Арбузова Наталья Ильинична

Город с названьем Ковров-Самолетов

Наталья Ильинична Арбузова

Город с названьем Ковров-Самолетов

ПРОВОДЫ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

Мистическая повесть

Тысячелетье задержалось на дворе. Медлило, не хотело уходить. Решило ждать второй волны нюрнбергских судов, на сей раз в Москве, ждать хотя бы целую вечность. Дождалось – тяжко треснул грязный лед и пошел лавиной. В апреле 2001 года международные суды над коммунистической тоталитарной идеологией открылись. Шли, набирали обороты. В последний раз мир застыл в тревожном молчанье, оборотясь к рубиновым кремлевским звездам – им осталось светить считаные дни над уже закрытым мавзолеем.

Я пишу это в 1999-м трудном году. Коммунистический переворот поначалу норовил поставить три его невинные девятки с ног на голову, оборотив в число апокалиптическое. Вернее всего, суды к легкомысленно назначенному мною сроку не поспеют. Уж не знаю, выйдет ли и книга к этому времени. Я бы не хотела без конца ее переделывать, как Фадеев «Молодую гвардию». Так что, если тебе не трудно, любезный читатель, сдвинь все даты в тексте, привязав к открытию судов – неминуемо грядущему дню. Надеюсь, мы с тобою вместе возрадуемся и возвеселимся в онь, провожая затянувшееся тысячелетье.

Итак, суды начались. Мой герой, или героиня – пока вижу неясно в ореоле клонящегося к закату апрельского солнца – шел, шла по такому поводу на Автозаводскую улицу встретиться с немногими не уехавшими из России диссидентами, а может статься, и с кем-то из ненадолго приехавших назад. Неведомое мне существо, претендующее на заглавную роль в наклевывающейся книге, так явственно ворчало про себя, что мне было слышно: «Ну да, диссидентская-то эмиграция была встречена на ура. Уж до всех дошло, на что она замахнулась. Еврейская эмиграция тянулась в США вместо Израиля под опекой еврейских общин – на всем пути. Белой эмиграции ничто в зачет не шло. Спали по очереди в одной постели, один работал в ночь шофером, другой днем счетоводом. Какие там шарманки». Оно усмехнулось горькой усмешкой, вспоминая, как в начале перестройки дикторы «Немецкой волны» говорили обиженным тоном, ревнуя нас к нашей юной гласности. Как при уже настежь открытых границах какой-то человек в Санкт-Петербурге сам себе слал оскорбительные письма, чтобы получить статус беженца с бесплатной медицинской страховкой. Будто мало ему было реальных оскорблений. Разные времена, разные лики долгой российской невзгоды.

Вот оно, неясное порожденье моей фантазии, стало как будто искать подъезда, засомневалось, обернулось. Тут лучи вечерние сложились веером и упали – солнце закрылось весенней тучкой. Я отчетливо увидала моего героя в застывшем прозрачном воздухе. И тотчас он исчез, вошел в подъезд. Но я о нем уже много чего знала, успев настроиться на его волну.

Он – это он, лицо мужеска пола, это я доподлинно разглядела – ждет лифта. Стою на апрельской улице, слушаю его мысли. Думает о том, что в этот поздний период цивилизации человеку везде неуютно. Пойдешь туда – а там другая беда. Жизнь белки в колесе. Отлученье не только что от России, но ото всего неторопливого девятнадцатого века, запах которого всеми правдами и неправдами задержался именно здесь, как в фарфоровой банке из-под чая. В Германии бидермайер давно выветрился. Зато на Брайтон-Бич, бубнит он себе под нос, филиал Одессы. Говорят по-русски, не ассимилируются. Учат, стригут, бреют, обшивают и обмывают друг друга привычным местечковым манером, баловни демократии. Едет в лифте и продолжает бурчать. Даром, что теперь открыто окно уже не в Европу, а в мир. Из этого окна нещадно тянет космическим холодом, как в «Земляничном окошке» Рея Брэдбери или в нашем «Солярисе». Ему, истрепанному, нет места в мире, кроме этого. Кроме грязной улицы с коридором из милиционеров, по которому идут лавиной подростки в красно-белых шарфах со стадиона «Торпедо». Он звонит, говоря про себя: «…ночь расстрела и весь в черемухах овраг». Ему открывают, я слышу возглас – а, Нестреляев. Вот и фамилия наречена моему герою.

Глядь, ты сам спешишь мимо меня по Автозаводской улице, мой вовсе неведомый читатель, еще не проникшийся сочувствием к невзгодам Нестреляева. Сдаю тебе дежурство по апрелю и незримо вхожу в подъезд, над коим нависает сетка от валящегося на голову кафеля. Проникаю сквозь стену за героем моим в квартиру, где он бывал несчетное число раз в самые пестрые времена и где теперь не все дома – иных уж нет, а те далече. Ты же беги, беги дальше по Автозаводской улице, мой читатель, гонимый весенней лихорадкой. Я уж плету сеть уловить твою душу симпатией к своему депрессивному персонажу. Защищайся, не то придется тебе горевать над всеми его неурядицами много страниц подряд.

Он прекрасно понимает, о чем говорит, этот мой Нестреляев, имени-отчества пока не ведаю, когда поминает овраг в черемухах. Он знает досконально все об обоих вариантах, прописанных Набоковым. Старшее поколенье его семьи частью расстреляно, частью эмигрировало. Ну-ка, посмотрим, что там у него в генетической памяти? Ого, всякая всячина. Залпы петровских пушек. Черная земля степных поместий. Тонкий почерк пожелтевших рукописей. Сам он – позднее семя позднего времени, но хорошее семя. Чудом рожденный и чудом выживший, он так явственно унаследовал весь ум и все таланты своей семьи, будто шопенгауэровский гений рода отыгрался на нем за всех уничтоженных. Ну и неврастеник он тоже, не без этого. И желчен, как видишь – терпи, читатель.

Он стоит, прислонившись к дверному косяку в тесно набитой комнате, озирается. Сколько раз, приходя в эту квартиру не на проводы тысячелетья, а на проводы получивших наконец разрешение на выезд друзей, подпирал он притолоку сутулой спиной, сумрачно размышляя: «Что же это, Господи, за страна такая, из которой все хотят уехать? Что это за дурнолюбимая страна? Всеми оставляемая, голодная, оборванная, униженная!»

Сам-то типичный mal-aimé. Вон сидит его бывшая жена, вечер испорчен. Сейчас придет и вторая, думает он обреченно. Легка на помине, вот и она. Не прошло и десяти минут. Уже сидят на диване чуть не обнявшись. Господи, как же он боится этих их задушевных разговоров! Небось, всё его нестреляевское несовершенство всплывает в них, как в проруби. Тихо говорят, мучительницы. У них обеих и жизнь полегче, и покрепче психика. Они-то вынесут присутствие и его, и друг друга. Уходить ему. Но он еще медлит, из-за чужих спин разглядывает новые лица, сорокалетних, второе поколение диссидентов, беспощадных и уже не беззащитных насмешников. Тут видит двоих однокашников своих, ненадолго прилетевших из-за океана, что тратили тамошние нелегкие заработки на бесконечные телефонные разговоры и с ним, и со многими. Была не была – остается. Еврейская пасха, и маца на столе, на круглом столе конца сороковых годов, традиционном для диссидентского сборища – сборища презирающих быт людей.

Нестреляев немного приходит в себя на крохотной кухне. Там тоже набито битком – теснятся вкруг холодильника, заменившего в нонешних квартирах домашний очаг. Оттого и сердечная остуда, печально констатирует Нестреляев. На холодильнике рябит телевизоришка – трансляция судов. А, в комнате включили второй, побольше. Пробирается туда по урезанному стеллажами коридору, задевая плечом нагроможденные книги.

Еще какое-то время стоит с витающим видом, долговязый, длинномордый и темноглазый, ходячая медитация на двух ногах, потом садится вторым рядом вблизи стола. И скоро, исчезающе мало выпив, улетает всей своей подвижной, легковозбудимой душой к прежним временам. Ко временам опасности, надежд, товарищества, со своими ушедшими понятиями – самиздат, голоса, подписанты, отказники. Поминают суды с искусственно заполненным залом, психушки с принудительным вредным якобы леченьем. Еврейская пасха сливается в праздничном гаме с проводами тысячелетья и веселыми похоронами великой идеи.

Голодный Нестреляев отогрелся было, но уж вострит уши. Ему чудится, будто его косвенно вынуждают поступиться созидательными усилиями предков ради демократических ценностей. Демократия в обмен на территории. Вроде ленинского Брестского мира. Кто-то лет десять тому назад пришел к власти не с броневика, так с танка – в жестоко обкромсанной стране. Это Нестреляев уже кричит вслух. Ничего, нам хватит? Ошибаетесь. В нас генетически заложена потребность большого пространства. Сдача его обернется не просто кровью, но духовной катастрофой. Нестреляева весело затыкают. За державу ему обидно. Ишь ты!

На беду Нестреляев напрочь не умеет молча соглашаться с тем, чего не думает. В дворянском собранье, где он в последние годы ошивается, вечно придирчиво вынюхивает, часом не пахнет ли антисемитизмом. А в диссидентской среде расклад иной. Здесь он почитает себя обязанным блюсти интересы России. С обеих сторон ему и навешают тумаков. Сидит, надулся как мышь на крупу. Уж тут ему русофильствовать никто не даст.

В памяти Нестреляева всплывают недавние отъезды товарищей с раздачей мебели и скарба. Надо было кротко слушать, как хорошо в обетованном Брайтоне, при том что душа его прекрасно знала, где ей хорошо, и не жаждала вовсе покрова благополучного изгнанья. В случае коммунистической реставрации уехать не успеешь. А пока есть надежда, уезжать великий грех.

Пусть будет с ним то же, что с Россией, он загодя согласен. Вот и праздник пришел на его любовное терпенье. Теперь Нестреляев, найдя, как всегда, опору в своей же собственной душе, окончательно согревается.

Так, веселых и приятных мыслей полон, мой герой, уже довольно хорошо видный и мне, и читателю, крепко за полночь покинул приветливый дом. Пил он там, по своему обыкновенью, всего ничего, и бодро поспешал к метро. Однако мне, летящей за ним чуть повыше тротуара, уж заранее ведомо из компетентных источников, что добраться до дому без приключений ему в эту ночь не удастся. Не такая это простая ночь, да и не такой простой субъект этот Нестреляев. На него пал выбор. Он сподобился. Ему предстоит принять участие в великих мистериях завершения тысячелетья. То в вышнем суждено совете. Но тише, он об этом еще ничего не знает.

На метро он успел, благо ему было без пересадок. Когда же вышел на улицу, сообразил без труда, что ждать троллейбуса в такую пору пустое дело, и пошел пешком, а это без малого час. Только того ждавшие тени прошлого и грядущего стали сгущаться вкруг него таинственным туманом, как ведьмы, завидевшие Макбета. Но он ничего не замечал. Он, интроверт, провалился в свои мысли. Шел по длинному мосту через окружную железную дорогу, и какие-то смутные фигуры увивались за ним. Забегали вперед, заглядывали в лицо, ловили за рукав. Но он, не видя, продолжал размахивать руками, и они отстали. Нестреляев думал свою дежурную мысль. О том, что, покуда он жив, есть кому любить Россию.

Ты, читатель, мне потом скажешь – ловленая сублимация это все. Другой любви не было в мыслях Нестреляева и в его убогом доме, куда он привычно торопился. Однокомнатная хрущевка на границе промышленной зоны казалась ему раем – он чудом выменял на нее комнату в коммуналке. А ту, в свою очередь, из милости оставила ему очередная жена при очередном разводе. Никто не ждет его, и бранить некому. Закрыты ставни, окна мелом забелены, хозяйки нет, а где – Бог весть, простыл и след. Все «они» рано или поздно – ох, нет, всегда рано, очень рано – становились Нестреляевым недовольны и глядели вон. Ему, умному, давно стало ясно, что природа, балансируя силенки двух полов, никак не рассчитывала на поздние времена существованья человечества, когда земля перенаселена. О советских же условиях, в которых два инженера могут воспитать лишь одно дитя, если это вообще называется воспитать, она тем более не догадывалась. Женщина, и то не каждая из попадавших в поле зрения моего героя, была непосредственно связана с ребенком единственный год в своей жизни. Зримое вырожденье нации. Потом ясли, бутылочки, бюллетени. Стояние часами на лестницах в учрежденье, где делать нечего, а уйти домой нельзя. Нестреляев кротко терпел беспричинное женское бешенство. Наконец устал и прекратил дальнейшие попытки устройства своей жизни. Невозможно вынести, когда от тебя все время чего-то ждут. Аще не Господь созиждет дом, всуе трудяшеся зиждущий. Не надо думать, что вот разведешься, женишься вдругорядь, и сразу все пошло на стать. С самим собой небось не разведешься, от себя не убежишь.

Ну вот, они уходили, несчастные эмансипантки, к новым иллюзиям и новым разочарованьям. Нестреляев, с его паршивым неустойчивым здоровьем, с детства голодный, во чреве матери пуганный, какое-то время отдыхал от их стремительного нахрапа. Маятник проходил положенье равновесия и отклонялся в другую сторону. Начиналась ломка. Страшный электрический разряд всякий раз, как пытаешься заснуть. Одервеневшие, не расслабляющиеся мышцы. Днем слабость отравленья и волчья тоска.

Искать новую пару для Нестреляева было нож вострый. Тот же шопенгауэровский гений рода стерег его так строго, что ему мало кто нравился. Легкие связи у него не клеились – он умел только любить. Когда же пытался пересилить себя, ангел-хранитель не попустил и тут же наказал его мелкой заразой. В больнице был плач и скрежет зубовный, выколачиванье так называемых «источников заражения». Вот куда следовало бы запустить правозащитников. Все это шло Нестреляеву как корове седло. Он оставил наконец попеченье и научился терпеливо сносить одиночество. С чем его и поздравляем. Старость спешила ему на помощь. Крейслеровский вальс «Муки любви», столь фальшиво игравшийся в его жизни, немного попримолк. И тут Нестреляев спохватился – смерть встала перед ним во всей своей недосказанности.

Как человек не очень традиционно верующий, он не искал в ней прибежища. У него не были сделаны некоторые духовные распоряженья, и он не видел пути это уладить. «Плохо дело, – думал он, загребая длинными ногами. – Пока я жив, во мне Россия не престанет. А дальше ничего не просматривается». У Нестреляева был один сын и одна восемнадцатилетняя внучка. Не густо. Невестки тоже нет, уволилась по той же статье. Внучка уже живет в Германии. Сын на двух стульях, и тут и там. Но Нестреляев вовсе поставил на нем крест – своей единственной любви внушить ему он не сумел. Там, впереди, на Хорошёвке – дом, где сын рос с десяти лет. Нестреляев теперь живет близко, а сын ох как далёко.

Вообще, сын с внучкою на Нестреляева не похожи. Жадное одиночество снова пошло отыгрывать у Нестреляева все, что тому удалось с таким трудом отбить. Он безнадежно не вписывается в мир кондиционеров вместо полей с жаворонком и сникерсов вместо гречишного меда. В хорошо перемешанный мир без национальности вообще и без ильинской «русскости русского» в частности. «Экой ты, братец, ретроград, право слово, – укорил себя вслух Нестреляев и тут же поправился про себя, – нет, компьютер я все же люблю, хотя бы вчуже и издали. Удивительно, как далеко зашло дело с этим изобретеньем». Больше он не нашелся чем себя похвалить, и то не к месту. В огороде бузина, у Киеве дядька.

Однако ж советское околонаучное учрежденье в постсоветский период быстро охладило компьютерный восторг Нестреляева. На работе осталось единственное для всех примененье – перегонять на мониторе куски набивших оскомину текстов, лепя новые отчеты по фиктивным научным договорам. Делать это мог любой грамотный человек, понимающий «ключевые слова» текста. Но уж больно было безрадостно. Нестреляев от этого старался самоустраниться. С удивительной последовательностью раз заведенная машина продолжала штамповать туфту – новую туфту в новых условиях. Нестреляева еще держали на маленьких полставки, поскольку он время от времени рождал на заказ какие-то тексты для дальнейшей многократной перегонки, а другие и того не могли. Все равно хорошего было мало.

Боже милостивец, сколько он за долгую жизнь переменил учреждений! Все одно – тоска ждала его на страже. Глупость и тупость тут же говорили: здравствуй, вот и мы! Начальники очень скоро начинали его недолюбливать. Эти две гармоники – отношения с женщинами и отношения с начальниками – прошли через всю его жизнь, превратив ее в подобие рваной киноленты. Потери работы провоцировали разводы, а разводы не давали сосредоточиться на работе, что приходилось делать, как бы бессмысленна она ни была. Да тут еще КГБ встревало. В общей сложности у Нестреляева не было ни одного спокойного года в жизни. Любовь и голод правили им, как и вообще миром, без милосердия. Чтобы вписаться в советскую и постсоветскую действительность, нужно было обладать другим набором свойств. Во всяком случае, надо было уметь делать вид, а это Нестреляеву не под силу. Сейчас он одернул себя, прекратил скулеж и стал думать о великой радости, ее же празднуем сегодня. Он мысленно принес в жертву долгожданному дню свою прожитую без пользы жизнь и подбил бабки без убытка.

Вдруг ему страшно, отчаянно, неудержимо захотелось бессмертия. «Господи, Нестреляев, какого тебе еще рожна? – сказал он вслух явственно. – Ты что, мало намучился?» И тут же про себя сбивчиво подхватил свою неведомо к кому просьбу: «Да, да, именно так, жить всегда. Увидеть, что будет с Россией, и вообще что будет. Как обнаружится, проступит наружу неведомо где записанная вселенская судьба наша, ради которой мучаемся».

Без пафоса не может. Не морщись, читатель. Говорю тебе – не я выбирала героя этой книги, а те силы, что не ошибаются. У них на Нестреляева какие-то виды. Выбрал же Воланд Маргариту.

Наш голубчик стал думать, какого такого бессмертья ему просить, как будто было у кого просить, будто это вопрос решенный – к кому адресоваться. На ум ему ничего не шло, кроме проклятого бессмертия Агасфера. «Вот его бы и спросить», – подумал Нестреляев довольно конкретно. Надо вам сказать, что он и мертвецки трезвый был не в нашем обычном здравом уме, а слегка за его пределами.

Собрав разбредшееся стадо мыслей, Нестреляев приискал и другие умозрительные виды бессмертья. У Карлоса Кастанеды – бессмертие и вечная молодость доньи Соледад, продавшей дьяволу души свою и нескольких взрослых детей, с их согласия. Бессмертие триллерного монстра, которому все время пересаживают чьи-то новые органы. Долгая, но все же не бесконечная реинкарнация душ. Наконец, заслуженное бессмертье высоко поднявшихся духом людей, своими силами пробившихся в тонкие миры и убежавших тленья. Оно бы лучшего и желать не надо, вздохнул Нестреляев, но – увы, страшнее и неизлечимее всего собственное несовершенство. По несовершенству своему и возжелал он, должно быть бессмертия. Сказал же философ Лопатин, учитель Ильина: «И жить хочется, и умереть занятно». Должно быть занятно и ему, Нестреляеву, несчастному маловеру.

Очнувшись от этих и подобных им мыслей, Нестреляев вздрогнул. Ему вдруг показалось, что он умудрился не туда зайти. Пропустил поворот у бывшего Дома пионеров, что ли. Я еле удержалась, летя за ним, чтобы его не успокоить. Он шел туда, куда нужно, посреди пустой проезжей части улицы, как ходил по ночам. Просто кругом был туман, и не совсем обычного свойства. Но уже обозначились во мгле привычные силуэты хрущевок – чемоданы без ручки. Свое, милое, кургузое. Аура начала 60-х годов. Сделано вроде бы и паршиво, и неумело, но с добрым побужденьем. Сделано человечно. Здесь до сих пор хорошо жить, хоть все валится и лопается. Над головой Нестреляева, чуть не задевши о крыши, протарахтел знакомый вертолет – директор военного завода в Филях летит со свиданья домой. Впереди над трубами ТЭЦ блеснула зарница. Нестреляев запел довольно мелодично: «Тайной грядущего небо мерцает в сумраке смутном неведомых бурь». Ах, как же он был прав, сам того не ведая! Вообще Нестреляев был человек вещий и мог время от времени обмолвиться несказанной правдой. При свете второй зарницы он разглядел, что идет в нужном направлении. И все же что-то было неладно. Он взглянул на часы – оказывается, плетется уже около двух часов. Уму непостижимо! Отнес это на счет выпитого вина, с большой натяжкой. А с домом пионеров еще не поравнялся. Вот и церковь на обрыве сама зазвонила от порыва ночного ветра – еще далеко отсюда, идти и идти. Все это никак не вязалось одно с другим. Пока недоумевал по этому поводу, впереди замаячил довольно рослый, но расплывчатый и колеблющийся от любого дуновения призрак. Нестреляев тотчас ощутил в себе Гамлета и прибавил шагу, намереваясь у него допытаться все о том же, что занимает мысли человека в шестьдесят лет, читай о тайне жизни и смерти. Но фантом притормозил, обернулся жесткой маской вместо лица и проскрежетал: «Я – призрак коммунизма». Нестреляева как ветром сдуло. Надо же, опять бродит по нашему эльсинору.

Преследуя оплошно столь не сродный ему признак, новоявленный гамлет и впрямь сбился с дороги. Он мигал в тумане близорукими глазами, ловя спадающие на ходу очки. Мимо, поигрывая оружьем, с буйными возгласами прошагал рембрандтовский ночной дозор. Мой герой ущипнул себя, произнеся с укором: «Наяву ль чудеса приключаются али вещие сны тебе грезятся?». Не успел ночной дозор удалиться, уж лучше бы остался – Нестреляев как раз с беспокойством обнаружил, что идет не один. Это не считая меня, меня он и видеть не мог – я в ту ночь была бестелесна.

Нестреляев не в шутку встревожился – времена как были разбойные, так разбойными и оставались. Опасливо косясь на пристроившегося к нему спутника, он однако ж понял, что это не кто иной, как вечный жид собственной персоной – в линялых цветных одеждах, пахнущих пылью всех эпох, в чалме, глаза опущены. Выраженье лица не ахти какое приятное – как у гоголевского ростовщика на небезызвестном портрете. В общем, как говорится, m\'invitasti, е son venuto. Эк ведь угораздило помянуть его – к ночи, ночью ли. О сером речь, а серый навстречь. Что ж, нет худа без добра. Можно бы его кой о чем пораспросить. Но Агасфер повел себя непредсказуемым образом: извлек откуда-то из складок своих одежд вполне современные наручники, преловко защелкнул на худых руках – своей и Нестреляева. Пошли они дальше молча, скованные одной цепью.

Реальность окончательно сдала позиции с появленьем Агасфера. Сюжет, вольноотпущенный на все стороны мысли моей, понес, как норовистая лошадь. Я еле поспевала за этой сладкой парочкой – обомшелым Агасфером и Нестреляевым, сухощавым аки трость ветром колеблемая. Поотстала, догнала, а они уж, слышу, идут и бранятся. Вечный жид разложил как на прилавке свое избранничество и пушит робкого Нестреляева на все корки – самым непозволительным русофобским образом. Ущемляет в национальном самосознании. Вас де там, в Европе не стояло. А его, бедного моего поднадзорного, и впрямь там никогда ни ногой не стояло. У меня хоть какая-то немецкая кровь. А его, невыездного, там видом не видывали. Как это я упустила. Но уж поздно, карте место. Русский, и все тут, только вот Агасфер его форменным образом доезжает. Поет ему фальшивя: «Зато мы делаем ракеты, перекрываем Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей». Требует, чтоб Нестреляев похулил Россию, и постулирует: всякий, кто не хочет на Брайтон Бич, совок по определенью. Нестреляев вздрагивает от вульгарного слова. Но России не чернит, держится. Ровным голосом возражает, что это его несчастная родина, что больше ему, Нестреляеву, и любить нечего. Всеведущий Агасфер возмущается: как так нечего? А сын, а внучка? Нестреляев отмалчивается. Агасфер же кипятится, как Луи де Фюнес на экране, и уже шьет Нестреляеву антисемитизм за одно только это невежливое молчанье. Взыскивает с него советские долги и того гляди пошлет под новый нюрнбергский суд. Плохо дело. Нестреляев терпит аки Исус Христос. Ему в этом альянсе суждено вечно отмалчиваться. Но Агасфер в любом случае подведет его под монастырь, молчащего или говорящего. Так они и идут, позвякивая наручниками, оба не свободные. Ни про какое бессмертье пока речи не заходило.

Что же делать, как мне освободить моего Нестреляева? Наручник давно натер ему костлявое запястье. Тут вижу – Агасфер ошую, а одесную в ногу с молчаливым Нестреляевым, едва задевая золотыми сандальями о сменившую асфальт мостовую, плывет его ангел-хранитель. Вдруг мне открылось, что моего героя зовут Сергеем. Ладно, примем к сведенью, а называть будем по-прежнему. Ангел как-то незаметно растворил наручник на левой руке Нестреляева, поверх часов, и сам растворился в тумане, только светлое пятно осталось, будто дальний огонек. Освобожденные друг от друга, Агасфер с Нестреляевым стройно взлетели поверх мостовой. У Агасфера за спиной явились крылья, как у летучей мыши. Он обрадовался и запел игриво: «Это месть летучей мыши…» На ногах его образовались ласты, которыми он весьма изящно греб. А Нестреляев полетел так, на одном энтузиазме, вытянув ступни в драных носках, ботинки же неся в двух руках. Надо бы связать шнурки, но Агасфер успел отобрать их при аресте. Взлетал Нестреляев трудно – разбегался, шлепая ступнями в носках о мостовую. Так при мне некогда тяжело взлетал лебедь в ботаническом саду, топоча по асфальтовой дорожке, как по взлетной полосе, жесткими ногами. Теперь и я туда же полетела за ними по-над мостовой, а мостовая была булыжная, и дома по обеим сторонам улицы – самого эклектического вида.

Агасфер казался приметно обиженным и долго не оборачивался к отставшему Нестреляеву. Наконец умилосердился, повернулся, хотя еще с лицом каменным, как у Михаила Козакова, и дал ответ на неизреченный вопрос нашего доморощенного философа. Пусть, сказал, не ищет личного бессмертья – пустое дело. Пусть старается изо всех сил что-то существенное сделать за те двадцать лет старости, что ему остались, и то не наверняка. Все равно старость скучное, бросовое время. Тут Нестреляев не стал спорить. Что ж, совет дорогого стоил.

Жаждущий ответа должен запастись терпеньем. Обладающему знанием приличествует важность. Чуть только Агасфер благосклонно разрешил сомненья Нестреляева, тот тут же исполнился благодарности, пристроился ему в хвост, и они дружно плыли в воздухе, как в фильмах Збига Рыбчинского.

Ну конечно, кругом уж было совсем не похоже на задворки проспекта Жукова. Нестреляев успел забыть про свою холостяцкую берлогу и не искал узнать окрестные предметы. В воздухе раздались мелодичные звонки, и заблудившийся трамвай, зависая, осклабил возле них умную морду. Они взошли на площадку – трамвай понес их к местам и событиям еще более странным. Были у него и остановки, на коих подсаживались все больше умершие друзья Нестреляева, а таких уже было – нетолченая труба. Но они хранили молчанье, будто их к тому обязывал некий данный обет. Границы жизни и смерти, похоже, стали стираться. А трамвайчик все плыл над неузнаваемым городом подобно вагону подвесной дороги, только на чем подвешен, того не было видно. Нестреляев подумал, что на том же, на чем свет держится, только на чем?

Вот так фортель – город, ставший уже вроде бы европейским средневековым, теперь отступил во времени к началу первого тысячелетья. Потянулись какие-то римские виллы, виноградники, акведуки, пыльные мощеные дороги. Трамвайчик проплыл над белой, щербатой и каменистой горой, чуть не скребя об уступы. Встал подобно летающей тарелке над большим углубленным то ли цирком, то ли античным театром. Тот был весь заполнен зрителями, располагавшимися слитными однородными группами. Мой бог, что за костюмы! Зрелище было не на арене, а на трибунах. Там шляпы с перьями, атласные рукава с прорезями, кружевные воротники. Здесь грешневики, кокошники, повойники, рубахи с ластовицами и сарафаны. Тут цилиндры, полосатые платья декольте, бархотки на шеях. Это прозрачные хитоны, а то бурки и папахи. Вавилонское столпотворенье, да еще и смешенье времен.

Трамвайчик все висел, а Нестреляев все глазел. Глаза видели неплохо, вот что странно. На арене же что-то происходило. Там стоял длинный стол и сидело нечто вроде тайной вечери, чуть поменьше числом – Нестреляев насчитал одиннадцать персон. Пока силился разглядеть лица, трамвайчик прилунился посеред этого цирка.

Сразу после посадки умершие друзья Нестреляева с похожими на них тенями прошагали поспешно к какому-то сектору трибун, где уж сидели подобные им персонажи. Проклятущий Агасфер крепко впиявился в руку Нестреляева и не упустил его пойти со всеми. Вечный жид зловеще кашлянул, и все одиннадцать фигур развернулись к ним двоим. Матерь Божия! Фритьоф Нансен, Альберт Швейцер, Луи Пастер, махатма Ганди, Лев Толстой, Франсуа Мари Вольтер, Авраам Линкольн. Какие-то двое, сошедшие с русских икон, кого Нестреляев с ходу идентифицировать не смог, но так решил по логике, что это, вернее всего, Сергий Радонежский и Серафим Саровский. А тот, с тонзурою, надо думать, святой Франциск Ассизский. Именно его бы тут не хватало. И наконец, во главе стола – Томас Мор, в мантии и с молоточком в руке. Им он и стукнул по столу, призывая к молчанью. Суд, ей-богу суд. Над кем же? Не над ним ли, незадачливым Нестреляевым, прожившим никчемную жизнь? Заступи, пресвятая Богородица! Тут Томас Мор, адресуясь к вечному жиду, произнес голосом столь же суровым, как и его утопия: «Ты, осужденный на срок более чем пожизненный, осуществил ли ты привод обыкновенного человека?» Агасфер хмуро кивнул. «Оставь его с нами и поди скитаться». Агасфер дематериализовался, как, впрочем, и трамвайчик – его уже не было. А Нестреляев в замешательстве отметил, что на дальнем конце стола есть пустое место. О Господи! «Сядь и вникай в дело», – сказал ему Мор. Ничего другого и не оставалось.

Так вот начался параллельный суд над советским строем. В Москве своим чередом, а здесь, у истоков нашей эры – еще более страшный и неумытный, суд времени, суд времен. И мой Нестреляев попал в число присяжных, кои должны были вынести вердикт. Сидел среди людей разных веков, достойных высшего доверия. Он в их совет допущен был. Что делается! Видно, некто, выбиравший из штучных людей завершающегося тысячелетья наиболее подходящих для такой роли, замаялся и плюнул – пусть будет хоть один человек просто, послушаем и его в кои-то веки, для разнообразия. Ну, конечно, из более-менее разумных и непредвзятых. В общем, не знаю, не берусь судить, что руководило высшими силами. Но прими, читатель, во вниманье: если двенадцатого присяжного хотели взять именно из России – выбрать было затруднительно. Все совестливое много раз скосили подчистую.

Конечно, и остальной список не обладал окончательной очевидностью, но все же. Обстоятельный Нестреляев вспоминал в деталях подвижничество, заблужденья, разочарования этих пассионариев. Вольтер потратил немалое состоянье на сбор доказательств невиновности всех осужденных и казненных в результате признания под пыткой. Через много лет такой деятельности добился отмены пытки в судопроизводстве. Пастер, уже наполовину парализованный в результате своих опытов, продолжал испытывать на себе разрабатываемые им вакцины. Успел чик в чик довести их до совершенства, они и теперь служат. И все вот так-то. С кем он сидит за одним столом, ну и ну! Что-то масонское было в немногочисленном собранье посвященных, сосредоточенных на предстоящем разбирательстве и словно не замечавших трибун, переполненных остальным, менее дееспособным человечеством.

Гляди-ко, пошли, пошли – сначала обвинители, так их назвал Томас Мор. Этих немного, живых и мертвых – Андрей Сахаров, Александр Солженицын и еще горстка, все наперечет. Те, что схватились с режимом не на жизнь, а на смерть, когда тот еще был и жив и силен. Притихшие трибуны не пытаются их захлопать. Слушают и, похоже, понимают. Дар языков на них сошел, что ли.

Потянулся какой-то антипарад. А, свидетели обвиненья. Дистрофичные, цинготные, с затравленными лицами. Хмурые, жилистые, всевыносящие. Господи, вон мать. Будто сошедшая с той единственной фотографии, у истоков нестреляевской жизни, когда она после трех лет лагерей приехала к отцу в ссылку накануне его второго ареста. Бледная, как полотно, с невидящим, отрешенным взглядом. Ну, взгляни, узнай меня чудом. Нет, не глядит. Исчезла в бесконечной веренице. А что видела этими остекленевшими глазами, суду не сказала. Сыну тоже не сказала, еще без малого семнадцать лет проживши и в одиночку до паспорта его дотянувши. Смятенная нестреляевская мысль самочинно потянулась к ссыльному детству, к скудным воспоминаньям о через силу живущей женщине, с трудом выкраивавшей для него время. Там он витал, и немного было от него толку суду присяжных, пока Томас Мор не постучал персонально ему недремлющим молотком. Нестреляев насильно взбодрился и стал прилежно вникать.

Шли обвиняемые, под конвоем воинов разных времен и народов. Теперь тебе понятно, достойнейший читатель, куда спешил рембрандтовский ночной дозор по темной улице Народного Ополченья. Глянь-ко, Федор, электрик с какой-то из нестреляевских работ, в бабьем сатиновом халате, с козлиной рожей. Должно быть, стукач. Ну погоди, ты нам еще попадешься в этой книге. Дальше еще того хуже. Разговорчивый молодой человек с какой-то другой, давней нестреляевской службы. Внимательный, ох, внимательный слушатель. Как Нестреляева в те времена таскали. Таскали, и пугали, и безуспешно вербовали. А вон под руку две крупные дамы.

Университетские преподавательницы истории КПСС, моя и нестреляевская, мадам Холопова и мадам Холуёва. Эта последняя над не умеющим лгать Нестреляевым досыта наиздевалась. Я-то была поосторожней.

Здесь у Нестреляева возникло подозренье, что в позорной процессии на его месте разные люди, должно быть, увидали бы разное. Приведи Агасфер с улицы не его, а кого другого – иные лица явились бы в толпе и свидетелей, и обвиняемых. Ведь это перед ним сейчас дефилирует мелочь пузатая, сволочь обыденная. Кто-то показывает ему живые картины для освеженья памяти. И только он догадался, как косяк мелкой рыбешки иссяк и пошла крупная рыбина.

Тут все оказалось намного труднее. От крупной рыбины шло жесткое отрицательное излученье. Плывет над ареною легонькая, давно не поновляемая ленинская мумия, в таком плачевном виде, что и земля не примет. Мертвецы встанут и земля содрогнется. Господи, дергается, как поплавок, голова кружится глядеть. Троцкий с разбитым черепом – след кровавый стелится. Сталин – маленький, невзрачный, во всем своем узколобом убожестве. А трибуны вдруг стали на глазах выцветать, блекнуть. Все гуще забелели черепа и кости, подернув толпу белой плесенью. Физически потянуло забытым страхом. Он сжал сердце, потом провалился куда-то в живот. Перед длинным столом шаркают непослушными ногами о песок серые костюмы с галстуками. В крахмальные воротнички вправлены обтекаемые лица, что тянулись, бывало, портретами по краю ржавых крыш. Нестреляев с трудом перемогался от дурноты.

Ну конечно, Воланд Маргарите дал намазаться какой-то мазью для придания сил в трудной роли. А Нестреляев остался немазаным. Какое-то время он скрипел, как немазаная телега, потом его от природы некрепкие силенки все вышли. Уж не ему бы по застенкам пытки терпеть. И не ему сидеть за одним столом с титанами. Выходит, не совсем того человека изловил Агасфер этой ночью в московском районе Хорошево-Мневники. В общем, наш герой потерял сознанье.

Когда с ним такое случалось, он как бы вылетал со страшной силой в какую-то бесконечную воронку, выдуваемый адским вихрем. Так что он уже знал кое-что о том свете. Это где-то совсем не здесь – человек уносится туда со скоростью света. И как долго Нестреляев там пробыл, оценить он не мог. Но пришел в сознанье в тот самый момент, когда Томас Мор с вопросительной и строгой интонацией начал следующую длинную тираду: «Виновно ли Оно в корыстном обмане, предательстве надежд человечества и величайшем его разочарованье, во всеобщем оболваниванье, неслыханном зверстве, истреблении целых народов, и прежде всего русского народа?» Услыхав последние сии слова, Нестреляев встал не по чину, первым с конца стола. Встали обе половины его раздвоенного существа – диссидентская, реформистская, жаждущая неведомого справедливого мира, и русофильская, консервативная, ищущая чести отечества.

Никто не сделал ему никакого запретительного знака. Он сказал громко и не по обыкновению своему твердо: «Да, виновно. Пусть отчается и умрет». И длинный стол тайной вечери сразу исчез. Где-то на краю большой арены, куда Нестреляев впервые взглянул, шли бои гладиаторов и уж близились к концу – сейчас Кутузов теснил Наполеона, а Сталин Гитлера. Но пропали и они. Посыпанная песком арена сделалась песчаным островом, трибуны опустились, людское море на них заходило волнами морскими – эх я, визионерка! Парусное судно, вибрируя тонкими мачтами, подлетело по воздуху, встало легким облачком над островом. В нем было всего понемножку – от пьяного корабля Артюра Рембо, воздушного корабля из Цедлица и летучего голландца со свистом. Оно сбросило трап прямо к ногам Нестреляева. Тот решил, что душу его отпускают на покаянье, и даже с честью.

Агасфер, порученец могущественных сил, уж был на борту, укрутившись приличествующим случаю головным убором. Нестреляев ступил на поданную дощечку с поперечинами вроде тех, по которым лазят, чиня крышу. Взошел на палубу – и корабль поплыл! Агасфер же изобразил из себя фею сирени, везущую принца Дезире. Он обводил окрест округлыми жестами и делал сладкие глаза. А кругом простиралась в трепещущем мираже земля обетованная. Белорунных ручьев Ханаана брат сверкающий – Млечный путь – тек под килем. Нестреляев вошел в роль принца. Вокруг него была сказка для впавших в молодость.

Только вот земля обетованная все больше походила на Россию. Точно, Россия. Затопленная, давно молчащая колокольня в Калязине зазвонила посреди Волги. Нестреляев слышал, как сшиблись два ветра и задирали друг дружку удалыми словами в вышине. Где-то в стороне летел смерч, и березы лежали, зря Божий гнев. Губы Онега вытянулись, целуя север. Уже довольно светлая ночь стояла над водой. Потом неслись на всех парусах над ледяным морем, тюлень переползал на брюхе из одной проруби в другую, оставляя мокрый след. Снова оседлали северный ветер, и вновь под ними зеленеет удивительно пустая земля.

Куда-то попрятались города с дымными заводскими пригородами, подевались шоссе, и железные дороги не состоялись, а обошлось тихими проселками. Сколько ни гляди, во все стороны простиралась деревенская Россия. Весна уж начиналася, береза распускалася – а! Хорошо, светло в мире Божием, хорошо, легко, ясно на сердце. Идет, гудёт зеленый шум, зеленый шум, весенний шум. Ручьи текли, чуть парил зной и зелень рощ сквозила. В общем, было для всех хорошо, хорошо по-крестьянски и по-господски. Кораблик поплыл над курящимися полянами, над петляющими равнинными реками, рисующими свой таинственный узор, пишущими свое зашифрованное сообщенье для прилетевших неведомо откуда таких вот корабликов. Нырнули под арку радуги. Разминулись с летящим навстречу воздушным шаром. Из его корзины им кто-то весело замахал рукой.

Нестреляев с удивленьем вспомнил, что у него когда-то были какие-то заботы, что-то болело. Кажется, спина, поясница, колени и все зубы вдруг.

Тут Нестреляева кольнуло в сердце. Летели над рекой, у реки виднелся дом, уж очень знакомый. Будто много раз в жизни оглянулся он на него, покидая, и много раз с радостью увидел издали, возвращаясь. А надо вам сказать, что никакой дачи, никакого загородного дома у него никогда не было, ни на каком отрезке ломаной его жизни. И близко ни у кого не было – все его родные и друзья были бедны как церковные крысы, честной робертбернсовской бедностью. Ему во сне снилось – он всегда летел над таким вот домом, не имевшим никаких особых примет. Все, что можно было про него сказать, так это то, что у него была крыша, и стоял он весь в зелени, в низине, у реки. Нестреляев срамил себя словами из манифеста футуристов: «Вы хотите иметь дачу на реке? Стыдитесь, такую награду судьба дает портным». Однако устыдить самого себя Нестреляеву не удавалось, и он желал, желал страстно – это оставалось практически единственным его желаньем – просыпаться в прохладе и не думать с тревогой, что через два часа солнце раскалит его келью, надо срочно переделать все дела и ушиваться отсюда до позднего вечера.

Так вот, это был тот самый дом, описать который Нестреляев ни за что не смог бы – из его постоянно повторяющегося сна. Он увидел выходящую из дома женщину, также не имевшую особых примет – была в весьма длинной юбке и с заколотыми волосами, но это немногим больше, чем сказать, что дом имел крышу и стоял в густой зелени. Однако ж это была она, потому что сердце его защемило не на шутку. В параллельной, зазеркальной реальности существовал его дом, и в нем всегда жила и, наверное, даже старела потихоньку его любовь, лица которой он не мог разглядеть. Нестреляев подумал, что, должно быть, уже умер и, паче чаянья, попал в рай. Ему было свойственно чисто испанское сопряжение понятий любви и смерти. Я из рода древних азров – полюбив, мы умираем.

Тот ли, этот ли свет светил Нестреляеву снизу, от реки, от стекол его дома – только он приник внимательным слухом к голосам птиц. Птицы были не райские, но обычные пичужки среднерусской полосы, поюжнее Москвы. Они пели прямо в саду – в его саду! Нестреляев весь зашелся от восторга. Приглядевшись сверху, увидел чудо – цветы в этом раю цвели все вместе. Подснежники, первоцветы, фиалки, барвинки, ландыши, купавки, черемуха и вишни. Бурная весна опережала самое себя в нескончаемой щедрости. И такая же щедрость счастья переполнила душу Нестреляева. Он запел чуть что не в полный голос: «Сияй же, указывай путь, веди к непривычному счастью того, кто блаженства не знал, и сердце утонет в блаженстве при виде тебя». Пока он эдак-то заливался, облачка над домом – белые, перистые – сложились в легкую фигуру. Нестреляев подумал, что это его ангел-хранитель летит, оберегая безмятежное счастье своего подопечного в параллельном мире. Но не тут-то было. Батюшка, светлый царь! Видно, людское-то счастье ненадолго.

Подул ветер. Сильный и требовательный, прилетевший с края света. Такой, от которого большой пароход должен отстаиваться на месте в бухте, разведя пары до упора. А легкому виденью, на котором они плыли в потоках воздуха, разборка с таким ветром была явно не по силам. Их стало неудержимо сносить. Нестреляев хотел было катапультироваться, но неусыпный Агасфер вцепился в него железной хваткой. Бедняга мой понял, что каникулы его кончились. Неуютная вечность снова предъявляет ему жесткие требованья. Что ж, самое время подумать средь облаков, как жить дальше. Надо что-то делать совсем бескорыстно, что-то такое, что остается. Хулы не будет. А и хвалы, похоже, не будет. Не нужно быть пророком, чтобы предречь, что и славою он будет дурно любим.

Что ж такое оставить? Сын и внучка не в счет, это только игра в прятки с вечностью. Я де ничего не успел, но на мне род не кончился. Ну, формально кончился на твоем сыне. Выручил тебя сын? Оставил хоть что-нибудь за тебя во времени? Ох, как садит этот ветер вечности. И лицо у Агасфера такое глумливое. Что ж, он так и будет катать своего беззащитного пассажира? Или теперь кроме вечного жида существует еще и вечный русский? Надо постараться как-то обернуть это ко благу России. Ну конечно. Неминуемо пришла ему на ум его единственная любовь. Уж ее-то лицо он знает, этого у него не отнимешь.

Лицо России. Кто о чем, а мы с Нестреляевым о ней. Ее лицо глядело на Нестреляева – ну ладно, Сергей Сергеич он был, чтоб два раза не звать его Нестреляевым, хотя теперь вышло два Сергея и нехорошие инициалы С. С., – глядело из спокойного северного неба. Кому на свете, кроме этого одновременно дикого и сверхтонкого, сверхчувствительного народа, ничего не надо, все немило, все постыло, кроме страстной жизни духа? Что еще остается в неприкосновенном запасе у человечества, кроме невостребованного потенциала гениальности вечно обделенных людей этой Богом забытой страны? Какая сияющая судьба ждет этот народ в следующем тысячелетье, если, по закону колебаний пружины, великое его стесненье обернется сильным рывком? Что более интересного таят в себе будущие времена, нежели тот путь, который изберет Россия?

Пока Нестреляев забавлялся такими сладостными похвалами в адрес своей возлюбленной и ее сыновей, суровый Агасфер увлекал его все дальше меж холодных, живописно закрученных свежим сиверком облаков. Несет меня лиса за темные леса, за высокие горы, в глубокие норы. Ох и лиса этот Агасфер! А ведь какой прикинулся доброй феей! Чертов космополит! И космическим холодом садит через ледовитый океан, сквозь разреженный воздух, из рокуэллкентовской Гренландии. А Нестреляеву и без того неуютно. Ладно, полно ныть, все мы у Бога сироты. Кабы только я знала, куда это они таким манером, на всех парусах, летят. Но я неопытный литератор, я вообще математик, коллега доктора Доджсона. Тот, пустив Алису вниз по кроличьей норе, понятия не имел, что ждет бедную крошку внизу.

Тут откуда ни возьмись налетел южный ветер. Он решил мои сомненья – они летят через северный полюс в Америку, как Чкалов в 37-м году. И уж тут не то что один тюлень, а целые стада моржей, с ужасающего вида клыкастыми вожаками, прогуливаются по льдинам. Кой-где печально темнеют замерзшие тела отважных первопроходцев полюса, и души их провожают воздушный корабль, вращаясь в тонких сферах повыше его траектории. Наш герой не растерялся и передал им привет от своего нового знакомца Фритьофа Нансена. Их радостные ответы зашелестели о палубу звонкими кристаллами льда.

А мне той порой было поведано в шуме ветра, что за океаном (подразумевается в данном случае Ледовитый) начинается второе действие мистерии некалендарных проводов тысячелетья, завершаемого судами в Москве. Ныне отпущаеши. Времена меняются, не по календарю, но по сути. В Новом свете ждет Нестреляева встреча сразу с двумя народами – малым народом Брайтон Бич и великой нацией, родившейся в скандальном фильме Гриффита.

Господи, куда же этих двоих еще занесет? Не душа ли Джонатана Свифта вселилась в меня? Первые эскимосы уж замахали им руками из своих каяков с небольшого пространства прибрежной свободной ото льда воды. Должно быть, подробности их прибытия будут долго передаваться в местных сказаньях. И вот уж под ними шумят березы Канады – хоть похоже на Россию, только все же не Россия. Бывшие советские партийные евреи, коих в Соединенные Штаты не впустили, а впустили токмо в Канаду, приветствовали проплывающего над ними Агасфера довольно сдержанно. Вот еле выраженная граница и прохладный Вермонт – зима и лето, все как положено. Наших воздухоплавателей окликнули из тонких сфер – Агасфера и там уже томящийся Иосиф Бродский, а Нестреляева – залетный Владимир Набоков! Нестреляев удивился – не много ль ему чести. Но, видно, кто-то, координирующий оттуда успехи российской словесности, уже внес нашего С. С. в свою картотеку. С какой это радости? Вокруг него вновь стало собираться облаком неведомое предопределенье.

Теперь пора сознаваться, что Нестреляев писал. Писал всегда, сколько себя помнил. Поначалу, как водится, стихи, а прозу лишь с недавнего времени. В общем, в его роду все держали перо в руках, с переменным успехом. Но поскольку от рода как такового в России остался он один, вялотекущий процесс обострился. Призвание замкнулось на него, как на острие громоотвода.

На самом деле Нестреляев уж давно писал хорошо, но то ли об этом не догадывался, то ли забывал, почитая свое занятие приватным. Он не носился со своими талантами. Его чувство собственного достоинства давно было загнано в дальний угол. От каждого нового оскорбленья, нанесенного жизнью, он надолго переставал писать. Воскреснет или нет – никогда нельзя было знать заранее. Сил ему едва хватало на обыденную жизнь. Слишком природа натянулась, произведя его на свет. К тому же он был довольно замкнут и знал как следует только себя самого, что для писательского дела гибельно. И выйти к людям с чем-либо написанным для него с его комплексом неполноценности было нереально. А тут вдруг его поприветствовал такой не тароватый на общение дух. Это неспроста.

В Соединенных Штатах пару раз причалили, брали на борт умерших русских эмигрантов первой волны, а такожде советских эмигрантов, как диссидентов, так и просто евреев. А канадских партийных, гляди-ко, не взяли. Мертвые души ничего не весили, да и живые сильно не разъелись, не с чего было. Так что летели легко, сопровождаемые чайками с двух побережий, пересекая галсами обширный континент.

Разъяснелось, видно во все концы большого материка. Нестреляев тянет шею и напрягает глаза, но Агасфер уж завидел Брайтон Бич и чалится к нему. Их окружила, похоже, добрая четверть нестреляевского курса и не меньше половины состава научных лабораторий, где наш герой с позволенья сказать работал без малого сорок лет. За долгие эти годы Нестреляев успел почитай пройти полный курс обученья в еврейском культурном центре. Много наслышан он о семи свечах в субботу, о чтении торы в одном и в другом направленье, о каменном ноже резника, о том, что называть внука именем деда следует лишь после смерти последнего. Что для молитвы следует собрать пятерых мужчин – в меньшем числе обращаться к Богу не принято. О коробочках с кусочками торы, которые при этом следует повязать на лоб. О сватовстве, о том, что невеста обязана трижды принять и напоить кофием любого сватающегося, даже если она с первого его визита твердо намерена отказать. Одиночество осуждается общиной. Все еврейские семейные обычаи и синагогальные обряды давно уж стали ему досконально известны. Он играл на работе в Иосифа и его братьев. Уверял, что знает в лицо все двенадцать колен Израилевых и про каждого еврея может сказать, кто из братьев Иосифовых перед ним. Но вот и они, все эти двенадцать типов, виснут на реях легкого суденышка, что качается в волнах возле хваленого брайтонского берега. Свистят увертюру Дунаевского к фильму «Дети капитана Гранта». Кричат ему, если и с каким недавно приобретенным акцентом, то только одесским: «Здорово, Нестреляев!» Тащат его силком на такое же диссидентское празднованье, проводы тысячелетья, за столом другой формы, но с той же водкой и тою же мацой. А домик, где стоит этот стол, – чистейшее недоразуменье. Участок земли величиною с загон для одной лошади, загородка. На голой земле маленькая коробка из каких-то дрянных синтетических щитов, неведомо как терпящих холод, зной и океанские ветры. Одно окошко. Вот и приехали в Новый свет. Воплощенная мечта – ворчит про себя Нестреляев. Но те смеются. Охота пуще неволи.

В общей неразберихе встречи Агасфер успел прикинуться вполне современным евреем в российской морской форме, которая по его замыслу должна была символизировать торговый флот, и довольно шустро шагал с Нестреляевым выпивать и закусывать. Неудалый Нестреляев от такой наглости опешил и не нашелся возразить. Однако догляд вечного жида за нашим принцем оказался очень и очень кстати. И тут тоже за столом сидела бывшая не расписанная, но накрашенная нестреляевская жена. Их что нерезаных собак, хоть сам Нестреляев в том мало повинен. Они его находили сами, и сами же вскоре выбрасывали за ненадобностью. Или женили на себе, если считали нужным. В данном конкретном случае не считали. Нестреляев было намылился смыться, но Агасфер под столом защелкнул наручники, и С. С. воленс ноленс остался.

Сколько же он услыхал интересного благодаря находчивости своего конвоира! Там, на берегу, легкие тени русских эмигрантов первой волны печально ждут Нестреляева. Поднимаются на мачты легкого суденышка, кличут ветер из России. Здесь, за столом, несколько русскоязычных евреев, собранных Агасфером со всего Нового света, делятся с брайтонбичскими собратьями опытом выживания. Как в воскресенье стирать на каждый день трудовой недели по рубашке из тех, что не надо гладить, и вешать на плечики. Какую жену лучше всего привезти из старого света – медсестру. На худой конец будет baby-sitter. Как искать работу через интернет еще до отъезда.

Но скоро, отдав дань земным заботам, оборачиваются все к виновнику встречи Нестреляеву и великодушно заявляют, что большей радости, нежели открытие вторых нюрнбергских судов в Москве, у них не было и нет. Лехаим! И еще лехаим! И такое развеселье подымается в ненадежном доме, что он мало не разваливается. Агасфер тихонько приоткрывает верхнюю крышку коробки, как верх дорогого автомобиля. Хозяева о таких свойствах своего жилища, конечно, не догадывались. Под шумок вылетает вместе с прикованным Нестреляевым и еще несколькими более бойкими спутниками – русскими диссидентами, диссидентами-евреями и просто евреями.

И вот уж прекрасные призраки старых русских обнимают на борту Нестреляева – свою единственную отраду. Из высших сфер к ним выглядывает Рахманинов и устраивает концерт, преловко утвердив рояль на облаке, как Эмиль Гилельс на помосте средь военного аэродрома чуть что не под бомбежкой.

Дай-кось я поговорю со своим читателем. Видишь, милый, у меня все время получается в моих немногих книгах какой-то повторяющийся узор, или какие-то темы музыкальные возвращаются. В чем тут дело – идет ли это от музыки? Что это за искусство фуги такое? Или, скорее, это идет от фольклора, от которого вообще все идет? От заплачек онежской плачеи, где должны обязательно повторяться и традиционные, и ее личные, узнаваемые приемы? От вышивок, где бежит элемент узора, создавая чувство своего, русского? От городецких досок, от хохломских ложек и гжельских тарелок, от всех народных промыслов вместе взятых? Или от этих мысов, выступающих друг за другом на морском берегу – точнейший образ Томаса Манна для описанья повторяющихся положений истории человечества. Ничто не ново, все вечно. Большую фугу играет Тот, кто всему причина и начало. Все было встарь, все повторится снова, и сладок нам лишь узнаванья миг. Смирись, мой читатель, собери все свое терпенье, я так и буду писать. Ты предупрежден. Меняться твоей покорной шехерезаде уже поздно. Мне пора о Боге думать, как обиженно сказал старый Гельфанд, будучи вызван в КГБ. В общем, горбатого могила правит. Я терроризирую читателя.

А наш воздушный Maiflower запрашивает посадки. Но на суперсовременный суперамериканский суперстадион, где должен был играться второй акт действа «Проводы тысячелетья», им приземлиться не позволили. Сняли по дороге чем-то вроде космического челнока, доставили, посадили. Была уже ночь и сиянье софитов. Огромные электронные часы стряхивали уходящее время и шли в будущее.

Сейчас так – Нестреляев сидит просто на трибуне, Агасфер его пасет и держит перед ним на всякий случай нюхательные соли. Но только я загляделась на лазерное шоу, Агасфер Нестреляева унес навроде коршуна. Еле настигла их в девственном лесу на Великих озерах, где вечный жид страшным заклятьем вызывал некоего духа будущего с труднопроизносимым языческим именем. Все это здорово походило на аналогичную сцену из Freishutze\'a. Когда призываемый столь настойчиво наконец показал из заросшей низинки свое довольно странное обличье, Агасфер молча ткнул пальцем в Нестреляева, которому такой оборот дела крепко не понравился. Тут всё действие совершенно заволоклось туманом, и Нестреляев ощутил сильный толчок или шлепок в некоторую часть своей персоны, будучи с размаху вновь посажен на трибуну. В глазах опять замелькало то же обалденное шоу, но Нестреляеву было уж не до него.

Что-то случилось с его головой. Поглядевши на трибуны, он как в бинокль увидал каждого сидящего там человека и на три метра под ним. Его жизнь, время, окруженье. В смятенье воззвал к бедным впечатленьям своего детства. Оттуда пришла молчаливая мать, и в голове пошло крутиться страшное кино трех неизвестных Нестреляеву лет ее жизни. Мысленно отшатнулся от увиденного – канал послушно закрылся. Он теперь мог в дозируемых объемах пользоваться информацией некоего глобального поля.

Умный Нестреляев догадался, что ему, должно быть дали на пробу один из тех даров, что люди должны получить в будущем. По-видимому, в этой шкатулке грядущего есть еще кое-что. Он давно подозревал, что Некто вышний не позволит человеку без конца упражняться в технических новшествах, не совершенствуя в корне внутренней природы своей. Слишком это опасно – буйное дитя доиграется. Значит, развитие человечества пойдет по линии усиления экстрасенсорных способностей. А технический прогресс – постольку поскольку.

Вот, оказывается, какая история произошла. Все люди как люди – во власти световых эффектов и авангардной музыки, увлеченные общим энтузиазмом грандиозного будущего, не упускали пить из разноцветных жестянок и закусывать из одинаковых пакетов. А Нестреляев опять был отличен и взыскан. С ним будущее прямо-таки произошло тут же, на стадионе, не отходя от кассы. Он, водолей из водолеев, держащийся за юбку гениальной юродивой водолеихи России, сразу попал в эру Водолея.

Такой был роман – Нестреляев в Новом свете. Но, как и все романы с Нестреляевым в качестве главного действующего лица, он оказался недолог. И вот уж нашего голубчика провожают из Нового света – не евреи с Брайтон Бич, а главные устроители празднества. Предлагают ему на выбор целый парк транспортных средств, начиная от повозки с каменными колесами и кончая индивидуальным межпланетным летательным аппаратом на водородном топливе. Бери – не хочу.

Но наш оригинал, забывши географию подобно Алисе в стране чудес, вознамерился покинуть континент по суше. Он оседлал какого-то тощего росинанта, и никто с ним не спорил. Поехал, как белый рыцарь из Алисы, теряя из карманов упакованные американские бутерброды. По этим-то сэндвичам искала и вновь нашла его судьба, от нее не убежишь. А может быть, он поехал, как дон Кихот, потому что очень скоро обнаружилось – Агасфер снова при нем, трусит рядом на осле, накрывшись шляпою Санчо.

Таким вот макаром они въехали уже не в обетованную Россию, а в настоящую библейскую Землю обетованную. Как они при этом преодолели Атлантический океан – не мое дело. Надо оставлять лазейку для чуда. Не верить в него есть признак неблагонадежности. Вспомните любимый фильм «Закон есть закон». И что они будут делать в Святой земле – пока не знаю, потому что Ильф во мне сильнее Петрова. Ничего, так даже веселее – случайно поймать сюжет на лету. В этом есть элемент охоты, как сказал лет десять назад один англичанин, обегав за день молодыми ногами много пустых московских продуктовых магазинов и будучи наконец вознагражден за свои труды фунтом российского сыра. Что наша жизнь – игра! Таков был выигрыш. Иной волк тратит больше сил на то, чтобы загнать дичь, нежели получает, ее съевши. Такой волк, увы, не жилец.

Будем гнать свою дичь дальше. Нестреляев знал Святую землю по картам в книге Эрнеста Ренана – живая топография Евангелия – да по поленовскому палестинскому циклу. Теперь в его обновленной голове, подключенной, как ты, читатель, понял, к глобальному информационному полю, сразу явились столь живые и точные картины из жизни Иисуса, что хоть бери кисть, хоть перо. Поскольку кисти рядом не случилось, Нестреляев попросту извлек вечное перо и мятую тетрадь из необъятного кармана куртки. Медлить было нечего. Требовательная вечность стоит у него над душой. Тайной грядущего небо мерцает. Господи, да где же он сейчас, этот несносный Нестреляев? Правда ли он в Палестине, или все еще вышагивает журавлиными ногами серед ночи и серед мостовой по улице Народного Ополчения?

Правда, правда, в самой что ни на есть Палестине. Сидит под настоящей смоковницей. По плодам их узнавайте их. Хотя, по правде говоря, плодов тогда еще не было. Ну, друг читатель, не лови на слове. Экой ты вязкий. Сидит, значит, Нестреляев под смоковницей, в руке перо, на коленях тетрадь. Агасфер тянет его за рукав, испускает замогильные вздохи, это он умеет. Буравит беднягу пронзительным взглядом, коего никто не вынесет в упор – взор самой вечности. Без пользы, Нестреляев отключился.

И зачем это вечный жид Нестреляева дергает? Сам же внушал ему, плывя с ним в воздухе над неведомо из какой эпохи городом, де надо что-то оставить по смерти. Нестреляев просто не подумал тогда о своих дурно хранимых рукописях. Они были в лучшем случае отраженьем нестреляевского отнюдь не бедного внутреннего мира, но не более того. Теперь же ему даровали новую способность, дополнительную степень свободы, с которой он легко мог выйти за пределы собственного я. Никогда еще слово дар не следовало понимать так буквально.

Ясное дело, взрослого культурного человека не нужно учить писать художественную прозу. Просто надо, чтобы жизнь на малое время отпустила его от повседневных забот. Чуть только он перестанет перебирать ногами в ступальном колесе, то и результат не замедлит сказаться. Гляди-ко, друг читатель, Нестреляев уже измарал целую тетрадь. Что поделаешь, вечная тема. Куды тебе Ренан, куды тебе Маргаритин мастер. Лишь когда свет дневной померк, наш писака опомнился. Все содержимое тетради стояло в его преображенной суперголове. Считываю из нее в свою голову – ура, получается! По сравненью с тем, что он писал раньше, – небо и земля. Только недостает силы. На нет и суда нет. Теперь посмотрим, как встретит мир нового Нестреляева. Доберется ли до него какой-нибудь критик Латунский? Вернее всего, нашему белому рыцарю вообще никакие публикации не светят, так что они с господином Латунским разойдутся, как в море корабли, и мне не придется бить критику стекла. Но как бы дальше ни сложилось, пока у нас есть основания радоваться. Талант, талант, как у Каштанки.

Однако ж Агасфер притащил Нестреляева в Палестину не за тем, чтоб открывать в нем таланты. В Святой земле, само собой, смену тысячелетья отпраздновали по календарю – двухтысячелетие Рождества Христова. Но, видно, русский календарь отстает от западного не на свои тринадцать дней, а крепче. То и вознамерились паки, не менее торжественно, отпраздновать завершение тысячелетья по непонятному русскому стилю, или в русском стиле – как будет угодно почтейнейшему читателю. Возвестить миру попрание, посрамленье на все времена безбожной идеологии. Окончание без малого вековой распри, подведенье черты. Решили отметить всеобщим ликованием необратимое обретенье большого и ревностного христианского народа. Так что наши всадники поспели вовремя. Но прежде всего, уж этого Агасфер не упустит, они потрусили на Голанские высоты, в поселения советских эмигрантов, проведать уехавших друзей Нестреляева (родных и знакомых кролика). Я вижу две фигуры медленно поднимающимися на сухое плоскогорье и отбрасывающими длинные тени – тень конного Нестреляева вдвое длиннее, нежели Агасфера на осляти. Небо тускло от зноя, в нем ни облачка. Чем не Испания!

Довольно странно, но каналья Агасфер после американских приключений зауважал Нестреляева и уж не то чтобы корить, а прямо-таки прислуживался к нему.

Космополит, право слово – космополит! Пока там не почествовали его подопечного, до него все не доходило, с кем имеет дело. Нет пророка в отечестве своем, а в не своем тем более. Но что поделаешь, лишенцу Агасферу целый мир пустыня. Вот они поднимаются вдвоем с Нестреляевым на пустынные Голанские высоты, где в вечном напряжении опасности стоят форпостом русскоязычные евреи, и тут плохо ассимилирующиеся, с муками изживающие советское клеймо. Скворцы живут голодно, когда живут в стае. На каждого зубного врача, выражаясь фигурально – не цепляйся к слову, читатель, – приходится по одному пациентскому зубу, а на каждого любителя афер не находится и одного простака.

Наши двое путешественников передвигались не совсем каноническим порядком – ослик впереди росинанта. Понурый Нестреляев думал о том, что евреи привыкли жить средь чужих народов, к добру или к худу, и все их навыки именно для такой жизни. В период пробуждения в России еврейской национальной идеи – как этот древний, усталый от времени народ помолодел, как весь светился, как был хорош. Какую возбуждал зависть Нестреляева. До первого нестреляевского торжества – второго крещения Руси – оставалось еще далеко.

Это было году в 71-м. Нестреляев тогда снимал комнату на Сретенке. Он все скитался по Москве после университетского общежития, то женатый, то разведенный.

Мать в Москву из ссылки не вернулась, у нее уже не было сил, да и некуда было воткнуться. Умерла в Караганде за год до его поступленья в университет. Тогда, в 71-м, к Нестреляеву весенними вечерами приходил его вечный друг Сашка Егупецкий. Нестреляев шел теплыми сумерками с этим своим маленьким агасфером за Маросейку, на Большой Спасоглинищевский, тогда звавшийся улицей Архипова – любоваться молодежными хороводами первых дней еврейской пасхи.

Красавцы и красавицы танцевали в кружок, положив друг другу руки на плечи. Обещались вырваться отсель с любыми муками, любыми потерями. Освободиться от проклятья ненависти чужого народа. Видеть кругом лишь родные лица. У отъезжающих было такое настроенье, что Нестреляев на работе расставался с последним грошом, когда поначалу собирали им на выплату за образованье.

Ну вот, брат читатель, приехали. Мы на Голанских высотах.

Вновь окружили Нестреляева московские евреи и снова тащат его в который раз на проводы тысячелетья. Современный многоэтажный дом стоит на голой каменистой земле. Агасфер теперь прикинулся традиционалистом. Из него получился вполне пристойный отец семейства – черный лапсердак, ермолка. Мертвенно бледные щеки миловидно порозовели, на них закудрявились пейсы. За русскоязычным столом он уже не один такой.

Опять все шумно поздравляли Нестреляева, выказывали бурную радость по поводу открытия московских судов. Говорили, что теперь закончится давний спор, изгладятся следы еврейского комиссарства. Вместе с официальным антисемитизмом умрет бытовой, и будет как везде, а везде вполне индифферентно. И весело пили. Хорошо сидели, но тут за окнами началась стрельба. Военнообязанная молодежь обоего пола повскакала с мест. Агасфер воспользовался кратким замешательством и снова умыкнул Нестреляева прямо за шиворот, аки Ганимеда. Приняв в полете свое древнее обличье, поставил нашего героя в толпу паломников, подвигающихся с тангейзеровскими посохами к Вифлеемской пещере вторично проводить тысячелетье. В руках Нестреляева явилась суковатая скитала, на плечах живописный плащ. Агасфер же не почел нужным еще раз преобразиться. Так они и шли – Нестреляев в благоговейном сосредоточении, Агасфер, похоже, с надеждой на прощенье. А кругом слышалась со всех сторон тихая русская речь – вот куда они затесались. Шла новокрещеная Русь.

Все это здорово смахивает на масонское либретто «Волшебной флейты», только у пещеры Вифлеемской Нестреляеву явились сразу трое русских святых. Двое прежде неопознанных, что сидели с ним вместе за длинным столом в высоком совете, куда он был столь необъяснимо допущен. Теперь, обратившись без труда к внутреннему своему благоприобретенному интернету, Нестреляев доподлинно узнал имена их. Это были, как он и предполагал, нестреляевский святой – Сергий Радонежский и вещий Серафим Саровский, его же мощи недавно счастливо обретены. Третий ему пока не открылся, из чего Нестреляев заключил, что возможности встроенной в его мозг системы ограничены, с чем легко смирился.

Так вот, эти трое святых – двое разгаданных Нестреляевым и один безымянный – посмотрели на него таким ласковым, простодушным взглядом, каким умеет глядеть только русская святость. Заговорили такими кроткими словесами – и зверь лесной бы умилился. А уж наш-то Нестреляев сызмальства был благонравен, что твой бел конь среброузден. Они ему сказали только то, что он и сам в глубине души знал. Что пусть де не смущается сомненьем. Что невесть ни дня ни часу, в животе и смерти Бог волён. Человек яко трава, дни его яко цвет сельный тако отцветет. Сии слова он и прежде чёл. Не его печаль, сколько веку ему отпущено. Пусть делает с тщанием, что ему определено, а уж на какую землю семя упадет – то в руке Божией. Как в Священном Писании? Иное семя упало при дороге, и налетели птицы, и поклевали, вот так-то. Святые еще что-то говорили в унисон, все тише и тише, и медленно таяли в воздухе. На душе у Нестреляева полегчало. Вот и он с благословеньем, а то все отверженный Агасфер да какое-то оперное лесное чудище.

Мои футурологические наклонности отступают перед высотой тех часов, когда в подлинном, нерукотворном вертепе игрался последний акт мистерии «Проводы тысячелетья» – для отстающей России, которая лет пятнадцать просомневалась, куда ж ей плыть. Празднество длилось всю ночь и ушло с рассветом. Пока мир спал, паровоз подцепили с другого конца состава, и поезд пошел на всех парах в эру России. С окончанием действа Агасфер вроде бы отвязался от Нестреляева. Надолго или навсегда – про то пока не ведаю. И получил ли прощение, тоже не знаю. Иной раз я чувствую, что подключена к тому же таинственному интернету, но не умею толком в него войти. Ты же, друг читатель, на всякий случай смотри получше на ночных улицах, не идет ли кто рядом с тобой.

Что же будет с Нестреляевым дальше? После первого акта мистерии он получил недолгие счастливые каникулы в облаках над весенней землей. Покуда шел второй акт, его, как ты, читатель, уже выучил, подключили к глобальному информационному полю. Что же подарят ему по окончании третьего акта, раз уж он заделался любимчиком высших небесных чинов? Как ты думаешь? Не лети же, пташечка, в мой зеленый сад, воротися, молодость, лучше ты назад? Ну, не совсем так просто.

Росинанта ему оставили, а ослик исчез вместе со своим ехидным наездником. Я не завидую ослику, если Агасфер будет вечно возить на нем свой тяжкий грех.

В одиночестве и сладостных мечтах о грядущей славе отечества наш герой проделал обратный путь паломника в Россию. Что ждет его на родине? Не спрашивай меня, читатель. Я не более осведомлена о его дальнейшей судьбе, нежели о своей собственной. Во всяком случае, счастье вновь увидеть родную землю ему уже даровано. Получит ли он что-нибудь сверх того от патронирующих его чинов небесного ведомства? Не знаю, не знаю. Пока что он тихо едет южными степями, зелеными и пустыми. Никакой цивилизации, kein. Изредка поодаль мелькнет всадник. Тоже какой-то одиночка, по виду похожий на того половца, с которым князь Игорь бежал из плена. Видно, Нестреляев опять попал в начало второго тысячелетья от Рождества Христова. Уж не определено ли нашему летопроходцу прожить его насквозь? Едет и поет весьма красивым баритоном, не стесненный ничьим присутствием: «Зачем, о поле, смолкло ты и поросло травой забвенья?».

Глядь, снова кто-то к нему пристроился, едет рядом, ноздря в ноздрю. Нестреляев покосился и увидал того третьего, неопознанного святого, что уж являлся ему около Вифлеемской пещеры. И только узнал, как тот стал на глазах меняться. Там, возле вертепа, был весь, как лебедь, поседелый, говорил таким высоким шепотком, да такие благостные слова. Тут на глазах помолодел и сделался больно дебел. Кольчуга обозначилась на необъятной груди, конь под ним раздобрел на глазах, а седок проворчал что-то неразборчивое глубоким басом.

Теперь Нестреляев разглядел его окончательно – Илья Муромец Печерский, воитель из воителей.

Снова в мое повествованье вторгается богатырь и того гляди наломает дров. Зачем это Илья возле вертепа объявился? Что в судилище не был зван – то не диво. Уж он-то явно муж войны, а не совета. Правда, силушки прибавит любой компании. Сиди тогда Нестреляев за длинным столом с ним рядом – нипочем не грохнулся бы в обморок. Энергодонор этот Илья, эталонный символ русского народа. Батюшки, да ведь Нестреляеву именно такой дядька и нужен – ходить за ним. Жаль, что Нестреляев крещен не во имя его. Хорошо тому, чью сторону такой Илья держит, и плохо было князь Владимиру с ним ссориться. Опять Нестреляеву Бог послал. Авось либо и письму нашего героя силы прибавится. Надо бы.

Тут под Ильей конь заспотыкался, и Илья коня крепко обложил. Однако ж конь как раз был прав. Как из-под земли вырос тот самый камень на распутье – три дороги, три судьбы, и Илья остановился перед ним в картинной васнецовской задумчивости. Конь потоптался и отступил боком. Выбор был предложен Нестреляеву. Тот огляделся. Возле камня рос молодой, но уже совсем крепкий, заматеревший дубок – так, в возрасте тридцатилетнего человека. Он был чем-то похож на Илью, когда тот только что выехал из дому. Нестреляев спешился, привязал к дубу коня, вздел на нос очки и приготовился читать не спеша.

Господи, что это была за головоломка! Хуже предсказаний дельфийского оракула. Нестреляев ждал обычной сказочной формулировки, чего-то вроде: пойдешь направо – коня потеряешь, пойдешь налево – голову сложишь, пойдешь прямо – полцарства найдешь. Но здесь ничего такого не было. Были какие-то стрелки, перебитые трещинами, от которых камень походил на ладонь, предъявленную хироманту. Были обрывки фраз на вполне понятном русском языке, не древнее сказок и былин, а не на церковно славянском, как следовало бы ожидать. Трудно было понять, к чему отнести иные фрагменты надписи. Не то к участи читающего, не то к судьбе самого камня, или, может быть, земли, в коей он стоял. Нестреляев разобрал «полжизни даруется», «жизнь отдать», «не сойти с места», «стоять вечно». Он подождал, но в соляной столп не обратился, и смерть не шла. Оглянулся на Илью – Илья ничего. Написано было, разборчиво или неразборчиво, много всякой всячины. Относилось явно к тому, что его только и занимало в последние годы – к тайне жизни и смерти да к судьбе России. И место было не простое, ровно чьи-то взгляды скрестились и фиксировали его здесь. Нестреляев сощурился, поднапряг глаза и, немного досочинив, прочел длинную фразу: «Через тридцать лет поспеешь еще на одни проводы». Что провожать, кого провожать через тридцать лет? Он сам доживет до девяноста? Не похоже. Светопреставленье будет? Навряд ли. Довольно грамотно обратился внутри своей оборудованной головы к глобальному информационному полю. Но в интернете будущего по двум кардинальным для него вопросам – «тайна жизни и смерти» да «судьба России» – видно, еще не открыли страниц. Так он и мялся, окутанный облаком сомненья, не то перед загадочным камнем, не то посреди улицы Народного Ополченья.

Из всего прочтенного конечно же следовало выбрать «полжизни даруется». Это не то что «жизнь отдать». Что касается предложений «стоять вечно» или «не сойти с места», то и впрямь можно обратиться в соляной столп, проехавши полверсты. А что будет через тридцать лет, там увидим, коли доживем. Забыв совсем про Илью Муромца, Нестреляев продолжил исследованье камня на предмет избрания направленья движения. Однако составить по этим отрывистым штрихам какую-то схему или карту никак не удавалось. Наконец желаемому предначертанью был приписан некоторый вектор, очень приблизительно и с большой натяжкой. Далее Нестреляев поступил всецело как русский человек: махнул рукой, очертил свою буйну голову – чему быть, того не миновать, да и поехал в соответствующую сторону, даже не вдруг оглянувшись, а едет ли за ним новый его товарищ. Едет, прогибая землю тяжелыми конскими копытами.

Солнце село в степь. Похоже, я не мастер диалогов и никогда не доживу до написания пьес, разве что мне даруют еще полжизни. Я не могу сообразить, что сказал Нестреляев Илье и что тот ответил, как играют в дружных семьях, заворачивая бумажки. Ладно, писательство – тоже игра. Кто виноват и что делать – сообразим, Бог даст, играючи. Нечего корчить серьезную мину. В общем, Нестреляев кашлянул, Илья в ответ что-то буркнул, и они стали устраиваться на ночлег.

Можешь мне поверить, читатель, в степи было здорово. Вот так вот было в степи весенней ночью при начале второго тысячелетья. Нестреляев долго ворочался, и Илья его во сне даже довольно явственно, понятными словами ругнул. Уже при розовеющем небе наш герой заснул и проснулся как огурчик. Ильи рядом не было. Нестреляев задрал голову поверх травы. Степь осталась степью, но возле головы его были какие-то рельсы и будка со шлагбаумом вроде той, что стоит на улице Народного Ополченья при въезде в зону многолетнего захороненья радиоактивных отходов курчатовского института. Нестреляев встал и приготовился чесать отсюда. В ногах чувствовалась какая-то крепость. Он так рванул с подозрительного места, что диву дался. Поглядел на свои руки и удивился пуще прежнего. Вот так вот, проведи несколько часов, прижавшись спиной к богатырской кольчужке. Теперь силушка по жилушкам. На голове ветер треплет что-то густое и буйное. Нестреляев усомнился в своем возрасте. Запросил в голове internet. Ответили тотчас, что в ГИП (аббревиатуры понимаешь, читатель?) только один пользователь с именем Сергей Сергеич Нестреляев, и ему сейчас тридцать лет.

Радоваться будем потом, сначала как следует осмыслим. Полжизни даруется! Проверено опытным путем, что абракадабра на камне не такая уж абракадабра. Если все на нем начертанное имеет тенденцию сбываться, им следует серьезно заняться. И этим мистическим местом, где все время чувствуешь взгляд сверху, – тоже. Тут Нестреляев заметил, что он в Москве.

Но Москва была какая-то странная. В ней были и черты брежневских времен, и рубежа двух тысячелетий тоже. Как будто она хотела прогнуться под новый нестреляевский возраст и подарить ему некоторые ностальгические детали, но до конца это сделать не сумела. Уж лучше бы что-нибудь одно. А так во всем этом усматривалось нечто тревожное. Не совсем реальность.

Весело, когда ты хозяин (хозяйка) текста и можешь выписывать на пространстве собственной книги любые вензеля. Так вот, по кромке крыш тянулись линялые красные тряпки с белыми буквами – лозунги. Политику КПСС поддерживаем и одобряем. Ну спасибо. Нестреляев, уже пожив на желанной голодной свободе, ничего молчаливо поддерживать и одобрять не собирался. А ларьки – ларьки были. И флаг над Кремлем – с какой стороны взглянешь. Иной раз красный, а то, глядишь, триколор. Но Нестреляев сейчас был невменяем и все принимал как должное.

Какой радостью отдавался каждый упругий шаг! Как краски были ярки! А река! Она улыбалась Нестреляеву. Он устремился через мост, распевая во все горло «Влтаву» Бедржиха Сметаны. Помахал рукой тюльпанам в Александровском саду. Подождал, не кивнут ли они в ответ. Пустился бегом по старым знакомым улицам, не обращая внимания на названья, советские или нет, и не задаваясь мыслью – а где он сейчас живет. Сменил по Москве столько углов – на заре туманной юности с молодой женой, дочерью недоброжелательного к нему отца, потом в основном один. Так что привязаться мыслью к какому-то конкретному адресу ему сейчас было не по силам. И его вынесло на Чистые Пруды.

А на Чистых Прудах лебедь белый плывет. Ручной, по имени Борька. Позднее его, как все знают, съели. Но тут он жив и здоров, сушит лапы на плаву, выбирает клювом какую-то дрянь из-под перьев. По берегу идет, нет, летит, раздувая юбку с большими карманами, молодая худенькая женщина. Нестреляева не видит, смотрит на лебедя, круто развернув голову на лебединой шее – сюда, Модильяни! Смеется беззвучным смехом, закусив тонкие губы и ребячливо дергая подбородком. Солнце пронизывает светлые на отлете волосы.

Нестреляева будто током ударило – Господи, как скоро все произошло! Будто с неба опустили и поставили перед ним его единственную любовь. Постой, постой, брат Нестреляев, но ведь та была в довольно длинной юбке и с заколотыми волосами. Ништо! Нет, гляди-ко, у той были покатые плечи, а эта востроплечая и востроносенькая, как синичка. Светловолосая, а та вроде была потемнее. Не та, приходится признать. Но уж очень естественна, таких раз, два и обчелся. «Отвяжись, автор, – говорит Нестреляев со свойственной ему теперь определенностью, – это моя единственная любовь. Кто из нас в конце концов подключен к глобальному информационному полю? Я или ты?» Ишь, хвастается. Ну ладно, ладно. Похоже, у меня сначала вышла вторая часть Фауста, а теперь начинается первая. Если ты, мой читатель, дотянул до этого места, то теперь немного отдохнешь. Боюсь, недолго.

В общем, она вытянула шею, как лебедь, будто собиралась улететь. Только, кроме шеи, ничего лебединого в ней больше не было, если не считать, что это была лебединая песня Нестреляева. Типичный гадкий утенок, умная рожица и неуверенная осанка. Женщина, несчастливая по определенью. Даже не нужно смотреть, окольцована ли эта птичка. У нее на лбу написано, что она одинока. Да Нестреляев теперь все может запросто узнать, запросив свою голову с встроенным супермозгом. Смеется таким радостным смехом! Так они и шли параллельно. Тут Нестреляев позволил себе целых два шага в ее сторону, на что раньше никогда не отважился бы. Но теперь он чувствовал в себе новую способность – сделать человека счастливым. Раньше всё его хватали мертвой хваткой, и такая из этого получалась ерунда! Так что эти два шага были большим событием. И она обернулась.

У меня в постижении литературного мастерства все идет со скрипом, как бывало у Нестреляева в любовных историях. Я так ясно вижу этих двоих, но убей – не слышу, что они говорят. Маргарита спросила мастера: «Вам нравятся мои цветы?» А эта ничего не сказала, только поскорей отсмеялась уже вслух и, перестав давиться смехом, с трудом привела лицо в приличное состоянье. Нет, надо же, когда он продолжал на нее смотреть, она извинилась. Так и сказала: «Извините, ради бога». В голосе было что-то щебечущее. Ну, тут уж Нестреляев нашелся. Он заверил ее, что в жизни не слыхал такого прелестного смеха и был бы рад рассказать ей что-нибудь веселое, чтобы вызвать его опять. Это Нестреляев-то, который всегда был кислый, как лимон. А тут откуда что взялось. Но она улыбнулась милой улыбкой, сказала, что уже пришла домой, и взялась за ручку двери. Так Нестреляеву безо всякой помощи его таинственного интернета был сообщен с точностью до подъезда адрес его единственной любви. Я уже вынуждена признать эту женщину в таком качестве. Пока она исчезала в недрах старого дома, Нестреляев в глубине своей преображенной головы увидел ее всю, как тогда я его на Автозаводской улице. И увиденное было очень хорошо.

Блаженны чистые сердцем, ибо они узрят не токмо Бога, но, может статься, и земное свое божество, как случилось в данном случае с Нестреляевым. Что ж, chaque vilain trouve sa vilaine, скажу я с досадой, поскольку вышло не по-моему. Но, видно, я распоряжаюсь лишь отделкою текста, сюжет же приходит помимо меня.

Так вот, свалившийся мне на голову молодой Нестреляев обегал за день всю Москву, щедро тратя радость. Его эмоциональный спектр уже относился не к тридцати годам, а скорее к пятнадцати, хотя внешне он застабилизировался на отметке 30. В его суперголове все пополнялось блестящее досье на новую знакомку.

Ей 30 лет. Она родилась в 1941 году. Значит, сейчас все-таки 1971 год. Он все боялся прямо об этом спросить свое ГИП. Но теперь в этом не совсем 1971 году с ним еще одно существо, правда, тоже немного фантастическое. Отныне их тут двое. И каких двое! Так интровертный человек, собравшись куда-то на экскурсию и придя, по своему обыкновению, ранее других, никак не может успокоиться. Он убедится, что пришел в нужное время и в нужное место, лишь тогда, когда дождется хотя бы одного попутчика. Значит, 1971-й. Но откуда тогда эти островерхие крыши и мансардные окна? Когда же он запросил ее имя, ему ответили буквально следующее: «Что в имени тебе моем?» У Нестреляева сердце упало. Si tu ne existe pas… Общие соображенья об ирреальности счастья роились в его голове. Суперинтернет же все не мог успокоиться, как растревоженный муравейник, и сыпал ему новую относящуюся к делу информацию. Но имени не выдал. Остальное все было так нестандартно, с отклонениями в хорошую сторону, что Нестреляев охотно позволил убаюкать свои сомненья.

Он не любил дамочек. Тех, которых Пеппи Длинныйчулок определяла как носящих вуалетку и имеющих двойной подбородок. Терпеть не мог гиперженственности. Как только это свойство намечалось в «ней», флаги его радости никли. А в этой общечеловеческое забивало женское. Человек вообще.

Конечно, да, Нестреляев не говорил об этом, он не жаловался никогда никому, даже ночным теням на пустых улицах, но он твердо знал, что иметь любовь и не иметь ее – жизни и смерти подобно. По тому, есть она у вас или нет, определяется, на каком вы свете. Если, кроме жизни и смерти да судьбы России, он больше ни о чем не пытал высшие небесные инстанции, то это только потому, что с любовью он рано не своей волей распростился. И, друг заботливый, больного в его дремоте не тревожь.

Так, в растрепанных чувствах, Нестреляев пробегал до весенней темноты. Вот он опять на улице Народного Ополченья. Ноги несут его в ту же обожаемую нору, вырытую им к шестидесяти годам, полжизни тому вперед. Опять идет один посреди мостовой, и никого кругом, все рано для 1971 года заперлись в квартирах. Идет и горланит: «О, долго буду я в молчанье ночи тайной…» Прямо как молодой Ионыч. Только тот, кажется, пел: «Мой голос для тебя и ласковый и томный». Вдруг до него дошло, что рядом кто-то вертится, как пудель подле Фауста. Тьфу, помолодевший Агасфер, немного похожий на кудрявого Иуду. Подбирается кругами с явным намереньем его, Нестреляева, восхитить. Вот и наручники брякнули под обветшалой тканью. Нестреляев насупился и сказал сурово: «Поди, поди, Бог подаст». Он теперь стал силен и нахален. Агасфер исчез, как сквозь землю провалился. Окончательного прощения он явно не получил. Правда, его немного поновили. Подумавши, Нестреляев понял, что и от него самого наверху квитанции не потеряли. Так что особенно драть глотку нечего. И он пошел дальше молча, трепеща за свое новенькое счастье, как трепетал с первого его мгновенья.

В окне его кухни горел свет и неспешно двигалась сутулая фигура. Взвинченный Нестреляев сейчас не подумал, что вора лучше не заставать на месте преступленья – бог знает, как он себя при этом поведет. Открыл дверь единственным ключом, что был у него в кармане. Увидал всего-навсего дядю Игоря из соседней квартиры, рабочего горячего цеха, периодически подвергавшегося принудительному леченью с диагнозом алкоголизм. Ключ от нестреляевской квартиры у соседа, по-видимому, давно был. Наш голубчик имел обыкновенье забывать его снаружи в замочной скважине. Однажды ключ исчез, а Нестреляев не удосужился сменить замок. Оставлял он также время от времени на крючке у двери сумку с продуктами, и дядя Игорь уже привык заглядывать в чужой тамбур, как прикормленная рыбка. Сейчас этот князь Игорь вынимал из морозилки нестреляевские сосиски. Увидавши хозяина квартиры, закрестился и зачурался: «Свят, свят, свят! С нами крестная сила! Я тебя, Серега, нынче сам мертвым видел – тебя машина сшибла. Чур, чур меня! Подь на тот свет!» Тут испитой, прозрачный дядя Игорь, основная болезнь которого осложнялась диабетом, собрал откуда-то силенки. Выпер грудью растерявшегося Нестреляева на лестницу и в мгновение ока защелкнул предохранитель старенького английского замка. Нестреляев не сообразил применить новую свою силушку – потеснить, пока не поздно было, дядю Игоря или же разнести собственную дверь. Слова соседа, коих смысл был темен, он всецело приписал действию белой горячки. Покрутился на площадке, повернулся, пошел сначала из подъезда, потом со двора и, уже уйдя по уши в мысли о своем счастье – на Сокол, в коммуналку, в предыдущее свое пристанище.

Ноги несли его легко. Вот она глядит из ночного тумана светлым пятном – легкие волосы лучатся. Эльф женского рода. Сильфида. Теперь и имя ей найдено, другого не надо. Существует ли, не исчезнет ли? А что, если у нее взять анализ крови, как советовали в «Солярисе»? Нет, нет, ни за что. Пусть всегда шелестит своими эфемерными крылышками. Тронуть – все рассыплется. Она из тонких миров.

Рыбак рыбака видит издалека. Своих, дурнолюбимых, Нестреляев всегда различал в толпе. Mal-aimé и смеются, и веселятся особым образом. До таких женщин ни у кого руки не доходят, слишком в стороне они держатся. А эта вообще как айсберг – основная глыба ее достоинств остается под водой. У нее другая пропорция, не как у всех, выдаваемого на-гора и оставляемого в пласте. Она нарочно не хочет казаться лучше, чем есть, из честности. Ошибается в противоположную сторону, обделяет себя. Все не как у людей. Умеет отказываться от счастья и при этом быть такой радостной. Поразительно. Он сам давно бы скис. Батюшки, уже Сокол.

Верно, Сокол. В той стороне, откуда он шел, прокатился, резвяся и играя, весенний первый гром. Нестреляева уносило байдевиндом с последнего его становища на рубеже двух тысячелетий. Время, оглянувшееся вспять, шумело над его головою, дергая троллейбусные провода. Церковь Всех Святых выступила из мглы белой колоколенкой и вполголоса прозвонила на ветру, чего раньше за ней никогда не водилось. Это только у Хорошевской Троицкой церкви было такое обыкновенье – она высоко стояла. Но сейчас иначе было никак нельзя – Нестреляева надо было вывести из состояния аффекта.

Очнулся – сталинские кирпичные дома глядят на него внушительными подъездами. Нестреляев привычно юркнул в один из них. Код уже был, черт его знает почему, вроде бы не должно его быть. Не было, когда Нестреляев тут жил. Это из той же серии подозрительных сбоев – меланж времен. Но Нестреляеву с его встроенным в мозг суперкомпьютером на код было раз плюнуть. Тот же единственный ключ открыл и эту дверь. Такое должно было бы тоже насторожить Нестреляева, однако ж не насторожило. Похоже, он приготовился пройти сквозь время, как нож сквозь масло. Ан не вышло.

Ключ-то был все тот же, но другой сосед возник на пороге, весь окутанный грозовым облаком. Сосед не по площадке, по квартире. Внутренний враг. Куды тебе слабогрудый дядя Игорь. Этот сосед будет почище чеченского полевого командира. Форменный Пашка Тигролапов. Вот так, бывало, материт и дерется, дерется и материт. А надо тебе сказать, милый мой читатель, что было уже около полуночи – самое бесовское время. Нестреляев мысленно перекрестился, собрал свою новую силушку – ну так, с осьмушку богатырской, уж сколько Илье не жалко было уделить, он еще нагуляет во чистом полюшке. Поднажал на своего многолетнего мучителя, неукоснительно осуществлявшего в коммуналке диктатуру пролетариата. Бывало, и получасовое отсутствие в квартире Пашки Тигролапова казалось Нестреляеву незаслуженным праздником. Остальное соседство тоже было не из приятных. Настоящие советские люди, которые всегда хотят неблагополучия ближнего более, нежели собственного благополучия.

Ничего у Нестреляева не получилось, лихое споро. Не оплошал Пашка. Крепко пнул Нестреляева и сказал веско: «С кем ты поменялся, того я, твою мать, уж в гроб уложил. И на комнату пустую, твою мать, ордер получил. И замок, твою мать, уже, понимаешь, сменил. Ты, твою мать, ступай, откель пришел. А не то и тебе на кладбище подле твоей матери место найдется». И еще пихнул пуще прежнего. Силен русский рабочий человек, силен даже после тридцати лет непрерывного питья. Нестреляев ретировался со смешанным чувством досады, восхищенья и скорби об униженной матери, ибо в теперешней своей прострации все понимал буквально.

Он вновь на улице, и полночь бьет с небесной колокольни. Бежит, гонимый ветром времени, и образ, еще не столь знакомый, сколь близкий, перед ним сияет. Кто она, Сильфида? Глядишь, возьмет она рукою легкой, достанет с полки жизнь его, как книгу, обдует пыль, душа его воскреснет. Он ветром и букетами жив будет.

Ветер, ветер на всем Божьем свете. В конце тысячелетья не успеваешь принимать парады планет. Гравитационные аномалии, ураганы. На перегибе времени нас треплет шторм. На северо-западе Москвы все погромыхивает.

Новые резвые ноги несут Нестреляева дальше в глубь времени, к предшествующему прибежищу, на Сретенке. Там (помнишь, читатель?) он снимал когда-то комнатушку в большой квартире, ставшей коммуналкою в процессе советского уплотненья. Проходил к себе через такую же тесную клетушку своей хозяйки – старушки из «бывших», родственницы прежних владельцев дома. Собственно, это все была одна комната, разделенная перегородкой в двадцатых годах. Вот оба окна глядят на Нестреляева с высокого первого этажа. При свете луны темнеют глубоко поставленные на широких подоконниках цветочные горшки. Кажется, фиалки всех оттенков, от темно-лилового до розового. Нестреляев открывает дверь все тем же волшебным ключом. Тихо ступая по выщербленному паркету, пересекает в свете лампадки проходную каморку, слышит знакомый вздох старенькой хозяйки во сне. За толстыми стенами здания стихает ночная гроза. Нестреляевское хождение сквозь время пока что благополучно закончилось. Наконец-то он у себя дома. Утрамбованные до предела, кругом спят чутким пуганым сном потомки «бывших». Их покойные родители удачно уплотнились, успев прописать таких же бывших. Тут он в безопасности. Вот и поди ж ты – на юру, в чужих людях. Не так-то его мать семнадцать лет не видала, кроме собственного сына, себе подобных.

Нестреляев с разгону шлепается в пыльное плюшевое кресло, кладет локти на стол и – пишет, пишет. Здорово пишет, что и требовалось доказать. Ну, будем считать, что поэтический дар у него был и прежде. Теперь же некие таинственные покровители подарили ему: а) знание, б) силы, в) время.

То, что он сейчас строчит, я назвала бы поэтической прозой. Бумага, утащенная из казенного дома еще в настоящем 1971 году, весело стелится ему под руку всю недолгую апрельскую ночь. И наконец перед зарею, склонясь усталой головою, на модном слове «идеал» тихонько Ленский задремал.

Проснулся очень скоро – из мягкого кресла вылез старинный инкрустированный нож для разрезанья бумаги, давно таившийся в сгибе между двух подушек. Уколол Нестреляева, чтоб тот не проспал каких-то важных событий в своей жизни. Старинные часы в старушкином отсеке пробили семижды: встань, встань, встань, встань, встань, встань, встань. Нестреляев не спеша открыл глаза и увидел солнце через, увы, довольно грязное стекло. С беспокойством вспомнил, что мыть свое единственное окно по весне – его святая обязанность. Ногти, волосы растут, пуговицы отрываются, сор в углах катастрофически прибывает – ужасно. Чуть что выполнишь все настоятельные требованья жизни – как раз станешь идиотом. Но все же Божий свет весною лучше созерцать через чистое стекло. Осторожно выглянул, вышел из своего укрытия. Старушки не было ни в комнате, ни на кухне. Куда это так рано занимали очередь в 71-м году? Нестреляев набрал воды и приступил к мытью окошка.

По-разному моет окна человек пишущий и не пишущий. Последний просто протирает стекла, пока, прозрачные, они не исчезнут, растворившись в весеннем воздухе. Тогда обнаружится, что мытье – это само по себе занятие поэтичное. Пишущий человек поминутно подбегает к раскрытой тетради, хватает мокрыми пальцами карандаш и записывает пришедшее в голову, а подтеки воды сохнут как попало на стекле. Тоже хорошо. Будто некие магические знаки проявились в светлом небе. А под нестреляевским окном уж стоит цыганка в розовых юбках, похожая на гвоздику, и со своей стороны делает ему магические знаки. Кричит: «Бриллиантовый! Про любовь думаешь, а свободы-то у тебя нету!» Нестреляев похолодел.

Похолодел. Путаясь в словах, запросил наконец прямо свой внутренний internet – который у нас год от Рождества Христова? Ему ответили: 1971-й. А я – я сейчас разведен или как? Пришел безжалостный ответ: С. С. Нестреляев состоит в законном браке. Он не поверил. Полез мыльными руками искать паспорт, раскрыл – вот он штамп. И только тут все в деталях вспомнил.

Они с женой (первой по счету) и сыном уж лет пять как жили в коммуналке на Соколе. В один прекрасный день жена заявила ему о служебном несоответствии и испросила себе свободы в столь категоричной форме, что ему пришлось немедленно уйти. Не в собачью конуру, но снимать жилье на Сретенке, где он только что в блаженных грезах мыл окно. Жена отправила сына к своим родителям и жила одна, стоя той порой у себя на работе в жилищной очереди, что, как известно, дело долгое и неверное, но она была не робкого десятка. Просила Нестреляева пока что не искать развода, чтобы им на троих дали двухкомнатную квартиру. Ей с сыном вдвоем реально досталась бы однокомнатная, она хорошо знала существующую практику. Предполагалось так, что Нестреляев потом развод оформит, а размена не потребует. Но кто-то после Нестреляеву подсудобил. Уже когда квартиры были распределены и грызня стихла, некая комиссия задержала выдачу ордеров. Чудом поспел срочно начатый развод, жена сумела оформить ордер на двоих, и Нестреляев получил в полное распоряженье комнату на Соколе. Лютый сосед, необъяснимо пасовавший перед бойкой женой, загрыз разведенного Нестреляева, вымещая на нем свои жилищные разочарованья по поводу не освободившейся комнаты. Но все это было еще впереди. А сейчас Нестреляев как подкошенный рухнул в кресло, подпер голову рукою – ни дать ни взять мраморный крестьянин в беде, и стал медленно ворочать мозгами. Сяду я за стол да подумаю, как на свете жить сиротинушке. С чем он пойдет на Чистые Пруды, что скажет?

Вроде бы Амуру не за что было отметить Нестреляева в черной своей книге. Бывало он, неприкаянный, шатался по темным московским улицам не со счастьем своим, как еще вчера, а с очередным несчастьем, гнавшим его из дому. Тогда еще влюбленные не уступили бандитам ночных тротуаров. Встречая двоих в часы своих бессонных дежурств, Нестреляев мысленно призывал благословенье на их головы. Он не был завистлив. Вечный несчастливцев, он был широко отзывчив к счастью.

Не брани меня, читатель, что я так люблю его. Не пеняй мне, захотевшей сделать своего героя благополучным в каком-то другом измеренье. Его так трудно осчастливить в реальном мире. Не кори за то, что не вдруг заговорила я про любовь. Так уж народная песня поется. Долго-долго про что-то другое, а концовка ни к селу ни к городу любовная. Я не спорщица с русской песенной традицией, уволь. На том выросли.

Не укоряй за названье. Проводит, спровадит Нестреляев тысячелетье. И оно его проводит – ох, не добром. Это я предчувствую, хоть еще и не знаю толком, что сломает моего героя на стыке времен. Не вижу пока ясно, в чем беда. Наверное, в априорной иллюзорности любви. Давно живу, о многом догадываюсь.

Пока я этак сокрушаюсь, мой Нестреляев поднялся из-за стола. Clavelita в розовых юбках все еще стоит под окном, ждет. Увидала его головушку посреди разноцветных фиалок, в ладошки заплескала – улыбается полными розовыми губками, обещает: «Бриллиантовый, я твою беду руками разведу! Наша с тобой краля – тоже птица вещая, вроде нас с тобой. Ей твоя правда будет как на ладони видна. Иди, не горюй, а мне оторви да брось в подол розовый цветок». Нестреляев сорвал из цветочного горшка розовую фиалку с мохнатыми листочками, бросил в окно. Не попал в широкий подол с оборками. Цветок звонко стукнул об асфальт крупной золотой монетой, покатилась монета. La clavela метнулась за нею, взвившись вихрем юбок. А Нестреляев уж выскочил, счастливый, из дому. Снова принялся дуть беспокойный ветер. Конец тысячелетья прикидывался концом времен. Цыганка еще стояла с нестреляевским золотым на ладони, но уж не та, в гвоздичных юбках, а зловещая старуха. Схватила его руку и заговорила темными словами с того треснувшего камня на богатырском распутье. Ох, не к добру. Что, читатель, не сама ль недолговечная любовь приходила розовым утром под нестреляевское чистое оконце? Ах, когда б я прежде знала, что любовь творит беды. Ох и ах. Покуда я каркаю, Нестреляев уж бежит, как ошпаренный, на Чистые Пруды.

Бежит, и смятенный ум его запрашивает свое глобальное информационное поле о той, на которой свет клином сошелся. Она уступчива в мелочах и несгибаема в серьезных ситуациях. Не имеет мнения по бытовым вопросам, а все больше по общечеловеческим проблемам. Легко сдает позиции до какой-то черты, около которой окапывается и держит оборону намертво. Весела просто от хорошей, сильной энергетики. А так веселиться не с чего. Какого-то химического вещества у нее в крови много, от которого неизбалованный человек радуется любой мелочи и без которого потасканного сибарита ничем не обрадуешь.

Читатель, тебе надоело? Ты спрашиваешь, скоро ли свадьба? А я не знаю, существует ли вообще Сильфида. Ты же не поведешь к венцу химеру. Ну тебя, иди смотри телесериалы.

Да, она жила там в коммунальной квартире на Чистых Прудах, ранее принадлежавшей целиком их семье. Жила с прелестной старорежимной матерью, также похожей на синичку. С сестрой, двумя годами моложе и немногим хуже ее самой. Жаль, что невозможно было осчастливить браком их обеих. Сильфида сама открыла дверь, сразу узнала Нестреляева, впустила и выслушала, почти не проявив удивленья. Сказала – хорошо, когда бы ни был оформлен этот развод, его можно дождаться, время вещь относительная. Вот пока ее рука, а там дальше будет видно.

О том, чтобы оскорбить мать какими-либо вольными отношеньями, не могло быть и речи. Но к самому факту наличия штампа в паспорте старенькая синичка отнеслась на редкость спокойно. Приняла как данность. И как данность следовало принять, что новый брак можно затевать, лишь полностью устроив прежнюю семью. Это такая эпитимия на всякий случай. А то ведь, как благородно рассуждал Пьер Безухов, в разводе всегда виноваты обе стороны. Такая версия была принята Нестреляевым с бурным восторгом.

Теперь он и впрямь был жив ветром и букетами. Нескончаемая заговоренная весна, отцветшая в Палестине и южнорусских степях, здесь еще была во всем своем блеске. И были первые дни еврейской пасхи. Или она в 71-м году была попозже, или так время остановилось. Они ходили вдвоем к еврейским хороводам на Большой Спасоглинищевский, то бишь улицу Архипова. Сильфида была еврейка по отцу – его сцапали по делу врачей, и с концами. Нечистокровная, бедный гадкий утенок, и не русская тоже. Она вообще не была цельной натурой. Сложная, как композитный аромат. Необъяснимо легко полетели дни счастливого ожиданья, которым никто не знал меры.

Нестреляевская неразведенная жена как-то зашла на Сретенку. Хорошо, Сильфиды не было, а то они часто сидели здесь в милых беседах, листая альбомы с картинками и строя друг другу умильные рожицы. Наконец-то оба могли дать волю своей инфантильности, не вызывая насмешек. Хлопотливая хозяйка приносила им чай. Она уж обожала Сильфиду и с упоеньем потворствовала несовременному роману жильца. Так вот, зайдя, экс-жена пристально поглядела на похорошевшего Нестреляева, от которого так и веяло здоровьем. Тот призвал на помощь все небесное воинство, сгорбился и скроил несчастную рожу. Обошлось. Remake «Дворянского гнезда» не состоялся.

Сын. Осторожными наводящими вопросами Нестреляев восстановил всю картину. Сын по-прежнему жил у родителей жены. Там был довольно чиновный госплановский тесть. Диссидентству его дочери это не мешало. Бывало, Андропов у своей дочери изымал самиздатовские странички. Тесть сразу предупредил Нестреляева, что если тот сунется в его владенья, он созовет медкомиссию и упечет зятя в психушку на всю оставшуюся жизнь. А что, и упек бы. Жена иногда звонила Нестреляеву, когда мальчик бывал у нее на Соколе. Нестреляев летел туда. Но это случалось крайне редко. Так что пока вся жизнь его замкнулась на Сильфиде.

Прошлое Сильфиды не интересовало Нестреляева, хотя она сразу сказала, что таковое было – два неудачных романа, оставивших одну горечь. Он велел своему суперинтернету заблокировать соответствующий информационный блок и никогда на эту тему не проговариваться. Успокоился, утих. Постоянная мрачная неудовлетворенность, мучившая его в течение всей жизни с короткими передышками, когда он бывал устроен, сдалась и отступила. Значит, на нее есть управа.

Тут ни с того ни с сего оба стали загодя извиняться, предупреждая друг друга, что в сексе они отнюдь не корифеи. Особенно Сильфида почему-то беспокоилась по этому поводу – совестливая, как всегда, она пыталась предварить события и охаять себя заранее. Но Нестреляев, тотчас забыв о собственном многолетнем несовершенстве, возразил ей с новой твердостью. Дескать, когда человек поднатореет, если он вообще когда-нибудь поднатореет, то уж и не радуется. Сильфида заметила на то, что высказана точка зрения хоть и очень светлая, но не очень верная. Вопрос был снят до особого распоряженья. Не всем же быть суперменами и супервуменшами. Похоже, их мученья ушли в прошлое на глазах сочувствующего лебедя Борьки. Тот, в свою очередь, передал их счастье на храненье старушке-хозяйке, участвующей в заговоре. Если Агасфер и шлялся ночами по Сретенке, позвякивая наручниками, то Нестреляев, рано проводив Сильфиду на Чистые Пруды, с ним не встречался. Все это длилось еще только две недели – хвостик апреля и майские праздники плюс девятое мая, между ними ничейная земля, когда никто толком не работает. И это время кончилось.

На Чистых Прудах Нестреляева еще в лоб не спрашивали, где он работает, и сам он не помнил. Сменил казенных домов уж никак не меньше, чем нежели жен или мест проживанья. Пришлось запросить свое ГИП. Ответ пришел почему-то в прошедшем времени: С. С. Нестреляев в 1971 году работал там-то по такому-то адресу. Вот туда он и пошел после праздничка в четверг. Пропуска соответствующего он не отыскал, взял что придется. Вахтеры не любили Нестреляева. Все они были как бы слегка гебешные. А от него густо несло превосходством, несмотря на худобу, скромность и обшарпанность. Попадись он им в застенке, что бы они с ним сделали! Избави Бог! Вообще, несовершенные и ненавидящие ему не спускали никогда. Дежурный вахтер внимательно изучил нестреляевский пропуск, но в нем на глазах проявились названье данного учрежденья и нужная печать. Как с тем ключом. Нечисто что-то.

Пошел Нестреляев по лестнице, где уж стояли парами и курили томимые бездельем сослуживцы. Иные узнали его и поздоровались. Он с натугой вспомнил имена ответить им. Встрелся ему в женском халате электрик Федор. Какое-то уж гаснущее мистическое воспоминанье ожило в нестреляевском мозгу, и он пошел на неприятного Федора грудью. Тот попятился от окрепшего неясно каким путем хлюпика.

Ноги по инерции привели нашего героя в нужную ему комнату, где он бодро плюхнулся на свое рабочее место за шкафом, тяжело уронив налитые силой руки на стол. Что он должен тут делать? Запросил ГИП. Ответили, что С. С. Нестреляев придумывал математические модели для отчетов, статей начальника и диссертаций его аспирантов. Ходил на овощную базу, ездил в колхоз на картошку. Выполнял отдельные поручения начальства, как то: выносил на вход разовые пропуска, вставлял формулы в отчеты, писал за начальника отзывы на присылаемые авторефераты. Ты, читатель, не удивляйся. Время было геронтократическое, а маленькая собачка – до старости щенок. Тридцатилетний непробивной Нестреляев, конечно же, числился на побегушках. Тем более что дела как такового не было.

В общем, грустно отметил наш герой, всё упирается в начальника. А кто, позвольте спросить, у него сейчас начальник? Может статься, он будет почище Пашки Тигролапова. Задействовал таинственный internet.

Узнал имя-отчество-фамилию и титулы начальника. Ничего, не самый плохой вариант, бывало хуже. И вообще, – подумал Нестреляев, поигрывая новыми мускулами, – в крайнем случае пойду разгружать вагоны. Или буду его низводить, как Карлсон фрёкен Бок. Что ж, допоможи, Боже, нашому телятi вовка з\'iсти. Своих новых необыкновенных способностей Нестреляев решил пока не обнаруживать, чтоб не вышло как с тем Алешей из «Черной курицы». Тут пришла раздатчица и потихоньку выдала ему деньги. Оказывается, он прогулял зарплату, но все обошлось. Начальник перед праздниками не появился, а между праздниками тем более, уж как водится. Нестреляев тихонько разглядывал чудные старые деньги, мысленно переводя их – в букеты для Сильфиды.

В каких-то полчаса Нестреляев приладился писать свое за шкафом. Начальник, утомленный долгими праздниками, его не беспокоил. А потом и вовсе уехал в нескончаемую загранкомандировку. Его зам следил только за посещеньем, придумать же Нестреляеву работу у него не хватало фантазии. Летели светлые майские дни, в них было все – и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь.

Сильфида работала так же точно, не бей лежачего, территориально вблизи Ударника. Вязала на работе Нестреляеву свитер. Заданную ей, крошечке-Хаврошечке, сроком до октября месяца программистскую работу Нестреляев с его оборудованной головой сделал за десять минут. Попутно обнаружил, что у него теперь в мозгу не просто глобальный информационный справочник с выходом в мистику, но и вообще мощный компьютер с неформальными эвристическими ходами. Ладно, пока затаимся.

Как все добрые люди, Нестреляев звонил Сильфиде в конце дня на работу, встречал ее поодаль на улице, и они шли мимо вкусно пахнущих решетчатых окон фабрики Эйнем – Красный Октябрь на стрелку. Байдарки там тогда уже не плавали, но все равно было уютно. Не торопи меня, читатель, я незримо побуду с ними. Долгая любовная прелюдия меня не утомляет, не знаю как тебя. Знаешь, в их отношениях поразительный баланс. Ну просто невозможно определить, кто кому делает одолженье. Все держится на соплях, или на деликатности, и как держится! Карточный домик замер в хрупком изяществе своих конструкций.

И жилищная очередь на работе экс-жены Нестреляева замерла. Хорошо, что вспять не шла, и так бывает. Но в варианте однокомнатной квартиры не оставалось никакой надежды, что мальчик будет жить с матерью и отец сможет с ним регулярно видеться. А в случае двухкомнатной квартиры была. Вся очаровательная троица с Чистых Прудов очень одобряла Нестреляева в его решимости ждать и дождаться.

Июнь пришел, такой же безоблачный. Казалось, что в жизни только и есть, что клумбы, да фонтаны, да светлые вечера, да ретроспективы фильмов хороших режиссеров. В ранней юности Нестреляеву приснился зеленый сон. Огромная лужайка, яркая трава – зеленый платочек от господа Бога. Он идет со своей неведомой возлюбленной, и оба смеются, обратившись лицом друг к другу. Ему приснился рай. Пусть они с Сильфидой немного попасутся на этой лужайке. Пока их гнать не за что. Я должна признать, что Нестреляев меня обхитрил. Его своевольный выбор лучше, чем я могла бы придумать. Получился просто суперкласс.

Теплыми июньскими вечерами Нестреляева дома устойчиво не было, и если кто и вспоминал о нем, то застать не мог. Застал настойчивый Сашка Егупецкий, третий наш экскурсант в этот не совсем 71-й год. У Сашки прелестные живые карие глаза, он весь похож на эрдельтерьера – почти квадратный, кудрявый, рыженький. Позднее, перед отъездом, он успел стать раздражительным и неадекватным. Должно быть, отъезд тяжело дался ему. А сейчас он так мил в своем всеобъемлющем жизнелюбии. Немного врунишка, коэффициент доверия 40 %, от повышенной эмоциональности и буйной фантазии.

Этот Сашка – прирожденный читатель, с прекрасным художественным вкусом и сильной интуицией. И сам почитай поэт. Он прихватил Нестреляева вечером, когда тот уж возвращался с Чистых Прудов, отконвоировав Сильфиду домой. Было здорово поздно. Но неформалу Сашке нипочем уйти пешком к себе на Староконюшенный и после закрытия метро. Он вошел вместе с Нестреляевым, прочно сел на коммунальной кухне, затихшей и опустевшей. Пока Нестреляев караулил чайник, Сашка объяснял ему, как хорошо на Брайтон Бич. Нестреляев уж видал пресловутый Брайтон, но не мог рассказать об этом Сашке. Да и сам теперь толком не знал, было это во сне или наяву. Мистический опыт путешествия с Агасфером уж начал стираться под сильным воздействием такого реального или хотя бы правдоподобного счастья. Нестреляев вежливо слушал.

Потом пошли на цыпочках с чайником к Нестреляеву в каморку. Добренькая старушка крепко спала. Сашка шепотом читал стихи, полез к Нестреляеву на письменный стол за пером что-то записать. Быстро разглядел наметанным глазом в бумагах Нестреляева, что он там понацарапал. На следующий же день схватил друга в охапку и поволок силком в какое-то литобъединенье. Нестреляева там так разругали, что от огорчения он забыл здесь, в подъезде на Сретенке, сумку с продуктами, прицепив ее за перила, пока отпирал дверь. Не в укор будь сказано будущему соседу дяде Игорю, авоська провисела в неприкосновенности, доколе Сильфида не пришла приводить мила друга в чувство. Они там сказали, что написанное цинично. Я вся трясусь от гнева. Уж коли мой Нестреляев циничен, то кто тогда целомудрен. Сильфиде сразу пришла в голову здравая мысль: литобъединенья для того и существуют, чтобы вовремя заметить, отловить и уничтожить все талантливое, поднимающее голову.

Сильфида читала всю его писанину как равная. Замечаний не делала, но часто словесно продолжала написанное как свое. Она вообще не была склонна к поклоненью. А вот к полному единомыслию с ним приходила совершенно естественно. Казалось, сейчас сядет и напишет нисколько не хуже. Однако ж не садится. Стоит как стрекозка над его головой, трепещет крылышками. Видно, силы потайные, силы великие определили ей роль нестреляевской музы, к которой она отнеслась так же естественно, как ко всему на этом свете и в потустороннем мире. Будто ясный, неискаженный отклик пришел наконец на его голос, отраженный от всего сущего. Ровно стерлась мучительная граница между внутренним его миром и внешним. Словно он прорвал блокаду и соединился со всем сотворенным. Эти два поэтических созданья – Нестреляев и Сильфида – образовали такую устойчивую конфигурацию, что теперь ему хоть кол на голове теши. Никакая неприязненная критика не могла его пронять, если Сильфида говорила иное. Слишком очевидно пряма, нельстива и умна она была.

Кроме всего прочего, Нестреляеву крупно повезло с квартирной хозяйкой и соседями «из бывших». Его графомания скоро сделалась очевидной и тактично замалчивалась, если не молчаливо поощрялась. Но бывшие есть бывшие, они помягче нонешних. При другом составе жильцов бессонные занятья Нестреляева скоро снискали бы в квартире классовую ненависть.

Тут два отдела кадров синхронно спохватились, что у Нестреляева и Сильфиды накопилось по два неиспользованных отпуска. У них обоих долго не было настроенья ездить в одиночку. Обнаружив оплошность, кадровики двух институтов полдня дружно рвали и метали. Вдруг приказом выгнали наших двоих на месяц в отпуск с послезавтрашнего дня. В начале июля, а не в декабре, как водится. Еще кой-какие отгулы за прогулы у них набрались, даже довольно много. И щуку бросили в реку. Не иначе как цыганка в розовых юбках руку приложила.

Собрались в один день, с безоговорочного благословенья седенькой синички, по северным городам. Один саквояж несли с двух сторон за две ручки. Когда удалялись с Чистых Прудов, в небе выстроились ангелы, трубили в трубы и пели примерно так: «Чудным огнем пылает сердце нежно, счастье такое лишь только Бог дает». Из обоих окошек смежных комнаток, где обитал прелестный триумвират, виднелись две разномастные головки и махали изящные руки. Вместо дружного трио остался тихий дуэт.

Я надеюсь, читатель, что тебе еще не наскучило слово «счастье», которое пошло употребляться чуть что не в каждом абзаце. Ну дай им побыть счастливыми, не дыши, не спугни чуда. По-видимому, оба они представляют образцы человеческой породы, не утвержденные естественным отбором. Для жизни требуется что-то другое, более жесткое. Или они должны быть защищены каким-то другим общественным устройством, в котором наиболее тонкое особо выделено. Сама по себе природа не поощряет их к тому, чтобы именно они оставили потомство. А вообще-то я буду рада, если ошибусь. Может быть – сильное и твердое не победит.

Так вот, они пошли, держа за две ручки саквояж, который связал Нестреляева с Сильфидой – так еще недавно наручники сковывали его с Агасфером. Энергетическая дуга стояла между ними поверх саквояжа. Она была похожа на радугу, но увидала ее только одна цыганка в розовых юбках, встретившаяся им сразу же по выходе из дома. Поглядела на них, сначала улыбнулась гвоздичными пряными губами. Потом махнула рукой, отвернулась, вздохнула украдкой в сторону, а когда они отошли подалей, заплакала им в спину полным голосом со всей цыганской переменчивой страстностью.

Ну, слушай дальше, читатель, этот романс о влюбленных. Их ждут белесые вечерние озера, зубчатые еловые леса и бревенчатые часовенки. Маршрут сентиментального путешествия пролегал через Новгород и Псков, Кемь, Кижи, Соловки. Заканчивался в Санкт-Петербурге, – да не будет он назван так, как звался в 1971-м призрачном году.

Теперь в течение полутора месяцев весь день принадлежал им. Господи, до чего же весело глядеть, как любимый человек на глазах хорошеет. Как изменилась Сильфида еще на вокзале! Сколько грации явилось вдруг во всех ее движеньях. Как она пожимала худенькими плечами, затрудняясь в ответах. Как клала прелестные уже загорелые руки чуть не по локоть в огромные карманы вечной юбки из художественного салона. Карманы столь обширные, что в таком спокойно можно было принести новорожденного ребенка. Щеки округлились, брови пошли затейливой дугой. Вся она стала походить на ангела с гентского алтаря. Ее фарфоровое лицо хотелось раскрашивать акварелью. Нестреляев едва удерживался, чтоб не нарисовать ей голубую розу на виске. Сколько тонкости было в ее гримасах, а необычайно выразительно очерченные губы жили словно отдельно от лица. Лицо было сложно, как она сама. Глядеть, глядеть без конца на красоту, тобою вызванную – награду твоей любви.

Итак, очень красивая Сильфида и очень счастливый Нестреляев сели с вечера в поезд Москва – Новгород, и никто их не провожал, кроме Купидона. Послушай, милый читатель, что произошло дальше, и постарайся поверить. Так вот, проснувшись одновременно еще довольно светлой июльской ночью, уже посевернее Москвы, наши герои констатировали следующие факты, перечисляемые и корректируемые мною в порядке обнаружения новых обстоятельств дела:

а) что поезд стоит;

б) что их вагон вообще отцеплен, он-то и стоит;

в) что стоит он отнюдь не на рельсах, а на лесной поляне, в траве по самую подножку;

г) что поезд-беглец уже куда-то смылся;

д) что они в вагоне одни;

е) что это не тот вагон, в который они садились с вечера, а нечто вроде рабочего вагончика-бытовки.

Конечно же, они не удивились. Они считали, что фантастика человеческих отношений куда круче мелких сопутствующих чудес. Они просто вышли из вагончика, взявшись за руки, и оказались среди купавок, колокольчиков, папоротников, светлячков и шорохов. А надо тебе сказать, любезный читатель, что была как раз ивановская ночь – под Ивана Купалу. Рождество Иоанна Крестителя, 24-го июня ст. ст., в тот же день празднуем память святого Иоанна Новгородского. Вот нашим двоим и довелось к нему побывать. Самое время было папоротнику цвесть, лиловому колокольчику звенеть и всякой нечисти являться добрым людям.

Нечисть не замедлила явиться. Она теснилась во мгле по обочинам поляны, висела на ветвях деревьев, аукала и шикала. Все это представленье могло бы напугать робкую Сильфиду, но никак не стреляного воробья Нестреляева. Однако ж вышло так, что и пугаться не пришлось. В белесом тумане посреди поляны уж стояла цыганка в розовых юбках, с алым светящимся цветком папоротника в зубах и препорядочным грузом золотых монет в переднике. Похоже, она уж успела в эту ночь взять клад, и теперь ей был сам черт не брат. Нисколько не дорожа добычей, удовлетворенная самим успешным процессом поиска, она швырнула деньги под ноги нашим счастливцам. Уронила с поцелуйных губ цветок в освободившийся передник, воскликнула грудным голосом: «Вот и жених с невестой нас порадовали». Поклонилась им в пояс, примолвила: «В добрый час, пожалуйте к венцу». После чего вся нечисть сконфуженно убралась в чащу, из которой стройно выступили эльфы-цвёльфы и вообще пристойного вида действующие лица: амуры, зефиры et cetera. Видно, тут парадом командовала clavelita. Жених с невестой открыли рты и стали ждать продолжения спектакля.

В общем, как ты, мой читатель, уже догадываешься, весь этот синклит обвенчал наших героев вокруг елочки. Они приняли условия игры с восторгом и безо всяких угрызений совести. Загс их не впечатлял, а церковные венчанья в 1971 году как массовые не практиковались. Обряд же, предложенный им неведомыми силами, принимающими участие в их судьбе, был так поэтичен.

Рабочий вагончик от заблудившегося поезда, неведомо каким путем доставившего их к месту венчанья, давно аннигилировался. Лесная поляна вытянулась, посветлела и стала напоминать Ярилину долинку в канун того дня, когда податель тепла вступает в свои права и начинает лето. Цыганка, наигравшаяся в цветок папоротника и небрежно выбросившая его в кусты, выступала впереди процессии, неся два пышных венка. За нею шли брачущиеся. Высокие травы расступались перед ними, едва шелохнувшись от легких шагов их предводительницы. И тихо двигались им вослед блуждающие огоньки в руках эльфов.

Внезапно своевольная распорядительница остановилась, обернулась. Быстро положила им на головы венки, с какой-то страстной торопливостью нашарила колечки в кармане передника. Столпившиеся эльфы, встав на цыпочки, глядели из-за спин друг друга, как Нестреляев с Сильфидой разобрали кольца с цыганкиной ладони, надели каждый свое, поцеловались без указки. A clavelita уж настоятельно подавала им чашу, в которой благоухало нечто вроде вина из розовых лепестков. Чуть только они его пригубили, их головы закружились, и тут крик – нет, не петуха, а проводницы купейного вагона – рассеял чары.

Проводница предлагала умыться, пока не закрыт туалет, и сдать постели, ибо поезд прибывает в Новгород. Нестреляев с Сильфидой молча переглянулись. Они садились в спальный вагон, не в купейный. На пальцах у них поблескивали обручальные кольца, которых и в помине не было при отбытии из Москвы. Едва Нестреляев пошевелился, из кармана его выкатилась препорядочная золотая монета. Сильфида остановила ее босой пяткой, подняла – монета на ее ладони саморазменялась на советские деньги. Путешествие по воле нездешних доброжелателей превращалось в свадебное. Возражения не принимались. Вернее, возражений не было. Приснившийся им обоим сон следовало принять за явь, что и было сделано.

Старый нестреляевский саквояж перестал подчиняться земному притяженью и легко плыл по воздуху, придерживаемый нашими путешественниками с двух сторон, если проявлял излишнюю прыть. Новгород окружил их сразу всеми своими церквями, понастроенными на бессчетну казну через каждые два шага. Вон они остались в полях на месте бывших концов когда-то огромного города. Друзья Людмилы и Руслана, сочувствующие свидетели превращений Алисы, вы не удивитесь, если я скажу вам, что саквояж отлично выполнял роль экскурсовода. Он явно задался целью показать своим хозяевам наиболее интересное и выискивал его, как хорошая собака спрятавшуюся дичь. Наши молодые разинули рты и беспечно отдались яркому зрелищу.

В обеденное время умный баул не упустил случая толкнуться в двери маленького кафе, за что в его чрево был положен пакет с пирожками, и он с новыми силами пустился по ему лишь одному известному маршруту. Кой-где помедлил, дал нашим мечтателям погрузиться в родной мир прошлого. В Новгороде мы рядом с Ваней жили. У них был сад такой большой, тенистый. Как теперь гляжу на зеленый сад, где с милым дружком мы резвилися. Народу не только что нет изводу, а и порчи нет.

К вечеру самостоятельный саквояж устремился по топкой тропинке в скит на Ильмень-озеро, и трость-дерево всколыхнулось, скрывая его владельцев. Уж солнце садилось, гусельный звон стоял в усталых от чудес головах Нестреляева и Сильфиды. Рыжеволосая, зеленоглазая врубелевская Волхова пела свою колыбельную. Саквояжик помедлил на берегу, потом дал обратный ход и потянул их в лучшую в городе гостиницу.

У порога гостиницы наши герои осадили волшебный баул, как норовистую лошадь. Кольца кольцами, а в паспортах у них черт знает что. Сильфида даже принялась снимать кольцо, но Нестреляев схватил ее за руку и спешно запросил по секрету свое ГИП. Пришел мгновенный ответ, что упомянутые граждане вчера сочетались законным браком в городе Москве. Не поверил, достал паспорта. В сильфидином паспорте как раз такой штамп и стоял. В нестреляевской имя-отчество-фамилия жены стояли новые, а дата была предыдущего брака. Нестреляев нахмурил брови. Штамп зарябил чернилами и установил дату вчерашним днем. Наши герои вздохнули с облегченьем и переступили порог гостиницы.

Вечерняя дежурная под впечатленьем вчерашней даты бракосочетанья поселила их в лучший двухместный номер. Как ты потом увидишь, друг читатель, из этого утром вышел немалый конфуз. Но до ночи нестреляевская голова успела родить еще только одну ясную мысль: что есть два восторга у человека – в любви и в творчестве. В том, что побеждает смерть, продолжая тебя назло ей и вопреки.

Утренняя дежурная ни свет ни заря застучала в дверь, зашипела свистящим шепотом: «Немедленно освободите номер, сейчас иностранцы!!! приедут». Бедные наши кролики понятия не имели, что такое расчетный час в гостинице, а симпатизирующие им всемогущие, должно быть, еще крепко спали. Изгоняемые из рая стали поспешно одеваться, ободряя друг друга приветливыми взглядами, направляемыми в дальние углы. Услужливый саквояжик заглотал, как хороший пылесос, всё ненужное в данный момент, и сам затянул на себе плохонькую молнию. Щелкнул замок, и наши герои появились в дверях, встреченные взглядом столь неприязненным, что у них немедленно вздулись бы лихорадка на губе и ячмень на глазу, не проснись в эту минуту от поднятого шума кто-то из их высоких заступников.

Вскоре Нестреляев с Сильфидой отрясли с ног прах не только злокозненной гостиницы, но и самого города, нарушившего законы гостеприимства. Они направили стопы свои во Псков. Увы – в белокаменном Пскове с вынесенными из церквей звонницами разыгралась как по нотам точно такая же история. Они снова подверглись в отечестве своем дискриминации по национальному признаку. Бедняги уж стали думать, что, где ни приклони они сонные головы, их тотчас подымут в воздух, как белых голубков тряпкою на шесте. Похоже, вся небесная иерархия не могла противостать отчаянной валютной жажде рехнувшегося народного хозяйства. И нерушимо сильный Псков, где столько воевод отсиделось противу нашествий с запада, сейчас не устоял.

Все, читатель, не бойся. Я не превращу «Путешествие Нестреляева» в изложение истории и географии России, подобно тому, как любимая мною Сельма Лагерлеф обошлась с путешествием Нильса.

В общем, времена были абсурдные. Пришлось бежать. Они пошли, щебеча, пешком вверх по реке Великой, оглядываясь на двусветный собор, зрительно выступающий вперед в панораме города, как Эльбрус из кавказского хребта. В третьей по счету деревне их приютили, и началась новая жизнь.

Сильфиду пришлось звать Ириною – она и была Ирина. Бабку, взявшую их на постой, звали Прасковьей, а деревня была Росстань. По утрам Сильфида выходила на крыльцо и пела тоненько: «Как по морю, морю синему, по синему, по Хвалынскому». Прасковья ее одобряла – пой в голос. Сама пела, пригорюнившись, все одну и ту же песню: «Мил уехал, я осталась да с малюткой на руках».

Корни сосен, подмытые рекой, выступали из высокого берега довольно страшными щупальцами. Такое место звалось «укрючье». Нестреляев и Сильфида, взявшись за руки, со смехом прыгали оттуда на маленькую песчаную отмель, не заметную сверху. Это было их царство.

Ели без хлеба картошку и тертый в миске зеленый лук, залитый молоком, что называлось окрошкой. Печь топили хворостом, за которым ходили на Костину гору. Разбойник Костя с семерыми сыновьями жил там и промышлял на большой дороге еще на памяти Прасковьиного отца. Бывал к ним попариться в бане, ради того росстанских не трогал.

Отсюда, из Росстани, наши герои ходили пеше поглядеть на Псков. Дорога тянулась розовой вересковой пустошью, под сереньким небом напоминавшей полотна Камиля Коро. Отдохнув душой, через несколько дней ушли по этой дороге насовсем, и саквояжик шалил, бегая взад-вперед, как веселый песик. Теперь их путь лежал через Вологду в Кирилло-Белозерский и Ферапонтов монастыри.

Видишь ли, любезный читатель, после того как наших с тобой молодых друзей в Новгороде и во Пскове не пустили со свиным рылом в калашный ряд, их вояж пошел несколько необычным путем. В глубь ли, на окраины ли России в эти годы соваться «дикарем» без изрядного груза продуктов никто не решался. Я сама видала, как битком набитый горбатенький запорожец держал путь к пустынным берегам Азовского моря. Его владельцы на стоянках выпускали пощипать травку привязанного за ногу гуся. Участь последнего была решена – семье предстояло съесть его по прибытии на место. А в Вологодскую область никто не дерзнул бы появиться без запаса сгущенки и тушенки на весь срок пребыванья. Да никто и не пытался, было совершенно бессмысленно.

Наши путешественники продвигались по бездорожью местами обезлюдевшими и бесхлебными. Некошеные пустынные луга приветливо махали им нехитрыми цветами. Сильфида плела венок и, немного поиграв, оставляла на березе для феи северного лета. По деревням доживали век старухи. Лучшим угощеньем служила пшенная каша на воде, политая подсолнечным маслом. Умный саквояжик начал подкармливать своих хозяев еще с Росстани, а теперь пекся о них неусыпно. Однажды лишь положив в него пакет с пирожками, они теперь всякий раз как расстегивали его капризную молнию, находили в нем – представь себе, друг читатель, все, что ты любишь покушать. Так что муки голода не отравляли им радости созерцанья прекрасных образцов русского церковного зодчества. А любовь их могла бы сейчас сообщить трогательную прелесть даже самому безобразному строенью.

Я теперь выхожу на одностороннюю связь с ними лишь изредка. Гляжу на них сквозь магический кристалл. Вот они сидят в Ферапонтове на холме над озером. Стройный собор дышит покоем им в затылок. Сильфида положила руки в подол, соединив длинные ладони. Она сама будто с фрески Дионисия. Наклон головы, линия спины стали удивительно традиционны. Чудо как восприимчива. Суббота, пыхтит баламут-катер, таща срубленный в той оконечности озера лес. Там он высок и прям – корабельный. Едет домой бригада и песни орет. На берегу собирают в кулак, расправляя, мятые деньги и отряжают за водкой двоих. Посланцы ящик несут, и медленно солнце садится.

Живые картины отражаются в светлых гранях моего волшебного кристалла. Что-то вроде Аполлинария Васнецова – «Родина» или «У озера». Какие-то дали, синие и узорчатые, как абрамцевские изразцы. Там за синими лесами есть еще леса, будто синего тумана встала полоса. Эти двое, которых мне так отрадно видеть вместе, движутся в живом пейзаже, жадно вдыхая родной воздух.

Вот сейчас застаю их в Кижах. Право же, отпуск, данный им небесной канцелярией, оказался долог – о, не кончайся! Я не вижу, что у них впереди, я боюсь туда взглянуть. Господи, он же ничего не пишет. У него даже рукописи нет с собой в этом хитром саквояже, который все больше думает насчет пожрать. И Сильфида, видно, считает, что у Нестреляева по приезде в Москву будет достаточно времени. А я не знаю, будет ли. Правда, он все время думает стихами, но это у него отродясь. Путешествие все длится. И поет, поет эту бесконечную песню о земле старый Нестреляев на темной улице Народного Ополченья.

Так вот, в Кижах. Они не слыхали, что он такой длинный – остров. Уже нагорожен забор и взымают плату за погляденье церквей. Получилась точь-в-точь резервация для туристов, тут же и пристань, снаружи нет ни души. Остров торчит спиной из воды, по гривке цветет иван-чай, гуляют в воде облака. Тропа все лугами, скошено – нету стогов. И некуда было им деться, намокли и утонули.

Церкви ушли за бугор, змеи шуршат в траве – идут уже битый час. Отколь ни возьмись пустая деревня, и там можно жить у остатних двоих стариков. Здесь есть часовня Кирика и Улиты, есть Параскевы и Варлаама – наверное, было отшельничество вдвоем. Так и те старики. Плавают только на лодке на ближние острова. Здесь сильные грозы. Кругом, по всему горизонту, в воду, в железное дно – в руду для петровских заводов бьют молнии. Ох, как близко ударило!

Рыба – единственная еда. Жарят ее на воде, масла сюда не завозят. За хлебом ходят на веслах в условленный день. Рыбу ловить может каждый дурак. Задумчивый Нестреляев сидит серед озера, за поплавком не следит, а глупая рыба клюет. Думает – лучше всего быть любимым, но коли уж Бог не судил, уютнее в монастыре, средь таких же людей, ни радостных, ни печальных. В миру беспокойно. С удочкой лучше вот так вот клевать клобуком. Это он вспоминает из Нестерова. Завтра – на Соловки.

Сидят на берегу в Кеми, ждут катера. То есть ждет одна Сильфида, в своей обычной позе, руки в подоле, ладони лодочкой. А Нестреляев пошел узнавать на заставу. Нет, сегодня не будет. Можно уйти с причала.

Если глядеть на море, в глазах синё, а оглянуться на берег – еще синее. Камни лезут из-под камней, в этом краю, наверное, нет земли. На камнях синий мох, в камнях синеют озерца, над ними стелются низкие синие сосны. Дома встают из прибрежных камней на сваях и ждут прилива. Вверх по реке водопад Подужемье. Над шумом его шиповник цветет и летают шмели, а бревна – бревна плывут с замиранием сердца к краю нависшей плиты. За двое суток на берегу они проглядели глаза. Катер пришел серед ночи, отчалил в светлое море, а солнце низко катилось по правой руке.

На Соловках не задержались. Тень слона с хоботом лежала на стенах богатыря-монастыря. Разум отказывался понять, как народ, сложивший все это по усердию камень за камнем, более полувека дает подлецам водить себя за нос. Удивительное дело, но Нестреляев сейчас совсем не помнил, что пришел с рубежа тысячелетий и уже дожил до московских нюрнбергских судов. Сильфиде он об этом ни разу не обмолвился, как Лоэнгрин Эльзе. То, что не существовало для них двоих, не существовало по определенью. Круг сузился, мир замкнулся. А чудеса – что чудеса! Все равно любовь чудеснее всех этих трюков, уж ее не переплюнешь. Оттесненное знанье будущего ушло в область снов и провидений. Нестреляев просто был тридцатилетним диссидентом образца 1971 года, неправдоподобно счастливым и не вполне адекватным реальной действительности.

Быстро же это он переметнулся. Предательский саквояжик продолжал его прикармливать – на Соловках вообще не было ни крошки еды. В столовой перловой каши хватало на сорок пять минут, последним в очереди не доставалось уже ничего. Вот так вот. На Соловецких островах дожди, дожди.

Беру в руки магический кристалл, медленно поворачиваю. Щурю глаза от пронзительных лучей, испускаемых его радужными гранями. Господи, они еще и в Эстонию попали! Это даже заранее не предполагалось. Экой резиновый получился отпуск, с целую жизнь. Откуда взялось столько отгулов, уму непостижимо. У Сильфиды еще туда-сюда, куда ни шло. Она программистка, а тогда, в 71-м году, существовало понятие машинного времени. Быть может, она работала в ночь, в праздник. А Нестреляев-то? Ну цыганка-гвоздика вмешалась. Или это я сама тяну время, не хочу, не решаюсь привезти своих героев обратно в Москву? Похоже, что так, нечего валить с больной головы на здоровую. А то цыганка, цыганка. Сама цыганка.

В Эстонии 1971 года еще понимали русский язык, хотя и неохотно. Молодые лучше, старые хуже. Я вижу свою Сильфиду. Белокурая, совершенно арийского типа, у матушки-синички была немецкая кровь. Силится объяснить что-то пожилой эстонке на смеси русского с немецким. Это в холмистой южной Эстонии. С каждого круглого озера видно пять круглых холмов, а с холма пять озер. Наверху громоздятся холмы облаков, по земле ходят круглые тени. Пюхе-Ярве красивее всех – чисто лубочное озеро. Круглые темно-зеленые кущи по берегам отражаются в круглых заливах, и облачных кущ белоснежная пена стоит в темно-синей воде. Лесные дороги имеют конец здесь. Наши друзья подождут среди хутора и, поклонившись, назад повернут. В лохматом гнезде стоит аист.

Сильфида толкует женщине, какого ей хочется моря. Чтоб были высокие берега и прибой – та называет место. Нет, чтобы берег резной был и в море торчали камни – та называет другое. Всю ночь их в Ревеле на вокзале опять гоняют, как голубей, едва вздремнут в уголке – verboten. Зато рано утром обходят они старый город снаружи и изнутри, открутив себе головы в детском восторге. Потом уезжают к морю с камнями в воде и резными желанными берегами. Они очень сильно резные, и если пойти от берега, через час уткнешься прямехонько в берег, в пустынный залив – над песчаной косою дубрава. В море и впрямь стоят камни, а дом их стоит на песке. На каждую лодку всю ночь светит прожектор, чтоб часом кто не уплыл.

И последний рывок – бросок в Питер. Милые мои, вы летите, точно листья, унесенные ветром, а еще длится беспечное лето. Можно подумать, за вами гонятся фурии. Вы заставляете меня писать какую-то романтическую чушь. Не слушают, уж сели в поезд, и он застучал колесами по самой романтичной в мире дороге Петербург – Ревель. Она идет высоким берегом моря – глянь, глянь, вон замок Раквере. Жуют горький шоколад и строят друг другу легкие гримасы. Если б этот поезд никогда не остановился, а очаровательная дорога прошла ну хотя бы вдоль всего побережья старой Европы.

Вот на цветной фотографии, отпечатавшейся в моей голове – снимок сделан магическим кристаллом, – Сильфида моет ноги в Неве под стенами Эрмитажа. Нестреляев сидит на лестнице, спускающейся к воде, сушит уже чистые ноги. Надевают стоптанные, но тщательно вымытые сандалии. Сдают в камеру храненья саквояж, прикинувшийся самым что ни на есть обыкновенным. Ходят целый день по Эрмитажу, как всегда взявшись за руки.

Идут по Невскому, вечереет. Одна адмиралтейская игла еще освещена солнцем. Сильфида останавливается у витрины художественного салона. Посмотри, ведь это же портрет гоголевского ростовщика. Нестреляев взглянул и обмер – Агасфер! Первое серьезное предупрежденье. Ищет, требует, кличет незримый посол Лилофею – дочь короля. Боже мой, как ты впечатлителен. Знай я, что тебя это на полчаса вышибет из колеи, ни за что не ткнула бы пальцем в чертов портрет. Куда же мы идем? Нестреляев силится вспомнить телефоны петербургских друзей. Что же он, про свой персональный суперинтернет вообще забыл? Уж тот ему выдал бы всю телефонную книжку. Петербург, я еще не хочу умирать – у меня телефонов твоих номера.

Обстановку разрядил Сашка Егупецкий. Любимый сын разведенных родителей, Сашка с детства привык жить то в Москве, то в Питере, и сохраняет таковое свое обыкновение. А, Нестреляев, наконец-то я вижу твою музу. Вы похожи на Аполлинера и Мари Лорансен с картинки Анри Руссо. Очень приятно. Рукопись с тобой? Завтра покажем кой-кому. Нестреляев строго взглянул на саквояж, прекрасно зная, что рукописи туда не клал. Пусть попробует не выручить! Саквояжик кисло улыбнулся разошедшейся за время их скитаний молнией и рукопись выдал. То-то. Сашка взвесил толстую папку на руке. Где ночуете? Нигде? Пойдемте. Сашка помоложе Нестреляева – тридцатилетнего Нестреляева, я хотела сказать – у Сашки тут еще дед жив. Николай Константиныч, они давние выкресты. Пошли к деду – обрадуется, все трое переночуем.

Позвонили, на пороге явился дед – о, Господи – Агасфер, только в домашней вельветовой куртке и полосатых брючках на резинке. Нестреляев затоптался на площадке, не смея ни войти, ни обратиться в бегство. Однако ж Агасфер ничем себя не выдал, а Сашка тем временем втащил оробевшего Нестреляева в квартиру, куда уж вступила Сильфида, ведомая галантным стариком. Нестреляев теперь редко когда вспоминал о подаренных ему силе и дерзости – собственный природный характер постепенно отыгрывал свое.

Ночью Агасфер Нестреляеву никаких пакостей не строил и даже утром стал меньше похож на себя самого – Агасфера. Впрочем, Нестреляев до самого выхода из дому не решился прямо взглянуть на него. Пошли к обещанному кой-кому показывать рукопись. Сашка объяснил этому питерскому прозаику, что Нестреляев здесь проездом и очень просит посмотреть написанное им до вечера. Тот взялся. Вечером, отдавая папку, сильно расхвалил нестреляевскую прозу, все больше те места, коих автор вовсе не помнил, а вернее не видал в глаза. Да, а что это рукопись так потолстела за полтора месяца их отпуска? Выйдя из подъезда, обеспокоенный Нестреляев попросил своих двоих подождать и стал в вечернем свете глядеть, в чем дело. Дело разъяснилось к чести или не к чести саквояжика. Блюдя достоинство нерадивого хозяина, он не решился представить Сашке папку того же веса, что был нагулян если не до Сашкиного визита на Сретенку и неудачного похода в литобъединенье, то во всяком случае до отъезда из Москвы. Недолго думая своим саквояжным умом, он надставил нестреляевский текст по собственному разуменью. Увы, у этого баула был хороший кулинарный и дурной литературный вкус. С питерским прозаиком, похоже, дело обстояло точно так же. Во всяком случае, пахло в его квартире очень вкусно.

Обнаружив подлог, Нестреляев сломал с куста прутик, и они с Сильфидой по разу хлестнули провинившегося. Впредь не шкодь, как кот Бегемот. Сашка принял все это за игру, а саквояж остался при том мнении, что хозяин сам виноват, каковое я полностью разделяю.

В промежутке между двумя визитами к щедрому на похвалы литератору много чего было. Ходили втроем по городу. Нестреляеву в каждом встречном еврее чудился Агасфер. Он с грустью подумал, что у него развивается распространенная фобия. Милый Сашка чирикал над ухом с обычным своим остроумьем. Но, взглянув невзначай в его сторону, Нестреляев на мгновенье увидел ту же преследующую его физиономию.

Когда-то после смерти матери в течение нескольких лет Нестреляев, внезапно подняв глаза на улице, различал ее лицо в толпе встречных людей. Может быть, она и вправду некоторое время оставалась поблизости, следя из тонких миров его неуверенные одинокие шаги – он был тогда еще очень юн. Но видеть на каждом шагу Агасфера было жутко. Нестреляев вовсе опустил голову и смотрел лишь себе под ноги. Зашли с Сашкой вместе на переговорный пункт позвонить на Чистые Пруды, что здоровы и завтра возвращаются. На табло стояла дата – 18 августа 2001 г. Сильфида подняла брови и спросила с легким недоуменьем – какое, милые, у нас тысячелетье на дворе? Посмеялись вдвоем, Сильфида с Сашкой, а кофе пить отправились втроем. Едва сели за столик, музыка в кафе смолкла. Радиодиктор начал что-то говорить, поперхнулся и продолжил: «…обвинительное заключение новых нюрнбергских судов в Москве…» Сашка переспросил – что, что??? Но радио уж опять играло ту же мелодию. Нестреляев чувствовал себя как волк, обложенный флажками.

Поехали в Петергоф. Там встретили цыганский табор, расположившийся прямо на газоне. При их приближенье встала одна фигура с неописуемо гордой, заметной осанкой. Взметнула десятком розовых юбок, уронила тяжелые косы, поклонившись им до земли. Потом медленно ушла – одна, никем не сопровождаемая, и пропала в темной зелени. Невесть откуда взявшаяся туча пошла на солнце быстро и алчно. Солнце послало Нестреляеву в глаза яркий упрямый луч и тоже скрылось. Гроза зарокотала, зарыкала низким басом. Наши молодые люди поспешили из парка.

Поезд уходил в половине первого. Пошли скоротать вечер в питерский диссидентский дом. Заложив телефон подушкой, обменивались невеселыми новостями. У кого был обыск, что нашли. В чьем-то доме постоянно шарят в отсутствие хозяина. Кого вызывали, о чем спрашивали. У кого-то был суд, сколько дали. Пролез ли кто из наших в зал суда. Что передать из вещей. Кто где сидит, как здоровье. Кто-то объявил голодовку, сколько уже дней. Какие беды в семьях заключенных, чем можно помочь. Нестреляеву вдруг отчаянно захотелось в свой бурный и свободный 2001 год. Только вот таким, тридцатилетним, чтобы увидеть лучшие времена. Но он чувствовал, что этого просить нельзя. И так там, в верхах, изволят гневаться, по всему видать. Но по крайней мере ободрить здесь сидящих ему будет позволено? Не запрашивая разрешения, Нестреляев открыл рот.

Ребята, сказал он, слушайте меня, я говорю очень серьезно. Я знаю, что будет дальше. Это все начнет сыпаться через четырнадцать лет и еще шестнадцать лет будет мучительно рушиться. В апреле 85-го года будет первая московская весна, а в апреле 2001-го – вторая. В конце этого второго апреля в Москве начнутся новые нюрнбергские суды – над коммунистической тоталитарной идеологией. Вы доживете и обнимете друг друга в этот день. Международный трибунал вынесет серию приговоров, и вопрос наконец-то будет закрыт. Больше с этим никто не сунется.

Переглядываются. Качают в сомнении все головой, не могут рассказу поверить. Переводят разговор на другое – кто как перебивается из уехавших. Их пока что единицы.

К вокзалу шли пешком. Саквояжик перестал таиться и отплясывал жигу на глазах у изумленного Сашки. Видно, ему страсть как хотелось домой на Сретенку. Сашка под занавес по новой начал внушать Нестреляеву, как здорово на Брайтон Бич. Ничего не поделаешь, рождается новый миф. Нестреляев буркнул: «Слушай, Сашка, ты-то умница, не вешай мне лапшу на уши. Я был в твоем сволочном Брайтоне. И вообще ты русский, не вздумай отпираться». По факту бессовестного вранья насчет пребыванья на Брайтон Бич миролюбивый Сашка решил дела не возбуждать. Уж где этому недотепе Нестреляеву сподобиться видеть Брайтон. Как разговаривает умный еврей с глупым? Высокомерно, надменно и из Нью-Йорка. А с этим и говорить нечего. Но последнее замечанье Нестреляева достигло Сашкиной души. Он подумал и вздохнул: «Верно, русский, как Исак Ильич Левитан, не меньше. Выкрест в четвертом колене, но со стопроцентной еврейской кровью». Сашка утих, утешенный сознаньем своей чистокровности. Сильфида обняла их обоих за плечи, и они втроем дружно замурлыкали в унисон: «Вечерний звон, вечерний звон…»

Ну, хватит мне молоть. Перед смертью не надышишься. Пора отправлять моих двоих в Москву, навстречу их судьбе. После полуночи сели в поезд. Провожающий, бессонный Сашка Егупецкий, вышел из вагона. Вот тронулся поезд – обрушился мост. Обручальные кольца соскользнули с белых рученек, обернулись золотыми монетами, звякнули об пол и закатились в щель вагона, как волшебное зернышко граната, заключающее в себе жизнь джинна. Нестреляев схватился за паспорта – в его паспорте снова стоял прежний злополучный штамп, а Сильфидин был пуст.

Конечно, Нестреляев отлично помнил, что ему еще надо переселить и воссоединить экс-жену с сыном. Для этого было необходимо, как говорится, вернуть изложенного жеребца в первобытное состояние. Но ему все равно стало грустно. Они молча легли на верхние полки, помахали друг другу ручкой и закрыли глаза.

Нестреляеву приснился обычный его сон – будто он бежит, за ним гонятся. Перемахнул через забор, упал навзничь лицом в высокую траву, и преследователи пробежали мимо. Гроза всё ворчала над крышей вагона. Однако ж поезд ушел из-под тучи, а Нестреляев, похоже, пока что оторвался от погони. Утро в Москве было серенькое, но все же утро. Люди на перроне и в метро были самые что ни на есть обыкновенные. Если в ком и прятался гоголевский ростовщик, то в будничной суете это было незаметно.

Отведя Сильфиду на Чистые Пруды, Нестреляев с полегчавшим саквояжем (теперь его приходилось тащить) отправился к себе на Сретенку. Едва открыл входную дверь – в коридоре зазвонил телефон. Через минуту он уже знал, что очередной ведомственный дом на работе его экс-жены сдан, и она паче чаянья получила в нем квартиру из двух! изолированных! комнат. La clavela на прощанье поворожила сладкими губками. Жена поблагодарила терпеливого экс-мужа, чмокнула в трубку. Заверила, что мальчик будет жить с нею и будущим отчимом, которого она готова сегодня же представить Нестреляеву. Пусть приходит к восьми в новостройку, проспект Жукова, дом такой-то, квартира такая-то. Ей уже дали раньше ордера смотровую и ключ. Кстати поможет вынести строительный мусор – этого добра там навалом. Нестреляев передал благую весть на Чистые Пруды – Сильфида успела залезть в ванну. Надел старые короткие брюки и ринулся на Хорошевку. Встреча с любовником жены, из тени в свет перелетающим, его, счастливого, не пугала.

Возлюбленная пара не шла. Нестреляев, задумавшись, уж наверное три часа сидел на каких-то деревянных козлах, заляпанных известкой. Все силился вычислить, из какого окна будет выглядывать его сын, поджидая отца в назначенный день. Бедняга, он не думал о том, насколько отвык от него десятилетний мальчик. Нейдут. Ох, не поругались ли. Это было бы неблагоприятно для Нестреляева. Но ему сейчас трудно было испортить настроенье. Нет, нейдут. Шдманула, тдвела. Больше ждать не имело смысла. Нестреляев встал и пошел со двора, весело свистя.

Горячая мгла давно уж лежала на неуютном проспекте. Со стороны Серебряного бора дул сильный пыльный ветер. Нестреляеву почудился запах сосен. Нервный человек, он никогда не умел толком дождаться никакого транспорта. Уходил с остановки, тот его обгонял, он досадовал. Сейчас проспект был пуст, насколько видел глаз. Вечный пешеход Нестреляев пошел своими ногами посеред мостовой, оглядываясь поминутно, не нагоняет ли его синий троллейбус. Илья-пророк прокатился в колеснице над нестреляевской головой, полной самых что ни на есть радужных планов. Скоро развод, женитьба. Второе обретенье сына. На работе он распустит павлиньим хвостом свои необыкновенные способности. Авось вывезут. Устроит новый дом, задарит заброшенного им мальчика. Так думал он, как тот герой «Медного всадника», а судьба уж нетерпеливо била копытом.

Возле улицы Народного Ополченья его поджидал Агасфер. Удивляться не приходится. Только в полном и совершенном беспамятстве можно было переться через этот пятачок, где каждая пядь земли готова взорваться под ногами. Нестреляев мгновенно лег на другой галс и полетел на всех парусах по бульвару, прикрываемый памятником уходящим на войну ополченцам. Не помогло. На следующем перекрестке Агасфер уж стоял наперехват под фонарем на мостовой, неумолимый, как само время. Не так было в вечно повторяющемся страшном сне Нестреляева, что приснился ему в поезде. Там ему удавалось обмануть судьбу, а здесь вынесло прямо на засаду. Еще он взлетал в том сне. Но Агасфер, словно читая его мысли (уж он наверное давным-давно оборудовал свою голову), зловеще приподнялся на полметра над мостовой. Нестреляев с тоской вспомнил Вия, метнулся. С поразительным проворством метнулся за ним его преследователь, развевая по беспокойному ночному ветру темные одежды. Настиг в полете, как сокол голубя. Щелкнули в воздухе наручники, знакомая зарница сверкнула, озарив трубы ТЭЦ, и будто что тяжелое упало в стороне Серебряного бора.

Нестреляев тянул вверх изо всей силы, чуя погибель внизу. Но злодей повис на его руке чугунной тяжестью подобно пушечному ядру, привязанному к выброшенному за борт пирату, и посадил на асфальт. Нестреляев напрягся, вызвал в памяти лицо Ильи Муромца и молодую зеленую траву в весенней степи. Рука вздулась твердыми мускулами, наручник лопнул и бессильно заболтался из широкого рукава Агасфера. А освобожденная рука Нестреляева сохла на глазах. Он в ужасе ощупал эту руку старого человека другой рукой старого человека. С тревогой тронул поредевшие волосы. Агасфер пристально поглядел на него в темноте светящимися кошачьими глазами. Рассмеялся нехорошим смехом, повернулся на 180 градусов и медленно пошел прочь, не оглядываясь, походкой человека, выполнившего свой долг. Нестреляев же заковылял на негнущихся, непослушных ногах к троллейбусной остановке.

Долго ли, коротко ли – приехал на Сретенку. Его ключ не открыл двери. Позвонил, заспанная старенькая хозяйка в капоте нескоро открыла, поглядела на него с удивленьем. Он рассыпался в извинениях, вышел из подъезда. Доплелся до Чистых Прудов, сел на скамейку поближе к домику лебедя и заснул тяжелым сном. Во сне он видел Сильфиду. Она объясняла ему терпеливо, что никто его не обманывал. Все это можно толковать по-разному. Ему было даровано не тридцать лет жизни, а без малого четыре счастливых месяца, которые стоили половины жизни. И на том спасибо. После таких счастливых дней не жалко и умереть. Потом поцеловала его и взлетела, и лебедь взлетел за ней, а Нестреляев остался. У Нестреляева во сне сжалось сердце. Ему показалось, что она тоже из небесных властей, из тех, что вводят нас во искушенье. И лебедь, должно быть, с ней заодно.

Но когда он проснулся, будто от внезапного толчка, лебедь на плаву простодушно чистил перышки, как в тот первый день. А Сильфида – вон она выходит с сумкой из подъезда, только что-то опустила голову, на нее не похоже. Идет к булочной. Нестреляев незаметно дождался у порога ее выхода, взглянул ей прямо в лицо и спросил: «Черный мягкий?» Она тоже взглянула ему в лицо и ответила приветливо, но без улыбки: «Мягкий». У нее опять был этот легко узнаваемый вид mal-aimé. Даже загар пропал, будто они не лежали на песчаных отмелях под холодным северным ветром. Нет, она не из тех, издевающихся над смертными. Она такая же жертва. Нестреляев пошел на территорию своей любви, к Эйнему на стрелку, стараясь не горбиться и напевая с настоятельной жалобой в голосе: «Wer nie sein Brot mit Tränen ass…» Тоска не дала себя убаюкать и росла, как змея под колодой.

На стрелке околачивался бравый чугунный Петр. Нестреляев любил его – русскую силу и славу – в любом обличье. Так нет же, приколота ехидная записка: вас де тут не стояло. И впрямь не стояло, когда они с Сильфидой тут стояли. Где тут было ему, здоровенному, поместиться. Вся площадка была занята их необъятным счастьем. Стояли-ворковали, обтекаемые с двух сторон рекой, как бездумной летой. Лето было в начале и ночи светлы. Теперь, в конце августа, день стремительно пошел на убыль, а нестреляевская жизнь вразнос. Пропади все пропадом. О работе Нестреляев вообще не вспомнил. Хоть трава не расти. Сюда, на стрелку, приползет он, как раздавленный медным всадником Евгений, после долгого одинокого шатанья по улицам с тяжким бременем горя за пазухой. Здесь упадет вниз неузнаваемым лицом. Здесь найдут его и похоронят ради Бога.

Долго текла река, рябила серыми волнами и походила на старую стиральную доску. Под мостом Мирабо тихо Сена течет и уносит нашу любовь. Пришла другая пара, Нестреляев освободил место счастливым и незаметно перекрестил их. Ушел, дошел до метро Полянка. Вот оно, а тогда, в счастливые дни, его тут не стояло. На Ордынке, на Полянке тихо музыка играла. Сейчас дул ветер, и время трудно прорывалось к рубежу тысячелетий, ломая хребет Нестреляеву.

Возле метро он остановился и задумался, куда ж ему ехать. К этому дьявольскому внутреннему интернету у него больше не было доверия. Все же запросил для проверки, где он сейчас живет. Ответа не последовало. Его отключили от сети. Что ж, удивляться нечему. Кончен бал, потухли свечи. И денег в кармане что-то не находилось. Должно быть, растряс, бегая от рока. Потоптался возле контролерши и тихо промямлил, что забыл дома кошелек. «Ладно, иди уж», – разрешила та с покровительственной интонацией. Нестреляев обратил вниманье – пока еще пятачки. Поехал на Сокол.

На Соколе, как и тогда, в его весенний пробег по сцене, наблюдалась мешанина времен. Мороженое без понятия лезло ему на глаза – сугубо доперестроечное. Перед метро заслоном стояли баркашовцы с кокетливо заплетенной русской свастикой на рукаве – протягивали черные брошюры. Нестреляев пугливо шарахнулся. Кричащий пережиток кумачовый лозунг дразнил робкую еще церковь с перил по-генеральски солидного дома. Во дворе его зюгановский агитатор собрал просоветски настроенных пенсионеров и уж переходил от иносказательных псевдонародных фраз к привычному райкомовскому словарю. Нестреляев нырнул в подъезд.

Что ключ не открыл двери, он тоже не удивился. Позвонил, вышел угрюмый Пашка Тигролапов. Не стал тратить слов на Нестреляева, а просто спустил его с лестницы, причинив ему столько мелких травм, что потянуло бы на хороший бюллетень. Сил сопротивляться не было – и то не диво. Нестреляев вышел на улицу пошатываясь. Поглядел – пейзаж сменился за те пять минут, что он провел в подъезде. Видно, Пашка мощным ударом окончательно стряхнул градусник времени. Лозунг с крыши спал неряшливыми клочьями, как слезшая обожженная кожа. Побелевшая церковь охорашивалась, поблескивая нарядным крестом. Кругом стоял какой-то шорох, будто железо с шумом перемагничивалось. Нестреляев в последнем проблеске всеведения услыхал – это мировоззренье в приученных к единомыслию головах дружно разворачивается на диаметрально противоположное. Все, установилось. Нестреляев покосился для проверки в тарелочку с деньгами у мороженщицы. Разночтений быть не может. На дворе сретенье второго тысячелетья с третьим. Наш горемыка расставил все точки над i и потащился в свою отдельную квартиру возле Серебряного бора. Только сейчас ему туда совсем не хотелось.

Пошел, прижимаясь к церковной ограде. Ты можешь по траве зеленой всю церковь обойти. Выскочил почему-то на середину площади. Водитель 100-го автобуса притормозил круто, с визгом, и вылез бить Нестреляеву морду. Но, увидавши выраженье этой морды, оставил свое намеренье, только высказался от души. Нестреляев убрался с мостовой, сел в 61-й троллейбус и вырубился. Спохватился возле Карамышевского шлюза, сошел. Потом машинально сел на вовсе редкий 243-й автобус, заехал на остров Мневники. Вышел у заброшенной, невероятно длинной сукноваляльной фабрики. Нарочно пошел дорогой, с которой и свернуть-то некуда, между проломами в фабричной стене и заросшим, тинистым рукавом реки. Может, кто убьет, возьмет грех на душу, и топиться не придется.

И впрямь вышел из-под осыпающихся штукатуркой потолков человек страшного вида, с распухшей битой губой. Нестреляев покорно остановился. Но тот сказал миролюбиво: «Вселяйся, бог с тобой, всем места хватит». Это был явный знак того, что где-то там наверху нестреляевская смерть пока что не санкционирована. Надо влачить жизнь дальше. Вон его ангел-хранитель мелькнул впереди на тропе. Нестреляев тихо выбрался с осыпающегося берега на открытое место, где зловонно горел вывозимый со всего района мусор. Посмотрел на огороды в излучине реки. Солдаты уж копали раннюю картошку и пекли тут же на мусорных кострах. Дали и ему – сытые сюда не заходили. Дожевывая картошку, Нестреляев подходил к автобусной остановке.

Из городской деревни Терехово к столбу с табличкой высыпало гулянье. Автобус все не шел. Женщина за сорок, приплясывая, очень артистично спела целый триптих частушек. Часть первая, 7–8 куплетов – похвала себе:

Меня мамка уродила

Да во середу.

Я и с заду хороша,

Да и с переду,

потом похвалила каждую часть своего тела в отдельности. Часть вторая – поношенье мужа, тоже 7–8 частушек:

Меня мамка выдавала,

А я просто не могу.

А я выйду при народе,

Откажуся на кругу,

и дальше почленно охаяла его. Часть третья, наиболее традиционная и соразмерная первым двум – восхваленье миленка. Потоптались, не дождались и убрались допивать. Тоска опять высунулась из бурьяна.

Вот и единственный на маршруте 243-й автобус пустым вертается назад. За ним послан. Нестреляев сел и был неукоснительно доставлен на улицу Народного Ополченья. Очнулся перед дверью своей одиночной камеры, в которую превратилась некогда любимая нора.

Эту дверь его ключ открыл. Берлога все-таки проявилась в прежнем своем качестве. Дома стены помогают. Книги со всех стеллажей стали что-то тихо говорить Нестреляеву, я даже не слыхала, что именно, но, верно, что-то утешительное. Нестреляев махнул им рукой помолчать, сел зализывать рану и думати думу.

В открытое окно дышала грозовая мгла. Психически неустойчивое рабочее население хрущевки было определенно беспокойно, усталость не могла угомонить его. Домывала балкон женщина, вдосталь наломавшаяся черной работы за день и начало душной ночи. Заискивающе спрашивала глубину своей единственной комнаты: «Валерочка, правда, хорошо, когда дома чисто?» Валерочка молча пыхнул в темноту дымом хорошей сигареты. С другого балкона послышались пьяные мужские всхлипы. Внизу кореши тузили друг друга и сбивчиво уговаривали балкон: «Саша, не расстраивайся. Саша, отопри». Затрещало дерево – полезли битый небитого утешать. Благополучно влезли, и голоса ушли в глубь квартиры. Сна на всех не хватало. Все же четверть часа Нестреляеву досталось. Ненадолго провалившись, он увидел анджейвайдинский канал, решетку в конце наклонно идущего зловонного тоннеля и над нею надпись: no exit. И скорее вон из такого сна в жесткую бессонницу.

Уже закаркали перед рассветом вороны и застучали бутылки, выбираемые из мусорного бачка. Вся жизнь проснулась, и день настал. И мысли Нестреляева при свете его были уже не столь мрачны, как раньше. Право же, Сильфида не из тех, кого пугает потустороннее. Надо открыться ей, она поверит. Повторить день за днем все их разговоры наедине за эти почти четыре месяца. Только не навязывать своей старости. Договориться о встрече в ином мире. Нестреляев не верил, что для этого надо обвенчаться. Нет, нет, он ее и так узнает. Где? В этом-то дантовском вихре, стремящем живших во все времена от Адама и Евы? О рае Нестреляев почему-то не подумал. Вновь тайна смерти сплелась с тайною любви.

Главное сейчас – поговорить с ней. Вдвоем они что-нибудь придумают. Умереть вместе? Нет, нет, пусть она живет. Утро не то что брезжило в окно, а вовсю сияло – о, не сияй! Не ждать, пока увидит ее, позвонить сейчас – вдруг она узнает голос, не видя лица. Подошла сестра. Переспросила: «Сильфиду?» – «Ирину», – поправился Нестреляев. «А, это вы – ее новый начальник? Она ушла на работу вовремя, должна уж там быть». Да, она уж там была. Взяла трубку рабочего телефона и тоже удивилась приветливо и печально, кто такие Сильфида с Нестреляевым. Апеллировать к недавнему прошлому было бесполезно, оно стерлось. Лишь новая грусть появилась в интонациях Сильфиды. Что-то в ее подсознании знало об утрате. Но чужому старику Нестреляеву нечего было сказать этой Ирине.

Тут умный мой герой безо всякого дьявольского интернета, своим вещим разумом сообразил, что это еще цветочки. Через пару часов он может не обнаружить не только себя в памяти Сильфиды, но и самой Сильфиды в природе. С этими силами не шутят. Он так бежал на Чистые Пруды, что едва выдержало сердце. Но возле пруда остановился. Что-то не так. Где лебедь? Прицепился к своему ровеснику-алкашу. Ишь, чего захотел! Подайте ему лебедя. Его уж много лет как съели. Час от часу не легче. Через несколько минут Нестреляев уж звонил во все звонки знакомой двери.

Вышло много народу, но всё не те. Стал спрашивать вдову Ирину Алексеевну с дочерьми Ириной и Татьяной. Никто этих имен не знал. В их двух смежных комнатах жили совсем другие люди, и весьма давно. Нестреляев ринулся в ЖЭК, прорвался в не приемные часы в паспортный стол. Оросил открывшееся окошко паспортистки горючими слезьми. Та решила, что он идет из длительного заключенья и ищет мать с сестрами. Подняла старые домовые книги из хранилища. Ответила с сожаленьем, что в 1971 году пожилая женщина и две ее дочери такого-то возраста по этому адресу не проживали, а жила семья совсем другого состава. Посадила Нестреляева на стул, подала стакан воды. Посоветовала ни в чем не доверять памяти, даже в именах. А то вроде мать Ирина, а старшая дочь Сильфида, не то обе они Ирины? Пусть поищет старых документов или хотя бы писем. Господи, даже не родные? Неужто он через тридцать лет ищет невесту? Паспортистка даже спросить боялась. При всем ее горячем участии Нестреляев ушел подчистую ограбленный. Прошлого просто не было. Над ним жестоко насмеялись боги. Видно, он слишком настойчиво просил того, чего просить не должно. Но если боги обманщики – не стоит жить на свете. Так вскричал Мизгирь, убегая топиться.

Топиться в Чистых прудах Нестреляеву было неловко. Он просидел долго на скамье при дневном свете в окруженье вежливых молодых матерей с колясками. Затем еще сидел в сумерках с компанией пожилых алкоголиков обоего пола. Сидел еще в темноте один, разговаривая с тенями прошлого, давнего или недавнего – он теперь и сам не знал. Потом пошел к метро. Вышел как путный на Соколе, перекрестился привычной рукой на церковь и раздумал топиться. Сел в троллейбус, зазевался и опять уехал дальше, чем нужно. Вернулся, пройдя пешком один квартал. Вот и он, Агасфер, неподвижно стоит, как аллегория судьбы, на углу улицы Народного Ополченья, и фонарь качается над ним от ночного ветра. Нестреляев хмуро протянул руки. Но у Агасфера, похоже, больше наручников не было. Нестреляев их разорвал, аки раб свои цепи. Да и сковывать его уже не имело смысла. Он сам пришел сдаваться могущественным властям. Бегать от рока стало бессмысленно – ему больше нечего было терять.

Более того, Нестреляев сам крепко ухватил Агасфера за выцветший рукав – небось, теперь не уйдешь без ответа, собака. Вдали блеснула дежурная молния. Ударило где-то совсем рядом. Чертовски наэлектризованный был этот мерзавец Агасфер. «Ну что ж, теперь можно поговорить о бессмертии», – сказал он Нестреляеву безо всякой издевки. «Всегда готов», – отвечал упрямый Нестреляев. Они как раз были возле бывшего Дома пионеров.

Еще немного прошли молча, сели на рельсы около будки, что на улице Народного Ополченья при въезде в нехорошую зону. Я, сказал Агасфер, видел ранние и поздние времена. Я прожил два тысячелетья, мне можно верить. Я – символ вечности моего народа и символ его проклятья. Есть народы, отмеченные особой печатью. Им заведомо достаются великие испытанья и великая хула. Остальное – частичная награда неслыханных усилий и невиданных талантов. Вы еще в начале своего пути. Не страшитесь будущего – вам отпущено много времени. Что такое вечность, не знаю даже я, произнося это слово. О твоем личном бессмертии я не хочу говорить. Все, что мне известно, я сказал тебе при первой встрече. Ты сам выбрал иной жребий, жребий любви и смерти. С твоим бессмертным поэтическим даром это сравнимо, я не спорю. Но и оправдывать тебя не берусь. Ищи новых пророчеств в том единственном месте, где сможешь их найти.

Агасфер забормотал на древнем языке, все тише и тише. Замахал широкими рукавами, что твоя Василиса Премудрая, пляшущая на пиру. Синие птицы снов целыми стаями вылетели из его рукавов. Нестреляев спокойно подумал, валясь ничком на шпалы подозрительной городской узкоколейки: «Чужие державы хвалой стоят, а наша и хайкой удержится». В грустном сне ему привиделось изгнанье из рая. Они с Сильфидой, сбросив счастливый загар, прикрывшись руками, брели с зеленой лужайки. Над этим газоном висел, как на елке, сердитый ангел, трепеща такими знакомыми Сильфидиными же стрекозьими крылышками.

Проснулся Нестреляев в хорошо узнаваемой, но уже здорово поблекшей от долгого знойного лета девственной степи начала второго тысячелетья. Ангел не парил в небе над пожухлой травой. Лишь большая хищная птица из тех, что живут на старом кургане в широкой степи, стояла над его головой, вызывая чюрлёнисовские ассоциации. Да тучки небесные, вечные странницы, степью лазурного, цепью жемчужного, мчались своим чередом – с милого севера в сторону южную. Северный ветер разгулялся в степи и чуть не оторвал Нестреляеву голову, когда он приподнял ее с каменного изголовья. Это было обомшелое основанье того самого камня на распутье, покрытого трещинами и таинственными письменами. Над камнем-скрижалью шумело пыльными задубевшими листьями препорядочное дерево. Если это тот молодой дубок так шустро вырос, есть все основания предположить, что прошло тридцать честно отсчитанных лет. Ильи поблизости не было видно, ищи-свищи. Нестреляев нашарил в кармане очки, что не носились все счастливое время. Нашел бумагу и карандаш. Сел по-турецки напротив камня и серьезно занялся его изученьем.

Солнце все реже проглядывало из клубящихся сплошным потоком перламутровых туч. Смолкли голоса птиц в степи, и писк, и шорох, и звон в сухой траве – все смолкло. Притихло так, что давно уж бессознательный ужас объял бы душу Нестреляева, не будь он так поглощен изученьем скрижали. Как бедный Герман свое «тройка – семерка – туз», повторял он заданную ему таинственными силами головоломку. Полжизни даруется. Жизнь отдать. Не сойти с места. Стоять вечно. Через тридцать лет поспеешь еще на одни проводы. И все это с домыслами, за правильное прочтенье он никак не смог бы поручиться.

Уж не только что солнца, а и света дневного не стало видно. Потемневшие тучи неслись бесовским роем на условленный шабаш. Громыхало со всех сторон, будто все театральные машины включили за сценой. Молнии со всех сторон били в высохшую степь, куда ни оборотись. Как еще трава не горела, можно было диву даться. Жуткая сухая гроза, конец света. Нестреляев сидел не сходя с места, подобно японскому военачальнику в сраженье. И перекрещивающиеся взоры с гневного неба буравили его выпотрошенную голову, из которой вынули суперсистемы, ровно из угнанной машины.

Вдруг на него нашло озаренье. Мозаика сложилась в его напряженном мозгу, пасьянс наконец сошелся. Тридцать лет – половина жизни – были ему ассигнованы целевым назначеньем, единственно на реализацию его нового дара, просто как приложенье к нему. Предполагалось долгое аскетическое служенье, ничего общего не имеющее с признанием и успехом. Через тридцать лет он должен был вторично выйти на рубеж двух тысячелетий с иным итогом. Полноправно сесть за длинный стол, к которому Агасфер загреб его с не соответствующим своему двухтысячелетнему возрасту легкомыслием. Спецоборудованье его бедной головы во время сиденья на суперстадионе было чем-то вроде плановой хирургической операции. Выданные ему без расписки, но подотчетно тридцать лет жизни были им израсходованы не по назначению. В пересчете на обычное человеческое счастье, при несметно высокой его индивидуальной цене для неизбалованного Нестреляева, это как раз и составило без чего-то четыре месяца. Таков был валютный курс. Шагреневая кожа сжалась до дюймового размера. За ним прислали, требуют к ответу.

Что ж, по крайней мере честная Сильфида в его сне на Чистых Прудах опять сказала правду. С ним поступили по совести. Он сам сделал свою ставку. Полюбив, мы умираем. Тут Нестреляев спохватился – а как же Россия? И сам себе ответил: «А Россия будет жить вечно». Вот скрижаль ее судьбы. Уж он обыскался этой скрижали. Будет стоять вечно, не сойдет с места этот всеми громами небесными крушимый камень и земля, в которую он уходит своим мощным основаньем. И Нестреляев встал перед этим камнем. На его обнаженную голову наконец-то хлынул долгожданный ливень.

Гроза уж бушевала прямо над ним, супергроза на конец тысячелетья. Градом сыпались правительства и падали мощные империи. Теперь Нестреляев стоял под огромным деревом (черт его знает – прежний дубок, выросший до гигантских размеров, ливанский кедр, секвойя или баобаб), что в любом случае было небезопасно. Падать оно не падало, но при блеске молний уходило в небо и уносило, утягивало с собой Нестреляева. Ступни его давно оторвались от земли и болтались неведомо где. Снизу вроде бы женщина в довольно длинной юбке пыталась дотянуться и отереть их распущенными волосами. Но у Нестреляева уже не было поползновенья спрыгнуть, хоть никто и не держал. Уходить так уходить. Чего уж там – тысячелетье уходило, как вчерашний день. И – смотрите, земля убежала. Там, внизу, кто-то пел стройным дуэтом:

Край покинем мы навеки,

Где-е так страдали,

Где-е всё полно нам

Бы-ылой печали.

Та-ам снова ра-адость

На-ам улыбнется…

Нестреляеву уже ровным счетом ничего, ничегошеньки не было жаль. Ничего теперь не надо Вам, никого теперь не жаль. Ни покидаемого края – России или земли? Ни своего аннулированного счастья. Ни своего неиспользованного дара. Ни бурно завершающегося тысячелетья. Ни уходящего в грозовой мгле дня. Ведь завтра будет другой день, как сказала Скарлетт. Другая, неведомая, вечная жизнь.

* * *

И вот он настал, этот другой день. Ясным апрельским утром, после ночной грозы, я покидаю свой дом, спеша на симпатичную мне работу. Выходя из двора, говорю про себя: «Бывает человек счастлив полным и совершенным счастьем, его же ничто не в силах отменить». Буря погуляла вволю – вон деревья поломаны, провода оборваны. Троллейбусы все стоят возле бульвара Карбышева, а люди идут пешком к улице Народного Ополченья. Время у меня в запасе есть, и я, нисколько не огорченная, тороплюсь вместе со всеми в запахе тополиных почек, скандируя в уме: «Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше, когда дворники маячат у ворот».

На проезжей части улицы толпятся люди, кого-то сшибли. Ровно меня затягивает в воронку мальштрема, впервые в жизни протискиваюсь в круг зевак. Лежит бездыханный. Седой, долговязый, голенастый, в несколько коротких брюках и какой-то длинномордый, а поодаль расплющенные шинами очки. Он, придуманный мною Нестреляев, не вернулся из дальних странствий – слишком далёко я его заслала. Что подстерегало его здесь, на углу наших двух улиц, моей и его? Вечный жид или вечная жизнь? Он что, от смерти бегал или ходил за тайной? Узнал ли? Молчит. Напрасно я лепила его из воздуха. Не будет большого русского прозаика Сергея Нестреляева, духовного крестника Владимира Набокова. Его нереализованный дар уже умчался в высшие сферы таинственной субстанцией, как все тонкие способности тысяч и тысяч русских людей, раздавленных до– и послеперестроечной жизнью. Персонажи не написанных им книг уж поставлены на очередь явиться в мир. А я стою одна перед лицом вечности, и мне надо что-то делать.

БЕЛЫЕ НАЧИНАЮТ И ВЫИГРЫВАЮТ

Повесть-гротеск не о шахматах

Белоснежка Зинаида Антоновна растворила двери, напустив в залу еще больше мартовского солнца, а оно и так уж по всем углам. Засуетилась, снимая с королевы Мышильды темно-серое ворсистое пальто. Повесила его, привстав на цыпочки, задрав локотки, обтирая брызги грязи о свой непогрешимо белый халат. Мышильда одернула темно-серый джерсовый костюм, поправила уйму черных шпилек в брюнетистом начесе. Уселась, сложив крестом ноги в черных полуботинках с каблуком «танкетка». Вынула из черной-черной папки черную-черную клеенчатую тетрадь. Раскрыла на списке фамилий. Володя встал, собрал свои рисунки и приготовился к изгнанью. Еще одна деньгособирательница. Мама Галя ни за какие уроки английского или там чего платить не может. Сейчас Зинаида Антоновна отсадит его в соседнюю комнату поближе к двери, которую нарочно приоткроет. Новенькая будет показывать ребятам карточки лото. A ship – корабль. A boy – мальчик. Володя давно все это выучил и сам себе нарисовал лото лучше покупного. Зинаида Антоновна мимоходом погладит его по белокурой голове, спеша на кухню поболтать с поварихой. Он осколком толстого зеркала пустит зайчик ей в спину и тоже погладит ее по золотым волосам маленькой радугой. Нет, уютная ссылка не состоялась. Зинаида Антоновна сказала – не беспокойся, Володя, это бесплатно. Володя сел, послушно разложив поверх своих рисунков крахмальные манжеты белой рубашки. Мама Галя – приемщица грязного белья. Стирка на халяву – единственный доступный ей блат. Она им не пренебрегает.

Мышильда той порой поставила на стол белую пирамидку – солнце играет на ее глянцевитых гранях. Говорит: «Ребята, эта пирамидка черная. Агеев Дима – отсутствует? Бабаева Лена – здесь? Какая это пирамидка?» – «Черная». И так далее по списку до самой буквы «М». Володя Мазаев начеку – заранее вскочил. Хорошая игра! Все его запутывают, а он должен не оговориться и сказать верно. Раньше вопроса кричит: «Белая!» И вдруг лицо у Мышильды вытягивается. Оказывается, это была не шутка. Она сухо говорит Белоснежке: «Норматив один человек на сорок, а у вас в группе всего восемнадцать, и уже есть минус». Виноватая не сразу соображает, по какому пункту оправдываться – что народу мало или что Володя такой нехороший. Щечки ее розовеют. Начинает наугад – грипп, низкая посещаемость. Мышильда строго смотрит сквозь очки. Не то сказала. Пробует зайти с другого бока. Ласковым голосом: «Володя, слушай меня внимательно. Эта пирамидка черная. Скажи, какая пирамидка?» Володя набирает побольше воздуху в легкие и выдыхает: «Белая…»

Теперь уже две женщины ведут Володю в маленькую проходную комнату, куда он еще недавно сам готов был удалиться. Располагаются за столом. Мышильда вынимает из черой-черной папки несколько картинок – на них незнакомые мужчины, к которым ловко подмешан дедушка Ленин. «Это кто?» – «Чужой дядя». – «А это?» – «Дедушка Ленин». Зинаида Антоновна вздыхает с облегченьем. Мышильда тоже немного обмякла. Говорит – ну, обошлось, а не то пришлось бы переводить в детсад для умственно отсталых. Быстро подставляет другим детям плюсы, шепчет – чтоб не было разговору. Белоснежка, нервно щебеча, спешит подать ей пальто. Мышильда удаляется, воинственно подняв воротник, не заходя более в зал. А Володя туда возвращается. Ребята уж всё забыли, играют в трамвай. На окне сидит белый голубь и воркует. Оставленная на столе пирамидка похожа на горную вершину в снегу – из книжки. Володя держит над ней ладонь и чувствует ледяной холодок. В дверях очень смущенная Зинаида Антоновна. «Надо же, не взяла… нет, не вернется… нравится – забирай… тебе нужны разные фигуры… учиться рисунку…»

МАМА ГАЛЯ. Володя, что задумался? Мы уж пришли. Досталось мне за тебя от доброй тети Зины. Зачем так прижал к пузу свое сокровище? Гляди, раздавишь.

ВОЛОДЯ. Мама Галя, почему наш дом такой серый?

МАМА ГАЛЯ (мнется). Зато у нас очень белые занавески. Я их сдаю вместе с халатами, будто это с нашего пункта.

АВТОР (пристраиваясь сбоку, назидательным тоном). Да, серый. Мытная улица – конструктивизм двадцатых.

ВОЛОДЯ. Ага.

АВТОР (с гордостью). Хватает культуру прямо из воздуха… маленький self made man!

ВОЛОДЯ (оборачиваясь из подъезда). A man – человек.

* * *

Ноябрьская промозглая темень. Квартира ответственного съемщика Копылова – деда. Застройка конца тридцатых годов, ведомственный дом НКВД. Две большущие комнаты. Из отцовской огромный балкон выходит на Кутузовский проспект. Не только застеклен, но и беспрецедентно заложен кирпичом. Упрямый дед ночует в этом висячем кабинете, держит письменный стол, за которым его никто никогда не видел, и еще сейф. Мать с тетей Таей шепчутся: «И без того тяжесть… неровён час, обвалится». Но запретить Гене делать здесь уроки не смеют, раз отец дал указанье. Деда не бывает всю вторую половину дня, а отца… об этом Гена старается не думать. Пишет замерзшими пальцами, считает в столбик – тупой, несчастный и злой. Жмет друг к другу озябшие колени. Оттягивает прогулку в туалет – узкий, с высоченным потолком. Все мерещится: кто-то когда-то тут удавился. Приедет из министерства отец на вечно ломающихся жигулях. Не разберется, наорет: долг, долг… Волк, волк. Сейчас теми же словами распекает на службе подчиненных – их только двое. Дома и то трое – дед не в счет, он сам с усам. Почему Гене в этом кирпичном кармане так много слышно – он не хочет ломать голову. Вот шушуканье в дальней спальне. Женское царство. Все в нем застыло с пятьдесят затертого года. Салфетки ришелье, вышитые болгарским крестом подушки. Коробочка из открыток с ландышами, вся в ленточных рюшках. За ширмой шелковый коврик с широкой зеленой каймой – над кроватью Гены. При нем небось помалкивают. Дуры, что с ними толковать (цитирует отца). Ишь, разговорились. Думают – одни на свете.

МАТЬ. Ушел, старый упырь… не с добром пошел. Был чуть помоложе – напьется, бахвалится… в день по двести человек расстреливал. Поперли его в 53-м… сорок семь лет было. В неделю поседел как лунь… исхудал… уши проклятущие до плеч висели. Приладился, турок, по-другому людей изводить. Мрут в доме молодые мужики… опять чернеет… губы красные… вурдалак поганый!

ТЕТЯ ТАЯ. Я ему – Валерьян Софроныч, надо бы зубы вставить! Что ж все на терку-то! А он как разинет пасть – там четыре клычища! Господи, Твоя воля! Кабы не ты с Генкой, уехала бы назад в Бологое щебенку под шпалы подсыпать!

МАТЬ. При Евгении Валерьяныче в его комнату не вхожу. Заглянула однажды… веник забыла… черный волчище метнулся. С вечера подремлет вполглаза… ночью его нет… бегает с хвостом по Кутузовскому проспекту.

ТЕТЯ ТАЯ. За Генку страшно! Чуть отвернусь от мясорубки – ест сырой фарш! Что будет! Отец на него волком, дед задарил. Подарки его аспидские!

МАТЬ. У деда-то душегубские дела лучше идут… как огурчик. А Евгений Валерьяныч облысел… пожелтел, сморщился… поседел.

АВТОР (вполголоса, в сторону). Ну конечно! Пожелтел, бедняжка! Пить надо меньше. Поседел! Жаль, что не посидел. Вчерась в полночь седой волк бежал по разделительной полосе серед Кутузовского проспекта. Гаишник заикой остался.

ТЕТЯ ТАЯ. Генка слабенький, трусливый, угрюмый. Никогда в глаза не глядит. Весь день над тетрадками, гулять не выгонишь. И то еле-еле. Двойки.

Раззуделась, как комар над болотом. Обе хороши, идиотки провинциальные (из лексикона отца). Гена лучше их знает, что ему многого недостает – ума, и силы, и смелости. Усердия хоть отбавляй. Нужно бы еще что-то вдобавок… ну, там, клыки, когти… или наган. Лучшего ученика Сережку Лаптева из автомата: та-та-та-та-та-та-та! Наглый, рот до ушей! Один урок во время другого готовит, и всё без ошибок. Знай гуляй, румянец во всю щеку. Учительница из себя выходит, а придраться не к чему. Гену она тянет – не вытянет… он все равно тонет. Ребята хмыкают… центральная школа… всех к стенке! Ба бах! Гена будет начальником, и не над двумя подчиненными. Сзади подпихнут, спереди подтащат. Строгим начальником. Как, вы этого не выполнили? Разве я не ясно сказал? Под расстрел! Все будете работать с утра до ночи, как я! Потом под одеялом трястись от страха (тоже как я). Гена давно уж вслух и с напрягом пушит воображаемых сотрудников. Тотчас заболело горло. Хрипит, давится. Прибегают клуши, щупают ему лоб, уводят в свою шептальню. Сегодня обошлось без отцовского нагоняя. Две сиделки молча вяжут при свете ночника, мотают бесконечные клубки. На мужской половине кто-то шибается об стены. Гена не верит бабьим россказням (язык деда). Вампиров не существует в природе (со слов учительницы). Как там у Пушкина: в темноте пред ним собака на могиле гложет кость (ее же). Все эти вовкулаки, оборотни – суеверье (тот же источник). Пионеры не боятся волков (с пластинки «Петя и волк»). Гена жмется к спинке стула, хватается за пионерский галстук, выглаженный тетей Таей. На всякий случай, если отцу вздумается заглянуть. Не вздумалось. Вот дед, Генин идеал, любит своих – сына и внука. А чужих – всех в расход! Гена тоже будет… что же он будет? Девчонок он ненавидит. Младенцы ему мерзки… вонючки… хуже кошек. Да, овчарку он заведет! Фас! Фас! Взять! Всех беспечных умников, дерзких силачей. Вот дедушка недавно положил глаз на хоккеиста. Тот на лестнице ботинки чистил и свистел – заливался: «Не слышны в саду даже шорохи». Дедуля дал ему шороху. Днем на площадке стояла черная крышка с оборками и у подъезда играли: там, там, татам, там, татам, татам, татам. Дедушка-дедушка, а почему у тебя такие большие зубы? Гена отворачивается к стене, крепко зажмурив глаза. Он не хочет разглядывать в полумраке пугающую картинку, напечатанную на шелке. Бесконечное белое поле. Далеко на горизонте одна избушка и две елочки. Давит низкое серое небо. На переднем плане дети лепят снежную бабу. Если придет волк , что тогда?

* * *

День был долгий – чего только не было. Володя пришел из школы с небольшим синяком на скуле и разбитыми костяшками пальцев. Но никакого гнева и даже воспоминанья не принес – где это его так угораздило. Мама Зоя и мама Тоня – две беспутные материны подруги по детдому в Башкирии – для виду его побранили. Впрочем, тут же улеглись спать на ихние две кровати, мамину и Володину, никак не объяснив своего отхода ко сну именно в это время и именно в этом месте. Пришла с вечерней смены мама Галя. Не выказала удивленья по обоим пунктам – Володиной драки и захрапа своих товарок. Накрыла ужин себе и сыну, даже не спросив, а покормили ли его эти свистушки. Известное дело – нет, какой с них спрос. Не буянят, и ладно. Постелила малому на стульях, себе на единственной оставшейся полоске пола. Сложила вдвое ватные одеяла – их полно, сама стегала в больших пяльцах.

МАМА ГАЛЯ (укрывая синяк одеялом). Пенять не на кого. Сама на удалого сынка напросилась.

ВОЛОДЯ (высовывая синяк из-под одеяла). Расскажи, ты обещала.

МАМА ГАЛЯ (укладываясь, как собачка, подле сдвинутых стульев). Этих двух красавиц привезли зимой сорок второго. Я уж лет пять там росла и в школу пошла. Сидят шесть пацанов, мамка твоя седьмая. Один на один всех лупила, кроме Германа Иванова. С ним не связывалась – себе дороже. Соберутся вшестером – сжималась в комочек и терпела. Ну вот, шел мне двадцать пятый год, ни кола ни двора. Московское общежитье, в комнате мы три дурочки и еще три таких. Написала Герке в Ангарск – приеду в гости.

ВОЛОДЯ. И приехала?

МАМА ГАЛЯ. Как приехала, так и уехала. Отчество тебе записали по дедушке. У меня у самой вместо метрики справка… Мазаева Галина Федоровна родилась седьмого апреля 35-го года. А где – у деда в бороде. От каких таких родителей… Спи, мне завтра с утра.

Володя нарочно поворачивается на левый бок, на синяк, чтоб, открыв со сна глаза, сразу увидеть белый весенний день.

* * *

Геннадию Евгеньичу сорок пять лет. Седой, кудрявый, бородатый, хорошего роста и сложенья. Внешне совсем окреп. Внутри все больное после детских ангин, а пуще из-за комплекса неполноценности. От зависти и ненависти, распространяемых на весь свет. Выигрышную внешность портит красная сыпь на лице – honni sois qui mal у pense. Нечто вроде аллергии на самого себя. Спасает дежурная интеллигентная улыбка – откуда что берется. Между нами: бабушка из бывших. Ну уж Валерьян Софроныч ей помог пораньше со света убраться. Уж он ей веку сократил, будьте благонадежны. Не зажилась, сердешная. Губы Г. Е. много краснее лица и вытянуты в трубочку. Такое впечатленье, что он сейчас кого-то поцелует в задницу. Шила в мешке не утаишь – наследственный вампиризм. По-прежнему сторонится женщин. Не имеет с ними никаких отношений, кроме служебных. Природа заартачилась – не хочет умножать злокозненную вампирскую популяцию обычным человеческим путем. Формально Копылов-младший рыцарственен, на деле мечтает вцепиться зубами в горло любой миловидной даме. Глядит на шею собеседницы, не выше и не ниже. Та непроизвольно закрывается руками, как юная хозяйка коварного пса Вулли. Сотрудницы Геннадия Евгеньича охотно носят свитера с высоким воротом, водолазки и бархотки.

Маленьким начальником Г. Е. стал буквально на днях. Любящий дед давно открыл связь КГБ – космос. С трудом организовал хмурого вовкулака. Тот откопал линию Минэнерго – космос. Неутомимый чернявый изверг отомкнул сейф. Достал нехорошего происхождения золотишко – колечки, сережки, коронки. Сварганил внуку две защиты подряд по теме «Прием энергии из космоса». Где-то на закрытых советах, при закрытых дверях. Г. Е. первый раз откуда-то переписал, второй раз скачал. Вопросы и ответы, как водится, отрепетировали заранее. Но и в таком режиме внук выдохся. Сам он к подпитке космической энергией совершенно неспособен. Занемог от бесконечного сиденья в душных помещеньях, от непосильных для слабого мозга напряжений. Жизнь превратилась в страданье. Все приходится брать опять-таки задницей. И снова honni sois qui mal у pense. Его карьера до последнего времени топталась на месте – он опоздал родиться. Такие стертые люди хорошо шли при советской власти. Хорошо, но не быстро. Кто денег, места и чинов спокойно в очередь добился… А ему в 85-м было двадцать восемь. По меркам брежневского времени еще не возраст. Только-только скончалась мать, едва дожив до пятидесяти. Женское убежище уж разгородили тогда пополам, благо было два окна. Геннадию досталась половина, соседствующая с отцовской страшной комнатой. В образовавшейся угловой умирала на руках сорокачетырехлетней сестры безнадежно больная. Схоронив ее, тетя Тая забилась, как раненая птица, промеж двоих заведомых ведьмаков и молодого сыроядца. Не решаясь оставить Генкину душу на окончательную погибель, она семнадцать лет откладывала отъезд в Бологое. Без конца собирала и разбирала нехитрые вещи. Пойти в церковь боялась. Думала – ей при таком родстве вход заказан. Молилась втихаря, на ночь крестила порог. Молча прислуживала, не сдымаючи глаз от посуды. В магазине лишь роняла по делу несколько слов. Соседи еще со времен заселения дома были не расположены к беседам. Чужие дамочки какого бы то ни было возраста никогда не забредали в квартиру номер девяносто три. Жребий тети Таи был жалок на всю катушку.

ЧИТАТЕЛЬ (развалившись). Фью-ю-ю-ю! Кончай гнать! У меня твое гонево во где! Дей стви я! Дей-стви-я! Инт-ри-ги! Инт-ри-ги!

Г. Е. (появляется с осиновым колом в груди; говорит приятным баритоном). Я же не против! С моей стороны… хоть вампиром именован я в губернии Тверской… в окрестностях Бологого, куда только что удалилась старая недотепа тетушка Таисия на послушанье в мона… (Гремит гром; Г. Е., не окончив речи, проваливается в люк, из коего пышет пламя и пахнет серою.)

АВТОР (торжествуя). Удовлетворен, придира? Он тебе тут деятельность разовьет, это как пить дать. Он тебе такую интригонометрию разведет – не обрадуешься! Даром что надет на осиновый кол… ну чисто поросенок на вертеле. Я еще кой-как умею с ним управляться, а ты навряд. Вот увидишь, капельку пожарится там под полом и явится как ни в чем не бывало. Терпи и слушай.

ЧИТАТЕЛЬ (смирно). Ладно, ври дальше. Твоя неделя.

Ну вот, идет 2002 год. Тетя Тая убирается в этих висячих садах Семирамиды. Вытирает пыль с сейфа. Натыкается на ключ, ерзающий под тряпкой по железной поверхности. Перекладывает его на письменный стол. Поскорей уносит ноги. Появляется Г. Е. Перед уходом на работу внимательно разглядывает лицо в дедово увеличивающее зеркало для бритья. Корчит начальственную мину. Берет с зеленого сукна допотопное советское пресс-папье из уральского камня. По отраженью пытается прочесть отпечатавшиеся слова. Интересуется историей семьи. Не зря интересуется. Можно разобрать:…приведен в исполнение. Копы… Ставит пресс-папье прямо на ключ. Снова поднимает, издает приглушенное восклицанье. Со страстной поспешностью, каковой следовало бы дать только фрейдистское истолкованье, не знай я этого антигероя как свои пять пальцев, тычет ключ в скважину сейфового замка. Подошел! Отпирает. Покуда шарит в железном ящике, засунув туда седую курчавую голову фавна, автор стоит на шухере, борясь сразу с двумя искушеньями: прихлопнуть дверцей последнего в этой дьявольской семейке или хотя бы дать ему под зад коленом. Блюдя интересы сюжета, склоняется ко второму варианту. Фавн даже не заметил. Он ищет золото – его уж нет. Дед, щедрый, отдал все за Генины успехи. По-настоящему любил лишь зверство, не богатство. И внука не прельщает блеск жизни. Власть, возможность подавленья. Но нет дублонов в этом сундуке. Три сильно пожелтевшие коробки. Открыл… какие-то приборы в них. Забрал, сейф запер, ключ в карман засунул. И – прочь, скорее прочь, пока никто не видел. На службу, там есть сейф… И он бежит. На Ленинском проспекте, в его начале – серый безрадостный ЭНИН им. Кржижановского. Тот самый стиль двадцатых – огромный дом на набережной, вширь расползшийся. До крематория, там ввысь ушедший дымом.

Вошел, читает лозунг: «Социализм есть советская власть плюс электрификация всей страны». Уже история. Увидел не без гордости табличку – сектор приема энергии из космоса. Не двое – четверо сотрудников. Три женщины… ах, если б Г. Е. не безразлично было. На месте две, нет только длинноногой Марианны. Ей будет втык (словарь Е. В.), а красота отнюдь не ширма. Ага, идет по коридору, стучит диковинными каблуками, и вслед летит напев неясный: «Она как полдень хороша, она загадочней полночи, у ней неплакавшие очи и нестрадавшая душа». Ну, благо появилась. Вот Нина сонная, огромная, как морж на льдине, а в глазах тоска. Вот Саша рыжая, немногословна и прилежна. Излишне независима, но это шеф переломит? И один мужчина наконец, Володя Мазаев, на три года шефа младше. К карьере равнодушен. Без отчества до самой смерти будет. Бард, путешественник, художник-космист. Еще герой-любовник, со спектром ограниченным весьма. Сейчас за рыжей Сашей приударил. Сидит себе, уставился в бумаги. Бьюсь об заклад, что не казенные.

Г. Е. Я тех же мыслей.

Да, вот они сидят, глаза надежно спрятав от начальства. Какой-то новый русский у Марианны муж. Зачем она работает – загадка, как всё в ней. Алкогольная дурная наследственность у Нины, но к тридцати годам культуры набралась, какой в хороших семьях не увидишь. А Саша выросла в Ногинске. Мне кажется, отравленные почки. Мать умерла, лет двадцать проработав на производстве синтетики. Отец… какого там отца искать… как у Володи. Они равны, хоть Саше двадцать семь. И даже пирамидки у них равновелики. Когда-то мальчик Витя Воронин, лет в пятнадцать, влюблен был в Сашину застенчивую мать – она сидела за соседней партой. Пожертвовал листом пластмассы, из коей резали воротнички под школьный китель. Пустил на пирамидку такой же непорочной белизны, которой его дама отличалась. Теперь, сличивши, долго удивлялись Володя с Сашей.

Г. Е. всё по фигу… несется сквозь проходную комнату… там трое… четверо… бежит туда, где сейффф… уффф. Спрятал скорей коробки, ключ, и руки кладет на стол. Тут звонит дед-благодетель – рвет и мечет. Но Гена ничего не видел! Он убегал, когда дед в ванной был. Нет, нет… не заходил… не знает… не участвовал. Отбой. По тону деда ясно, что похититель взял солидный куш.

Открыть огонь и закрыть окна! Запирает дверь своего кабинетика… задергивает шторы… зажигает средь бела дня настольную лампу. Лезет в сейф, выкладывает коробки на стол. Сейчас узнает, в чем заключалась дедова кащеева сила… источник изуверского долголетия.

День как всегда пуст – дела как такового нет. Никто больше не звонил, никто не интересовался. В щель между слишком узкими шторками видно, как распускается тополь, но Г. Е. это не колышет. На крышках коробок пусто, внутри топорные устройства и книжечки-инструкции, изрядно потертые. Гриф – сов. секретно, штамп и номер… не проставлен. Аккуратист Г. Е. взял лист, линует, вносит в свой реестр: игла автоматическая «Втык»… для горловых вампирских гемопункций.

Хм, Марианне втык… вот она щебечет за стеной, обращаясь к медлительной Нине. Та отвечает односложно и с запаздыванием. Рыжая Саша хранит обычное свое молчанье. Мазаев тоже не выступает, подозрительно тих. Да, горло Жанн-Мари… давно бы впился… вот только зубы всё крошатся. Внимательно читает описанье: современная технология акта гемовампиризма. Откуда это все у деда? Надо серьезно поработать со старыми промокашками. Есть в его биографии непросматриваемые периоды. Вертит иглу в руках. Немногим сложнее приспособленья для взятия крови из пальца.

Запишем – номер два. Воронка-энергоприемник «Воронок». Для отсасывания биоэнергии в порядке принудительного донорства. Ограниченный по природе, изначально сшитый по узкой мерке, недалекий по определенью, Г. Е. не подозревал о существовании такого явленья, как энерговампиризм. Будто специально для него, с его синдромом хронической усталости. Анонимное упырство… прекрасная безнаказанность. Поразмыслив, Г. Е. усмотрел тут основанья для самоуваженья. Он, ученый-энергетик!!! нашел новое приложенье для своих сил. Хотя именно сил-то и не было… уже просыпался весь разбитый. Единственное, что подвигало его тащиться из дому, так это надежда кого-то из малых сих еще сильнее обидеть, чем накануне. Тетя Тая последнее время стала недоступна издевательству. Ходила с улыбкой раскольницы, приготовившейся к самосожженью. Измываться над ней не приносило облегченья Г. Е., хоть он по привычке, раз начавши, продолжал это делать. Теперь обширное поле деятельности открывалось ему. Отнять… поправить себя, не столько любимого, сколь неотделимого, неотторжимого от себя же. Предмет неохотного попеченья. Одновременно, что самое главное – обездолить другого. Мазаев… его сосем в первую очередь. Сашу – нет… дохлячка. Марианну… пожалуй, она скорей подходит в качестве объекта для гемовампиризма. Все-таки Г. Е. эстет, при всей своей фригидности. Эта шея под ежедневно меняемыми монистами, гривнами, цепочками, ожерельями и чуть не колье! Девчонка доиграется! В последнюю очередь – эту неаппетитную студенистую Нину.

Приступим к визуальному изучению оприходованного прибора. Воронка очень смахивает на небезызвестный предмет ухода за лежачим больным. Но вокруг ее узкой трубочки бежит не очень бросающийся в глаза ободок. В него встроены какие-то микроэлементы… возможна какая-то подстройка. Две степени свободы… вращенье и подвижка вдоль оси. Ну, и расположенье в пространстве… наклон и все такое. В общем, на вид довольно безобидно. Г. Е. прибрал в сейф все, кроме воронки, в том числе и предмет, пока не опознанный. Ликвидировал затемненье, выключил лампу, вложил свое новое орудье в кулек из газеты. Отпер дверь, осторожно выглянул. Распрямил стан и вышел с наполеоновским видом. На столе у Мазаева две одинаковые пирамидки… что еще за ненаглядные пособия?

Г. Е. (с рассеянным высокомерием). Мазаев, вы имеете скверную привычку держать на столе всякий хлам… Рабочее место должно быть в полном порядке. Уберите эти черные пирамидки.

ВОЛОДЯ (опешив). Извините, Геннадий Евгеньич, вы ходили в детский сад?

Г. Е. (желчно). А в чем, собственно, дело? Не улавливаю смысла вопроса… Нет, если хотите, я воспитывался в семье.

ВОЛОДЯ (в сторону, условным театральным шепотом). Советский дальтонизм! О, как я недогадлив был! Позвольте, но кино, и телевизор старый, черно-белый?

Г. Е. (холодно). Немедленно оставьте бормотанье и исполняйте точно приказанье. (Про себя.) Недоставало, чтобы я стихами заговорил в палате номер шесть, среди таких отъявленных кретинов.

Гляжу – антигероя осенило. Мазаев все еще сидел в задумчивости и внимал скорее своим мыслям, чем ему. Шеф покрутил в газетке. Увидал, как пирамидки дрогнули… и вдруг пошли, толкаясь, по столу. Мазаев вмиг очнулся. Взглянул на форточку – откуда ветер дует? Припрятал пирамидки в стол. Гад вышел, запер дверь – вот новая манера! И день прошел под щелканье ключа.

Кума пеше – куму легче. Марианна с Ниной под конец дня в какой-то энный раз пошли на лестницу курить. Слабенькая Саша составила им пассивную компанию, поскольку Марианна обязательно хотела дать ей инструкцию относительно форсированья романа с Мазаевым. Тот привычно остался в одиночестве, продолжив писать свои рок-опусы. То есть писал он одни лишь слова, варварски обозначая аккорды буквами, что изобличало в нем человека без какого-либо музыкального образованья.

А что же Копылов? Крутил свою воронку. И вдруг поймал… пошло… какой-то мощный Гольфстрим потек. Вмиг горло, так болевшее, как будто грызла его собака – унялось. И это мерзкое нытье в крестце утихло. И кровь к щекам прихлынула потоком. Он зеркальце достал – держал для отработки руководящей мимики. Каков красавец! За стеной закашлялся Мазаев. Чуждый голос раздался. Копылов свою воронку поспешно выключил вращеньем до упора. Не пожалел Мазаева, а кто-то пришел. Атас (словечко деда).

Ничего, потом продолжим. Пока почитаем руководство по отсасыванию биоэнергии. Выбрать здорового донора… что и было сделано. Откачку производить дозами… ну да, вот он и выключил (правда, не сам догадался, а обстоятельства вынудили). Дать донору восстановиться и повторить сеанс. Повторим, не беспокойтесь. В общем, Г. Е. на новом поприще энерговампиризма вполне мог обойтись собственным разуменьем, что ему очень льстило. Немного отдохнув от непростой процедуры переливания биоэнергии, он наконец смог обратиться к третьей и последней загадке нестареющего B.C. Извлек на Божий свет ожидающую своего раскрытия тайну. Устройство потяжеле предыдущих. По виду – вроде старый трансформатор на двести двадцать вольт. Прочел: манипулятор многофункциональный. Названье – «Пролетарское единство». Четыре функции – проверка мыслей и подстройка, прослушиванье разговоров. Но главное – уничтоженье индивида при невозможности исполнить первых две. Теперь понятно, почему у деда в лоджии все было слышно. Г. Е. уже давно сжимал колени, как в детстве некогда, но медлил покинуть кабинет. Потом решился – сил не стало терпеть. Вздохнул, убрал все в сейф (теперь рефрен замки, ключи и сейфы). Дверь отпер, выглянул – безлюдно. Пошел по лестнице – увидел тех двоих, Мазаева и гостя. Но, подозрительно взглянув, все ж шага не замедлил. Спешил туда, куда царь ходит – пешком.

* * *

Не будем следовать за Г. Е. в то место, куда он направляется. Передадим лучше ход белым – давно пора. Кандидат на уничтоженье, неподстраиваемый Володя Мазаев, из тех, что не поддаются гипнозу кашпировских и чумаков, стоял на площадке, держа собеседника за пуговицу. Это было не очень вежливо, поскольку визитер был старше на целое поколенье. Мужчина за шестьдесят пять, невыразительной внешности, изрядно лысоватый, в помятом сером костюме. Глаза обоих чуть не вылезали из орбит. Говорили они почти одновременно, с жаром, хоть и не очень громко. Какие-то политические сплетни. Так подумал Г. Е., идучи прямо на них с видом хорошо потрудившегося ответработника. Мазаев, мол, давно уже замечен в правдоискательстве, хоть и не очень прилежном. С незнакомцем беседой увлечен, он не дал Копылову по борту слева никакой отмашки. Тот надвигался, как «Титаник» на айсберг. Но в последнюю минуту курс изменил. Проследовал. И долго слышал, как бьет копытом пламенный Мазаев в эмоциях, столь чуждых Копыловым.

Разговор этот начался примерно четверть часа назад. В проходную комнату ворвался с резвостью, не соответствующей возрасту, неприметный и неказистый пенсионер. В вытянутой руке держал какой-то проволочный кружок с хвостиком, на конце хвостика крестик. Похоже на маломощную антенну. Наших трех граций в комнате, для разнообразия, не было. Натиск пришельца принял на себя Володя Мазаев.

НЕЗНАКОМЕЦ. Здесь… там… (торопливо тычет в стену копыловского отсека) выключил… переместил за металлическую преграду… в сейф… уф… (отирает лоб тыльной стороной ладони, хватается за Володю) смертельная доза… скорей… тут на солнечной стороне… на лестнице… (увлекает его, упирающегося) вот… (сует Володину теперь уже темно-русую голову в узкую форточку, прямо на солнце, и крепко удерживает в таком положении, потом вытаскивает) не шевелитесь… (делает перед Володей загадочные восьмерки со своей фитюлькой, отходя всё дальше; наконец, стукается спиной, точнее, оттопыренным мягким местом, о стенку просторной эниновской площадки, на которой можно танцы устраивать) ни хрена себе… круто… отпад… достойно всяческого удивленья…

ВОЛОДЯ (еле вклинивается; с нарочитой расстановкой). Меня зовут Владимир Федорович Мазаев. Как я понял, вы поспели вовремя и сумели нейтрализовать последствия некоей неординарной пакости, которую устроил мне мой шеф Геннадий Евгеньич Копылов, всем ведомая сволочь. Больше некому. Он один был там, куда вы с такой запальчивостью указывали. Бесконечно благодарен, но, бога ради, объяснитесь.

НЕЗНАКОМЕЦ. Алексей Михайлович Романов (кланяется), а это…

ВОЛОДЯ (перебивает, искупая вину искренним восторгом). Полный тёзка тишайшего царя! Ах, как я люблю эти сцены, когда он сутками торчит у стен узилища, где Никон мучит Аввакумушку! Толчется, не смея вмешаться и не желая оставить друга наедине с его страданьями!

А. М. …а это, молодой человек, лоза! Она возникла сначала как гнутый прутик ивы, с каким искали место для рытья колодца. Где вода поближе, лоза трепетала… но не во всякой руке… (срывается) ах, сука! Выждал, пока все ушли, и наехал! Всякий другой концы бы отдал… от такого-то варварского отсоса энергии… а вы своими ногами до форточки… за две минуты восстановили такого радиуса оболочку… на порядок шире этой гребаной эниновской площадки… Вы – уникальный приемник космической энергииявленье… а там… (неопределенно кивает туда, откуда они пришли) там сидит малограмотный начинающий энерговампир… он что, хотел иметь труп у себя в отделе?

ВОЛОДЯ (со смехом). Всего лишь в секторе. У него в подчиненье, кроме меня, еще две девушки и одна молодая дама.

А. М . (озабоченно). И все в опасности… (спохватывается) И кто бы стал этот труп отвозить? У вампира, по крайности, есть машина?

ВОЛОДЯ (пуще заливается смехом). Нет, он ездит в общественном транспорте! Хорош он был бы, кабы пришлось прятать концы! Но (помрачнев) наши женщины… Вы говорите – они в опасности…

А. М. Ага, наконец-то я слышу речь не мальчика, но мужа.

Тут как раз мимо них проплывает г. Позволительно будет иной раз так его называть, раз он такая дрянь. Прокрутите еще раз пленку. В третий раз упиваюсь этой сценкой. Чуть было их не протаранил. Однако принял мудрое решенье от столкновенья уклониться. Прошел фарватером правее к туалету. Навстречу стайкою спускался весь женский персонал его подразделенья.

Смиренно девушки дорогу дали начальнику, спешащему исполнить приказ номер один. Прошелестели юбками вблизи героев наших. Послав Володе пламенные взоры, как будто не заметили А. М. Решили, что не стоит он вниманья. Напрасно, ах, напрасно, мои птички.

ВОЛОДЯ (поглядел на часы и кричит им в спину). Саша, Саша! Уж полседьмого! Я уйду с гостем, нужно поговорить! (Хлопает по карманам.) Всё свое ношу с собой. Будь другом, убери мои бумажки… и с вещичками на выход, пока не вернулся. Завтра приду без четверти… отопру. (Саша кивает снизу и догоняет подруг; Володя тянет А. М. на площадку ниже и беспокойно сторожит.) Мы с вами прогуляемся через парк Горького… по новому пешеходному мосту, на Фрунзенскую. (Достает из кармана бумажку, машет ею перед носом А. М., тот отстраняется.) Это позавчера, седьмого апреля, день рожденья матушки, воскресенье. Живем на Мытной, выгуливал ее с утра в Нескучном. Разинули рты на бродячего фотографа… давно их не видно… седой, небритый… обвисшие волосы, щеки, плечи, руки, брюки… все, что может обвиснуть у старого человека. А он нас щелкнул… она стала отнекиваться… он впаял нам квитанцию и расчеркнулся – бесплатно. Чем мы ему угодили? Тут адрес… пошли… а то обидится. Сказал – во вторник… с семи и до ночи. Не шайка ж там бандитов… что с нас взять? Дорогой все расскажете. (Троица женщин показывается с сумками в конце коридора; Володя тащит А. М. к выходу.)

А. М . (на ходу). Перед вами, Владимир Федорович, может быть, единственный в России, но не в мире, профессиональный вампиролог. То есть начинал я как врач-гематолог у Склифосовского, на переливании крови. Одного привезли с прокушенным горлом… другую… я заметался. Шеф сказал мне – ша… это как летающие тарелки. Существует, но докладывать запрещено… противоречит марксистско-ленинскому мировоззренью. Шел 60-й год. Мужик помер… девушку я выходил. Шеф сказал – напрасно… выйдет хреново. Но у меня прорезался талант реаниматора. Трое суток дома не был… плясал шаманские танцы. Она как встала – побежала на больничную кухню жрать сырое мясо… драла молодыми зубами. Мне показали со спины – я взвыл. Выписали… поехал по адресу. Обошел соседей. Началось… как по нотам. Двое парней еле увернулись… на шее следы. Стал инструктировать остальных… техника безопасности в соседстве с вампиром женского пола. Назавтра за мной приехала скорая помощь… прямо на работу. Три месяца в психушке. Сохранил разум… нашел противоядья. Все вам передам… боюсь за вас. За версту видно – вы называете черное черным, а белое белым. Это всегда опасно… при всех режимах. Да, лоза… моя конструкция. После психушки устроился в институт медицинского оборудованья. Чернорабочим… потом – кладовщиком. Сейчас блестящий подпольный диагност… врач-нетрадиционалист… целитель, если хотите. Через стенку обнаружил – у вашего шефа гипертония и диабет… урология не в счет. Кстати, где он живет, мой пациент… его надо наблюдать… постоянно, безгонорарно.

ВОЛОДЯ. На Кутузовском, возле Бородинской панорамы.

А. М. То еще местечко. (Сами они уж были на Фрунзенской – тоже местечко будь здоров.)

* * *

Ход черных. Г. тащилось за ними от самого ЭНИНа, настроив свою воронку-воровку не на потертого А. М., б. у. 80 %, а по-прежнему на Володю. Тот шел, как воскресший Христос в Еммаус, и ветер трепал его сильно отросшие волосы. Догадливый Г. Е. на застекленном мосту попридержал свою сороку-воровку, а на вечернем солнышке пил, как пчелка из цветка. Тут белые вошли в парк, что у медицинского института – останки городской усадьбы Трубецких. Пруд затейливой конфигурации… дубы, лошади, облупленный деревянный дом. Под дубом Володя остановился и схватил А. М. за лацкан пиджака. Черт попутал Г. Е. – он только что прошел свое любимое заведенье. Пока стоят на месте, вернулся чуть-чуть назад, влетел… и подзалетел.

Когда он приводил свой костюм в прежний порядок, в помещенье, минуту назад пустом, за короткой стенкой кабины нестройно загнусавили два мужских голоса: «Из заморского из леса, где и вовсе сущий ад, где такие злые бесы, чуть друг друга не едят…» Холодный пот проступил на челе Г. Е. Он обернулся, и ему продемонстрировали клыки, каких у дедушки не видывал. «Выходи, падло…» – сказал младший. Старший вытащил из кейса гигантских размеров воронку, будто предназначавшуюся для ухода за стариком Гаргантюа. Тут из Г. Е. как потянуло… он плюхнулся на пол… лежал, шея заломилась, голова оперлась о кафельную стенку… похож был на какую-то жалобную картинку Оноре Домье. Старший нагнулся, пошарил в его карманах… брезгливо швырнул прочь небольшие деньги… вытащил визитные карточки со всеми новыми титулами, недавно заказанные тщеславным Г. Е. Взял двумя пальцами одну… остальные бросил веером по клеткам пола, как колоду карт. Почтительно подал отобранную младшему… видно, тот был бесовским чином выше. Молодой, чернявый (ох, Г. Е. уж знал эту пиковую масть) процедил сквозь зубы: «Соси, кого сосал… хорошая энергетика… на девочек длинноногих не западай… хрен ли нам в них. Сдавать будешь нам… не вздумай слинять… из-под земли найду… понадобишься – вызовем». Сунул визитную карточку в карман жилетки. Повернулись, ушли. Г. Е. с трудом встал на четвереньки… дополз до порога… поднялся, как неандерталец… шагнул на воздух и заковылял к скамейке. Донора под дубом не было. Г. Е. валялся на лавочке, лицом к манежу. Чувствовал себя автомобилем, у которого кончился бензин. Попытался словить что-то из жокея… на скорости не вышло… жокей был миниатюрный. Поймал немного из лошади… испугался – новый хозяин не одобрит. До метро хватило… на эскалаторе присосался к стоящей впереди женщине лет пятидесяти, с полными сумками. Теперь до дома… там тетя Тая… с паршивой овцы хоть шерсти клок.

* * *

Ход белых. Володя Мазаев с новым другом парка еще не покидали, пока Г. Е. тормозил. Стояли за трибунами, ближе к конюшням. Г. их просто не заметило – в глазах рябило от слабости. Уже после ухода гада белые потихоньку начали двигаться – за разговором.

А. М. Они, в институте Сербского, гасили мой мозг. Я научился выворачивать наизнанку действие лекарств… работали как стимуляторы. Дар языков сошел на меня… выйдя, я стал читать на английском, на немецком… потом на хинди, на китайском… оккультную литературу. Так вот что утверждают солидные вампирологи, от древности и до наших дней: гемовампиризм – детские игры в сравнении с энерговампиризмом. Видите ли… не все способны принимать энергию непосредственно из космоса. Некоторые потребляют вторичную… как волчата отрыгнутое полупереваренное мясо. Это энергетические паразиты. В животном мире волк красив, силен, умен, а овца тупа… здесь все гораздо гаже. Ваш Г. Е. вошь… королева материка. Лоза… видите – внешне очень просто… но реагирует на малейшие измененья энергетического поля. Я погулял с ней вокруг стен ЭНИНа. Институт имени Чубайса. Энергетически сильный конструктивизм двадцатых. Бодрое обещанье талантливых зодчих на все оставшиеся годы советской власти – они будут тоже трудны. Кто строил – не знаете? Вот sic она и transit. О чем я… ошивался под окнами ЭНИНа – так, проверить некоторые свойства лозы. Там внутри работают мощные энергетические установки. Случайно запеленговал точку, где в этот момент шло хищенье биоэнергии в особо крупных размерах… с предположительным летальным исходом. Не улыбайтесь, пожалуйста. Он, бездарь, мог попасть в резонанс с Сашиным излученьем, по ошибке… десятой, нет, двадцатой доли хватило бы. Господи, сжалься над рыжею Жанной…

ВОЛОДЯ. …пойман ее браконьер удалой! Ну, ее браконьер еще не пойман! Да, заморёная… детство и юность в Ногинске… экология… больные почки, как у нашего Г. Е.

А. М . (строго). Меньше, гораздо меньше… я мерил. Экология так не отравляет, как бессильная злоба. Если надумаете жениться – образуется направленный переток энергии… все выровняется, я гарантирую.

ВОЛОДЯ. Очень признателен за совет! Не премину им воспользоваться!

А. М. Выросли в профессорской семье… язык… а я люмпен. Таскал ящики с аппаратурой… куковал на складе.

ВОЛОДЯ. Угадали, господин экстрасенс! Я бастард, и не королевских кровей! Мать детдомовка, приемщица грязного белья – до сих пор. Не зарабатываю на двоих! Время такое… нет, я такой… затыкайте уши.

А. М . (задумавшись). Моя ошибка должна быть знаковой. Она сирота войны или репрессий?

ВОЛОДЯ. Поступила в детдом в тридцать седьмом, двухлетней. Вопросы есть?

А. М. Вопросов нет. Насколько я могу чувствовать будущее – за моей оговоркой вскоре должно последовать нечто ее объясняющее.

ВОЛОДЯ. Ждем-с. А вот и дом-с.

В «ателье» была сущая коммуналка. В незапамятные советские времена это был ремонт обуви, о чем гласили остатки разбитой молочного стекла вывески. Один сапожник тут пока ютился, но к вечеру надрался, как сапожник, и явственно храпел в дальней комнатушке. От стеллажей с обувью пахло бедностью. Здесь же обитал часовщик, который по совместительству еще и чинил ювелирные изделия. Это было выгравировано на очень несовременной медной табличке у входа. Часы стояли по стеллажам напротив туфель, подмигивая им и подтикивая. Иные часы, как, впрочем, и иные туфельки, были весьма затейливы. Затейливо выглядел и старый часовщик, встретивший гостей с будильником в руках. Толстый, вальяжный, он отличался от уже известного Володе фотографа, как надутый воздушный шарик от сдувшегося. Фотограф в данный момент был скрыт от глаз посетителей в заднем помещенье, откуда доносился его укоряющий голос, легко узнанный Володей. Упреки перемежались руладами сапожника. На третьей стене, с дверью в сокровенный апартамент, как раз помещались витрины с фотографиями и даже какие-то похвальные дипломы. Если фотограф, как хорошо запомнилось Володе, был отменно волосат, то часовщик, напротив, оказался совершенно лысым. Это сразу обнаружилось, едва он снял в знак приветствия четырехугольную тюбетейку, каких, да и вообще тюбетеек, теперь никто не носит без достаточных на то национальных оснований. В данном случае их явно не было. Брюки часовщика держались на ремне, но как – мистика, ибо живот у него был из ряда вон выходящий. Обладатель диковинного живота встретил пришедших с величайшей радостью.

ЧАСОВЩИК. А, молодой человек! Вот теперь Рем Петрович увидит вашего отца. Он говорит – вы с матушкой похожи на Манрико с Азученой.

ВОЛОДЯ (с обычным смехом). Да, у мамы Гали седые кудрявые космы… ей уже шестьдесят семь… она не любит фотографироваться! А я почти трубадур… бард… тоже верно! Позавчера был день ее рожденья, так что ваш друг – Рем Петрович? – сам того не ведая, сделал ей подарок. Но мой спутник – не отец мне.

ЧАСОВЩИК. Рем, Рем! Иди, не копайся! (К Володе.) Снимок готов и очень удачен, я видел. Напрасно ваша матушка боялась. Рем, сейчас юноша будет петь: маадре!

Р. П. (появляется в дверях с несколько обшарпанным конвертом). Вот, Мазаевы, седьмое апреля. Мой друг… друг детства… уже назвал вам меня. Его зовут Вилен Митрофаныч… прошу любить и жаловать. Как жаль, молодой человек…

ВОЛОДЯ (опять перебивает). …сорока двух лет! (Заразительно смеется.) Владимир Федорович Мазаев! А это Алексей Михайлович Романов… нет, не призрак, только тёзка!

Р. П. Да, жаль, что это не отец ваш… вы так хорошо смотритесь вдвоем! И матушка ваша такая… импозантная. (Достает снимок, все его разглядывают; общее замешательство.)

ВИЛ. М.: Рем, это не то, что ты мне давеча показывал. Здесь Владимир Федорович с женой и дочерью… не в парке, а в студии. Когда ты их снимал? Выполнено в стиле ретро… и костюм, и стрижка.

ВОЛОДЯ (с еще большим замешательством): Должен признаться, я действительно был женат в студенческие годы, и у меня есть дочь. Сейчас ей двадцать один, она в Штатах, замужем. И моя бывшая жена тоже там, снова замужем… более удачно. Ей сорок два. Здесь действительно я… в мои теперешние годы… но я лет двадцать так коротко не стригся! И этот костюм… карманы на пуговицах… вот уж ретро так ретро! И главное – эта молодая женщина… лет двадцати пяти… чуть побольше… с девочкой… я их не знаю! Это какой-то фотомонтаж… розыгрыш. Рем Павлович… Ромул Петрович… Вы шутник!

А. М . (резко вырывает конверт из рук Рема). Смотрите… Мазаевы… седьмого апреля… карандашом – тридцать седьмого года. Невостребованный снимок… супруги, получившие «десять лет без права переписки»! Рем Петрович, ваш отец был фотограф?

Р. П. (суетливо). Да, прекрасный, и отец Вилена, Митрофан Егорыч, был часовщик, каких мало. Обоих их в тридцать седьмом… не в апреле… позже. Это мать сохранила… была фантазерка.

А. М. Яблочко от яблони! Что вас подтолкнуло позавчера фотографировать этих двоих? (Рем пожимает плечами; А. М. хлопает себя по лбу.) Володя… праздничный снимок… дочке два годика… ровесница вашей матери! (На протяженье этой тирады Вилен исчезает в дальнем помещенье; стучит там ящиками; доносится протестующий храп сапожника; Вилен появляется в дверях, держа на вытянутой руке старинные серебряные часы-луковицу с цепочкой, к которой пришпилена порыжевшая бумажка.)

ВИЛ. М . (читает по квитанции). Мазаев Ф. С., Большая Пироговская… дом оторван… четвертое апреля… года нет… приписано рукой матери – хранить. (Щелкаem крышкой и декламирует с пафосом.) Самому молодому профессору кафедры эпидемиологии Мазаеву Федору Степановичу в память его самоотверженной борьбы со вспышкой эндемичной чумы.

А. М. Насколько я умею распознать по предметам их предысторию, гравировал сам даритель, не оставивший подписи… и делал это в местах, где разыгрались упоминаемые события. Наверное, какой-нибудь ссыльный, старый одуванчик, не разбирающийся в секретности. И этот идеалист принял. Уже за храненье таких часов могли арестовать. А он с ними ездил в экспедиции. Где-то через год тонул в Каспии, в местах отнюдь не курортных… насколько я могу чувствовать прошлое.

ВИЛ. М. (с удивлением). Действительно… механизм засорен морской солью. А отца вашего, молодой человек, звали Федор Федорович?

ВОЛОДЯ (растерянно). Я байстрюк… у меня отчество по деду. (На протяжении этой фразы за дверью скрывается Рем; опять слышен недовольный храп; Рем появляется, разводя пустыми руками.)

Р. П. Пропал…

ВИЛ. М. Кто, Антипыч? Да вон он заливается…

Р. П. Снимок, который я тебе показывал… я его клал в конверт… и на стол. Не съел же его Антипыч… да он и не вставал… я его перевернул на всякий случай… под ним сухо… и снимка нет. А этот… откуда он выплыл? Я его не доставал… а ты? (Вилен отрицательно качает головой.)

ВОЛОДЯ. Сознайтесь, А. М., – ваших рук дело?

А. М. Если бы… (Показывает на рваную квитанцию в руках Вилена.) Володя, это не окончательная потеря информации… я не с таким справлялся. Мы с вами погуляем вдоль Большой Пироговской… с лозой, с часами… может быть, с Галиной Федоровной. Там все переломали, перестроили. Но энергетический след такого сильного человека… довольно ясно вижу, как он вплавь добирается до каких-то неблизких и неприветливых берегов… тут старый фундамент завибрирует.

ВОЛОДЯ (не выдерживает): К черту мою родословную! К черту мыльную оперу! Хватит совпадений на сегодня! Прошлое уже состоялось… айда на разборку с вампиром! (Рем начинает трястись, Вилен выпячивает грудь… или пузо.) Ведь вы с нами? (Античным жестом протягивает две руки Рему и Вилену.) Антивампирская коалиция? Один за всех и все за одного? А, ведь вы ничего не знаете! Мы вам все расскажем по ходу дела.

ВИЛ. М. (закрывая Рему рот ладонью и крепко обняв его за плечи). Мы с вами… только так… и никак иначе. Рем, Антипыча запрем? (Антипыч утвердительно храпит; Рем обреченно кивает; четверо мужчин выходят; слышен звук поворачиваемого в замке ключа.)

АВТОР (авторитетно). Ключ – ключевое слово этого текста. Символ нашего «Я» по всем психологическим тестам.

А. М . (на площадке, жестко). Командовать парадом буду я. В ЭНИН мы сегодня не попремся – замки, охрана, сигнализация. Завтра, завтра, не сегодня. Проверим квартиру Копыловых… по крайней мере лозой… а может быть, и вотремся. Где наша не пропадала! Володя, адрес знаете?

ВОЛОДЯ. Да, возил Г. Е. на подпись отчеты, когда у него болело его вампирское горло. Был вечером, видел отца и деда… ну, доложу я вам, семейка! Тетка похожа на человека… но очень забитая. Найду, запомнил… рванули.

* * *

Г. Е. очень поздно приплелся домой. Тетя Тая, на которую он мысленно нацелился воронкой, встретила его на пороге с узелком.

ТЕТЯ ТАЯ. Ген, я не знаю, могу я тебя перекрестить или ты замертво упадешь… мне сердце говорит – от него (кивает в сторону лоджии) к тебе (боязливо тычет в него пальцем) все это колдовство сегодня перешло. (Смотрит на него внимательно.) Как ты изменился… вид совсем больной… верно, еще не привык душегубствовать. (Г. Е. опускает глаза под ее пристальным взглядом.) Вот и отец твой толком не умеет. Ген, я пойду… ваши грехи отмаливать. (Кланяется ему в пояс.) А ты – к деду… помирает… погляди, что с ним сталось… с заступником твоим. Ген, мне тут больше делать нечего… я тебя хотела соблюсти… не соблюла. Поди, поди… он за день весь выболел… седой. А отец все волком бегает… небось ты знаешь… я его трижды таким видала. Чего мне дожидаться… пока гром небесный грянет? На могилу материну не ходи… она во гробе перевернется. Это тот ключ, что дед утром искал… хотел меня прибить… да сил не стало. У тебя, Генка, этот ключ… на тебе и грех. ( Выходит, отрясая прах с ног за порогом.)

* * *

Белый отряд на рысях несется к метро Фрунзенская.

А. М. (на ходу размахивая руками и обращаясь к мастерам, толстому и тонкому). Прежде всего, мои мушкетеры… тридцать лет спустя… коли не больше… отчего у вас, простите, такие нехристианские имена? А у вас, Вилен Митрофаныч, ну прямо-таки скверное! Не могу умолчать… иначе в отношениях наших останется некоторая недоговоренность.

ВИЛ. М. (за обоих, похлопывая Рема по обвислому плечу). Отцы были революционеры… как вы знаете, это плохо кончилось для страны и для них. А ваш батюшка?

А. М. (с чувством облегчения). Не был… но кончил точно так же.

«А» пропало навсегда,

«В» пропало навсегда,

«И» пропало навсегда,

Навсегда и без следа.

Вот, понимаете, какая

У этих букв вышла в жизни ерунда…

Ладно, проехали.

ТОЛСТЫЙ и ТОНКИЙ. Ага.

А. М. (указывая на Володю). Видите ли, у этого красивого, умного и не очень упитанного мужчины в самом расцвете сил сегодня произошли небольшие неприятности. Его начальник Геннадий Евгеньич Копылов, изрядное…, из-за стен своей рабочей кабинки наехал на него посредством неизвестного мне, довольно образованному вампирологу, приспособленья. Откачал из него, вообще говоря, убийственную дозу биоэнергии. Так уж Бог привел – я случился рядом… или у него, как у кошки, девять жизней… только я его быстро откачал. Вернул в обычное для него энергетически роскошное состояние. А всего-то выставил его косматую голову в форточку… на солнце… минуты на три… не более того. Потом замерил вот этой лозой – моей конструкции – радиус его энергетической оболочки. Сравнима с фундаментом ЭНИНа имени Кржижановского, где все это происходило!

Влетели в метро, причем старые мушкетеры так затерли боками своего сорокалетнего д\'Артаньяна, что контролерша на него даже не среагировала. Сели в длинный пустой вагон на длинное пустое сиденье и носами не повели, хоть в дальнем углу спал зловонный невменяемый бомж. Если кто и входил в вагон, то успевал его покинуть еще до закрытия дверей. Высадились десантом на «Библиотеке Ленина», перебежали на Филевскую линию – все это с воплями и отчаянными жестами со стороны «тишайшего». И вот уж на Кутузовской. К этому времени Рему и Вилену стало окончательно ясно, что их ведут в последний решительный бой с силами мирового зла, как обещали им во младенчестве незадачливые отцы. Рем сник, Вилен приободрился. Володя просто веселился, а с чего – Бог ведает. Выскочив на улицу, А. М. по-над путями махал лозой и орал, что сейчас Володя подзаряжает по мелочи его и Рема, а Вилен на самообеспеченье. Это все в порядке вещей. Но существуют маньяки, которые отбирают энергетику большими порцайками путем убийства молодого сильного существа. Ходят в состоянье депрессии, пока не подстерегут жертву. Потом на время успокаиваются… ненадолго. Выдохшись, снова начинают маяться и рыскать.

ЧИТАТЕЛЬ (кидается в автора тухлыми яйцами и гнилыми помидорами). Кончай кроликов разводить! Не-ин-те-рес-но!

АВТОР (поспешно). А вот волк, волк… седой волк бежит посреди мостовой… не шустро так бежит… ко мне, Гофман!

ЧИТАТЕЛЬ. Фью-ю-ю-ю! Падаль какую-то подсовываешь! От такого волка никакого толка!

АВТОР. Может, он огорчен… у него отец помирает… заслуженный вампир Российской Федерации.

А. М. Ахти, ребята, волк! Лоза гнется – это оборотень! Наперерез ему! Володя, вперед!

Полночная замедленная съемка…

Весенний месяц на земле и в небе…

Молчат в ларьках усталые шестерки…

Нема машин, ментов и пешеходов…

Бежит Володя, подымая ноги…

А. М. наставил чуткую лозу…

Усталый волк неловко прыгнул боком,

Но не достал и в воздухе завис…

Откуда-то вдруг черный «мерседес»…

Хозяин скрыт за дымчатым стеклом…

Поди, всесильный шахматный король,

Калмыкии властитель – Элюмжинов

В свое же представительство собрался

В нечистых и таинственных дворах

Напротив Бородинской панорамы,

И волк успел как раз под колесо…

Машина очень медленно умчалась…

Седой и бледный старый человек

Лежал среди дороги – бездыханный…

ВОЛОДЯ (зачарованным голосом). Отец Г. Е.!

Ты двенадцать картечей

Козьей шерстью забей

И стреляй по ним смело.

Прежде рухнет волк белый,

А за ним упадут и другие.

На селе ж когда спящих

Всех разбудит петух,

Ты увидишь лежащих

Девять мертвых старух.

Впереди их седая,

Позади их хромая,

Все в крови… с нами сила Господня!

А. М. Альфред де Виньи… «Смерть волка»… (Очнувшись от заморочки.) Тикаймо, парни… пока тихо!

ВОЛОДЯ. Вон дом! Бегом!

С замком в подъезде разобрались… с лифтом тоже. Вот уж на пороге квартиры номер девяносто три. А. М. осторожно трогает дверь – она не заперта. Проходят до лоджии… там лежит седой мертвец, оскалив страшные вампирские клыки.

А. М. Ну и ну… скажу я вам…

ВИЛ. М. Час от часу не легче…

Р. П. Вляпались…

ВОЛОДЯ. Прорвемся!

В квартире ни души… ну хоть бы тетка! И тетки не мае… все в лоджию вернулись.

А. М. Я, самодеятельный медвежатник, не взял отмычки. (Трясет перед сейфом лозой.) Нет, там пусто. (Берет со стола пресс-папье и, подобно Г. Е., читает в зеркале отраженье.) …приведен в исполненье. Копы… (Вынимает из кармана отвертку, взламывает ящики стола один за другим, лихорадочно выгребает бумаги.) Копии расстрельных списков… держал дома… сумасшедший упырь! (Делит на четыре части.) Читайте внимательно.

ВОЛОДЯ. Вот… колдовство продолжается – сразу мои. Мазаев Федор Степаныч… год рожденья 1896-й… Мазаева Анна Георгиевна… 1911-й. Оба расстреляны через год после ареста… 11 мая 1938-го… не сразу… подлецы… приговор приведен в исполненье. Подпись – Копылов B.C. Тот, на постели.

А. М. По-вашему не выходит, Володя. Прошлое не хочет уходить. Это все те же люди… те, что возвысились на крови. Они и сейчас на коне… их дети и внуки. Вам придется все это проглотить.

Р. П. Ушиваться надо! Сейчас тетка приведет… ну, там, врача.

А. М. Нет, женщина, что вышла отсюда, уходит все дальше, она не вернется. Но жмурика на нас могут повесить… не того, так этого.

ВИЛ. М. Или по его душу придет… ну, как его… не к ночи будь помянут. В общем, отступаем… без паники. (Смываются.)

* * *

Ход черных. Г. Е. хоронит отца и деда зараз. Официальная версия – отец попал под машину, у деда сердце не выдержало. Жильцы бывшего ведомственного дома КГБ не любопытны. Г. Е. похож на того интенданта, что надел один черный камизол поверх другого. Господин интендант, возможно ли? Два камизола в столь знойный день? – Сударь, злосчастие преследует меня. Вчера скончался дед мой, а сегодня испустила дух моя бабка. Того ради и надел я сугубый траур. Но кто это за деревьями Головинского кладбища? Те двое клыкастых, из туалета на Фрунзенской… в черных гангстерских костюмах и препротивнейших черных шляпах.

СТАРШИЙ ПО ВОЗРАСТУ УПЫРЬ (подтягивается к Г. Е. мерзкой походочкой, приподнимает шляпу). Разрешите засвидетельствовать… (Шепотком.) Зарегистрируй воронку, лох… будет номер 666… пропадет – замочим.

МОЛОДОЙ (СТАРШИЙ ПО ЗВАНИЮ) УПЫРЬ (подходит, обняв за плечи Марианну?!). Разрешите… (Марианна с нахальной улыбочкой делает начальнику книксен.)

Г. Е. Ах… а я-то собирался!

МОЛОДОЙ УПЫРЬ (начальственным тоном). Надо лучше знать свои кадры. Мало ли, что ты собирался… я вперед тебя собрался. Девушка будет передавать тебе мои распоряженья. Скоро вы с ней вдвоем летите в Румынию – международная конференция «Проблемы современного вампиризма». В сектор будут присланы для виду два билета на энергетический симпозиум. Настоящие приглашенья у Марианны – с размещеньем в замке графа Дракулы (смеется леденящим душу смехом). Не вздумай там остаться… девушка будет с тобой днем и ночью. (Г. Е. передергивается.) Так что шаг вправо, шаг влево… ты сосешь, сдаешь ей. Поял?

Г. Е. П-поял…

П-поял, что дело швах (взято у деда). Марианна развязно берет упыря в законе под руку и удаляется вместе с ним, лавируя между могил. Такая привлекательная вампиресса… на работе все тащатся. (Это уже Марианнино; Г. Е. быстро адаптируется.)

* * *

Ход белых. Стоят за кустами на Головинском кладбище, наблюдают исподтишка за церемонией погребенья. Как в хорошем детективе.

А. М. Эти могилы надо приметить и обработать.

ОСТАЛЬНЫЕ ТРОЕ. О-осиновым к-колом?

А. М. Ну, это крайнее средство. Учитывая немолодой возраст клиентов… думаю ограничиться неглубокой девампиризацией. Мой, еще не запатентованный метод… пока не стану раскрывать карты. (Слышен громкий стук зубов Рема.)

ВОЛОДЯ. Ой, Марианна… вот уж не подумал бы! Что она тут делает? Какие-то шашни у нее с Г. Е.?

A.M. Ба, знакомые все лица… одна из ваших граций… самая грациозная. Что делает – показывает лоза. Вон те двое и прелестная Марианна – таковские.

ОСТАЛЬНЫЕ ТРОЕ. В-вампиры?

А. М . (кивает с важностью). Именно так. Вот этот молодой брюнетик где-то девушку подстерег и поцеловал в шейку… со всеми вытекающими последствиями. Надеюсь, вторая, грузная… о Саше я не говорю… Саша свободна не только от вины, но и от подозрений.

ВОЛОДЯ (торопливо). Нина – нет… она существо сугубо страдательное.

А. М. Что-то стремно… разбегаемся. Они дошлые… еще учуют. Встречаемся за воротами. (Бросаются врассыпную.)

* * *

Ход черных. После похорон Г. Е. взял один день за свой счет. Устроил себе небольшой траур. Так приличнее. Перерыл всю комнату отца, но волчьей шкуры нигде не нашел. Только предсмертное письмо матери, где та умоляла мужа смягчиться к Гене. Можно считать, что он смягчился. Помог со скрипом. Удивительно незадачливый злодей. Ни богу свечка, ни черту кочерга.

То есть, конечно, кочерга, но уж очень неухватливая… царствие ему небесное. Тьфу, какое уж… теплое местечко в аду – это пожалуй. Г. Е. поскучал денек в пустой квартире. Пошел к ночи прогуляться по Кутузовскому проспекту – безо всякой задней мысли. Поймал черного кобеля, привел домой. Потащил в ванную отмывать. Добела не отмывается… вернее говоря, вообще никак не отмывается. Нашел белую краску, завалявшуюся от ремонта, попробовал красить. Сдвинулся Г. Е. от тяжелых переживаний, крыша поехала. Кобель краситься не желает, скалит зубы. Посмотрел номер на ошейнике – 666. О, тетя Тая! Где ты теперь! Что имеем – не храним, потерявши плачем. Кобеля еле выгнал.

* * *

Ход белых. В этот траурный день на работе в проходной комнате было не слишком людно. Кот ушел – мыши, разбегайтесь. Володя с Сашей гуляли в парке. Марианна отсутствовала по невыясненным причинам (но мы-то знаем). Нина приняла по мобильнику коммерческий вызов налаживать на дому компьютер – и отчалила. Всяк ловил момент. Володя успел ввести Сашу в курс дела. Она не больно-то испугалась. Сказала – реальная жизнь пострашней ирреальной. Так что Володя принял волюнтаристское решенье о включении ее в состав антивампирской коалиции. Повел через пешеходный мост в коммунальное ателье «Антипыч-Рем-Вилен». Впрочем, Антипыча жена уж забрала домой по причине устойчивого запойного состоянья. У толстого с тонким сидел тишайший. Непочтительный Володя тут же обозвал их – три «Т». В отместку А. М. придумал общее имя Сашволод, которое тут же прижилось. Лоза показывала идеальную энергетическую конфигурацию – диполь с красивыми силовыми линиями. Саша молодцом включилась в обсужденье ночной операции. Труса праздновал только Рем.

ЧИТАТЕЛЬ (нетерпеливо). Кончай байду! Выгоняй их скорей на дело!

АВТОР (заискивающе). А вот Головинское кладбище… полночь.

ФИЛИН. Ух… ух…

СОБАКА (на могиле). Ау-у-у-у…

БОМЖ (на другой).

А на кладбище все спокойненько

От общественности вдалеке.

Все спокойненько, все пристойненько

И закусочка на бугорке.

(Пошатываясь, валит в туман.)

УПЫРЬ (на третьей). Пошли все к такой-то матери… не дают дела делать.

В темноте появляются пять белых фигур… нет, обыкновенные серенькие – вышли из белого весеннего тумана. Антивампирская коалиция в расширенном составе. А. М. живо настраивает на вурдалака лозу. Тот, сообразительный, ныряет в могилку, как шаловливое дитя в постельку.

А. М . (смотрит на памятник). Питовранов Павел Саввич. Активный вампир – все равно что действующий вулкан. Запомним… провести девампиризацию. Впрочем, нечего запоминать… с него и начнем… на нем и опробуем.

Р. П. И… и результаты будем проверять? Ходить смотреть, сидит он на чужой могиле или нет? А тут еще какой-нибудь… их хоть пруд пруди! Извините, я вас на минутку покину.

А. М. Рем! Не отлучайтесь далеко… здесь вам не парк Горького.

Р. П. Сейчас. (Но возвращается нескоро; А. М. делает сложные танцевальные вариации с лозой вокруг могилы товарища Питовранова.)

А. М . (закончив). Да, Рем, конечно, нужны регулярные наблюдения. Но я вас не неволю… достаточно будет нас с Володей.

ВИЛ. М. (крепко держа Рема за шиворот). Нет, мы с вами. Рем, крепись… сам же заварил всю эту кашу… Азучена, Манрико. Я тебе очень благодарен, что заварил. У нас с тобой будет интересная старость. А вампир на тебя даже не посмотрит… ему подавай молоденьких. Ну что ты опять переминаешься с ноги на ногу? Ладно, отойди. (Рем исчезает, потом снова появляется; А. М. священнодействует у свежих копыловских могил.)

А. М. (угомонившись). Все, отходим. Бегом к метро… успеваем. (Вылетают через пролом в кладбищенской стене; чуть слышны смешки Сашволода.)

ЧИТАТЕЛЬ (недовольно). Чтой-то они все бегом… самим на кладбище пора.

АВТОР (молча разводит руками).

* * *

Ход черных. Наутро Г. Е. притащился на работу даже раньше времени. Сочувствующие сослуживцы подтягивались лениво. Марианна, засветившись на кладбище, совсем обнаглела. Явилась с опозданьем, бросила на стол сумку и увеялась по своим вампирским делам. Тут задумаешься. Мазаев с рыжей Александрой демонстративно ушли на лестницу… там клуб. Ладно, Нину так Нину. Только Сашволод до лестницы не дошел, а напряженно прислушивался в коридоре, как шеф бубнит над столом Нины: наука, наука… Паук, паук… Приглушенный стон Нины. Володя отталкивает Сашу дальше по коридору и бросается в комнату. Нина бьется в густой паутине, мотая большой стриженой головой. Нет, это солнечные лучи скрестились! Ей просто стало дурно, шеф галантно поддерживает ее. Передал Мазаеву… скрылся за дверью. Володя оттянул ворот Нининой бутылочного цвета водолазки. На шее будто след укуса насекомого… рядом капелька крови. И снова Гофман… «Повелитель блох».

НИНА. Ах, где я, что со мной делали…

ВОЛОДЯ. Нина, это из какой-то пьесы. Сейчас будет все о\'кей! Я мощный энергодонор… понимающий человек сказал! Ну, вот уже как цветочек! (Не фига себе цветочек – девяносто килограмм.) Не тормози, пошли на солнечную сторону. (Берет все девяносто кг в охапку и выволакивает на лестницу; там выставляет Нинину круглую голову в форточку; Саша топчется рядом.)

НИНА (как заведенная). Ах, где я, что со мной делали…

ВОЛОДЯ (очень серьезно). Нина, сейчас мы с тобой пойдем вдвоем в отдел к Александру Иванычу Максакову. Я при тебе договорюсь с ним, что ты к нему переходишь. К нам в комнату не возвращайся. Твое барахло мы с Сашей соберем и принесем. Ты гениальная компьютерщица… тебе там место… все. Обсужденью не подлежит.

НИНА (неуверенно). А Марианна? Как же я ее одну там оставлю? Г. Е. ее съест.

ВОЛОДЯ (еще серьезнее). Это кто кого съест! (Делает круглые глаза.) Речь идет о жизни и смерти. (Нина покоряется, и Володя сдвигает ее с места, взявши под белы руки.)

САША (перестает топтаться и пытается осмыслить события). Всё страньше и страньше… Ой, это, кажется из «Алисы». (Убегает за кулисы.)

* * *

Ход белых. Три волхва пришли в ЭНИН. Прошли через охрану с разводными ключами в руках. А. М. ткнул вахтеру удостоверенье газовой конторы – у него таких набралось до фига за долгую и компанейскую пролетарскую жизнь, на все случаи. Марианны нет – ищи ветра в поле. Саша сидит в отделе у Максакова, мурлычет над Ниной. Володя лежит на полу перед запертой дверью шефа, белее белой бумаги. В приступе отчаянья А. М. выбрасывает лозу в открытое окно, закрутив, как игрушечную летающую тарелку. И она возвращается, пронизанная чем-то вроде шаровой молнии, будто кошка в обруч прыгнула! Все это падает на пол, пылая… гаснет… я вижу своими глазами. Вещие трое глядят неотрывно. Порозовели уж щеки Володи. Только костюм его, стрижка – другие. Стали, как на фотографии ретро… той, из конверта, у Рема с Виленом.

ВОЛОДЯ (встает). Конечно, А. М., кто же еще. Надо драть когти отсюда. Считай до трех… в следующий раз он меня достанет… Хватит испытывать судьбу. Где Саша?

ТОЛСТЫЙ и ТОНКИЙ (хором). Ожившая фотография!

ВОЛОДЯ (ощупывает себя). Опять маскарад… слава Богу, это я… все помню. С утра он на Нину наехал! А. М., она не стала вампиршей?

А. М . (крутит лозой). Нина в этих стенах… все в норме. К ней не прилипло… слишком мягка… то есть добра.

ВОЛОДЯ. Но дед здесь побывал… мне кажется… пока я тормозил.

А. М. Ему было всего сорок два. По возрасту вы до него уже доросли. Сами видите… где-то он остался, куда не всех подряд берут… только таких вот подвижников. (Наставляет лозу на дверь Г. Е.) Там пусто… вампирчик весь вышел. Отмычка при мне. Все по местам! Вилен – на лестницу. Рем – в коридор. Володе стоять здесь. (Друзья повинуются; А. М. отмыкает дверь и уже щелкает замком сейфа; выходит с тремя коробками; открывает – одна пустая… только книжка; рассматривает ее, хмурится.) Нет воронки-энергоприемника. Володя, по-быстрому за Сашей. (Общее бегство.)

* * *

Ход черных. Это было чуть раньше – Г. Е. наехал на Володю со своим «Пролетарским единством». Злоба превозмогла разум, что должен был напомнить – не руби сук, на котором сидишь. Попробовал, бивень, подстроить своего энергодонора – шиш. Если враг не сдается, его уничтожают. Дернул рубильник до упора на уничтоженье. И скорей на попятный. Выскочил в предбанник. Мазаев лежал – еще дышал… сильный, быдло проклятое… но без сознанья. Г. Е. здорово струхнул – что скажут хозяева. Приказывали – соси кого сосал. Скорей спрятал «трансформатор» в сейф.

Прибежал с воронкой… попробовал Мазаева подзарядить. Чем? это своей-то хилостью? В конце коридора забарабанили подковки Марианны – знакомый ритм. Г. Е. мигом замкнул свой кабинетец… Всё щелкают и щелкают замки в этом тексте. Вылетел, как хорошая шестерка, навстреч Марианне – с воронкой в кармане! Совсем очумел парень. Марианна обмахивалась двумя фальшивыми приглашеньями, как обещали вампобоссы. Г. Е., виляя, побежал вместе с ней оформлять командировку… потом в бухгалтерию, за командировочными… потом в авиакассу за билетами для себя и «девушки». Взял на завтра с утра, как велено было, и сразу домой. Позвонил, как миленький, Марианне. Про Мазаева речи не было. В общем, удачно смылся. Но не знал еще, что те два приборчика тю-тю. Товарищ, соберите чемода-анчик!

* * *

Ход белых. Они в «ателье» изучают трофеи. Игла «Втык» – так себе, пустяк. Не цирюльню же им открывать. Стригут, бреют и кровь отворяют. А что? Это мысль. Кончайте трепаться. Манипулятор – это вещь. Умница А. М. тотчас подстроился под Г. Е. Узнал – кто, куда и когда. Сказал – теперь и я полечу якобы на симпозиум по нетрадиционной медицине. Приглашенье – да вот оно. Иллюзионист… белый маг. Да, да, полечу… тем же рейсом… они с Марианной меня видели мельком. Г. Е. вообще не глядел, а пыжился. Марианна вовсе не удостоила. Для верности сейчас сотру у них в памяти свое лицо… все… готово. Саша – в авиакассу, за билетом. Деньги? Подумаешь, я же модный знахарь… вы просто не в курсе. Вот загранпаспорт, постоянная виза – порядок. Но Вилен стоял перед ним и не собирался отходить.

А. М. Вилен! Будьте благоразумны! У вас у всех нет документов… деньги – ерунда. У нас нет, так мы себе заработаем. (Вилен не двигается с места.) Уговорили… Саша, отбой. Летим все без билетов и документов. Придется не выпускать манипулятора из рук. Задали мне лишнюю работу… беспомощность ходячая. Сейчас внушу оператору международной системы бронирования мест «Габриэль» – последний ряд в салоне не занимать. Да я не сержусь… на что-нибудь вы там сгодитесь. Особенно Володя… наш сгусток космической энергии. Будем менять диспозицию по ходу сраженья.

* * *

Ход черных. Г. Е. сел в самолет, рейс Москва – Бухарест. Марианна присела рядом как стрекоза на былинке, заняв по ширине всего полкресла. Можно было бы усадить двух таких Марианн, если бы была на свете еще одна такая. Но ноги… не фига отращивать такие длинные ноги. Сидящий впереди незнакомец наткнулся на Марианнины туфли, обернулся и показал клыки! Мама… мамочка! Где твоя тихая могилка? Взгляни с облачка, какие челюсти лязгают вкруг твоего слабенького Геночки! Впрочем, во рту у Геночки тоже что-то мешалось… зубки резались. Тут Марианна зацокала копытцами в конец салона. Прошла мимо наших пятерых и даже бровью не повела. Вольф Мессинг наш А. М., право слово. Ах, Марианна, было тебе раньше глядеть… гордячка. Г. Е. пока достал люстерко. Любил зеркала. Посмотрел – клыки. Небольшие, но уже кое-что. Немного успокоился… а зря. Обернулся, поискал глазами Марианну. Прямо за его спиной те двое… паханы. Вроде не собирались… говорили – вы с Марианной. Уставились на Г. Е. злобно. Похоже, у них в запасе просто нет иных выражений лица. А в небе светлая холодная пустыня. Солнце равнодушно светит на серебряное крыло, овеваемое безжалостным ветром.

* * *

Ход белых. Сидят на своих забронированных местах в салоне. Подмигнули друг другу, проводив взглядом Марианну. Вот и Рем с Виленом ее повидали. Какая красотка… стюардесса отдыхает. Как отдыхает – вот она, на ногах! Придурки, отдыхает в смысле не тянет по сравненью с нашей Марианночкой. Ах, ни за что не подумаешь на такую… ни в жисть! А. М. так и сидит с манипулятором. Беспокойный вояж выдался, зато в окруженье приятелей. А то такие злые бесы – самого зло берет. Полный салон вампиров. Откупили рейс. Легко ли. Как живые щуки в садке, что отъедают друг другу в лучшем случае хвосты, а то и головы. Володя изучает программку упырской конференции. Увели у кого-то… манипулянты. Итак…

1.  Секция гемовампиризма

1.1. Вопросы резус-совместимости гемовампира с гемодонором.

1.2. Уголовные проблемы гемовампиризма в развитых странах.

1.3. Автоматизация акта гемовампиризма в США.

1.4. Условия становления гемовампирической активности у гемодонора.

1.5. Виртуальный гемовампиризм как метод обучения.

И тому подобное…

2.  Секция энерговампиризма

2.1. Типы деформации энергетической оболочки у энергодонора.

2.2. Совершенствование профиля энергопоглощающей воронки.

2.3. Дозиметрия и мониторинг в процессе отсасывания биоэнергии.

2.4. Статистика летальных исходов при превышении норматива откачки энергии.

2.5. Иерархические структуры в энерговампиризме.

И так далее…

3.  Секция информационного вампиризма

3.1. Современные приборы для чтения и подстройки мыслей.

3.2. Перспективы технического прогресса в области массового политического гипноза.

3.3. Юридические проблемы использования считанных из мозга научных идей.

3.4. Методы стирания авторских идей в мозгу изобретателя после считывания.

3.5. Утилизация информации мозга перед уничтожением индивида.

И все такое прочее…

Сашволод радовался, как школьник. А чему, спрашивается, радовался? Довольно мрачно написано.

А. М. (отнимая у Володи красивый буклет). Баста… лоза беснуется. Слишком большая плотность отрицательной энергетики. Глядите – стюардесса плюхнулась в пустое кресло. Они себе такого никогда не позволяют… храбрые девчонки. Эта публика и пилотов достанет. Срочно поддерживаем всю команду… а то до посадки не дотянем. Хоть вешай объявленье – из пилотов не сосать. Как в салунах дикого Запада – в пианиста не стрелять… играет как может.

Так и хлопотали до конца рейса – А. М. с Володей. Когда благополучно сели, Рем перекрестился! С таким-то языческим именем… римлянин… а где у нас тут ров со львами? Ой! Стюардесса сказала устало – оставайтесь на своих местах. Пилоты прошли к выходу в фуражках, еле слышно выругались в два голоса на трапе. Крепкие парни, но обстановочку почувствовали. Вот такая петрушка. Впору дополнительный контроль вводить при посадке… с лозой.

* * *

Ход черных. Г. Е. почтительно вел Марианну под руку. Саша прыскала в ладошку. Объявили по-английски, что участников конференции по проблемам донорства (?) ожидает автобус. Г. Е. сбросил Марианну на сиденье и почувствовал усталость. Потихоньку достал свою неприличную воронку, замаскировал буклетом и попробовал пососать мужчину лет сорока с небольшим, смутно на кого-то похожего. Сильное открытое лицо, темно-русые коротко стриженные волосы. Только приладился, вроде получилось. Тут сидевший рядом с донором невзрачный пожилой человек пребольно стукнул крокодила Гену по кисти руки таким же буклетом, но с явной выучкой карате. Еще и примолвил: «Своих сосешь, стерлядь этакая? Ты у меня, гаденыш, доиграешься». Г. Е. струхнул и принялся сосать шофера – ничего лучше не придумал. Автобус мотнулся в сторону, но паршивец уже заморил червячка, на первый случай.

Вилен научил товарищей: надо держать кукиш в кармане. Средство простое, не покупное. В присутствии вампира помогает, как зубчик чеснока на шее, на шнурочке – во время чумы. И даже в присутствии многих вампиров? Да хоть тысячи… вы же видите. И все послушно сложили кукиши, за исключением А. М. – он был выше этого. Автобус со спецрейса вамп следует прямым маршрутом в замок Дракулы. Не слабо. Любознательный Володя продолжает изучать буклет.

ВОЛОДЯ. Глядите – разновидности женского вампиризма… особи гомовамп и гетеровамп. Интересно, наша Марианна – кто?

А. М. Гомовамп. Это значительно лучше. Те, другие, гораздо злее и при жизни не поддаются девампиризации, а эти иногда… временно, но бывает, что и устойчиво. Своеобразное кодирование. Кстати, она и гемо и энерговамп. А бывает, что и гомо и гетеро. Но Марианна – нет… Саше с Ниной не опасна.

ОСТАЛЬНЫЕ ЧЕТВЕРО ( наперебой). Девампиризация? При жизни… не в могиле? Может, попробуем? Она вроде ничего.

А. М. Это очень сложно. Некоторые особи отчаянно сопротивляются. Возможны рецидивы… при виде крови. Я этим овладевал постепенно, по наитию. У Склифосовского, когда эта девица рвала зубами сырое мясо, я еще не въехал… не врубился… не догадывался. Уже после психушки что-то нащупал. Не глядите на меня так… четыре собачонки… Я попытаюсь. Но если выйдет, упыри сразу начнут ее воспринимать как инородное тело… возможны эксцессы. С этого шабаша она приедет еще круче. Надо сейчас… куй железо, пока горячо. В общем, готовим операцию под кодовым названьем «Марианна». Ох, трудно будет… та еще штучка.

Какие пейзажи открывались под весенним небом лихорадочным глазам пятидесяти вампиров! Ей-богу, эти буколистические красоты заслуживали более благодарных и более благородных зрителей. Тут требовался целый автобус бардов и менестрелей. Мягкие холмы… плодородные предгорья… белые мазанки… соломенные крыши… белые аисты… зеленые отроги гор… далекие снежные вершины… на перевале клочья тумана, льнущие к стеклам, спешащие слиться с погожими облачками-барашками… настоящие белые барашки, бряцающие колокольчиками, бродящие по заросшим нежной травою склонам… коленца пастушьего наигрыша… затекшие ноги сами начинают выделывать коленца… рощи грецкого ореха в молодых резных листьях… буковый лес… Бухенвальд… живучее многоликое зло, омрачающее сиянье дня.

ЧИТАТЕЛЬ. Ты это занудство брось. Без твоих нотаций обойдемся, не маленькие.

АВТОР. Я – ничего… я так.

* * *

Ход черных. Вот и зловещий замок. Вот и вся мерзостная кодла. Чтоб творить им совместное зло потом, поделиться приехали опытом. О радость! Г. Е. получил комнату хоть и в соседстве с Марианной, но все же отдельную. Could I have the key? – Sure! Here you are. И скорее на замок. Замки и замки в этой повести. Бросается к окну. Решетки нет. О, тетя Тая! Где келья скромная твоя? Перекрести мой подоконник, не то безжалостный каблук нетерпеливой Марианны вонзится скоро в горло мне! О, мои детские ангинки… О, твои мягкие клубки!

АВТОР (грубо). О, твои острые клыки! Разнылся… поделом вору и мука. Если бабенка придет по твою душу, я пальцем не шевельну. Разбирай свой реквизит, слабак! Упырь трепаный! (Г. Е. вздыхает и достает воронку.)

* * *

Ход белых. День прилета, день отлета – один день. Зато и дел в него не попадает. Антивампирская коалиция заняла выжидательную позицию в парке за плотной изгородью стриженой туи напротив окон Г. Е. и Марианны. А. М. установил там свой манипулятор на штативе. Сказал – первый раз в жизни попробует кодировать вампирессу прямо в момент совершения акта гемовамлиризма… ну, за полминуты. Да еще на расстоянье! Ай да «Пролетарское единство»! Клад… советское – значит лучшее. Хвала безвестным изобретателям! Небось, в шарашке срок отбывали.

А. М. Мой план. Марианна замышляет ночью влезть в окно к Г. Е. и впиться ему в горло. Накопила ненависти за три месяца подчиненья – теперь ничем не замолишь. У них общий широкий карниз под окнами и одинаковые старинные подъемные рамы. Она сейчас подсовывает под свою раму хорошую маникюрную пилочку. Получается. В общем, влезет… девушка бойкая. Я начну массированное воздействие на нее тогда, когда она уж будет в его комнате. Попробую вывернуть ситуацию наизнанку, чтоб она бросилась ему на шею с невинными поцелуями.

ВОЛОДЯ (хохочет). Вот будет потеха… еще чего он больше боится!

ОСТАЛЬНЫЕ ЧЕТВЕРО. Тс-с-с-с… конспирация.

А. М. Ну же, бездельники, оправдывайте свою прогулку… взял вас на свою голову! Рем, расчехлите ФЭД. Володя, снимите куртку. Вот специальная пленка, фиксирующая энергетическую оболочку человека. Рем, заряжайте по старинке, руки в рукава. (Рем пыхтит и возится.) Готово? Володя, в конец аллеи – вы будете эталоном. Рем, снимите его издали. Потом покажу вам всем на старом детском фильмоскопе, какой вкруг него светящийся хула-хуп! Огромный, ровный… кольцо Сатурна. Марианна выходит. Скорее… щелкайте… вот так. После сеанса девампиризации – повторный снимок, контрольный. Пациентка будет под наблюдением и в Москве. А то, знаете ли, кто-нибудь палец порежет… увидит кровь – рецидив! Заодно сегодня увековечим сильнейших вампиров – членов президиума… крестных отцов. Страшные дефекты энергетической оболочки! Иногда полное ее отсутствие, временами. Если когда-то что-то еще ловили сами из космоса, то теперь совсем разучились. Сели на вампиглу «Втык». Кровавая наркомания… болезнь палачей. У таких обруч еле виден. Придется снимать со специальным фильтром… вот. (Роется в кармане и подает Рему стеклышко.)

ВОЛОДЯ. А. М., я думаю, у вас в кармане оказывается все, за чем вы туда полезете!

А. М. Наглая ложь. (Вынимает из кармана морскую свинку с рыжими и черными пятнами.)

САША. Ах!

ВОЛОДЯ. Сюда, Эдвард Лир! (Свинка убегает по аллее.)

Р. П. (надев фильтр). Кого прикажете снимать?

А. М. Вон того – Марианниного вампсутенера… тот еще фрукт. (Рем повинуется. Все глазеют на фрукта. Немая сцена.)

* * *

Ход черных. Ночь в замке Дракулы. Полнолуние. Страшно – аж жуть.

ХОР ВАМПИРОВ.

Вампир не лунатик, вампир не фанатик,

Вампир не маньяк, а кровь не коньяк.

О леди, зачем вы пошли на карниз?

О леди, зачем вы не смотрите вниз?

О леди, зачем же промежду своими?

О леди! О, кто вы? О, как ваше имя?

Марианна тычет алмазную пилочку в едва заметную щель, рывком приподнимает раму со старинными квадратиками стекол, вцепляется в нее снизу обеими руками. Открывает, влезла… стоит на подоконнике. Г. Е. крючится на постели одетый и в ботинках, закрыв глаза от страха. Услыхав над головой дробь каблучков, вскакивает с таким воплем, что во дворе проносится настоящая буря.

УПЫРИ. У-у-у-у! Прокуси ему горло, девушка! Не надо быть слабым! Время не для слабых! У-у-у-у!

А. М. Гады! А только что такую серенаду пели! Пьянеют в предвкушении крови, уроды клыкастые! Ну держись, Г. Е. Сейчас кто пересилит – мы или эти болельщики.

МАРИАННА. Ах, Геннадий Евгеньич… отчего вы спите не раздеваясь… Здесь в апреле уж жарко. Подымите ногу! (Снимает с него ботинки, как с ребенка; Г. Е. стоит столбом; Марианна целует его в кадыкастую шею.)

Г. Е. На помощь! Ко мне ворвались!

УПЫРИ. У-у-у-у! Пей как мы! Пей как мы! Из горла! Из горла!

МАРИАННА (гладит Г. Е. по седой шевелюре). Бедный мой мальчик, они тебя тут запугали. (Целует его в губы.)

Г. Е. Спасите! На меня напали!

УПЫРИ. У-у-у-у! Пей до дна, пей до дна, пей до дна, пей до дна!

МАРИАННА (очнувшись). Тряпка несчастная… поднял шум на всю ивановскую! Лежи тут трясись. (Открывает дверной замок и убегает, сердито стуча набойками о старинный паркет.)

А. М.

…не так уж мрачно, —

Смеясь, сказал шаман. —

Озябли вы, и неудачно

Был с кем-нибудь роман.

* * *

Ход белых. Сашволод с утра пораньше покатывался со смеху в своем зеленом укрылище, снова и снова переживая во всех деталях события минувшей ночи.

А. М. Несмышленыши… Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Выход Марианны! Мой бог… лоза не дает отрицательной реакции! Развампирилась ваша мадонна.

САША и ВОЛОДЯ (бросаются с двух сторон целовать А. М.). Вы сказали!

А. М. Подождите, безумцы! Вокруг нее начинают собираться. Ай, нехорошо… это не ради ее красоты… почуяли… она теперь не хищник, а дичь.

И тут ситуация взорвалась… упыри сбросили маски.

Копыта, хоботы кривые,

Хвосты хохлатые, клыки,

Усы, кровавы языки,

Рога и пальцы костяные —

Все указует на нее,

И все кричат – мое, мое!

Стягиваются к Марианне. Она, уже ученая, закрыла красивую шею не менее красивыми ладонями. Упыри, не дойдя двух шагов, не дотянувшись двух локтей – замерли, отворотили рыла, а там, глядишь, приняли цивилизованный облик и разошлись в пристойных наукообразных беседах!

ВОЛОДЯ. А. М.?

A. M. Уффф… манипулятор сработал в последнюю минуту. Подходим к девушке и показываем свои лица.

МАРИАННА. Володя, Саша… вам тоже выписали командировки? Вы тут с кем-то уже познакомились. Какая-то заварушка назревала – и рассосалась… я не въехала.

ВОЛОДЯ. Марианна, ласточка… ласочка! Сейчас ты должна всю дорогу ходить в затылок этому почтенному джентльмену – Алексею Михалычу. (Хлопает того по плечу; тот терпит.) Ходить, как жеребенок за кобылой. А эти двое не менее почтенных джентльменов, Рем Петрович (берет его за обвислую бляху-муху ремня) и Вилен Митрофаныч (тычет ему в пузо) будут носить за тобой шлейф (смотрит на юбку Марианны, доходящую лишь до развилки ствола). Мы с Сашей будем замыкать торжественную процессию. Идем фотографировать президиум конференции. (Берет Сашину неухоженную лапку в вытянутую руку и шествует с видом гостя в доме Капулетти.)

* * *

Ход черных. Г. Е. по приезде из-за границы заболел. «А» уехал за границу, «Б» заболел и слег в больницу. Кто остался в доме том? Да никого. Нина теперь щурилась близорукими глазами на дисплей в отделе Максакова. Марианна примкнула к антивампирской коалиции и вместе с Сашволодом околачивала груши на Фрунзенской. Володя взял у матери в прачечной несколько давно отставших от заказа белых халатов с мужской и женской застежкой. А. М. первым отправился в стационар, где находился его «пациент». Лежит в отдельной палате… дирекция ЭНИНа в лепешку расшиблась – товарищ сгорел на работе. А. М. навел справки у медсестер… на профессиональном жаргоне. Все три недели госпитализации Г. Е. в палатах справа и слева – сплошные жмурики… не поспевали с каталкой бегать. Мерли как мухи. А. М. пришел в «ателье» злой как черт. Сказал – терпенье лопнуло. Будем мочить. Где? В сортире? Где придется. Заберем последнее орудие производства – сам сдохнет. Нечего руки пачкать. Гнида…

Десант на больничку был хорошо подготовлен. Пикеты расставлены, медперсонал с помощью манипулятора собран на летучку, Г. Е. усыплен. Наша жемчужина – этот манипулятор. Сохраним? Нет, уничтожим. Вилен дал скопировать одному самородку из почтового ящика. Старый кадр оборонки не подкачал – уже рапортовал об опробовании опытного образца. Не эта хреновина наша жемчужина, а такой вот народный умелец. Сделал безобидный приборчик, без мокрого варианта. А то, не дай бог, опять попадет в руки какому-нибудь баклану. Я человек старый… все под богом ходим. В палате для номенклатуры А. М. вынул из сведенной злобным инсультом руки Г. Е. «предмет ухода за лежачим больным». Закрыл без стука дверь с другой стороны и пошел снимать часовых.

Ну что, Г. Е. проснулся тогда, когда А. М. ему разрешил. Обнаружил пропажу и сделал вывод о бесполезности продолженья жизненной борьбы собственными слабыми силами. Что в нашей большой зоне «на общих» доходят – это не тайна мадридского двора. Вызвал дежурную и сделал официальное заявленье, что умирает.

И все, и нету Гены,

Был человек – и нет,

И мы об этой сцене

Узнаем из газет.

* * *

Ход белых. Майским вечером Володя идет домой к маме Гале. Мимо стеклянного магазина «Поросенок». В круглой витрине когда-то стояли три поросенка. Давно, даже мама Галя не застала. Володя теперь не всякую ночь здесь ночует. Саша живет на Лефортовском валу, в пятиэтажке, крашенной для благолепия поверх неровного кирпича желтой краской. В коммуналке, с пожилыми рабочими соседями, не оговаривающими великовозрастную безобидную сироту. В данный момент он идет не по Лефортовскому валу, а по Мытной. Им с мамой Галей с какого-то там восемьдесят четвертого года принадлежит вся двухкомнатная квартирка на первом этаже. Улучшали условия – за смертью соседей. Теперь не так, любой угол наследуется. Володино окошечко темное и материно тоже. Она на кухне. Поверх короткой белоснежной занавески склонился над плитой ее трагический профиль – высокий лоб, горбатый нос, тяжелые веки и пышные седины. Володя не поведет мать на Большую Пироговскую искать дом, сам тоже не пойдет. Иная жизнь усыновила его, он принял данность. От этой суровой приемной жизни вся острота его песен, столь поражающая слушателей. И весь строгий шарм его картин. Володя несет матери использованные белые халаты, аккуратно сложенные Сашей в большой полиэтиленовый пакет с надписью «Аэрофлот». Мама Галя потихоньку отправит их в стирку. Она заметно изменила привычки и язык вместе с выросшим сыном, но стала очень замкнутой.

Почти во всех окнах свет. Ютятся гораздо теснее, они с Азученой еще везунчики. У всех занавески отдернуты – здесь привыкли жить на виду. Неестественно старые абажуры – кажется, давно должны бы истлеть. Непременный ковер на стене. Время застыло… сюда, Вилен! Качни маятник, чтоб миру, желанному миру тебя, мое сердце, вернуть. Просите – и будет вам дано. Из окна на втором этаже раздались звуки фортепьяно. Володя остановился, помедлил. Очень юный, легкий девичий голос, лет пятнадцать, не более того, летит в теплую тьму. Хотел бы в единое слово я слить мою грусть и печаль, и бросить то слово на ветер, чтоб ветер унес его вдаль… Чтоб ветер унес его вдаль! Аккомпанирует мать, или бабушка. Кто-то, обожающий эту птичку. Так нежно сливаются звуки! И когда оттает обделенная Саша? Он любит жалея… столбовая дорога русской души.

Снова рождаются князья Мышкины и Алеши Карамазовы.

* * *

Ход черных. Вампмафия хоронит своего безвременно ушедшего члена Г. Е. на Головинском кладбище подле отца и деда. Старые упыри, от которых на том свете квитанцию потеряли (известное дело, отчего и почему), солидно говорят промеж собой. Дед был человек! Да, были люди в наше время… не то что нынешнее племя… измельчали. Отец был уже ни два ни полтора. А этот… ну, о мертвецах или хорошо, или никак. Дал слабинку… напоролся на какую-то девочку с молодыми зубками. Такой был скандал… прошло в интернете. В отчете о нашем съезде… ну, вы знаете. И клацают клыками со специальными коническими коронками – стальные с напылением. Очень красиво поблескивает. В воровском мире называется «фикса».

* * *

Ход белых. Черным шах и мат. Белые сидят вшестером, включая перевоспитавшуюся Марианну, на стене Головинского кладбища. Володя долго их туда водружал. Вшестером… Пентагон превратился в могендовид.

И называется теперь не просто антивампирская коалиция, но общество «Осиновый кол». Нынче с утра Сашволод в подмосковной роще пилил и тесал молодую осину. Вот он, кол, спрятан под стеной. Послушали с помощью манипулятора байки обомшелых вурдалаков, стало скучно.

ВОЛОДЯ. А. М., а вы вообще где-нибудь живете?

А. М. А как же… на проспекте Вернадского… у меня с ним завтра встреча.

ВОЛОДЯ. С кем, с кем? Вы что, столы вертите?

А. М. Ничего, молодой человек, я не верчу! Не вертитесь, пожалуйста, а то Рем свалится.

ЧИТАТЕЛЬ. Кончай меня грузить… столы, стулья…

АВТОР (заикаясь). А в-вот скоро полночь… они там отсиделись на пнях у Головинских прудов и – пришли на дело.

ЧИTATЕЛЬ. Ну то-то же.

Кол вбит, хоть и с большим трудом, но в строгих правилах искусства, по всем преданьям старины. И только лишь его забили, как полночь на часах пробило – со всех сторон крадутся тени оголодавших упырей.

А. М. Отходим!

УПЫРИ. У-у-у-у… нас кинули! (Толкутся вкруг кола и щелкают клыками.)

ПАХАН. Ничего, братва… мы их достанем. (Садятся по джипам и отваливают.)

АВТОР (легкомысленным тоном). Майская ночь на Головинских прудах. И вот уж луч Авроры…

ЧИТАТЕЛЬ. Ты эти залпы Авроры брось… не придуривайся.

АВТОР (боится читателя пуще упыря). Я г-говорю – светает.

Чего только эта шестерня не творила! И все это без капли спиртного. Володя, разувшись и закатав штанины, подогнал к берегу трухлявый плот. Вилен нашел бутылку от шампанского. Разбить ее об это плавсредство не удалось, но расколотить кирпичом – получилось. Судно назвали «Святым Владимиром». Оттолкнулись какой-то орясиной – поплыли, славяне. Первой оступилась в воду Марианна. Было мелко, на открытом месте сильно пригревало. Она промокла до нитки, вместе с сильно декольтированной блузкой. Было очень картинно. С роскошных длинных волос текла вода, в них запуталась какая-то речная трава. А. М. поймал ее ускользающий русалочий взгляд, помотал лозой, покачал головой. Пока разбирались с Марианной, Рем плюхнулся в воду, как мешок. Вилен потерял равновесие и, отчаянно взмахнув руками, последовал за ним. Толстый и тонкий барахтались вдвоем, пытаясь не то помочь друг другу, не то окончательно один другого утопить. Сашволод воспользовался случаем и сделал им Иордань, нарекая Романом и Валентином.

А. М. Прекратить клоунаду! Володя!

ВОЛОДЯ. Вот я!

А. М. Поднять мастеров на борт!

ВОЛОДЯ (таща обеими руками). Есть поднять! А медаль за спасенье утопающих будет?

А. М. Довольно будет моей похвалы. Чальтесь под мост… так, сюда, хорошо.

ВОЛОДЯ. Рады стараться, вашескобродие!

А. М. Имена утверждаю. Быть по сему!

ВОЛОДЯ. Это уже не вашескобродие… и даже не тишайший царь. Это скорее его сынок! Тогда продолжим строительство флота!

А. М. Отставить! Идем активно сушиться.

МАРИАННА. Сначала пусть Володя с Сашей поцелуются на мосту! Я требую… в качестве компенсации за холодное купанье. (Те выполняют требованье. Марианна смеется и не может остановиться. Рем с Виленом выбивают дробь зубами. Володя лезет в карман, ставший всеобъемлющим, как у А. М.; достает талисман – белую пирамидку.)

ВОЛОДЯ. Саша, скажи – какая пирамидка?

САША. Как прикажешь, Петруччо!

ВОЛОДЯ. Повелеваю тебе – скажи правду! И всегда говори, если хочешь найти благоволенье в моих очах.

САША (голосом травести). Белая! Белая – несмелая!

ТРИ «Т» (наперебой). Белая! Белая, как кипень! Белая, как белый день! Виват! Мы не козлы! Козлы не мы!

Володя с Сашей сбегают с мостика и кружатся на лужайке, взявшись за руки.

А. М. Делайте как я! Говорим заклинанье.

Четверо ходят друг другу в затылок вкруг Сашволода, припадая на правую ногу и бормоча: с правой ноги… с правой ноги. Автор выскакивает из-за старого дуба, подле которого вкопана табличка, удостоверяющая его древний возраст – дуба, а не автора. Топнув о плиту, присоединяется к колдующим в их друидском обряде. Охотно припадает на больную ногу и талдычит – с правой ноги… с правой ноги. Утро раскочегарилось – жарко… нет, это от горячего асфальта. Его ровняют катком около интерната, где вода все время подмывает берег. Рем с Виленом смотались туда сохнуть. Марианна отошла в сторонку на солнышко.

А. М. (к рабочим). Ребята, будьте ласковы… раздавите эти три приборчика к такой-то матери, чтоб мокрого места не осталось.

РАБОЧИЕ. Будет еде, папаша. Вам заказали, а вы не то вынесли? Не беда, в другой раз возьмете то что надо. Сегодня уж так, всухую.

И наехали, в буквальном смысле, и раздавили, и затолкли в асфальт. А Марианна той порой вошла в дупло старейшего дуба, и с концами. Звали – не дозвались. А. М. сказал, что она теперь будет выходить на берег по ночам и щекотать пьяных прохожих. Не то, так это. Вот тебе, бабушка, и праздник Нептуна.

Оставшиеся шестеро, включая автора, побрели к срамотным коптевским фабрикам, пакостящим пруды. Посадили Сашволода на трамвай, и трамвай увез его, Сашволода, из этой истории в какую-то другую.

А трое волхвов плюс вмешавшаяся под конец в действие старая колдунья, припадая уже на какую попало ногу, заковыляли по своим волшебным стариковским делам на четыре стороны света. Их белые волосы потрескивали, тревожимые тонкими излученьями, от которых во всех четырех головах рождались самые невероятные догадки и прозренья.

ТОРЖЕСТВО АФРОДИТЫ

Вставайте, граф, рассвет уже полощется – поздний и серый. Питерский день в ноябре – это не надолго. Впору лечь и терпеливо ждать, чтоб пронеслось над тобой темное время. А там снова грести из последних сил к индивидуальному светлому будущему. Грести пятерней, распластавшись в лодке, не зная толком, куда тебя несет, выбросив за борт дающий осадку балласт. Даня на цыпочках вышел из комнаты, держа в обеих руках свое шмотье. Не умываясь, закрыл за собой входную дверь. На тупо кружащейся лестнице опустил ключи в почтовый ящик с фамилией. Во дворе-колодце поднял глаза к окну на четвертом этаже, ставшему было привычным. Там ветер трепал укрепленную изменой веревочную лестницу, однако ж до земли она не доставала.

За углом офис «Билайн». Даня купил новую SIM-карту и растворился в насквозь продуваемом городе. Хочет быть счастливым, не хочет, чтоб наоборот. Да, ровно двенадцать, Зоя пришла около четырех. Пора ее будить – снова на работу, в кафе. Набрал номер и поскорей отключился, пока не ответила. Только что-то дрогнуло, должно быть, рука. А может, ошибка сети… словом, попал не туда. Не того разбудили, как в одном анекдоте… не ту… решительным образом. Оттого и произошел сбой, где – поди знай. В чем именно проявился глюк – об этом пойдет речь. Но, вообще говоря, человек всего лишь номер. Номер, пришитый на тряпочке к бушлату, номер паспорта, где зашифровано то, что раньше было в пятом пункте, номер машины, переехавшей твою жизнь. Переменчивый сотовый номер. Недаром плакат на троллейбусной остановке гласит: знай каждый номер в лицо. Даже с прежним номером абонент может стать для тебя недоступен. Свобода от привязанностей обходится в одиннадцать центов в день. Хмурое утро глядит, как Даня уходит по просеке проспекта. Уйдет далеко, и от него уйдут в прекрасное далёко. Эффект произошедшего был двусторонним – действие равно противодействию.

Уж сколько раз твердили миру – не надобно писать того, в чем не силен, но только все не впрок. И заплетается венок сюжетов, что сняты скрытой камерой – мотор!

Золотоволосая Зоя, подкидыш тороватых эллинских богов, проснулась на той же постели, куда восемь с натяжкой часов назад свалилась от усталости щуплая девочка-женщина, спрятав в подушку невзрачное лицо инородческого типа. Золотая Зоя открыла глаза бездонной адриатической лазури, повела ими по углам комнаты. Углами комната была не красна, ох, не красна! В эту самую минуту где-то светло и глубоко неба открылся клочок. Быстрым движением туч открывшееся небесное окно переместили, поместили над доходным домом, в котором установлена наша кинокамера. Низкое солнце встало на цыпочки и, посрамив науку астрономию, достало прямыми лучами асфальт внутреннего двора, взломанный ростками какой-то нетребовательной флоры. Грязные пятна раннего снега немного подтянулись, на них высветились окурки, пачки от сигарет с тусклой серебряной фольгой и пустые зажигалки. В общем, все возможное в таких обстоятельствах было сделано. Встреча посланницы состоялась.

Чьей посланницы? верно ли прочтен адрес отправителя? кто пришел? чудовище с лазурным мозгом и рыбьей чешуей на сердце? сирена, еще не открывшая рта? Ладно, не будем торопить событий, уж как-нибудь себя да проявит. Приподнялась, осыпала золотым руном плечи, разглядывает многочисленные снимки узкоглазой пацанки. Фотографии строят рожицы и вновь вытягивают физиономию, веки с монголоидными уголками смежаются от нежданного солнца. Губы, дрогнув быстрой улыбкой, опять как ни в чем не бывало складываются тонкой нитью. Коротко обрубленный нос, фыркнув, замирает промеж плоских щек. Незримо присутствующая в комнате девчонка радуется, как Самполопаренок, временному избавленью от мрака северной пальмиры. В маленькой чернявой Зое-лопарке тоже жизнь – вымученная, бледная, неправильная, как росток, пробившийся сквозь асфальт, но и столь же упрямая. Полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит.

А почему Зоя с греческим профилем не удивляется? Фотографии гримасничают, а ей хоть бы хны. Быть может, она вообще никогда не видела фотографий? видела живой, движущийся мир, когда он еще только складывался из хаоса? Кто ее поймет. Тут позвонили на мобильный, и золоторунная Зоя довольно толково ответила какому-то Егору, что только продрала глаза, а про ночной скандал не помнит, хоть убей. Забей, Егор. Добрая девушка… не держит зла. Уже немного спокойней, а то красота – большая сила.

Одеваться эллинка Зоя не спешила, и хорошо, что не спешила. В шкафу было полнейшее месиво из тряпок, а она лучше всего смотрелась без одежды. Ну и глюки были, не без этого. На пеплосе цвета морской воды – сердечко с надписью I love you. По городскому телефону дважды звонили без толку – вроде бы Зое, да не той. Но солнце уж спряталось, и в позднее утро – астрономический полдень – действительность представлялась мутной. Мутные друзья чернавки Зои сами собой отвалили, без лишних разговоров. Взамен быстро утомившегося солнца во двор пришел шарманщик с Ленфильма, сыграл веселенькое. Обезьянка неведомо как попала на куцую веревочную лестницу и приклеила снаружи к стеклу еще одно сердечко, которое любило красотку Зою. Комната понемногу преобразилась. На туалетном столике появились корзинки, доверху набитые дорогой косметикой, и пустая побольше – для сбора сердец. Она идет и сердца собирает… отдайте сердце – любое сердце. Однако время тянулось, начало смеркаться, выдохся и шарманщик, обезьянка перестала маячить в окне детской своей мордашкой. Тогда прилетел сильный южный ветер, разорвал начисто тучи, распахнул рывком рамы, в комнате запахло морем. В Турции началось внезапное наводненье, и турки основательно подмокли. На Кипре в этот день крестьянам из прибрежного селенья запросто явилась Афродита, что не больно-то понравилось местному священнику. Так буйствовали силы природы, а блистательная Зоя все не спешила покинуть постель, смятую еще ее непритязательной тезкой. Соседки неопределенного возраста в стоптанных тапочках – нищие наследницы петербургских цирцей серебряного века – почувствовали смутное беспокойство. Переминались в коридоре, заглядывали в замочную скважину, но постучать боялись. Какая-то жизнь там, за дверью, чувствовалась, только уж больно необузданная, даже в своей лености. Привыкшие к суровому самоотреченью женщины шумно вздыхали – до глубины отравленных смогом и куревом легких – а занавески на окне разлетались аж до середины комнаты от вздохов влюбленного Посейдона. Йодистый воздух, продавливаясь в любую щель, гулял по натруженным-настуженным ногам жительниц квартиры, вдруг облюбованной стихиями.

Вы не ошиблись – начало смеркаться. Часа три прошло с начала нашего повествованья, немногим более того. Даня было исчез с экрана, теперь опять появился – не в спальне сирены, нет. Идет мимо Летнего сада, ежится. Оголтелый юго-западный ветер перелетает через решетку, единственно ради которой стоило приплыть к этим берегам. Ворота заперты, и не зажжен фонарь, но в ранней мгле неясное движенье. Он пригляделся – статуи танцуют, то флейта слышится, то будто тамбурин. А Даня идет передать от имени фирмы проект реставрации особняка его новой владелице. Галантная формальность – все завизировано, все уплачено человеком, купившим дом в подарок даме. Дама еще не встала. Встает, должно быть, к ночи – женщина, что получает такие подарки. Нет, вышла таки в халате с цаплями, маленькая, скуластая, со жгуче-черной челкой. Гейша. «Доброе утро, Зоя Алексанна», – сказал Даня не своим от подобострастия голосом, хотя с таким же успехом мог бы сказать и «добрый вечер» в четвертом часу пополудни. Взяла альбом не глядя, удалилась. Ничто, ничто не шевельнулось в Дане. Хотел уйти – ушел, теперь не дозовешься. Хотел забыть – забыл, забил и не узнал.

Наконец-то златокудрая Зоя закрыла окно и милостиво впустила соседок. У тех еще при советской власти установилась жесткая связь между слуховым и зрительным восприятием, то есть, попросту говоря, они видели что им скажут. Поэтому, когда пышноволосая гетера проворковала: «Милые мои, извините… я всегда бессовестно поздно прихожу, а вчера вернулась и вовсе под утро», оне отвечали: «Ничего, ничего… Какой красивый парик, Зоя!» Очень скоро их сомненья были окончательно развеяны. Подвалил на «мерседесе» таинственный загорелый Егор, ворвался в комнату, точно средиземноморский ветер, и поставил все на свои места: «Кончай тормозить, поехали… я тебе хату купил… здесь кто хошь закашляет». Зоя кашлянула пару раз для порядка, будто роза маленького принца, и позволила себя увести. Соседки же посвятили часы меж волка и собаки обсужденью вечной темы: как меняется женщина, когда начинает следить за собой. В их словах сквозил подтекст: когда находит себе достойную пару. А тучи все летели обратно к себе на север, и сквозь тонкое руно облачных барашков светила голубая Венера.

Особняк был препорядочный. Две Зои встретились лишь на другой день, когда уж било шесть – шесть вечера, разумеется. Гетера Зоя в аквамариновой тунике с правильным ионическим узором-бегунком по краю, гейша Зоя в кимоно из натурального шелка с блеклыми ткаными пионами. Златовласка с бронзовым шандалом, в коем оплывала свеча, брюнетка с плеером в ушах. Весь вечер в сапфическом восторге любовались друг другом, не грузя себя проблемой собственности на дом и выяснением мотивов самого дарителя. Неужто лопарка Зоя стала так хороша? ну, в русле моды на все японское… японский бог ее знает. Может быть, суши тоже не так уж и вкусно. Да, не дурна. За сутки в тепле прошел насморк – болезнь бедняков, щеки кажутся совсем не одутловатыми, нос не короток, просто миниатюрен. Прическа с дециметровыми шпильками вообще делает чудеса. Темно-фиолетовая помада очень в тон оливковому цвету лица, и вообще с какой стороны посмотреть. Вечерняя звезда смотрела с запада, кто-то запретил облакам, и ленфильмовская шарманка шаталась, точно одинокая гармонь, вокруг да около. Тут шофер привез Егора, у которого все равно в глазах двоилось, так что в этот день обошлось без выяснений. Утром две Зои на пороге поцеловали в обе щеки растерянного благодетеля – только они его и видели. По сотовому ответили: номер не используется. Дарственная оказалась оформленной на имя карей Зоиньки, Зои Алексанны Савелкиной. Даритель же был подставным и уж покинул пределы страны. Искать его через Интерпол было бессмысленно – он не обязан содержать подаренный особняк и двух его прелестных обитательниц. Но у светлоокой Зои Алексанны Киприди нашлись одесские корни. Ей быстро помогли довести до конца формальности со вступлением ближайшей подруги в права собственности, произвести уже оплаченную реставрацию и евроремонт, а также сдать левое крыло дома одной из многочисленных фирм по продаже недвижимости. Посоветовали сделать двум дамам единую фамилию. Сход-развал, брак-развод. Найти какого-нибудь Савёлкина. Но девушки поленились.

Черноморские ветры дули до самого Рождества. Лишь в сочельник притихло, необычно яркая Венера окончательно признала себя вечерней Веспер-звездой, а Егор неохотно признал себя лохом. Перед тем как сделать за рождественским столом такое заявленье, он долго и безрезультатно ломал себе голову. Что его Зоя в кафе нечаянно поменялась мобильниками с официанткой – он с трудом, но вспомнил. «Еще не повод, чтоб менять ориентацию», – заметили относительно трезвые друзья. Сбиваясь, потерпевший выкладывал: нашел свою Заиньку Бог знает в какой дыре, четвертый этаж… там стояли фотки той же японочки и парня, приносившего ему, Егору, на подпись договор о реставрации особняка… вот кто подослал гейшу… а фирма, за всем этим стоявшая, исчезла с концами. Но товарищи уж не слушали. Что у тебя, один особняк? или одна девчонка? забей. И Егор забил, или сделал вид, что забил.

Стекла одесских лоджий, обращенных на юг, наконец-то перестали дребезжать. Наступило затишье в делах – рождественские бизнес-каникулы. Адвокат Каминский приехал в Питер с двумя девушками-сестрами, именовавшими себя Жюли и Катрин. Хотелось думать, они происходили по женской линии от дюка де Ришелье, фамилию же носили русскую – Переляевы. Адресуясь к инкрустированному столику, разделявшему двух Зой, Каминский сказал убедительным тоном: «Зоя, пусть поживут… у них был общий покровитель, обанкротился… на суде фигурировали их имена… надо переждать. Не бойся, они на тебя всей тяжестью не лягут». Зои промолчали – каждая имела право счесть, что обращаются не к ней – но беженок приняли. Тех никак нельзя было назвать грузными. Если слегка облокотились на хозяек, то это было вполне терпимо. Да, и еще: в сестрах Переляевых наблюдалось неуловимое сходство с Зоей Киприди – слабые копии с великого оригинала. Каминский погостил до старого Нового года, играл с Кипридою в нарды. С плеч ее, склоненных к доске, кудри сбегали стадами, настольная лампа зажглась над гурьбою овец. Казалось, пастушье солнце их видит, едва лишь встав из-за гор. Должно быть, свет таился в руне. Каминский уезжал заново влюбленный, оставив двум новым компаньонкам Киприды подробные инструкции по управленью домом. Не Киприда же, черт возьми, с ее боготворимой подругой станут всем этим заниматься – даже подумать кощунственно. Вот так подскочили акции маленькой двужильной официантки Зои Савелкиной. В коммунальной квартире на четвертом этаже терпеливые соседки стригли друг друга тупыми ножницами, усадив на колченогую табуретку, а монголоидный силуэт золушки Зои не сходил со стены.

Мело весь месяц в феврале за сплошными стеклами особняка, устоявшего даже против залпа Авроры. Мелькали в фонаре окна женские тени, летели на огонь мотыльки в «мерседесах». Прилетели Антон Балдин и Борис Острогин, давние консультанты и компаньоны Егора Парыгина по контрабандным операциям с антиквариатом. Все трое заложили основы своего состояния еще при советской власти, а в период инфляции не сплоховали. Сейчас господа консультанты сидят за инкрустированным столиком, мысленно его оценивая. Сестры-одесситки уж превратились на вьюжном севере в Юленьку и Катю, подкрасились и причесали густые волосы «под Киприду». Гадают гостям – Юленька по руке, Катя раскинула карты – все выходит успех, в делах и у женщин. Чеки нескупые кавалеры отнесли Киприде, что прилегла на угловом диванчике. Но та на чеки не взглянула и к ним не притронулась, сказала – возьми, Заинька. Отдала свое имя, устоявшееся в этой среде, сидящей тут же в ногах паршивке с длинными шпильками. Вот как дело обернулось. Надо намекнуть Егору: наверняка Киприда тогда в кафе положила глаз на гейшу и сама устроила весь цирк. Не забыть бы спросить его, откуда в овальной зале взялась мраморная античная Венера стоимостью поболе отреставрированного особняка. В Эрмитаже такой крупной пропажи не замечено, в Лувре вроде тоже. А вино из Греции, крепкое. Чуть пожелтевшее мраморное изваянье, которого прежде тут не стояло, в теченье вечера несколько раз меняло позу. Киприда же неотлучно провела ночь в комнатах обоих гостей, чего, согласитесь, никак не могло быть. Утром, садясь каждый в свой «мерседес», кавалеры неохотно сознались, что и они лохи, не одному Егору срамиться. Им явно подсунули кудлатых крашеных сестер Переляевых, не стоивших таких денег, но требовать чеки назад вроде как стыдно. Зато теперь понятно, почему хозяйки смирились с обществом еще двух милашек. Тьфу, да и только… плюнули, поехали. Подлинная Венера белела в овальной зале, зябко поводила плечами, разворачивалась профилем к медленно светлеющему окну. В саду отряхивались туи, и на решетчатых деревянных скамьях лежали пухлые пирожки снега.

Реставрационная фирма разорилась на Кипридином особняке. Непонятным образом в текст договора, не раз выверенный, затесалась настоящая Афродита, баснословной цены, согласно каталогу аукциона Кристи. Не с Милоса (Мелоса), но с Родоса, зато с обеими руками, живыми и гибкими в камне. Ее покупка, доставка и передача Зое Александровне Савелкиной осуществилась мистическим образом. На всех документах обнаружилась неоспоримая подпись хозяина фирмы, после чего он продал собственный дом и лег на дно, предварительно поставив Дане фонарь под глазом. В Данином мозгу прояснилось от встряски, он вспомнил маленькую японку в драгоценном кимоно, что взяла из его рук бумаги, не взглянув ни в них, ни на Даню. Вспомнил и побежал выковыривать из почтового ящика Зои Савелкиной им же самим брошенные туда ключи. Шел март месяц. По всем законам божеским и человеческим должен садить с Финского залива отрывающий голову ветер. Но нет – едва прошелестело в воздухе еще лишенное смысла слово «весна», в имперскую столицу немедленно вторглись массы средиземноморского воздуха. Именно вторглись, как войска Александра Македонского, сметая все на своем пути. Даня плыл, расстегнувши куртку, будто корабль в Трою.

Было позднее утро бездельников и безработных. Ключи Даня легко достал, немного погнув дверцу почтового ящика. Открыл входную дверь, проскользнул по коридору, не замеченный соседками. Зоина дверь не на замке. Женщины уж протянули через комнату веревку, сушили такое белье, что лучше не глядеть. Даня внедрился и заперся изнутри. Но прежде бросил на чей попало кухонный стол предметы туалета, позорные в рассуждении дизайна, и самою веревку – не вешаться же на ней.

Лишь только Даня рухнул затылком на слежавшуюся подушку, Морфей узнал его, стал шевелить тонкие потрескивающие волосы. Приснилось, как над эллинским над теплым-тесным морем среди дня теснятся облака. Под утро, умчавшись на нереальной скорости с загибающимся потоком воздуха, они уж теснились где-то над Южными Курилами, бесконечно прекрасны собой. Европа окликала Азию звучными голосами богов. Стихии, взяв в коробочку Данину жизнь, несли ее в открытое море – утащили и бросили там. Ветер стих, перелетев через протяженный материк. Посейдон, который и в Африке Посейдон, напустил туману. Сова не хотела прошуметь крылами к берегу, где Даню никто не ждал. А ежели б появилась, чтоб хотя б пролететь над ним, даже с точностью до наоборот – от берега, он все равно не услышит, слишком слаб в нем голос крови и рода. Тут в девятом сне как дьявол встал девятый вал. Накрыл Даню с головой, и он проснулся в холодном поту. За дверью слышалось тихое шарканье тапочек, тех неизбывных клетчатых больничных тапочек, что носятся по пятнадцать лет кряду, с картонной стелькой, размокающей при стирке. Дане слишком неуютно было после таких сновидений, чтоб чураться общества людей, каких угодно. Неверной рукой он ткнул ключ в дверную скважину и там три раза повернул. Через полминуты наконец-то узнал имена соседок Зои Савелкиной. Заодно услыхал, что сама она по отцу происходит из малого народа Дальнего Востока, вовсе не от ближних лопарей. Сон в руку. А фамилия? Должно быть, материна.

Очень скоро явился завтрак – яичница, остатки винегрета. Пока обласканный Даня жадно ел, ему пересказывали всю историю Зоинькиного преображенья и бегства. В этой сказке чемодан с оторванной ручкой, пылившийся в передней, обращался в мерседес, а водопроводчик Юра становился преуспевающим бизнесменом. Было ясно, что его, Даню, считают потерпевшей стороной. Это заблужденье Даниных собеседниц прямо сейчас давало ему некоторые выгоды, а в будущем сулило еще большие. Женщин было всего три, и Даня сдался на сладкий голос их любви. Вскоре три грации – Алла, Людмила и Серафима – уж перебирали в шкафу пеплосы и кимоно, надевали за дверью, потом робко прохаживались по комнате. Порода в них была хороша – при всем желании не скажешь, что им шло как корове седло. Внучки генералов и сенаторов омочили дорогими духами испорченные артритом пальцы, перемывшие в холодной воде тонны картошки, удивленно нюхали свои тонкие персты. Красивый, но грустный спектакль – три непризнанные актрисы, один невнимательный зритель. Как, неужто там, в Питере, еще что-то осталось? вроде бы чистили, чистили. Значит, осталось. Искривленные стебли травы вылезли из-под камня.

Весна наступала по всему фронту. Телевиденье то и дело предупреждало: на лед водоемов ни ногой. Каких-то двоих уж унесло, бездонное небо разверзлось над их хмельными головами, и южный ветер пел в ушах.

Наконец настал галантный день восьмое марта – мраморной Венере в особняке повязали газовый шарф. На живую Киприду, ее подругу и двух жриц подарки посыпались как из рога изобилия. Все завалено – спасу нет. Заинька Зоя – темная шкурка собрала три корзины и отправила с сестрами Переляевыми в свою оставленную, но не забытую коммуналку. Девушки вернулись удивленные. Да, Заинька, мы застали их всех – Аллу, Людмилу и Серафиму. Ты говорила: скромные немолодые женщины… подарки мы подбирали не вызывающие. Видим – красавицы с во такими прическами и в натуральном шелку наводят блеск в твоей комнате. Кто-то моет окно в развевающихся по ветру одеждах.

Да, мыли окно, над двором-колодцем синел квадрат неба. Туда с утра пораньше улетел голубой шарик и не думал возвращаться. Оттуда, сложив крылья, падал адриатический ветер, слизывал со двора черный снег. Птицы летели к северу, подхваченные попутным потоком воздуха. Властелина дум трех нетребовательных одалисок не было дома, у него какая-то встреча, и речи о нем не заходило. Юленька и Катя велели хлопотуньям закрыть глаза и разыграли корзинки: кому? кому? В этой маленькой корзинке есть помада и духи, ленты, бусы и ботинки – что угодно для души. Заинька и денег подсунула порядком, незаметно от сестриц Переляевых. Чему быть, того не миновать – Даня снова оказался на содержании у прежней своей подружки. А на кой же ляд он уходил? Ну, ему тогда показалось, что подвернувшаяся работа в реставрационной фирме на всю жизнь. Показалось, что пора линять из паршивой норы на четвертом этаже. Показалось, что рядом со своей чукчей он все на свете проморгает. Показалось, что светит вариант получше. В общем, когда кажется, надо креститься.

Средиземноморская весна послала в эти дни Питеру уйму мимозы, такой свежей, будто она прилетела из Ниццы по ветру или же расцвела тут рядом, где-то в Павловске. На вербе лопнули почки задолго до вербного воскресенья, и она распушилась, северная мимоза. Лес стал розоветь и дорозовелся до зелени. В овальной зале особняка кудрявились благоуханные гиацинты, сравнимые со священными волосами Зои Киприди. Пасха была ранней, как и весна. Появился друг Каминский. Сидя с Кипридою за нефритовой шахматной доской, сказал: пора закрывать сезон и переезжать в Павловск. Как и откуда взялся павловский особняк, чтоб не сказать дворец, хоть и следовало бы, – покрыто мраком неизвестности. Похоже, Каминский устроил подписку среди двух десятков друзей дома, хлопоты взял на себя. Каково же было его удивленье, когда документы в дипломате, час назад оформленные самым дотошным образом, оказались на имя Зои Савелкиной. В таком виде он довез их до питерского особняка и вручил Зоям. Зои приняли с рассеянной благодарностью. Все трое, кажется, поняли, что на богинь дарственных не оформляют, это бестактно. Девицы Переляевы уж хотели шить сарафаны и легкие платья из ситца. Но Каминский сказал: фи! на то есть каталог. Сели смотреть картинки и делать заказы – платил гость.

Сезон удалось закрыть без скандалов – на все свои причины. Таинственным образом Катя с Юленькой стали похожи на Киприду уже почти что один к одному. Какие дары они получили в придачу, история умалчивает, но завороженные гости особняка молча брали что дают. Ложа самой богини удостоился разве что Каминский, но он об этом не звонил. Вся расстановка фигур на доске изменилась. Гетеры Зои Киприди больше не существовало, была лишь пеннорожденная Афродита. Две незадачливые одесские содержанки волею бессмертной богини превратились в блестящих гетер. Одна Заинька так и осталась темной лошадкой – вещью в себе. Сколько в ней было этого своего, откуда что берется! Напротив, новоявленные гетеры отличий друг от друга не подчеркивали – ситуация к тому обязывала. Разве что Юленька была чуть постарше, а Катя немного повыше ростом, отчего многие гости почитали старшей именно ее. Что до Заиньки, то в момент заявленья прав собственности на первый особняк ей только что исполнилось двадцать три. На будущее день ее рожденья – начало питерских черных ночей – Киприда повелела выбить под мраморным барельефом с изображением флейтистки у дверей овальной залы. Должно быть, это волшебная флейта, а Заинька – дочка царицы ночи.

В общем, платья по почте пришли очень быстро. Сезон закрыли и переехали в Павловск. Вот у ограды парка Каминский Киприде дверцу машины открыл. На клумбе средь гиацинтов, ею любимых, стояла мраморная Венера и улыбалась лукаво: а я уже здесь. Несколько обескураженный Каминский позвонил своим людям в Питер. Те развели руками по видеотелефону: «Иосиф, брось. Если у твоей Киприды украдут одно-другое с нее изваянье, назавтра появится третье». И не поехали проверять, как там, в овальной зале, пуст пьедестал или нет. Иосиф Каминский покачал головой и вернулся к галантным обязанностям. Они переехали рано – хотели видеть весну. У каждой лужи и каждой даме он должен руку подать. Юбки мелькают в лужах с мокрыми облаками, и летят во все стороны грязные воробьи. Мраморная Венера, вся освещенная солнцем, мраморными ноздрями вдыхает запах цветов.

Алла, Людмила и Серафима, они друг от друга хоть чем-нибудь отличаются? или на одно лицо, как девушки Переляевы? Ну да, немного разнятся. Всех их только что отправили на пенсию. Двух в пятьдесят пять лет, одну в пятьдесят, неважно кого. Одна из них незамужняя, одна разведенная без детей и одна разведенная с дочерью – дочь вышла замуж и здесь не живет. Опять неважно, какую кому придать судьбу, лишь знаю – она не сахар. У Серафимы глаза серафима, у Аллы крыло волос надо лбом, Людмила же людям мила, затем что лицом бела.

Пришли оплаченные посылки Алле, Людмиле и Серафиме с летними платьями по каталогу из Вены в Санкт-Петербург. Они их надели, помолодели, и обирали цветы с подолов, и напевали венские вальсы, когда зазвонил телефон. Заинька приглашала соседок погостить в Павловск. Те подхватились и полетели, охваченные божественным легкомыслием. Электричка мчалась, гудя как сумасшедшая, к музыкальному вокзалу в Павловске, и в небесах играли Штрауса. Забытый Даня, проснувшись, ждал три часа омлета, пока наконец не понял, что кончилась эта лафа. А три газели уж стояли у ограды павловского особняка, и мраморная Венера любезно кивнула им войти.

Первая же ночь, проведенная гостьями в Павловске, была куда как светла. Небо казалось морем, месяц белел как парус, и облака с зюйд-веста все неслись и неслись. Видно, с ладони Кипра их отпускали боги, как голубей, посланцев в дальний Санкт-Петербург. В саду по дорожкам гуляли тени прежних владельцев, в фижмах и кринолинах, в мундирах и сюртуках. После устрашающего двора-колодца перемена была столь разительной, что три дамы не могли уснуть. Не сговариваясь, каждая в своей особливой комнате, они вновь надели воздушные платья и спустились в залу. Киприда сидела с Каминским – он уезжал наутро. Она говорила редко, но тут разверзла уста. Сказала: возьмите шали, и дамы те шали взяли. С этого самого мига и начались чудеса. В денежных кругах Питера скоро распространилась весть: Киприда выписала из Парижа трех немолодых, но чрезвычайно дорогих куртизанок из русских эмигрантских семей. Им немного за сорок, но какая благородная красота! и, главное, какая искушенность! Неужто самой Киприде пришла в голову такая удачная мысль? Наверное, Каминский подсказал… шельма. Надо, господа попечители, подкинуть в Павловск деньжат на реставрацию и обслуживанье особняка. Что и было сделано.

Неприкаянный Даня весь день шатался по питерской ранней жаре, но работа от него ускользала. Те, кто ему обещали, вдруг становились уклончивы. Даня внимательно погляделся в первое же попавшееся зеркало. Так и есть – маска неудачника прочно прилипла к его лицу, приклеилась к корням волос. Волосы он долго ерошил, но те стоять не желали – полегли, будто рожь, побитая градом. Вышел на улицу, нечаянно вдохнул полной грудью некондиционированный воздух. Совершил посадку на какую-то лавочку, тупо уставясь на мраморную Афродиту. О классический город, как много в тебе Афродит! Заиграл мобильник, Даня открыл крышечку. Неизвестно от чьего имени ему предлагали место привратника и садовника в загородном именье. И поспешил он в Павловск, объятый смутным предчувствием. Вновь электричка лихо неслась к вокзалу мечты. Успел, получил эту должность, но не узнал своих женщин – так они изменились в поле Кипридиных чар. Они его, изменившись, тоже не узнавали. Он приступил к работе – другая жизнь началась.

Итак, Людмила гуляет в волшебных садах Черномора, а к ней в коммуналку приехала ее несчастная дочь. Замок стал звонить под ключом таким мелодичным звоном, что молодая женщина невольно диву далась. Женщину звали Лидией, она была сильно заезжена. В квартире пустой застала, конечно, полный разгром. Сколько ей было лет – мы от читателя скроем, ведь мать ее стала женщиной без возраста с этих пор. Теперь, утирая слезы о недостойном муже, на жесткое ложе матери Лидия улеглась. Тотчас же загнанной Лидии явилась во сне Афродита и так сказала: о Лидия! спеши к вокзалу мечты. Вдобавок к своим словам оставила точный адрес и положила на стул для нее офигенный прикид: здесь вот такая баска, здесь вот немного уже, очень открытый вырез – ну, в общем, полный отпад.

В парке вяз прилаживает листья свои друг к другу, у водоема прогуливаются три прекрасные дамы. Будто Борисов-Мусатов их написал нам маслом: профили, шали, локоны и благородство манер. У Афродиты нынче пятеро жриц прилежных, Зоя – ее подруга, Зоя в счет не идет. Смеется во внутреннем дворике, играя в серсо с Кипридой… гляди, в фонтан улетело… и моет в фонтане лицо. Но уже едет Лидия в полупустой электричке, Амур завивает ей волосы, чтоб времени не терять. Она явилась по адресу, указанному в бумажке, и молодой садовник ей врата отворил. Учтиво взял ее вещи и проводил к Киприде – в саду уж цвели пионы с Зоиных кимоно.

Объявился Каминский проездом после вояжа на Кипр. Успел там купить для своей богини какую-то недвижимость, однако, из осторожности, на собственное имя. Он был прав в такой осмотрительности – к моменту его приезда питерский особняк еще числился за Зоей Савелкиной, а павловский самопереоформился на имя Лидии Павловны Осельцевой. Каминский стал было по сотовому советоваться с умными людьми, сидя среди поникших пионов. Умные люди сказали: «Иосиф, оставь попеченье. Ты еще разве не понял? Твою Киприду можно глубокой ночью бросить на улице – поутру она проснется во дворце. Этот финт можно проделывать многократно. Ни одна из ее фавориток без крова не останется, даже очень неплохого». Каминский принял сказанное к сведению и отбыл по делам в Тюмень.

Покинутая тремя дамами неубранная квартира глазами немытых окон глядела в призрачный двор. В квартиру проникли воры, и им был голос: о воры! идите честно работать в загородный бордель. Воры не стали слушать, воры искали сокровищ – у них уж была привычка к подобного рода делам. Перерыли три комнаты, после явились к Зое, и здесь их настиг Афродиты неотвратимый гнев. Они обратились оба в мраморные изваянья, и так недвижно стояли по захламленным углам. Не лучше ли было в Павловске, танцуя, тереть паркеты, чистить тазы для варенья и подстригать газон? Вселился муж Лидии – Игорь, он пиджаки и шляпы на хладные манекены повесил в первый же день. Но дня через три просох и задал вопрос – где Лидия? они ничего не сказали, да и сказать не могли. Тогда стены ванной разверзлись, и Афродита явилась, точно живая реклама пеномоющих средств. Она промолвила: «Игорь! ты уж теперь не Игорь… забудь свое имя, Игорь… зовись теперь Менелай».

Когда Менелай приплыл под стены проклятой Трои, в саду отцвели пионы и зацветал жасмин. Долго хулил Афродиту возле чугунной ограды, но молодой садовник в парк его не впустил. Спал Менелай на упругих кустах, подстриженных Даней, пил принесенное Даней разбавленное вино. Дули все те же южные исступленные ветры, и Афродита с клумбы гневный метала взгляд. Позже его допустили в дом натирать паркеты. Гейша играла на флейте, грустно и хорошо. Он прекратил богохульствовать и не спросил о Лидии – ветер унес о ней память к финским немым валунам.

Прослышав о махинациях с документами на павловский особняк, приехал Егор – рвал и метал. Для равновесья позвал с собой Антона и Бориса. Десант бизнесменов с охраной имел целью вывести на чистую воду реставрационную фирму, что изобрела неслыханный доселе способ переоформленья недвижимости. Кортеж, гудя, въехал во двор. «Ба, знакомые все лица», – мрачно буркнул Егор отпрянувшему от тачки Дане (в школе у трудолюбивого Егора по литературе была пятерка). Вышли, оставив охрану в машинах. С солнечной стороны ветер вдувал занавески в открытые двери балконов. Из нависших ящиков с цветами капала после поливки вода. Сестры Переляевы выглянули – кого там бог дает? – но почли за лучшее спрятаться, не от Егора, а от Антона с Борисом. Удалились на кухню, которая сама была надежно запрятана на задах. Здесь в окна ломился прохладный белый жасмин. Надели белые фартучки и чепцы, под коими скрыли основную улику – теперь уж и без краски золотые кудри. Сделались вдруг похожи сразу на двух шоколадниц Лиотара. Принялись учить молодую кухарку Мадину готовить блинчики с вареньем, любимые всемогущей Лидией. Мадина дерзила с акцентом, уклоняясь от наставлений. Наконец заявила, что не хочет быть прислугой, но желает стать девушкой по вызову. Юленька Переляева схватилась за свою красивую головку, говоря: «Фи, Мадина! надо же кому-то и у плиты стоять! смотри, Афродита тебя накажет за такие речи». В подтвержденье Юленькиных слов у Мадины тут же вздулся ячмень на глазу. Она гордо зыркнула одним здоровым глазом из-под неприбранных черных прядей, продолжая с демонической силой мешать тесто и шепотом противопоставляя Аллаха всем языческим богам, вместе взятым. Катенька той порой искала в шкафу клубничное варенье – Лидия так заказывала – нашла и успокоилась.

Три бизнесмена сидели в зале, вошли три дамы в шелковых шалях и сделали их шелковыми, как мягкая бахрома. Мужчины забыли о цели визита, и сколько шампанского было выпито, забыли курс доллара и курс евро, забыли английский язык. Катя скоро отнесла блинчики и йогурт во внутренний дворик, где Киприда с Лидией играли в мяч, поставила на плетеный столик и поскорей ушла. Она была тактичной девушкой и еще со времен одесского содержанства выучилась изящно помалкивать, покуда не спросят. Мадина на кухне тушила молодого козленка с травами, Менелай разбавлял выписанное из Афин вино. Трое бизнесменов в парке старательно лепили стодолларовые бумажки, вымоченные в шампанском, на мраморную Афродиту. Три дамы смеялись, сама же Афродита была подчеркнуто безразлична. Июль согрел ее белизну, пассионарный ветер быстро сушил купюры – они отлетали, топорщась, Людмила их собирала в полиэтиленовый пакет. Охранники спали в тачках с кондиционерами. Зоя Савелкина, изгнанная из рая, учила Даню играть на флейте. Неузнающие и неузнанные, оба ловили кайф, прижимаясь поочередно губами к теплому лакированному дереву.

Узкоглазая Зоинька не шарит в вопросах собственности. Для нее этот сон начался в ноябре и все длится. Зоинька бродит под вязом, повесив флейту-свирель на шелковой ленте поверх голубого хитона. А Лидия любит порядок, совсем как царь Петр Алексеич. Недолго она затворялась во внутреннем дворике – вышла при полном параде, с лицом голливудской актрисы, и повелела трем дамам заняться подбором кадров. Поставим бордель на широкую ногу, мама, Алла и Серафима! возьмем шикарных девиц. Привычные к повиновенью дамы резкие указанья Лидии подхватывали на лету, однако низложенной Зои Савелкиной тронуть никто не смел. Когда же вернется Каминский? все без него так скверно. И вот наконец приехал Каминский, да только не тот. Прибыл сын его Леонид, эллинист, только что окончивший Оксфордский университет, – решил провести несколько дней в Эрмитаже. Отец передал ему ключи от пустующего питерского особняка.

Иосиф Каминский предупредил сына: Венера Родосская, которую тот стремится увидеть, сейчас не в Питере, а в Павловске. Но прямо с порога Леонид узрел ее в центре залы. Сомнений быть не могло – это подлинник, вот такой ракурс был в каталоге. Значит, в Павловске копия? неужто отец так ошибся? Молодой человек обошел те покои, что не были сданы фирме, нашел пару интересных бюстов. Когда же вернулся в залу, челюсть его отвалилась: подле Венеры стояли Афина при шлеме и копье, а также Диана с луком, в короткой тунике. Леонид недаром был поэт неоклассического толка. Он радостно покорился воле Зевса и прилег на любимую кушетку Киприды под сень трех богинь. Полночная синева текла от Эгейского моря, мыла настриженные с горных стад облака. Возле ограды одна за другой осторожно притормозили три машины, послышался лязг снимаемого замка. Леонид приподнял голову – по двору, не пригибаясь, бежали парни в черных шапочках, закрывающих лицо. Леонид хватился мобильника и не нашел его рядом, вскочил включить свет – не нашел выключателя. В дверь уж ломились, она подалась легко, как гетера. Коротко вспыхнула молния и озарила такую картину: некто лежит на пороге с копьем Афины в груди. Объятый священным ужасом, рухнул и Леонид. Когда же очнулся, в зале никого не было, кроме него и мраморной Афродиты. Но дверь была настежь, стрела Дианы торчала, вонзившаяся в паркет, а перед домом Зевс-громовержец оставил свой след: опаленную молнией ветку столетнего дуба.

Не зная, как рассказать отцу о случившемся, Леонид заложил парадную дверь изнутри длиннющим медным крюком и с черного хода ушел в Эрмитаж. С отключенным мобильником там бродил до закрытья по залам, а выйдя, сразу увидел зарево в небе. Тут позвонил отец из Тюмени: горим! От особняка остались одни угольки – как же надо было готовить пожар, чтоб так чисто средь белого дня сгорело. Но Афродита успела зданье покинуть. Нашли два бюста, покрытые сажей, один расколотый барельеф – ее пьедестал был пуст. Леонид поискал в записной книжке адрес – и поспешил в Павловск.

Егору Парыгину надоело быть лохом, как-никак он человек с высшим образованьем, уже во втором колене.

То, глядишь, его подпоили три немолодые дамочки, и он лепил на Афродиту, непонятно какую, то ли подлинную, то ли нет, стодолларовые бумажки. Теперь перед ним, в одном из двух его собственных особняков, стоит долгожданная Афродита – и что же? гипсовый муляж… кукла. Ради нее, Венеры Родосской, что стоила дороже Зойкиного сгоревшего особняка, была тщательно спланирована операция захвата, нарушена недиагностируемым образом сигнализация и все такое. Так нет же, какой-то парень там ночевал… сторожил… никогда еще не было. Должно быть, новая крутая хозяйка павловского борделя распорядилась. Надо ж было так нарваться! Спросонья гаденыш метнул в Петьку антикварное копье, еле вытащили в клинике… надо будет этот дрын продать. Еще и гроза началась не вовремя, ребята струсили. Ну, Егор им дал разгон. Дежурили, пока ночной сторож не ушел задами, потом, дураки, осторожно вынесли легонькую подделку, хорошенько облили зданье бензином и подожгли. Деревянные перекрытия… паркет… мебель красного дерева… хорошо горело. С утра Егор собственноручно дал на лапу пожарным – вместе с рыбой заключенья… и поспешил в Павловск.

Зоя Савелкина кружит под вязом, и плечи ее осыпаны пеплом, и обгорел по подолу ее хитон, будто это она стояла вчера босая на пьедестале в своем горящем свечкой особняке. Осталась дата ее рожденья на мраморном барельефе с флейтисткой, только сгорела рама дверная, и упал барельеф. Даня проснулся от запаха дыма, неведомо как долетевшего в Павловск, и на столе обнаружил пачку горелых бумаг. К вечеру Иосиф Каминский успел добраться к ним из Тюмени, сказал – страховка, в полном порядке, можно завтра подать Этого хватит, сказал, на квартиру, двухкомнатную, в новом районе. Но Зоя Савелкина все кружила, с флейтой на ленте, в саду.

Эй, безумная босая Зоя! не кружи там, точно слепая лошадь на водокачке! поди к гостям, поиграй на флейте, а новенькие девушки пройдутся в купальниках. И Зоя играла, и ходили по кругу длинноногие девушки, как лошадки на манеже. Ходил и Егор Парыгин большими кругами по парку, вблизи Венеры Родосской сужались эти круги. «Точно, Егор, она самая, – сказали Антон с Борисом, – и не лепи, будь добр, на нее своих ценных бумаг».

Ночью Даня стучал в старинную колотушку, чтоб воры доподлинно знали, куда не надо идти. Против ночного страха вешал Зоину флейту на растрепанной ленте под свой холщовый хитон. Они незаметно с Зоей сделались тут рабами, пока Иосиф Каминский квартиру им покупал. А южные ветры дули, и выдували душу, и в небе последних дней августа звездный ярился пес. Поэт Леонид Каминский тоже кружил по саду, роились в мозгу его строфы про древний недремлющий мир. Порой в водоем долетали пенные брызги с Кипра, и мрамор своей белизною боролся с полночной тьмой.

Когда три машины остановились у решетки, Даня пошел посмотреть, что там за полуночники. Получил грамотный удар по голове и в последующие двадцать минут отлеживался на газоне, безучастный ко всему происходящему. Леониду для разнообразия врезали по ногам, да так, что он долго не мог подняться, мобильник же его отлетел за версту. На его глазах разбивали ломом постамент Афродиты и как бревно волокли белое чудо к машине. Когда же он дополз на четвереньках до клумбы, постамент блестел, ровный и чистый, точно богиня сама ушла легкими стопами. Душистый табак кругом не был затоптан и расточительно благоухал, почти все звезды уцелели на бархатном августовском небе. Спартанец Леонид обнял обеими руками постамент, подтянулся, встал и захромал к Дане, тот кой-как открыл глаза. С Даниного мобильника Леонид позвонил в дом отцу. Осмотрев место происшествия, Иосиф Каминский дал команду милицию не звать. Он на полном серьезе утверждал, и слова его были приняты всерьез: Афродита не у них в руках, она где-то еще. И послал сына проведать питерскую коммуналку – доходный дом на Литейном.

Эти лохи в камуфляже опять притащили трухлявую дрянь. Егор Парыгин у себя в гостиной остервенело крушил хрупкий гипс, соря мелом на персидский ковер. «Где оригинал, гады?» – «Уймись, Егорушка, – успокаивали его друзья, – в павловском особняке его нет, мы все углы облазили. Но ведь у этой честной компании еще стоит пустая коммуналка на Литейном… оттуда ты тогда свою Заиньку забирал». – «Верно, братцы. А ну-ка, дармоеды, живо на Литейный!»

На Литейном столбом стояла остывшая за ночь пыль. Леонид шагнул под давящую своими неправильными пропорциями арку – во двор. Там беспокойный вихрь поднял вверх бумажки, будто записки к господу Богу. Души квартировавших здесь пасынков судьбы привычно безмолвствовали в воздухе. Леонид пробился сквозь их спрессованную печаль, поднялся по стертым ступеням лестницы, отпер замок, издавший неожиданно радостный звук. Потыкался во все двери – одна из них сама отворилась. Венера Родосская ждала его промежду двух мраморных скульптур в духе соцреализма. Взвинченный после бессонной и разбойной ночи Леонид Венере не удивился, удивился лишь тому, в каком дурном обществе ее застал. Это что – строители метрополитена или сталелитейщики? а где же узнаваемые атрибуты? мифология не терпит отклонений от стандарта… ежели ты Афина – предъяви копье. Отец ничего не говорил об этих двоих строителях социализма… как только пол выдерживает. Леонид позвонил в Павловск: «Слава богу – здесь, она, собственной персоной, об остальном потом». Повалился на ложе обеих Зой, и Морфей унес его в Элладу.

Покуда Леонид, подобно Тезею, бродил в недрах критского лабиринта, мраморные воры сошли со своих мест и хорошенько обшарили карманы грезёра. Наружную дверь коммуналки той порой открывали отмычкою – одно к одному. Братва Егора Парыгина внимательно разглядела спящего Леонида, на сей раз попавшегося ей при свете дня. Затем парни получше ощупали холодные плечи Афродиты, чтоб снова не обдернуться. Руководитель операции показал знаками – опустите, пожалуйста, синие шторы – окно выходило во двор и, следовательно, смотрело на чужие окна. Когда штора скрыла сердечко, прилепленное снаружи к стеклу, живые и тепленькие воры в камуфляже накинули заранее приготовленное одеялко на статую, белеющую посреди комнаты. Сдерживая сопенье, подняли. Пошли, стараясь полегче ступать.

Леонид проснулся от шума торопливо выезжающей со двора машины, вскочил как ошпаренный, отдернул шторы, коих сам не задергивал. Афродиты в комнате не было, отсутствовал также один из ее мраморных ухажеров. Другой, будто желая дать ключ к разгадке, стоял на месте дамы, покинувшей помещенье, и лыбился щербатым ртом.

Примчался Иосиф Каминский, поневоле заделавшийся из адвокатов в криминалисты. Ничего не смог сказать о каменном джентльмене, неизвестно как очутившемся на месте чужого преступленья. Одно лишь новоявленный следователь констатировал с уверенностью: Афродита и на сей раз плененья избегла. Он пожал руку статуе вора, не думая вовсе о статуе командора, затем опечатал комнату Зои Савелкиной бумажкой со своей подписью. Забрал сына, немного сдвинувшегося на почве мистики и эллинистики, увез в Павловск. А что он еще мог сделать в этой ситуации?

Егор Парыгин в сердцах наносил побои мраморному изваянью с какого-то безобразного бомжа. Иной раз удары приходились по охранникам, они же при необходимости группа захвата. Ему, Егору, обрыдла хуже горькой редьки эта чертовщина. Умаявшись, он позвал своего духовника – у него таковой имелся – чтоб пожертвовать широкой рукой на церковь. Намерение само по себе благое, однако действия были предприняты не по той епархии. Мягко говоря, затрудненья исходили с совсем другой стороны. Пожалуй, имело бы больше смысла обратиться непосредственно к олимпийским богам. Пока Егор беседовал с припожаловавшим батюшкой, каменный гость накинул камуфляжную куртку, натянул черную шапочку и ушел. Пошел к себе на окраину, пропил с себя камуфляж, встал на клумбу возле кинотеатра, переоборудованного под склад соседней мебельной фабрики, и уснул до поры. В непробужденном состоянии ему мнился остров посреди вкрадчиво спокойного моря, полуразрушенный грот, скрывающий мраморную белизну плеч богини, и влажный ветер оттоль целовал его грубо изваянное Творцом лицо. Так он и дремлет, качаясь, по сей день? нет, седьмого ноября его видели на Дворцовой во главе колонны с красными знаменами. Ошибочно приняли за сошедшего с пьедестала Ленина, отчего произошло сугубое волненье и наметился беспорядок в рядах демонстрантов.

Небывалая осень построила купол высокий, был приказ облакам этот купол собой не темнить. Оба Каминские не спешили покинуть Павловск. Старшему уж стало ясно, что молодой займет его место, Киприда же этот срок оттягивала, неизвестно почему. Они оттягивались втроем во внутреннем дворике, раз и навсегда турнув оттуда утомляющую своей жесткой энергетикой Лидию. Та продолжала набирать девочек в бордель, измеряя их сантиметром по талии и бедрам, а для Богом убитой Зои Савелкиной ввела эксклюзивную должность флейтистки. В Лидии все же текла сильно разбавленная – седьмая вода на киселе – благородная кровь, и вдобавок к греческому носу она получила филологическое образованье. Триумвират дам – мать свою, Аллу и Серафиму – отстранила от исполненья прямых обязанностей, спасая фамильную честь, но возложила на них административные тяготы. Сестер Переляевых перевела в сестры-хозяйки, отчего бедняжки потускнели, будто синие птицы на свету, без устали считая простыни и махровые халаты. Киприда ни во что не мешалась – она ела с милыми голубой виноград, пила золотое вино, сидя в плетеном кресле, и золотилась, золотилась средь желтеющей листвы.

Клены выкрасили город колдовским каким-то цветом. Иосиф Каминский сказал, обращаясь непосредственно к Киприде: Зоя! не будем ждать, пока отполыхает этот пожар… уедем в разгар его… – и взял авиабилеты на Кипр, не на всех, но на многих. На себя, и сына, и Киприду, неразлучных пока что Зоиньку с Даней, и еще сестричек Переляевых. Объясняться с Лидией по всем этим вопросам не счел нужным. Еще прихватили Менелая в качестве физической силы – по документам он проходил как Менелай Пападакис. Откуда взялись такие документы, лучше не спрашивать, но заявить его как Игоря не представлялось возможным, поскольку он на прежнее имя не отзывался.

До отъезда оставалась неделя, Зойкина квартира уж существовала в природе. Взяли машину, поехали смотреть – двое Каминских и Зоинька с Даней. Завернули на Литейный забрать кой-какое барахлишко. На постели Зой спал оживший бомж в Даниной пижаме – доброму вору все впору. Решили не трогать, нехай дрыхнет. Эти двое – один из них тут присутствовал – отныне пользуются покровительством бессмертной богини. Пока добрались до спального района, повидали и второго – стоял возле типового здания кинотеатра, таящего в стенах своих мебельный склад. Скованный по рукам и ногам, рванулся было вслед машине, но успел лишь поставить каменную пяту на ноготки, не то бархатцы, не то петунии – и навек затих. А может – не навек? О город медного всадника, ответь мне!

Штунде-отель «Эллада». Кафель в ванных, вазы на столиках – все сообразно названью. Вместо отсутствующей Афродиты на клумбе кой-как установлен расколотый барельеф с флейтисткой, надгробная плита ушедшим временам. Не слышно боле несмелой Зоиной игры. К простой продольной флейте аккуратистка Юленька привязала новую ленту, и темно-вишневая дудочка греется на груди Зоиньки, едущей в аэропорт. С нею в такси, помимо водителя, Даня и девушки Переляевы. В другом авто Киприда с Каминскими, подле шофера там Менелай с картонками на коленях. Шляпы Киприды – особа статья, скоро им трепетать под ласкою бриза. Алла же той порой разбирает уныло белье, а Серафима вяло дает указанья на кухне, да неохотно Людмила деньги считает в саду и Лидия дует губы, что не взяли на Кипр. Мадина стучит посудой – ей новые девушки чистят картошку в защитных перчатках и тихо романсы поют. Неспешные будни борделя… а самолет взлетел.

Стоило лишь Киприде воздушными путями покинуть брега Невы, как на них немедля обрушил свою силу атлантический циклон, и целый год аномально хорошей погоды ушел в прошлое. Жители северной столицы, застигнутые кто где ненастьем, схватили в тот день жесточайшую простуду. Если она и не оказалась смертельной, подобно горячке Акакия Акакьевича Башмачкина, то во всяком случае посещаемость павловского особняка снизилась существенно и надолго. Холодный ливень хлестал много дней на мраморные плечи бомжа возле бывшего кинотеатра, на фасаде коего поверх названья было теперь натянуто мокрое полотнище с надписью: шкафчик and диванчик. Беспричинные слезы, невидимые миру при столь неблагоприятных атмосферных условиях, струились из пустых глазниц изваянья. Нехитрые городские цветы вкруг его забредшей на клумбу левой ноги сникли и почернели. Другой бомж, пребывающий во плоти человеческой, единственный пока обитатель коммуналки на Литейном, проснулся поздним утром после дождичка в четверг. За стеклами на карнизе белел снег. Ленивец пошарил под кроватью, достал бутылку, отхлебнул, пощупал батареи – ура, затопили! и уснул крепким сном неправедных. Кажется, судьба опять взыскала не того кого надо. Ведь истинным рыцарем красоты явил себя Тот, кто стоял посреди клумбы.

Три богатыря – Егор, Антон и Борис – гриппом не переболели, будучи своевременно привиты патентованной сывороткой. По первой пороше прикатили в заведенье «Эллада». Птички от шин легли тремя разными узорами на холст ранней зимы – выбирайте, красавицы, какой вам больше нравится. Туи притихли, будто усомнились в том, что они вечнозеленые. Стоял ноябрь, с него же все тогда и началось. Скоро тьма придет, темень темная, темень темная, непроглядная. В борделе богатырям не показалось. Не то, не то… девушки вроде как девушки… ноги, каблуки… магии не хватает. От разочарованья ущипнули Мадину – она одна была на человека похожа – но Лидия такой вольности не одобрила. Сволочь эта Лидия… из грязи да в князи. Лидия была вовсе не из грязи, скорей, может, Егор… Антон с Борисом – те вряд ли. В общем, друг друга не поняли. То есть Лидия-то отлично поняла, что надо менять девочек, но кавалеры уж заказывали по сотовому авиабилеты на Кипр. Прочь от этой тьмы… пусть растет без них слоеный сугроб на треснутой мраморной плите с флейтисткой. Мороз… оттепель… снова мороз. Где-то еще звучит волшебная флейта желанья – в том краю, куда отлетела Киприда. Туда спешат последние птицы, зазевавшиеся было под куполом необычной осени, туда дует спохватившийся Борей, ворочая тяжкие тучи. Туда, туда… все, у кого есть такая возможность.

Зоя Савелкина ходит босыми ступнями по осыпающимся ступеням лестницы, ведущей к вилле «Киприда», что куплена Иосифом Каминским явно за названье. Дудит в свою бедную флейту, как Джельсомина в трубу. Нижние плиты уходят в море, верхние возносятся к вершине холма, там античный портик щемит душу совершенством пропорций. К нему пристроена вилла, ей всего лет двести. Пересчитав в который раз ступени, Зоинька спешит вглубь миртовой рощи – уже нашла там древнее капище. Венера Родосская, записанная как ее, Зоинькина, собственность, стоит в ребристой раковине. Стоит, наверное, с того самого дня, как исчезла с Литейного. Безумная Зоинька не догадывается, что об этом следовало бы сообщить своим спутникам. Носит богине венки из бессмертников, играет мелодии сапфических времен, слетевшие к ней из ноосферы. Священная роща чутко внимает, и некому нарушить полноту гармонии.

Иосиф Каминский такой же хозяин виллы, как Зоинька владелица почитаемого издревле изваянья. Киприда проводит время с младшим Каминским, почти не замечая старшего. Им, Леониду и его несравненной подруге, принадлежат терраса на плоской кровле, тайные внутренние покои с мозаичным полом, каменная скамья на вершине холма, конусы кипарисов внизу и пальмы у берега – всё без изъятья, согласно неписаной дарственной. Каминскому-отцу, однако, осталось не так уж и мало. Кроме своих достоинств и воспоминаний, он сохранил все то, что запросто может отнять не только темница, но и просто нужда. Неотнятое поднималось из моря, клубилось в воздухе, так что все было терпимо. Девушки Переляевы нежно улыбались с обеих сторон другу своему стоику – видно, им было на роду написано принадлежать одному человеку. Сходство же их с Кипридой заметно возросло в этих располагающих к тому краях. Тут до Иосифа Каминского доползли слухи, отнюдь его не обрадовавшие: три толстяка – Егор, Антон и Борис – сняли на троих виллу «Крест» в часе езды от «Киприды». Однако визитов наносить не спешили, наблюдали издали. Следовало принять какие-то меры.

Антон и Борис, бывшие дотоле персонажами почти что склеенными, здесь, на Кипре, явили некоторое различие характеров. Антон уделял больше внимания древностям, Борис – женской половине местного населения. Должно быть, Афродита была не против обоих сих увлечений, поскольку вскоре явилась упомянутым господам во время их совместной прогулки. Егор накануне перебрал и в променаде не участвовал. Двое постояльцев виллы «Крест» увидали грот и в нем украшенную Зоинькиными венками беломраморную беглянку из Питера. Хотели было шагнуть под своды, но хладный камень затрепетал, и богиня удалилась в сумрак рощи, напустив на дерзновенных нарушителей ее уединенья форменный столбняк. Ускользающая красота мелькнула на фоне темной зелени и пропала.

Катя Переляева, несшая через нижнюю залу поднос с чашками, вскрикнула и уронила его. Шоколад разлился, дополнив подтеками узор из коричневых прожилок на каменном полу. Было с чего вскрикнуть – мраморная Афродита стояла серед залы, держа в обеих руках по венку. На крик прибежали еще пятеро домочадцев Зои Киприди. Сама она, находясь в обществе Каминского-сына, не снизошла узнать, что случилось. Но каменная гостья, казалось, рада была и обществу Зои Савелкиной, что весь вечер просидела у ног ее, наигрывая все тот же архаичный мотив. Сестры Переляевы плавно танцевали, обвивая платья около щиколоток, а Иосиф Каминский и Даня с Менелаем отбивали такт. Время бездумно летело. Казалось, и предпринимать ничего не надо, раз богиня изволила сама собой распорядиться. Это было очередное заблужденье. К тому времени уж прибыла так называемая охрана Егора Парыгина, и было их, этих псевдоохранников, человек двенадцать.

Простите, Егор что – шизнулся? Неужто он мог охотиться за статуей, какая бы начальная цена ей ни была назначена на аукционе Кристи и сколь бы дорого ее в конце концов ни продали, если на глазах двоих его друзей эта чертовка своими ногами ушла из грота? То-то и оно, что в состоянии аффекта человек не склонен доверять не только глазам друзей своих, а даже собственным.

Шел декабрь месяц, но море молчало – это была любезность Посейдона. Ветер легко перелетал из Африки, и в пенье его слышалось: Александрия! Небо по ночам было ясно, Селена окружена ореолом. Из пены морской по лунной дорожке на лестницу виллы «Киприда» вышли четверо аквалангистов. Поднялись по ступеням, перешагнули порог залы, распахнувшей двери пустынному морю. Опутали крепкой сетью беломраморное сокровище и погрузились в воду, таща за собой тяжелую добычу. Подтягивая ее на борт яхты, увидали в лунном свете чудо морское с зеленым хвостом. От шока выпустили из рук веревку, и тритонище ушло в пучину, на прощанье двинув хвостом под днище судна, да так, что бедное едва не кильнулось, Егор же Парыгин вцепился в медные поручни, изрыгая изысканные проклятья.

Зоя Савелкина проснулась раньше других обитателей виллы «Киприда» на подушке, мокрой от слез. Спустилась в залу, охваченная чуткой тревогой безумицы. Подняла с полу затоптанные вечнозеленые венки – сама плела их из цветов с жесткими лепестками. Не пошла никого будить, но сыграла свою излюбленную мелодию, твердившую: едва лишь красота ускользает от смертных, любовь их покидает. Звуки обошли по кругу, и прочиталось так, что первой уходит любовь. А в дверях уж стояли все, кроме Зои Киприди с Леонидом – не для них, не про них.

Менелай захандрил. Приступ тоски разрешился катарсисом, во время коего он вспомнил прежнее имя свое – Игорь – и стал не без оснований утверждать, что в Питере его ждет жена Лидия. Насчет ждет – это, конечно, преувеличенье, но в остальном с подлинным верно. Ему немедленно предоставили сотовую связь с Лидией. Та плакала в трубку, умоляя: возвращайтесь все, без вас дела не идут. Деловая… хоть бы словечко мне… и пил с отвращеньем разбавленное вино, и с не меньшим отвращеньем смотрелся в зеркало. Позадь помятого мужского лица отражались вечнозеленые кипарисы.

В борделе царил полнейший бардак. Олигархи в отсутствие Зои Киприди носа не казали. Девушки, все как одна приезжие, обзавелись мобильниками и, превратив заведенье в общежитие, работали по вызову. Исполнилась давнишняя мечта Мадины: она влилась в ряды и была востребована. На вновь постаревших Аллу с Серафимой легли готовка, уборка и все такое прочее, а вконец подурневшая Людмила тряслась над каждой копейкой. По счастью Лидии, хоть и не вдруг, но удалось сдать большую часть помещений. Выселенные девушки улетали, как стая птичек, на глазах удивленных жильцов павловских пятиэтажек. Решено было не прогонять лишь Мадину, служившую живым напоминаньем о потерянном рае. Четыре дамы ежевечерне провожали ее – она уходила, ставя большие ноги в глубокий снег нечищенного двора. Тьма и антимусульманские настроения сгущались вкруг нее.

Итак, бордель раскрутить не удалось. Лидия давненько не заглядывала в дарственную на павловский особняк, а там давно уж значилось: Мадине Рустамбековой. Сделав неприятное для себя открытие, хорошо воспитанная Лидия вздохнула: il n\'y pas de bonneur que dans les viex communes [1] – и положила о своем открытии никому не сообщать, документ же хорошенько припрятать. Как пришло, так и ушло – боги Олимпа прихотливы и изменчивы. Лидия была крепкая тетка. Накрасив и твердо сжав тонкие губы, сделалась похожа на Ханну Шигулу – немецкая кровь у нее, потомственной петербурженки, имелась в наличии. Валькирия полетела проведать коммуналку на Литейном. В ее с Игорем-Менелаем двухкомнатной квартире проживала та еще свекровь, и Лидия попасть к ней в лапы вовсе не стремилась. Если Мадина ненароком узнает о своем эфемерном праве собственности – так на Литейном четыре комнаты на четырех стойких дам благородной внешности. У юродивой Зои Савелкиной теперь есть своя квартира в новостройке, и на Литейный она, недееспособная, верней всего заглядывать не станет. Лидия приладилась подбирать за отрешенной Зоинькой, не осматривающей как следует ветвей маслины.

На Литейном нашу валькирию ждали сюрпризы. Кое-что она уж слышала от отца и сына Каминских, но с тех пор ситуация изменилась. Прежде всего, Тот, кто стоял посреди клумбы, явно получил прощенье Афродиты. Водворился, полный жизненных сил, под бок к товарищу своему, имеющему куда менее заслуг, нежели он сам. Снег лег на опустевший постамент, мебельная фабрика разорилась, однако ветер продолжал остервенело рвать холст с надписью «шкафчик and диванчик», как некогда кумачовый плакат, призывавший отдать всю власть советам. Ум хорошо, а два лучше – двое бомжей не стали пропивать чужих подушек и одеял, но додумались открыть на Литейном ночлежку для гастарбайтеров. Раскручивать и рекламировать не было нужды, да и опасно: по объявленью живо приперлись бы менты. Горемыки сами набились как сельди в бочку, спасаясь от холодов, и квартира заговорила на всех языках. Бравая Лидия этот хор перекричала и неукоснительно собрала дань, впредь назначив первое число месяца для внесения платы. По первое число она им и всыпала. Бомжам-учредителям сделала скидку, но велела мыть и драить. Заметим, что сама Лидия никаких юридических прав на контролируемую ею питерскую жилплощадь не имела. Тем не менее второе ее предприятие пошло успешней первого. Сам север был ей здесь союзник: стоило ему дохнуть, завыть – и рыба шла косяком в расставленные сети.

Сеть, притащившая тритона вместо родосской Афродиты, вовсе не была порвана, так что Егор Парыгин в порыве досады и брезгливости совершенно напрасно приказал выбросить чудо-юдо обратно. Оно, чудо, беломраморное и прекрасное, в тот же день оказалось добычей молодого рыбака-грека. Парень вытащил тяжелый улов сильными руками, горланя песню о том, как трудно поймать в сети красавицу. Но это была не единственная Венера, угодившая в его невод. Синё море родило ему на радость еще одну, одетую пеной золотых волос. Когда он вместе с младшим братом своим приволок статую на виллу «Киприда», золотая Зоя на брата не взглянула, не взглянула больше и на Леонида Каминского. Отец с сыном подолгу сидели вдвоем на лестнице, у подножья которой плескалось усмиренное море. Поговорив о странностях любви, замолкали, глядя в одну и ту же жемчужную даль.

Какие-то арендаторы помещений павловского особняка съехали, пришлось искать других. При оформленье нового договора понадобилась Мадина. Она пришла в клетчатом платье, предъявила российский паспорт, вывела крупными буквами свою фамилию и не стала дознаваться, почему ее позвали. Лидия сказала спасибо, перестала взыскивать с нее квартирную плату и успокоилась. Разве способен качать права человек, еле выучившийся ставить подпись. Скоро накрылся и ночной заработок Мадины. Однажды она явилась под утро сильно побитая. Пока разъезжались во все стороны фиолетово-желтые синяки, Лидия нашла потерпевшей место в цеху по пошиву багажных сумок, что разместился под крышей знаменитого вокзала. Мадина к месту привыкла, и респектабельность восторжествовала. Новый год встретили по-семейному. Лидия внесла остатки от арендных денежек на срочный вклад, послала поздравительные CMC Киприде и Каминскому-отцу. Алла, Людмила и Серафима спели трио. Живая елка в старинных бусах, колющихся хрупкими осколками, пахла петербургскими мифами.

Три товарища – Егор, Антон и Борис – надумали идти с повинной. Явились в Новый год на виллу «Киприда» с тремя ювелирными подношеньями – своей богине и двум ее подобиям. Зою Савелкину они в упор не видели. Застали во главе стола юношу – расстегнутая холщовая рубашка, весь будто сошел с картин старых мастеров. Зоя Киприди именной, наиценнейший, Егоров подарок отклонила. Отдала Заиньке, вновь обретшей прежнее ласкательное прозвище благодаря симпатии председателя пиршества. Девушкам Переляевым золотая Зоя чуть приметным кивком разрешила принять предназначенное им. Одаренные надели драгоценности, Киприда распустила драгоценные волосы и беспечно пила из одного стакана с новым фаворитом.

Возле вкрадчивого моря шли без снега и холодов январские дни. Иосиф Каминский после Рождества улетел в Испанию. Вел там дела каких-то олигархов, связанные с недвижимостью. Три мушкетера – двадцать лет спустя – переселились на виллу «Киприда», взяв ее пока что на содержанье, поскольку у старшего Каминского от самоотверженья оголился банковский счет. Антон с Борисом, все еще слабо различимые, занялись по старой памяти сестричками Переляевыми, уже несколько заметнее обозначившими свои характеры, в общем, довольно ребячливые. У Егора поехала крыша – он влюбился в мраморную Афродиту. Сидел день-деньской в нижней зале, лихорадочно уставясь на предмет своего вожделенья. Родосская Венера строила пустые глазки поклоннику, столько раз безуспешно пытавшемуся ее похитить. Леонид Каминский принялся писать неоклассические оды. Менелай, которого теперь уж другие-прочие люди не хотели звать Игорем, содержал в порядке сад – от чистеньких дорожек, от жесткой неувядающей листвы веяло грустью. Как всегда, из обоймы выпадала сама Киприда и тот, кто при ней сейчас состоял. Целыми днями в лодке, не жизнь, а сплошная баркарола. Дама кутает плечи в невесомый мех, гребец в суконной матроске, и хоть бы облачко в небе – зимы не будет, время остановилось. Вторая Зоя тоже бессрочно выпала из обоймы, и Даня надолго заделался ассистентом ее безумия – видно, такова была воля бессмертных богов. Заинька мастерила лавровые венки на чело Леонида Каминского. Подле ее колен Даня щипал лавровый лист для девушек Переляевых, отлично готовивших мясо. Вкусный запах несся, оседая на выступах скалы, худая лисица принюхивалась, неосторожно покинув нору. Морской орел присматривался сверху к ее яркой шкурке.

Питерская зима завьюжила, сводя с ума несчастных, успевших пропить все вырученное от продажи приватизированных хрущевок. В общежитии гастарбайтеров Тот, кто стоял посреди клумбы, теперь возлежал на самом просторном ложе – Заинькином. Убрав мусор после снятия торговых палаток, запасясь питьем и закускою, в сотый раз повествовал товарищам о сошествии мраморного чуда в убогую питерскую коммуналку. О подвиге своем и великом стоянии перед нефункционирующим кинотеатром. О бархатцах, ноготках и петуниях. О шкафчиках and диванчиках, в сыром тумане ожидавших погрузки, о покупателях, сидевших с отсутствующим видом на холодных тахтах меж равнодушных пешеходов. Надо бы сказать о красоте и рыцарстве, да не было в языке таких слов. Для понятности рассказчик подбавлял побольше брани, и действительно было понятно, еще как.

Мадина шьет на машинке с электроприводом клетчатые дорожные сумки. Под соседними лампами склонились головы ее новых подруг-мусульманок. Здесь, на севере, им хватает работы, но не хватает заботы. Давно ли цвел душистый куст под кухонным окном… какие добрые глаза были у Юленьки Переляевой… до чего охотно повиновалась бы ей Мадина там, на длинном острове Кипре, где лестница тонет в море. Мадина, к телефону! и милый голос Юленьки: «Приезжай, Киприда зовет… всё договорено… Лидия купит тебе билет… тут сейчас много мужчин, много денег и много готовки… Даня встретит… ты нужна нам, девочка… мы тебя любим». Сразу изгладились из памяти ночные вызовы и побои. Вот уж она в воздухе… храни, всемилостивый Аллах, кругом виноватую Мадину! В Питер тоже летела и тоже тряслась. О, прекрасный остров! дождись, не уйди под воду, подобно спине кита, доколе не сядет самолет! дай ступить ногой на твою каменистую почву, а там хоть и потони вместе с восхищенной Мадиной! Накренилось крыло, чертя над землею и морем. Лайнер соединился со своей желанной тенью, бегущей по плоскогорью в сдержанном свете зимнего солнца. Милый, милый Даня несет клетчатую сумку Мадины… такси не похоже на питерское. Дорога к своим… по обеим сторонам отдыхают от жары субтропические деревца – игрушечные пирамидки. Снова море, как тогда, в полете. Высокий холм, на нем дом с колоннадой – она не игрушечная, древняя и потому настоящая. Катя Переляева бежит к машине, развевая юбку.

Вернулся Иосиф Каминский, отстояв права крутых клиентов и заработав на независимую жизнь своим подопечным – на полгода хватит. Привез кой-какие подарки всем пятерым женщинам, будучи осведомлен о прибытии Мадины. Ей гранатовые четки да черную кружевную мантилью, Юле и Кате золотые цепочки с медальонами, Заиньке старинное зеркало в серебряной оправе, а Киприде неизвестно что. Она это неведомое и невидимое поцеловала, никому не показав. Неужто вернулись прежние времена? с нее станется. Жизнь обошла по кругу? на земле так мало людей? смотря каких. Но только темноволосая Заинька, поглядевшись в дареное зеркало, похорошела, почти как во дни питерского особняка Ее теперь катает в лодке писаный красавец-рыбак, и неотделимые от Заиньки звуки флейты доносятся с моря. Морю это очень идет, оно охорашивается в неярких лучах, расчесывая кудри прибрежной пены.

Даня, встретивши Мадину в аэропорту, не оставляет ее надолго одну. По-прежнему щиплет лаврушку, чистит лимоны тонкой лентой, как на голландских натюрмортах. С приездом Мадины на кухне стало веселей, на столе живописней. Ее тяжеловатая фигура утвердилась у плиты, то есть все-таки на своем месте. Будь одна из вас ткачихой, а другая поварихой – нейди супротив пр е допр е деленья.

Февраль. Достать чернил и плакать. Уже неделю в Питере оттепель, в ограде павловского особняка сплошная каша. Барельеф с флейтисткой обтаял, напоминая о кроткой Заиньке. Опять свалил какой-то арендатор, а Мадины нет, Лидия в растерянности. Достала дарственную – там черным по белому написано: коллективная собственность Аллы, Людмилы и Серафимы. У Лидии даже не хватило сил обрадоваться. Небесные власти играют с ней, как кошка с мышью. Пока что проскочили, но впереди черт знает что. Содержанье усадьбы съедает львиную долю доходов, четверка дам довольствуется остатками прежней роскоши. Червонная Лидия носит Заинькину оранжевую дубленку, на нее капает с крыши всякая грязь. Бубновая Людмила ходит в Кипридином манто из рыжих лис, которые в отсутствие хозяйки хиреют, лезут, попросту линяют. Трефовая Серафима достала из сундука черную атласную шубку столетней давности на серебристом беличьем меху серебряного века – шубка распахивается на ангелоподобной Серафиме самым поэтическим образом. Пиковая Алла влезла в черную цигейку сталинских времен со вздернутыми плечами. По вечерам вчетвером раскладывают пасьянсы, но те что-то не сходятся. Без Киприды у Лидии в любви сплошная непруха, а три дамы старшего поколенья кубарем катятся в старость.

Поговорим и мы о странностях любви. Оказывается, для того чтоб повисла в воздухе необнаружимая, но всеми ощущаемая любовная субстанция, недостаточно старинного здания гармоничных пропорций. Она может зародиться, задышать и в коммуналке на Литейном. Стены не столь важны, важней присутствие Афродиты хотя бы в одном из ее воплощений – золотоволосой Зои Киприди или родосской Венеры. Годится и та, на которой покоится отблеск бессмертной богини, скажем, Зоя Савелкина во дни ее недолгого возвышенья. Довольно бывает и тени счастливой избранницы, буддийского профиля на стене оставленной комнаты с высоким потолком, с окном, выходящим во двор-колодец. Бывает довольно и малости, бывает – ничего не хватит, хоть всю вселенную переверни вверх дном. Все ухнет в бездонную прорву, и гулко отзовется пустота. Где оно, это непостижимое, сейчас пребывает – там долго ясны небеса, там сокровенны сакральные сцены, самозабвенны участники их. Все обитатели виллы «Киприда» забыли, от чего танцевали, в гроте Венеры часты перемены. Февраль – ранняя весна на Кипре. В одно пронизанное светом утро родосская Афродита покинула стены жилья, вновь облюбовав священную рощу. Дама съехала на дачу, не опасаясь больше нападенья со стороны окончательно прирученного кавалера. Заинька накануне дважды увенчала Леонида Каминского сплетенными в лодке венками и поутру спустилась богиню венчать. Не найдя ее серед залы, неуверенно направила стопы в рощу и в конце концов увенчала.

Покуда заинька Зоинька в роще блуждает, Игорь-Менелай прокрался к ней в комнату, пропахшую лавровым листом. Нашел волшебное зеркало, привезенное из Венеции еще во времена мавританской Испании – как темна глубина его, как ценна амальгама! Бородатое незнакомое лицо глядит из бездонного зазеркалья. Сидящий перед зеркалом испускает глубокий вздох и соглашается отождествить себя с отраженьем. Несколько раз произносит: Игорь… Игорь. И, вроде бы окончательно отрешась от имени Менелай, спешит к Иосифу Каминскому проситься домой в Россию. Черт с ней, с февральской весной, пусть ему отдадут причитающееся – березы, грачей, талый снег и жену, коли будет на то ее прихоть. Иосиф Каминский не стал спорить, заказал билет на имя Менелая Пападакиса. Даня отвез Игоря Заверяева в аэропорт, провожали Мадина и Зоинька. Передали подарки четырем карточным дамам, – как весело их получать! Только взять в руки подарок Киприды, и все вернется назад. Летит самолет, прошивая тучи, жаждет его пассажир, сам не знает чего. Холода и туманов, не на брегу Альбиона, а здесь, обязательно здесь. О, пробивайся, мое желанье, сквозь плотную стену мглы, опереди, обгони судьбу, немилостивую ко мне. Только бы мне застать в живых придурочную страну, что разметалась ровнем-гладнем под накрененным крылом. Сели, подпрыгнули, значит, земля цела, дождалась меня. Ну а жена – это как выйдет, хоть бы и не ждала.

В Павловске тянется бесконечный февраль, в сумерках близкой весны нахохлились вязы парка. Некто обросший и дикий стоит у ворот. Лидия, выйди, я Одиссей, объехавший целый свет – новенький мир, от острова к острову заманивающий вдаль. Лидия вышла со свитой из дам и приняла дары, милость Киприды почила на ней и блудном муже ее. Нет, он не Одиссей, Одиссеем зовут рыбака, что красоту поймал ненадолго в сети. Тот без труда научился на флейте играть – Зоинька отдыхает. Вчера увенчала в саду карликовый кипарис, такова картина болезни.

Присланные Кипридой перстни, запястья, драгоценные масла не могли не оказать воздействия на обитательниц павловского особняка и окрестную природу. Весна опрометью примчалась с Кипра и воцарилась в Питере со всеми извечными приметами. Потеют дворники, струится с крыш капель, зардели на лотках лимоны, апельсины, пригрело солнышко и высохла панель. Дальнейший текст дает основанье предполагать, что повествованье относится к обманному дню первого апреля по старому стилю. Однако в данный момент на дворе был лишь конец февраля. Нет нужды – обласканный погожими денечками Игорь Заверяев беспечно радовался благорасположению своей пенелопы. Старшие дамы той порой кокетливо повязали волшебные шали Киприды поверх зимней одежды. Во второй раз необъяснимо помолодев, прогуливались в ограде, бросая вовне долгие взгляды. Наконец прилетела раньше времени первая ласточка – черный автомобиль встал у ворот, раскинувши крылья дверей. Ласточка подстать той, что сгубила крыловского мота. Кто-то из отцов-учредителей решил проведать заведенье, на открытие коего опрометчиво отвалил кишку денег. Три дамы, мня себя хозяйками дома оттого лишь, что давненько, бедняжки, не заглядывали в чертову дарственную, величественно беседовали с гостем. Но гость решительно стряхнул лапшу с ушей и спросил Лидию. Та, прежде нежели спуститься, с замираньем сердца посмотрела в бумаги. Там ясно читалось: Игорю Заверяеву. Фамилии у супругов, заметьте, были разные, равно как и происхожденье. Тем не менее Игорь Заверяев, будучи человеком восприимчивым, вернулся в Россию с изрядным грузом благородства в клетчатом саквояже, собственноручно пошитом и подаренном ему Мадиною. Как бы то ни было, Лидия явилась на ковер в полном самообладании. Визитер взял с места в карьер: «Я насчет документов на особняк. Прошел слух… что-то с ними неладно». Но Лидия легла грудью на амбразуру. На тонкой руке ее, кроме линии, известной хиромантам как кольцо Венеры, было еще пять Кипридиных колец. Запавший предприниматель дал себя увести на антресоли. Его тачка все еще стояла во дворе ночью, когда загорелось зданье. Игорь, сделавшись опять менелаем, с руками в бензине, дарственной на особняк и ключами от Зойкиной квартиры за пазухой, шел навстречу пожарным машинам – никто его не задержал. На клумбу летели горящие балки, и погоревшая дважды флейтистка встала в дыму с барельефа. Шагнула к чугунной решетке и, повторяя Зоинькин наигрыш, с ним удалилась вслед Менелаю. Ей посветили фарами в спину, напрасно – спины у ней не было. Только бессмертным пристало бесстрастье, смертные все обгорели на том же огне. Так прошли эти двое ночью по Павловску и уехали в Питер. Менелай Пападакис вез тяжелый кусок барельефа, треснувшего на сей раз по контуру женской фигуры. Вез не к матушке своей Маргарите Петровне Заверяевой, где был прописан вместе с женою Лидией. Вез в пустую и поэтичную Зойкину квартиру – там звуки флейты еще стояли столбом. Дважды погореть – все равно что заново родиться. Флейтистка в проходе пустого вагона медленно танцевала, а Менелай отстукивал ритм на деревянной скамье, постепенно отходя и становясь Игорем.

Иосиф Каминский принял известье о пожаре на редкость спокойно: с огнем ведь не шутят. Кто знается с Афродитой, когда-нибудь да погорит. Егор Парыгин купил кусок земли со священной рощей, приказал выстроить павильон возле грота Венеры и пришел туда навеки поселиться – с подушками и перинами. Всяк безумствовал как мог, и девицы Переляевы, столь рассудительные благодаря французским генам, вдруг сошли с катушек. Явились вдвоем к Киприде. Воззвали к благородству последней, действительно имевшему место. Просили приложить руку к их замужеству, имея в виду, несомненно, Антона с Борисом – эк куда хватили.

Зоя Киприди не любила ломать голову, она просто уделила им от своего очарованья еще столько и полстолька. Как это делалось – одето сияньем неизвестности, подобно фокусу иллюзиониста. Тайны белой магии. В тоже время самое ее ни на дюйм не убыло – подпитывалась из вечного источника жизни, заключенного непосредственно в имени. Так что в теченье нескольких дней кто-то из живущих на вилле даже окликал издали Катю и Юленьку то Зоей, то Кипридой. После присмотрелись, попривыкли и снова стали различать, или Киприда опять ушла в отрыв – за нею не угнаться, с нею не равняться. Но и копии с нее были хороши. Еще стояла вся в пыльце мимоза – уж стало ясно: Юленька и Катя заслуживают чеков покрупнее. Они их и получат, без проблем. Борис Острогин, сам в молодости похожий на актера Кадочникова и больший поклонник женской красоты, нежели Антон Балдин, охотно раскошеливался. Но чтоб он стал особо разбираться, которая из сестер Переляевых сейчас с ним – увольте. Забрать обеих с собой в Россию он бы не отказался. Над ванильными шоколадницами с одесских времен тяготел рок, сшивший их воедино суровой ниткой. Что такое рок – спросите у Леонида Каминского. Он грустно улыбнется, знаток древнегреческого, и Антон Балдин, наделенный классическим профилем, ценитель античности, охотно выслушает его объясненья, но жениться не подумает.

Четыре дамы из одной колоды прибыли в четырехкомнатную квартиру на Литейный с узелками погорелиц. Жилище имело вид гоголевской церкви, в коей поп не отважился более служить, поскольку нечисть при третьем крике петуха застряла в окнах и дверях ее. На всех кроватях спали немытые бомжи и безработные гастарбайтеры. Обычная самоуверенность покинула Лидию, и дамы сидели на кухне, не решаясь позвонить в милицию. Слишком много пришлось бы объяснять Однако сильная аура Зои Киприди держалась в коммуналке. Диспозиция сраженья еще не была выработана, когда раздался звонок на мобильник Лидии. Последний посетитель антресолей павловского особняка, в ту же ночь охваченного мстительным пламенем, звал госпожу Осельцеву-младшую приехать в подаренный ей дом. Раздача слонов продолжалась. Не у всякой дамы на руке прочерчено кольцо Венеры – дуга под пальцами Сатурна и Аполлона. Лидия прихватила с собой своих трех матерей и отправилась на Васильевский остров – жить, а не умирать. Проснувшись, бомжи в недоуменье водили носами: благоухало дорогими духами.

Ну а Тот, кто стоял посреди клумбы ? у него, наверное, было имя? А как же – Анатолий. Будучи от природы наделен нежными чувствами, он нюхал воздух, как хорошая собака. Взял след, ведомый одним лишь инстинктом, и помчался, как Белый Бим Черное Ухо, по недавнему маршруту таксомотора – на Васильевский. Напрасно клаксонили машины, пуская ему в нос выхлопные газы. Прекрасная особь, оставившая тонкий запах близ его лежбища на Литейном, скрывалась где-то за завесой смога. К вечеру Анатолий уж помогал дамам обустраиваться на новом месте. Двигал мебель, подбирал ключи к замкам и наконец-то чувствовал, что сердце его на месте. Сама Великая Лидия, властительница ароматов, разрешила ему остаться. И Великий Даритель, у которого, наверное, тоже было имя, но которого все называли по фамилии – Прохоров – утвердил ее решенье милостивым «пусть находится». Жизнь пошла на новый виток.

Обжились, хоть это был отнюдь не дворец. Двухэтажный кирпичный домик, обреченный на слом и чудом отсуженный наследником – этим самым Прохоровым, чудом же сохранившим на него документы. Первые плоды реституции. Деревянные лестницы, хозяйские кованые сундуки и пузатые буфеты, брошенные выселившимися гражданами. Каких только неожиданных пристанищ не найдется в Питере для женщины из свиты Зои Киприди, да еще с таким редкостным знаком на ладони. Во всяком случае, это было лучше, веселей и свекровкиной квартиры, и той, на Литейном, даже если поднапрячься и выкинуть из материной коммуналки всех, кто ее оккупировал. В низенькие окна заглядывал любопытный по молодости март, вдоль улицы тек разливанный ручей, подмывая острые льдинки – домылся до треснувшего асфальта и до песка. Кипрская группировка поздравила дам с новосельем. Те спрашивали: «Возвращаться не думаете?» – «Пока еще нет…» – «Ну, во всяком случае, у вас есть куда вернуться… les voies de la Providence sont incompréhensibles».

Словоохотливый домовой явился сначала Алле. Сидел белым днем на сундуке, сосал заднюю лапу, мохнатую, как у хоббита. Алла выронила банку с клубничным вареньем, домовой внятно произнес – увы, затем спустил вниз ногу, если это можно назвать ногой. Покачал ею, подобно одному из медведей, сидевших на золотой ветке, и произнес жаркую речь в защиту реституции. Алла примостилась рядом и стала очень живо рассказывать, какой домина был у прадеда ее адмирала на Морской. Обещала показать фотографии. Домовой прервал ее излиянья: «Лучше покажите документы, милочка». Тут уж Алла сказала – увы. Домовому было порядком за сто, и он навидался всяких сцен. Спросил участливо: уничтожили? Алла отвечала: «Ну да… всё, документы, ордена и даже орденские ленты. А дом цел, там в советские времена размещалось учрежденье». Домовой почесал пятерней за ухом, потом достал из-под мышки, будто градусник, свернутые трубочкой бумаги, не на вверенное его заботам скромное зданье – на адмиральский домище. Должно быть, у старых питерских домовых существовал своего рода профсоюз, и они общались непосредственно через печные трубы. Алла, развязав пыльную ленточку на свитке и едва прочитав, бросилась стремглав звонить Иосифу Каминскому. Споткнулась об осколки банки, поскользнулась на варенье, измазала разлетевшиеся сильные волосы, темные с проседью. На крик ее подоспела Лидия с мобильником, и Каминский был информирован о положении вещей непосредственно домовым – тот представился как «домоправитель с Васильевского». Раз начавшись, многоплановый роман Зои Киприди и дам из ее окруженья с питерской недвижимостью не только продолжался, но и получил неожиданное юридически безупречное развитие. Не откладывая в долгий ящик, Каминский-старший звонил питерским коллегам, чтоб сию минуту возбудили дело о возврате собственности. Той порой по скрипучей лестнице дома Прохоровых на глазах у одной лишь остолбеневшей Серафимы поднялась вместо мраморной Венеры Елена Прекрасная в кокошнике. Серафима, по иронии судьбы в недавнем прошлом высоко ценимая куртизанка, на поверку вышла робка. Шлепнулась с размаху в длинных своих юбках на нижнюю ступеньку, основательно истоптанную купцами-большеногами. Прислонилась к перилам худеньким плечом, в каковом положении ее и застала «крошка Лидия». Та дала указанье не искать по дому румяного привиденья. Да и сама русская Афродита, будучи при всей красе застенчива, долго не показывалась. Однако дом, похоже, находился под Елениным покровительством. Когда какая-нибудь из дам терла глаза у старого медного крана, тотчас хорошела, словно умылась с серебряной посуды. Домовой же, в отличие от Елены Прекрасной, отнюдь не прятался, лицом же был отменно дурен, если вам угодно считать его образину именно лицом. Частенько сидел на сундуке под лестницей, нежно обняв за плечи не менее безобразного Анатолия, оба весьма складно пели в унисон «Среди долины ровныя». От толстого зеркала в прихожей на крышку сундука падал радужный зайчик. Весна сияла, ровно сама умылась с серебра. Тут приехал Каминский-отец, и дело пошло семимильными шагами.

Прохоров приходил редко. Как хотел, так и приходил, его полное право. Квадратным лицом был красен как рак, в плечах отменно широк, станом вот уж не гибок. Кто советскую власть сумел переждать не кланяясь, тот, видать, силен. Иосиф Каминский знал его давно и держал за умного человека, который если и давал пенки, то лишь по женской части – седина в бороду, а бес в ребро. Усевшись за именным прадедовским самоваром, Прохоров неспешно перечислял Каминскому лазейки в сыром реституционном законе и слабые звенья стоящего намертво чиновнического оцепленья. Ежели требовалось сказать о ком-то «он еврей», долго откашливался и формулировал следующим образом: этот не хуже ваших. Так, не хуже ваших, родили они вдвоем план операции, а родивши – держались его крепко. Приходится признать: оба были один другого не хуже.

Итак, Иосиф Каминский с увлеченьем осваивал новую игру под названьем «реституция», а на вилле «Киприда» ему той порой подложили свинью. Прилетел в конце марта к такой вот петрушке: Зоя Киприди переселилась в павильон напротив грота Венеры, составив на сей раз по старой памяти компанию Егору Парыгину – к тому живо вернулся рассудок. Отшельник постригся, снял хламиду, надел джинсы и айда покупать виллу «Крест». Купил, а зря – Киприда ехать туда не пожелала. Смолчал, велел спешно благоустраивать павильон. Наутро по окончании работ, вновь обезумевши, позвонил Каминскому-старшему: сюда… на помощь! Призываемый подрулил к павильону. Нашел в Егоровой постели мраморную Венеру, Зоя же Киприди сидела в гроте на опустевшем постаменте и чесала волосы mit goldenem Kamme [2] . Егору с Каминским в руки не далась, но позволила выманить себя рыбаку Одиссею, пришедшему с флейтой, ни дать ни взять заклинатель змей или гаммельнский крысолов. Лорелея вышла на звуки. Золотые волосы ее, столь долго чесанные, змеями лежали по плечам, лицо же напоминало лик Медузы. Созерцать любовь в ее страшном обличье Иосифу Каминскому небось не привыкать. Как-никак он вел громкие бракоразводные процессы олигархов. В верхних покоях его виллы снова воцарился Одиссей Ставриди. Однако юный временщик, казалось, вовсе не радовался, опять попав в случай – прислуживавшая наверху Мадина видела его печальным и похудевшим. Остальные домочадцы старались туда не заглядывать – кто знает, что взбредет в змееволосую голову повелительницы. Однако недавно подружившиеся Леонид Каминский с Зоинькой не брали в голову. До спартанца дошел черед играть на продольной флейте, и получалось – музы ему благоволили. Умиротворяющую учебную игру Зоя Савелкина любила, в ней даже прорезался поэтический дар, ранее не наблюдавшийся. Даня, подстригавший вместо Менелая кусты, провожал равнодушным взором двоих чокнутых – те махали руками, читая друг другу стихи. Мадина с кухни подавала Дане в окно взбитые сливки с шоколадными стружками, и все четверо были довольны.

Гром грянул с ясного неба в апреле: Катя Переляева заявила, что собирается родить, и никаких гвоздей. В царстве Афродиты это было что-то новое, непонятно откуда взявшееся. Долго обсуждали и не могли выдать на-гора ничего умнее коллективного заявленья: «Надеемся, что это будет девочка». Помолчали, потом добавили, совсем как в фильме Бунюэля: «Прежде чем попасть в бордель, ей придется окончить школу». Катю отправили с оторопевшим Иосифом Каминским на Васильевский, а заодно и Юленьку. Но дитя почему-то не состоялось, ни в том ни в другом варианте, впрочем, никто его особо и не ждал. Антон с Борисом, поскучав, вернулись в Питер к своему бизнесу, делу время – потехе час… Зиму переждали, и ладно. Егор Парыгин без них протянул всего неделю и полетел следом вместе с запоздалыми стаями птиц. Птицы кричали в голубом просторе, борясь с северным ветром. Глобальное потепленье планеты уравновешивалось всеобщим охлажденьем чувств.

Дом на Васильевском вместил уже шестерых дам, а привычные черты борделя пока не просматривались – крепко пахло русским духом. Домовой с Толиком истово пели на сундуке: «Ухарь купец, стой, не балуй, дочку мою не позорь, не целуй». Прохоров топтался в сенях, спрашивал Каминского с порога о деле – дело так и летело. В конце мая дом на Морской был передан Алле Владимировне Славолюбовой без суда, по одним лишь административным каналам, исключительно благодаря связям Каминского. На Васильевском остались Лидия, домовой да приходящий Прохоров. Прочие под предводительством Каминского сплавились на Морскую. Тамошний домовой был одет голландским шкипером, курил крепкий кнастер и лазал в каминную трубу. Прижились и тут. Одесса скучала у Черного моря. Разведенная жена Иосифа Каминского, не мать Леонида, вторая – уехала в Израиль. Благодетель сестер Переляевых, в обозримом прошлом видный чиновник, досрочно вышел из тюрьмы и взял в дом сестер Котиковых. Его превосходительство любил домашних птиц и брал под покровительство хорошеньких девиц. Кто пожелал Юле с Катенькой, чтоб им было пусто, неизвестно, но что им было пусто, так это точно. Правда, пару раз Толик покупал сестричкам ландыши, предварительно пошарив в карманах Каминского-отца.

Затишье было недолгим. Однажды в большой гостиной дома на Морской воздвиглась Венера Родосская, а в вестибюле послышались знакомые голоса. Толик таскал плетеные корзины Киприды, средь коих затесалась клетчатая сумка Мадины. Одиссея не было видно – его оставили сторожить обе виллы. Зоя Савелкина и Леонид с Даней сами внесли свои легкие пожитки. Благосклонно настроенная Киприда возлегла на кушетку в позе мадам Рекамье, так что к вечеру и посетителей, и денег было хоть пруд пруди. Не протолкнуться, все мобильники в состоянье крайнего возбужденья. Зоинька с Леонидом поехали ночевать на свою квартиру в сопровожденье увязавшегося Толика. Их встретил Игорь Пападакис, или Менелай Заверяев, или как вам больше нравится. В любом случае он был пьян. Облапив обгорелую мраморную флейтистку, не дал уложить себя в постель, но долго и сбивчиво толковал с Толиком. Зоя с Леонидом конца беседы не дождались, и напрасно, а то узнали бы, что Прохоров стал человеком-мишенью. Быть или не быть, мстить или не мстить – не обсуждалось. Вопрос был в том, как и когда. Через пару дней против Прохорова составился блок из двоих алкашей и двоих домовых. Васильевский сухопутный домовой, принадлежащий к семье Прохоровых, вступил в тайную организацию за компанию, по пьяному делу и слабости характера. Против Прохорова-нынешнего он имел один лишь зуб: зачем разбазаривает наследное. Потому крутился и двурушничал, поспевая на два фронта, и нашим и вашим. Зато протестантский домовой, что приплыл на шхуне (ему давным-давно стукнуло полтораста) оказался отчаянным малым и вдобавок оголтелым моралистом. Тут Толику с Менелаем подфартило, так что каша заварилась.

Постепенно выяснилось, что дееспособность Толика весьма ограниченная. Менелай же, по натуре мягкий, душегубства сторонился. Ему трудно было пристукнуть молотком живого, пахнущего тиною сома. Бывало, Лидия засовывала скользкую, рвущуюся из рук рыбину, свернувши ее кольцом, в тесную морозилку советского холодильника. Пусть, дескать, «заснет». После Менелай, тогда еще Игорь, с трудом и сердечным сокрушеньем отрезал мерзлую голову. Лидия варила из нее суп – как давно это было. Ничего, кроме уже освоенной тактики поджога, господин Пападакис предложить не мог. Православный домовой – это не оговорка, шерстистый «домоправитель с Васильевского» носил здоровенный крест и откликался на имя Антип – он был против любого вандализма в отношении недвижимости. Питер же – так звали старого шкипера – напротив, рвался в бой. Потребовал было шлюпку к подъезду, потом удовлетворился обычным транспортом питерских домовых. Вылез через каминную трубу и на половичке, как на ковре-самолете, пустился посмотреть все на месте. Вернувшись, посчитал что-то на пальцах и начал запасать керосин.

Будучи не в силах сдержать натиск экстремистов, Антип разбрасывал по всей поднадзорной и находящейся в опасности территории малограмотные записки с предупрежденьем: вас придут жеч. Прохоров подбирал, бранил Лидию, что с утра не мела. Когда захлопал крыльями красный петух, Прохорова в доме не случилось Лидия сама была не промах, да на беду увеялась к соседке – злоумышленники подгадали и подгадили. На высоте оказалась васильевская пожарная часть. Лидия прибежала – почитай уж потушили, и урону было мало. На Лидииных глазах выходила из дома в неопаленной душегрейке статная, прекрасная лицом женщина. Прошла по улице, не качнув плечом, ровно несла на коромысле грехи хозяев, не взвешивая и не судя. Пропала в отлетающем облаке пара – держательница мира. Мокрая, из пожарного рукава облитая Лидия сидела у растопленного камина на Морской. Антип плакал на рундуке в плечо Питеру. Менелай, после очередного отмщенья становившийся Игорем – до очередного позора, пил с Толиком в Зойкиной квартире. Зойка готовила какую-то неудобоваримую еду, ожидая Леонида. Его только что взяли на работу в Эрмитаж, по совокупности оксфордского диплома и ходатайств двух крупнейших питерских антикваров – Антона Балдина с Борисом Острогиным, вышедших из тени. Следователь, назначенный по делу о поджоге, хотел было вызвать повесткой сильно пахнущего керосином домового Питера, но Иосиф Каминский отсоветовал. За спиной «шкипера» благополучно укрылись питухи, подпустившие петуха. Прохоров затеялся престраивать слегка обгоревший дом, посмотрел в документы – те успели передедаться на имя Антипа Иваныча Домовитого. Удивительное дело, но право Менелая на мщенье свято признавалось читателями Гомера. За дом на Морской почему-то не опасались, он попал в руки владелицы иным путем, нежели все погоревшие. Или просто по беспечности, возведенной в абсолют.

По мощеной дороге между виллами «Киприда» и «Крест» ездят тени в призрачных экипажах. Шуршат платья дам, ступающих на подножку. Деревянная флейта выводит коленца в священной роще, принадлежащей Егору Парыгину. Играет Одиссей – нашел игрушку возле грота. Зоинька одновременно увезла и оставила дудочку, раздвоившуюся, как ее, Зоинькина, личность. Теперь один и тот же наигрыш звучит синхронно на Кипре и в Питере. Одиссей не знает толком, кого любил – Зою Киприди или Зою Савелкину. Леонид тоже не знает, кого любит. Вся оксфордская премудрость тут не поможет. На ветвях возле грота Венеры висит эолова арфа, получился прелестный ансамбль – юноша и ветер. Одиссей возвращается берегом на ту или иную виллу, бросив предварительно монетку, ветер ему сопутствует. Посейдон поднимает из пены морской кучерявую голову, громко кричит – Киприда! – и дует, дует во всю мочь, заваливая на воду паруса серферов. В море тайно ходит крупная рыба. Высохшая сеть Одиссея, не порванная Венерой Родосской, трепещет на ограде виллы «Киприда». Тщится поймать ветер, но это удел парусов. Рыбацкий парус иной раз нарисуется на горизонте и растворится в синеве. Что ищет – вряд ли просто рыбу, что кинул – поглотила даль.

Бомжатник на Литейном всех достал, соседи по площадке начали проявлять русское национальное единство. Что, был повод? да, был. Помните ли Толиного товарища? их обоих гнев Афродиты остановил в самый разгар квартирного воровства… как его звали-то? Величали, простите, по тюремной кликухе – Гнидою. В отсутствие Толика Гнида вел дела неплохо, но с явным креном в мусульманскую сторону. Эти не пили, и Гниде больше доставалось. Сейчас, в начале июня, у чурок была работа. Зиму пересидели в страшной тесноте, перебиваясь с хлеба на квас. Вели себя смирно, из последних грошей приносили Гниде жизненно необходимое. Гнида спрятал на полатях телефонный аппарат, чтоб за его спиной не звонили по междугороднему. Приметливая Людмила вскоре поняла, что связи нет, подхватилась и поехала навести порядок. Зеркальные очки в хорошей оправе глядели сурово. Нарочно отправилась вечером, чтоб ни один таракан не уполз под мойку. Жизнь распорядилась иначе – соседи настучали еще с утра. Людмиле пришлось наблюдать издали, как менты запихивают свой улов в два микроавтобуса. Насчитала шестнадцать человек черных и троих не пойми не разбери. Переночевала в предлагаемых обстоятельствах, предварительно позвонив на Морскую по сотовому. Ночью какие-то скреблись в дверь, но Людмила затаилась. Утром съела Гнидину колбасу, напрягла отдохнувшие мозги и отыскала телефонный аппарат. Машинально набрала номер бывшего мужа – его голос прозвучал печально – и сразу положила трубку. Посмотрела на себя в зеркало. Зеркальные очеса лежали на подзеркальнике, серые глаза глядели не менее сурово. Постучался сосед по площадке – водопроводчик Юра, воинствующий патриот, спросил, не нужна ли помощь. Нет, спасибо. Ушел. Лично для Людмилы феерия закончилась. Она решила пока что сдать три комнаты порядочным людям, и если Серафима надумает к ней присоединиться, взять ее к себе на раскладное кресло – девическое ложе Лидии. Серафима надумала – привыкла быть ведомой. Она-то и была младшей из трех дам, в замужестве не состоявшей. Трамвайчик с прицепом, названивая, отправился по рельсам приличий прямехонько в тупик.

Бомжи загадили все, что можно было загадить. Приехали выручательные Толик с Менелаем, снесли запакощенное на помойку. Поехали на мебельную фабрику «шкафчик and диванчик», не то живую, не то издохшую, возле которой Толик некогда стоял посреди клумбы. Выяснилось – Прохоров выкупил ее с долгами и реанимировал. В результате меблирашки Людмилы были меблированы за счет фирмы. Нашлись и жильцы, а контингент Гниды затерялся средь огней большого города. Сам же Гнида пришвартовался на Морской. Пренебрегши прежде, единственно по неразумию, трудоустройством в павловском борделе, теперь с гордостью служил переживающему подъем делу Аллы и Лидии. Бегать от предначертанья бесполезно. Лидия взяла бразды правленья твердо, без дураков – цель была ясна, средства сподручны. Гниде выдали чистую тельняшку, произведя сразу в дворники, кухонные мужики и вышибалы.

Антон Балдин какую-никакую невесту себе нарыл. Не Катю Переляеву, нет. Взял за женой не золотые прииски, а пятизвездочный отель на Кипре – зимнее каникулярное время было потрачено недаром. Избранница оказалась дочерью нового русского, с присадкой одесской греческой и одесской еврейской крови, по материнской линии. Жених констатировал, что тут все сошлось: привязанность к Зое Киприди, уваженье к Иосифу Каминскому, интерес к феномену греческой цивилизации. Во всяком случае, из борделя на Морской он пока исчез. Брачный контракт сам же Каминский и составил – обошлось недешево. Борис Острогин теперь курировал обеих сестер Переляевых, такой вариант давно напрашивался. Соответствовал как собственной его натуре, так и устоявшимся привычкам двух девушек. Катя с Юленькой были отлично вышколены и в такой – фи! – мерзости, как ревность, не замечены.

Что, у Зои Савелкиной в последнее время действительно наблюдалось раздвоение личности? да, вы правильно расслышали. Перед отъездом в Питер она временами принималась говорить величественно-ленивым тоном. А то укладывала свои простенькие и со вкусом вещички в стильные корзины Киприды. Флейту бросила на пороге грота и бросила через плечо Леониду: Заинька заберет. Леонид дудочку поднял, убрал от греха подальше в рюкзак. Но едва отвернулся – на камнях лежала точная копия презренного Зоинькой инструмента. Леонид и сам был человек спорной адекватности. Одним закидоном больше, одним меньше, его это не пугало.

Когда Киприда сияет в гостиной заслуживающими драгоценного гребня волосами, сойдет любая девица, взятая Лидией по протекции. Белые ночи сменяли друг друга, и, не пуская тьму ночную на золотые небеса, светили волосы , и белела Венера Родосская, просветляя сумерки.

Прохоров долго не чикался, дом на Васильевском отремонтировал за полтора месяца. В июле на Морскую дул свежий ветер с Невы, перелетая через невысокие зданья. Прохоров пришел говорить с Лидией о будущем, считал – оно у них есть. Большая честь. И тут Лидия впервые сказала что-то путное о Менелае: он не уступит, я его немножко знаю. Устранять физически кого бы то ни было Прохорову и в голову не приходило, как-никак он был человек крещеный. Поехал бить челом вдове Заверяевой, та взяла подарки и сказала: «По мне, так забирайте со всеми потрохами. Баба с возу – кобыле легче. Такого-то добра! гулёна». Но дело не сдвинулось ни на йоту. Поспешил светлым еще вечером к Зоиньке в спальный район, остановил возле дешевой новостройки основательную тачку, долго вытирал ноги о турецкий коврик. Толик с Менелаем, надравшись, храпели. Леонид выслушал гостя внимательно, Зойка отрешенно. Нет, все что надо услыхала. Посоветовала серьезнейшим образом: «К Антипу… Антип поможет». И Прохоров отправился перевозить Антипа Иваныча Домовитого после ремонта в принадлежащий ему дом.

Небывалое, несбыточное дело: Прохоров финансировал наглое новоселье. Четверо заговорщиков-поджигателей собрались на Васильевском за новым дощатым столом от фирмы «шкафчик and диванчик» – он был покрыт по светлому дереву бесцветным лаком. Прохоров вежливенько умотал, предоставив действовать теперь уже верному прихвостню своему Антипу. Питья – залейся, еды завались. Селедка кусочками в баночках… маринованные огурчики с мизинчик… фаршированные оливки – фу ты ну ты… нарезка такая и сякая. Разовые вилки и стаканы, кради – не хочу. Водка четырех сортов, по числу присутствующих персон. Антип: «Отведайте этой, голубчики». Анатолий: «Теперь, братцы, тяпните вон той». Нежданно подвалил Гнида – его как раз не хватало. Расторопный Антипушка и вовсе отпер бар – душа нараспашку. Глаза разбежались, но выбрали виски, а содовой никто не спросил. Антип все же продемонстрировал сифон, окатив корешей с ног до головы.

Еще не видано такого новоселья – жечь бы да жечь, праздновать да праздновать. Вдруг пошло не по сценарию, но хорошо пошло, удачно. Гнида стукнул по фирменному столу: «Гнида эта Лидия! даешь развод!» Зуб у него был на дамочку, собиравшую дань с его постояльцев. Гнида на воле как-то неприметно вырос в авторитеты, и четверо слушали, глядя ему в рот. Наконец прорезался хозяин дома – Антип: «Гони ее в шею, Петруша, с Морской. А ты, Игорек, завтра же… какой у нас завтра день? понедельник? завтра же подай на развод. Станет у меня полы мыть, задравши подол… лба перекрестить будет некогда». Тотчас стащили у Прохорова лист хорошей бумаги формата А4. Написали: «КЛЯТВА. Игорю с Лидией развестись и никому из нас на ней не жениться». Подписались впятером. Отныне Лидию ожидало незавидное будущее. Правда, наутро муж ее вновь проснулся менелаем и вчерашнего не помнил, но Антип молча ткнул в его подпись. Будто нечаянно подвалил Иосиф Каминский со всем необходимым для ведения дела, в том числе и деньгами. Положил в дипломат также и клятву пятерых. Посадил Менелая к себе в машину: назвался груздем – полезай в кузов. Груздя ждали грустные хлопоты.

Все, за что ни брался старший Каминский, получалось шутя. У его клиентов бывали неудачные браки, но не было неудачных разводов. Дело катилось к свадьбе, как под горку. В начале осени Антип по собственной инициативе пошел сватом к Питеру на Морскую. Бояре, а мы к вам пришли… у вас товар – у нас купец. Осень опять стояла подарочная, для Киприды, а может и для Лидии. Конечно, Лидия изрядная стерва, но раз жениху это по фигу, то остальным и подавно. Я давно искал такую, и не больше, и не меньше. Уж очень ярки были парки, даже слишком. Лучи как мечи проламывались сквозь ветви. Стоял ноябрь уж у двора – светит, да не греет – третий ноябрь в нашем призрачном повествованье. Еще горели клены, как волосы Киприды, а свадьба зашумела. Сама Киприда на нее не явилась, не удостоила. Явилась та, другая, в собольей душегрейке. Но сидела неулыбой, чуть пригубила вина. Слишком много всего требовалось забыть.

Ну конечно, это для Лидии – синева ноябрьского дня. Ведь она сегодня княгиня, многая лета пелися ей. Киприды за столом не было, Елена Прекрасная головы не подымала, а Лидия, казалось, просветилась торжеством. И не сводил с нее глаз снова сдвинувшийся Егор Парыгин. Считал про себя, во сколько крат его бешеные деньги превосходят работающий капитал Прохорова. Насчитал такой коэффициент, что добра не сулил. Иосиф Каминский ерзал на стуле. Кабы было и всей беды. Вернувшись на Морскую, увидал пугающую маску горгоны на лице Зои Киприди и змей замес-то волос. Киприда с Егором Парыгиным хромали на одну ногу. Таки вспомнила летние дни во внутреннем дворике павловского особняка, тонкогубую улыбку Лидии. Каминский приступал к своей царице с осторожкой: «Не пора ли, друг мой, заказать билеты на Кипр?» Не внемлет… не преклонит слуха. С северо-запада шквал налетел и снял урожай листвы.

Прохоров теперь жил на Васильевском. Антип Иваныч Домовитый, сам себя произведя во дворецкие, подавал тем не менее ему тапочки. С любовью что-то не клеилось, туго прощалось, мало верилось. Тещу Прохоров не приваживал, помня ее в двусмысленной роли. Немного веселей стало, когда Киприда отпустила Мадину на Васильевский кухарить – не без умысла. Кухарочка моталась туда-сюда, не вызывая подозрений Прохорова. Сновала как иголка, сшивая нынешнюю жизнь Лидии с прошлой. Киприда затаилась подобно камышовой кошке. Ждала, чтоб волна неуправляемой тоски накрыла Лидию с головой, и дождалась.

Там, на Кипре, зимы не бывает. Пятизвездочный отель приносил доходы, и Антон Балдин отправился в Париж наладить связи с турбизнесом. Жена его прокатилась по хорошему шоссе навестить стража двух вилл Одиссея. Языческие божества, всюду плотно населяющие округу, враги венчаний и обетов, с того дня покровительствовали их встречам в павильоне близ грота Венеры. Наследник балдинского капитала будет кудряв и беспечен – ох, промотает! Немного тише в священной роще, немного короче день. На постамент теперь встала другая мраморная Афродита, в позе немного иной. И та, Венера Родосская, благополучно цела в теперешнем обиталище Зои Киприди. Вблизи его подо льдом мчит воды короткая своенравная река, воплощенное стремленье и прорыв к морю.

Лидия подъехала в такси к строгому зданью на Морской утром, часов в одиннадцать. Снежок мерцал под фонарем – фонарь еще горел. Сапожки оставляли узкие следы. Гнида встретил с парадного, а Фатима, взятая взамен отъехавшей Мадины, сняла с гостьи шубку. Сверху слышался гортанный смех Киприды, и Лидия поднялась по лестнице навстречу этому смеху.

Толик теперь проживал на Морской. От гостей отбою не было, Гнида в одиночку не справлялся. Менелай после развода переехал к матери, Маргарите Петровне, которая сильно сдала, как, впрочем, и он сам. Леонид Каминский по окончании испытательного срока получил постоянную работу в Эрмитаже. Зоинька пошла натурщицей в Академию художеств – от ее тонкой мимики и нестандартной пластики все тащились. Даня сделался толковым администратором в борделе на Морской – Алла Владимировна явно не тянула. Легко сменил смешливую Мадину на молчаливую Фатиму. Пустяк по сравненью с основной новостью. Всегда равнодушная к деньгам Киприда уступила Лидию Егору Парыгину за баснословную сумму и затворилась в одиночестве. Деньги до копейки сдала Алле Владимировне на обустройство обалденного заведенья – храм есть храм. Куда юный Марсель Пруст снес китайские вазы тетушки Леонии? Про Прохорова никто не заикался, ровно его и на свете не было. Вспомнили, когда тот выгнал Мадину с Васильевского. Здравствуйте, я ваша тетя! и Толик внес в вестибюль дома на Морской порядком потрепанную клетчатую сумку кухарочки. Никто никого не убил, никто не пошел этапом по Владимирке. Только домовой Антип удавился на балке, свесив мохнатые ноги – так допекли беднягу тоска хозяина и его отвращенье к жизни.

В борделе – простите, оговорка – в отеле на Кипре благодаря организационным способностям Антона Балдина процвела довольно своеобразная разновидность туризма, основанная на культе Афродиты. Рыбак, поймавший мраморную богиню в сети, стал гвоздем и талисманом тура, к гроту Венеры водили экскурсии. Правда, изваянье было уже не то, но Одиссея научили держать язык за зубами. Для рекламного буклета сфотографировали именно эту безымянную Венеру, а не ту, Родосскую. Зима обошлась без десанта Зои Киприди, следовательно и без эксцессов. Все происходило если не в рамках благопристойности, то хоть в каких-то привычных рамках. Но стоило Киприде передислоцировать свой штаб в какой-то населенный пункт, там стихии начинали бесчинствовать. Покуда на Кипре Дуня Балдина вынашивала дитя Одиссея Ставриди, в Питер пришла весна. Такая весна, какой не упомнят не то что старожилы, но и контуженные, не имеющие возраста домовые с горем пополам восстановленных загородных дворцов. Как шумели облитые молоком сады! как летела ольховая пыльца в недвижную зелень прудов! как некстати, не ко времени, не ко двору были одиночество, презренье, отчаянье!

Катя с Юленькой заявились на Васильевский в Духов день, упали в ноги Прохорову. От волненья мешая русский язык с французским, поведали, что им в борделе не живется. Не по ним, слишком весело. Прохоров немного помедлил с ответом и позволил прибегшим под его защиту остаться. Однако, верный себе, разделил их сросшиеся судьбы. Старшую, Юлию, вскоре возвел в метрессы, а меньшую, Катю, приютил «просто так», называя про себя свояченицей. На чем это невинное «просто так» будет держаться – не подумал, всего не додумаешь. Затевать развод побрезговал, вторично беспокоить батюшку, того или иного, постеснялся. Дом без домового уже к концу зимы почитай перемогся. Теперь, когда и весна доцвела, в самый разгар путины отчалил вместе с низкими островами в новое плаванье, будто не было ни революции, ни реституции, ни проституции – и жить нам вечно, и плыть нам вечно. Не Лидию, так хоть Юлию простить, а все в Антипкину петлю не лезть. Чего там у Ваньки-встаньки внутри припаяно? не распотрошишь – не дознаешься.

Да, в борделе было куда как весело. Киприда, положив гнев на милость, возлегла в гостиной. Придите поклониться. И кошка может смотреть на короля, на королеву тоже. Иосиф Каминский выиграл крупное дело по иску одного из олигархов к швейцарскому банку – разглашенье тайны вклада без достаточных на то санкций. Успел вернуться к началу белых ночей. Егор Парыгин разочаровался в Лидии и махнул на Кипр. Спешил оприходовать неизвестное изваянье Афродиты, объявившееся на территории рощи – роща принадлежала ему со всеми муравьями. Алла Владимировна к делу охладела, оговорила с Лидией денежные вопросы, сняла хорошую дачу в Павловске. Лидия пока что самозабвенно вербовала в бордель классных девочек – не путать с классными дамами. Матушка ее Людмила Сергевна Осельцева, собрав квартплату со скучных и скученных жильцов на Литейном, отправилась в компании Серафимы за город – к Алле погостить. Подруги поставили в ряд три шезлонга и вспоминали необычные свои павловские приключенья, волнуя вздохами листву.

Борис Острогин увязался на Кипр вместе с Егором Парыгиным – счел необходимым. Прежде всего, он, антиквар, должен подтвердить или опровергнуть сужденье Антона Балдина о находке. Кроме того – кто по жизни не без основанья слывет жрецом Афродиты, того, конечно, заинтригуют нововведенья в пятизвездочном отеле. Одиссей встретил прилетевших в аэропорту и повез прямехонько к гроту, но грот был пуст. Постамент как облизанный, безо всяких следов изъятья скульптуры. Еще утром Венера была здесь. Уклонилась от встречи. Осталось разглядывать рекламный буклет, там были фотки сбежавшей. На одной из них – инсценировка, якобы Одиссей вытаскивает ее сетями. Вытаскивал он совсем другую, и никто его в тот момент не фотографировал. Теперь все это из буклета исчезло, взамен появились ослепительные снимки Зои Киприди в различных позах и минимальных одеяньях. Постояльцы отеля уж спрашивали, где ее можно увидеть, портье крутился как уж. Антону Балдину пришлось ткнуть пальцем в подоспевшего Егора, тому в свою очередь ничего не оставалось, как пригласить желающих в Питер. К предложенью отнеслись суперсерьезно, зафиксировали электронный адрес борделя на Морской. В тот же день вечером Даня, сидючи за компьютером, принял заявки от двоих бельгийцев. Комнат для них на самом деле не было, Дане пришлось пока что взять к себе обеих своих подружек – Мадину и Фатиму. А там умная Лидия разберется, решит, что делать. Поскольку Киприда наотрез отказалась участвовать в игре, с Васильевского срочно вызвали Катю Переляеву. Вот и пришел конец ее высоконравственному существованью в качестве свояченицы Прохорова. Все на свете когда-нибудь да кончается. Может окончиться едва начавшись, может и вовсе не начаться. Идея была мертворожденная. Теперь оставалось ждать, чтоб вслед за Катей на Морскую притащилась Юленька. Прохоровский дом снова оказался сообщающимся с борделем сосудом. Нависло, притихло. У Каминского-отца шевелились на голове наэлектризованные волосы.

Осенью родился Константин Антоныч Балдин – в нем греческой крови было более половины. Никакими разоблаченьями счастливое событие не сопровождалось, только Одиссей тайком проскользнул взглянуть на дитя. Семя трагедии проросло на развалинах античного театра. На Васильевском она уж вопила во весь голос. Греческая трагедия никогда попусту не вопиет, кто-то должен был сойти в Аид, перевозчик ждал.

Юленька приехала на Морскую – шел четвертый по тексту ноябрь. Скоро засобиралась домой, но Киприда подала знак остаться. Где-то в смежных мирах катастрофическая энергетика Зои Киприди сшиблась с недюжинной силой Прохорова. Погремело и смолкло. Такси для Юленьки Даня вызывал на другой день к вечеру. Через час Катя позвонила сестре на мобильный – как доехала? Ответил Прохоров: «Нет ее… нигде… не ищите». Иосиф Каминский рвался защищать его на суде, но тот от защиты отказался. Сам нес невнятицу: «Коли отдал Юлии то, что принадлежало Лидии, так и взыскал с нее за обеих. Первый раз прощается, второй запрещается. Прощать до семижды семидесяти раз не обучен… может, на каторге поучусь». Туда и пошел, не сообщив читателю даже имени своего. Документы на прохоровский дом Каминский обнаружил у себя в дипломате. Вместо имени-фамилии безвременно ушедшего из жизни Антипа Иваныча Домовитого там было пропечатано: Екатерине Александровне Переляевой. Но поехать в проклятый дом решился только рационалистически настроенный домовой Питер. Потом за ним туда перебрались die drei Damen – Алла, Людмила и Серафима. Катя прочно осела на Морской как единственная теперь дублерша золотой Зои. Народ все ехал и ехал, не на Кипр, а в Питер.

По всей Ленинградской области, включая город Санкт-Петербург, бесшабашилась весна, уже четвертая в нашем повествованье. Спешно сушила дачу, нанимаемую Аллой Владимировной Славолюбовой. Трепала южным ветром белье на веревках, превращала простыни в пузатые паруса. Надувала мешком пододеяльники, забрасывала в них пригоршнями сережки с цветущих деревьев. Антон Балдин всякий день звонил Киприде, умоляя приехать. Он трижды переиздавал буклет, но вылезали те же фотки. Борис Острогин отпивался у него с зимы и не знал чем помочь – назревал бунт туристов. Киприда прибыла со свитой: обоими Каминскими, Зоинькой, Егором Парыгиным, Катей Переляевой, Даней и Мадиной. Поцеловала полугодовалого Константина и подарила ему лук с безопасными стрелами, после чего все стали звать его Купидоном. Оставила Катю вместо себя в отеле и удалилась на виллу. Следом туда явились обе мраморные Афродиты – одну через час обнаружили в зале, другую наутро в гроте. Расколотый барельеф с флейтисткой прирос снаружи к стене. Тень от высоко стоящего портика ложилась на маленький пляж. Двигаясь вместе с тенью, в плетеных креслах за легким столиком там подолгу сидели Зоя, Зоинька, двое Каминских. Море рождало несовременные звуки, словно тритоны трубили в раковины или пели сирены вдали. Одиссей Ставриди, отрекшийся быть талисманом отеля, вновь ловил рыбу и пропадал целый день. Катя Переляева поначалу фотографировалась с туристами, потом получила предложенье руки и сердца от немца, уехала с ним в Гарц. На буклете быстро появилась свадебная фотография, легенда обрастала подробностями, бизнес процветал. Одиссей, причаливая, пел бесконечную песню – слова понимал лишь один Леонид. Сначала о сыне, который не знает отца, после о злой красоте, принявшей облик горгоны, дальше о рыбе, ушедшей к чужим берегам, или о солнце, давно уставшем светить. Когда в один прекрасный день к берегу он не вернулся, песня еще неделю слышна была из воды, будто бы пели рыбы. Стихло. Тогда золотая Зоя запела по-гречески. Помнила с детства от бабки, Софии Киприди. Пела о том, что у смерти губа не дура, любит она выбирать молодых и красивых. Голос Киприды похож оказался на голос Марии Каллас – Егор Парыгин послушал и побежал безумствовать к гроту Венеры. Киприда же без него устроила показательное купанье. Присутствовали Каминские, Зоинька, Даня с Мадиной. В прозрачной тунике вошла она в море, волосы распустила в воде и дала одеждам уплыть. Чтоб не мешать ей выйти на берег, друзья удалились. Когда вернулись – нигде ее не было, только море пело точно Мария Каллас.

В отеле дела шли отлично, в борделе дела шли отлично – жизнь научилась теперь обходиться без Зои Киприди. Иосиф Каминский насовсем уехал в Испанию, сын его в Англию, делят друг с другом пиратскую славу морей. Прохоров сгинул в тюрьме – не поладил с ворами, не научился прощать. Игорь сидит в психушке – тоже не ладит с жизнью. Катя прислала снимки дочурки, смешной, белобрысой. Два изваянья Венеры исчезли в тот день, когда Зоя Киприди купалась, но барельеф сохранился на вилле, там часто флейта слышна. Зоя Савелкина учится в консерватории, ей уж под тридцать, но голос открылся только теперь. Как говорят педагоги, по тембру – Мария Каллас. Даня живет у Зоиньки, где-то нашел работу. Там, на Морской, они никогда не бывают. Лидия в штате оставила Толика, Гниду, Мадину. А на Васильевском Питер вяжет чулок, три дамы тихо стареют. Дарственная перекроилась на имя Питера Боома. Катя приедет в гости этой зимой. Будет зима обычной – долгой, темной и талой. Будет Санкт-Петербург плыть, как корабль по волнам.

ГОРОД С НАЗВАНЬЕМ КОВРОВ-САМОЛЕТОВ И ЗЕМЛИ, КРУГОМ ЛЕЖАЩИЕ

Хоть Петушки воспеты – видно, еще недостаточно. Вокзал в два часа пополуночи, тусклый неверный свет. Нету билетов в Нижний, а я хочу ехать немедля. Охота пуще неволи, еду на перекладных. Стены вокзала толстые – очень старое зданье, наклонные подоконники оградой окаймлены. Природа сопротивляется насилью в любом проявленье – на каждом таком окне поджавши ноги спит бомж. Скамейки в зале поделены на человеко-места – скобами, под которые забились плашмя алкаши. Я тоже кое-как втиснулась, чтоб полежать до рассвета. Встав, умываюсь – снаружи ржавый кран у стены. Рабочий поезд с утра пошел не туда, куда должен. Главное, в ту же сторону, пусть так тому и быть. Город Ковров накормил меня великанской котлетой в столовой со скатертями, вышитыми крестом. Сидит за соседним столиком юноша с тонкой шеей, подслеповатый, в круглых следовательских очках. Одет: галифе, гимнастерка со споротыми погонами – видно, опять снимают поблизости фильм про войну. Нет, я ошиблась, оказывается, это герой моей повести – я через час уеду, а он останется здесь.

И впрямь уехала в кургузом поезде из четырех вагонов, глядя в узкое оконце на обжитую владимирскую землю, а он все еще сидит над пустой тарелкой с видом человека, назначившего деловое свиданье. Ах, какой светло-рыжий не то золотисто-белокурый, во всяком случае кудрявый, какой бородатый, широкоплечий, тяжелый, точно шкаф, до чего проникнутый русским духом человек подошел к нему со спины и так хлопнул по плечу, что бедняга подскочил, поддав коленом столешницу. Тарелка заплясала, нескоро угомонилась, нависши над самым краем стола и чудом не свалившись. Не в парадную дверь вошел, откуда его высматривали, но с черного, кухонного хода. Уже изрядно разогретый, с румяными губами, лоснящимися от кухаркиного угощенья, бросил на стол голубой берет десантника. Сел с размаху на стул, сразу показавшийся низеньким, ветхим, расшатанным. Основательно поставил ноги в омоновских ботинках с пришитыми сикось-накось язычками. Заговорил басом, исходящим из недр его мощного тела: «Оголтелов… друг ситный… Ваня… прости, опоздал». Достал из глубин камуфляжного комбинезона бутылку, стукнул ею о стол, мало не расколов. Приятель его Оголтелов пришел в себя, вытащил из кармана многофункциональный нож на веревочке и наладился открыть. С кухни вышла справная бабенка, вытирая распаренные руки о передник, встала в дверях, любуясь здоровяком. Нагляделась, очнулась: «Что ж это я… ты, Федя, на ходу кусочек проглотил… сейчас я как следует…» – и бросилась на кухню. Вернулась с подносом, мигом накрыла на двоих. Отныне Иван Оголтелов котировался как друг Федора Стратилатова. Самый тяжелый период его жизни в городе Коврове-Самолетове миновал.

Скучала, Настасья? понимаешь, нижегородские ребята позвали… рейд по захороненью солдатских останков… Нижний Новгород – Новгороду Великому… братанье военно-патриотических организаций. У нас новый товарищ. Снова хлопнул Ивана по плечу, будто гвоздь вбил в стул. Дельный… оружье по лесам ищет. А что его искать – враг до города Коврова, благодаренье богу, не доходил. Если когда кто из военчасти украл и со страху бросил, тогда конечно. Иван находил ржавые звенья тракторных гусениц, в азарте принимаемых им за танковые. После консультаций с понимающими людьми вез на старой детской коляске в пункт приема металлолома. Так был заработан первый сегодняшний, скудный обед. Второй, более обильный, достался Ивану уже от щедрот Настасьи, как сотрапезнику Федора. Да, хорошее пополненье… активный… по деревням собирает гимнастерки, сапоги… Иван, нынче пойдем возлагать цветы к памятнику неизвестному солдату… в четыре часа… школьников возьмем с продленки… вот деньги, купи. Денег дал много. Куплю еды в запас, а то опять уедет, он такой. Настасья, небось, без него кормить не станет… или станет? прямо спросить Иван не смел.

Неизвестный солдат был выкрашен серебряной краской и безобразен на всю катушку. Изваянный в обычный человеческий рост, казался оттого и маленьким, и никудышным. Высокие девочки-шестиклассницы шушукались на Федора Стратилатова, златоглавого, точь-в-точь живая на двух ногах часовня. Мелкие, еще не вытянувшиеся их соученики слушали без энтузиазма вопли экстремиста Ивана. Небось с белым билетом, очкарик. Они не ошиблись. Ино дело горячие головы, ино дело горячие точки.

Отмитинговались, ушли, умеренно намусорив. Серебристый солдатик поставил наземь, прислонивши к постаменту, автомат, воспроизведенный нерадивым скульптором в неправильных пропорциях по отношенью к человечьей фигуре. Присел на ступеньку, отбросив в кусты скудные Ивановы гвоздики, обломанные и белыми нитками подвязанные к стеблям. Посмотрел через речку в поля, вон из города. Отодрал прилипшую к сапогу жвачку и пошел через мост, даже не прогнувшийся от его бараньего веса. Город молчал и молчали дома. Давно не знавшая битв земля не отзывалась на шаг пехотинца. Души незахороненных, в поле брани убиенных, не кружили птичьими стаями над желтеющим ивняком. Солдат выбрался на шоссе и долго беспрепятственно шел по обочине – встречные водители на скорости принимали движущееся за неподвижное. Уже через час с небольшим встрелся ему серебристый летчик в шлеме и унтах, вылепленный, похоже, тем же мастером – скорей ремесленником. Однако смотрелся миниатюрный ас хорошо – как часть серебристого истребителя, штопором ткнувшегося в землю много западнее краев, куда война не долетела. Пехотинец присел к подножью памятника, достал кисет, свернул две самокрутки из валявшейся поблизости газеты «Независимая». У летчика нашлась фляжка, и скоро они уж сидели вместе на ступеньке, отпивая по очереди, затягиваясь одновременно. Пехотинца звали Иваном, летчика Федором. Слово за слово решили они идти странствовать вдвоем, по-братски деля харчи и табачок. Недолго думая, остановили грузовик, водитель коего был изрядно нетрезв, закинули в кузов плохо гнущиеся ноги – и привет.

Безместный священник отец Венедикт сидел в той столовой, близ вокзала, где вышитые скатерки. Настасья, не сообразив, пост у нас или мясоед, подала на всякий случай рыбное. Батюшка относил себя к черному духовенству, был приписан к некоему монастырю, куда наведывался по случаю, а так жил в миру. К полученью прихода единственный путь был восстановить силами будущих прихожан какой-нибудь разрушенный храм, однако отец Венедикт на столь многотрудное дело пока никого не подвиг. Федору Стратилатову говорил: главное не приход, а доход. Федор в душе с отцом Венедиктом не соглашался, но из уваженья к сану не перечил. Хлеб батюшкин подчас бывал горек. Вчера освятил в противоугонных и антиаварийных целях новую машину владельца мясного магазина Олега Старчеусова, и в ночь она тю-тю. Олег, черней тучи, уж садится к нему за стол, а в дверях появляется, час от часу не легче, докучливый Ванька Оголтелов. Господин Старчеусов, слава богу… Вы не в тюрьме… и этот крикун окаянный жив – никто его не сшиб… воскресенье… праздничный сон – до обеда… скорей оба за стол… Настасья, подавай, а я позвоню Марье Петровне – с утра у нее мать соборовал, дважды в год зовет. Марья Петровна, обошлось… обманное виденье… господин Старчеусов, Вы на машине? Нет? а ведь собирались за город… угнали? Пути Господни неисповедимы… поставьте большую свечу… конечно же не знал… вот и Марья Петровна хочет с вами говорить. Ужиха… Марь Петровна Ужова… возглавляет налоговую инспекцию в городе Коврове-Самолетове. Безнадежно махнув рукой, Олег Старчеусов принимается за еду. Иван Оголтелов следует его примеру – платит избавленный Божьим промыслом от узилища.

Эх Настасья, гой Настасья, отворяй-ка ворота: Федор Стратилатов идет. Ну ты, Олег, жох… ты что ж, в батюшкином сне Ивана насмерть задавил, а теперь хочешь от него рыбной котлетой откупиться? нет уж… ты человек богатый… ты теперь об Иване как о сыне родном пекись… такие кадры нам нужны… патриот и вообще голова. Вливайся в ряды военно-патриотического движенья, Олег. Пора наводить порядок… согласен? Как было не согласиться тому, кто несколько часов назад лишился только что купленной машины. Он тут же влился, и вступленье его было обмыто. Иван догадался помолчать – редкий случай. И без того хорошо… сыт и пьян и нос в табаке… тепло, светло и промеж господ.

Шофер остановил трехтонку на развилке и спросил необычных попутчиков: вам куда? Те наугад махнули прямо. «Тогда слазьте», – буркнул водитель. Пассажиры хотели было изменить свое решенье, но грузовичок не сдвинулся с места, покуда серебристые не сошли. Упрямец тут же газанул и скрылся из виду. Ребята поторчали немножко на развилке, ни дать ни взять парный памятник, потом зашагали туда же, следом за ним, направо. Долго ли коротко ли, встретился им стоящий на обочине наполовину облезлый серебристый танкист в наушниках, также в человеческий рост. Постамент изображал башню танка, ствол же грозного орудия стелился по земле. Шедевр этот, по-видимому, был твореньем рук, хорошо известных нашим двоим. Присев на ствол как на завалинку, путники предложили земляку закурить – тот не отказался. Звали его Олегом. Охотно оставил он постамент свой и влился в ряды.

Марь Петровна считает, что вкладом господина Старчеусова как именитого гражданина в общепатриотическое дело должно быть прежде всего восстановленье храма. Мненье ее обязательно к исполнению, иначе налоговых хлопот не оберешься. Выбрать же объект реконструкции мог бы, например, отец Венедикт – ему там и служить. Ну раз Марь Петровна предлагает… конечно, отец Венедикт положит все силы. Испуганные вороны взлетели с непокрытого купола уже восемьдесят лет как поруганной церкви Рождества Богородицы в деревне Кочнёво, полчаса езды от города. Человек успел родиться и умереть – так давно здесь не служили. Ничего, что шел октябрь, ничего, что лил дождь, ничего, что батюшка исповедовал по телефону, ничего, что Марь Петровна наезжала на малый бизнес, ничего, что мясо в старчеусовской лавке шло мимо санэкспертизы. Плевать на все – у темных кирпичных стен появилась надежда. Похолодало, подсохло, забрезжил просвет в тучах, и оттуда, сверху, склонны были смотреть сквозь пальцы на мелочи жизни. Вороны покаркали и замолчали, а рабочие гулко стучали топорами там, поближе к небу. Олег Старчеусов обещал большую премию, если подымут крест к Рождеству, и вторую – если закончат внутреннюю отделку к Пасхе.

Шли втроем по шоссе, четко печатая шаг – серый асфальт, серые тучи, серебряные они. Олег запевал, друзья подхватывали:

Первою болванкою попало танку в лоб,

Моего наводчика загнало прямо в гроб.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить,

В танковой бригаде не приходится тужить.

От второй болванки лопнула броня,

Мелкими осколками поранило меня.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить,

В танковой бригаде не приходится тужить.

Третью болванку загнало в бензобак,

Живым из танка вылетел и сам не знаю как.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить,

В танковой бригаде не приходится тужить.

Наутро вызывают меня в политотдел —

Что же ты, подлюга в этом танке не сгорел?

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить,

В танковой бригаде не приходится тужить.

Я им отвечаю, я им говорю —

В следуйщей атаке обязательно сгорю.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить,

В танковой бригаде не приходится тужить.

Впереди слышался бойкий перестук молотков. Скоро из-за бугра показалась неказистая кирпичная церковь – купол ее уж вырисовывался новым дощатым каркасом. Рабочие, привычно бранясь, спешили управиться в назначенные сроки. Неизвестные герои поначалу засомневались, потом все же перекрестили топорно изваянные лбы – впрок, на пока отсутствующий крест. К церкви подкатил красный джип чероки, купленный Олегом Старчеусовым взамен угнанного черного. Началась суета – на троих прохожих никто и не взглянул.

Сенсация, вандализм: массовое оскверненье памятников минувшей войны в Ковровском районе… выездная сессия областной прокуратуры… непрерывный митинг патриотических сил на главной площади города, со сменой участников… пикеты военно-патриотических сил вблизи еще уцелевших мемориалов. Иван Оголтелов похудел и осунулся от непосильной ораторской нагрузки. Мы их вычислим… найдем… достанем… покараем… пусть трепещут. Это был звездный час Ивана – его демагогический талант рос и креп, будучи как никогда востребован. Женщины дарили ему хризантемы, и бесплатное столованье в заведенье около вокзала уж само собой подразумевалось. Вдруг поднялся шумок, сперва тихий, робкий… потом всё сильней, всё громче. Видели… встречали… шли втроем… курили, горланили… ночевали в стогу. И уж совсем несуразное: выкопали у дедушки Коли Федотова остатки картошки… пекли на его же незагашенном костерке… дед видел своими глазами и со страху окончательно слег. Канальство… а ведь Ивана чуть было не взяла в дом такая женщина… такая женщина… и все рассыпалось, не сладилось. Но Федор Стратилатов сказал: «Терпи, казак, атаман будешь… проделки нечистой силы. Церковь восстанавливаем… сатана лютует… обидно ему… вишь ты». Пикеты у мемориалов сняли – никому не хотелось повстречать среди ночи черта. И тут началась форменная свистопляска. Неизвестные солдаты то появлялись на постаментах, то исчезали. После их стали находить не на своих местах, и сами они менялись. То на поясе у летчика нарисовалась гипсовая фляжка, то к губе танкиста прилипла серебряная папироса. Памятники ходили друг к другу в гости – по утрам вкруг постамента хозяина пирушки подбирали гипсовые бутылки. К концу осени пошли шататься целыми шайками по проселочным дорогам, оставляя в раскисшем суглинке хорошо узнаваемые следы негнущихся подошв. После ноябрьских приехала комиссия из Москвы – долго заседала и ничего не решила. Дело передали в комитет по охране памятников культуры, где оно заглохло и окончательно потерялось.

Федора Стратилатова не послушать – себе дороже. Крыша через него идет, охрана у него в кулаке. Приходят из армии, идут свечку поставить – отец Георгий посылает к Федору Стратилатову. Тот устраивает в охрану, но подчиненье двойное: один платит, другой контролирует. Раз сказал – как о сыне родном пекись, надо печься. Этот оголтелый нарочно везде попадается, заглядывает в глаза. Вид – как сейчас из петли вынули. Пристроил его к реконструкции церкви, в помощь прорабу. Толку от дурака мало – весь пар ушел в свисток.

В ватнике, в черной вязаной шапчонке, на шее черный синтетический шарф, Иван, весь синий, лезет на колокольню – проем в кирпичном зданье, через который видно холодное небо. Кругом лежит притихшая, подстывшая земля. Надо там замерить, Олег будет заказывать колокол. Конечно, не с одной мясной торговли. Это лицевая сторона его бизнеса, а что с изнанки, никто не знает. Закрыт, не держит охраны, но Федор Стратилатов не промах – заслал Ивана. Вон, вон… там, у леса… идут… серебристые… один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… целая банда. Едва не ломая ноги, Иван ссыпается вниз по винтовой лестнице.

Что, братцы, холодно? война не свой брат… холодно – полбеды… бывает ох как жарко. Сейчас огонь разведем. Федя, соколик, дай спички. Кто там, не отзвонив, с колокольни долой убрался? бесноватый, что Ивана с постамента сжил? пугнем его. Иван, дай-ка очередь по шесту, что заместо креста. Автомат у пехотинца Ивана больше, чем нужно, так уж скульптор накулемал, а уж шуму-то, шуму!

Иван Оголтелов сидит в поповском доме, у отца Георгия. Заикается, никак не может сказать поряду, что же произошло. Вышли из лесу… разожгли костер… стреляли по кресту… то есть не по кресту… его еще нет. Отец Венедикт, присутствующий при беседе, резюмирует: комитет по охране памятников культуры – это в пользу бедных… здесь бесовский соблазн… надо служить молебен. Отец Георгий с ним соглашается – богослужение совершается.

Подпольный водочный завод Олега Старчеусова по непонятному стеченью обстоятельств размещается в подгородней деревне Кочнёво, которую отец Венедикт назначил местом будущего своего служенья. Работают на предприятии сплошь только что демобилизованные парни. Состав непрерывно обновляется, чтоб не больно спивались. Никто к ним на территорию сунуться не смеет. А вот и посмели. Около полуночи караульный выстрелил в воздух, ребята в солдатском белье повскакали с коек. Кто-то дал очередь по лампочке в казарменной спальне. В темноте угловатые серебристые фигуры устремились на склад. Грабителей было около десяти, рабочих столько же. Огонь пришлось вести вслепую, но от нападавших пули отскакивали, как от заговоренных. Послышалось звяканье бутылок о поспешно уносимые ящики, что-то разбилось в беспорядочной стрельбе. Раненых не было. В ту ночь у костра на опушке было и тепло и весело. Пламя поднялось высоко, издалека видны были тени, очень похожие одна на другую, слышались давние песни. Видели, слышали – и не осмелились подойти.

Шутки в сторону. Хоть это и против конспирации, водочный завод в Кочнёве необходимо было срочно освятить. После конфуза с джипом Олег Старчеусов побоялся прибегнуть к услугам отца Венедикта. Отец же Георгий, вникнув в суть дела, заломил цену. Дорого да мило, дешево да гнило. Все равно пора расширяться. Заодно освящен был и фундамент нового склада с повышенной защитой, примыкающего к заводу. Те же рабочие, что бранились на куполе, делали дощатую опалубку для заливки бетона. А церковь сияла медным золотцем в ясные поля, ожидая креста, колокола и сошествия святого духа – мирское к ней не липло.

Акции Ивана Оголтелова вновь поднялись. Согласно разошедшейся молве, именно он, а не кто иной, во главе артели благочестивых строителей отразил нападенье сатанинских сил на восстанавливаемый храм. И женщина, та самая, золотая рыбка, что сорвалась с крючка тогда, в октябре, сама остановила «вольво» возле его объекта. Машина была вишневая, женщина темно-русая. Москвичка, построила в деревне Мостки за Кочнёвым двухэтажный деревянный дом-скворечник рядом с купленной вросшей в землю избушкой. Жила там не всегда, а когда вздумается. Что ей было нужно – поди знай. Посадила состоявшегося героя патриотического эпоса на переднее сиденье, умыкнула в свою спальню-шкатулочку, пропахшую лавандой, а за машиной летело легкое как дуновенье имя: Дуня. Наутро достала из своей шкатулки если не алмаз, то и не совсем стекляшку. Часть дурных Ивановых свойств отступила на месяц. Когда по утрам Дуня сама привозила друга к месту благородной деятельности, можно было и впрямь подумать: подвижник. Выходил из машины с глубоко запавшими глазами. Небось не поклоны бил ночами, но выглядел очень и очень недурственно.

А собственно говоря, откуда он взялся? сколько ему лет? кто его родители? Вырос из мальчиков, как все – по счастью, в Москве. Отец работал, скорее числился, в научно-исследовательском институте, как все тогда. Зато мать – главбух очень крупного универмага, отнюдь не как все. Бабушка с материнской стороны из деревни, как многие. Младшая сестра ничем не примечательна, как большинство добрых людей. Окончил школу, как все, десять не то одиннадцать классов. Не поступил, или не поступал, работать не стремился. Повадился, надевши военную форму, стоять в карауле на всевозможных мероприятиях национал-патриотической партии. Выправка у него, юноши вообще говоря болезненного, была на редкость хороша. Мероприятий оказалось много – платили мало. Мать содержать сына, при всех своих левых доходах, отказалась. Но уж нашлись другие, более заинтересованные дамы среднего возраста. Тут на беду были отпущены цены, и кормить кого бы то ни было, хошь самого купидона, оказалось накладно. В город Ковров Иван заехал на какое-то патриотическое сборище. Нечаянно напился на банкете и был наутро забыт при всеобщем организованном отъезде. Из гостиницы его быстро выдворили, денег на дорогу не было, проводники за так не сажали. Ехать же подобно мне, автору, на многих местных поездах он, избалованный, побоялся. Однако его избалованность вскоре подверглась еще большему испытанью. Женщина самого низкого пошиба, надеясь на взаимность, бесплатно поселила его у себя в ужасающих условиях, однако ж кормить не осилила. Другого пристанища Иван не нашел.

Не падая духом, вознамерился он учредить в городе Коврове музей воинской славы, об открытии коего подал официальное прошенье в горвоенкомат. Бумагу положили под сукно, Иван же на свой страх и риск стал рыскать по лесам и деревням в поисках экспонатов для будущего музея. Читатель имел удовольствие познакомиться с моим героем в момент, когда впервые получил он малую выгоду от затраченных усилий. Далее по тексту.

«Послушай, Олег, – сказал Федор Стратилатов, сидя с ним, с Олегом, за столиком под заботливым взором Настасьи, – Иван растет в общественном мненье, нам это на руку. Восстановленье церкви дело благое, но временное. Взял бы ты его приказчиком на свой заводик там же, в Кочнёве!» – «О Господи, уже все пронюхал, – обреченно подумал Олег Старчеусов, – теперь мне и с того производства платить за крышу». Вслух же произнес: «Добро… чуть поздней… как с тем объектом закончим». То есть после завершенья реконструкции храма. Будущее легендарной личности тем самым становилось обеспеченным, ибо нет у нас предприятий устойчивее теневых.

Да уж, секреты… будто Ужиха про заводик в Кочнёве не знала… как не так. Молчала, не считала нужным раскрывать карты. Предпочитала напустить Федора Стратилатова, крыша – теневой налог. Дала Олегу Старчеусову год налоговых каникул, пусть обрастет. Теперь – стричь. Знала, гада, и любимчик ее отец Венедикт знал, потому туда и рвался. План созданья прихода в Кочнёве промеж ними двумя, котом Базилио и лисой Алисой, давно обсуждался. Ждали лишь удобной минуты, и дождались.

Дождались посеребренные поля, дождалась прозрачная даль первых пробных ударов колокола. Пришел в движенье отрешенный воздух, колеблемый звонаревой рукой. Полетела весть – храм, храм… Божий дом, Божий дом… Уж привезен был на длинной платформе здоровенный крест, и дело стало за малым – водрузить.

В землянке, предусмотрительно вырытой еще до морозов, шустро горел огонь. Железную печурку военного времени неизвестные солдатики подтибрили в сарае у дедушки Николая Федотова – Иван Оголтелов не распознал в ней экспоната, а у старика давно было паровое отопленье. Разношерстный взвод заблаговременно запасся картошкой, свеклой, морковкой и кукурузой с полей. Раздобылись ребята и солдатским котелком, тоже в хозяйстве деда Кольки. Плохо смотрел внештатный сотрудник несуществующего музея боевой славы. Сидели в одних гимнастерках и пели с чувством: бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола как слеза, и поет мне в землянке гармонь про улыбку твою и глаза. Нашлась и гармонь, тоже сороковых годов – парни по всем статьям обыграли Ваньку Оголтелова. Гармониста выдвинули из своих рядов, и водки было – залейся. Новый склад Олега Старчеусова еще не поспел, а под старый сделали грамотный подкоп, к которому всегда тяготела русская военная мысль: он привел свое войско под Казань-городок, он подкопом подкопался под Казанкой под рекой. В общем, зимовали край поля, слушая, как звонарь звонить учится.

У Дуни отопительные батареи подняты на второй этаж. Наверху теплая светелка, откуда можно без конца глядеть вверх по теченью равнинной извилистой речки – сейчас она подо льдом. Отсюда видна Иванова церковь. До Рождества осталось всего ничего, нынче водружают крест. В большом пуховом платке Дуня сидит перед панорамным окошком с двойным стеклом. Под стенами храма точно муравьи суетятся рабочие – тащат, тянут лебедкой, подымают крест. Ветер, налетев, ударяет им о стену, люди пытаются сдержать. Вот он поднят, и вдруг сорвался, упал… плохая примета. Заменили канат, и все по новой. Завтра открывается музей боевой славы – Дуня прозвонила многое множество московских телефонов и выбила. Экспонаты прислали из запасников. Снова крест наверху – удержали, ставят, закрепляют. Ударили в колокол. Снизу сигналит машина. Надо же, режиссер сам приехал… значит, победа – ее условия приняты. Не оставив Ивану ни ключа, ни записки, уезжает в Москву.

Через час по водружении креста в холодную, не отделанную изнутри, наскоро вымытую церковь Олег Старчеусов привез на джипе номер два обоих батюшек – шкодливого отца Венедикта и немногим лучшего отца Георгия. Освятили, повесили праздничную икону Рождества Богородицы и еще парочку. Оставили кой-какую утварь, пообещав назавтра рождественскую всенощную. Весь день подъезжали, подходили люди, кто с образом, кто с вышитым полотенцем, кто с бархатным покрывалом, кто с медным подсвечником. Дарили, обряжали оскверненный родителями храм, выводили корявые записки за упокой их душ. Долго толклись на паперти, по крохам ловя благодать. А перезвон уговаривал: все едино, все едино… в храм идите, в храм идите! И Марь Петровна Ужиха обзванивала мелких предпринимателей, строго прося пожертвований.

Об отъезде Дуни Коробовой доброхоты немедленно сообщили Олегу Старчеусову, во всех душераздирающих подробностях. В сочельник с утра он извлек безутешного Ивана из рабочей бытовки, водворил в комнатушку при новом складе, пока доверив ему учет и ночную отгрузку. А этой не пойми какой всего наилучшего – пусть пробьется, если сумеет. Иван постелил ватник на сетчатую кровать без матраца, завалился одемши-обумши спиной к батарее и проспал до темноты. Спал, и какие-то серебристые привиденья вторгались в его безнадежные сны. Конечно, вторгались, еще бы не вторгнуться – его комнатка была единственным незащищенным местом в новой складской пристройке. Покуда он блуждал в глубинах своего отчаянья, серебристые вынули из-под подушки ключи, открыли железную дверь. И – носить вам не переносить, таскать не перетаскать.

К вечеру в церкви натопили старенькую печку, сохранившуюся от времен, когда в этом зданье помещался склад запчастей для сельхозтехники. Нарубили молодых елок, воткнули в кадушки. Собрали девочек с длинными волосами, одели в белое, поставили поближе к теплу. Отец Георгий располовинил свой хор и прислал четверых. Дедушка Федотов, едва доползши до храма, вживую глазел на то, что видел доселе лишь по телевизору. А тем часом из его избы неизвестные тащили тулупы к себе в землянку. Тулупов было много – по числу ворующих персон. Не надо думать, что старик шил их на продажу и почему-либо не реализовал. Тулупы были ношеные. Просто дед четверть жизни провел караульным в зоне. По графику ему выдавался новый тулуп, а старый Николай Хрисанфыч, как человек хозяйственный в отпуск привозил домой. Или, может быть, новый привозил, старый донашивал – не знаю. Как бы то ни было, в землянке шло сплошное ликованье. Постойте, братцы… нынче ряженые ходят… выворачивайте тулупы наизнанку… вот так.

Проснулся Иван в темноте на голой сетке, телогрейка куда-то сползла. Батарея в морозную ночь здорово остыла, выключателя он спросонья не нашел. В окно глядела любопытная луна, строя рожи. И еще три-четыре рожи заглянули к Ивану. То ли в лунном свете были они такие серебристые, то ли встали из гробов. Самое страшное – пришлецы были шерстисты, точно звери лесные, только голые лица блестели. Заорав как оглашенный, бросился Иван на улицу и бежал до самой церкви. Отец Венедикт даже прервал на несколько мгновений богослуженье, увидавши его, растрепанного. Но, поскольку Иван был в свитере, каких-никаких портках, в ботинках и без головного убора, то замешательство улеглось, служба возобновилась.

Имя-фамилия режиссера: Семен Заховалер. А Дуня, думаете, кинозвезда? в Коврове-Самолетове об этом наверняка прознали бы. Нет, она сценарист. И что имеет предложить режиссеру Заховалеру? патриотический сюжет. Снимать нужно обязательно в провинции – провинция теплее. Только действие происходит на земле, по которой гуляла война. Война не окончена, доколе не захоронен последний погибший солдат… это золотая жила. Герой – юноша призывного возраста, которого не взяли в армию по слабости зренья… но он не хочет остаться за бортом! собирает команду таких же непризывных… ищет по лесам солдатские останки. Кости мы найдем… привезем… нам много не нужно. Ты, Дуня, собираешься участвовать в съемках? что-то вроде помощника режиссера? у тебя же нет соответствующего образованья. Не будь занудой, Сема… сейчас образованье ничего не значит. Я тебе нашла актера-непрофессионала на главную роль. Постарше, но очень моложавый. Такая вселенская скорбь, состраданье в глазах… такая непосредственность! Ладно, женщина… я не расположен спорить. Покуда у нас рождественские каникулы, съездим посмотрим… а пока умолкни.

Настасьин домишко – развалюха из развалюх, щели детскими колготками заткнуты. Вырос сынок, отца не видавши – весь в него. В семнадцать лет пырнул ножом – не до смерти – соседского Витька. Дарился в бега, с той поры не слыхать, два года прошло. Сорок лет – бабий век, а Настасье тридцать восемь. Бывает и на нашей улице праздник, когда пожалует в гости сердешный друг Федор Стратилатов. Нашему ли Федору да тридцать три годка, у нашего ли Федора головушка крепка. Федора не били – хрен его побьешь, сколько с ним ни пили, небось не перепьешь. Кто бы не умел готовить, только не Настасья. Святки, темные вечера – с трех часов сидит Федор за столом, а Настасья все подносит и подносит. Нужна недюжинная сила, чтоб уговорить все ее двенадцать блюд – у Федора она есть. Ну так и бог с ними обоими.

Солдатский котелок у дедушки Николая Хрисанфыча и правда с войны. Старик настоящий ее участник, а не просто приравненное к ним лицо. То есть если бы он и не воевал, его в советское время все равно приравняли бы – двадцать лет отстоял на вышке. Ну, под конец, должно быть, уж и не на вышке, это так, фигурально выражаясь. Дважды участник, и в хорошем и в дурном. Ему восемьдесят, на фронт попал в сорок третьем. За долгую жизнь успел озлиться и снова обмякнуть. Печурки и котелка не хватился, а за тулупами побежал, хромая, через ледяное поле, сквозь редкие сосеночки, прямехонько к землянке. С того дня, как не судом выкопали Николашину картошку, много воды утекло – в Кочнёве привыкли к присутствию нечистой силы. Тулупы составляли основную, вещественную, не подверженную инфляции часть капитала старого вертухая. Храбро, точно норная собака в логово злого хоря, участник сунулся в землянку. Одолел семь не то восемь ступенек, толкнул у него же из сарая спертую дверь – глаза заслезились от дыма. Свои тулупы, печку и котелок он разглядел раньше, нежели серебристые лица солдат. «Не дрейфь, земляк, – сказали ему, – подсаживайся к нам, расскажи, где воевал». Видя такой оборот дела, Николай Хрисанфыч приободрился. «А воевал я, братцы, на Белорусском фронте. После войны в ухтинских лагерях стерег недобитую контру». – «Дурак ты, мать твою! какая контра в сорок пятом… под огнем все свои. Это ты тех стерег, кто в окруженье попал… товарищей наших стерег. Не отдадим ему, парни, тулупов… у него в избе два рваных осталось… как-нибудь зашьешь. Игольное ушко найдешь? нитку всунуть сумеешь?» Дальше пошло бранное. Дав ему хорошего пендаля, прогнали вверх по лестнице. О печке, котелке и тем более двери речь не заходила.

Удивительное дело – Семену Заховалеру в городе Коврове-Самолетове понравилось. Понравился музей боевой славы, даже земля, якобы с братских могил, где захоронены погибшие ковровцы. Много липы, но много и выдумки. Иван Оголтелов, забыв любовные обиды, водил их с Дуней по трем комнатушкам и, разрумянившись, нес прекрасную чушь. Потом позвал в ту же столовую, подмигнул Настасье – дескать, важные птицы. Достал из широких штанин старчеусовскую водку с поддельной фирменной этикеткой. Когда Иван отошел на минутку в Настасьины пределы за горчицею, Семен примирительно шепнул Дуне: «Знаешь, из него можно сделать… тут есть материал». Не откладывая в долгий ящик, позвонил оператору: «Приезжай, Никки… будем делать пробы на месте». И вот, читатель, мы с тобой возвращаемся к зачину этой повести. Сидим в столовой города Коврова – не той, что на втором этаже над универсамом, а другой, в двух шагах от вокзала, и думаем: видно, снимают поблизости фильм про войну.

Назавтра явился Никки, цугом поехали в Кочнёво – подошло Крещенье. Заводские прорубали топорами лед на речке, что течет к Дуне в Мостки. Вот и отец Венедикт идет к проруби, за ним смельчаки в тулупах поверх рубах. Ударили в колокол, Никки забегал с кинокамерой. Во всеобщей суматохе кто-то скинул тулуп, в исподнем солдатском белье нырнул, да и не вынырнул. Насилу вытащили и бросились врассыпную: на льду лежал, примерзши мокрыми подштанниками – рубаха уплыла – серебристый истукан в гипсовой пилотке со звездой.

Дунь, ты про эту чертовщину слыхала? – Слыхала, да сдуру не поверила. – Ну и что теперь будем делать? снимем твоего маньяка или будем охотиться за привиденьями? их хоть пленка-то зафиксирует? а, Никки? – Не знаю… попытка не пытка… попробую взять сверхчувствительную, для ночной съемки.

Про Ивана забыли. Наводил порядок, ставил решетки на окна, тупо слушал церковный звон и лязг отгружаемых бутылок. Драгоценная его женщина моталась по округе в компании режиссера и оператора – искали серебристых. Следы гипсовых сапог однозначно вели к землянке, но туда люди, достаточно грамотные, чтобы не быть материалистами, почли за благо не лезть. Пришел февраль, посветил низким солнышком на усыпанный хвоей наст. Поздним утром Дуня трясла за плечо Семена – он вместе с Никки ночевал в той же избе за перегородкой. Вставай… слышишь? рубят! – и ткнула пальцем в изукрашенное узорами стекло – туда, к землянке. Похватались за джинсы, пуховики, шапки, сапоги. Припустились с кинокамерой на морозный стук топора. Откуда дровишки? из лесу, вестимо. Неизвестные солдатики запасались топливом для печки-буржуйки из сарая деда Николки. Увлеклись, согрелись в работе, не заметили объектива, наставленного на них из-за стволов густо саженного сосняка, напоминающего поставленный на попа сруб.

Какие вышли кадры! это вам небось не компьютерная анимация – памятнички выглядели живее всех живых. Московский просмотр пленки был назначен на послезавтра, Дуня заранее обзвонила крупных продюсеров. Самое занятное – отыскался старенький скульптор, некогда орудовавший в Ковровском районе. Его привезли, и он узнал своих детищ. Результаты просмотра для счастливого триумвирата были ошеломляющими: Евдокия Коробова получила заказ на сценарий, Семен Заховалер на его реализацию. Участие Никиты Скоробогатова само собой подразумевалось: качество съемки в данных из ряда вон выходящих условиях было признано сверхпрофессиональным. Так что вперед.

Грейтесь, братцы, грейтесь… саженый лесок так и так прореживать надо. А ты, Иван, в проруби еще раз искупаться не хошь? не понравилось? гы-гы! Ползимы пережили… медведь в берлоге поворотился. Весной обвалим землянку к такой-то матери… печку припрячем… не век же тут куковать.

Сбор за крышу с кочнёвского водочного заводика теперь неукоснительно отдавался Федору Стратилатову – по первое число. Ведал этим Иван, потихоньку становившийся приказчиком. Марь Петровна Ужиха свою долю получала из Федоровых рук, а кто еще получал – про то молчок. Иван только что отдал кесарю кесарево в той же привычной столовой. Вышел на улицу – заиграл мобильник. Скажи своему гребаному хозяину: теперь будете платить за использование бренда… ежемесячно, первого числа. И назвал сумму. Сегодня придем к тебе… если не возьмем своего, разнесем все к чертям собачьим. Иван кинулся обратно в столовую. Прознали… видели этикетку на подделке… запеленговали… наехали. Федор Стратилатов докушал солянку, вытер пшеничные усы, поцеловал в губы сидящую рядом Настасью и лишь потом ответил: «Понял… разберусь… езжай на завод. Олегу я позвоню, а им вот». И показал в пространство красивый емкий кукиш. Иван сел рядом с водителем в кабину заводского грузовичка под синим тентом. Хорошо еще, что шофер с ходу включил музыку и не слыхал, как выбивали дробь Ивановы зубы – всю недолгую дорогу. А кругом было так хорошо, словно кто дразнился: хочешь еще пожить, Иван? Крест кочнёвского храма купался в февральской лазури. Прорубь, несколько раз подновлявшаяся досужими бомжами, сейчас затянулась ровным ледком, и ребятишки с разбегу проезжались по нему, выставив вперед ногу. Жадно ловя взором образ этого света, Иван старался удержать его в памяти, даже нарочно зажмурился. Открыл глаза уже возле склада – Федор Стратилатов на зверском мотоцикле стоял как вкопанный у порога. Вот тебе и не спешил, вот тебе и целовался. Когда обогнал, по какому проселку объехал? Ваня, давай грузовик, сгоняю за своими… заводские пусть здесь остаются… поди распорядись. Иван поплелся. Вот так вот… объявленная война… иду на вы. Отпер, распахнул дверь склада и обернулся на звук прыжка. Из крытого кузова выскочили двое чужих с автоматами – скосили очередью только что спешившегося Федора. Иван бросился наземь – перешагнув через него, чужие ринулись на склад. Но почему-то пулей вылетели оттуда, оседлали Федоров мотоцикл, тот аж встал на дыбы, и пропали в снежной дали. Иван поднялся и вместе с шофером, теперь только вышедшим из кабины, внес Федора в помещенье.

В скорую звонить Олег не разрешил, приехал сам с хирургом. Тот без наркоза вынимал пулю за пулей. Федор, живучий, точно Гришка Распутин, комментировал ситуацию: «Да они и дороги к нам не знали… взяли на пушку… вблизи столовой дежурили… залезли в кузов, когда Иван после их звонка побежал ко мне… вы их сами привезли… только вот почему они драпанули? С тебя, Олег, причитается… на поправку и за мотоцикл». Никто не обращал вниманья на серебристые образины, заглядывающие со склада в каморку, где шла операция. Убедившись, что Федор держится молодцом, солдатики ушли – не с пустыми руками – через подземный тайный этаж склада. Там уж была пробита бетонная стена и прорыт хитроумный ход на зады, в бурьян.

В землянке было жарко, снег кругом обтаял, затекла вода. А что, Федя, хороший у тебя тезка… я бы с ним в разведку пошел… ну, за авиацию! а у тебя, Олег, тезка буржуй недорезанный… пальнуть в него, что ли, из танкового орудия? чего ствол по земле зря стелится… пей евойную водку, не жалей… за победу, ребята!

Федора отвезли на излеченье к Настасье, согласно воле беспокойного. Новый мотоцикл, лучше прежнего, вкатили в ейный сарай. А что Федор на ноги встанет и сядет на него, было предопределено. Его так просто на нет не сведешь, слишком высок начальный потенциал. Удостоиться похвалы серебристых приравнивается к боевому ордену. Федор страдал от ран, Иван же распинался по случаю двадцать третьего февраля у подножья памятников неизвестным солдатам – уж кого застал в тот день на месте. Их было немного – тех, чье чувство долга пересилило желанье выпить.

Вот и Вознесенье вспорхнуло. В кочнёвской церкви, как везде у нас, служат по праздникам. В будни по-прежнему стучат топорами, настилают пол. Ужиха приехала, с важным видом. Дескать, и мы воевали… ее инициатива. Спрашивает Олега Старчеусова: когда приступят к строительству поповского дома? Тот смутился – вроде бы не планировали. Но Марь Петровна не отстает, говорит, как о деле решенном. Пришлось поддержать разговор в том смысле, что да, скоро начнем. Дойная корова у них Олег. Хорошо хоть по поводу бренда больше не наезжают… это была утка с начала до конца. А Марь Петровна приказывает отвезти себя к речке. Хочет заглянуть в прорубь, где на Крещенье было явлено чудо. Что ж, ей явили. Из голого ивняка выскочило голое серебристое изваянье мужеского пола. Гикнуло, перепрыгнув ширящееся у берега разводье, и сигануло в полынью. Тотчас само вынырнуло, вскарабкалось во всем естестве на весенний обгаженный лед. В ивняке громко загоготали. Ужиха мигом подхватилась и бросилась к Олеговой машине, придерживая нагретую солнцем норковую шапку.

Ну что, Иван, гы-гы, выучился плавать? Надевай, пехота, бельишко… вот тебе самый длинный вертухаев тулуп. Дед Никола рассказывал: в мороз на часах – тулуп обмерзнет, колом стоит. Повиснешь на подмышках, говорит, заснешь в тепле, а начальник подползет, автомат украдет… под суд, за решетку. Многие так попались… там народ нехороший служит… глаз да глаз. Пойдем ему, старому брехуну, дровишек наколем… байки послушаем… нынче на воле, завтра в тюрьме.

В конце марта Дуня разродилась сценарием, на редкость гнусным. Непонятно, как женщина с карими глазами и прямым пробором могла написать такое. Незахороненные солдаты близ Новгорода Великого вставали из трясин, одевались фосфоресцирующей плотью, точно баскервилльские собаки. Бродили по дорогам, взыскуя погребенья. Герой с печальными глазами и тонкой шеей – узнаете? – не пил не ел, искал по лесам их документы. Пенсионеры – сироты от шестидесяти пяти и старше со слезами на глазах благодарили молодого человека, отстаивающего честь их отцов, что десятилетиями числились пропавшими без вести. Продюсеру понравилось – самое главное. Режиссера тошнило, но, увидавши цифры бюджета, он подпись поставил. В договоре значилось: съемки должны быть произведены в Ковровском районе Владимирской области, на что имеется разрешение местной администрации (документ прилагается). О причинах смещения декораций с запада на восток умалчивалось.

Реквизит прибыл роскошный. Никки сразу влюбился в солдатскую палатку-серебрянку, на восемь человек, без пола, с дыркой для шеста посередке. Сам поставил ее под елью с видом на облюбованную неизвестными солдатами опушку. Залез внутрь, задраился, улегся на лапник и уснул с камерой в обнимку. Проснулся под звездами – серебрянку приватизировали серебристые. Ну и ладно… значит, собираются вылезти из берлоги… далеко не уйдут… серебрянку и с вертолета видно. Деньги на вертолет были. Стоял апрель, весь в запахах – жалко было укрываться с головой пуховиком. Но укрылся, угрелся и снова заснул. Утром подошел вплотную к землянке – она была пуста.

Весной хорошо выздоравливать. Заживало на Федоре как на собаке. Снова закудрявилось руно, состриженное при раненье – разбил голову падая. Трезвонить о наезде Олег запретил. Для всех Федор уехал на Карельский перешеек – нарыть скелетов для съемки – и безраздельно принадлежал Настасье. Только раз, придя затемно из столовой, застала у постели посетителя. Сумерничали, курили завалявшийся беломор. Гостя тоже звали Федей. Был он, как выяснилось, летчик. Вроде выходило – давно разбился. Не найдясь что сказать, ушла на кухню и там лишь зажгла свет. Когда вернулась, ее Федор спал, а того, другого, не было.

Покинув спящего, Федор Кабанов вышел на улицу и зашагал из города, к своим. Долго тащился мимо забора, из-за которого будто шел сигнал, адресованный лично ему. Дойдя до ворот, сбил булыжником ржавый замок и проник на летное поле, где стоял кукурузник. Когда, порядком повозившись, Федор взлетел, небо уж розовело. Речка внизу петляла, туман собирался в стаю, лес убегал к горизонту и приближался опять. Исчерпал запас топлива и, вконец забалдевши, разбился вторично.

ЧП… похищенье самолета. Снова непрерывный митинг национал-патриотов. Иван, гений демагогии, мотает из себя речь, словно бесконечную нить. Обнаглели… не допустим… дадим отпор… будут знать… И снова – прокол: нашли упавший кукурузник. В кабине, за штурвалом, раскололась пополам от удара гипсовая фигура летчика. Федору Стратилатову тоже стало хуже. Уж как-то они там были повязаны в небесном компьютере, два Федора. Пришлось, нарушив секретность, класть в военный госпиталь, к специалистам по пулевым ранениям. Те справились, не сразу и не вдруг – Олег опять раскошеливался. Тут и Пасха подошла. На Пасху Олегу само собой кошелек доставать – строители закончили работы внутри храма. А храму что – звони да радуйся: бом, бом, бом… уйдем, уйдем, уйдем… снова встанем, снова встанем, снова встанем!

Никки к разбившемуся самолету успел и кассету отснял, но человек в штатском изъял. Стало быть, теперь «дело серебристых» пойдет куда следует. Как прикажете работать в таких условиях? Но деньги на счет Заховалера Семена Аркадьевича поступили. Назвался груздем – полезай в кузов.

Крытый кузов заводского грузовичка теперь казался Ивану по меньшей мере клеткой со львами. Заглянуть в него первым он никогда не отваживался, но старался послать шофера Ваську Стригалева, а тот ржал. Хорош смех… Федор вернулся из госпиталя бледный, стриженый, как после тифа. Сегодня Васька, выйдя из кабины, хлопнул дверцей, плеер в ухи и пошел. Иван мысленно перекрестился и сунул голову под синий тент аки в пасть львину. В глазах у него потемнело: на таре сидели они – разъедали воблу, облизывая серебристые губы. Ага, разъедали, но выплюнули от смеха, подавились, стали стучать друг дружку по твердым спинам, когда Иван в своих галифе пошатываясь побрел к складу. Артиллерист Вася Раменков, еще при жизни оглохший от канонады, приставал к товарищам: «Ну что, что он сказал? ничего? гы-ы!» В Ивановой комнатушке сидела Дуня. Господи, Иван, ты не болен? нет? знаешь, мы никак не можем найти этих… ну, серебристых… сделай милость, помоги! Иван, ничего не ответив, повалился ничком на кровать. Неизвестные солдаты вылезли из кузова и пошли, разминая затекшие ноги, к своему потайному ходу.

После первого мая Федор Стратилатов, на себя непохожий, наконец вывел из Настасьиного сарая новый мотоцикл. Поехал в Кочнёво за данью. Увидал Ивана – на том и вовсе лица не было. Точь-в-точь цыпленок, наполовину придушенный глупой собакой. Непонятно, кого из них двоих тогда изрешетили. Ну что, Ваня, кто тебя достал? убью на фиг! Федя, они как бы давно убитые… Федор перекрестился и ответил без боязни: «Дивны дела твои, Господи! меня тут один такой навестил… летчик… говорят, потом разбился по новой… опять на том свете… неприкаянные души. Ходи в церковь, Ваня… у тебя она под боком… так верней будет». Иван не стал спорить – другого выхода он не видел.

Федор получил причитающееся и отчалил – никого не опечалил – не в город, а куда глаза глядят. Глаза глядели в весенние поля. Сквозили чуть зеленые перелески. Легкая даль синела – готовый фон для иконы. Прилежные богомазы где-то брались за кисть. Федору захотелось обогнуть березовый мысок. Свернул на проселок и сразу наткнулся на палатку-серебрянку.

Неизвестных солдатиков было семеро, к ним присоединились еще трое дедков за восемьдесят с комплексом Льва Толстого – уйти из дому – Ильич, Лукич и Кузьмич. Все они воевали, тут комар носу не подточит, однако в палатке стало тесновато. Федора Стратилатова узнали, обласкали, напоили старчеусовской водкой. Поглядел на этикетку, повертел в руках бутылку, вздохнул и промолчал. Будем считать, что это фирменная, не поддельная… вор у вора дубинку украл. А как мой тезка? Кто? Федор Кабанов? Его залатали… стоит как миленький на месте, и цветочки тама. «Нет, ты послушай, – встрял дедушка Кузьмич, – в Германии у фашиста побежденного какая пенсия и какая у нас? победители называется… жрать нечего… какое жрать… выпить нечего!» Намек поняли, старику подлили, но, судя по его насупленным бровям, тема не была исчерпана. Так, на минутку притих. Стало слышно: снаружи кто-то ходит.

Еще Дуня Федора Стратилатова видела на каких-то патриотических митингах, а Семен с Никитою нет. Когда из палатки высунулась похудевшая, большеглазая, синеглазая его физиономия, решили: явленье святого. Обхохотались, узнав – боевик местной мафии, живая мишень при разборках, сборщик денег за крышу, то есть мытарь. Эко внешность обманчива. И все же что-то от первого впечатленья осталось… вроде бы не своим делом он занимается. Ему бы больше пошло на Соловках по обету камни ворочать. Может, так и будет: поубивает много народу, раскается, как Кудеяр-атаман… красивый получится монах. А сейчас заорал зверским басом: зачехли, блин, камеру, пока я ее об твою дурью башку не разбил! С него станется… троица ретировалась.

Дуня – Ване, Ваня – Олегу, Олег – Марь Петровне Ужихе, та – отцу Венедикту, тот – отцу Георгию, этот по секрету всему свету: Федор Стратилатов стакнулся с серебристыми. Приперли Настасью. Заплакала и созналась: был, приходил к нему с того света… света я не зажигала… может, и серебристый… не разглядела… ночь темна и немесячна. Отец Георгий сказал строго: иди и впредь примечай получше. Настасья утерла глаза полотенцем и пошла примечать. Пришла – Федор спит, затащив спьяну мотоцикл на крылечко.

Ильич-Лукич-Кузьмич, насмотревшись в полумраке палатки на Федора Стратилатова, человека отчаянного, выдвинули неслабую программу действий: объединить усилия ветеранов войны и неизвестных солдат… организовать марш-бросок на Москву… ну не маршем, так автостопом… к девятому маю в аккурат поспеем… там и поговорим с кем надо. Ни фига себе. Собралось их ни много ни мало двенадцать. Семеро памятничков, троих мы знаем: пехотинец, он же морж, Иван Матушкин; танкист – в училище запевала – Олег Феофанов; артиллерист с лопнувшими барабанными перепонками Василий Раменков. Остальные четверо были изваяны – тем же скульптором Вячеславом Зуевым – вконец плохо, оттого характеры их не обозначились и род войск не запомнился. В авантюре приняли участие пятеро живых: Ильич, Лукич, Кузьмич, старики бывалые и почти мудрые; отлежавшийся к майским праздникам отставной вертухай Николай Хрисанфыч Федотов; еще один старикан, с медалью, но имя свое называющий всегда по-разному, а потому числящийся под кличкою «разведчик». Последние двое получали пенсию вроде бы неплохую, просто страсть хотелось прокатиться в Москву. Пускай… только чур без СМЕРШа. Путешествие из Коврова в Москву пятеро уцелевших совершали не раз и сходились на том, что де еще троих-четверых неизвестных солдат подберем по дороге. Восьмидесятипятилетние старики на шоссе голосовать не пойдут… серебристых лосей не брать… вечно живых можно класть штабелями… одного грузовика хватит.

Грузовичок под синим тентом, принадлежащий Олегу Старчеусову, оказался тесноват. За рулем сидел любитель попсы Васька Стригалев. Он и не думал возить такую шушеру. Просто остановился под лесом, прилег с наушниками, поглядел под музыку, чего это сосны качаются и куда облака плывут. Отключился, а дюжина предприимчивых, не назвавшись груздем, полезла в кузов. Зато потом отдохнувший Васька газанул – было ни до чего. Серебристые лоси и неохваченные мероприятием неизвестные солдаты остались стоять где поставлены, а грузовик часа через три – ну, может, я чуть прихвастнула – пересек кольцевую. Васька встал возле огромного склада и тотчас убег с накладными. Наши ступили на асфальт чужого города, нахально зовущегося Москвой и собирающегося бог весть по какому праву праздновать шестидесятилетие победы. Одновременно навязчивый и равнодушный, он просто не заметил вновь прибывших.

Нет, все же заметил. Парнище лет двадцати, в тельняшке, сером жилете со множеством карманов, в кепочке с козырьком и ремешком сзади – слегка хлопнул дедушку Федотова по шее, отчего та чуть не переломилась. Пропел задиристым тенором: дядя Коля-Николай, эх сиди дома не гуляй! Но узнал малого не опешивший Николай Хрисанфыч, узнал Ильич. Батюшки-светы… Лешка Хромов… Настасьин сын… он тогда Витька Чуркина порезал! Тут вступились Лукич с Кузьмичом: так ведь не зарезал же… чуть-чуть не считается… кто старое помянет, тому глаз вон. И радостно вцепились в земляка. Крепкий он был, мать его Настасью растак и разэдак. Всегда любила богатырей, и богатыри ее любили – Настасью Микуличну. Лёха пялился на ковровских стариков и ковровские памятники, приветливо вопрошая: ну и за каким хреном вас принесло?

На бесприютных просторах восточной окраины города Лёха с трудом нашел землякам где присесть. Выслушал. Прежде всего, Витька Чуркин жив и здоров, скоро придет из армии, сразу будет жениться, так что хватит Лёхе в бегах находиться, пора подать весточку матери. Чуркины к ней приходили, дескать, не держим зла… молодо, дескать, зелено… ну, сказать, чтоб ждала? Но, видно, за отчетный период Лёха успел еще нашкодить. Отводил глаза и ничего конкретно не обещал. В общем, передайте поклон… видели, говорили… помнит, уважает. И снова быка за рога: зачем приехали? Старики отмалчивались. Лёха быстро потерял терпенье. Ну, бывайте, солдатики… мне пора идти с людей денежки собирать. А, так ты вроде нашего Федора! Какого еще Федора? Да Федора Стратилатова… матери твоей Настасьи… Лукич поперхнулся и прикусил язык. Но понятливый Лёха уж взял его за грудки. Я из тебя, старый пардон, душу вытрясу… ты мою мать забудешь как звать! Тут воздвигся Иван Матушкин. Оставь деда… Федор Стратилатов во мужик… из него семь пуль за просто так вытащили, даже стакана водки выпить не дали… а он еще лежал зубоскалил: вы, мудряки, сами их привезли… они сюда и дороги не знали! Лёха заинтересовался – кого? куда? – отпустил Лукича и стал вникать. Выходило и впрямь: стоящий Федор. Все равно обидно.

«Ладно, – пробурчал Лёха по здравом размышлении, – ночевать негде?» Все закивали. Надо сказать, изобретательность Настин сын проявил немалую. Накормил незваных гостей чебуреками, напоил пивом и за оставшиеся до темноты часы расквартировал. Неизвестных солдат расставил поблизости друг от друга в аллейке, будто так и надо. Стариков отвел в подвал, где комитет ветеранов держал подарки к девятому мая. Сумел обеспечить и гарантированную сохранность немногих еще не розданных подарков, и ночлег странников. Так что и волки были сыты, и овцы целы.

Поутру, забыв про пенсии, ровно им и ни к чему, старики засобирались – не на демонстрацию, так к Белорусскому вокзалу. Не все, только четверо. Разведчик забился в угол, пряча лицо – новый заскок. Приставали: зачем тогда ехал? Ответил, трясясь: сдуру… на улицу не пойду… узнают. Да ну… прямо…узнают… здесь тебе не Германия. В дверь на полкорпуса просунулся Иван Матушкин. Спросил в упор: ты, безымянный, кто? разведчик или контрразведчик? За Ивановой спиной маячил неизвестный солдат, изваянный тяп-ляп и потому до сих пор молчавший. Тут прорезался: бей, я его знаю! смершевец… нижний чин… это он меня… Дальше рассказ пошел уж очень страшный. Во время повествованья явился Алексей – Настасьин сын, которому всю майскую короткую ночь снился золотой точно солнышко Федор Стратилатов. Стоял Федор на столбе, словно какой-то святой – имени Лёха не помнил. Босиком стоял, в одних камуфляжных портках. Со всех сторон в столпника летели пули, и он их выковыривал, смеясь: дурачье… бессмертный я… будто не понимаете! Рассудил Лёха в создавшейся ситуации очень просто: вы идите, а этого запрем… после праздников разберемся.

Съемочная группа потеряла палатку-серебрянку из виду, да так прочно, что и вертолет не помог… деньги на ветер. Послали Ивана Оголтелова к Федору Стратила-тову, порасспросить. Но Иван говорил обиняками, и Федор не понял, про что речь. На девятое мая трое киношников сидели у Дуни в теремке со включенным без звука телевизором и хмуро пили. Вдруг – глядите скорей – по Красной площади прошли в строю наши семеро серебристых. И не было видеомагнитофона – записать… кусали локти.

Среди дня четверо стариков и семь памятников вернулись к себе в подвал. Многоимянного смершевца там не было. Стоит в углу какой-то гипсовый, лицо стерто, не узнать. Так и оставили его пылиться, когда пришел их проводить Лёшка Хромов. Машина подана, земляки… езжайте с Богом. Вот вам сухой паек, вот и пиво, а это матери передайте. И никто не вспомнил, зачем приезжали. Свободно разместились в кузове грузовика, поболе старчеусовского. Уж тронулись с места – бежит за ними седой человек в сером плаще, кричит: неизвестные! я Вячеслав Зуев… создатель ваш! Но останавливаться не стали.

Не надобно мне, Лёшенька, цветастого платка, не надобно мне Федора – сердешного дружка. Одна тебя я вырастила, больше не рожу, сижу да на московскую дороженьку гляжу. Стоят на той дороженьке три стройные сосны – пришли четыре странника с московской стороны. Они мне поклонились что до самой до земли, они мне повинились, что сынка не привезли.

Батюшка отец Георгий… видели его, Лёшу… четверо стариков, что в Москву на девятое мая ездили… с ними, серебристыми чертями, как раз и ездили… Федор – не, он про то не знал. Ну да, вернулись вместе… а сейчас – не знаю. Лёша как-то странно пишет: Федор мужик что надо… держись за Федора, мать… это как понимать? Платок прислал… за иконой лежит… носить жалко.

ФСБ решила Ильича, Лукича и Кузьмича пока не трогать, ограничиться Хрисанфычем как человеком своим. Тот оказался на высоте: запомнил даже номер грузовичка под синим тентом, везшего их в Москву. Забыл лишь сказать, как они в кузов попали. Никто и не спрашивал – ухватились, погнали по следу… главное, чтоб было о чем рапортовать. Олега Старчеусова машина! шведская спичка найдена. Подозреваемого застали в Кочнёве: инспектировал строительство поповского дома. Подал смущенным ищейкам два пальца, послал к ним Ивана и свалил. Да, да, эти дьяволы в наш грузовик уже забирались… а на склад… Иван осекся и поскорей предложил пойти поглядеть обваленную землянку – оказалось, тоже некстати. Пошли. Ка-акие там цвели черемушки! какие заливались соловушки! сколько валялось бутылок с одной и той же этикеткой! Хотели поднять одну в качестве вещественного доказательства и остолбенели. В полуразрушенной землянке сидел серебристый истукан с напрочь стертым лицом. Безглазно и безгласно плакал слезьми, похожими на свинцовые пули. Не выдержали, бежали.

Возле серебрянки тоже черемушки цвели, соловушки пели. И вообще палатка суше, уютней землянки. На старчеусовский склад теперь ходили Ильич, Лукич и Кузьмич – почитали священной обязанностью. Они и принесли весть о визите эфэсбэшников на опушку. Значит, скоро будут сюда. Решили с места не трогаться – небось не цыгане, – но оборонять позиции. Вырыли окопы, обустроили по всем правилам фортификационной науки. Вошли в раж, не замечали, что их давно уж снимают – Семен, Дуня и Никита замаскировались зелеными ветками подобно воинам Макдуфа. Олег Феофанов смотался к своему постаменту и умудрился переместить, не спрашивайте как, танковую башню с орудием к месту военных действий. Так она и стояла, врытая позади окопов, перед палаткою, – привычно стелился по земле ствол. Все, живые и мертвые, сидели курили на нем – киношники балдели. Тут появился Федор Стратилатов, полностью выздоровевший и слегка агрессивный, – организовал учения по омоновской методе. Ах, какой актер… Даниэль Ольбрыхский отдыхает. Это были счастливые дни съемочной группы.

Приготовления неизвестных солдат, давшие возможность отснять обворожительные кадры, оказались чрезмерными. Штурма не воспоследовало, ФСБ затаилась. Марь Петровна Ужиха выползла из-под колоды принять готовый поповский дом – ей больше всех надо. Фотографировалась с холеным Олегом Старчеусовым и черноризцем отцом Венедиктом. На заднем плане торчала голова Ивана. Как водится, освятили. Батюшка заснул в горнице, пахнущей свежеструганнным деревом. Проснулся ранним-рано. На веранде кто-то хныкал. Вышел посмотреть. Серебристый, отвратительный, без лица – тер плохо вылепленной лапой отсутствующие глаза. Отец Венедикт бросился в церковь. Там вскоре застала его страдающая бессонницей Ужиха и похвалила за усердие.

Смотрели у Дуни отснятые фрагменты, заходясь от восторга. Вот что, – подвел итоги Семен, – материал заслуживает лучшего сценария. Пока не поздно, покажем продюсеру… получим разрешенье на изменение сюжета… опишем, что было… выйдет круче любой выдумки. Отправились втроем в Москву. Продюсер долго восхищался, потом заявил: «Это хорошо как пролог…

памятники неизвестным солдатам роют окопы… разучивают приемы рукопашного боя с современным инструктором. Скорей приступайте к съемке основной линии: близорукий юноша, лес, скелеты. Денег я вам добавлю… вы говорили – то, се, вертолет… оно того стоит». Никита пнул под столом ногой открывшего было рот Семена – тот живо захлопнул.

Иван Оголтелов заделался актером. Впрочем, и раньше был. Так стоять навытяжку… такие строить патриотические мины… а жесты, жесты! демагогический пафос! Выцветшая гимнастерка, вытертые на коленях галифе – все как будто приклеилось к нему. Не дыша, счищает кисточкой землю с черепа. Сейчас, кажется, поцелует в пустые глазницы и скажет с надрывом: бедный Йорик! А Дуня – Дуня смотрит удивленными глазами – его игра подстать ее сценарию. Два сапога пара… только дурак не поймет. Семен понял. Приезжал продюсер, тряс Семену руку, благодарил за открытие нового таланта и – прибавил денег! Дуня скромно промолчала, но по отъезде продюсера свою долю спросила. Семен без лишних слов выделил. Марь Петровна Ужиха отдала увеличить фотографию, где Иван стоит позади нее – повесила на видном месте. Олег Старчеусов временно взял другого приказчика, оговорив, что Иван может вернуться на завод когда пожелает. Но вряд ли. Отец Венедикт через Марь Петровну предложил себя Ивану в качестве духовника – ответа не дождался. О, какое титаническое самоуважение проявилось в натуре этого юноши! Тщетно Дуня ждала его у себя на верхотуре. Наказывал гордячку – отыгрывался. Семен догадался сделать рекламную кассету будущего весьма бюджетного фильма. Послал продюсеру, тот принялся пиарить полюбившегося ему Ивана. Сразу три дамочки, отказавшиеся от услуг нашего купидона во времена кризиса, примчались в Ковров. Напрасно – на Ивана нашло. Не то мстительность, не то комплекс арийского целомудрия. Он не видел женщины, достойной себя, – ни рядом, ни на другом конце света.

Федор Павлович Кабанов службу опять несет на своем постаменте – с тех пор как второй раз разбился. Август чуть-чуть пригорюнился, шоссе убегает вдаль. Пылятся рябинки, астры лежат у ног. Город Ковров-Самолетов погибших летчиков любит. Затормозил мотоцикл, слегка пролетев вперед. Федор Стратилатов присел к нему на ступеньку, бутылку пива открыл и завел с корешом разговор. Ты, это, хватит… айда к своим… они без тебя на девятое мая в Москву уже прокатились… моей Настасьи сын Алешка поил их, кормил… садись-ка сзади, поехали. Сказано – сделано. Подъезжали к Кочнёву и попали на съемки. Семен, купаясь в деньгах, задействовал вертолет – съемка с воздуха. Летчик Федор увидел и весь затрясся от желанья взлететь. «Ладно, – сказал ему тот, другой Федор, – я тебе это устрою… через Ивана, он тут большой человек».

Я на том свете не был – не знаю, про что и речь, – синий платочек неба я обещал сберечь. Оно меня не уронит, я в нем как птица живу… если меня схоронят, то лишь в его синеву.

Идея была чудовищной, как все, относящееся к будущему фильму: памятник погибшему летчику за пультом летящего вертолета. Никиту Скоробогатова забросили на крест кочнёвской церкви, благо отец Венедикт с утра уехал в город. Когда Никки дал отмашку – дескать, снято – Федор Кабанов, у которого с чувством самосохраненья последние шестьдесят лет обстояло неважно, стал набирать высоту. Пилот, до тех пор спрятанный в кабине, долго с ним сражался и наконец посадил машину. Серебристый ас был отвезен к месту несения службы, его сапоги на меху крепко вцементировали в постамент. Федор Стратилатов дал слово навещать друга и рванул прочь. Ненадолго. Едва эта бражка отчалила, тотчас вернулся, сбил в два счета цемент и умчал Кабанова к своим.

«Что это, братцы, вы так окопались?» – приехав, спросили два Федора. «Да сдуру, – ответили те, – никто вроде на нас не нападает». – «Ну и слава богу… выпить найдется?» – «Как не найтись». Разливать уселись на ствол танкового орудия. Выпивши и вставши, решили произвести из него салют в честь возвращенья Федора Кабанова. Исполненье своего замысла доверили артиллеристу Василию Раменкову – тот с порученьем справился.

Приехал, приехал Лёха, сидит за материным столом, хлебает борщ, смотрит в угол. Сыночек, что случилось? – Да ничего. А к вечеру пришли двое ментов. Ребятушки, родненькие, простили нас Чуркины… Витьку позавчера женили, всё на нем цело! – Молчи, мать… это за другое… там похуже. – Лёшенька, зачем же пришел? – А тебя повидать… собери белье.

Дед Николай Хрисанфыч метался в горячке и лопотал: побег… побег готовится. Стоял сухой октябрь, тихие теплые тучки застыли, не в силах понять, куда ветер дует. А у старика сделался плохой кашель. Ильич-Лукич-Кузьмич поглядывали друг на друга: попа звать? гроб готовить? Грешная душа дедушки Федотова замышляла побег из бренного тела. Вконец разучившись разлучаться друг с другом, пошли втроем за отцом Георгием. Вернулись ни с чем – батюшка отъехал на денек. Подошли к одру и увидели: побег состоялся.

После похорон избенка недолго стояла заколоченной. Резко оборвалась золотая осень, пришел промозглый холод. Серебристые свернули серебрянку и вселились. Вот тут и возник стихийно подлинный музей воинской славы. Неизвестные солдатики оживляли гипсовое оружие и обмундированье. Трое стариков, закрывших глаза Хрисанфычу, оказались добычливыми. Столько натащили атрибутики первой половины сороковых – впору выбрасывать. Окрестные поля почли за честь предложить героям урожай свой. Тащили, охулки на руку не кладя. Федор Стратилатов явился с богатырской поклажей мяса, бесплатно выдававшегося ему в лавке Олега Старчеусова. К тому присовокупились разносолы от Настасьи. Ты же смотри, Федор, жалей ее… сын-то еще когда вернется… Федор серьезно кивал. Ну а старчеусовскую водку продолжали носить Ильич-Лукич-Кузьмич. На что другое, а на это у них сил хватало. Начхать нам на безногих фашистов с их буржуйской пенсией… мы пока еще сами о себе промышляем.

Фильм монтировали сами, даже в Москву не поехали. Цифровая технология – это вам не пленку клеить. Все трое по характеру были многостаночники. Дуня прекрасно сработала в роли помощника режиссера, и свет не рухнул. Деньги все наши, теперь это в порядке вещей. Зима уютно ложилась на красную крышу Дуниной башенки. Хорошо было сидеть за компьютером, глядеть сверху на белую равнину, осененную крестом, что поднимали год назад, не без проколов. Господи, вон они идут… их снова восемь. Тащат какой-то пулемет… и где только откопали. Где, где… сказали б мы тебе, дуре. Просто серебристые нашли памятник красному пулеметчику. Сам он уйти с поста отказался, а пулемет реквизировали и на всякий случай поставили возле выморочной федотовской избы.

Продюсер сказал – самое оно – и весь этот тихий ужас запустил в производство. Трое счастливчиков увеялись на Майорку, прихватив с собой Ивана. Увидит ли его еще город Ковров – большой вопрос. Для сюжета лучше, чтоб увидел, но ведь есть же у него свобода воли. Ну и как они там разбирались – Иван, Семен и Дуня? очень просто. Семен позволил Ивану пожать плоды успеха, тот милостиво согласился. Иван, это я, я поняла, какой ты талантливый… вызвала Семена, чтоб издали посмотрел на восстановленье храма, водруженье креста. Мы поехали выбивать деньги на фильм… я тебе заранее не хотела говорить… не знала, выйдет ли. Потом он приехал взглянуть вблизи… на тебя, твой музей… я так хлопотала о его открытии! тогда уже начала писать сценарий о тебе… правда! Эк здорова врать женщина… ну да что с нее взять… горбатого могила правит.

Фильм вышел на экран в марте. ФСБ устроила закрытый просмотр и постановила: брать их, пока не поздно. Сегодня на вертолетах летают, завтра атомную бомбу сбросят. Ах, какой синий снег лежал под березой подле федотовской избенки… как галдели озябшие грачи! Василий Раменков, дневальный, надел валенки поверх холодных гипсовых сапог, принес с мороза охапку дров. Долго глядел в огонь, силясь вспомнить материны кринки. В оконце мелькнуло: двое перебегали от баньки к калитке. Уже не до валенок… выскочил, залег в сугроб к пулемету. Разбуженные стрельбой, выбежали неодетые, вооруженные до зубов дружки. Пули дырявили их рубахи, но не более того. Нападавшие отступали мелкими перебежками. Примчался Федор Стратилатов – где стрельба, там и он. Сидел задумавшись, потом сказал: «От смерти можно долго бегать, как раз всю жизнь… вы умудрились даже дольше. Я так не хочу… если меня схоронят – пусть могила будет крепка». И уехал по-правдашному на Карельский перешеек, скелеты откапывать. А фильм не имел кассового успеха. На него пускали даром ветеранов войны и членов их семей. Видно, реклама прошла рановато – перестарались, успели надоесть. Или что, или еще что.

Иван явился в Ковров-Самолетов, не стяжав тех лавров, на какие надеялся. Его, непрофессионала, кинули и с деньгами. Пиарили-пиарили, осыпали авансами, знакомили с нужными людьми, а договора не заключили. Теперь дали так, на полгода жизни. Дескать, не приносит прибыли. Нужные люди оказались совершенно недоступными. Отец объявил себя фермером, взял ссуду и уехал за Воронеж – теперь его не воротишь. Мать получила развод, вышла за бизнесмена, отгородилась высоким забором. Да от нее и раньше толку не было. Дуня нашла работу в Германии, надолго ли – неизвестно. Иван пожил в Москве у какой-то немолодой поклонницы, та его вконец достала. Вернулся в гордом одиночестве, поселился у женщины, что поначалу приютила его в Коврове-Самолетове. Звали Зиной, недавно устроилась судомойкой под начало Настасьи Микуличны. Олег Старчеусов, встретив Ивана на улице, демонстративно не узнал. Прежнее предложенье вернуться на завод повисло без подтвержденья. Сидел, понурившись, у Настасьи – Зина вынесла ему с кухни тарелку фасолевого супа. И тут ввалился кто? Федор Стратилатов. Да полно тебе, Ваня… подумаешь… было и сплыло. Я вот вместо тебя по-настоящему троих солдат похоронил… и-ден-ти-фицировал! Всё без вранья… дочь нашлась, семидесяти лет… за отца три тыщи в военкомате получила. Не смейся, Ваня… нехорошо. С кухни вышли Настасья с Зиной и любовно глядели в четыре глаза. Ты вот что, Иван… я тебе разве когда давал пропасть? кто где, а я в Коврове… ну бывает, уехал… так ведь вернусь же… Настасья здесь. Бог не выдаст – свинья не съест. Вон, девятое мая на носу.

Гасла вечерняя зорька, вокруг федотовской развалюшки было сплошное благорастворенье воздухов. «Огород не копаете? – спросил Федор Стратилатов. – Ай воровать сподручней?» – «Да так, – вздохнул Олег Феофанов, – с завтрашним днем сплошная неразбериха». – «Это ты про девятое мая?» – «И про него тоже… хотим пойти постоять на постаменте… не знаем, вернемся ли… чего боимся? На войне только глупый не боится». Помолчали. «Нет, я, пожалуй, не боюсь, – отзвался с опозданьем Федор Стратилатов, – я, должно быть, глупый. Постелите мне… завтра разведу вас по постам, а там посмотрим.

С утра пораньше город Ковров-Самолетов забегал, засуетился. Солнышко только вставало. Наш-то Федор… Федор Стратилатов! неизвестных солдат на мотоцикле по местам развозит… ей-богу… уж троих отвез. Да ну! А поди сама погляди. Поглядела – ахти мне! И скорей с тюльпанами на рынок, да повыше цену. Зина растолкала Ивана. Галифе на задницу, ноги в сапоги, и на весь день – мели, Емеля.

И цветочки клали, и речи говорили, и молебен служили, и чего только не делали, а на ночь приставили к каждому памятнику охрану, дабы не допустить оскверненья. Ночь пришла и отчетливая и таинственная – как раз для звездочетов. Федор Стратилатов сидел у подножья памятника Федору Кабанову. Звал, бранился – тот не слышал. Пытался разбить большим гаечным ключом цемент около сапога с застежками. Тут и выскочил из кустов ошалевший от такой удачи Иван Оголтелов… застал осквернителя на месте преступленья! Бросился сзади, выхватил из рук его гаечный ключ и со всей силою ненависти стукнул по кумполу… злодей упал лицом вниз, а Иван уж звонил по мобильному в милицию. Доколе не приехали, не понял, кого убил.

У нас в городе Коврове-Самолетове тишь да гладь да Божья благодать. Все памятники неизвестным героям Великой Отечественной войны на месте, у каждого свои цветочки. Иван Оголтелов заведует музеем боевой славы и ведет в школе патриотический кружок – присяжные оправдали его. Вот с Федором Стратилатовым неясность. Могилка его вроде бы в порядке – Настасья следит. А самого его видели… шел, золотые волосы как нимб. Ведь обещал – моя де могила будет крепка… обманул, сволочь.

ПРОЗА О ПРЕКРАСНОЙ ДАМЕ

Символ советского андеграунда: котельная. Маленькая, на микрорайон – условное административное деленье шестидесятых. Двухсветный зал с внутренней галерейкой. Облокотясь на перила, распутываешь взглядом сплетенье труб. Ликующие возгласы иных труб доносятся снизу. Музыканты все как один в тельняшках, стирать которые поздно и бесполезно. Тела людей, их белье перешли в режим самоочищенья. Новая грязь не пристает, старая, подсохнув, отпадает, отшелушивается. Кайф от музыки частично подавляет алкогольную зависимость – достигается приемлемый баланс. Своя своих до конца познаша: если кто кого приведет, тот не настучит и не наскучит. Работают якобы посменно – на самом деле днюют и ночуют здесь. Идти некуда: окружающая действительность на несколько поколений облажалась и осрамилась. Тут тебе и Крым и рым. В темноте лишь выйдут постоят руки в брюки. Во он окна светятся там, в мансарде. Не теперешняя мансарда с окнами в зеленой почти отвесно обрубленной металлочерепичной крыше. И не надстроенная по нахалке поверх сталинского кирпичного дома, отчего, глядишь, пошли трещины в стенах квартир. На окраине, в северном предместье, странный четырехэтажный дом с аркой – похоже, строили пленные немцы. Мансарда длинная, и долог путь в нее – без лифта. В разные годы она таила разную жизнь, но всегда числилась мастерской, предоставляемой союзом художников его членам. Котельная шлет мансарде сообщенья точечным фонариком-указкой. Стихия огня – стихии воздуха. Саламандра, пылай – ты, Сильфида, летай. Муза – музе, богема богеме. Нет ответа… глухо, как в танке.

Авангардизм стал обыденностью, соцреализм вошел в моду на западе – художнички поразъехались. Осталась длинная анфилада комнат, большей частью не отапливаемых, по которым вышагивал точно аршин проглотивший, нервный артистичный старик. Умел служить всем музам понемножку и ладить с любыми властями. Висели картины – все евойные, не очень профессиональные, зато сам смотрелся весьма и весьма, а для ЖЭКа все вместе выглядело внушительно. Так и тянулось, по привычному нашему беспорядку. Время от времени появлялась какая-то комиссия и снова выкатывалась подобно волне. Кто-то отлучился за границу не навсегда, и для довершенья злого дела выселения требовалось его присутствие, а налицо было сплошное отсутствие. Кто-то, живучи в Израиле, внес арендную плату за несколько лет вперед. Одним словом, дело запутанное, беспрецедентное, и старик обаятельный, так что. Жил он тут давно, оставив свою однокомнатную квартиру молодой жене. Брак сам собой позабылся с обеих сторон, хоть развода и не было. В мастерской же все удобства, мойся – не хочу (не как в котельной)… и друзья, и праздники, и призраки. Вообще говоря, прошло время и джазовых, и рок-котельных, а тут, глядишь, уцелела. Везде наняли в истопники трезвых низкооплачиваемых узбеков, здесь – нет. Пережиток поглядывал на пережиток, подмигивал ему фонариком, потирая картинный фонарь под глазом. Крутые оценивали с улицы общую стоимость мансардной жилплощади, щелкали белоснежными керамическими зубами.

Сколько на свете разных музык! Старик играет на рояле импровизации в духе Дебюсси. Как он только его, рояль, сюда втащил. В котельной солирует на саксофоне Глеб Поймин. Это который художник? ну и что, старик Виталь Юрьич тоже. Оба посредственные живописцы, и музыканты не первоклассные. Как говорится, лишь бы человек был хороший. А Глебова однокомнатная квартира на Новослободской? уплыла. Когда его не по делу упрятали в Ганнушкина – а я здоров, и ты напрасно меня в болезни обвиняешь, – явилась не запылилась бывшая жена: уведомили. Ключ был, и прописка – Глеб, дурак, прописал. Сменила замок и при доброжелательном попустительстве милиции освобожденного Глеба – ослабленного, подавленного лекарствами – на порог не пустила (сейчас, не при советской власти). Картины пропали… ладно. К счастью, саксофон уцелел: был одолжен другу Сереге, уж полтора года живущему в котельной, где все такие – выпертые из дому. Пошел за саксофоном, да там и остался. Электрички, идучи с Ярославского вокзала, задавали ритм, а это самое главное.

Глеб сказал: Серега, старик там не один… женщина, молодая и несчастная… красивая, блин… надо принять меры. Если Глеб говорит – стало быть, так и есть: он видит сквозь стены, через горы, через расстоянья. Пошли, постояли у двери, робко звонясь. Сдались, хоть Глеб настаивал: она здесь, просто не открывает, когда одна. Кроме тельняшек, в котельной нашелся и морской бинокль – стоило хорошенько поискать. Скоро увидали за цветным стеклом, как ходит – в розовом платье – поправляет волосы, провожает глазами дальние поезда. Поздравили Глеба с благополучно сохранившимся после варварского «леченья» даром ясновиденья. Может, платье и не было розовым, просто казалось таковым сквозь земляничное окошко. Белое, например… но Глеб твердил: розовое, и никаких гвоздей. Ручьи промыли грязную корку снега, к морю стремилась любая щепка – жизнь представлялась в розовом свете. Наконец окно распахнулось, и все как один выдохнули: розовое!

Эта женщина в окне в платье розового цвета утверждает, что в разлуке невозможно жить без слез. Имя ее Марфа, старику нравится – Марфинька, но сама предпочитает зваться Мартой. Лучше бы Марией, поскольку недеятельна. Дальняя родственница молодой жены Виталь Юрьича, вспомнившей о нем, когда Марте после раннего развода некуда было деться. Бедняжка не пыталась отспорить свою законную жилплощадь, не располагая никакими средствами, кроме чувствительности и красоты, причем первая сводила на нет все выгоды, предоставляемые второю. Слонялась по девяти не то одиннадцати комнатам – сам хозяин всегда ошибался в счете. Но более всего любила маленькую, с земляничным окошком, где и запеленговал ее экстрасенсорный датчик Глеба. Виталь Юрьич сам кормился, а теперь еще и кормил подопечную пиратским тиражированием дисков. Дело было поставлено бывшим его учеником на широкую ногу, и днем старика устойчиво не было. Марта, выпускница строгановки, делала неплохие пастели, но к заработку это никакого касательства не имело. Так что в один прекрасно апрельский день нарядно-печально-красивая женщина вышла из нестандартного подъезда «дома с мансардой» в наивно-упорном намерении найти работу. Глеб Поймин в то время причаливал к котельной, неся хлеб и воду – простите, водку – на всю компанию. Почувствовав спиною исход, сунул пакет в руки Сереге (тот едва успел вынуть их из карманов), развернулся кру-угом и поспешил под арку, где уж скрылась легконогая беглянка. Догнал возле остановки – стояла озиралась. Сказал серьезно и грустно: весной хорошо продавать цветы. – Как раз об этом думала (нимало не удивилась)… огни большого города (улыбнулась)… всё пишу букеты пастелью из головы… хочется живые потрогать. – Не надо на автобус… до рынка одна остановка. Пришли: Глеб с алкогольной чернотой под глазами, грязен аки боров подзаборный, с ним стройная, лет двадцати пяти, в светлом незаляпанном пальто, кашемировый шарф (шарм) через плечо… наэлектризованные волосы, стук-стук каблучки как у козочки. Марь Семенна, девушке работу с цветами, и чтоб Петрович ее не видал. – Только ради тебя… сегодня он ушел… пусть со мной постоит… утром отправлю составлять букеты… доволен? – Век не забуду.

К вечеру, усталая, несет помятые трубчатые нарциссы и пакет с покупками. Достает оттуда деликатесы, что-то варит, без рецепта и названья, но старик доволен – играет импрессионистскую музыку. Спохватились, позвонили в котельную, пригласили благодетеля. Пустили помыться, выдали одежонку того, что в Израиле. Похорошел. Сварили ему обыкновенные пельмени «Русский хит», налили чуть-чуть водки. Скромно промолчал, благоговейно выпил. Ему дали салату и сыграли сонату – и немного ему полегчало. Да нет, это так, для красного словца: полегчало еще вчера. Звали завтра прийти с саксофоном. Доворочался до утра, надел костюм с еврейского плеча, дежурил в подворотне. Проводил до рынка, проследил, чтоб не попалась на глаза Петровичу. После храбро поехал на Новослободскую – забрать краски, картон и все такое. Застал дома – была суббота – и не устрашился. Приволок добычу в котельную, сел малевать на галерейке, у немытого окна. Получился ангел в облаках, огромное небо и земля с овчинку.

Вечером постучал условным стуком – под мышкой саксофон, непросохшая картина болтается изнанкой к чужим брюкам, лицом наружу, всем на обозренье. Написать такую можно за полдня – начать и кончить, а поди напиши. Преподнес открывшему дверь старику с учтивым: мэтру от любителя. Тот взглянул и надолго смолк, настолько было лучше его художеств. Да и Глебовых прежних тоже – явный прорыв. Играл гость не как всегда и не что обычно: ту бесконечно повторяющуюся тему из «Симфонических танцев» Рахманинова, что ведет саксофон, почти без вариаций, со все более явственной надеждой – она накрывает отчаянье с головой. Наше, неотъемлемое. Разрежьте нас – останется в каждом кусочке. Виталь Юрьич в рассеянье назвал Марфиньку Марфинькой – не поправила. А Марта? Марта пусть идет вязать букеты… или веники… фирма веников не вяжет, фирма делает гробы. Все едино – все на продажу.

Утром все и кончилось, едва начавшись. Глеб распахнул перед Мартой заднюю дверцу пропахшей цветами машины – на все сиденье развалился вальяжный Петрович, распахнув рубаху на груди. Глеб хотел было дверцу захлопнуть – Петрович придержал. Тогда Глеб отворил и переднюю тоже: дать шанс судьбе. Марта-Марфинька села сзади – в лице читалось женское безволие и трусливое ожиданье. Все предало – и живопись и музыка. Значит, это никому не нужно, не имеет отношения. Только секс и алкоголь… потом один алкоголь… потом вообще ничего, пустота. Про деньги Глебу в голову не пришло – похоже, они в этой ситуации роли не играли. Решалось на уровне энергетического поля конкретной особи. Решалось и решилось… каюк, песец.

Старик – жалкий, осунувшийся – заглянул в котельную через полтора месяца. Глеб Васильич, приходите… ну хоть душ принять… я тут занялся компьютерной графикой… распечатывается вроде офорта… и потом, знаете, Марта… с ней творится непонятное. – Виталь Юрьич, я неладное заметил через пять секунд после возникновенья… нам с вами обсуждать бесполезно… это вещи неуправляемые.

Скотоложество какое-то. Я не подумала с того дня ни о чем другом, ни минуты. Заискиванье, поддакиванье, желанье, страх, подозренье (нет, уверенность), удовлетворенье на полдня и отвращенье к себе – надолго. Передышка короткого нездоровья, и все по новой. Пытаюсь вырваться – он приезжает, указывает мне место подле себя… сажусь, как под взглядом змеи.

Май прошел – отпорхал над заманивающими рельсами, над приземленной с виду котельной, легкодыханной мансардой. Огрубели листья. Под аркой столкнулись лбами нетвердо бредущий Глеб с опустившей голову Мартой. П-простите, девушка. Глеб Васильич, пойдемте (взяла его под руку)… это одно и то же у нас – проклятье зависимости… дадим друг другу слово. Как Глеб обрадовался! Добрались до мансарды и положили уехать втроем. Бежать от самих себя, как можно скорей… если повезет – сумеем уйти в отрыв.

В Плёсе старик лет сорок назад делал на подхвате мозаичное панно, а нонешний директор дома отдыха – еще дошкольник – шмыгал носом у него за спиной. Нарочно не звонил, чтоб по телефону не отказал, свалились как снег на голову. Истопник три дня тому назад запил – Глеб назвался груздем и полез в кузов. Горячая вода, то-сё… это и летом нужно. Одна из трех дежурных на входе не далее как сегодня утром сбежала с артистом – Марта села на неостывшее место. Потихоньку дала старику ключ от библиотеки – побежал без спросу разбирать книги: конь не валялся. Без мыла влезли… вкрутились точно шурупы. Отдыхающие певцы проснулись к обеду. За подстриженными кустами драматический тенор, драматично откашлявшись, запел арию Турриду. В дороге поникшая, ко всему безучастная – Марта вдруг вскинулась, словно боевой конь при звуках трубы… все ключи зазвенели. Глеб пристально посмотрел на нее, однако решил сепаратно держаться: пусть мужское слово будет крепче женского.

Я подклеил растрепанный том «Идиота» и выдал Марте. Кожей почувствовал от томика излученье в резонанс с энергетикой – Марты, моей, Глебовой. Про разных прочих шведов не знаю, врать не хочу. Книжку под мышку – и прочь размашистым шагом, не отвечающим высоте каблуков. Я непонятно как увидал: спускается к Волге по лестнице, моет с баржи лицо, намокшей юбкой трясет, вызывающе улыбаясь. Прежнее отраженье – покорности в униженье – ушло с лавиной воды.

Меж крутых бережков Волга-речка течет, и я иду не пошатываюсь. Монастырь вечерний звон по праву рученьку, впереди по курсу мучные лабазы запрошлого века, по леву руку беседка – не беседовать мне там с Марфою. Была в Москве на бегах лошадка Крепкий Зарок, ездил жокей бессребреник, он ее не придерживал. Буду держать свой крепкий зарок, а кобылка моя – ей и сметы нет – пусть летит на четыре стороны, все равно ведь не будет удержу.

Эта дежурная, когда не дежурила, писала пастелью портрет драматического тенора. Тот в перерывах ей пел, Виталь Юрьич сподобился аккомпанировать с листа, Глеб сидел балдел: низложенную королеву приверженцы снова возвели на трон. После обеда Глеб возился в котельной, не джазовой, самой обыкновенной, точно яичко, не золотое, а простое. Старик по просьбе директора писал объявленья об экскурсиях. Марта в удобных босоножках пошла лесочком по-над берегом посмотреть соседнюю усадьбу, где большая лодка на канатах всегда готова к спуску. Возвращаясь, услыхала за спиной погоню. Обернулась – да, бежит, настигает… разглядеть не успела. Босоножки в руки – и, размахивая ими, полетела, словно крылатая Ника. Выскочила на набережную, а сзади никого… страх за ней гнался.

В тот самый час на рынке близ метро Бабушкинская не очень трезвый Серега закупал на музыкальную команду провизию. Марь Семенна сунула ему в пакет сломанную розу и невзначай обронила: давно Глеба не видно. Серега возьми да и брякни не от большого ума: в Плёсе. Сам испугался и начал гнать: не тот Плёс, левитановский, на Волге – другой, в Архангельской губернии. Но Марь Семенна уж не слушала: ей что Левитан, что не Левитан. Вернулся Серега не в духах, долго искал сотовый номер Виталь Юрьича, только Глеб свои клочки-бумажки все забрал. Сердце упало… затормошил заторможенных товарищей: как туда ехать? – Как? за деньги… их и без того нет… завтра нам играть, ты за Глеба… сиди на тихой жопе.

Драматический тенор Краснопевцев красно пел для дамы, Виталь Юрьич старался аккомпанировал. Дама у раскрытого окна уткнула лицо в чуть привядшие пионы, пачкая пыльцой матовые щеки. Порыв ветра распахнул раму напротив. Букет вылетел наружу, ваза звонко разбилась об асфальт, облив водой и забросав раздрызганными цветами детские классики, начертанные фиолетовым мелом. Старик бросился закрыть окошко с подветренной стороны, долго возился со сломанным шпингалетом. Меж тем дама, окончательно побелев лицом и втянув голову в плечи, выбежала вон. «Не иначе кого пришибло», – отстраненно подумал чересчур вошедший в образ тенор. Выглянул – мертвого тела не видно. У входа красная «хонда», возле нее прохаживается человек с бычьей шеей и крестиком на шерстистой груди. Дама прошла сомнамбулическим шагом. Вся перекрутившись, лишь бы не оторвать глаз от приехавшего за ней, боком-боком протиснулась в машину, владелец коей тут же сел за руль, и тронулись с места. Из котельной наперерез бежал Глеб, но под колеса не успел. «Муж», – обреченно заметил в уме своем тенор. «Рок», – не менее обреченно констатировал про себя старик. «Проболтались, сукины дети», – вслух выругался Глеб. Холод пробирал его взмокшую спину.

Реставрация сорвалась – в рядах монархистов разброд и шатанье. Тенор самоустранился, Виталь Юрьич топтался в полной прострации, Глеб выяснял, когда автобус на Иваново и где занять денег. Занял, вышел из подъезда, поглядел на часы, потом – рассеянно – вдаль. Навстречу ковыляла Марта, волоча отваливающийся каблук. Разорванная юбка трепалась по ветру – спущенный флаг, путалась в ногах. Внес на второй этаж, толкнул спиной незапертую дверь своей со стариком комнаты, уложил и сидел, как Порги над Бесс – такой же черный. Старик взял ключ от Мартиной комнатушки, водворился и притих. Трое суток через силу заменял Глеба в котельной, благо была газовая, не угольная, и уже раньше присматривался. Марта металась в жару, Глеб не пил не ел – казнился. Мог бы и провидеть… где что девалось? Такие типы за попытку бегства наказывают, да и самое попытку сводят на нет. На Марте его клеймо… дело очень серьезно, серьезней некуда. Не спал, ломал голову. Если что и придумал – не рассказывал.

Марта выдает не ночевавшему дома тенору Краснопевцеву ключ. Он, глядя под ноги, поднимается по застеленной ковром лестнице. Пастель техника недолговечная, но недоделанный портрет несостоявшегося любовника необъяснимо быстро стерся. Виталь Юрьич раздобыл и холст и подрамник, написал парный портрет Марты с Глебом. Писано с натуры в беседке на Волге, на фоне Волги. Зря Глеб причитал… получил, что ему причиталось. Старик надеялся: акция возымеет магическое действие – не возымела. Едва повесил у Марты в комнате – наутро фигуры на полотне отодвинулись друг от друга как можно дальше. Марта смотрела на изменившуюся за ночь композицию и, забывшись, пела поставленным меццо-сопрано. Виталь Юрьич прибежал из коридора. Так удивился ее голосу, что на произошедшую подвижку почти не отреагировал. С такой женщиной никого не поставишь рядом – поневоле приходится соблюдать дистанцию. Нот в библиотеке оказалось навалом, вечером уж музицировали вовсю: «…и улыбалась ему, тихия слезы лия… тихия слезы лия». Глеб сидел как пес на хвосте – все на свете прозевал. Снизу бибикнули: один длинный, два коротких… Марта оттолкнула выросшего перед ней Глеба – поскользнулся, шмякнулся точно мешок, вскочил… каблучки, им же починенные, процокали в тумане. Хлопнула дверца, машина рванула с места. Вывалившийся из подъезда Глеб лишь мигалки увидел. В Москву уж не порывался, ждал, весь трезвый, опять почерневший – не то Отелло, не то грозовая туча. Старик его не трогал, поплелся в библиотеку ноты отнести, а там том, где «Идиот», с полки сошел.

Вернулась она к утру, не избитая, не вывалянная в грязи – тихая, как тихий омут. Сидела при ключах и внешних сигналов не воспринимала – прислушивалась к происходящему внутри. Абажур бросал ей на лоб красное пятно, ровно клеймо проступало. Приехал Серега, отыграв положенное и заначив достаточную сумму денег. Винился, чуть в ноги Глебу не падал – тот махнул рукой: все они такие. Серега достал бутылку, и почему-то Глебу в горло не шло. Мне не пьется, не глотатся, вина душа не примат. Отвращала от водки параллель, подмеченная умной Мартой тогда, в подворотне: бабы суки – мужики пьянь. А с полки, где стояло некогда полное, теперь наполовину раскраденное собранье сочинений Федора Михалыча Достоевского, перло такое, что и не расхлебаешь.

Серега неловко засобирался домой, толку от него было чуть. Уехал – назавтра Глеб исчез. Паспорт оставил… значит, не поездом. Старик позвонил в котельную: Серега появился? – Только вошел. – Дайте ему трубку… слушаешь? с минуты на минуту Глеб нагрянет… чуешь, чем пахнет? – Понял… мне разбираться… бегу на рынок. Марь Семенна брызгала на цветы – жарко будет. Вот Глеб, с обычной собачьей ухмылкой, на продавленном стуле, среди выставленных вазонов, спиной к ларьку. Серега устроился рядом на ящике и ни за какой нуждой не отлучался. Куда придурок нож спрятал? сидит, что ли, на нем? У Сереги ломило правый висок от жесткого Глебова взгляда. Раздался визг тормозов, стук столкновенья, скрежет стекла… крики – улики уличного происшествия. Глеб – ничего, и Серега тоже. Марь Семенна засеменила к выходу. Ее вопль перекрыл остальные: столько в нем было личного – вскочили и Глеб и Серега. Нож остался на стуле, никто на него не взглянул. Красную хонду подмяла бетономешалка – бетон еще вертелся вокруг оси. Петрович, привыкший лежать наверху, расплющен под грудой металла – в крови, в аромате цветов, в ореоле своих похождений. И хохочут бессмертные боги, отняв отраду отмщенья у Глеба, и труп осклабился, издеваясь. Ехать в Плёс теперь не с чем и незачем – Марта осталась трофеем Петровича, он из гроба достанет. Глеб бессильно обмяк и дал себя увести.

Осень в Плёсе как раз для художников. Тенор Краснопевцев с басами и баритонами, богатыми обертонами, отбыл к началу сезона. Прежний, доглебовский истопник перемежал выпивку с радением о тепле. Старик готовился пересадить теплолюбивую Марту на прежнюю почву. В Москве ждала голубятня-мансарда, перемогался пассионарный Глеб. По молодой жене Виталь Юрьич не скучал. Подарила ему заместительницу – Марту – и спасибо. Хрупкий подарок… не дышать.

Примечания

1

Счастье надо искать на проторенных путях (франц.).

2

Золотым гребнем (нем.).

Content

Арбузова Наталья Ильинична Город с названьем Ковров-Самолетов

Наталья Ильинична Арбузова Город с названьем Ковров-Самолетов

ПРОВОДЫ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

БЕЛЫЕ НАЧИНАЮТ И ВЫИГРЫВАЮТ

ТОРЖЕСТВО АФРОДИТЫ

ГОРОД С НАЗВАНЬЕМ КОВРОВ-САМОЛЕТОВ И ЗЕМЛИ, КРУГОМ ЛЕЖАЩИЕ

ПРОЗА О ПРЕКРАСНОЙ ДАМЕ