Иванса Таньчо

НеСказки о людях, случившихся на моем пути (сборник)

Таньчо Иванса

НеСказки о людях, случившихся на моем пути

Предисловие

Я очень люблю гулять по древним камушкам Киева. Это один из самых старых городов бывшей некогда Киевской Руси. Мне нравится ловить обрывки разговоров, домысливать и дорисовывать реальность; наблюдать за людьми, читать по их лицам, ботинкам и поступкам.

Каждый человек – событие. Событие – повторяю! – а не слуга, причина или клиент. Со-бытие – это то, что случается и оставляет в нас едва ощутимый, но очень четкий след, который существенно меняет все и в то же время не меняет ничего в той картине мира, которую я привыкла каждодневно наблюдать вне себя.

Наблюдая, я увлекаюсь и сама не замечаю, как рождается новая история. Приходится хватать то, что под рукой: бумажные салфетки, красные кленовые листья, рекламные буклеты, которыми играет ветер – и тут же записывать новорожденную быль. Просто для того, чтобы она не превратилась в скисшую от времени и невнимания действительность. А потом, из обрывков мыслей и впечатлений, как бабочка из кокона, выныривает сказка. Скажу вам по секрету, у каждого из нас – она своя. Бывает так – прочтешь сказку, и все переворачивается с ног на голову, а бывает – пробежишь глазами пару строчек и все вдруг становиться на свои места и оказывается простым и понятным. Вот ради этих моментов и записываются истории. Чтобы не иссякали книги, которые выбирают нас.

Жила-была бабушка

Все называли ее бабушка Лу. Она была сухощава; глаза отливали зеленью свежескошенной травы; светлые, не седые, а жемчужно-белые волосы аккуратно струились по плечам и неизменно, даже зимой, были украшены желтой озерной лилией.

Где она брала эти цветы в центре города? а зимой?.. До ближайшего пруда от нашего дома хороших шесть-семь километров. Слава богу, умные люди городской транспорт придумали, а то даже не знаю, как бы бабушка Лу выкручивалась.

Сколько себя помню, она сидела возле нашего парадного на лавочке под высоченной елкой, приняв классическую позу английской королевы; смотрела вдаль; отвечала, только если ее окликали. В иные минуты создавалось впечатление, что она вообще никого и ничего не замечает.

Детьми мы часто сами начинали разговор. Мы все спорили: некоторым из нашей компании казалось, что бабушка Лу заколдованная принцесса, так и не дождавшаяся принца; другим, что она – волшебница, которая вот уже несколько столетий сидит без дела, ждет, но люди перестали верить в чудеса, поэтому занятий у волшебницы не осталось; были и такие в нашей шумной гоп-кампании, кто свято верил, что бабушка Лу вообще не бабушка вовсе, а ожившая фарфоровая статуэтка. Их версии правдоподобности добавляло то, что одевалась бабушка Лу всегда в какие-то невероятные костюмы. Краем уха мы слышали от взрослых, что лет десять назад, она работала костюмершей в театре и все, что списывалось за негодностью, бабушка Лу якобы забирала домой, восстанавливала, а потом носила – зарплаты-то у костюмерш невысокие. Но мы не верили взрослым. Ведь и грудному младенцу понятно, что у взрослых своя правда. И к тому же еще неправдивая какая-то. Так что версия о «фарфоровой статуэтке» долгое время и мне нравилась больше всего.

Я была очень дружна с бабушкой Лу, или вернее – она со мной.

Каждое лето, когда все нормальные дети уезжали в еще более теплые края, а я, благодаря вечно занятым родителям болталась по двору в одиночестве, бабушка Лу показывала мне город. Да не просто показывала. А рассказывала такооое… такооое…. Меня прямо-таки распирало желание рассказать обо всем своим друзьям, но я откуда-то знала, что этого нельзя делать ни в коем случае. Я знала, что если я все-таки когда-нибудь решусь нарушить обет молчания, то больше никогда не смогу гулять с бабушкой Лу по городу и слушать ее истории. Поэтому наши прогулки были и остались моей САМОЙ СТРАШНОЙ ТАЙНОЙ.

Однажды, резко остановившись посреди дороги, наклонившись к самому моему уху, бабушка Лу призналась: её – старшую дочь старшего водяного – изгнали из озера с позором и запретили раз и навсегда возвращаться назад, да не только в озеро, а вообще в какую-бы то ни было воду. По ее словам в юности она нежно любила нецензурные частушки, гимн Советского Союза, Варшавянку, пионерские песни и прочие шедевры коммунистического искусства и распевала их на своем русалочьем языке день и ночь, чем вызвала гнев не только отца, но и других водяных. Впрочем, ее подружки – русалки поддерживали Лу, хоть и тайно. Такое время было. Даже русалок проняло.

Бабушка Лу рассказала мне и то, что ветер левого берега приходится внучатым племянником ветру правого берега и не меньше трех раз в год старший правобережный ветер берет своего младшего коллегу и отправляется путешествовать по Европе. День-другой без ветров городу только на руку: такие уж ветра – непоседливые соседи.

Бабушка Лу показала мне подъезд, в котором живет призрак черного кота. Того самого, который вдохновил Михаила Афанасьевича. И звали его так же – Бегемот. По ее словам привидение Бегемота не пугает жильцов, напротив – бережет подъезд от непрошенных гостей и ловит духи умерших не своей смертью крыс и мышей. Очень полезный призрак, одним словом.

Однажды бабушка Лу, сделав неопределенный жест рукой, приблизительно в сторону Владимирской горки, сказала задумчиво:

– А ведь погода-то нелетная…

– В каком смысле? – переспросила я, совершенно сбитая с толку.

– В том смысле, что всякие уважающие себя драконы должны сидеть в норе и не высовываться.

– Какие драконы? – спросила я.

– Прозрачные, конечно же, – пожала плечами бабушка Лу так, будто речь шла о чем-то обыденном. – В этой части света обитают только прозрачные драконы, всех обыкновенных – зеленых – уже давно уничтожили или сделали божествами, что в сущности одно и то же.

– А почему погода нелетная? – помню, спросила я.

– Да потому что день солнечный. На солнце их чешуя блестит, погляди!

Я задрала голову вверх и увидела солнечные блики на ясно голубом небе, действительно образующее нечто вроде точечного рисунка длинной змеи. Помню, что хотела что-то сказать, но бабушка Лу уже переключилась на что-то другое.

А в доме номер 38/2 на Валу, по ее словам, жил гном, который составил и продолжает составлять картотеку вымышленных существ. На одного реально живущего в данный момент человека, – рассказывала бабушка Лу, – приходится 132 с половиной вымышленных персонажей.

– Почему с половиной? – спросила я.

– Вторая половина всегда принадлежит кому-нибудь настоящему, – сорвав тюльпан и отдав его мне, ответила она.

Она рассказала мне, что Андреевский спуск вымощен исключительно молчащими камнями.

– А разве бывают другие? – спросила я ее.

– А ты разве не знаешь? – помню, бабушка Лу резко остановилась и внимательно посмотрела на меня. Как мама, когда она старается понять, больна я или просто от мороза такая румяная.

– Мостовые городов, всех без исключения, обязаны выкладываться только говорящими камнями. Тогда город будет стоять тысячи лет. Ему будет и не скучно, и защита какая-никакая от злых чар. Но Андреевский спуск совсем другое дело. В его домах происходят такие интересные события и такие невероятные чудеса, что если хотя бы один камешек начнет об этом болтать, то равновесие нарушится и все рухнет.

– Какое равновесие? Какие чудеса? Что рухнет? – помню свое недоумение. Да и сейчас я мало что понимаю в ее тогдашних путаных объяснениях.

– Давай по порядку, – кивнула бабушка Лу. Она становилась, взглядом нашла лавочку, присела, выпрямилась, достала из ридикюля тоненькую сигаретку. Извинилась: – Я не курю вообще-то. Но ты вдруг такие серьезные вопросы стала задавать, деточка, – она потрепала меня по волосам.

Мне тогда было десять и я горделиво вздернула подбородок. Мол, да, я такая – взрослая и серьезная, не то, что некоторые.

– Город жив и интересен, только если в нем хотя бы раз в столетие происходит что-нибудь чудесное-расчудесное. Поэтому в каждом городе существуют хранители, которые за этим следят. Нашему городу повезло. В нем случается много чудес. Место, на котором он построен, ученые ваши назвали бы аномально-положительной зоной. А Спуск – ее сердце. Но если кто-нибудь из людей в серьез об этом задумается, заметит пару-тройку чудес, точно решит – так не бывает. Не бывает просто потому, что не может такого быть. Это невозможно, – подумает этот кто-то. Показалось, – подумает следующий. Отмахнется. Затем другой, третий… Люди всегда и чему угодно могут придумать «разумные», правдоподобные объяснения. Чудес от такого обращения будет становиться все меньше и в один день – раз! – и нет ни города, ни его жителей. Это есть закон равновесия. Равновесия между чудесным и обычным. Людям позволено замечать только те чудеса, которые могут, например, подтвердить существование Бога – монахов-чудотворцев, святую воду, иногда священный огонь какой-нибудь. Другие же чудесности должно хранить в тайне. Лучше пусть уж их не замечают, чем в них не верят. Так что и ты, пожалуйста, никому никогда не рассказывай о нашем разговоре.

Я пообещала. И никому. Никогда. Разве что сегодня. Но сегодня просто день такой – все можно. Не только мне. Но и вам.

– А какие-такие чудеса здесь происходят, что о них даже камни должны молчать? – помню, спросила я бабушку Лу, спустя два года на том же месте.

– Ну вот смотри. Видишь вооон ту арку? – она указала на узкий проход между двумя ветхими пятиэтажками. Я молча кивнула. – Если пройти под ней ровно в полдень, то совершенно точно намокнешь. Потому что она плачет. Каждый божий полдень.

– Почему? – удивилась я.

– Ну кто его знает, – пожала плечами бабушка Лу. – Может быть потому, что считает, что ее молодость давно канула в лету. Может быть, тоскует по ушедшим дням. Может, вспоминает кого. Слышала я от местных старожил и то, что когда-то на Спуске был художник. Он продавал свои картины именно возле этой арки и якобы после его исчезновения это и началось. Я все забываю спросить у нее.

– У арки? – переспросила я совершенно сбитая с толку.

– А у кого ж? – улыбнулась бабушка Лу. – Хочешь, спрошу у тебя. Думается, твой ответ мне больше будет по душе. Я сказки люблю. А правду ни за какие коврижки бы слушать не стала. Только говорить.

– А еще? – помню, спросила я.

Не потому что хотела перевести разговор в другое русло. В двенадцать лет подобные тонкости взрослой дипломатии еще не практикуются. Просто мне было важно вытянуть из бабушки Лу как можно больше историй.

За несколько дней до этого разговора она случайно обмолвилась, что ее посетила ее пятнадцатая по рождению сестричка и напела, что отец вроде бы готов выслушать ее извинения. Полсотни лет не так уж много для русалок, но здесь, на земле, ее тело ссохлось и если так пойдет дальше, то оно придет в совершеннейшую негодность, – вздохнув, добавила бабушка Лу. – Так что батюшкино прощение как-то почти вовремя.

Я поняла в тот момент, что волшебным историям этой невероятной старушки может прийти конец. И не когда-нибудь может быть, а уже совсем скоро. Как-то не по себе мне стало. Но я понимала, что отец – это святое и раз он готов ее простить, то что ж делать, надо…

– Вот в этом доме, видишь, – она указала на двухэтажку, на первом этаже которой, красовался нарядной вывеской художественный магазин, – живут торговцы снами, в подвале у них подпольный цех по производству кошмаров. Людям сейчас редко нужны волшебные сны. Только созерцая всякие ужасы, они успокаиваются: мол, все у меня не так уж плохо и боятся мне вроде как нечего и просыпаются довольные своей скучной жизнью. Торговцев снами всего трое. Они делят между собой весь второй этаж. Видишь, непроницаемые темно-синие занавеси в окнах? Уверяю тебя, у всех троих такие же.

– А вот в том доме, – бабушка Ли указала мне дом напротив, – живет писатель погоды. Вообще он сказочник. Он сам так думает. И люди, которые его читают, тоже так думают. Но на самом деле… на самом деле, какая погода как у него в сказках, такая и на улице. Можешь себе представить, ему за шестьдесят, а он до сих пор не заметил. Очень уж он зациклен на своих сказках.

Я, конечно, слушала бабушку Лу затаив дыхание. Но писатель погоды это как-то уж слишком. Но если сейчас хорошенько вспомнить, как все тогда было, то можно и удивится, что в синем безоблачном апрельском небе вдруг появилась темная снежная туча и несколько снежинок медленно, пританцовывая, опустились на кончик моего носа. И как потом все вдруг встало на свои места, будто никакой тучи не было.

– А вот в этой галерее директриса – фея. Когда-то давно она встретила в своем лесу скульптора. Не ахти какой, честно говоря, он был гений, но фея эта влюбилась в него по самые кончики ушек. А потом, когда он умер, она стала привечать молодые дарования. Вот галерею открыла. А в лес так и не вернулась.

Бабушка Лу озадачено посмотрела на меня и поинтересовалась:

– Ты еще не устала, деточка? Все-таки полгорода обошли…

Я отрицательно помотала головой, купила у проезжающего мимо мороженщика эскимо за шестнадцать копеек себе и бабушке Лу и испытующе посмотрела на нее. Продолжайте, дескать, я готова.

– Ну хорошо, – старушка хитро улыбнулась и продолжила. – Видишь дворик? Да тот, вход в который закрыт коваными воротами. Так вот, в нем есть лавочка. Если задать какой-нибудь вопрос и присесть на нее, то непременно получишь ответ.

– С неба? – охнула я.

– Почему с неба? – рассмеялась бабушка Лу. – Нет. Может быть ветром принесет, может, разговор-какой подслушаешь, может кошка на колени запрыгнуть. Вообще на самом деле весь наш мир – как сеанс у гадалки, только и успевай замечать знаки, символы, получать ответы… просто в этом дворике все так явно, что аж дрожь в коленках. Скажем я, когда отец изгнал меня из дому, бродила здесь и увидела, что ворота открыты, присела на той лавочке и стала размышлять, как мне теперь жить дальше. А тут какой-то пузатый мужик в растянутой майке на балконе громко в запале крикнул, обращаясь к своей супруге: «Вот лет через сорок посмотришь, что он тебе ответит!!!». Кажется, они обсуждали своего сына. Так-то.

– А вот этот фонарь, – продолжала бабушка Лу, указующим перстом направляя мой взгляд на старомодный пятигранный фонарик, висящий над входом в кафе в подвале грязно-серого пятиэтажного дома, – он знает все на свете, а никому рассказать, бедолага, не может. Только светит печально с вечера до утра. Но прохожим его меланхолия, прямо скажем, неинтересна.

– А в этом доме на третьем этаже живет собака, которая пока спит является не просто собакой, а СОБАКОЙ ПРОФЕССОРА ПРЕОБРАЖЕНСКОГО. И так ей интересно, что спит она двадцать три часа в сутки. Что бы ее хозяин с ней не делал, даже кофе пробовал ее поить – бесполезно. Раз в день проснется, выйдет во двор, сделает все свои дела и назад на свой коврик. Представляешь?

За сей поучительной беседой мы в тот день спустились к самому подножию. Путь этот венчал то ли магазинчик, то ли галерея, сейчас не вспомню, в витринах которого притаились еврейский портной и Проня Прокопивна, играющая на рояле. Это были, конечно же, манекены, но в человеческий рост. Особенно умилял бант на талии барышни, огромный, почти как на кимоно у гейш. Бабушка Лу, ласково погладила стекло и шепнула:

– Ничего, скоро отдохнете.

Я удивилась.

– А чему ты удивляешься девочка? Эти двое – лучшие из своего клана. Они согласились позировать туристам только с условием, что три недели в году им предоставят оплачиваемый отпуск.

– Оплачиваемый? Отпуск? Манекенам?

– Ну деньги им предположим не нужны, – улыбнулась бабушка Лу. – Но хозяйка каждый год запаковывает их в большой деревянный ящик и отправляет в Сочи к своей сестре. Там они загорают, набираются сил и возвращаются вполне себе довольными и жизнерадостными.

– Ммммм… – только и могла я сформулировать ей в ответ.

А потом бабушка Лу умерла. Нет, не сразу после этой нашей прогулки. Детские часы удивительно устроены, сейчас я думаю, что прошло чуть больше восьми месяцев – с лета до следующей весны. На ее высохшее тело, одетое во что-то очень странно-малиновое с перьями, падал мокрый снег. Провожающие зябко ежились и прятались под цветастыми зонтиками. Помню, что я не столько огорчилась, сколько разозлилась. Выходит, что никакая она не русалка; выходит, что она все наврала. И про дракона, и про гнома и про торговцев снами. Первый раз в жизни меня предали – так я решила. И единственно возможным способом отомстить за предательство было – забыть все.

Все, значит все, – говорила я себе каждый день до самого лета.

Я сказала – все, – напоминала я себе, слоняясь по одуревшему от жары городу.

Хватит уже, – ругалась я на себя, тревожа кроссовками опавшие листья.

И только к концу осени я смогла заплакать. Мои слезы смешались с ноябрьским дождем, а сердце болезненно сжалось. Кажется, именно той осенью я повзрослела.

Всю зиму и начала весны я грустила. Родителей пугало то, что я почти перестала есть и бегать, а вечерами сижу с выключенными лампами и смотрю на улочки, залитые тусклым светом фонарей, но они ничего не смогли поделать. Мама пожимала плечами, папа чесал в затылке, а вместе они решили, как и все родители, которые на все согласны лишь бы не вникать в проблемы детей, – переходный возраст.

А в мае следующего года я решила, наконец, определиться. Мне было важно понять, правдивы ли истории бабушки Лу. Потому что если нет, совершенно непонятно зачем все это было нужно. Конечно, я пошла в тот дворик, где можно получить ответ на любой вопрос. Долго сидела на лавочке. Мысли путались, сформулировать свой внутренний конфликт, замешанный на горечи и одиночестве, оказалось нереально сложной задачей для четырнадцатилетней девочки. Я просто сидела, смотрела в небо и ждала непонятно чего.

А потом ветер принес листок бумаги. Белесый тетрадный клочок с расплывшимися чернилами, заботливо расчерченный синими клетками, легонько стукнулся о мою туфельку. Я откуда-то знала, что это не просто мусор. Помню как, стараясь не обращать внимания на внезапно обнаруженный в груди гулкий будильник и трясущиеся мелкой дрожью пальцы, подняла листок. Как разворачивала его, неслышно шепча губами слово «пожалуйста». Как, не веря своим глазам, читала то, что в нем было написано; перечитывала раз за разом, пока до меня окончательно не дошел смысл ее послания: «Для того чтобы верить, не нужно знать наверняка, девочка. Для того, чтобы стать чем-то иным, нужно сначала распрощаться с тем, что тебе мешает. И наконец – встретиться могут только те, кто однажды расстался».

Кто однажды расстался, – твердила я про себя, пока поднималась с лавки.

В метре от меня на влажном от майского дождя асфальте желтела одинокая озерная лилия.

Вечерняя задумчивость

– Он появился в самом темном углу кухни. Кажется, за холодильником. Во всяком случае, первый раз я увидела его, когда он выкатился из щели между стеной и морозильной. Маленький комочек пыли. Хоть и слишком густой, чтобы его происхождение сразу стало очевидным. Подлетел к моим ногам. Я взяла веник и собралась, было, убрать это безобразие, но это чудо бытового хаоса поднялось в воздух, резко, одним прыжком и сразу на уровень моих глаз. И я увидела, даже тогда я могла в этом поклясться, увидела как он улыбается, а в щелках, где у людей расположены глаза и рот, просвечивал солнечный свет. Можешь считать меня сумасшедшей, но я почувствовала легкое сотрясание воздуха, как сквозняк, только на лице и поняла, что он пытается со мной заговорить. Смешно, – помню, подумала я. Помню еще, что почему-то не кинулась к телефону звонить в скорую психиатрическую помощь. Интересно почему. Ну да не важно. Ведь с тех пор у меня было много возможностей предать свое буйное воображение в руки специалистов по укрощению ему подобных. Я стала называть своего нового знакомца Пыленок. Ну, как цыпленок. Разрешила сидеть на шкафчике и перестала открывать настежь форточку, чтобы его не унесло ветром. Можно сказать подружились. Но вчера… Вчера я заметила, что он растет. И что становится…как бы так выразится… более плотным что ли. А нынче утром я увидела как в его плотности, словно в незаконченной скульптуре, просвечивают черты совершенно человеческие. Мало человеческие – мужские. И даже как-то сразу понятно стало чьи. Моего покойного бойфренда. Афериста, весельчака, сорвиголовы, который не дожил до своего тридцатого дня рождения каких-то два дня (можно подумать они бы что-то изменили). Погиб при невыясненных обстоятельствах. Все клялся мне в вечной любви, замуж звал. Видать не врал. Что же мне делать-то теперь? Ждать? Или лечиться? Подскажи, киска…

Я есть, я был, я буду…

Безнадежность и беспомощность – два спутника моего мира. Бессловесность и безволие – обезличенная обезглавленная картина. Я – заключенная в коконе сущность, не ведающая света и тепла.

Бабочка – никогда не узнающая что значит свободный радостный полет в красочном небе. Я – все и ничто одновременно. Я есть, я был, я буду, но не здесь и не сейчас, а когда-нибудь, где-нибудь, может быть.

Я – неиспользованная возможность, незамеченный знак, несделанное открытие. В сумерках глаза мои темны и глубоки как вода в колодце, на рассвете – светлы и прозрачны. Пройти мимо меня – пара пустяков, а вот заметить – дар, данный единицам из живущих ныне.

Накинув на свое тщедушное светящееся тельце черный плащ с капюшоном, тенью блуждаю по дорогам, останавливаясь на поворотах, пока кто-нибудь не задет меня локтем и не увлечет за собой, так и не заметив соседства.

Я все и ничто одновременно.

Звезды плачут, а солнце тускнеет, едва на горизонте показывается кончик моего плаща. Цветы вянут от холода, струящегося из моего сердца на все, что имеет несчастье оказаться на моем пути. Дорога – и та съеживается от страха.

Но ведь сам по себе я – безобиден, я – ничто. Это хозяева мои – люди – делают меня тем, что я есть.

Вот к примеру, один очень добрый человек, зацепивший меня кончиком своего сапога и унесший в свой дом, всю жизнь мечтал о славе и почете. Ну, на что они ему сдались, скажите на милость? Ему было мало достатка, любящей жены и трех здоровых и красивых деток. Он возомнил себя великим поэтом всех времен и народов. Но ведь не слава делает человека поэтом, скорее, наоборот: гоняясь за признанием, можно потерять самое главное – божью искру.

Он, конечно же, благодаря моей силе получил то, чего желал всем сердцем, но равновесие было нарушено безвозвратно: книжный магазин, который он унаследовал от отца, зачах, детки его заболели, а жена ушла к другому. Все это было слишком для поэта, потому что человек этот не умел бороться. Он запил и умер в нищете, успев осчастливить мир тремя сборниками своих нетленных творений.

Творения-то действительно нетленны, а вот слава его стала посмертной. Моя ли в том вина? Не знаю. Не уверен.

Когда остывшее тело поэта выносили из дому, пробегающий мимо мальчик подцепил меня на рукав своей рубахи. Самым горячим его желанием на тот момент было то, чтобы его любимая мамочка выздоровела. И я стал возможностью выздоровления. День спустя в небольшой городишко, где жила семья этого мальчика, приехал столичный хирург – он и сделал нужную операцию. Женщина осталась инвалидом до конца своих недолгих дней, но сын ее был счастлив, что она жива. Успокоившись, он так и не выполнил того, для чего родился. А ведь он мог стать одним из известнейших врачей того времени. Пережив, отплакав мамину смерть, он во что бы то ни стало решил бы найти лекарство от ее болезни. И у него это бы получилось. Он смог бы спасти столько человеческих жизней, если бы не подцепил меня на кончик своего рукава!..

Еще мне вспоминается один убийца, который случайно задел меня рукояткой своего кинжала. Он был немного сумасшедший, этот мой хозяин: он жаждал крови и одновременно безумно хотел избавиться от своей жажды!

Первой жертвой моего хозяина стала девушка, дочь цветочницы. Она была прекрасной как белая лилия, растущая посреди репейника. Однако красота ее могла бы обернуться большой бедой, если бы девушка осталась жива. В Книге Судеб ей было предначертано стать матерью одного из самых страшных тиранов эпохи. Прошло бы несколько лет и в нее влюбился бы наследный принц, увидев ее в толпе горожан, провожающих королевский кортеж из одного большого города в другой. Женился бы на ней вопреки воле царствующей матери (она бы простила его со временем – на то она и мать!). А девушка родила бы своему любимому наследника. Повзрослев, ее сын развязал бы войну длительностью в две сотни лет для услады своего властолюбия, погубил бы не одну тысячу ни в чем не повинных людей и разорил бы ни одну страну, не заботясь о том, что люди, подвластные ему, умирают от голода целыми семьями…

Еще одной жертвой моего хозяина стал юноша, двадцати лет от роду. Он возвращался ночью от богатой престарелой дамы, нуждающейся в ласке его юного тела. Хозяин не хотел его убивать. Но юноша безумно испугался, увидев в руках прохожего лезвие ножа, и бросился бежать со всех ног и вопить во всю свою молодую глотку. Он мог разбудить полисмена и хозяина ждала бы казнь – у него не было другого выхода кроме как убить молодого человека.

Хотя, на мой взгляд, это как раз не большая трагедия. Юноша этот сластолюбив был без меры. Через пятнадцать лет, он, сменив больше сотни любовниц, довел бы до самоубийства юную девушку из бедных кварталов по имени Роза. Роза бы влюбилась в него с первого взгляда, потому что красив и статен был этот юноша как Адонис. Он бы воспользовался ее наивностью, устав ласкать тела престарелых нимфоманок, а потом сдал бы за ненадобностью в один из процветающих Домов Услад столицы. Роза не смогла бы вынести позора и отравилась бы крысиным ядом в первую же ночь. Но, хозяин подарил неведомой ему девушке, которая в этот момент только ходить начала, другую судьбу. Роза выросла, стала женой богатого любящего мужчины и построила первый в городе сиротский приют и еще несколько таких приютов в городах поменьше.

Последней жертвой моего хозяина стал старый брюзга – полисмен, единственной страстью которого было вылавливать ночью на улице молодых мальчиков и превращать их в свое развлечение, а затем сажать в тюрьму до тех пор, пока они не сойдут с ума от позора и одиночества. Как раз когда хозяин избавил город от этого нелюдя, даже не подозревая об этом, его и охватил приступ мук совести. Я стал его возможностью прощения и искупления… Хозяин мой принял постриг и стал настоятелем монастыря, в его душе с тех пор царит мир и покой. Но кто знает, правильно ли это?..

Еще один мой хозяин был рожден очень бедными родителями, поэтому как никто в мире желал стать богатым. Ему казалось, что деньги решают все проблемы на свете и даже от смерти можно на некоторое время откупиться. Он был необычайно талантлив, но он так никогда и не узнал об этом. Хозяин собирался бежать из дому в день своего семнадцатилетия, чтобы попытаться найти свое счастье на далеком континенте. Он бы сел на корабль, познакомился бы с одним из величайших теноров того времени, который обнаружив талант мальчика, стал бы его учителем и поводырем в жизни. Но за день до своего семнадцатого дня рождения он случайно зацепил меня на том перекрестке, где я остался, проводив бывшего убийцу до ворот монастыря, потому как ни одна церковь в мире не подпускает таких как я ближе, чем на десять метров.

Я стал его возможностью разбогатеть так быстро, как он хотел. Не без моей помощи он нашел кошель с деньгами, купил себе сначала бакалейную лавку, затем мясную, затем разорившийся книжный магазин, затем он вложил заработанные деньги в банк, затем купил этот самый банк, а, подзаработав, купил еще несколько. Он пошел по пути не предназначенному ему, стал несчастным и подозрительным, ведь страх потерять все заработанные деньги не давал ему даже спать спокойно, не то, что заниматься самоанализом. Он был одинок – у него не было ни одного друга. Даже жены у него не было – хозяин до дрожи в коленках боялся что женщина, которую он подпустит к себе близко, обязательно избавиться от него, чтобы завладеть его деньгами. Хозяин умер тогда, когда его паранойя дошла до абсурда – от обычной простуды – в страхе от того, что любой человек, которого он попросит о помощи, воспользовавшись его слабостью, присвоит себе все его богатство…

Если бы я снова стал человеком, но с теми знаниями, которыми я сейчас обладаю, я, наверное, смог бы исправить причиненный собой же вред. Но я всего лишь Возможность. Ничто и все одновременно. Я подчиняюсь воле своих хозяев, а не своей собственной, потому что собственной воли меня лишили несколько столетий назад.

Оставив свое тело разлагаться в свежевырытой могиле, я был призван Судом Богов. Мой ангел-хранитель защищал меня как мог, но приговор Высших Судей был однозначным: за то, что я единственную данную мне земную жизнь бездарно и бессмысленно потратил, я наказан тысячелетием скитаний по чужим судьбам.

Впрочем, срок этот уже подходит к концу. Что меня ждет дальше? Не знаю. Представления не имею. Слышал от собратьев, ночных странников по дорогам Судеб, что Боги дают немногим из нас возможность прожить еще одну человеческую жизнь. Не всем, конечно.

Было бы отлично, если бы это было именно так. Свою последнюю попытку – жизнь, я больше не пустил бы коту под хвост. Я бы любил и творил. Я бы читал и познавал. Я бы радовался каждому вдоху и каждому глотку чистой воды. Я бы меньше ел, но больше наслаждался бы процессом еды. Я бы жил в горах и наблюдал бы каждое утро как из-за них медленно поднимается красноватый солнечный диск. Не примял бы ни одной лишней травинки. Не убил бы ни одного лишнего насекомого. Не обидел бы зря ни одного человека. Я научился бы дружить. Я встречал бы каждое новое утро с улыбкой ребенка и влажными звездами благодарности в глазах. Я создавал бы прекрасные вещи и дарил бы их каждому проходящему мимо моего дома. Я бы любил жизнь и ценил бы то, что она дает мне. Я бы ЖИЛ…

Босиком по звездам

Бывает, что земля уходит из-под ног. Бывает, что обретается не сразу. Иногда это приятное ощущение полета. Иногда отвратительное чувство пустоты. Не суть важно. Главное возвращение. Но иногда…

Хорошо, по порядку.

Я спал и мне снилось…

Вернее мне нравиться думать, что я именно «спал» и что мне именно «снилось», иначе визит к психиатру был бы наименее безболезненным исходом прошедшего предприятия. Итак, я спал и мне снилось, что мое тело стало настолько огромным, что планета, на которой я имел счастье родиться легко могла уместиться на моей ладони, а Солнце было размером с футбольный мяч. Я мог бы даже взять его в руки, у меня бы получилось, но нарушение космической гармонии не входило в мои планы в том сне. Оно и к лучшему.

Я легко преодолел пределы Солнечной системы, приблизительно в полтора шага, и двинулся по направлению к Сириусу.

Идти было легко, планеты отскакивали от ступней словно камешки. Но я не был ослеплен этой легкостью. Своевременно прочтенный рассказ Бредбери об «эффекте бабочки» хорошо промыл мне мозги и с тех пор я ни на йоту не забываю о вселенской важности каждого падающего с дерева листка.

Пахло утренней свежестью и влажными раскаленными камнями. Так пахнут звезды и путь между ними, теперь я это знаю. Других ощущений не было. Только ненавязчивые воспоминания о блаженной свободе, невесомости и безмолвии пребывания в маминой утробе. И понимание, что никакой разницы между двумя этими состояниями, в общем-то, нет.

Я старался, как мог, не наступать на небесные тела и уворачиваться от астероидов и метеоритов; обходить Черные Дыры и не сходить с Млечного Пути. О возвращении я не думал. Моя голубая планета осталась далеко позади, и я уже не был уверен, что смогу отыскать ее среди миллиона таких же серо-голубых песчинок и пары сотен горячих футбольных мячиков. Не помню, чтобы меня это огорчало.

Когда Сириус остался далеко позади, я увидел их. Наверное, это и были Боги, которыми так любят пугать проповедники и священники нерадивую паству, каждый – свою. И я ничем от них не отличался.

Разве что света в них было больше. Точнее они были светом больше, чем я. Не могу объяснить по-другому.

Их было несколько. Они столпились вокруг чего-то почти плечом к плечу. И меня заметили не сразу. Зато я хорошо видел, как они общались: молча, обменивались не словами, а световыми частицами (попробуйте представить процесс обмена светом между двумя настольными лампами, поставленными одна напротив другой – как-то так) и являли собой единое целое, разделившееся на отдельные части только при моем приближении.

– Наш спор окончен, – рассмеялся один из них, перейдя на доступную моему понимаю речь. – Новенький пусть и раскручивает.

– Согласны, – вспыхнули остальные (ну а как еще объяснить, если они не сказали это вслух, а именно «вспыхнули» слегка и все разом?!).

– Что раскручивает? – поинтересовался я.

– Юлу когда-нибудь видел? – спросил меня кто-то из них.

– Да…

– Новорожденная Галактика очень напоминает игрушку маленьких богов. С той лишь разницей, что у нее нет ручки, на которую нужно надавить. Подойди ближе.

Я сделал несколько шагов и узрел, наконец, предмет шутливого спора этих невероятных существ. Темная округлая пустота Черной Дыры, изогнутые лучи цепей созвездий, вяло мерцающие солнца, отсутствие движения, отсутствие жизни, неподвижность. Я понял, чего они хотят.

– И как это раскрутить? – поинтересовался я.

– Своим желанием, – рассмеялись один.

– Захоти и направь силу своего желания в центр. Закрутится, как миленькая, – радостно сообщил второй.

– А почему я?

– А почему нет?.. – удивился третий. – Мы этим занимаемся постоянно. От скуки уже спорим кому из нас, а тут ты… Не воспользоваться таким случаем…

– Я понял, – улыбнулся я и закрыл глаза. Сосредоточился…

– Эй-эй, не так быстро, – услышал я восхищенный возглас. – Больше силы, но меньше напора… Черная Дыра – ось этой центробежности, туда и направляй… Так. Теперь больше порядка и плавности… Почувствуй себя частью этой Галактики, тогда сможешь нащупать ее внутреннюю гармонию… Созвездия не должны висеть без дела, они как лопасти вертолета вокруг центра… Теперь каждую Звездную Систему в отдельности… Нет, в другую сторону… Все, свершилось! Для первого раза – просто прекрасно!

– Вот видишь, а ты боялся, – усмехнулся второй.

– Рутина, – выдохнул третий.

– А для чего еще…, – вдохнул четвертый.

Потом я стал частью их целого, мы неслись куда-то световым ветром, останавливались, закручивали очередную галактику, и снова неслись. Когда мы разделялись, я чувствовал легкую тревогу, когда снова соединялись – сочастие и радость. И так долго, живительно бесконечно, а потом…

– У него нет больше силы, – сочувственно сказал один. Не видел кто из них, способности воспринимать хватало только на то, чтобы слышать.

– Наверное, надо было ему сначала окрепнуть, – шепнул второй.

– Все дело в том, что он все еще не расстался с мыслью о планете, на которой свершался, – возразил третий.

– Согласен, скорее всего, там остался кто-то, кто ему очень дорог. Может быть, попросить помощь других? – задумчиво прошелестел четвертый.

– Вряд ли поможет, – выдохнул первый. – Ему необходимо восполнить запас утраченной силы… Или разлюбить.

Помню как я падал и уменьшался, как от скорости и метаморфоз кружилась голова, а перед глазами вертелись звезды, на этот раз вовсе не космические тела, хотя…

Помню ощущение тяжести, боли и невероятно сильного давления по всей поверхности тела, помню громкий звук, с которым стукнулось о пол мое падающее с кровати тело и совершенно невыносимый яркий вольфрамовый свет ночника.

И успокаивающее поглаживание сына по волосам, и его синие глаза, полные тревоги. И его заливистый смех облегчения спустя всего секунду.

– Ты где был так долго, папа?..

Sechs. Sieben. Dreizehn. Achtzehn. Zwanzig sieben

Совершить чудо для других – гораздо легче, чем сотворить хотя бы маленькое чудо для себя…

Если бы я только мог, я бы сделал это еще двадцать семь лет назад, когда питался одной морковкой с колхозного поля всю осень, зиму и весну… Ветер политических перемен обернулся для меня тогда яростным цунами, сметающем все, к чему я привык. Тогда я еле сдерживался, чтобы не повесить заработанный потом и головными болями диплом института народного хозяйства на самое видное место в деревянном домике, рядом с пустым огородом. До сих пор этот ярко-оранжевый ни в чем не повинный, в сущности, корнеплод, вызывает во мне рвотный рефлекс, если конечно не в борще и его не видно.

А между тем, приблизительно в тот же год, я придумал байку и рассказал своему отчаявшемуся приятелю, чью шею только вынул с петли, что в заброшенном доме за старым кладбищем, раньше жил беглый офицер белой армии. Прежде, чем его родовое поместье было стерто с лица земли коварным адским пламенем, вызванным заклинаниями и спичкой юного большевика в буденовке, он успел достать из сейфа фамильный, древний, размером с перепелиное яйцо, розовый бриллиант своей бабушки. Я живописал во всех подробностях и красках, как этот беляк тикал по украинским лесам, скрывался от бендеровцев у нежной польской пани, зачем-то сбежавшей из Польши на Украину перед самой первой мировой. И как потом выкупил за мамин крестик дом в нашем захолустье, украв предварительно форму одного из тех, кто поклонялся великому гуру Ульянову. Иначе скрыть голубую кровь, текущую по его жилам было нереально.

Я распылялся три часа. Ровно столько времени понадобилось для того, что мой приятель, во-первых, напрочь выкинул из головы мысли о, все еще висящей под потолком петле, и во-вторых утвердился в мысли, что розовый бриллиант, стоящий бешеных денег, все еще спрятан где-то в том доме. Слава богу, что он не додумался поинтересоваться у меня, почему я до сих пор не нашел драгоценность. Как-то этот факт прошел мимо него. И, слава богу. Потому что в том самом доме, именно этот мой приятель, нашел мешочек с золотыми монетами екатерининских времен. Как он туда попал… И как он сохранился до тех пор… Вопрос не ко мне, а к работникам небесной канцелярии.

Я мог бы совершить для себя хотя бы малюсенькое чудо восемнадцать лет назад, когда не хотел покидать родину, но бежал от безысходности и бардака в фатерляндию… Сменил старый дом моих родителей на махонькую квартиру и пособие, а отсутствие единомышленников на одиночество. Как мне тогда казалось это – единственный способ избежать еще большей нищеты. Творилось черт знает что. Люди превратились в животных. Путали свободу со вседозволенностью, демократию с анархией, достаток с крайней формой мани-мании.

Знал бы я…

Знал бы я тогда, что морковь, посаженная обветренными руками брата и школьных приятелей, не покинувших родную дыру в срок и поэтому оставшихся до конца жизни копаться в земле – слаще в мириады раз, чем шоколад, вымешанный чистенькими ручками кондитерши, что живет через улицу. Эта улыбчивая дюссельдорфская фрау всегда заворачивает для меня в бумажный пакет ровно семь маленьких плиток. А восьмую, хитро подмигнув, опускает в зазор декольте меж своих пышных грудей.

Около семи месяцев назад, эта милая кондитерша, хлюпала носом за стойкой, размазывая голубые тени по своему розовощекому личику. Пока она со мной флиртует, мне нет дела до ее нимфоманских амбиций, но женские слезы – именно тот единственный рычаг, который пригоден для управления моим, сосредоточенным на любимой женушке, вниманием. И как бюрген меня раскусила, ума ни приложу.

Я сменил равнодушие на милость и поинтересовался у несчастной жертвы эмансипации, в чем дело. Конечно, мне пришлось выслушать нудную историю об очередном испарившемся в объятиях горгоны Персее. Мне также пришлось срочным образом при помощи древней хиромантической практики, которой я владею в той же мере, в какой владею управлением звездолета, убеждать ее, что не позднее, чем к завтрашнему полудню, Фортуна Семейного Очага сжалится над ней и явит ей прекрасного принца на белом мерседесе. Сейчас фрау все еще флиртует со мной, но уже по привычке. По той же привычке, по которой не захотела отказаться от своей маленькой кондитерской, хоть и переехала в шикарное поместье своего нового мужа. Впрочем, у нее есть машина. Не мерседес конечно, но до своего магазинчика она добирается всего за полчаса.

Если бы я мог совершить чудо для себя… Я бы сделал это еще восемь лет назад, когда старшая дочь покинула нас, изменив умеренно-влажному климату тяжкообретенной фатерляндии с жарким ветром побережья Мертвого моря. Ее мальчишек, своих внуков, я до сих пор видел только на фотографии. На фотографиях – свадьбу дочери, на фотографиях – только что родившегося старшего, а потом и младшего внуков, крестины, семейные обеды… Их первый, второй, третий и все последующие дни рождения… Футбольные матчи мальчишек – застывшие мгновения полета над землей в попытке поймать мяч… Все на фотографиях…

Но именно при помощи фотографии я вылечил когда-то одну иппохондричную проводницу в поезде Киев-Одесса.

Она была уверена, что у нее страшная, невиданная доселе хворь. Боязнь резиновых шлепок. Их обычно используют пассажиры поездов и спортсмены в душевых. Проблема в том, что эта невинная в сущности блажь, заставляла бедняжку обливаться холодным потом и терять сознание при всякой случайной встрече с монстром из семейства полимерных. Если же она случайно о него спотыкалась, неделя горячечного бреда была обеспечена. Я вошел в ее положение и попросил фотографию.

Пока проводница искала свою миниатюрную копию, я одолжил у соседа по купе китайский перочинный нож, украшенный уродливыми разноцветными стекляшками. Кто-то считал подобное издевательство дизайнерским шедевром. Покопавшись в сумке, я нашел огарок свечи, который для чего-то спер из гостиницы. И там же, не случайно, а специально, откопался костюм для Хэллоуина. Я вез его своей старшей дочери в подарок. Накидка зловещего Дедушки Мороза из Ку-клус-клана с капюшоном с прорезями для глаз. Нереально прекрасного черного цвета. Все это безобразие я нацепил прямо поверх спортивного костюма. Сосед мой угорал на верхней полке, но я сделал предупреждающий жест указательным пальцем правой руки и натянул капюшон на лицо. Нож, блюдце и свеча стояли на столе.

Проводница принесла мне маленькую карточку, предназначенную скорее всего для паспорта. Моего вида она не испугалась, как ни странно, лишь слегка вскрикнула, прикрыв рот ладонью. Пришлось приподнять верх накидки, чтобы она успокоилась. Я объяснил ей сперва, что я – потомственный маг Школы Огарка и Кинжала, и что сейчас буду совершать зловещий обряд избавления ее от страха резиновых шлепок. Она кивнула и присела напротив меня, уложив подбородок на ладони. Сосед погасил свет. Я зажег свечу. Положил ладонь на фото и начал говорить невиданные ни одному из писателей словарей звукосочетания. Сквозняк потушил свечу. Я сказал ей, что это злой полимерный демон не дает закончить обряд. Она понимающе кивнула и я продолжил. Через пять минут завываний, я поджег влажную от моих ладоней фотографию, а пепел струсил на кусочек бумаги и строго наказал проводнице закопать его в гравий между рельс на первой же остановке. Утром проводница призналась, что на рассвете первый раз смогла пройти по соседнему пладскартному вагону без содроганий.

Если бы я мог совершить для себя хотя бы малюсенькое, хоть самое завалящее, чудочко…

Я бы не стоял час назад как последний болван у окошка ларька на автобусной остановке и не водил бы старенькой, еще советской, шариковой ручкой по ярко-красным цифрам на лотерейном билете. Один евро – такова цена надежды. Не на выигрыш, а на то, что когда-нибудь я смогу увидеть своих внуков и обнять старшую дочь. На то, что когда-нибудь я вернусь на родину, построю большой белый дом с красной черепичной крышей на берегу Волги, заберу туда своих дочерей с их семьями, и смогу, наконец, каждое утро вдыхать сладковатый аромат сосен, меда, речной воды и покоя.

Я купил надежду. За одно евро. Сорок третий раз. И чуть не опоздал включить телевизор. Вижу длинноногую бюрген со сладострастной улыбкой на кукольном личике. И слышу ее нежный голосок повторяющий комбинацию чисел:

– Sechs. Sieben. Dreizehn. Achtzehn. Zwanzig sieben. Vierzig drei… Und endlich. Acht!!! Auslosung ist beendet.

Святые покровители!..

И будет дождь, и будет радуга

Лето случилось уж слишком засушливое. Даже в моем родном городе, где температура выше +25 приравнивается к натуральному чуду, а дожди шесть месяцев в году, напротив, вполне нормальное явление. Жители к нему уже давным-давно привыкли и считают глупым менять свои привычки учиться и работать из-за почти круглосуточно льющейся с небес воды. А вот я уже успела отвыкнуть. Ехала навестить маму и заранее готовилась задумчиво вздыхать у окна, положив подбородок на ладони. А вместо этого мне пришлось срочным образом покупать соломенную шляпу, чтобы хоть как-то пережить отсутствие любимых солнечных очков и банданы, купленных в свое время на побережье Италии и благополучно оставленных за гипотетической ненадобностью дома.

Живу я в приморском городке и практически не расстаюсь с ними: это одни из тех повседневных вещей, без которых почему-то себя не мыслишь, хотя казалось бы… Но подарков для мамы было столько, что уложив на них необходимый минимум, и с трудом застегнув молнию сумки на колесах, во внешний карман уместился только кошелек и мобильный – какие уж тут очки, и тем более бандана… Меня это не то чтобы слишком огорчило, скорее, позабавило и ввело в глубокомысленную задумчивость (да, ту, что англичане называют таким страшным в советские времена словом «speculation») секунд на пять. Много для такой мелочи. Примерно столько же я потратила на осмысливание, совершенно не вязавшегося с моими детскими представлениями и воспоминаниями юности о родном городе, раскаленного асфальта и неподвижного горячего воздуха. Не только в пределах небольшого вокзала, но и за ними.

Я не долго мучилась состоянием когнитивного диссонанса. Поставила точку, выдохнув:

– Странно, конечно, но каких только чудес в жизни не случается…

Потом, уже ни времени, ни желания удивляться городу, также морально неподготовленному к жаре, как и я, не было.

Первый день я рассказывала маме о своей свободной, творческой и полной всякого разного жизни. Второй день мама о своей – трудной личной бизнес-эмансипированной судьбе, несколько раз я даже услышала обещание познакомиться с Толиком, по статусу бойфрендом, по сути – замом. Третий день мы просто занимались обновлением моего скудного, мальчишески – подросткового гардероба. Причем я кричала: «в этом я буду ходить только лет через двадцать, когда повзрослею и поумнею», мама: «тебя же юноши за своего пацана принимают, как же ты замуж выйдешь» – полный конфликт поколений, в общем. Поэтому на покупки ушло несколько больше времени, чем я втайне надеялась. И только на четвертый – и предпоследний – день я наконец-то выбралась погулять.

Первое, что я сделала, воплотила свое юношеское желание. И не где-нибудь, а прямо на детской карусели под окнами собственной квартиры. Выкурила тоненькую сигарету. Курить не слишком хотелось, но вот покурить чуть ли ни на маминых глазах – очень. Дурацкое желание, не спорю. Но дурацких желаний нет разве что у Богов, и то – не факт. Мама так и не успела в свое время узнать о том, что меня уже успели научить курить, а, уехав, занявшись деятельностью более интеллектуальной и интересной, я бросила. Почти. Как все, кто попробовав первый раз сигарету или бокал пива, сразу не решили что это «гадость редкостная» и не выплюнули.

А потом меня понесло. Сначала по стоптанной, мною в том числе, травянистой земляной тропинке, ведущей в школу, до сих пор не заасфальтированной. Мимо родных пенат к рынку, почему-то называемому «пятачком», мимо входа в студию кукольного театра, где мы сами шили кукол и придумывали сценарии представлений, мимо хореографической школы… Я несколько раз просила маму отдать меня на балет, но каждый раз слышала ее категорический отказ:

– Захотела искалеченной судьбы, уродливых ног, боли в суставах и растущих то и дело шпор? Без меня, деточка, я в этом не участвую.

Уж кто-кто, а мама знала о чем говорила. Еле отбилась от высшего хореографического училища в свое время.

Потом, мимо парка, где меня первый раз поцеловал мальчик из параллельного класса, мимо кинотеатра «Спутник», где кроме «Ну погоди!», «Кин-дза-дза», «Заклятия долины змей» и «Полета навигатора» больше ничего не показывали, но мы с компанией однокашников все равно посещали все субботние сеансы подряд.

Мимо. Все мимо и мимо. Просто шла, отдавая дань своему радужному детству, вопреки тридцатипятиградусной жаре и полному отсутствию движения воздуха. По раскаленным бетонным плитам парка, поросшим чахлой желтой травой, по неестественно потрескавшейся земле пустыря сразу за, еще при моем детстве, поломанными аттракционами.

Не знаю, сколько времени в этом городке не было дождя, нужно будет у мамы поинтересоваться… Деревья – уныло выжженные, люди – лениво-вымученные, стая бездомных собак, мимо которой я прошла с небольшой опаской, и та – меланхолично-дружно даже ухом не повела. Страсти-то какие… И все равно – с каждым шагом, с каждым смутно знакомым прохожим, я чувствую как оживают и расцветают всеми цветами радуги картинки моего светлого и потерянного детства. Многое уже забылось, многое, напротив, не забудется никогда.

Светлая ему память и новое воплощение.

О Господи, это еще что такое? В пяти шагах от меня стоит старое заржавелое «Солнышко» – качели с люлькой, делающие полный оборот на триста шестьдесят градусов сверху вниз, единственные, которые сломались не ранее, чем я вышла из возраста любителей подобных душещипательных аттракционов. В люльке, полусидя-полулежа, сидит замурзанный ребенок, лет шести. Взгляд у него совсем не ребячий – таким взглядом смотрит человек, полностью утративший не только веру в людей, но и в то, что жизнь – не воплощенный ад, хотя бы иногда. Губки поджаты, да и синюшные какие-то – голодный он что ли? Смотрит куда-то под мои ноги, но меня не замечает. Играет желваками, хлопает ресницами…

Медленно, стараясь не спугнуть мальчишку, этого новоявленного маугли, подхожу к качели, открываю железную калитку, достающую мне до пояса и сажусь на корточки.

– Меня зовут Ира.

Не реагирует.

– Где твои родители?

Отвернулся.

– Ты голодный?

Съежился, положил головку на колени.

– Пойдешь со мной?

Молчит. Пробую взять его за руку.

Не одергивает – уже хорошо. Помогаю ему подняться на ножки. Не такой уж он и маленький оказался. Худой просто. Его взлохмаченная головка достает мне почти до плеча, хотя я конечно далеко не Клаудиа Шиффер.

– Пойдем, – говорю. – Буду тебя кормить.

Задумался, а потом сжал крепче мою руку, и мы пошли искать хотя бы какую-то забегаловку, пусть даже уличную, лишь бы там продавали не только пиво. Уже почти у железных ворот парка, ведущих на улицу, нас догнал дедушка. Откуда он взялся? Думаю что из вон той билетной кассы, больше вроде бы не откуда.

– Куда пацана ведешь? – крикнул.

– Кормиться. А что? Вы его знаете?

– Кормится это дело. Он уже третий месяц по парку ошивается. Прогоняю – возвращается. Его сердобольные старушки из окрестных домов покармливают.

– А где его родители?

– Да кто ж его знает!.. Город наш все-таки не маленький… Ты не цацкайся с ним особо – вдруг он больной, какой!

– Не волнуйтесь, – раздражено киваю и иду восвояси. То же мне – здоровый нашелся. У деда этого – нос свекольного цвета и щеки опухшие. То ли пьет много, то ли много пьет.

Мальчишка молчит всю дорогу, да и после того, как мы спустя минут десять находим более-менее приличное заведение с вывеской «Домашняя кухня», присаживаемся за столик и я заказываю тарелку борща, вареники с картошкой, компот – ему и чашку кофе-гляссе – себе, он не становиться более разговорчивым. Ест как-то уж слишком вяло, будто и не голодный вовсе. В конце концов, и вовсе перестает ковыряться ложкой в тарелке борща, выпивает компот одним махом и смотрит на меня. Серьезно так. А в глазах блеск какой-то нездоровый.

– Ты не болен, часом? – спрашиваю.

Ответа, как и следовало ожидать, не последовало и я просто протянула руку и дотронулась до его лба. Да уж… Тридцать девять – не меньше. И что теперь с ним делать – в больницу вести? Так не примут, наверное, а если и примут, вряд лечить станут, сразу в детский дом какой-нибудь сдадут.

– Покажи горло, – попросила я его.

Училась-то я в медицинском, не на врача, правда, на психолога, и то недолго, но в принципе два курса общего медицинского и специального психологического не прошли даром. Кое-как простуду от ветрянки и психоз от невроза отличу. Давно уже занимаюсь живописью и арт-терапией, но образование из песни не выкинешь.

Ангина. Огромный багровый гнойник с белым кольцом вокруг – что-то в этом роде я подозревала. Придется лечить, а потом уж расспрашивать и думать что дальше.

– Пошли-ка, – говорю. – В аптеку, на рынок и домой.

На секунду в глазах мальчишки явственно читается удивление, но разговорчивей он от этого не становится. Ладно, может немой… Лечить-то все равно нужно.

– Дочь, ты что незаметно родила ребенка, сдала его в детский дом, а сейчас у тебя проснулись материнские чувства и ты решила познакомить меня с внуком? – протараторила мамуля едва за нами закрылась входная дверь.

Я не сдержала улыбки.

Мама… В своем репертуаре. Иногда мне кажется, что я взрослее ее…

– Ребенка нужно лечить, – бросила я, скидывая босоножки. – И еще неплохо было бы найти его родителей.

Тут мальчишка хватает меня за руку, отрицательно трясет головой, я читаю мольбу и нескрываемый животный ужас на его замурзанном личике. Что ж происходит-то?..

Мама удивленно приподнимает бровь, а вслух говорит:

– Ну, ну, милый, не хочешь родителей – не нужно. Сейчас будем полоскать горло и пить чай с малиной и медом. Уложи его пока в свою кровать, Ириш… Хотя наверное сначала – горячая ванна.

– Я позвоню Толику, у него брат – частный сыщик, может, поможет, – шепчет она мне на ухо.

Киваю.

Полчаса спустя выкупав, натянув на малыша свои джинсы и рубашку (и те и другие пришлось подкатать, но в остальном моя одежда была практически его размера, неужели я такая худосочная… ужас), уложив в постель и тщательно проследив, чтобы он выпил чай, посидев с ним, пока он не уснул, иду на кухню пить кофе. Мама задумчиво крутит в руке мобильный.

– Нужна его фотография, – говорит. – Может объяснишь мне, откуда он взялся? Я конечно ничего не имею против, но мне же интересно.

– В парке в люльке нашла. Жалко стало.

– Ааа, – неопределенно протянула мама. – Так бы сразу и сказала. А я-то надеялась…

– На что? – смеюсь.

– На чудо, – улыбнулась она. – Мне, несмотря на мое стройное тело и молодое лицо, ужасно хочется стать бабушкой.

– Мам, ну ты нашла кому мозги компостировать, – смеюсь. – Какой бабушкой? Ты же на своей работе днюешь и ночуешь, странно, что вообще додумалась взять отпуск на эти четыре дня… И потом, как только станешь официальной бабушкой, Толик твой станет неофициальным дедушкой – как тебе такое развитие событий?

– Смешно, – улыбается мама. – Толик – дедушка – это нонсенс, за ним самим еще глаз да глаз, того и гляди, поесть забудет.

Из комнаты доноситься приглушенный стон мальчишки. Мы с мамой как по команде вскакиваем и мчимся в детскую. Одеяло сбросил, рубашка промокла от пота, развернулся чуть ли на сто восемьдесят градусов: на ту сторону кровати, где были его ножки, да еще и в позе зародыша. Спит и стонет – бедняга. Накрываем его одеялом и идем допивать кофе.

– Проснется, будем фотографировать, – заключает мама.

– Может не нужно…

– Ты предлагаешь его усыновить, что ли?

– Да нет, просто не хочет ребенок к родителям, мало ли, может, они били его… Нужно в милицию позвонить. Вдруг его ищут. Бабушка какая-нибудь или тетя…

– Эх, Ириш, давно ты, как я погляжу, с местной милицией не связывалась… Точнее никогда… Лучше подождем, что Толика брат скажет.

– Ладно, – пожимаю плечами.

Достаю из сумки Никон, показываю маме фотки с моей последней выставки. Детки-аутисты рисовали, нужно было благотворительные взносы им на интернат собрать, а их немного абстрактные картинки продавались на удивление легко. Аутистов редко держат дома – слишком уж индивидуальный подход им нужен. Работать с ними возможно только при помощи красок и звуков. Прикосновений они боятся, говорить не хотят. Все это я и объясняю маме по ходу дела.

Мальчик проснулся и беззвучно лежал, аж пока мы с мамой не решили проверить как он. Температура спала немного – лучше, чем было, но хуже, чем могло бы быть. Посадили его, сфотографировали.

Накормили бульоном, дали лекарство, снова уложили. Говорить он не пытался. Вяло переводил взгляд то на меня, то на маму, в зависимости от того, кто из нас в данную минуту был с ним на связи. Жесткость во взгляде, напряжение загнанного подранка не пропала полностью, сокрылась до времени за отрешенностью. То, что он нас не боится – это хорошо, но его равнодушие не свойственно восьмилетнему ребенку (приблизительно такой возраст я ему приписала исходя из роста и чего-то там еще). Дети его возраста когда болеют, капризничают, требуют внимания, ласки, тут же сообщают «что ты делаешь, я уже большой, справлюсь сам», балуются, не слишком любят пить лекарство, хотят мультиков и компьютерных игр, независимости и футбола… Непонятный случай.

– Что делать будем, у тебя поезд завтра? – поинтересовалась мама.

– Что-что, отпуск продлевать, не могу же я тебя бросить одну с ребенком, я же не папа, – улыбнулась я.

– Да ты, слава богу – не он, – рассмеялась моя мамуля.

Обиды на отца она не держала. Он был женат, когда они познакомились, она была девочкой совсем, он – ее преподавателем по экономике. Она влюбилась, он развлекался – обычная история. Но в отличие от других участниц подобных историй, мама изначально не строила иллюзий на его счет, они ей, видимо, вообще не свойственны. Их отношения длились полгода. Когда она сказала ему, что беременна, он погладил ее по головке, поинтересовался, что она будет делать, услышал «рожать», покровительственно бросил на стол сумму, должную внушить маме уважение к его щедрости, и пропал в огне новой страсти как стойкий оловянный солдат. Так и живем.

Вечером третьего дня мальчик наш, можно сказать, выздоровел, но жизни в нем от этого больше не стало. Лежит на кровати, перелистывает книгу за книгой (мы так и не поняли, умеет ли он читать), вряд ли вглядываясь в текст, останавливая взгляд только на редких картинках в «Робинзоне Крузо», «Айвенго», «Острове сокровищ» и незаметно как-то, чтобы они уж слишком были ему интересны. Решила рассказать ему сказку, вдруг поможет.

– Далеко-далеко отсюда, за тридевять земель за десяток морей, на острове посреди океана стоит чудесный город. Люди в нем живут добрые и работящие. Сажают хлеб, пекут лепешки, варят смородиновое варенье и огромные драконы-леденцы на палочках. Зимой катаются на санях, летом – слонах, осенью – на пони, весной – на плотах по реке, разбивающей остров на две части ровно посередине.

Так уж повелось, что сдружились островитяне с животными и птицами, научились разговаривать на их языке, и звери, и наземные и небесные, платят им сторицей – рассказывают истории и поют песни.

Но однажды случилась беда. Приехал на остров незнакомец. Жители приняли его радушно, также как привыкли принимать всех редких гостей. Но недобрые помыслы оказались у приезжего. Он поселился в отдалении. Начал зверей отлавливать и птиц стрелять себе в пищу.

Но это полбеды, беда пришла, когда он научил почти всех островитян мужчин употреблять подобную пищу. Не съев на обед кусочка животного, мужчины сначала долго злились, потом слабели и не могли работать. Так что приходилось им бегать с ножом да луком за бедными беззащитными зверями. Да наступило время, когда охота стала не только необходимостью, но еще и развлечением, демонстрацией силы и ловкости.

Обиделись и испугались звери и перестали говорить с людьми и рассказывать им свои истории. Птицы оказались менее обидчивы, менее пугливы – они продолжали напевать песни, но так, чтобы те, кто их слушает, не понял о чем они.

Но самое главное, что незнакомец этот оказался чародеем в изгнании. Король страны, в которой он родился и процветал, уличил его во вредительстве глупом, а потому беспощадном. То, что чародей развлекался по ночам мелкими пакостями, никого особо не волновало – просто немного жизнь отравляло. Скажем, пройдет кудесник мимо коня, крылья ему нарастит, сядет потом на скакуна хозяин, да в небо взлетает и вопит потом полночи на всю округу. Или завидит издалека юношу, спешащего на свидание с букетом цветов, возьмет, проведет рукой, и аромат у букета становиться не только непривлекательной помесью бензина с тухлыми яйцами, но еще и ядовитой и лечат потом молодые животы, вместо того, чтобы миловаться. Или скажем однажды, когда особо делать нечего было, взял чародей и взбурлил воду во всех колодцах, стала она крепкой и горькой как напитки для разгона крови. Все бы ничего, но дети-то не привыкшие к ним. Одни плакали сутки – пить хотели, другие – хохотали как безумцы и спать не могли. Чародей порадовался да и прекратил издевательства, поэтому в тот раз за пакости его никто не успел наказать – все пьяны были, включая короля и младенцев.

Но однажды взял чародей и всех прекрасных девушек попревращал в лягушек пятнистых. И пошел шорох по королевству. Юноши, решившие взять в жены не просто девушку, а именно прекрасную, должны были изловить на Черных Болотах лягушку, жениться на ней и поцеловать. Иногда после поцелуя пойманное земноводное сбрасывало свою пупырчатую шкурку и превращалось-таки в прекрасную девушку, но многим из юношей не так везло: в сети попадались обычные, незаколдованные, и им так и приходилось до старости быть женатыми на лягушках. Такой вот злобный чародей приехал на остров. Деваться-то ему больше некуда было – все окрестные и даже дальние королевства, прослышав о чудесничествах колдуна, отказались впускать его на свою территорию. Но наука изгнания не пошла чародею на пользу. Стал он еще более злобным.

Не сиделось ему спокойно, когда все на свете счастливы, обязательно нужно было какую-нибудь пакость затеять. Он и затеял. Долго думал и, наконец, придумал.

Сварил какое-то зелье, присыпал сахарком и стал поить всех деток островитянских своей отравой под видом компота. Зелье, впрочем, оказалось довольно вкусным, немного похожим на смесь кофе с лимонадом. Полюбился этот напиток малышам. Чародей на нем еще и денег заработал. Однако было у этого зелья совсем другое назначение: всякий кто выпивал его, больше никогда не мог заплакать. Казалось бы, что за ерунда – не можешь плакать, ну и не надо.

Но плакать человеку иногда не просто нужно, а даже необходимо, а детям – особенно: со слезами выходит горчинка, не дающая жить и радоваться. А когда хочешь заплакать и не можешь? Сглатываешь горький ком в горле, а он растет, еще сглатываешь – еще больше растет и превращается в бордовый гнойник…

И начали детишки на острове постоянно болеть ангинами. Мамы замучались им компрессы и полоскания мешать. Ангина за ангиной. И еще кое-что – на острове больше не шли дожди ни летом, ни осенью, не весной, и снега как водится тоже стало…

Это потому что дожди – детские слезы, впитанные землей, испаряющиеся в облака и снова падающие на землю. Нет слез – нет дождей. Только ангина. И вот тут-то у островитян и начались огромные проблемы. Если нет дождей, хлеб плохо растет, да и овощи с фруктами. Земля высыхает, а солнце набирает силу. Но не знали они о предназначении детских слез и потому ничего не могли поделать.

И так было на острове до тех пор, пока не собралось войско и не поймало колдуна. Заточили его в высокую каменную башню, отобрали все инструменты и ингредиенты к зельям, даже сушеных пауков и ящериц – и тех отобрали.

Там он и умер в скорости от тоски и невозможности пакостить. И когда это случилось, проклятие чародейское рассеялось. И жизнь на острове пошла своим чередом. Дети плакали, дожди шли, ангины не повторялись. Даже птицы и звери простили своих непутевых сожителей – людей и стали снова рассказывать свои истории и петь песни…

Сказка рассказана, слов во мне осталось разве что чаю предложить, а мальчик мой смотрит мне прямо в глаза и наконец я вижу в его глазах хоть какое-то чувство – удивление. До радости конечно далеко, но хоть так. Интересно, ему что, никто никогда в жизни сказок не рассказывал?

– Я сейчас приду, – говорю ему. – Хочешь чаю?

Ноль реакции. Снова этот отсутствующий взгляд сумасшедшего математика решающего теорему Ферма. Есть небольшое подозрение, что, если он не в шоке от чего-то, тогда у него, скорее всего диагноз, тот самый, с которым я вот уже пять лет беспробудно борюсь – аутизм. Психологу его нужно будет показать, настоящему, моих знаний хватает только на то, чтобы подозревать, что что-то не так. Зря я конечно в свое время не доучилась, но уж слишком велико было мое желание рисовать, не отвлекаясь на такие мелочи как медпсихология. И все равно занимаюсь психотерапией, хоть и арт, хоть и косвенно.

Мама сидит на кухне и задумчиво пыхтит своей R1.

– Дай и мене, – прошу. Удивляется, но протягивает мне пачку и зажигалку.

– Брат Толика не звонил? – спрашиваю.

– Рано еще, позвонит, не волнуйся.

– О чем задумалась, мам? – улыбаюсь. Уж очень редко моя мамуля впадает в подобные медитации, это больше мое свойство.

– О найденыше твоем, – отвечает, выпуская кольцо дыма. – Даже если найдутся его родители, мало ли кем они окажутся. Еще думаю – а не сбежал ли он случайно с интерната, он на улице Комарова находиться. Не так далеко чтобы не добраться до парка аттракционов, но и не так близко, чтобы мальчика могли сразу найти. С другой стороны, интернатовские – более разговорчивые и не такие вялые. Мы несколько раз были там с Толиком – технику им завозили в качестве материальной помощи, игрушки, одежду, пообщались немного. Директриса там – огонь – из-под земли бы достала.

– Разберемся, мамуль, – улыбаюсь. – Твой бизнес там без тебя не загнется, случаем?

– Может и загнется, – пожимает она плечами, – новый завертим.

И мы дружно хохочем, пока нас не прерывает телефонный звонок.

– Будет через час, – коротко сообщает мама. От веселья не осталось ни следа, она предельно собрана и серьезна.

– Детектив? – уточняю.

– Да, зовут Сергей. Будь готова к любому исходу, девочка моя.

– Ладно, – улыбаюсь. – Пойду тогда на всякий случай коньяка куплю.

Мамин смех я слышала, пока за мной не закрылись двери лифта.

Я действительно отправилась за коньяком. В мамином баре обитает только мартини всевозможных сортов и разновидностей, ничего кроме него мамуля на дух не переносит, а Сергей – мужик, не будет он это приторное зелье дегустировать.

Истошные полукрики-полувизги мальчика я услышала еще с улицы. Взбегаю на третий этаж по лестнице на одном дыхании и врываюсь в квартиру. Мама держит бьющегося в истерике мальчугана, повторяющего сквозь всхлипы одно и тоже:

– И-ра, И-ра… – в его личике явственно читается ужас.

Передаю маме пакет и сажусь рядом, обнимаю его, поглаживаю по спине:

– Я здесь, родной, чего ты испугался? Кушать будешь? Пить? Ну, что, что с тобой, милый… – О, господи…

Мальчик в моих объятиях затих, перестал вздрагивать, но на вопросы мои отвечать не стал. Я покачала его немного, как маленького – что еще с ним делать?.. – и потихоньку отвела на кухню.

Борщ он ел вяло, к бутерброду с мясом вообще не притронулся, а компота, напротив, выпил три чашки подряд и снова отрешился от сущего. Но руки моей так и не отпустил, ни пока ел, ни позже, когда я вела его обратно в кровать.

– Давай будем рисовать, – обращаюсь к нему. Глядит исподлобья. – Я буду рисовать тебя, а ты будешь рисовать… что захочешь, в общем, то и будешь, хорошо?

Молчит. Ладно, можем и помолчать. В конце концов настоящая дружба рождается в молчании – так я думала в детстве, так думаю и сейчас. Коробку с пастелью и альбомы приходиться положить прямо на кровать. Мальчик задумчиво берет мелок тоненькими пальчиками, вертит его, сосредоточенно разглядывает альбом, который я открыла с чистой страницы. Осторожно проводит желтой пастелью по шероховатой поверхности листа. Потом пальцем. Снова мелком.

– Позвонил Сергей, сказал, что задерживается на час-полтора, совсем забыла тебе сказать, – заглянула мама в комнату и улыбнулась. Мы с мальчуганом сидели на кровати в позе лотоса, друг напротив друга с альбомами на коленях и пастелью в руке. – Испугалась за него, все из головы повылетало.

– Ничего, мамуль, подождем. Смотри, мы сейчас будем рисовать.

Мама кивнула и села в кресло напротив – самая выгодная наблюдательная позиция, между прочим.

Минут десять – пятнадцать мы шуршали пастелью. Я набросала портрет мальчугана и развернула к нему альбом:

– Кто это, ты знаешь?

Поднял взгляд и равнодушно по складам произнес:

– Ни-ки-та.

– Так тебя Никита зовут, – улыбнулась я. Не реагирует. Сосредоточенно выводит разорванные ломаные линии коричневым мелком.

– Что ты рисуешь?

Молчит. Рисунок его – настоящий квадрат Малевича, только кособокий, из неровных нитей – линий. Такой, какой он мог бы быть, если бы Казимир Северинович рисовал его в детстве или в пьяном состоянии, и пастелью, а не маслом.

– Это похоже на ящик или на большую темную коробку, – говорю. – Что в ней?

– Ни-ки-та, – так же равнодушно говорит мальчик.

– Никита сидит в коробке или на коробке?

Даже головы не подымает.

– А может быть в коробке сидит тигр, Никита его поймал и домой везет?

Молчит, рисует, или, если быть точной, сосредоточенно штрихует гипотетический квадрат.

– Не ти-гр, Ни-ки-та, – шепчет, глядя в альбом.

– Никита сам залез в коробку?

Рисует.

– А, может быть, Никиту кто-то в нее посадил?

Взгляд настороженный, исподлобья, губки приоткрываются. Хочет что-то сказать, но либо не умеет, либо не знает, как выразить. Беда с этим мальчуганом. Вроде бы говорить умеет, речь слышит и понимает, но говорить для него – все равно, что гирю пятидесятикилограммовую поднимать: тяжело и смысла нет.

Вроде бы закончил. Вертит альбом перед глазами, рассматривает рисунок. Думает о чем-то. Берет шариковую ручку и почти в самом центре ломаного квадрата проделывает дыру, а потом еще и края этого отверстия разрывает.

– У-бе-жал, – говорит.

– Кто убежал? – спрашиваю.

– Ни-ки-та, – отвечает и просовывает палец в отверстие, которое только что сделал.

– Откуда убежал?

Молчит. Слова, называется, на вес золота – что хочешь, то и делай. Отбросил альбом и лег, облокотившись о подушку. Включаю ему Шрека по DVD, в надежде, что этот бессмысленный культовый мультфильм заинтересует мальчика. Не слишком заметно, конечно, но мой с мамой уход на кухню он воспринял равнодушно.

– Я скоро вернусь, милый, хорошо? – ответа я не услышала, но истерических криков тоже не последовало – и то хлеб.

Не прошло и получаса, Сергей позвонил в дверь. Мы с мамой только и успели, что выпить по чашечке кофе и задуматься о том, как мы дошли до жизни такой.

– Милые барышни, начну по порядку, – начал детектив, усаживаясь за стол, открывая бутылку коньяка, которую мы радушно предоставили в его полное распоряжение.

Мама решила обойтись в этот раз без мартини, а я пью так редко, что многие из моих знакомых до сих пор удивляются, увидев у меня в руках бокал вина. Выпив рюмочку, закусив лимоном и бутербродом, он продолжил: – Мальчика этого зовут Никита.

– Это мы уже выяснили, – бросили мы хором с мамулей и засмеялись от неожиданности.

– Никита Маслов. Родился в нашем городе, восемь лет. Нигде не учился. Родитель у него один – отец, мать умерла при родах. Другие родственники – отсутствуют. Масловы оба детдомовские были.

Папашка – тот еще фрукт, месяц назад пошел по статье – попытка нападения на инкассацию. Он и два его товарища. Причем если бы они серьезно ограбление планировали, а то по пьянке стали на дороге, двухколейке, машина остановилась, попытались палками выбить стекла – бессмыслица какая-то. Водитель вызвал милицию и полетели птенчики в КПЗ как миленькие, а там с ними быстро разобрались. На свободу выйдут не раньше чем через четыре года и то, если будут себя хорошо вести. Но дело не в этом. С головой у этого Маслова что-то явно не в порядке, если бы убил кого, тут же экспертизу психиатрическую организовали бы, а так, по общему судили. Живут они в частном секторе. Соседи рассказывают, что запойный он. Пацана его, Никиту, практически никто никогда не видел. Баба Фрося, что напротив них живет, так та вообще утверждала, что мальчишка умер в младенчестве. Был я там сегодня. Детских вещей в доме нет, игрушек, книжек тоже, я, было, думал, что ошибся. Дом – это вообще страх божий. Крыша проломана, мебели нет, стол кособокий, две кровати и стул. Соседи рассказали, что не раз слышали женские визги, удары и мужские крики, вызывали милицию. Маслов всегда чистым выходил: мол, не я, собутыльники, а метелки, вообще, сами виноваты. Но когда я спустился в подвал…

– Что? – выдохнули мы разом.

– Он там жил, – ответил Сергей.

– Никита? – спрашиваю.

– Никита. Одеяло на земляном полу валяется, свет от уличного фонаря, вонь жуткая. Многое говорит о том, что Маслов сына закрывал и забывал. Еду какую-то кидал как собаке и вся любовь.

– Ужас какой, – мама всплеснула руками.

– На крышке от подвала замок закрыт снаружи, но одна доска выломана. Царапал он ее чем-то, настойчиво царапал, железякой какой-то. Думаю, что когда отец пропал и перестал его кормить, Никита просто-напросто сбежал. Умница, что тут скажешь. Понять не могу, как мальчишке вообще удалось выжить при таком-то папаше… И еще – соседи. Как им что-то там вдруг в ночи покажется, так они сразу в отделение звонить, а мальчишку сколько лет отец терроризировал, так ни сном, ни духом. Вот такая история.

– Что теперь делать? – спрашиваю.

– В детский дом сдавать. – Безапелляционный ответ Сергея заставил меня вздрогнуть, а маму достать сигарету и закурить.

– Так не пойдет, – твердо сказала мама, сделав первую затяжку. – Мальчишка неблагополучен. Не учился, говорит плохо, общаться у него явно желания не возникает. В детдоме его съедят. Нужно что-то решать.

– Я хочу забрать его с собой, – брякнула я и тут же поняла, что так оно и есть.

Наверное, надежды в моем голосе было несколько больше, чем нерешительности, потому что Сергей выпил еще одну рюмку и согласился:

– Для Никиты это было бы самым лучшим выходом. Но. Ты не замужем, усыновить тебе его не дадут. Для оформления опекунства нужно слишком много долгой и нудной бумажной волокиты.

– Это я беру на себя, – сказала мама, выпустив облако дыма.

– Давайте, девочки, что я вам могу присоветовать. Свидетельство о рождении его я не только нашел, но и с собой забрал. Это единственный ваш козырь. И еще деньги, конечно. Надеюсь, у вас получиться. Все, мне пора. Телефон мой знаете, держите меня в курсе.

Сергей тяпнул еще одну рюмку на посошок, закусил бутербродом (и как у него цельный кусок хлеба в рот помещается за один присест, ума не приложу) и откланялся, не забыв достать из кожаного портфеля метрику Никиты. А мы задумались.

– Собирай-ка пацана, пошли по магазинам, проветримся, а потом сядем и будем решать, звонить, добиваться, угрожать утюгами и еловыми шишками, – сказала мама, затушив окурок. Возражать я ей не стала.

Хотя в машине работает кондиционер и открыты окна, воздуха не хватает все равно. Душно. От сидений – и то пар идет. Насколько я успела заметить последнее годы это вполне обычное явление в городе.

Никита всю дорогу ведет себя как мышка. С опаской рассматривает пейзажи за окном Опеля, держит меня за руку, а то и вовсе прижимается к моему плечу лбом. Боится.

– Никитка, – говорю, – мы едем в магазин, одежду купить тебе, игрушки… Какую бы ты игрушку хотел? Или книжку? А может быть, ты хочешь ролики или футбольный мяч? Ты скажи только что.

Ресницами хлопает. Не понимает.

– Тогда ладно. Будешь ходить, по сторонам смотреть, что захочешь, сразу говоришь или пальцем показываешь, хорошо?

Кивок. Аллилуйя, я этого добилась! Какая же я молодец!

– Никит, скажи, ты хотел бы уехать из города?

Удивлен. Задумался. Пожимает плечами.

– А со мной? Мне уезжать нужно через несколько дней. Меня ждет два десятка деток и некоторые из них младше тебя. Мы играем, рисуем, разговариваем. Сказки им рассказываю. Будешь все время с ними и со мной. Поедешь?

Ого. Столько лет терпел и на тебе. Капля за каплей по личику Никиты начинают струиться слезы. Их становиться все больше и больше. Ручками меня обнял, развернул мое лицо к себе и плачет. Миленький мой. Глажу его по волосам, шепчу какие-то глупости. Улыбаться еще не научился, но все к этому идет, я думаю. К его тихим всхлипам и моему шепоту через пару минут добавляется еще один звук – монотонный стук в лобовые стекла. Я не обращаю на него внимания.

– Дождь, – восхищенно протягивает мама, не отрывая внимания от дороги. – Господи, лет пять дождя нормального не было и на тебе! И радуга, смотрите!

Мама паркуется на обочине и мы втроем выходим под теплый летний ливень, чтобы посмотреть радугу, огромную, ясную, на все июльское небо.

Иногда достаточно слез одного единственного ребенка, чтобы растопить каменное сердце Солнца.

Иногда мы остаемся

Там было людно и накурено, в том ресторане с дурацким названием «Консенсус». Развеселые подвыпившие компании разливали хохот и смрад по небольшому, столиков в десять, помещению. А он играл Гершвина на стареньком фортепиано. Вытянувшись по струнке, словно старался быть как можно выше и дальше от всего этого. Его искореженные артритом пальцы летали над клавишами – желтые бабочки над бело-черным полем.

Я вошел в дымный зал с первыми аккордами «Summer time». Шел на звуки, пробираясь сквозь туман к невысокой сцене. Я спешил посмотреть на человека, который выжимает из потрепанного инструмента божественные, неземные, волшебные звуки.

Старик тапер в черном фраке, выглядел как-то неестественно среди люда, наводнившего ресторан. Или скорее наоборот, это мы все казались здесь лишними.

Все столики были заняты. Но я уже и думать не хотел ни о какой еде и тем более выпивке. Жестом показал сонному официанту принести кофе и сел прямо на широкую ступеньку, отделявшую пол и сцену.

Сел лицом к таперу и полуоборотом к залу. Вполне достаточно, чтобы видеть его греческий, почти сократовский, морщинистый профиль и черное родимое пятно в форме полумесяца на левой руке и не видеть того, что происходит в зале.

Впрочем, не было необходимости отворачиваться от реальности, меня итак в ней не было. Звуки и я. Я и звуки. А позже, вообще никакого «я» – только мелодия и «нечто» развеянное осколками по Раю… Я ни секунды не пожалел бы об утраченной в тот момент целостности – еще бы и спасибо сказал. Провести вечность, растворившись в звуках – это почти что бессмертие.

Когда я открыл глаза и оглянулся, зал бесповоротно опустел. Остывший кофе стоял рядом со мной на ступеньке и отражал свет бледной красной лампы, единственной, оставшейся гореть. Музыка звучала гораздо тише прежнего. Возможно, именно это и вернуло меня с небес на землю. Оказалось, что мелодию, которую я в тот момент все еще слышал, играл не тапер, а Некто внутри меня. «Послевкусие рая…», – помню, подумал я в тот момент. Сам же музыкант за фортепиано явно спал – руки его безвольно свисали вниз, а голова покоилась на клавишах, затылком ко мне.

На входе в зал возникла грузная уборщица с ведром в одной руке и шваброй в другой. Она молчала, угрожающе, я без слов понял, что мне предлагают выметаться. На входе в ресторан висела, конечно, табличка «работаем до последнего посетителя», но женщина с метлой всем своим видом показывала, что пора бы уже и честь знать.

Однако не смотря на яростные взгляды уборщицы, я решил что имею право задержаться еще на минуту и отблагодарить тапера. Достал из кармана сто долларов (в тот вечер я был почти богат), но так и застыл, не донеся деньги до кармана его пиджака. Теперь, когда я навис над стариком и мне стало видно его лицо, я заметил, что глаза его широко распахнуты и закатаны к потолку, а рот приоткрыт.

Страх – сильнейший из инстинктов. Я соскочил со сцены, уложившись в пол прыжка, и вынул мобильный. Уборщица непонимающе хлопала белесыми ресницами, но я не стал ей ничего объяснять. Набрал знакомый с детства номер скорой, проорал адрес и просил поторопиться. У меня еще оставалась надежда, что тапер жив. Через полчаса, провожая носилки с наглухо закрытым простыней телом, до меня дошло что все – теперь уже точно.

Я бежал по улице, стараясь не останавливаться, не думать и не оглядываться. Хотел забыться, но мысли одна за другой появлялись и исчезали, не требуя впрочем, от меня осмысления.

Я думал: «Это что же получается, тапер играл до самого последнего своего вздоха только для меня?»… Думал: «Как же так, я мог бы сразу прийти в сознание, как только музыка перестала звучать, и тогда его еще можно было бы спасти»… Думал: «Я даже имени его не знаю».

Последнее что помню, как кричал: «Спасибо», в надежде, что тапер, там, на небесах, меня услышит. Мне было важно, чтобы он услышал, и я старался изо всех сил докричаться до него сквозь шум грозы, разразившейся на предрассветном небе.

Год я обходил «Консенсус» десятой дорогой. Не хотел, чтобы воспоминания о той ночи вернулись. Я хотел помнить только его профиль и Гершвина, льющегося из-под его обезображенных артритом пальцев. Но воспоминания болью отзывались где-то в уголке сердца, маленьком, но значительном, и я старался, как можно дольше их отгонять.

Но сегодня годовщина его смерти. Я не могу не вернуться в тот ресторан. Больше того, я не иду – спешу со всех ног. Сам не знаю почему. Что я надеюсь там найти? Наверное, мне просто хочется отдать сиюминутную дань его мастерству, его жизни. Какой она была – неведомо, но мне почему-то кажется, что хорошей.

Сегодня старенькое фортепиано играет не старый добрый американский джаз, a «Memory» из мюзикла «Cats».

Молоденький музыкант-еврей тщательно перебирает клавиши и старательно соблюдает все правила воспроизведения классических текстов. Играет головой, а не сердцем. Скучно и грустно. Но я останусь здесь до рассвета. Как и тогда.

После ужина, второй чашки кофе и первой рюмки коньяка, заказываю еще две стопки последнего. Одну ставлю напротив себя, накрывая хлебом по христианскому обычаю, другую – осушаю одним глотком. Закрываю глаза, стараясь вспомнить тапера, чья смерть меня так потрясла год назад. Неужели всего год?.. Да уж…

Я сижу за столиком у самого выхода и, наверное, хорошо. Молодой пианист играет так, что если слушать сквозь суету и гвалт гулящего люда, выдержать можно, главное, близко не приближаться. Не открываю глаз, прошу память вернуть меня в самое начало того вечера. Как я присел на ступеньки, как слушал, а главное слышал.

Отчетливо вижу сосредоточенный вдохновенный профиль и пальцы, парящие над инструментом. Явственно слышаться звуки «Summer time». Те самые, годичной давности. Я хотел их вспомнить и услышать вновь – сбылось таки. Спасибо тебе, Боже…

– Рассчитайтесь, пожалуйста, – прогундосил официант. И зачем он появился? Мне было так хорошо, в том дне, в той мелодии…

– Да, пожалуйста, – вздыхаю, протягивая ему указанную в счете сумму и еще немного сверху.

Зал пуст, я снова домечтался до самого закрытия. А Гершвин все еще звучит. Его играет молоденький музыкант за фортепиано. Играет, видимо, для собственного удовольствия: его глаза закрыты, поза выражает расслабленность и негу, только мне кажется, что играет он по-другому. Не так, по-школьняцки правильно и бездушно, как пару часов назад, а так, как играл старый тапер год назад. Так же и ту же мелодию.

Всего на секунду вижу два профиля, вместо одного – старый и молодой, еврейский и греческий… И две пары рук: белые, выхоленные и желтые, изуродованные с черным полумесяцем – родинкой на сморщеной коже. Старик тапер разворачивается ко мне, не отрывая рук от клавишей, и его морщинистое лицо освещает улыбка, счастливая и немного хитрая…

Где-нибудь, когда-нибудь

Карл вошел в город – у тетушки Греты, чей дом на углу Вишневой и Осенней улиц, расцвели фиалки. Все эти годы как бы она за ними не ухаживала, со сколькими флористами не советовалась, все одно – нежно-сиреневые с белым цветы выглядели как засохшая желтая роза. А ведь он говорил ей когда-то: цветы не любят грусти (сухоцветы не в счет), разве что гвоздики. Но как можно не грустить, когда он ушел и некому перед сном рассказывать истории? Хотя…

Грета подозревала, что именно для того, чтобы она научилась не грустить, даже (особенно!) если повод есть, Карл и оставил ее здесь одну на долгие годы. Мол, чтобы впредь неповадно было. И грусть в душе Греты сменялась возмущением.

Но сейчас-то… невозможно дуться, если знаешь, что Карл вот-вот улыбнется с порога и небрежно бросит:

– Кофе не остыл еще, думаю.

Он не шутит. Время не грозит Карлу костлявой кистью. Он не молодеет и не старится. Да и свою бархатную шапочку с кисточкой, раньше такие называли «фески», никогда не снимает; меняет только старомодный пиджак на тяжелый выцветший вишневый халат.

Грета совсем недавно поняла его секрет, а, может, просто думала, что поняла: если выглядишь и улыбаешься изо дня в день одинаково, время перестает тебя замечать. Перестает вслушиваться в твои сказки – ясно ведь, что все все-равно закончится и закончится хорошо – куда интересней за вечностью погоняться, чем считать, сколько зим этот сказочник Карл радуется первому снегу.

Карл улыбается и поправляет – я не сочиняю сказок, я передаю истории, я – историк! А ты, Грета, лучше всех на свете рисуешь на облаках сливок ветер. Да и кофе твой под стать – темнее февральской ночи и пахнет как в гареме у шейха. Шутник.

Грета снова поймала себя на мысли и вздохнула. А ведь Карл учил ее, что думать нужно только в случае крайней необходимости. А куда подевались очки это не повод предаваться сему занятию, это лишняя трата сил.

– Вот скажем, вчера, – улыбался Карл, – ты все удивлялась, откуда над рекой за ночь появился хрустальный мост, а над ним покрова из живых цветов. Просто ты захотела, чтобы он был, но не подумала об этом. Вот он и появился. А если бы подумала, все – никакого моста, никаких цветов.

– Ужас, – Грета вспомнила, как тогда удивилась, и поскорее, пока не начался дождь, поспешила выгулять любимую чашку Карла.

Дождь чашка не очень любила, хотя сам Карл считал, что дождевые капли в кофе, это философский камень, священный Грааль и бог знает что еще. Вот и приходилось подчиняться этому пестрому кусочку глины, заделывать ласковыми словами маленькие трещинки, что образовались от времени, и не ставить на мокрую траву.

Карл повторял, что все в этом мире зависит от этой чашки и кофе, который он выпьет из нее на рассвете. Если в кофе есть корица и утренний туман, тени случайных прохожих и синева облаков, то все будет путем, а если кофе скучный, просто с сахаром и сливками, тогда пиши-пропало. Мир начнет трескаться по швам просто потому, что Грета не выгуляла эту самую чашку и не сварила особенный кофе.

Карл говорил, что он – очень важный человек. Потому что любой мир зиждется на историях. В одном даже есть священная книга, которая начинается так: «вначале было слово». Что истории как подкладка, как множество подкладок, а люди, которые слушают или читают, – не позволяют отдельным нитям отделяться от основной ткани бытия….

Мир, в котором никто не рассказывает историй, похож на ветхое одеяло: вроде бы есть, но уже не совсем на себя похоже и никого не может согреть. А этот мир за окном он только зарождается, ему истории нужны как младенцу молоко мамы. Поэтому не дело Историку сидеть на одном месте, даже если здесь живет Грета.

– Вот ты знаешь, для чего люди путешествуют? – вопрошал Карл, смешивая вопросы с приготовлением кофе. Так оно крепче получалось.

Грета не знала, но пыталась догадаться:

– Для того чтобы собирать истории и рассказывать их? Для того чтобы больше знать о мире в котором живут? А может для того и другого…

– Не только. Не все так просто, – качал головой Карл. – Путешествовать – все равно что залатывать прорехи в реальности. Вот ты знаешь что такое «пингвин»?

– Нет, – Грета пожала плечами. Слово «пин-гвин» на вкус было похоже на кислое молоко.

– И никто в нашем мире не знает, поэтому их здесь и нет, – усмехнулся Карл. А вот, скажем, Большой рынок есть. Но это в масштабах нашего города. А в масштабах всего мира… Ты ведь никогда не была в соседнем городе, он называется Туйян? Нет… Значит для тебя его вроде бы нет, правильно?

– Дда, – неуверенно вторила Грета.

– А вот теперь представь, что в нем никто из наших горожан не был. Для них его тоже, следовательно, не будет существовать, и не далек тот день, когда Туйян может стать частью совсем другого мира, раз о нем никто не знает и не помнит. Это закон человеческого внимания. Пока Нечто есть во внимании, оно существует, а если человек долго не вспоминает о нем – все, нету Нечта, кануло в небытие. А если множество людей сразу забывают или в упор не замечают? А еще столько же при этом выдумывают новые Нечта для собственного развлечения? То-то же. Именно для этого мне, кстати, и нужно время от времени надевать плащ-видимку (никто кроме тебя меня не видит, не только в нашем городе), чтобы обо мне помнили. И для этого нужны путешествия: чтобы узнавать мир, связывать знания о нем со знаниями других людей, при помощи историй или фотографий, или же просто уверенности, что соседний город точно есть в мире, и тот, что недалеко от него и тот, что дальше…

Грете сложно было все это понять, но она привыкла считать, что Карлу виднее, а ей с ванильными булочками дай бог справиться.

Карл подобрал Грету ребенком. Вырастил. Можно сказать, взрастил своими историями. Она пыталась их записывать одно время, но всегда что-нибудь происходило. Не любят слова быть припечатанными к листу бумаги. Так они теряют свое ровно-душие и независимость, – решила Грета, – и перестала пытаться.

И действительно. Слова вокруг нее стали порхать как бабочки, лишь изредка радуя ее своим присутствием. И сейчас они не в тягость, а в удовольствие.

Дорога от железнодорожных путей до крыльца Греты занимает около получаса. Отлично, – решила она, – я успею еще словить абрикосовый сквозняк, пусть дом пропитается ароматом цветущих деревьев и будущих фруктов. Этот маленький шалун прилетает из сада, что через два квартала.

А пока суть да дело, Грета подперев ладонями подбородок, смотрела в окно на прохожих. Когда она была маленькая, все, кроме Карла, казались ей громкими и суетливыми. Сейчас она начала подозревать, что сама стала такой же, а тихий, легкий шаг Историка, не оставляющий следов на песке, и голос, больше похожий на шум в ракушке – это бесценный дар.

Просто у Карла есть крылья, – думала Грета и сейчас думает также.

– Я расскажу тебе историю, – доносится до ее ушей мягкий, певучий голос. Без «здрасьте», без «как дела». В этом весь Карл. – Был я в одном городе. Чудесный городок. Черепичные крыши, стеклянные двери, палисадники и сады. И много, уму ни постижимо сколько, цветов. А вот людей совсем мало. Сначала я подумал, это потому, что жители очень любят цветы. Потом оказалось, что цветы не любят людей, они – жители и есть, а люди… нечто вроде слуг.

– Здравствуй Карл, – умиляется Грета. И видит, как медленно, но верно расцветают ее фиалки.

– Ты не изменилась, – Карл смотрит в окно, но видит то, что не подвластно зрению.

– Прошли годы, – вздыхает Грета. – Твоя чашка не изменилась, ты не изменился, а я постарела.

– Какие глупости, – Карл наконец повернулся и взглянул Грете в глаза.

– Слышишь шорох?

Грета прислушалась, за окном действительно что-то шуршало, трещало, гудело. Еле слышно, но все же.

– Это шаги времени, Грета. Вокруг, дом они не задевают. И если выходить на улицу через крышу, а палисадник пересекать влет, то время тебя не достанет.

– Правда твоя Карл, только я не умею летать, – мягко возражает Грета.

А про себя думает, что может быть ошибается. Рядом с Историком невозможно быть в чем-то уверенной на сто процентов, особенно в чем-то эдаком. В чем «эдаком» Грета так и не сформулировала, но ей почему-то стало гораздо легче в ногах и невесомей в ладонях. Того и гляди взлетит. А ведь секунду назад была уверена, что не сможет. Вот что значит – присутствие Карла.

Грета сдалась:

– Ладно, давай пить кофе.

– Но только на крыше, – ухмыляется Карл. – А потом я покажу тебе, откуда ведут мои следы к твоему дому.

Грета обрадовалась. Никогда еще ей не делали таких заманчивых предложений.

– Только возьми мой плащ-видимку, мне сегодня совершенно необходимо, чтобы меня имели во внимании и принимали на вид, – говорит Карл уже с верхней ступени лестницы, ведущей на чердак. В одной его руке поднос с кофейником, молочником, сахарницей, и розовой чашкой от сервиза, а в другой – его любимая чашка.

Ну да, – припомнила Грета, – этому подносу, созданному каким-то случайным сновидцем, Карл никогда не доверял. По крайней мере – свою единственную любимую чашку.

– А еще я был в странном месте, где живут полулюди-полупризраки, – говорил Карл, и лестница под его легкими шагами еле слышно вздыхала, – самое страшное время для них наступает, когда им приходит время рождаться, представляешь?

Грета глупо хихикнула. Надо же – рождаться! Ужас какой!

Потом подумала – действительно ужас, люди бояться смерти, полулюди-полупризраки – рождения, а по сути все бояться того, в чем не разбираются. А как только поймут, что это одно и то же, так сидят на облаках, нежно обнимая золотые арфы, недоверчиво щупая новорожденные крылья, и плачут от умиления.

– Так и есть, – рассмеялся Карл ее мыслям. – Тебе нужно книжки писать.

Редко встретишь человека, который мыслит как по написанному. В основном люди мыслят не додумывая предложения и не договаривая слова до конца, и, уж точно, без знаков препинания.

Карл толкнул коленом массивную старинную дверь, ведущую на пологую крышу, чуть покачался на скользком шифере и присел на скамеечку, которую соорудил почти возле самого флюгера специально для себя и Греты, давно. А Грете все казалось недавно.

– Рассказывай, – шепотом попросила она, когда места на сцене, одновременно являющейся и зрительным залом, были заняты. А вместо занавеса искрилось необычайно звездное небо. Будто звезд стало в два раза больше, чем было вчера ночью. Грета их не то чтобы считала, но запоминать звездный рисунок каждую ночь, а потом рисовать карту, чтобы побороть бессонницу – было больше чем ее хобби – она сама бы сказала, что нет дела важнее, ведь звезды они живые и то и дело перескакивают с места на место. И как потом гороскопы составлять, без карты-то? То-то же.

– Сначала ты, – улыбнулся Карл. – Как поживает наш Город?

– Лиза, из дома напротив, приручила весенний дождь, теперь он не переставая льет над ее домом, а ей того и надо, уж очень она любит свой сиреневый зонтик. За кондитерской через две улицы появился новый дом. Жить в нем невозможно – по нему то и дело глупо озираясь бродят сновидцы. На улицу выходить бояться, все-таки чужой мир, зато из окон глазеть горазды. А Томас и Анна решили отметить в нем годовщину свадьбы и пропали. Впрочем, потом на крыльце дома Густав, их сын, нашел письмо с просьбой не волноваться, у них мол все хорошо, к следующему рождеству вернуться. А может не вернуться, таких приключений, мол, еще поискать. А еще, в прошлом году, перед самым праздником Всех Цветов, над Смеющимся мостом появилось еще одно солнце. Маленькое, цвета спелой земляники. Никто так и не решился его снять, так там и светит и днем и ночью.

– Еще одно солнце – это хорошо, – мечтательно протянул Карл. Хитро улыбнулся, сунул руку за пазуху и достал оттуда блюдо с дымящимся клубничным пирогом. Грета смотрела во все глаза, думала во все мысли, но так и не придумала и не углядела, откуда такое чудо.

– А что случилось с Фонтаном семи ветров, который появился благодаря твоей привычке запасаться фруктовыми сквозняками впрок, а?

Грета рассмеялась. Да уж… Фонтан, где вместо воды разноцветные благоухающие яблоками, грушами и арбузами с мандаринами, воздушные струи, скачущие посреди площади по лишь им понятной траектории – это действительно нечто. Сама от себя не ожидала.

– Ничего, в смысле он никуда не делся. Только ветров там теперь одиннадцать. Еще четыре прилетели полюбопытствовать, начали танцевать и так и остались.

– Одиннадцать – лучше, чем семь, согласен, – усмехнулся Карл. – Ну ладно, ладно, будет тебе история, не смотри на меня, как цветок на пустую лейку. Только сначала – пирог, пока он не остыл.

Грете только и оставалось, что молча жевать предвкушая.

– Вот ты живешь в этом зачарованном городе, – начал Карл, – где все происходит… нет, не так, как хочешь именно ты, но не без твоего участия, и не знаешь, как живут обыкновенные люди. Ты нынче сомневалась, что можешь летать… – На этом месте Грета покраснела и опустила глаза.

И откуда он все знает, этот Карл, – подумала она почти сердито.

– Так вот… а теперь представь место, где люди не то, что летать – ни одной своей задумки овеществить не способны. Какие там фонтаны семи…то есть прости, одиннадцати ветров… В общем, фантазировать у них худо-бедно получается, а воплотить свои фантазии в жизнь – лишь изредка и почему-то почти всегда самые скучные: в основном о новых болезнях и способах их лечения и что б такого сделать, чтобы все было и чтобы все вокруг любили. Ну хоть кто-то, ну хоть немного…

Есть исключения, конечно, но редкие.

– Разве такое бывает? – ужаснулась Грета.

– Все бывает, – кивнул Карл. – Не со всеми, это да. Ну так вот. Я в этом месте родился и был таким же.

Грета посмотрела на Карла с почти суеверным ужасом, но промолчала. История будет продолжаться, чего зря слова по воздуху рассыпать, не соберешь ведь потом.

– Я там родился, – подтвердил Карл, качая головой в такт своим мыслям. – И история будет на этот раз обо мне, а не о каких-то чужих людях.

О себе – это серьезно, – подумала Грета, – О себе – это значит о самом важном.

– Ну да, – рассмеялся Карл в тон ее мыслям, – нельзя доверять такое важное дело как рассказывание историй о себе чужим людям, так что я уж как-нибудь сам.

Потом Историк вдруг стал сокрушительно серьезным и продолжил:

– Вся беда моих соотечественников в том, что они забыли самое главное. А я вспомнил. Но я буду рассказывать по порядку, так что для того, чтобы узнать «ТО САМОЕ ГЛАВНОЕ», тебе придется держать носик по ветру и не пропускать ни одного моего слова.

Грета серьезно кивнула, уткнувшись взглядом в подошвы своих туфелек, а потом развернулась к Карлу и рассмеялась – он так хитро улыбался. Ей сразу стало ясно: он не то, чтобы шутит, но и всерьез полагать, что она это САМОЕ ГЛАВНОЕ тоже забыла, не стал.

– Я был простым столичным студентом. В меру голодным, в меру ленивым, в меру образованным (образование – это не то, что можно получить в Университете, вот сколиоз – пожалуйста). Пылился в библиотеках, болтался по улицам, воровал круассаны у мечтательного сына булочника недалеко от съемной квартиры и не верил, что будет когда-нибудь окончание всему этому. Что придется применять полученные знания на практике и все такое. Время было тяжелое. Впрочем, легкого времени не бывает вообще, случается только что человек, паря на новоприобретенных крыльях не замечает того, с какой силой каждый прожитый час тянет его назад, к земле. В землю. Так я раньше думал и до сих пор, в глубине меня живет этот милый меланхоличный студент, который думает так же. К счастью, он – это уже не я.

Но история не об этом. Истории о времени коварны, лучше их рассказывать, когда времени либо вечность, либо его нет вообще, а так – беду накликать можно. Не будем.

Случилось так, что я влюбился. Да так «удачно», что всем вокруг, не исключая меня, сразу стало ясно: чувства мои, во-первых – безответны и, во-вторых – невозможны в силу социального статуса, финансового положения и всего того, из-за чего не возможны могут быть чувства между двумя людьми в том месте, где я родился.

Ты, Грета, не удивляйся, окружающий мир всегда похож на людей, которые в нем живут. В том мире люди полны противоречий, страхов и пребывают в полной уверенности, что скоро умрут и все закончиться, а значит сейчас, с одной стороны, можно все, иначе больше все равно нигде и никогда, а с другой стороны – все суета сует и все бесполезно. На фоне этого почему-то главное и второстепенное перевернуты с ног на голову, а значение имеет то, что вообще не должно бы значения иметь.

Я все понимал. Все-таки был не дурак. Поэтому даже не попытался спасти положение и попросить руки своей возлюбленной у ее высокопоставленного батюшки. Даже ей о своих чувствах не соизволил сообщить. Вот какой умный был. А уж смелый…

Карл смеется. Но Грете почему-то не до смеха – это ж что ж за место-то такое, люди добрые?..

Мучился-мучился… месяца три… и пошел топиться с тоски. Да-да, не смотри на меня так, милая, в моем мире это привычный способ излечения от любовной хвори.

Но летя с двадцатиметровой высоты, отделяющей перила моста и тонкую корочку декабрьского льда, разукрасившую реку причудливыми узорами, я понял, что вот здесь и сейчас умирать не хочу. И не просто «не хочу», а «НЕХОЧУНЕБУДУ!». То есть я не испугался, не сошел скоропостижно с ума за считанные доли секунды полета, а с чувством глубоко ослиного упрямства принял решение не умирать. И одновременно поверил, что раз не хочу, значит, и не буду. Такая ясность мышления, не поверишь, случилась со мной за две секунды до смерти…до сих пор удивляюсь…

И я не умер; вместо этого погрузился в ледяную воду, беззвучно взвыв от ее прикосновения к коже. Ее морозный поток беспощадно хлынул в легкие. Наверное, у меня должно было остановиться сердце в этот момент, но оно выдержало. Секунда обжигающего холода сменилась секундой невероятного жара, следующей стадией должны были стать судороги и смерть. Я потерял сознание и последней моей мыслью была: «Господи, сделай так, чтобы в Раю было теплее!».

Очнулся я жара. Сухость во рту, знойная пелена на глазах, горячий воздух, пробивающий себе путь к легким, медленно иссушая внутренности. Мне было больно дышать; еще не открыв глаз, я понял, что, кажется, избежал незавидной участи утонуть в ледяной воде. Идею, что я попал в Рай, о котором так просил перед тем, как потерять сознание, я откинул в зародыше.

В моем мире люди не верят в чудеса; хотя то, что я остался жив, противоречило этому неверию. С идеями всегда так – не успеют родиться, как уже чему-то противоречат. Скажу тебе по секрету, Грета, нужно выбирать то противоречие, которое тебе здесь и сейчас удобно считать истиной, иные – принимать как противовес, что еще с ними делать.

Полушубок, в котором я собирался тонуть и сапог, один из двух все еще были на мне. Сухие как трава в степи. То есть я успел высохнуть, и мне было что снять с себя ввиду перемены климата, что не могло меня как «новорожденного» не радовать. Вот что меня действительно огорчало – я не мог со стопроцентной уверенностью утверждать умер я или живой. Ощущения вопили о втором, а логика и здравый смысл – о первом. И я решил доверять телу. В конце концов, разум подводит нас всю жизнь время от времени и его можно лишиться, а тела лишиться проблематично и подводит оно нас по большому счету раз в жизни.

И тогда я открыл глаза. Воздух тек перед моим взором как апельсиновый кисель, песок путался в волосах и ресницах, а пустынные бесконечно-желтые песчаные дюны окружали со всех сторон.

Я оказался в пустыне. Хотел тепла – получите-распишитесь, называется. К слову сказать, несмотря на чудесное избавление, в Бога я не уверовал, как многие на моем месте. Обошлось.

Я решил не огорчаться раньше времени, вдруг люди где-нибудь недалеко, а лучшим лекарством от навязчивых мыслей о смерти посчитал медленные размеренные вдохи-выдохи и путь из пункта икс в пункт игрек.

В сказках на этом месте принято говорить: «Долго ли – коротко ли…»

И я скажу:

Долго ли – коротко ли, зашел Иван-царевич… прости Грета… то есть я, конечно. Зашел я в тупик. Хотелось есть, пить, спать, а ни ночь, ни оазис какой-нибудь и не думали преграждать мне путь. Лег я на песок, прикрыл лицо ладонью, и стал думу думать. Пришел к неутешительным выводам, скажу тебе. Сама понимаешь, ситуация была хуже некуда. И при всем при этом меня не покидала уверенность в том, что я и на этот раз выкручусь, а как же иначе? Стоило не умереть в воде, чтобы потом умереть от жажды. Глупость какая-то.

Я встал и решил идти дальше, пока хватит сил. Нарастающую сухость во рту, почти распухший язык, ломоту в непослушном теле, пот в десять ручьев мне удавалось как-то игнорировать. Не могу тебе сказать как. И не учил меня никто выносливости и отстраненности, но я воспринимал себя-идущего-по-пустыне как нечто меня не касающееся. Не знаю, как объяснить. Словно бы я был сторонним наблюдателем, а не участником. И как сторонний же наблюдатель спустя какое-то время я увидел, как тело мое падает на песок лицом вниз. В этот момент Наблюдатель вернулся в медленно угасающее сознание своего обладателя, то есть в мое, и успел зафиксировать следующие конструктивные идеи: первая – смерть всего лишь способ попасть куда-нибудь, и вторая – дальше может быть хуже, а не дай бог умру насовсем, так что лучше не умирать, а поднатужиться и что-нибудь путное придумать. Именно. При-ду-мать! Вот такой я был умный в молодости.

Для начала мне требовалось вернуться в сознание. Что я и проделал в меру своих скромных способностей. Изможденный последними событиями и долгой прогулкой, я заснул. Провалился в сон, как в последнее спасение, ибо «утро вечера мудренее». Уверен, что проспал я всего несколько минут, а подскочил как ужаленный. Подумалось: раз я захотел и не утонул, может быть, мне удастся так же «захотеть» оазис какой-нибудь?

Я не хотел думать что будет, если у меня не получится. Потому что иногда вера в себя – единственный способ выжить. Эту теорему я в тот день не просто постиг на собственной шкуре, я ее доказал раз и навсегда.

Не буду больше утомлять тебя подробностями, милая. Скажу лишь, что все у меня получилось. Сразу после того, как я смог отдохнуть под тенью раскидистого дерева на берегу собственными усилиями сотворенного озера, предварительно угостившись персиками с его веток, я сотворил воздушный шар и преодолел остатки пути к цивилизации за день. Ножками я бы шел до ближайшего человеческого поселения дня четыре, при условии, что не умер бы от жажды или ночного холода по дороге.

Домой я не вернулся. Бродил по свету, походя постигая азы и премудрости той самой магии, которая помогла мне выжить.

С тех пор я знаю и не перестаю учить тех, кто желает этому учиться, что все, что нам нужно, уже есть внутри нас: и свобода, и деньги, и слава, и новая юбка, и полеты вдоль ночного неба. Просто мало кто из людей ищет все необходимое ему в себе. Все кажется, что оно должно быть снаружи. Но это все равно, что сажать хлеб на луне или искать жемчуг вне ракушки.

История рассказана. Грета не может вымолвить ни слова, только задумчиво качает головкой. Карл молча пьет чай, любуется хороводом серебристых звезд на сапфировом небе и ухмыляется в усы.

– Ты обещал мне показать, откуда ведут твои следы, помнишь? – наконец тихо произносит Грета.

– Для этого тебе придется научиться летать, – самодовольно улыбается Карл и с удовольствием подставляет лицо ночному ветру. Он ставит поднос на разноцветную черепицу, пристраивает свою любимую чашку в основание флюгера (оттуда она точно не свалится), берет Грету за руку.

– Я помню, – улыбается она, – все, что нам нужно, уже есть в нас.

Слушайте шепот камней под ногами

Киев – мой город. Немногие горожане могут похвастаться подобной уверенностью. Жаль.

Киев – мой город. Не только потому, что я в нем родилась, выросла и живу. Так получилось, случайно, что однажды мы доверились друг другу раз и навсегда.

Я не буду рассказывать об этом сейчас. Время для этой сказки еще не настало. Может потом как-нибудь. Но теперь я знаю не понаслышке, как любая арка дореволюционного здания может стать дверью в каморке Папы Карло, кофейня – машиной времени, а деревянный полуразрушенный мост – дорогой в Зазеркалье.

Он хулиганит, сам заманивает меня куда-нибудь, чтобы одарить своими сокровищами.

Улочки извиваются на моем пути и лабиринтом стремятся к бесконечности, но если я опаздываю, то всегда нахожу самый короткий путь. Его потертые камушки ведут меня куда нужно.

И, хотя я не всегда с первого раза вспоминаю дорогу, по которой уже ходила когда-то, я знаю, что городу приятно играть со мной, но он не даст мне заблудиться.

Еще, скажу вам, город – не барышня, ему гламур ни к чему: бетон, дым и пластик пугают его, кроме того что портят. Я это знаю точно. Хотя есть еще в Киеве островки прошлого. Все меньше, к сожалению. Может быть, поэтому он стал постепенно поверять мне свои маленькие тайны.

Я слышу шепот давно ушедших людей. Я вижу безобидных печальных призраков его улиц, чья история еще не закончена. Я чувствую тепло полуразрушенных домов. И завесу времени, такую зыбкую иногда, что в некоторые особо прекрасные моменты, можно юркнуть в позапрошлый век и тут же вынырнуть обратно.

Я вижу, я слышу, я чувствую мой город. И я взяла на себя смелость рассказать еще одну из его историй.

Заканчивался девятнадцатый век. В доме недалеко от места, где только-только родился великий Булгаков, старела в одиночестве и печали одна дама. Звали ее, скажем, Анна. Всю жизнь она ждала. И на ее склоне все равно не потеряла надежду дождаться. Но об этом позже.

В другом доме, не слишком далеко от обиталища стареющей Анны…в те времена в Киеве все было не слишком далеко друг от друга… старел без надежды на то, что в его жизни еще будет хоть что-нибудь, хоть сколько-нибудь хорошее, мужчина. Назовем его Александр. Не Великий, но все же достаточно знаменитый в свое время генерал.

Жили они. Она вязала, он – читал газеты. Играли в преферанс с соседями. Пили чай с листьями смородины и вареньем из розовых лепестков, плохо засыпали, поздно вставали, и жили только мыслями о будущем вечере, когда придут к ним соседи пить чай и играть в карты. И не потому, что карты и соседи их действительно развлекали, просто все в их жизни, по их мнению, тогда, в конце девятнадцатого, должно было происходить именно так. Нестабильность допускалась только в погоде. Любое другое отклонение только злило бы стариков, любые изменения приравнивались бы к катастрофе, если бы они были. Но их не было.

Сейчас, прежде чем произнести следующую фразу, мне придется напомнить себе, в первую очередь, что жизнь – не сказка, и заканчивается она не словами «и я там был, мед-пиво пил…».

Анна и Александр умерли в один год. Не от болезней, от скуки и усталости. Иногда жизнь становится настолько однообразной, что это просто невозможно вынести. В одиночку.

К счастью, это только начало истории. Не самое, но очень близкое к нему.

А сейчас я расскажу с чего, все-таки, она началась, их история.

Она началась вместе с третьим десятком столетия, с чашки горячего шоколада в солнечный майский день, в кондитерской на углу с Малоподвальной.

Барышня Анна, урожденная Вознесенская, вместе со своей компаньонкой Софи, прикрывшись от солнца кружевными зонтиками, а от легкомысленных потенциальных ухажеров надменными полуулыбками, прогуливались по площади.

Александр, вместе с другими студентами кадетского корпуса, в это время являл всему Киеву блеск и бравость будущих военных. Больше всего, конечно, сиял их учитель, приосанившийся, хоть и не имеющий звания. Идея провести урок на свежем воздухе была столь нова и прекрасна, что руководство корпуса поддержало коллегу. Именно сей смелый эксперимент учителя, да еще завистливые взгляды граждан и нежные гражданок, приводили сэра Николаса в горделивый восторг, а его учеников возвращал в бесшабашное детство вне корпуса. Вместо чеканного строевого шага, эти молодые ротозеи, презентовали городу и горожанам маленькую действующую модель мирового хаоса.

Александр, всего лишь краем глаза, заметив исчезающее за углом лазоревое кружево платья Анны, вдруг решил, что сие зрелище гораздо интереснее отцветающих каштанов и наряженных к празднику улиц. Он, не таясь, отделился от товарищей и кинулся вслед. И как раз вовремя, потому что за девушками уже закрывалась дверь той самой кондитерской.

Звякнул дверной колокольчик, Анна обернулась, Александр покраснел до кончиков намечающихся рыжих усиков, Софи рассмеялась с чисто французской бесцеремонностью, хозяин кондитерской чуть не уронил чашку, которую вытирал накрахмаленным полотенцем, а маленький неугомонный Амур воспользовался сумятицей и выпустил две золотых стрелы. Потом и Анна и Александр до самой смерти застряли в этой секунде, как бабочки в паутине. Пускай после этой секунды были еще три тысячи девятьсот восемьдесят две, скрепившие их союз запахом ванили и горечью шоколада, лучше, нежели сургучная печать скрепляет грамоту о заключении законного брака, та, первая секунда, оказалась самой важной.

Когда Александр вернулся в корпус, он получил неделю дежурств в наказание за отлучку; затем был выпускной и пыхтящий паровоз, который унес новоиспеченных военных туда, откуда возвратились только самые удачливые.

Нечего и говорить, что судьба редко дает второй шанс. Она и первый-то не всегда от сердца отрывает. Анна ждала, а у Александра было много случайных женщин и ни одной близкой его сердцу. До последнего вздоха они остались верны тем шестидесяти пяти с половиной минутам их единственной встречи. И после смерти эти двое не теряют надежды встретиться. Их души бродят лабиринтами узких Киевских улочек пугая тех, кто имеет возможность видеть, но лишен возможности понимать и сочувствовать и тех, кто способен чувствовать, впадать в легкую грусть, от вида поникшей ветки столетнего каштана или слезы молодой ивы, скатившейся на асфальт, но не способен понимать причину этой грусти.

На месте кондитерской сейчас банк. Но здание старое, так что оно все помнит. Однажды я зашла туда, обналичить кредитку и увидела Анну. Она стояла в углу, отрешенно наблюдала за людьми, а белое подвенечное платье, в котором ее похоронили, не по возрасту, а по сохранившейся до самой смерти чистоте, трепетало на первом осеннем ветру, пробившемся через приоткрытую форточку.

Я увидела ее и в тот день она поведала мне эту историю. Рассказала еще, как родители увезли ее в Париж, стараясь спасти от несвойственной ей внезапной меланхолии и заодно приучить к высшему свету, и что она смогла вернуться только после их смерти. У Александра и не могло быть возможности найти ее в следующие тридцать лет. А сейчас она на это почти уже не надеется.

Глупо я выглядела, пока бродила туда-сюда по улице, где когда-то жила Анна, кивала в такт ее рассказу, одновременно ведя мысленный диалог со своим городом, чтобы он-де помог мне соединить влюбленных, если это конечно еще возможно. При этом прохожие видели только меня. Один парень даже споткнулся о выступающий камушек мостовой, так залюбовался. Ну… бывает, знаете ли…

Продолжение их истории случилось в моей жизни неожиданно и сейчас я даже способна предсказать ее развязку. Но сначала я расскажу о том, что произошло сего дня.

Сидя с синим от простуды и выключенных батарей носом, кутаясь в плед, стараясь удержать в непослушных пальцах чашку чая с медом и лимоном в компании единственного слушателя – серой с голубыми глазами кошки – можно себе позволить выдать пару-тройку чужих тайн.

Сегодня с утра случилась суббота и дождь. Но я была тверда в своих намерениях. Моей подруге Люське завтра исполняется., ну в общем исполняется… и я решила подарить ей что-нибудь эдакое. Что-нибудь, что поможет ей хотя бы изредка впадать в детство. А то мы все слишком серьезные и эмансипированные какие-то стали – ой, не к добру.

И я, как всегда в таких случаях, доверилась дороге. Села на метро, выбрала «жертву» (ей оказалась милая девушка с двумя косичками с роликовыми коньками на плече) и вышла там, где вышла она. Оригинальностью барышня не страдала, самое лучшее место для начинающих роллеров – Мариинской парк и далее – через Европейскую к фонтанам на Крещатике. Не знаю, что молодежь находит в самом сердце Киева сейчас, когда оно дизайнерски потрепано «заботливой» мэрией. Я еще помню другие времена, поэтому простите меня эту за грубость.

За девушкой я не пошла. Двинула в противоположную сторону. И где-то через пару кварталов обнаружила сувенирную лавку. Нет, не такую, как для туристов, с матрешками, футболками «Я-сердечко-СССР», валенками и вышиванками, а ту, где можно найти венецианские маски, авторские куклы, «фаберже», китайские колокольчики и прочие блестящие и очень необходимые в жизни штуки. На нечто в этом роде я и надеялась, если честно, потому что заранее решила купить куклу. Желательно – куклу мужского рода, потому как фарфоровые барышни в атласных платьицах, ни меня, ни Люську давно уже не впечатляют. Да и за неимением в нашей жизни «реальных пацанов»…

Я бы не отказалась от бравого парцелянового гусара, например. Просто, чтобы не забывать, что где-то они есть, гусары-то… Но то, что я решила, редко имеет отношения к тому, что я потом свершаю и в этом еще одна дополнительная радость моего личного бытия.

Хозяин лавки меня озадачил. Мог бы и напугать, но я помню, что Фредди Крюгер – вымышленный персонаж, а больше, пожалуй, мне бояться некого. Молодой, а взгляд затравленный, исподлобья и волосы совсем седые; серые, очень светлые, почти белые глаза, вампирская синюшность лица, засаленные джинсы и пожелтевшая от времени футболка. «I;m crazy» – вот что на ней начертано. Истину глаголет. Я тоже не ахти какая красавица, но надо же и совесть иметь. У такого персонажа не то, что подарок ко дню рождения, наряд на хелоувин заречешься покупать.

Стойкость, – твердила я себе, стараясь меньше оглядываться на него, – стой-кость.

И помогло – процесс разглядывания потенциальных подарков в какой-то момент захватил меня целиком. Я уже почти забыла о нем, когда хозяин подал голос. Глухой, как из колодца, словно бы преодолевая лень непослушного языка, прям мурашки по коже:

– Ищете, что-нибудь конкретное?

– Да нет, – я пожала плечами.

– Подарок, – сказал хозяин. В его голосе звучала непоколебимая уверенность. – Мужчине, женщине?

– Подруге, – я развернулась к нему и подошла ближе к кожаному креслу, на котором он сидел, перебирая бумажки. Их ворох белой скатертью стелился по небольшому журнальному столику.

– Если бы вы были писателем и вас попросили бы рассказать о вашей подруге как о вымышленном персонаже, но только самое главное, что бы вы сказали? – Вот это я понимаю – профессиональный подход к менеджменту сувенирных лавок.

– Ннууу… Романтичный трудоголик. Много-много ответственной срочной работы в будни, на выходных подготовка к работе, а между бессчетное количество женских романов и полное отсутствие этого самого «между».

– Оу. Ну что ж… А вы хотите подарить ей куклу, – задумчиво кивнул хозяин.

– Не то, чтобы… – удивилась я. – А просто…

– Да я понимаю, понимаю.

Он все качал головой и смотрел в потолок. Или на деревянную птицу под вычурным светильником-канделябром и современными заменителями свечей. На канделябре имелась искусственная паутина и даже ее законный обитатель, должный придать ему зловещести, но вызывающий жалость к умственным способностям дизайнера, да и к делу его рук.

– Вы не хотите чая или кофе? – вдруг спросил хозяин. – Я Глеб, но мои знакомые называют меня Ванька Бездомный, сокращенно – Ванбез.

– Не вижу связи, – улыбнулась я.

– В честь поэта Бездомного, Михаила Афанасьевича, – хозяин морщился на этой фразы.

Я думаю, если кличка тебе неприятна, незачем сообщать ее каждому встречному.

– Вы поэт или шизофреник? – попыталась отшутиться я.

– Я – второе, – буркнул Глеб и отвернулся. Потом вдруг повернулся и попытался изобразить на лице улыбку. Криво получилось: – Хотя и первое тоже.

Вот это персонаж, – подумалось. – Хоть писателем становись. Хотя все мы немного того, каждый в свою степь. Но вслух я этого не сказала:

– Можно кофе, если Вас не затруднит. В вашей лавке столько всего, что мне нужно время.

Глеб, кажется, обрадовался. Кофе или смене темы разговора или потенциальной покупательнице тогда было не ясно.

Кофе Глеб заварил хороший: свежемолотые зерна и френч-пресс в умелых руках способны творить чудеса. Жаль, что разговор к тому времени перестал клеиться.

Я оглядывала бесчисленные полки. Света маловато. В лавке искрилась какая-то дымная полутьма, не смотря на упоминаемый уже здесь всуе горящий канделябр над моей головой и пару-тройку источающих радужное свечение «магических шаров» с молниями внутри.

Один стеллаж справа от меня сплошь был отдан пестрой компании кукол, слева – передвижная вешалка с карнавальными костюмами, индийскими сумками, юбками обильно украшенными стразами и вышивкой. Много масок, типа венецианских Коломбин, из папье-маше с перьями и блестками; хихикающие бабки-ёжки в лохмотьях (обожаю такие) и на метлах и лешие, а рядом с ними вообще – парочка Гарри Поттеров; бусы из полудрагоценных камней и массивные украшения из бисера, полимерной глины и даже серебра, сделанные под старину; торшер в виде тюльпана, шкатулки блестящие и вычурные, колокольчики разных видов и китайские и стеклянные – всякие, какие способно представить наше избалованное рынком воображение; ароматические палочки – много-много всякого. Смешение стилей, эпох и попытка воплотить любое смутное желание одинокого мечтателя вроде меня.

Почти все хотелось потрогать, понюхать или разглядывать часами. Но нужно было как-то определяться. Кофе подходил к концу, а Глеб уж как-то очень пристально меня разглядывал. И молчал. Молчал и разглядывал. В его взгляде был не интерес, не любопытство, а просто попытка понять, вникнуть в самые дальние уголки души. Я встала и принялась бродить туда-сюда в надежде на вещь, которая сама захочет прыгнуть ко мне в руки и стать подарком Люське. Подобный подход никогда меня не подводил.

– Вот эти колокольчики, – Глеб заговорил снова, очень тихо и я поняла, что оборачиваться на его голос необязательно, – оберегают дом от появления пыли. Юбки нужны для укрощения стихий. Эта, украшенная голубыми бусинами, если в ней в шторм танцевать на берегу моря, то через час можно дотанцеваться до полного штиля. Золотая подкова, которую вы взяли в руки, притягивает к себе солнце, вы никогда не попадете под дождь, если будете носить ее в сумке, а если она будет лежать в вашем доме, то там будет тепло даже зимой и без батарей… Атласный шарф, его расписывала моя подруга с соседней улицы, будет привлекать к Вам внимание мужчин с синими глазами…

– Очень необходимая в хозяйстве вещь, – хихикнула я.

А Глеб продолжил:

– Деревянная ложка, которую вы едва удостоили своим вниманием, если ей есть постоянно, не даст вам набрать лишний вес… Янтарные бусы (думаю, такие или почти такие были у Вашей бабушки), способны напомнить слова любой песни или стихотворения, которое Вы прочувствовали, но забыли. Маски, все без исключения, приоткрывают для других то, что человек хочет скрыть под ними. Парадокс, не правда ли? – Я озадачено кивнула. – Птица над Вашей головой, на которую Вы уже обратили внимание, сделана из очень редкой породы древесины. Подобные деревья водятся только в одной африканской провинции, поэтому каждую ночь она, пока думает, что я сплю, порывается туда вернуться, но ей не дает веревка… Шкатулки, такая, как Вы сейчас взяли в руки и ее подруги, существуют для того, чтобы хранить секреты.

– Это как? – улыбнулась я. Мне нравилась его игра, Глеб оказался очень умелым пиар-технологом.

– Вот та, пурпурная, с большим кошачьим глазом на крышке, она хранит сердечные тайны. Скажем, поверила Вам подруга свое сердце и так ее история Вас поразила, что Вам тут же захотелось рассказать ее паре-тройке других Ваших подруг. Такая ситуация может привести к ссоре и Вы конечно ее не хотите, Вы можете рассказать секрет этой шкатулке и тогда он навек останется внутри ее. Одна шкатулка – один секрет. Верите или нет, но после этого Вам не захочется никому доверять тайну, которую Вы уже поведали этой милой коробочке. Вы также можете доверить ей свою тайну.

– Здорово, – восхитилась я. – А эта?

Я взяла в руки черную атласную шкатулку, на которой был вышит золотой зеленоглазый паук.

– Эта шкатулка для хранения СТРАШНЫХ тайн. Туда можно поместить, например, мысли об убийстве конкурентов или ограблении банка… Перламутровая шкатулка из морских ракушек и жемчужин со дна Северного моря, хранит тайны сокровищ, случайно найденных или заработанных денег.

– А эта? – в моих руках оказалась шкатулка, обильно украшенная бирюзой.

– Сюда можно поместить свою самую заветную мечту. И тогда больше шансов, что она исполнится. Так говорят. Психологи.

– Вот, то, что нужно, – победоносно завершила я эпопею со шкатулками. – Мне очень нужна такая.

В тот момент я поняла, почему у Глеба такое странное прозвище, но подобные проявления страшной болезни мне нравилось. Вот бы все шизофреники были такими милыми, можно было бы разрушить все дома скорби и вместо них воздвигнуть парки аттракционов, а хранителями их сделать бывших сумасшедших.

– Монеты на веревочке, – речь Глеба с каждым предложением звучала все более «человечно», я бы сказала, и темп ее чуть увеличивался. Скоро он будет говорить также как нормальные люди.

Хотя его заторможенность создает дополнительную интригу тому, что он пытается сказать, – их ровно пять, гарантируют принятие самого лучшего решения той или иной проблемы. Их необязательно бросать, они просто знают, к чему приведет тот или иной выбор и тот путь, который вы изберете для себя с их помощью, приведет Вас к успеху.

Может, Люське такие подарить? Ей делать выбор приходится по десять раз на день. Она как-то призналась, что очень боится ошибиться… Возьмем на заметку, – решила я.

– Вы теперь все время коситесь на кукол, – заметил Глеб. – С ними все просто – в них души людей, живших когда-то, но не нашедших успокоения. Я делал их сам. А некоторые – еще мой и отец и дед.

Тут хозяин замолчал и покосился на меня – ясно, что не раз уже по простоте душевной сталкивался с инакомыслящими. Я подбадривающее улыбнулась. Кто я такая, чтобы судить Глеба, когда еще двух месяцев не прошло, после моего знакомства с Анной.

– Вот эту даму в белом я повстречал в Нижнем городе. Она очень любила своих детей и не хотела оставлять их без своей защиты, у нее их было четверо. Когда она умирала, она пожелала остаться рядом с ними. У нее сейчас, не только дети, но и внуки, и правнуки, а здесь она ждет своего ангела. Пока он проводит ее на небеса. Они все здесь ждут своих ангелов. Иногда души выходят погулять, но им больше им некуда пойти, моя лавка их последний дом.

– Вы не бойтесь, эти куклы безобидны. Я говорю это на тот случай, если вы все-таки выберете для подруги одну из них. Напротив, они уберегут ваш дом и вас лучше всякого домового и ангела-хранителя. А когда душа покинет фарфоровое тельце, вам будет даже жаль. Вы сразу это поймете. Кукла перестанет… не знаю как сказать… светиться, что ли. Единственно что, я Вам не советую покупать вот эту старуху в сером монашеском одеянии – в молодости она задушила своего мужа, а кукла навеки стала ее тюрьмой. Еще вот этого господина в клетчатом сюртуке, он был главой одной из самых страшных столичных банд прошлого века и головорезом, каких редко порождает матушка-земля. В общем, я думаю, вы и сами чувствуете их холод, не так ли?

– Да, – я кивнула. Глеб давеча установил рекорд многословия, но слушать его было интересно. – А вот этот рыжеусый генерал?

– Он ждет встречи с любимой, – серьезно пояснил хозяин. И вдруг начал рассказывать мне историю Анны и Александра.

Я тихо перебила его, хотя сердце мое едва не выскочило из груди:

– Глеб, Вы можете не трудиться. Я уже слышала их грустную сказку.

Из уст Анны.

– Правда? – недоверчиво переспросил он.

Я молча кивнула:

– Да. Думаю, мне стоит купить у Вас и этого бравого военного. Буду гулять с ним по улицам. Под ручку, – я не выдержала и рассмеялась, представив такую чудную картинку.

Глеб тоже улыбнулся. Первый раз – искренне. У него будто камень с сердца свалился.

– Я подарю Вам ее… Вы так и не сказали своего имени… Вдруг у Вас действительно появиться возможность освободить их.

– Рита, – представилась я. – Маргарита.

На этом месте мы с Глебом дружно расхохотались и смеялись минут пять кряду.

– Однако я до сих пор не выбрала подарок своей подруге, – вспомнила я.

– Могу предложить Вам вот эту парцеляновую кошечку. Да, ту, в полный рост, – заявил хозяин лавки. В его голосе звучала искренняя симпатия и доброта. В тот момент, если бы он пригласил меня на свидание, я бы не думая согласилась, но он не додумался. А ведь не далее двух часов тому, я была совершенно иного мнения о Глебе – чудеса…

– Эта кошка как-то по-особенному мяукает? – уточнила я улыбнувшись.

– Она не мяукает, – Глеб отрицательно покачал головой. – Она рассказывает истории. Вы же говорили, что Вашей подруге некогда читать. Она будет слушать о любви во сне.

– Действительно, здорово. Лучшего подарка, чем кошка-сказочница, я для Люси вряд ли найду.

– Она рассказывает настоящие истории, – мягко поправил меня Глеб. – Истории, которых уже никто не помнит, истории обычных людей. Не исключено, что Ваша подруга может увидеть и услышать день знакомства ее родителей, например. Парцеляновых кошек-сказочниц не бывает, разве что настоящие… но их язык мало кому доступен, так что…

– Да, вы правы, Глеб, конечно. Спасибо Вам за помощь, но боюсь мне пора. У меня дома тоже сказочница, ее кормить нужно.

Сбежала, прям как Золушка с бала.

Мне не очень хотелось уходить, но, во-первых я барышня воспитанная и не в моих правилах отягощать своим присутствием не только хозяев сувенирных лавок, но и вообще людей, а во-вторых, собирался дождь, а в начале ноября, это не слишком приятное для тело событие. Да и погулять хотелось, пока он еще соберется, этот дождь. В общем, убежала, не оставив даже туфельки. С куклой-генералом, кошкой – рассказчицей и шкатулкой для мечты в рюкзаке.

Набродилась, попала под дождь, чуть простудилась и вот результат – пью чай и рассказываю кошке, как провела день, а ведь хотелось бы послушать, что она может мне рассказать.

Мне пора заканчивать. Я знаю, что, если не заболею окончательно, то завтра найду Анну в бывшей кондитерской. Такая иррациональная уверенность – знак того, что чудо готово свершиться, а я лишь его инструмент. А потом я пойду в сувенирную лавку Глеба, и за чашкой его восхитительного кофе закончится история Анны и Александра и, может быть, начнется наша.

И стало так

Не стоит думать, что покидая какое-либо место, мы оставляем его целиком и надолго. Надолго, да – навсегда, ведь каждый раз, возвращаясь куда-то, мы уже не те что даже минуту назад, и, значит, это уже не совсем мы. Но вот целиком…

Иногда мне кажется, что мое сердце рассеяно по каменистым улочкам Львова и Каменца, по лесам Полтавщины, ветхим дворикам Киева, пару его пылинок досталось и музею им. Пушкина в Москве, Старому Арбату и кофейням Праги; вычурным, овеянным холодными ветрами берегам Невы; деревянным мостикам Германии и астраханским степям. Все они будто созданы мне в утешение. Много мест, много радости, да и сердце кажется большим-большим. Иногда. А иногда – наоборот – очень маленьким, когда в нем не остается места городам, все забирают люди. Близкие по духу или родству.

Но есть одно кафе в Киеве, не буду говорить какое, оно принадлежит мне. Целиком и полностью. Или я со всеми потрохами оставлена ему, чтобы жизнь малиной не казалась. Тут что-либо определенное трудно утверждать.

Факт в том, что махонький зал на два столика, словно бы сколоченных из цельных бревен, простой сельский интерьер и хмурый байкер-бармен, опрятный ровно настолько, чтобы не казалось, что он только-только слез с мотоцикла и сразу стал за стойку, и свечи вместо электрических ламп, и кофе, единственный сорт, который я употребляю, в единственном же экземпляре; и вид из окна на всегда пустующие детские карусели, медленно поворачивающиеся вокруг своей оси толи по инерции, толи вообще по неизвестному доселе человечеству закону физики; и даже сонный саксофонист в углу на расшатанном деревянном табурете, раскачивающимся в такт его вдохновению… Он играет постоянно и тихо, как может (интересно он есть, спит, когда-нибудь?..)

Словом, все это богатство только мое. Перед очередной командировкой я прощаюсь с городом и всегда выпиваю на посошок чашечку кофе, после приезда, побросав дома сумки первым делом снова сюда. Это кафе своего рода мой дом. Более настоящий, нежели место, где я ночую. Я никогда не встречала там других людей. Зато я всегда нахожу на своем столике справа от стойки интересную книгу, маленькую шоколадку, и чашечку кофе, а бармен невозмутимо протирает бокалы и делает вид, что он не при делах и вообще не знал, что я сегодня зайду.

Вот это место радо мне всегда. Я не просто предполагаю, я ощущаю его нежную заботу и почти материнскую защиту. Нельзя объяснить.

И вот представьте, КАК это было – обнаружить в кафе пять минут назад еще одного человека. Не саксофониста, который по неизвестным мне причинам сегодня отсутствует, что само по себе уже нарушило нереальную атмосферу этого места, а ЕЩЕ-ОДНОГО-ПОСЕТИТЕЛЯ! Пусть, сидящего спиной к проходу, пусть самозабвенно переставляющего какие-то странные фигурки по странной треугольной доске, пусть он даже не отреагировал на мое появление, однако факт присутствия В МОЕМ КАФЕ чужого человека я восприняла как предательство и собралась уже было уходить, когда бармен, сказал первое за время нашего немого знакомства слово:

– Извините.

Это прозвучало так неожиданно и так отвечало моим мыслям, что я невольно развернулась в его сторону и, преодолевая детское желание пустить слезу и надуть губки, чтобы всем сразу стало понятно, насколько они виноваты, бросила:

– Вина. Красного. Или белого. А лучше – розового. Но обязательно домашнего, но ни в коем случае не испанского крымского разлива.

Вот так вот. И пусть думает теперь, а я буду ждать заказа и упиваться местью.

Бармен невозмутимо кивнул, а я бухнулась за свой столик, сделала глоток оставленного мне кофе и одновременно принялась разматывать свой любимый трехметровый шарф. Они все у меня любимые и трехметровые, но этот самый любимый и самый трехметровый. Связанный собственноручно за две ночи – рождественскую и новогоднюю. Такая была задумка. Из самой пушистой пряжи, какую только можно было найти в магазине. Совершенно обалденного светло-зеленого цвета, какой бывает только у первой весенней травы. Не снимала бы вообще, да климат такой, волей-неволей, а пять месяцев в году приходится скучать без него.

На этот раз передо мной лежал сборник рассказов неизвестного мне автора, но я притворно сердито пробубнила, что раз он тут лежит, значит он – идеален. Идеален для меня сегодняшней, я имею в виду. Ведь книги, которые выбирают нас, в корне отличаются от книг, которые выбираем мы, хотя следует признать в совершенно удивительных случаях, они – одно и то же. Редко, но метко.

Покосилась на бармена и поняла, он оценил – в полуобороте его лица спряталась ироничная улыбка.

Что-то мы с ним сегодня не в меру общительные.

Открыла наугад страницу предложенной мне книги и прочла: «Мир существует столько времени, что никакую сказку или легенду нельзя считать вымыслом, разве что чуть приукрашенным воспоминанием».

Кажется так, за исключением того, что сказок в привычном понимании вообще не существует – это мое твердое убеждение. Мироздание слишком извилисто и подзаковыристо, а человеческий разум столь прост и узок, что придумать что-либо путное не способен хоть ты лопни. Мысль сия не есть открытие, навроде теории вероятности, так что…

Но он мне нравиться, этот неизвестный писатель. Читала и читала бы, да бармен принес заказ. Навис надо мной и поднял очи к потолку, всем своим видом показывая смирение и благодушие, как у нашкодивших детей. Когда я взглянула на серебряный поднос, то поняла почему – на нем стоял бокал, а в бокале совершенно определенно – вино, а у вина три слоя: нижний – нежно-желтый, средний – розовый и верхний – вишнево-бордовый. Они не смешивались, а мягко перетекали один в другой. Не в силах поверить в то, что возможно совершить такое с вином, я взяла бокал в руку и принюхалась. Аромат… Уууу…. Все оттенки вкуса винограда, ушедшего лета приблизительно восьмилетней давности, теплых ветров, золотой осени, и чужой родины. А на кончике языка случился настоящий праздник. Вот это я понимаю – сервис.

Скорее от растерянности, я встала и чмокнула байкера в небритую щеку. Он искренне рассмеялся и вернулся на свое место.

А я вспомнила, что уже пила такое… такой коктейль. Во сне. С НИМ. В одном из тех волшебных мест, которые заставляют меня просыпаться утром и огорчаться их недосягаемости. Моей личной недосягаемости (сегодня утром во мне вдруг родилась и окрепла малюсенькая надеждочка, что ОН по какому-то непостижимому кармическому закону ТАМ – иначе, где ж ему еще-то быть?..), а заодно несправедливости, нечестности моей жизни, которую я провожу как все люди – откладывая все на потом. И не просто ВСЕ, а ВСЕ САМОЕ ВАЖНОЕ. И как все забываю, что этого гипотетического ПОТОМ может не случиться. Вообще никогда.

То, что я хоть иногда ощущаю тяжелую поступь вечности за своей спиной, которая с каждым шагом на миллиметр, но ближе – это уже достижение, многим и то – не дано. Да еще Боги одарили меня способностью видеть во снах такое, за что любой сказочник мог бы жизнь отдать, а я так – просто просыпаюсь и весь день стараюсь отвлечься от почти неслышного хруста живой плоти, который издает нечто безжалостное и невидимое в моей груди. Дело усложняется еще и тем, что я видела в последнем из снов, как ОН пересек линию, навсегда отделившую его от моего сбывшегося или несбывшегося, и исчез в радужной дымке Города, который с тех пор перестал мне сниться. Утром я пыталась убедить себя, что мне все это сон, моя выдумка, что он не из тех., не из таких как… Как же…

Впрочем, я преувеличиваю. Это только часть моей жизни. Другая – вполне сносна, а страсть к путешествиям, которую я превратила в профессию, и вовсе делают ее замечательной и распрекрасной.

Только иногда…

Но не будем…

Надеясь снова отвлечься от тягостного послевкусия давешнего чудесного сна, чтобы затем очищенной от скверны вернуться к дегустации «коктейля», я снова открыла книгу, где-то на середине.

Это своего рода гадание, развлечение, а то и вовсе традиция. Прежде чем прочесть книгу, нужно на ней как следует погадать, так мы (я и книга) настраиваемся, привыкаем друг к другу:

«Его спросили:

– Почему ваши герои всегда, всегда умирают в конце книги?

Он грустно улыбнулся:

– Как любая искусственная реальность, созданная просто так – от скуки или для развлечения, мои герои не должны менять суть вещей, задуманных мудрым мирозданием. Такова техника безопасности невольных слуг высокой магии слова, а я лишь уважительно ей подчиняюсь»…

Час от часу не легче. Но он, к сожалению, прав. Именно это неосознанное, невысказанное, но прочувствованное до кончиков пальцев ощущение, каждый раз заставляет меня убирать руки от клавиатуры и прикладывать невероятные усилия, чтобы отбросить прочь шариковую ручку, когда я задумываюсь и начинаю складывать слова в предложения, чтобы записать свои сны или фантазии. Единственное, что я позволяю себе – писать развернутую хронику своих путешествий для блога в интернете, приправляя фотографиями, которые не продались или были сделаны для себя. Но это все.

– Он-то, конечно, прав, – полушепотом произносит вдруг посетитель в кепке, о котором я уже успела забыть, – однако как в случае с любой правдой, его правда не для всех и не навсегда. В данном случае можно возразить, что случайных, по прихоти творца и для развлечения реальностей не бывает. Нигде и никогда. Хотя техника безопасности должна быть, согласен.

Господи-боже, повадился кто ни попадя мои мысли подслушивать! А они, между прочим, не для чужих ушей. Если бы я хотела, чтобы меня услышали или прочли, я бы кричала и писала бы лозунги!

Я сделала вид, что не слышу и носом уткнулась в бокал. А неизвестный вернулся к своей странной игре. Спасибо и на том.

Я постаралась успокоиться и взять себя в руки. Последний глоток коктейля мне не помог, не помог и мощный глоток остывшего кофе, чье совершенство в ту минуту показалось мне злой насмешкой на фоне несправедливости всего остального сущего здесь и сейчас.

Словом, процесс был запущен. Я подозвала бармена и попросила еще вина. Вряд ли оно мне поможет избавиться от воспоминаний, но хоть скрасит мое «гордое одиночество» и поможет пережить еще раз то, что я не хотела бы переживать ни разу ни при каких обстоятельствах. Но прошлое не изменишь, а значит, раз такое дело, придется, иначе никак не избавиться от навязчиво жужжащих над сердцем пчел, пускающих яд по всему телу.

С ним никогда не было просто. Я вас не трогаю, и вы отвечайте, пожалуйста, тем же – он, кажется, со всем человечеством был в таких отношениях. Исключение составляли лишь избранные и некоторое время я даже питала иллюзию, что попала в узкий круг их ненадолго. Обстоятельства наших редких встреч как-то не сходили с рельс делопроизводства и пытаться это изменить и тогда и сейчас казалось глупым. Ну а как? Человек о своем, а ты – лямуртужурбонжур? Ерунда какая-то. Вот и не дергалась. Я никогда не звонила ему сама, но он словно чувствовал ту крайнюю точку, когда нужно подымать трубку и набирать мой номер, не потому что ему это необходимо, а просто он ценил нашу с ним «дружбу на фоне общих бизнес-интересов».

Мы не смогли бы быть вместе, селяви, обстоятельства иногда выше самых сильных чувств, даже если они (чувства) взаимны, мы могли бы только отрывать у жизни махонькие эпизоды истории о том, как двое «всегда вместе». Осознавая безвыходность и одновременно сомневаясь в себе, я тянула сделать первый шаг и сказать ему о том, что чувствую. Как-то так. Но однажды…

Однажды, совсем недавно, он мне приснился. Второй раз в жизни. Первый сон был о НЕМ, о безымянном немецком баре и том самом коктейле, который я сейчас смакую наяву.

Мы не виделись уже лет пять, наверное, хоть раз в месяц приблизительно разговаривали по телефону. А пару месяцев назад звонки прекратились. Много раз я брала в руки телефонную трубку с отчаянным стремлением набрать его номер, но каждый раз меня что-то отвлекало. До маразма доходило. На кухне падала чашка, в дверь номера звонил портье (это в полночь-то), а один раз горничная в коридоре начала кричать «Горим!». И я поняла, что не стоит. Видимо просто нет смысла.

Тот сон был не простой, он был соткан из другого какого-то материала… Не знаю как еще объяснить, но вы ведь отличаете шелк от синтетики?.. Так и здесь.

Мне приснился Хрустальный город посреди реки, соединенный с другим берегом чередой деревянных мостов с вычурными перилами. Я стояла на одном из них, любуясь на поющих рыб в изумрудно-зеленой воде. Обычное дело. Мой любимый сон. Но вдруг рядом оказался ОН.

Я не смогла заставить себя посмотреть ему в глаза. Дурацкий страх пятилетний давности так и не делся никуда. Казалось бы время БЕЗ НЕГО должно было свергнуть все преграды, хотя бы те, воздвигнутые мною в моем же воображении (черт бы его побрал). Ан нет. Вот они миленькие: слова о чем угодно, только не о самом главном, плохо скрываемое волнение, влажность ладоней… и только не в глаза. Исподтишка можно, но так, чтобы он не заметил. Когда стоишь плечом к плечу это просто.

Но за пять лет я все-таки стала умнее. Просто поняла, что любой исход лучше, чем невозможность взять за руку, сомнения, желание прикоснуться, когда его нет рядом и не предвидится больше.

Я не смотрела ему в глаза, наклонилась к его уху и сказала первое, что легло на язык:

– Я. Так. Рада. Видеть. Вас. Тебя. Наконец. Вот только прикоснуться боюсь.

– Боишься, что растаю? – ласковым шепотом поинтересовался он, не поворачивая головы.

– Боюсь, не простишь того, что я осмелилась, боюсь что не нравлюсь тебе, боюсь уйдешь, не захочешь продолжать и я снова останусь наедине с желанием целовать тебя и не отпускать никогда. Не говори, сама знаю, НИКОГДА нам не светит. Но это меня всегда останавливало меньше, чем страх потерять тебя из-за своей несдержанности.

– А сейчас?.. – Он был спокоен…

Зря я все это затеяла, – подумалось тогда. Однако я все еще помнила, что это не просто сон, а МОЙ сон, а, значит, есть большая доля вероятности, что я говорю не с ним, а со своим желанием видеть его. Бред? Ну, есть немного.

И я сделала наконец то, чего желала с самой первой нашей встречи – прикоснулась губами к светлой поросли на его щеке, потом к кончику его губ, но тут же поспешно отвернулась. Страх, дурацкий страх снова взял верх – я уже не хотела знать нравлюсь ему или нет, хочет ли он того, что и я или мне светит только жалкая участь верной собачонки, а мой вечный хозяин будет снисходить до того, чтобы раз в день потрепать меня по загривку. Не удовольствия ради, а просто принимая мои чувства как приятную данность.

И я услышала как скрепят доски, потревоженные его ботинками, его удаляющиеся шаги: не поспешно, а, словно намериваясь продлить эту пытку, медленные. Слишком медленные.

В тот момент я с ужасом осознала – то, чего я так боялась происходит. Вот прямо сейчас. Не на моих глазах разве что – я не смотрю в его сторону. Снова. Как в моих жарких кошмарах. Они не покидали меня все три года нашего с ним знакомства, выдержали и невольную разлуку, останутся и дальше.

Я повернулась в его сторону тогда, когда ОН уже практически скрылся за поворотом одной из улочек, сплошь уставленных хрустальными домами, выкрашенными во все возможные на свете цвета, на фоне их его белоснежная рубашка и джинсы, казались чуть ли не оттиском монохромного дореволюционного депозитива. Я никогда не могла пересечь мост из сна, я любовалась своим хрустальным наваждением издалека, и в тот раз не стала пытаться. Наверное, все дело в том, что дабы пересечь ТОТ мост, нужно сначала пересечь какой-то другой, в своем сознании или в своей жизни или бог его знает.

Остается вспомнить как утром следующего дня, я несколько раз, преодолев нерешительность и робость, набирала номер его мобильного. Одного и второго. И на следующий день. И два дня спустя. С одним и тем же результатом – механический голос сообщал, что данного номера не существует. Что хочешь, то и думай, как хочешь, так и живи.

Чтобы вернуться в реальность делаю еще один глоток новоявленного трехцветного «Напитка Богов». Теперь, пережив ту ночь заново, меня во-первых, отпустило, а во-вторых я пожалела, искренне, в первый раз, что не попробовала пойти за ним. Не оклинула его, в конце концов.

– А, поздно. Раньше надо было, – прошептала я отрешенно. – У нас ведь вся жизнь впереди, успеем еще. Так ведь принято говорить себе в подобных случаях, дорогуша?

Разговоры вслух всегда возвращают мне если не прекрасное расположение духа, то спокойствие и равновесие. Так случилось и сейчас. Стремясь переключиться окончательно, я снова наугад открыла страницу книги, о которой уже успела забыть, но которая любезно подождала, пока я о ней вспомню.

«– Все существующие в мире истории, ученик, – истории любви. Других тем нет, и не может быть в мире, полном равнодушия…»

К чему это? Я улыбнулась и пожала плечами. Хорошая мысль. В конечном итоге действительно все книги, все произведения искусства, все так называемые «легенды» и «сказки», да даже научные теории – о любви и во имя любви.

– Можно я присяду? – спрашивает мужчина в кепке. Он, наконец, спрятал свою доску и сейчас склонился надо мной. Высокий и тощий как Шерлок Холмс. Вот только трубки нет. А вместо пальто – накидка. Такие носил Пушкин, Лермонтов и их современники. О, персонаж. Высокий лоб, тонкие скулы, нос с горбинкой и очень светлые, серые глаза. В них утонуть можно, они больше неба.

Однако с чего это он? Вроде у меня на лице не написано «ищу собеседников». Неизвестно ЧТО вообще на нем написано. А зеркала нет, чтобы подглядеть.

– Ну… присаживайтесь. Чем обязана? – поинтересовалась я. Тоном предполагающим, что если человеку нужно просто поболтать, то это не ко мне, а если по делу, то ну ладно уж, раз уж надо ж…

– Слушать вас уже тошно, вот чем, – мягко улыбнулся собеседник.

Меня зовут Карл. Ваше имя я знать не хочу, простите, все равно забуду, мне станет неудобно, я начну краснеть, вы же этого не хотите?

– Может и не хочу, – сменила я гнев на милость. – А что именно вам тошно слушать – мои мысли или мое бормотание?

Полушутя – полувсерьез. Я почему-то не сомневаюсь, что этот Карл может не только мое бормотание с расстояния двух метров разобрать, но и еще чего похуже.

– А что, есть разница? – по-доброму съехидничал Карл.

– Нннууу… смотря для кого. Как известно ВСЕ возможно, только кое-что возможно не для всех, а кое-что возможно, но не прямо сейчас.

– Кому известно? – ох, уж мне эти интонации… Карл откровенно пытался вызвать меня на совестный поединок.

– Слава Богам МНЕ это известно, – усмехнулась я.

– Тогда почему вы, барышня, не пользуетесь своим знанием? – Карл стал серьезным. Вы бегаете по миру, надеясь заглушить свои чувства сиюминутными ощущениями и впечатлениями, вы не уверены в себе, вы забыли о своей силе. И это кафе единственное, что вы создали с того момента, как вам исполнилось четырнадцать, и то – вы просто хотели снова почувствовать себя в покое, безопасности и вспомнить КАК это – создавать. Но вы даже не осознали, что и как: а между тем кафе свершилось только и одновременно вопреки вашему желанию. Разве так можно?

– Только так и можно, – сердито буркнула я, не обратив внимания на его фантазии по поводу кафе. – Сила, не только сила чувств, а вообще любая сила может быть разрушительной. Я боюсь не ее, а то, что моя любовь может наделать.

Карл кивнул, присел, пристально взглянул на меня и сообщил так серьезно, что в первый момент я не успела осознать всю важность его посыла:

– Прошлое пластично так же, как и будущее, уж вы-то, барышня, должны об этом знать.

– Я?..

– Помните, в шесть лет, вы разбили мамину любимую конфетницу? Вы были нимало огорчены этим фактом и испуганы. Вы зажмурились, представили как снова вбегаете в комнату, но потом вместо того, чтобы спрятаться под стол от своих друзей, как намеривались…тот стол, на котором стояла конфетница… прячетесь в шкаф. Глаза вы открыли в темноте, где-то между маминой шубой и папиной рубахой. Удивились, но сразу забыли об этом. А когда вылезли из шкафа, оказалось, что конфетница целехонька и невредима. Потом вы еще раз совершали подобное, но в какой-то момент заигрались в «большую» и забыли о том, что знали в детстве.

– Откуда?.. – удивилась я. – И вы правы, да, не только об этом. Но это мои фантазии, вы не могли о них узнать. И вообще – какое ваше дело? – я вдруг разозлилась.

– В некотором роде я тот самый мост, который вы так и не решились перейти, – улыбнулся Карл. – Стою себе по колено в воде, и любуюсь на поющих рыбок, а на спине – вы, горюете, сожалеете, что тот, кого вы любите, так и не сказал вам что чувствует. А вдруг он жить без вас не может? Особенно там, в Хрустальном городе? Вдруг он его сам и построил для вас, решив, что единственный способ быть с вами это умереть в этом мире и возродиться в другом?

– Не может быть. Вы это серьезно? – сказать, что я удивилась – ничего не сказать.

– Смотря как посмотреть, – Карл улыбнулся. – Ведь это ваши воспоминания и ваше будущее, вы можете делать с ними все, что угодно. Как с той вазой. Вы просто можете однажды проснуться и вспомнить КАК это – быть единственным и неповторимым автором своей жизни, не только будущего, но и прошлого, а не подчиняться воле случая и превратностям собственной запутавшейся личности. Хотите эксперимент?

Я была настолько ошарашена происходящим, что просто кивнула, не в силах открыть рот и произнести что-нибудь более-менее вразумительное. Карл продолжил:

– Можно попросить у вас зеркало?

– У меня нет, – я пожала плечами.

– Как нет? Утром вы собирались на встречу с редактором журнала «Географический альманах» было такое?

– Угу, – я развесилась. Ведь действительно собиралась, последний раз взглянула в зеркало, кинула ключи, телефон, кошелек, платок и горстку конфет в сумку, выскочила из дому и побежала, чтобы не опоздать, на бегу застегивая замок куртки. Что он там говорит?..

– Вы опаздывали, но тем не менее решили, что ваша сумка не подходит к туфлям, взяли другую, кинули в нее ключи, телефон, складную расческу с зеркалом, платок, кошелек и горсть конфет и не имея больше времени на сборы выскочили из дому. Так?

– Да… точно… складная расческа, а в ней зеркало… – нерешительно пробормотала я. Не то, чтобы я вспомнила, но мне показалось, что я действительно сегодня утром держала ту самую, подаренную сестрой, расческу фирмы «Айвон» в руках и вполне могла кинуть ее вместе со всем необходимым барахлом в сумку.

Не в силах больше сомневаться, я расстегнула замок сумки и тут же увидела ее, темно синюю с перламутром, складную, и так мне необходимую сегодня. Добежав до издательства журнала, я была омыта осенним дождем и овеяна прохладным ветром, мне позарез нужно было расчесаться. В лифте офиса я попыталась найти эту неуловимую штуку, но не нашла. Но помнила, что просто забыла ее в ящике прихожей. А сейчас – вот она, как миленькая, там, где мне нужно.

С двухсекундным опозданием, я обрела четкую уверенность, что так и было. Утром. И расческу я действительно оставила. Но поздно – реальность изменилась в соответствии с воспоминаниями, которые мне насильно всучил Карл, а значит теперь наличие расчески – мое новое настоящее. В знак преклонения перед гением своего случайного собеседника я протянула ему сей умеренно существующий предмет, но Карл только улыбнулся:

– Не нужно. Мне важно было, чтобы вы вспомнили принцип. А я без зеркала знаю, что вполне себе красавчик, не так ли?

Он рассмеялся и подмигнул мне. Потом встал из-за стола, развернулся на сто восемьдесят градусов, я моргнула – он исчез. Вот тебе и весь сказ, – заключил бы верный друг Незнайки – Пончик в подобной ситуации, а я просто допила вино, чтобы, значит, в очередной раз не удивляться. Слишком много на мою бедную голову за последние полчаса.

Поворачиваюсь к бармену. Он невозмутимо протирает глиняную чашку.

– Еще кофе? – спрашивает.

– Я, пожалуй, на воздух, спасибо, – ответил мой автопилот.

Он отличный парень, он умеет действовать тогда, когда мне не до внешнего мира, когда мне с внутренним дай бог разобраться до заката, а то не заснешь, пожалуй, или что хуже – не проснешься: зачем? в такую-то неразбериху…

Он же (автопилот) взял книгу, оставленную мне кем-то добрым и милым, и бросил ее в сумку, и кивнул бармену на прощание, и (какой же все-таки молодец!) выйдя на улицу, направился в сторону дома. В сторону ракушки, в которой я бываю так редко, что считать меня улиткой уже не кому – соседи забыли о моем существовании. Оно и к лучшему.

Кто же такой этот Карл? Откуда он знает подробности моей жизни, если даже я их не помню? А, вывалив на меня бездонное море мудрости, как он смел сбежать, оставив меня с еще большим морем неразрешимых вопросов? Я как думаю – если уж помогаешь человеку подняться, то не бросай его до тех пор, пока его ноги снова не вспомнят, что способны ходить или даже бегать, а отпускать в момент, когда они даже не успели толком разогнуться, хуже, чем не подымать совсем и проходить мимо. И что мне теперь? И как? И куда?

И вдруг я вспомнила. В детстве я всегда получала то, что хочу. И не потому, что была упряма и своевольна. Нет, я хотела редко, но всегда знала чего и зачем. Я просто РЕШАЛА, что с пяти часов сегодняшнего дня будет так-то и так-то или то-то и то-то. И точка. Никаких гвоздей и протестов мироздания не принимается.

Я не осознавала данную формулу четко, как сейчас, но она была неотъемлемой частью моей жизни. До тех пор, пока не умерла моя мама. Так скоропостижно, что никто толком понять ничего не успел. А понять – уже почти изменить. Именно в тот момент моя непоколебимая уверенность в том, что этот мир мой и он будет существовать по моим и только моим законам нарушилась раз и навсегда. Уверенности с каждым годом становилось все меньше и в конце концов «шо выросло, то выросло». Карл совершенно прав. Нужно не ждать будущее, а решать каким оно будет. И прошлое ничем, по сути, от будущего не отличается в этом смысле, потому что мы, то есть я и есть единственный и неповторимый центр собственного мира и вселенной, вокруг него. И будет так, как нужно мне, а не гипотетическому кукловоду или полузнакомым людям вокруг меня…

И стало так…

Продавец снов

Я вернулся в город своего далекого детства всего полчаса назад. Просто купил билет на поезд и поехал – от нечего делать. Подчинился внезапно возникшему порыву – необъяснимому, но уж очень сильному.

А что – всего несколько часов тряски в душном, пропахшем колбасой и сигаретным дымом, вагоне электрички и я уже здесь. В маленьком кусочке собственных неповторимых воспоминаний, которые давно и незаслуженно отложены в дальние уголки памяти за ненадобностью во взрослой жизни.

Разгоняю мокрый снег подошвами ботинок и полами утепленного плаща. Созерцаю давно знакомые родные пейзажи. Втягиваю носом смесь ароматов, которую больше нигде не встретишь, сколько ни путешествуй в иноземные царства. Просто потому, что она – часть этого города.

Словом, наслаждаюсь.

– Не хотите ли, молодой человек, купить сон? – слышу где-то справа от себя.

– Купить? Сон? – удивляюсь.

Думаю – ослышался.

Разворачиваюсь, дабы полюбоваться человека, коему могло прийти в голову продавать ТАКОЕ.

Сперва мой взор натыкается на сморщенное старческое лицо, главным украшением которого служат хитрющие глаза, оттенка болотной тины. Как у нашкодившей кошки – ни дать, ни взять. Сгорбленная фигурка, замотанная в жуткое тряпье. Она выглядит как-то уж слишком жалостливо на фоне холодного равнодушия центральной улицы.

Затем появляется мысль – если старик продает сны, то где он их держит? В кармане, что ли?..

– Есть смешные, волшебные и даже страшные. Вы можете купить сон о приключениях. Сон, в котором вы сможете стать кем угодно – даже царем Соломоном, – продолжает дедушка, игнорируя мое удивление. – Да даже, улиткой какой-нибудь, если на то ваша воля! Есть сны о чуждых странах, о неизведанных мирах, о далеких звездах. Есть сны пустые – просто для того, чтобы спать без сновидений…Но это не слишком ходовой товар – последнее время большинство людей только их и видят.

– Предположим, – соглашаюсь. – И сколько стоит один сон?

– Цена разная. Есть люди, для которых мой товар – дороже всех сокровищ мира. Для вас… если захотите приобрести, конечно, – сущие копейки.

– Это еще почему? – смеюсь.

Мелькает шальная мысль, что старик просто морочит мне голову – надо же как-то на хлеб с маслом заработать. Тем более – зима. Тем более – канун Рождества!..

– Вам мой товар без надобности, – серьезно ответствует старик. – Вы и без него видите снов больше, чем способны запомнить.

– Это правда, – говорю.

Одно удовольствие иметь дело с чокнутыми.

– Итак, знаю, – отмахивается старик. – Я людей насквозь вижу!

– И что вы можете сказать обо мне? – спрашиваю. Слишком уж он серьезен и самоуверен для простого городского сумасшедшего. Интересно послушать, как он теперь будет выкручиваться.

Но, на мое удивление, старик и не думает юлить, а с, самой что ни на есть, радостной улыбкой начинает говорить:

– Ваша жизнь и ваши сны уже давно переплелись воедино. Если вам сниться, как вы падаете – вы вполне можете проснуться с разбитой коленкой…

Действительно. Откуда он знает, что со мной то и дело происходят подобные глупости?!

– Если вам снится, что вы едете в другой город – не исключено, что наутро вы проснетесь в гостиничном номере, а не в собственной постели…

И такое было…

– Если вы влюбляетесь во сне – проснувшись, страдаете от разлуки с любимой…

– Можете не продолжать – я все понял, – останавливаю старика. – И что в таком случае вы можете предложить мне?

– Работу, – хитро улыбаясь, говорит дедушка.

– Работу? – переспрашиваю изумленно. Вот уж не ожидал такого поворота событий!

– Работу, – повторяет он флегматично. – Вам тридцать пять лет, а вы – перекати поле. Нигде больше года не задерживаетесь, быстро теряете интерес к любому виду деятельности. В любом профессиональном коллективе вы – белая ворона. Это потому, что окружающие люди чувствуют – вы сделаны из другого теста. И недолюбливают вас.

– Все так, – соглашаюсь.

– Знаю, – смеется старик. – Вам понравиться мое предложение, обещаю.

– Вы так и не сказали, какое именно…

Старик выдерживает минутную паузу, положенную ему по законам жанра, я же стараюсь вернуть себе остатки самообладания. Видит бог – происходит что-то важное. То, что, находясь еще в статусе предчувствия, уже заставляло меня ждать, замирая от восторга. А я боюсь верить в то, что оно наконец-то решило случиться, и одновременно очень-очень хочу. Именно поэтому сердце мое упрямо выплясывает чечетку, пока я стою и как чурбан с надеждой пялюсь на первого попавшегося городского сумасшедшего.

– Я стар, – пускается он в объяснения. – Продавать сны я еще могу, но вот ткать их…

– Ткать? – перебиваю его. Конечно от нетерпения, а не от недостатка воспитания.

– Да, ткать… уже не способен. Фантазия – не та, что раньше, да и сил – маловато. Словом, вы нужны мне больше, чем, возможно, я – вам!

Мда…

И что тут скажешь?..

Мычу нечто невразумительное. Мол, как и из чего ткутся сновидения я не знаю; не уверен, что мне это по силам; и вообще не понятно с какой стати мне – да такая шикарная должность.

– Все это поправимо, – улыбается старик. Уж кто-кто, а он получил огромное удовольствие от моего блеяния. – Поучитесь столетие – другое и все будет путем!.. Для начала – попрактикуетесь вплетать золотые нити фантазии в тонкую ткань реальности… Затем научитесь прясть пряжу, из которой ткутся сновидения. Здесь главное соблюдать пропорции. Неправильный состав ниток может свести на нет все усилия, во-первых, и свести с ума того, кто будет лицезреть потом сон, во-вторых… Следующий этап – соединение разных типов пряжи в единственный в своем роде волшебный рисунок… Еще необходимо регулировать плотность материи составляющую сновидение и реальность, дабы одно было похоже на другое или, наоборот, в корне отличалось друг от друга. Для вас ведь не секрет, что материальная основа наших снов – отличается от той, из которой состоит действительность, то есть Явь?.. Чуть позже я научу вас и другим полезным вещам…

– Я согласен, – выдыхаю.

Отчетливо вспоминаю, что ждал подобного предложения очень давно. Возможно даже – всю жизнь.

Понимаю, что дурак буду, если откажусь.

Понимаю, что именно теперь в моей жизни отчетливо прорисовался совершенно конкретный смысл.

Понимаю.

Помню.

Чувствую.

Я

День 1

Открываю глаза. Вокруг меня знакомая обстановка: незастеклённая кровать, платяной шкаф, немного увядшие цветы в вазе, запах кофе и свежих огурцов, солнечный свет, немного шелестящие портьеры, потревоженные весенним ветром. Все как всегда. Но не совсем. Сегодня я чувствую в себе необычайный прилив сил, который влечет меня куда-то не оставляя возможности оставаться на привычном месте. Но это скорее хорошо, чем плохо.

Не имея сил противостоять собственному внутреннему моторчику, отрываюсь от стеклянной поверхности и покидаю знакомое помещение. Мои нижние конечности несут меня куда-то, а я не очень-то и сопротивляюсь. Зачем? Это достаточно весело – бежать, идти, скользить, перемещаться куда ноги несут (но не куда глаза глядят – это очень разные вещи, поверьте моему опыту!).

Я бродила по городу, наблюдала за прохожими, считала тени на тротуаре (иногда оказывалось, что теней больше, чем людей их отбрасывающих!), ловила ладонями солнечные зайчики, если успевала, конечно; еще я вслушивалась в песни уличных музыкантов, считала камушки на дороге, проходила сквозь уставших людей – это придавало им бодрости! – перепрыгивала с крыши на крышу, расправляла растоптанные цветы, смотрела на солнце сквозь разноцветные осколки бутылок – в общем, кайф ловила.

День 2

Рано утром я выяснила, что не отражаюсь в зеркалах. Я как раз сидела свесив ноги на ветке двадцатилетнего каштана, когда возле дома, где он растет начали суетиться люди. Они переезжали: выносили вещи из подъезда и грузили их в машину. Среди массы человеческого мотлоха был огромный старинный трельяж. Его повернули вверх зеркалом, чтобы погрузить на машину и на секунду я увидела в нем отражение ветки, на которой сидела. Но сама я в зеркале не отразилась!

Сделав это открытие, я ходила по городу и всматривалась в лужи, витрины, зеркала мебельных магазинов, чайники с гладкой поверхностью. Тщетно. Для меня смотреть в зеркало все равно что обычному человеку – смотреть прямо перед собой. Значит, я не похожа на людей – скорее на сущностей невидимых человеческому глазу. И это скорее хорошая новость, чем плохая!

Чем больше я наблюдаю за людьми, тем более странными существами они мне кажутся. Они смотрят в зеркало не для того, чтобы увидеть себя, а для того, чтобы увидеть как они причесаны, одеты, на сколько лет постарели или насколько взрослыми выглядят. А между тем (я в этом уверена на сто процентов!) любое зеркало – дорога к себе. Только к себе и никуда больше. Никакого Зазеркалья не существует! Существуют только люди, способные увидеть зеркальную сторону Реальности. Но их очень-очень мало. И они в основном – дети. А дети быстро взрослеют.

Забыть о себе в суматохе человеческой жизни – почти что хобби каждого из людей – это главное из того, что я узнала этим утром.

Сегодня я ехала в автобусе, направляющемуся в славный городок – Умань. Рядом со мной сидела девушка. Она обратилась ко мне:

– Меня зовут Катя.

– Саша, – представилась я. Надо же было как-то представиться!

Переступив определенную степень доверия, когда девушки начинают рассказывать о самом сокровенном, Катя поведала мне историю своей жизни. Закончилась она так:

– Вот так, – рассказывала она, – я поступила в Университет на факультет микробиологии, а сейчас я еду домой на каникулы.

– Тебе нравиться заниматься микробиологией? – спросила я, хотя, честно говоря, во-первых я слабо представляю что это за наука такая, а во-вторых – мне было не слишком интересно (впрочем, как и все что происходит с людьми, но меня – по-моему – никто не спрашивает!).

– Не знаю, – удивилась она моему вопросу. В ее понятии учиться в Университете – само по себе зашибись как круто, а уж на факультете микробиологии – вообще – полный отпад!

– Но все-таки… Тебе нравиться?

– Мне нравиться учиться, – ответила она. – Я познакомилась с массой интересных людей. Я узнала много нового за те три курса, которые проучилась. У меня появился жених – он учиться на последнем курсе экономического. Столько подруг, сколько у меня сейчас – у меня никогда не было. И все они – нормальные девчонки, не то, что мои одноклассницы – сельские курицы…

– А микробиология?..

– Микробиология мне не слишком интересна. Я и в школе-то ни биологию, ни химию не любила.

– Тогда почему?

– Потому что это престижно, а я хочу быть успешной. И, прежде всего потому, что не хочу возвращаться в свой родной город и прозябать там на какой-нибудь фабрике.

– Но ты могла бы стать успешной в любой другой области… Почему именно микробиология?

– Да ни почему, – она начала злиться, а злость – в моем понимании – признак выздоровления. – Просто мой папа считает, что микробиология – наука будущего.

– А ты сама?

– Хм… Ты знаешь, – Катя немного ушла в себя, но это как раз хороший, правильный процесс, – в детстве мне нравилось фотографировать. Когда я была маленькая, у меня был фотоаппарат. Я бродила по улицам (особенно мне нравилось это делать по вечерам) и фотографировала все, что под руку попадалось: дома, лужи, камни у дороги, сломанные деревья, осенние листья разной степени увядания, раздолбанные машины, одиноких прохожих, дождь, небо перед грозой… Когда мне было четырнадцать папа, видя мою нездоровую тягу к фотомашинке, отобрал ее у меня, для того чтобы у меня было больше времени для подготовки к поступлению в Университет. И он был прав. Поступить в Универ было очень сложно и, если бы я не потратила на подготовку больше двух лет, я бы вряд ли в него поступила.

– И ты больше не фотографируешь?

– У меня нет на это времени, – скиснув как увядшая роза, ответила Катя.

– Времени или желания?..

– Времени. У меня нет времени.

Классная отмазка!

– Я вижу, что тебе жаль…

– Да немного…

Катя замолчала и полчаса – не меньше! – не произносила не слова. Мне знаком этот эффект: так происходит всегда, когда человека ставишь перед выбором – возможно, самым главным в его жизни. Ведь достигнуть успеха можно только тогда, когда разрываешь пуповину, связывающую тебя с желаниями тех, благодаря кому ты появился на свет. И Катя тоже это поймет совсем скоро.

– Я, пожалуй, заберу свой фотоаппарат у родителей, – сказала Катя немного погодя не столько мне – сколько себе.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы раскопать в глубине ее сердечка страсть всей ее жизни. Я знаю, пройдет несколько лет – она закончит свое обучение, покажет диплом папе, а затем забросит его в самый темный и паутинистый угол квартиры своих родителей. А еще через несколько лет будет первая в ее жизни выставка, на которой гости будут пить шампанское и желать ей дальнейших творческих успехов.

Я это знаю наверняка! Просто знаю и все…

День 3

Почему-то меня неудержимо влечет разобраться в том, что собой представляет Зеркало. Гуляя по городу, я наблюдала. Оказалось, что зеркала – один из важных атрибутов жизни людей: женщины используют зеркало для того, чтобы привести себя в порядок, а некоторые из них используют зеркала для гаданий и предвидения; есть люди, которые используют зеркала для проведения научных экспериментов по искривлению времени, пространства и передачи мысленной информации; но есть и другие, которые сочиняют о зеркалах сказки.

Пока что я сделала только одно важное открытие: самое главное можно увидеть только в зеркале. Но только тогда, когда осознаешь то, что ищешь. В том-то и беда: люди слепы, глухи и немы наедине с собой. Бога они ищут на небесах, а не внутри себя. Жизнь для них – череда обязанностей, неприятностей, суеты и смен дня и ночи в преддверии Страшного суда и награды за праведную жизнь. А ведь рай или ад всегда можно увидеть в собственных глазах, если даешь себе время всмотреться в собственное отражение. Но у большинства людей на это нет времени. На все что угодно – только не на это!

Сегодня я встретила Бездомного. Он был грязен, от него неудержимо воняло мусорной свалкой, его лицо опухло от долгого пьянства и ледяного зимнего ветра, въевшегося в кожу. Он почти ничего не соображал, кроме того, что ему надо найти ровно двадцать девять пустых бутылок – тогда ему хватит на пол-литровую бутылку водки и батон хлеба для закуски. Это мысль была не только единственной имевшейся в его голове – она была единственным смыслом его существования. Я решила попробовать поговорить с ним.

– Смотрите мне в глаза, – сказал я Бездомному.

– Отстань, не до тебя сейчас, – прохрипел он в ответ.

– Смотрите мне в глаза, прямо в глаза. Туда, где отражается Ваше лицо…

– Че ты пристала, коза!

– Слушайте мой голос. Смотрите мне в глаза, – упрямо повторила я.

Бездомный послушался меня, хотя сам не слишком понимал почему.

Но зато я теперь знаю – мой голос имеет свойство завораживающе действовать на людей. Наверное именно это люди и называют «гипноз».

– Кого Вы видите в моих глазах? – спросила я его.

– Я вижу грязного вонючего оборванца.

– Это Вы?

– Нет, это не я.

– Кого вы еще видите?

– Я вижу бездомного пьяницу.

– Это Вы?

– Нет, это не я.

– Что Вы еще видите?

– Я вижу несчастного опустившегося человека.

– Это Вы?

– Да, это я.

– Вам нравиться то, что Вы видите?

– Нет.

– А что бы Вы хотели видеть?

– Счастливого человека, у которого есть работа, дом и семья.

– Вы были именно таким?

– Да.

– И что случилось?

– Фирма прогорела, квартиру я отдал за долги, жена ушла.

– А сейчас?

– Сейчас у меня нет дома и я алкоголик.

– Вам нравиться Ваша жизнь?

– Нет.

– Начните заново.

– Я не могу.

– Почему?

– У меня ничего не осталось. Даже меня почти нет. Есть только этот идиот, с которым Вы разговариваете.

– Но этот идиот – это Вы.

– Нет. Однозначно, это не я.

– Тогда перестаньте обращать на него внимания.

– Пожалуй, Вы правы. Но что мне делать?

– У Вас есть родственники?

– Да, в Петербурге.

– Езжайте к ним.

– У меня нет денег.

– А на бутылку есть?

– На бутылку есть.

– Может Вам покупать не бутылку, а копить на билет на поезд. Сейчас ведь лето – умереть от переохлаждения Вам не грозит. Зачем Вы пьете?

– Не знаю.

– Может, не будете?

– Может и не буду.

– Так будете или нет?

– Нет.

Что это было – я и сама не поняла! Почему я разговаривала с Бездомным именно таким образом – не знаю. Вопросы сыпались из меня, словно я всю жизнь проработала психоаналитиком – есть у людей такая странная профессия: когда чужой человек помогает другому чужому человеку разобраться в его собственных проблемах.

Я знаю, что Бездомный выполнит свою программу. Через месяц он будет уже в Питере. Родственники помогут ему найти работу и он вычеркнет три года своей бездомной жизни из своей биографии. У него все будет хорошо и даже лучше, чем он смеет надеется. И какая мне после этого разница, откуда берутся слова, которые я говорю. Главное чтобы кому-нибудь была польза от моей болтовни, не правда ли?

День 4

Я все больше утверждаюсь в мысли, что все случающееся со мной – случается не просто так. Возможно у меня есть какое-то свое, особое предназначение. Предназначение – это конечно громко сказано, но сейчас подобрать другое слово у меня не хватает словарного запаса.

Наблюдая и разговаривая с людьми, я делаю множество интересных открытий. О себе в том числе, но не об этом речь. Одним из моих открытий стало то, как люди относятся к своим любимым.

Для многих из людей любовь – всецело принадлежать кому-то или полновластно обладать кем-то. Я думаю любовь – это нечто другое: радоваться, когда знаешь, что в мире живет такой-то человек. Просто радоваться. Иногда вспоминать о нем. Звонить, но не часто. Очень интересно бывает представить, чем в данный момент может занимать любимый тобой человек. От такой любви пользы больше. А удерживать рядом с собой того, кого ты любишь, требовать ответной любви, внимания – это не любовь, а эксплуатация личности.

Любимый человек тоже своего рода зеркало. Иногда стоит посмотреть на него внимательно – чуть-чуть прищурив глаза. Можно узнать о себе много интересного. При желании, конечно…

Сегодня я шла по улице. Не знаю, в каком городе – да это и не важно. На тротуаре, обхватив колени руками, сидела девушка лет двадцати. Ее точеный носик немного опух от слез, глаза после долгого плача нездорово блестели и были какими-то мутными.

– Что-то случилось? – тихонько обратилась я к ней присев рядом.

– А Вам какое дело, – сердито отозвалась девушка.

– По большому счету никакого – потому и спрашиваю.

– Хреново мне, понимаешь… Так что лучше отстань. – Выдавив из себя этот умопомрачительный по своему содержанию монолог, она поджала губы и отвернулась в другую сторону.

Что ж, реакция знакомая и вполне адекватная.

К тому времени как она решилась повернуться в мою сторону, меня уже и в помине не было. Вместо меня рядом с девушкой оказался парень – Женя. На самом-то деле он все еще видел сны рядом с эффектной блондин-кой, но девушке, с которой меня случайно свела судьба, это было неведомо, к счастью.

– Как ты здесь оказался? – спросила она меня.

– А ты?

– Когда вы вчера с Алкой ушли от Кита, мне его вечеринка стала по-барабану и я всю ночь гуляла по городу – до сих пор гуляю, можно сказать.

– Ясно… Я вижу ты злишься на меня…

– А ты бы не злился, если бы я подцепила бы себе кого попало и ушла бы не простившись и не объяснив почему.

– Почему что? – решила уточнить я, хотя это было больше необходимо ей, а не мне.

– Почему ты меня бросил? Я что недостаточно красива? Я не вкусно готовлю? Целый год, пока мы жили вместе, нам было хорошо… А ты… Не с того ни с сего… Чем Алка лучше меня, а? – она закрыла лицо руками и за-плакала.

– Просто я больше не люблю тебя. Прости меня пожалуйста, солнышко! Ну, прости, так получилось и я ничего не могу изменить.

– Не любишь… Раньше ведь любил – цветы дарил, конфеты за бешенные деньги покупал, клубнику в три часа ночи искал, песни мне свои посвящал… Я что-то сделала не так? Что изменилось?

– Я. Я изменился. Может не в лучшую сторону. Но ты ни в чем не виновата.

– Я ни в чем не виновата – но ты меня не любишь. Где логика?

– Да, нет никакой логики, понимаешь? Нам было хорошо, но недавно я понял, что больше тебя не люблю. Сказать – боялся, потому что не хотел причинять тебе боль. А тут Алла – она сама меня с вечеринки утащила. Я подумал, может и к лучшему? Должна же была эта ситуация когда-то разрешиться…

– Ты не хотел мне сделать больно и, тем не менее, сделал…

– Ну, прости меня еще раз. За все, за все! Честное слово, меньше всего я хо-тел, чтобы ты плакала…

– Ладно. – Девушка поднялась с земли и посмотрела на меня сверху вниз, – черт с тобой! Катись на все четыре стороны! – Она развернулась и ушла. Домой. Спать.

Вот и умничка! Это гораздо лучше, чем размышлять на каком бы суку повеситься, в какой из речек утопиться или всю оставшуюся жизнь искать этого парня – Женю – в других мужчинах, а, не найдя – закрыть свое сердце раз и навсегда, чтобы никто из них больше не сделал больно.

Через две недели она встретит другого, через четыре с половиной месяца они поженятся, через два года у них родиться двойня – мальчик и девочка. Она будет любить своего мужа до самой старости, а он будет носить ее за это на руках и не только виртуально, а по-настоящему. Потому что прощение – ключ, который открывает людское сердце нараспашку.

Прощать – значит прощаться. Только так и никак иначе…

День 5

Ночью я сидела на берегу реки. Вдруг на горизонте показался караван небольших лодок. В них стояли невысокие существа в белых одеждах с бледно-зелеными светящимися лицами и полупрозрачными посохами в руках. Перед носами их лодок трепетала лунная дорожка и они бесшумно скользили по ней. Только по ней – никуда не сворачивая.

Они тихо пели мелодию без слов. Их песня завораживала и вызывала грусть, ностальгию по чему-то родному и очень-очень далекому. Она немного смахивала на плач – тихий отчаянный плач ребенка.

Завидев меня на берегу, караван немного свернул со своего пути и направился в мою сторону. Через несколько минут они были рядом со мной, буквально на расстоянии трех метров.

– Кто Вы? – тихо спросила я странников.

– Мы Ночные бродяги в белых одеждах, – ответил один из них.

– Куда Вы направляетесь?

– Мы разносим Песни Ветра по миру.

– Для чего?

– Чтобы их услышали люди.

– Люди их слышат?

– Иногда. Чаще всего ночью.

– А они вас видят?

– Нас могут видеть только такие как ты и такие как мы.

– Такие как я?.. А кто я?

– Ты одна из обитательниц зеркального мира как и мы. Я не знаю точно к какой касте ты принадлежишь, но я четко знаю зачем ты существуешь.

– И зачем?

– Ты – живое зеркало. Ты показываешь людям самих себя.

– Да, это так. Я выяснила это совсем недавно. А вы?

– Мы просто одинокие странники. Мы поем о том, как далеко наш дом; о том, что мы никогда не вернемся туда, откуда мы родом.

Наш путь – замкнутый земной круг – у него нет ни начала, ни конца.

Наши песни – слезы ветров и забытых сновидений.

Наши слезы – капли ушедших дождей и талого снега.

Наши тела – угасающий свет свечей.

Наши одежды – невыплаканная боль человеческих существ.

Прощай! У тебя свой путь, у нас – свой. У тебя свои песни, у нас – свои. Не исключено, что ты еще когда-нибудь встретишь наш караван, но не зови нас. Мы больше ничего не сможем тебе рассказать.

Они развернули свои лодки по направлению к невесомой лунной дороге окруженной звездами и вскоре скрылись за горизонтом. Но их песня с тех пор постоянно звучит у меня внутри. Она напоминает мне о том, что я такая же ночная странница. Странница на бесконечном пути людских судеб и заблуждений. Пути, существующем только для меня.

Мой путь это все: и змеиные изгибы дороги, и песни ветра о нескончаемых странствиях, и застенчивая синева летнего неба, и душные купе поездов, и назойливая городская пыль, и лесополоса по обе стороны рельсов, и дальнобойщики, соглашающиеся меня подвезти… Его знаки теперь для меня как открытая книга.

С этого момента ответ на вопрос «зачем» перестал меня волновать. Зато я поняла, почему не отражаюсь в зеркалах – зеркала не отражают подобных себе, даже если их поставить стеклянной поверхностью друг к другу!

* * *

Женщина немного растрепанная после сна, с заспанными глазами подошла к зеркалу – она всегда так делала по утрам. Критически осмотрела себя и чуть-чуть улыбнувшись, пробормотала: «Я тебя не знаю, но я тебя накрашу…»

Эта фраза была первым, что она говорила по утрам. Она услышала ее в какой-то телепередаче и с тех пор этот шедевр филологического искусства стал своеобразной ежедневной медитацией. Изменялась лишь интонация, с которой она произносила эту фразу. Часто женщина улыбалась своему отражению и медитация приобретала шутливый характер. Изредка мантра получалась больше ехидной, чем радостной. Еще реже – в ней сквозило отвращение к зеркальному двойнику. Вот так, день за днем, в течении многих лет она и занималась созерцанием (зерцало – зеркало, то есть «созерцать» дословно – вместе с зеркалом).

Хотя, в общем-то, для всех людей это привычное дело и ничего необычного в этом нет. Казалось бы…

Но вот что происходит с нашими зеркальными двойниками, когда мы отходим от зеркала? Неужели вы думаете, что они просто исчезают в зеркальной глади?..

Нет. Однажды они, накопив в себе достаточно наших сил, покидают свое временное пристанище для того, чтобы больше никогда в него не вернуться. И то, какими они выйдут в мир: добрыми или злыми, веселыми или грустными, счастливыми или несчастными – зависит целиком оттого, что мы говорим себе перед зеркалом, поверьте моему опыту…

Вьюга в этом городе

Улочка, на которую я свернул всего несколько минут назад, – безлюдна и похожа на маленький кусочек Северного полюса посреди обычного заснеженного европейского города. Если пять минут тому я мог спокойно идти по тротуару, не опасаясь утонуть в сугробе по самые кончики ушей, то здесь возможность подобного развития событий выглядит не так уж фантастично.

Ощущение такое, что туче, извергавшей снег прошлой ночью, эта отдельно взятая улочка понравилась больше, нежели все улицы города вместе взятые. И тогда она остановилась, не в силах лететь дальше. Залюбовалась – хотя, по правде любоваться здесь особо не чем: обычная городская улочка, каких много. С другой стороны не мне судить о подобных вещах – мало ли какие у снежных туч предпочтения.

В общем, кто бы что ни говорил, а закономерный результат ее безалаберного восхищения на лицо! Пройти по этому тротуару можно, но только если очень-очень хочется или позарез необходимо. Или если с собой пара лыж. А у меня – ни того, ни другого, ни третьего. Но я все равно зачем-то иду вперед, подчиняясь траектории людей протоптавших для меня узкую тропинку. Может из простого упрямства. А может в надежде согреться в ближайшем кафе.

В любом случае, поворачивать назад уже поздно: вот она, вывеска вожделенного царства тепла и кофе, – метрах в тридцати от меня! Пускай с разбитыми лампочками над входом, обшарпанной дверью и ледовой дорожкой вместо лестницы – я способен все простить, если в нем подают горячий кофе!

Запрыгиваю на крыльцо, преодолев три заледенелых ступеньки одним прыжком и захлопываю за собой дверь спасительного кафе. Вовремя и не вовремя одновременно.

Вовремя – потому как стоило мне умастится за столик и одним глазом взглянуть в окно, оказалось, что на улице поднялся ветер. Да такой, что деревья сгибаются почти параллельно земле, а за снежной пеленой даже здания напротив не разглядеть.

Но и более неудачного времени выпить кофе придумать было невозможно. Все потому, что попал я ровнехонько в разгар семейной драмы. Пышногрудая, выбеленная добела перекисью водорода, хозяйка кафе – дама бальзаковского возраста и судя по всему далеко не ангельского характера – шумно ссорилась со своим то ли мужем, то ли сожителем. Насколько я могу понять из череды взаимных эпитетов, причиной их ссоры стала некая официантка Аннет, которая лет на десять – пятнадцать моложе самой этой пышногрудой хозяйки.

Неприятно, что и говорить, оказываться в центре скандала. Но и выйти на улицу сейчас – равноценно тому, чтобы в здравом уме и твердой памяти сигануть в Ниагарский водопад. Вот и не дергаюсь. Даже кофе не прошу, дабы под горячую руку не попасть. Просто сижу, надежно скрыв свои истинные чувства за маской равнодушия, и наслаждаюсь метеорологическими неприятностями за окном.

Я не сразу замечаю, что эти двое поутихли и разбежались по разным углам. Точнее – хозяйка осталась стоять за стойкой и греметь стаканами, а ее бой-френд натянул куртку, тщательно завернулся в клетчатый шарф, приподнял ворот и как раз в данный момент выскакивает на улицу, запустив в зал небольшой кусочек Армагеддона местного разлива.

Я не спешу требовать своего – жду, пока симфония посудного оркестра, наконец, перестанет услаждать мой слух. Но хозяйка обращается ко мне сама:

– Вам чай, кофе или чего-нибудь покрепче? – кричит она, умудрившись одновременно шмыгнуть носом и прокашляться, прогоняя ком в горле.

– Это вы мне? – переспрашиваю, тут же оценив степень идиотизма собственного вопроса. В зале кроме меня и хозяйки ни одной живой души – к кому же ей еще обращаться?

– Вы что, издеваетесь? – истерически взвизгивает она.

– Простите, ради бога, – говорю примирительно. Рассерженную тигрицу можно угомонить только собственным спокойствием.

К тому же мне совершенно неожиданно становиться жаль ее: несколько предательских слезинок, превратили макияж хозяйки в неаккуратные черно-голубо-красные пятна; прическа выглядит так, словно по ней пробежался штормовой ветер; в голубых глазах ярость, отчаяние и разочарование одновременно. Да что там, в глазах… она ВСЯ – ярость, отчаяние и разочарование!

Подчиняясь не свойственному мне обычно приступу сопереживания, пересаживаюсь на высокий стул возле стойки.

– Коньяк, – сообщаю коротко. – Две порции – мне и вам. Вам необходимо выпить, а я составлю вам компанию, раз уж больше некому. И заплачу.

Хозяйка удивилась, но промолчала. Достала откуда-то из-под стойки початую бутылку, разлила бронзовый напиток в два широких бокала, один из которых протянула мне.

– Он вернется и никогда больше вам не изменит. Даже в мыслях, – в качестве тоста легкомысленно обещаю ей, подняв бокал. – Поверьте! Кому как не мне знать такие вещи.

Это кстати – правда! Среди друзей моих бытует мнение, что многие из подобных пророчеств, сдуру брякнутых мной в качестве утешения – сбываются. Проверено и сертифицировано, так сказать! Моя знакомая – Сашка – предлагала мне даже открыть предсказательный салон. Не понимает, наивная, что у меня не дар, а сплошное недоразумение. Люди ведь верят в то, во что хотят верить. А если им с самым серьезным выражением лица и внушительным голосом пообещать, что все будет путем – они сами, силой своей веры, получат желаемое. Простая арифметика и нерушимый закон мироздания!

– Вы что, ясновидящий? – скептически переспрашивает хозяйка. Однако в ее глазах я вижу совсем другое – надежду.

– Немного, – ответствую. Вроде как стыдливо, опустив взор.

На самом деле я просто стараюсь подавить желание улыбнуться борьбе ее чувств, а то плакал бы весь затеянный мной спектакль!

После моего легкомысленного заявления воцаряется тишина. Хозяйка видимо обдумывала мои слова, а я… Я просто смотрю в окно, с удивлением отмечая, что ветер начинает затихать так же внезапно, как и начал.

Не ветер – вьюга! – подумалось вдруг. Вьюга – женского рода!..

Когда я вошел, хозяйка скандалила – и яростные порывы ветра, едва дверь с петель не сорвали.

Я утешал хозяйку, а когда начала успокаиваться – и вьюга поутихла.

Так вот почему снега на этой улице не меньше, чем отчаяния в ее глазах!.. Вьюга в этом городе – женщина с оплывшим макияжем, полностью разочаровавшаяся в свои сорок в мужчинах и жизни. Отчаявшаяся и озлобленная. Вон, даже дерево многолетнее умудрилась сломать, бедняга!

И действительно – разделенный пополам тополиный ствол полностью перегадил проезжую часть, организовав моментальный затор. Через окна кафе доносятся истерические гудки водителей, не имеющих возможности проехать сквозь стихийно возникшую баррикаду…

О, черт, кажется, я только что совершил одно из самых странных открытий всех времен и народов!

– Хотите кофе? – спрашивает случайная жертва титанических усилий моего ума.

– Не откажусь, – улыбаюсь.

Хозяйка включает кофе-машину. Та тихонько потрескивает, попыхивает паром, шуршит и булькает струйкой напитка. А мы продолжаем молчать: я – пришибленно, она – задумчиво.

Отмечаю, что от ярости пышногрудой хостессы не осталось и следа. Снег на улице падает вертикально, не потревоженный ни одним случайным дуновением.

Как бы мне хотелось проверить свою догадку! Разозлить ее что ли?.. Словно в ответ этой импровизированной молитве, двери кафе распахиваются, и на пороге возникает наш нашкодивший бой-френд. Присмиренный, с букетом мороженых роз в руке.

Хозяйка шумно вдыхает и взглядом мечет молнии – вьюга с новой силой начинает терроризировать оконные стекла. На их дребезжание оборачивается даже обидчик моей хостессы!

Отползаю на безопасное расстояние, стараясь, тем не менее, держать ухо востро. Шутка ли – моей теории необходимы веские доказательства, иначе ее можно смело считать бредом разыгравшегося воображения!

Сначала мои протеже шумно ругаются, заглушая яростную ветро-снежную симфонию за окном. Через пять минут они мирятся и умиротворенно затихают…

А я выхожу на улицу, дабы не нарушить случайным чихом воцарившуюся идиллию. А там – солнце… Зимнее, конечно – но кто же в этой ситуации придираться-то осмелится? Солнце и ни единого завалящего сквозняка! Тишь да благодать…

Вот и лечу на новообретенных крыльях по тротуару, повторяя про себя как мантру: «Вьюга в этом городе – женщина, с потекшим макияжем и отчаянием на дне голубых глаз»…

Жил-был художник один

Он всегда выбирался на Андреевский по воскресеньям. Только по воскресеньям. Он не любил продавать свои работы, хоть и жил впроголодь. Интуитивно чувствовал: каждый взгляд праздного зеваки, каждое слово, брошенное вскользь, комментарий случайного зрителя просто так, на ходу, и картина теряет магическую силу, которой он ее наделял, пока кисть порхала по холсту, а в голове звучала музыка. Каждый раз разная, но всегда незнакомая.

Когда работа подходила к концу, Художник чувствовал себя обессиленным и опустошенным. Масло высыхало, он спал на матрасе в мастерской и видел сны о только что законченной работе. В его снах краски смешивались, изображения менялись местами, двигались, и изредка Художнику даже удавалось постичь замысел, который Творец вкладывал в работу, написанную его рукой.

Он не считал свои работы чем-то особенным, возможно они даже и не были таковыми. Сейчас, когда история закончена, глупо судить, да и не о том речь пойдет.

В то воскресенье, он ехал в автобусе по направлению к Спуску.

Дорога сулила быть долгой – расстояние немаленькое, да и водитель решил, что сорок километров в час это вполне отлично и замечательно и зачем что-то менять?

Художник слушал первый и единственный блюзовый альбом Хью Лори и смотрел в окно. Центр Киева всегда удивлял его, хоть он и переехал в город аж девять лет назад поступать в художественное училище. Художник и тогда постоянно обалдевал, наткнувшись среди дворов сталинских построек на ветхий особняк начала двадцатого века, а то и девятнадцатого, полуразрушенный и пустой, с крысами и граффити, гниющий и никому не нужный, но все еще гордый и невозмутимый; или, скажем, на живописную клумбу возле административного здания, или на бомжа, весь вид которого, стать и запах вместе, так и кричал о голубой крови, воспитании, а отсутствие жилья и ванны это как бы не из его жизни. Хоть бери и рисуй. Но вечно было некогда – рисовать тогда приходилось исходя из принятой Министерством Образования учебной программы, а по вечерам, они все подрабатывали: кто декорациями в театре, кто афишами в кино, кто разукрашиванием площадок в детских садах – кому как повезло. Но и даже спустя время невозможно равнодушно взирать на старинные районы Киева: каждый раз что-то новое. От случайного солнечного блика или, наоборот, тумана; от пелены дождя или предновогоднего снега – город всегда удивительно преображается, приоткрывает то, что скрыто и прячет то, что было на виду.

В то воскресенье, Художник заметил, что началась осень. Червонное золото листвы и позолота храмов на горе ничуть не уступали золоту осенних солнечных лучей, все еще согревающих, но уже не горячих.

Он слушал музыку, когда к вязи фортепиано и саксофона, прибавились звуки совершенно посторонние и уж точно не такие приятные. Скрипучий старческий голос что-то бубнил и бубнил с соседнего сиденья. Художник решил, что к нему обращаются, вытащил один наушник, повернулся и прислушался.

Рядом с ним сидела ветхая старушонка, не слишком опрятного вида. Блуждающий взгляд, съехавший на бок платок, покрывающий серо-серебристые пряди, которые оказались неумело закрученными на папильотки локонами, платье ветхое: какого оно было цвета или окраса уже не поймешь, но фасон его очень напоминает те, что носила прапрапрабабушка Художника, не пережившая первую мировую. Платок с ним уж точно никак не вязался, как и сетка советских времен между коленей с пустыми бутылками и воткнутым среди них как попало батоном:

– … Ягодки собирала в лесу нашем, в салки с дворовыми играла, а зимой на пруд бегали кататься…

Она рассказывала что-то. Никому конкретно, просто в воздух:

– … Мне тогда восемь было. Пап; нанял гувернера-француза, хотя французский тогда уже вышел из моды. Он был беспрекословен – немцев итак развелось, как собак не резанных – шептал папа на языке Вольтера, опасаясь, но не прячась… Статный был юноша, баловал меня, как дите малое. Да вот однажды разбил маменькину вазу китайского фарфора. Рыдал в чулане, когда я его нашла. Маменька суровая была, все поместье о том знало. Дозналась бы – сперва выпорола бы, а потом прогнала бы прочь. Я тогда первый раз соврала – так гувернер мне до души лежал. Сказала, что мячом. Мать потом с розгами в руке гонялась за мной по двору битых два часа, да притомилась, из сил выбилась, а я до утра проспала в хлеву с буренкой нашей. Обошлось, слава Николаю-Заступнику. Сегодня праздник его, да именины пресвятой Феклы-мученицы. На службе была в соборе, помолилась за папеньку с маменькой – Царствие им Небесное да земля пухом. Столько народу, боже ж ты мой…

Художник волей неволей прислушивался к бубнежу старушки. Уж очень колоритная бабушка. В какой-то момент у него даже руки зачесались – да альбом для эскизов не было под рукой, только две картины на продажу: морской пейзаж и коты, которых очень любят вешать в будуарах одинокие дамы за…зазаза в общем. То, что он рисовал специально, в перерывах между приступами вдохновения, как-то редкими сейчас. Толи возраст, толи исписался. А возможно просто Творец переключился на кого-нибудь более молодого и более перспективного – кто их разберет, Богов-то?..

Потом его мысли направились на более земную проблему – высчитать, сколько лет бабушке. Получалось, что далеко за сто. Так не бывает, – думал он. – Она все придумывает, наверное, сумасшедшая – что с нее взять? Но что-то внутри Художника сопротивлялось этой мысли.

Иногда для того, чтобы не потерять себя, приходится писать, рассказывать или рисовать свою историю снова и снова. Все, что про другое, не про личное, то всегда неискренне и люди это хорошо чувствуют.

– … Девки все как одна – бесстыдные, мужичье полупьяное, а все туда ж – в Церковь. Ну ты подумай! – сокрушалась между тем старушка. – Вот когда я пошла на первую в своей жизни службу, годика два отроду, но я помню… В восемьсот пятьдесят четвертом это было, маменька меня как на венчание нарядила. Сама как на бал оделась, да и папеньку заставила платок повязать да фамильным брильянтом закрепить. Во как. У нас в имении ни один мужик, даже ежели распоследняя пьянь, не позволял себе рюмку перед воскресной. А уж в праздники, так и до ужина, а сейчас… Папенька тоже, лихо пил. Все о городе жалел, не сиделось ему в деревне. Да еще карты. Чуть исподнее последнее не проиграл. Если бы не маменькино наследство, даже не знаю… Слава Господу, Деве Марии-Заступнице, Во имя Отца и Сына и Святого духа…

Бабушка три раза перекрестилась, а потом по чисто славянскому обычаю три раза плюнула через левое плечо. Парадокс. Зашептала нечто похожее на молитву, то и дело, крестясь желтоватыми сморщенными пальцами.

– … Замуж меня выдали за господина столичного. В восемьсот семьдесят пятом этом было. Отколе взялась такая важная птица, я даже не помню. Я рыдала у папеньки на плече осемь дней, почитай, потом смирилась. Все лучше, чем в девках ходить, как сестра маменькина. Всю жизнь неприкаянная. Царствие ей Небесное и земля пухом. Скончалась от чахотки, в семьдесят первом, сгорела птичка божия. Уж мы молились-молились с маменькой, да видно судьбинушка у нее, горлицы, такая.

…Супруг мой важной птицей был. Сейчас уже запамятовала, какую должность занимал, но хоромы наши в Центре Киева, знамениты были своими размерами и заграничной мебелью. Гости то и дело захаживали, да и на выход в свет, муженек не жалел денег. Наряжал меня как королеву и украшениями паче елку рождественскую увешивал. Убили его нехристи через годок после свадьбы. Царствие ему Небесное и земля пухом. Защити и помилуй Мария-Заступница раба божьего Владимира, батюшку моего, рабу божью Прасковью, матушку мою, близнецов моих, безвременно почивших, не доживших до полугодика, – Васеньку и Митеньку… Отче наш, иже еси на Небеси, да святится имя твое…

Художник вслушивался, но речь старушки то и дело срывалась на еле слышный шепот, нечленораздельный и глухой. Ему было интересно вменяема ли его соседка справа или же то, что она говорит всего лишь шизофренический бред. Впрочем, люди в целом вызывали у Художника желание бежать на край света. Он был не просто необщительным, он слыл почти шизофреником среди собратьев, еще со студенческой скамьи. Говорил, только если спрашивали, пока почти не осталось тех, кому могло прийти в голову его о чем-то спрашивать. Даже соседи обходили его стороной. Сам задавал вопрос, только если не мог найти ответ; на Спуске всегда прятался за мольбертом, а сумму вознаграждения за картину, осторожно приклеивал скотчем к раме. То есть избегал любого повода говорить и вторить. Достаточно того, что о нем говорят его картины. Но этой бабушке, удалось вызвать у Художника не просто интерес, а настоящий приступ любопытства. И он решил сделать первое, что приходило на ум даже при беглом взгляде на это чудо с савдеповской сеткой на коленях и деревянными четками с крестом, обмотанными вокруг запястья – накормить ее.

– Позволите ли пригласить Вас в чайную, – церемонно осведомился он.

Просто весь его опыт общения за последние шесть лет, сводился к чтению классики русской литературы и современности. Художник не знал, как обращаться с живыми людьми. Не хотел знать.

Бабушка не отреагировала. Неизвестно сколько времени она пребывала в столь плачевном состоянии, в роли изгоя общества, но видимо – долго, раз успела отвыкнуть оттого, что к ней могут обратиться.

– Эй, – он потормошил ее за плечо. – Мне выходить через две остановки. Что скажете?

Помню Ромена… При покойном Вседержителе Александре Николаевиче это было – помню. Не помню… Ничего больше не помню… На службе была, праздник сегодня великий. Молилась за упокой усопших родичей и детей своих. Какие они маленькие были… – повторяла она, мерно раскачиваясь вперед-назад.

Художник взял старушку за руку и тут же одернул. Ее рука была ледяная, как только что вынутый из морозилки лед, шершавая от многолетних скитаний и жесткая от лютых ветров.

Старуха глаз не подняла, все повторяла:

– Не помню, ничего не помню… Помоги Варвара-Мученица, рабе Божьей Анне. Отче наш, иже еси на небеси…

Больше на уговоры не было времени. Руководствуясь не интуицией, не внутренним чутьем, а жгучим, непреодолимым желанием выяснить все до конца, Художник полуобнял бабулю за плечо и осторожно двинулся к выходу. Она не сопротивлялась, повторяла молитву, глядя себе под ноги. Лишь сетку не выпускала из рук, держала крепко, аж костяшки, и без того бескровные, еще больше побледнели.

Деньги были последние, но Художник махнул рукой на то, что возле Спуска цены на чай и закуски как в лучших ресторанах Парижа. Он знал, с чем сравнивать. Фестивалили один раз с одним меценатом. Его увлечение живописью закончилось быстрее, нежели деньги, которые Художник выручил за одну единственную проданную на той выставке молодых талантов картину.

Он решил накормить старуху как следует. Пока она будет вкушать заморские яства, у него будет время подумать о причинах своего поведения и сформулировать, хотя бы внутренне, тот единственный вопрос, который заставил его взалкать общения.

Нет, в голове его было много вопросов. В частности, сколько ей лет.

По всему выходило, что около ста пятидесяти, если правда то, что в 1875 ее выдали замуж и ей на то время чуть больше двадцати было. Так не бывает, – заключил Художник. Но тайна эта уже лишила его покоя. В истории старушки отсутствовала большая часть. Ведь смертью мужа дело не закончилось. А лет ей сейчас… А что было до сегодняшнего дня? Как она жила? Чем занималась? И когда ее душа заболела?

Много вопросов и пока ни одного ответа. В одной книге он прочел, что больные душой всегда хотят только одного – освобождения. В другой – что освободить и убить – это чаще всего – одно и тоже. Художник горько усмехнулся этому случайному воспоминанию. Тоже мне, Раскольников нашелся, – подумал он.

– Ты похож на моего Ромена, – вдруг говорит старуха, и ладонями поворачивает мое лицо к окну, чтобы лучше разглядеть. Я содрогаюсь от температуры ее рук. – Те же глаза, будто в болотную муть вглядываешься; те же волосы до плеч – ночное безлунное небо; взгляд такой…толи подойти и поцеловать хочется, толи бежать со всех ног на край света и не возвращаться. Небось, и смерть свою уже нарисовал, а, соколик?

Художник во время ее тирады дегустировал местный эспрессо. Тот был неплох, это слова незнакомки заставили его поперхнуться.

– Вижу, что рисовал и совсем недавно. Ее лик отпечатан в твоих зрачках, а ее тень на челе твоем.

– Я увидел ее во сне. Это вовсе не моя смерть. Это просто образ… любая женщина может стать смертью для мужчины при определенных обстоятельствах, – возразил он, доставая из кармана сигарету.

Странно, старуха вдруг стала выглядеть вменяемой. Идеально ровная спина, спокойный взгляд, даже морщины на ее лице чуть разгладились. Игра света, – подумал художник.

Платок старуха сняла и положила на колени, за неимением специальной салфетки. Кафе все-таки, не ресторан. Художник заказал ей жареной картошки с мясом и салатом, сам же ограничился кофе, страшась, что у него не хватит денег на две порции. Правда и есть не хотелось, что-то не давало ему покоя, какой-то холодный, тяжелый камень в районе солнечного сплетения.

– Твоя правда, милый, – она как-то странно покосилась на него. – Я вот тоже… хоть и без ворожбы не обошлось…

– Сколько вам лет? – спросил не стесняясь художник. – Простите за вопрос.

– Будет тебе, – старуха неопределенно взмахнула рукой и чуть ли не кокетливо улыбнулась, открыв ряд идеально ровных, жемчужно-белых зубов. – Тридцать четыре.

– Сколько? – художник едва снова не подавился и еле сдержался, чтобы не спросить старуху давно ли та смотрелась в зеркало.

– Ты не смотри на тело, милый, – грустно вздохнула она. – Моему телу много, много лет. Оно пережило и революцию, и первую, и вторую мировую, и голод тридцатых и сталинские репрессии; разум подводит, это да… с определенного момента я почти не помню ничего, у меня ощущение, что я только-только проснулась.

– Похоже на то, – буркнул художник. Путаные речи старухи самого его едва разума не лишили.

– Мне тридцать четыре, – повторила старуха.

Художник был готов поклясться, что она с каждой минутой выглядела все моложе и моложе. Тогда, в автобусе, он бы дал ей лет восемьдесят, сейчас же перед ним сидела шестидесятилетняя женщина. – Просто когда он умер, время остановилось, понимаешь? Для моей души. А тело… Что тело?.. Это лишь средство передвижения…

– Странная мысль, – Художник внимательно разглядывал старуху, стараясь уловить момент ее преображения. У него даже глаза от напряжения стали слезится. – А кто он?

– Ромен. Ты похож на него. Слишком похож, – старуха задумчиво ковыряла вилкой в салате.

– Вы уже говорили это, – вздохнул Художник. – Как мне называть Вас?

– Анна, – она равнодушно пожала плечами. – Это имя, которое мне дали при рождении, оно уже ничего не значит для меня.

– А по отчеству? – Художник выдохнул поток серого дыма. Сигареты непривычно горчили. Может от кофе, может, отчего другого.

– Что, ты… – отмахнулась старуха. – Мы же с тобой почти ровесники. Ты меня даже старше будешь, милый.

В ту минуту любой прохожий мог дать Анне пятьдесят. И то, с большой натяжкой.

Художнику два месяца назад стукнуло сорок. Однако он уже понял, что минут через десять они будут выглядеть как одногодки, а еще через десять, он будет годиться ей старшие братья. Остается надеяться, что спустя два часа мне не придется покупать ей слюнявчик и брать на руки, – с горечью думал он, совершенно не испытывая уважения к происходящим на его глазах чудесам.

– Александр, – представился он. – Но я давно отказался от имени. Какое может быть имя у руки Творца?

Старуха уважительно кивнула, ковырнула картошки.

– Вы ешьте, – отрешенно предложил Художник. Что-то было такое в этой ситуации, хоть на стенку лезь, не то от ее абсурдности, не то от излишней естественности. – Вы ешьте, я покурю, каждый из нас будет занят и возможно это примирит меня с тем, что я вижу, тем, что вы мне говорите, и с тем, что я домысливаю, слушая Вас… Анна…

Он говорил, а его случайная знакомая менялась. Не на глазах, но достаточно быстро и на последней фразе Художника, ей уже можно было дать сорок, только если помнить, как она выглядела пять минут назад. В тот момент перед ним сидела тридцатичетырехлетняя женщина, в самом расцвете зрелости, даже ее платье вроде бы перестало выглядеть выцветшим и грязным – темно-серое траурное одеяние. Волосы казались скорее светло-пепельными, нежели седыми; складки на красивом лице разгладились, бороздки на лбу – следы пережитого горя – стали еле заметны, а длинные пальцы задумчиво теребили вилку. Вместе с тем во взгляде, появилось что-то нехорошее: отчаяние, предрешенность, предчувствие… Художник всегда слаб был в отслеживании эмоций.

– Ромен был художник. И цыган, – шепнула она. – И мой любимый. Он буквально спас меня от сумасшествия в тот год, когда убили моего мужа, и когда через пару месяцев я похоронила близнецов. У них был какая-то врожденная болезнь сердца. У обоих. Я жить не хотела. А умирать было страшно. Сейчас за то, чтобы умереть, я отдала бы все, все, что у меня есть… Правда, уже нечего, кроме того, что на мне надето… А тогда глупая была. Бродила по городу в беспамятстве, забрела на причал. Там Ромен и отходящий пароход, выкинувший столб черного дыма. Его пронзительный гудок, чуть с ног меня не сбил. Я села прямо на песок и закрыла уши руками. Я тогда в столице меньше года как поселилась и такого чуда как пароход не видовала.

…Была весна, таяли льды, болело сердце и гудело в ушах… речной ветер и сырость. Вот, собственно, картина нашей встречи. Ромен не сразу обратил на меня внимание. А мне было уж точно не до него.

– Я нарисую Вас, – обратился он ко мне, когда небо стало сиреневым, а солнце собиралось садиться. Я не сразу поняла, что он обращается ко мне, а когда поняла, пожала плечами.

Он подал мне руку, отвел в свою мастерскую, там я и осталась на долгие годы. И сейчас там живу, хотя дом давно под снос готовят, а мастерская в полуподвальном помещении, туда стекают все воды с верхних этажей. Там даже крысы уже не живут, – грустно рассмеялась Анна и отправила еще одну вилку салата в рот.

– Что было дальше? – история случайной знакомой захватила Художника полностью, на каждое слово Анны, его сердце гулко ударяло о ребра, где-то в районе солнечного сплетения.

– Что дальше? – Анна смахнула предательскую слезу. – Не нужно было ему меня рисовать. Смерть за мной по пятам ходила в тот год. Вначале родители, потом муж, потом дети… Двух месяцев не прошло. Он только закончил мой портрет, на котором я стояла на берегу в темно-синем шелковом платье, мне в спину дул речной ветер и тень моя расстилалась на песке упавшей на землю мертвой птицей. Так он видел мою судьбу. Мы спорили с ним все время, пока он писал ту картину. Мне сон даже приснился, будто я стою на берегу, в темно синем шелковом платье, а под ногами моими мертвая птица. Я беру ее в руки, но вместо птичьей головы, вижу безжизненное лицо моего Ромена. Надо было порезать ее, ту картину, на мелкие кусочки, но я не решилась. Да и сил для какой-либо борьбы во мне почти не оставалось. А через месяц, мы отпраздновали окончание работы и начало его персональной выставки, легли спать и сердце его навеки остановилось.

Художник Анну не слышал. Его картина – девушка, ветер в спину, темно-синее платье, тень в виде мертвой птицы… Именно над ней он корпел долгие три месяца и закончил неделю назад, а с тех пор никак не мог заставить себя взять кисть в руки, именно эту картину он увидел во сне, именно она не давала ему покоя и лишала сна. Да еще эта Анна…

– У Вас есть родинка бордового оттенка в форме земляники на правом плече, Анна? – спросил он невпопад.

Она молча кивнула.

– Я откуда-то знаю это. Я откуда-то знаю Вас… – тихо прошептал Художник. – Я так же знаю, что вы говорите правду. И о том, что вы не говорите. Например, о том, что сразу после похорон Ромена, вы уснули и проспали больше трех недель, а когда проснулись, оказалось, что за это время, вы состарились на целый век, и что это не имело для Вас ни тогда, ни сейчас, никакого значения, и что время для Вас действительно остановилось с того момента и пойдет оно только тогда, когда Вы уничтожите ту картину.

– И еще Вы знаете, что это невозможно, потому что та картина пропала где-то в частных коллекциях, – вздохнула Анна.

– У нас есть ее копия, у меня в мастерской, – возразил Художник. Анна лишь печально покачала русыми локонами.

– Нет, хотя Вашу картину, Александр, тоже неплохо было бы уничтожить… от греха подальше… Вы не ведали, что творили, когда писали ее…

Художник погладил руку Анны. Она была теплой.

За сим, читатель, эта история заканчивается. Остается лишь добавить, что ночью, последовавшей за тем сентябрьским утром, в которое происходили эти события и случайным свидетелем которых было то самое кафе, где я сейчас пью кофе, случились два крупных пожара. Один – в небольшом немецком музее. Смотритель напился шнапса и заснул, не погасив света. Разразилась гроза. Шаровая молния влетела в маленький зал с одной единственной картиной, носящей простое название «Девушка в синем на берегу реки». Смотритель успел проснуться и даже вызвать пожарных, но работу неизвестного художника спасти не удалось. И второй – в обычной хрущевке, владелец которой заснул с сигаретой; недалеко от матраса, брошенного прямо на пол, на беду хозяина разлилась банка с растворителем. Прибывшие на место инспектора констатировали смерть двух человек от угарного газа. Единственное, что они не смогли констатировать, две удаляющиеся за горизонт тени – мужчина и женщина, держащиеся за руки…

Киев. Май

Кафе «Эдем». Суббота. 16.18.

– Мечту, раз уж она сбылась, нужно принимать по капле, чтобы не захлебнуться и не расплескать внезапно осознанное ощущение «покоя и воли» (заезженная цитата, но ведь лучше не скажешь). – Миловидная барышня, лет двадцати пяти задумчиво гладит пальцами стакан сока. Ее голубые глаза обращены чуть выше плеча собеседника, то есть «в никуда», а русые волосы, выбившиеся из косы, треплет теплый весенний ветер. – Вот вы спросили меня, почему я выгляжу так, словно бы сама нахожусь в нирване, а тело мое тем временем просто механически выполняет какие-то движения. Что ж. Расскажу. Сами напросились. Утром я, наконец, купила книгу, за которой гоняюсь уже несколько лет. Это неизвестное произведение какого-то начавшего было писать человека, вся писательская миссия которого закончилась на этом самом романе. Причем сам роман, думаю не представляет какой-либо художественной ценности, так – серединка на половинку, иначе бы он уже был известен, хотя бы в узких кругах. Не представляете, сколько я сил потратила, чтобы просто выяснить, где и когда его опубликовали и каким тиражом.

Всего тысяча экземпляров, представляете? Это масштаб районной газеты, визиток я и то за свою жизнь больше пораздавала. А тут роман. Но это не просто книга. Это книга, написанная специально для меня полвека назад. Именно поэтому я искала ее с таким тщанием, бредила ей день и ночь около пяти лет, потом вроде бы успокоилась, но мысль найти его и прочесть все равно маячила где-то на задворках сознания или точнее подсознания. Появился интернет и искать книгу стало гораздо легче. Но все равно около двух лет у меня ушло на то, чтобы то, что случилось этим утром, наконец, случилось. Простите за тавтологию, видите, я сама не своя.

– А что за роман-то? – спрашивает ее собеседник. Юноша приблизительно того же возраста, волосы на солнце поблескивают медью, а глаза янтарем. Он знает, что барышня итак расскажет…

Ловелас заезжий, – думал он. – Познакомится решил, а оно вон как все обернулось. Возможно девушка держит в руках именно то, что я ищу вот уже шестой год, с того самого времени, как… Ой, что она там рассказывает?..

– Книга называется «На заре скитаний», – девушка задумчиво крутит в изящных пальцах коктейльную палочку. – Главный герой – новый Улисс, бродяга, философ. По дороге он знакомится с кем-то, что-то рассказывает, получает инструкции и не следует им, исчезает и появляется. Все, что я смогла понять из смутных объяснений человека, который мне рассказывал об этом романе. Но он сказал так же, что книги сами выбирают себе читателей. И этот роман на сто процентов – мой. Мы словно бы рождены друг для друга.

– И вы так сразу ему поверили? Кстати, и нам пора бы познакомится, – усмехнулся юноша. Его веснушчатое лицо сияло как июньское солнце.

– Меня зовут Игорь.

– Валя, – отозвалась его собеседница, вдруг вспыхнув как степной мак. – Простите, даже имени вашего не узнала и ну, грузить своей радостью.

– Бывает, – улыбнулся ее собеседник. – А как он выглядел?

– Кто? – недоуменно переспросила девушка.

– Тот, кто вам рассказал об этой книге. Сразу же поясню свой вопрос. Как-то, лет шесть назад один старик на площади Рынок в Кракове подошел ко мне, достал колоду карт и нагадал нечто похожее. Мол, существует книга, написанная только для вас, в ней есть все ответы на ваши невысказанные вопросы и все такое.

– Ну… он был определенно старше моего отца. Невысокий, полноватый, в клетчатом пиджаке и коричневой фетровой шляпе…

– А еще у него на носу болталось пенсне, а в руке был темно-бордовый саквояж? – улыбнулся юноша.

– Именно, – рассмеялась Валя.

– Похоже нас разыграли, – вторил ей Игорь.

* * *

Счастье это так просто и так сложно. Один завистник назвал меня «мусорщиком». Он у меня всего один, но очень завистливый.

А я что виноват, если часто для того, чтобы изменить свою жизнь, нужно просто что-нибудь выбросить. Для того чтобы стать здоровее, например, необходимо выбросить кому холодильник, кому телевизор, кому компьютер. Мобилку, кофеварку или пепельницу. А кому и то и другое и третье разом плюс то, что было описано в предыдущем предложении – есть такие особо запущенные случаи. Так просто и так сложно.

А когда хочешь стать счастливее, почти невозможно определить ту единственную вещь, которая этому мешает или может помешать, без посторонней помощи. Далеко не каждая вещь ведет к несчастью. Как и не каждая – к счастью. И далеко не каждый посторонний тут подойдет. Я не ясновидящий. Я ясно-чувствующий. Проигрывая в уме то или иное событие, развитие ситуации или спора я ощущаю нечто вроде тепла-холода. Тепло, когда все будет хорошо и правильно. Поэтому я подхожу для такой роли.

Иногда это самые неожиданные вещи, на которые вы никогда бы не подумали: расческа, зеркальце, использованный троллейбусный талон, кусок проволоки, сухой цветок или даже кулек из супермаркета. Один ужасно скупой господин с ног сбился, все нервы растерял, разыскивая второй ботинок из пары, которую ему бабушка подарила еще на первую свадьбу.

Одной девушке для того, чтобы ее жизнь переменилась, достаточно было избавиться от только что купленного билета на рейсовый автобус. Не сдаваться, не бежать домой в тот день. В чем я ей помог, конечно же. Я же добрый. И главное – скромный.

А еще одной девушке, с которой я познакомился дождливым сентябрьским вечером у входа в кинотеатр Спутник, просто необходимо было выбросить конфетную обертку с номером телефона. Она все мучилась звонить, не звонить, встречаться – не встречаться. Барышне, с которой я пил чай из уличного автомата стылым мартовским утром, я присоветовал избавиться от шпильки, постоянно стягивающей ее волосы. А в одном людном кафе в дымном центре нашей столицы, лелеющем вялую иллюзию неодиночества, я убедил одного профессор выбросить свои очки. Слишком близко к сердцу он принимал то, на что смотрели его глаза.

Иногда, наоборот, выбросить нужно самые обычные вещи: одному не очень молодому гражданину пришлось всего лишь вынести мусорное ведро, чтобы встретить свое счастье, а гражданке У. – фотографию бывшего мужа.

В общем я не Мусорщик, я – Волшебник.

Вот сегодня, например, я наконец подвожу итоги истории, начавшейся чуть больше десяти лет назад. Этим голубкам тогда было по четырнадцать лет. Они сидели на берегу моря, в том городе, где я ошивался божьей волей или волей случая, неважно. Сидели и рисовали на песке фигуры неизвестных науке морских животных. Смеялись и наперебой кричали что-то, обращаясь то ли к небесам, то ли к самому Посейдону. Я, честно, залюбовался и решил, что если есть в мире пары, рожденные специально друг для друга, то это одна из них. Я тогда перестал думать, что писатель, и вообще старался по возможности меньше думать о том, кто я. Я тот, кто живет и дышит.

Вот и все что я хотел о себе знать и действовать старался по обстоятельствам, в соответствие с призванием, которое возможно просто себе придумал. Эти голубки – одни из многих, но они же – одни из первых.

Юношу я встретил весной в чужом городе, на площади у собора. Он играл на флейте вместе с другими такими же молодыми, веснушчатыми, румяными искателями приключений и легкой наживы. Я сразу вспомнил его и пригласил на чашечку кофе. Мальчик всем своим видом олицетворял ожидание счастья, надежду на чудо, предчувствие будущих и воспоминание недавних веселых авантюр. А у меня в сумке болталась бесхозная колода Таро. И я предложил ему погадать, и он конечно согласился. В его возрасте еще интересно узнавать будущее, а потом сравнить его с настоящим. Именно тогда у меня возникла безумная идея послать его на поиски моего «романа».

Я думаю о нем всегда в кавычках. Потому что знаю цену этому «произведению». Видите, снова кавычки. Секрет в том, что все тысячу его экземпляров, изданных за свой счет моими друзьями в качестве подарка мне, я выкупил, не успели они сойти с типографского станка. Выкупил и зарыл у себя в подвале. Они там до сих пор и похоронены – мои жалкие попытки примкнуть к священному цеху классиков и современников. Мне просто стыдно стало, не хотел, чтобы СИЕ прочел кто-либо еще, кроме тех двух моих лучших друзей – Мишки и Сережки. Слишком дорогой и слишком безумный они сделали мне подарок на сороковой день рождения, но, впрочем, все трое – и я и они – тогда могли себе это позволить.

Девушку я встретил годом позже в зябкой столице нашего царства-государства. Ранняя весна дарила ни с чем ни сравнимое чувство сырости и ожидания. Даже меня подкосила тогда эта хворь – нетерпение; когда ждешь, что вот-вот, вот уже чуть-чуть. А что вот-вот, что чуть-чуть это неважно, но веришь, что оно обязательно будет теплым и радостным. И обязательно зеленым и красным. И желтым, пожалуй, тоже. И хорошо бы еще голубым. Вот какая странная болезнь.

Запудрить барышне мозги не составило особого труда (это с моим-то житейским опытом, я ж самый-пресамый обаятельный и привлекательный, после Карлсона, конечно). Проще, чем с юношей, даже колоду доставать не пришлось. И вот теперь они вместе. А я точно знаю, что сотворил еще одно чудо.

Вишь, даже книгу забыли, голубки мои, а ведь так долго ее искали…

«Кофейня на паяхъ». Воскресенье. 19.45

Мне далеко за тридцать и мои сожаления это камни, не дающие мне взлететь. А он сидит передо мной такой умный и говорит:

– Я знаю как все исправить.

Ну да, ну да… ОН. ЗНАЕТ. КАК. ВСЕ. ИСПРАВИТЬ. Даже я этого не знаю, хотя это мои сожаления и кому как не мне…

Вот как можно, скажем, исправить глупость двенадцатилетней давности, когда я упустил единственного родного мне человека. И из-за чего? Из-за мимолетной улыбки, доставшейся мне сквозь двойное стекло бокала абсента. Ох, та была не виденье, нет – горячая, страстная, как всполох зеленого змия в наших бокалах. Красное и зеленое. Именно. И такая же быстротечная. Как все в моей жизни после нее.

Или как можно избавиться от коктейля вины, тоски и злости – глубокого, методично грызущего мои внутренности иногда по ночам.

За то, что как мальчишка хлопнул дверью, уехал, не вернулся, не звонил. И не попрощался. За то, что хоронили отца чужие люди. А я весь из себя гордый и независимый попивал пиво в чужом городе, глядя на медленно тонущее в море солнце.

Странный день сегодня. Начался нескладно, прошел сумбурно, а под конец еще и это чудо… Если бы в перьях, а то в феске, бархатном пиджаке и брюках, старомодно заправленных в сапоги. Это в мае-то месяце. Говорит, что зовут Карл. Говорит, что знает как все исправить. Говорит, говорит, говорит…

Господи боже, откуда он взялся на мою голову?

Как раз когда он без спросу присел за мой столик, подмигнув мне, улыбнувшись краешком рта и уткнувшись в бокал с холодным пивом, я размышлял, а не поменять ли мне разом работу, место жительство и женщину – три слона, которые держат каждого человека на плаву мирового океана. Они какие-то болезненные и ненадежные слоники мои. Сами не уверены в себе и меня на дно тянут, вместе с черепахой. Ей-то хорошо, она водоплавающая…

И что за бред я несу?.. Теоретически не несу, а молчу, а значит правильнее – что за бред я молчу…

Карл между тем что-то рассказывает, но я почему-то не могу сосредоточиться на его словах. Почему-то вспоминается мой школьный товарищ – Васька. Ведь если бы не пьянка, закончившаяся тем, что я разбил его машину, мы до сих пор были бы лучшими друзьями, а сейчас так – еле знакомые. Да и он в начальники выбился, недосуг ему с нами, холопами.

А вокруг такая красота: солнце, каштаны цветут, барышни после зимы распоясались, из юбочек своих чуть ли не выпрыгивают. Немудрено – на таких-то каблучищах. Хорошо, все-таки, что я не зашел внутрь, а устроился на улице. Сижу теперь, надежно укрытый полосатым тентом «Кофейни на паяхъ» от ангелов и демонов, подглядывающих с небес.

Уже кажется отпускает, но знакомец мой теоретизирует по поводу прошлого и настоящего. И меня в свою философию втягивает. Он говорит, что прошлое пластично, будущее можно программировать и чего, мол, я такой грустный. А я не грустный. Только не сегодня. Я задумчивый. Может быть, еще пару минут и я бы нашел ответы на свои вопросы сам или придумал что-нибудь эдакое. Так ведь отвлекают. Не дают. Может судьба у меня такая?

Вот буквально позавчера встретился мне щенок, маленькое круглое чудище на подгибающихся еще лапках. Рыжий колобок. Любовался на него и радовался как в детстве. С той лишь разницей, что мне не нужно ныть: «пап, ну давай заведем собаку, ну пап, ну давай!»… и некому ответить: «вот станешь взрослым и ответственным, тогда и заведем!» Трепал его за ухом, чесал ему брюшко, уже хотел домой вести. А тут мужик какой-то: подскажите то, подскажите это. Отвлекся – и нет пса. Искал его, звал – без толку. Он от дедушки ушел, он от бабушки ушел…

И как это мое прошлое изменить можно, а? Я вас спрашиваю, господин Карл!..Жаль, что не вслух. Вдруг бы ответил.

У меня много сожалений больших и еще больше маленьких, навроде щенка давешнего. Может быть, из-за них и сложно стать счастливым балбесом как в двадцать? Ведь у того балбеса все получалось, он все мог, он был почти богом. А в какой-то момент взял и куда-то делся. И носу не высовывает из того места, куда пропал. А я… ну что я… я живу – единственная главная вещь, доступная моему пониманию последние пятнадцать лет.

– Я знаю, как все изменить, – снова говорит Карл.

На этот раз его слова доходят до моего понимания. Все лишние мысли куда-то пропали, я чист и готов воспринимать новое.

Был в моей жизни период, когда я занимался йогой. Ведущая там была – ох… Я все никак не мог решиться подойти, предложить познакомится поближе. Она была такая… как море в штиль. Светлая. Спокойная. Уверенная. Одинокая. Еще одно мое сожаление.

Оммм….

Снова ни одной мысли…

По опыту знаю, что подобного состояния можно достичь после медитации или десятиминутной дыхательной гимнастики, а здесь, сейчас, да еще в моем состоянии… странно. Мелькнула мысль, что Карл меня гипнотизирует, но сразу куда-то пропала. И я, как говорят, весь обратился в слух. В слух, говорю, а не в добра молодца. ВЕСЬ. ОБРАТИЛСЯ. В. СЛУХ.

– Я подарю вам единственную и неповторимую машину времени, хотите? – спрашивает Карл. Он уже допил свое пиво, но не спешит заказывать второй бокал.

– Конечно хочу, – ухмыляюсь. Машина времени, как романтично! С легкой руки Герберта Уэллса и его последователей в отечественном и зарубежном кинопроизводстве сей аппарат долго был панацеей чуть ли не от всех бед. И кажется сейчас это звукосочетание уже не вызывает энтузиазма ни у режиссёров, ни у зрителей. У меня тем более не вызвал. Но Карл продолжает, его по-моему нисколько не смущает выражение скептицизьму на моей физиономии:

– Каждое сказанное нами слово на долю секунды возвращает нас назад во времени, в момент, кода мы первый раз его услышали и осознали. Главное вспомнить где, когда и какое, моргнуть не успеете, как окажетесь в прошлом, – серьезно говорит он и многозначительно замолкает.

Я, стало быть, должен переварить информацию и поаплодировать. Так и делаю, зачем обманывать ожидания хорошего человека, даже если он явно не в адеквате.

– Вы зря мне не верите, – улыбается Карл. – Впрочем, как хотите.

Карл встает, на полном серьезе отвешивает мне неглубокий поклон, слегка приподымая феску указательным пальцем, разворачивается и уходит.

А я сижу дальше и пью свой кофе. Хотя и он меня уже покинул мою чашку.

Слово на языке крутится… манипура… ма… ни… пу… ра… переливается на языке приторным сиропом. Клубничным, но и чуть малиновым.

Мани… пур… а… девушка что ли какая?..

Поющие чаши, цветы, колокольчики…

Парк Пушкина. Понедельник. 17.38

На выкрашенной в зеленый цвет скамейке сидит девушка, лет девятнадцати в светлом плаще. На шее у нее развивается розовый шарф. Она кормит голубей.

На соседней скамейке сидит старичок в фетровой шляпе, опирается подбородком на набалдашник трости.

На другой стороне той же скамейки примостился пьяница. Он спит в обнимку с бутылкой. Сидя.

Памятник Пушкину искрится, его только что почистили. Первый раз за несколько лет.

Шумит проспект. Машин больше, чем людей. Почему-то.

Солнце не то, чтобы яркое, но какое-то довольное.

У девушки, которая кормила голубей звонит телефон. Она что-то быстро говорит, кладет трубку, достает кошелек.

В этот момент к ней подходит нищий самого неопрятного вида. Что-то бормочет себе под нос. Ну понятно что, да? Она протягивает ему монетку в одну гривну, но в этот момент неизвестно откуда появляется мужчина средних лет в клетчатом старомодном пиджаке и джинсах.

Он на лету ловит монетку, летящую в ладонь нищего, и отдает ее обратно девушке. Девушка возмущенно замирает, молчит, нищий обиженно шморгает носом и отходит в сторону.

– Не давайте денег этим алкоголикам, – говорит мужчина. – Он же сейчас возьмет вашу монетку, купит на нее стакан водки и отравится или под машину попадет. И выйдет, что вы, милая барышня, убьете человека. Вот этой самой монеткой.

Девушка испуганно смотрит на мужчину. В глазах ее сквозит понимание и хуже того – принятие позиции незнакомца. Еще чуть-чуть и эти двое испортят все, что я так тщательно планировал – страшно сказать сколько – целых пять дней!

Приходится вмешаться.

– Вы живете в мире бинарной логики: да-нет, хорошо-плохо, черный-белый, – говорю мужчине. ОН недоуменно на меня пялится, но я продолжаю. – А между тем в мире логика может быть какой угодно. И причинно-следственные связи это большей части выдумка философов, физиков, и иже с ними. Нет, конечно, связи есть, но они не только причина-следствие; стимул-реакция. Есть и другие. Совершенно иные. Я знаю, например, что если я чихну, то в Эфиопии пойдет дождь. А стоит мне встретить натуральную блондинку с серыми глазами, то даже снег. Если кто-нибудь где-нибудь покормит рыжего бездомного котенка, то Средиземное море будет в течение суток гладко как зеркало и не потому, что не будет ветра, а просто так. Ветер он вообще – сам по себе. А когда где-то рождается гений, у меня начинается чесотка. Вот опять, видите?

Я с сожалением прерываю свою тираду и чешу локоть.

– Что вы такое говорите? – спрашивает девушка. Ее глаза широко распахнуты от удивления.

– Я говорю, что если вы сейчас не отдадите монетку этому несчастному, то жители прибрежных районов Ганга переживут страшную эпидемию холеры.

В глазах у девушки появляется испуг. Она возвращает монетку нищему. Мужчине в клетчатом пиджаке нечего сказать. Он принял меня за психа. Не он первый, не он последний.

Главное, я добился своего.

От идеи до воплощения (или почему некоторые книги так и остаются ненаписанными)

– Ну что начнем тебя выдумывать? – спрашиваю я открыв пустую страницу, которая пока имеет название «Документ 1 – Microsoft World». Просто потому, что пока я не написала хотя бы одну страницу, нет смысла файл сохранять.

– А может не надо? – жалобно спрашивает Героиня. Пока – Героиня. Секунду спустя я уже почти знаю, как ее назову. Автор все-таки, не кто-нибудь, почти что – мать родная.

– Надо, надо, – отвечаю. – Тут вот какое дело, понимаешь, мне это вроде как не шибко надо, разве что время свободное убить, да фантазию свою бурную воплотить на бумаге. Тебе вроде бы тоже париться не особо есть смысл. Но! Есть много людей в этом мире, которым все это интересно: надо же чем-то в метро заниматься, или в кафе, пока заказ готовиться, или дома, если телек не работает, а компьютер до смерти надоел на работе. Так что – надо, Героиня, ничего тут не поделаешь. Надо выдумывать, из кожи вон лезть, барабанить по клавишам, пока клавиатура дымиться от усердия чрезмерного не начнет. Ночи не спать, придумывать что бы такое с тобой сделать, чтобы читатель не заскучал… В общем, сама понимаешь, работы – не по горло, нет – по самую макушку, не зарыться бы окончательно.

– Ладно, – покорно соглашается Героиня. Только давай я буду красивая, умная, стройная и все закончиться хорошо, договорились?

– О\'кей, – отвечаю. Киваю. Но про себя думаю, что если все закончиться хорошо, будет пожалуй скучно не только читать, но и писать. С другой стороны читателям нужны сказки, позитивчик, растворяющий горький осадок от жизненных проблем и перипетий, которые составляют жизнь. Спустя пару секунду я достигаю полного внутреннего согласия, буду, мол, смотреть по обстоятельствам. – Итак. Ты будешь блондинка…

– Эй, я не хочу быть блондинкой, они – тупые, – возмущается Героиня.

– Полегче, красавица, я ведь и обидится, могу, – останавливаю ее возмущенную тираду на полпути. – Я, между прочим, тоже…

– Прости, – смущается она, – Но если я буду блондинкой, то ты начнешь себя со мной… как это… А! ас-со-ци-ировать. Жалеть начнешь, и книга получиться неинтересная.

– Будь брюнеткой, уговорила, мне не жалко. И вообще, какая разница: блондинка, брюнетка – главное, чтобы выдержала те испытания, которые тебе выпадут и вышла победителем из всего, чего можно и даже из того, за что могут и побить!

– Меня будут бить? – с ужасом спрашивает моя наивная Героиня.

– Думаю, до этого не дойдет, – пытаюсь ее успокоить. – Итак, ты у нас – брюнетка, лет тебе, скажем, 22…

– Почему именно 22? – смеется.

– Слушай, чего привязалась? Пусть будет 21 или 23 – разницы по большому счету никакой!

– Прости, молчу, – капитулирует она, видя, что от раздражения я промахиваюсь против нужных букв и текст моментально покрывается красными подчеркиваниями программы-редактора.

– Итак, ты – молодая интересная брюнетка, ноги от ушей, джинсовая юбка еле прикрывает то, для чего создана, а футболка, как и положено порядочным футболкам, облегает то, что и должна. Звать тебя будут…

– Катя? – нетерпеливо и одновременно с надеждой перебивает Героиня.

– Слушай, ну какая Катя? – отмахиваюсь. – Кать в этом городе как шишек в лесу, будешь Таньчо!

– Фу… Где ты откапала такое дурацкое имечко?

– Вовсе оно не дурацкое! Будешь возмущаться, назову тебя – ДаЗдраПерМа! И отчество дам какое-нибудь…

– Все-все, ты – автор, тебе – виднее: Таньчо, так Таньчо!

– Таньчо Иванса!

– О господи, этого еще не хватало! Ты конечно – автор, но к чему такие из-вращения?

– Молчи несчастная, я сейчас закрою ноут и останешься ты недопридуманая и ненаписанная. А файл я вообще удалю, чтобы глаза не мозолил!

– Сдаюсь! – покорно вздыхает Героиня, моими фантазиями – Таньчо.

– О чем писать будем? – спрашиваю, чтобы загладить свою, хоть и довольно гипотетическую, но все же вину.

– О любви, конечно, – отвечает Таньчо таким тоном, словно кроме как о любви нам писателям больше писать не о чем.

Пустой лист открытого уже полчаса как файла возмущенно белеет и за-зывно мерцает. Надо писать, судьба у меня такая. Впрочем, грех жаловаться. Вполне могла бы сидеть сейчас на какой-нибудь скучной службе, пялиться в какую-нибудь скучную статистику или другую цифирную-буквенно-интернетную лабуду и мечтать о несбыточном. Так что я вполне счастливый человек…

– Кто бы сомневался, – вздыхаю. – Итак…

Этим утром Таньчо и не подозревает, что уже вечером исполниться ее желание, загаданное не как-нибудь мимоходом, а под бой курантов в самую что ни на есть новогоднюю ночь. День пройдет незаметно: никаких тебе мечтательных вздохов у окошка, ни тебе предчувствия даже самого завалящего, ни тебе цыган с «позолоти ручку, красавица, тааакоооеее расскажу, жизнь у тебя будет светлая, по глазам вижу, любовь тебя ждет счастливая, деток десяток…» и так далее. День как день: четыре пары лекций об облигациях, финансовых договорах, международной экономике и инвестициях. После – обед с однокурсниками в студенческой столовой, библиотека, так и не начатая, не смотря на гору книг, курсовая и возвращение домой в свете желтых фонарей, ущербной луны и вывесок баров и ресторанов.

Но Таньчо – девица вполне себе мечтательная. Вместо того чтобы думать об учебе, будет думать о предстоящем дне рождения подруги.

О том, как познакомится там с красивым парнем. Мало – красивым, еще и умным, добрым и в меру богатым. Он, конечно, будет от нее без ума, и конечно пригласит в ресторан уже на третьем свидании. А за час до этого поймет, что жить без нее не может, купит кольцо в ювелирке и заказав бутылку французского шампанского…

– Что ж вы делаете? – прервет ее мечты какой-нибудь случайный старичок и схватит ее за локоть.

Таньчо обернется вокруг, поймет, что взлохмаченный пенсионер с сетчатой авоськой эпохи развитого социализма и шляпой-канотье вообще не понятно какой эпохи, только что спас ее верной гибели под колесами желтой как солнце иномарки.

Не успеет она выдохнуть «спасибо», а пенсионер «не стоит благодарности», из кожаных объятий желтой иномарки грациозно выскочит возмущенный, но от этого не менее прекрасный Принц, по имени… Пусть имя у него будет какое-нибудь русское – Василий, например…

– Эй, – перебивает меня Героиня. – Я-то понятно, но принца-то ты за что Василием обижаешь?

– Василий, – втолковываю терпеливо (а как еще с такими неугомонными особами разговаривать?), – нормальное человеческое имя. Не пойму, почему ты все-время меня перебиваешь?

– Извини. И что будет дальше?

– А дальше.

Наш прекрасный принц по имени Василий (и не спорь, я автор – что хочу, то и делаю) будет очень испуган, именно поэтому выражаться будет не совсем как принц или даже скорее – как совсем не принц.

Но, разглядев красоту и грацию несбывшейся, ко всеобщему счастью участников сцены, включая пенсионера в шляпе-конатье, жертвы наезда, Василий заворожено притихнет. Начнет мямлить, смущаться, припаркуется и отведет Таньчо в ресторан мириться. На то он и принц.

– А какой он? – мечтательно вздыхает Иванса.

– А каким ты хочешь, чтобы он был? – отвечаю вопросом на вопрос, потому как мне, автору, вообще и в принципе такие вещи – по барабану.

– Пусть он будет платиновым блондином… А глаза пусть будут зеленые, как молодая трава… А костюм от какого-нибудь модного модельера… И швейцарские часы… И пусть он будет знаменитым актером!

– Как скажешь, – соглашаюсь. Все-таки эти Героини – все такие одинаковые, никакой фантазии!..

Василий будет щедр. В ближайшем Самом Дорогом Ресторане закажет Самые Изысканные Блюда (скажем, французской кухни: лобстеры там всякие, трюфеля и… конечно, шампанское). Будет вежлив и обходителен. А Таньчо будет глядеть на это почти сказочное чудо своими голубыми как небо глазами, хлопать черными как смоль ресницами, изящно задумчиво крутя в руках десертную ложечку и молчать, как всякая уважающая себя героиня на первом свидании.

Они засидятся допоздна. До тех пор, пока швейцар не обратит внимание нашей влюбленной (а как же – с первого взгляда и до последнего вздоха! – в романах по-другому почти не бывает) парочки на то, что они – последние и единственные посетители…

– Эй, Таньчо, ты там еще не заснула? – спрашиваю.

– Нет, конечно, – смеется Героиня. – Это так прекрасно, продолжай, пожалуйста!

– Как скажешь… – обреченно вздыхаю.

Честно говоря, все это так скучно, что почти заснула я. Но делать нечего…

– Я провожу Вас домой, – предложит Василий и поцелует изящную, украшенную французским (сдалась мне эта Франция!?) маникюром, ручку Ивансы. Таньчо томно кивнет. Именно так ведут себя приличные барышни в женских романах в таких случаях.

По дороге, Василий тяжело вздохнув сообщит ей о том, что завтра, и даже – после завтра, они не смогут увидеться. Не потому, что он такой свинтус ветреный, а потому, что у него очень важное дело – Золотую Пальмовую ветвь на Каннском фестивале получать.

Таньчо восхищенно взглянет в его зеленые как весенняя трава глаза и улыбнется. И нечего скажет, кроме:

– Я буду ждать и держать за Вас, Василий, кулачки.

У самого подъезда они обменяются мобильными телефонами. Принц целомудренно чмокнет Ивансу в щечку и обещается позвонить сразу по приезде.

– Почему в щечку? – недовольно спрашивает Героиня.

– Ну, ты же порядочная девушка, из хорошей семьи, да?

– Да, но…

– Никаких но! Первый поцелуй происходит примерно на сотой странице романа, не раньше, иначе читатель сочтет тебя легкомысленной и легковерной – наивной дурой, если выражаться проще. А остальное – так и вовсе почти в конце книги!

– Ты конечно – автор, но я девушка современная, пожалей меня, что ли!

– Посмотрю на твое поведение!

– Бе-бе-бе…

Иванса будет ждать своего принца два долгих-предолгих дня – верно и преданно, мечтая о шикарной свадьбе и дальнейшей совместной жизни в любви и согласии. О совместных поездках на фестивали, о маленьком пятиэтажном домике на берегу какого-нибудь Синего Океана… Где-то примерно на мечте о третьем ребенке, Василий позвонит прямо с Канн. Таньчо удивится, смутиться, обрадуется, якобы смущенно поругается на дороговизну роуминга, передаст ему тысячи воздушных поцелуев и, не помня себя от счастья, но не забывая ЧТО он только что сделал для нее, побежит в Интернет подбирать свадебное платье…

– Ты что из меня идиотку-то делаешь? – шутливо злиться Героиня.

– Нормальная влюбленная девушка, скажешь – нет? – философически ответствую я.

– Ну хорошо… Я тебе это вспомню! – улыбаясь как сытая кошечка шутит она.

Довольна своей участью, бедняжка. Ты что реально думаешь, что он жениться на тебе сразу по приезде? Такого даже в жизни не бывает, не то, что в литературе. Думаю самое время поставить тебя в Критическую Ситуацию, посмотреть, как будешь выкручиваться. Счастье, девочка, еще нужно заслужить…

Позвонит сотовый. Из него донесется поток неразборчивой нелитературной речи, смысл которой будет сводиться примерно к этому: «я тебе его так просто не отдам…. пииии…. и дети не останутся без отца, пусть для этого мне придется держать его в погребе всю оставшуюся жизнь, а ты… пииии…». Ничего приятного, в общем…

– Ты чего плачешь, Иванса?

– Ты… Ты… Зачем ты это делаешь?

– Ну ты же понимаешь, не будет интриги, не будет книги. Не будет препятствий, не будет вечной любви. А ты же именно вечную любовь хочешь в конце, да?

– Да, – всхлипывает Героиня.

– Ну вот, придется тебе выкручиваться! Страдать, искать выход из этой ситуации, разбивать семью, убивать жену. То есть убивать будет кто-то другой, ты даже знать ничего не будешь, но вся вина падет на тебя. На суде выходить замуж и подписывать документы об усыновлении его отпрысков, сидеть в тюрьме, из которой Принц тебя вызволит, а потом вы будете жить долго и счастливо. Закон жанра – не хрен собачий!

– А нельзя сразу – оп и под венец?!

– Но тогда романа не будет, понимаешь? Он закончиться на первой же странице. Максимум – на второй.

– Ну и пусть, – упрямо возражает Героиня. – Зато без всяких там ваших писательских штучек – простенько и радостно.

– Но давай хотя бы он заболеет какой-нибудь смертельной болезнью, а ты будешь его выхаживать?

– Еще хуже идея! Чего это молодой мужик с деньгами заболеет смертельной болезнью? И почему его должна выхаживать я, а не врачи?

– Ладно. А если самолет, на котором он будет возвращаться с Канн, потерпит крушение? Он выживет, но никто не будет об этом знать. Представь, твой собственный принц будет ползти как Алексей Мересьев много дней по лесу, обессиленный, но подгоняемый желанием вернуться к тебе. Потом будет добираться пять лет автостопом, потому что и документы и кредитки останутся в сгоревшем самолете. Тебе вообще не придется ничего делать – только ЖДАТЬ ПОКА ОН ВЕРНЕТСЯ! Как тебе такая идея?

– Отвратительно! Ты что и вправду думаешь, что я буду ждать пять лет? Мне что делать нечего?

– Но ты же его любишь?

– С чего ты взяла? Василий, не спорю, красивый, романтичный, богатый, но… Я поняла, что хочу добиваться всего в этой жизни сама! Мечты и реальность разные вещи, ты писатель и должна бы об этом знать! Рано мне еще думать о замужестве, лучше я буду изучать экономику и стану второй Маргарет Тетчер.

– С каких это пор ты, Иванса, стала такая рациональная. Тебе же один час отроду!

– С этих самых пор, романистка ты моя, героини взрослеют быстрее, чем реальные девушки, просто потому что так желает писатель. Не будешь же ты, в самом деле, пять лет писать одну книгу. Нет! Мне уже три минуты как совсем неинтересно в твоих амурных придумках участвовать. Давай сюжет нормальный придумывай: о сильной, креативной, успешной бизнес-вумен. Пусть это будет детектив. Пусть в моем офисе будет совершено убийство, а я его блистательно раскрою, а следователь по этому делу будет в меня безнадежно влюблен, но я буду холодна… до конца книги…

– Но я не умею писать детективов…

– Ну знаешь, умею – не умею! А я не могу больше этого терпеть и ухожу! Придумывай для своих амуров другую Героиню, а я пойду к соседу твоему. Он хоть и на печатной машинке строчит, но классные детективы пишет. Сейчас как раз новый начал и Героиню придумывает! Прощай, любовь-морковь… Ха-ха-ха!!!!

Вот и все. Конец романа. В полном смысле этого слова… И вот так каждый раз, у меня во всяком случае… Может все-таки начать писать детективы?..

В девять утра одного летнего месяца

– Вижу, вы не местные, я тоже в свое время много путешествовал, – говорит старый как мои детские мечты лоточник. Он подошел к нам с Лялькой всего на полчаса позже, чем мы сделали первый шаг по раскаленным камням этого небольшого, даже по меркам среднестатического поселка городского типа, курортного городка. – Не желаешь ли купить сувенир, милая? – обратился он к Ляле.

– А что у вас есть интересного? – с самым серьезным видом кивает моя малышка.

– Посмотри сама, – предлагает он, снимает с шеи кожаный ремень, на котором крепится лоток и ставит перед Лялькой.

На его шее и плече явственно проступает бордовый влажный след от ремня. Мне же приходится отодвинуть ее мороженое на другой край стола. Впрочем, она все равно уже потеряла к нему интерес. Еще бы – сразу столько привлекательной блестящей и не слишком дорогой мелочи, сосредоточенной в небольшой прямоугольной коробке размером с лист ватмана, она до сих пор никогда не видела. Даже ее немаленькая коробочка с бижутерией и цветными стеклышками от разбившегося калейдоскопа и моя коробка с акварельными карандашами, пастелью и восковыми мелками (последнее время руки до рисования не доходят – работа, блин), даже близко не дотягивает до этой роскоши. Я могу быть спокоен за этого шебушного ребенка еще как минимум два часа. Ровно столько ей понадобиться, чтобы перебрать сокровища лоточника и еще примерно около этого, чтобы выбрать из них одно. А я-то волновался, что она даже кофе мне выпить не даст – с самого вокзала к морю тянула.

– Да пусть порадуется ребенок, – измучено выдыхает пожилой лоточник.

– Да вы присядьте, – улыбаюсь я. – Устали наверное по такой жаре…

Да и к тому же я думаю, что это надолго. Хотите лимонада?

– Не откажусь, – благодарно кивает он.

– Так вы много путешествовали? – спрашиваю. Просто так. Не молчать же.

– Да уж, – отвечает старик и на его лице появляется мечтательная улыбка, жаль, что она сразу же и пропала. – Я был ассистентом капитана на огромном прогулочном лайнере. Мы были друзьями и частенько, когда судно останавливалось на ремонт в каком-нибудь порту, отправлялись на прогулку по городу. Иногда даже за пределы и в соседние города, если экскурсии планировались на несколько дней кряду. Хорошее было время. Именно оттуда я все эти мелочи и привозил. Жене, но она умерла, а многие из них так и остались даже не распакованными. Решил продать вот, потому что натыкаюсь на них в доме и слез сдержать не могу, а ни внуков ни внучек у меня нет, да и наверное уже не будет. Сын – законченный холостяк, ему уже пятьдесят, а все в мальчишках бегает.

– Ясно.

– Папа, смотри, – взвизгивает Лялька и показывает мне удивительной красоты металлическую гребенку. Гребень Ундины и то – поскромнее будет. – Это гребень, если им расчесываться, то волосы будут густыми и шелковыми, хочешь, я тебя расчешу?

– Так у меня почти не осталось волос, зайка, – мягко возражаю своей восьмилетней малышке. Таки – правда, то, что не отняла природа, я сбрил не далее как две недели назад, все равно от коротенького ежика на затылке пользы никакой, а так хоть не жарко.

– Так они у тебя и вырастут пап, ты, что не понимаешь? – деловито сообщает дочка.

– Хорошо, давай попозже, купим его тебе, и ты меня расчешешь. – Какая же она все-таки фантазерка. Она даже, в отличие от научных представлений о воспитании, мне сказки по вечерам рассказывает, хотя по идее это должен делать я.

– Ладно, – соглашается она.

– И в каких городах вы успели побывать? – обращаюсь снова к лоточнику.

– Да практически во всех, которые находятся недалеко от морских путей: Монако, Марсель, Рим, Барселона, долго перечислять. Правда несколько раз я ездил и в Париж, мы там с женой годовщину свадьбы отмечали. А на мосту Сен-Луи познакомились с местной семейной парой нашего возраста. Так уж получилось, что и они в тот день отмечали серебряную свадьбу, разговорились, подружились… Ну и потом конечно не раз к ним в гости ездили, и они три раза к нам приезжали. Мы не то чтобы сильно дружили, но переписывались, созванивались на праздники…

– Папуля, посмотри какая красотища, – снова подает голосок Ляля и вертит перед моим носом ручным зеркальцем в серебряной, скорее всего, оправе с изумительной гравировкой с задней стороны.

– Красиво, – восхищаюсь я.

– Это волшебное зеркальце, пап, – серьезно кивает дочка. – Если в него смотреть долго-долго, то все морщинки пропадают.

– Да какие ж, у тебя морщинки, солнышко? – смеюсь я.

– У меня нет, но вот у него, – указывает она своим изящным пальчиком на хозяина всего этого богатства. – У него есть.

– Мои морщинки уже невозможно разгладить, – смеется лоточник. – Они не от времени, а от горя.

– Какого горя? – любопытствует дочка.

– Всякого разного, – вздыхает он. – Не отвлекайся деточка, мне очень скоро уже будет пора.

– Хорошо, не буду, – скороговоркой отвечает малышка и снова углубляется в свои исследования.

– Давно ваша жена умерла? – спрашиваю. Мне не то чтобы интересно, но в эту минуту, здесь, за летним столиком единственного в городке, кафе, глядя на вдруг совершенно посеревшее лицо лоточника, я не имею права не задать этот вопрос. Иногда человеку позарез нужно выговорится. И со мной случаются подобные неприятности, чего уж там, хотя не слишком много в моей жизни действительно неприятных моментов, с которыми трудно просто взять и смирится, и конечно же я не переживал смерти жены, да и мама моя жива. А с Лялькиной мамой мы просто развелись на заре нашего брака. Ровно через два года после дня свадьбы и спустя всего шесть месяцев после рождения Ляльки.

– Уже три года, – сокрушенно опустив взгляд, отвечает он.

– Болела?

– Да, одно хорошо, что недолго мучилась. Сгорела за две недели. Рак. Если бы я не катался все время туда-сюда, может, заметил бы раньше, предпринял бы что-нибудь, а так…

– Папа, смотри, – снова подает свой хрустальный голосок дочурка. И крутит в руках перламутровую пуговицу с удивительной красоты чеканкой в виде золотого трехглавого дракона. Солнце, едва попав лучиком на Змея Горыныча, позволило ему засветиться нереальным радужным светом. Красотища… – Это заколдованная принцесса! Она только что сказала мне это. И еще сказала, что ее зовут Ольга.

– Кто сказала? – удивляюсь.

– Пуговица, пап. Говорить она, конечно, не умеет, но я услышала то, что она говорила. Если эту пуговичку бросить об пол, она снова станет принцессой. Только нужно этого захотеть, иначе не превратится.

Ну, фантазерка! Сказочница. Куда там Андерсену и Памеле Треверс.

– Хорошо милая, – соглашаюсь.

– Пап, а незаколдованные принцессы бывают?

– Бывают, – смеюсь, – ты у меня – самая настоящая незаколдованная принцесса!

– А принцы заколдованные бывают?

– Бывают, – отвечает за меня лоточник. – Бывает, что принц не знает о том, что он принц, пока его не поцелует принцесса.

– Понятно, – кивает дочурка и снова углубляется в свои сокровища.

Порыв раскаленного ветра бросил мне в лицо аромат водорослей и соленой морской воды. Жарко, хочется не на пляжный песок, а в помещение с кондиционером.

Лоточник снова погрузился в свои воспоминания. Хотел было его утешить немного, но по моим ногам побежала мелкая дрожь. Я не сразу понял, что это вибрирует мобильный, и на целую долю секунды даже испугался.

– Да, – говорю невидимому собеседнику, даже не глянув на экран.

Выслушиваю отповедь своего заместителя об успешно подписанном контракте, последние сплетни об учредителях, слезный рассказ о задержке сдачи налоговых документов… Как же я вовремя смылся, не хватало еще в такую жару париться в офисе, да еще и Ляльку с собой таскать – школа ведь закрыта, а мамуля ее укатила на курорт с очередным ухажером.

– Можно я закурю? – спрашивает лоточник. Я пожимаю плечами и киваю. Плохая идея курить рядом с ребенком, но с другой стороны, хорошо, что мы хотя бы на открытом воздухе, а не в помещении.

– Как вас зовут? – спрашиваю. Додумался-таки задать вопрос, с которого все нормальные люди начинают общение.

– Зовите меня просто – Николай. Не привык я к отчествам, – откликается лоточник и достает из кармана изумительно изящную трубку. Готов поспорить, что она из слоновой кости или еще из чего-то подобного, но точно не деревянная, не пластмассовая и не металлическая. Николай видно заметил мое немое восхищение и уточнил:

– Друг мне подарил, тот самый, который капитан, когда я на пенсию отпутешествовал.

Меня хватило только на то, чтобы кивнуть и коротко бросить:

– Сергей. Тоже без отчества.

Пальцы лоточника проворно разворачивают газетный лист, в который завернут табак, набивают трубку. Запах табака щекочет ноздри и мне, некурящему, в принципе это должно быть неприятно, но аромат какой-то очень нежный и ненавязчивый. Уж не знаю, что за табак такой, но так скорее пахнут восточные благовония, чем сигареты или сигары.

– Специальный состав, – усмехается лоточник. – Это не та протухлая табачная смесь, которой набивают сигареты на фабриках, это смесь лечебных трав, не имеющая ничего общего с порчей здоровья. Знакомые из Монако прислали.

– Ясненько, – киваю, стараясь разобрать в дымной пелене, распространившейся в радиусе одного метра вокруг лоточника, знакомые запахи. Но очень мало у меня этих знакомых запахов паленых трав. Единственное, что я могу стопроцентно утверждать, что запаха конопли в аромате, исходящем от трубки Николая, не было.

– Папа! – восхищенно восклицает Лялька. Вижу еще одну удивительную находку в ее маленьких ручках. Небольшая, размером с пудреницу шкатулка, с колокольчиковой мелодией «К Элизе», вырвавшейся на свободу при открытии резной крышечки. – Это настоящая чудесная шкатулка. Видишь две монетки? Я положила туда только одну и закрыла крышечку. А сейчас открыла и там их две!

– Здорово, – радуюсь я, – теперь можно бросать работу.

Лоточник засмеялся и провел по Лялькиным волосикам ладонью:

– Далеко пойдешь, солнышко. Сколько чудес сокрыто в твоей милой головке…

– Чудеса, – возражает Лялька и лицо ее так умилительно серьезно, что я тоже не могу сдержать улыбку, – не моей головке, а в окружающем мире. Как вы, взрослые, этого не понимаете?

Сказала – как отрезала и сосредоточенно углубилась в изучение сокровищ лоточника. Махнула на нас скучных и непонятливых больших дядек своей маленькой ручкой.

– Вы знаете, Сергей, она мне очень часто сниться, моя покойная Людочка, – доверительным шепотом сообщает мне Николай. – Она сидит на берегу прекрасного озера. Смотрит на меня радостно и сочувственно одновременно, и молчит. Там небо какого-то нереально лилового неба и, кажется, в нем отражается озеро. Однажды я спросил ее – тебе здесь хорошо? Она опустила головку и ответила: «Мне хорошо, но мне плохо оттого, что тебе больно, дорогой».

– Ну, вот видите!

– Это просто сон, – тяжело вздыхает лоточник.

– А откуда, по-вашему, берутся «просто сны»?

– Из нашей головы, – отвечает он и смотрит на меня так, как я смотрю обычно на свидетелей иговых, если, не дай Аллах и пророк его Муххамед и другие Светлые Магистры Разных Религиозных Сообществ, наши пути пересекаются. Кстати почему-то в Библии нет ничего о снах, хотя все они хором утверждают, что в этой книге есть ответы на все наши вопросы…

– А в нашей голове они откуда берутся? – спрашиваю.

Вопрос этот задал специальный такой внутренний инопланетянин, не утерявший способности воспринимать с юмором, свежестью и сатирой все происходящее, но озвучил его я, собственной персоной, поэтому в моем вопросе не было иронии, которая бы в данную минуту выглядела как издевательство, а обыкновенное человеческое сопереживание. Лоточник задумался ни на шутку. Молчит.

Через несколько минут выдает версию, отчетливо попахивающую фрейдистской психоснологией:

– Сны – порождение нашего мозга. Когда он отдыхает, он перерабатывает информацию.

– Папуля, неужели такая красотища бывает? – удивленно восклицает Лялька и перед моим лицом водворяется веер.

Шелковая перепонка пестрит цветами, вышитыми серебряной и перламутрово-красной гладью. А маленькие блестящие камушки придает этому предмету вид предмета не нашей, а той эпохи, где веер был главным (но не единственным) женским оружием, с собственными, неписаными правилами, системой знаков, при помощи которых любовники общались на балах, чтобы мужья оставались в неведении относительно своей рогатости. – Это не просто веер, пап. Если им обмахиваться больше минуты подряд, то начинаешь терять вес и худеть.

– Ну ты даешь, Лялька, – смеюсь. – Ну откуда же такие фантазии?

– Из головы, – улыбается лоточник. Хитро так улыбается. Давно бы так. Но его комментарий остается не услышанным дочкой, она уже занялась делом более серьезным, чем бытовая болтология.

– И как же мозг может перерабатывать информацию, если он отдыхает? И что такое информация? И какого рода информацию перерабатывает ваш мозг, когда вы видите во сне свою жену? – спрашиваю его, пока Ляля занята.

– Не знаю, а вы как думаете? – отвечает мне лоточник вопросом на вопрос.

– И я не знаю, – смеюсь. – Но уверен, что все это не просто так. Как говорит мой хороший знакомый, он же гуру по совместительству – постигнуть истинное значение и смысл всего на свете, можно только задавая простые детские вопросы. И ответы на них должны звучать только Да или Нет, остальное от лукавого. И при этом нужно прислушиваться к собственным чувствам, но не к мыслям.

– Папа, ты знаешь, что такое сны? – встревает Лялька. Мне становится смешно. Вроде бы занимается своими делами, а ишь ты – ушки-то на макушке.

– Да, – отвечаю отсмеявшись. – Сны – это то, что нам время от времени снится.

– А чем отличаются сны от сновидений? – спрашивает она.

– Не знаю, как-то не задумывался, – пожимаю плечами. Это надо же! Сон и Видение Сна, действительно разные вещи. – Наверное, сон – это состояние организма, а сновидение его продукт, – выдаю глубокомысленно.

– А откуда берутся сновидения ты знаешь?

– Да, – отвечаю, вспомнив ответ Николая, но не озвучив его, ибо других версий на сей счет у меня нет, а если Лялька соберется на полном серьезе их из меня вытянуть, мы до вечера не выйдем из этого кафе.

– А куда они уходят, когда мы просыпаемся, ты знаешь?

– Нет, – отвечаю.

Ого, какие недетские вопросы у моей дочери – вот это я понимаю, философ, нечета некоторым, здесь присутствующим.

– Папуля, я еще кое-что нашла, смотри!

В руках у Ляльки махонькая коробочка с блестками. Такими пользуются танцовщицы и актрисы, отвлекают внимание зрителей с таланта на внешность.

– И для чего они? – спрашиваю. Не просто так. Помню, что у дочурки свой, совершенно отличный от моего, взгляд на все на свете.

– Это чудесный порошок, – смеется она. – Сейчас я найду какого-нибудь мертвого муравья и покажу тебе.

– Почему мертвого, солнышко? – интересуюсь.

– Увидишь… Пап, а чем отличается живое от неживого?

– Ну… – невразумительно мычу я и взглядом ищу поддержки у нового знакомого.

– Может быть живое, это то, что дышит и ест, а неживое – то, чему этого не нужно? – спрашивает лоточник.

– А дерево – оно тоже дышит и ест? – спрашивает Лялька.

– Да, – не слишком уверенно отвечает лоточник.

– А море? – Лялька задает еще один вопрос.

– Море… Хм… Нет, но оно тоже живое, это я тебе как бывший моряк говорю.

– А почему тогда у нас на природоведении море, ветер, камни, солнце и растения называют неживой природой?

Вот Лялька, вот исследователь, – восхищенно думаю я, но пока молчу.

– Наверное потому, – задумывается лоточник, – что у моря, камней, солнца и растений нет души.

– То есть живое это то, в чем есть душа? – продолжает терроризировать лоточника дочурка.

– Ну да, – облегченно выдыхает он.

– А что такое душа?

– Эээ… – лоточник зашел в тупик. Как я его понимаю! – Душа это…

– Значит если море живое, у него должна быть душа, – заключает Лялька.

– Значит, должна, – смеюсь я и лоточник присоединяется к моему смеху.

– Шутки шутками, – говорит лоточник отсмеявшись, – но я готов спорить на что угодно, что у моря есть собственный характер, свои собственные желания. Знали бы вы, сколь часто мне удавалось отговорить море не штормовать еще хотя бы сутки, пока мы не достигнем очередной стоянки. И как только корабль становился на якорь в каком-нибудь порту, той же ночью волна поднималась баллов шесть-семь, иногда – восемь, но нам уже нечего было бояться.

– Папка, смотри какой ключик, – радостно восклицает Лялька. – Им можно открыть любую – прелюбую дверь. Давай проверим, а?

– Ну, где ж я тебе дверь закрытую найду, зайчик? Давай на квартире проверим, когда вселяться будем?

– Давай, – соглашается Лялька. – Пап, смотри, вы пока с дедушкой Николаем разговаривали, я нашла под столом мертвую бабочку, посыпала ее тем волшебным порошком, который нашла в лотке и вот, смотри, у нее уже лапки шевелятся и крылышки немножко дрожат.

Она оживает, пап!

На ее левой ладошке на боку лежит бабочка с разноцветными узорами на крыльях, не ночная, а дневная, вся усеянная мелкими серебряными блестками. Правая ладошка у Ляльки тоже занята, там тот самый ключ, открывающий «все-привсе двери». Крылья бабочки трепещут на ветру, прилетевшим оттого самого моря, которое мы до сих пор в глаза не видели. Усики и лапки насекомого тоже немного шевелятся. Но я не могу со стопроцентной уверенностью сказать, жива она или мертва.

Я не успеваю решить для себя этот вопрос, у меня снова начинает вибрировать мобильный. Выключить его что ли?.. Пятиминутный разговор с Генеральным ничего в моей нынешней дилемме конечно не решил. Однако не успел я с ним договорить, как бабочка, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, поднялась на все шесть лапок, неуверенно взмахнула крыльями несколько раз и, оттолкнувшись от Лялькиной ладошки, как от взлетной полосы, несколько быстрее, чем я ожидал, исчезла в направлении цветочной клумбы, метрах в ста от нашего столика.

– Я же говорила, – рассмеялась дочурка, – ожила!

– Какая же ты молодец! – восхитился «дедушка Николай» и я согласно кивнул.

Что же касается дочки, так ей не нужны были наши комментарии, она снова углубилась в исследования сокровищницы имени мастеров ширпотреба.

– Папуля, смотри, что я нашла! – протяжно-восхищенно восклицает Ляля. В ручке у нее зажат карандаш, с очень толстым, разноцветным грифелем. Я видел такие. Когда им рисуешь, один цвет плавно перетекает в другой – очень интересный эффект. – Это – самый взаправдашний волшебный карандаш. Если им что-то нарисовать или написать, это что-то станет настоящим! Правда, круто?

– Правда, солнышко, – улыбаюсь. – Попробуй в таком случае нарисовать им котенка, которого ты выпрашивала у меня неделю назад.

– Хорошо, – кивает. – Дай мне листик какой-нибудь.

Растеряно пошарив по немногочисленным карманам брюк (их оказалось всего четыре – слишком мало, чтобы уместить все не нужные каждую минуту безделицы), развожу руками:

– Ляль, у меня нет ни одно листика. Сейчас попробую попросить официанта. Николай заказать вам чего-нибудь? Холодного пива, воды, кваса? Ляля, а тебе? – спрашиваю их обоих. Лялькина мороженица пуста, лимонад мы уже допили, а общение наше как-то и не думает заканчиваться.

– Мне водички, – откликается дочка, не поднимая головки. Она уже успела снова углубиться в свои исследования.

– Мне, пожалуй, пива, – кивает Николай.

– Ну, тогда и я с вами… Холодненького, – смеюсь и отправляюсь к стойке бармена внутрь кафе.

Возвращаюсь с подносом и застаю картину маслом. Лялька придвинулась ближе к лоточнику и показывает ему светозащитную повязку на глаза.

– Это такая специальная штука, – говорит она Николаю, – не знаю как называется… Если ее одеваешь, когда ложишься спать, то можно увидеть во сне все-все, что пожелаешь!

– Тебе она нравиться? – смеется «дедушка Николай».

– Да, – улыбается Ляля.

– А хочешь, я ее тебе подарю? – спрашивает он дочку.

– Я хочу, но не возьму, – ответствует моя малышка.

– Почему? – удивляется лоточник.

– Потому что если ты, дедушка, можешь видеть свою жену только во сне, то теперь ты сможешь видеть ее каждую ночь, сможешь подольше поговорить с ней, будешь тогда меньше скучать…

– Милая моя, – качает головой Николай. – У меня бессонница, я сплю очень мало.

– Ну и что, – удивляется Лялька. – Теперь будешь спать больше, неужели непонятно?! Сможешь смотреть свои любимые сны сколько хочешь, разве это плохо?

– По-моему замечательно! – встреваю я в их разговор. Лоточник недоверчиво щурится, но принимает с Лялькиных ладошек «чудесную» повязку. – Лялька, вот тебе ни один листик, а целых три!

– Спасибо, папуль. Скажи, а какого цвета дождь?

– Не знаю. А зачем тебе?

– Ну, помнишь, мы шли с тобой из офиса, видели котенка? Его я просила у тебя забрать домой.

– Ну да, а при чем здесь дождь?

– Ну, в тот день был дождь, ты забыл? Я хочу нарисовать все как было, только пририсовать котенку коробку, в которой он мог бы прятаться от дождя, а то пока он еще оживет… Не мокнуть же ему!

Милая моя сказочница… – думаю, а вслух говорю:

– А… ну дождь скорее всего прозрачный, как и вода. Он такого цвета, какого цвета небо, которое отражается в его каплях.

– Понятно. А небо состоит из воздуха?

– Да.

– А какого цвета воздух?

– Воздух, – отвечаю, – это газ. У газа нет цвета.

– А почему тогда небо – голубое, а облака белые? Облака это ведь тоже газ?

– Просто мы его видим голубым, – неожиданно приходит ко мне на помощь Николай, – а на самом деле оно – бесцветное.

– Понятно, – облегченно выдыхает Лялька, задумчиво глядит на многоцветный карандашик в своей ручке и начинает рисовать.

А я думаю, что лоточник вообще-то не совсем прав. Думаю – интересно, действительно, почему кислород, углерод, водород и азот – вещества прозрачные, а небо – голубое и на нем белые облака… Хм… Мельком взглянув на Николая понимаю, что его сейчас занимают те же самые вопросы. Ну, Лялька… Я ведь с самой столицы не мог избавиться от мыслей о работе, все думал, может, зря я так скоропостижно отправился в отпуск. Сейчас на фирме самый аврал, а все-таки директор, хоть и не генеральный.

– Ваша дочка – нечто удивительное, – говорит Николай и я киваю в знак согласия.

Горжусь, чего уж там. Сам воспитал, не чужой дядька какой-нибудь, тем более что у моей бывшей они меняются каждый месяц. Слава Богу, что я в свое время очень убедительно уговорил ее оставить Ляльку со мной. Правда, жена не сильно и противилась, так, покривлялась для приличия. Видятся они редко и не заметно, чтобы Ляля в ней нуждалась.

– Вы не хотите остановиться у меня? – тем временем продолжает Николай. – У меня три комнаты, я живу в одной, по остальным брожу туда-сюда. Мне будет приятно, хотя бы на некоторое время перестать чувствовать себя одиноким и никому не нужным.

– В принципе, это возможно, – улыбаюсь я. Хозяйка, у которой я снял комнату по телефонной договоренности, уж очень взвинтила цену за срочность, да за бархатный сезон…

– Вы не беспокойтесь, Сергей, я с вас вообще денег не возьму, будете моими гостями. Мне от вас ничего в сущности не нужно, кроме чаепития по вечерам, да компании за кофе утром.

– Договорились, но при условии, что кое-какие деньги я вам все-таки заплачу и все ваши сокровища с лотка выкуплю. Расстаться с ними по-моему выше Лялькиных сил… Да, милая?

– Да, – смеется дочурка. – Все, кроме солнцезащитной повязки, она – специально для дедушки Коли.

Вижу, что листик перед Лялькиным лицом как-то неестественно пуст. На нем только кривобокая коробочка нарисована.

– А где же котенок? – спрашиваю дочку. Сколько было энтузиазму чтобы его нарисовать и на те вам… Не успеваю я додумать эту мысль до конца, о мои джинсы начинает тереться что-то очень маленькое. Опускаю глаза вниз и они тут же начинают медленно, но уверенно карабкаться на лоб. Возле моей ноги сидит маленький, разноцветный котенок. Причем разноцветный – в прямом, а не переносном смысле слова. Его шерстка окрашена во все цвета радуги разом. Точно как коробка, которую Лялька нарисовала многоцветным грифелем. Та же сумасшедшая расцветка, нереальная, такого цвета кошачьей шерсти просто не может быть в природе. Рыжего – да, с белым – да, но с вкраплениями зеленого, синего, желтого и коричневого…

Залпом выпиваю бокал ледяного пива, беру котенка на руки и беспомощно гляжу на лоточника. Его лицо выражает целую гамму чувств – и крайнюю степень удивления, и надежду, и радость, и восхищение, и недоверие, и… Он также как и я, не говоря ни слова, опустошает залпом весь бокал. Лялька берет котенка на руки и победоносно восклицает:

– Я же говорила… Это тот самый котенок, только раскрашенный! Ну да ничего, придем домой, помоем его, будет снова просто рыжим.

– Да милая, – отвечаю бездумно, потому что мысли все куда-то разом подевались, – все так и будет, как ты говоришь.

– Дедушка Коля, – обращается Лялька к немного пришибленному произошедшим чудом лоточнику. – А давай ты расколдуешь пуговицу, ну ту, которая принцесса!

Николай начинает давиться дымом трубки, которую он вот уже полчаса практически не вытаскивает изо рта, только чтобы пива глотнуть. Лялька вскакивает со своего места и стучит своей маленькой ручкой по спине. Котенок, скоропостижно водруженный ею на стол, выгибается буковой зю и шипит от испуга. Скоропомощнице Ляле приходится успокаивать еще и его, с чем она кстати успешно справляется, снова взяв малыша на руки. Когда приступ истерического кашля наконец проходит, «дедушка Коля» спрашивает:

– Почему я, милая?

– Ну ты же говорил, что тебе одиноко в своей квартире?

– Говорил.

– Ну так, принцессы ведь разные бывают. Бывают девушки, бывают бабушки, это те принцессы, к которым принц долго не приходит. Эта – бабушка, папе она не подойдет.

Железная логика, – устало думаю я. Созерцание чудес, знаете ли, утомляет наш, не привыкший к ним, рассудок. Потом, бессильный что-либо уразуметь, я просто наблюдаю, как «дедушка Коля» недоверчиво и нерешительно одновременно берет в руки пуговицу и подгоняемый Лялькиным восторгом и нетерпением, с силой бросает ее себе под ноги. Я моргаю от неожиданности. Когда мои глаза, всего долю секунды, снова открываются, вижу перед собой миловидную старушку, возраста моей мамы, немного младше лоточника.

Вижу его удивленное лицо и слышу его возглас:

– Олечка… Ты как здесь? Ты же вроде бы после школы за границу уехала, нет?..

Слышу золотистый переливистый смех Ляльки, радостно-кокетливый Ольги и счастливый – лоточника. Потом мое сознание, сжалившись, милостиво отключается…
Потом, все потом…

Моему ангелу

Тогда была ночь. Я гладил ее руку, а крылья мои, уже полвека как, пылились в самом дальнем темном углу кладовки.

У меня не возникало, да и не могло возникнуть мысли вернуть их себе и взлететь еще раз. Зачем, если единственная возможная цель и смысл полета – уже здесь, рядом, стоит протянуть руку и прикоснуться к ее нежной коже.

Даже в тот день, когда она вдруг решила покинуть меня. Не потому, что разлюбила, просто думала, что мне не может нравиться ее стареющее тело. Глупая, ангелы любят не тело, а душу.

Даже в день, когда она ушла в первый раз. Ненадолго – долго быть без меня она так и не научилась, так же как и я без ее улыбки. Я знал, что она вернется, но чтобы так нескоро… Три долгих дня без нее – это и есть ад, а не то, что рассказывают земляне, считающие себя просвященными в этих вопросах.

В сорок первый час после, она тихо вошла в комнату и остановилась на пороге, виновато опустив ресницы. Мне даже не нужно было поворачивать голову – мой внутренний свет и смысл вернулись на пару секунд раньше, чем ее лаковая туфелька ступила на крыльцо подъезда.

Я не знаю, как могло такое случиться, что она меня смогла увидеть. Люди не могут видеть ангелов, так же как ангелы не могут видеть бога – закон мироздания и недостатки органов видения. Ей было пять. Она сильно заболела, плохо спала, я не отходил от ее кроватки ни на минуту и по мере возможности раскрашивал ее сны.

Часы в комнате ее родителей пробили полночь, нарушили ее забытье, она открыла глазки и прошептала:

– Ты такой красивый… – Погладила мою руку и спросила: – Я умру?

– Такие ангелочки не умирают, – ответил я и отвернулся, чтобы скрыть слезу.

И тогда она умиротворенно вздохнула, умостила свою кудрявую головку в мою ладонь и заснула. И больше не проснулась до утра – нет более сильного снотворного, чем слезы ангела. Помню, как гладил ее волосы и удивлялся их шелковой нежности. С той минуты она уже не засыпала, не уткнувшись носиком в линии на моей руке.

Она росла очень быстро. Слишком быстро. Некоторое время я даже был уверен, что еще чуть-чуть, и она больше не сможет видеть меня.

И перестанет любить. Но я страдал напрасно – в ее жизни не было других мужчин, хотя стоило ей захотеть, я бы покинул, освободил ее.

Но она не хотела. До самой последней минуты. До той ночи, когда ее желания в один миг перестали иметь значение.

Она не говорила мне, что больна. Но я знал об этом и тоже ей не говорил. Я знал даже о том, сколько ей осталось. Не представлял только где взять сил пережить ее уход.

То была первая ночь весны. Ветер сорвал с петель форточку и бросил к моим ногам охапку мокрого снега. Я с полчаса пытался починить ее. Не вышло – пришлось закрыть отверстие одеялом. Она очень мерзла той ночью. Я грел ее своим телом до самого рассвета. И рассказывал ей сказку об Оле-Лукойе. Она попросила меня, пока еще могла говорить. Ей нравилась мысль покинуть мир в финале этой сказки, в том самом месте, где Андерсен упоминает о вечном спутнике Лукойе, рассказывающем только одну сказку, ту, которая всегда последняя. Она даже улыбнулась, когда просила об этом. Только боялась недослушать до конца. Но у нее все получилось – она всегда была умницей. Я успел рассказать ей не одну сказку. Не две, и даже не три. Недосказал лишь пятую из них. Просто подумал вдруг: «А что если…»

Она спала, тяжело вздохнула, когда я осторожно высвободил свою ладонь и подложил под ее головку небольшую подушку.

Сложно было найти их под завалами старого хлама. В кладовой не зажигался свет. Лампочка перегорела еще несколько месяцев назад, а я просто забыл купить новую. Не до того было. Кое-как примостил мобильный телефон с включенной вспышкой на высокий ящик от напольного вентилятора, набитый старыми газетами. Худо-бедно он исполнил роль фонарика.

Мои крылья лежали аккурат между старым комодом и стеной. В другой момент я бы вряд ли нашел их, но не тогда – в минуту, когда на них только и была надежда.

Потом я пропел первую фразу колыбельной, ее любимой. Она почему-то всегда просыпалась, стоило мне начать петь эту песню. Проснулась и тогда. Говорить она не могла, только вопросительно смотрела полными боли васильковыми глазами.

– Я должен попробовать, – шепнул я. Ее губы разомкнулись, но вместо возражений я слышал только шелестящий свист. Она попыталась отрицательно помахать головкой, но у нее и это не получилось. В конце концов, она обессилила и смирилась.

Уже через минуту она стояла возле распахнутого окна. Но не улетала – медлила. Ее тело стало прозрачным и светящимся, молодым и невесомым – как мое когда-то. Мои крылья очень шли ей. Почему я их не отдал ей раньше, да хотя бы в начале болезни? Столько боли испытано зря.

– Зачем ты это сделал? – спросила она. Ее губы дрожали. – Ты же погибнешь. Без крыльев ты стал человеком.

Я вытер слезы на ее щеках и коснулся ее золотых волос:

– Ангелы не люди, глупенькая, они не умирают. Разве ты еще не поняла? Разве я хоть немного постарел за эти годы? Нет, видишь, тело мое сильно, волосы все того же золотистого цвета, у тебя сейчас тоже такие, нечего расстраиваться попусту, еще немного и мы снова будем вместе. Лети же!..

Она мне не поверила. И осталась рядом. До самого моего последнего вздоха. И еще вечность после…

Точка видения

Эти двое встретились случайно. Один был невысокий, с совершенно гениальной золотисто-рыжей растительностью на лице. Второй – напротив, белесый и лохматый как финские музыканты.

Рыжий флегматично взирал на лохматого, а тот менторским вкрадчивым тоном пытался его образумить:

– Повторяю, уважаемый, я психиатр. Я могу вам помочь. Только для этого вам придется пойти со мной.

– Скажите еще, что вы хотите мне добра, – усмехнувшись, парировал рыжий.

– Да, я хочу вам добра. Или вы считаете, что лаять посреди Центрального парка это нормально?

– Я – собака и лаять мне никто не запретит.

Белесый вздохнул. Сколько он видел на своем веку Наполеонов, Апостолов, Спасителей, и прочих уверенных в своей правоте личностей с неизменным в таких случаях диагнозом «шизофрения» – не перечесть. И все как один уверены, что являются тем, кем себя представляют.

– Вы человек, – профессорским тоном, снисходительным и требовательным одновременно продолжил он. – Вы выглядите как человек, говорите человеческим языком, стоите на двух лапах, то есть, простите, ногах… И все это говорит о том, что вы человек.

– И, тем не менее, я собака. Поймете, доктор, странная вышла ситуация. Я был человеком. Уважаемым. Работал. Воспитывал детей. А потом раз – проснулся на скамейке вот в этом самом парке. Собакой. Кем был не помню, что со мной случилось не знаю. Счасливый был… Возле супермаркета поселился, меня грузчики свежими костями подкармливали. Паштетом лакомили. Зимой мне дворники будку сколотили и старыми одеялами умастили, чтобы не мерз. А я их охранял. Бывало, напьются до потери ориентации, себя не помнят… от ворья их всякого защищал, обалдуев. Мирно жили. Я почти забыл, как это – быть человеком. И не шибко-то хотелось. На воле лучше. Только знай себе пропитание добывай, а так спи сколько хочешь, гуляй где вздумается, суки, опять же, все такие гладенькие, на все согласные…

Не то, что у людей – попробуй на другую посмотреть, сразу от жены по лбу схлопочешь…

– Да, – смеется белесый, – это точно! Моя вон, давеча, пришла ко мне на работу, завтрак принесла. А у меня практикантка с психфака молоденькая. Ноги от ушей. Жена как подняла крик: вот, значит, чем ты на ночных дежурствах занимаешься, седина в бороду, а ты бес проклятый…. И все в таком духе. Потом-то помирились. Но она с тех пор держит ухо востро: рубашки нюхает, осматривает на предмет наличия пятен от помады, карманы проверяет, чтобы нигде ничего…

– Вот и я о том же, – флегматично кивнул рыжий. – В общем, не жизнь была – сплошной кайф! До сих пор иногда плачу, когда никто не видит. А потом одной февральской ночью оказался я по лесу. За одной красапедой терьершей увязался. Свет. Яркий, будто солнце вдруг решило в полночь на небо вернуться. Испугался не на шутку. Бежал не разбирая дороги. Но они все равно меня достали. Инопланетяне, ироды. Что они со мной делали, не знаю. Помню только лица их марсианские – синие как у чуваков из «Аватара». Вернули меня на планету аж в мае и вот в таком вот виде. Что они там со мной четыре месяца делали, не знаю. Опыты, наверное, проводили. Смутно помню, что болтали между собой – журчали как ручьи. Подозреваю, что они увидели, что я не всегда был собакой и решили мне помочь. Но я ведь не нуждался в их помощи! Вот и выгляжу теперь как человек. Но на самом деле я все еще собака! Я ем сырое мясо, грызу кости – кость уминаю за пол минуты – рекорд среди моей стаи! До сих пор им горжусь… Так что мне, доктор ваша помощь не требуется!

Рыжий устало вздохнул. Последнее время ему не приходилось произносить столько слов сразу. Человеческая речь очень утомительная штука.

В парке было почти безлюдно, пока недалеко от случайных знакомцев остановился прохожий. Он несколько минут наблюдал диалог белесого и рыжего. Недовольно хмурил брови, поправлял очки, но ближе не подходил. Сторонился.

Доктор же, выслушав тираду собеседника, почесал затылок. Подумал: «Да, случай запущенный! Стойкий бред, закрепленные поведенческие реакции, приступы паранойи, галлюцинации… Шизофрения, одним словом, кто бы сомневался!». Однако вслух он сказал:

– Хорошо, уважаемый, давайте договоримся… Вы ведь хотите вернуться в свое нормальное состояние?

– Да, – с нескрываемой надеждой ответил рыжий.

– Ну, вот и отличненько, – кивнул белесый. – Пойдемте со мной в клинику. Возможно, мы сможем вам помочь.

– И вы сможете меня снова сделать псом?

– Не исключено, – пространно подтвердил доктор.

– Только обещайте мне каждый вечер приносить свежие косточки!

– Обещаю, – устало выдохнул белесый.

Собеседники неторопливо тронулись в путь.

Случайный прохожий постоял еще минуту, неодобрительно качая лысоватой головой вслед чинно удаляющимся псам. Собаки были породистые, но не слишком опрятные, видать долго уже на улице обитают, – чистокровный золотистый ретривер, обладатель шикарной рыжей шерсти, и дворняга благородного происхождения – скорее всего помесь сенбернара с кем-то очень белым от природы. Их хвосты покачивались в такт неторопливой рыси, а тихий лай уж очень напоминал человеческий говор.

– Вот же развелось бездомных собак, – зло проворчал прохожий. – Правительству наплевать, а их отстреливать надо, а то бегают тут, понимаешь ли, мирных граждан пугают…

Помните, как мы подарили ей свободу?

Она была из желтого металла. Ложка, которую мы утащили из кафе. Нет, это не был приступ клептомании, мы не гнались за адреналиновым опьянением. Нам просто стало ее жалко. Когда целыми днями тучные дамы едят тобой десерты, а бюрократоподобные мужики размешивают кофе твоей гладкой чисто вымытой поверхностью, наверняка, это не слишком приятно. А если после всех истязаний, ругающаяся матом посудомойка чистит тебя железной теркой для кастрюль, потому что на тебе уже успело засохнуть очередное пирожное – то и вовсе каторга.

Неизвестно как ей жилось в том кафе. Оно не то чтобы плохое. Нет, обычное, даже лучше некоторых других, потому что в центре, потому что не бар какой-нибудь, а самое настоящее кафе-кондитерская. Пирожные, чаи разных сортов, пирожки и булочки. Но я увидела эту ложку, и многое поняла о ее существовании. Не знаю почему, я не особо склонна к фантазированию на отвлеченные темы. Прямо скажем, это совсем уж какой-то необычный случай.

Дело не во мне, а в ней – ложке из желтого металла. Я узнала, что она не любит сладкое. Невозможно представить, как она выносила бесконечные приторные десерты, которыми кормили своих возлюбленных чинные посетители. Еще – она не любит детский плач, зимой, когда малышам не разрешают есть мороженое. Но ей очень нравиться нежиться в объятиях нежных зеленых листьев в хрустальных бокалах, когда ею размешивают сахар в мятном чае.

Иногда ложка развлекается размышлениями о том, что за звуки издают посетители кафетерия и небольшое приспособление больше похожее не на человека, а на машину для приготовления булочек, которое издает звуки то близкие к человеческой речи, то вообще нечто громкое и нечленораздельное. Но не больно-то нужно Ложке разделять эти самые члены. Ложки не понимают смысл человеческих слов, зато они хорошо улавливают настроение. Но у людей, которые едят сладкое, обычно очень плохое настроение. Они пытаются его исправить, отправляя во влажные рты кучки густого, очень сладкого крема.

При этом мужчины остаются равнодушны к своему желанию съесть чего-нибудь калорийного, да и пирожные покупают редко, но женщины… Ложка никак не могла понять, для чего есть сладкое и тут же ругать себя за это и нервничать по поводу собственной фигуры.

Это очень неприятно, когда тебя держит в руках нервная женщина. Потому что ее руки потные и липкие, к тому же очень горячие. А Ложка терпеть этого не может.

В тот день я поняла, что хоть Ложке и скучно живется в кафе, она все-таки немного рада такой жизни. Просто она помнит те времена, когда валялась в темной пыльной коробке в огромном шумном помещении. В нем обитали странные машины с роговидными полозьями, которыми они цепляли соседние ящики один за другим и отвозили куда-то.

Ложка помнила, как ей было страшно, что когда-нибудь они схватят и ту коробку, в которой она лежала вместе с сотней подруг. Позже, конечно, оказалось, что бояться было нечего, однако, воспоминания были не из приятных.

И еще я поняла, что Ложка из желтого металла очень любопытна. Иногда она специально падает под стол, чтобы посмотреть что там, внизу. Иногда, еще и в женские сумки умудряется попасть. Женщины часто ставят сумки у ног, чтобы никто чужой не взял. Так вот, Ложка всегда удивляется, что в разных женских сумках, лежат практически одинаковые вещи. Она не знает, для чего они предназначены, но это и не важно. Для нее важно узнавать новое или подтверждать старое.

И, конечно же, ровно через пять минут как я брякнула судьбоносную для ложки фразу, я поняла, что ей безумно интересно посмотреть, что находиться там, за большими стеклянными дверями.

Помню, я просто бросила вскользь:

– Это так несправедливо, находиться всю жизнь на одном и том же месте и переживать одно и тоже: тебя пачкают, потом моют, затем снова пачкают. Одно и то же место, одни и те же руки… Давайте, отнесем ее в какое-нибудь другое место. Пусть хоть мир посмотрит!

Сказала и засмеялась. Сказала и поняла, что не шучу. Ну и еще многое поняла, о чем уже упоминала. Но вы остались серьезны – вы вообще редко улыбаетесь. Просто взяли чистую салфетку, оттерли ей ложку от остатков съеденного вами десерта и оглянувшись – не смотрят ли – кинули ее в карман куртки.

Мне было смешно. Большей частью потому, что я не ожидала от серьезного и солидного человека, более того – моего начальника, такой реакции на мою хулиганскую провокацию.

Моя невольно брошенная шутливая фраза и все – судьба ложки оказалась предрешена.

Мы ее украли. Вынесли тайком. Нас могли поймать, но никто ничего не заметил. Потом долго смеялись, потому что непонятно что с этой несчастной ложкой делать. На улице зима, к тому же темно, стоило ли выносить ее из теплого кафе? Теперь она будет мерзнуть и проклинать нас, – думала я позже, садясь в поезд метро.

Мы не нашли ничего лучше, чем поставить ее в сугроб. А я всю следующую неделю вспоминала об этом и жалела, что мы не отнесли ложку подальше от кафе. Сами же сорвали весь первоначальный замысел. Ужас!

Но думаю, что она все-таки осталась довольна. Во-первых, потому, что она железная и ей не бывает холодно, только приятно или неприятно. И, конечно же, потому, что Ложка впервые увидела, почувствовала и узнала Снег.

Кстати, я видела Ложку неделю назад. Именно ее, но не там, где мы ее оставили, а намного дальше – у памятника в парке Пушкина. Вы знаете, там всегда тусуются студенты-медики, потому что рядом Медуниверситет! Она лежала у подножия, прямо в луже. Но была чистой и какой-то… светлой, что ли. Я забрала ее с собой. Отогрела немного, высушила. Ну и поболтала с ней, как водиться, о своем, о женском. А на следующий день оставила ее на лавке в Мариинском парке. Пусть насладиться воскресным концертом!

Так что если вы найдете ее, передавайте от меня привет!

О городах и проклятиях

Уж не знаю каким ветром нас с Танюхой занесло ранним весенним утром на Замковую гору. Но факт остается фактом – сидим на молодой траве, чуть ли не в самой высокой точке Киев-града и трепимся обо всем и ни о чем сразу – как будто нам мало прекрасного пустого трепа дома.

Внизу одна из самых старых городских улиц, на горизонте – вечно закрытый, но от этого не менее внушительный, Андреевский собор и мы, обдуваемые несколькими ветрами сразу, зрим сверху вниз на окружающее нас великолепие и почти все время смеемся.

Хотя, надо отметить, что Замковая гора – не место для веселья…

Ладно, объясню почему. Все-таки много хороших веселых людей рождены не в славном граде Киеве, а в иных, большей частью, незнакомых мне городах.

Громкое название да крылья фантазии уже унесли вас, наверное, в ту славную эпоху, когда замки были домами, а не музеями, где существовали феодалы, крестьяне, злобные инквизиторы, романтические ведьмы, принцы и балы. Ничего подобного! Замковая гора не имеет ничего общего с тем, что вы, должно быть, уже успели себе представить!

Во-первых, на ней нет замка.

Замковая гора – не что иное как холм, сплошь заросший деревьями и кустами. Пробираясь сквозь густые заросли на его вершину, иногда натыкаешься на разграбленные, сваленные с постаментов дореволюционные могильные памятники. На полуразрушенные склепы, украшенные граффити заботливыми сатанистами, кои на всем, что плохо стоит, стараются сохранить для потомков традиции современной наскальной живописи. На одиноких путников с диким непонимающим опохмельным взором… И тому подобные шедевры современной урбанистической культуры. Еще, на самой вершине Замковой горы, можно встретить художников, самозабвенно пачкающих холсты, с приличествующей торжественности момента серьезностью. Вот такая романтическая обстановка!..

И что мы с Нюхой забыли на этой горе – непонятно. Хотя, к чести несчастного холма можно добавить, что ежели умеючи, то с такой высоты получаются великолепные фотографии. Собственно за этим мы сюда и приехали. И уже даже справились, а теперь просто отдыхаем от непосильных фотографических трудов.

Неожиданно моя тезка, подружка и практически сестренка в одном лице говорит:

– Ты знаешь, на юге Германии есть небольшой городок. Название не скажу – не помню. Да и не в названии дело. Жители этого городка нарушили великое правило и теперь прокляты на веки вечные.

– Какое правило? – интересуюсь, трепеща и предвкушая сногсшибательную историю, ибо других в Нюшином организме не водится.

– Не правило, а ПРАВИЛО, – серьезно уточняет она. – Понимаешь, еще четыреста лет назад городок этот ничем не отличался от других сотен подобных поселений Германии – тихий, чинный и самодовольный. За одним исключением – умирали горожане редко и не от болезней или старости, а оттого, что некоторые люди просто устают быть. А так – люди как люди, правда, чуть радостнее, чуть беззаботнее, немного более легкие и счастливые.

Однако не бывает добра без худа. Из поколения в поколение, из уст в уста, письменно и устно передавалось старожилами одно единственное правило: ни в коем случае не поднимать городские ворота перед одиноким всадником в черном плаще, который явится на рубеже столетий и принесет с собой грозу.

Несколько веков Великому Правилу следовали неукоснительно, но стоит ли уточнять, что со временем горожане стали воспринимать его сначала как неясную сплетню, потом – как обычное суеверие, а еще позже – как почти забытую легенду…

Он прибыл вместе с грозовой тучей – величественный как Цезарь и одинокий как Люцифер. В развевающемся на ветру плаще и волосами оттенка воронова крыла. На гнедой кобыле с разноцветными глазами: один ее глаз был темен как ночь, другой – желт как солнце. Когда Черный всадник взялся за кольцо городских ворот, грянул гром, и молния на долю секунды явила миру торжествующий и грозный его лик. Остается только сожалеть, что никто из горожан этого не видел.

Стражник был молод. Уроженец соседнего поселения, он слыхом не слыхивал о Правиле и конечно впустил путника. А вместе с ним и древнее почти забытое проклятие.

С тех пор горожане перестали видеть сны. Совсем. Их не посещают даже кошмары. Поверь, это самое страшное, что может случиться с городом, потому что сны – плохие ли, хорошие ли – это та часть реальности, где человек продолжает существовать даже тогда, когда умирает. Именно сон – первооснова нематериальной жизни: сновидец день за днем создает свой собственный рай или свой собственный ад, а, почивши с миром, отправляется прямиком туда.

С появлением Черного всадника, горожане утратили надежду на вечную жизнь. Стали умирать от всяческих хворей, а большинство их потомков и по сей день не доживают до глубокой старости. Утеряв возможность оказаться в раю, они стараются вкусить в этом мире как можно больше радостей и не всегда праведных наслаждений. Но хуже всего то, что Всадник до сих пор спит где-то на окраине городка в чьем-то фамильном склепе, созерцая украденные у горожан волшебные сновидения…

– Говорят, где-то в карпатских горах прячется Невидимый Город, – на лету подхватываю я Нюшкино настроение.

– Тоже проклятый? – смеется она.

– Нет, – улыбаюсь, – просто зачарованный. Было время, когда город этот был видим каждому, у кого есть глаза. Не было ни одного человека в мире, который бы не слышал о нем или в тайне не желал бы его найти.

Сотни босых изможденных дорожными трудностями паломников изо дня в день протаптывали горную тропу к чудесному городу, дабы постучатся в его врата. Если они успевали сделать это до заката – ворота открывались, и жители поселка у подножия горы слышали волшебную мелодию, рожденную перезвоном хрустальных колокольчиков – неизменную спутницу этого события. Были люди, которые специально селились у подножия, дабы иметь возможность хотя бы раз в несколько дней усладить ей свой слух.

Человек, попавший в Город, мог ослепнуть от сияния серебряных крыш его домов, улиц, выложенных не булыжниками, а драгоценными камнями и лазурного неба.

Воздух в нем был целебным – умирающий старик снова оборачивался добрым молодцем, а калека избавлялся от немощи тотчас же, как за ними опускались золоченые ворота. Уставший неизменно обретал на изумрудных улицах Города бодрость, страждущий – покой, обездоленный – удачу, одинокий – надежду на счастье.

Для человека, проведшего в Городе хотя бы час, не оставалось ни одной не разгаданной загадки, ни одного тайного знания – вся мудрость мира становилась ему ведомой. Город не открывал ищущим только одной тайны – своего имени. По сей день никто не знает, как он называется.

Жители были на удивление гостеприимны – не было ни одного дома в Городе, в коем не гостил бы один из тех, для кого открывались ворота на закате.

Поговаривали даже, что Город – не что иное как Рай, но это конечно не правда. Рай создан для вечной жизни, а никому из прибывших на закате не разрешалось оставаться в городе дольше, чем до рассвета. Об этом Хранитель Города сообщал всем без исключения гостям прежде, чем открывались врата. О том, что может случиться, если Правило будет нарушено, вслух не говорилось, но любой, даже самый юный горожанин знал, что кара последует незамедлительно.

Однажды на закате в Город пришел прекрасный юноша. Ему не нужны были ни богатство, ибо он итак был обеспечен, ни здоровье – ибо он был молод и силен, ни счастье – ибо он с детства не знал печали. Он хотел обрести мудрость, свойственную всем четырем поколениям его правящих предков, каждый из которых побывал в Городе в свой срок и долгие годы после повелевал своим народом с заботливой справедливостью.

Ночью ему не спалось. Скорее всего потому, что юноша не успел притомиться в дороге – слуги несли его на паланкинах до самого подножия, и только склон он преодолевал собственными царственными ступнями.

Долго призывал он сновидения, но ни одно из них не пожелало посетить юношу этой ночью. Тогда он вышел из дома людей, любезно предоставивших ему кров до рассвета, и отправился искать их на улицах Города.

С каждым шагом по изумрудным мостовым юноше открывались все новые и новые невиданные знания. Настал момент, когда несметное их количество переполнило чашу способности юноши воспринимать их. И тогда он, в конец обессиленный, опустился на мостовую.

Велико было его желание уснуть прямо на улице, но он прекрасно помнил слова Хранителя Города и всеми оставшимися в его распоряжении силами отгонял сон.

Беда была в том, что юноша ушел слишком далеко от своего временного пристанища, а множество тайн, открытых ему этой ночью, свело на нет любую возможность отследить собственный извилистый путь по переулкам и проспектам. Проще говоря – он заблудился.

Открытие это придало юноши неслыханной бодрости. Несколько часов после он панике метался по улицам, стараясь разглядеть в свете белой ущербной луны знакомые очертания. Тщетно. В самое темное время ночи, уже перед самым рассветом, он оказался на округлом хрустальном мосту меж двумя холмами, разделенными неширокой горной рекой. Силы покинули юношу, он пал на колени и заснул, не преодолев даже его половины.

С первыми лучами восходящего солнца Хранитель открыл врата, дабы отпустить гостей. Ему было невдомек, что один из них спит сном младенца посреди Хрустального моста. Не успела опуститься золоченая решетка, как воздух потемнел от гнева зачарованного Города. Все без исключения колокола и колокольчики пришли в движение. Но это была не та волшебная мелодия, услаждающая из века в век слух горожан и жителей окрестных селений, а жуткая тревожная какофония, от которой хотелось убежать на самый край света. Поднялся такой сильный ветер, что все хрустальные колокола разом сорвались с золотых цепей. Их осколки с противным треском и дребезжанием пали на изумрудные мостовые Города.

Горожане проснулись одновременно. Они не могли понять причину настигшей их беды. Изо всех отрытых окон слышался детский плач и женские причитания. А ведь дети в Зачарованном Городе никогда раньше не плакали, и факт сей тревожил жителей боле, нежели темный искрящийся от ярости воздух или доселе неведомый им неуправляемый ледяной ветер.

Город через несколько часов успокоился, но пожелал стать невидимым для чуждых взоров. Его жители продолжают жить обычной жизнью; удивляются только каждый новый закат, что не для кого стало поднимать золоченые врата…

– А что стало с юношей? – спрашивает Нюша.

– Слуги нашли будущего короля крепко спящим на берегу горной реки. Открыв царственные очи аж три солнца спустя, юноша так никогда и не смог вспомнить каким ветром занесло его в карпатские горы.

Слугам же тайна сия была изначально не ведома. Но даже те, кто был посвящен в секрет наследника престола, благополучно утратили память о нем, даже родной отец нашего случайного виновника катаклизма.

– Да, – протяжно вздыхает моя подружка. – Так бывает. Но я слышала и о других городах: жадных до новых лиц и впечатлений.

На западе Чехии есть небольшой городок. Уютный, зеленый и очень светлый, потому как ночь обходит его своим вниманием и даже в полночь в нем светит солнце. На подобную диковинку изо дня в день съезжаются поглазеть сотни туристов. Но не каждый из них потом возвращается домой – лучшие из представителей человеческого рода навсегда остаются в этом городе.

Был у меня друг Ромка. Саксофонист. Лучший из лучших и не только в Киеве. Слухи о его мастерстве и таланте просочились даже на другой берег Азовского моря. Однако он не жаждал славы, напротив – изо всех сил чурался ее. На частые предложения охотников за легкими деньгами, отвечал одно и то же: мол, я итак вполне обеспечен и счастлив.

Каждый вечер он вместе с приятелями – трубачом и тромбонистом – играл в джаз-баре на Подоле (отсюда не видно – я тебе покажу, когда спустимся, если напомнишь). Поверь, когда выступала эта троица, в зале не то, что свободных столиков было не найти, там даже стоять негде было – столько народа жаждало прикоснуться к прекрасному.

Два года назад, приятели уговорили Ромку поехать покататься по Польше и Чехии, заодно денег на новые инструменты подбить. Он нехотя согласился – при всем своем таланте он был чрезвычайно ленив. Даже не ленив, просто…его ничто не интересовало в жизни, кроме музыки.

Так вот. Уже возвращаясь назад на Украину, они решили ради интереса заехать и в тот «солнечный» городок – хорошо, хоть раз в день до него из более крупного административного центра ходит зеленая электричка.

Городок оказался само совершенство и приятели, вопреки негласному правилу больше одного дня не задерживаться ни в одном из местечек, решили остановиться в нем на несколько дней. От добра добра не ищут – договорились они. Тем более на единственной площади «солнечного» городка, которую они избрали для своих выступлений, даже ночью слонялась масса туристов – благо было светло как днем.

Следующим вечером Ромка пропал.

Ночевала наша троица в единственной в городке гостинице и, поскольку денег было в обрез – в одной комнате. Спать легли очень поздно…или если быть точной – очень рано, ибо всю ночь развлекали толпу на площади. Сашка – трубач – проснулся первым и обнаружил пропажу, но панику поднимать не стал: мало ли, вышел человек за сигаретами… или кофе выпить, а может и просто погулять. Но уже за три часа до полуночи стало ясно – что-то пошло не так.

Приятели сбились с ног, разыскивая Ромку вплоть до следующего утра. Это было тем более странно, что городок-то небольшой: площадь да пара десятков улиц. В конце концов, Игорь – тромбонист – нашел приятеля в небольшом кафе на окраине.

Ромка, как ни в чем не бывало, читал газету да потягивал капуччино с, самым что ни на есть, невозмутимым видом. На вопрос «Где тебя носило, брат?», высказанный, скорее всего, в более грубой форме, Рома непонимающе хлопал глазами и старался объяснить на чистом чешском языке, между прочим, что не разумеет, о чем гость из дружественной страны Украины толкует.

Игорь потерял бы сознание от сюрреалистичности ситуации, если бы не подоспел Саша. Вместе они кое-как нашли переводчика с чешского на более-менее сносный английский. Игорь же английский знает почти так же как русский. Весь следующий час Рома с пеной у рта доказывал, что родился и вырос в этом городке, а Сашу и Игоря видит первый раз в жизни. Можно было бы подумать, что он сошел с ума, или что это розыгрыш, если бы к Роме не подбежал прелестный курчавый малыш, как две капли воды на него похожий:

«Это мой сын!» – кричал Ромка своим бывшим приятелям, и в незнакомых чешских словах явственно слышалась паника и непонимание. – «А это моя жена – Кристин! Она хозяйка этого кафе.

Не верите мне – спросите у нее!»

Переводчик, перекинувшись парой словечек с пышногрудой русоволосой чешкой Кристин, только лишний раз подтвердил слова Романа.

Вконец огорошенные, Игорь и Саша вернулись в гостиницу, дабы обсудить план дальнейших действий. Понятно было только одно – если каким-то образом увезти Ромку из «солнечного» городка, то возможно он вспомнит, кто он есть на самом деле.

Следующие два дня наши приятели подкатывали к новоявленному гражданину Чехии с этой идеей: мол, поехали, ты хорошо знаешь эти места – расскажешь, покажешь… Когда Роман наконец согласился, они готовы были плакать от счастья.

Но если ты, Нюша, думаешь, что все закончилось благополучно, ты глубоко заблуждаешься! Начать с того, что два или три дня подряд, на станцию городка не приходила даже та – одна единственная – электричка. Объяснялось это явление просто – неполадки на линии. А когда электричка, все-таки, пришла и они втроем в нее сели… как бы так объяснить… словом, оказалось что поезд этот идет не из «солнечного» городка в административный районный центр, а, наоборот – из него в «солнечный» городок. То есть, сев в электричку, протрусившись в ней два часа, они вернулись в городок – так, словно в него и ехали, представляешь?! Как у Льюиса Кэрролла, помнишь?

– Да уж, – качаю головой. – И что Роман так и остался в том чешском городке?!

– Так и есть, – ответствует Танюха. – Сашке с Игорем так и не удалось его вывезти. В конце концов, они решили, что раз он жив-здоров и, кажется, вполне счастлив, то им ничего не стоит пару раз год приезжать к нему в гости.

– Ничего себе история, – восхищаюсь я. Тут мне в голову приходит хитрющая идея и я, улыбнувшись, говорю: – Но люди пропадают не только в городах, но и вместе с городами!

– Как так? – удивляется Нюша.

Собираю слова, рвущиеся наружу, в кучку и начинаю рассказывать:

– Ты знаешь, что на Замковой горе, кою мы вот уже третий час попираем своими пятыми опорными точками, все-таки был замок? Точнее, я больше чем уверена, что он и сейчас есть, только не НА горе, а В горе!

Подружка моя молчит, только ее брови медленно ползут в верхнюю часть лба. Подстегиваемая ее реакцией, я продолжаю:

– Еще до строительства Киев-града, то есть более полутора тысяч лет назад, на этом месте было бескрайнее поле. Один очень богатый сумасброд, наш земляк – Нестор Незовибатько – решил отдохнуть от ратных подвигов, ибо был славный вояка, а, дабы не скучать на пенсии – построить замок.

Место он выбрал, прямо скажем, безлюдное. Но его это не смущало – скорее, наоборот: от мужского общества он давно устал, а с женщинами в его возрасте – все равно, что с мужчинами. Так он, во всяком случае, думал.

Нестору пришлось купить три тысячи холопов и нанять трех заморских зодчих, дабы осуществить свою задумку – не терем же он строить собирался, а самую настоящую фортецию.

Первое время Незовибатько тщательно следил за ходом строительства, но спустя примерно год ему стало скучно, и он принял мудрое решение поколесить по соседним княжествам – проведать соратников по ратной службе. Дабы ни холопы, ни зодчие в его отсутствие не преисполнились лени, Нестор, уличив одного из рабов в краже, устроил образцово-показательное насаждение провинившегося на кол: мол, и с вами будет тоже, ежели осмелитесь тунеядствовать и пьянствовать. Холопы и зодчие тут же прониклись уважением к серьезности намерений господина, посему уезжал он со спокойной уверенностью, что через два года строительство всенепременно будет закончено.

Уже почти на исходе двухлетнего срока, осчастливив своим святейшим присутствием сотоварищей западного, южного и северного княжеств, Нестор двинулся на восток к последнему из них – князю Святославу Суровому. Князь славился не только суровостью нрава, но и красавицей-дочкой Мирославой Святославовной, во-первых, и самым искусным из чародеев на всей Земле Росской, во-вторых.

Стоило только Нестору увидеть Мирославу Святославовну, как он пришел к глубокомысленному выводу, что ему просто-таки необходимо жениться – и чем раньше, тем лучше. На его беду, княжна Мирослава уже была сосватана любимому чародею Святослава Сурового – Кардасу. При всем уважении князя к соратнику по ратным подвигам, отказать чародею Святослав не решался – слишком силен был страх его перед силой неведомой.

Будь Кардас каким-нибудь завалящим тюркским ханом, или падишахом восточным, да даже самим Сатаной, Святослав Суровый вполне мог бы отменить приближающуюся свадьбу, но магическая сила, кою чародей то и дело демонстрировал при каждом удобном случае, вселяла в князя настоящий ужас.

Нечего и говорить, что мнение самой княжны Мирославы о делах подобного рода вообще никто не спрашивал.

Однако Нестор Незовибатько был тот еще упрямец и самодур – его, в отличие от князя Святослава, мистические примочки чародея, ни мало не волновали. Он заручился поддержкой самой Мирославы Святославовны, коя быстро смекнула, что влюбленным без памяти, своевольным, но простодушным Нестором, манипулировать в тысячу раз легче, нежели Кардасом, черпающим магическую силу даже из камней придорожных, и попросту увез княжну тышком-нишком из отчего дома.

Беглецам удалось не только добраться до отстроенной по всем правилам новехонькой фортеции, но и заделаться в дороге самыми настоящими супругами, со всеми вытекающими приятными последствиями: от княжеского титула, который обрел Нестор, женившись на княжне, до махонького Незовибатько в нутре Мирославы.

Однако счастье их супружеское длилось недолго.

Разъяренный Кардас, тот час как прознал о побеге суженой, начал капля за каплей собирать силу для качественного проклятия. Из воды, растений, солнца, луны, огня и камней. Как только силы набралось достаточно, Кардас, даже не потрудившись подняться с расшитых золотом подушек, одним движением своего всемогущего перста, уменьшил фортецию Незовибатько вместе со всеми обитателями до размера среднестатистической коровы. И, дабы уж наверняка, накрыл сверху земляной насыпью, на коей мы сейчас имеем честь сидеть и мило беседовать.

Так что не зря, Нюша, гору эту называют Замковой!..

Все слова сказаны. Больше ни одного мало-мальски пригодного к употреблению словечка ни в моем, ни Танюхином организме не осталось. Так что мы молчим целых три минуты, а по их прошествии неожиданно начинаем смеяться. Одновременно. И кто-то из нас сквозь смех задает вполне резонный вопрос:

– Чего это мы, а?

– Дома засиделись, – отвечаю, кое-как умудрившись взять себя в руки.

– Мужья, дети – вещь конечно хорошая и очень в хозяйстве полезная, но, кажется, настало время куда-нибудь уехать. Хотя бы на пару дней!

– Точняк, – резюмируют Нюша. – С чего начнем?

– Ну конечно с Карпат! А там как пойдет.

Ты все это придумала, Ева

Однажды мне приснилась дорога – широкая и бесконечная. Я шла по ней долго. Очень долго, но так и не достигла ни конца этой дороги, ни развилки, где-бы она соединялась с другой дорогой, ни какого-либо населенного пункта, куда обычно рано или поздно приводят все дороги. Я шла до тех пор, пока не стала валиться с ног от усталости. И тогда я решила присесть. Но не нашла куда и села прямо на дорогу. Как буддийские монахи – скрестив ноги. И тут надо мной навис Дух.

– Почему здесь так пусто? – спросила я Духа.

– Здесь так, как всегда, – ответил он.

– А где люди, дома, школы, обсерватории, метро, интеренет-центры, заводы и телебашни?

– Когда-нибудь возможно все это и будет. Когда время настанет, – засмеялся Дух. – Пока что ничего этого не существует.

– Как же не существует? Я все это видела воочию, пользовалась интернетом, сотовым телефоном, смотрела телевизор, разговаривала с другими людьми. Некоторые люди меня обижали, некоторые вдохновляли, одних я любила, других терпеть не могла…

– Все так. Но на самом деле ничего этого нет. Ты одна в этом мире, Ева.

– Этого не может быть. Не может. Я не Ева. Меня зовут Мария. У меня есть родители, друзья, работа, есть просто знакомые, с которыми я переписываюсь. Те, с которыми я люблю проводить праздники и те, с кем мне приходится делить беды…

– Можешь не сомневаться, – улыбнулся Дух. – Ты именно Ева и мир, который ты знаешь, дан тебе для обретения мудрости. Но все, что ты сейчас перечислила – твоя фантазия. Иллюзия. Ты здесь совершенно одна. Просто ты, наконец, проснулась и увидела мир, в котором живешь, без всего, что ты когда-то себе придумала. Ты увидела мир без собственных иллюзий.

– Я не Ева, Дух, – помню, что в тот момент я начала уже злиться. – Я Мария. Ма-ри-я. В честь бабушки. Потому что у меня когда-то была бабушка!

– Знаю, что ты придумала себе бабушку, – ответил Дух. – Тебе было одиноко. Придуманные тобой родители, ходили на свои придуманные тобой работы. И ты придумала себе бабушку, чтобы заполнить пустоту в твоем тогда еще детском сердце.

– Не буду с тобой спорить, у меня и у самой иногда возникало чувство, что я не вписываюсь в мир, в котором родилась, что я не живу, а сплю. Что все это не по-настоящему, что все бесполезно. Но это говорит лишь о том, что я не такая как все, вот и все. Что-то в моей голове иначе устроено.

– Поверь, в твоей голове все устроено правильно. Перестань пенять на себя, Ева, – устало вздохнул Дух.

– Хорошо, – кивнула я. – Могу допустить, не поверить, а просто допустить, что я придумала себе родителей, бабушку, знакомых и друзей… предположим. Но как я могла придумать компьютер, сотовый телефон, фабрики, на которых шилась одежда, которую я покупала, самолеты, на которых я летала в командировки, лифт, на котором я поднималась к себе, на восьмой этаж… И так далее. Я не знаю, как все это устроено. Знаю только что очень сложно и мне не понятно. Мне главное было, чтобы все это работало!

– Все просто, – ответил Дух. – Все, что человек придумывает, всегда работает! Даже, если это ему во вред.

– Но здесь же нет других людей, только я, – довольно ухмыльнулась я, поймав Духа на противоречии.

– А ты и есть человек, просто первый, экспериментальный образец, как любили говорить писатели фантасты, которых ты придумала для того, чтобы они тебя развлекали и отвлекали. Посуди сама, ты родилась, тебе было одиноко, ты придумала себе родителей и бабушку, – усмехнулся Дух. – Ты подросла, тебе стало их мало и ты придумала детский сад и школу, где ты могла учиться общаться с детьми и взрослыми и утолять заложенную в тебе жажду познания. Придумывала близких, чтобы не быть одинокой, придумывала незнакомцев, чтобы постичь множество. Незнакомых тебе людей по твоим представлениям было очень много, но ты заботлива и поэтому придумала заводы, фабрики, самолеты, поезда… Позже ты придумала себе профессию, думая, что будешь зарабатывать себе на кусок хлеба, а на самом деле, чтобы тебе не было скучно. Одновременно ты придумала сотовый телефон, чтобы разговаривать с людьми тогда, когда хочешь, а не тогда, когда им надо. И компьютер, потому что придуманная тобой работа требовала немало усилий. Ты придумала себе друзей, чтобы познать дружбу. Придумывала любимых, чтобы узнать, что есть любовь и что есть страдания. Ты придумала себе службу для того, чтобы познать отдохновение. Ты придумала себе недругов, чтобы стать сильнее и узнать ненависть и зависть. Ты придумала, что где-то в твоем мире идут войны, чтобы ценить мир.

Нет добра и зла, Ева, просто некоторые придуманные тобой люди живут по собственным внутренним законам, в корне отличным от твоих представлений о добре и зле. Это все твои придумки, Ева. Ты придумала смерть бабушки, чтобы узнать, что такое смерть. И, наконец, ты придумала Бога, который создал тебя, чтобы было к кому обращаться в трудную минуту и чувствовать постоянную защиту. Но это все твои придумки, Ева. Иллюзии. Морок. Ничего этого нет…

Помню, что проснулась я в холодном поту. Оглядела свою комнату, погладила лежащего рядом несостоявшегося Адама и подскочившего поластиться кота. Потом я встала, включила кофеварку и магнитолу, кинула в микроволновку замороженный завтрак и начала собираться на работу.

И все равно: «Ты все это придумала, Ева», – то и дело напоминаю я себе.

Книга пустых страниц

На моем столике рядом с чашкой остывающего зеленого чая лежит невиданный доселе раритет – я только что купил его у старьевщика за неслыханные деньги. Купил и зашел в ближайшее кафе, дабы в спокойной обстановке осознать весь идиотизм этой покупки. А все из-за призрачной надежды изменить свою жизнь.

Почему призрачной? Да потому, что старьевщик – тот еще пройдоха! Он с самым серьезным видом доказывал мне, что эта КНИГА ПУСТЫХ СТРАНИЦ способна подарить мне утраченную молодость или уникальный шанс примерить на себя иную, более интересную судьбу… Стоит только записать в ней свое желание и если оно искреннее, то…

И все за какие-то несчастные триста долларов – самому смешно!

Хитрец этот, насквозь пропахший нафталином и розовым маслом, с самой серьезной миной убеждал меня, что другого шанса начать все заново у меня не будет. А в эту книгу можно хотя бы одну запись подобного рода сделать! Потом-то она, само собой, еще на сто лет станет всего лишь бесполезным древним фолиантом, но…

Он искушал меня так, словно он – сам Мефистофель! Зыркал черными глазищами, потрясал тонким высохшим перстом, шептал и завывал… аж пока я не согласился.

Господи, мне сорок восемь лет, а я доселе наивный как ребенок – ну, как я мог ему поверить? Конечно, я знаю толк в старинных вещах – одно время даже на жизнь зарабатывал экспертной оценкой. Даже по самым приблизительным расчетам книге, которую я купил – лет четыреста, не меньше. И те деньги, что я за нее заплатил – не цена за такую вещь, даже если это не настоящая книга, а просто пустые пожелтевшие от времени страницы, в черной с золотой тесниной кожаной обложке. Но так искренне стараться поверить в то, что книга способна изменить будущее, настоящее или прошлое… это обычно называется «старческий маразм», не так ли?!..

Мои невеселые размышления прерывает сиплое покашливание.

– Можно присесть? – спрашивает джентльмен преклонного возраста, рядом с которым с ноги на ногу переминается леди в элегантной шляпке с перьями, цветами и вуалью, возраста моей покойной ныне мамы.

– Конечно, – отвечаю, отодвигая купленный раритет.

В этом кафе не так уж и много столиков и все, как водится, заняты. Не мудрено – центр города, самый разгар весеннего наплыва туристов, полдень, дождь.

Пожилая чета чинно присаживается рядом и с откровенным детским любопытством меня рассматривает, ну а я, конечно же, делаю вид, что этого не замечаю.

Затем дедушка медленно и с достоинством, присущим только людям воспитанным в эпоху первой мировой войны, снимает перчатки и шляпу. Затем принимает шляпку своей дамы и делает знак официанту их унести.

«Как в лучших домах Парижа!» – восхищаюсь я. Думал таких старичков можно встретить только где-нибудь в Лондоне на приеме в Букингемском дворце, но чтобы здесь и сейчас, в начале нового тысячелетия, в Киеве… Не зря я сразу окрестил их про себя «леди» и «джентльмен»! Ощущение такое, что пожилые незнакомцы получали образование не в школе, а в институте благородных девиц и гимназии не как ни меньше!

– Сегодня ровно шестьдесят лет как мы с моей Розочкой познакомились, – заговорщическим шепотом сообщает мне дедушка.

– Не пугай мальчика, дорогой, – ласково отзывается старушка. – Еще подумает, что нам сто лет в обед!

– Ничего, родная, – нежно отвечает престарелый кавалер. – Пусть знает, что жизнь – штука очень длинная.

Я с умилением наблюдаю за ними. В их жестах сквозит любовь и нежность, не смотря на преклонный возраст, и еще какая-то совершенно детская бесшабашная веселость, а еще – сила и несгибаемость поколения, прошедшего через две войны, а еще – утонченность и благородство настоящей аристократии, прозванной в свое время буржуйским классом. Много чего, в общем – одно удовольствие видеть все это воочию!

– Сегодня, выходит, праздник? – обращаюсь к ним.

– Да, – джентльмен подтверждает мои слова, а его дама смущенно улыбается и опускает взгляд. Готов поспорить пожилая леди даже покраснела немного – вот это да!

– Годовщина свадьбы? – интересуюсь.

– Нет, – отвечают они хором, заливисто смеются, а потом пожилой джентльмен начинает рассказывать, а весь обращаюсь в слух:

– Мы знакомы шестьдесят лет, это правда. Но понимаешь, сынок… Жизнь штука действительно очень длинная и очень путанная. Расскажу по порядку, если у тебя есть время и желание.

– Да, конечно, – киваю. – Времени у меня действительно много – всего навсего вторая неделя отпуска, да и желания хоть отбавляй…

– Мы с Розочкой познакомились в начале Войны. На вокзале. Она провожала брата и отца на фронт.

– Да, – подтверждает леди. – Была страшная суматоха и ужасная жара Поезд отошел, а мы с мамой обнялись и плакали – чувствовали что ни папа, ни брат не вернуться. Так и случилось потом. Но в тот день к нам подошел молоденький солдат – он, Сашенька – и принялся нас успокаивать. Мол, война скоро закончится, все вернуться и все будет хорошо. Я так хотела ему поверить!

– Мы обменялись адресами. Она писала мне, – продолжает пожилой джентльмен. – Всю войну писала. Только благодаря ее письмам мы имеем возможность сейчас обо всем рассказывать. Но почти перед самым ее окончанием письма перестали приходить. Связь утратилась – нас тогда перебросили на Западный фронт, а Розочка с мамой спрятались в каком-то глухом селе в Луганской области. Когда война закончилась, я пытался их найти – не получилось… Не прошло и трех лет – я женился. Одному никак нельзя было – хотелось любой ценой забыть тот ад, через который мы все прошли…

– Я тоже вышла замуж, – продолжила леди за своего спутника. – Не сразу – через пять лет. И в тот же год я случайно встретила Сашеньку в санатории в Крыму. У него только-только сын родился и мы решили, что не стоит нам встречаться. Даже адресами новыми поэтому не обменялись – знали, что если будет хоть какая-нибудь связующая ниточка, кто-нибудь из нас точно не выдержит. Семь лет спустя я похоронила своего мужа и маму – в один год.

– Мой сын тоже в тот год погиб – попал под колеса автобуса, – горестно вздохнул джентльмен. Мы тогда с Розочкой встретились случайно на улице, в самом начале апреля: выпили чаю, поплакали. И снова расстались – у нее были куплены билеты, а я не мог оставить жену. Плохо ей было после смерти ребенка – совсем слегла, бедная…

– Я обменяла квартиру и уехала в Ленинград… то есть, простите, в Петербург. Там у меня хотя бы дальние родственники, а здесь, в Киеве вообще ни одной родной души, кроме Сашеньки. Но тайно встречаться с ним было бы, по меньшей мере, подло. Не по-человечески. Я обещала его дождаться в Ле… Петербурге.

– И дождалась, – рассмеялся пожилой джентльмен.

– На свою голову, – нежно парировала леди.

– Да, – подтвердил ее спутник. – Жена меня бросила сама – не хотела в моем лице иметь лишнее напоминание о нашем погибшем ребенке. Хотя я знаю наверняка, что у нее просто появился «утешитель», а гибель сына, которой к тому времени уже исполнилось четыре года – просто удачный предлог. Но благодаря ему я, наконец, смог себе позволить ухать к Розочке. Ехал наобум – без предупреждения. Хотел сделать ей сюрприз. Когда такси подъехало к дому, где она жила, я имел несчастье наблюдать очень милую сцену. Моя Розочка, в одном, извините, шелковом халате обнимала здоровенного мужлана с кожаным дипломатом и нежно ему улыбалась.

– Это был мой троюродный брат, – рассмеялась пожилая леди. – Гостил у меня, пока в его комнате в коммуналке шел ремонт. Надо же было такому случиться!.. Сашенька страшно огорчился, закатил грандиозный скандал и, не дав мне слова произнести в свою защиту, гордо испарился еще на десять лет.

– Так и было, – продолжил «Сашенька». – Не писал ей, не звонил, хотя и была возможность. Сел на поезд и уехал в Москву. Быстро нашел там работу – инженеры тогда были очень востребованы. Обжился, квартиру получил. Но очень тосковал – все мне покоя не было. Поэтому, в конце концов, напросился поработать в дружественную республику Латвию. И снова встретил свою Розочку. И снова – на вокзале. Что за ирония судьбы? Отказаться от должности уже не мог – только и успел, что выпить с ней чаю на прощанье и разобраться к своему стыду в ситуации давно минувших дней.

– У меня тоже обстоятельства сложились так, что просто взять и уехать я не могла. Мы и встретились-то только потому, что я как раз в тот день делегацию встречала. Переводчики японского были наперечет, а я еще и гидом была неплохим – не отпустили, сколько не просила.

– Так и перезванивались друг с другом еще девять лет, – продолжил пожилой джентльмен и замолк.

– С ума сойти, – восхитился я. – Надо же!

– Мы вместе всего пятнадцать лет, – грустно улыбнулась леди. – Видит бог, если бы жизнь сложилась по-другому – у нас могли бы сейчас быть дети, и даже внуки с правнуками. А так… жизнь пролетела… Сколько нам еще отмеряно – не известно, но точно меньше, чем хотелось бы!..

– Да уж, – вздохнул ее спутник.

Разговор как-то утих сам собой. Пожилая чета держалась за руки и задумчиво прихлебывала чай. Я заказал себе чашечку эспрессо и бездумно умилялся сидящей передо мной парой. Умилялся до тех пор, пока мой взгляд случайно не упал на книгу, которую я купил у старьевщика (чью-то жизнь?) час назад. И ведь совсем о ней забыл, со всеми этими переживаниями!.. А ведь можно…

Нет!.. – заверещал внутренний мой реалист диким голосом. – А вдруг Книга действительно исполняет одно единственное желание в сто лет? У тебя не будет другого шанса изменить свою жизнь!

Да!.. – спокойно отвечаю ему. – Может быть. Но меня моя жизнь итак почти устраивает!

То-то и оно, что почти! – ехидно возражает он.

Спорить с внутренним реалистом – этим противным типом, сидящим в запыленном углу моего сознания и не верящим ни в чудеса, ни в вечную любовь – можно очень долго, но заглушить его проще простого: «Посмотри на них, они такие милые, разве они не заслуживают еще пару десятилетий счастья?» Тут даже ему нечего возразить!

– У вас случайно не найдется ручки или карандаша? – обращаюсь к пожилой чете, пока внутренний спор с собой не перешел в военизированный конфликт.

Джентльмен молча кивает и достает из внутреннего кармана льняного пиджака шариковую ручку.

– Спасибо, – чинно благодарю его. В обществе этих двоих невозможно вести себя как-то по-другому. – Скажите, а если бы у вас был реальный шанс начать жизнь заново, что бы вы сделали?

– Мы больше не расстались бы, – хором отвечают они и смеются такому единодушию.

Мне не надо иного доказательства правильности своих действий. Открываю книгу и быстро, пока сам не передумал, пишу: «Хочу, чтобы Саша и Роза снова стали молодыми и были счастливы!!!»

Ставлю три восклицательных знака – если эта книга действительно обладает чудесной способностью исполнять желания, то пусть знает насколько сильно мое. Поразмыслив секунду, дописываю: «Пожалуйста!».

Написал и сижу. Тихо-тихо. Боюсь пошевелиться и вдохнуть. Чего я ожидал? Что книга мне ответит: «Слушаю и повинуюсь»? Что небо разверзнется и глас свыше скажет: «Станьте молодыми и счастливыми, дети мои. Плодитесь и размножайтесь»? Что земля задымится, из ее недр появиться могущественный дух и выполнит мое желание незамедлительно?

К чему я точно не был подготовлен, так это к полному отсутствию событий и почти гробовому молчанию. А ведь час назад я не верил, что Книга пустых страниц обладает каким-либо магическим свойством!.. А сейчас я почти готов плакать от горя.

Медленно поднимаю взгляд на пожилую чету и понимаю – СВЕРШИЛОСЬ! Без всяких дешевых спецэффектов и без промедления, не смотря на мои сомнения и на ничего неподозревающих объектов моих да-вешних терзаний. Просто и тихо.

Ну так, на то оно и ЧУДО!..

У-мира-творение

Вот она эта дверь. Перед самым моим носом. Выцветшая, с коррозийным налетом и облупленной краской, которая изначально была, скорее всего, цвета болотной тины. Я искала ее не то чтобы слишком долго, просто потребность ее найти была очень сильной.

Первый раз я увидела Дверь во сне. Еще несколько лет назад. Все было тогда настолько плохо, что смерть казалась почти адекватным решением. Но я устояла. Из трусости, а не из жизнелюбия.

Сон, приснившийся мне, был ярок настолько, что почти напоминал реальность. Я даже думала поначалу, что действительно проснулась, вышла на кухню выпить воды, увидела листок бумаги… На нем было написано: «открой дверь и войди» и все… Никаких объяснений. Ничего. Алиса в стране Чудес, ни дать ни взять: «выпей меня», «съешь меня»…

Вернувшись во сне с кухни в свою противную влажную горячую постель, я натянула одеяло до ушей и задремала. И увидела Дверь. Взялась за ручку. Она была такая горячая, что я сразу же отдернула руку. На ладони явственно проявился округлый ожег. Боли не было, только обжигающее тепло. Приятное и какое-то правильное что ли. Так, словно я всю жизнь ждала именно его.

Набравшись решимости, я еще раз очень быстро схватилась за ручку, провернула ее и плечом толкнула Дверь. Запахло жженой кожей, но и только.

За Дверью оказалась Пустота. Не черная, пустая и холодная, а теплая, светлая и туманная. Из густой облачной дымки проступил чей-то силуэт. Я быстро поняла, что не чей-то, а мой личный… То есть из тумана вышла Я. И стала напротив Себя. Звучит как бред? Возможно. Но тогда ее (мое) появление показалось закономерным и ожидаемым.

Она молчала – я шумно вдыхала-выдыхала и тоже не произносила ни слова. Она улыбалась – я смотрела на ее безмятежную улыбку и ни о чем не думала. Думать – последнее, что мне было необходимо в том сне.

Я не знаю, сколько прошло времени с момента начала нашей игры в молчанку. Не думаю, что понятие «время» существовало там, где я оказалась в том сне. Я изучала ее жадно, она меня – отстраненно. Я – от безысходности, она – из любопытства. В какой-то момент Вечности в ее глазах мелькнуло сочувствие.

– Какой ты меня видишь? – спросила она.

– Счастливой, равнодушной, умиротворенной и сильной, – ответила я, так, словно бы выучила этот урок на отлично, но на самом деле выразить словами то, что я действительно видела, было невозможно. Человеческих слов мало, больше чем мало для описания подобных вещей.

– Это так, – кивнула она. – А какой ты видишь себя?

– Хм… Несчастной и одинокой, нервной и сломленной.

– По твоим словам выходит, что я – полная противоположность тебе?

– Это так, – кивнула я, не понимая к чему она ведет.

– И, тем не менее, мы – одно и то же… Хорошо, – улыбнулась она. – Давай по порядку. Почему ты чувствуешь себя «несчастной» и «одинокой»?

– Меня бросил любимый мужчина.

– Чем он был для тебя?

– Он был веселый, умный, внимательный, кра….

– Стоп-стоп, – перебила она мою тираду на полуслове. – Я не спрашивала тебя КАКИМ он был, я спросила тебя ЧЕМ он был для ТЕБЯ?

– Хм… Он был хорошим любовником… Интересным собеседником…

– И все? – уточнила она.

– Нет не все, – разозлилась я. – Я любила его, понимаешь? Он был моим ЛЮБИМЫМ!

– То есть, если я правильно тебя поняла, он БЫЛ твоим любимым?

– Да, только не был, я его и сейчас люблю.

– Но если ты его «и сейчас» любишь, – передразнила она меня, – то, что изменилось?

– Его нет рядом. Он ушел. Он больше меня не любит.

– Он больше тебя не любит, и поэтому ты чувствуешь себя несчастной, – резюмировала она. – А если бы он не ушел, ты бы чувствовала себя счастливой?

– Примерно так.

– А если бы он не ушел, но обижал тебя, перестал бы быть внимательным, ты бы все равно чувствовала себя счастливой?

– Думаю, нет.

– Так значит, ты бы чувствовала себя счастливой, только при условии, что и он любил бы тебя…

– Да, – кивнула я и задумалась.

– То есть ты его любила потому, что он любил тебя?

– Нет, – удивилась я.

– А почему тогда ты его любила?

– За какие-то его качества, наверное, за его ум, за его жизнерадостность, за его силу, за его честность…

– Эти качества и сейчас в нем?

– Наверняка.

– Но если ты его любила и он не изменился, значит, изменились только его чувства к тебе? И ты чувствуешь себя несчастной потому, что изменились чужие чувства, а не твои…

– Получается так, – рассмеялась я, ощутив огромное облегчение. Так, словно камень на сердце… нет, не упал куда-то в пятки, а растворился безвозвратно…

– Думаю, ты уже поняла, что любовь в тебе – всего лишь чувство. Но и больше, чем чувство, она – солнце в тебе, твоя творческая энергия и сила, а не последний гвоздь в гроб…

– Точно. У меня кроме всего прочего есть и много других чувств… Не только любовь…

– Теперь ответь, любимый мужчина – это все, что есть, что было в твоей жизни? – спросила она тем временем.

– Нет, – удивилась я. – У меня еще есть работа… и подруги… и друг… и… Работа у меня интересная, творческая. С другом мы вместе катаемся на лыжах зимой и на роликовых коньках – летом… Мой любимый не понимал удовольствия лететь навстречу ветру… Больше любил ходить в театр, чем в парк. А друг понимает… С подругами мы вместе ходим по магазинам…

– Именно так, – улыбнулась она. – Любимый мужчина только небольшая часть твоей жизни. Часть не есть целое. Можно входить в со-частие и с другими людьми. В со-частие в чувстве лететь навстречу ветру, в чувстве удовольствия от покупок, в чувстве решения творческой или интеллектуальной задачи. Один-око-й и не-со-часть-ной ты себя уже не чувствуешь, не так ли?

– Да, спасибо, – улыбнулась я. – Полегчало.

– Что у нас дальше по списку? А… «нервной» и «сломленной»! Итак, что значит «нервной»?

– Нервной? Не знаю. Я много нервничаю.

– Какова причина твоей нервности?

– Мой начальник – самодур, – рассмеялась я. – Он постоянно кричит на меня, критикует… У него семь пятниц на неделе. Утром он может дать мне задание, вечером ругать за то, что я его выполнила. Или выполнила с теми условиями, которые он высказал ранее. Или якобы неправильно его поняла… Много разного, в общем.

Мне было легко в том сне, потому что я многое поняла, но еще не выразила словами. И я уже почти знала, чем закончиться тема моей «нервности»…

– Твой начальник «самодур», а ты по этому поводу «нервная»? – улыбнулась она.

– Получается что так.

– И ты нервничаешь потому, что нервничает твой начальник?

– Не совсем. Мне неприятно его поведение. Оно портит мне настроение. Он раздражает меня.

– Так он портит тебе настроение и раздражает или ты раздражаешься и расстраиваешься?

– Я раздражаюсь и расстраиваюсь, – улыбнулась я.

– Таким образом, мы имеем твои чувства, которые являются реакцией на чувства другого человека!

– Да. В такой ситуации только мои чувства и имеют значение.

– Значит, тебе нужно перестать расстраиваться и раздражаться.

– Логично. А как это сделать?

– Просто пойми, что твои чувства – это только твои чувства. А его чувства – это только его чувства. Каждый имеет право на свои чувства. Понять чувства другого человека – несложная наука. Понять – подумать – сделать выводы. Как ты думаешь, почему твой начальник такой нервный?

– Думаю, он просто несчастный.

– А почему он несчастный?

– Говорят, что он никак не выберет между женой и любовницей. В обеих семьях у него дети, в обеих семьях – постоянные скандалы. Он мечется между ними как загнанный зверь… Его женщины к тому же и между собой ругаются… А еще у него больной желудок… Ты знаешь, мне его почти жалко.

– Вот. Твои чувства к начальнику УЖЕ изменились, не так ли? А ведь мы только начали его анализировать…

– Все, можно не продолжать, я поняла. И по поводу «сломленной» тоже. Я не сломлена, меня никто кроме меня не ломал, я полна сил.

Ты мне вернула веру в то, что они у меня есть, что моя любовь, пусть и безответная – и есть их единственный источник…

– Вот и славно, – рассмеялась она. И тут же неожиданно, без предупреждения исчезла, растворилась в тумане.

Я стояла одна и думала: «что это было?». И не поняла, а скорее почувствовала, что она – не просто я. Она – моя единственная подлинная сущность. Без амбиций, а значит и без разочарований. Без эгоизма, а значит и без постоянной борьбы с внешним миром. Без иллюзий и значит без негативных чувств.

Когда я проснулась, возле моей кровати лежала еще одна записка: «я тебя жду». Именно в тот момент внутри меня родилось решение найти эту дверь, потому что за ней меня ждало воссоединение с ней, с самой собой – такой мудрой и счастливой. Именно Дверь – и есть та преграда, разрушив (или открыв) которую я стану собой – настоящей.

Я искала ее везде и всегда все эти годы. Все это время со мной случались и не счастливые романы, и перемена работы, и творческие кризисы, но чувства, которые я испытывала в самые тяжелые моменты жизни, больше не трогали меня столь сильно. Просто я знала, что ждет меня, когда я открою Дверь.

Я научилась жалеть других людей, потому что жалость, со-чувствие – первый шаг к пониманию Другого. Я научилась любить, не требуя взаимности, потому что любовь – сама по себе сокровище, дающее огромную силу и вдохновение, если не сопровождается негативными и эгоистическими эмоциями, конечно. Я научилась хотя бы иногда быть ровно-душной, ибо равнодушие – это не пофигизм и не эгоизм, это покой и уверенность в своих силах. Ровная душа, ровные чувства, ровное ощущение себя. Оставалось только найти Дверь и открыть ее, ведь за ней меня ждет мое истинное, единственное Я.

Я стала искать ее безудержно, с маниакальным рвением. Мне не терпелось воссоединиться с собой, воплотиться в себе.

И несколько минут назад это случилось. Я шла по улице, слушала пение птиц, рассматривала солнечные зайчики на асфальте, вглядывалась в лица прохожих – многое было на них написано и многое сокрыто. Это почти головоломка – разгадывать чужие лица.

Моя любимая игра уже несколько месяцев. Как вдруг краем глаза увидела свое отражение в витрине, а рядом с ним Дверь. Я обернулась, не веря глазам своим, и на противоположной стороне улице действительно увидела ее: выцветшую, с коррозийным налетом и облупленной мутно-зеленой краской.

Не помня себя от надежды и радости, я перебежала улицу по зебре. И остановилась перед единственной преградой между мной и… мной. Хотела провернуть медную ручку, но сердце едва не выскочило от волнения на свет божий.

Вот и стою пред Дверью, вдыхаю-выдыхаю, стараясь успокоиться и взять себя в руки. Это самый волнительный момент существования – встреча с собой. Отдышавшись и успокоившись, понимаю: «Я готова». Берусь за ручку, поворачиваю, открываю…

За Дверью – обыкновенный старый хрущевский подъезд, со стенами, украшенными граффити и лестницей, укрытой скорлупками от семечек… и никакой пустоты, никакого Я…

Первая моя реакция – разочарование, вторая – разочарование, третья – ра-зо-чары-вание… Разочарование это когда спадают чары и ты видишь то, что есть, а иллюзии, к которым привыкла…

Это что – не та дверь? Или я просто зря искала ее все эти годы? И как мне теперь воплотиться в себе самой, стать такой, какой я была во сне?..

А потом неожиданно приходит понимание, и я начинаю смеяться… Я и есть Я, никакие двери не являются ни причиной, ни преградой. То Я, которое якобы должно было прятаться за этой дверью, уже давно во мне. Изначально во мне. Первое и единственное… И поиски Двери были всего лишь иллюзией, необходимой впрочем, чтобы воссоединению пришло время и оно произошло. И сейчас я чувствую умиротворение. У-мира-творение. Как у только что сотворенного мира, воплощенного и свершившегося…

Felicita

– Эту высотку, – говорю я своему другу Сашке, приехавшему в Киев всего на день, – построили тогда, когда я еще был маленьким. В школу ходил. Утром. А днем, вечером и утром выходных – тоже в школу, только в школу искусств. Занятой был… – мечтательно улыбаюсь. – Не то, что сейчас…

Сашка снисходительно смеется. Знает ведь, что даже эти два часа, которые мы собираемся праздно шататься по городу, мы планировали три месяца, то и дело срывая собственные планы неотложными делами: свадьбой Сашкиной сестры, рождением моего третьего племянника, подписанием контрактов – у друга моего в Польше, у меня – в Германии, и далее, далее, далее.

Мы проходим мимо Золотых ворот, оглушительно светит апрельское солнце, почки на деревьях еще не распустились, но уже хорошенько набухли, весна в самом разгаре и люди… люди словно бы встрепенулись после зимней спячки – почти у каждого взгляд, направленный вовнутрь, в себя – нежен, мечтателен, загадочен и радостен, как у ангела с картинки моей любимой детской книжки…или я просто давно не наблюдал прохожих, поэтому сужу неадекватно…

– Знаешь, пойдем кофе попьем, – Сашка, друг мой, не слишком разделяет мое настроение. А что ж…он не ходил этой дорогой двадцать раз на дню.

Но Сашка все равно – единственный, кому я скажу то, что вертится в данный момент на языке, но не прямо сейчас, а за чашкой кофе. Потому что как раз из того кафе, на которое он указывает ладонью, очень хорошо видна крыша той самой высотки, о которой пойдет речь. И еще потому, что у каждого из нас свои такие дороги – пройденные до последнего камешка, до легкой паутинки, в которую каждое утро врезаешься лбом – бедный паучок – до воробьиного треска, сопровождающего тебя всю дорогу до школы и обратно поздним вечером… такие дороги, которые можешь преодолевать… – даже не так… – пролетать!.. с закрытыми глазами, даже по каменной мостовой, на которой дребезжат автомобили…

– Кофе, так кофе, – жизнерадостно отзываюсь на Сашкино предложение. – Латте. Или капучино. Или экспрессо. А лучше так – экспрессо, а затем латте. Договоримся, что латте – это десерт, это такое специальное пирожное для взрослых, не эклеры же лопать. Да и где они – те эклеры?.. Эх…

– Брат, ты не на шутку взбаламученный какой-то, – смеется дружок, – но веришь, я с тобой согласен. Только сейчас, в одиннадцать тридцать четвертого числа весеннего месяца апреля и только здесь. Кстати где – здесь?

Улыбаюсь:

– На Ярославовом валу.

– О как! В общем, – заканчивает Саня, опускаясь на мягкий, созданный видимо не для уличных кафе, стул, типа «викторианского стиля», – здесь и сейчас я поверю всему чему угодно и со всем согласен! Пользуйся положением завоевателя, одна большая просьба – пыток к пленным не применять!

– Ладно, – пожимаю плечами, – не применять, так не применять, что ж я зверь какой?..

Едва я умастился на мягкое сидение и практически достал сигарету, как к нам подскочил бариста собственной персоной. Официантки, видимо, на Канарах. Мне приятно так думать.

Мы делаем, как и задумали, заказываем два американо и два латте. Баристо удивленно выгнув бровь размышляет что б такое нарисовать на пене – не сердечки же, хотя кто их (то есть – нас – двух очумелых от трудно приобретённой свободы путников мужеского пола) знает.

Так и уходит в размышлениях. Впрочем, кофе приносит, едва я успеваю сделать первую затяжку.

Сигарета, после долгого воздержания, действует на меня почти как наркотик, у меня кружится голова и расслабленность, приятная, терпкая, разливается по всему телу.

Сашка понимающе кивает. Мы хоть и в разных городах живем, а курить бросали одновременно. Одновременно открыли блоги, чтобы получать моральную поддержку в этом нелегком деле не только друг от друга, но и от товарищей по несчастью (скорее конечно – счастью – ну да ладно). Одновременно дали зарок, что первая сигарета будет только при нашей встрече. Такая обманка, чтоб не слишком тянуло и ведь сработала. Неважно… Протягиваю пустую пачку, с последней курительной палочкой другу – заслужил. Как и я. Молодцы.

В нос бьет аромат меленой корицы. Обоняние обострено, чувствуются такие запахи, которые не замечаешь в обычное время: запах клейкой смазки, в которой рождаются листики на деревьях, аромат свежеиспеченного хлеба из КХБК № 1, хотя он ой как далеко от Золотых ворот, запах горячих сливок для нашего латте, и еще – мокрого асфальта, потому что рано утром прошел дождь, и, как ни странно, солнца. Я не знал, что солнце – пахнет. И еще парфюмы барышни за соседним столиком – омерзительно едкие… И сигаретный дым, вопреки мечте вновь почувствовать его вредоносный аромат – воняет уже, а не пахнет.

Разочарованный, гашу мерзкую, пакостную бяку и счастливо улыбаюсь:

– Что и требовалось доказать – гадость редкостная!

Сашка делает тоже самое и мы дружно смеемся.

Баристо приносит латте, он не стал на нем рисовать. Так и не решил что, наверное. Сердечки – вроде как намек, смайлики – все больше для юношей и девушек, листики – тридцатипятилетним мужикам – не комильфо, хотя в моей чашке белая пена образовывает нечто, похожее на символ солнцеворота, а в Сашкиной, как я вижу – ветер в пустыне… Может так и задумано?..

– Видишь, высотку? – возвращаюсь я к тому, что хотел рассказать, пока не отвлекся.

– Да, – Сашка поворачивает голову, благо мы на улице, не внутри стеклянной будки, пусть и супер-пупер утрамбованой, обзор как на площади. – Эта? С рестораном на крыше? Кстати, почему мы не там? Офигительно было бы пить кофе и посмотреть на центр города с высоты двадцатого этажа! Практически с высоты птичьего полета.

– Согласен, но понимаешь, не обижайся – я замялся, пытаясь найти слова, чтобы выразить невыразимое, – я не хочу лишать себя красочных сновидений. Как раз об этом хотел тебе рассказать.

– Ааа… – заинтересовано выдыхает Сашка, выпивает американо одним глотком (че там пить-то, всегда удивляюсь)и принимается за латте. – Ну рассказывай тогда. Весь обращаюсь в слух.

Я представил огромное ухо, держащее в миниатюрной руке чашечку латте и расхохотался. Сашка непонимающе уставился на меня, но у дураков ведь мысли сходятся, так уж сложилось исторически, и тоже разразился громким смехом, едва не выплеснув напиток – так руки тряслись.

– Ладно, время – вода, – я внезапно успокаиваюсь. – Эта история специально для одной чашечки латте. И специально для писателя.

Есть такие истории. Они короткие, в них белая пена мечтательности, сладость воспоминаний и горечь невозможности вернуться, пережить все заново. Поэтому… чего тянуть… вот тебе моя история.

– Я ходил мимо этой высотки каждый день, я тебе говорил уже. Минимум четыре раза. В школу, домой обедать, в школу искусств и обратно вечером. Дом этот только построили, а ресторан на крыше – только открыли. Когда бы я ни проходил мимо этого здания – как видишь, ничего особенного, кроме, как сейчас говорят, «пентхауса» с плетеными столиками – оттуда, сверху, всегда доносились итальянские песни. Помнишь? Андриане Челентано, Аль Бано и Рамина Пауер, Тото Кутунье…

Впрочем эти хиты, благодаря виниловым пластинкам доносились тогда почти из каждого окна, вместе с Высоцким, а мои родители тогда уже имели бабинный магнитофон и слушали Розенбаума и братьев Жемчужниковых так, чтобы мы с братом не услышали не дай бог, то есть чаще всего по ночам. Но стены… Ох уж эти стены хрущевок… чего только порой не слышалось из-за них, из соседней комнаты, или квартиры, смотря где стояла кровать…

И сейчас, едва по Авто-радио слышится хриплый голос Розенбаума и Вилли Токарева, я вспоминаю своих родителей, а итальянская эстрада всегда ассоциируется у меня с морем. Уж не знаю почему. Может быть потому, что каждое лето мы ездили всей семьей в Крым и там тоже отовсюду играли эти непонятные, но такие милые песни…

И вот когда появился тот ресторан на крыше, и его музыка, проходя мимо я всегда ловил себя на мысли, что стоит мне туда забраться, на самый верх, я увижу море, синее-синее, теплое-теплое. Особенно зимой меня радовала такая перспектива. Но я всегда боялся и разочароваться и поэтому никогда… то есть вообще – никогда… даже не думал проникнуть внутрь и подняться в тот ресторан.

И, наверное, поэтому, то есть, потому, что я так и не решался реализовать единственное сильное желание своего детства, я стал часто видеть этот сон. Как иду я по этой улице, совершенно пустой и залитой солнечным светом, вдыхая горячий летний воздух и чувствую каждой клеточкой отсутствие ветра. Но я знаю, что все изменится, стоит мне подняться на ту крышу и сесть за ротанговый столик у самого ее края, у высокого железного бортика. Тогда будет и влажный морской ветерок и запах водорослей и йода, и мне будет хорошо, навсегда-навсегда…

Мне тяжело двигаться в том сне, ноги словно свинцом налиты, но я все равно иду. Знаю, что поставлено на карту. Знаю, что море в пыльном жарком летнем Киеве, здесь, по соседству с Золотыми Воротами, можно увидеть только с той крыше. И, Господи, как же я хочу его увидеть, не только в том сне, но и вообще всегда… Мне нужно было родится дельфином, или по крайней мере рыбаком из сказки Пушкина. Я бы не обращал внимания на старуху, я бы глядел только на море… Прости, замечтался…

Так вот. Я могу полночи вертеться, засыпать, снова просыпаться, а потом заново продолжать двигаться наверх. В дом-то зайти не проблема, но во сне, в единственном его подъезде никогда не работает лифт и приходится подыматься пешком, каждый шаг дается с трудом, словно идешь по дну против течения, а вода достает тебе почти до шеи…

Как правило, под утро я добираюсь. И подхожу к краю. И всего на секунду, перед тем как зазвонит будильник и мне придется проснуться, я вижу бескрайнюю голубовато-зеленую бесконечность и чаек, горделиво парящих над ней. И в эту секунду счастье, морской ветер, отдающий яблоками и йодом, и эта бесконечность – неотделимы друг от друга…

Знаю, глупо, надеется, что так есть. Утром, я всегда понимаю, что Киев – не то место, где можно наблюдать подобные картины и чувствовать подобные чувства…разве что во сне… Но я так никогда и не был на этой крыше наяву. Я не хочу утерять способность видеть этот сон. Очень не хочу. Пусть даже он снится мне редко, раз в пару месяцев всего… И пусть я расстраиваюсь каждый раз, когда до меня окончательно доходит, что все это снова только сон…

– То есть ты уверен, что разочаруешься, если повторишь этот путь не во сне? – серьезно спрашивает Сашка. Его латте так и осталось нетронутым, как и мое. И тень печали скользит по его лицу, как и по моему. Странно, что она так впечатлялся, ведь это остатки детства во мне играют, редкая ремиссия в состояние мечтательности с долей уверенности, что все будет по-моему… пусть не сейчас, а когда-нибудь…

– А ты уверен, что нет? – огрызаюсь беззлобно. Все еще не могу вынырнуть.

И беру затушенную сигарету в рот. И раскуриваю, морщась от горького привкуса. Язык саднит – слишком уж интенсивные переживания ему достались с раннего утра, однако все эти «неземные» ощущения помогают мне вернуться к реальности – спасибо им большое.

– А может попробовать? – озорно подмигивает Сашка.

Вот же взялся на мою голову – писатель-фантаст хренов.

И ведь действительно – писатель, и действительно – фантаст. Так и познакомились. Он тогда только начал писать в своих многочисленных блогах, а я вдруг подсел на его писанину. Слово за слово, и пришлось мне крестить его первенца. А потом и дочь. А затем ему – становиться свидетелем на моей свадьбе. Бывает, ага.

– С дуба рухнул? – я вытягиваю вперед сжатый кулак и легонько касаюсь его небритой челюсти.

– А ты сдрейфил! – победоносно восклицает этот изувер.

– Чего вдруг? – рассмеялся я. – Я же знаю, что стоит мне сейчас встать, перейти через дорогу, сделать несколько шагов по каменной мостовой, чувствуя даже через ботинки эти древние, милые сердцу, булыжники, подойти к подъезду дома, из него сразу же выйдет кто-нибудь, так, что мне даже не придется звонить в первую попавшуюся квартиру или в сам ресторан… А потом я подымусь наверх на последний этаж, и там будут кованые позолоченные створки такие, как были в старых лифтах, а за ними дверь в ресторан, и что других дверей на том этаже нет – я видел это во сне – и будет стоять возле них швейцар в поношенной темно-синей ливрее… он лучезарно улыбнется и распахнет дверь и первое, что я увижу – ясно-синее, безоблачное небо и белых чаек…

– Эк тебя понесло, – Сашка улыбнулся. – Пойдем! Я настаиваю. Желание гостя – закон. Увидеть твое море с высоты двадцатого этажа в центре Киева – это чудеса похлеще иерусалимского огня. В конце концов, древний город, где казнили Иисуса предназначен для странных, пусть и ужасных, чудес, а я верю в Киев, верю всей душой! И поэтому – вперед.

Делаю попытку отказаться. Мотаю головой из стороны в сторону, а сердце стучит бешено и в животе неприятное давление. Нет, не из за сигареты. Мне страшно. Страшно хочется. И страшно. Но я встаю. Потому что Сашка уже расплатился с баристо и вышел за ограду кафе.

И стоит нетерпеливо подпрыгивая. Ему хорошо – не его же сны, не его мечта, не ему расплачиваться и разочаровываться.

Чувствую, как сопротивление организма растет. Мне действительно становится трудно передвигать ногами и если бы не несущийся впереди дружок, я бы давно уже плюнул на это неблагодарное занятие.

Но вдруг, уже в лифте, мне становится легко. Я едва сдерживаюсь, чтобы не взлететь вперед него на девятнадцатый этаж.

Все-таки их не двадцать, – мелькает бесполезная мысль, но она сродни хорошей примете. Было бы в этом доме двадцать этажей – было бы плохо, а так, девятнадцать – это же прекрасно! Это же – то, что нужно!

Да еще и швейцар в потертой темно-синей ливрее… И улыбается, и дверь открывает, совсем как в моем сне… и запах яблок и йода… и небо… и чайки… и море…

Историк

– Уезжаете, господин Алекс? – улыбается молоденький портье, кивая в такт тряске чемодана в моей руке и, пока я спускаюсь с лестницы, провожает меня взглядом. Точнее не меня, а массивный ключ в моей руке с деревянной грушей, на которой по старинке выжжено число 7.

Приятно, чего уж там, находится в мире, хоть немного отличном от современного, где такие вот ключи вместо магнитных карточек, скрипучие от времени лестницы вместо хромово-зеркальных лифтов, молоденькие прыщавые, безусые и очень любопытные портье, вместо рецепшен-леди, словно бы сошедших со страниц модных журналов, но мне почти пора.

Я отдал ключ, кивнул на прощанье и, не зная, что еще сказать в такой ситуации, пожелал ему хорошего дня и направился к добротной, блестящей от лака и позолоты двустворчатой двери.

– Вы с Карлом не попрощаетесь? – разочарованно вздохнул портье мне в спину.

У него получилось – меня начала мучить совесть. Мало того, я загрустил.

– Карл проснется только в полдень, а мне в это время нужно быть на вокзале, – тихо сказал я, но чемодан поставил.

– У вас еще полчаса, – портье вдруг подмигнул, совершенно, по моему мнению, не к месту. – Давайте так: с вас – неторопливо выпитая чашечка кофе и небольшое дельце, а с меня чудо, то есть попытка его совершить. Я очень постараюсь разбудить Карла.

– Чашечка кофе за чудо? Неплохая цена, – ответил я. Портье кивнул и отправился за небольшую дверцу слева от стойки с надписью «Служебный вход».

Я расслабился и опустился в одно из двух кресел разделенных журнальным столиком. Округлый, с резными изогнутыми ножками, припудренный газетами ближней и не очень давности, а также принадлежностями для письма: несколькими карандашами и стопкой пожелтевшей линованной бумаги для записей, – он стоял возле окна специально для бывших или будущих поселенцев, желающих перевести дух перед тем как. Но не только.

В течение двух недель моей командировки, отпущенных щедрой рукой начальства, каждую ночь мы с Карлом, сухощавым хозяином этого милого отельчика домашнего типа, с хитринкой во взгляде и белозубой улыбкой, сидели за этим самым столиком, с пивом, кофе, однажды даже с бокалами виски, в руках, и он рассказывал мне истории.

Истории, так похожие на выдумку. Вымысел, в глубине которого может скрываться действительность, во всяком случае, несколько раз я ловил себя на подобном желании.

Я уже взрослый дядька: с должностью, окладом, штампом в паспорте о прописке, группе крови, женитьбе и разводе, атеист и где-то даже скептик, но… я…нет, не верю – а знаю точно что, если какое-то явление не совпадает с моими представлениями, это не всегда значит, что это явление не имеет места, это может означать и то, что мои собственные представления могут оказаться неадекватными действительности. Иными словами я знаю, что если я чего-то не видел, это не значит, что этого нет.

Это утверждение может равно касаться как факта существования пингвинов, которых я видел только по телевизору или белых слонов, о которых я только слышал, так и существования летающих тарелок или Лохнесского чудовища. Но истории Карла были словно только для того и придуманы, чтобы ломать стереотипы и представления о реальности.

В первую ночь в этом городе мне не спалось, я спустился вниз в надежде выпытать у портье местонахождение круглосуточного кафе.

Не бара – первый раунд переговоров с потенциальными партнерами должен был состояться в десять утра – а кафе, где можно по желанию пить кофе, сок, чай, молочный или фруктовый безалкогольный коктейль. Времени напольные часы с маятником, которые старательно отбивали каждый час справа от стойки, показывали начало второго ночи – какие уж в такое время кафе. Так мне портье и сказал и предложил сходить в бар на углу, но не заказывать в нем водку – угу, лучше уж попробовать заснуть, предварительно напившись воды. Я помню, смирился почти со своей участью, но из-за той же самой двери, где минуту назад скрылся портье, чтобы сделать кофе, в ту ночь появился Карл.

– Не спится? – сочувственно вздохнул он, но губы его слегка улыбались.

Потом я понял, что это легкая улыбка не сходит с его лица никогда. Просто ее значение меняется в зависимости от выражения глаз – от ехидного до приветливого.

– Все нормально, – я улыбнулся от внезапно накатившей любви ко всему человечеству, совершенно не имеющей под собой мало-мальски логичной причины. Не считать же, вправду, причиной – появление в поле моего зрения сгорбленного худощавого старика, одетого в тяжелый бархатный халат цвета вина и квадратную шапочку с кисточкой, словно бы он не из нашего века, а из прошлого или даже позапрошлого.

– Может быть, хотите поговорить? Или послушать? И кофе… нет, у вас завтра встреча, значит – черный чай с мятой?

Я удивился, что этому незнакомому и странно одетому старику известны подробности моей профессиональной жизни, но кивнул и тогда он исчез за служебной дверью, всего на пять минут и вновь появился с подносом, на ходу представляясь:

– Карл. Хозяин отеля. Бывший фокусник, нынешний историк.

– Изучаете историю? – удивился я, слишком уж необычным казался мне тогда переход от фокусника к хозяину отеля и историку.

– Бог с вами, молодой человек, зачем же ИЗУЧАТЬ историю? Историю нужно вспоминать, создавать, творить, на худой конец – находить, вляпываться и рассказывать! Изучать можно нечто мертвое, статичное, объективное или уже неодушевленное, а история… истории, – поправился Карл, – они как бриллианты – какой гранью не поверни, целостной картины не увидишь, только ту часть, на которую смотришь. Целостность можно увидеть только глазами Бога и никто кроме не него не может судить об истине и уж тем более об истории.

К тому времени мы уже успели устроиться за журнальным столиком и Карл разлил чай по небольшим чашечкам с изображением Кубика Рубика, словно бы подтверждающим его слова. И в эту же, в первую ночь нашего знакомства, видимо, чтобы продемонстрировать мне наглядно важность своего утверждения, он рассказал мне такую историю…

Жил один человек в небольшом городке. Была у него жена и сын.

Однажды семья в воскресный день возвращалась с ярмарки. В руке у Человека была сума с овощами, Жена несла корзинку с благовониями, а Сын – коробку со сладостями.

День был жаркий. Очень. Давно в этом городке не случалось такого знойного лета. Но семья нашего героя не захотела спешить или брать повозку, поэтому неторопливо шла пешком к дому, тихо переговариваясь.

Неожиданно Жена споткнулась, начала падать и, чтобы как-то удержаться на ногах, схватила за локоть сына. Мальчик не смог устоять и оба, и мама и отпрыск, упали на каменную мостовую. Бутылочки с благовониями выскочили из корзинки и зазвенели, перемешавшись с белыми круглыми хлебцами из коробки со сладостями. Жена нашего героя стала собирать их и одновременно успокаивать ребенка, ушибившего коленку. Тот плакал навзрыд, закрыв лицо руками.

Человек хотел было броситься на помощь своей семье, но его кое-что отвлекло. В нескольких метрах стояло нечто метра два в высоту и от него, от этого нечто, исходило бледное, лунное сияние. Нечто двигалось в сторону ошарашенного необычным зрелищем Человека. Приглядевшись, Человек увидел, что это не просто гигантский передвигающийся столб света, а сплошь сотканный из лунного света юноша в прозрачном плаще, чье лицо почти наглухо закрыто капюшоном. В панике, Человек закрыл глаза, ущипнул себя за бок, стараясь как можно скорее прийти в себя, и помотал головой из стороны в сторону. Потом он открыл глаза, увидел, что дорога пуста, утер пот со лба, вздохнул и пробормотал:

– Привидится же такое… Все от жары…хоть бы дождь пошел что ли…

Потом Человек помог подняться своей жене, дал легкий подзатыльник наследнику, чтобы не ревел (взрослый ведь уже) и семья двинулась дальше.

Двух минут не прошло, как Человек, засмотревшись на проходящую мимо розовощекую девицу, споткнулся башмаком о выпирающий булыжник и растянулся на мостовой. Сын бросился помогать отцу: сперва нужно было повернуть на спину, а потом уже попробовать подтянуть за руки, чтобы отец мог встать на ноги. Жена только хотела помочь мальчику, но неожиданно увидела того же самого светящегося юношу в прозрачном плаще, которого недавно видел ее муж.

Она бросилась на колени и осенила себя крестным знамением.

– Архангел Петр, надо же! – прошептала она восхищенно и благоговейно одновременно. – Ведь просила, заступника, помочь мне в давешнем споре с Марией, вот и намолила… Отче наш, сущий на Небесах… – женщина приклонила колени, опустила взгляд и прочла короткую молитву, ту самую, первую, которой ее научила мама еще в три годика. Когда она поднял взгляд, Архангела не было на дороге.

Семья двинулась дальше. Жена взяла Мужа под руку и увела немного вперед, воодушевленно пересказывая ему давешнее происшествие. Человек был слишком занят ушибленным локтем, он почти не слушал свою жену, иначе он ей рассказал бы о том, что тоже видел и что это – галлюцинация, потому что на улице слишком жарко. А Жена бы ему ответила, что Архангел не может быть галлюцинацией, хотя бы потому, что они оба его видели. Но не сложилось у них спора, у Человека сильно болел локоть и немного кружилась голова, поэтому он думал только о том, как бы скорее добраться до дома, тем более, что они уже почти до него дошли. Осталось немного, несколько десятков метров.

Мальчик весь оставшийся путь наблюдал за родителями, но держался от них на почтительном расстоянии. Он был хорошо воспитан. За квартал от дома, ему наскучило смотреть в их спины, он начал вертеться по сторонам и конечно увидел окутанного лунным светом юношу в прозрачном плаще.

– Это же тот самый призрак, о котором Вай рассказывал! – прошептал он синими от ужаса губами, припомнив, как его друг третьего дня пересказывал ему неофициальную городскую легенду, о которой шептались все взрослые, но никто не говорил вслух. Легенда была о юноше, полюбившем дочь врага своего отца. Его убили разбойники за час до тайной свадьбы и подбросили труп на центральную площадь, ту самую, где теперь проходит ярмарка, но на самом деле, поговаривают, отец невесты сам прирезал его и теперь призрак скитается и жаждет мести.

Мальчик безумно испугался, перед его глазами заплясали звезды и он потерял сознание. Впоследствии он вообще забыл об этом происшествии, такова уж особенность детской психики – все важное, но пугающее забывать. Но когда-нибудь он возможно и вспомнит. И тогда я ему объясню… – так закончил Карл свою историю.

– А вы знали их? – поинтересовался я. Признаюсь, я был совершенно очарован этой историей. Если бы я был писателем, я бы сам ее придумал и написал, но, к сожалению, не сложилось.

– Я наблюдал, но мальчика узнаю, – уклончиво ответил Карл. – Знаешь, иногда такое случается: человек хочет найти ответ на какой-то вопрос, но не может и тогда он вдруг встречает меня.

– А у вас, Карл, есть ответы на все вопросы? – улыбнулся я.

– Как минимум пять ответов на один и тот же вопрос! – горделиво подбоченился он и допил мятный чай одним мощным глотком. – Вам пора спать, молодой человек.

Я с ним не решился поспорить, но уснул в ту ночь сразу, как добрался до кровати и спал как младенец.

Следующей ночью мне снова не спалось. Вряд ли бессонница входила в систему, скорее всего, мне просто хотелось снова выпить чай в компании хозяина. Я вертелся в кровати, не желая быть назойливым и все такое, но любопытство в итоге пересилило. Кроме того, портье, этот самый прыщавый милый юноша, ответил лишь на один из бесчисленных моих вопросов о Карле и теперь я знал, Карл – сова. Ложится под утро, встает в полдень, даром, что на мышей по ночам не охотится, а просто истории рассказывает, коротая ночи в компании незнакомцев вроде меня, хотя кто его знает, как на самом деле.

В общем, я не удержался и спустился вниз той ночью. Навязчивым я никогда не был, поэтому решил так – посижу, почитаю газеты полчаса, если Карл не появится, политические новости другой страны меня все равно усыпят, так что в любом случае буду в выигрыше. Но он появился. Мало того, Карл появился сразу с подносом.

Той ночью мы пили не мятный чай, а кофе с миндалем и гвоздикой. Сейчас вспоминается, что напитки каждую ночь были разные.

Принцип это или случайность, мне не интересно, но так было.

Однажды я был во Львове, – рассказывал Карл той ночью. Верите ли, но все часы там показывают разное время. Скажем, когда я приехал, вокзальные часы показывали 12.07, мои наручные – 18.09, круглые часы такси, в которое я сел, чтобы добраться до гостиницы – 17.15. Но это еще не все. Подъехав к гостинице, я снова увидел округлый циферблат над двустворчатыми парадными дверями. Они утверждали, что сейчас – 15.52. Я не удивился. Ясно же, что жители Львова живут в каком-то своем временном отрезке, а часы – так, для отвода глаз, поэтому и идут как попало. Главное, что идут.

Гуляя по городу все последующие три дня, я, тем не менее, то и дело заглядывался на всякий циферблат, возникающий на моем пути. И выяснил, что время на них действительно разное и не одни часы не совпадали с тем, что показывали мои, наручные, которые впрочем, тоже, скорее всего, сбрендили, потому что закат первого дня наступил, если им верить, в 23.24. Вот так вот!

Но история моя не об этом. Точнее, не совсем об этом. Не буду рассказывать вам о Львове. Он, да и не только он, вообще любой город – происшествие, которое случается со всеми по разному, в зависимости от времени года, суток, настроения человека и настроения самого города, от качества первой выпитой в городе чашки кофе и от птиц, от направления и температуры ветра, а также одежды путешественника. Еще от случайных или неслучайных попутчиков (лучше уж завязывать отношения с городами, как и с потенциальными врагами или с возлюбленными, без свидетелей, но это мое личное мнение)… В общем, даже самый распрекрасный город может не понравится, если захочет, а может завлечь вас в свои сети и тогда вы никогда из него не уедете, если на то будет его желание. У меня со Львовом сложились дружеские отношения. И это все, что вам пока нужно знать.

В общем, желания выбираться из дружеских объятий нового знакомого, чопорного, но загадочного и романтичного, у меня не было, но и остаться я не мог. Не только потому, что обратный билет был куплен еще на родном вокзале, но и потому, что меня ждали дома.

Сверившись с часами мобильного телефона, я отправился на вокзал. Времени до отхода поезда было предостаточно, так что я не слишком спешил. Высадившись из такси, я случайно посмотрел на циферблат, расположенный над стеклянными дверями центрального здания вокзала. Они показывали 18.10. Спешат, всего-то на полчаса, надо же, – про себя посмеялся я тогда. Однако мой поезд, который по идее должен был отправляться с пятого пути только через двадцать минут, а именно в 18.05, подразнил меня медленным и дымным исчезновением за линией горизонта.

Я не поверил своим глазам и отправился в кассу.

Кассирша подтвердила – это был он, мой поезд. Следующий – только утром. А у меня, во-первых почти не осталось финансов, большую часть которых я предусмотрительно оставил дома и поэтому позволить себе еще один билет я не мог, даже боковую полку пладскартного вагона, во-вторых – мне негде ночевать, если не считать уютных вокзальных лавок.

Помню, я понуро плелся с чемоданом, отходя все дальше от злополучного вокзала. Свою участь я принял со свойственным мне смирением и оптимизмом: в конце концов, я был уже не мальчик, у меня был с собой мобильный телефон и масса знакомых, вот только нужно было решить кому позвонить первому. Не исключено, что кто-нибудь из знакомых моих знакомых обитает здесь, во Львове и проблемы мои решатся, не успев толком возникнуть.

Но ситуация разрешилась еще проще. Не успел я отойти даже на километр от центрального здания вокзала, повстречался мне старик. Для того, чтобы заговорить со мной, ему пришлось бежать через проезжую часть, благо машин не было, размахивая тростью, чтобы привлечь мое внимание. Уж не знаю, что его заставило меня окликнуть – мой вид или моя лениво-депрессивно-задумчивая походка.

Отдышавшись, старик обратился ко мне:

– Опоздал Карл? Ушел поезд?

– Вы меня знаете? – я тогда немного удивился. – Мы знакомы?

– Нет, – старик раздраженно отмахнулся от моего вопроса так, словно он был не просто глупый, а совершенно бессмысленный и протараторил так быстро, что я едва его понял – Здесь, на вокзале, несколько десятков часов, если не считать наручных часов пассажиров. Для того, чтобы успеть на тот поезд, который уже ушел, тебе нужно найти часы, которые будут показывать 18.00 или 17.50, около того, и простоять под ними минуту, не спуская глаз с циферблата. Тогда ты успеешь на свой поезд.

Что за бред? – удивился я, а вслух поблагодарил старика, мучительно соображая, чем бы его наградить за такую «ценную информацию», жаль мне его стало, сумасшедшего. Достал сувенирную монету в пять гривен, которую мне подсунул меняла, с изображением голубя и двух лент, небрежно наброшенных ему на крылья (уж не знаю, что он символизировал) и отдал ее старику. Тот поклонился, развернулся ко мне спиной и… исчез, растаял…

А я решил, раз такое дело, нужно попробовать выполнить его инструкцию и отправился искать циферблат. Он нашелся, не скажу, чтобы скоро, но и долго искать не пришлось. С минуту я задумчиво и с надеждой одновременно разглядывал замечательное сочетание цифр – 17.54, не особо веря, что все получится, но и не отрицая подобной возможности.

Я всегда такой, перестаньте улыбаться, Алекс.

Так вот. В какой-то момент я почувствовал на своем затылке холодную руку Вечности или кто там еще обычно хватает нас за загривок без предупреждений, заставляя впасть в транс, перестать видеть и слышать, а потом всего на секунду съежится от ее леденящего дыхания?.. Не суть.

Минута закончилась, и я отправился на пятый путь. Там стоял мой поезд. Я почему-то не удивился, будто твердо знал, что так и будет. Показал билет проводнику, он осмотрел его внимательно со всех сторон, кивнул и пропустил меня.

И с тех пор я знаю, что время, раз мы уж без него никак не хотим существовать, – это то, что мы здесь и сейчас желаем наблюдать на часах, а не то, что они обязаны нам показать в силу заложенного в них механизма…

– Я потом не раз пользовался этим приемом, – так закончил Карл историю о циферблатах Львова. – Хотите – верьте, хотите – нет, но иногда он срабатывал. И еще. Только по большому секрету, ладно? Однажды я проделал тоже с датой. Это было три года назад.

Я возвращался в отель и вдруг мой взгляд упал на электронное табло на трамвайной остановке. Ну, вы встречали такие, да? Цифры на нем меняются каждые пять секунд: сначала время, потом – дата, потом – температура воздуха. Но это табло застыла на цифрах – 12.10, оно утверждало, что на дворе двенадцатое октября, хотя на самом деле было самое начало августа.

Черт его знает почему, я остановился и пялился на эти цифры, сулящие мне вместо еще одного месяца лета, дождливую середину осени, но факт есть факт.

Я стоял и смотрел. И снова ощутил на своем затылке ледяную руку невидимого непостижимого доселе существа. Меня начало знобить. Когда я очнулся от этого сна наяву, в котором существовало только табло и четыре цифры: 1, 2, 1, 0, – я понял почему. Моросил мелкий прохладный дождь, прохожие угрюмо кутались в плащи, пряча носы в шейных платках, а зонтики кренились от порывов осеннего ветра. А я был в футболке и шортах – естественно мне стало холодно!

Знаете, Алекс, после того происшествия, я зарекся смотреть на часы вообще. Мало ли… вдруг меня не просто на два месяца вперед затянет, а куда-нибудь в позапрошлый век?..

Портье отвлек меня от воспоминаний, принес поднос с небольшим фаянсовым кофейником, чашечкой на блюдце и небольшой розеткой с белоснежными безе, которые каждое утро собственноручно печет Карл. Эти – вчерашние, Карл еще спит, но я все равно рад – безе тает во рту, не печенье – чудо.

– Спасибо, теперь за тобой очередь, – подмигнул я мальчику, он лишь загадочно поднял глаза к потолку, вернулся за стойку и уткнулся носом в журнал.

– Ну ладно, – буркнул я себе под нос и отправил в рот одно пирожное, а когда оно почти растаяло на языке, сделал глоток обжигающего горячего латте.

Кончик языка мгновенно онемел и начал пульсировать, хорошо хоть мальчик сжалился, побоялся, видимо, убить постояльца, то есть меня, моим же собственным любопытством. Пусть даже БЫВШЕГО постояльца. Достал из-под стойки жестяную, украшенную нарисованными павлинами, банку: одну из тех, в которых продают индийский чай и в которых дети обожают хранить свои нехитрые сокровища, и направился ко мне.

– Карл, – начал на ходу портье, – просит каждого человека, останавливающегося в нашем отеле, написать самое первое желание, которое придет ему голову, на вот этой линованной бумаге и оставить в этой банке.

– Для чего? – заинтересовано поинтересовался я.

– Карл говорит, что чем больше чужих желаний исполняет фокусник, тем дольше его век, – шепотом, с придыханием, с видом заговорщика признался портье.

– Значит Карл все еще фокусник? – едва сдерживая смех, спросил я «мальчика». Глупый – все еще верит в сказки. Хотя я ему даже завидую немного, ведь сам такой же, правда не до такой степени.

– Не бывает бывших фокусников, как и бывших историков! – гордо ответил портье, уткнув в небо большой палец для пущей важности.

Я так понял, что он повторяет слова Карла. Слишком уж похоже его высказывание на странные, но жутко интересные истории хозяина этого чудного заведения.

– Ну, хорошо, – я смирился. Карл конечно чудак, но добрый, что мне жаль, что ли…

Портье отправился за стойку, однако работать уже, видимо, не смог, все любопытствующее косился в мою сторону и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Ему-то что, – подумал я, – не его же желание.

Нужно сосредоточиться. Какое самое первое желание, что приходит в голову? Да никакое. Нет у меня желаний. Я сыт, налит благодушием и кофеином, завтра в это же время меня ждут объятия любимой девушки, а затем «любимого»-же босса, я со всем справился на пять баллов и ночи, проведенные в этом отеле – были чудо как прекрасны (половину историй Карла придется рассказать милой, она страсть как сказки любит, а я не удержусь предстать перед ее восхищенным взором одним из внебрачных правнуков Андерсена). Почти так же прекрасны, как и дни, проведенные на улицах этого небольшого, но милого городка. То есть здесь, сейчас, я совершенно счастлив, но понимаю, что обидеть старика Карла не хочу, поэтому придется сочинить себе желание.

Уверен, любой человек на моем месте, даже сильно сомневаясь в том, что Карл – Старик Хоттабыч, вылезший из бутылки по прошествии срока заключения и сбривший бороду, все равно написал бы что-то вроде: «хочу миллион долларов» или «хочу виллу на Майорке» или «хочу «Ягуар» последней модели розового (черного, белого, зеленого) цвета», – а вдруг сбудется. Ну, вдруг?! Ну, мало ли?!..

Но как назло: миллион долларов мне без надобности, мне хватает денег на все, что мне нужно и все, что мне хочется, а большего мне не нужно – девать некуда; вилла… тем более – до фени, даже на Майорке, я итак живу недалеко от моря, а «совсем рядом» – чревато тем, что однажды, после шторма в девять баллов, рискуешь проснуться на дне моря; ягуар… нафиг нужен, меня мое мокрого асфальта «рено» десятилетней давности вполне устраивает… Дда… ситуация… Ну ладно.

Я взял лист бумаги, один из тех, что стояли на журнальном столике, красный карандаш, он, на мой взгляд, наиболее подходил к той охинее, которую я собирался записать и небрежно черкнул: «Хочу, чтобы истории Карла оказались не выдумкой».

Вот, придурок, – ласково сказал я себе. – Ведь это все равно, что написать «хочу мир во всем мире и каждому человеку – по мешку золота!»

Но на сердце как-то вдруг стало легко и радостно, я свернул листок вчетверо, поспешно сунул в железную коробочку из-под чая, закрыл крышку. Все. Надеюсь, Карл не будет в обиде.

– Написали? – заинтересованно вытянул шею портье.

– Да, – улыбнулся я, еле сдерживая смех, рвущийся наружу.

– Не расскажете? – краснея до кончиков ушей, очень тихо, спросил мальчик.

– Нет, вдруг не сбудется, – я помотал головой для пущей важности.

Мне конечно жалко юношу, но что поделаешь, он-то небось думает, что я что-то нужное пожелал…

– Ладно. Тогда я вам расскажу, – портье вышел из-за стойки, подошел, приблизил губы прямо к моему уху, так что я услышал, как часто он дышит от волнения, несколько раз оглянулся, не идет ли хозяин, и только тогда продолжил. – Вы имейте в виду, Карл действительно исполняет все желания. На его счастье в этот отель всегда приезжают погостить очень добрые люди, а, может быть, он сам так устраивает, я не знаю, но однажды, один постоялец, пожелал Карлу жить триста лет, представляете? Взял, прям так и написал – «Что б ты, Карл, триста лет жил, честное слово!»

– И что? – так же тихо спрашиваю я, стараясь не прыснуть от смеха.

– Что-что? Этому отелю уже сто пятьдесят лет и, между прочим, у него никогда не менялся хозяин… правда у Карла нет детей, да и жена его почила с миром еще в начале века… я как раз только работать у него начал… Так что теперь я интересуюсь у каждого посетителя, что за желание он положил в эту коробку. Мало ли что, может быть, посетитель хочет стать повелителем трех планет, откуда я знаю, так я бы остановил от неосторожного обращения с написанными желаниями…

– Спасибо за разъяснения, – кивнул я, как мог серьезно, потому что мальчик, похоже, – тот еще сказочник. Пожалуй, еще лет сто и Карла обскачет. Молодец, что тут скажешь.

Я уткнулся в чашечку латте, от греха подальше.

Обещанные полчаса близились к концу, латте в кофейнике тоже. Я постарался сосредоточиться на насущном хлебе и приблизительном плане действий, решить что прикупить с собой в дорогу, припомнить номер вагона, наконец, просто помедитировать минуту перед предстоящим отъездом. К тому же у меня была надежда, что Карл появится, очень бы хотелось с ним попрощаться. Но я незаметно для себя снова ударился в воспоминания.

Где-то на пятую ночь Карл сам тихонько поскребся в дверь моей комнаты – наверное, ему так же хотелось иметь слушателя, как мне слушать его истории, а больше постояльцев в отеле почему-то не было, хотя комнат здесь, как минимум, двадцать. Да и портье, единственный, и, как успел понять, ночью отдыхает.

Я уже и сам собирался спуститься вниз, поэтому деликатный стук хозяина не застал меня врасплох. Я не только не пытался подготовить постель, но и не раздевался – ясно ведь, что успеется, когда я вернусь сюда на рассвете чумной и счастливый после историй Карла и двух часов сна мне будет вполне достаточно.

– Я хотел бы вас угостить, если позволите, – заговорщически подмигнул Карл, когда я открыл ему дверь.

Еще бы Я да НЕ позволил! Самому интересно, ЧЕМ и особенно – О ЧЕМ.

– Вы слышали такое высказывание Шопенгауэра, что наша жизнь и наши сны – страницы одной и той же книги? – спросил Карл, улыбаясь до ушей и наливая мне в чашку какую-то жидкость, очень напоминающую малиновый кисель.

Впрочем, это он, скорее всего, и был, только с ромом или с джином, я не понял. Но за свое состояние я мог не волноваться: чтобы напиться, мне пришлось бы выпить чашей пятнадцать-двадцать этого «кисельчика», а в графине, стоящем на подносе на журнальном столике, оставалось всего на две порции – мне и Карлу – так что мне участь всех предыдущих и будущих жертв Бахуса явно не грозила.

– Знаете, как я познакомился со своей женой? – спросил Карл после первой чаши, хитро прищурив один глаз. Я помотал головой из стороны в сторону, предвосхищая новую историю. И не ошибся.

– Однажды, очень давно, мне приснился какой-то костюмированный праздник на опушке леса. Горели фонари, скрипачи играли вальс «Голубая долина» Штрауса, юноши и девушки были в разнообразных масках, чуть ли не венецианских, и тяжелых бархатных нарядах восемнадцатого века. Некоторые танцевали на каменном помосте, размером с бальную залу, некоторые тихо переговаривались в небольших беседках, иные же просто прогуливались по тропинкам. Я был одет так же. Я не удивился, ясно же – сон, он и есть сон. Но проснуться я не был готов, мне нравился этот праздник и я решил на нем погостить.

Я начал праздно и неспешно прогуливаться по опушке и тут-то увидел ее. Она стояла, прислонившись к дереву, и недовольно хмурилась. К тому же ее платье, оно было похоже на наряд эльфийской принцессы и даже немного светилось бледно-зеленым цветом. Я подошел.

– Вам не нравится праздник? – спросил я девушку.

– Праздник? – она растерялась. – Причем здесь праздник? Просто могут появиться мои недруги, я жду их, чтобы научить уму-разуму.

– Разве у такой прекрасной девушки могут быть недруги? – галантно поинтересовался я.

– Уйдите, пожалуйста, – попросила она, – мне бы не хотелось, чтобы такой милый юноша попал братьям Кробс под горячую руку.

Помню, я тогда подумал: интересно, а как же это девушка собирается в одиночку попасть им «под горячую руку», да еще и попутно «научить их уму-разуму»?

Но вслух я сказал:

– Я останусь с вами. Как вас зовут?

Девушка не стала спорить, вот что удивительно:

– Алиса. Оставайтесь.

– После этих слов она замолчала, – рассказывал Карл в пятую ночь, наливая нам по второй чаши «кисельчика». – Я же – проснулся. Не хотел просыпаться, но повелительный бас отца не оставлял никакой надежды досмотреть сон, хотя, положа руку на сердце, я был уверен, что продолжение следует.

Весь день я помогал отцу строгать, пилить, собирать и красить установки для фокусов, он был лучший мастер в городе, может быть, поэтому я и стал, спустя всего два года, фокусником. А ночью, перед тем как закрыть глаза, я попросил Всевышнего, дать мне досмотреть этот сон. И задремав, увидел ее снова.

Но еще я увидел, что мирно-благодушное настроение праздника было нарушено стремительно приближающимися к нам с Алисой огромными здоровяками в морской форме того времени, в котором я засыпал. Я принял боевую стойку и не кинулся на них лишь потому, что Алиса дернула меня за рукав:

– Сначала я! – повелительным, не требующим возражения тоном, бросила она и направилась к ним. Я дал Алисе сделать несколько шагов и двинулся следом.

Братья Кробс, ну просто «три удальца из одного ларца»: с такими же глуповатыми улыбками, широкими скулами и коротко стрижеными волосами. Алиса их явно не боялась. Мало того, они преклонили перед ней колени:

– Простите, – хором прогнусавили они, как-то не очень искренне. – Госпожа Алиса, позвольте просить вас вернуться в Школу, пока Ваш отец нам уши не отрезал.

– И без ваших неискренних извинений бы вернулась, – с вызовом ответила моя новая знакомая. – Но наш спор не решен. Будем драться и пусть победить сильнейший!

У меня, помню, глаза на лоб чуть не вылезли от удивления. Неужели? Алиса? Собирается? Драться? С? Этими? Мужланами? Одна? Против трех? Ну, ладно, вдвоем, – я почти успокоился, вспомнив, что это сон и тут же проснулся. Жаль. Такой сон, таааакооой!..

В общем, я остался в глубоком восхищении от сна вообще и от девчонки в частности. Нечего и говорить, что весь день я провел в ожидании ночи, и последующие дни – лишь в ожидании момента свидания с Алисой. А потом, внезапно, она перестала мне сниться.

Я был не просто огорчен, я был уничтожен.

Мне сны практически не снятся, очень редко, и – то мутные такие, что нет смысла запоминать. Но сны, в которых присутствовала Алиса, были так похожи на явь, на сладостную, тягучую, счастливую явь… Я и затосковал.

Отец для того, чтобы отвлечь меня от грустных мыслей, начал учить меня всем известным ему фокусам. Сперва я упирался, как баран, но природа взяла свое. Вскоре я уже начал разрабатывать свои иллюзии и показывать их местным ребятишкам. Они радовались, и их смех лечил мое разбитое сновидениями сердце.

Где-то год, может, полтора спустя (знаете, как в молодости течет время), я снова увидел Алису во сне. Она не узнала меня. Да и звали девушку, как две капли воды похожую на мою тоску, Лиза. Носила она не длинные платья эльфийских принцесс с широкими рукавами, а мужские костюмы. Да-да, не удивляйтесь, Алекс, вы все правильно услышали. Не буду скрывать, они безумно шли ей и я (мне тогда было уже девятнадцать, сами понимаете), чуть не сошел с ума, когда увидел эти формы и изгибы.

Лиза была капитаном пиратского судна. Я всю жизнь хотел увидеть море, а о том, чтобы вот так, просто, нестись по нему на всех парусах – даже мечтать не смел, но сбылось-таки. Только я уже не мог восхищаться бирюзовыми волнами с белыми кружевами пены и свежим ветром, оставляющий соленый привкус на губах, когда рядом была она, пусть звали ее не Алиса, а Лиза. В конце концов, что есть имя?

Мы разговаривали в каждом сне, подолгу, и я удивлялся, как из уст такой нежной барышни могут вырываться такие жесткие, но одновременно справедливые высказывания о людях и жизни вообще. Например, она говорила так: «люди большей частью глупы, поэтому обращаясь к ним, нужно вести себя как английская королева, они будут уверены, что ты – она и есть и преклонят перед тобой колена».

О своих подопечных она отзывалась и вовсе жестоко: «они такие шустрые и покладистые сейчас, потому что каждый из них надеется добраться до моего тела, можешь себе представить? А стоит только одному добиться своего – закончу на мачте вниз головой с перерезанным горлом…» И все в таком духе.

А одной ночью мне приснилось как мы (то есть команда, я и Лиза) грабим корабль с испанским флагом, подозрительно смахивающий на один из тех, которые несли Христофора Колумба и Америго Веспуччи к берегам Новой Земли.

После этого сна, проснувшись в испарине от пережитых волнений и напряженной битвы, в которой мы остались победителями, счастливый и довольный собой, я ждал ночи как второго пришествия, но не сложилось. Я не увидел Лизу-Алису еще полгода. Но теперь я знал, что рано или поздно она объявится снова в моих сновидениях. И не ошибся.

Не буду утомлять вас, Алекс, подробностями. О каждом моем сне с Лизой-Алисой, можно было бы написать роман, причем один был бы романом о волшебниках, второй – о пиратах, третий – о предателях и справедливости, четвертый – о войне 1812 года, пятый – о необитаемых островах и туземцах, шестой – о превратностях судьбы сильных мира сего и так далее. Поверьте, это были бы увлекательнейшие произведения, но я – фокусник, а не писатель, поэтому не стал даже и пробовать. Возможно, если бы однажды эти сны прекратились, я затосковал бы и взял бы перо, но мне повезло.

Когда мне стукнуло двадцать пять и меня пригласили в Столичный цирк, я стал успешным и нужным, в одну ночь, в одном из снов, когда мою Алису звали толи Аурика, толи Мариика, сейчас не вспомню уже, я додумался наконец-таки спросить ее, нельзя ли как-нибудь встретиться с ней вне границ сна.

Видели бы вы, Алекс, с каким облегчением она вздохнула. Потом сказала, что живет на Вишневой улице, которая была всего в трех кварталах от моей съемной квартиры, в доме номер пять на втором этаже, синяя дверь справа.

Я повторял ее слова как мантру, стараясь не забыть ни слова, до самого утра. И даже когда проснулся, все равно повторял. Повторял и, когда наспех одевшись, причесавшись и умывшись, шел по направлению к Вишневой улице. И тогда, когда подымался по скрипучим деревянным ступенькам и остановился возле двух совершенно одинаковых синих дверей, деревянных, с облупленной по углам краской и даже когда стучался. И лишь когда она открыла мне дверь, только тогда перестал и то – от счастья, вдруг раз – и вылетело из головы. Не только мантра, но вообще – все.

Вот так мы и встретились. Наше знакомство, я имею ввиду – настоящее, началось с того, что я ляпнул нечто вроде: «Спасибо вам за интересные сны!», а она протянула мне руку для приветствия и ответила: «Пожалуйста, я получила не меньшее удовольствие. Алиса»…

– Так получается, что Алиса, ваша жена, она как бы так сказать… сочиняла для вас сны? – попытался я прояснить ситуацию, но Карл пожал плечами:

– Какая разница – сочиняла или это я насочинял? Я боялся ее об этом спрашивать. А так, не говоря о том, что свело нас вместе, мы прожили долгих, счастливых двадцать девять лет. Аж пока она не исчезла.

– Исчезла?

– Да, представляете, на моих глазах. Мы собирались на рынок, я забыл свою трость (я уже много лет с ней не расстаюсь) и она вызвалась вернуться. Ей нужно было взять еще и перчатки от солнца, а я никогда не знал где что лежит в нашем доме, вот и остался ждать жену на улице. Она вошла в подъезд. И все – больше ее никто никогда не видел.

– Как такое может быть? – поразился я.

– Я думаю, – Карл наклонился к моему уху, улыбка на полминуты исчезла с его лица, оно стало не просто серьезным, а непроницаемо серьезным. – думаю, что она просто проснулась.

– В каком смысле? – я удивился еще больше.

– В прямом. Возможно ее настоящая жизнь в одном из тех снов, которые мне снились, а здесь она была – как я там – просто гостем. Поэтому я верю, что скоро, когда настанет ночь и три солнца ее мира закатятся за горизонт, мы снова будем вместе. Здесь. А пока, я ищу ее по всем своим сновидениям…

Я оторвался от воспоминаний и посмотрел на наручные часы. Мне уже пора, а Карл так и не появился. Как жаль. Просто до слез. Я взял еще один лист бумаги и черкнул несколько слов хозяину гостиницы. Что-то вроде: скоро снова приеду в ваш город и надеюсь остановиться в вашем отеле, было очень приятно познакомится и все такое. Но за этими словами стояла не пустая вежливость, а искреннее желание вернутся и я знал, что так в конце концов и будет.

До вокзала я добрался всего за пятнадцать минут и у меня оставался почти час свободного времени. Я прогулялся, слопал булочку, полюбовался колоритными попрошайками, кусочком какого-то американского боевика в зале ожидания и отправился восвояси к третьему пути, где почти прямо сейчас, минуты через две, должен появится мой поезд. Однако, подходя к перрону, я заметил, что какой-то экспресс уже скрывается за горизонтом, пыхнув мне на прощание серым паром из-под колес.

Закрались нехорошие подозрения. Я бросился к кассам. Кассирша посмотрела на меня как на умалишенного, но все-таки ответила: да-да, тот самый поезд, да-да вовремя, по расписанию, нет-нет, посмотрите внимательно на часы.

– На какие? – еле сдерживая крик, спросил я.

Кассирша ткнула пальцем в небо. Я поднял глаза. Действительно – мои наручные, и часы мобильного телефона как минимум на час отстают – во дела! Что же делать? Следующий поезд – завтра в то же время. Билет я решил пока не покупать, а купить перед отъездом, завтра, а то мало ли, вдруг снова опоздаю – че деньги зря тратить.

Я взял такси и поехал к отелю Карла. Однако никого отеля «Историк» на углу улицы Горького и переулка Садового – не оказалось. Вообще никаких следов! Зеленый забор, за которым «бурлит стройка». Только. Забор.

Я не понимаю, что делать дальше. Иду по улице, не замечая названий и прохожих, тяну за собой чемодан, пытаясь сообразить хоть что-то, хоть самую малость, я уж молчу об ответе на вопрос: куда делся отель, Карл и почему мои часы начали врать. Неожиданно мой взгляд падает на стилизированый под Биг Бен циферблат уличных часов. Они безбожно врут о том, что сейчас 11.02 утра, хотя по моим внутренним ощущениям уже около трех.

И я вспоминаю о рассказах Карла и о своем дурацком желании и смотрю не отрываясь на стрелки Биг Бена, пока мысли не покидают меня и я не начинаю отчетливо ощущать на своем затылке «леденящее кровь дыхание вечности»…

Content

Иванса Таньчо НеСказки о людях, случившихся на моем пути (сборник)

Таньчо Иванса НеСказки о людях, случившихся на моем пути

Предисловие

Жила-была бабушка

Вечерняя задумчивость

Я есть, я был, я буду…

Босиком по звездам

Sechs. Sieben. Dreizehn. Achtzehn. Zwanzig sieben

И будет дождь, и будет радуга

Иногда мы остаемся

Где-нибудь, когда-нибудь

Слушайте шепот камней под ногами

И стало так

Продавец снов

Я

Вьюга в этом городе

Жил-был художник один

Киев. Май

От идеи до воплощения (или почему некоторые книги так и остаются ненаписанными)

В девять утра одного летнего месяца

Моему ангелу

Точка видения

Помните, как мы подарили ей свободу?

О городах и проклятиях

Ты все это придумала, Ева

Книга пустых страниц

У-мира-творение

Felicita

Историк