Важин повесил на рычаг телефонную трубку и сокрушенно сказал Овчинникову:

— Городили, городили, и на тебе! Без Синельникова вся затея ни к чему… — Он растерянно посмотрел на часы. — И времени в обрез, Мещерякова не предупредишь…

— Мне есаул голову снимет, — хмуро сказал Овчинников.

— Разве вы виноваты?

— Ему докажешь!

— И то правда, — уныло согласился Важин.

— Выход один — украсть Синельникова перед отправкой, — решил Овчинников.

— А сумеете? — усомнился Важин.

— Жить захочешь — сумеешь, — мрачно произнес Овчинников, падевая шинель. — Свезу его к есаулу. Пусть, если хочет, остальных освобождает. Ч-черт!.. Теперь и мне придется за кордон уходить…

— А я как же? — забеспокоился Важин. — Вдруг Мещеряков не станет других выручать?

— Вот что, — сказал Овчинников, — если в условленное время есаул здесь не появится — бегите в лес, ждем вас на заимке.

Важин успокоенно кивнул.

Безлунный осенний вечер был темен, хоть глаз коли. Надоедливо сыпал мелкий унылый дождь. На сторожевой вышке хохлился иззябший часовой.

Внизу, на тюремном дворе, дымя цыгарками, вполголоса переговаривались красноармейцы взвода охраны.

В углу двора стояла бричка, укрывая брезентом. Овчинников поправил брезент, потрепал по холке коня, приказал:

— Строй людей, помкомвзвода. Оружие проверь, чтоб на ходу не звенело.

— Есть!

Овчинников постучался в тюремный корпус. Открылся «глазок», грохнул засов, отворилась железная дверь. На пороге стоял рыжий Распутин. В руках он держал пухлую растрепанную книжку.

— Боязно без охраны оставаться? — улыбнулся ему Овчинников.

— Ненадолго можно, товарищ командир. Зато к утру с добычей будем.

Овчинников кивнул и стал подниматься по лестнице.

По тюремному коридору, звеня ключами, прохаживался вдоль камер круглолицый надзиратель, с которым когда-то беседовал Кузнецов. Овчинников жестом позвал надзирателя с собой.

У камеры 77 они остановились. Надзиратель глянул в «глазок», отпер замки, распахнул дверь.

Плюснин и Синельников поднялись с нар. Овчинников поманил надзирателя, склонился к его уху и вдруг рубанул его сбоку по шее ребром ладони. Тот без стона повалился на пол.

Плюснин и Синельников изумленно отступили.

Овчинников проворно втащил бесчувственное тело в камеру, спокойно сказал:

— Простите, что без предисловий, господин Синельников, и не пугайтесь моей формы. Я — капитан Овчинников. Мещеряков приказал доставить вас к нему. Переодевайтесь, — он кивнул на лежащего надзирателя.

— Овчинников?.. — хрипло спросил Плюснин. — А вы не…

— Да, Плюснин, в Белецке вы пришли на мою должность, — сказал Овчинников. — Для них я — красном Дроздов. — Он вновь повернулся к Синельникову — Торопитесь же. Вас должны отправить на этап. Тогда — конец.

— Где встретиться довелось… — тихо произнес Плюснин.

Синельников, очнувшись, стал лихорадочно сдирать одежду с надзирателя

— А я? — спросил Плюснин Овчинникова.

— О вас приказа не было.

— Меня расстреляют, — хрипло сказал Плюснин.

Овчинников равнодушно пожал плечами.

— Выведите меня из тюрьмы, господин капитан! — порывисто сказал Плюснин. — Я всегда молился на вас!

— Не могу нарушить приказа Мещерякова. — Овчинников взглянул на часы, обернулся к Синельникову: — Пожалуйста, живее.

— Сейчас, сейчас… — пробормотал тот, натягивая сапоги.

— Значит, раскрытый я ему не нужен…

Лицо Плюснина стало жестким.

— Ну, ничего… Меня поставят к стейке, но и его в Маньчжурии шлепнут.

— Придержите язык! — угрожающе сказал Синельников.

Илюшин резко повернулся к нему:

— До сих пор я молчал, но теперь ваш секрет…

— Заткнитесь, вы, дерьмо! — рявкнул Синельников.

— Вспомните о присяге, ротмистр,_сурово сказал Овчинников.

— Красным на съедение оставил! — Плюснин никого не слушал, он закусил удила. — Я скажу Камчатову все! Он успеет раньше…

Он не договорил. Синельников вдруг схватил тяжелую металлическую крышку параши и с неожиданной для грузного тела стремительностью прыгнул на Плюснина. Но тот встретил его страшным ударом ноги в пах, подхватив выпавшую у нападавшего крышку, рубанул Синельникова по черепу и в смятении застыл над распростертым телом.

Овчинников упал на колени, ухом приник к груди Синельникова, рывком поднялся и, бледный от ярости, пошел на Плюснина.

— Я защищался, господин капитан!.. — лепетал тот, пятясь.

— Из-за вас Мещеряков меня расстреляет! — с ненавистью сказал Овчинников и нанес Плюснину короткий удар в подбородок.

Ротмистр, выронив крышку, шмякнулся затылком о стену и сполз на пол. Овчинников сгреб крышку с пола и ринулся на него, но тут же резко остановился.

— Ну нет, я не стану отвечать за вас! Сами расскажете, как прикончили его! Переодевайтесь!

Во взгляде ротмистра блеснула сумасшедшая надежда. С опаской косясь на Овчинникова, он стал дрожащими руками стаскивать форму с надзирателя.

…Плюснин в красноармейской шинели и надвинутой на глаза буденовке и Овчинников, кипящий злобой, спустились вниз.

Распутин, сидя на табурете у выходных дверей и старательно шевеля пухлыми губами, читал толстую растрепанную книжку — русско-французский словарь. Услышав шаги, он поднялся.

— Так ведь смены не было… — Распутин снизу вверх с сомнением вглядывался в полускрытое шлемом лицо беглеца: — Вроде я тебя, парень, не признаю… — Он с возрастающей тревогой посмотрел на Овчинникова: — Товарищ командир, это кто с вами?..

Отработанным ударом тот свалил Распутина на иол.

— Чушь, — жестко отрубил Овчииников. — У Мещерякова в тюрьме есть Важин.

— Важину Синельников ничего не хотел говорить! — в отчаянии воскликнул Плюснин. — Не хотел! А я работал у полковника, мне он верил!

Забрав ключи, вышли во двор. Овчинников кивнул на бричку, и ротмистр проворно забрался под брезент.

Овчиников подошел к выстроенному взводу охраны.

— Товарищи! — сказал Овчинников. — Сегодня мы покончим с бандой Мещерякова, мешающего строить новую жизнь! Приказываю взять его живым!

Взвод охраны перестроился в колонну и двинулся к воротам.

Ворота со скрипом распахнулись. Строй вышел из тюремного двора. Следом выехал на тачанке Овчинников. Со скрежетом сошлись за его спиной ворота, загремело в металлических пазах водворенное на место бревно-засов.

Овчинников, нахлестывая лошадь, гнал бричку темной лесной дорогой. Рядом с ним сидел Плюснин со скрученными за спиной руками.

— Господин капитан, ничего не потеряно! — умоляюще говорил Плюснин. — Синельников объяснил мне, где список!..

— Какой список? — злобно огрызнулся Овчинников, не поворачивая головы. — Вы что несете?

— Агентура, — с жаром выдохнул Плюснин.

— А вы часом не того? — Овчинников повертел пальцем у виска.

— Есаул ничего вам не сказал?! Вам, Овчинникову!.. Какая сволочь!.. Выслушайте меня, господин капитан! Отступая, мы в каждом городе проинструктировали старую жандармскую агентуру… — с лихорадочной поспешностью рассказывал Плюснин. — Испытанные люди… Ненавидят красных… Синельников руководил операцией, он — полковник жандармерии. Ему одному известны клички, адреса, пароли. Под Воскресенском мы оказались в окружении. Синельников попал в плен. Единственный список агентов спрятал в лесу. В тюрьме назвался штабс-капитаном… Его агентура — главный козырь в будущей борьбе с красными в этих краях. И Мещеряков оставлен, чтобы добыть список любой ценой… Он послал меня — попасть в тюрьму, узнать, где список, вернуться…

— Послушайте, Плюснин, зачем вы рассказываете все это?

— Как зачем?.. Да мы с вами… Мы можем… — Плюснин глядел на Овчинникова с опаской н наконец решился: — Ну зачем нам Мещеряков, господин капитан?! Мы продадим список в Маньчжурии японцам!

— Что?! — Овчинников резко остановил коня. На его лице была написана такая ярость, что ротмистр инстинктивно качнулся назад и втянул голову в плечи, ожидая удара. — Вы посмели?! — Овчинников рванул из кобуры браунинг.

— Что вы делаете!.. — завизжал, побелев, Плюснин. — Я — ваше спасение!

Овчинников, опомнившись, зверем глянул на ротмистра и сунул пистолет обратно в кобуру.

— Пес с вами, — хмуро сказал он. — Пусть вас шлепнет есаул.

— Он шлепнет вас! — вдруг завизжал Плюснин. — Синельникова убили вы! Вы!

Он не хотел идти с вами! Есаул поверит мне! Я ему нужен! Я знаю, где список! А вы не нужны! Не нужны! Вам — коней! Вы не доживете до утра!

Озадаченный неожиданным поворотом Овчинников хмуро спросил:

— Почему же вы предлагаете мне сделку?

— Вы спасли меня, а он бросил комиссарам! — с жаром объяснил Плюснин. — Он подлец, я не хочу отдавать ему список. Пусть его в Харбине выведут в расход. А нам японская резидентура миллионы уплатит!

— Готовая агентурная сеть в Сибири… — Взгляд Овчинникова стал задумчивым. — О таком любая разведка мечтает… А как же мы? Наша будущая война с красными? Есаул — мразь, но цель-то святая…

— Нет никакой цели! Нет! Все эго для дураков! — с яростью выкрикнул Плюснин. — Агентура не спасет, из России нас вышвырнули навсегда. Возврата не будет! Неужели вы не понимаете?..

Овчинников уже смотрел на ротмистра с сомнением.

— Каждый думает о себе, — хрипло и страстно уговаривал его Плюснин. — Мещеряков потому охотится за списком, что спасает свою шкуру. Перестаньте наконец сомневаться, вы, идеалист! Миллионы за благородство — такое раз в жизни выпадает!

— Что ж, в вашем предложении, кажется, есть резон… — Овчинников остановил лошадь, помолчал и решил: — Ладно. Говорите, куда ехать.

У дорожной развилки с указателем «Шмаковка — Зв.» понуро мокли под дождем двенадцать кавалеристов Баранова.

— Идут, — тихо сказал кто-то в темноте.

Из-за поворота появился взвод тюремной охраны.

— Прибыли, товарищ Баранов, — бодро доложил помкомвзвода. — Командир сказал — догонит.

— Топайте за нами, — приказал Баранов.

Из придорожной канавы, раскидав валежник, осторожно выбрался остроносый мешеряковский связник. Постоял, поглядел вслед ушедшему за поворот отряду и скрылся в темной лесной чаше.

Дождь не ослабевал. Бричка свернула с проселка в лес и, попетляв между деревьев, остановилась у разрушенного хутора. Овчинников развязал руки Плюснину.

— Все верно, вон сарай, — осмотревшись. сказал тот.

Дверь сарая едва держалась на одной петле. Они вошли в темный проем. Овчинников чиркнул своей фитильной зажигалкой, зажег фонарь. Тусклый огонек озарил густую паутину на замшелых стенах, запустение, тлен.

— Сюда, — Плюснин прошел в угол. — В бревне должна быть щель.

Овчинников посветил. Плюснин нагнулся, запустил палец в расщелину бревна, пошарил в ней, глухо произнес:

— Есть!..

Овчинников подошел поближе, поднял фонарь.

Плюснин пытался что-то выковырять из трещины. Оглядевшись, он поднял с земли лопату, ее острием расширил щель и с трудом вытащил из бревна металлический портсигар.

— Дайте сюда, — сказал Овчинников.

Он извлек из портсигара плотно скатанные листочки папиросной бумаги, осторожно развернул их. Бумага была испещрена колонками фамилий, кличек, адресов, условных значков — буквенных и цифровых.

— А неожиданно выглядят порой миллионы, — усмехнулся Овчинников тут же пружинисто прыгнул в сторону — лопата, со свистом вспоров воздух, глубоко врезалась в гнилое бревно.

Плюснин дернул лопату на себя, но не успел разогнуться: Овчинников свалил его навзничь ударом ноги в подбородок.

— Лицом вниз! — выдернув из кобуры браунинг, скомандовал он.

Все так же непрогляден был безлунный мрак. Со стороны леса к темной безмолвной громаде тюрьмы медленно приближался сомкнутый пеший строй: безоружные пленные казаки, окруженные плотным кольцом красноармейцев.

Впереди — двенадцать кавалеристов. Передовой всадник приблизился к воротам. Это был Мещеряков в форме красного командира. Он вытащил из ножен шашку и постучал в ворота, концом клинка.

— Важин, живой? — спросил он громко. — Беляков привели!

— Сейчас, сейчас! — послышался голос Важина.

Тяжело загрохотало в пазах бревно-засов. Со скрежетом медленно отворились дубовые ворота.

— Наша игра! — торжествующе прошептал сквозь зубы Кадыров и улыбнулся, не разжимая рта.

В полной тишине всадники и пеший строй втянулись в черную пасть тюрьмы.

Едва последний миновал ворота, как на всех четырех вышках, ощерившихся стволами пулеметов, вспыхнули мощные прожекторы. Пулеметчики приникли к прицелам.

Пойманные и капкан белогвардейцы заметались в безжалостных слепящих снопах света. Снаружи вплотную к открытым воротам уже стоял заслон — конники Баранова и взвод охраны с пулеметами на тачанках.

Со сторожевой вышки раздался повелительный голос:

— Говорит начальник ЧК Камчатов! Сопротивление бесполезно! Будете стрелять — мы вас уничтожим! Бросайте оружие! Вину каждого определит суд! Считаю до трех! Раз!..

Голос Камчатова не успокоил беспорядочно мечущихся по двору белогвардейцев, а, напротив, словно подстегнул их. Конники во главе с Кадыровым яростно пришпорили лошадей и, безжалостно настегивая их нагайками, вразнобой паля на ходу по воротам, вскачь кинулись к выходу. Следом плотной толпой устремились «конвоиры» и «пленные». Лишь один Мещеряков остался на месте, бесстрастно наблюдая взрыв отчаяния обреченных людей.

Когда горячая людская лава, стреляя, почти достигла ворот, разом глухо пролаяли все пулеметы заслона и караульных вышек.

— Два!.. — раздался сверху голос Камчатова и сразу следом за ним — истошный вой снизу:

— Не стреляйте! Сдаемся! Не стреляйте!

— Бросать оружие, подходить к воротам по одному! — приказал Камчатов. — В случае беспорядка стреляем без предупреждения! Первый — пошел!

Первым спокойно подошел к воротам Мещеряков. Бросил наземь маузер и шашку.

За есаулом по одному понуро потянулись остальные.

Под потолком гримуборной Овчинникова сносилась пыльная электрическая лампочка.

Овчинников в офицерском мундире с золотыми погонами и витым аксельбантом дослал и поясной кобуры браунинг, оттянул защелку, вытащил из рукоятки пистолета обойму, высыпал из нее на подзеркальник боевые патроны, а пустой магазин вогнал в рукоятку. Потом он направился в гримуборную Нины.

— Простите, я не очень опоздал? Вы хотели еще раз пройти нашу сцену.

— Успеем, — через силу улыбнулась Нина.

…Пожарный Башмаков чуть раздвинул тяжелый плюшевый занавес. Зрители заполняли зал.

— Вроде и не случилось здесь ничего… — мрачно пробурчал Башмаков и ушел за кулисы.

…В гримуборной Овчинников стоял на коленях перед Ниной.

— Жизнь без вас лишена для меня смысла! — патетически произнес он и выхватил из кобуры браунинг. — Прощайте!

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Овчинников уже приставил пистолет к виску и нажал на спусковой крючок. Раздался сухой щелчок, и Овчинников, словно подкошенный, рухнул к ногам Нины. Рядом упал пистолет.

Нина, окаменев, стояла над «трупом».

Овчинников с улыбкой поднялся на ноги, отряхнул мундир.

Внезапно Нина, задыхаясь, опустилась в кресло.

— Алексей, сердце схватило… — проговорила она через силу и показала на грудь. — Пожалуйста, воды… Там… — И потеряла сознание.

Овчинников схватил графин и выбежал из гримуборной. В коридоре он столкнулся с Башмаковым.

— Опять ей плохо, что ли? — недоуменно спросил пожарный.

Овчинников отмахнулся и кинулся вниз по лестнице.

— Точь-в-точь, как было… — покачал головой старик.

В гримуборной Нина открыла глаза. Настороженно осмотрелась, прислушалась. В коридоре было тихо…

Нина кошачьим движением подняла с пола браунинг Овчинникова. Уверенно оттянув защелку, вынула из рукоятки пистолета пустую обойму. Достала из сумочки полный боевых патронов магазин и вогнала его ловким ударом ладони в рукоять пистолета. Порожнюю обойму сунула в сумочку. Протерла браунинг платком и положила на пол на старое место.

Когда Овчинников вбежал в гримуборную, Нина с закрытыми глазами сидела в кресле. Она с трудом разлепила веки, слабо улыбнулась и тихо, виновато сказала Овчинникову:

— Вроде отошло…

— Вот и чудесно. — Овчинников протянул ей стакан воды.

Нина пригубила и поднялась с кресла.

Овчинников поднял с пола свои браунинг и сунул его в кобуру.

…На сцене пошел занавес.

Как и во время прошлого спектакля, задник сцены был украшен лозунгами и транспарантами.

Овчинников, стоя на коленях перед Ниной, гневно восклицал:

— Если вы оттолкнете меня, я застрелюсь на ваших глазах!

— Мальчик!.. — почти ласково сказала Нина. — Я старая усталая женщина… А у вас впереди еще не одна любовь…

— Любовь бывает только одна! Жизнь без вас лишена для меня смысла! Прощайте!

Из-за кулис все тот же худосочный парнишка, готовый ударить в устрашающих размеров барабан, во все глаза следил за тем, как Овчинников приставляет пистолет к виску.

— Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка! — выкрикнула Нина.

Парнишка закрыл со страху глаза и оглушительно бухнул в барабан. Овчинников как подкошенный повалился на пол, пистолет упал рядом.

Зал взорвался аплодисментами.

Нина, окаменев, стояла над неподвижным телом. Вдруг, в ужасе заломив руки, истерически закричала и кинулась за кулисы.

Занавес опустился под гром аплодисментов.

— Неужто и этот? — обалдело спросил пожарный Алмазова.

Тот дико посмотрел на Башмакова, с опаской приблизился к Овчинникову, склонился над ним.

…В гримуборной Нина схватила пальто, сумку, кинулась к выходу. Но дверь распахнулась, и на пороге появился Овчинников.

Нина в ужасе попятилась.

Овчинников неторопливо подошел, взял у нее сумку, высыпал на подзеркальник содержимое, отложил пустую обойму.

— Удивляетесь, что я жив? — учтиво спросил он и достал из кармана магазин с патронами. — Вот ваша обойма. Я снова заменил ее пустой.

— Убейте меня… — хрипло сказала Нина.

Овчинников отрицательно покачал головой.

— Убивать — не моя профессия. А вот за что вы хотели меня убить? Не понимаю…

— Важин приказал… — Нина говорила медленно, с трудом, не глядя на Овчинникова. — И этого несчастного Ямщикова тоже… Он перед спектаклем опознал в тюрьме моего мужа и сказал об этом Важину… Важин ему обещал немедленно сообщить в ЧК, а сам ко мне. Объяснил, что если от Ямщикова тут же не избавиться, мужа расстреляют… А сегодня — вас приказал… Не знаю, за что… Но опять ради мужа… Всегда ради мужа… Я — его жертва…

— Значит, заменить обойму велел Важин?

— И тогда и сейчас — Важин… И обоймы с патронами дал. Все он. Он мной играл…

— В отличие от Ямщикова, я не влюблен в вас, — сказал Овчинников. — Но ведь на сей раз ЧК могла заподозрить, что магазин заменили.

— Теперь это все равно… — мертвым голосом сказала Нина, все также глядя мимо Овчинникова. — Я ухожу за кордон с мужем… Он уже свободен. Он ждет меня… Простите, я не хотела, меня заставили. Если вы благородный человек, поймите меня. Дайте мне уехать… Пожалуйста…

Овчинников покачал головой:

— Ваш муж не ждет вас, Нина Петровна.

— Почему, господни Овчинников? — Она в страхе подняла глаза.

Рядом с Овчинниковым стоял Камчатов.

— Это не Овчинников, гражданка Плюснина, это чекист Дроздов, — сухо сказал Камчатов. — Собирайтесь. Спектакль отменяется.

Мгновение Нина бессмысленно смотрела на Дроздова. Потом вдруг ее лицо разительно изменилось. Теперь оно выражало лишь холодную жестокость,

— Жаль… что я не могу… вас всех…

Камчатов обернулся к стоящему в дверях Маслакову. Тот увел Нину.

Камчатов и Дроздов вышли в коридор и столкнулись с запыхавшимся Алмазовым.

— Товарищ Камчатов, что-нибудь случилось? — спросил он.

— Случилось. После прошлого спектакля вы нам солгали, что не были при обмороке Нины.

— Я… Я не желал быть замешанным… — пролепетал Алмазов, бледнея.

— И навлекли на себя подозрение в убийстве, — жестко сказал Камчатов. — На базаре мы едва не приняли вас за мещеряковского подручного.

Алмазов из бледного стал пепельно-серым.

У стола Камчатова сидел Дроздов в кожанке и картузе со звездой. Начальник ЧК привычно мерил шагами кабинет.

— В Центр списки отправили с нарочным, — сказал он. — Не зря ты в орлянку со смертью играл. Хлебнули бы горя с этим подпольем, целая армия…

Дроздов сдержанно кивнул.

Камчатов отпер сейф, достал оттуда маузер, положил его на стол перед Дроздовым. На рукояти было выгравировано: «Алексею Дроздову за Перекоп. Михаил Фрунзе. Ноябрь 1920 г.»

— Пушку свою не забудь.

— Говори, зачем звал, — сказал Дроздов.

Тебя Мещеряков повидать хочет. Может, по старой дружбе что и скажет.

— Молчит?

— Вглухую. Все одно, мол, разменяете.

— Верно мыслит.

— Его показаниям цены бы не было! — горячо произнес Камчатов. — Доверенное лицо… Все выходы на маньчжурскую эмиграцию знает, на самый верх… Представляешь, если б его раскрутить?

— Представляю.

— Постарайся, Леха.

Дроздов пожал плечами и встал из-за стола.

Дроздов постучался в тюремный корпус. Отрылся «глазок», грохнул засов, отворилась тяжелая зверь. На пороге стоял Распутин со словарем в руках.

— Здорово, Робеспьер, — Дроздов протянул руку радостно вспыхнувшему парню. — Не очень я тебя?.. — Он показал на шею.

— Да нет, я ведь упал сразу, как сговорились, — улыбнулся тот.

— Теперь можешь командиру своему памятник мастерить.

…Дроздов шел сумрачным тюремным коридором. Рядом поспешал знакомый надзиратель с круглым крестьянским лицом.

— Долго ты на полу пролежал, — улыбнулся ему Дроздов. — Замерз, небось, без штанов?

— Раз надо — какой разговор, — отмахнулся круглолицый. — А этих по одному рассадили, чтоб не передрались.

Дроздов остановился у двери камеры, посмотрел в «глазок» — постаревшая за ночь Нина неподвижно сидела на нарах.

В следующей камере маятником шагал из угла в угол Важин…

Камеры Плюснина, остроносого, «извозчика», «купчика»…

А вот и камера Мещерякова. Есаул преспокойно раскладывал пасьянс.

Дроздов закрыл заслонку «глазка».

— Отопри. Потолковать надо.

Надзиратель впустил Дроздова в камеру, запер за ним дверь.

Мещеряков смотрел на Дроздова, словно впервые видел.

Дроздов присел на пары, равнодушно спросил:

— Хотели мне что-нибудь сообщить?

Есаул грустно покачал головой:

— Понять хотел, как вам удалось… Служебная тайна? Я унесу ее в могилу.

— Ладно уж, коль пришел, объясню, — кивнул Дроздов. — Важин без видимых причин перевел Плюснина к Синельникову. В белецкой церкви обнаружилось, что Плюснин женат на Нине. Заподозрили, что перед спектаклем она заменила пустую обойму на полную, и вот Ямщиков — самоубийца. Дальше Камчатов понял, что Плюснин полез к Синельникову в тюрьму за какими-то важными сведениями и что после провала Плюснина вы кинетесь искать выход. Вот я и подставился как Овчинников. Нина и Важин высчитали меня и передали вам.

— И вы были уверены, что не провалитесь? — спросил есаул.

— Все, кто служил у Овчинникова, расстреляны в Белецке, — сказал Дроздов. — Уличить меня некому. А Овчинникова нашли в читинской тюрьме под чужим именем. Впрочем, без риска в нашем деле не бывает.

— Вам помог Овчинников?! — Мещеряков был потрясен.

— Он — трезво мыслящий человек.

— Ну, а шрам? — спросил Мещеряков.

— Пригодилась память о Перекопе. — Лицо Мещерякова было по-прежнему бесстрастным, лишь беспокойные пальцы выдавали волнение.

— Как мы и ждали, вы сделали на меня ставку, — продолжал Дроздов. — Теперь списки, за которыми вы охотились, у нас.

Пальцы Мещерякова замерли, судорожно вцепившись в рукав.

— Позвольте теперь мне? — осторожно спросил Дроздов. — Неужели вы считали, что шараду с Ямщиковым нельзя разгадать?

Смысл вопроса не сразу проник в сознание Мещерякова. Есаул медленно, с трудом произнося слова, ответил:

— Разгадать можно все… Но я счел, что когда мир валится в тартарары и гибнут тысячи людей, вы не станете копаться в истории юнца, застрелившегося из любви к экзальтированной гусыне… — Внезапно он истерически расхохотался. — Боже мой, я думал, что делаю дело, а вы… Вы дергали меня за нитки, как картонного паяца….

Мещеряков перестал смеяться так же внезапно, как начал, бессильно привалился к стене, закрыл глаза.

— Ошибка в расчете, — произнес он бесцветным голосом. — Что же, сегодня наш выигрыш, завтра — наш…

— Это в картах, — жестко сказал Дроздов и встал с пар. — А в жизни… Жизнь — не пасьянс. Мы не уберегли Ямщикова, но мы защитили его чистое имя.

Дроздов двинулся к дверям.

— У меня просьба…

Дроздов обернулся.

— Па заимке остался Шериф, — сказал есаул. — Он не виноват…

— Хорошо, — кивнул Дроздов. — Что-нибудь придумаю.

Он стукнул в железную обивку двери. Открылся «глазок», загремел ключ в замке.

Машинист дал свисток, и древний паровоз окутали клубы пара. Ободранный состав дернулся и, лязгнув буферами, снова замер. Облепившая поезд толпа загалдела громче.

По слабо освещенному ночному перрону шли Камчатов и Дроздов. Дроздов нес маленький фанерный чемодан с висячим замком. Остановились у вагона.

— Думаю, ненадолго ты домой, — сказал Камчатов. — Как бы в Харбин ехать не пришлось. Мещеряков все выходы дал. А ты расклад знаешь. И в роль вошел.

— В Москве пусть решают, — сказал Дроздов. — Им виднее… И вот еще что — там, на заимке, пес остался, сирота, Шерифом звать. Ты возьми его себе, а?

— Не загрызет?

— Тебя загрызешь, — улыбнулся Дроздов. — Договорились?

Камчатов кивнул.

Паровоз пронзительно загудел. Поезд снова дернулся и тихонько пошел, набирая ход. Они обнялись, и Дроздов вскочил на подножку.

— Бывай! — крикнул он Камчатову. Камчатов помахал рукой. Он еще долго, пока светились в темноте сигнальные огни хвостового вагона, смотрел вслед уходящему поезду.

Content

Александров Сергей Александрович Без видимых причин