Жорес Александрович Медведев, Рой Александрович Медведев

Неизвестный Сталин

Предисловие к четвертому изданию

Третье издание нашей книги «Неизвестный Сталин» вышло в свет в 2007 году и было быстро реализовано. Оно было существенно расширено в сравнении с первыми изданиями книги 2001 и 2002 годов. Новые книги были опубликованы также в Сербии, в Японии и в Китае.

За период с 2007 по 2010 гг. в распоряжение историков не было представлено почти никаких новых документов и свидетельств о жизни и деятельности И. В. Сталина. Не слишком расширился и круг наших знаний о жизни Советского Союза в 1920—1950-х годах. Однако именно в последние три года интерес, если не исследователей, то широкой общественности к фигуре Сталина неожиданно вырос. И на телевидении, и во всех печатных и электронных СМИ прошло несколько дискуссий о Сталине. Были изготовлены и показаны несколько не столько художественных, сколько коммерческих сериалов о Сталине. Но и среди художественных фильмов последнего времени наибольший успех выпал на долю фильмов о Великой Отечественной войне, а также о советской действительности до и после войны. Временам Сталина было посвящено и несколько театральных постановок. При обсуждении новой серии учебников по истории России для средней школы наибольшую полемику вызвали разделы о Сталине и его роли в российской и советской истории. Многих наблюдателей удивляет противоречивость и резкость откликов общества как на осуждение, так и на восхваление Сталина. Несомненный успех сопутствовал телевизионным фильмам, которые были поставлены по книгам Александра Солженицына и Варлама Шаламова. И тем не менее во многих российских городах было весьма широко отмечено 130-летие со дня рождения Сталина. Иностранных корреспондентов в Москве удивил тот размах, с которым юбилей Сталина был отмечен 21 декабря 2009 года. Сотни людей принесли цветы на могилу Сталина близ Кремля. В большом зале гостиницы «Измайловская» собралось более двух тысяч человек; здесь звучали стихи и здравицы в честь Сталина, а знаменитые актрисы пели под звуки военного оркестра. Согласно опросу ВЦИОМа, проведенному в эти же дни, 54 % граждан России высоко оценили организационные способности Сталина и его роль в Великой Отечественной войне. Этот результат был выше, чем при опросах 5 или 10 лет назад. На вопрос, прозвучавший в одной из телепередач и обращенный к публике, — «Сталин с нами?» более 30 % зрителей ответили положительно: «Да, с нами». В большом телевизионном шоу «Имя России», проведенном более года назад, имя Сталина оказалось на третьем месте — из 500 имен.

Некоторые из деятелей российской оппозиции объясняют этот необычный феномен популярности Сталина политикой нынешнего российского руководства. «Государство намекает, — заявил один из лидеров этой оппозиции, — что сталинская тактика входит в его нынешний арсенал для контроля над страной». Но это не так. Еще 30 октября 2007 года в День памяти жертв политических репрессий, установленный не государством, а общественной организацией «Мемориал», президент В. В. Путин впервые и вместе с Патриархом Алексием II прибыл на бывший Бутовский полигон НКВД недалеко от МКАД. Здесь в 1937–1938 гг. проводились массовые расстрелы людей, незаконно осужденных за их якобы «антисоветскую деятельность» или за одни лишь критические высказывания. Среди жертв этого террора в Бутово захоронены и тела более чем тысячи священников, а общее число убитых и захороненных на полигоне превышает 20 тысяч человек. Алексий II совершил здесь поминальную службу, а Владимир Путин сказал: «Все мы хорошо знаем, что хоть 1937 год и считается пиком репрессий, этот год был хорошо подготовлен предыдущими годами жестокости, — достаточно вспомнить расстрелы заложников в годы Гражданской войны, уничтожение целых сословий, духовенства, раскулачивание крестьян, уничтожение казачества. Такие трагедии повторялись в истории человечества не однажды. Это случалось тогда, когда привлекательные на первый взгляд, но пустые идеалы ставились выше основной ценности, ценности человеческой жизни, прав и свобод человека. Для нашей страны это особая трагедия, потому что масштаб колоссальный. Уничтожены были и сосланы в лагеря, расстреляны, замучены сотни тысяч, миллионы человек. Причем это были люди со своим собственным мнением, люди, которые не боялись его высказывать. Это цвет нации. И мы, конечно, долгие годы, до сих пор ощущаем эту трагедию на себе. Многое нужно сделать, чтобы эта трагедия никогда не забывалась, чтобы о ней помнили»[1]. Ровно через два года — 30 октября 2009 года — президент России Дмитрий Медведев разместил в своем видеоблоге материал — «Память о национальных трагедиях так же священна, как и память о победах». В своих комментариях, которые передавались как в интернете, так и по главным каналам российского телевидения, Дмитрий Медведев не только осудил ужасы сталинских чисток, но также призвал к созданию музейно-мемориальных центров, посвященных зверствам того времени, и к продолжению работ по поиску мест массовых захоронений. Он посетовал, что многие молодые люди почти ничего не знают о сталинских репрессиях и не могут назвать даже двух-трех фамилий известных людей, пострадавших или погибших в тот период. «До сих пор можно слышать, — заявил Медведев, — что эти многочисленные жертвы были оправданы некими высшими государственными целями. Но ничто не может ставиться выше ценности человеческой жизни. И репрессиям нет оправданий».

Российское общество слабо отреагировало на эти слова и на эти сигналы. Для значительной части российского общества Сталин остается позитивной, а не негативной фигурой нашей российской истории. В чем дело? Этому много причин, но главная, на наш взгляд, лежит в тех очень больших и глубоких изменениях, которые произошли в последние 20 лет как на советском, так и на постсоветском пространстве. Поражение Советского Союза в «холодной войне» привело не только к распаду СССР. Оно сопровождалось не только болезненными унижениями для российского общественного и национального сознания, но и крайне тяжелыми материальными и человеческими потерями. Только экономика Российской Федерации потеряла в 1991–1999 гг. около 40 % своей производственной мощи и своих активов. Примерно вдвое снизился и жизненный уровень населения страны и особенно его старших поколений. Потери в Украине или в республиках Средней Азии были еще большими. Средняя продолжительность жизни российских граждан снизилась за период с 1986 по 2001 гг. на пять лет — для мужчин до 58,5 лет. Это означает, что более чем 10 миллионов российских мужчин и женщин ушли из жизни раньше тех сроков, которые им обеспечивал уровень жизни в последние 10 лет существования СССР. В основном это были люди военных поколений, в том числе и ветераны и участники войны. Во многих отношениях потери «лихих» 1990-х годов были более тяжелыми, чем потери в годы Великой Отечественной войны, которая кончилась не поражением, а победой. Нет поэтому ничего удивительного в том, что общественное сознание нашего народа в мучительных поисках новой национальной и государственной самоидентификации обращается не к празднику российского суверенитета 12 июня, а к празднику Победы 9 мая; и не к фигурам Б. Ельцина, М. Горбачева или Н. Хрущева, а к фигуре Сталина, а также к фигурам Брежнева и Андропова. Именно победа советского народа в Великой Отечественной войне и участие СССР в послевоенном устройстве мира отпечатались в национальном сознании русских людей как главные события в истории России в XX веке, а во многих отношениях и во всей российской истории. Но эти события в этом же национальном сознании невозможно отделить от имени и деятельности Сталина.

Конечно, никакими соображениями нельзя оправдать незаконные репрессии и массовый террор, который также связан с именем и деятельностью Сталина. Историк обязан оценивать прошедшие эпохи во всей их противоречивой сложности, ибо именно из такого трудного прошлого вырастает как наше трудное настоящее, так и наше, может быть, лучшее будущее.

Это лишь часть соображений, которые побудили нас предложить читателю новое издание нашей книги.

Жорес и Рой Медведевы.

15 января 2010 г.

Часть 1. Сталин после сталина

Загадки смерти Сталина

Болезнь или заговор?

Предположения о том, что Сталин умер преждевременно, в результате заговора и отравления каким-то медленно действующим ядом, очень распространены. Наиболее подробную теорию убийства Сталина Берией разработал А. Авторханов еще в 1976 году[2]. С тех пор появилось множество вариантов этой теории. Последний из них можно найти в недавней биографии Сталина, написанной Эдвардом Радзинским с использованием ранее засекреченных архивных документов[3]. Однако никаких фактов в пользу этих теорий никогда не было найдено. Смерть Сталина не была неожиданной. Его здоровье ухудшалось очень заметно именно в 1951–1952 годах. Никакой медицинской помощи он не получал и даже не подвергался медицинским обследованиям. Его хронические заболевания, прежде всего гипертония, атеросклероз и ревматические боли в мускулах, прогрессировали. С конца 1952 года возникли неизвестные проблемы в легких, в связи с чем Сталин неожиданно прекратил курение. Все это указывало на приближение конца. Однако именно это приближение конца, очевидное и для самого Сталина, делало его все более и более опасным для окружающих соратников и для всей страны.

В этот период февраля-марта 1953 года Сталин торопился завершить судами и приговорами две наиболее необычные даже для СССР репрессивные кампании, в ходе которых уже были арестованы сотни людей. В прошлом сталинский террор был в основном политическим. Репрессивные акции национального характера, такие, как выселение мусульманских народов с Северного Кавказа и из Крыма, проводились тайно, без широких политических кампаний. В 1952 году националистические репрессивные кампании были открытыми. Одна из них носила антисемитский характер и формировалась вокруг «сионистско-американского заговора», привязанного к «делу врачей». Вторая была антигрузинской, вернее антимингрельской, связанной с «раскрытием» в Грузии якобы заговора с целью ее отделения от СССР.

Уже было очевидно, что завершение этих репрессивных кампаний будет неизбежно связано с изменениями руководства в СССР. Молотов, Микоян и Ворошилов лишились политического влияния в конце 1952 года и не входили в ближайшее окружение Сталина. Следующей группой соратников, над которыми нависла угроза, были Маленков, Берия и Каганович. Их судьба могла решиться в течение нескольких недель. Болезнь и смерть Сталина были для всех этих лидеров спасением. Именно на этом очевидном факте основываются и теории убийства Сталина в результате заговора в среде его ближайших соратников, советского варианта «дворцового переворота». Косвенным свидетельством в пользу заговора служит официальная фальсификация в правительственном сообщении даты случившегося у Сталина кровоизлияния в мозг, а также места, где это произошло (дача в Кунцеве, а не кремлевская квартира, как сообщили населению страны). В пользу теории заговора говорит и неоправданно длительная, многочасовая задержка вызова врачей к больному Сталину.

Я возвращаюсь здесь к проблеме болезни и смерти Сталина для того, чтобы отметить высокую вероятность предположений о наличии заговора, а следовательно, показать необоснованность теории убийства. Но это был не длительно подготавливаемый заговор, а заговор, стихийно возникший уже в связи с фатальной болезнью Сталина. Этот заговор был направлен не против самого Сталина, потерявшего власть вместе со своим сознанием после парализовавшего его обширного инсульта. Его ближайшие соратники объединились для того, чтобы вернуть себе ту власть, которой они лишились в октябре 1952 года в результате решений XIX съезда КПСС, создания расширенного Президиума ЦК КПСС и ликвидации прежнего Политбюро. В короткий период времени между инсультом у Сталина 1 марта 1953 года и вызовом к нему врачей утром 2 марта было произведено новое распределение власти в стране двумя конкурирующими между собой группами: Маленкова — Берии и Хрущева — Булганина. Борьба между ними предотвратила появление в стране после смерти Сталина одного лидера-вождя и положила начало сложной внутрипартийной борьбе 1953–1957 годов. Именно этот период нестабильности привел к тем кризисам в КПСС (арест Берии и его группы, доклад Хрущева о культе личности, ликвидация «антипартийной группы» Молотова, Маленкова, Ворошилова, Кагановича и Булганина, а затем и смещение маршала Г. К. Жукова), которые в конечном итоге подорвали авторитет КПСС и привели к ее исторической деградации.

Здоровье Сталина. 1923–1940 годы

Весной 1923 года молодой Анастас Микоян, который в 27 лет был уже секретарем Северо-Кавказского краевого комитета РКП (б), приехав в Москву, навестил Сталина в его кремлевской квартире. Рука Сталина, как свидетельствует Микоян в своих воспоминаниях, была забинтована. «Рука болит, — объяснил Сталин, — особенно весной. Ревматизм, видимо. Потом проходит». На вопрос, почему он не лечится, ответил: «А что врачи сделают?»[4] Микоян уговорил Сталина поехать лечиться в Сочи, на мацестинские горячие сероводородные ванны, которые уже в течение многих десятилетий считались хорошим лечебным средством именно при болезнях суставов. Осенью того же года Сталин, послушавшись Микояна, поехал в Сочи.

У Сталина действительно периодически болели мышцы рук и ног. Он полагал, что это ревматизм, который он получил в результате четырехлетней ссылки в Восточную Сибирь. Так оно, по-видимому, и было. Мацестинский курорт помог Сталину, и боли в мышцах почти исчезли. Но это было временное облегчение. Радикального выздоровления при ревматоидных и артритных заболеваниях не бывает и в наши дни. Сталин стал приезжать в Мацесту каждый год. Первые годы он во время приездов в Сочи жил в отдельном доме, выбранном для него Микояном. Но в 1926 году для Сталина оборудовали помещение в санатории в Старой Мацесте. Главным врачом этого санатория был врач-курортолог Иван Владимирович Валединский. Краткие записи Валединского о встречах со Сталиным, опубликованные недавно, дают наиболее ясную картину здоровья Сталина до 1940 года[5].

Осмотр Сталина, произведенный тремя врачами, не обнаружил никаких отклонений от нормы. Сталин тем не менее прошел полный курс мацестинских теплых сероводородных ванн от естественных горячих источников. Это ему помогло. Однако в 1927 году Сталин снова приехал в Мацесту, уже в конце ноября и с теми же жалобами. Он провел на курорте почти весь декабрь. Перед началом курса сероводородных ванн было проведено тщательное обследование здоровья пациента, включавшее рентгеновские снимки легких и кардиограмму сердца. Было измерено и кровяное давление. Все оказалось в норме. Сталину тогда было 48 лет. Лечебные ванны опять помогли ему. В 1928 году Сталин не брал отпуск и оставался весь год в Москве. В 1929 году Сталин уехал отдыхать на юг и начале августа, сначала в Нальчик, а затем в Сочи. Чувствовал он себя плохо — только в письме от 29 августа Молотову сообщил: «Начинаю поправляться». Еще через месяц Сталин писал в Москву: «Думаю остаться в Сочи еще неделю». В 1930 и 1931 годах Сталин также удлинял свой отпуск на юге до двух месяцев, уезжая в начале августа и возвращаясь в Москву в начале октября. К нему в санаторий приезжали с длительными визитами некоторые друзья, особенно часто Ворошилов, Киров и Горький. В Москве в это время председательствовал на заседаниях Политбюро Молотов, Сталин регулярно отправлял ему с фельдъегерской службой записки — инструкции по очень многим проблемам. Записка от 13 августа 1930 года кончалась припиской: «P.S. Помаленьку поправляюсь». Через месяц, 13 сентября, Сталин уже сообщал Молотову: «Я теперь вполне здоров». В 1931 году Сталин побывал и в Цхалтубо. Он писал Молотову в записке от 21 августа: «Вода здесь оказалась замечательная. Ей-ей. Расскажу подробно, когда увидимся»[6].

К этому времени Сталин уже сделал Валединского своим личным врачом не только во время пребывания на юге, но и в Москве, где по распоряжению Сталина Валединскому была подарена пятикомнатная квартира. Валединский также был назначен медицинским руководителем по развитию курортов Цхалтубо.

Благодаря особому вниманию Сталина все Черноморское побережье Кавказа интенсивно развивалось именно как курортное. Здесь были открыты десятки новых минеральных лечебных источников и построены многочисленные санатории и дома отдыха. Появились заводы по производству минеральной воды в бутылках для продажи по всей стране.

В 1936 году, в декабре, Валединский был вызван к Сталину на дачу в Кунцево по поводу заболевания ангиной, сопровождающейся высокой температурой. В осмотре больного участвовали также профессор В. Н. Виноградов, кардиолог, и профессор Б. С. Преображенский, специалист по заболеваниям горла. Сталин встретил Валединского как старого друга и расспросил его о работе недавно созданного Всесоюзного института экспериментальной медицины. При этом Сталин заметил, что ученые ВИЭМ «много занимаются теорией, мало дают в практику и не занимаются проблемой продления жизни»[7]. Вскоре после этого замечания, переданного руководству ВИЭМ, проблема продления жизни стала приоритетной в исследованиях советской медицины. В 1937 году профессор Александр Богомолец, директор Института физиологии в Киеве, основал постоянную экспедицию при Академии наук Украинской ССР для исследования уникального феномена долгожительства в Абхазии и в Грузии. Сталин верил в легенды о том, что кавказцы живут особенно долго благодаря горному климату, талой ледниковой воде и особенностям своей диеты, богатой мясом, молочными продуктами, овощами и фруктами, но бедной хлебными изделиями. «Живую» воду ледниковых ручьев регулярно привозили Сталину в Москву. Сталин считал, что испарения древесины улучшают качество воздуха. Поэтому все комнаты, где жил и работал Сталин, в Кремле и на дачах, были обшиты деревом и не покрывались краской. На даче в Кунцеве под Москвой и на других его дачах у Сталина была личная русская баня с парной и русская печь. Несмотря на центральное отопление, зимой часто разжигались камины. При появлении болей в суставах или в мышцах Сталин забирался полежать на русской печи. Эту привычку он сохранил до конца жизни.

Валединский в последний раз осматривал Сталина 13 февраля 1940 года, опять по поводу инфекции горла. У Сталина была повышенная температура, но он работал. Именно в эти дни шли ожесточенные бои на советско-финском фронте. На рабочем столе у Сталина была разложена карта Финляндии. Он познакомил врачей с ходом военных действий и, стукнув карандашом по столу, сказал: «На днях будет взят Выборг». Выборг был, однако, взят только через месяц.

Профессор И. В. Валединский в 1944 году перешел на работу в подмосковный правительственный санаторий «Барвиха», где он стал главным врачом. Личным врачом Сталина по его же выбору был назначен профессор Владимир Никитович Виноградов, специалист по сосудисто-сердечным заболеваниям. Это было связано с новыми проблемами в состоянии здоровья Сталина. У него появились признаки гипертонии и атеросклероза.

Рабочий режим Сталина

Сталин, как известно, работал в Кремле в основном вечером и часто до глубокой ночи. Приезжая в Кремль, он сначала просматривал и подписывал документы, а затем проводил различные совещания и заседания. Каждый день кабинет Сталина посещали от 5–6 до 20–22 человек. Уже далеко за полночь, иногда после просмотра кинофильма, Сталин уезжал на «ближнюю» дачу в Кунцево, где после обильного ужина ложился спать в 3 или 4 часа утра. Уже в кровати просматривал некоторые книги из своей библиотеки. Вставал Сталин между 10 и 11 часами утра. После легкого завтрака работал с бумагами, решал некоторые проблемы по телефону и беседовал с вызванными на дачу посетителями. Такой режим развивался постепенно. В 20-е годы Сталин появлялся в своем кремлевском кабинете уже с утра, тем более что его квартира находилась рядом. На дачу он с семьей выезжал лишь летом. После дневного обеда Сталин любил, как все южане, немного поспать. Затем он продолжал прием в кремлевском кабинете, заканчивая работу к 7–8 часам вечера. В этот период у Сталина была нормальная семья, двое сыновей и дочь, и это, в основном, определяло и нормальный образ жизни.

После самоубийства жены в 1932 году режим Сталина резко изменился. Он уже не мог жить в кремлевской квартире и на своей старой даче в Зубалове. Для Сталина в 1934 году построили новую дачу в подмосковном районе Кунцево в лесном массиве. Поездка на дачу из Кремля занимала не больше 15 минут. В Кремль Сталин приезжал теперь только один раз, в 17–18 часов, и работал до 22–23 часов, иногда и позже. Ночевать всегда уезжал и Кунцево и на поздний ужин, который он называл обедом, часто приглашал своих друзей и партийных соратников. За обедом решались и государственные проблемы. Во время таких обедов поглощалось много алкоголя, но Сталин, по многим свидетельствам, пил только грузинские вина. Употребление вина было для Сталина своеобразным средством от мучившей его бессонницы. Алкоголь как снотворное иногда рекомендуется и врачами.

Во время войны в 1941–1945 годах этот режим сохранялся, но периоды сна еще больше сократились. Важные решения нередко нужно было принимать в любое время дня и ночи. Никаких выходных дней или отпусков не было. Сталин работал в Кремле и на даче по 14–15 часов каждый день. Дача стала филиалом Ставки, и сотрудники Генерального штаба часто докладывали обстановку на фронтах именно здесь. На территории дачи был быстро сооружен большой подземный бункер с рабочими кабинетами. По внешнему периметру дачи располагалась дальнобойная морская зенитная артиллерия. Во время налетов немецкой авиации на Москву пушки грохотали всю ночь. Непосредственно на территории дачи было несколько установок зенитных пулеметов на случай возможного выброса немецкого десанта. В течение трех-четырех месяцев конца 1941 и начала 1942 года основной рабочий кабинет Сталина в Москве также был перенесен под землю в районе станции метро «Кировская».

Начало серьезных заболеваний

Первый микроинсульт произошел у Сталина между 10 и 15 октября 1945 года. Однако никаких медицинских деталей о характере заболевания не сохранилось. Не исключено, что это был не инсульт, а гипертонический криз, то есть резкое повышение кровяного давления, которое может сопровождаться спазмами сосудов головного мозга, временной потерей сознания и частичным временным параличом.

В Кремлевской больнице существовала «история болезни Сталина», в которую записывались данные о здоровье Генсека за многие годы. Любая больница имеет медицинское «досье» на каждого из своих постоянных пациентов, это обычная медицинская практика. Однако после ареста личного врача Сталина В. Н. Виноградова в 1952 г. все медицинские документы о Сталине были уничтожены по его же личному распоряжению. Сталин не хотел, чтобы объективные данные о состоянии его здоровья могли быть кому-либо известны.

Дочь Сталина Светлана в своих воспоминаниях пишет, что осенью 1945 года «отец заболел и болел долго и трудно»[8]. О характере заболевания Светлана ничего не знала, так как ей не разрешали ни посещать отца, ни звонить ему по телефону. Сталину нельзя было звонить больше месяца, и это породило слухи о том, что у него наблюдалась временная потеря речи.

Сталин выздоравливал от своего недуга в одном из санаториев Сочи. Он не звонил в Москву, но отправлял письма в Политбюро. При микроинсультах или гипертонических кризах больной обычно выздоравливает, но без полного восстановления работоспособности. Симптомы болезни проходят, но причины, ее вызвавшие, остаются. Больному поэтому рекомендуют изменить режим и уменьшить объем работы. Надежных медицинских средств для стабильного снижения кровяного давления в 1945 году еще не было. Врачи рекомендовали обычно отдых, а при бессонницах — снотворное. Снотворное Сталин не стал принимать, но объем своей работы уменьшил.

С 1946 года Сталин стал реже появляться в Кремле и не оставался там надолго. Часто посетители приглашались к нему лишь в 20, 21 или даже в 22 часа, и совещания продолжались не более 2–3 часов. Для решения текущих проблем посетителей иногда приглашали днем на дачу или вечером на обед. Был сокращен поток бумаг, которые требовали визы или подписи Сталина. По свидетельству дочери Светланы, Сталин после болезни в 1945 году большую часть времени проводил в лесном парке, в центре которого и была построена его кунцевская дача. В парке ему поставили несколько беседок со столиками. «Он целыми днями вот так перемещался по парку, ему несли туда бумаги, газеты, чай, в этом проявлялся его рационализм: последние годы ему хотелось здоровья, хотелось дольше жить»[9].

Осенью 1946 года Сталин, впервые с 1937 года, уехал отдыхать на юг. Отпуск был удлинен до трех месяцев и начался в Крыму. В 1949 году специально для Сталина был выстроен большой санаторный комплекс на берегу горного озера Рица в Абхазии. Сталин теперь мог несколько месяцев в году жить в горах, на высоте почти 1 ООО метров над уровнем моря.

Светлана последний раз приезжала к отцу на дачу в Кунцево 21 декабря 1952 года. Это был его официальный день рождения, ему исполнилось 73 года. «Он плохо выглядел в тот день. По-видимому, он чувствовал признаки болезни, может быть, гипертонии, так как неожиданно бросил курить и очень гордился этим — курил он, наверное, не меньше пятидесяти лет»[10].

Светлана обратила внимание и на то, что у отца изменился цвет лица. Обычно он всегда был бледен. Сейчас лицо стало красным. Светлана правильно предполагает, что это был признак сильно повышенного кровяного давления. Осмотров Сталина уже никто не проводил, его личный врач был в тюрьме.

Сталин бросил курить из-за симптома «нехватки воздуха для дыхания» и болей в легком. Это были признаки начинавшейся эмфиземы легких или хронического бронхита. Однако резкое прекращение курения у людей, ставших зависимыми от никотина, ведет к физиологическим и психологическим изменениям, продолжающимся несколько месяцев. Нарушения обмена веществ ведут к отложениям жира. Возникает усиление раздражимости, и появляется трудность концентрации внимания. Всегда худощавый, Сталин прибавил в весе именно в начале 1953 года. Увеличение веса, в свою очередь, ведет к повышению кровяного давления.

Процесс разрушения организма можно было замедлить условиями полного покоя и санаторного режима. Однако осенью и зимой 1952 года Сталин, впервые в послевоенный период, отказался от отпуска, несмотря на большую дополнительную рабочую нагрузку, которая была связана в октябре с организацией и проведением XIX съезда КПСС. Сразу после съезда, сформировавшего новую структуру партийного руководства, Сталин стал ускорять проведение двух обширных репрессивных кампаний, известных в последующем как «дело врачей-сионистов» и «мингрельское дело», завершение которых предполагало и новые изменения в высшем партийном и государственном руководстве. В ноябре и декабре 1952 года наиболее частыми посетителями кремлевского кабинета Сталина были министр госбезопасности С. Д. Игнатьев и его заместители С. А. Гоглидзе, В. С. Рясной и С. И. Огольцов.

В первой половине февраля 1953 года Сталин встречался с несколькими работниками госбезопасности по вопросам реорганизации зарубежной разведки. Среди вызванных к Сталину был генерал Павел Судоплатов, в то время заместитель начальника Первого (разведывательного) управления МГБ. В недавно изданных воспоминаниях Судоплатов пишет: «Я был очень возбужден, когда вошел в кабинет, но стоило мне посмотреть на Сталина, как это ощущение исчезло… Я увидел уставшего старика. Сталин очень изменился. Его волосы сильно поредели, и хотя он всегда говорил медленно, теперь он явно произносил слова как бы через силу, а паузы между словами были длиннее»[11].

1-2 марта 1953 года. Свидетельства очевидцев

В последний раз Сталин вел прием в своем кремлевском кабинете вечером 17 февраля 1953 года. С 20 часов до 20 часов 30 минут у него получила аудиенцию делегация из Индии во главе с послом Индии в СССР К. Меноном. В 22 часа 15 минут к нему пришли Булганин, Берия и Маленков, но с очень коротким визитом, продолжавшимся лишь 15 минут. 27 февраля 1953 года Сталин приезжал в Большой театр на балет «Лебединое озеро». 28 февраля, в субботу, Сталин приехал вечером в Кремль, но не для работы, а на просмотр кинофильма. В этот же вечер он пригласил на ужин в Кунцево своих наиболее частых посетителей: Хрущева, Булганина, Маленкова и Берию. Этот ужин начался около полуночи и закончился лишь к 4 часам утра в воскресенье 1 марта. По свидетельству Хрущева, Сталин во время ужина был в хорошем настроении и казался вполне здоровым.

В воскресенье 1 марта Хрущев ожидал нового приглашения от Сталина. Такие приглашения, именно в воскресенья, стали традицией, так как по воскресеньям, когда все отдыхали, Сталин страдал от одиночества. «Когда он просыпался, то сейчас же вызывал нас (четверку) по телефону, или приглашал в кино, или заводил какой-то разговор, который можно было решать в две минуты, а он его растягивал». Хрущев не стал даже есть дома днем: «…Целый день не обедал, думал, может быть, он позовет пораньше? Потом все же поел. Нет и нет звонка»[12].

Сын Хрущева, Сергей, в то время студент, живший с родителями, в своих воспоминаниях об отце подтверждает эту картину: «Отец не сомневался, что Сталин не выдержит одиночества выходного дня, затребует их к себе. Обедать отец не стал, пошел пройтись, наказав: если позвонят оттуда, его немедленно позвать… Звонка отец так и не дождался… Стало смеркаться. Он перекусил и засел за бумаги. Уже совсем вечером позвонил Маленков, сказал, что со Сталиным что-то случилось. Не мешкая, отец уехал»[13]. В Москве в конце февраля начинает смеркаться примерно в 17.30. Маленков звонил Хрущеву около 23 часов.

В воскресенье 1 марта в служебном помещении дачи, примыкавшем к комнатам, где жил Сталин, с 10 часов утра дежурили старший сотрудник для поручений при Сталине, подполковник МГБ Михаил Гаврилович Старостин, помощник коменданта дачи Петр Лозгачев и подавальщица-кастелянша Матрена Петровна Бутусова, о которой Хрущев пишет как о «преданной служанке Сталина, работавшей на даче много лет». Были здесь и другие сотрудники, повара, садовник, дежурный библиотекарь, все, к кому Сталин мог обратиться с той или иной просьбой.

Собственно охрана дачи, составлявшая особое подразделение МГБ, осуществляла охрану территории, подходы и подъезды к даче. Между двумя высокими глухими деревянными заборами высотой более трех метров вокруг всей территории дежурили патрули с собаками. Всю территорию окружали ров и колючая проволока. Возле ворот для въезда на территорию дачи была «дежурная» — помещение для старших офицеров охраны. Проверка приезжавших была очень тщательной. С Можайского шоссе недалеко от Поклонной горы был поворот к даче Сталина. Дорога здесь была перекрыта шлагбаумом, который дежурные офицеры охраны открывали только для правительственных машин. Вторая проверка была у ворот, третья — при входе на дачу. Здесь дежурил работник охраны в военной форме полковника государственной безопасности. К территории дачи примыкало двухэтажное здание, жилое помещение или казарма для рядовых охранников, рассчитанная примерно на сто солдат и офицеров.

Все комнаты дачи и ее дежурных помещений были связаны внутренней телефонной системой — домофоном. Аппараты домофона имелись во всех комнатах Сталина, даже в ванной и туалете. По домофону Сталин заказывал себе еду или чай, просил принести газеты, почту и т. д. Кроме домофона почти все комнаты, где мог находиться Сталин, имели телефоны правительственной связи и телефоны обычной московской коммутаторной сети.

В СССР более ста человек — члены Политбюро, наиболее важные члены правительства, министры МГБ и МВД, военный министр, начальник Генерального штаба, заведующие основными отделами ЦК КПСС, первые секретари обкомов и партийные лидеры республик, командующие пограничными военными округами, секретари ЦК КПСС и некоторые другие государственные и партийные деятели — были связаны между собой двумя или тремя линиями правительственной связи и могли звонить напрямую Сталину в случае срочной необходимости.

Без особой нужды Сталину, конечно, никто не звонил, и, судя по рассказам дежуривших на даче Старостина и Лозгачева, в воскресенье 1 марта телефонных звонков Сталину не было. Эдвард Радзинский записал рассказ Петра Лозгачева о последовательности событий этого дня. К 10 часам утра «прикрепленные» и обслуживающий персонал собрались на кухне, ожидая звонка от Сталина. Сталин обычно давал первые распоряжения между 10 и 11 часами утра. Завтрак в так называемую малую столовую Сталина относила Бутусова. 1 марта все было иначе. Рассказывает Лозгачев: «В 10 часов в его комнатах — нет движения. Но вот пробило 11 — нет, и в 12 тоже нет. Это уже было странно»[14].

Выражение «нет движения» отражает тот факт, что в комнатах Сталина в дополнение к телефонам была особая система сигнализации, позволявшая охране следить за тем, в какой из нескольких комнат находился Сталин в тот или иной момент.

В каждую дверь и в мягкую мебель были вделаны особые датчики. (После смерти Сталина, когда решался вопрос о возможном превращении дачи в Кунцеве в Музей И. В. Сталина, на дачу приехала группа сотрудников Института Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина. E. М. Золотухина, член этой группы, впоследствии вспоминала: «Из всей мягкой мебели торчали пружинки — остатки специальных датчиков, сигнализировавших охране, куда переместился Сталин»[15].)

Лозгачев продолжает свой рассказ: «Но уже час дня — и нет движения. И в два — нет движения в комнатах.

Ну, начинаем волноваться. В три, в четыре — нет движения… Мы сидим со Старостиным, и Старостин говорит: „Что-то недоброе, что делать будем?“… Действительно, что делать — идти к нему? В восемь вечера — ничего нет. Мы не знаем, что делать, в девять нету движения, в десять — нету».

Свидетельство Лозгачева подтверждается свидетельством Старостина, записанным в 1977 году бывшим охранником Сталина А. Т. Рыбиным. В 1953 году Рыбин уже не работал в охране Сталина, а был руководителем охраны Большого театра, это для МГБ также был объект правительственной охраны. Рыбин, находясь в отставке, по собственной инициативе также собирал свидетельства о смерти Сталина и о других событиях из жизни вождя. В 1995 году Рыбин опубликовал несколько брошюр, одна из которых посвящена событиям марта 1953 года. Свидетельствует Старостин: «В 22 часа я стал посылать Лозгачева к Сталину, так как нам было странно поведение Сталина. Лозгачев, наоборот, начал посылать меня к Сталину и сказал: „Ты самый старший здесь, тебе первому и надо заходить к Сталину“. Препирались меж собой долго, а время шло»[16]. Лозгачев, по более поздней записи Радзинского, повторяет эту картину: «Я говорю Старостину: „Иди ты, ты начальник охраны, ты должен забеспокоиться“. Он: „Я боюсь“. Я: „Ты боишься, а я герой, что ли, идти к нему?“ В это время почту привозят — пакет из ЦК. А почту передаем обычно мы. Точнее, я, почта — моя обязанность. Ну что ж… Да, надо мне идти»[17].

Эта картина, по-видимому, соответствующая действительности, совершенно противоестественна. Люди, которые при малейшем появлении каких-то оснований для беспокойства должны были рапортовать своим начальникам и принимать необходимые меры, ожидают часами, понимая, что что-то случилось. Боятся открыть дверь к Сталину, как будто там их ожидает вооруженная засада.

Помещение, в котором пререкались между собой Старостин и Лозгачев, находилось в особом служебном доме, соединенном с дачей Сталина коридором длиной около 25 метров. Двери, ведущие в жилую часть дачи, никогда не запирались. У Сталина с «прикрепленными» дежурными и с другими служащими дачи были простые и неформальные отношения. К вечеру 1 марта серьезно волновались уже весь обслуживающий персонал и вся охрана дачи, и это было естественно. Ненормальной была боязнь «прикрепленных» не только войти к Сталину, но даже позвонить ему по домофону. Дмитрий Волкогонов в краткой биографии Сталина, опубликованной в 1996 году, пытается объяснить страх «прикрепленных»: «…После полудня у обслуги появилась большая тревога. Однако без вызова никто не смел входить к вождю; так повелевала инструкция Берии»[18]. Такой инструкции для охраны быть не могло. Берия уже с 1946 года не был ни начальником, ни куратором МГБ. По линии правительства и Политбюро он контролировал лишь деятельность МВД.

Примерно в 22.30 Лозгачев с пакетом из ЦК вошел в комнаты, где жил Сталин. То, что он увидел в так называемой малой столовой, было описано в разных вариантах много раз, так как Лозгачев немного менял свои свидетельства в разговорах с разными людьми. Неизменным остается главное — Сталин лежал на полу возле стола. Он был в пижамных брюках, уже мокрых от непроизвольного выделения мочи, и в нижней рубашке. Несомненно было то, что он лежал так несколько часов и сильно озяб. На столе стояла бутылка с минеральной водой «боржоми» и стакан. Судя по всему, Сталин, встав с кровати, вошел в столовую, чтобы выпить воды. В этот момент и случился инсульт. По этой картине очевидно, что все это произошло утром, во всяком случае, до 11 часов. По домофону Лозгачев вызвал помощь. Прибежали Старостин, Туков, Бутусова. Вчетвером они перенесли Сталина в другую комнату, так называемый большой зал, где положили на диван и укрыли пледом. Сталин был парализован и не отвечал на вопросы, хотя глаза его были открыты.

В отношении последующих событий существуют свидетельства и Старостина, и Лозгачева. Свидетельство Старостина было записано Рыбиным в 1977 году, свидетельство Лозгачева — Радзинским в 1995 году. В основном они совпадают. Подполковник МГБ М. Старостин был старшим в группе охраны, и на него легла обязанность вызова помощи. По свидетельству Светланы Аллилуевой, беседовавшей в последующие дни с другими работниками обслуживающего персонала дачи, «вся взволновавшаяся происходящим прислуга требовала вызвать врача… высшие чины охраны решили звонить „по субординации“, известить сначала своих начальников и спросить, что делать»[19].

Старостин: «В первую очередь я позвонил Председателю МГБ С. Игнатьеву и доложил о состоянии Сталина. Игнатьев адресовал меня к Берии. Звоню, звоню Берии — никто не отвечает. Звоню Г. Маленкову и информирую о состоянии Сталина. Маленков что-то промычал в трубку и положил ее на рычаг. Минут через 30 позвонил Маленков и сказал: „Ищите Берию сами, я его не нашел“. Вскоре звонит Берия и говорит: „О болезни товарища Сталина никому не говорите и не звоните“. Положил трубку»[20].

По свидетельству Лозгачева, эти разговоры происходили между 22 и 23 часами вечера. «…Сижу рядом со Сталиным и считаю минуты своего дежурства. Полагал, что прибудут по указанию Берии и Маленкова врачи. Но их не было. Часы пробили 23 часа 1 марта, но глухая тишина. Смотрю на часы — стрелка показывает час ночи, два, три… Слышу, в 3 часа ночи 2 марта около дачи зашуршала машина. Я оживился, полагая, что сейчас я передам больного Сталина медицине. Но я жестоко ошибся. Появились соратники Сталина Берия и Маленков… Стали соратники поодаль от Сталина. Постояли. Берия, поблескивая пенсне, подошел ко мне поближе и произнес: „Лозгачев, что ты панику наводишь? Видишь, товарищ Сталин крепко спит. Его не тревожь и нас не беспокой“. Постояв, соратники повернулись и покинули больного»[21].

Ни Старостин, ни Лозгачев не упоминают о приезде Хрущева и Булганина. Это понятно, так как, приехав на дачу к Сталину намного раньше, Хрущев и Булганин вообще не входили в комнаты Сталина, а ограничились беседой с охранниками в дежурном помещении возле ворот. Здесь они поговорили с чекистами и уехали, не дав никаких указаний. Хрущев в своих воспоминаниях пишет, что Маленков позвонил ему о Сталине около полуночи, когда он уже лег спать. «Я сейчас же вызвал машину… Быстро оделся, приехал, все это заняло минут пятнадцать. Мы условились, что войдем не к Сталину, а к дежурным». Дежурные дали Хрущеву и Булганину общее описание событий дня и рассказали о состоянии Сталина. Хрущев продолжает: «Когда нам сказали, что произошел такой случай и теперь он как будто спит, мы посчитали, что неудобно нам появляться у него и фиксировать свое присутствие, раз он находится в столь неблаговидном положении. Мы разъехались по домам»[22].

Когда Хрущев пишет: «Мы условились, что войдем не к Сталину, а к дежурным», то имеется в виду, по-видимому, его договоренность не с Булганиным, с которым они приехали вместе, а с Маленковым. Маленков и Берия, почему-то задерживавшие свой приезд, хотели первыми осмотреть Сталина и принять решение о том, что нужно делать. Но делать ничего не стали, во всяком случае в отношении Сталина.

Продолжает свидетельствовать Лозгачев: «Снова я остался один возле Сталина. Пробило на стенных часах 4–5—6—7–8, никто не появляется возле Сталина… Это была ужасная ночь в моей жизни… В 8.30 приехал Хрущев и сказал: „Скоро к товарищу Сталину приедут врачи“. Действительно, около 9 часов утра прибыли врачи, среди которых был терапевт Лукомский. Приступили к осмотру больного»[23].

Приезд врачей был результатом повторных звонков Старостина Маленкову и Берии примерно в 7 часов утра. Им самим никто не звонил и не спрашивал о состоянии Сталина. Но они боялись ответственности и понимали, что если Сталин умрет, то вина за задержку с вызовом врачей будет возложена на них. Все другие служащие дачи уже давно требовали немедленного вызова врачей, главное здание Кремлевской больницы находилось поблизости от дачи. По свидетельству Светланы Аллилуевой, «обслуга и охрана, взбунтовавшись, требовали немедленного вызова врачей». Узнав о появлении Берии и его заявлении, что «ничего не случилось, он спит», «охрана дачи и вся обслуга теперь уже не на шутку разъярились»[24].

Хрущев, как это видно из его воспоминаний и воспоминаний его сына, в первый раз поехал на дачу Сталина около полуночи. Сергей Хрущев продолжает: «Некоторое удивление вызвало скорое возвращение отца, он отсутствовал часа полтора-два. Однако вопросов никто не задавал, он молча поднялся в спальню и вновь углубился в свои бумаги… Как он уехал вторично, я уже не слышал, наверное, лег спать. На этот раз отец не возвращался долго, до самого утра»[25]. Куда уехал Хрущев вторично, также неясно, так как, по свидетельству самого Хрущева, он уехал из дома уже утром после нового звонка от Маленкова. Спать Хрущев в ту ночь не ложился. Очевидно, что не ложились спать и остальные члены «четверки».

1-2 марта 1953 года. Дополнительные детали

Из рассказов «прикрепленных» дежурных Сталина Хрущеву и Булганину, приехавшим на «ближнюю» дачу вскоре после полуночи, было совершенно ясно, что у Сталина произошел инсульт, или «удар», как тогда это называли. Это было очевидным и для Маленкова и Берии после телефонных звонков Старостина.

То, что Сталин лежал раздетый много часов, был парализован и не мог говорить, было более чем достаточно, чтобы сделать необходимые заключения. Поэтому отказ Хрущева и Булганина пойти к Сталину и поговорить с Лозгачевым и Старостиным и заявления Берии о том, что «Сталин спит», и его более раннее заявление о том, чтобы о болезни Сталина «никому не говорить и не топить», не имеют никаких оправданий с точки зрения оказания помощи больному. Критическое положение Сталина было очевидным, и задержка с вызовом врачей имела другие цели. Вызов врачей означал широкую огласку болезни Сталина. Партийным лидерам нужен был какой-то срок, чтобы прежде всего договориться между собой о распределении власти и о реорганизации руководства страной. Не исключено, что они ждали, что инсульт, безусловно серьезный, может быстро закончиться смертью Сталина. Скоропостижная смерть вождя была для них предпочтительнее той ситуации долгой неопределенности, которая возникла в 1922 году после инсульта и паралича у Ленина. Длительная болезнь не давала возможности для той реорганизации руководства, которую они хотели осуществить.

Врачам начали звонить около 7 часов утра 2 марта. Ни Хрущев, ни Маленков, безусловно, не знали, каких именно врачей следует вызывать. Поэтому был вызван министр здравоохранения А. Третьяков, и уже он принимал решение о составе первого консилиума. Утром 2 марта о болезни Сталина сообщили также Ворошилову и Кагановичу, а немного позже дочери Сталина Светлане и сыну Василию.

Охрана дачи Сталина, так же как и Кремля, подчинялась в этот период не Берии, как часто пишут, а министру МГБ С. Д. Игнатьеву. Игнатьев, в свою очередь, подчинялся лично Сталину. Сталин всегда напрямую руководил всеми репрессивными органами еще с конца 1920-х годов, после смерти Дзержинского.

Бездейственное ожидание Старостина и Лозгачева у дверей в комнаты Сталина с 10.30 утра до 22.30 вечера лишено элементарного смысла и маловероятно. Хрущев, как видно из его собственных воспоминаний и воспоминаний его сына, также сильно беспокоился по поводу отсутствия ожидавшихся им звонков с «ближней» дачи. Безусловно, что звонков от Сталина ждали и другие его соратники, прежде всего Берия, Маленков и Булганин. Личная канцелярия Сталина в Кремле продолжала работать и в воскресенье. Многолетний начальник канцелярии, так называемого Особого сектора, А. Н. Поскребышев был отстранен от должности еще в декабре 1952 года. Временным руководителем канцелярии Сталина был заместитель Поскребышева С. Чернуха. При той известной всем крайней нетерпеливости, которой отличались прежде всего Хрущев и Берия, трудно представить, что ни тот, ни другой не позвонили на дачу Сталина, чтобы узнать, какая там обстановка. То, что ни Старостин, ни Лозгачев не вспоминают о подобных звонках, не свидетельствует о том, что их не было. Партийные лидеры могли звонить старшим дежурным собственной охраны дачи, а не «прикрепленным». Они могли также звонить Сталину по прямому телефону, так называемой кремлевской вертушке. Трубку телефона в этом случае должен поднимать сам Сталин. Но Сталин не отвечал на телефонные звонки.

Начальником всей охранной службы МГБ и одновременно начальником охраны Сталина был в это время по совместительству министр МГБ Семен Денисович Игнатьев. При возникновении каких-либо необычных ситуаций дежурные охраны Сталина должны были рапортовать именно ему и подчиняться его указаниям. Игнатьев стал начальником управления охраны МГБ после смещения в мае 1952 года с этого поста генерала Николая Власика, многолетнего начальника личной охраны Сталина. Некоторые биографы Сталина связывают смещение Власика с заговором Берии. Власик был отправлен на должность заместителя начальника одного из лагерей в Свердловской области и там арестован.

Эдвард Радзинский, высказавший гипотезу о том, что Сталин мог быть отравлен по директиве Берии в ночь на 1 марта одним из дежуривших «прикрепленных» И. В. Хрусталевым, обосновывает свое предположение именно арестом Власика: «После ареста Власика Берия, конечно же, завербовал кадры в оставшейся без надзора охране. Он должен был использовать последний шанс выжить»[26]. Это предположение весьма произвольно. Причин для отстранения Власика было очень много. Его арест мог быть произведен только по личной директиве Сталина. Реализацию директивы Сталина мог произвести только Игнатьев, а не Берия. Возможность отравления Сталина Хрусталевым, к которому Сталин относился особенно дружески, совершенно невероятна.

Сталин знал Власика еще с периода Гражданской войны и вполне ему доверял. С 1934 года Власик стал начальником личной охраны Сталина, а с 1946 года начальником всей охранной службы МГБ. Ему, таким образом, подчинялась и охрана других членов Политбюро и правительства. На этом посту Власик был личным осведомителем Сталина. Но эту роль он выполнял все менее и менее добросовестно, так как коррумпированность Власика сделала его возможным объектом шантажа. Сталин, безусловно, потерял доверие к Власику, и арест его не был совершенно необоснованным. После смерти Сталина и после ареста Берии в июне 1953 года Власик не был освобожден. Его судили в 1955 году. Отстранение Власика в 1952 году, а затем и смещение начальника личной канцелярии Сталина Поскребышева не увеличивало, а уменьшало возможность для Берии получать информацию о том, что конкретно планируется Сталиным по линии МГБ и в каком состоянии находятся следственные действия по «делу врачей» и по «мингрельскому делу». Ключевой фигурой для осуществления Сталиным этих крупных репрессивных кампаний стал с середины 1952 года именно С. Д. Игнатьев. При формировании Президиума ЦК КПСС после XIX съезда КПСС Сталин ввел Игнатьева в состав Президиума. Но, помимо всех этих высоких постов, именно Игнатьев был в начале 1953 года начальником Управления по охране МГБ и начальником личной охраны Сталина. Именно Игнатьеву позвонил Старостин. Однако Игнатьев получал с дачи рапорты и от более высоких по званию работников собственно охраны, сформированной в спецподразделение МГБ.

В 1934 году, когда дача Сталина была построена, она находилась за пределами Москвы, в густом смешанном лесу, вблизи села Волынское. В 1953 году этот подмосковный район Кунцево был уже близким пригородом Москвы. Сталин на даче вел достаточно активный образ жизни. Он мог, надев теплый тулуп и валенки, выйти на прогулку зимой. Иногда катался на санях, запряженных лошадью, по кольцевой дороге между двумя заборами. Мог распорядиться и о том, чтобы затопили русскую баню. План на текущий день, включая и обеды с приглашенными, Сталин составлял не накануне, а утром текущего дня. Он часто посещал оранжереи и теплицы, имевшиеся на даче. Также он неожиданно мог принять решение о посещении театра или кинозала в Кремле. Каждое из этих мероприятий требовало разного обеспечения охраной. При этом Сталин не любил, когда охранники находились близко от него.

В системе охранной службы МГБ дача в Кунцеве была приоритетным объектом. Поэтому Игнатьев, бывший в этот период начальником охранной службы и МГБ, и Сталина, получал регулярные рапорты с дачи о планах Сталина и принимал в связи с этим необходимые меры. Воскресенье 1 марта не могло быть исключением. Игнатьеву, безусловно, позвонили с дачи, что распорядок дня Сталина изменился в связи с тем, что он не встал утром, как обычно, и не дает никаких распоряжений. Этот звонок поступил, очевидно, от старшего офицера дежурной охраны. После этого Игнатьев не мог не звонить снова, чтобы контролировать ситуацию.

Можно предположить, что Игнатьев по своим собственным каналам связи с дачей Сталина знал раньше других о том, что Сталин 1 марта не встал, как обычно, и не отвечает ни по одному из телефонов срочной правительственной связи. Причины этого для Игнатьева могли быть ясными. Но поднимать тревогу и вызывать врачей, что он вполне мог сделать и без указаний от Берии, было для Игнатьева нелегко. Ему нужно было прежде всего обеспечить собственную безопасность, спасти свою жизнь. Решение Бюро Президиума ЦК КПСС в ноябре 1952 года, определявшее систему руководства страной в отсутствие Сталина (тогда это решение принималось на случай отъезда Сталина в отпуск), предусматривало поочередность председательства. В этот период власть Сталина в основном реализовывалась через правительство. Пост Генерального секретаря был упразднен. Заседания правительства при отсутствии Сталина должны были вести поочередно Л. П. Берия, А. М. Первухин и М. 3. Сабуров. Берия был первым, и Игнатьев был бы его первой жертвой. Маленков был первым в списках альтернативных председателей Бюро Президиума и Секретариата, и именно этот дуумвират, при внезапно замолчавших телефонах Сталина, получал власть в стране до созыва Президиума ЦК КПСС. Задержка сообщения о болезни или, может быть, и смерти Сталина была поэтому в интересах Игнатьева и его возможных союзников, а не в интересах Берии и Маленкова.

После смерти Сталина Игнатьев, потерявший пост министра МГБ, в связи с возвышением Берии тоже получал повышение, пост секретаря ЦК КПСС с функциями контроля за органами государственной безопасности и внутренних дел. Несколько попыток Берии добиться исключения Игнатьева из КПСС и предания его суду за преступления по «делу врачей» остались безрезультатными. «Дело врачей» было прекращено не Берией, а самим Игнатьевым днем 1 марта 1953 года, в то время, когда Старостин и Лозгачев беспокоились о том, что в комнатах Сталина «нет движения».

1-2 марта 1953 года. Внезапный конец «дела врачей»

«Дело врачей» и «дело грузин-мингрелов» готовились для судебных заседаний, которые ожидались в марте. Хотя по «делу мингрелов» было арестовано больше людей, чем по «делу врачей», оно имело все же лишь местное значение, и суд по нему планировался в Тбилиси. Берия тоже был мингрел, и большинство арестованных в Грузии работников были его выдвиженцами. Завершение этого дела было бы концом карьеры Берии. Иллюзий на этот счет не было ни у кого. «Дело врачей» имело значительно более широкий международный аспект и антиамериканский характер. Завершение этого дела приговором и казнями авторитетных медиков неизбежно породило бы в СССР небывалую антисемитскую кампанию. Некоторые авторы связывают «дело врачей» с намерением Сталина спровоцировать новую мировую войну. Никаких фактов в пользу такой теории, однако, не существует.

Обычно считается, что «дело врачей» было начато письмом врача-кардиолога Кремлевской больницы Лидии Феодосьевны Тимашук о неправильном лечении члена Политбюро А. А. Жданова. Это не совсем верно. Хрущев в своем секретном докладе на XX съезде КПСС в феврале 1956 года намеренно грубо исказил существо всей этой проблемы. «Давайте также вспомним, — заявил Хрущев, — „дело врачей-вредителей“ (оживление в зале). На самом деле не было никакого „дела“, кроме заявления женщины-врача Тимашук, на которую, по всей вероятности, кто-то повлиял или же просто приказал (кстати, она была неофициальным сотрудником органов государственной безопасности) написать письмо Сталину, в котором она заявляла, что врачи якобы применяли недозволенные методы. Для Сталина было достаточно такого письма, чтобы прийти к немедленному заключению, что в Советском Союзе имеются врачи-вредители. Он дал указание арестовать группу видных советских медицинских специалистов»[27].

В действительности все обстояло иначе. Письмо Тимашук, адресованное не Сталину, а начальнику управления охраны МГБ Власику, было написано 29 августа 1948 года. Оно касалось диагноза, поставленного накануне Жданову, и было вполне обоснованным, учитывая то, что Жданов был тогда еще жив. История этого письма была очень простой. 28 августа 1948 года у Жданова, отдыхавшего тогда в санатории ЦК ВКП(б) на Валдае, произошел сердечный приступ. Ранее, в конце 1941 года, у Жданова случился инфаркт, и его проблемы с сердцем не были новыми. Тимашук срочно вызвали из Москвы для снятия кардиограммы и установления диагноза. Предварительный диагноз, поставленный другими врачами, определил лишь сердечную недостаточность. Электрокардиограмма, сделанная Тимашук, объективно указывала на обширный инфаркт и определяла его локализацию. Этот диагноз предполагал строгий постельный режим. Однако главные врачи Кремлевской больницы, профессора П. И. Егоров, В. Н. Виноградов, В. X. Василенко и лечащий врач Жданова Г. И. Майоров отказались признать диагноз Тимашук и изменить режим больного, разрешавший ему прогулки, посещение кино и т. д. Тимашук писала, что ее диагноз обоснован, прилагала копию электрокардиограммы. Диагноз Тимашук не был зафиксирован в истории болезни. Через два дня, 31 августа 1948 года, встав с кровати для посещения туалета, Жданов умер. Результаты вскрытия подтвердили диагноз Тимашук, но не были включены в официальное коммюнике о болезни и смерти Жданова. Тимашук в этом медицинском конфликте была безусловно права. Другие врачи совершили ошибку. Никаких немедленных заключений Сталин не делал, и неизвестно даже, знал ли он в 1948 году о письме Тимашук или нет. В некоторых исследованиях «дела врачей» утверждается, что Власик был смещен в 1952 году именно за «сокрытие письма Тимашук»[28]. Все врачи, о которых пишет Тимашук, были русскими. Никакой «сионистский заговор» на основании этого письма не просматривался.

Общий «сионистский заговор» против партийного руководства СССР был спроектирован именно Сталиным еще с начала 1948 года как продолжение кампании против «космополитов», начатой в 1946 году. В связи с этой антисемитской кампанией еще в 1948 году были арестованы десятки людей и почти все члены антифашистского комитета советских евреев, включая члена этого комитета — жену Молотова, Полину Жемчужину-Молотову. По особому сценарию, составленному Сталиным, был умерщвлен во время визита в Минск знаменитый артист Соломон Михоэлс. Этим убийством, совершенным в январе 1948 года, оформленным как автомобильная авария, руководили лично заместитель министра МГБ Сергей Огольцов и министр государственной безопасности Белоруссии Лаврентий Цанава.

Антисемитская кампания продолжалась в течение всего периода 1948–1952 годов, включая в себя все новые и новые «заговоры». Даже в следствии по «делу грузин-мингрелов», начатому позже, некоторых обвиняемых заставляли давать показания о том, что Берия скрывает свое еврейское происхождение. Фабрикацию огромного американо-сионистского заговора органы МГБ начали еще под руководством министра В. С. Абакумова, назначенного на этот пост в 1946 году. Хотя Сталин подчинил Абакумова лично себе, он не был уверен, что Абакумов как профессиональный чекист не имеет секретных связей с Берией. В июле 1951 года был арестован и сам Абакумов, которого обвиняли в том, что у него в центральном аппарате МГБ много евреев на руководящих должностях. Новым министром государственной безопасности был назначен Игнатьев, профессиональный партийный работник, заведовавший в тот период отделом руководящих партийных работников ЦК ВКП(б). Назначением Игнатьева Сталин отрывал МГБ от влияния Берии, хотя весь профессиональный кадровый состав МГБ сохранялся. Игнатьев произвел в составе МГБ лишь небольшие перемены.

Именно в этот период начало формироваться и «дело врачей», но уже с сионистским уклоном. Были арестованы врачи-евреи Кремлевской больницы, один из которых, М. С. Вовси, был братом Соломона Михоэлса. Все «дело» было сфабриковано крайне грубо и основано на «показаниях» врача Я. Г. Этингера, который умер от пыток и поэтому не смог бы подтвердить своих показаний на суде.

Объединение всех антисемитских дел, начатых раньше, с «делом врачей» было осуществлено лишь в январе 1953 года, после публикации в «Правде» 13 января «Хроники ТАСС» о раскрытии органами государственной безопасности «террористической группы, врачей, ставившей своей целью, путем вредительского лечения, сократить жизнь активным деятелям Советского Союза». В этой «Хронике» назывались имена врачей-евреев, завербованных якобы Международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт». Но поскольку среди арестованных врачей были и русские, причем знаменитые, то их причислили к другим организациям. Личный врач Сталина В. Н. Виноградов и начальник лечебного управления Кремля П. И. Егоров, как было сказано, «оказались давнишними агентами английской разведки».

Эти совершенно фантастические обвинения послужили началом исключительной, даже истерической кампании в прессе, особенно в «Правде». Каждый день в центральных газетах публиковались те или иные материалы о подрывной деятельности в СССР американской, британской, израильской и других секретных служб. Контуры начинающегося погрома были очевидными и вызывали беспокойство во всем мире. Однако воскресенье 1 марта 1953 года было последним днем этой антисемитской и антизападной кампании. В «Правде» в этот день можно было прочесть о «засылке в СССР шпионов, диверсантов, вредителей и убийц», о том, что «сионистские организации используются дли шпионско-диверсионной деятельности», о шпионско-диверсионной деятельности еврейской организации «Джойнт». Но в понедельник, 2 марта 1953 года, ни «Правда», ни другие центральные газеты уже не публиковали никаких антиамериканских и антисионистских материалов. Не было таких публикаций и и последующие дни. Антисемитская кампания прекратилась.

Центральные газеты СССР готовились в набор вечером предшествующего дня. Редактор подписывал макет после просмотра всего текста цензором, и ночью матрицы набора рассылались специальными самолетами в другие столицы республик и в крупные города, где такие газеты, как «Правда» и «Известия» выходили и доставлялись подписчикам лишь на несколько часов позже, чем в Москве. В Москве тиражи газет были готовы к 6 часам утра и разносились почтальонами подписчикам с утренней почтой. В этих условиях директива о прекращении антисемитской и антиамериканской кампаний, привязанных к ожидавшемуся вскоре процессу, должна была поступить и в редакции газет, и в универсальную цензуру, Главлит, днем 1 марта. Аналогичная директива должна была поступить государственным радиостанциям и телевидению. По существу, не только редакции «Правды» и «Известий», но и редакции всех средств массовой информации, лекторы и пропагандисты всех уровней должны были получить необходимые инструкции. Такая внезапная остановка уже набравшей силу обширной пропагандистской кампании могла быть осуществлена лишь одной службой — Управлением (отделом) агитации и пропаганды ЦК КПСС, тем самым агитпропом, который до этого управлял этой кампанией и координировал её.

Абдурахман Авторханов, один из первых авторов теории убийства Сталина Берией, тоже обратил внимание на прекращение антисемитской кампании в газетах, вышедших в СССР в понедельник 2 марта. Но для Авторханова этот факт стал главным косвенным доказательством убийства Сталина в ночь на 1 марта и того, что в этом заговоре принимала участие вся четверка лидеров, приглашенных на последний «сталинский обед». «Уже 1 марта фактически власть была в руках „четверки“, — предполагает Авторханов. — Объективное доказательство этому — внезапное прекращение 1–2 марта кампании в „Правде“ против „врагов народа“»[29].

Авторханов прав, что 1 марта произошли изменения государственной и партийной политики, отразившиеся на содержании всей прессы уже 2 марта. Однако прямого выхода на всю прессу не было ни у Берии, ни у Хрущева. Общую директиву агитпропу ЦК КПСС мог дать лишь секретарь ЦК по идеологии М. А. Суслов, а общую директиву всей цензуре — министр госбезопасности С. Д. Игнатьев.

Цензура в СССР действовала как система запрещения публикации сведений, составляющих государственную тайну, и постоянно обновляемые списки запрещаемых тем и сведений составлялись органами госбезопасности с участием того же агитпропа. Обойти Суслова и Игнатьева для общей директивы в прессу и цензуру было невозможно. Но каждый из них подчинялся лично Сталину.

Главным редактором «Правды» в ноябре 1952 года был назначен Д. Т. Шепилов, в прошлом близкий Жданову человек. В 1950 году Шепилов, после завершения «ленинградского дела», был снят со всех постов по распоряжению Маленкова. Он был без работы несколько месяцев и также ожидал ареста. Шепилов вернулся в аппарат ЦК по инициативе Сталина. Сталин готовил реорганизацию идеологической системы СССР и стремился выдвинуть в руководстве КПСС прежде всего марксистски образованных идеологов и подчинить идеологическому центру управленцев-администраторов, к которым он относил все свое ближайшее окружение. (Маленков, поняв этот общий замысел, распорядился срочно оборудовать в своем главном кабинете в здании ЦК на Старой площади новые книжные полки, на которых были выставлены около 700 томов книг по философии, политэкономии и истории.)

Кто именно остановил антисемитскую кампанию по «делу врачей» в прессе 1 марта 1953 года, остается пока неизвестным. Шепилов в посмертно опубликованных воспоминаниях полностью обходит этот вопрос, хотя ему как редактору «Правды» такая директива должна была поступить в первую очередь. Можно, однако, не сомневаться в том, что прекращение пропагандистской кампании неизбежно было связано и с прекращением подготовки самого судебного процесса по «делу врачей». Директиву об этом мог дать только Игнатьев.

С. Д. Игнатьев. Организатор террора, сохранивший свою жизнь

Министр МГБ С. Д. Игнатьев несколько раз вызывался к Сталину в Кремль в ноябре-декабре 1952 года. Возможно, что он также приглашался к Сталину и на дачу, где беседы с посетителями имели более конфиденциальный характер и проходили без свидетелей. 3 ноября 1952 года вместе с Игнатьевым к Сталину были приглашены первые заместители Игнатьева Сергей Гоглидзе, Василий Рясной и начальник следственного отдела МГБ Михаил Рюмин. Беседа Сталина с чекистами продолжалась почти два часа. По свидетельству Судоплатова, возглавлявшего в то время один из отделов МГБ, Сталин отнесся очень критически к тому сценарию «заговора», который подготовил Рюмин, считая его примитивным и неубедительным. По личному распоряжению Сталина Рюмин был смещен и уволен в запас 14 ноября 1952 года[30]. Составление нового сценария Сталин взял на себя. Все евреи-чекисты, работавшие в центральном аппарате МГБ, около тридцати человек, были арестованы. Именно в эту волну арестов попал в лубянскую тюрьму сын первого главы РСФСР Якова Свердлова, полковник МГБ Андрей Свердлов. «Заговор» врачей-евреев на второй стадии должен был вырасти в более общий «сионистский заговор». Общее руководство этого разросшегося до огромных масштабов погрома осуществляли Игнатьев и его заместители С. А. Гоглидзе, С. И. Огольцов и В. С. Рясной, в то время как следствие по этому делу возглавил новый начальник следственного отдела МГБ H. М. Княхин, бывший до этого заместителем Рюмина.

1 марта 1953 года следствие по «сионистскому заговору» начало рассыпаться. 5 марта 1953 года МГБ и МВД были объединены в единое министерство, главой которого был назначен Берия. Первой была освобождена из заключения уже в день похорон Сталина жена Молотова Полина Жемчужина. Затем реабилитировали и освободили арестованных врачей. Вслед за ними освобождали и других, но одновременно арестовывали организаторов этой фальсифицированной кампании. Были, в частности, арестованы Рюмин и Огольцов.

По опубликованным недавно документам о деятельности Берии видно, что каждый такой арест требовал санкции Президиума ЦК КПСС[31]. В объяснительной записке в Президиум ЦК КПСС о «деле врачей» Берия настаивал также на привлечении к уголовной ответственности Игнатьева и Рясного как виновных в нарушениях законности и «фабрикации» ложных обвинений. Однако Президиум ЦК КПСС по причинам, которые никогда не объяснялись, не дал санкции на арест Игнатьева и Рясного. Игнатьев был все же освобожден с поста секретаря ЦК КПСС. Ему было предложено «представить в Президиум ЦК КПСС объяснения о допущении МГБ грубейших извращений советских законов и фальсификации следственных материалов». Какие объяснения дал Игнатьев, остается неизвестным. Его обвинили по партийной линии даже не в «ошибках», а в «потере бдительности». Он получил пост первого секретаря Башкирского обкома КПСС, а через два года стал первым секретарем Татарского обкома КПСС[32]. Игнатьев был избран делегатом XX съезда КПСС и помогал Хрущеву в подготовке доклада о «культе личности». В этом докладе Хрущев представил Игнатьева как жертву Сталина, а не как исполнителя его воли. Игнатьев умер в возрасте 79 лет, получив к своему 70-летию в 1974 году очередной орден. Такое отношение к Игнатьеву, не пострадавшему ни в одной из партийных «чисток», говорит о том, что ему покровительствовал не только Хрущев, но и Суслов.

Первый заместитель Игнатьева В. С. Рясной в 1943–1946 годах работал вместе с Хрущевым на Украине. Рясной был наркомом НКВД Украины. В 1954 году его назначили на пост начальника Управления МВД Московской области, а впоследствии, с 1956 года, он работал начальником разных крупных строительств. Наиболее загадочной оказалась судьба Огольцова. После докладной записки Берии в Президиум ЦК КПСС в апреле 1953 года об обстоятельствах убийства Михоэлса в 1948 году он был арестован. Но в августе 1953 года Огольцов, вместе с оперативными работниками, участвовавшими в этой «ликвидации», был освобожден и отправлен на пенсию. Защита Хрущевым принципов «социалистической законности» оказалась весьма избирательной.

Такая необычная забота Хрущева и других членов нового партийного руководства по отношению к некоторым организаторам последней, наиболее опасной и жестокой волны сталинского террора вряд ли объясняется гуманными соображениями. Более вероятным может быть предположение о том, что в критический день 1 марта 1953 года они, первыми оценив правильно причины «телефонного» молчания Сталина и «отсутствия движения» в его жилых комнатах, информировали о своих выводах прежде всего Хрущева и Булганина для решения вопроса о власти и Суслова — для решения вопроса об окончании кампании антисионистской пропаганды. В этот день в руках Игнатьева и в системе МГБ была сконцентрирована еще огромная «силовая» власть. Вместе с властью Булганина, военного министра СССР, Хрущев мог в конечном распределении власти обеспечить себе положение лидера КПСС. Если бы Маленков и Берия были первыми из тех соратников Сталина, которые принимали решения о проектах реорганизаций, то на основе уже имевшегося с ноября 1952 года документа Бюро Президиума ЦК КПСС о руководстве страной в отсутствие Сталина Маленков взял бы под свой личный контроль весь партийный аппарат, а Берия был бы назначен исполняющим обязанности Председателя Совета Министров СССР. Третьим по влиянию человеком в стране, уже по инициативе Маленкова и Берии, стал бы Молотов. Хрущев в этот период не воспринимался ни в народе, ни в партии как возможный преемник Сталина. Булганин был вообще не слишком популярен, особенно среди военных. Но инициатива первых решений оказалась именно у них и подкреплялась МГБ и армией.

2 марта 1953 года. Два заговора

Хрущев и Булганин, прибыв на дачу Сталина где-то около полуночи 1 марта, провели там час-полтора, ограничившись беседой в основном с руководством охраны в дежурном помещении возле массивных ворот. До самой дачи от этого помещения было не очень далеко, но дача от ворот не была видна. Асфальтовая дорога к ней шла через густой лесной массив, и для подъезда к даче нужно было сделать еще один резкий поворот. Этот поворот и создавал тот шум от колес машины, который слышали и «прикрепленные» дежурные, и охранники самой дачи. Все окна дачи были наглухо зашторены, и свет в комнатах не был виден снаружи. Эти меры безопасности были введены самим Сталиным. Хрущев и Булганин решили не входить к Сталину. Им было уже известно, что Сталин парализован и не реагирует на вопросы. Но лично убедиться в этом они почему-то не хотели. Объяснение Хрущева, что они не хотели «смущать» Сталина, совершенно несерьезно. Можно предположить, что они приехали на дачу в Кунцево и оставались там в помещении охраны МГБ просто потому, что им были нужны надежные телефоны экстренной правительственной связи и безопасное помещение для согласования между собой определенных мероприятий. Отсюда они могли спокойно разговаривать и с Игнатьевым, которому охрана дачи подчинялась непосредственно. Когда Хрущев свидетельствовал: «Мы условились, что войдем не к Сталину, а к дежурным», то это могло также означать и договоренность с Игнатьевым. В Москву 2 марта 1953 года по приказу Булганина были «для сохранения порядка» скрытно введены несколько элитных подразделений Московского гарнизона. Министерство обороны и Генеральный штаб также должны были получить необходимые инструкции, связанные с недееспособностью Председателя Совета Министров и Верховного Главнокомандующего.

В последние годы правления Сталина даже члены Политбюро были уверены в том, что их домашние телефоны и квартиры прослушиваются органами безопасности. Поэтому сугубо конфиденциальные беседы между собой все, даже высшие чиновники, старались вести за пределами собственных стен. Нельзя исключить и того, что Игнатьев как начальник охранной службы МГБ и одновременно начальник всей охраны Сталина и Кремля также прибыл на дачу в Кунцево. Между полуночью и двумя часами утра 2 марта 1953 года на даче Сталина под защитой охраны и в присутствии Хрущева и Булганина (и возможно, также и Игнатьева) решались какие-то важные вопросы, которые и до настоящего времени остаются неизвестными. Берия понял это, но значительно позже. Именно этим можно объяснить не понятные для других неожиданные репрессии, которые обрушились именно на работников охраны дачи Сталина после 5 марта. По свидетельству Светланы Аллилуевой, весь персонал дачи Сталина был уволен через несколько дней после его смерти по приказу Берии. «Людей, прослуживших здесь по десять-пятнадцать лет не за страх, а за совесть, вышвыривали на улицу. Их разогнали всех, кого куда: многих офицеров из охраны послали в другие города. Двое застрелились в те же дни. Люди не понимали ничего, не понимали, в чем их вина? Почему на них так ополчились?»[33]

Маленков и Берия также получили сообщение с дачи о болезни Сталина около 23 часов 1 марта. Но не исключено, что Берия узнал об этом позже всех, где-то около полуночи. Как уже упоминалось, Старостин, позвонивший Берии после звонка Игнатьеву, не нашел его по тем номерам правительственной связи, которые были на даче. Не нашел Берию и Маленков. Через 30 минут (!) он позвонил Старостину и сказал: «Ищите Берию сами, я его не нашел». Но «вскоре» Берия все же нашелся и позвонил Старостину. Возможно, что это было уже после полуночи. Маленкову и Берии потребовалось еще три часа, чтобы приехать на дачу. Оба были явно растеряны. Свидетельствует Лозгачев: «Берия нахально прошагал в зал к больному Сталину, у Маленкова скрипели новые ботинки, он их снял и взял под мышку. Зашел к Сталину в одних носках»[34]. Эта картина не исключает того, что Маленков действительно думал, что Сталин спит, и не хотел его потревожить. Именно здесь Берия сказал Лозгачеву, что «Сталин крепко спит». Третий из находившихся на даче «прикрепленных», Василий Михайлович Туков, дополнил рассказ: «Берия вышел и стал бранить Старостина. Он не говорил, а кричал: „Я с вами расправлюсь. Кто вас поставил к товарищу Сталину? Дураки из дураков“. С ревом и вышел с дачи. 2-й секретарь ЦК ВКП(б) Г. Маленков засеменил за Берией, и машина отчалила от дачи»[35]. Бурное поведение Берии в этот день отметили все: врачи, Светлана, охранники. Берия был сверхвозбужден, проявляя то радость, то торжество, то страх и всегда нетерпение. Он почти всем угрожал и создавал впечатление, что именно он является теперь главным.

Хрущев второй раз уехал из дома ночью, когда его семья уже спала. Он поехал, по-видимому, в Кремль на совещание с возвратившимися с дачи Сталина Маленковым и Берией. Нужно было решать вопросы власти и проблему вызова врачей. Вызов врачей сильно запаздывал. Но ответственность за эту задержку, виновниками которой были, безусловно, «прикрепленные» к Сталину Старостин и Лозгачев и в еще большей степени Игнатьев, ложилась теперь только на Берию. Именно его заявление о том, что умирающий Сталин просто «крепко спит», вошло во все биографии Сталина в последние двадцать пять лет.

Первые решения о характере раздела власти принимали, по-видимому, ночью 2 марта Хрущев и Булганин с участием Игнатьева и Суслова. Это обеспечило Игнатьеву новый пост в Секретариате ЦК КПСС, а Суслову сохранение контроля за идеологической империей КПСС. Никто из этой группы не мог рассчитывать на высший пост в стране, которым в это время считался пост главы правительства. Маленков по своему положению был «вторым», но именно в партийном руководстве. Первыми заместителями Председателя Совета Министров были Булганин и Берия. Основное беспокойство мог вызвать на этом ночном совещании именно Берия. Его безусловно выдающиеся организаторские способности в сочетании с безграничным властолюбием создавали опасность новой диктатуры. Игнатьев и Суслов в случае выдвижения Берии на пост премьера могли опасаться за собственную жизнь. Решение о выдвижении на пост главы правительства именно Маленкова было, очевидно, неизбежным компромиссом. Берия с этим мог согласиться, так как он, по существу, «управлял» Маленковым. Вряд ли Хрущев и Булганин проявили инициативу в ликвидации нового расширенного Президиума ЦК КПСС, состоявшего из 25 человек, избранного по списку Сталина в октябре 1952 года. Это было коллективным решением старых членов Политбюро.

XIX съезд КПСС создал по предложению Сталина новую структуру партийного руководства. Политбюро было заменено расширенным Президиумом ЦК КПСС, в который входили 25 членов и 11 кандидатов. Но для оперативного руководства страной Сталин, также неожиданно, предложил создать узкое Бюро Президиума из 9 человек, в которое не вошли Молотов и Микоян. После съезда Бюро Президиума заседало в кабинете Сталина в Кремле только два раза, 31 октября и 22 ноября 1952 года, но ни на одном из этих заседаний не присутствовал Ворошилов, который был членом Бюро. Сталин его просто игнорировал. Однако Бюро не было легитимным органом руководства. В новом Уставе КПСС существование Бюро Президиума не было предусмотрено. При публикации решений Пленума ЦК КПСС от 16 октября 1952 года, на котором были созданы и Президиум ЦК, и Бюро Президиума, сообщалось лишь о создании Президиума и о его составе, но не о Бюро, о существовании которого к марту 1953 года почти никто ничего не знал. Его решения не публиковались и не рассылались по инстанциям. Было непонятно, существует ли этот узкий орган оперативного руководства или нет и каково распределение функций у его членов. Для легитимной реорганизации правительства, которую хотели осуществить Маленков и Берия, было необходимо решение Пленума ЦК КПСС. Но проект такого решения было необходимо предлагать от имени Президиума ЦК КПСС, так как функции прежнего Политбюро перешли к Президиуму, а не к Бюро Президиума. Но собирать полный состав Президиума, который еще ни разу не заседал, ни Берия, ни Маленков не хотели. Это означало бы легализацию этого органа власти. Берия и Маленков намеревались ликвидировать созданный Сталиным Президиум ЦК.

К утру 2 марта новый директивный орган партийного руководства был сформирован, и члены его собрались в кабинете Сталина в Кремле. Дежурные секретари Сталина были на месте и продолжали, как обычно, записывать в журнал посетителей кабинета всех входящих. Первым в 10.40 вошел Берия. Рассаживались вдоль стола, как обычно, оставив стул Сталина свободным. Официального председателя не было. На заседании присутствовали все члены Бюро Президиума и члены бывшего Политбюро: Молотов, Микоян и Шверник, которых Сталин не включил в состав узкого руководства. Был приглашен также М. Ф. Шкирятов, председатель Центральной контрольной комиссии КПСС. Заседание продолжалось всего 20 минут, и повестка его неизвестна. Можно предположить, что решался лишь один вопрос — самоутверждение. Вечером того же дня новый орган власти собрался снова. На этот раз заседание длилось ровно час, с 20.25 до 21.25. Решались, по-видимому, несколько проблем: ликвидация созданного на XIX съезде КПСС расширенного Президиума ЦК, реорганизация правительства и созыв пленума ЦК КПСС на 5 марта 1953 года. Полный Пленум ЦК и ЦК КПСС, в который входили около 300 человек, невозможно было созвать в течение одного-двух дней. 5 марта была, очевидно, ближайшая реальная дата, и она не была связана с ходом болезни Сталина.

Второе заседание «руководства» вечером 2 марта вел Берия, вошедший в кабинет Сталина первым. Но конкретного распределения портфелей на этом заседании, очевидно, еще не было. Лечение Сталина было только начато, и вопрос о характере смены власти мог обсуждаться лишь как сугубо предварительный. На заседание был приглашен министр здравоохранения Л. Ф. Третьяков, который, несомненно, дал прогноз заболевания, крайне пессимистический. Но он вряд ли мог в этот день предсказать, сколько времени продлится заболевание.

2-5 марта 1953 года. Политика и медицина. Смерть Сталина

Первую группу врачей, прибывших к больному Сталину утром 2 марта 1953 года, возглавлял министр здравоохранения А. Ф. Третьяков. В эту группу входили профессор П. Е. Лукомский, главный терапевт Министерства здравоохранения, профессора-невропатологи Р. А. Ткачев и И. Н. Филимонов и терапевт В. И. Иванов-Незнамов. Диагноз был установлен быстро и без разногласий — массивное кровоизлияние в мозг, в левое полушарие, на почве гипертонии и атеросклероза мозговых артерий. Кровяное давление у больного в лежачем положении было 220/110, на опасном уровне даже для более молодого человека. Врачей информировали о том, что инсульт с потерей сознания и параличом произошел у Сталина в ночь на 2 марта и что еще вечером 1 марта Сталин, как обычно, работал у себя в кабинете.

Для врачей сочинили ложную «легенду», зная, по-видимому, что эта «легенда» будет впоследствии передана и журналистам. По этой «легенде»: «Дежурный офицер из охраны еще в 3 часа ночи 2 марта видел Сталина за столом (офицер смотрел в замочную скважину). Все время и дальше горел свет, но так было заведено. Сталин спал в другой комнате, в кабинете был диван, на котором он часто отдыхал. Утром в седьмом часу охранник вновь посмотрел в скважину и увидел Сталина распростертым на полу между столом и диваном. Он был без сознания. Больного положили на диван, на котором он и пролежал в дальнейшем все время…»[36] Врачи попросили срочно привезти медицинские документы Сталина из Кремлевской больницы, историю болезни, в существовании которой никто, естественно, не сомневался. Но никаких документов о прежних заболеваниях Сталина найти не удалось. На всей даче не нашлось самых примитивных лекарств. Среди многочисленной обслуги не было даже медицинской сестры. «Хотя бы медсестру завели под видом одной из горничных или врача под видом одного из полковников, — воскликнул один из удивленных врачей во время консилиума, — ведь человеку 73 года!» С каких пор у Сталина была гипертония, тоже никто не знал.

В течение всего дня 2 марта прибывали все новые и новые медицинские светила из Академии медицинских наук, а к вечеру даже группа по реанимации. Но возможности медицины для больного в таком состоянии были ограничены. Главные мероприятия были направлены на то, чтобы снизить кровяное давление и стимулировать работу сердца. Берия и Маленков поставили для врачей нелепые условия — каждая лечебная процедура, которую предлагали врачи, должна быть доложена дежурным членам партийного руководства и одобрена ими. На утро 3 марта был назначен расширенный консилиум, который по требованию Маленкова должен был дать официальный прогноз. Маленков, по-видимому, торопился с партийными реорганизациями, и не вызывавший сомнений, но все же формальный прогноз оправдывал для него какие-то срочные решения. Заключение консилиума было единодушным: смерть неизбежна, и речь идет скорее о днях, чем о неделях. После заключения консилиума всем членам ЦК КПСС был направлен срочный вызов — прибыть в Москву для обсуждения необходимых мер, связанных с неизбежностью смерти главы государства.

То, что реорганизация политической власти уже произошла, было очевидно: к постели больного Сталина допускались только члены Политбюро, существовавшего до XIX съезда КПСС. Никто из новых членов Президиума ЦК КПСС не вызывался на дачу Сталина. По свидетельству профессора А. Л. Мясникова, участника консилиума, вызванного к больному Сталину вечером 2 марта и оставшегося на даче до конца, в посещениях больного Сталина соблюдалась та же иерархия. Чаще всего приходили Маленков и Берия, всегда вдвоем, за ними следовали Ворошилов и Каганович. Третьей группой были Булганин и Хрущев и за ними Микоян и Молотов. Молотов приезжал редко, так как сам в это время был нездоров, у него было послегриппозное воспаление легких.

Многочисленные спекуляции биографов и родственников Сталина на том, что Сталина можно было бы спасти, если бы врачи прибыли к нему днем 1 марта, сразу после кровоизлияния, вряд ли обоснованны. Мозговое кровоизлияние было очень обширным. Даже в настоящее время такого рода инсульты приводят к летальному исходу. Более раннее применение медицинских процедур и средств реанимации, тогда только экспериментальных, могло продлить агонию, но не спасти жизнь. Рискованные хирургические вмешательства для удалении сгустка крови из мозга применяются лишь для относительно молодых людей.

Заседание руководства КПСС было назначено на 20 часов 5 марта 1953 года, и это не было связано с конкретным состоянием Сталина. В этот день его состояние было тяжелым и ухудшалось, но в 8 часов вечера он был еще жив. Однако для реорганизации руководства страной был созван не пленум ЦК КПСС, где могли возникнуть проблемы с объяснениями по поводу ликвидации созданного на XIX съезде КПСС именно по инициативе Сталина расширенного Президиума ЦК КПСС, а более обширное заседание пленума Центрального Комитета КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР.

На этом заседании присутствовало около 300 партийных и государственных работников. Заседание проходило в Свердловском зале Кремля. Почти все вызванные на это историческое заседание пришли за 30–40 минут до его начала, но сидели молча. Никто между собой не переговаривался. Никто не знал точной повестки дня, как и того, что Сталин находится на даче в Кунцеве, а не здесь рядом, в Кремле, в своей квартире, как сообщалось в первом бюллетене о его болезни, опубликованном лишь накануне, 4 марта. Ровно в 20 часов из задних дверей Свердловского зала вошли и сели за стол не 25 человек, выбранных в Президиум при Сталине, а только те, кто состоял при Сталине в Бюро Президиума, и Молотов и Микоян. Константин Симонов, бывший тогда кандидатом в члены ЦК КПСС, так сформулировал свое впечатление: «Вышло и село за стол прежнее Политбюро, к которому добавились Первухин и Сабуров»[37]. Один из более поздних комментаторов этого заседания, историк Н. Барсуков, первым ознакомившийся в 1989 году в секретных архивах с протоколом, так комментирует его работу: «Он [Сталин] альтернативу своей власти мог видеть в коллективности руководства, тем самым пытаясь предупредить и возможные узурпаторские попытки кого-либо из „соратников“. Отсюда и 36 членов и кандидатов в члены Президиума ЦК, из которых „старая гвардия“ составляла явное меньшинство, не более трети.

Однако с XIX съезда КПСС до кончины Сталина прошло слишком мало времени, чтобы новый состав партийного руководства мог сплотиться и укрепиться. И потому так легко и быстро, прямо в день смерти Сталина, его ближайшие соратники восстановили свое господство в руководстве партией и страной. Это свидетельствует, что они тщательно готовились к такому повороту событий. Вывести в одночасье 22 человека из Президиума без предварительного сговора невозможно. Провести акцию надо было немедленно, воспользовавшись шоковым состоянием. В качестве оправдания такой меры ссылались на чрезвычайные обстоятельства, необходимость высокой оперативности, укрепления авторитета власти. Расчет был точным. У гроба „великого вождя“ никто из новых членов партийного руководства, естественно, не решился вступить в борьбу за власть. Не было у них и никакой возможности обменяться мнениями по этому вопросу. „Операция“ прошла без осложнений»[38].

Заседание продолжалось всего 40 минут, но его решения считались окончательными и для партийных, и для государственных инстанций. Председательствовал на заседании Хрущев, инициатива основных перемен с памятного дня 1 марта принадлежала именно ему. Сначала собравшиеся заслушали краткое сообщение министра здравоохранения Третьякова, чтобы не было сомнений в неизбежности исхода болезни. Вторым с краткой речью выступил Маленков, который напоминал собравшимся о необходимости «сплоченности руководства». Затем Хрущев предоставил слово Берии о кандидатуре Председателя Совета Министров СССР. От имени Бюро Президиума Берия предложил на этот пост Маленкова. На отдельное голосование это предложение не ставилось — его утвердили возгласами с мест: «Правильно! Утвердить». Затем уже Маленков предложил собравшимся обширную программу реорганизаций, состоявшую из 17 пунктов. Главным из них было сокращение Президиума ЦК КПСС (для большей оперативности в руководстве) до 11 членов. Сталин был еще жив, и поэтому его включили в состав нового Президиума. Первыми заместителями Председателя Совета Министров СССР были назначены Берия, Молотов, Булганин и Каганович. Ворошилов сменил Шверника на посту Председателя Президиума Верховного Сонета СССР. МГБ и МВД объединялись в одно общее министерство, во главе которого был поставлен Берия.

Положение самого Хрущева в этой реорганизации не выглядело как повышение. Он сохранил пост секретаря ЦК КПСС, но потерял пост первого секретаря Московского комитета КПСС. В списке членов нового Президиума ЦК КПСС, составленном, как было тогда принято, не по алфавиту, а по рангу, Хрущев стоял шестым, после Сталина, Маленкова, Берии, Молотова и Ворошилова. Булганин был отодвинут на седьмое место. Все члены нового Президиума ЦК КПСС, кроме Хрущева, вошли также и в особый орган — Президиум Совета Министров СССР.

По характеру реорганизаций было очевидно, что центр власти в стране передвигается из ЦК КПСС к Совету Министров. На заседаниях Президиума ЦК КПСС до конца 1953 года председательствовал также Маленков, сохранивший свой пост Секретаря ЦК КПСС.

Эти решения были восприняты вполне однозначно — новым лидером страны, политическим наследником Сталина стал Маленков. Возвращение Берии к руководству и государственной безопасностью, и всей военной и полувоенной системой МВД было для Хрущева и Булганина поражением. Но предотвратить этого они не смогли. Компенсацией этому было усиление Министерства обороны СССР. Пункт шестой реорганизации подтверждал назначение Маршала Советского Союза тов. Булганина Н. А. военным министром СССР и первыми заместителями военного министра СССР — Маршала Советского Союза тов. Василевского А. М. и Маршала Советского Союза тов. Жукова Г. К.[39]

Прений по предложениям не было. По свидетельству Симонова, на лицах членов президиума заседания была не скорбь, а скорее облегчение. «Было такое ощущение, что вот там, в президиуме, люди освободились от чего-то давившего на них, связывавшего их»[40].

В 20.40 Хрущев объявил совместное заседание закрытым. Члены вновь избранного Президиума ЦК КПСС заспешили на дачу в Кунцево. Они успели вовремя. Примерно через полчаса после их прибытия, в 21 час 50 минут, врачи констатировали смерть Сталина. Они вошли в комнату, где умирал Сталин, лишь после констатации смерти и простояли в молчании возле покойного вождя около 20 минут. Затем все уехали в Кремль, где, опять в кабинете Сталина, члены партийного и государственного руководства должны были решать срочные проблемы. Началась новая историческая эпоха. В последний раз восемь старых членов сталинского Политбюро пришли в кремлевский кабинет Сталина в ночь с 9 на 10 марта 1953 года после похорон. Первым вошел в кабинет Маленков, за ним проследовал Берия. Хрущев был последним.

Секретный наследник Сталина

Завещание Сталина

Историки хорошо знают тех ближайших соратников Сталина, которых он не хотел оставлять своими политическими наследниками. Эти люди были уничтожены в разные периоды сталинского правления. Историкам, однако, до сих пор неизвестно, каких партийных и государственных лидеров Сталин готовил себе на смену, безусловно, рассчитывая, что они сохранят и культ Сталина, и созданную Сталиным советскую империю.

Ленин, как известно, составил во время своей болезни документ, который можно назвать «политическим завещанием». Однако, дав своим ближайшим ученикам и соратникам политические и деловые характеристики, Ленин так и не смог выделить среди них кого-либо одного, которого он представлял как нового вождя ВКП(б). «Завещание» Ленина было составлено для будущего партийного съезда, а не для Центрального Комитета ВКП(б). Это определялось тем, что выдвижение преемника Ленина не было, в случае его смерти, срочной задачей. В течение всего 1923 года Ленин уже не управлял партией и государством. Поэтому никаких срочных реорганизаций после смерти Ленина не требовалось. Новый вождь постепенно выдвигался партийной элитой не на основе революционных заслуг, близости к Ленину или особых личных способностей, а на основе защищаемой им программы.

Если бы партийные верхи стремились к международному расширению революционного процесса, к быстрому триумфу марксизма не только в России, но и в большей части Европы и Азии, то на этой волне вождем, безусловно, стал бы Троцкий. Но партийная элита хотела стабильности и построения социализма в одной стране, в которой она уже стояла у власти. Эту политику в максимальной степени олицетворял Сталин. Сталин не был узурпатором власти. К роли диктатора он шел достаточно медленно, с 1923 года до конца 1929 года. Это определялось тем, что Сталин мог увеличивать свою власть лишь одновременно с аккумуляцией своего авторитета, культа своей личности.

Ленин не был диктатором, он был вождем. Его власть определялась его авторитетом, ореолом политической «гениальности». Эта гениальность как бы сливалась с гениальностью Маркса и выражалась не в простом захвате власти в одной стране, а в повороте всего исторического развития человечества к новой эпохе, предсказанной учением марксизма. Власть Ленина опиралась на победу Октябрьской революции, главным стратегом и организатором которой был именно он.

Сталин после смерти Ленина стал «первым среди равных», но не вождем просто потому, что у него к этому времени не было никаких достижений, которые можно было бы охарактеризовать как исторические. Новая экономическая политика 1920-х годов была популярной и очень успешной. Но она развивала страну и улучшала жизнь людей стихийно, в большей степени благодаря капиталистическим рыночным законам спроса и предложения, а не в результате социалистических принципов плановой экономики. Сталин стал реальным вождем страны в результате именно им организованной новой «революции сверху», коллективизации сельского хозяйства СССР в 1929–1931 годах, с одновременной ликвидацией нэпа и началом первой пятилетки социалистической индустриализации. Победа в войне с Германией в 1941–1945 годах сделала Сталина вождем не только Советского Союза, но и всего огромного блока социалистических стран, своеобразной коммунистической империи, протянувшейся от «Берлина до Пекина».

Между тем вблизи Сталина среди его «верных соратников» не было ни одного действительно яркого, талантливого и даже просто хорошо образованного человека. Старея и, безусловно, чувствуя приближение конца, о котором он говорил все чаще и чаще, Сталин не мог, по примеру Ленина, готовить для «посмертного» съезда партии подробные характеристики положительных и отрицательных качеств своих ближайших соратников. У четырех наиболее близких к Сталину в 1952 году партийных лидеров — Маленкова, Берии, Хрущева и Булганина — не было никаких выдающихся достоинств. Их авторитет определялся лишь их близостью к Сталину, а не собственными возможностями. Сталин не смог бы даже написать в своем возможном «завещании», кто из известных членов Политбюро является наиболее образованным марксистом-ленинистом, так как теоретически мыслящих людей в сталинском Политбюро вообще не было. Среди рядовых партийцев и в широких слоях народа общепризнанным преемником Сталина и в 1952 году все еще считался Молотов. Почти никто не знал, что Молотов уже давно потерял свое влияние и не выполнял ни в партии, ни в государственном аппарате каких-либо важных функций. Не было широко известно и то, что жена Молотова Полина Жемчужина была обвинена в «связях с сионизмом», «измене Родине» и арестована. Освобождение Молотова с поста министра иностранных дел в 1949 году было, по существу, началом его опалы.

Не имея преемника, Сталин, безусловно, понимал, что «коллективное руководство», которое останется после его возможной смерти, будет еще менее устойчивым, чем то, которое осталось после смерти Ленина. Тогда, в 1924 году, противоречия между ближайшими соратниками умершего вождя основывались на каких-то принципиальных политических разногласиях. Между соратниками самого Сталина не было политической борьбы, а лишь соперничество за власть и влияние, поощрявшееся самим Сталиным.

Между тем проблема преемственности в руководстве страной приобретала все большую актуальность. Формальные заседания полного состава Политбюро собирались в 1950 году только шесть раз, в 1951 году пять раз и лишь четыре раза в 1952 году. Продолжительность отъездов Сталина на юг для отдыха и лечения все время увеличивалась. В 1949 году Сталин провел на юге на разных дачах три месяца. В 1950 году он не появлялся в своем кремлевском кабинете пять месяцев, с начала августа до конца декабря. В 1951 году его «отпуск» начался 9 августа и закончился только 12 февраля 1952 года, растянувшись на шесть месяцев[41].

В июне 1952 года Сталин сообщил своим соратникам о решении собрать XIX съезд ВКП(б). По Уставу партии съезды должны были собираться каждые три года. Но хотя последний съезд состоялся в марте 1939 года, решение Сталина застало других партийных лидеров врасплох. Съезд был намечен на октябрь. Хрущев пишет в своих воспоминаниях, что в течение некоторого времени после этого решения Сталин не сообщал ничего об организации съезда и о том, будет ли он сам выступать с отчетным докладом[42]. Было очевидно, что Сталину слишком трудно произнести многочасовой отчетный доклад самому, но для партии было важно узнать, кому именно будет поручена эта задача. Не исключалось, однако, что Сталин может стать автором доклада, который будет распространен среди делегатов в письменном виде. В конечном итоге Сталин решил иначе. Подготовка отчетного доклада была поручена Маленкову. Доклад об изменениях в Уставе партии предстояло сделать Хрущеву. Доклад о предложениях Политбюро по переработке Программы партии был возложен на Кагановича. Последний доклад о новом пятилетием плане развития экономики предстояло подготовить Михаилу Сабурову, Председателю Госплана СССР.

Непосредственно перед началом работы XIX съезда ВКП(б) «Правда» опубликовала несколько статей Сталина под общим названием «Экономические проблемы социализма». На основе этих статей была также начата подготовка учебника политэкономии социализма. Съезд партии, на котором сам Сталин уже не был в состоянии выступить с традиционным отчетным докладом, воспринимался немалым числом вдумчивых людей как «завещательный». Статьи Сталина по экономике социализма были объявлены «программными» для построения коммунизма. Выбор основных докладчиков определял, как было логично предположить, расстановку сил в руководстве страны на ближайший период. Общее политическое руководство партией возлагалось на Маленкова. Организационная работа партийного аппарата передавалась Хрущеву. Каганович как старый революционер, работавший еще с Лениным, был символом преемственности в формулировании главных целей ВКП(б). Сабуров, не бывший в 1952 году даже членом Центрального Комитета ВКП(б), был представителем новой технократии в правительстве. Все, конечно, понимали, что за каждым из этих четырех докладов в действительности стоит Сталин. Тексты докладов готовились специальными комиссиями и просматривались и правились Сталиным в большей мере, чем самими докладчиками.

Особое значение, как и на всех прежних съездах, имел выбор нового состава Центрального Комитета ВКП(б). С 1939 года, когда состоялся XVIII съезд ВКП(б), число членов партии в СССР увеличилось втрое, достигнув почти семи миллионов человек. Соответственно увеличивался и состав Центрального Комитета, в который избирались 125 членов и 111 кандидатов. Название партии по предложению Сталина было изменено. Из партии «большевиков» она стала Коммунистической партией Советского Союза. Из структуры руководящих органов партии в новом Уставе КПСС исчезло ставшее привычным Политбюро. Его заменял новый орган — Президиум ЦК КПСС, число членов которого не было определено. Состав этого Президиума также не обсуждался перед съездом.

Никто не догадывался, что в этих, как казалось, чисто протокольных формальностях, по существу, и состоял скрытый план Сталина по радикальному изменению руководства партией и страной. Свое политическое завещание Сталин решил осуществить самолично. Он хотел выдвинуть на всесоюзную и международную арену новых людей, прежде всего таких, которые берегли бы и развивали культ Сталина в той же мере, как и он сам после смерти Ленина берег и развивал культ Ленина. Пока еще тайное намерение Сталина состояло в том, чтобы сохранить в истории «великую эпоху Сталина».

Начало реализации завещания Сталина

5 октября 1952 года XIX съезд ВКП(б) открыл Молотов. Широкие массы людей не должны были знать о действительной расстановке сил в высшем руководстве. Закрывал съезд Ворошилов. Именно эти члены Политбюро имели самый длительный после Сталина партийный стаж (Молотов с 1906 года, Ворошилов с 1903 года), и именно это определяло процедурные формальности.

В работе съезда, открытого для гостей и прессы, нужно было демонстрировать полное единство. Все члены Политбюро, даже Алексей Косыгин, о котором давно не упоминалось в прессе, появились в первый вечер в президиуме съезда. В отчете о первом дне съезда, напечатанном в газетах на следующее утро, сообщалось: «…Появление на трибуне товарища Сталина и его верных соратников тт. Молотова, Маленкова, Ворошилова, Булганина, Берии, Кагановича, Хрущева, Андреева, Микояна, Косыгина делегаты встречают долгими аплодисментами». Порядок имен в этом списке соответствовал по традиции того времени относительному рангу каждого члена Политбюро. Это было известно и делегатам съезда, и западным аналитикам. Поэтому многие среди них не могли не обратить внимание на тот неожиданный факт, что Берия был сдвинут со своего обычного третьего места на пятое. До этого в списках Политбюро он всегда шел сразу за Маленковым. Сейчас его опередили Ворошилов и Булганин.

Еще более показательным по отношению к Берии был тот факт, что при избрании нового, значительно расширенного Центрального Комитета, уже КПСС, а не ВКП(б), в его состав не вошли близкие друзья и сотрудники Берии Всеволод Меркулов и Владимир Деканозов, бывшие членами ЦК ВКП(б) прежнего состава. Меркулов и Деканозов стали друзьями Берии еще в бакинской технической школе в 1915–1916 годах, в юношеские годы, и шли за ним и вместе с ним в течение 35 лет, обычно в ранге его первых заместителей. В 1940–1941 годах Владимир Деканозов был послом СССР в Германии, а Всеволод Меркулов первым заместителем наркома НКВД. В 1952 году Меркулов занимал пост министра государственного контроля СССР, а Деканозов был министром МВД Грузинской ССР. Эти изменения говорили о снижении власти Берии. Однако на съезде ему было предоставлено слово для выступления. На положении Берии, безусловно, отражался тот факт, что в октябре 1952 года подходило к концу следствие по так называемому «грузинскому делу», по которому в Грузии было арестовано в 1951 году много государственных и партийных работников, в основном среди мингрелов и выдвиженцев Берии. Им инкриминировались взятки, сепаратизм и стремление к отделению Грузии от СССР.

Новый Центральный Комитет КПСС собрался на свое первое заседание 16 октября 1952 года для выбора исполнительных органов. Предстояло избрание секретарей ЦК, председателя Комиссии партийного контроля и Президиума ЦК, заменявшего привычные Политбюро и Оргбюро. Председательствовавший на пленуме ЦК Маленков предоставил первое слово Сталину. Выступление Сталина продолжалось, неожиданно для членов ЦК, почти полтора часа. Говорил он ясно, сурово, без всяких листков, явно хорошо подготовленный. Ни стенограммы, ни протокола этого заседания не велось, либо они были впоследствии уничтожены. Воспроизвести основные положения речи Сталина можно в настоящее время лишь по воспоминаниям участников этого пленума. Об этой речи подробно вспоминают Н. С. Хрущев, Дмитрий Шепилов и писатель Константин Симонов, избранный на съезде кандидатом в члены ЦК КПСС. Как писатель, Симонов дает наиболее образное и близкое к реальности описание, отмечая, что завещательный характер этой речи не вызывал сомнений: «Главное в его речи сводилось к тому (если не текстуально, то по ходу мысли), что он стар, приближается время, когда другим придется продолжать делать то, что он делал, что обстановка в мире сложная и борьба с капиталистическим лагерем предстоит тяжелая и что самое опасное в этой борьбе дрогнуть, испугаться, отступить, капитулировать. Это и было самым главным, что он хотел не просто сказать, а внедрить в присутствующих, что, в свою очередь, было связано с темою собственной старости и возможного ухода из жизни.

…Главной особенностью речи Сталина было то, что он не счел нужным говорить вообще о мужестве или страхе, решимости и капитулянтстве. Все, что он говорил об этом, он привязал конкретно к двум членам Политбюро, сидевшим здесь же, в этом зале, за его спиною, в двух метрах от него, к людям, о которых я, например, меньше всего ожидал услышать то, что говорил о них Сталин.

Сначала со всем этим синодиком обвинений и подозрений, обвинений в нестойкости, в нетвердости, подозрений в трусости, капитулянтстве, он обрушился на Молотова. Это было настолько неожиданно, что я сначала не поверил своим ушам, подумал, что ослышался или не понял. Оказалось, что это именно так…

При всем гневе Сталина, иногда отдававшем даже невоздержанностью, в том, что он говорил, была свойственная ему железная конструкция. Такая же конструкция была и у следующей части его речи, посвященной Микояну, более короткой, но по каким-то своим оттенкам, пожалуй, еще более злой и неуважительной…

Не знаю, почему Сталин выбрал в своей последней речи на пленуме ЦК как два главных объекта недоверия именно Молотова и Микояна. То, что он явно хотел скомпрометировать их обоих, принизить, лишить ореола одних из первых после него самого исторических фигур, было несомненно…

Почему-то он не желал, чтобы Молотов после него, случись что-то с ним, остался первой фигурой в государстве и в партии. И речь его окончательно исключала такую возможность…»[43]

По свидетельству Шепилова, «Сталин с презрительной миной говорил о том, что Молотов запуган американским империализмом, что, будучи в США, он слал оттуда панические телеграммы, что такой руководитель не заслуживает доверия, что он не может состоять в руководящем ядре партии… В таком же тоне Сталин выразил политическое недоверие Микояну и Ворошилову»[44]. Член ЦК КПСС Л. Н. Ефремов, также оставивший воспоминания об этом пленуме, сообщал о том, что одно из обвинений Сталина Молотову касалось того, что именно Молотов как министр иностранных дел СССР дал согласие послу Великобритании на издание в СССР на русском языке некоторых британских журналов и газет.

Сталин также обвинял Молотова в том, что многие детали, даже секретных заседаний Политбюро, он рассказывал своей жене Полине Жемчужиной: «Получается, что какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова Жемчужиной и ее друзьями. А ее окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо»[45]. К этому времени Жемчужина была в заключении, осужденная по делу Еврейского антифашистского комитета, который был обвинен в работе на Израиль.

Сталин не подвергал критике других членов Политбюро и не давал им каких-либо характеристик. Среди них никто, кроме Маленкова, не рассматривался как возможный преемник Сталина. Каганович, в условиях уже широко развернувшейся антисемитской кампании, не мог претендовать на высший пост в стране. Хрущева не только Сталин, но и члены ЦК КПСС никогда не рассматривали как серьезного претендента на власть.

Однако для проверки намерений и амбиций Маленкова Сталин приготовил особый достаточно сложный маневр. В 1951–1952 годах Сталин уже не руководил работой Секретариата ЦК ВКП(б). Эту работу выполнял Маленков. Должность Генерального секретаря была неофициально ликвидирована, но Сталин все еще был Секретарем ЦК, наряду с другими. Свою власть Сталин осуществлял прежде всего как Председатель Совета Министров СССР и как Председатель Политбюро. На заседаниях Секретариата председательствовал Маленков. Он был, таким образом, вторым человеком в партии. Однако Сталин знал ограниченные возможности Маленкова. По свидетельству Хрущева, Сталин часто говорил, что Маленков — это человек, который ходит «на чужом поводке». «…Это писарь. Резолюцию он напишет быстро, не всегда сам, но сорганизует людей. Это он сделает быстрее и лучше других, а на какие-нибудь самостоятельные мысли и самостоятельную инициативу он не способен»[46].

В своей речи Сталин, ссылаясь на старость, сказал, что ему уже трудно совмещать пост Председателя Совета Министров и Секретаря ЦК. Он готов остаться в правительстве и в Президиуме ЦК, но от поста Генсека просит его освободить. Председательствовавший на пленуме Маленков должен был поставить эту просьбу Сталина на обсуждение. Константин Симонов как новичок в ЦК, считавший просьбу Сталина вполне понятной, свидетельствует в своих мемуарах о том, какой эффект произвело именно это заявление Сталина на Маленкова: «…На лице Маленкова я увидел ужасное выражение — не то чтоб испуга, нет, не испуга, — а выражение, которое может быть у человека, яснее всех других или яснее, во всяком случае, многих других осознавшего ту смертельную опасность, которая нависла у всех над головами и которую еще не осознали другие: нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина, нельзя соглашаться, чтобы он сложил с себя вот это одно, последнее из трех своих полномочий, нельзя. Лицо Маленкова, его жесты, его выразительно воздетые руки были прямой мольбой ко всем присутствующим немедленно и решительно отказать Сталину в его просьбе. И тогда, заглушая раздавшиеся уже и из-за спины Сталина слова: „Нет, просим остаться!“, или что-то в этом духе, зал загудел словами: „Нет! Нельзя! Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!“»

Столь спонтанная и бурная реакция зала на просьбу Сталина, по-видимому, спасла Маленкова. Константин Симонов пишет: «Когда зал загудел и закричал, что Сталин должен остаться на посту Генерального секретаря и вести Секретариат ЦК, лицо Маленкова, я хорошо помню это, было лицом человека, которого только что миновала прямая, реальная смертельная опасность, почувствуй Сталин, что там сзади, за его спиной, или впереди, перед его глазами, есть сторонники того, чтобы удовлетворить его просьбу, думаю, первый, кто ответил бы за это головой, был бы Маленков»[47].

Только теперь, когда пленум ЦК в едином порыве отверг просьбу Сталина о замене его на посту Генерального секретаря, Сталин, вынув из кармана лист бумаги, зачитал приготовленный им заранее список членов и кандидатов нового Президиума ЦК КПСС. Этот список, состоявший из 25 членов и 11 кандидатов Президиума, был встречен с облегчением в зале и с растерянностью в президиуме заседания. Список утвердили без обсуждения. Порядок имен в списке шел уже не по рангу, а по алфавиту. Из прежнего Политбюро в состав нового Президиума вошли лишь девять человек. А. А. Андреев был исключен без объяснения причин. А. Н. Косыгин был понижен в кандидаты Президиума. Молотов и Микоян были оставлены в списке, и это все восприняли с удовлетворением. Но при столь большом числе новых членов высшего руководства партии удаление из Президиума нескольких старых членов было облегчено и могло произойти очень скоро. Секретариат ЦК КПСС также был расширен вдвое.

Хрущев в своих воспоминаниях так описывает впечатление своих коллег от этих неожиданных перемен: «Когда пленум завершился, мы все в президиуме обменялись взглядами. Что случилось? Кто составил этот список? Сталин сам не мог знать всех этих людей, которых он только что назначил. Он не мог составить такой список самостоятельно. Я признаюсь, что подумал, что это Маленков приготовил список нового Президиума, но не сказал нам об этом. Позднее я спросил его об этом. Но он тоже был удивлен: „Клянусь, что я абсолютно никакого отношения к этому не имею. Сталин даже не спрашивал моего совета или мнения о возможном составе Президиума“. Это заявление Маленкова делало проблему более загадочной. Я не мог представить, что Берия был к этому причастен, так как в новом Президиуме были люди, которых Берия никогда не мог бы рекомендовать Сталину. Молотов и Микоян также не могли иметь к этому отношения. Булганин тоже не знал ничего об этом списке… Некоторые люди в списке были малоизвестны в партии, и Сталин, без сомнения, не имел представления о том, кто они такие»[48].

Дополнительно к Президиуму ЦК Сталин утвердил на этом пленуме и небольшое Бюро Президиума, орган, не предусмотренный Уставом КПСС. В Бюро вошли некоторые из его близких соратников, но между ними не были распределены сферы ответственности, как это делалось между членами Политбюро. Более того, о существовании этого Бюро не упоминалось ни в отчетах съезда, ни в сообщениях печати. Бюро также не принимало никаких формальных решений. Только четверо партийных лидеров, Маленков, Берия, Хрущев и Булганин, регулярно приглашались Сталиным после съезда на дачу в Кунцево на традиционные ночные обеды. По-видимому, именно их он хотел держать под постоянным наблюдением. 20 октября 1952 года Сталин принял в кремлевском кабинете десять новых секретарей ЦК, среди которых был молодой Брежнев, избранный кандидатом Президиума. Сталин познакомился с Брежневым только во время работы съезда, и Брежнев ему понравился.

После завершения работы съезда и реорганизации руководящих органов КПСС Сталин не поехал, как это ожидалось, в свой обычный осенне-зимний отпуск в Абхазию. Это свидетельствовало о том, что он не считал реорганизацию законченной. В ноябре 1952 года Сталин уделял много времени скорейшему завершению следствия по двум репрессивным кампаниям — «делу врачей» и «мингрельскому делу», знакомился с новыми членами Президиума ЦК КПСС и провел два заседания Бюро Президиума. Впервые с 1945 года Сталин присутствовал в Кремле на торжественном заседании 6 ноября в честь 35-й годовщины Октябрьской революции. Доклад на этом заседании сделал М. Г. Первухин. Почти все вновь избранные члены Президиума ЦК КПСС рассаживались, как это было раньше принято, в президиуме заседания, однако какой-либо особой традиционной субординации пока еще не было. 7 ноября 1952 года Сталин в зимней форме генералиссимуса принимал на Мавзолее Ленина традиционный парад Московского гарнизона на Красной площади. Справа и слева от Сталина на трибуне Мавзолея стояли маршалы Булганин и Тимошенко, но другие члены партийного руководства выстроились уже «по рангу»: Маленков, Берия, Хрущев, Каганович, Молотов, Шверник, Первухин, Сабуров, Микоян, Пономаренко, Суслов, Шкирятов, Аристов, Пегов и Брежнев. Ворошилов по традиции стоял рядом с Буденным в группе маршалов справа от Булганина.

В декабре 1952 года и в январе 1953 года, по свидетельству генерала Судоплатова, шла широкая смена кадров в МВД и в МГБ. Министр МВД С. Н. Круглов и министр МГБ С. Д. Игнатьев были избраны членами нового ЦК КПСС, а их заместители И. А. Серов и И. И. Масленников (МВД) и С. А. Гоглидзе и В. С. Рясной (МГБ) кандидатами в члены ЦК. Одновременно из состава руководителей МВД и МГБ удалялись все служащие (даже высокого ранга) еврейской национальности. В феврале 1953 года эта «антиеврейская» реорганизация была распространена на все областные управления МГБ. 22 февраля 1953 года совершенно секретный приказ № 17, разосланный по всем областным управлениям МГБ, предписывал уволить немедленно из МГБ всех сотрудников еврейской национальности, вне зависимости от их чина, возраста и заслуг. Уже 23 февраля все они были уволены «по сокращению штатов» и должны были сдать свои дела в течение всего лишь одного дня. Такая сверхсрочность «зачистки» МГБ от сотрудников-евреев говорила о близости каких-то серьезных событий. Но обычно все прежние сталинские репрессивные кампании начинались с арестов и ликвидации в центральных органах власти, за которыми шли волны арестов и депортаций по республикам и областям. Начало подготовленной Сталиным кампании должно было произойти в Москве. Антисемитский погром, который готовился параллельно, был удобным фоном и для всех радикальных перемен в партийно-государственном руководстве.

Нет сомнения в том, что те люди, на которых хотел опереться Сталин, сместив некоторых старых соратников, и прежде всего Берию и Маленкова, вошли в состав нового Президиума ЦК. Из прежнего Политбюро вошли в этот Президиум Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Микоян, Молотов, Сталин, Хрущев и Шверник. Новыми членами были избраны: В. М. Андрианов, А. Б. Аристов, С. Д. Игнатьев, Д. С. Коротченко, В. В. Кузнецов, О. В. Куусинен, В. А. Малышев, Л. Г. Мельников, Н. А. Михайлов, М. Г. Первухин, П. К. Пономаренко, М. 3. Сабуров, М. А. Суслов, Д. И. Чесноков, М. Ф. Шкирятов — всего 15 человек.

Безусловно, что кто-то именно из этих людей, тот, кого Сталин рассматривал как своего наиболее надежного преемника, помог ему составить и весь этот, так удививший Хрущева и Маленкова, список. Тогда, в 1952 году, никто из ближайшего окружения Сталина не мог понять его выбор, найти в нем человека, способного без сожаления и без колебаний отправить их всех, «сталинскую гвардию», в отставку, и это в лучшем случае.

Сейчас, когда нам уже известно, кто именно был в последующие 30 лет после смерти Сталина главным идеологом КПСС, главным сталинистом, остановившим поток разоблачений культа личности, главным консерватором и главным цензором в СССР, кто сумел, хотя и не сразу, действительно удалить из руководства КПСС всю «сталинскую гвардию», включая самого Хрущева, мы без труда можем найти в этом списке имя того человека, на которого решил опереться Сталин. Сталин не сделал ошибки в выборе надежного, беспощадного, умного и марксистски хорошо образованного союзника и фанатика коммунистических идей. Но он ошибся в объективной оценке своего собственного здоровья и времени, отпущенного ему историей. Он рассчитывал на годы, а может быть, хотя бы на месяцы жизни. Счет же шел уже лишь на дни или недели. Но то, что ни Маленков, ни даже более умный Берия не смогли разгадать полностью замысел Сталина, спасло его тайного союзника. Выбранный им наследник смог, благодаря собственным качествам, выдвинуться в последующем на вершины власти без всякого покровительства. Он не стал вождем партии, но ему было достаточно быть ее первым кардиналом.

Проблемы преемственности власти в СССР

Вопрос о преемнике Сталина в руководстве страной возникал и в 1930-е годы всякий раз, когда Сталину предоставлялся отпуск для отдыха и лечения. Как это видно из писем Сталина, направлявшихся из его курортных резиденций Молотову, Орджоникидзе, Кирову и некоторым другим соратникам, главным постом в стране был в то время пост Председателя Политбюро ЦК ВКП(б), а не Генерального секретаря. Все основные принципиально важные решения принимались на заседаниях Политбюро коллегиально, а не единолично. Это была не демократия, а круговая порука. Секретариат ЦК, Оргбюро ЦК были исполнительными органами. Совет Народных Комиссаров СССР был также исполнительным, организационным звеном в управлении страной. Директивными органами были Политбюро и ЦК ВКП(б), но пленумы ЦК ВКП(б) при отсутствии Сталина никогда не созывались. Председательство на заседаниях Политбюро в период отпуска Сталина переходило к Молотову. В тех случаях, когда Молотов из-за собственных отъездов или по болезни не мог выполнять этой функции, кресло председателя на заседаниях Политбюро занимали Каганович или Валериан Куйбышев. Полным доверием Сталина пользовался также Сергей Миронович Киров.

Эта традиционная иерархия приоритетов в структуре органов власти в СССР была изменена в мае 1941 года, когда Сталин занял также пост Председателя Совета Народных Комиссаров СССР, сделав прежнего главу правительства, Молотова, своим заместителем. К маю 1941 года было очевидно, что война с Германией неизбежна. Большая часть германской армии была уже сосредоточена на западной границе СССР. Сообщения разведки не оставляли сомнений в подготовке Гитлером нападения на СССР, спорными были лишь возможные сроки этого нападения.

В этих условиях прежняя структура власти, разделенная на директивные и исполнительные органы, уже не подходила. Любые принципиальные решения должны были приводиться в действие немедленно. Появление Сталина на посту Председателя СНК СССР сразу сделало именно этот пост главным в стране. Но теперь, при неизбежных отъездах Сталина из Москвы по тем или иным делам (на Конференцию глав союзных держав в Тегеране в ноябре 1943 года или на Ялтинскую конференцию в феврале 1945 года), он уже не оставлял в Москве одного лидера для выполнения всех своих функций. В Государственном Комитете Обороны, в Ставке Верховного Главнокомандующего, в СНК полномочия Сталина передавались его первому заместителю. Временное руководство партийными делами передавалось А. А. Жданову, который уже после XVIII съезда ВКП(б) выполнял функции второго секретаря ЦК ВКП(б). Но Политбюро, членами которого были 9 человек, в этот период уже не играло столь важную роль. Формальных заседаний Политбюро почти не было. Многие проблемы решались опросами по секретной связи.

Впервые вопрос о более долгосрочном преемнике Сталина на всех постах возник осенью 1945 года, когда он, также впервые, тяжело заболел после всех напряжений закончившейся войны. Дочь Сталина Светлана пишет в своих воспоминаниях, что в 1945 году она в последний раз встречалась с отцом в августе. «В следующий раз мы увиделись нескоро. Отец заболел и болел долго… Сказались напряжение и усталость военных лет и возраст — ему ведь было уже шестьдесят шесть лет»[49]. По журналам посетителей Сталина, опубликованным «Историческим архивом» в 1994–1997 годах, можно обнаружить, что Сталин был в Кремле 8 октября 1945 года, а затем отсутствовал до 17 декабря.

В 1949 году, когда Светлана стала женой Юрия Жданова, он рассказывал ей, что были дни, когда состояние Сталина было настолько критическим, что его отец, член Политбюро А. А. Жданов, проводил почти все время в Кремле, ожидая возможной передачи ему временных полномочий руководства партией и страной. Жданов действительно, по выбору самого Сталина, являлся в тот период вторым человеком в партии. Андрей Жданов, которому тогда исполнилось лишь 49 лет, был близким другом Сталина. В это время Жданов руководил идеологическим отделом ЦК ВКП(б) и одновременно выполнял много других партийных и государственных функций.

По линии правительства преемником Сталина, бесспорно, был В. М. Молотов. Перед войной Молотов уже был Председателем Совета Народных Комиссаров более десяти лет. В 1945 году он был первым заместителем Сталина на этом посту, а также наркомом иностранных дел.

Жданов был вполне убежденным сталинистом, консерватором и сторонником почти полной культурной изоляции СССР от капиталистического мира. Молотов и Жданов были активными участниками сталинского террора в 1930-е годы. (Террор и Ленинграде после убийства Кирова можно назвать «ждановским».) Поэтому никакие реабилитации жертв этого террора не были в их интересах. Смерть Жданова 31 августа 1948 года, некоторые обстоятельства которой и до сих пор остаются не вполне ясными, изменила расстановку сил в партии и в государстве. В конце 1948 года жена Молотова, занимавшая важные посты в Министерстве легкой промышленности и в общественных организациях, была обвинена в связях с сионистами и исключена из ВКП(б) на заседании Политбюро по докладу Берии. В начале 1949 года Полина Жемчужина-Молотова была арестована. Широкие партийные массы ничего об этом не знали, и Молотов по-прежнему считался вторым после Сталина лидером. Но это было уже не так.

В партийном аппарате главную роль уже с июля 1948 года, после отъезда Жданова на лечение в санаторий, стал играть Маленков. Но полномочия Маленкова были уже, чем полномочия Жданова, которому, помимо идеологического, подчинялся также и международный отдел ЦК ВКП(б).

Вопросы внешней политики были переданы Михаилу Андреевичу Суслову, секретарю ЦК ВКП(б), ведавшему идеологическими вопросами. Суслов стал в аппарате ЦК ВКП(б) заведующим сразу двумя отделами: пропаганды и агитации и отдела внешних сношений ЦК ВКП(б). Отдел внешних сношений, помимо контроля за выездом советских граждан за границу, выполнял также много секретных функций помощи зарубежным компартиям и был тесно связан с Министерством государственной безопасности. Между МГБ и агитпропом также существовали взаимные связи, так как огромный аппарат всеобъемлющей цензуры (прессы, радио, телевидения, международной переписки, кинофильмов, театров и т. д.) находился под совместным контролем ЦК и МГБ.

К концу 1948 года пирамида власти в СССР изменилась. На вершине по-прежнему находился Сталин. Его возможным преемником в партийном аппарате стал Маленков, в большей степени технократ, а не идеолог (Маленков имел высшее техническое образование). По линии правительства на второе место после Сталина выдвинулся Николай Алексеевич Вознесенский, председатель Госплана СССР и член Политбюро с 1947 года.

Вознесенский проявил себя блестящим организатором промышленности во время войны, став заместителем Сталина по Государственному Комитету Обороны. Он был образованным экономистом и самым молодым членом Политбюро (44 года). Сталин несколько раз открыто подчеркивал, что считает именно Вознесенского своим наиболее подходящим преемником на посту главы правительства. Большинство историков полагает, что именно это сделало Вознесенского объектом заговора со стороны Маленкова и Берии. Против Вознесенского были сфабрикованы настолько искусственные обвинения, что их в тот период даже не пытались открыто обсуждать в печати. Опала Вознесенского была почти секретной, о ней знали лишь немногие. В марте 1949 года Вознесенский был снят со своих постов и выведен из состава Политбюро. В октябре 1949 года он был арестован и в конце 1950 года расстрелян.

Ликвидация Вознесенского не была связана с «ленинградским делом», по которому в 1950 году также были уничтожены многие видные партийные работники. Для Вознесенского МГБ создало особое «дело Госплана». Однако было бы наивным считать, что ликвидация Вознесенского произошла по инициативе Берии и Маленкова. Инициатива в таких делах всегда исходила от самого Сталина, Берия и Маленков были лишь исполнителями, в данном случае вполне заинтересованными. Лично я предполагаю, что Сталин, действительно понимая наличие у Вознесенского реальных шансов и способностей для руководства всей страной и его популярность, не нашел других способов лишить его этих шансов, кроме ликвидации. Сталин понимал, что Вознесенский как человек яркий и независимый, не будет сохранять культ Сталина. Вознесенский не был фанатиком идеологии, он стремился бы к реформам. А главное, Вознесенский не был причастен ни к каким политическим репрессиям, он не обагрил свои руки в крови террора 1930-х годов. Он мог поэтому совсем иначе взглянуть на репрессии довоенного периода и дать им иную оценку, чем та, которая была официальной. Сталин не мог оставить после себя человека, который был способен заняться пересмотром истории СССР и ВКП(б).

На заседаниях Политбюро только два человека позволяли себе спорить, хотя и в осторожной форме, со Сталиным — Молотов и Вознесенский. Вознесенский был слишком самостоятельной фигурой, выдвинувшись в период войны не по протекции, а благодаря деловым качествам. Он не являлся в полной мере «сталинистом».

В опубликованной недавно стенограмме июньского пленума ЦК КПСС 1957 года, на котором обсуждалась деятельность так называемой антипартийной группы Молотова, Маленкова, Кагановича и других, приведен характерный спор Хрущева и Маленкова о деле Вознесенского:

«Хрущев. Я об этом скажу. Маленков, будучи секретарем Центрального Комитета партии, был одним из самых доверенных лиц у Сталина и систематически неправильно информировал его об очень многих делах. Когда Сталин стал выдвигать Вознесенского на пост Председателя Совета Министров, Маленков совместно с Берия сделал все для уничтожения Вознесенского.

Хочу спросить у тт. Маленкова, Кагановича, Булганина, сколько раз И. В. Сталин поднимал вопрос в нашем присутствии, почему бы не назначить Вознесенского на работу в Госбанк. И это было уже после того, как Берия совместно с Маленковым состряпали дело против Вознесенского.

Булганин. Правильно.

Хрущев. И все же Вознесенского в Госбанк не назначили, материалы на него все закручивали и закручивали и довели дело до ареста, а потом и уничтожения Вознесенского.

Маленков. Достаточно Сталину было бы сказать, как он был бы назначен. Кто мог пикнуть?

Хрущев. Маленков не говорил Сталину этого.

Маленков. Вот я и говорю, если бы Сталин сказал, почему не назначен Вознесенский, он был бы назавтра назначен.

Хрущев. Вы нашептывали Сталину, который в последние годы жизни был больным человеком.

Маленков. Что, я руководил Сталиным? Так сказать — смеяться будут»[50].

В истории ликвидации Вознесенского есть труднообъяснимые детали. Уже снятый со всех постов и исключенный из партии, Вознесенский ждал ареста более семи месяцев. Сталин все еще колебался. Потеряв Жданова и отодвинув Молотова, Сталин явно не хотел оставлять страну в случае своей смерти в руках Берии и Маленкова. Именно в это время, в декабре 1949 года, он вызывает из Киева Хрущева, чтобы сбалансировать власть Маленкова. Сталин милует Алексея Косыгина, который по «ленинградскому делу» проходил тогда в числе главных обвиняемых. Выдающийся организатор, причем без политических амбиций, может пригодиться для страны. Из Косыгина может выйти новый Вознесенский, но без претензий марксистского теоретика. Сталин в этом не ошибся.

Однако в 1950–1952 годах явным фаворитом Сталина в правительстве был не председатель Госплана СССР М. 3. Сабуров, а В. А. Малышев, заместитель Председателя Совета Министров СССР. Сталин лично выдвинул молодого Малышева, тогда еще директора металлургического завода, на пост наркома тяжелого машиностроения в 1939 году. В годы войны Малышев был наркомом танкостроения и обеспечил снабжение Красной Армии танками, считавшимися лучшими в мире. По танкам СССР уже к 1943 году превосходил Германию, а после войны и всю Западную Европу. Малышев вызывался к Сталину в Кремль более ста раз, намного чаще, чем любой другой нарком или министр. Малышев был блестящим организатором именно в тяжелой промышленности и машиностроении, а не в легкой промышленности, как Косыгин. Но для руководства партией Малышев явно не подходил. Он был практиком, а не теоретиком. Тем не менее Малышев был введен в Президиум ЦК КПСС.

Большинство тогдашней советской элиты считало, что в СССР произошел сдвиг центра власти от партии к правительству. Это было связано с тем, что Сталин выполнял свои функции лидера страны и социалистического содружества прежде всего как Председатель Совета Министров СССР. Съездов ВКП(б) в первые послевоенные годы не было, пленумы ЦК ВКП(б) происходили крайне редко. Вся текущая работа велась главным образом правительством. Именно поэтому преемником Сталина стали считать кандидата на пост премьера, а не на пост лидера ВКП(б). На пост лидера ВКП(б) подходящих кандидатов вообще не было. Партийным лидером мог быть лишь идеолог, а не аппаратчик, марксистски и гуманитарно образованный человек. Среди людей, окружавших Сталина в Политбюро, такого человека не было. Принимая решение о созыве XIX съезда ВКП(б), Сталин, безусловно, хотел снова возвысить роль в стране именно партии и идеологии — это было важно для той политики конфронтации с капиталистическим миром, и прежде всего с США, которая не смягчалась, а усиливалась в послевоенные годы.

Возле Сталина в этот период, после ликвидации Вознесенского, фигурировали лишь два члена Политбюро, руководивших партийными, а не государственными делами, — Маленков и Хрущев. Но Хрущев не получил даже полноценного школьного образования. А Маленков был инженером. Д. Т. Шепилов, оказавшись в конце 1950 года по каким-то делам в кабинете Маленкова в здании ЦК на Старой площади, обнаружил странные перемены: «В его огромном кабинете я застал необычную для этих стен работу. Здесь были поставлены высокие с застекленными дверцами шкафы, и помощник Маленкова Н. Суханов устанавливал в них книги. На полках уже выстроились в ряд, должно быть, несколько сотен томов. Я увидел знакомые корешки сочинений А. Смита, Д. Рикардо, А. Сен-Симона и других… Приблизившись к шкафам, около которых я остановился, Маленков с каким-то виноватым видом сказал: „Вот, товарищ Сталин обязал политэкономией заняться. Как вы думаете, сколько нужно времени, чтобы овладеть этой наукой“»[51]

Сталину было в это время уже за 70, и он вряд ли мог ждать, когда Маленков прочитает даже небольшую часть этой библиотеки, укомплектованной для него библиографами из Высшей партийной школы и Академии общественных наук при ЦК ВКП(б). Ждать Сталин не стал. Начиная реорганизацию партийного аппарата, он уже остановил выбор на человеке из собственной, абсолютно преданной ему команды людей, обязанных своим выдвижением в верхние эшелоны власти только Сталину и своей способности трудиться везде, куда их посылал Генеральный секретарь.

Главный хранитель культа Сталина

Основой культа того или иного политического лидера не может быть только террор и фальсификация истории, как это пытался доказать Хрущев в своем секретном докладе в 1956 году. Для культа все же необходимы реальные достижения исторического масштаба и, кроме этого, некоторые очень редкие психологические свойства личности, получившие название «харизма» (гр. charisma — божественный).

Этот термин был введен в оборот в политической литературе немецким социологом Максом Вебером в конце прошлого столетия, когда он постулировал, что авторитет законов и традиций отличается от авторитета харизматической личности. В настоящее время термин «харизматический лидер» сильно упрощен и применяется к любому просто популярному политику. В прошлом наличие харизмы признавалось лишь для людей, способных вызвать массовое поклонение и создать новые системы ценностей. Примерами таких людей служили Александр Македонский, Иисус Христос, Магомет, Наполеон, Ленин. Безусловно, харизматическим лидером был и Троцкий. Существует, однако, и псевдохаризматичность, которая создается не столько выдающимся интеллектом и особым талантом его проповеднического выражения, сколько усилиями пропаганды и сверхпропаганды. С помощью такой сверхпропаганды была создана харизматичность Гитлера и Сталина.

Именно пропаганда убеждала массы людей в наличии у них пророческих и гениальных способностей, которых в реальности они не имели. Безграничная власть таких людей основывалась на страхе, гарантированном аппаратом террора, и на искреннем поклонении масс, которое обеспечивалось эффективной пропагандой и абсолютной цензурой на любую критику. Именно поэтому для таких псевдохаризматических лидеров было важно иметь сверхнадежных людей прежде всего во главе репрессивной системы и во главе гипертрофированной системы пропаганды. При этом если во главе репрессивной системы эффективную роль могла выполнять лишь сверхаморальная, жестокая и беспринципная личность, хотя и не без организаторских способностей, то во главе гигантской машины пропаганды должен был стоять искренний фанатик, идеолог «учения» лидера, преданный ему бескорыстно. У Гитлера такими опорами режима были Гиммлер и Геббельс. У Сталина, с конца 1930-х годов, — Берия и Жданов.

С началом войны Жданов как первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) оставался в Ленинграде, как политический комиссар — до окончания блокады города в 1944 году. Поэтому в период войны всей идеологической работой в стране руководил Александр Щербаков, кандидат в члены Политбюро и секретарь ЦК ВКП(б). Щербаков был также первым секретарем Московского городского и областного комитетов ВКП(б). Управлением агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) в это время заведовал Георгий Александров, в то время профессор, а затем и академик. Щербаков, которому было присвоено звание генерала, возглавлял также Политуправление Красной Армии и руководил всей военной контрпропагандой. Он оказался столь эффективным пропагандистом, что в Германии его стали называть «русским Геббельсом». Как самый молодой из приближенных к Сталину партийных лидеров (Щербаков родился в 1901 году), Щербаков считался очень перспективным работником. В мае 1945 года Щербаков неожиданно умер от инфаркта. (Его ранняя смерть в последующем также приписывалась неправильному лечению и вошла в «дело врачей».)

Именно смерть Щербакова привела к вызову Жданова в Москву и к передаче под его контроль всех идеологических проблем. Очень скоро возникла и необходимость освобождения Г. Ф. Александрова с поста руководителя отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б). (Управление было переименовано в отдел Сталиным.) Это было связано не с политическими, а с моральными проблемами, объяснявшимися в особом «Закрытом письме ЦК ВКП(б)», разосланном в 1947 году по партийным организациям. На пост нового руководителя агитпропа Сталин лично рекомендовал Суслова.

После смерти Жданова Суслов возглавил всю идеологическую работу в стране, став секретарем ЦК ВКП(б) по проблемам идеологии. В 1949–1952 годах Суслов очень сильно расширил идеологическую империю, оставшуюся ему от Щербакова, Александрова и Жданова. Он оказывал на жизнь советского общества большее влияние, чем любой другой член Политбюро, кроме Сталина. Но в то же время Суслов предпочитал оставаться в тени. Непосредственно в Политбюро главным идеологом был Сталин. Однако все решения Политбюро по идеологическим вопросам мог реализовывать на практике лишь Суслов. Нельзя исключить и того, что за пределами Политбюро Суслов чувствовал себя в большей безопасности. Войдя в Политбюро с теми же функциями и обязанностями, какие были раньше у Щербакова и Жданова, Суслов сразу оказался бы вовлеченным в ту незаметную, но достаточно острую борьбу за власть, которая шла здесь между группами Маленкова — Берии и Хрущева — Булганина. Сталин также это понимал. Он, по-видимому, держал Суслова в «стратегическом резерве».

В 1948 году Суслову было лишь 46 лет. Он вступил в ВКП(б) в 1921 году, после двух лет комсомольской работы в одном из уездов Саратовской губернии. В 1922 году Суслов, имевший лишь начальное образование, приехал в Москву для учебы. Здесь он закончил рабфак, а затем и Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова. После этого Суслов продолжил свое образование в Экономическом институте красной профессуры. В то время он не стремился работать в партийном аппарате, а занял должность профессора политэкономии в Московском университете и одновременно преподавал в Промышленной академии.

В 1931 году по решению ЦК ВКП(б) он был определен на работу в Центральную контрольную комиссию и как инструктор ЦКК участвовал в «чистках» партии в некоторых областях. В 1937 году Суслова направили в обком Ростовской области, где в 1938 году он становится одним из секретарей обкома. В 1939 году его переводят в Ставрополь, где избирают первым секретарем крайкома. В то время это был город Ворошилов Орджоникидзевского края. Старинное имя Ставрополь городу и краю вернули лишь после войны. Должность первого секретаря крайкома обеспечила избрание Суслова в ЦК ВКП(б). Во время войны Суслов был членом Военного Совета Северокавказского фронта и как секретарь крайкома принимал участие в выселении из Ставрополья мусульман-карачаевцев.

Депортация карачаевцев из Ставрополья в Среднюю Азию, начавшаяся 2 ноября 1943 года, была первой акцией выселения мусульманских народов с Северного Кавказа. Секретный Указ Президиума Верховного Совета СССР о ликвидации Карачаевской автономной области был принят 12 октября 1943 года. Хотя инициатива таких депортаций исходила от Сталина, а их техническое исполнение осуществлялось спецчастями НКВД, вся операция готовилась совместно с администрацией Ставропольского края. Это очевидно хотя бы из того, что одновременно с депортацией производилось переименование населенных пунктов и районов. Происходили и территориальные изменения. Северная часть Карачаевской автономии осталась в Ставрополье, южная горная часть была включена в состав территории Грузии. Всего было депортировано 14 774 семьи — 68 938 человек[52].

В период войны, особенно с 1943 года, Сталин стал активно проводить политику русского национализма. В этом отношении он мог полностью положиться на Суслова. Для старых большевиков, а также нерусских членов партийного руководства достаточно резкий поворот Сталина к русскому национализму не мог считаться в полной мере оправданным.

В 1944 году решением Политбюро Суслов был назначен главой специального Бюро ЦК ВКП(б) по Литовской ССР. Задачей этого бюро была «советизация» Литвы и разгром литовских националистов. С 1944 года во всей Прибалтике, после освобождения ее от немецкой армии, шла гражданская война и партизанская война против Советской Армии. Суслов в этот период считался главным эмиссаром Сталина не только в Литве, но и во всей Прибалтике. Он устанавливал здесь советскую власть, и это сопровождалось массовыми репрессиями во всех слоях общества. Именно в этот период Сталин более близко познакомился с Сусловым и достаточно объективно оценил его способности и преданность. В Литве Суслов проработал до конца февраля 1946 года. После этого в течение двух лет он выполнял секретные миссии Сталина, о характере которых известно очень мало. В двух-, а затем и в трехтомном собрании речей, докладов и статей Суслова, изданных уже в 1970-х и в начале 1980-х годов, можно обнаружить, что после речи в Вильнюсе 1 февраля 1946 года Суслов нигде не выступал до 21 января 1948 года, когда неожиданно он был удостоен особой чести подготовки доклада к 24-й годовщине смерти Ленина. В двух наиболее подробных биографиях Суслова, опубликованных в России и на Западе, нет практически никаких данных о характере заданий Суслова в период с 1946 по 1948 год[53]. Между тем Суслов вызывался к Сталину в Кремль 6 раз в 1947 и 20 раз в 1948 году.

Именно в этот период Суслов стал предметом внимания советологов и западных разведывательных служб. Исследовательские отделы ЦРУ и их отделения при радио «Свобода» в Мюнхене анализировали контекст каждого упоминания имени Суслова в советской прессе и его положение среди других лидеров на фотографиях разных торжеств. Эта технология оценки относительного влияния тех или иных лидеров в СССР существовала давно, но к Суслову начали присматриваться лишь с 1946 года. Он тогда оценивался как 18-й по рангу. В 1947 году на основе анализа фотографий советских лидеров, прибывших на сессию Верховного Совета РСФСР, опубликованных 21 июня, Суслов был передвинут уже на 12-е место. Он стал первым сразу за одиннадцатью членами Политбюро. Было известно, что Суслов в марте 1946 года был избран в Оргбюро ЦК ВКП(б), состоявшее тогда из 15 человек. При этом Суслов в этот период находился не в штате идеологического, а в штате Общего отдела ЦК ВКП(б). Это, по существу, все, что удалось узнать о Суслове западным разведывательным службам.

Столь большой интерес к Суслову проявлялся потому, что по косвенным данным западные аналитики приходили к выводу о том, что после Литвы Суслов стал секретным эмиссаром Сталина по советизации одной из ключевых стран Восточной Европы, предположительно Венгрии или ГДР, или их обеих. Именно в этот период в Восточной Европе происходил насильственный переход от многопартийной к однопартийной «советской» модели управления, и опыт Суслова в Прибалтике очень пригодился. Работа велась в основном в условиях секретности, и поэтому никто из хорошо известных членов Политбюро не мог ее выполнять. Суслов также был причастен к созданию Коминформа. По косвенным данным известно, что Суслов в этот период пытался как-то уладить начинавшийся конфликт с Югославией.

Суслов полностью сосредоточился на идеологической работе только после смерти Жданова. Став единственным секретарем ЦК по идеологии, Суслов сильно расширил сферу своего влияния. В его отдел перешло даже Политуправление Красной Армии, возглавлявшееся во время войны членом Политбюро А. С. Щербаковым. В сферу влияния Суслова вошли отношения СССР с другими странами социалистического блока и все области цензуры. Все образование, культура, пресса, издательства, радио, телевидение, даже история были под его контролем, всего не перечислить. Суслов стал главным дирижером «холодной войны». Несмотря на то что влияние его на жизнь всей страны было намного выше влияния таких членов Политбюро, как А. А. Андреев, К. Е. Ворошилов или Л. М. Каганович, Суслов не выдвигался даже в кандидаты Политбюро. Судя по всему, Суслов предпочитал власть и влияние внешним почестям и славе. Он имел большую устойчивость вне Политбюро. В борьбе за реальную власть у него был в Политбюро сильный союзник, сам Сталин. Двум идеологам в одном Политбюро было бы тесно. Но старший идеолог, каким был Сталин, готовился уступить свое место младшему, когда понял, что его собственное время подходит к концу.

После смерти Сталина Суслов остался на своих основных постах в аппарате ЦК КПСС. В 1956 году именно он был послан как политкомиссар от ЦК КПСС в Венгрию, чтобы дополнить военную интервенцию созданием нового политического руководства и восстановить венгерскую компартию. В конфликте Хрущева с Маленковым Суслов поддерживал Хрущева, так как считал Маленкова большей опасностью для будущего страны. Но в конечном итоге именно Суслов начал осторожно готовить смещение самого Хрущева. Доклад о культе личности Сталина сделал в 1956 году, как мы знаем, Хрущев. Он решился на это, конечно, только после смерти Сталина. Доклад о культе личности Хрущева, что известно далеко не всем, сделал в октябре 1964 года именно Суслов. Этот доклад произносился на расширенном заседании Президиума ЦК КПСС в присутствии Хрущева. После отставки-смещения Хрущева критика Сталина была практически прекращена. Советская империя снова начала расти, в основном за счет стран в Азии, Африке и Южной Америке.

После смещения Хрущева в октябре 1964 года избрание лидером КПСС именно Брежнева не считалось окончательным. Как политический деятель Брежнев не был крупной фигурой, и его деловые качества были ограниченными. Но Брежнев не обладал властолюбием, был предсказуем и дружелюбен в отношениях с коллегами. Он не любил острых конфликтов. Председателем Совета Министров СССР стал Алексей Косыгин, и Брежнев почти не вмешивался в его работу. Он плохо разбирался и в идеологических проблемах и вообще не был человеком, способным к систематической и упорной работе. Хотя Брежнев вскоре вернул Президиуму ЦК КПСС прежнее название «Политбюро» и восстановил для себя пост Генерального секретаря, практическое руководство аппаратом ЦК КПСС осуществлял теперь именно Суслов. В 1969 году, в связи с 90-летием со дня рождения Сталина, Суслов осуществил ряд мер по фактической реабилитации Сталина.

В течение всего последующего периода, до своей смерти в начале 1982 года, Суслов был вторым человеком в партийной иерархии КПСС, получив неофициальный титул «главного идеолога КПСС». Поскольку Советский Союз был идеологическим государством, то именно Суслова можно считать идеологическим лидером СССР в течение всего периода после отставки Хрущева. Именно аскетичный и незаметный Суслов, а не более жизнелюбивый Брежнев или прагматичный Косыгин, определял крайне консервативный курс политики СССР с конца 1960-х до начала 1980-х годов. Обозначение «период застоя» относится в основном к культурно-идеологической и научно-технической областям в жизни общества, а не к экономике. Уровень жизни населения страны рос достаточно активно и в 1970-е годы — это была заслуга умеренно реформаторской деятельности очень компетентного премьера Алексея Косыгина. В то же время духовная жизнь страны деградировала, политические репрессии против «диссидентов» были возобновлены, и в международной политике коммунизм стал усиливать агрессивные тенденции. Усилился контроль и за странами Варшавского Договора, особенно за Польшей. Для этого была создана «комиссия Суслова». Весь этот идеологический консерватизм был «заслугой» Суслова. Он сумел добавить сталинизму еще около 20 лет активной жизни после смерти самого Сталина.

Суслов умер 25 января 1982 года. После смерти ему были оказаны такие похоронные почести, которые до этого были оказаны лишь Сталину. Брежнев не пытался скрыть слезы. Он знал, кто именно был после смерти Сталина тайным Генсеком КПСС. Но сам Суслов, к счастью, не оставил после себя ни тайных, ни явных наследников.

Личный архив Сталина. Засекречен или ликвидирован? Факты и гипотезы

Архивы Ленина и Сталина

Архив Ленина, состоящий из лично им написанных резолюций, записок, писем, статей, заметок и множества подписанных Лениным распоряжений, директив, проектов и решений, хранится во многих тысячах папок специального образца. Каждый оригинал сохраняется в условиях, защищающих его от действия сырости и света. Большая часть всех этих тщательно сохраняемых ленинских документов была уже опубликована в Собраниях сочинений Ленина и в «Ленинских сборниках» и воспроизведена в микрофильмах и фотографиях. Существует и архив неопубликованных документов Ленина, которые по тем или иным причинам было решено считать секретным фондом. Однако и этот фонд начал рассекречиваться с 1991 года, в связи с чем была написана новая биография Ленина с использованием ранее неизвестных документов[54], две книги-монографии с анализом в прошлом закрытых материалов[55] и десятки статей и очерков, посвященных различным эпизодам Октябрьской революции, Гражданской войны, нэпа и последним годам жизни Ленина, которые, с открытием для историков всего объема архивов Ленина, можно понять лучше или иначе, чем раньше.

Революция в России и роль Ленина в создании СССР — это события мировой истории. Октябрьская революция была главным и самым важным по своим последствиям социально-политическим потрясением XX века. Никто, очевидно, не будет оспаривать и того, что превращение СССР в супердержаву и появление двухполярного мира, разделенного по многим политическим и экономическим принципам, было, в первую очередь, связано с деятельностью Сталина. Другие лидеры, от которых зависели судьбы людей в минувшем столетии, — Гитлер, Мао Цзэдун, Рузвельт, Черчилль, Ганди, Тито, Хомейни, Мандела — стоят уже в следующем ряду, так как их влияние имело не всемирный, а региональный характер.

Многополярный мир, который существовал до окончания Второй мировой войны, был в высшей степени конфликтным и неустойчивым. Колониальный империализм, коммунизм, фашизм, милитаризм, расизм в форме апартеида, практиковавшийся не только в Южной Африке, но и в южных штатах США и в Австралии, не были системами, созданными для защиты прав человека. Биполярный мир, возникновение которого явилось следствием развития СССР, также не был идеальным. Но он все же не омрачился мировыми войнами.

В настоящее время, после окончания эпохи двухполярности, наступает не однополярность, а так называемая глобализация, процесс формирования единого человеческого сообщества, в котором объединительным фактором служит не идеология, а экономика. Человеческий мир в результате этого процесса, который будет очень медленным, должен превратиться из системы постоянных конфликтов в систему постоянных компромиссов. Среди них главным становится компромисс между потребностями людей и возможностями окружающей среды, природными ресурсами нашей планеты.

Говоря о таких личностях, как Ленин и Сталин, невозможно адекватно определить, сыграли ли они в судьбе человечества отрицательную или положительную роль. Они сыграли историческую роль. Советский Союз не был аномалией исторического развития. Это был шаг вперед из того тупика, в который завела мир Первая мировая война. Советский Союз не был «побежден» Западом, он постепенно «растворился» в новой системе международных отношений.

Историки при анализе режима, созданного Сталиным, чаще всего сравнивают его с диктатурой Гитлера. Это неправомерно. Исторический «портрет» Сталина можно сравнивать лишь с историческим «портретом» Ленина. Но если Ленина как личность историки могут изучить с максимальной полнотой, то в отношении Сталина сделать то же самое, к сожалению, невозможно. Полноценного единого архивного фонда Сталина, сравнимого с фондом Ленина, просто не существует. Его нельзя воссоздать и в будущем, так как значительная часть бумаг Сталина была просто уничтожена его политическими наследниками. Была ликвидирована не только большая часть рукописных документов Сталина, но и часть его личного архива.

Развитие именно ленинизма и традиций революции было основой политической легитимности Сталина. Он старался опираться на Ленина в течение всей своей жизни. Именно поэтому все документы Ленина собирались и хранились столь бережно, почти религиозно. Эпоха Сталина в СССР состояла из сложного переплетения социально-экономических и политических достижений, военных поражений и еще более внушительных побед и из непрерывной борьбы за власть с применением индивидуального и массового террора. Преступления Сталина, о которых написано много книг, являлись преступлениями всего сталинского режима. Они совершались коллективно. Соратники Сталина, сгруппированные в Политбюро, Оргбюро, Секретариат и в ключевые для власти системы государственной безопасности, были одновременно и сообщниками Сталина в осуществлении всех репрессивных кампаний.

После смерти Сталина легитимность пришедших ему на смену лидеров определялась в общественном сознании народа именно тем, что они были его ближайшими соратниками. Однако его преемники были готовы разделить ответственность за все достижения сталинского периода, но хотели в то же время отмежеваться от его преступлений. Доказательств участия самого Сталина в массовых репрессиях не требовалось. Его роль и его вина были очевидными. Но как вождь и диктатор, уже ушедший из жизни, он мог ждать лишь приговора истории. Участие в преступлениях сталинизма ближайших соратников вождя, за исключением Берии, было менее очевидным и отраженным в основном в секретных архивах партийных органов и в архиве самого Сталина. Круговая порука, о которой Сталин всегда заботился, фиксировалась в основном в документах. Создавшаяся после смерти Сталина политическая ситуация, вместе с борьбой за власть между его преемниками, способствовала тому, что никто из них не хотел, чтобы личные документы Сталина и его архив стали такими же объектами «религиозного» почитания, которого был удостоен архив Ленина. Вслед за архивом Сталина был частично ликвидирован и архив Берии, вместе с ним самим. Новые лидеры Советского Союза постарались обеспечить себе историческое алиби.

Косвенные данные о ликвидации личного архива Сталина

Открытие ранее секретных партийных и государственных архивов, начавшееся в 1989 году и стремительно ускорившееся после распада СССР, привело к их изучению и систематизации не только отечественными, но и зарубежными историками. Вспышка международного интереса к этим архивам определялась не одним лишь переносом их из закрытых в открытые фонды, но и их политической актуальностью, надеждой найти при их изучении объяснение событий, которые еще живы в памяти современного поколения. Несколько британских и американских университетов и библиотек приняли активное участие в разборе и систематизации этих архивов, их микрофильмировании и в создании описей документов.

В течение нескольких лет этой работы были созданы специализированные фонды по наиболее важным событиям и персоналиям и стали доступными для исследователей протоколы всех заседаний Политбюро с 1919 до 1940 года. Были рассекречены и систематизированы архивы НКВД-МВД и некоторых других наркоматов и министерств. Эта работа, которая будет, очевидно, продолжаться еще много лет, привела к выделению материалов в самостоятельные архивные собрания и фонды документов о деятельности многих ключевых фигур Октябрьской революции и Советского государства: Л. Д. Троцкого, Г. К. Орджоникидзе, М. И. Калинина, С. М. Кирова, А. А. Жданова и многих других. В форме микрофильмов, которые могут купить библиотеки и отдельные исследователи, доступны в настоящее время архивные фонды и тех выдающихся деятелей российской истории, которые не входили в большевистскую партию: Ю. О. Мартова, П. Б. Аксельрода, Веры Засулич, Г. В. Плеханова и других. Формируются архивные фонды и жертв сталинского террора, причем не только политиков и военных, но и деятелей культуры, науки и литературы. Большая часть таких архивных собраний возникает не как результат разборки секретных «досье» работниками самих архивов, а целенаправленно формируется заинтересованными исследователями и авторами биографий. Вокруг вновь собранных архивных фондов отдельных выдающихся людей создаются небольшие музеи-библиотеки (музей П. Л. Капицы, музей А. Д. Сахарова, музей Михаила Булгакова, музей Н. И. Вавилова и других). Происходит, по существу, переосмысливание нашей национальной истории, которая в прошлом была не просто искажена, а тотально фальсифицирована. Этому способствует и отмена цензуры.

К сожалению, эта реставрация отечественной истории не может быть полной по той простой причине, что важнейшая часть архивов и документов многих выдающихся людей, прежде всего из числа репрессированных, была уничтожена. Аресты любого политика, писателя или ученого сопровождались конфискациями их личных архивов. По окончании следствия большая часть документов, не включенная в следственное дело, не возвращалась родственникам, а подвергалась уничтожению.

Уничтожение документов происходило обычно путем их сожжения. Горели романы, рукописи книг, дневники, альбомы фотографий, письма и уже изданные книги с пометками на полях. По делу академика Николая Ивановича Вавилова лейтенант государственной безопасности А. Кошелев и его начальник старший лейтенант А. Хват сожгли 90 записных книжек и блокнотов, в которых ученый записывал наблюдения и детали своих ботанико-географических путешествий для сбора культурных растений со всего мира, карты распространения разных растений и несколько рукописей незаконченных книг. Пошли в огонь и многие другие материалы Вавилова, которые следователи НКВД признали «не имеющими ценности»[56]. Имелось в виду безусловное отсутствие их ценности для обвинений. Парадоксальным в этой практике уничтожения документов истории является то, что ее жертвой оказался в итоге и сам Сталин.

С 1934 по 1953 год Сталин большую часть времени жил и работал в своей загородной резиденции в Кунцеве, которую было принято называть «ближней» дачей. Построенная по специальному проекту, эта дача Сталина имела около 20 комнат, оранжереи, солярий и множество вспомогательных помещений для охраны и обслуживающего персонала. Сюда, на дачу, Сталин перенес и большую часть своей библиотеки. В кремлевском кабинете Сталин начинал свой рабочий день вечером с просмотра официальных бумаг, а затем в течение нескольких часов беседовал с вызванными им людьми, проводил совещания и обсуждал различные проблемы с членами Политбюро.

На даче Сталин проводил более конфиденциальные встречи, прочитывал ту часть почты, которую считал важной, писал тексты писем, статей и выступлений.

На ночном столике-полке у него всегда было несколько книг, которые он читал, страдая бессонницей, или просто просматривал уже поздно ночью, делая при этом многочисленные пометки на полях.

На даче у Сталина был рабочий кабинет, но он также работал и в других комнатах, даже в столовой, используя их и для более длительных бесед. В одной из таких комнат, которую иногда называли «малая библиотека», Сталин принимал в 1952 году Шепилова, тогдашнего редактора «Правды», для обсуждения вопроса о создании учебника по экономике социализма. Сталин в тот период много писал на эту тему, но это были в основном критические заметки, рецензии и статьи. Он понимал, что создать учебник сам он не может, и решил поручить это им же выбранному коллективу авторов, в число которых включил и Шепилова. Их беседа продолжалась около трех часов. «В ходе беседы, — пишет в своих воспоминаниях Шепилов, — Сталин вдруг спросил меня: „Когда вы пишете свои статьи, научные работы, вы пользуетесь стенографисткой?“ Я ответил отрицательно. „А почему?“ — спросил Сталин. Я объяснил это необходимостью часто исправлять текст по ходу работы. Сталин: „Я тоже никогда не пользуюсь стенографисткой. Не могу работать, когда она тут торчит“»[57]. Это было действительно так. Сталин всегда писал сам, писал очень грамотно, четким ясным почерком. Однако судьба всех его рукописей и заметок, находившихся в рабочих комнатах «ближней» дачи, остается неизвестной и до настоящего времени.

В воспоминаниях дочери Сталина Светланы «Двадцать писем к другу», написанных ею в 1963 году, приведен эпизод, который даже она не могла тогда понять и оценить как следует: «Дом в Кунцево пережил, после смерти отца, странные события. На второй день после смерти его хозяина — еще не было похорон — по распоряжению Берии созвали всю прислугу и охрану, весь штат обслуживавших дачу, и объявили им, что вещи должны быть немедленно вывезены отсюда (неизвестно куда), а все должны покинуть это помещение.

Спорить с Берией было никому невозможно. Совершенно растерянные, ничего не понимавшие люди собирали вещи, книги, посуду, мебель, грузили со слезами все на грузовики, — все куда-то увозилось, на какие-то склады…

Потом, когда „пал“ сам Берия, стали восстанавливать резиденцию. Свезли обратно вещи. Пригласили бывших комендантов, подавальщиц, — они помогли снова расставить все по своим местам и вернуть дому прежний вид. Готовились открыть здесь музей, наподобие ленинских Горок. Но затем последовал XX съезд партии, после которого, конечно, идея музея не могла прийти кому-либо в голову»[58].

Светлана не знала, что возвратившиеся в Кунцево рабочие письменные столы Сталина, разнообразные бюро (Сталин часто любил писать стоя), шкафы и другая мебель были освобождены от всех бумаг. Библиотека Сталина частично сохранилась, рукописи, письма и другие документы «исчезли». Для решения вопросов экспозиций музея Сталина на восстановленную «ближнюю» дачу в октябре 1953 года направили специальную комиссию Института Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина. (Имя Сталина было добавлено к названию института сразу после похорон 9 марта 1953 года.) Но это была ознакомительная экскурсия, полного восстановления всей обстановки в комнатах еще не было. Мебель стояла в основном в чехлах, ковры, которые при жизни Сталина покрывали полы в комнатах, были свернуты в рулоны и хранились в кухне. Однако окончательное решение о создании в Кунцеве дачи-музея Сталина по разным причинам затягивалось. Существуют разные объяснения этой медлительности. Главной, как нам кажется, была невозможность восстановления на даче рабочей обстановки. Подшитые валенки Сталина привезли и поставили у дверей, но рукописей и документов для экспозиций не было.

В 1955 году, похоронив идею музея Сталина, Хрущев решил передать дачу в Кунцеве в собственность ЦК КПСС для создания здесь Дома творчества, то есть изолированной резиденции, в которой группы сотрудников аппарата ЦК могли бы уединяться для подготовки разных докладов и аналитических записок для Политбюро. В связи с этим начали менять меблировку. Большую часть мебели самого Сталина выносили в обширные подземные помещения, созданные перед началом войны и во время войны как бомбоубежища. Бывший помощник Хрущева Алексей Снегов, с которым мы были знакомы, рассказывал, что при выносе письменного стола из бывшего кабинета Сталина под газетой, постеленной самим Сталиным на дно одного из ящиков, были случайно обнаружены пять писем Сталину. Снегов запомнил три из них. Одно из писем было продиктовано Лениным 5 марта 1923 года. Это письмо, в котором Ленин требовал от Сталина извинений за грубое обращение с Н. К. Крупской, было вскоре прочитано как «новый документ» во время секретного доклада Хрущева «О культе личности и его последствиях» на XX съезде КПСС в конце февраля 1956 года. Второе — предсмертное письмо Бухарина. Третье из найденных случайно писем было написано маршалом Тито в 1950 году. Его текст был краток: «Сталин. Перестаньте посылать ко мне убийц. Мы уже поймали пятерых, одного с бомбой, другого с винтовкой… Если вы не перестанете присылать убийц, то я пришлю в Москву одного, и мне не придется присылать второго».

Из профессиональных историков, работавших в архивах ЦК КПСС, первым сообщил об исчезновении личного кремлевского архива Сталина Дмитрий Волкогонов. Но и он узнал об этом лишь в 1988 году, во время работы над первой изданной в СССР подробной биографией Сталина, официально заказанной отделом пропаганды ЦК КПСС. После смерти Сталина его личные бумаги должны были изучаться особой комиссией по сталинскому наследию, сформированной из ответственных работников Института Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина и сотрудников идеологического отдела ЦК КПСС. Эта комиссия должна была взять под свой контроль все бумаги Сталина, хранившиеся в кремлевском кабинете и в кремлевской квартире Сталина, а также его бумаги с «ближней» и «дальней» подмосковных дач и из южных дач Сталина, где он подолгу жил и работал в 1948–1951 годах. В то время считали, что все свои наиболее важные документы Сталин хранил в большом сейфе и кремлевском кабинете, ключ от которого он не доверял даже многолетнему начальнику своей канцелярии Александру Поскребышеву.

Комиссия ЦК КПСС по сталинскому наследию начала свою работу примерно через две недели после похорон вождя. Первым подлежал изучению, естественно, кремлевский кабинет как официальная резиденция. Однако кто-то, по-видимому, побывал здесь раньше и очистил сталинский кабинет (который, по воспоминаниям многих его посетителей, всегда был завален бумагами) от большей части находившихся здесь документов. «Сталинский сейф был пуст, если не считать партбилета и пачки малозначащих бумаг, — пишет Волкогонов, — несмотря на все попытки, мне не удалось выяснить ни содержания, ни судьбы личных записей вождя»[59]. В новой биографии Сталина, опубликованной в 1996 году, Волкогонов повторяет: «После его (Сталина) смерти личный фонд вождя подвергался неоднократной чистке»[60].

За семь лет, прошедших между первой и второй версией биографии Сталина, написанной Волкогоновым, он, в роли одного из руководителей созданной Президентом РФ комиссии по рассекречиванию архивов КПСС имея доступ ко всем фондам, сумел найти лишь несколько малозначащих бумаг Сталина. Это были несколько блокнотов, в которых Сталин делал подготовительные заметки «К заседанию бюро». Они состояли из черновых набросков тех вопросов, которые Сталин предполагал обсудить на очередных заседаниях Политбюро или других совещаниях. Все эти блокноты, что видно из записей Сталина, относятся к 1932–1934 годам, когда еще существовало ОГПУ, был жив Горький и обсуждался вопрос о введении в СССР паспортной системы. В настоящее время эти несколько блокнотов с личными записями Сталина хранятся во все еще засекреченном фонде Сталина Архива Президента Российской Федерации (АПРФ). Но если Сталин к каждому заседанию Политбюро готовился таким же образом, в чем, по-видимому, нельзя сомневаться, то в личном архиве Сталина должны были храниться несколько сотен таких блокнотов. Только в 1930-е годы было более 500 заседаний Политбюро с вынесением решений по десяткам тысяч проблем, вопросов и «пунктов»[61].

Сохранившиеся фонды Сталина

Фонды Сталина, которые сохранились и доступны для историков, состоят в основном из документов, поступивших в различные секретные архивы еще при жизни Сталина. В фондах Сталина хранятся оригиналы отправленных ему докладных записок и проектов просто для информации, для резолюций или на подпись. Из таких докладных записок, но не по оригиналам, а по копиям, хранившимся в Секретариате НКВД-МВД, был, в частности, создан фонд, условно названный «Особая папка», содержащий документы, отправлявшиеся Сталину этим ведомством в 1944–1953 годах.

Список-каталог этих документов был издан в 1994 году как российско-американский проект Государственным архивом Российской Федерации и Университетом г. Питсбурга в Пенсильвании[62]. По этому каталогу можно видеть, что из НКВД, а затем из МВД Сталину за 10 лет было отправлено почти три тысячи разных документов.

Некоторые из них были чисто информационными, например, сообщения о землетрясениях в разных районах СССР; другие, по-видимому, требовали резолюций Сталина и возвращения в НКВД-МВД (многочисленные приговоры «особых совещаний» НКВД или МВД по законченным следственным делам больших групп арестованных в освобожденных районах СССР); третьи представляли собой проекты постановлений, присылаемые на подпись (например, проект постановления ГКО СССР об освобождении из лагерей НКВД СССР 708 тысяч иностранцев, направленный Сталину 10 августа 1945 года). Некоторые из полученных по этой линии документов Сталин мог отложить в собственный архив. Он, очевидно, сделал это по отношению к докладной записке от 28 мая 1948 года, в которой сообщалось об обнаружении в Государственном архиве Октябрьской революции НКВД-МВД «документов о службе в Колчаковской армии Н. А. Говорова и Л. А. Говорова». Л. А. Говоров, Маршал Советского Союза, командовавший в конце войны Ленинградским фронтом, был в числе фаворитов Сталина. Однако Сталин собирал секретные «досье» на всех маршалов, включая и Г. К. Жукова, и новая докладная о «колчаковском» прошлом Говорова легла, очевидно, в «маршальскую коллекцию» Сталина.

Многочисленные докладные записки и проекты решений поступали на стол к Сталину и из других наркоматов и министерств. По имеющимся свидетельствам, Сталин каждый день просматривал или прочитывал от 100 до 200 различных документов. К концу жизни работоспособность Сталина, естественно, понизилась, и у него в Кремле и на даче стали накапливаться большие комплекты нерассмотренных документов и даже нераспечатанных пакетов. Соответственно уменьшился и поток направлявшихся ему бумаг. Министерства, по-видимому, получили директиву резко сократить число проблем, требующих для своего решения резолюции Сталина.

Сталин серьезно заботился о том, чтобы его деятельность была отражена в книгах по истории СССР, истории Отечественной войны и в истории ВКП(б). Еще при жизни Сталина историки пользовались архивами, конечно, по специальным разрешениям. Поэтому Сталин сам отправил в партийный и военный архивы немалое число различных документов, прошедших через его руки. Особо секретные документы с его резолюцией отправлялись в архив Политбюро или в так называемую «Особую папку».

«Особая папка» была сверхсекретным архивом, документы которого хранились в запечатанных пакетах, и разрешение на знакомство с ними нужно было получать у Генерального секретаря ЦК ВКП(б). После смерти Сталина с документами «Особой папки» могли знакомиться лишь лидеры КПСС, от Хрущева до Горбачева. Однако документы «Особой папки» были настолько «горячими» для КПСС даже в 1980-е годы, что их рассекречивание началось лишь после распада СССР и запрещения самой КПСС. В «Особой папке» хранились, в частности, оригиналы тех документов, существование которых десятилетиями вообще отрицалось, например, дополнительные протоколы к советско-германскому договору 1939 года (пакту Молотова — Риббентропа) о разделе Польши и «сферах влияния», материалы о ликвидациях пленных польских офицеров, полицейских, ксендзов и некоторых чиновников, осуществленных НКВД осенью 1940 года, решение ГКО о выселении мусульманских народностей из Северного Кавказа и Крыма в 1943–1944 годах и другие. В «Особой папке» хранились оригиналы с подписями Сталина, Берии, Молотова, Ворошилова и других лидеров. Отправляя те или иные документы в «Особую папку», Сталин знал, что без его личного разрешения ни один член ЦКВКП(б), включая членов Политбюро, не может распечатать какой-либо находившийся здесь пакет. Коллекция документов «Особой папки» была преобразована в 1990 году в Архив Президента СССР и перенесена из здания ЦК КПСС в Кремль. Этот фонд хранился в бывшей кремлевской квартире Сталина. Впоследствии, после путча ГКЧП, «Особую папку» Горбачев передал в секретный архив Генерального штаба. После отставки Горбачева все эти документы, отражавшие уже не только эпоху Сталина, но и всю тайную историю КПСС, вернулись в Кремль и вошли во вновь созданный Архив Президента Российской Федерации (АПРФ).

Дмитрий Волкогонов при написании своей первой книги о Сталине «Триумф и трагедия», опубликованной в 1989 году, пользовался в основном Центральным партийным архивом, объединившимся с архивом Института Маркса — Ленина (ЦПА ИМЛ), Центральным архивом Министерства обороны (ЦАМО), Центральным государственным архивом Советской Армии (ЦГАСА) и некоторыми другими. При подготовке новой биографии Сталина, опубликованной в 1996 году, когда уже произошла реорганизация всех архивов, основным архивным источником для Волкогонова стал Российский центр хранения исторических документов новейшей истории (РЦХИДНИ), который объединил ЦПА ИМЛ со многими другими партийными архивами. В РЦХИДНИ документы с резолюцией Сталина или подписанные Сталиным оказались, если судить по новой книге Волкогонова, в двух фондах, 17 и 558, но это были все те же самые документы, которые уже были изучены Волкогоновым раньше. Все новые материалы о Сталине, которые Волкогонов смог обнаружить к 1996 году, хранились теперь в АПРФ, разрешение на работу в котором можно было получить только у руководителя Администрации Президента РФ. Авторы настоящей книги несколько раз пытались получить такое разрешение в 1994–1995 годах, когда руководителем Администрации Президента РФ был Сергей Филатов. Но каждый раз приходил отказ.

В Архиве Президента РФ были собраны документы секретного архива Политбюро, секретный архив «Особая папка» и часть архива бывшего КГБ. В этот же архив попали документы самого Сталина, например, несколько его записных книжек 1932–1934 годов, о которых мы уже упоминали. В связи с этим АПРФ так же, как и РЦХИДНИ, создал особый фонд Сталина, в котором в 1994 году хранилось более 3 700 дел. Однако большая часть этих дел представляла собой крайне малозначащие документы, единственной ценностью которых было лишь то, что они имели прямое отношение к Сталину. Это были мандаты для участия в съездах и конференциях, выданные Сталину, приветствия и поздравления, полученные Сталиным по случаю разных юбилеев, собственных и государственных, книги разных авторов, присланные Сталину с дарственными надписями их авторов. В архив Генерального штаба были переданы комплекты фронтовых карт с пометками Сталина. В РЦХИДНИ были переданы несколько киносценариев, содержащих пометки Сталина на полях. Всего, таким образом, из АПРФ было передано в разные фонды 1 445 дел[63]. Засекреченными и сохраняемыми в АПРФ осталось около 300 дел фонда Сталина. Характер этих дел невозможно определить, так как по ним не составлены даже списки-описи. Некоторые историки предполагают поэтому, что именно в этом фонде сосредоточены какие-то особо важные документы. Однако, как нам кажется, отсутствие описей и продолжающееся засекречивание этой коллекции документов Сталина, последней закрытой для историков, означает то, что никаких особо важных документов здесь нет. Не исключено, что в этом фонде находятся рукописи, заметки и некоторые письма Сталина, уцелевшие от разгрома, которому подверглись бумаги Сталина в его кабинетах, квартире и на его дачах.

Волкогонов, как мы отмечали, имевший доступ к материалам АПРФ, не смог обнаружить в нем принципиально важных документов для новой биографии Сталина. Однако он торопился. Его вторая, краткая, биография Сталина является лишь очень поверхностным дополнением к ранее изданной обширной четырехтомной биографии вождя «Триумф и трагедия». Как следует из самого заголовка этой книги Волкогонова, в создании которой участвовал, по существу, весь коллектив Института военной истории, директором которого Волкогонов был в 1980-е годы, автор ее стремился создать по общему балансу в основном положительный портрет Сталина. Генерал-полковник Волкогонов, имеющий военно-политическое образование, в 1970-е годы был начальником политического управления Советской Армии. В этот период он был отчасти сталинистом и автором многих книг, отражавших официальную точку зрения на место Сталина в советской истории. К концу жизни, страдая тяжелой болезнью, но имея теперь полный доступ к архивам, Волкогонов торопливо написал биографии всех семи советских лидеров от Ленина до Горбачева, отбирая преимущественно негативный материал и не стремясь к анализу и объективности.

Более обстоятельную, но также односторонне негативную новую биографию Сталина попытался написать Эдвард Радзинский, известный советский драматург. Эта книга, названная просто «Сталин», была издана в 1997 году, но автор во введении сообщает, что начал писать ее в 1969 году[64]. Радзинскому также был предоставлен доступ во все архивы, включая АПРФ. В библиографическом разделе книги Радзинский перечисляет те документы из разных архивов, которыми он воспользовался при написании биографии Сталина. В АПРФ в фонде Сталина Радзинский использовал 25 дел, из которых 20 относятся к семейным проблемам Сталина (переписка с матерью, письма жены Сталина Надежды Аллилуевой, сведения о сыне Сталина Якове Джугашвили, сведения о смерти Аллилуевой и другие) и уже были опубликованы самими работниками архива в форме брошюр или в журналах по истории. Другие пять дел также хорошо известны и опубликованы до выхода книги Радзинского. (Журналы регистрации посетителей И. В. Сталина, письма Сталина Молотову, письма Бухарина Сталину и письмо маршала Тухачевского Сталину о реконструкции Красной Армии.) Никаких принципиально новых сведений о Сталине книга Радзинского не содержит.

Самой лучшей и оригинальной, новой по концепции биографией Сталина, появившейся в последние годы, является книга Евгения Громова «Сталин. Власть и искусство», изданная в 1998 году[65]. Это действительно серьезный труд, написанный объективно и интересно, обстоятельно использующий архивные и опубликованные ранее материалы. Эта книга охватывает всю жизнь Сталина, но в ней отражена лишь одна сторона жизни и деятельности вождя: его роль в формировании советского искусства как отличного от того, которое тогда называли западным или «буржуазным» искусством. Сталин достаточно полно показан как молодой поэт, автор, редактор, жесткий цензор и судья качества театрального, кинематографического, музыкального и литературного искусства. Но в книге нет партийной борьбы 1920-х годов, коллективизации, индустриализации, террора, войны и других событий советской истории, в которых роль Сталина была более прямой и формирующей, чем, например, в музыке или балете. Евгений Громов ставил в своей книге другую задачу, и он с ней блестяще справился. В книге цитируется около тысячи источников, почти половина из них архивные. Но практически все архивные документы цитируются по нескольким фондам РЦХИДНИ. В книге нет ни одной ссылки на какие-либо дела АПРФ. Можно поэтому предположить, что либо автор не смог «пробиться» в этот пока еще не общедоступный архив, либо он просто не нашел в нем материалов для той темы, которой посвящена его книга.

В 1994 году по распоряжению Президента РФ был создан новый журнал «Вестник Архива Президента Российской Федерации». Этот журнал должен был публиковать аннотированные материалы АПРФ, которые подвергались постепенному рассекречиванию. «Вестник АПРФ» выходил как приложение к журналу «Источник», также вновь созданному и предназначенному для публикации материалов из других архивов, РЦХИДНИ, ГАРФ (Государственный архив РФ, бывший Центральный архив Октябрьской революции), архивов МИД, КГБ и т. п. В каждом из этих архивов были какие-то фонды Сталина, создававшиеся еще при его жизни. Главным редактором «Вестника АПРФ» стал А. В. Коротков, директор этого архива.

Журналы «Источник» и «Вестник АПРФ» опубликовали очень много интересных материалов по российской и советской истории, а также несколько любопытных документов о Сталине. Но это были материалы не из личного архива Сталина, хотя они имеют большую ценность для любого биографа Сталина. Наиболее важными из опубликованных являются мемуары-дневники В. А. Малышева, занимавшего с 1939 года пост наркома тяжелого машиностроения, а с 1941 года — наркома танковой промышленности[66]. Среди всех наркомов Малышев вызывался к Сталину в Кремль и на дачу наиболее часто, так как Сталин стремился в максимально быстрые сроки создать количественное и качественное превосходство по танкам над немецкой армией. В немецкой стратегии блицкрига танки играли главную роль. В период с 1939 по 1950 год Малышев разговаривал со Сталиным около 100 раз, и большая часть этих встреч происходила в период войны. Почти после каждой такой встречи или беседы по телефону Малышев делал записи в своем дневнике. Этот дневник дает хорошее представление о стиле руководящей работы Сталина, а также о тех усилиях, которые были необходимы, чтобы уже к концу 1942 года снабдить Красную Армию новыми моделями танков, обеспечивших в танковых сражениях победы над немецкими танковыми армадами в Сталинградской и Курской битвах. Курское танковое сражение в июле 1943 года было самым крупным в современной истории, около 4 ООО танков Красной Армии противостояли 3 ООО танкам немецкой армии. На поле сражения, продолжавшегося более недели, остались поврежденными или сгоревшими 2 900 немецких и 1 700 советских танков[67].

Наиболее интересными из документов о Сталине, опубликованных журналом «Источник», можно считать, по-видимому, воспоминания личного врача Сталина в период 1926–1944 годов И. В. Валединского[68].

С середины 1999 года издание журнала «Вестник Архива Президента Российской Федерации» было, однако, прекращено. Это, безусловно, связано с тем, что база интересных для историков материалов в АПРФ была ограниченной и в конечном итоге истощилась. То, что еще осталось, можно печатать и в других журналах, таких, как «Вопросы истории» или «Исторический архив». Именно в «Историческом архиве» в течение почти трех лет, с конца 1994 до начала 1997 года, публиковались исключительно ценные для историков списки посетителей кремлевского кабинета И. В. Сталина. Эти публикации были подготовлены на основе хранящихся именно в АПРФ журналов записи лиц, принятых Генсеком в 1924–1953 годах.

Оценивая фонды Сталина в разных архивах, можно почти с полной уверенностью утверждать, что переписка Сталина с матерью хранилась до 1953 года либо в кремлевской квартире Сталина, либо на его даче. Это были короткие письма Сталина матери, написанные на грузинском языке. После смерти матери Сталина Екатерины Джугашвили в 1937 году в Тбилиси письма сына, безусловно, были привезены в Москву грузинскими властями. Экспонировать их в уже существовавшем тогда музее Сталина в Гори без разрешения самого Сталина было нельзя, а письма были слишком краткими, состоявшими иногда лишь из одного-двух предложений. Также из квартиры Сталина попала в АПРФ переписка Сталина с женой Надеждой Аллилуевой, относящаяся к периодам отъездов Сталина на юг для лечения минеральными водами. Сталин обычно уезжал в отпуск один, оставляя жену с детьми на подмосковной даче или в кремлевской квартире. Это же можно сказать и о документах, касающихся нахождения сына Сталина, Якова, в немецком плену. Они были подготовлены в НКВД специально для отца в одном экземпляре. Хранящиеся в АПРФ несколько писем Сталину от Бухарина в 1937 году, незадолго до ареста Бухарина, находились в кремлевском кабинете Сталина. Из кремлевской канцелярии Сталина попал в АПРФ и «Журнал регистрации посетителей Генсека». Нигде в другом месте он просто не мог находиться.

В РЦХИДНИ большая часть фонда Сталина состоит из документов, которые, по-видимому, были переданы в ЦПА еще при жизни вождя. Но именно в этот архив была после смерти Сталина передана основная часть его библиотеки. (В марте 1999 года была проведена еще одна реорганизация архивов. РЦХИДНИ объединили с архивом молодежных организаций и преобразовали в Российский государственный архив социально-политической истории — РГАСПИ.)

Пропавшие фонды Сталина

Известный советский поэт-сатирик Демьян Бедный был в течение многих лет фаворитом Сталина, «поэтом партии». Неожиданно в августе 1938 года «пролетарского» поэта исключили из ВКП(б) и даже из Союза советских писателей. Это было сделано по личной директиве Сталина, но о причинах немилости вождя ни Демьян Бедный, ни его друзья не догадывались. Один из друзей поэта, Иван Тройский, бывший в 1930-е годы сначала редактором «Известий ВЦИК», а затем редактором «Нового мира», в своих воспоминаниях пишет, что во время встречи со Сталиным и «беседы с глазу на глаз он [Сталин] объяснил, в чем дело. Достал из сейфа тетрадочку. В ней были записаны довольно нелестные замечания об обитателях Кремля. Я заметил, что почерк не Демьяна. Сталин ответил, что высказывания подвыпившего поэта записаны неким журналистом»[69]. Этот эпизод лишний раз подтверждает распространенное среди исследователей деятельности Сталина мнение о том, что он имел собственную, не зависимую от НКВД, сеть секретных осведомителей. Сталин, как человек исключительно подозрительный и недоверчивый, хотел иметь максимальный объем сведений, часто личного характера, о тех людях, с которыми ему необходимо было встречаться или общаться. Если намечался кандидат на тот или иной ответственный пост, то Сталин запрашивал «досье» на этого кандидата в НКВД.

Как показывают реальные «портреты» окружения Сталина, для вождя личная преданность того или иного работника была намного важнее его морального уровня. Наличие у партийного или государственного функционера моральных недостатков, известных Сталину, позволяло ему достаточно легко манипулировать человеком, полностью подчиняя его своей воле. Именно благодаря этому в сталинском Политбюро уже к начале 1930-х годов были в основном послушные исполнители, хотя и не лишенные ума и организаторских способностей.

В. В. Куйбышев, член Политбюро и Председатель Госплана СНК СССР, был в 1930-е годы, до своей смерти в 1935 году, одним из наиболее преданных Сталину политиков. Однако когда, находясь в отъезде в сентябре 1933 года, Сталин узнал, что В. М. Молотов, Председатель СНК, которого он обычно оставлял руководить и партийными делами, намерен уехать в отпуск, Сталин пишет ему срочное письмо, в котором, в частности, говорится: «Разве трудно понять, что нельзя надолго оставлять ПБ и СНК на Куйбышева (он может запить) и Кагановича»[70]. Смерть Куйбышева в 1935 году от белой горячки во время запоя была приписана в последующем намеренному отравлению его врачами, так как медицинское заключение о причинах смерти было так или иначе сфальсифицировано.

Лев Троцкий в статье «За стенами Кремля», опубликованной в 1938 году в эмигрантском журнале «Бюллетень оппозиции», утверждает, что Сталин имел в своем распоряжении достаточно компрометирующих данных на М. И. Калинина и К. Е. Ворошилова, чтобы их шантажировать, добиваясь полного послушания. Калинин, ставший после смерти Я. М. Свердлова в 1919 году Председателем ЦИК, то есть формальным главой СССР, был в составе Политбюро представителем интересов крестьянства. Как пишет Троцкий, Калинин в первые годы своего председательства в ЦИК вел себя очень скромно. «Но со временем и под влиянием формальной власти он приобрел рутину „государственного человека“ и перестал робеть перед профессорами, артистами и особенно артистками. Мало посвященный в закулисную сторону жизни Кремля, я узнал о новом образе жизни Калинина с большим запозданием и притом из совершенно неожиданного источника. В одном из советских юмористических журналов появилась, кажется в 1925 году, карикатура, изображавшая — трудно поверить! — главу государства в очень интимной обстановке. Сходство не оставляло места никаким сомнениям. К тому же в тексте, очень разнузданном по стилю, Калинин назван был инициалами М. И. Я не верил своим глазам. „Что это такое?“ — спрашивал я некоторых близких мне людей, в том числе Серебрякова. „Это Сталин дает последнее предупреждение Калинину“. — „Но по какому поводу?“ — „Конечно, не потому, что оберегает его нравственность. Должно быть, Калинин в чем-то упирается“»[71].

После такого «предупреждения» Калинин, по словам Троцкого, перестал упираться и постепенно стал полностью послушен воле Сталина, подписывая в форме указов любой его проект. Указы Центрального Исполнительного Комитета СССР имели силу закона и подписывались председателем и секретарем. Секретарем ЦИК много лет был друг Сталина А. С. Енукидзе, которого он держал под полным контролем. Чтобы такой указ-закон вступил в силу, было достаточно этих двух подписей. Формально считалось, что закон принят голосованием всех членов Президиума ЦИК, но на практике согласие большинства членов Президиума ЦИК получали телефонным опросом. Телефонный опрос был обычным методом принятия и указов Президиума Верховного Совета СССР, и этот быстрый способ преобразования директив Сталина в законодательные акты обеспечивался Калининым.

Троцкий также утверждал, что к 1928 году ему стало известно, что «у Сталина есть особый архив, в котором собраны документы, улики, порочащие слухи против всех без исключения видных советских деятелей. В 1929 году во время открытого разрыва с правыми членами Политбюро, Бухариным, Рыковым и Томским, Сталину удалось удержать на своей стороне Калинина и Ворошилова только угрозой порочащих разоблачений»[72].

Как способ, гарантирующий политику полную послушность подчиненных, эта «технология власти» достаточно широко распространена. Группа секретных осведомителей Сталина могла быть очень небольшой. Важным для такой группы был доступ к любым архивам и возможность подкупа и угроз для сбора информации среди обслуживающего персонала кремлевской элиты и работников охраны этой же элиты. По воспоминаниям бывшего личного секретаря Сталина Бориса Бажанова, бежавшего за границу через Туркестан и Персию в 1928 году, в 1920-е годы двое из личных секретарей-помощников Сталина, Григорий Каннер и Лев Мехлис, были главными организаторами этой осведомительной сети[73]. Каннер был расстрелян в 1937 году. Очевидно, он слишком много знал. Мехлис оставался доверенным человеком Сталина до своей смерти в феврале 1953 года, а в 1930–1937 годах занимал ключевой для Сталина пост редактора «Правды».

В последующем осведомительская сеть Сталина работала в основном через так называемый Секретный отдел ЦК, переименованный в Особый сектор ЦК в 1934 году. С 1930 по 1952 год бессменным заведующим этим отделом был А. Н. Поскребышев. Он был одним из наиболее преданных Сталину людей, но и его преданность цементировалась шаткостью политического основания. Жена Поскребышева была арестована, так как являлась родной сестрой жены сына Троцкого. Самого Поскребышева «обеспечили» через НКВД новой женой.

По линии НКВД Сталин получал интересующую его информацию через начальника своей личной охраны генерала Н. С. Власика, который одновременно был также и начальником охранной службы НКВД. Рядовые охранники и шоферы других членов Политбюро находились в подчинении у Власика. Он стал охранником Сталина еще со времен Гражданской войны. У Власика были проблемы и с женщинами, и с деньгами, но Сталин ему все прощал до 1952 года.

Ключевые фигуры в репрессивном аппарате Сталина — Генрих Ягода, Николай Ежов и Лаврентий Берия — также имели достаточно темное прошлое (в период до 1920 года) и моральные проблемы, обусловленные доказанной к настоящему времени сексуальной патологией. Сталин выдвинул этих людей на высшие посты в НКВД не потому, что он ничего об этом не знал, а потому, что понимал: именно это сделает их послушными исполнителями любых преступных акций. По сравнению с должностными преступлениями, сексуальные не добавляли слишком много к вынесенному по отношению к этим палачам историческому приговору.

Выбор людей для организации массового террора не мог проводиться по моральным критериям. Такое же объяснение историки сталинских репрессий дают и полной послушности воле Сталина в период террора Генерального прокурора СССР Андрея Вышинского. Вышинский до 1921 года был членом меньшевистской фракции в РСДРП. Он начал работу как юрист еще в 1913 году и был прокурором-меньшевиком уже в период Временного правительства Керенского. Имелись сведения о том, что летом 1917 года он выписывал в Москве ордера на аресты большевиков[74]. После победы большевиков в октябре 1917 года было достаточно оснований для того, чтобы обвинить Вышинского в контрреволюционной деятельности. Однако Сталин, знавший Вышинского с 1908 года, когда они вместе оказались в бакинской тюрьме[75], обеспечивал ему алиби. Такое же алиби Сталин обеспечивал и Берии по поводу его службы в контрразведке в независимом Азербайджане в 1918–1920 годах. Была создана легенда о том, что Берия был там в качестве секретного агента от бакинской организации большевиков.

А. Авторханов в книге «Технология власти», изданной в 1976 году, ссылаясь на слухи и неидентифицированные источники, приводит некоторые детали подобного морального шантажа, которые обеспечивали Сталину «преданность» некоторых высших партийных и государственных чиновников. Согласно этим данным, Андрей Андреев, верный Сталину член Политбюро с 1926 по 1952 год (в 1926–1932 годах кандидат в члены ПБ), до 1917 года был меньшевиком и «оборонцем» (то есть поддерживал участие России в войне), а после революции был уличен в растрате денег одного из профсоюзов[76].

Для наиболее близких к Сталину в 1952 году членов Политбюро, Маленкова, Берии и Хрущева, не могла быть секретом эта технология создания полной лояльности вождю. Они сами были прочно привязаны к нему мафиозным принципом круговой поруки и тайными «досье», которые, в чем они были уверены, имелись в распоряжении Сталина. Берия в период его работы в НКВД Грузии и в НКВД СССР сам участвовал в обеспечении Сталина подобной информацией. Маленков, бывший в 1934–1939 годах заведующим отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), также по характеру своей работы должен был не только формировать подобные «досье», но и активно использовать их для решения судьбы того или иного ответственного работника. Маленков в этот период не был ни членом, ни кандидатом в члены ЦК ВКП(б), но его роль в репрессиях 1930-х годов была ключевой. Сталин наделил Маленкова в этот период чрезвычайными правами, и он часто вместе с Ежовым составлял планы репрессивных кампаний в республиках и областях СССР. Маленков был как бы представителем партийного аппарата в НКВД. После войны именно Маленков и Берия организовали в 1949–1950 годах репрессивные кампании в Ленинграде и в Москве, завершившиеся физической ликвидацией члена Политбюро Н. А. Вознесенского, секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецова и большого числа ответственных партийных работников Ленинграда. Хрущев также был не пассивным, а активным участником репрессивных кампаний 1930-х и 1940-х годов. В 1935–1938 годах он руководил репрессиями в Москве и как первый секретарь МК и МГК был членом «московской тройки», утверждавшей смертные приговоры по представлениям НКВД. После назначения на пост первого секретаря ЦК КП(б) Украины в 1938 году Хрущев руководил репрессивными кампаниями и депортациями из западных областей Украины, присоединенных к СССР в 1939 году. Борьба с украинским национализмом была особенно беспощадной в 1944–1949 годах.

Активное участие Маленкова, Берии и Хрущева в репрессиях, часто по собственной инициативе и в связи с собственной борьбой за власть, было, безусловно, широко отражено во многих документах архива НКВД-МВД, секретных архивах Политбюро, в архивах украинского Политбюро и во многих закрытых областных архивах. Но все эти архивы не могли серьезно беспокоить соратников Сталина, так как никто не предлагал их рассекречивать. Их судьба не была срочным делом, привязанным к смерти Сталина. Сверхгорячей проблемой в начале марта 1953 года была только судьба личного архива Сталина. Полная безнаказанность решений о возможной ликвидации хотя бы части личного архива Сталина обеспечивалась тем, что к этому времени ни одна из ветвей власти, и прежде всего Генпрокуратура, МГБ, МВД и Министерство обороны, не была заинтересована в предании огласке и изучении тех документов, которые могли в нем находиться. Лишь широкие народные массы, загипнотизированные культом личности Сталина, были уверены, что дело Сталина должно развиваться согласно каким-то им самим созданным предначертаниям, что Сталин оставил какие-то «заветы» или «политическое завещание». Решение о добавлении отдела Сталина Институту Маркса — Энгельса — Ленина было принято именно с учетом этих настроений.

После окончания войны, и особенно в 1946–1947 годах, возник не очень широко известный конфликт Сталина с высшим генералитетом, который чаще всего объясняют ревностью Сталина, желавшего присвоить себе все лавры военных побед и бессмертную славу «величайшего полководца». При этом главное внимание обращают на то, что маршал Г. К. Жуков, назначенный после возвращения из Германии в апреле 1946 года на пост Главнокомандующего сухопутными войсками СССР, был в 1947 году переведен командовать Одесским военным округом. Большое недовольство среди маршалов и генералов вызвало назначение на пост министра обороны СССР Н. А. Булганина, человека гражданского, работавшего в основном на партийных и советских постах. В предвоенный период, в 1938–1940 годах, Булганин работал председателем правления Госбанка СССР. Уважением военных Булганин никогда не пользовался.

Однако конфликт Сталина с генералитетом, а не только с Жуковым, освещался неверно. Несколько прославленных маршалов и генералов пострадали значительно сильнее Жукова. Любимец Сталина, Главный маршал авиации А. Е. Голованов был в 1947 году уволен из армии и получил небольшой пост в аэропорту Внуково. Командующий кавалерийско-танковым корпусом генерал-лейтенант Владимир Крюков, отличившийся в наступлениях последней фазы войны в Польше и в Германии, был в 1946 году арестован и осужден на 25 лет лишения свободы вместе со своей женой, известной всей стране певицей и народной артисткой Лидией Руслановой. Никто тогда не знал, почему знаменитая певица оказалась в ГУЛаге. Список генералов и маршалов, отправленных в различные военные округа на более скромные должности, можно было бы продолжить.

Этот конфликт был связан не столько с ревностью Сталина при разделе военной славы, сколько с генеральскими увлечениями по вывозу в личную собственность трофейного имущества из Германии, главным образом картин известных мастеров и других ценностей, которые не сдавались в Государственное хранение (Гохран), а присваивались. Маршал Голованов вывез из Германии по частям весь загородный дом-виллу Геббельса, причем это было сделано с помощью находящейся под его командованием авиации дальнего действия. Генерал В. В. Крюков и его жена Русланова вывезли из Германии 132 подлинных живописных полотна и огромное количество других ценностей[77]. Маршал Жуков, бывший в 1945–1946 годах командующим всеми советскими оккупационными войсками в Германии, также не оказался устойчивым к общему увлечению вывозом в собственность немецких трофеев. Агенты МГБ, осуществившие по личному распоряжению Сталина тайный обыск квартиры и дачи Жукова, обнаружили там не только склад трофейных ковров, мехов, золотых часов и прочей «мелочи», но и «55 ценных картин классической живописи в художественных рамках», часть которых, как было определено, была «вывезена из Потсдамского и других дворцов и домов Германии». Копия доклада об этом обыске, представленного в январе 1948 года Сталину министром МГБ Виктором Абакумовым, была обнаружена в архивах КГБ историком Павлом Кнышевским, изучавшим проблему германских репараций и трофеев[78].

Находки такого рода продолжались еще много лет после смерти Сталина. В 1945 году генерал Иван Серов, заместитель наркома внутренних дел, отвечал в Германии и за судьбу трофейного имущества. Серов был «человеком Хрущева», а не Берии. С 1938 года и до начала войны Серов был начальником НКВД Украины. В 1954 году Хрущев назначил И. А. Серова председателем вновь созданного КГБ. В 1958 году было обнаружено, что исчезнувшая среди трофейного имущества корона бельгийской королевы была присвоена в 1945 году Серовым вместе с многими другими ценностями. Обыск на квартире Серова производился с санкции Генерального прокурора. После этого Серов был переведен с должности председателя КГБ на должность начальника Главного разведывательного управления (ГРУ).

Нет сомнений в том, что не только армейские генералы, но и генералы НКВД и СМЕРШ увлекались трофейным «импортом». Вывозить и высылать посылки с разного рода вещами из оккупированной Германии не запрещалось даже солдатам и младшим офицерам. На этот счет имелись определенные тайные инструкции. Но для генералов не было правил. Поэтому для Сталина, который украшал стены комнат на даче в Кунцеве репродукциями картин, вырезанными из журнала «Огонек», этот «трофейный грабеж» был шокирующим. «Трофеи» присваивала партийно-государственная элита. Немалое число партийных и государственных чиновников заменяли в своих квартирах и дачах казенную мебель на роскошные немецкие гарнитуры. Серьезно наказывались лишь крайние проявления этого грабежа. В умеренных размерах он прощался. Картины известных мастеров, безусловно, приходилось сдавать в разные секретные фонды музеев и галерей. В еще большем масштабе германское имущество конфисковывалось без всяких регистрации в резервы государственной казны, и это делалось с согласия Сталина.

В личном архиве Сталина находилась также его многолетняя переписка со своими ближайшими соратниками. Характерный стиль руководства и Ленина, и Сталина состоял отчасти в написании большого числа писем и записок-инструкций. Такие записки писались от руки в одном экземпляре и отправлялись адресату с фельдъегерем, а часто с двумя, для полной безопасности. Фельдъегерская служба была создана еще в Чрезвычайной Комиссии, расширена в ГПУ и в НКВД, где был создан особый фельдъегерский отдел.

Среди всех публикаций о Сталине в последние десять лет наиболее ценной для любого биографа Сталина является книга «Письма И. В. Сталина В. М. Молотову», изданная в 1995 году[79]. Это аннотированный сборник писем Сталина Молотову, написанных в 1925–1936 годах, в те осенние месяцы, когда Сталин уезжал на юг отдыхать и лечиться водами, оставляя в Москве Молотова для руководства Политбюро. Письма, написанные рукой Сталина, хранились Молотовым в домашнем сейфе. В декабре 1969 года, когда Молотову было уже 79 лет, он сам сдал в Центральный партийный архив оригиналы писем. Тогда, в связи с 90-летием со дня рождения Сталина, по инициативе Михаила Суслова готовилась частичная реабилитация Сталина и серия статей о нем в центральной прессе. Молотов полагал, что некоторые отрывки из писем могут быть опубликованы. Но полной реабилитации не произошло, и письма Сталина Молотову, не известные исследователям, пролежали в секретных архивах еще 25 лет. Их сдали в «Особую папку», откуда они перешли в 1992 году в РЦХИДНИ.

Высказанное составителями сборника предположение о том, что Молотов сдал в партийный архив лишь письма Сталина до 1936 года, потому что он не сохранил писем 1937, 1938 и последующих лет, в которых были отражены события террора, необоснованно. Сталин с начала 1937 и до осени 1946 года работал без отпусков, и поэтому ему просто не было необходимости общаться с Молотовым таким способом. По характеру писем видно, что многие из них являются ответами Сталина на письма самого Молотова, информировавшего вождя о партийно-государственных событиях в Москве, которые не отражались в прессе. Некоторые письма Сталина написаны Молотову, когда тот был в отпуске, а Сталин в Москве. В одном из таких писем Сталин даже шутил: «Молотоштейну привет! Какого черта забрался в берлогу, как медведь, и молчишь? Как у тебя там, хорошо ли, плохо ли? Пиши…»[80]

Изданный сборник, который его составители считают «уникальной и первой не косвенной, а прямой, оригинальной коллекцией, первоисточников… о характере и механизме партийно-государственного руководства страной в 1920—1930-е годы и о личности самого Сталина»[81], был бы, безусловно, намного более ценным, если бы переписка в нем была двусторонней, а не односторонней. Письма Молотова Сталину можно было бы найти в личном архиве самого Сталина. Но их никто никогда не находил. Они были уничтожены. Маловероятно, что Сталин сам уничтожал письма соратников, которые он получал по фельдъегерской связи.

К настоящему времени в архивах других партийных лидеров — Калинина, Орджоникидзе, Кирова, Микояна, Куйбышева, Кагановича, Ворошилова — также были найдены письма Сталина и письма, которые члены Политбюро писали друг другу. В архиве Орджоникидзе найдены три письма, отправленные Сталину в 1930 и 1931 годах. Но это письма-рапорты. Два из них адресованы Сталину в Москву и С. В. Косиору в Харьков. Лишь одно письмо отправлено лично Сталину и написано рукой Орджоникидзе[82]. Оно хранится в фонде Орджоникидзе в РЦХИДНИ.

Помимо фельдъегерской связи, которая использовалась лишь для секретной переписки, составлявшей часть партийной и государственной деятельности Сталина, на его имя за 30 лет поступили и обычной почтой или через экспедицию ЦКВКП(б) миллионы писем. В ЦК ВКП(б) был специальный отдел, в котором инструкторы ЦК вели предварительную сортировку и анализ писем и принимали по ним решения. Письма пересылались в разные инстанции, в местные органы власти и т. д., и иногда по ним давался общий ответ.

Существовал огромный поток писем Сталину от родственников арестованных и от самих арестованных с жалобами на необоснованность обвинений и с просьбами о пересмотре дел. Такие письма до Сталина, конечно, не доходили и в большинстве случаев оставались даже без формальных ответов. Однако деловые письма с серьезными предложениями или от хорошо известных представителей советской интеллигенции часто попадали на стол Сталину. Изредка он отвечал на такие письма, в этих случаях его ответы могли публиковаться в печати. Чаще он давал ответ по телефону. Иногда приглашал авторов писем к себе в Кремль или на дачу для беседы. Хорошо известно, что Сталин читал письма Горького, Михаила Шолохова, Константина Федина, Ильи Эренбурга, Александра Фадеева и некоторых других известных советских писателей. Несколько раз Сталину писал письма-протесты Михаил Булгаков, и эти письма, как можно судить по их результатам и даже телефонному звонку Сталина писателю, также попадали ему на стол.

Сталин получал и читал письма от известных кинорежиссеров, тем более что он внимательно следил и за их работой. Евгений Громов, изучивший взаимоотношения Сталина с деятелями искусства, пишет, что в 1930-е годы «письма творческих деятелей, даже не самых видных, доставляли Сталину в то время на письменный стол без промедления. В военные и послевоенные годы ситуация существенно изменится. Сталин подобными письмами теперь интересуется меньше, они зачастую оседают в аппарате»[83].

В 1945–1951 годах, когда резко возросла роль науки в развитии новых отраслей военной технологии, Сталин чаще, чем раньше, читал письма ученых. Регулярно писал письма Сталину академик Петр Леонидович Капица. В период с 1937 по 1950 год Капица отправил Сталину 42 подробных письма, часть из которых вошла в изданную в 1989 году книгу П. Л. Капицы «Письма о науке». Но все эти письма были опубликованы по копиям, сохранившимся в личном архиве Капицы. Ни в одном другом архиве, в котором есть фонды Сталина, не было найдено ни одного оригинала писем Капицы, хотя известно, что Сталин их получал и читал. Один раз Сталин ответил и подтвердил, что получает письма Капицы, и это же в 1949 году подтвердил Маленков в телефонном разговоре с Капицей. Был обнаружен оригинал лишь одного письма Капицы Сталину от 28 апреля 1938 года, но не в архиве Сталина, а в архиве НКВД. Письмо Капицы начиналось словами: «Сегодня утром арестовали сотрудника института Л. Д. Ландау. Несмотря на свои 29 лет, он вместе с Фоком — самые крупные физики-теоретики у нас в Союзе»[84]. Сталин передал это письмо Капицы в НКВД без резолюции, но, по-видимому, с устной рекомендацией «разобраться как следует». Ландау в конечном итоге освободили, но без реабилитации, а просто в форме «выдачи на поруки профессору Капице». Ландау к этому времени уже быстро «признался» в своих несуществующих «преступлениях», и НКВД также нужно было как-то сохранить свое лицо.

Большинство писем работников искусства и ученых Сталину, которые он получал и читал, сохранились и иногда воспроизводились на основании копий, хранившихся у их авторов. Некоторые были найдены в архиве Политбюро с резолюцией Сталина «Ознакомить членов ПБ». Эти резолюции относились к Поскребышеву, готовившему повестки заседаний Политбюро. Если письмо обсуждалось на Политбюро, то оно уходило в архив Политбюро. В 1930-е годы Сталин читал немалое число писем-доносов, делал в них пометки и резолюции об ознакомлении членов Политбюро. Несколько таких писем-доносов на академика Николая Вавилова было обнаружены в архиве Политбюро, переданном впоследствии в АПРФ. Это были письма 1930-х годов, но решений об аресте Вавилова тогда не последовало. Доносы на академика Вавилова посылались и в НКВД, Ежову, а затем и Берии.

Весьма маловероятно, что Сталин мог уничтожить те или иные письма, которые проходили через его личную канцелярию. У главы партии и государства не могло быть стихийности в судьбе входящих и исходящих бумаг. На стол Сталина попадали письма и документы, которые проходили регистрацию в его личном секретариате. Если с резолюцией Сталина эти материалы отправлялись в то или иное ведомство или ставились на обсуждение Политбюро или Секретариата ЦК, то это передвижение также неизбежно регистрировалось. В тех случаях, когда материалы Сталину уже не были нужны, он сам ставил для Поскребышева резолюцию об отправке документа в тот или иной архив: Министерства обороны, партархив, архив Политбюро, «Особую папку».

Возможно, что некоторые документы уничтожались, но это могло касаться каких-то бумаг, связанных со «спецакциями», вроде подготовки убийства Троцкого. Письма, например, академика Капицы, по своему характеру не могли отправляться ни в какой архив, и не было никаких оснований для их ликвидации. Наряду с письмами Горького, Шолохова, Ромма, Фадеева и других выдающихся интеллектуалов СССР эти письма, сохраняясь в личном архиве самого Сталина, создавали ему положительный имидж, если он задумывался, что будут говорить о нем историки в будущем. Нет сомнений в том, что Сталин заботился, чтобы о нем помнили грядущие поколения людей. Он уже при жизни поставил себя в один ряд с Марксом, Энгельсом и Лениным.

Сталин был человеком творческим в том смысле, что он свои статьи или выступления писал сам, собственной рукой за письменным столом. Писал он не спеша, часто переделывал написанное. Рукописи его работ, безусловно, сохранялись в его сейфах или в письменном столе. Но большинства этих рукописей сейчас ни в одном архиве нет. Они куда-то исчезли.

Сохранились, как мы уже упоминали, журналы регистрации посетителей кремлевского кабинета Сталина. Эти журналы велись дежурными секретарями, сидевшими в приемной Сталина в Кремле. Это были технические секретари. Не было общего стиля ведения этих журналов. Часто записи велись в школьных тетрадях, разными чернилами, разными почерками. Иногда перед фамилией стояло «тов.», иногда просто «т.». Были ошибки в написании фамилий, и никогда не писались инициалы. Это говорит о том, что регистрация посетителей была формальностью и ей не придавали особо важного значения. Но регистрация поступающих на стол Сталину документов была намного более ответственным делом и находилась под контролем Особого сектора, возглавлявшегося Поскребышевым. Поток официальных бумаг к Сталину был очень широким, и, безусловно, лишь наиболее важные документы попадали к Сталину для личного рассмотрения. В такой же степени важным был и «отток» документов с резолюциями Сталина. Каждый день к Сталину и от Сталина проходило через канцелярию главы государства намного больше бумаг, чем посетителей. Но списки регистрации тех документов, которые Сталин лично должен был прочитать или просмотреть, пока нигде не обнаружены. Опубликованные списки документов, поступавших, вернее, отправлявшихся Сталину из НКВД-МВД в 1944–1953 годах, были составлены по копиям и их регистрации, производившейся в аппарате НКВД-МВД. Неизвестно, какие из этих докладных действительно попадали на стол Сталину.

Сталин всегда готовился к различным заседаниям. Это касается не только Политбюро, но и Оргбюро, заседаний разных комиссий, комитетов (например, по Сталинским премиям и т. д.). Подготовительные записи, по тому же типу, какие были обнаружены в АПРФ — «К заседанию бюро» для 1932–1934 годов — должны были бы существовать и для многих других заседаний. Стенограмм или протоколов таких заседаний, как правило, не велось. Записывались только решения. Исключения составляли переговоры с иностранными официальными лицами и беседы с некоторыми иностранными писателями. В этих случаях соблюдались формальности, и переговоры и беседы стенографировались, причем, естественно, на двух языках.

Но такие стенограммы Сталину не требовалось сохранять в собственном архиве. Они шли в архивы МИДа, Совнаркома, ЦК ВКП(б), Министерства обороны и другие. Все стенограммы таких встреч сохранились и могут быть изучены историками. Это же относится и к дипломатической переписке Сталина.

Сталин уезжал в отпуск на наиболее длительные сроки в 1947–1951 годах. Осенью 1951 года он уехал отдыхать во вновь выстроенный дачный комплекс на озере Рица и провел там шесть месяцев, до начала 1952 года. Следуя своему обычаю писать письма и записки во время отъездов из Москвы своим коллегам по Политбюро, Сталин, безусловно, отправлял письма и записки Маленкову, Берии, Хрущеву, Булганину, Кагановичу, Ворошилову, Швернику, может быть, и Суслову, возглавлявшему идеологический отдел ЦК ВКП(б), министру МГБ Игнатьеву и другим. Соответственно, и все эти соратники Сталина не могли оставлять письма без ответов. От переписки Сталина с соратниками в 1930-е годы, во время не очень длинных сталинских отпусков, кое-что все же сохранилось. Переписка Сталина в послевоенные годы, когда он провел на юге в общей сложности почти пятнадцать месяцев, остается практически неизвестной.

Ликвидация личного архива Сталина. Гипотеза-реконструкция

Вывоз всей мебели с «ближней» дачи Сталина в Кунцеве 7 марта 1953 года, как об этом написала Светлана Аллилуева, включая, разумеется, все письменные столы, шкафы, бюро и сейфы, мог быть осуществлен по личному распоряжению Берии. Он был к этому времени министром МВД, объединенным с МГБ. Весь персонал и охрана дачи входили теперь в систему МВД и подчинялись Берии. Проводить на даче какой-то тотальный обыск, сопровождаемый вывозом только бумаг, было крайне неудобно, это раскрыло бы главную цель всей операции. Вывоз мебели был менее понятной акцией, и даже дочь Сталина не поняла, что Берии были нужны бумаги, а не столы. Осуществить вывоз всей мебели и большого сейфа из кремлевского кабинета Сталина столь же тайно было практически невозможно. Кремлевские кабинет и квартира Сталина не были, как дача, изолированными и под полным контролем МВД. В Кремле было много других правительственных учреждений и дублированная охрана. Некоторые охранные функции в Кремле несли армейские подразделения, а не служба государственной безопасности. Самым почетным армейским постом считалась охрана Мавзолея Ленина. Способ очистки кабинета и квартиры Сталина в Кремле от бумаг Сталина остается загадкой и до настоящего времени.

Дмитрий Волкогонов в биографии Сталина, изданной в 1989 году, первым высказал предположение о том, что именно Берия уничтожил бумаги, хранившиеся в сейфе Сталина в Кремле, 2 и 3 марта 1953 года, когда Сталин был еще жив, но врачи уже видели, что выздоровление невозможно. По утверждению Волкогонова, «Берия умчался на несколько часов в Кремль, оставив политическое руководство у смертного одра вождя… Его срочный выезд в Кремль был связан, возможно, со стремлением изъять из сталинского сейфа документы диктатора, где могли быть (чего боялся Берия) распоряжения, касающиеся его… Сталин мог, вероятно, оставить завещание, и в то время, когда его авторитет был безграничным, едва ли нашлись бы силы, которые оспорили последнюю волю умершего»[85].

Через несколько лет, в процессе работы над новой, краткой биографией Сталина и в результате знакомства с документами АПРФ, Волкогонов несколько изменил эту версию. Поскольку при подготовке на вечер 5 марта 1953 года пленума ЦК КПСС Бюро Президиума ЦК выносило предложение о том, чтобы поручить Маленкову, Берии и Хрущеву «приведение бумаг Сталина в должный порядок» (что означало официальную партийную санкцию на знакомство с архивом Сталина), Берия решил сделать это сам днем 5 марта, раньше, чем Маленков и Хрущев смогли бы приехать в кабинет Сталина вместе с ним.

«Берия вновь уехал в Кремль. Теперь у него была возможность спокойно проверить личные сейфы Сталина. „Приводить их в должный порядок“. Без Хрущева и Маленкова. У государственного палача могло быть подозрение о существовании завещания Сталина; он как-то однажды дал понять, что надо бы „для будущего кое-что написать“. А при охлаждении „старика“ к нему он не мог ждать от последней воли вождя ничего хорошего… Да и вообще: у Сталина была старая толстая тетрадь в темном переплете, в которую он порой что-то записывал… Может, и о нем? Я писал в книге о Сталине, что диктатор, видимо, подумывал составить завещание соратникам»[86].

Эта версия, высказанная Волкогоновым уже не как предположение, а как факт, полностью придумана. Возможные поездки Берии в Кремль не обязательно могли быть связаны с попыткой очистить сейф Сталина. Собственный кабинет Берии как первого заместителя Председателя Совета Министров СССР с конца 1945 года был перенесен из здания НКВД на площади Дзержинского в Кремль. В кабинете Сталина в период его болезни продолжалось круглосуточное дежурство секретарей. Неизвестно, откуда у Берии могли оказаться ключи от сейфов Сталина. 2 марта в кабинете Сталина были проведены два совещания его соратников. Регистрация всех посетителей кабинета продолжалась, как обычно. Через час после смерти Сталина в его кабинете состоялось большое совещание по организации похорон, в котором приняли участие 23 человека. Это заседание закончилось только в 4 часа утра 6 марта. Вечером 6 и 7 марта, в ночь на 9 марта и днем 9 марта 1953 года в кабинете Сталина собирались члены нового Президиума ЦК КПСС, совместно с некоторыми другими руководящими работниками, для обсуждения текущих проблем и похорон[87]. Только после похорон Сталина 9 марта 1953 года его кабинет в Кремле перестал функционировать, и регистрация посетителей была прекращена. Бумагами Сталина в Кремле можно было заняться лишь после установки саркофага с забальзамированным телом вождя в бывшем Мавзолее Ленина. На его фасаде было теперь два имени, и мавзолей переименован в Мавзолей Ленина и Сталина.

Берия был достаточно опытным политиком и понимал, что, «престолонаследие» никто не будет связывать с изучением какой-то «толстой тетради» Сталина. По существу, Бюро Президиума ЦК КПСС разработало 4 марта 1953 года детальные предложения для созванного на вечер 5 марта совместного заседания ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР. Это заседание было объяснено тем, что Сталин, по заключению врачей, недееспособен и необходимо принять срочные меры по обеспечению руководства страной.

Заседание началось 5 марта 1953 года в 20 часов. Сталин был еще жив, но министр здравоохранения СССР Третьяков доложил первым, что состояние больного признано безнадежным. Председательствовал на заседании Хрущев. Он не намеревался проводить какие-либо обсуждения, а собирался лишь утвердить вынесенные предложения Бюро Президиума, которые состояли в том, что власть сосредоточивалась в руках Маленкова, возглавившего правительство; Берии, взявшего под свой контроль МВД и МГБ; и Хрущева, ставшего главой Секретариата ЦК КПСС. Председателем Президиума Верховного Совета СССР стал Ворошилов. Другие старые соратники Сталина — Молотов, Каганович и Булганин — получили посты первых заместителей Председателя Совета Министров. Заседание продолжалось всего 40 минут и за это время приняло семнадцать важных решений. В самом конце заседания Маленков сообщил, что «Бюро Президиума ЦК поручило тт. Маленкову, Берия и Хрущеву принять меры к тому, чтобы документы и бумаги товарища Сталина, как действующие, так и архивные, были приведены в должный порядок»[88].

Предложение о приведении документов и бумаг Сталина «в должный порядок» было восемнадцатым, но непронумерованным предложением Бюро. Голосование происходило по всем предложениям вместе, и решение было единогласным. Однако публикация протокола этого заседания в центральных газетах 7 марта 1953 года осуществлялась с некоторыми сокращениями. Не была указана дата заседания. Имя Сталина исключили из состава нового Президиума ЦК. Параграф о приведении «в должный порядок» действующих и архивных бумаг Сталина также не публиковался, он был признан секретным. Оригинал этого протокола с пометкой «Строго секретно» сдали в архив Политбюро.

После принятия этого решения Маленков, Берия и Хрущев получили законный партийно-государственный мандат для ознакомления со всеми бумагами и документами Сталина и с его личным архивом. Они могли открывать сейфы Сталина (сколько их было на различных дачах, остается неизвестным) и делать с его бумагами все, что они хотели. Выражение о приведении бумаг и архивов «в должный порядок» настолько неопределенно, что оно, безусловно, скрывало разрешение ликвидации тех бумаг, содержание которых, по мнению партийного руководства, не было необходимости доводить до сведения потомков.

7 марта 1953 года неизвестная «спецгруппа» МВД вывезла с дачи Сталина в Кунцеве всю мебель. Но помимо бумаг и документов в ящиках столов и в шкафах у Сталина всегда было много пакетов с деньгами. Деньги Сталин не считал нужным хранить в сейфах, они ему не были нужны. За каждую из десяти официальных должностей Сталина (Председатель Совета Министров СССР, Секретарь ЦК КПСС, член Политбюро, депутат Верховного Совета СССР и РСФСР, депутат Моссовета, член Президиума Верховного Совета СССР, Верховный Главнокомандующий, член ЦК КПСС, а до 1947 года еще и министр обороны) полагалась зарплата. Эти оклады, как было принято тогда в СССР, платили наличными деньгами два раза в месяц. Наличные деньги Сталину не были нужны, и он откладывал регулярно приносимые ему конверты с банкнотами, даже не раскрывая, в различные столы и шкафы. При случае он одаривал большими суммами денег свою дочь Светлану и других родственников, которые иногда навещали его на даче, а также отправлял деньги жене погибшего в плену старшего сына Якова, жившей с дочкой, родившейся в 1938 году, первой внучкой Сталина. Рассказывают о случаях денежных подарков Сталина друзьям детства, жившим в Грузии. Все эти пакеты с деньгами, на которые даже по советским законам того времени существовали наследники, исчезли вместе с бумагами. О судьбе кремлевских бумаг и архива Сталина в сейфах существуют лишь косвенные сведения.

Два человека, Алексей Владимирович Снегов и Ольга Григорьевна Шатуновская, с которыми мы были знакомы в 1960-е годы, рассказали наиболее вероятную версию гибели большей части личного архива Сталина. Снегов был другом Хрущева еще в 1920-х годах по работе на Украине. Шатуновская была сотрудником и другом Микояна с периода Бакинской коммуны в 1918 году. Снегов был также знаком и с Берией по работе в Закавказском крайкоме в 1930–1931 годах. В 1937 году Снегов был арестован, но остался в живых. По инициативе Хрущева и Микояна его освободили летом 1953 года, и он выступал в качестве свидетеля при расследованиях по «делу Берии». В 1954 году Хрущев назначил Снегова заместителем начальника Политуправления ГУЛАГа, а позднее привлек его к подготовке секретного доклада на XX съезде КПСС о культе личности. В 1960-х годах Снегов был уже на пенсии и охотно делился воспоминаниями с людьми, которым он доверял. В 1967 году после инфаркта Снегов просил Роя Медведева приехать к нему с магнитофоном. В течение трех дней было сделано много записей, которые Снегов разрешил предать гласности после своей смерти.

Шатуновская также провела в лагерях почти 15 лет. После полной реабилитации в 1955 году она стала ответственным работником Комиссии партийного контроля, а затем и членом КПК. По линии КПК Шатуновская возглавляла несколько специальных комиссий: по расследованию убийства Кирова, смерти Орджоникидзе, гибели Агаси Ханджяна и другие. В 1960-е годы, после отставки Хрущева, Шатуновская, как и Снегов, была на пенсии, но продолжала посещать семью Анастаса Микояна.

Ссылаясь на доверительные рассказы Хрущева и Микояна, Снегов и Шатуновская рассказывали нам еще в конце 1960-х годов о том, что личные архивы Сталина были уничтожены. Среди историков слухи об уничтожении архивов Сталина циркулировали с конца марта 1953 года, но о причинах или деталях такой акции никто не говорил. Дата «приведения архивных бумаг Сталина в должный порядок» точно не известна. Однако нет сомнений в том, что назначенный для этого триумвират не был расположен к отсрочкам. В кремлевский кабинет Сталина Маленков, Берия и Хрущев пришли, по-видимому, вскоре после похорон, то есть 10 или 11 марта 1953 года. По рассказам Снегова и Шатуновской, бумаги из сейфа Сталина сжигались «оптом», без прочтения. Изучать содержимое сейфа вождя у трех его соратников, безусловно, не было желания, особенно когда они были вместе. Среди бумаг сейфа могли быть и их собственные конфиденциальные письма Сталину, и их собственные «досье», образовавшиеся в ходе работы Особого сектора Сталина за многие годы. Другие соратники Сталина, не вошедшие в триумвират, также хотели ликвидации их собственных «досье». У Молотова, Микояна или Кагановича не было никаких особых иллюзий о характере архивов в сейфе Сталина. Они знали, что там, очевидно, хранятся и их личные письма, и вряд ли они хотели оставлять их для изучения историкам. Сжигание бумаг производилось, возможно, в тех красивых старинных изразцовых печах кабинета, на которые обращали внимание его посетители. Камины и печи у Сталина не были простой декорацией. Он любил посидеть у настоящего огня и особенно погреть ноги. Это была привычка, привезенная из сибирской ссылки. К тому же ноги и суставы рук у Сталина часто болели, поэтому он во время совещаний обычно ходил, а не сидел.

Сталин был организованным человеком, и его архивные бумаги были, по всей вероятности, в определенном порядке. Рабочие блокноты и тетради конца 1920-х и начала 1930-х годов никого уже не интересовали, и поэтому они сохранились. Остальное предавалось ликвидации, особенно переписка и запечатанные папки. Открывать и сортировать их никто не собирался, это могла быть многодневная работа. Если у трех лидеров, занимавшихся приведением архива «в должный порядок», были какие-то помощники из числа доверенных телохранителей, шоферов и т. п., то в столах и шкафах Сталина было достаточно пакетов с деньгами, чтобы оплатить их полное молчание.

Из числа «действующих документов и бумаг», о которых говорилось в решениях ЦК, приоритет для ликвидации составляли, безусловно, бумаги, касавшиеся уже завершившегося ко дню болезни Сталина «дела врачей-сионистов», которое шло под непосредственным наблюдением Сталина. Таким же образом, может быть, несколькими днями позже, произошло посещение Маленковым, Берией и Хрущевым квартиры Сталина в Кремле. В последние годы жизни Сталин здесь никогда не ночевал. В квартире хранились старая семейная переписка и многие другие семейные реликвии. Здесь же находилась часть личной библиотеки Сталина. Здесь были найдены школьные записи и документы детей Сталина, Светланы, Василия и Якова. Но их передали в секретный архив, а не детям и их родственникам. Часть этих семейных бумаг вошла в начале 1990-х годов в опубликованный работниками АПРФ сборник «Иосиф Сталин в объятьях семьи»[89].

Но даже очистка всех дач не прекратила поисков и ликвидации бумаг Сталина. После смерти самих соратников Сталина в последующие годы их архивы также конфисковывались и частично уничтожались. Первым в этом ряду был Берия.

Продолжение архивных ликвидаций

Маленков, став после смерти Сталина Председателем Совета Министров СССР, затребовал вскоре из МВД для изучения папки с материалами «ленинградского дела» 1949–1950 годов, в организации которого он, вместе с Берией, принимал главное и наиболее активное участие. Берия, безусловно, передал Маленкову не все бумаги, оставив себе для ликвидации ту часть, которую он сам не хотел бы предавать гласности. Как выяснилось через несколько лет, когда в июле 1957 года Маленков был исключен из состава Президиума ЦК КПСС, большая часть бумаг по «ленинградскому делу» была уничтожена[90].

Еще более радикально была произведена ликвидация личного архива Берии после его ареста в июне 1953 года. Дмитрий Волкогонов, собиравший при подготовке своих книг свидетельства бывших руководителей КГБ, сообщает: «Когда был арестован Берия, Н. С. Хрущев распорядился „арестовать“ его личный архив, где находилось множество документов, направленных Сталиным в НКВД. Комиссия, созданная по этому случаю, сочла за благо, не рассматривая, сжечь по акту, не читая, 11 мешков документов (!), по всей видимости, уникальных… Члены высшей партийной коллегии боялись, что в этих бумагах есть компрометирующие их материалы. Многие сталинские распоряжения и резолюции, адресованные Л. П. Берии, попавшие в костер комиссии, навсегда останутся тайной истории. Беседуя в апреле 1988 года с А. Н. Шелепиным, бывшим шефом КГБ, я выяснил, что очень большая чистка сталинского архива была проведена генералом армии И. А. Серовым по личному распоряжению Н. С. Хрущева»[91].

Генерал Серов был назначен в 1954 году председателем вновь созданного КГБ, так как он пользовался полным доверием Хрущева. Они много лет работали вместе. Серов по поручению Хрущева занимался ликвидацией архивных материалов, в которых имелись данные об участии в репрессивных кампаниях самого Хрущева. Поскольку Серов и в Москве в 1936–1937 годах, и на Украине в 1938–1941 годах был главным исполнителем этих кампаний, он, безусловно, провел достаточно полную ликвидацию всех компрометирующих архивов еще до XX съезда КПСС.

После смещения Хрущева с правительственных и партийных постов в октябре 1964 года он также сдал или ликвидировал часть своего личного архива. Когда Хрущев, уже как пенсионер, решил оставить после себя воспоминания, он рассказывал по памяти о разных событиях, не имея перед собой документов. Устный рассказ записывался на диктофон. Никакого фонда Хрущева из его личных бумаг не появилось и в 1990-е годы, когда началось рассекречивание архивов. Но это не результат каких-то особых ликвидаций, а просто доказательство того известного в партийных кругах факта, что Хрущев обычно сам не писал никаких писем, статей или докладов. Он только диктовал. Стенографические тексты затем редактировались многочисленными помощниками. Хрущев был человеком малограмотным. Крестьянский сын из бедной семьи, Хрущев учился в сельской школе только около двух лет. Он мог читать, но грамотно писать был не в состоянии. Рукописных документов после смерти Хрущева в 1971 году просто не было.

Следующим из числа близких соратников Сталина умер 21 октября 1978 года Анастас Микоян. В 1965 году, когда ему исполнилось 70 лет, он добровольно подал в отставку с поста Председателя Президиума Верховного Совета СССР, но оставался депутатом Верховного Совета и членом ЦК КПСС еще 10 лет. В свободное время Микоян начал писать воспоминания. Первые две книги, «Дорогой борьбы» и «В начале двадцатых…», изданные в 1971 и 1975 годах, показывали, что автор имел большой документальный архив. Была уже написана и третья книга, но автор умер, не успев обеспечить ее издание.

В книге воспоминаний Виктора Прибыткова, бывшего помощника Константина Черненко, возглавлявшего Общий отдел ЦК КПСС, рассказано о некоторых событиях, связанных со смертью Микояна. Черненко вызвал к себе Прибыткова 22 октября 1978 года. Задание, полученное помощником, было на этот раз несколько необычным: «„Вот какое задание тебе, Виктор… — говорит он задумчиво, — Микоян умер… Подбери ребят из аппарата, — продолжает Черненко, — которые язык за зубами держат и… Помещение вам выделено… архивы начнут свозить сегодня. Вы все сортируйте и составляйте описи. Описи пойдут на самый верх, вместе с обнаруженными документами. Там может оказаться всякое. Он с дореволюционных лет собирал. Понимаешь ответственность?“ Архив свозился с нескольких мест, дачи, квартиры, еще откуда-то. Всех этих бумаг было видимо-невидимо и никак не меньше трех здоровенных грузовиков»[92].

По рассказам членов семьи Микояна, сбор бумаг уважаемого пенсионера носил характер принудительной конфискации. Старинный сейф, который не смогли открыть даже профессионалы КГБ, был в конечном итоге вскрыт с помощью автогена. «На самый верх» пошла лишь небольшая часть документов Микояна. Особенно интересные бумаги, касающиеся Ленина и Сталина, а тем более оригиналы, Черненко попросил отложить лично для него. Что именно из всего этого наследия Микояна было передано в партийный архив, что уничтожено и что возвращено семье, установить невозможно.

По свидетельству Виктора Прибыткова, распоряжения об изъятии личных архивов давались после смерти всех старых большевиков, работавших со Сталиным. Архивы конфисковывались в принудительном порядке, анализировались и помещались после сортировки в сверхсекретный архивный фонд ЦК КПСС. Избежали этой участи лишь два человека: бывший помощник Сталина А. Н. Поскребышев, умерший в 1965 году, и Секретарь ЦК КПСС Михаил Суслов, умерший в начале 1982 года. После их смерти не было обнаружено никаких личных архивов. Ни Суслов, ни Поскребышев не пробовали писать мемуары. Возможно, что у них не было и дневников. Вряд ли они что-либо спрятали для будущих историков. Эти два человека имели легендарную память. Возможно, что именно эта их способность не записывать лишнего и не создавать личных архивов была главной причиной того особого доверия, которым они столь долго пользовались у Сталина.

Судьба личной библиотеки Сталина

Для творческого работника или политика личная библиотека, наряду с личным архивом, выполняет исключительно важные рабочие функции. Для человека, имеющего власть, личная библиотека являлась своеобразным информационным обеспечением этой власти. Сталин всегда читал очень много, но особенно много в те годы, которые он провел в ссылках. Ему принадлежало большое количество книг, но он не имел библиотеки, так как ее просто негде было хранить. Первую свою квартиру семья Сталина получила в Кремле в 1918 году. Только теперь Сталин мог собирать личную библиотеку, которая к концу его жизни составила около 20 тысяч томов. После смерти жены в 1932 году и при переезде на подмосковную дачу, выстроенную специально для Сталина в 1934 году, именно сюда была перевезена основная часть его кремлевской библиотеки. Для нее было построено небольшое здание с обычными открытыми полками. В штате сотрудников дачи появилась и должность библиотекаря.

Большие библиотеки постепенно формировались у всех большевистских лидеров старого поколения: Троцкого, Бухарина, Зиновьева, Каменева, Молотова, Кирова, Жданова и других. Создание этих библиотек не было, конечно, результатом того, что люди ходили по книжным магазинам в Москве и покупали нужные им книги. В этот период шло формирование многих государственных библиотек, районных, городских и других, пополнявшихся за счет ликвидации библиотек, конфискуемых вместе с домами буржуазии и аристократии. Десятки тысяч состоятельных москвичей и петроградцев эмигрировали из Советской России, или были репрессированы, или высланы. Книги собирались в так называемые книжные коллекторы, в которых библиотекари разных новых советских учреждений могли подбирать нужную им литературу.

В 1920-е годы, когда уже была усилена цензура — Главлит, был введен особый порядок, согласно которому сигнальные экземпляры всех издаваемых книг рассылались издательствами высшим партийным и государственным чиновникам. Это была так называемая «разноска», и у каждого издательства был список чиновников, которым они должны были разнести сигнальные экземпляры до поступления книг в открытую продажу. Это была особая форма дополнительной цензуры. По «разноске» получали издаваемые в Москве и в Ленинграде книги и все члены ЦК ВКП(б). Книги, получаемые таким образом, могли возвращаться с пометками и критическими замечаниями в издательство, либо оставаться в собственности человека, их получившего. Для издательства это означало, что возражений по поводу издания у правителей страны нет. Сталин, естественно, также получал сигнальные экземпляры от многих издательств, особенно политических, экономических, исторических и художественных. Множество книг Сталин получал от авторов с дарственными надписями. Так или иначе все, кому приходилось бывать на квартире Сталина в Кремле, обращали внимание на его обширную библиотеку.

В 1955 году, когда проводилась подготовка к созданию музея Сталина на его даче в Кунцеве, сотрудники отдела Сталина Института Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина получили возможность познакомиться и с его библиотекой. В комиссию, которая этим занималась, входила Евгения Михайловна Золотухина, библиограф и сотрудник справочного отдела библиотеки этого института. В своих недавно записанных воспоминаниях она сообщает: «Обстановка на даче казенная, приятным было только помещение библиотеки, уютная комната… Сами книги помещались в соседнем корпусе… оттуда книги доставлялись по требованию Сталина».

В Кремле после войны Сталин бывал в своей квартире редко, но и там сохранялась большая библиотека. С 1918 года это была уже его третья квартира. Первая была очень скромной, последняя довольно обширной. По свидетельству Золотухиной, квартира Сталина в Кремле «была анфиладой сводчатых комнат. Винтовая лесенка вела наверх в рабочий кабинет Сталина. Три комнаты принадлежали Светлане Сталиной, там все еще оставались ее куклы, диплом Жданова, семейные фотографии. Стоял огромный старинный сундук с вещами жены Сталина. Детям их не отдали, как и фотографии. Библиотека состояла из множества старинных книжных шкафов. Книги были разного характера. Каждый писатель стремился подарить Сталину свою книгу, часто с дарственной надписью. Очевидно, что Сталин был грамотным человеком. Его очень раздражали безграмотные фразы и ошибки, которые он аккуратно исправлял красным карандашом. Соответственно, эти книги были переданы в ЦПА».

При анализе двух библиотек, в Кремле и на даче, по мнению Золотухиной, прежде всего обращал на себя внимание интерес Сталина к Пушкину. «Его также интересовали книги о Петре I и об Иване Грозном. Были отдельные произведения на немецком языке». (Сталин в молодости изучал немецкий язык, но по-настоящему не смог им овладеть.) «Читал он и всю эмигрантскую литературу, выходившую на русском языке… в том числе знаменитые биографии Романа Гуля — Ворошилова и др. Также в послевоенный период его интересовали книги и журналы по архитектуре, вероятно, в связи со строительством высотных зданий в Москве. Эти книга находились у его изголовья…»[93]

Сталин имел в своей библиотеке все изданные в 1920—1940-е годы произведения Маркса, Энгельса и Ленина. По книгам Ленина видно, что Сталин читал их очень внимательно. У него было почти полное собрание книг Карла Каутского, Розы Люксембург и других немецких теоретиков социализма. В библиотеке сохранялись и книги его непосредственных политических противников: Троцкого, Бухарина, Каменева и других. В 1920-е годы Сталин выписывал для чтения или просмотра до 500 книг в год. В 1930-е годы скорость пополнения библиотеки Сталина несколько снизилась. В период войны он продолжал много читать, но в его заявках библиотекарю преобладали книги военного характера или по военным проблемам. Еще в 1940 году Сталин прочитал первый том русского издания собрания сочинений Бисмарка и сделал много поправок и замечаний к вводной статье. Издательство задержало публикацию и переделало предисловие и комментарии, учитывая все замечания Сталина.

О библиотеке Сталина и о характере его заметок при чтении разных книг писали несколько его биографов, в частности Дмитрий Волкогонов, Роберт Такер и Евгений Громов. Серьезный анализ характера книг, которые Сталин собирал в личной библиотеке, тех заметок, которые он делал на полях и даже подчеркивал, тех или иных отмеченных параграфов, является очень важным для понимания личности диктатора. Однако это особая большая тема. В данном случае мы хотим коснуться лишь судьбы этой библиотеки.

Формально библиотека Сталина была передана в Институт Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина. Но поскольку отдел Сталина в институте был закрыт после XX съезда КПСС, библиотека Сталина была передана в Центральный партийный архив, где она находилась в засекреченном фонде. Первым из известных историков получил доступ к библиотеке Сталина Дмитрий Волкогонов, когда он в 1988 году работал над биографией вождя. В 1989 году с библиотекой Сталина знакомился его американский биограф Роберт Такер. Он в этот период работал над вторым томом книги о Сталине, которая и до сих пор остается лучшей и наиболее полной биографией советского вождя[94]. В 1992 году при реорганизации партийных архивов библиотека Сталина перешла в фонды РЦХИДНИ и, соответственно, стала более доступна для историков. Но, как оказалось, это была уже не реальная библиотека Сталина. Евгений Громов, знакомившийся с библиотекой Сталина для исследований взаимоотношений Сталина с работниками искусства, сообщает: «…B порядке ревностной борьбы с культом личности разорена во времена Хрущева сталинская библиотека, насчитывавшая тысячи и тысячи томов. Хорошо, что энтузиасты из Центрального партийного архива сумели сохранить сотни книг и журналов из этой библиотеки с личными пометками ее хозяина»[95]. По заявлению Громова, еще более печальная судьба постигла коллекцию граммофонных пластинок Сталина, на которых он тоже ставил свои пометки и оценки. Эта коллекция пока еще не найдена. Она была увезена с дачи Сталина в марте 1953 года вместе с мебелью, и ее местонахождение пока не установлено.

Судя по всему, после отмены решения о создании музея Сталина на хранение в Центральный партийный архив были приняты лишь книги, имеющие личные пометки Сталина. По свидетельству Л. Спирина, изучавшего судьбу библиотеки Сталина, на большинстве книг, поступавших в его библиотеку в 1920—1930-е годы, стоял штамп «Библиотека Сталина». Этот штамп был проставлен на пяти с половиной тысячах книг. Но на многих изданиях классиков русской и мировой литературы и на множестве других книг художественного и научного содержания такого штампа не было. В этих книгах обычно не было и пометок Сталина. Все эти книги, общим числом около 11 тысяч томов, были переданы в Государственную библиотеку им. В. И. Ленина и растворились в ее фондах. Около 500 книг были переданы в ближайшую школу и на агитпункт. Около 400 книг, в основном школьные учебники и другие книги детей Сталина, свезли в бумажную макулатуру. На некоторых книгах были штампы других библиотек, их вернули по назначению. Надписи и пометки Сталина в той коллекции, которая хранится в РЦХИДНИ, можно видеть на страницах 391 книги. Спирин признает, что книг с пометками Сталина было гораздо больше, но неизвестное число таких книг с автографами Сталина «исчезли»[96]. Если учесть, что Сталин всегда читал любые книги с карандашом в руке, а не просто ради отдыха и развлечения, то можно предположить, что исчезла большая часть книг с его автографами.

Судьба некоторых других личных вещей Сталина

В квартире и на дачах Сталина находились не только его документы и личные вещи, но и личные вещи его жены Надежды и его детей, Якова, Светланы и Василия, в основном того периода, когда дети продолжали жить вместе с отцом. Здесь была и большая коллекция семейных фотографий. Формально собственниками всех личных вещей Сталина после его смерти становились его дети, Светлана и Василий. Однако у Светланы Сталиной через несколько дней после смерти отца отобрали пропуск в Кремль, лишив таким образом доступа в квартиру Сталина, где было много и ее личных вещей. До своего бегства из СССР в 1967 году Светлана не могла посетить эту квартиру[97]. Фотографии из семейных альбомов Сталина после его смерти «всплывали» в конце 1950-х и в 1960-х годах в разных фотографических фондах за границей. Такая же судьба постигла и обширную коллекцию фотографий Сталина и членов его семьи, которая хранилась в личном архиве генерала Власика, очень часто, в течение почти 30 лет, выполнявшего роль «домашнего фотографа» Сталина. Почти все эти фотографические фонды теми или иными путями перешли в частные коллекции, в основном на Западе. Наиболее интересные из них были в последнее десятилетие опубликованы в нескольких книгах и просто в сборниках фотографий о жизни Сталина и истории его семьи[98].

Коллекцию граммофонных пластинок Сталина, хранившуюся на даче в Кунцеве, о которой Е. Громов писал как о пропавшей, в действительности вернули на дачу в 1955 году, когда предполагалось создать здесь музей Сталина. После XX съезда КПСС, когда планы создания музея были отменены, грампластинки вместе с другими вещами Сталина были перенесены в подземные бункеры, которые были построены на территории дачи в начале войны. Но в то время все вещи Сталина все еще классифицировались как музейные. В течение 1956 и 1957 годов в разоблачениях культа личности Сталина были сделаны серьезные смягчения, в основном под давлением Коммунистической партии КНР и лично Мао Цзэдуна. Лишь в 1961 году, когда после решений XXII съезда КПСС было принято решение о выносе забальзамированного тела Сталина из Мавзолея Ленина и Сталина и о перезахоронении тела Сталина возле Кремлевской стены, особый музейный статус был снят со всех личных вещей Сталина. В Управлении делами ЦК КПСС была создана особая комиссия, состав которой до сих пор неизвестен, для решения о судьбе тех или иных вещей, собственником которых считался лично Сталин.

Портреты, картины и картинки со стен квартиры и дач передавались в разные архивы. Коллекцию граммофонных пластинок передали в Хозяйственный отдел Управления ЦК КПСС. К тому времени это была, по-видимому, лишь часть коллекции. К 1961 году по акту в Хозяйственный отдел Управления ЦК КПСС было передано 93 пластинки оперной музыки, 8 балетной и 57 пластинок русских и украинских песен[99]. Золотых изделий у Сталина не было, только серебряные. Среди них бюсты самого Сталина, подаренные ему по случаю разных юбилеев, серебряные портсигары, серебряные пластинки с дарственными надписями к подаркам и т. п. Все это серебро отправили на фабрику Гознака для переплавки. Большинство вещей Сталина (мебель, посуда, ковры и т. п.) были списаны, и судьба их неизвестна. Было решено хранить в Хозяйственном отделе лишь маршальскую форму Сталина и наиболее интересные образцы «подарков трудящихся». Большую часть всей остальной одежды Сталина списали «как пришедшую в негодность», а относительно добротные вещи (брюки, шарфы, куртки, сапоги и т. д.) передали в различные инвалидные дома.

Архив Сталина и «культ личности»

Боязнь новых лидеров страны возможности обнаружения в личном архиве Сталина каких-то нежелательных для них документов была, очевидно, не единственной причиной их решения о ликвидации этого архива. В завуалированной форме уничтожение действующих и архивных бумаг Сталина было актом посмертного отрешения его от руководства страной. Культ Сталина в СССР был настолько велик, что его власть над умами и действиями людей могла надолго пережить его самого именно через его бумаги, которые, как были уверены многие, должны были содержать какие-то конкретные директивы, указания и заветы, по которым следовало продолжать развитие социализма. Именно эта схема обеспечила продолжение «ленинизма» после смерти Ленина в январе 1924 года. В течение многих лет в архиве Ленина и в ставшей открытой переписке Ленина с разными людьми обнаруживались мысли и идеи, которые помогали Сталину во второй половине 1920-х годов бороться и с левой, и с правой оппозициями, особенно с Троцким.

Смерть Сталина случилась в период подъема новой волны широкой кампании террора, на этот раз против «сионистов», начавшейся с «дела врачей» и породившей массовый антисемитизм. Это был опасный поворот в сторону от социалистических и интернациональных принципов. Эта кампания была очень ясно связана с личным участием в ней именно Сталина, а не кого-либо из его соратников. Продолжать политику по этому сценарию никто не хотел. Открытый антисемитизм компрометировал всю политику КПСС.

Уничтожение личных бумаг Сталина было одновременно и первой акцией по ликвидации культа Сталина. Эта новая политика, развиваясь иногда в неожиданных для ее инициаторов направлениях, вскоре смела с политической арены и ее собственных авторов, сначала Берию, затем Маленкова, Молотова, Кагановича, Ворошилова и Булганина. В конце концов за ними последовал и Хрущев. Если бы личный архив Сталина был не уничтожен, а только засекречен, то он, безусловно, в «избранной» форме вышел бы на поверхность при начавшихся в 1965 году попытках реабилитации Сталина.

Историки всегда сожалеют о потере документов, которые могли бы лучше объяснить события ушедшей уже в прошлое эпохи. Но для Советского Союза и его народов утрата бумаг Сталина не была большой потерей. Отсутствие массива неопубликованных документов Сталина, по-видимому, даже облегчило преодоление сталинизма.

XX съезд кпсс

До и после

Секретный доклад

Утром 25 февраля 1956 года делегаты уже завершенного формально XX съезда КПСС были приглашены в Большой Кремлевский дворец на еще одно закрытое заседание съезда. Для участия в заседании выдавались специальные пропуска. Гостей из братских партий в зале не было, не было и представителей печати. Но в Кремлевский дворец прошли около ста недавно реабилитированных активистов партии, список которых Н. С. Хрущев просмотрел и утвердил лично. Заседание съезда открыл Председатель Совета Министров СССР Николай Александрович Булганин и сразу же предоставил слово Никите Сергеевичу Хрущеву для доклада, само название которого было для всех почти делегатов необычным и неожиданным: «О культе личности и его последствиях». Потрясенные делегаты и приглашенные ветераны партии в полном молчании слушали доклад, лишь изредка прерывая докладчика возгласами изумления и возмущения. Несколько человек почувствовали себя плохо, и их вывели или вынесли из зала.

Хрущев сразу заявил, что он будет говорить не о заслугах и достижениях Сталина, о которых было сказано и написано очень много. Он будет говорить о вещах, не известных партии, о которых Президиум ЦК КПСС узнал только в последнее время. Докладчик начал с рассказа о конфликте между Лениным и Сталиным в последние месяцы жизни Ленина и о предложении последнего сместить Сталина с поста Генсека ЦК как человека слишком грубого, капризного и нелояльного. Хрущев говорил о сомнительных обстоятельствах убийства С. М. Кирова и о проводимом по этому делу следствии, недвусмысленно намекая на причастность Сталина к этому убийству.

Речь шла затем о массовых незаконных репрессиях, санкционированных Сталиным, о жестоких пытках, которым подвергались заключенные, не исключая недавних членов Политбюро, об их предсмертных письмах Сталину, которые он читал, но оставлял без внимания. Под громкие возгласы возмущения Хрущев заявил, что Сталин уничтожил более половины делегатов XVII съезда ВКП(б), который считался в нашей истории «съездом победителей», а также более двух третей состава ЦК, избранного этим съездом. Хрущев обвинил Сталина в грубых просчетах в предвоенные годы, в уничтожении лучших командных кадров армии и флота. На Сталина докладчик возлагал ответственность за поражение Красной Армии в 1941–1942 годах и оккупацию огромных территорий страны. По требованию Сталина в годы войны были выселены со своих земель калмыки, карачаевцы, чеченцы, ингуши и другие народности. После войны незаконным репрессиям подвергся партийный актив Ленинграда, были расстреляны несколько членов ЦК ВКП(б). Даже в начале 1950-х годов Сталин начал готовиться к новым репрессиям и фактически отстранил от участия в руководстве страной и партией таких ее лидеров, как Молотов, Микоян, Каганович и Ворошилов. На Сталине лежит ответственность за глубокий кризис советского сельского хозяйства и грубые просчеты во внешней политике. Сталин поощрял культ своей личности, фальсифицировал историю партии и лично вписывал в собственную «Краткую биографию» целые страницы с неумеренными восхвалениями в адрес… И. В. Сталина.

Ход закрытого заседания съезда не стенографировался, и прения по докладу Хрущева было решено не проводить. Делегаты съезда в смятении покинули Кремль. В Постановлении съезда, принятом единогласно, но опубликованном лишь несколько месяцев спустя, было сказано, что съезд одобряет доклад Хрущева и поручает ЦК КПСС «последовательно осуществлять мероприятия, обеспечивающие полное преодоление чуждого марксизму-ленинизму культа личности, ликвидацию его последствий». Только вечером 25 февраля в Кремль были приглашены делегации других коммунистических партий, прибывших на XX съезд. Им дали ознакомиться с докладом Хрущева, предупредив о секретном характере этого документа.

Доклад Хрущева не удалось сохранить в тайне, да и сам докладчик к этому не особенно стремился. Уже 1 марта 1956 года текст доклада с небольшой редакторской правкой был разослан всем руководящим работникам ЦК КПСС, а 5 марта гриф «Строго секретно» на первой странице этого текста был заменен грифом «Не для печати». В типографии ЦК КПСС были срочно отпечатаны несколько тысяч экземпляров доклада в форме брошюры с красным бумажным переплетом, которую разослали по всем обкомам, горкомам и райкомам партии всего Союза. ЦК рекомендовал прочесть доклад Хрущева на собраниях всех партийных и комсомольских организаций страны с привлечением актива из рабочих, служащих и интеллигенции. Я хорошо помню эти дни. В небольшой сельской школе Ленинградской области, где я работал директором, было получено предписание: всем учителям собраться на следующий день в 4 часа дня в «красном уголке» соседнего кирпичного завода. Сюда пришли также многие работники завода, руководители соседнего совхоза и колхоза. Только меньшая часть собравшихся состояла в КПСС. Собрание открыл работник райкома партии. Он сказал нам, что прочтет полный текст секретного доклада Н. С. Хрущева на XX съезде партии, но не будет отвечать на вопросы или открывать прения. Никто из нас не должен делать никаких записей. После этого началось чтение небольшой брошюры, которое продолжалось несколько часов. Все мы слушали доклад внимательно и безмолвно, почти с ужасом. Когда была прочитана последняя страница, в комнате еще несколько минут стояла тишина. Затем все начали молча расходиться.

Не везде чтение доклада Хрущева прошло так спокойно. В некоторых аудиториях были требования открыть обсуждение. Несколько человек в разных частях страны, вернувшись домой после услышанного, покончили жизнь самоубийством. Парторг журнала «Коммунист» Евгений Петрович Фролов, человек со сложной и противоречивой биографией, прочитав на партийном собрании текст полученного им в ЦК доклада, заперся на всю ночь в своем кабинете и к утру перепечатал весь этот доклад в двух экземплярах на своей пишущей машинке. Он решил писать большую книгу о Сталине, положив в основу ее доклад Хрущева.

В Грузии доклад Хрущева был прочитан 6 марта 1956 года только для высших партийных и государственных руководителей, однако слухи о таком докладе широко распространились в республике, особенно среди молодежи, вызвав волнение, возбуждение и недовольство среди части грузинского общества. Еще 5 марта в центре Тбилиси и на набережной Куры у монумента Сталина начались манифестации в связи с третьей годовщиной смерти Сталина. 6 и 7 марта эти манифестации продолжались, общее напряжение нарастало, и число манифестантов достигало 70 тысяч человек. По городу распространялись самые нелепые слухи, многие предприятия и учреждения 8 марта не работали, а 9 марта город оказался во власти стихии, и лозунги в честь Ленина и Сталина соседствовали с националистическими призывами. В ночь на 10 марта при попытке захватить Дом связи раздались первые выстрелы. В центре города появились баррикады, столкновение с военными и милицией произошло у Дома правительства, на площади им. Ленина и в других местах города. 10 марта войска, милиция и органы КГБ установили полный контроль над городом, хотя кое-где еще были попытки провести манифестации. Даже по официальным данным МВД Грузии, в ночь на 10 марта в Тбилиси были убиты, главным образом у Дома связи и возле памятника Сталину, 15 человек, а ранены 54 человека[100]. По неофициальным данным, число убитых достигало 250–300 человек, число раненых было не менее тысячи. Несколько сот участников манифестаций и беспорядков были арестованы. Проверить эти данные невозможно, так как многих раненых, а возможно, и убитых, укрывали их родные, проводя лечение и похороны почти тайно.

О событиях в Грузии в советской печати не было никаких сообщений. Не поднималась нигде и тема Сталина. XX съезд КПСС не изменил внешние ритуалы, принятые в Советском государстве, в партии, во всех общественных организациях. Но это было только внешнее впечатление, ибо наше государство было построено в то время не столько на национальных или исторических традициях, сколько на идеологии, и поэтому прочность государства была очень тесно связана с прочностью ее догм. Одних только репрессивных методов было бы недостаточно. Но XX съезд КПСС нанес удар по догматической идеологии марксизма-ленинизма. Из ее фундамента выпали некоторые крупные блоки, он ослабел и стал крениться подобно Пизанской башне. XX съезд был похож на взрыв, но не атомной, а нейтронной бомбы. Он поражал людей, но не обстановку. Изменения в стране были большими, но они были в душах, в мыслях, в сознании людей. Одни радовались обретению правды, у них появлялась надежда на изменения к лучшему, на возвращение или хотя бы реабилитацию пострадавших и погибших друзей и родных. Другие были обеспокоены. Недавние узники радовались близкой свободе, но было много людей, которые негодовали и боялись.

Поэт Семен Липкин написал вскоре после съезда стихотворение «Вождь и племя», в котором были и такие строки:

Страна присутствует на читках громких,

Мы узнаем ту правду, что в потемках,

В застенке, в пепле, в урнах гробовых

Была жива, росла среди живых.

И вот ее в словах мы слышим емких,

На четверть века взятых под арест.

Теперь им волю дал двадцатый съезд.

До съезда

XX съезд стал сильным потрясением для делегатов, для всех членов КПСС, для всех граждан страны, которые в конце февраля или в марте 1956 года слушали этот доклад. Это было потрясением для иностранных наблюдателей, специалистов, политиков, которые также смогли познакомиться с текстом «секретного» доклада, который довольно скоро попал на Запад по разным каналам. В некоторых публикациях этот доклад связывали только с именем и инициативой Никиты Хрущева и с борьбой разных групп в Президиуме ЦК КПСС за власть. Несомненно, что XX съезд КПСС прочно связан в сознании советских людей с именем Хрущева, но этот доклад не являлся его неожиданной и личной инициативой и импровизацией. XX съезду и докладу Хрущева с критикой Сталина предшествовало много различных событий и обсуждений, споров и политической борьбы, а также весьма острых эпизодов борьбы за кулисами. Лишь о немногих подобного рода событиях я могу рассказать в рамках этой главы.

Смерть Сталина 5 марта 1953 года не была неожиданной с медицинской точки зрения; опасные симптомы нездоровья накапливались в организме Сталина еще с конца 1940-х годов, хотя он почти никогда не обращался за серьезной помощью к врачам и не проходил необходимого обследования. Но с политической и со всех иных точек зрения никто не готовился к смерти Сталина и не обсуждал тех ситуаций, которые могли бы произойти в этом случае, на этот счет не существовало никаких механизмов, не было и официальных преемников. Сталин менял своих фаворитов, и только по косвенным признакам можно было предположить, что с поздней осени 1952 года он начал думать о Михаиле Суслове как о своем возможном преемнике. «Старых» членов Политбюро это не устраивало. При жизни Сталина каких-либо консультаций на этот счет не проводилось, члены Президиума ЦК почти не общались друг с другом, они встречались только за обедами и ужинами у самого Сталина и затем разъезжались по домам и по своим ведомствам. Только после смерти Сталина им удалось сговориться друг с другом и образовать первый триумвират в составе Маленкова, Берии и Хрущева, — мы уже писали об этом выше.

Система тоталитарной власти, которую постепенно создал Сталин и которая достигла своего могущества после войны, была основана на полной и абсолютной власти одного человека — Сталина. Огромный объем проблем докладывался и решался только Сталиным, докладывать об этих проблемах кому-либо другому не разрешалось. При этом речь шла не только о проблемах армии и военного производства, деятельности карательных органов, огромной системе ГУЛАГа, но и о деятельности возникших после войны огромных предприятий и целых отраслей по изготовлению атомного и водородного оружия. Многие проблемы внешней политики также решались лично Сталиным. Сталин решал с министром внешней торговли все главные вопросы, касающиеся ее, а с министром финансов — все главные проблемы финансирования и накопления валюты. Ни один из членов Политбюро или заместителей Председателя Совета Министров не имел права вмешиваться в те области жизни страны, которые контролировал сам Хозяин. Три человека, принявшие после смерти Сталина власть в стране на себя, обнаружили существование таких проблем или областей государственной и общественной жизни, о которых они раньше не имели представления. Система власти в Советском Союзе была лишена всякой прозрачности даже для самых высших ее представителей, она была прозрачна только для одного Сталина, и это обстоятельство не в меньшей степени, чем террор и культ личности, обеспечивало всю полноту его власти.

Так, например, только один Берия знал систему ГУЛАГа, а также имел представление об отраслях по производству атомного и водородного оружия. Но и эти системы были разбиты на ряд секторов, руководители которых выходили с докладами исключительно на Сталина. К тому же еще в 1945 году единый Наркомат НКВД был разделен на два — НКВД и НКГБ, а Берия стал в качестве заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров (или Совнаркома) курировать как оба этих наркомата, так и некоторые другие близкие ведомства. Однако отдельные наркомы, ставшие в 1946 году министрами, и некоторые другие ответственные лица имели прямой доступ к Сталину и только от него получали указания. В 1951 году Берия почти лишился власти над карательными и следственными органами страны, и ряд репрессивных акций, начатых в это время, представлял немалую угрозу и для него самого. Берия к тому же никогда не имел контроля над армией и не пытался этот контроль обрести.

Георгий Маленков знал еще меньше областей и отраслей государственной и общественной системы. Большую часть своей жизни он занимался организационной работой в партийном аппарате и идеологией, хотя время от времени его направляли на ликвидацию провалов то в авиационной промышленности, то в сельском хозяйстве. Никита Хрущев считался в верхах КПСС хорошим знатоком проблем сельского хозяйства, но он имел и опыт руководства такой крупной республикой, как Украина. У Хрущева были наилучшие связи с армейской верхушкой, а его близкий друг Николай Булганин являлся министром обороны СССР. Хрущев знал и руководителей всех крупных областей, республик и регионов страны, но он почти не разбирался в расположенной на востоке СССР системе оборонной и атомной промышленности и системе ГУЛАГа. На территории Украины такие объекты старались не создавать.

Вся система тоталитарной диктатуры была рассчитана только на одного лидера, у которого не было и не могло быть заместителя. Это позволяло Сталину прочно держать абсолютную власть в стране даже из своих южных резиденций близ Сочи и в Абхазии, где он проводил в послевоенный период по нескольку месяцев почти каждый год. Это обстоятельство предопределяло борьбу за власть в образовавшемся триумвирате, и каждый из членов нового руководства и их союзников и соратников внимательнейшим образом следил за любым шагом и высказыванием другого. Показательно, что никто из этих людей не поднимал знамя Сталина и не клялся среди своих продолжать дела и линию Сталина. Первыми в узком кругу слова о необходимости преодолеть «культ личности» произнесли Маленков и Берия. Поклонники Берии уверяют и сегодня, что тот выступал против культа Сталина более решительно и последовательно, чем Маленков и Хрущев.

Осторожные реабилитации начались сразу же после похорон Сталина, и, вероятно, первым человеком, оказавшимся на свободе, была жена В. Молотова Полина Жемчужина. У многих членов партийного и государственного руководства в заключении находились близкие родственники или ближайшие друзья, и Берия не собирался, не хотел и не мог сохранять этих людей в заключении, тем более что и у него самого было немало аналогичных проблем. Среди других была реабилитирована и освобождена невестка Хрущева, жена его старшего сына, летчика, погибшего при возвращении с задания где-то над оккупированной территорией. Его самолет не был найден, и Леонид Хрущев числился пропавшим без вести, а это тогда приравнивалось к измене Родине; семьи же изменников арестовывали и ссылали на восток. О реабилитации своего брата Михаила Моисеевича Кагановича, бывшего министра авиационной промышленности, обвиненного во вредительстве и покончившего жизнь самоубийством, начал хлопотать Лазарь Каганович. Сам Берия должен был позаботиться о быстрейшем прекращении так называемого «мингрельского дела» в Грузии, по которому были арестованы его сторонники и ставленники в органах МГБ и КПСС Грузии, и особенно «дела врачей», по которому были арестованы не только многие из врачей, работавших в кремлевских лечебных учреждениях, но и большая группа работников МГБ во главе с министром и давним соратником Берии В. Абакумовым.

Уже через месяц после смерти Сталина все центральные газеты поместили краткое, но замеченное везде и поразившее всех сообщение, что арест большой группы выдающихся врачей был произведен «бывшим МГБ» незаконно и неправильно и что для получения «нужных» признаний органы МГБ «применяли недопустимые и строжайше запрещенные законом СССР приемы следствия». В одной из передовых статей газеты «Правда» в эти дни говорилось о реабилитации «выдающегося советского артиста Михоэлса» и о попытках «провокаторов из бывшего МГБ» разжечь в стране национальную рознь. Уже к концу апреля из заключения вышло более тысячи человек, почти все они еще недавно занимали крупные посты в советской и партийной иерархии. Среди них была и большая группа генералов и адмиралов, арестованных и осужденных по разным обвинениям после войны и реабилитированных теперь по настоятельному требованию маршала Георгия Жукова, занявшего по предложению Хрущева пост первого заместителя министра обороны СССР и фактически взявшего под свой контроль Вооруженные Силы СССР. Арест Берии летом 1953 года, а также суд и расстрел как Берии, так и некоторых его ближайших сподвижников ускорили реабилитацию многих тысяч партийных и государственных деятелей, ставших жертвами послевоенных репрессий. В первую очередь были отменены приговоры по так называемому «ленинградскому делу»: в 1949–1950 годах в Ленинграде и в Москве по обвинениям в сепаратизме и национализме были арестованы тысячи партийных и советских работников, в том числе член Политбюро Н. А. Вознесенский и секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов, а также многие члены ВКП(б), работавшие и отличившиеся в годы войны в осажденном Ленинграде. Были прекращены кампания против «безродного космополитизма» и антиеврейская кампания, каждая из которых также требовала немалых жертв. О более мелких антитеррористических кампаниях я уже не говорю. По отдельным ходатайствам начали пересматриваться и многие дела и обвинения довоенного времени. Отдельные сохранившиеся в живых узники лагерей, оказавшиеся там еще в 1930-х годах, появились в Москве.

Печать почти ничего не сообщала об этих реабилитациях и о людях, возвратившихся к своим семьям. Однако друзьям и родным они рассказывали почти все. К тому же решения по каждому из таких дел принимались в 1953–1954 годах не единолично, а коллегиально. С марта 1953 года и до конца 1954 года прошло множество заседаний в ЦК КПСС, в Прокуратуре СССР, в коллегиях Верховного суда СССР, а также на разных уровнях в органах государственной безопасности. Рассматривались не только бумаги, но также показания свидетелей и самих заключенных, требовавших реабилитации. Дела двигались медленно, но к концу 1954 года было реабилитировано более 10 тысяч недавних заключенных, главным образом из числа ответственных работников. Немало таких людей было реабилитировано посмертно.

Общее давление на верхи партии возрастало; во всех партийных и государственных инстанциях находились уже сотни тысяч заявлений о реабилитации, и игнорировать эти документы было все труднее. Почти каждая реабилитация, а тем более каждое освобождение заключенного из лагеря приводили в движение всех заключенных. Волновалась и администрация лагерей, имевшая до сих пор неограниченную власть над узниками. В стране имелись еще тысячи лагерей, и судьбу находившихся там заключенных должны были решить Н. Хрущев и другие члены партийного руководства. Затягивание было опасно, отдельные забастовки и проявления недовольства прокатились по северным лагерям еще в 1954 году. В 1955 году в отдельных крупных лагерях прошли восстания; наиболее известным из них было описанное А. Солженицыным восстание в Кенгире. Оно было жестоко подавлено с использованием танков. Однако остановить расширение и углубление недовольства заключенных было уже невозможно. Ни в Советском Союзе, ни за границей об этих событиях ничего не знали. Но высшее советское руководство знало о происходящих событиях, и беспокойство в этих кругах росло.

Еще в декабре 1954 года в Ленинграде, в городе, где репрессии и до войны, и после войны были особенно жестокими, состоялся показательный судебный процесс над бывшим министром государственной безопасности В. Абакумовым, начальником следственной части МГБ А. Леоновым и группой генералов МГБ. Этот процесс проходил в Доме офицеров, и на нем, сменяя друг друга, могли побывать тысячи партийных и комсомольских работников. Многие родственники погибших по «ленинградскому делу» и известных в городе людей могли получить пропуск на все заседания судебной коллегии. Но в печати об этом процессе была только небольшая информационная заметка, опубликованная уже после приговора, крайне сурового — большинство бывших генералов МГБ было расстреляно.

Аналогичные процессы прошли в Баку и в Тбилиси. На скамье подсудимых здесь находились не только генералы МГБ, но и бывший партийный лидер Азербайджана М. Багиров, которому покровительствовал не только Берия, но и Сталин. Разговоров на этот счет было много, но никаких публикаций, никаких объяснений общественность не получала.

А между тем на февраль 1956 года был назначен очередной, XX съезд КПСС. Провести съезд партии, не сказав ничего о репрессиях 1930-х, 1940-х, 1950-х годов, было трудно. К середине 1955 года было реабилитировано большое число членов ЦК ВКП(б) и немало бывших наркомов, генералов и маршалов. Были реабилитированы десятки героев Гражданской войны, сотни писателей, деятелей искусства, известных стране. Просто промолчать или говорить об «ошибках»? В Президиуме ЦК КПСС решено создать специальную комиссию, которой поручено изучить материалы о массовых репрессиях против членов и кандидатов в члены ЦК КПСС (ВКП(б)), избранных на XVII съезде партии в 1934 году, а также других советских граждан в 1935–1940 годах.

Комиссия работала быстро, и уже в начале февраля 1956 года председатель этой комиссии секретарь ЦК КПСС Петр Поспелов представил в Президиум ЦК доклад объемом в 70 машинописных страниц. Доклад признавал не только факт незаконных массовых репрессий, но и ответственность за эти репрессии Сталина. Особое впечатление на всех членов Президиума ЦК произвели подсчеты, из которых выходило, что по распоряжениям Сталина уничтожено более двух третей состава ЦК ВКП(б), избранного XVII съездом, и более половины делегатов этого «съезда победителей», среди участников которого почти не было бывших оппозиционеров из числа «троцкистов» или «бухаринцев». Игнорировать эти данные никто не мог, и дискуссия внутри ЦК КПСС шла уже о той форме, в какую следовало бы облечь информацию о незаконных репрессиях.

В феврале 1956 года как на заседаниях Президиума ЦК КПСС, так в более узком или, напротив, в более широком составе вопрос о докладе на XX съезде по вопросу о массовых репрессиях обсуждался несколько раз. Мнения высказывались разные. Наиболее осторожной позиции, как и следовало ожидать, придерживались В. Молотов, К. Ворошилов и Л. Каганович. Эти люди были слишком давно и сильно втянуты в репрессии, и их резолюции с требованиями расстрела стояли на очень многих документах. Н. Хрущев был более настойчив, и его поддерживали такие лидеры, как А. Микоян, Н. Булганин, Г. Жуков, А. Аристов, М. Сабуров, Д. Шепилов. На стороне Хрущева выступал и председатель КГБ Иван Серов, человек, который принимал непосредственное участие во многих репрессиях. Но Серов давно работал вместе с Хрущевым и был человеком из его «команды». К тому же он был генералом и как военный ссылался на полученные им приказы. Чрезмерной или даже острой борьбы вокруг доклада на съезде не произошло.

К числу легенд относится и утверждение о том, что Хрущев готовил свой доклад в полной тайне от других членов Президиума ЦК КПСС. Взяв за основу докладную записку П. Поспелова, Хрущев с помощью Дмитрия Шепилова существенно расширил свой доклад, включив в него раздел об Отечественной войне и о послевоенных репрессиях. Было решено, что доклад будет зачитан на закрытом заседании съезда уже после выборов нового состава ЦК КПСС. Все члены Президиума ЦК и секретари ЦК получили текст доклада утром 23 февраля, но лишь немногие из них сделали или предложили какие-то замечания и поправки[101]. И если рядовые делегаты съезда слушали доклад Хрущева 25 февраля с волнением и ужасом, а некоторые с недоумением и страхом, то члены Президиума ЦК, которые и тогда сидели в президиуме заседания, слушали доклад с непроницаемыми лицами, они уже знали, о чем будет идти речь.

После съезда

Влияние доклада Хрущева на международное коммунистическое движение, на многие события в мире было огромным и неоднозначным. В одних коммунистических партиях, например, в Итальянской коммунистической партии, этот доклад приветствовали, но в других он был встречен с плохо скрытым неодобрением. Явное недовольство чувствовалось в руководстве Китайской коммунистической партии. В США, во Франции, в некоторых других странах, где материалы XX съезда обсуждались публично, немалое число членов коммунистических партий заявило о выходе из этих партий. Хорошо известно, что именно XX съезд КПСС стал одной из причин волнений в Польше осенью 1956 года и знаменитого венгерского восстания в Будапеште в октябре — ноябре того же года, хотя для этого имелось немало и других причин. О международных последствиях XX съезда было написано много, и первые книги о влиянии секретного доклада Хрущева на международное коммунистическое движение появились уже в 1958 году. Однако мало кто изучал влияние XX съезда на общественность самого Советского Союза, на коммунистическую партию нашей страны, на идеологию КПСС. Казалось, что на советских людей доклад Хрущева оказал наименьшее влияние. Это было одновременно и правильное, и неправильное мнение. Влияние было огромным и глубоким, но оно реализовывалось постепенно. Процесс развития и углубления того, что получило название «линии XX съезда», происходил на протяжении не только нескольких лет, но и нескольких десятилетий. Я могу сказать здесь только о некоторых эпизодах, наиболее близких по времени к XX съезду.

Далеко не на всех партийных собраниях и активах, происходивших в марте, удалось избежать обсуждения доклада Хрущева и попыток углубить критику культа личности и преступлений сталинского времени. В специальном закрытом докладе, или письме ЦК в нижестоящие организации говорилось в этой связи о двухдневном партийном собрании в теплотехнической лаборатории АН СССР 23 и 25 марта, на котором некоторые сотрудники говорили о перерождении партии и режима, о диктатуре небольшой кучки вождей, о том, что культ личности Сталина сменяется в стране культом личности Хрущева, даже о движении СССР к фашизму и необходимости вооружения народа. Ораторы из этой лаборатории были исключены из партии и сняты с работы.

Аналогичные донесения о «настроениях» и «разговорах» шли в ЦК через КГБ из разных городов страны: из Киева, Чкалова, Южно-Сахалинска и др. Однако в кругах московской интеллигенции было известно о менее радикальных, но не менее болезненных для ЦК КПСС выступлениях, которые имели место, например, на партийном собрании Союза советских писателей «Об итогах XX съезда партии». Многие писатели говорили и о тяжелом положении, в котором оказалась литература в годы культа, и о незаконных трудностях, возникших не только у высших руководителей партии, но и у руководителей среднего и низшего звена, которые непосредственно общались с рядовыми членами партии. Не знали часто, что делать, что говорить, как объяснять события прошлых лет, работники идеологического аппарата партии, партийной печати. Актив партии и многие из рядовых членов КПСС оказались просто не в состоянии дружно перейти на новую идеологическую платформу или идти теперь «линией XX съезда». Нужно было поднять наверх какие-то новые кадры и заменить большую часть прежних партийных кадров. Кое-где такое обновление происходило, но это было не правило, а исключение. Сильное недовольство испытывали и высшие военные руководители: среди выдвинувшихся во время войны генералов и маршалов культ Сталина был особенно силен. В результате всех этих настроений давление на Хрущева из рядов самой партии возрастало, и он не всегда был способен противиться этому нажиму. Уже в апреле и мае 1956 года многие из попыток углубить критику культа Сталина стали решительно пресекаться. Один из старых большевиков, выступивший на партийной конференции с резкой критикой преступлений Сталина, был через несколько дней исключен из партии. Преподавателя марксизма-ленинизма в одном из технических вузов, попытавшегося в одной из лекций затронуть вопрос о причинах, породивших культ личности, вызвали в горком партии в Москве и строго наказали. Информация об этом была разослана по всем районным комитетам партии. В газете «Правда» была перепечатана без комментариев статья из китайской газеты «Жэньминь жибао», в которой утверждалось, что заслуг у Сталина гораздо больше, чем ошибок, и что многие из ошибок Сталина могут быть даже полезными, так как они обогащают «исторический опыт диктатуры пролетариата». Автором этой статьи, и об этом говорили в партийных кругах, был сам Мао Цзэдун.

30 июня 1956 года ЦК КПСС принял постановление «О преодолении культа личности и его последствий», которое было опубликовано во всех газетах. Это постановление и по содержанию, и по формулировкам было шагом назад в сравнении с докладом Хрущева на XX съезде. Но, с другой стороны, оно было и шагом вперед, ибо было опубликовано и становилось таким образом обязательным для всей партии документом. Доклад Хрущева таким документом не являлся, его отозвали из всех райкомов и горкомов партии сразу же после прочтения, и даже многие из активистов КПСС, которые по болезни или по другим причинам не смогли вовремя его прослушать, теперь уже не могли ознакомиться с этими небольшими книжечками в бумажных красных переплетах. К тому же и сам Хрущев в ряде публичных выступлений летом 1956 года неожиданно начал говорить, что Сталин — это «великий революционер», «великий марксист-ленинец» и что партия «не позволит отдать имя Сталина врагам коммунизма».

С лета 1956 года жизнь страны как бы разделилась на очень разные потоки, одни из которых находили отражение в печати, а другие, причем не менее, а часто более важные, не находили никакого отражения ни в печати, ни в других средствах массовой информации. Так, например, чрезвычайно важным, но неотражаемым и некомментируемым политическим и социальным процессом второй половины 1956 года стало массовое освобождение почти всех политических заключенных из «трудовых» лагерей и мест ссылки. Одновременно происходил столь же массовый и быстрый пересмотр дел и реабилитация большинства погибших в 1937–1955 годах узников лагерей и тюрем. Рушились стены ГУЛАГа на Колыме и в Воркуте, в Карелии и Сибири, Казахстане и Мордовии, на Урале и в Приморье. Прежний порядок реабилитации был отменен. По предложению Хрущева было создано более 90 специальных комиссий, которым поручалось рассматривать дела заключенных непосредственно в лагерях или в местах «вечного поселения». В каждую из таких комиссий включался один работник прокуратуры, один представитель из аппарата ЦК КПСС и один из уже реабилитированных членов КПСС. Эти «тройки» временно наделялись правами Президиума Верховного Совета СССР и могли производить реабилитацию, помилование и снижение сроков заключения. Их решения не нуждались в утверждении и вступали в силу немедленно. Еще до начала работы комиссий телеграфным распоряжением из Москвы были реабилитированы и освобождены люди, которые находились в заключении по обвинению в критических отзывах о Сталине, распространении анекдотов о Сталине и аналогичных «мелких» делах.

Специальные комиссии работали на местах несколько месяцев. Дела заключенных разбирались быстро; для этого чаще всего было достаточно беседы членов комиссии с самим заключенным и непродолжительного знакомства с его делом. Сами дела, хранившиеся в особых отделах лагерей, уничтожались. В папках, на которых имелась надпись «Хранить вечно», оставались только приговор первого суда или «тройки» сталинских времен и новая справка о реабилитации.

Я знакомился только с материалами одной из таких комиссий, которые привез в Москву и с которых сделал копии старый большевик и участник Октябрьской революции в Петрограде Лев Матвеевич Портнов. До сих пор материалы таких комиссий не публиковались и общие итоги их работы не подводились, по крайней мере публично. Неизвестно, сколько человек было освобождено и реабилитировано. По некоторым устным свидетельствам, комиссии смогли пересмотреть до 500 тысяч дел. В других случаях назывались цифры в 1,5–2 миллиона дел.

В первую очередь освобождались бывшие члены партии и члены семей погибших коммунистов. Были быстро освобождены те узники, у которых уже кончились сроки заключения, но которых все еще продолжали держать под стражей. В более сложных случаях этих людей освобождали без реабилитации, предлагая добиваться реабилитации позднее в индивидуальном порядке. Рассмотрев дела бывших членов КПСС, комиссии начали освобождать и беспартийных, ложно обвиненных в «антисоветской деятельности». Получили свободу и немногие оставшиеся в живых члены партий меньшевиков, анархистов, социалистов-революционеров, которые были арестованы еще в конце 1920-х — начале 1930-х годов и находились в тюрьмах, лагерях и ссылке по 25–30 лет. С отдельными из этих людей мне приходилось встречаться уже через 7–8 лет, чтобы записать их свидетельства.

После XX съезда проводилась реабилитация не только политических заключенных, но и многих военнопленных и «перемещенных» лиц, или остарбайтеров, «не запятнавших себя активным сотрудничеством с врагом». Однако пересмотр судьбы по этим категориям заключенных и ссыльных происходил по другим документам, а не комиссиями ЦК КПСС. Система строительных лагерей Министерства среднего машиностроения, ведавшего атомной промышленностью и урановыми шахтами, продолжала существовать и после XX съезда, а архивы особого управления этих лагерей до сих пор не рассекречены.

Возвращение к своим семьям и в родные места сотен тысяч узников ГУЛАГа, а также реабилитация миллионов погибших в лагерях и тюрьмах — все это было с точки зрения внутренней жизни СССР не менее важным событием, чем XX съезд партии. Анна Ахматова писала тогда с беспокойством, пытаясь предугадать, как встретятся и как посмотрят друг другу в глаза две России: одна, которая сажала, и другая, которая сидела.

Хрущев обязал все органы власти проявлять максимальное внимание к реабилитированным. При необходимости им в первую очередь предоставлялась жилплощадь, работа, оформлялась пенсия. Я знаю случай, когда три женщины, не будучи родственницами, провели 17 лет заключения в одном лагере, они спали на одних нарах, работали рядом. Они хотели получить в Москве квартиру из трех изолированных комнат, чтобы не расставаться и после реабилитации. Но только одна из женщин, арестованная в Москве, Солнцева Мария Алексеевна, имела право на московскую прописку. Женщины обратились к Хрущеву, и тот лично распорядился удовлетворить их просьбу. Конечно, были и другие примеры. Известная в Крыму коммунистка Матильда Леонардовна Фишман, которая в годы Гражданской войны входила в партизанский отряд, созданный ее отцом из немецких колонистов, была арестована в 1941 году как «лицо немецкой национальности» по ордеру, выписанному еще в 1937 году по другому «основанию». Она была освобождена из лагеря раньше, чем прошла реабилитация российских немцев, отправленных в 1941 году в спецпоселения. Фишман отказали в предоставлении жилья в Москве, и она семь месяцев жила на немецком кладбище в Москве. Ей никто не хотел помогать, и только вмешательство Ивана Папанина, известного полярника и общественного деятеля, который знал Матильду еще по крымскому подполью, позволило ей вернуться к нормальной жизни. И таких коллизий было тогда очень много.

По многим причинам работа по реабилитации не была свободна не только от бюрократических недостатков, но и от принципиальной несправедливости. Реабилитация расстрелянных или умерших в лагерях заключенных проводилась только по заявлению родственников или друзей. Если по делу не было заявления, то его не рассматривали. Когда такая реабилитация все же проводилась, например, по групповым делам, то никто не разыскивал родственников или детей умершего, чтобы сообщить им о реабилитации и выдать положенную в таких случаях небольшую компенсацию. Не проводилась формальная реабилитация участников оппозиционных течений 1920-х годов, хотя их и освобождали из заключения или ссылки, если они еще были живы. Не был проведен пересмотр фальсифицированных судебных процессов 1930-х годов.

Вдова H. Н. Крестинского в течение семи лет после XX съезда добивалась реабилитации своего мужа, проходившего по делу «правотроцкистского блока» вместе с Н. И. Бухариным. Когда ей наконец сообщили, что ее муж реабилитирован и восстановлен в рядах партии, она умерла от инфаркта, упав на пол рядом с телефонным аппаратом. Вдова Бухарина не могла добиться реабилитации мужа и через 25 лет. Остались если уже не в списках «врагов народа», то в списках «антипартийных деятелей» Томский и Рыков, Каменев и Пятаков, Шляпников и Рязанов, а также многие другие крупные деятели партии и государства.

Никто не привлекал к ответственности следователей НКВД, проводивших «дознание» с применением пыток, начальников лагерей и тюрем, надзирателей. Тем более не обнародовались имена доносчиков, даже если это была очевидная клевета. Тем не менее, как только началось возвращение домой бывших заключенных, многих доносчиков и следователей охватила паника. Были случаи помешательства, даже самоубийства.

В психиатрической больнице оказалась, например, известная тогда деятельница комсомола Ольга Мишакова, по доносам которой в 1937–1938 годах были арестованы многие руководители ЦК ВЛКСМ. После реабилитации этих уже погибших людей Мишакова была снята со своих постов и уволена из центрального аппарата ВЛКСМ. Но она была уже неспособна понимать происходящее и по-прежнему каждое утро приходила в свой кабинет. Когда у нее изъяли пропуск в здание ЦК ВЛКСМ, Мишакова впала в буйное состояние, и ее пришлось госпитализировать.

Один из бывших следователей, теперь уже полковник внутренних войск, узнав на улице своего давнего узника и подследственного, упал на колени и умолял о прощении. Другой бывший следователь, узнав в соседе по больничной палате свою жертву, умер от сердечного приступа.

Но были и другие примеры. Когда директор школы из Северной Осетии после многолетнего заключения и реабилитации пришел в свое министерство и узнал в министре просвещения Осетии своего бывшего следователя, то инфаркт случился не у министра, а у бывшего директора школы. В Киеве реабилитированный и вернувшийся в армию офицер, встретив когда-то пытавшего его следователя, застрелил его из пистолета.

Но такие случаи были очень редки, и беспокойство среди работников НКВД, принимавших участие в репрессиях, как и у всех других активных участников беззаконий сталинского времени, быстро улеглось. Общество пробуждалось от тоталитарного оцепенения очень медленно. К тому же большинство узников сталинских лагерей давно покоились в братских могилах с номером на деревянной бирке на ноге.

Впрочем, большинство из тех, кто вернулся из лагерей, испытывали в первые годы не столько гнев или жажду мести, сколько страх перед возможными новыми репрессиями. К тому же позиция официальной печати и большей части официальных властей лишь подкрепляла этот страх. Вернувшиеся домой люди боялись рассказывать друзьям и близким о перенесенных страданиях. Многим казалось, что за ними следят, что их телефоны прослушиваются, что их окружают доносчики. От этой мании преследования быстрее избавлялись те, кто был впервые арестован после войны и провел в лагерях «всего» 5–8 лет. Эти люди быстрее включались и в свою прежнюю профессиональную деятельность. Но большинство тех, кто провел в заключении в нечеловеческих условиях 17–20 лет, оказались психологически сломленными, да и их здоровье было подорвано. Они не стремились к политической деятельности. Бывший первый секретарь одного из обкомов в Казахстане Н. Кузнецов пошел на работу простым лесником. Он не хотел видеть людей. Одна лишь возможность свободно ходить по улицам своего города, есть досыта, в том числе мясо, фрукты, конфеты, мороженое, мыться в ванной, посещать кино и театр, отдыхать на юге — все это казалось большинству недавних зеков огромным счастьем. К тому же и власти отнюдь не стремились привлекать бывших заключенных к активной работе. Можно пересчитать по пальцам тех лагерников, которые вернулись на работу в партийный и государственный аппарат.

Все же некоторые из недавних узников начали писать свои воспоминания, а также художественные произведения на тему лагерей и репрессий. Это начали делать Солженицын в Рязани, Варлам Шаламов в Москве, Евгения Гинзбург во Львове. Втайне даже от родственников начал писать книгу воспоминаний бывший чекист из Тбилиси Сурен Газарян. Свои аналитические заметки о сталинских репрессиях стал заносить в дневник бывший философ и партийный работник П. И. Шабалкин. Работу по восстановлению доброго имени многих военачальников, которые еще не были реабилитированы, начал А. И. Тодорский — единственный оставшийся в живых генерал из попавших в ГУЛАГ еще в 1930-е годы. Эти усилия наталкивались, однако, на сильное сопротивление как партийного, так и идеологического аппарата. Здесь ссылались на фразу, якобы сказанную Хрущевым о том, что партия не может и не будет устраивать «варфоломеевских ночей». Анонимный поэт писал в 1957 или в 1958 году:

Без траурных флагов на башнях казенных,

Без поминальных свечей и речей

Россия простила невинно казненных.

Казненных простила и их палачей.[102]

В самом конце 1950-х годов Хрущев несколько раз публично заявлял, что советский народ и партия будут помнить Сталина и воздавать ему должное и что термин «сталинизм» придумали враги социализма. Тело Сталина продолжало покоиться в мавзолее рядом с телом Ленина. Никто не вспоминал о Сталине и его преступлениях на XXI съезде КПСС в 1959 году. Вся обстановка неожиданно и быстро изменилась в конце 1961 года, на XXII съезде КПСС. Но это уже другая тема.

Часть II. Сталин и ядерное оружие

Сталин и атомная бомба

Начало урановой проблемы

Среди физиков и во многих книгах по истории атомной энергии в СССР кодовое название «Уран», выбранное Сталиным в сентябре 1942 года для условного обозначения Сталинградского контрнаступления, связывают с элементом уран. Предполагают, что Сталин, уже одобривший к этому времени возобновление исследований по урановой проблеме, находился под впечатлением возможной разрушительной силы урановой бомбы. Физики, однако, ошибаются. Код Сталинградской операции был выбран Сталиным в честь Урана, седьмой планеты Солнечной системы. Последовавшая за «Ураном» стратегическая битва — окружение и разгром немецких армий в районе Ростова-на-Дону — получила от Сталина кодовое название «Сатурн».

В советской прессе первое сообщение о необыкновенной разрушительной силе атомной бомбы появилось в «Правде» 13 октября 1941 года. Публикуя репортаж об антифашистском митинге ученых, прошедшем накануне в Москве, газета привела удивившее читателей заявление академика Петра Леонидовича Капицы: «Одним из основных орудий войны являются взрывчатые вещества. Но последние годы открыли еще новые возможности — это использование внутриатомной энергии. Теоретические подсчеты показывают, что если современная мощная бомба может, например, уничтожить целый квартал, то атомная бомба, даже небольшого размера, если она осуществима, могла бы уничтожить крупный столичный город с несколькими миллионами населения»[103].

Создание атомной бомбы считалось практически осуществимым проектом уже с начала 1939 года, после публикации в Германии результатов исследований Отто Гана и Фрица Штрассманна (Otto Hahn and Fritz Strassmann), описавших явление распада ядер урана-235 на более легкие элементы под действием нейтронного облучения. Серия дополнительных исследований, проведенных в разных странах, показала, что ядро атома урана-235, поглощая один нейтрон, подвергается распаду, сопровождающемуся образованием «осколочных», более легких, атомов и выбросом трех или четырех новых нейтронов. При очень небольших количествах урана-235 в этих экспериментах большая часть вновь образуемых нейтронов улетала в пространство, не столкнувшись с другими ядрами.

Однако расчеты ученых (в СССР такие расчеты уже в 1939–1940 годах проводили молодые московские физики Яков Зельдович и Юлий Харитон) показывали, что при увеличении массы урана-235 возникает «порог», называемый «критической массой», при достижении которой распад одного ядра урана должен был вызвать за счет выбрасываемых нейтронов распад больше чем одного нового ядра, то есть создавать цепную реакцию, ведущую к почти мгновенному взрыву. В определенных условиях и прежде всего при введении в систему «замедлителя нейтронов», лучшим из которых могла быть тяжелая вода, можно было создать установку для более медленной управляемой цепной реакции деления ядер урана и утилизации атомной энергии.

Природный уран содержит лишь 0,72 % легкого изотопа урана-235. Основным в природном уране является тяжелый изотоп-238. Советские ученые Георгий Флеров и Константин Петржак, работавшие в Ленинграде в лаборатории профессора Игоря Курчатова, открыли в 1939 году спонтанное деление атомов урана-238, делающее этот изотоп радиоактивным. Однако период полураспада урана-238 составлял несколько миллиардов лет. У урана-235, также радиоактивного, период полураспада составляет около 700 миллионов лет, именно поэтому его пропорция в природном уране, более высокая при образовании Земли, за миллиарды лет ее существования стала незначительной.

Возможность создания атомной бомбы на основе урана-235 была очевидной. Но для этого нужно было прежде всего решить сложную задачу разделения природного урана на изотопы 235 и 238 и накопления урана-235 в количествах, которые могли измеряться десятками килограммов. Немецкие ученые уже в апреле 1939 года информировали свое правительство о потенциальной возможности создания атомной бомбы. В США Альберт Эйнштейн по настойчивой просьбе своих коллег-физиков передал 2 августа 1939 года письмо президенту Рузвельту, объясняющее возможность создания атомной сверхбомбы и предупреждавшее Рузвельта о том, что Германия, возможно, уже начала практические работы в этом направлении. Во Франции Фредерик Жолио-Кюри (Frederic Joliot-Curie) информировал свое правительство о реальности атомного оружия только в марте 1940 года, когда война в Европе уже разразилась. В США также в это время в различных газетах обсуждалась и рассматривалась вероятность того, что именно это оружие может оказаться решающим для исхода войны[104]. Но с середины 1940 года вся информация о работах с ураном была засекречена. В СССР ядерная физика была одной из приоритетных областей исследования. В Москве, Ленинграде и Харькове существовали институты, специализировавшиеся на исследованиях атомного ядра. Однако первые сведения о возможности создания атомной бомбы правительство СССР получило уже после начала войны с Германией не от собственных ученых, а от разведки.

Рассекреченные и недавно опубликованные документы показывают, что в конце сентября 1941 года резидент советской разведки в Лондоне передал в Москву шифрованное сообщение по радио о том, что в Великобритании создан специальный Урановый комитет для практической разработки и создания атомной бомбы. Предполагалось, что такая бомба может быть создана в течение двух лет. Второе сообщение из Лондона от того же резидента, полученное в Москве в начале октября, приводило некоторые технические детали проекта завода по разделению изотопов урана и данные о сделанных расчетах критической массы урана-235, из которого должна была состоять «начинка» атомной бомбы. Вскоре в Москве был получен и полный доклад по этой проблеме, подготовленный британским военным кабинетом[105].

Первым советским физиком, который в начале 1942 года обратился с несколькими письмами непосредственно к Сталину о возможности создания атомной бомбы и о том, что Германия, США и Великобритания уже, безусловно, начали разработку этого проекта, был Георгий Николаевич Флеров. В начале войны Флеров был призван в армию и осенью 1941 года находился как лейтенант инженерных войск на военном аэродроме под Воронежем. «Правда» с публикацией выступления Капицы не прошла мимо его внимания. Прочитав заявление Капицы, Флеров немедленно начал писать своим бывшим коллегам, включая Курчатова, убеждая их в необходимости возобновления прерванных войной исследований по урановой проблеме. Прекращение в научных журналах всех публикаций по атомной физике, в чем Флеров убедился, посетив университетскую библиотеку, говорило о том, что эта область исследований перешла в разряд засекреченных. Не получая от своих коллег, эвакуированных к этому времени в Казань, каких-либо ясных ответов, Флеров начал писать обстоятельные письма членам Государственного Комитета Обороны и Сталину.

Разведка и наука

В СССР работа разведки была построена таким образом, что получаемые агентурными службами сведения могли реализоваться в практические решения только после их оценки лично Сталиным. Сталин держал под собственным контролем абсолютно все важные государственные решения, и именно в этом была основа эффективности его столь неограниченной власти. В СССР накануне войны с Германией только Сталин обладал всем объемом информации для принятия решений. Сообщения от разведывательных управлений Красной Армии и НКВД поступали к Сталину, а не в Генеральный штаб. По свидетельству маршала Г. К. Жукова, бывшего в начале войны начальником Генштаба, генерал Федор Голиков, начальник разведки Генштаба, часто докладывал Сталину лично, минуя Жукова и наркома обороны. «Могу сказать, — пишет Жуков, — И. В. Сталин знал значительно больше (о положении на границе), чем военное руководство»[106]. Разведывательным сообщениям об атомной бомбе также предстояла предварительная оценка Сталиным. Исключительная информированность Сталина и его некое «всезнание», производившие сильное впечатление на всех подчиненных и лежавшие в основе культа личности, обеспечивались не его особым интеллектом, а его монополией на информацию.

В течение 1942 года советская разведка получила очень большое число документов по урановой проблеме. Из Англии наиболее ценные сведения поступали от Клауса Фукса (Klaus Fuchs), физика-атомщика, уехавшего в 1933 году из Германии, и от Джона Кэрнкросса (John Cairncross), секретаря одного из министров военного кабинета лорда Хэнки (Lord Hankey). Из США в это же время стала поступать информация от Бруно Понтекорво (Bruno Pontecorvo), эмигранта из Италии, близкого сотрудника знаменитого Энрико Ферми, строившего в 1942 году первый в мире урановый реактор.

Кэрнкросс, Фукс и Понтекорво были коммунистами по политическим убеждениям, и передача в СССР сведений по атомной бомбе осуществлялась ими не только добровольно, но и по их собственной инициативе. Агентурная связь обеспечивала лишь отправку материалов, а не их генерацию. Но эта информация приходила в форме обстоятельных научных отчетов, сложных математических расчетов и копий исследований, которые распространялись как своеобразные «закрытые публикации» среди активных участников уранового проекта в США и Англии. Каждый новый технологический процесс или техническое решение обеспечивались патентами, и копии связанной с этим документации также поступали в СССР. Понимать все эти материалы могли лишь ученые, знающие высшую математику и теоретическую физику. Некоторые отчеты могли быть понятны лишь химикам или физикохимикам. Тем не менее они лежали непрочитанными в сейфах НКВД больше года.

Из Германии в СССР по проблемам атомной энергии почти не поступало никакой информации. Во многих работах по истории атомных исследований в СССР сообщается о записной книжке майора немецких инженерных войск, убитого недалеко от Таганрога в феврале 1942 года, в которой содержались расчеты и формулы, указывавшие на интерес к урановой бомбе. Эта записная книжка, которую с фронта привезли Сергею Кафтанову, председателю Комитета по делам высшей школы и научному консультанту Государственного Комитета Обороны (ГКО), никогда не подвергалась экспертному анализу.

В мае — июне 1942 года, судя по существующим документам и воспоминаниям, Сталин получил краткие доклады по атомной бомбе, представленные независимо друг от друга Берией и Кафтановым. Оба доклада были представлены устно. Официальный письменный доклад Сталину от НКВД, датированный мартом 1942 года, приводимый во многих публикациях недавнего времени, не был подписан Берией, так как он имел слишком сложный технический характер. Берия сообщил Сталину о выводах разведки. Кафтанов доложил о письме на имя Сталина от физика Флерова, объяснившего намного более популярно, чем НКВД, что из себя представляет атомная бомба и почему Германия или США могут овладеть этой бомбой в не столь отдаленном будущем. Судя по воспоминаниям Кафтанова, Сталин, походив немного по своему кабинету, подумал и сказал: «Нужно делать»[107].

Выдвижение Курчатова

Назначения на важные государственные или партийные посты всегда были монополией Сталина. Оформление их как решений Политбюро, ГКО или Президиума Верховного Совета СССР было лишь формальностью. Программа по атомной бомбе также требовала лидера. Сталин понимал, что это должен быть авторитетный к крупный ученый. До начала войны Сталин один раз встречался с академиками Владимиром Вернадским и Абрамом Иоффе. Заочно, по переписке, он знал академиков Николая Семенова и Петра Капицу. Именно поэтому, очевидно, родилась легенда о том, что в октябре 1942 года Сталин вызывал к себе на дачу в Кунцево этих четырех академиков для консультации по проблеме атомной бомбы. В действительности такой встречи не было.

Консультации о возможном лидере проводились и в аппарате Кафтанова, и у Берии. Позиция НКВД в этом выборе была важна прежде всего потому, что выбранному лидеру нужно было знакомиться в разведуправлении НКВД с большим количеством документов, многие из которых даже в НКВД никто не мог прочитать. Они состояли из формул, схем, расчетов и объяснений на английском языке. К этому времени в НКВД накопилось уже около двух тысяч страниц сугубо научных материалов. Любой физик, которому доверили бы руководство проблемой, первые месяцы должен был бы работать в НКВД, а не в лаборатории. Ему прежде всего предстояло давать так называемую «ориентировку» агентуре, то есть составлять списки конкретных вопросов для «источников» в США и Англии. Только поступление из СССР специфических вопросов, привязанных к уже полученным документам, могло показать Фуксу, Понтекорво и другим ученым, согласившимся помогать СССР, что с их ранее отправленными материалами работают действительно специалисты.

В Москву для консультаций осенью 1942 года вызывались несколько физиков. Им предлагали составлять записки о том, какие конкретные работы необходимы для возобновления исследований по атомному ядру и применению атомной энергии в военных целях. Проводилась, естественно, и проверка надежности физиков, тем более что почти никто из них не был членом ВКП(б). Среди академиков наиболее подходящими по авторитету были Абрам Иоффе, Виталий Хлопин и Петр Капица, которые как директора институтов уже возглавляли коллективы ученых. Однако академики не были большими энтузиастами бомбы и мало подходили для тесной кооперации с НКВД. Из числа более молодых физиков-атомщиков в Москву осенью вызывались Георгий Николаевич Флеров, Игорь Васильевич Курчатов, Исаак Константинович Кикоин, Абрам Исаакович Алиханов и Юлий Борисович Харитон.

В этот же период, 28 сентября 1942 года, Сталин как Председатель ГКО подписал секретное Распоряжение ГКО № 2352 «Об организации работ по урану», проект которого был составлен В. М. Молотовым на основании консультаций с академиком Иоффе и Кафтановым. Молотов к этому времени был назначен общим руководителем «урановой проблемы» по линии ГКО и правительства. Распоряжение ГКО в этот период, когда события на фронте вошли в критическую фазу и германская армия все еще продолжала наступление на юге на подступах к Сталинграду, предусматривало лишь относительно скромные мероприятия, относившиеся главным образом к Академии наук. Предусматривалось создание в АН СССР специального центра по исследованиям в этой области, но научный руководитель еще не был выбран.

Сам Молотов в воспоминаниях, в записи от 9 июля 1971 года, так объясняет свое решение: «У нас по этой теме работы велись с 1943 года, мне было поручено за них отвечать, найти такого человека, который бы мог осуществить создание атомной бомбы. Чекисты дали мне список надежных физиков, на которых можно было положиться, и я выбирал. Вызвал Капицу к себе, академика. Он сказал, что мы к этому не готовы и атомная бомба — оружие не этой войны, дело будущего. Спрашивали Иоффе — он тоже как-то неясно к этому отнесся. Короче, был у меня самый молодой и никому еще не известный Курчатов, ему не давали ходу. Я его вызвал, поговорили, он произвел на меня хорошее впечатление. Но он сказал, что у него еще много неясностей. Тогда я решил ему дать материалы нашей разведки — разведчики сделали очень важное дело. Курчатов несколько дней сидел в Кремле, у меня, над этими материалами»[108].

Молотов вспоминает, что он представлял Курчатова Сталину. Однако это представление носило, по-видимому, характер заочной рекомендации, а не личной встречи. Распоряжение ГКО, формально возложившее именно на Курчатова научное руководство работами по урану, было принято 11 февраля 1943 года. Заключение Курчатова по тем документам разведки, которые он читал в Кремле в кабинете Молотова, датировано 7 марта 1943 года. Это был подробный анализ. Курчатов начал с заявления о том, что полученные разведкой материалы «имеют громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки». В заключение он написал, что «вся совокупность сведений материала указывает на техническую возможность решения всей проблемы урана в значительно более короткий срок, чем это думают наши ученые, не знакомые с ходом работ по этой проблеме за границей»[109].

И 10 марта 1943 года в АН СССР был создан секретный научный Институт атомной энергии, который для конспирации был условно назван «Лаборатория № 2». И. В. Курчатов был назначен не директором и не заведующим, а начальником этой лаборатории, чтобы подчеркнуть особые оборонные цели этого нового академического центра.

Атомный царь

ГКО и Сталин наделили Курчатова чрезвычайными полномочиями по мобилизации необходимых для решения проблемы человеческих и материальных ресурсов. В течение всего марта 1943 года Курчатов изучал в НКВД многочисленные документы разведки. В кабинете Молотова в начале марта Курчатов знакомился в основном с материалами, полученными из Англии. Теперь ему дали документы, полученные из США. Они содержали колоссальный объем данных. Курчатову нужно было дать заключение на 237 научных работ, связанных в основном с конструкцией уран-графитового котла (реактора) и возможностью использования не только урана, но и плутония для получения атомной бомбы. На этот раз Курчатов не просто давал экспертный анализ, но уже как утвержденный руководитель проблемы составлял подробный список тех сведений, «которые было бы желательно получить из-за границы», и просил в связи с этим «дать указания разведывательным органам»[110].

Документы, с которыми ознакомился Курчатов в Кремле и в НКВД, действительно содержали много неожиданного для советской атомной физики. Новостью была возможность постройки уранового реактора с графитом в качестве замедлителя нейтронов. До этого физики считали, что реактор может работать лишь в том случае, если замедлителем нейтронов будет тяжелая вода (соединение кислорода с дейтерием). Немецкие физики также пытались в 1942 году построить реактор с тяжелой водой, и дефицит тяжелой воды был тормозом в их работе. Новостью для Курчатова было и открытие в США плутония, и перспективность использования этого нового элемента для создания атомной бомбы. Критическая масса у плутония была значительно ниже, чем у урана-235. Плутониевая бомба могла иметь большую мощность взрыва при меньшем весе. Очень важными были и исследования в США и Англии о разделении природного урана на изотопы 235 и 238 газо-диффузией.

Число исследований было столь велико и спектр их столь широк, что Курчатов, даже если бы он и был супергением, не был в состоянии давать по ним экспертную оценку и осуществлять руководство по их реализации. Несмотря на сопротивление Берии, не желавшего расширения круга «посвященных» в секреты разведки, Курчатов добился того, чтобы с документами НКВД знакомились ведущие ученые, возглавившие разные отделы Лаборатории № 2.

С апреля 1943 года доступ к материалам разведки получили академик Иоффе, Алиханов и Кикоин. В последующем к этой группе «надежных» физиков были подключены Лев Арцимович, Юлий Харитон и Кирилл Щелкин. Каждый из них возглавил самостоятельную научно-техническую проблему. Курчатов сосредоточился на создании уран-графитового реактора и выделении плутония. Алиханов стал руководителем работ по постройке реактора на тяжелой воде. Кикоину была поручена практическая разработка разделения изотопов урана газодиффузией. Арцимович для разделения этих изотопов пытался использовать силы электромагнитных полей. Харитон и Щелкин получили особо важное задание по конструкции урановой и плутониевой бомб.

Ни Курчатов, ни его коллеги, допущенные к секретам разведки, не имели права раскрывать источники своей осведомленности. То, что те или иные конкретные сведения получались разведкой, было главной тайной. Раскрытие ее могло вести к провалу всей агентурной сети и к неизбежному смещению руководства НКВД. Поэтому и Курчатову, и его коллегам приходилось выдавать данные, полученные в разведуправлении НКВД, за собственные открытия и прозрения. Это создавало им ореол гениальности и в целом шло на пользу делу. Поскольку о разведданных подчиненные Курчатова не знали, то их удивление способностью Курчатова решать сложные проблемы атомной физики без расчетов и сразу было иногда беспредельным. Биографы Курчатова приводят много примеров таких мгновенных решений. Упомяну здесь лишь один из них. Курчатову потребовались данные о характере замедления нейтронов в уран-графитовых призмах. Яков Зельдович, эксперт по замедлению нейтронов, выполнил необходимые расчеты и принес Курчатову их результаты. «Глубоко задумавшись, Курчатов, к удивлению собравшихся, вдруг произносит: „Мне это ясно и без вычислений“ — и дает строгое доказательство без помощи сложных формул»[111].

Германские урановые трофеи

Хотя разведка продолжала снабжать физиков большим объемом информации, показывающим приближение США к обладанию реальной атомной бомбой, в СССР прогресс в этом направлении был скромным. Причина была простой: в стране не было урана. Для самого маленького уранового котла нужны были десятки тонн чистого урана, а в распоряжении Лаборатории № 2 имелись лишь несколько килограммов этого металла. Урановая руда нигде на территории СССР не добывалась. Геологическая разведка урана уже развертывалась, но быстрых решений не могло быть.

В Европе, как было известно, уран для немецкого проекта добывался в Болгарии, Чехословакии и в Восточной Германии. Болгарские рудники были взяты под контроль в начале 1945 года, почти сразу после освобождения Болгарии. Но болгарская урановая руда была бедной, и обогатительных комбинатов здесь не имелось. Урановые рудники в западной части Чехословакии и в Саксонии подвергались разрушению американской авиацией до прихода сюда Советской Армии.

После высадки союзных войск в Европе в США была создана особая группа «специального назначения», так называемая Alsos Team, в задачу которой входил захват на территории Германии любого оборудования, связанного с урановым проектом, а также немецких запасов урана и тяжелой воды. Эта же группа осуществляла аресты и депортацию в Англию немецких ученых-атомщиков. В результате активных действий американского атомного «спецназа» в первые месяцы 1945 года в Германии разобрали и отправили в Англию два немецких экспериментальных урановых реактора на тяжелой воде, которые не были еще закончены. Один из этих реакторов находился возле Лейпцига в будущей советской зоне оккупации.

НКВД и Лаборатория № 2 несколько опоздали с формированием собственной «трофейной» урановой команды. Группа ученых-атомщиков, знающих немецкий язык, в сопровождении офицеров НКВД, возглавляемая заместителем наркома НКВД Авраамием Павловичем Завенягиным, прибыла в Берлин в середине мая 1945 года, уже после капитуляции Германии. В состав группы входили физики Флеров, Кикоин, Харитон, Арцимович и другие. Все они были в форме полковников Советской Армии. Профессор Николаус Риль (Nikolaus Riehl), главный немецкий эксперт по производству чистого металлического урана, был в это время в Берлине, и он добровольно согласился помогать своим советским коллегам. Риль родился в 1901 году в Санкт-Петербурге в семье немецкого инженера фирмы «Сименс». Он жил в России до 1919 года и свободно владел русским языком. Риль повез советских ученых в Ораниенбург, город к северу от Берлина, где находился главный завод Германии по производству чистого урана для реакторов. Завод, как оказалось, был полностью разрушен американскими бомбежками за несколько дней до окончания войны. Это было сделано вне всякой связи с военными действиями. Поврежденные остатки заводского оборудования тем не менее демонтировались и отправлялись в СССР.

С помощью расспросов Кикоину и Харитону удалось все же найти склад уранового сырья, оксида урана, в другом городке. Там оказалось почти 100 тонн оксида урана. 12 тонн урана были найдены еще в одном населенном пункте. Вслед за ураном в Москву были отправлены и Николаус Риль с семьей, и несколько инженеров немецкого уранового завода. Они поехали добровольно, в Германии им делать было нечего. Физики-атомщики, которые оказались в американо-британской зоне оккупации, были арестованы и больше года провели в заключении в Англии без права переписки. В июле немецкая команда Николауса Риля начала переоборудование завода «Электросталь» в Ногинске Московской области в урановый завод. В конце 1945 года здесь уже началась переработка оксида урана в чистый металлический уран. Первые партии литого металлического урана стали поступать в Курчатовскую лабораторию в январе 1946 года и шли на сборку уран-графитового экспериментального реактора.

Завод «Электросталь» сразу превратили в зону, обнесенную двумя рядами колючей проволоки. Риль в своих воспоминаниях, опубликованных в Германии в 1988 году, объясняет без всякого удивления, что колючая проволока была нужна, «чтобы строительные рабочие, занимавшиеся переоборудованием завода, не могли покидать его территорию… Эту работу выполняли в основном заключенные, преимущественно советские солдаты, вернувшиеся из немецкого плена. По возвращении на родину их встречали не цветами и танцами… Вместо этого они получили несколько лет заключения за то, что проявили трусость на поле боя»[112].

«Электросталь» превратился в один из первых «островов» атомного ГУЛАГа. В НКВД он стал известен под кодом «Строительство № 713». Число заключенных в этом лагере росло пропорционально росту производства урана. К 1950 году, когда производство чистого урана достигло одной тонны в день, число заключенных, обслуживавших завод, достигло 10 тысяч человек[113]. Для ускорения работ для заключенных и вольнонаемных рабочих «Электростали» был установлен 10-часовой рабочий день.

Отдельно от Николауса Риля команда Завенягина заключила контракты в Восточной Германии еще с двумя группами немецких ученых. Одну из них возглавил знаменитый физик Густав Герц (Gustav Hertz), получивший в 1925 году Нобелевскую премию. Другую возглавил Манфред фон Арденне (Manfred von Ardenne). В состав этих групп входили известные и малоизвестные физики и химики. Главной задачей для каждой из групп были разные методы разделения изотопов урана-235 и 238. Для них были созданы институты на берегу Черного моря возле Сухуми. Несколько позднее был создан еще один немецкий институт для радиохимических и радиобиологических исследований. Всего в СССР с 1945 по 1955 год работали в урановом проекте около 300 немецких ученых и инженеров.

Юлий Харитон, участник находки трофейного немецкого урана, впоследствии вспоминал: «Как-то, я помню, мы ехали куда-то на объект с Игорем Васильевичем Курчатовым, и он сказал, что эти 100 тонн помогли примерно на год сократить срок запуска первого промышленного реактора»[114].

Сталин после Хиросимы

Первая американская атомная бомба была успешно испытана в пустыне штата Нью-Мексико в день открытия Потсдамской конференции 16 июля 1945 года. Сталин из разведсообщений узнал об этом испытании 20 или 21 июля, за три дня до того, как президент США Трумэн сообщил Сталину и Молотову о наличии у США нового сверхмощного оружия. Сталин, однако, не ожидал, что атомная бомба будет применена уже через две недели. На Конференции союзных держав в Ялте в феврале 1945 года США и Британия настаивали на том, чтобы Советский Союз вступил в войну с Японией примерно через три месяца после капитуляции Германии. Согласие СССР было закреплено секретным протоколом. К началу августа 1945 года была завершена концентрация полуторамиллионной Советской Армии на маньчжурской границе. Сталин известил союзников, что СССР вступит в войну с Японией в середине августа. Ялтинские соглашения предусматривали также, что Советский Союз возвратит принадлежавшие России Южный Сахалин и Курильские острова и получит в длительную концессию Порт-Артур и принадлежавшую России Восточно-Китайскую железную дорогу. В начале 1945 года в США рассматривали вступление СССР в войну с Японией как акцию, способную привести к быстрой капитуляции Японии и к уменьшению их собственных потерь. Теперь лидеры США явно рассчитывали достигнуть капитуляции Японии с помощью атомной бомбы. Это гарантировало США полное господство во всем азиатском регионе.

Вступление в войну с Японией не было для Сталина одним лишь актом помощи союзникам. У Сталина были серьезные стратегические замыслы в Азии. Вступление Советской Армии и Маньчжурию, колонию Японии с 1931 года, было лишь началом их реализации.

Сообщение о взрыве атомной бомбы над Хиросимой 6 августа достигло Москвы утром 7 августа. В этот же день в 16 часов 30 минут Сталин и начальник Генштаба А. И. Антонов подписали приказ о начале военных действий против Японии по всему маньчжурскому рубежу ранним утром 9 августа по местному времени. В этот же день по приказу Трумэна авиация США сбросила на Нагасаки вторую атомную бомбу. 14 августа император Японии объявил по радио о капитуляции. Формальная капитуляция состоялась только 2 сентября 1945 года. К этому времени Советская Армия оккупировала почти всю Маньчжурию и половину Кореи, бывшую японской колонией с 1905 года. Инициатива в решении политического будущего дальневосточного региона Азии перешла к СССР.

Атомный проект после Хиросимы и Нагасаки

Атомные проекты в США и СССР родились как контрмеры ядерному потенциалу гитлеровской Германии. С приближением конца войны в Европе у ученых, работавших над созданием бомбы, появилась уверенность в том, что практического применения этого сверхмощного оружия никогда не потребуется. Рузвельт незадолго до своей смерти в апреле 1945 года считал все же возможным применение атомного оружия против японского флота. Но после того как атомные бомбы, урановая и плутониевая, были использованы против мирного населения двух городов, мгновенно убив от 200 до 300 тысяч жителей, был открыт путь к практическому применению атомных бомб и в других регионах. По сообщениям от Фукса и Понтекорво, производство урана-235 и плутония в США позволяло изготовить восемь атомных бомб в месяц. В этих новых условиях атомный проект стал для Сталина абсолютным приоритетом.

Совещания с главными руководителями урановой программы проводились начиная с 12 августа в основном на даче Сталина в Кунцеве. Для секретных совещаний Сталин обычно использовал свою «ближнюю», а иногда и «дальнюю» дачи. Кремль был официальной резиденцией правительства и со своей сложной системой пропусков, охраны и большим числом разных служб и чиновников не подходил для сверхсекретных совещаний. С 12 по 16 августа 1945 года Сталин приезжал в Кремль для неотложных приемов только к полуночи и работал до двух, а иногда и до трех часов утра. К нему приходили в это время китайские дипломаты, стремившиеся по требованию Чан Кайши узнать о советских намерениях в Маньчжурии. Они боялись, и, как выяснилось вскоре, не напрасно, что в зону советской оккупации в Маньчжурии первыми смогут войти китайские коммунисты.

Днем и вечером на даче в Кунцеве Сталин проводил совещания с руководителями атомного проекта и членами ГКО. Курчатов на эти совещания не приглашался, с ним консультировались по некоторым вопросам по телефону. Краткие и в основном устные воспоминания об этих совещаниях оставил тогдашний нарком боеприпасов Борис Львович Ванников[115], который вместе с наркомом химической промышленности Михаилом Георгиевичем Первухиным был заместителем Молотова в той комиссии ГКО, которая с февраля 1943 года отвечала за атомный проект. Роль Берии в атомном проекте к этому времени была незначительной, так как внешняя разведка перешла в конце 1943 года во вновь созданное управление при выделенном из НКВД новом Наркомате государственной безопасности (НКГБ). Этот наркомат возглавил В. Н. Меркулов. Берия остался главой НКВД и управлял теперь милицией и ГУЛАГом.

Итогом совещаний в Кунцеве стало подписанное Сталиным Постановление ГКО № 9887 от 20 августа 1945 года, создавшее новую структуру управления атомным проектом. Для общего руководства всеми работами по использованию внутриатомной энергии ГКО создал Специальный Комитет с чрезвычайными полномочиями. Это был директивный орган, своего рода «атомное политбюро». Берия был назначен председателем. Членами комитета, список которого Сталин продиктовал сам, стали Маленков, Вознесенский, Ванников, Завенягин, Курчатов, Капица, Махнев и Первухин. Спецкомитет должен был обеспечить «широкое развертывание геологических разведок и создание сырьевой базы СССР по добыче урана, а также использование урановых месторождений за пределами СССР, организацию урановой промышленности, а также строительство атомно-энергетических установок и производство атомной бомбы». Для непосредственной реализации этих задач при Спецкомитете создавался исполнительный орган, Первое Главное Управление при СНК СССР (ПГУ). Начальником ПГУ был назначен Ванников. В распоряжение ПГУ передавались многочисленные научные конструкторские, проектные, строительные и промышленные предприятия и учреждения из других ведомств. Курчатовский центр также был передан из Академии наук в ПГУ. Научно-технический отдел разведки был передан под контроль Спецкомитета.

Заказы Спецкомитета и ПГУ другим наркоматам по изготовлению различного оборудования, поставкам стройматериалов и технических услуг должны были выполняться вне очереди и оплачиваться Госбанком «по фактической стоимости», без предоставления смет и расчетов. Это означало неограниченное финансирование, или так называемый открытый счет в Госбанке. Строительные проекты, утвержденные Спецкомитетом, оплачивались банком «по произведенным затратам», и все учреждения атомного проекта освобождались от регистрации своих штатов в финансовых органах.

ПГУ превратился в огромный секретный супернаркомат. Самой большой и мощной строительной системой, которая была передана ПГУ из НКВД, было Главное управление лагерей промышленного строительства НКВД (ГУЛПС). Этот промышленный ГУЛАГ состоял к концу 1945 года из 13 лагерей, в которых находились 103 тысячи заключенных. Одновременно с этим в ПГУ было передано также и Главное управление лагерей горно-металлургических предприятий НКВД (ГУЛГМП), объединившееся с ГУЛПС. В лагерях ГУЛГМП находилось и начале 1946 года 190 тысяч заключенных, треть которых относилась к так называемому спецконтингенту (бывшие военнопленные, репатрианты и другие, попавшие в ГУЛАГ без суда). Объединенная система лагерей, известная в последующем как Главпромстрой, приказом по НКВД № 00932 была объявлена «специальной организацией для строительства предприятий и учреждений Первого Главного Управления»[116].

По существовавшей в то время кодовой классификации приказов в НКВД два нуля перед цифровым номером приказа означили, что он издан по директиве или резолюции лично Сталина. Имелась в виду не устная директива Сталина, а тот или иной документ Государственного Комитета Обороны, Совета народных комиссаров или Политбюро, подписанный Сталиным. В преамбуле приказов по НКВД в этом случае обычно указывалось, что он издается «во исполнение решения» с указанием директивного органа. В американском атомном проекте участвовало, как известно, 125 тысяч человек. В советском к концу 1945 года было втрое больше. Но уже в 1950 году число людей, вовлеченных в систему ПГУ, превысило 700 тысяч. Больше половины из них составляли заключенные, треть — военно-строительные части МВД. Только около 10 % приходилось на вольнонаемных, свобода передвижения которых была, однако, сильно ограничена.

К концу 1946 года существовало уже одиннадцать специальных строительств ядерных объектов. Лагеря заключенных, которые обслуживали эти строительства, выводились из общей системы НКВД и включались в систему ПГУ. Некоторые льготы, существовавшие в системе НКВД, такие как освобождение из заключения хронических и тяжело больных, беременных женщин или престарелых, бесполезных для исправительно-трудовых лагерей, не распространялись на «атомный ГУЛАГ». Никаких освобождений из атомного ГУЛАГа не было, так как находившиеся в нем узники были также «носителями» особо важных государственных секретов.

Директива Сталина обязывала ПГУ обеспечить создание атомных бомб, урановой и плутониевой, в 1948 году.

Сталин и Курчатов

Частых встреч Курчатова и Сталина, о которых иногда пишут, не было. Не было и показа Сталину макета атомной бомбы и плутониевого «шарика», который якобы приносили в Кремль Курчатов и Харитон незадолго до испытания. В действительности Курчатова приглашали к Сталину только два раза, 25 января 1946 года и 9 января 1947 года. При первой встрече вместе с Курчатовым к Сталину вошли Берия, Молотов, Вознесенский, Маленков, Микоян и Жданов. Были приглашены также С. В. Кафтанов и президент АН СССР Сергей Вавилов. Курчатов вошел к Сталину вместе с другими в 20 часов 15 минут и покинул кабинет Сталина через 50 минут вместе с Вавиловым. Другие деятели оставались у Сталина еще два часа[117].

Вернувшись в институт, Курчатов записал свои впечатления от встречи со Сталиным. Эта запись хранилась в сейфе Курчатова и была недавно опубликована. По характеру записи видно, что Курчатов был в кабинете Сталина в первый раз. Я привожу здесь отрывок этой записи, датированной днем встречи: «Во взглядах на будущее развитие работ т. Сталин сказал, что не стоит заниматься мелкими работами, а необходимо вести их широко, с русским размахом, что в этом отношении будет оказана самая широкая всемерная помощь…

По отношению к ученым т. Сталин был озабочен мыслью, как бы облегчить и помочь им в материально-бытовом положении. И в премиях за большие дела, например, за решение нашей проблемы. Он сказал, что наши ученые очень скромны и они никогда не замечают, что живут плохо, — это уже плохо, и хотя, он говорит, наше государство и сильно пострадало, но всегда можно обеспечить, чтобы [несколько тысяч?] человек жило на славу, свои дачи, чтобы человек мог отдохнуть, чтобы была машина…

Надо также всемерно использовать Германию, в которой есть и люди, и оборудование, и опыт, и заводы. Т. Сталин интересовался работой немецких ученых, той пользой, которую они нам принесли…

[Затем?] были заданы вопросы о Иоффе, Алиханове, Капице и Вавилове и целесообразности работы Капицы.

Было выражено [мнение?], на кого [они?] работают и на что направлена их деятельность — на благо Родине или нет.

Было предложено написать о мероприятиях, которые были бы необходимы, чтобы ускорить работу, все, что нужно. Кого бы из ученых следовало еще привлечь к работе.

Обстановка кабинета указывает на [оригинальность?] ее хозяина. Печи изразцовые, прекрасный портрет Ильича и портреты полководцев»[118].

Вторая встреча Сталина с Курчатовым 9 января 1947 года была частью совещания по атомным проблемам, которое продолжалось почти три часа. Вместе с Курчатовым к Сталину были приглашены Харитон, Кикоин и Арцимович, научные руководители уже возникших к этому времени атомградов. На совещании присутствовали Молотов, Берия, Маленков, Вознесенский и Первухин, а также члены Спецкомитета Ванников, Завенягин и Махнев. Присутствовал и генерал-майор НКВД А. Н. Комаровский, начальник Главпромстроя ПГУ — атомного ГУЛАГа[119]. Никто из присутствующих на совещании не оставил никаких заметок. Режим секретности запрещал делать записи о таких встречах. Лишь через много лет из воспоминаний одного из сотрудников, Первухина, стало известно, что Курчатов доложил на этой встрече об успешном пуске в декабре 1946 года в Лаборатории № 2 первого в Европе экспериментального физического реактора. «Сталин с большим пристрастием расспрашивал И. В. Курчатова и других о значении этого события. Убедившись в достоверности наших сообщений и соображений, он предложил этот факт держать в самом строгом секрете…»[120]

Уран и плутоний для бомбы

От Фукса, и независимо от него также и от Понтекорво, в 1945 году были получены подробные описания и чертежи плутониевой бомбы того типа, которая была взорвана над Нагасаки. Но в СССР в это время производство плутония еще не начиналось. Небольшой экспериментальный реактор, который был построен в 1946 году в Лаборатории № 2, использовал трофейный уран. Промышленный реактор требовал 150 тонн урана. В конце 1945 года возобновили работу Яхимовские урановые рудники в Чехословакии, известные с начала века, и в Восточной Германии. Для эксплуатации немецких рудников в Саксонии было создано советское акционерное общество «Висмут». К работе на этих рудниках привлекли немцев, интернированных на Балканы, и немецких военнопленных.

В 1946 году были найдены месторождения урана в различных районах Советского Союза. Разработка месторождений урана, особенно в отдаленных местах, является очень трудной задачей. Первые партии отечественного урана стали поступать лишь в 1947 году из построенного в рекордно быстрые сроки Ленинабадского горно-химического комбината в Таджикской ССР. В системе атомного ГУЛАГа этот комбинат был известен лишь как «Строительство № 665». Места разработки урана были засекречены до 1990 года. Даже рабочие на рудниках не знали про уран. Официально они добывали «спецруду», а вместо слова «уран» в документах того времени писалось «свинец» или продукт «А-9». Месторождения урана на Колыме были бедными. Тем не менее и здесь был создан горнодобывающий комбинат и при нем лагерь Бутугычаг. Этот лагерь описан в повести Анатолия Жигулина «Черные камни», но и он не знал, что здесь добывают уран. В 1946 году урановую руду из Бутугычага отправляли на материк самолетами. Это было слишком дорого, и в 1947 году здесь была построена обогатительная фабрика.

Первый промышленный реактор и радиохимический завод «Маяк» начали строить на Урале, возле города Кыштым, в 100 километрах к северу от Челябинска. Инженерный проект реактора составлялся под руководством Николая Антоновича Доллежаля, директора Института химического машиностроения. Закладкой урана в реактор руководил лично Курчатов. Строительством всего центра, известного позже как Челябинск-40, руководил начальник ПГУ Ванников. Объем строительства был очень большой, и здесь работали более 30 тысяч заключенных нескольких лагерей и три полка военно-строительных частей МВД.

В 1947 году было развернуто строительство еще трех атомградов, два из них в Свердловской области; Свердловск-44 и 45, для промышленного разделения изотопов урана, и один в Горьковской области, Арзамас-16, предназначенный для изготовления плутониевых и урановых бомб. Научными руководителями свердловских объектов были Кикоин и Арцимович. В Арзамасе-16 научное руководство проектами осуществляли Харитон и Щелкин. Все эти, сейчас знаменитые ученые, в конце 40-х годов не были никому известны. Их имена были засекречены. Строительные работы шли быстрыми темпами. Главпромстрой ПГУ не жаловался на дефицит рабочей силы. Но урана не хватало. Даже в начале 1948 года первый промышленный реактор не мог быть запущен. Не хватало урана и для работы свердловских объектов. Правительственные сроки для изготовления первых атомных бомб были пропущены.

Экспериментальный реактор Ф-1, который был успешно запущен в Лаборатории № 2 в Москве в декабре 1946 года, был крайне упрощенным и не содержал систем водного охлаждения. Это обеспечивало большую компактность расположения урановых блоков и графита как замедлителя нейтронов и при использовании природного урана, в основном вывезенного из Германии. Для начала управляемой цепной реакции оказалось достаточно около 45 тонн урана. Предполагалось, что и в этом экспериментальном реакторе можно будет получить некоторое количество плутония и изучить его свойства. Но без систем водного охлаждения экспериментальный реактор быстро перегревался и поэтому мог работать лишь очень короткими периодами.

Промышленный реактор, который проектировался в уральском центре, имел систему непрерывного водного охлаждения и достаточно сложную конструкцию. В этом случае управляемая цепная реакция начиналась лишь при 150 тоннах урана, помещаемого в особые алюминиевые каналы, в которые все время поступала вода. Основным топливом в реакторе являлся уран-235. Нейтроны, выделяющиеся при распаде ядер этого изотопа при столкновении с ядром урана-238, преобразовывали некоторые из них в элемент с массой 239. Это и был плутоний, из которого после его выделения изготовлялся заряд атомной бомбы. Критическая масса у плутония примерно в десять раз меньше, чем у урана-235.

Курчатов планировал, что при завершении строительства промышленного реактора те 45 тонн урана, которые были заложены в экспериментальный реактор в Москве, можно будет использовать в промышленном реакторе. В 1946 году ни Курчатов, ни его коллеги не знали, что распад ядер урана-235 под действием мощных нейтронных потоков идет не с образованием нескольких новых осколочных элементов, бария и других, а с образованием около двухсот разных изотопов, большинство из которых были неустойчивыми и радиоактивными. Именно накопление таких радиоактивных нуклидов, даже после сравнительно кратковременных запусков реактора Ф-1, сделало его урановые блоки негодными для переплавки их в урановые блоки для промышленного реактора, имевшего другие размеры и другую форму. Завод «Электросталь», который готовил урановые блоки для отправки на Урал, не был приспособлен для переплавки урана, уже загрязненного множеством высокорадиоактивных элементов.

Накопить нужные 150 тонн урана для загрузки в промышленный реактор удалось лишь к началу 1948 года. К этому времени, однако, обнаружилось, что система разгрузки реактора, проверявшаяся до этого лишь на стенде на единичном канале, не годилась для реактора, имевшего больше тысячи каналов. Пришлось срочно разработать и изготовить новую систему разгрузки. Это задержало пуск реактора на несколько месяцев.

Испытательные пуски реактора на низких мощностях начались 8 июня 1948 года, почти на год позже, чем планировалось. 22 июня 1948 года реактор был выведен на проектную мощность в 100 тысяч кВт. Началась круглосуточная работа реактора, прерывавшаяся довольно частыми авариями. Это приводило к остановкам реактора и необходимости ремонта. Некоторые ремонтные работы производились по директивам Курчатова и Ванникова на работающем реакторе, «что приводило к загрязнению помещений, переоблучению сменного персонала и бригады ремонтников»[121].

Особенно серьезная авария произошла в конце 1948 года. В январе 1949 года реактор был остановлен на капитальный ремонт, продолжавшийся почти два месяца. Нужно было производить замену всех каналов и проводить фактическую разборку и новую сборку всего реактора. При проведении этого ремонта подверглись переоблучению несколько тысяч человек в связи с необходимостью «привлечения к этой „грязной работе“ всего мужского персонала „объекта“»[122].

Весь 1948 год и почти половину 1949 года Курчатов, Ванников и Завенягин находились на Урале, решая на месте все возникавшие проблемы. Несколько раз приезжал сюда Берия. Ему нужно было давать объяснения Сталину о причинах задержки сроков изготовления атомной бомбы. Именно в 1948 году происходили решающие сражения гражданской войны в Китае. Летом 1948 года Сталин начал блокаду Западного Берлина, что вызвало наиболее серьезный послевоенный кризис между СССР и западными странами. Отсутствие атомного оружия ограничивало для Сталина возможность вести свою внешнюю политику с позиции силы.

К маю 1949 года радиохимический завод «Маяк» начал выделение плутония из «выгоревших» урановых блоков, не дожидаясь полного распада короткоживущих продуктов деления урана-235, что обычно требует трехмесячной выдержки этих блоков под водой. Это приводило и к переоблучению радиохимиков.

По недавнему свидетельству профессора Ангелины Гуськовой, которая молодым врачом работала в 1947–1953 годах на уральском объекте, в лаборатории по выделению плутония работали в основном молодые девушки. Это была группа особого риска, и среди этих людей зарегистрировано 120 случаев лучевой болезни, которую называли «пневмосклероз плутониевый»[123].

Радиоактивные отходы плутониевого комбината «Маяк» сливали в то время в небольшую речку Теча, протекавшую через промышленную зону. Это привело к сильному загрязнению реки на десятки километров вниз по течению за пределами объекта и к большому числу радиационных заболеваний среди местного крестьянского населения.

Десять килограммов плутония, количество, заложенное в американскую бомбу, сброшенную на Нагасаки (над Хиросимой была сброшена урановая бомба), были накоплены в СССР уже в форме металла в июне 1949 года. По расчетам физиков, можно было бы провести испытательный взрыв и с половинным количеством столь дорогого вещества. Но приказ Сталина требовал делать точную копию. Экспериментировать никто не хотел.

Награды победителям

Успешное испытание первой советской атомной бомбы было проведено на специально построенном полигоне в Семипалатинской области Казахстана 29 августа 1949 года. Это была инженерно и научно более сложная плутониевая бомба. По радиоактивным продуктам взрыва, распространившимся в верхних слоях атмосферы по всему миру, американцы определили к середине сентября, что это была почти копия бомбы, сброшенной 9 августа на Нагасаки. Советский Союз не объявлял об испытании бомбы, так как Сталин боялся попытки США нанести превентивный удар по советским атомным объектам.

Секретным, никогда не публиковавшимся Указом Верховного Совета СССР большая группа участников создания атомной бомбы была удостоена правительственных наград. Высшую награду — звание Героя Социалистического Труда и медаль «Золотая Звезда» — получили ученые Курчатов, Флеров, Харитон, Хлопин, Щелкин, Зельдович, Доллежаль и академик Андрей Анатольевич Бочвар, научный руководитель радиохимических работ на комбинате «Маяк». «Золотую Звезду» и звание Героя Соцтруда получил немецкий профессор Николаус Риль. Всем им от имени правительства были также подарены дачи под Москвой и автомобили «Победа». Курчатов, в порядке исключения, получил машину «ЗИС». Все награжденные были удостоены Сталинских премий.

Начальник ПГУ Ванников и его заместитель Первухин тоже получили звание Героя Соцтруда, золотые медали и Сталинские премии. Среди работников МВД звание Героя Социалистического Труда и медаль «Золотая Звезда» получили восемь генералов: заместитель министра А. П. Завенягин, начальник Главпромстроя А. Н. Комаровский и его заместитель П. К. Георгиевский, начальник Строительства № 859 (реактор) М. М. Царевский и его заместители В. А. Сапрыкин и С. П. Александров. В эту же группу героев МВД вошли два начальника горнорудных уранодобывающих комбинатов: Б. Н. Чирков (немецкий «Висмут») и М. М. Мальцев (Ленинабадский комбинат в Таджикистане). Их награждали за «вклад в создание атомной бомбы». Берия, глава Спецкомитета, получил лишь орден Ленина. Он оказался во втором длинном списке всех тех, кто «принимал участие» в строительстве объектов атомной промышленности. Этим обидным для Берии решением Сталин хотел, очевидно, подчеркнуть, что главная заслуга в организации всех работ по проблеме № 1 принадлежит не Берии, а самому Сталину.

Эпилог

Испытание в СССР именно плутониевой бомбы было неожиданным для США и Англии. Она имела очень сложный технический характер. Атомный взрыв обеспечивался не соединением двух масс с образованием одной «критической», а переводом плутониевого шара в «критическое состояние» путем так называемой «имплозии», то есть сжатия его давлением в несколько сот тысяч атмосфер с помощью взрывных волн от множества синхронных взрывов обычной взрывчатки, сфокусированных внутрь. Американские и британские эксперты пришли поэтому к выводу, что основная информация об устройстве атомной бомбы была получена в СССР путем шпионажа. Именно то, что советская бомба была точной копией американской (что было очевидно по анализу состава продуктов взрыва и по коэффициенту распада плутония при взрыве), приводило к такому заключению. Начались срочные поиски каналов утечки информации. Некоторые коды советских радиошифровок семи-восьмилетней давности удалось расшифровать в США с помощью новых компьютеров.

Клаус Фукс был арестован в Великобритании в январе 1950 года. Он признался в передаче Советскому Союзу сведений о бомбе, но не раскрыл каналов связи с советской разведкой. Фукс был осужден на 14 лет лишения свободы. Его освободили в 1959 году досрочно «за хорошее поведение». Он уехал в ГДР, где возглавил в Берлине Институт ядерной физики.

Бруно Понтекорво, опасаясь ареста, бежал вместе с семьей в 1950 году через Финляндию в СССР. Здесь он «ассимилировался», получил лабораторию в Объединенном институте ядерных исследований в Дубне и был вскоре избран действительным членом Академии наук СССР.

Британский «источник» советской разведки, Кэрнкросс, приславший в Москву первые сообщения по урановому проекту осенью 1941 года, не был раскрыт до середины 1980-х годов. О нем сообщил британским спецслужбам Олег Гордиевский, работник КГБ, бежавший на Запад. Кэрнкросс к этому времени был на пенсии и жил во Франции. Его не стали судить, ограничившись взятием «исповеди» и лишением пенсии.

Три других британских агента, участвовавших в передаче сообщений в СССР, также смогли избежать ареста и переехать в СССР через другие страны. Они закончили свою жизнь в Москве. Им были присвоены звания полковников КГБ и предоставлена работа консультантов разведуправления. Наиболее важной фигурой среди этой, известной как «кембриджская», группы был Гарольд-Ким Филби (Harold-Kim Philby), который до 1949 года работал первым секретарем Британского посольства в Вашингтоне, осуществляя связь между американской и британской разведками. Он бежал в СССР только в 1963 году. В честь Филби в Москве в 1990 году была выпущена почтовая марка в серии из пяти почтовых марок с портретами самых успешных советских разведчиков.

Филби стал личным консультантом и другом Председателя КГБ Юрия Андропова.

Николаус Риль и другие немецкие ученые, работавшие в советском атомном проекте, смогли вернуться в Восточную Германию только в 1955 году. Через четыре недели после возвращения Риль с семьей улетел через Западный Берлин в Мюнхен, где жил и работал до конца своей жизни. Он умер в 1990 году.

Урановую бомбу в СССР смогли изготовить и испытать только в 1951 году. Это была уже оригинальная советская модель, более компактная и совершенная, чем первая американская урановая бомба. Именно атомное оружие обеспечило СССР статус супердержавы.

Сталин и водородная бомба

Водородная бомба. Начало проекта

Плутоний для атомной бомбы был создан искусственно, и уран-235 нигде не накапливается в количествах, которые могут вызвать цепную реакцию его почти мгновенного распада. Идея водородной бомбы основывалась на физическом явлении, которое является наиболее распространенным во Вселенной: ядерном синтезе, образовании ядер атомов более тяжелых элементов за счет слияния ядер легких элементов. Именно таким образом возникли почти все элементы земной коры. При высоких температурах, порядка сотен миллионов градусов, кинетическая энергия ядер легких элементов становится настолько высокой, что, сталкиваясь между собой, они могут «сливаться», образуя ядра более тяжелых элементов. При ядерном синтезе выделяется в сотни и тысячи раз больше энергии, чем при распаде тяжелых ядер.

Интерес к проблемам ядерного синтеза возник в 1930-е годы, особенно после того, как Ганс А. Бете (Hans A. Bethe), немецкий физик, эмигрировавший в 1934 году в США, разработал теорию происхождения энергии звезд, включая Солнце. Согласно этой теории, в настоящее время достаточно хорошо подтвержденной, энергия звезд является в основном энергией синтеза, выделяемой при соединении четырех ядер водорода, происходящем с образованием одного ядра гелия. Этот синтез происходит, однако, через несколько промежуточных стадий. Водород является главным элементом Вселенной, составляя 75 % всей материи.

При взрыве урановой или плутониевой бомбы в эпицентре взрыва, согласно расчетам, температура может подниматься до нескольких миллионов или нескольких десятков миллионов градусов. Многие физики понимали, что атомная бомба может служить детонатором для более сложной бомбы ядерного синтеза. Однако необходимость в такой бомбе казалась совершенно нереальной. Если атомная бомба с мощностью в 15–20 килотонн тринитротолуола (ТНТ) могла разрушить большой город и убить сотни тысяч человек, то какое применение может иметь бомба, в тысячу раз более мощная, с взрывным эквивалентом в миллионы тонн обычных взрывчатых веществ? При каких обстоятельствах можно было бы оправдать применение бомб, которые убивают людей не сотнями тысяч, а сразу десятками миллионов?

Тем не менее в составе коллектива американских физиков, занятых практической разработкой атомной бомбы в Манхэттенском проекте, оказался достаточно авторитетный физик Эдвард Теллер (Edward Teller), который еще в 1942 году решил сконцентрировать свои усилия именно на создании водородной бомбы и начал предварительные расчеты, чтобы доказать реальность этого проекта.

Эдвард Теллер родился в 1908 году в Будапеште, но получил образование в Германии и начал свои исследования в Мюнхене. В 1935 году он переехал в США, где был принят в лабораторию Роберта Оппенгеймера в Калифорнийском университете. Первые расчеты Теллера показали, что температура в несколько миллионов градусов от атомного взрыва не сможет вызвать слияние ядер обычного легкого водорода. Но эта температура могла быть достаточно высокой, чтобы продуцировать слияние ядер тяжелого изотопа водорода, дейтерия, с образованием легкого изотопа гелия. Термоядерная реакция в этом случае могла происходить по очень простой формуле:

D + D = ЗНе + п + 3,27 мегаэлектронвольта (МэВ).

В результате этой реакции два ядра дейтерия, сливаясь, образуют одно ядро легкого изотопа гелия. При этом выделяется один нейтрон и огромное количество энергии. Еще легче могло бы идти слияние ядра дейтерия с ядром более тяжелого водорода — трития. В этом случае образуется ядро тяжелого гелия (4Не), выделяется один нейтрон и в пять раз больше энергии — 17,3 МэВ.

Помимо своей колоссальной мощности, водородная бомба по своим размерам могла быть не больше атомной. Кроме этого, в подобной реакции синтеза не образуются многочисленные радиоактивные продукты деления, загрязняющие атмосферу при взрывах плутониевой или урановой бомб. Более того, взрывной потенциал водородной бомбы, которую уже в проекте стали называть «супербомба», оказывался намного дешевле атомной при расчете на каждую килотонну ТНТ. Можно было поэтому затратить меньше средств, чтобы разрушить большой город одной водородной бомбой, по сравнению с использованием для этой же цели нескольких атомных.

После окончания Второй мировой войны в сентябре 1945 года большинство физиков, работавших в Лос-Аламосе и в других атомных военных центрах США, стали возвращаться в свои прежние университеты и лаборатории, предпочитая «свободную» жизнь, возможность публикаций, путешествий и преподавания. Лос-Аламосу грозила консервация. В этих условиях Теллер, который был поглощен идеей водородной бомбы, решил поставить перед лабораторией в Лос-Аламосе новые задачи и обеспечить ее новыми грантами от правительства. С этой целью в апреле 1946 года Теллер организовал в Лос-Аламосе секретный семинар по проблемам осуществимости создания водородной или термоядерной бомбы. В работе семинара приняли участие около сорока ученых, среди которых был и Клаус Фукс. Фукс, начавший работу в британском атомном проекте с 1941 года, в 1944 году приехал в США. В этом году США и Великобритания решили объединить свои усилия по созданию атомных бомб. Британия в это время лидировала в разработках урановой бомбы, США — в разработке плутониевой бомбы. В Лос-Аламосе Фукс был включен в группу Оппенгеймера. В конце 1946 года британская делегация, участвовавшая в атомном проекте, вернулась в Англию, и Фукс возобновил свою работу в британском атомном центре в Харуэлле. Он также возобновил и свои прежние связи с советской разведкой в Англии. Благодаря этому о семинаре по водородной бомбе, состоявшемся в Лос-Аламосе, стало известно и советскому руководству.

Все детали того, каким образом поступали в СССР сведения об американских исследованиях по проблемам водородной бомбы, воспроизвести трудно, так как в отличие от почти полного рассекречивания данных в этом отношении по атомной бомбе значительная часть сведений по разработкам водородной бомбы остается закрытой. Кроме того, и сами успехи советской разведки после 1945 года, когда атомная программа в США полностью перешла под военный контроль, были уже очень скромными.

В общей форме о новом направлении исследований в Лос-Аламосе Курчатов и другие ведущие участники уранового проекта в СССР знали уже слета 1946 года. Потенциальная возможность создания термоядерного оружия была очевидна и советским физикам. Однако для его практической разработки нужно было первоначально создать атомную бомбу, для которой к этому времени еще не было никакой промышленной базы. Было тем не менее очевидно, что водородная бомба потребует новых материалов и новых производств, из которых главным было получение значительных количеств дейтерия. Условия термоядерных реакций, которые происходили при астрономических, «звездных», температурах, нельзя было проверить экспериментально, и поэтому все разработки в этой области требовали колоссального количества расчетов.

Было принято решение о мобилизации для теоретических расчетов почти всех математических институтов и отделов Академии наук СССР. Координировать эту работу было поручено молодому талантливому физику Якову Борисовичу Зельдовичу, возглавлявшему теоретический отдел Института химической физики. Был привлечен к расчетам и руководитель теоретического отдела Института физических проблем Лев Давыдович Ландау.

Директор этого института Петр Леонидович Капица из-за конфликта с Берией к концу 1945 года отказался от работ по атомной бомбе и достаточно откровенно объяснил свои мотивы в двух подробных письмах Сталину. Отстранение Капицы от работ по атомной бомбе с осени 1945 года не привело, однако, к освобождению его от руководства институтом. Участие этого института в создании атомной бомбы не было ключевым. Однако начатые в 1946 году подготовительные шаги на пути к созданию водородной бомбы уже не могли игнорировать научный потенциал института Капицы. Было с самого начала очевидно, что в конструкцию бомбы должен входить жидкий или даже твердый дейтерий. Технологии получения больших количеств жидких газов, в основном кислорода и гелия, были разработаны именно в Институте физических проблем на уникальных установках, изобретателем которых был Капица. Исследования физических свойств газов, сжиженных охлаждением до температур, близких к абсолютному нулю, принесли Капице мировую славу. Для изменения профиля института с решения проблем жидкого кислорода и гелия на решение задач разделения изотопов водорода, выделения дейтерия и получения его в жидкой форме и в форме тяжелой воды возникла необходимость изменения руководства этого института.

Сталин, Берия и Капица

Капица был привлечен к работе по созданию атомной бомбы вскоре после назначения Игоря Курчатова общим руководителем всей проблемы в феврале 1943 года. Осуществляя мобилизацию ученых для реализации поставленной задачи, Курчатов делал это не путем собственных решений, а подготовкой проектов постановлений Совнаркома. Это было неизбежно для вовлечения в атомный проект и, соответственно, под контроль Курчатова тех физиков, которые по своему опыту, авторитету и академическому положению были в то время выше молодого и малоизвестного профессора Курчатова.

Главное преимущество Курчатова перед его более знаменитыми коллегами состояло в том, что он был полностью осведомлен через анализ данных разведки почти обо всех достижениях в этой области в Британии и США. По линии Государственного Комитета Обороны атомным (или урановым) проектом руководили в тот период В. М. Молотов и М. Г. Первухин. 20 марта 1943 года Курчатов направил Первухину докладную записку «О необходимости привлечения к работам Л. Д. Ландау и П. Л. Капицы». Им предстояло стать консультантами лаборатории Курчатова «по вопросам разделения изотопов» (Капица) и «по расчетам развития взрывного процесса в урановой бомбе» (Ландау)[124].

Когда 20 августа 1945 года, после взрыва американских атомных бомб над японскими городами Хиросима и Нагасаки, для ускорения всех работ в СССР по созданию атомной бомбы решением ГКО СССР, подписанным Сталиным, был создан Специальный Комитет по атомной энергии, возглавлявшийся Берией и наделенный чрезвычайными полномочиями, то в этот комитет вошли лишь два члена, представлявших науку: Капица и Курчатов. Другие члены представляли руководство страны: Политбюро (Маленков), правительство (Вознесенский), НКВД (Авраамий Завенягин) и те промышленные наркоматы, которым предстояло выполнять главную роль в создании атомной индустрии: Наркомат боеприпасов (Борис Ванников) и Наркомат химической промышленности (Первухин). Из всех советских академиков Сталин лучше всего знал именно Капицу, причем не по личным встречам, а по регулярным письмам, которые Капица отправлял Сталину с середины 1930-х годов и которые затрагивали очень широкий круг вопросов. Капица был первым советским ученым, которому еще до окончания войны 30 апреля 1945 года было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

В первые недели очень активной работы Специального Комитета и созданного при нем Технического Совета Капица энергично включился в решение и обсуждение всех проблем. Однако в тот период существовала директива Сталина и Берии полностью копировать американский проект плутониевой бомбы, почти все детали которого были получены советской разведкой от Клауса Фукса и Бруно Понтекорво, работавших в Лос-Аламосе. В то же время Капица, в отличие от Курчатова и его ближайших сотрудников, не был допущен к изучению, анализу и оценке огромного количества поступавших в НКВД разведывательных материалов. Это создавало неизбежный конфликт Капицы с Курчатовым, а также и с другими членами Спецкомитета. Капица в своей работе исходил из той предпосылки, что многие проблемы, например, в области разделения изотопов урана, нужно сначала решать как научные. Курчатов, Берия и другие, однако, знали, что эти проблемы уже решены и задача состоит лишь в проверке и уточнении полученных из США отчетов.

3 октября 1945 года Капица через секретную экспедицию Кремля отправил Сталину письмо с осторожной критикой Берии и с просьбой об «освобождении от всех назначений по СНК, кроме моей работы в Академии наук»[125]. Никаких последствий это письмо не имело, и Капицу продолжали приглашать на заседания Спецкомитета. 25 ноября Капица посылает Сталину очень обстоятельное письмо, безусловно, продуманное до мелочей, с учетом психологии Сталина, которую Капица понимал «заочно». Он обращался к Сталину как равный к равному, как лидер науки к лидеру государства. Такого рода писем Сталин не получал ни от кого. При упоминании о других государственных деятелях Капица делает очевидным, что они фигуры второстепенные, простые исполнители заданий, что они по-настоящему проблем атомной промышленности не понимают. Особенно Берия. «У него дирижерская палочка в руках… но дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у Берия слабо… Берия… нужно работать, а черкать карандашом по проектам постановлений в председательском кресле — это еще не значит руководить проблемой… У меня с Берия совсем ничего не получается. Его отношения к ученым мне совсем не по нутру»[126].

Оценив достаточно критически работу и Спецкомитета, и Технического Совета по атомной бомбе, Капица высказал в этом письме ряд безусловно полезных и для Сталина характеристик и рекомендаций. Никто другой не смог бы ввести Сталина в курс дела с такой прямотой. Капица уже без намеков заявил о том, что он хочет уйти из всех атомных комитетов и советов. «…Быть слепым исполнителем я не могу, так как я уже вырос из этого положения».

Через две недели Капица был формально освобожден от работы по атомной бомбе, но оставлен на всех своих академических должностях. Это письмо Капицы Сталину комментировалось неоднократно. При этом оно уже обросло легендами. По одной из них, Берия был столь доволен уходом слишком строптивого Капицы из атомных ведомств, что приехал в Институт физических проблем и «даже привез с собой великолепный подарок Капице — богато инкрустированную тульскую двустволку»[127].

По другой легенде, Берия просил у Сталина санкции на арест Капицы, но не получил ее. Обе легенды крайне маловероятны. Берия был очень злопамятным и самолюбивым человеком. Зная о себе мнение Капицы, он вряд ли мог искать его расположения уникальными подарками. С другой стороны, Берия также понимал, что и арест Капицы не в его деловых интересах. Вся работа советской разведки по атомной бомбе была основана на добровольном сотрудничестве с некоторыми американскими и британскими учеными и являлась результатом их крайне положительного отношения к СССР и персонально к Сталину. Арест Капицы, имевшего огромный моральный и научный авторитет среди физиков всего мира, мог дискредитировать советское руководство и отразиться на эффективности разведки. К тому же Сталин прекрасно знал, что Берия не ангел и что критика в письме Капицы вполне объективна.

Уход Капицы из атомного проекта был, по-видимому, облегчением и для Курчатова. Ему теперь было легче исполнять роль «сверхгения», быстро решающего многие сложные проблемы атомной физики без уравнений и расчетов и даже без экспериментов. Капицу оставили в покое. В начале 1946 года он продолжал регулярно писать письма Сталину. 4 апреля 1946 года Сталин впервые за много лет ответил сразу на несколько писем Капицы.

«Тов. Капица!

Все ваши письма получил. В письмах много поучительного — думаю как-нибудь встретиться с Вами и побеседовать о них. Что касается книги Л. Гумилевского „Русские инженеры“, то она очень интересна и будет издана в скором времени.

И. Сталин»[128].

Книга Льва Гумилевского, рукопись которой послал Сталину именно Капица, была издана в 1947 году. Это была книга популярной тогда серии «Восстановим русский приоритет» о разных областях науки и техники.

Казалось, что рискованная отставка Капицы из военных атомных ведомств осталась без последствий. Неожиданно, 17 августа 1946 года, Сталин подписал решение Совета Министров об освобождении П. Л. Капицы со всех государственных и научных постов. Директором Института физических проблем, созданного Капицей, был назначен сотрудник Курчатова, член-корреспондент АН СССР Анатолий Петрович Александров. Это решение было подтверждено 20 сентября 1946 года президиумом АН СССР. Капица впал в опалу.

Поскольку коттедж, в котором жила семья Капицы, находился на территории института, теперь строго засекреченного, то семейству Капицы пришлось покинуть свой дом в Москве и переселиться на академическую дачу на Николиной Горе в живописном районе Подмосковья. Опала Капицы продолжалась почти девять лет и закончилась лишь после того, как все основные проблемы в разработке термоядерного оружия были решены. Капица смог вернуться к своим традиционным исследованиям, и его открытия были удостоены Нобелевской премии.

Водородная бомба. Ошибки проекта и мобилизация ученых

В плутониевых и урановых бомбах переход зарядов в критическое состояние, при котором начиналась взрывная цепная реакция распада атомных ядер, достигался не наращиванием массы плутония или урана-235, а увеличением их плотности колоссальным сжатием в несколько сот тысяч атмосфер. Такое сжатие сильно уплотняло металл, сближало его атомы и создавало критическое состояние. Это сверхдавление обеспечивалось имплозией направленных внутрь синхронизированным электрическими детонаторами взрывом обычных взрывчатых веществ множества зарядов, расположенных сферически на равных расстояниях от плутониевого или уранового «шариков» размером с крупное яблоко. От внешнего давления фокусированных взрывных волн такие «шарики» уменьшались в размерах сдавливанием почти вдвое, и помещенный в центр «шарика» источник нейтронов — взрыватель — начинал цепную реакцию атомного взрыва. В первых бомбах в атомный взрыв вовлекалось не более 7—10 % плутония или урана, остальная масса испарялась при взрыве. В последующем различными модификациями удалось увеличить коэффициент распада плутония или урана, что, соответственно, увеличивало и мощность взрыва.

Взрыв водородной бомбы за счет слияния ядер дейтерия помимо миллионных температур, обеспечиваемых атомным взрывом, требовал также и сверхвысоких давлений. По первоначальной теории Теллера, давление в несколько сотен тысяч атмосфер, которое можно было обеспечить имплозией обычных взрывчатых веществ, могло быть достаточным и для возникновения самоподдерживающейся реакции термоядерного синтеза. Доказать это можно было лишь фантастически большим количеством расчетов, и отсутствие в тот период быстродействующих компьютеров делало разработку рабочей теории водородной бомбы крайне медленной. Эта же трудность тормозила и теоретическую работу в СССР. По компьютерам, которые были известны тогда в СССР как «электронные вычислительные машины», Советский Союз значительно отставал от США. Но этот недостаток преодолевался вовлечением в расчеты значительно большего числа математиков. Каждый из них получал ту или иную задачу, часто не представляя общей картины и даже общей цели, для которой его расчеты будут использованы. Был резко расширен прием студентов на все физико-математические факультеты университетов. По числу математиков СССР к 1950 году лидировал во всем мире.

Проблема атомной бомбы решалась в основном физиками из научной школы академика Абрама Федоровича Иоффе, создавшего Ленинградский физико-технический институт. Это были по большей части физики-экспериментаторы, а не теоретики. Но даже для начальных разработок водородной бомбы были нужны, главным образом, физики-теоретики и математики. Это направление представляли московские школы: Игоря Тамма, возглавлявшего теоретический отдел Физического института Академии наук (ФИАН), Льва Ландау, руководившего теоретическим отделом Института физических проблем (ИФП), Якова Зельдовича, самого молодого из теоретиков, заведовавшего теоретическим отделом Института химической физики (ИХФ). Лучшие математики работали в этот период в Институте прикладной математики АН СССР, руководителем которого был академик Мстислав Всеволодович Келдыш. Несколько авторитетных математических школ базировались в Московском и Ленинградском университетах, а до войны и в Харькове.

В 1946 и в 1947 годах эти научные центры и немалое число других самостоятельными постановлениями Совета Министров СССР, подписываемыми Сталиным, были вовлечены в проект создания термоядерного оружия и переходили на режимы строгой секретности. Общая координация всех усилий лежала на плечах Курчатова. Однако в этот период, и особенно в 1948 и в 1949 годах, Курчатов был столь сильно привязан к созданию промышленного реактора и производству плутония для первой атомной бомбы в атомградах, созданных в Челябинской и Свердловской областях, что центр всей этой работы по водородной бомбе переместился в секретный атомный город в Горьковской области, на границе с Мордовией, известный как КБ-11, а позже как Арзамас-16. Научным руководителем этого атомного центра был тогда также малоизвестный Юлий Борисович Харитон. В 1947 году в КБ-11 был переведен Яков Зельдович.

К 1948 году, несмотря на большой объем проведенных расчетов и теоретических исследований, никакого рабочего конструктивного решения водородной бомбы в СССР еще не было. Как сейчас известно, не было его и в США. Однако советская разведка не имела «источников» в группе Теллера и не могла следить за судьбой проекта водородной бомбы в США.

Теоретически модель супербомбы предполагала, что после начала термоядерной реакции в одном из концов цилиндра с жидким дейтерием выделяемая при ядерном синтезе энергия будет распространяться вдоль цилиндра и детонировать термоядерную реакцию во всей массе дейтерия. Взрыв, хотя он продолжался бы какие-то доли микросекунды, происходил в две стадии. Но расчетами не удавалось доказать, что начинающаяся в дейтерии термоядерная реакция синтеза будет распространяться самопроизвольно, а не «погаснет» по тем или иным причинам.

Для того чтобы ускорить все расчеты, лаборатория в Лос-Аламосе заказала новые, более сложные компьютеры со специальными программами именно для тех расчетов, которые были необходимы Теллеру. Для ответа на многие вопросы нужно было ждать появления новых суперкомпьютеров. Американская система не позволяла Теллеру принудительно привлекать к расчетам через решения правительства математиков из разных университетов.

В СССР мобилизация ученых для той или иной государственно важной задачи была делом более простым. Подпись Сталина была равносильна закону и для Академии наук. К середине 1948 года Зельдович, так же как и Теллер, не мог доказать, что термоядерная реакция в жидком дейтерии, помещенном в особую «трубу», будет самопроизвольной. Нужны были новые подходы и новые идеи. Это требовало и новых людей. Курчатов решил включить в разработку идеи водородной бомбы группу Тамма, в то время наиболее авторитетного в СССР физика-теоретика. Один из молодых сотрудников Тамма, Андрей Дмитриевич Сахаров, которому тогда было 27 лет, в своих «Воспоминаниях» описывает это событие:

«В последних числах июня 1948 года Игорь Евгеньевич Тамм с таинственным видом попросил остаться после семинара меня и другого своего ученика, Семена Захаровича Беленького… Когда все вышли, он плотно закрыл дверь и сделал ошеломившее нас сообщение. В ФИАНе по постановлению Совета Министров и ЦК КПСС создается исследовательская группа. Он назначен руководителем группы, мы оба — ее члены. Задача группы — теоретические и расчетные работы с целью выяснения возможности создания водородной бомбы»[129]. Третьим участником группы был ученик Тамма Виталий Лазаревич Гинзбург. Вскоре к новому теоретическому коллективу были присоединены еще несколько молодых физиков. Отказов от участия в исследованиях не было. Молодые ученые в то время обычно сильно нуждались и имели плохие жилищные условия. Тогда включение в атомный проект, сопровождаемое допуском к сверхсекретным работам, оформлялось по всем инстанциям и было связано с новыми высокими окладами, новым статусом и предоставлением хороших квартир в Москве.

Получавшие эти элитные квартиры тогда еще не знали, что по практике, введенной НКВД еще с 1943 года, все такие квартиры оборудовались «оперативной техникой прослушивания»[130]. Анализом подслушиваемых разговоров атомщиков занимался, по распоряжению Берии, отдел НКВД «С», которым руководил генерал Павел Судоплатов. Главные проблемы у органов госбезопасности по материалам прослушивания квартир возникали при расшифровках разговоров Льва Ландау, который до конца своих дней не подозревал о том, что каждое его слово записывается на пленку. Он нередко называл государственный строй в СССР «фашизмом» и жаловался на то, что он сам низведен до уровня «ученого раба»[131]. Но никаких «утечек» секретной информации не было зафиксировано.

Американский вызов

Новые быстродействующие компьютеры, которые были получены в Лос-Аламосе примерно к середине 1949 года, сразу ускорили работу американских энтузиастов водородной бомбы. Однако Теллера и его сотрудников ожидало глубокое разочарование. Их модель супербомбы, которую уже стали называть классической, оказалась ошибочной. Проведенные расчеты показали, что самопроизвольная реакция в дейтерии может развиваться лишь при давлениях не в сотни тысяч, а в десятки миллионов атмосфер. Имплозия, полученная с помощью обычных фокусированных взрывов, не могла обеспечить таких сжатий. Теллер оказался в тупике. По расчетам, можно было бы уменьшить необходимое давление, если смешивать дейтерий с тритием, еще более тяжелым изотопом водорода. Но тритий, в отличие от дейтерия, не встречается в природе. Это радиоактивный изотоп с периодом полураспада около двенадцати лет. Его можно было бы получать в особых реакторах, но этот процесс слишком дорогой и медленный. Группа Зельдовича, которая шла вслед за Теллером по этому же пути, также оказалась в тупике. Она тоже обнаружила, что лишь очень большое количество трития в смеси с дейтерием может обеспечить самоподдерживающуюся термоядерную реакцию. Но тритиевая бомба была слишком дорогой и непрактичной.

Эти неудачи создали благоприятные условия для того, чтобы прекратить проект водородной бомбы и ограничиться достаточно мощным потенциалом атомных бомб. США все еще имели атомную монополию и к лету 1949 года накопили арсенал в 300 атомных бомб, что, по расчетам военных, было достаточно для разрушения около ста советских городов и промышленных центров и вывода из строя от 30 до 40 % всей экономической инфраструктуры СССР. Но, по заключению американских стратегов, этого атомного арсенала было недостаточно, чтобы нанести Советскому Союзу в случае войны решительное поражение. Руководство США приняло решение об увеличении атомного арсенала до 1 ООО бомб к 1953 году.

Успешное испытание первой советской атомной бомбы, о котором в США стало известно только в середине сентября 1949 года, поставило американское правительство перед дилеммой. С одной стороны, можно было остановить гонку атомных вооружений и начать переговоры с СССР. С другой стороны, можно было, напротив, форсировать создание нового сверхоружия — водородной бомбы. Международная обстановка благоприятствовала миролюбивому курсу. Берлинский кризис закончился в мае 1949 года в пользу Запада. Сталин прекратил блокаду Западного Берлина в мае 1949 года, не добившись своих требований. Закончилась и гражданская война в Китае. Провозглашение 1 октября 1949 года Китайской Народной Республики было стратегическим поражением США в Азии. Но конфликт все же закончился, и война прекратилась. Нужны были новые инициативы по созданию стабильности, а не гонки вооружений.

В США были созданы несколько комитетов и комиссий для того, чтобы выработать новую стратегию. В результате этой работы стало преобладать мнение о том, что появление у СССР атомного оружия и победа коммунистов в Китае создают угрозу интересам США. 31 января 1950 года президент Трумэн сделал публичное заявление о том, что он дал директиву Комиссии по атомной энергии «разрабатывать все виды атомного оружия, включая так называемую водородную бомбу, или супербомбу»[132]. На следующий день это решение Трумэна комментировалось на первых страницах американских газет, причем в основном положительно.

Принимая это решение и тем более объявляя о нем публично, Трумэн был уверен, что научная разработка в этой области происходит успешно. Решение Трумэна означало, что вся работа будет направлена в сторону практической реализации и что проект создания водородной бомбы получит необходимую финансовую и организационную поддержку.

Решение Трумэна было триумфом и трагедией для Теллера. Без Теллера к этому времени не было бы даже и самой идеи супербомбы. Никто в ней просто не нуждался. Весь проект был продуктом мегаломании одного человека. Теперь Теллер добился принятия своего плана. Но его трагедия состояла в том, что не было доказательств самой возможности создания супербомбы. Через несколько месяцев после заявления Трумэна расчеты на суперкомпьютере показали, что не только давление, но и температура в атомной бомбе не достигает того уровня, при котором может начаться цепная реакция синтеза в дейтерии. Для начала реакции годился только тритий, изотоп водорода с двумя нейтронами в ядре, что делало эти ядра менее устойчивыми. Но получение одного килограмма трития (по расчетам, сделанным в Лос-Аламосе) по затратам энергии и финансов было равноценно получению 70 килограммов плутония, то есть производству 10–12 обычных атомных бомб. При этом один килограмм трития еще не обеспечивал начала цепной реакции в цилиндре с дейтерием.

По свидетельству историков американской ядерной программы, Эдвард Теллер был в отчаянии. По его инициативе была начата наиболее дорогая в истории США новая военная программа, и в то же время все идеи, положенные в ее основу, оказались неверными. В течение четырнадцати месяцев после заявления Трумэна в лаборатории в Лос-Аламосе и в некоторых других атомных центрах изучались альтернативные решения, но нужной идеи не было найдено. Единственным утешением для Теллера и его коллег было то, что если и Советский Союз пошел по тому же пути на основании разведывательной информации о проектах, обсуждавшихся на семинаре в Лос-Аламосе в 1946 году (Клаус Фукс, участник этого семинара, был арестован в Англии в январе 1950 года), то советские ученые также затратят огромные усилия впустую. В этом отношении, однако, Теллер ошибался. В СССР после заявления Трумэна 31 января 1950 года проекты по водородной бомбе также были переведены из стадии теоретического изучения возможностей в стадию практической реализации. Но все работы пошли не в направлении идей Теллера, так как проверявший их Зельдович прекратил работу по этой модели раньше, чем сам Теллер.

Уже с конца 1949 года все усилия советских физиков, занятых в программе водородной бомбы, были сосредоточены на реализации модели водородной бомбы Сахарова — Гинзбурга. Американцы хотели создать водородную бомбу в тысячу раз более мощную, чем обычная атомная. Модель водородной бомбы Сахарова — Гинзбурга имела некоторые ограничения. Расчеты показывали ее полную реальность. Процессы атомного распада плутония и атомного синтеза дейтерия происходили не в две стадии, а одновременно. Водородный компонент бомбы не мог увеличиваться свыше определенного лимита, что ограничивало мощность взрыва. Эта мощность могла быть лишь в 20–40 раз выше мощности обычной плутониевой бомбы, и это было, конечно, разочарованием. Цена разрушительного потенциала этого варианта водородной бомбы не была ниже, чем у атомной бомбы улучшенной конструкции. Поэтому эта бомба после испытаний не пошла в дальнейшую разработку и в серийное производство. Но ее успешное испытание в августе 1953 года имело все же огромный моральный и политический эффект.

Водородная бомба Сахарова

Эдвард Теллер как теоретический первооткрыватель водородной бомбы значительно переоценивал собственный научный потенциал. Он не был физиком широкого кругозора, с опытом работ в нескольких областях. Но он обладал талантом лоббирования политиков. Он был, кроме того, крайним реакционером и фанатичным антикоммунистом. Теллер дискредитировал себя среди американских физиков выступлениями и обвинениями против Роберта Оппенгеймера, бывшего руководителя Манхэттенского проекта, «отца» атомной бомбы, на особом «политическом» суде, на котором Оппенгеймер обвинялся в нелояльности. В результате суда, получившего мировую огласку, Оппенгеймер был лишен допуска к секретным работам. Оппенгеймер был противником создания водородной бомбы. Теллер сумел убедить американскую администрацию в том, что советские физики, если и смогут создать атомную бомбу, хотя и не скоро, никогда не смогут создать водородную бомбу. Он был убежден, что физические принципы термоядерного оружия настолько сложны и математические вычисления, необходимые для создания рабочей конструкции, настолько грандиозны по объему, что их реализация возможна только в США. Доклады, которые поступали к Трумэну от других экспертов и комиссий, также информировали о крайне ограниченных возможностях Советского Союза в создании термоядерного оружия. Они не были столь скептичны в отношении способностей советских физиков, но были единодушны в заключениях об отсутствии в СССР индустриально-сырьевой базы, необходимой для создания атомной промышленности. По заключению американских экспертов, главным фактором, ограничивающим возможности СССР, является отсутствие урана и урановой промышленности. Отмечалось и отсутствие хороших компьютеров.

Огромное самомнение Теллера не имело никаких реальных оснований. Очень многие советские физики, даже молодые, были намного выше его и по таланту, и по общему научному кругозору. Игорь Тамм, наиболее крупный советский физик-теоретик, имел более широкий, чем Теллер, опыт исследований, захватывавший не только ядерную физику, но и термодинамику, квантовую механику, физическую оптику и другие. Значительно превосходил Теллера по своему таланту и Лев Ландау.

Молодой Яков Зельдович обладал более глубоким математическим умом и большим кругозором, нежели Теллер. Именно поэтому он и без сверхкомпьютеров раньше, чем сам Теллер, убедился в бесперспективности классической модели водородной бомбы. По свидетельству Сахарова, Тамм уже в 1948 году, когда его отдел был включен в разработку проблемы, относился к модели Теллера крайне скептически и ориентировал свою группу на попытки найти новые решения.

Сахаров и Гинзбург очень быстро, к концу 1948 года, разработали новую идею водородной бомбы, которая сразу была признана полностью обоснованной и осуществимой. В этой модели, которая подробно никогда не раскрывалась, продолжая оставаться засекреченной, проблема давления была решена расположением дейтерия не в цилиндре, а послойно в самом плутониевом заряде (отсюда происходило и кодовое название «слойка» при обсуждении модели между физиками). Атомный взрыв обеспечивал температуру и давление для начала термоядерной реакции. Вместо слишком дорогого и искусственно получаемого трития Гинзбург предложил использование легкого изотопа лития, природного элемента. Литий, самый легкий из твердых элементов земной коры, вполне доступен. Даже при необходимости отделения лития-6 от других изотопов производство лития-6 было в тысячи раз дешевле производства трития. Выделение лития-6, составляющего 7,4 % в природном литии, намного проще, чем выделение дейтерия из природного водорода. Литий, кроме того, можно было использовать не в смеси, а в соединении с дейтерием — как дейтерид лития. Ядро лития-6, поглощая при атомном взрыве один нейтрон, распадается на ядро трития и ядро гелия-4. При этом выделяется больше энергии, чем при слиянии двух ядер дейтерия, но меньше, чем при слиянии ядер дейтерия и трития. Реакция идет по формуле:

6Li + n = 3N+4He + 4,6 МэВ

Образующийся при реакции тритий в свою очередь вступает в реакцию с дейтерием.

Недостаток этой модели состоял в том, что масса материала для термоядерного взрыва должна была быть пропорциональной массе входившего в заряд плутония. Легкий и тяжелый элементы располагались послойно. Размеры заряда нельзя поэтому было увеличивать только за счет дейтерия. Преимущество состояло в том, что размеры такой бомбы были небольшими и можно было проводить испытание именно бомбы, а не промежуточных, более крупных систем. Этот проект был одобрен Спецкомитетом по атомной энергии уже в 1949 году. Одновременно было принято и решение о создании для группы Тамма специального отдела на том объекте в Горьковской области, которым руководил Юлий Харитон.

В то время, когда Тамм и Сахаров впервые прилетели на объект летом 1949 года, здесь шли последние приготовления к испытанию первой советской атомной плутониевой бомбы. После успешного испытания этой бомбы 29 августа 1949 года всем основным сотрудникам предоставили первый за несколько лет отпуск. После возвращения главных членов Спецкомитета и Технического Совета из отпуска на особом черноморском курорте, который тоже был в системе атомного управления (физики и в море плавали в сопровождении телохранителей), состоялись важные решения о судьбе водородной бомбы. Объект КБ-11 предполагалось сильно расширить. Он получил новое название: Арзамас-16.

Именно здесь теперь предполагалось создавать и производить военные варианты атомных бомб. Здесь также планировалась и разработка двух вариантов водородной бомбы: сахаровского и модифицированного теллеровского. Зельдович уже работал на объекте больше двух лет. С 1950 года сюда должна была переехать на постоянную работу и вся группа Тамма. Предстояло обширное новое строительство и превращение Арзамаса-16 в закрытый атомград. Для нового научного пополнения объекта стали проектировать удобные коттеджи. Молодым ученым предстояло работать здесь много лет. С атомных объектов никто не мог увольняться просто «по собственному желанию».

Арзамас-16

После двух командировок в Арзамас-16 в 1949 году группе Тамма предстояло полностью перебазироваться туда в 1950 году для проведения уже не только теоретических исследований, но и для осуществления конструктивных решений. Возникла потребность и в новых сложных производствах: постройке особого реактора для производства трития, а также завода по выделению легкого изотопа лития из природного лития. Технология производства дейтерия уже была разработана в ИФП под руководством Анатолия Александрова. Но для больших количеств дейтерия было необходимо строительство особого предприятия. Возникало множество других проблем, так как материалы, из которых создавалась конструкция водородной бомбы, отличались от тех, из которых монтировались атомные.

Решение об отправке группы Тамма в Арзамас-16 оформлялось как Постановление Совета Министров и подписывалось Сталиным. Но, несмотря на столь авторитетную подпись, наиболее важный сотрудник группы, Виталий Гинзбург, заместитель Тамма по теоретическому отделу и один из соавторов всего проекта «слойки», не получил от органов госбезопасности разрешения на выезд в столь секретный объект. Гинзбург был старше и опытнее Сахарова. В отличие от беспартийного Сахарова, Гинзбург был членом ВКП(б). Однако жена Гинзбурга, Нина, в это время находилась в политической ссылке. В 1945 году, когда она была студенткой Московского университета, ее арестовали вместе с группой студентов по обвинению в «контрреволюционной деятельности». После 9 месяцев тюрьмы ее отправили в ссылку. Она смогла вернуться в Москву только в 1953 году, после смерти Сталина. Поэтому Гинзбург был признан неблагонадежным. Это избавило его от славы быть вместе с Сахаровым «отцом» первой советской водородной бомбы, но в общем пошло ему на пользу. Он продолжал работать в ФИАНе очень успешно. В 1956 году он был избран действительным членом АН СССР. Тамм и Сахаров, приезжая в Москву, продолжали советоваться с Гинзбургом и иногда поручали ему некоторые расчеты. Недавно были опубликованы две книги Гинзбурга, одна из которых — его научная автобиография[133]. В 2003 году Виталию Гинзбургу была присуждена Нобелевская премия по физике.

Сахаров и другие сотрудники Тамма прилетели в Арзамас-16 в марте 1950 года. Тамм прилетел в апреле с рюкзаком и лыжами, надеясь, очевидно, на прогулки по окрестным лесам. Однако во время первой такой прогулки, как вспоминает Сахаров, они еще не успели дойти до ближайшего леса, как «за нашей спиной раздалось грозное: „Стой, ни с места!“ Мы обернулись и увидели группу солдат, с очень недвусмысленно наведенными на нас автоматами, нас отвели к зданию, около которого ждал грузовик, приказали сесть в кузов на дно, вытянув ноги. Напротив, на скамеечке, сели четверо автоматчиков. Один из них сказал: „При попытке бегства и если подберете ноги — стреляем без предупреждения“»[134].

Столь строгая режимность Арзамаса-16 объяснялась тем, что большую часть всех строителей города составляли заключенные нескольких лагерей. Этот, уже ставший городом объект, как пишет Сахаров в своих воспоминаниях, опубликованных в 1990 году, «представлял собой некий симбиоз из сверхсовременного научно-исследовательского института, опытных заводов и большого лагеря… Руками заключенных строились заводы, испытательные площадки, дороги, жилые дома для сотрудников. Сами же они жили в бараках и ходили на работу в сопровождении овчарок… Ежедневно по утрам мимо наших окон с занавесочками проходили длинные серые колонны людей в ватниках, рядом шли овчарки»[135].

Как Сахаров узнал вскоре после начала своей работы, заключенные, оказавшиеся в Арзамасе-16, даже те, кто был приговорен к небольшим срокам, практически не имели шансов на освобождение. «…У начальства была одна проблема — куда девать освободившихся, которые знают месторасположение объекта, что считалось великой тайной… Начальство разрешало проблему простым и безжалостным, совершенно беззаконным способом — освободившихся ссылали на вечное поселение в Магадан, где они никому ничего не могли рассказать. Таких акций выселения было две или три, одна из них летом 1950 года»[136]. (Такие же ссылки в Магаданскую область практиковались и в Челябинске-40.) О выселении в Магаданскую область заключенных Сахаров узнал через три месяца после своего прибытия на объект совершенно случайно. В это выселение попала расконвоированная заключенная — художница Ширяева, которую Сахаров часто встречал вместе с Зельдовичем. Ширяева, попавшая в лагерь по антисоветской статье, занималась росписью потолков и стен в домах у начальства и в клубе, и общительный Яков Зельдович быстро с ней подружился.

«Однажды, уже летом, Зельдович разбудил меня среди ночи… Я. Б. был сильно взволнован. Он попросил у меня взаймы денег. К счастью, я только что получил зарплату и отдал ему все… Через несколько дней я узнал, что у Ширяевой кончился срок заключения и ее вместе с другими в том же положении вывезли с объекта „на вечное поселение“ в Магадан… Через несколько месяцев Ширяева родила. Я. Б. рассказывал, что в доме, где она рожала, пол на несколько сантиметров был покрыт льдом».

Родившаяся в Магадане девочка, Шура, дочка Зельдовича, выжила. Через 20 лет, в 1970 году, Сахаров встретил ее вместе с отцом в Киеве. Два главных теоретика, от творческого энтузиазма которых зависела в СССР судьба термоядерного оружия и связанная с этим внешняя политика страны, не могли летом 1950 года решить, казалось бы, намного более простую задачу: спасти беременную женщину и друга от полного беззакония и возможной гибели.

Хотя Зельдович, как и Теллер (и даже раньше его), понял невозможность первого варианта «двухступенчатой» водородной бомбы, теоретическая работа над вариантами этой модели продолжалась. Задача состояла в том, чтобы найти такой механизм сжатия дейтерия и трития или дейтерия и лития, который обеспечивал бы не сотни тысяч, а миллионы атмосфер. Возникла идея, что такое давление можно обеспечить сходящимися в одной точке мощными лазерными лучами. В США Теллеру подсказал нужную идею Станислав Улам, талантливый физик, эмигрировавший в США из Польши. Поэтому первая американская водородная бомба получила название «модель Улама — Теллера». Сверхдавление для трития и дейтерия в этой модели достигалось не взрывными волнами химических взрывчатых веществ, а своеобразной имплозией отраженной радиации атомного взрыва. Модель требовала большого количества трития, и для его производства были построены новые реакторы.

Подготовка к испытанию пока еще не бомбы, а специального устройства происходила в большой спешке. В Лос-Аламосе отменили ради этого выходной день в субботу (в СССР суббота тогда еще была обычным рабочим днем). Испытание было произведено 1 ноября 1952 года на небольшом атолле в южной части Тихого океана. Испытание прошло успешно. Атолл был полностью разрушен, и покрытый водой кратер от взрыва превысил милю в диаметре. Измерения показали, что сила взрыва равнялась 10 мегатоннам ТНТ. Это превышало мощность атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму, в тысячу раз. Результаты этого взрыва, объявленные американским правительством, вызвали в остальном мире шок и критику. Было очевидно, что столь фантастически мощная бомба не может быть использована против военных объектов. Она не могла быть оружием войны. Это было оружие геноцида и политического шантажа.

Более скромная по мощности водородная бомба Сахарова готовилась к испытанию без особой спешки. Сталин, получив доклад об испытании американской водородной бомбы в середине ноября, воспринял это как подтверждение своей уверенности в том, что США серьезно готовятся к войне с СССР. В ноябре 1952 года победу на выборах на пост президента США одержал Дуайт Эйзенхауэр. Крайняя спешка Теллера и других создателей американской водородной бомбы провести испытания даже несовершенного устройства весом более 60 тонн за несколько дней до выборов была связана именно с тем, что уже очевидный уход Трумэна из Белого дома создавал неуверенность. Эйзенхауэр мог отменить испытание. Как компетентный генерал он мог усомниться в целесообразности столь сверхмощного оружия.

В начале 1953 года Сталину доложили, что в СССР работы по созданию водородной бомбы, в двадцать раз более мощной, чем атомная, завершаются[137]. Однако до испытания этой бомбы Сталин не дожил. Оно было произведено 12 августа 1953 года. По американской классификации, это советское испытание обозначалось как «Джо-4», в честь «дяди Джо», как в США во время войны называли Сталина.

Эпилог

После успешного испытания первой советской водородной бомбы все главные участники проекта получили длительный отпуск для отдыха. После возвращения с юга на основе секретного решения Президиума Верховного Совета СССР почти все ключевые участники проекта получили щедрые награды. И. Е. Тамм, А. Д. Сахаров, А. А. Александров, Я. Б. Зельдович, Л. Д. Ландау и начальник Арзамаса-16 генерал П. М. Зернов были удостоены звания Героя Социалистического Труда. Молодых ученых экспрессом избирали в Академию наук. Курчатов и Харитон получили звания Героя уже в третий раз. Одновременно с этим званием ученым выдавалась и особая повышенная Сталинская премия, по 500 тысяч рублей каждому. Не забыли и о Виталии Гинзбурге, его наградили орденом Ленина.

После создания и испытания первой советской атомной бомбы в 1949 году звание Героя Социалистического Труда получили и многие работники органов госбезопасности, и начальники лагерей заключенных, прикрепленных к атомным стройкам. В 1953 году, в связи с арестом Берии, им повезло меньше. Генерал-лейтенант Павел Мешик, заместитель Берии, отвечавший за обеспечение режима охраны и секретности всех объектов атомной науки и промышленности и один из организаторов депортации на вечное поселение в Магадан освобождавшихся из лагерей в связи с окончанием срока заключения, был арестован и расстрелян вместе с Берией. Депортированные спецпоселенцы начали возвращаться в центральные области уже после 1955 года. Только из Магаданской области вернулись более 10 тысяч человек. Но им все же не разрешали селиться в больших городах и близко к границам.

После испытания сахаровской «слойки» усилия Сахарова, Зельдовича и многих других были объединены для создания более мощной двухступенчатой водородной бомбы, сходной с той, которую испытывали американцы. Эта задача была очень быстро решена. Испытание этой бомбы было проведено только через два года, 22 ноября 1955 года. Но это не значит, что ее нельзя было взорвать раньше. Просто было решено готовить сразу бомбу, а не «устройство». Ее испытывали, сбрасывая с самолета, а не на земле. Для этого нужна была очень большая модификация атомного полигона в Семипалатинской области и выселение десятков тысяч жителей из прилегающих к полигону районов. Для испытания последующих водородных бомб еще большей мощности был оборудован новый арктический полигон на Новой Земле.

Сталин и атомный ГУЛАГ

Рождение уранового ГУЛАГа

Главное сырье для атомной промышленности, урановая руда, нигде в СССР до 1942 года не добывалась. Начало атомной эры в Советском Союзе можно поэтому датировать 27 ноября 1942 года, когда Государственный Комитет Обороны (ГКО) принял Постановление № 2542 сс («сс» означает «совершенно секретно») «О добыче урана». Месторождение урановой руды в Табошарском районе Таджикистана было известно с начала века. Поэтому именно здесь было решено строить первый урановый комбинат. Выполнение этой работы было возложено на Наркомат цветных металлов, который уже имел свои предприятия в Средней Азии. Один из таких заводов следовало переоборудовать и уже к маю 1943 года довести его производительность до 4 тонн 40-процентного уранового концентрата в год. К концу 1943 года производительность этого завода следовало увеличить в три раза[138]. 30 июля 1943 года, признав отсутствие существенного прогресса в добыче и обогащении урановой руды, ГКО Распоряжением № 3834 сс привлек к решению этой проблемы еще несколько наркоматов и ведомств: Комитет по делам геологии, Наркомат черных металлов, Наркомат машиностроения, Наркомуголь, Нарком-боеприпасов и другие, обязав их обеспечить урановый комбинат в Табошаре необходимым оборудованием и кадрами. Комитету по делам высшей школы вменялось в обязанность направить на постоянную работу на урановый комбинат 18 физиков и химиков и 450 студентов для работы в каникулярный период 1943 года.

Но и это распоряжение ГКО оказалось нереальным. Было прежде всего необходимо строить урановые рудники, добывать руду и транспортировать ее по горным тропам на ишаках и верблюдах на центральную обогатительную фабрику в Ленинабадской области. Студенты в период каникул для такой работы не подходили. Ответственным за урановую проблему был в то время зам. Председателя ГКО В. М. Молотов, и именно в его аппарате готовились проекты всех этих постановлений.

Игорь Курчатов, уже назначенный научным руководителем всех атомных проектов, требовал для начала работ по бомбе 200 тонн металлического чистого урана — 50 тонн для экспериментального реактора и 150 тонн для промышленного. Пока же у него были лишь 700 граммов уранового порошка, сохранившегося с довоенных времен. Возник тот казавшийся неразрешимым тупик, который предвидели руководители атомного проекта США, бравшие под свой контроль все те мировые центры добычи урана — в Бельгийском Конго, в Южной Африке и в Канаде, — которые остались без экспортных возможностей после оккупации Германией большей части Европы.

В Европе уран добывался в Саксонии, в бывшей Чехословакии и во Франции. Месторождения урана были также найдены в Болгарии. В администрации США знали, что в Советском Союзе уран не добывается, и именно это было главным фактором той надежды на атомную монополию, которая была доминирующей после 1943 года. Именно в конце 1943 года и в США, и в Великобритании были получены надежные сведения о том, что урановый проект Германии почти полностью остановился после разрушения союзными бомбардировками заводов по производству тяжелой воды в Норвегии. Германский проект был основан на реакторах, в которых замедлителем нейтронов для поддержания цепной реакции служила тяжелая вода, так как в этом случае требуется значительно меньше урана.

К началу 1944 года было очевидно, что окончание войны в Европе будет достигнуто без применения атомного оружия. Это, однако, не остановило Манхэттенский проект. Обладание атомным оружием стало выполнять для США новые функции.

Через два года после решения ГКО от 27 ноября 1942 года у Советского Союза урана все еще не было. Добровольцев для работы на урановых рудниках в среднеазиатских пустынях не находилось. Во всей системе урановой промышленности СССР к концу 1944 года работали около 500 человек, для которых не существовало ни жилых помещений, ни технической базы.

Геологи к этому времени открыли еще несколько месторождений урана в граничащих с Таджикистаном Узбекской ССР и Киргизской ССР. Но эти месторождения находились на расстоянии от 100 до 450 километров от обогатительной фабрики в Ленинабадской области. Транспортная производительность ишаков, каждый из которых перевозил от 75 до 100 килограммов руды по горным тропам, была невысока. Для одной тонны 40-процентного уранового концентрата следовало доставить на фабрику около двух тысяч тонн урановой руды. Даже в «богатой» урановой руде металлический уран составляет лишь 0,1 %.

Предвидеть пути решения всей проблемы в условиях советской экономики того времени было нетрудно. 8 декабря 1944 года Сталин подписывает Постановление ГКО № 7102 сс, согласно которому все программы по добыче и переработке урана передавались от Наркомата цветных металлов к Наркомату внутренних дел (НКВД) и ставились под контроль Берии. Это решало проблему кадров. Следующим Постановлением ГКО, также подписанным Сталиным 15 мая 1945 года, был создан объединенный Комбинат № 6 по добыче и переработке урановых руд для всего региона Средней Азии. Первым директором этого комбината был назначен полковник НКВД Б. Н. Чирков[139].

Получив в свое распоряжение урановые рудники, руководство НКВД уже в феврале 1945 года приняло решение «О направлении на урановый комбинат спецпереселенцев, крымских татар с Волгостроя, а также квалифицированных рабочих з/к, подобрать специалистов горняков, геологов, химиков, механиков, энергетиков из других лагерей»[140]. К августу 1945 года в распоряжении полковника Чиркова, вскоре ставшего генералом, находились уже 2 295 заключенных, но не «средних з/к», а имеющих опыт горных, рудных, химических и технических работ. Некоторые из них были репатриантами из Германии, имевшими опыт работы на немецких предприятиях. Были и «власовцы». Однако по специальному ходатайству НКВД было принято решение правительства «Об оставлении среди выявленных репатриантов „власовцев“ на строительстве ПГУ в Ленинабаде…»[141]

Перелом в добыче урана был достигнут. К концу 1945 года Комбинат № 6 переработал около 10 тысяч тонн урановой руды и получил 7 тонн уранового концентрата. В 1946 году было переработано 35 тысяч тонн урановой руды. К концу 1947 года Комбинат № 6 состоял из семи урановых обогатительных фабрик, получавших руду из восемнадцати рудников. Было переработано 176 тысяч тонн урановой руды и получено 66 тонн уранового концентрата. Это обеспечивало получение почти 25 тонн металлического урана.

В 1948 году производство уранового концентрата увеличилось вдвое. Но это все же не обеспечивало потребностей промышленного реактора, построенного недалеко от г. Кыштыма. Большая часть урана, который был загружен в этот реактор весной и летом 1948 года, была получена из трофейного урана и из восстановленных урановых рудников Чехословакии и Восточной Германии. Лишь к 1950 году, когда на Ленинабадском комбинате перерабатывалось ежегодно более 600 тысяч тонн урановой руды, решающее значение импорта было снижено. К этому времени на Комбинате № 6 работали 18 тысяч рабочих, из которых 7 210 составляли заключенные[142].

Однако до начала 1953 года почти половина всего урана, загружавшегося в новое поколение реакторов, выплавлялась из урановых концентратов, поступавших из Яхимовских урановых рудников в Чехословакии и из рудников предприятия «Висмут» в Восточной Германии. Эти предприятия до 1952 года находились под контролем и под охраной НКВД-МВД, и главной рабочей силой для добычи урана были немецкие военнопленные и гражданские лица немецкой национальности, интернированные на территории Венгрии и Чехословакии. Возможности использования военнопленных немцев, число которых на этих шахтах доходило до 50 тысяч человек в 1948 году, уменьшились с начала 1950 года в связи с общим решением правительства СССР об освобождении и репатриации немецких военнопленных.

Урановый ГУЛАГ расширяется

В 1950 году урановые рудники Средней Азии производили около 80 % всей урановой руды, добывавшейся на территории СССР. Кроме более 7 тысяч заключенных, требовавших особой охраны, здесь также работали несколько тысяч спецпоселенцев, крымских татар и молдаван. Молдаване, в основном из Бессарабии, имели с 1948 года право вернуться на родину. Однако их незаконно удерживали на Комбинате № 6 «из соображений секретности»[143]. Добыча урана относилась к числу наиболее серьезно охраняемых государственных тайн, и возвращение молдаван в Бессарабию могло вызвать утечку информации. Руководство урановым проектом приняло в 1950 году компромиссное решение, начав переводить рабочих-молдаван из урановых забоев и иных опасных для жизни условий на другие работы в системе Комбината № 6.

В 1946 году сравнительно небольшие урановые месторождения были обнаружены в богатых редкими металлами породах Колымы. Во время войны число заключенных в Магаданской области сокращалось, частично из-за высокой смертности и частично благодаря решению ГКО и командующего Дальневосточной армией генерала И. Р. Апанасенко проводить мобилизацию для службы в Красной Армии и среди заключенных в лагерях Дальнего Востока. В этих лагерях было много военных, захваченных волнами террора 1937–1938 годов. Но в 1946 году исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) Дальнего Востока стали пополняться депортациями националистов из Западной Украины и из Прибалтики.

Урановые рудники начали строить в 1947 году в системе так называемого Берегового лагеря Дальстроя в Магаданской области. «Береговой лагерь» входил в особую группу каторжных лагерей, которая по личной директиве Сталина была создана для «особо опасных» преступников. Их, очевидно, вообще не предполагалось отпускать на свободу. К числу таких «особо опасных» были отнесены члены троцкистских, меньшевистских, эсеровских, анархистских организаций, а также члены националистических, террористических и «других антисоветских групп». В эти «особлагеря» запрещалось отправлять обычных уголовников. Режим в «особлагерях» был очень суровый, но для конспирации или других целей эти лагеря обозначались не просто номерами, а живописными названиями: «Минеральный лагерь МВД», «Горный лагерь», «Озерный лагерь», «Дубравный лагерь», «Камышовый лагерь» и др.[144]. В «Береговом лагере», входившем в эту же каторжную группу, рудники и прииски, разбросанные по огромной территории, получали поэтические и оптимистические названия: «Надежда», «Желанный», «Победа» и т. п.

Колымская урановая руда была намного беднее среднеазиатской. Но, несмотря на значительно меньший объем урановой продукции, масштабы добычи урановой руды были очень велики. Была построена только одна обогатительная фабрика по получению уранового концентрата с помощью центрифугирования.

Процесс обогащения очень прост. Урановую руду измельчают огромными жерновами, превращают в суспензию-пульпу и подвергают центрифугированию. Частицы руды с ураном, самым тяжелым веществом земной коры, оседают быстрее. Процесс повторяют несколько раз и урановый концентрат подвергают сушке. Эта обогатительная фабрика была построена в лагере «Береговой» группы «Бутугы-чаг», где в основном работали украинцы из Западной Украины, которая в 1945–1947 годах активно «зачищалась» от националистов. Всего в «Береговом лагере» в 1951 году находились более 30 тысяч заключенных[145]. Он состоял из нескольких отделений-лагпунктов. В них добывался не только уран. Здесь были также никелевые и кобальтовые рудники, угольные шахты и золотые прииски.

В главе «Сталин и водородная бомба» я писал о практике отправки заключенных из атомграда Арзамас-16 после окончания их сроков на вечное поселение в Магадан. Арзамас-16 в документах Главпромстроя МВД существовал под кодом «Строительство 880». В архивах МВД был недавно найден приказ по МВД от 7 декабря 1948 года № 001441, в котором говорилось: «Всех освобожденных от работы на строительстве 880 заключенных (2 000) направить в особый лагерь № 5»[146]. Особым лагерем № 5 в системе Дальстроя и был «Береговой», или просто «Берлаг».

О практике отправки в Магадан освобождаемых заключенных писал в своих воспоминаниях и Сахаров[147]. Атомный центр в поселке Сарово в 75 километрах от Арзамаса был наиболее засекреченным, так как именно здесь предполагалось осуществлять реальное изготовление атомных бомб для испытаний и в военном вариантах. Строили этот атомград, тогда известный как КБ-11, заключенные. Но в 1948 году, 2 и 31 мая, Президиум Верховного Совета СССР принял указы об амнистии для заключенных с небольшими сроками.

В недавнем описании истории Арзамаса-16 говорится, что «на 30 августа 1948 года из заключения было освобождено 2 292 человека». Большую часть освобожденных хотели оставить в атомграде вольнонаемными рабочими. Разрешить их выезд с территории МВД не могло, это раскрыло бы главную тайну существования и расположения атомного центра. Однако, как свидетельствует тот же очерк по истории центра, «освободившиеся из лагеря не имели запаса одежды, к работе относились плохо… Многие открыто заявляли, что не желают, отбыв срок наказания, снова быть в заключении»[148]. На этом описание судьбы этих 2 292 человек заканчивается. О том, что же с ними стало, автор очерка Л. Голеусова не упоминает.

Только текст приказа по МВД № 001441, обнаруженный в архивах в 1998 году, показывает найденное решение. Два нуля перед номером приказа по существовавшей в НКВД и МВД практике указывали на то, что данный приказ издан на основании резолюции Сталина[149]. В 1951–1953 годах были найдены новые месторождения урановой руды в более доступных местах, в Криворожской области Украины, недалеко от Пятигорска на Северном Кавказе, в Читинской области и вблизи города Шевченко на берегу Каспийского моря. В каждом из этих месторождений разработка руды начиналась с создания лагерей и обширных запретных территорий. Создание ИТЛ на базе урановых рудников продолжалось еще в течение долгого времени после 1953 года. Лишь введение в 1960-е годы взрывных методов добычи урановой руды (вместо забойных) и общие реабилитации и амнистии хрущевского периода сократили эту практику. Но «урановые города» оставались закрытыми до начала 1991 года.

Рождение атомного ГУЛАГа

Атомный ГУЛАГ существенно отличался от уранового по той простой причине, что для постройки атомных реакторов, радиохимических заводов и заводов по разделению изотопов урана и большого числа секретных научных институтов и лабораторий требовались рабочие значительно более высоких квалификаций, чем для добычи урановой руды. Заместитель Курчатова по Лаборатории № 2, а затем и автор первой его биографии профессор Игорь Николаевич Головин в интервью в 1989 году «Московским новостям» по поводу 40-летия испытания первой советской атомной бомбы на вопрос: «Использовался ли при осуществлении атомного проекта труд заключенных?» — ответил вполне откровенно: «В широчайших масштабах! Все стройки, рудники, атомграды, даже наш институт в Москве (тогда Институт атомной энергии им. И. В. Курчатова, теперь Национальный исследовательский центр „Курчатовкий институт“. — Ред.) — на всех этих объектах работали заключенные. Вы видели наш клуб? В том здании была тюрьма, оно было огорожено высокой глухой стеной, на углах — вышки с автоматчиками. Сооружение, в котором был пущен первый атомный реактор (как тогда говорили, котел), соседние здания — все возводилось руками заключенных. А нынешний международный центр ядерных исследований в Дубне! Его первыми строителями тоже были заключенные… На наших стройках их были многие тысячи. Все специалисты это видели и обо всем знали»[150].

Получение природного урана и его металлургическая очистка — это лишь предварительный, наиболее простой этап на пути к атомной бомбе. Вторым этапом, как это было очевидно уже в 1940 году, является разделение природного урана на изотопы-238 и 235, из которых только изотоп-235, составляющий лишь 0,7 % в смеси изотопов природного урана, пригоден для изготовления атомной бомбы. Разрушение ядра урана-235 ударом одного нейтрона приводит к выделению двух, а иногда и трех новых нейтронов, и весь процесс приобретает характер нарастающей цепной реакции взрыва. Но для начала такой реакции нужна определенная критическая масса, так как в небольших количествах урана большая часть выделяющихся при распаде ядра нейтронов улетает в окружающее пространство, не столкнувшись с новыми ядрами.

Конструкция урановой бомбы поэтому сравнительно проста: нужно мгновенно с помощью взрывной волны соединить две или три подкритические массы урана-235, создав одну критическую или суперкритическую, обеспечив в ее центре наличие источника нейтронов — инициатора. Расчеты показывали, что критическая масса урана равна примерно 25–40 килограммам и для выделения этого количества изотопа урана-235 путем газодиффузии фтористых соединений урана, с учетом возможных потерь газов в очень сложной и многоступенчатой системе, необходимо иметь несколько тонн чистого природного урана.

Критическая масса плутония намного ниже. Однако получение плутония является конечным результатом технологически очень сложного и длительного процесса регулируемой реакции распада урана-235 в особых реакторах. Выделяемые при распаде ядер урана-235 нейтроны, «внедряясь» в ядра урана-238, образуют, через промежуточную реакцию появления нептуния-239, ядра плутония-239 с примесью плутония-240. Для промышленного реактора с использованием графита как замедлителя нейтронов требовалось как минимум около 150 тонн природного урана.

Тем не менее Курчатов решил начать атомную программу в СССР с создания плутониевой, а не урановой бомбы. Это казалось более экономным именно в условиях дефицита урана. Выгружаемый из реактора «выгоревший» уран после выделения плутония снижает содержание урана-235 лишь очень незначительно, с 0,71 до 0,69 %. Поэтому и такой регенерированный на радиохимическом заводе уран все еще пригоден как сырье для получения урановых бомб. Завод, который строился уже в Верх-Нейвинске в Свердловской области для получения «бомбового» урана-235, должен был работать на регенерированном, а не на природном уране. Регенерированный уран содержит, однако, много радиоактивных примесей, и это делало работу с ним опаснее, чем операции с природным ураном.

Оба атомных центра, в Верх-Нейвинске (Свердловск-44) и возле Кыштыма (Челябинск-40), начали строить на основании подписанного Сталиным Постановления Совнаркома от 23 марта 1946 года. Хотя инициативы многих решений могли исходить от Курчатова, Ванникова, Берии или других начальников атомной индустрии, была принята практика подписания всех окончательных решений лично Сталиным. Это обеспечивало возможность привлечения к реализации решений многих других министерств и ведомств. Атомные стройки имели тогда в СССР абсолютный приоритет, и это подчеркивалось подписями Сталина даже под казавшимися тривиальными решениями.

Челябинск-40 начал строиться задолго до того, как было накоплено необходимое для его работы количество урана. В промышленной зоне этого центра нужно было построить в подземном варианте реактор мощностью в 100 тысяч киловатт, большой радиохимический завод по выделению плутония и регенерации урана, завод по получению металлического плутония в подкритических полусферах, хранилища отходов с высокой и средней радиоактивностью и множество других вспомогательных производств. Примерно в 10 километрах от промышленной зоны проектировалось построить жилой поселок, рассчитанный в то время на 25–30 тысяч жителей, тепловую электростанцию и другие объекты. Лагеря для заключенных и казармы для военных строителей проектировались почти рядом с промышленной зоной. Заключенные и военные строители вместе с охранно-конвойными войсками МВД прибывали в этот район первыми. В системе МВД Челябинск-40 имел кодовое название «Строительство № 859», а реактор и радиохимический завод, строившиеся одновременно, обозначались как «Комбинат № 817».

Ближайшие резервы заключенных и спецпереселенцев находились в промышленных районах Челябинска. Именно отсюда по распоряжению Берии были переведены в район Кыштыма первые 10 тысяч заключенных в июле 1946 года[151].

В октябре 1946 года лагерь заключенных Челябинска-40 получил собственный статус. К концу 1947 года в нем находилось уже 20 376 заключенных, которыми командовал генерал инженерной службы МВД М. М. Царевский[152]. В 1948 году, в связи с ускорением строительных работ, общее число строителей, заключенных и солдат военно-строительных полков МВД достигло 45 тысяч человек. Начальник лагеря, разделенного на одиннадцать отделений-лагпунктов, Царевский был одновременно назначен и начальником всего строительства промышленного комплекса.

Принципиальной разницы между заключенными и военными строителями не было. И те и другие управлялись из одного главка МВД — Главпромстроя. Оба контингента формировались в основном из числа бывших советских военнопленных и репатриантов-остарбайтеров, имевших опыт горных и строительных работ в германском плену. Один из участников строительства комбината № 817, Анатолий Вышемирский, свидетельствовал через 40 лет: «Я служил в армии в г. Свердловске в учебном танковом полку… В 1946 году из числа курсантов был сформирован батальон и отправлен под город Кыштым Челябинской области. В основном это были те, кто во время войны находились на оккупированной территории. Были среди них и участники войны. Если сказать точнее, то все мы были люди, так сказать, второго сорта, потому что на нас лежало несмываемое пятно немецкой оккупации… Под Кыштымом, куда мы прибыли, уже находились прибывшие ранее военно-строительные батальоны из бывших военнопленных, которых не распустили по домам после освобождения из плена. Многие из них были уже немолодые, были участники боев на Хасане, Халхин-Голе, финской кампании и даже Гражданской войны. Всех их роднило одно — они прошли все круги фашистского ада. В этом и была вся их вина… было там много и заключенных… Но и наши условия мало чем отличались от лагерных. Да мы и были все как в одном большом лагере»[153].

Эту же картину подтверждает и другой свидетель, Анатолий Семенович Осипов из Калининской области: «13 мая 1946 года нашу воинскую часть (346 ОПАБ) расформировали, а нас, молодых, 1925–1926 годов рождения, отправили эшелоном на Урал на станцию Кыштым… Там сформировали роты и батальоны из многих эшелонов. Все воинские части были зашифрованы. Наш полк получил наименование В/часть 05/08… Мы, воины-строители, были первыми, кто начал рыть огромный котлован под „объект № 1“, под здание неизвестного тогда сооружения. А потом это здание и начинку внутри его строили заключенные… Солдат-фронтовиков, но бывших в плену, сразу рассортировали по признаку: кем, какими войсками был освобожден. Было 4 категории: освобожденные американцами, англичанами, советскими войсками и не бывшие в оккупации. Самыми неблагонадежными считались американцы, потом англичане, потом русские и, наконец, „чистые“. Соответственно, и условия в казармах, и питание, и одежда»[154].

Свидетельства заключенных, которые работали на объекте в этот же период, рисуют сходную картину. Цитирую свидетельство И. П. Самохвалова из Коми АССР: «Жил и учился я в г. Челябинске. Из 8-го класса меня арестовали, мне не было еще 16 лет. Судили по ст. 58, п. 10, и дали 5 лет, так наказали за антисоветизм.

Вначале привезли в „колонию смерти“ в г. Карабаш. В конце 1946-го нас привезли в зону Кыштыма… Я попал в лагучасток № 9 на рабочей зоне, где строились объекты А, Б и Ц… Строили корпуса, а в них ставили огромные круглые емкости… Там я и освободился, ну а в сентябре 1949 года нас начали, освободившихся, увольнять, семейных и холостяков в телячие вагоны, оборудованные прожекторами и конвоем, и стали отправлять на этапы… Привезли в порт Находка, там посадили весь эшелон на пароход „Советская Латвия“ и через Охотское в Магадан… Нас распределили по приискам. Я попал км 600 от Сусумана на прииск „Желанный“…»[155]

Другие лагеря атомного ГУЛАГа также формировались в основном в 1946 году. При КБ-11, занявшем территорию вокруг поселка и монастыря в Сарове (местное население было выселено еще во время войны, когда здесь был завод по производству ракетных снарядов для «Катюш»), первый лагерь заключенных был создан в мае 1946 года. Заключенных отбирали из близрасположенных мордовских лагерей. Здесь строился атомград, известный впоследствии как Арзамас-16, наиболее засекреченный. К концу 1947 года число заключенных в этом лагере превысило 10 тысяч человек[156].

Верх-Нейвинский атомград (Свердловск-44), строившийся с 1946 года, начал промышленное разделение изотопов урана-235 и 238 лишь после успешного испытания первой советской атомной бомбы в августе 1949 года. К этому времени здесь был создан лагерь на 10 тысяч заключенных. В период активной работы предприятий этого центра в 1950–1951 годах число заключенных превысило 18 тысяч человек[157].

Жертвоприношения

Любой реактор имеет высокую вытяжную трубу для удаления в атмосферу газообразных продуктов ядерного деления. Некоторые из них, такие, как йод-131, удается частично задерживать фильтрами. Но инертные радиоактивные газы криптон-85 и ксенон-133 невозможно фиксировать никакими адсорбентами и до настоящего времени именно потому, что они инертные. Через высокие вентиляционные трубы они просто рассеиваются на большие расстояния и благодаря коротким периодам полураспада не накапливаются в атмосфере.

В Челябинске-40 самую высокую вытяжную трубу, высотой в 151 метр, построили для вентиляции радиохимического завода — через нее в атмосферу выбрасывались аэрозоли и пыль множества других, долгоживущих радионуклидов, включая уран и плутоний. Из этой трубы почти всегда шел желтый от азотной кислоты дым, в которой на первой стадии процесса растворялись выгружаемые из реактора выгоревшие урановые блоки. От этого желтого дыма гибли деревья на много километров вокруг промышленной зоны. На строительстве этой самой высокой тогда в СССР трубы, имевшей диаметр у основания 11 метров и 6 метров наверху, использовали только труд заключенных. Уже цитировавшийся выше участник строительства А. С. Осипов объясняет почему: «Туда посылали только „смертников“, у кого сроки были по десять-пятнадцать лет. Почему „смертники“? Никакой страховки. Амплитуда качания трубы 2–3 метра, и случались срывы оттуда, разбивавшиеся насмерть были каждый день»[158].

Но главные опасности на всех объектах Челябинска-40 были связаны с радиацией. Вредное воздействие радиации в то время сильно недооценивалось, о ее генетическом и канцерогенном действии почти ничего не знали. Долгосрочный эффект радиации также не был известен. Не были известны и симптомы так называемой лучевой болезни. В первые месяцы работы промышленного реактора и радиохимического завода дозиметрический контроль работ практически отсутствовал. «…Никто не знал, какое облучение приняли рабочие и инженеры…»[159] В последующие годы стали применять фотопленочные дозиметры — доза облучения фиксировалась по степени почернения фотопленки. Точность таких дозиметров была невысока, и определение дозы проводилось постфактум, в конце рабочего дня или даже раз в неделю. Фиксировалось только жесткое внешнее гамма-облучение. Респираторы-«лепестки» для защиты легких от радиоактивной пыли появились лишь в 1952 году. Специальное Положение о контроле состояния здоровья работников комбината было введено лишь в 1949 году, после нескольких случаев летального исхода. Еще в 1951 году средние дозы работников радиохимического завода находились на уровне 113 бэр в год (бэр — это биологический эквивалент рентгена). Это в 30 раз выше современных предельно допустимых доз[160].

Переоблучениям подвергались все: и заключенные, и штатные работники, и крупные начальники. По свидетельству одного из первых врачей комбината, А. К. Гуськовой, в музее Челябинска-40 хранится фотопленочная кассета И. В. Курчатова «с дозой одноразового облучения 42 р»[161]. Доза в 100 рентген уже может послужить причиной лучевой болезни.

Загрязненность всей территории вокруг радиохимического комбината была столь высока, что все, даже земляные работы в этой зоне были опасными. По свидетельству Гуськовой, «в 1951 году нам вместе с Г. Д. Байсоголовым довелось лечить в лагерном бараке 13 облучившихся заключенных, в том числе трех с тяжелыми проявлениями острой лучевой болезни, у одного завершившейся смертельным исходом. Эти люди пострадали при прокладке траншеи возле здания радиохимического завода. Основным действующим фактором было внешнее гамма-бета-излучение от загрязненной нуклидами почвы»[162].

В период пуска и первых недель работы реактора было множество небольших аварий и проблем, устранение которых заведомо означало получение смертельных доз облучения[163]. Очень большое число случаев переоблучения персонала происходило и на радиохимическом заводе по выделению плутония. По официальным данным, «за период становления производства плутония на комбинате профессиональное лучевое заболевание диагностировано у 2 089 работников»[164]. Немалое число случаев переоблучения работников этого комбината конкретизируется по их причинам в недавней статье Владислава Ларина[165]. Однако какая-либо статистика относительно радиационных проблем не у штатного персонала, а у заключенных и военных строителей отсутствует. Заключенные не получали индивидуальных дозиметров, и нормативного контроля за суммарными дозами облучения в этом случае просто не было. Также не было дозиметрического контроля среди жителей деревень вдоль реки Теча, в которую сбрасывались жидкие отходы радиохимического производства. Население за пределами огороженной промышленной зоны Челябинска-40 не имело представления о характере его деятельности. Лишь после начала массовых заболеваний лучевой болезнью жителей близлежащих деревень эта проблема обратила на себя внимание. Как констатируют недавние официальные отчеты, «из-за загрязнения реки Теча и прибрежной территории радиационному воздействию подверглись 124 тысячи человек, проживающих в пойме реки на территории Челябинской и Курганской областей. Большие дозы облучения (до 170 бэр) получили 28 тысяч человек. Зарегистрировано 935 случаев заболеваний лучевой болезнью. Отселено около 8 тысяч жителей из 21 населенного пункта»[166].

Это отселение производилось, однако, только в 1955 году. Сверхсекретность объекта, считавшаяся приоритетом в 1948–1953 годах, вела к тому, что все эти десятки тысяч жителей деревень в пойме реки Теча продолжали использовать речную воду для бытовых целей: питья, скота, полива огородов и т. п. Здоровье местного населения приносилось в жертву секретности.

Ликвидаторы первой катастрофы

Первая особенно серьезная авария произошла в Челябинске-40 в январе 1949 года. Это была авария, которая развилась в радиационную катастрофу только в результате решений руководства атомным проектом СССР. Характер этой катастрофы и ее причины оставались засекреченными до 1995 года, но число жертв остается неизвестным и до настоящего времени. Не исключено, что среди ликвидаторов этой аварии жертв было больше, чем среди ликвидаторов чернобыльской аварии.

Первый промышленный реактор, в который было загружено около 150 тонн урана, был введен в «критическое» состояние 8 июня и доведен до проектной мощности в 100 тысяч киловатт 22 июня 1948 года. Реакторы, предназначенные для наработки плутония, проще по конструкции, чем реакторы следующего поколения, создававшиеся для выработки электроэнергии. В энергетических реакторах необходима генерация пара под высоким давлением. В военных реакторах вода нужна лишь для охлаждения урановых блоков. Небольшие цилиндрические урановые блоки, диаметром в 37 мм и высотой 102,5 мм, были покрыты тонкой алюминиевой оболочкой. Они закладывались и алюминиевые трубы-каналы с внутренним диаметром несколько больше 40 мм и высотой около 10 метров. Эти алюминиевые трубы в свою очередь устанавливались в графитовой кладке. Графит служил материалом для замедления нейтронов цепной реакции и выполнял эти функции только в сухом состоянии. Цепная реакция распада урана-235 начиналась при закладке в реактор около 150 тонн природного урана. Перегрев урановых блоков от цепной реакции распада и от накапливающихся в них радионуклидов предотвращался водой, которая циркулировала внутри алюминиевых труб. Таких труб-каналов в первом реакторе было 1 124, и в них было загружено около 40 тысяч урановых блоков. В процессе цепной реакции распада урана-235 замедляемые графитом нейтроны генерируют плутоний-239 из урана-238. В зависимости от режима работы реактора процесс накопления плутония может идти дольше года. По конструкции реактора его «разгрузка» производилась путем выпадения урановых блоков из труб-каналов в находившийся под реактором водоем. После выдержки в воде для распада коротко-живущих нуклидов блоки перевозились на радиохимический завод.

Поведение металлов, в частности алюминия, в условиях высоких температур и мощных нейтронных облучений не было в то время изучено в долгосрочных экспериментах. Поэтому достаточно неожиданным оказалось «намокание» графита из подтекавших алюминиевых труб. В условиях мощного облучения и в постоянном контакте с водой и графитом при повышенной температуре алюминий подвергался сильной коррозии. Через пять месяцев эксплуатации реактора стало очевидным, что работу на нем продолжать нельзя. Это была не локальная, а общая авария. 20 января 1949 года реактор был остановлен. Информация об этом была доведена до Сталина.

У руководства атомным проектом было два выхода из положения: один безопасный, другой — требующий больших человеческих жертв. Безопасное решение было простым. Следовало разгрузить реактор путем аварийного сброса урановых блоков вниз по технологическому тракту в водный бассейн выдержки и затем постепенно отправлять их на радиохимический завод для выделения уже наработанного плутония. При сбросе всех блоков, иногда с применением активного «выталкивания», тонкая алюминиевая оболочка блоков могла повреждаться, и такие блоки уже не годились для вторичной загрузки. Никто не мог точно рассчитать — накоплено ли в урановой загрузке достаточно плутония для изготовления хотя бы одной бомбы. Потери плутония при радиохимической очистке также были неизвестны. Важно было иметь некоторый резерв плутония. Но для второй новой загрузки реактора не было запасов урана. Кроме того, была необходима полная замена всех алюминиевых труб. Новые трубы предполагалось изготовить с мощным анодированным антикоррозийным покрытием на одном из авиационных заводов.

Второе, опасное решение состояло в осторожном извлечении всех урановых блоков особыми присосками через верх труб или вместе с трубами наверх, в центральный операционный зал реактора. После этого нужно было вручную вынимать и отсортировывать неповрежденные блоки для возможного вторичного использования. Графитовую кладку, состоявшую из больших графитовых кирпичей, следовало вручную разобрать, высушить и сложить заново. После получения новых алюминиевых труб с антикоррозийным покрытием реактор можно было снова загружать и выводить на проектную мощность.

Урановые блоки через пять месяцев работы реактора уже обладали колоссальной радиоактивностью, измеряемой миллионами кюри. Здесь уже накопилось большое количество радионуклидов, делавших эти блоки горячими, с температурами выше 100 °C. Главными гамма-излучателями были изотопы цезия, йода, бария и многие другие. Работавший в то время в Челябинске-40 А. К. Круглов признает, что «без переоблучения участников извлечения блоков обойтись было нельзя»[167]. Понимал это и Курчатов. Предстоял выбор: «либо сберечь людей, либо спасти урановую загрузку и сократить потери в наработке плутония… Руководством ПГУ и научным руководителем было принято второе решение»[168]. Это означало совместное решение Л. П. Берии, Б. Г. Ванникова, начальника Первого Главного Управления (ПГУ), его заместителя А. П. Завенягина и И. В. Курчатова. Ванников, Завенягин и Курчатов, находившиеся почти постоянно на объекте, руководили всей работой. Берия получал регулярные доклады и обеспечивал срочное изготовление новых алюминиевых труб через Министерство авиационной промышленности.

Вся работа по извлечению из реактора 39 тысяч урановых блоков — 150 тонн урановой начинки — заняла 34 дня. Каждый блок требовал визуального осмотра. В записанных воспоминаниях Ефима Павловича Славского, бывшего в 1949 году главным инженером аварийного реактора, а в последующем руководившего много лет всей атомной промышленностью СССР, знаменитым «Средмашем», опубликованных частично в 1997 году (через несколько лет после смерти Славского в 1991 году), свидетельствуется: «Решалась задача спасения урановой загрузки (и наработки плутония) самой дорогой ценой — путем неизбежного переоблучения персонала. С этого часа весь мужской персонал объекта, включая тысячи заключенных, проходит через операцию выемки труб, а из них — частично поврежденных блоков; в общей сложности было извлечено и вручную переработано 39 тысяч урановых блоков».

Курчатов принял в этой операции личное участие, так как только он в то время знал, по каким признакам нужно было проводить дефектацию блоков. Только у него был опыт работы с экспериментальным реактором в Лаборатории № 2 в Москве. Славский свидетельствует: «Никакие слова не могли в тот момент заменить силу личного примера. И Курчатов первым шагнул в ядерное пекло, в полностью загазованный радионуклидами центральный зал аварийного реактора. Возглавил операцию разгрузки поврежденных каналов и дефектацию выгружаемых урановых блоков путем личного поштучного их осмотра. Об опасности тогда никто не думал: мы просто ничего не знали, а Игорь Васильевич знал, но не отступил перед грозной силой атома… Ликвидация аварии оказалась для него роковой, стала жестокой платой за нашу атомную бомбу… Еще хорошо, что он переборкой блоков занимался не до конца; если бы досидел тогда в зале до финиша — мы бы его тогда и потеряли!»[169]

Из свидетельства Славского остается неясным, сколько времени работал в центральном зале реактора Курчатов, сортируя урановые блоки. Работа шла шестичасовыми сменами круглосуточно. Дозиметрические условия в разных частях центрального зала, находящегося над реактором, не сообщаются, возможно, что их вообще не измеряли, во всяком случае, регулярно. Я думаю, что Курчатов участвовал в этой работе не более двух-трех смен. Слишком велика была радиационная опасность. Но, как свидетельствует Славский, эта работа стала для него роковой. Курчатов получил лучевое поражение средней тяжести. Лучевое поражение не обязательно ведет к развитию рака, оно повреждает весь организм и вызывает преждевременное «радиационное» старение. В первые недели после такого сублетального облучения повреждается в основном иммунная система (костный мозг) и функции кишечника. Сколько времени болел Курчатов после своего смелого, скорее даже отчаянного, поступка, сказать трудно. Во всех биографиях Курчатова события начала 1949 года вообще не излагаются. Об авариях промышленного реактора сообщается закодированной фразой: «Не всегда и не все шло гладко, как это вообще бывает в новом деле»[170]. Безусловно, что именно переоблучения, которых было несколько, резко сократили жизнь Курчатова. В 1950-е годы он сильно и быстро физически ослаб, часто болел и умер в 1960 году в возрасте 57 лет.

Генерал МВД Авраамий Завенягин, заместитель Берии, наблюдавший за работой заключенных, которая также шла по сменам, тоже переоблучился и нанес непоправимый ущерб своему здоровью. Он умер в возрасте 55 лет. Больше всего пострадал профессор Борис Александрович Никитин, руководитель пуска радиохимического завода, также принимавший участие в «дефектации» урановых блоков. Дефектные блоки поступали именно в руководимый им сектор объекта. У него развилась более острая форма лучевой болезни, перешедшая в хроническую, от которой он умер в 1952 году в возрасте 46 лет[171].

Известны и другие случаи связанной с переоблучением преждевременной смерти ученых и инженеров, участников ликвидации этой аварии. Правильнее было бы сказать — «участников спасения урановой загрузки». Но как, когда и где болели и умирали те тысячи заключенных, которые также посменно проводили разгрузку поврежденных блоков и разборку 39 тысяч элементов этой 150-тонной загрузки урана от начала и до конца этой пятинедельной непрерывной работы, никто не сообщает. Основную работу по разборке и перезакладке урановых блоков провели, конечно, именно эти люди. Лагерь заключенных в Челябинске-40, известный как ИТЛ Строительства 859, был реорганизован приказом по МВД именно 31 января 1949 года и изменил код. Он получил новое название: ИТЛ Строительства 247. Начальником лагеря оставался М. М. Царевский. Число заключенных в лагере снизилось в течение 1949 года примерно на 3 тысячи человек[172]. Но причины такого уменьшения лагерного населения могли быть разные. Основные строительные работы были закончены.

Особый контингент «освобожденных». Магадан

В главе «Сталин и водородная бомба» я уже писал о свидетельстве Андрея Дмитриевича Сахарова, который в своих «Воспоминаниях» сообщал, что работавших на объекте КБ-11 (Арзамас-16) заключенных, у которых заканчивался срок лишения свободы, не отпускали на волю, а «ссылали на вечное поселение в Магадан и в другие места, где они никому ничего не могли рассказать»[173]. Такая практика существовала и на других атомных стройках. Она распространялась не на весь лагерный контингент. Наиболее квалифицированным строителям предлагали остаться работать на том же объекте, но в качестве вольнонаемных. Перебрасывать рабочих с одного объекта на другой категорически запрещалось — о существовании других объектов было известно лишь высокому научному и административному персоналу атомной промышленности.

11 августа 1948 году Сталин подписал Постановление Совета Министров СССР «О временном специальном режиме содержания для бывших заключенных, оставленных для работы по вольному найму на строительствах заводов №№ 817, 813, 550, 814»[174]. Под этими номерами были в МВД закодированы заводы в Челябинске-40, Верх-Нейвинске (Свердловск-44) и в Арзамасе-16. В отношении военных стройбатов было проще. Совет Министров принял постановление об отсрочке их демобилизации. В этот же период были приняты Постановление Совета Министров СССР и секретный Указ Президиума Верховного Совета СССР «О замене рабочих контингентов на специальных строительствах, осуществляемых МВД СССР»[175]. Практическая реализация этих постановлений обеспечивала прежде всего сохранение секретности объектов. Это очевидно из цитированного выше свидетельства И. П. Самохвалова. В эту же замену попадала и часть военных строителей, особенно из числа бывших военнопленных. Тамара Л., работавшая в Челябинске-40 и вышедшая здесь же замуж за военного строителя, свидетельствует: «Строили солдаты, но какие? В этом пришлось разбираться только тогда, когда кончилось строительство. Пришлось мне с мужем и сыном в возрасте трех месяцев ехать не туда, куда хочешь, а куда повезут. А повезли нас в 1949 году, в августе, в товарняке до Советской Гавани, а дальше на теплоходе „Ногин“ в трюме на общих нарах до Колымы… В Магадане солдатам объявили о демобилизации и заставили заключить договор на 3 года. Привезли нас на прииск „Желанный“, где до нас были заключенные, и поселили в общие бараки-землянки, женщин, мужчин и детей вместе»[176].

И. П. Самохвалов, свидетельство которого приводилось выше, был отправлен в Магадан на месяц позже, через другой порт и другим пароходом. Но оказался на том же прииске «Желанный», как и Тамара Л. с мужем. Это определялось строгим правилом: не смешивать этих «особых» спецпоселенцев из разных атомных объектов. Секреты нужно было локализировать, все было продумано до мелочей. Сергей Михайлович Мельников, старший преподаватель Магаданского филиала Хабаровского государственного технического университета, изучавший судьбу заключенных Дальстроя, в статье, опубликованной в 1995 году, объясняет, что понятие «особый контингент» появилось в официальных документах Министерства внутренних дел СССР в 1949 году. В июле 1949 года был издан приказ МВД СССР № 00708 о лицах особого контингента в системе МВД. В сентябре 1949 года во исполнение названного приказа был издан и приказ начальника Дальстроя.

Первая партия лиц особого контингента в обстановке полной изоляции прибыла на Колыму во второй половине сентября 1949 года на пароходах «Советская Латвия» (2 370 человек) и «Ногин» (2 285 человек), а также в октябре на пароходе «Джурма» (604 человека). Всего в 1949 году, до закрытия навигации, прибыли 5 665 человек.

При определении предприятий, на которые направлялись лица особого контингента, в первую очередь принималось во внимание два обязательных условия: «отдаленность предприятия от других населенных пунктов и расположенность в тупиках дорог, исключающих транзитный проезд через них»[177].

Здесь снова следует повторить, что приказы по МВД, начинавшиеся с двух нулей перед порядковым номером, означали, что они изданы на основании директив или резолюций Сталина. Но эта практика разрабатывалась всем руководством атомного проекта. По архивным документам МВД видно, что проекты решений Совета Министров СССР и указы Президиума Верховного Совета СССР, «легализовавшие» эти акции, издавались на основании докладных записок и проектов, составленных «Ванниковым, Серовым, Первухиным, Завенягиным и Комаровским»[178] и направлявшихся на резолюцию Берии. Уже от Берии они шли к Сталину. Ванников был начальником Первого Главного Управления (ПГУ), ведавшего всеми атомными делами. Серов, Первухин, Завенягин и Комаровский были его заместителями. Вопрос о гарантиях сохранения секретности в связи с окончанием некоторых работ обсуждался на заседании Спецкомитета по атомной проблеме при Правительстве СССР 23 мая 1949 года. Было принято решение о том, что «…для обеспечения сохранения секретности основных строек Первого Главного Управления считать целесообразным вывезти бывших заключенных, солдат-репатриантов и спецпоселенцев в Дальнострой»[179]. На основе этой рекомендации готовились затем постановления правительства и приказы по МВД.

Нельзя исключать и того, что хронически больные люди, терявшие работоспособность (по старости, из-за травм или по другим причинам) в составе спецконтингента подвергались так называемым ликвидациям. Приказов и постановлений, объясняющих подобную практику, в архивах нет, так как практиковавшиеся и до войны и после войны спецликвидации осуществлялись на основе устных директив либо текстов приказов, которые готовились в одном экземпляре и подлежали немедленному уничтожению после исполнения. В составе НКВД, МВД и МГБ имелись особые отделы по ликвидациям.

С. М. Мельников, который изучал архивы магаданского МВД, полностью подтверждает свидетельства Самохвалова и Тамары Л., написанные в 1989 году. «Первая партия лиц особого контингента была направлена в наиболее отдаленные поселки — прииски „Октябрьский“ (расстояние от Магадана 687 км) и „Желанный“ (671 км) Западного горнопромышленного управления (ныне Сусуманский район Магаданской области), прииски „Победа“ (1 042 км) и „Надежда“ (1 175 км) Индигирского горнопромышленного управления (ныне Оймяконский район Якутии), прииск им. М. Расковой (522 км) Тенькинского горнопромышленного управления, Аркагалинская стройплощадка (строительство Аркагалинской ГРЭС, учитывая профессиональный опыт лиц особого контингента, 730 км от Магадана).

Несколько позже, в 1950 году, лица особого контингента направлялись и на другие прииски.

К особому контингенту, как следует из приказа № 00708 и инструктивных указаний к нему, относились лица из числа заключенных, отбывавших наказание на особорежимных стройках МВД. Особорежимными стройками были засекреченные военные объекты, в том числе по производству химического и атомного оружия. Непосредственно в Магадан направлялись бывшие заключенные, работавшие в Челябинске-40, Свердловске-22, Свердловске-44. С этих и некоторых других секретных объектов в целях сохранения их секретности заключенных, у которых заканчивались или уже закончились сроки, направляли в наиболее отдаленные территории, в том числе и в Дальстрой»[180].

По архивам Дальстроя, на 1 января 1952 года в его системе работали по трехгодичным «контрактам» 10 348 человек категории особого контингента. Они находились под охраной и не имели права покидать определенное для работы и проживания место. Сведения о том, что в Магаданской области на разные объекты начали прибывать рабочие атомной промышленности, стали в какой-то форме известны и западным разведкам. Однако они были истолкованы совершенно неверно. На Западе пришли к выводу о том, что в Магаданской области планируется строительство атомной электростанции[181].

После смерти Сталина и ареста Берии эта жестокая практика сохранения секретности не применялась. Возвращение лиц особого контингента началось в 1954–1955 годах. Но их свобода местожительства была ограничена областями Урала, Сибири, Дальнего Востока и некоторыми областями центральной России. Им не разрешалось поселяться в пограничных областях. Они становились под надзор местных отделов КГБ. Им также следовало оформлять подписку о неразглашении сведений об их бывшей работе. Эта подписка была бессрочной. Нарушение подписки означало арест и лишение свободы. Даже те сотрудники или рабочие атомных объектов, которые увольнялись по болезни в 1957–1958 годах и позже, попадали под эти ограничения. Отрывочные воспоминания участников строек стали появляться в прессе лишь после 1991 года. Но до этого времени дожили немногие.

Сибирский атомный ГУЛАГ

В 1949 году, еще до успешного испытания первой советской атомной бомбы, Сталин принял решение о строительстве второй очереди атомных заводов, засекреченных и защищенных от возможных атомных бомбежек лучше, чем те, которые уже функционировали. Наличие параллельной системы создания атомных бомб, включавшей реакторы, радиохимические заводы и центр для изготовления самих бомб, резко увеличивало безопасность страны. Определенная независимость параллельных систем обеспечивала также конкуренцию и технический прогресс. Решение о строительстве новых центров оформляли постановлениями Совета Министров СССР, первое из которых (о строительстве подземного атомного комбината в Красноярском крае) было принято летом 1949 года, после того как специальная экспедиция выбрала подходящую скалу на берегу Енисея, примерно в 80 километрах к северу от Красноярска. Осенью того же года здесь был основан лагерь заключенных для постройки железной дороги к Красноярску. Первый военно-строительный батальон прибыл на пароходе «Мария Ульянова» еще раньше по Енисею. Новый центр был впоследствии назван Красноярск-26.

Здесь глубоко под землей, вернее, в скалах, покрывавших строительную зону почти 400 метрами скальной породы, проектировались несколько реакторов и радиохимический завод по производству плутония. В первое время даже жилые районы строились в горных тоннелях. Впоследствии, с ростом города, их вывели на поверхность. Для промышленных объектов в 300–400 метрах от поверхности горного массива сверлили тоннели и залы. Здесь было извлечено больше породы, чем при строительстве московского метро. Лагерь заключенных, естественно, все время увеличивался. Число заключенных достигло максимума к 1 января 1953 года — 27 314 человек, в том числе 4 030 женщин. Красноярский лагерь, также из группы каторжных, в связи со спецификой горных работ получил в МВД название «Гранитный ИТЛ». Краткая хроника истории Красноярска-26 констатирует, что полное расформирование лагерных отделений было проведено здесь только в 1963 году[182].

Вторым сибирским атомградом, строительство которого также началось в 1949 году, был Томск-7, расположенный всего лишь в 15 километрах от областного центра на берегу реки Томь. Здесь также планировали создание нескольких реакторов для производства плутония, радиохимический завод и завод по разделению изотопов урана-235 и 238. Немного позднее новый завод по разделению изотопов урана-235 и 238 был построен и в Красноярской области, примерно в 50 километрах к востоку от Красноярска-26. Этот комбинат был назван Красноярск-45. Но в этом случае в промышленном варианте был реализован не газодиффузный метод разделения изотопов, с помощью которого была изготовлена в 1951 году первая советская урановая бомба, а метод газового центрифугирования, разработанный впервые в СССР с участием немецких ученых, привезенных в СССР в 1945 году. Для начала работ по строительству Красноярска-45 не нужно было создавать лагерей заключенных, они здесь уже были. Именно наличие рабочего контингента определило выбор строительной площадки. В хронике истории Красноярска-45 начало строительства описано весьма кратко:

«Строительная площадка к этому времени была уже задействована под некий военный объект. Началась спешная передача имеющихся сил — одна рота военных строителей — 200 человек, и несколько лагерей — от Минобороны — руководству стройки… Основной рабочей силой, руками которой был возведен город и все промышленные объекты, были военные строители и заключенные. Контингент был сборный — бытовики, уголовники, политические; политические, все как один, с максимальным сроком — „четвертной“… Расформировали лагеря в 1960 году».

«Четвертной» означал 25 лет лишения свободы — такие сроки после войны получали лишь власовцы, бандеровцы и другие националисты. Между тем, как отмечают авторы очерка, работать с уголовниками «было сущей мукой», «а вот „пятьдесят восьмой“ доверяли, они работали хорошо, и среди них было много профессионалов, в частности, шоферов»[183].

Наука и ГУЛАГ

Первые решения о новых центрах атомной физики смешанного военного и фундаментального характера были приняты в 1949 году. Инициатива в этом случае исходила от самих ученых и была частично связана с необходимостью расширения уже существовавших в Москве институтов, создания разных типов экспериментальных реакторов, ускорителей элементарных частиц, радиохимических лабораторий и т. п. объектов, для которых трудно было найти достаточно места в уже перегруженной научными институтами Москве. Но и в тех случаях, когда инициатива строительства исходила от ученых, непосредственное создание того или иного института начиналось с лагерей заключенных. Это было простое решение, которое даже Академия наук СССР принимала спокойно, ходатайствуя перед МВД о выделении строительных контингентов. Заключенными были построены новые здания Физического института АН СССР (ФИАН), Института геохимии АН СССР, Института биофизики Минздрава СССР и несколько других институтов в Москве и в Ленинграде. Небольшой лагерь заключенных появился в 1949 году на севере Московской области, на берегу Волги, где со строительства мощного ускорителя элементарных частиц, синхрофазотрона, началось развитие научного городка, известного позднее как Дубна. Согласно некоторым теориям, среди трансурановых элементов, которые можно было получать на ускорителях частиц, могли быть такие, из которых можно было бы делать атомные бомбы в несколько раз меньше плутониевой.

Два лагеря заключенных появились в 1949 году в Калужской области, на берегу Протвы, недалеко от Малоярославца. Здесь начали строить новый Физикоэнергетический институт и при нем первую в СССР и в мире небольшую атомную электростанцию. Этот новый центр был назван вначале Малоярославец-10, но впоследствии стал известен как Обнинск, от близлежащего села Обнинское. Физикоэнергетический институт был предназначен для изучения реакторов небольшого размера, работающих на сильно обогащенном изотопом-235 уране. Такие реакторы энергетического типа могли в перспективе применяться для двигателей подводных лодок. Все эти стройки были секретными, но не сверхсекретными. Для них не устанавливалась первая степень секретности, которая означала невозможность для штатных сотрудников увольняться по собственному желанию и депортацию заключенных в отдаленные места после завершения строек. Их могли переводить на другие объекты.

Аппетит приходил во время еды, и число заявок от академий на рабочую силу в МВД уже к 1949 году стало превышать все возможности Главпромстроя МВД. 29 сентября 1949 года президент АН СССР академик С. И. Вавилов направил Берии запрос на выделение заключенных для строительства гаража академии и жилого дома для сотрудников Физического института АН СССР. 17 октября того же года замначальника Главпромстроя МВД Волгин, которому Берия переслал просьбу Вавилова с вопросом о возможностях, ответил Берии докладной о том, что возлагать на Главпромстрой МВД такие задачи нецелесообразно, пусть президиум АН СССР обращается в собственное управление капитального строительства[184].

Эпилог

Хотя открытые к настоящему времени архивы позволяют понять очень многое в еще недавно сверхсекретной истории создания ядерного оружия в СССР, далеко не все пока доступно историкам. Нераскрытых тайн еще очень много. Но если снова ставить вопрос, вокруг которого уже давно идет множество споров, — кому принадлежит приоритет в создании в СССР всех отраслей атомной промышленности в столь необыкновенно короткие сроки: разведчикам, ученым или руководителям страны, организационные способности которых также следует оценить достаточно высоко, — то четкого ответа на него нет и не может быть.

Главную роль в быстроте практического решения всех проблем в форме реакторов, заводов, полигонов и всей инфраструктуры играл, безусловно, ГУЛАГ, уникальный гигантский резерв высокомобильной и, по существу, рабской, но квалифицированной рабочей силы. Но оправдывает ли это существование ГУЛАГа? Конечно, нет! Если бы сталинская политическая и экономическая модель государства могла бы обходиться без ГУЛАГа и других систем принудительного труда, то Советскому Союзу не были бы столь срочно нужны атомные и водородные бомбы. Сталинский террор и сталинский ГУЛАГ сами по себе рождали страх и были угрозой всему остальному миру. В настоящее время, когда политическая система изменилась, России и США приходится прилагать огромные усилия для ликвидации десятков тысяч атомных и водородных зарядов и тратить миллиарды рублей и долларов на безопасное захоронение колоссального количества радиоактивных отходов с гарантией того, что они не выйдут в среду обитания в течение ближайших десяти тысяч лет.

Часть III. Сталин и наука

Сталин и «Краткий курс истории ВКП(б)»

«Библия коммуниста»

Все мировые религии основаны на своих священных писаниях, которые не сразу обрели форму таких книг, как Библия или Коран. Но и все мировые идеологии XIX–XX веков также строились на трудах и проповедях своих основоположников, которые в тоталитарных идеологических движениях и политических структурах порождали и некие новые виды «священного писания». Стране и миру предлагались книги, претендующие на то, чтобы объять и объяснить все и, таким образом, служить фундаментом общественного сознания, регулятором поведения граждан и оправданием той или иной системы власти. Одной из таких книг и была «История ВКП(б). Краткий курс», которая создана под руководством и при решающем участии И. В. Сталина. Это была одна из первых книг по истории, которую я прочел осенью 1938 года в возрасте 13 лет — в газете «Правда». В дальнейшем эта книга, хотя и в разной степени, сопровождала каждого из нас — людей, избравших своей профессией историю и философию, — на протяжении всей жизни.

Марксизм возник и развивался в XIX веке не как тоталитарная секта, основанная на ортодоксии и культе личности, а как новая экономическая и философская концепция и как социально-политическое движение, призванное не только объяснять, но и изменять мир. В этом движении были свои основоположники и авторитеты, свои учителя и ученики, но не было ни монополии, ни диктатуры. И Маркс, и Энгельс претендовали на научность своих концепций, на объективную, а не на абсолютную истину. Они отвергали при этом не только весь современный им мир буржуазных отношений и ценностей, но и все религии. Изучение марксизма начиналось обычно с чтения «Манифеста Коммунистической партии» и завершалось чтением первого тома «Капитала». Эти книги, однако, никем не рассматривались тогда как «священное писание». Основоположники марксизма развивали свои взгляды в ходе полемики, они приветствовали стремление своих учеников и последователей расширять и раздвигать область применения методов и принципов марксизма во всех направлениях. Однако уже тогда в марксизме начала возникать своя ортодоксия, а многие марксисты стали проявлять недопустимую в науке нетерпимость и враждебность к оппонентам и «оппортунистам», превращая марксизм из открытой в замкнутую систему взглядов, в вероучение.

В. И. Ленин также не рассматривал свои книги, статьи и выступления как непререкаемые догмы, он жил и работал в условиях острой политической борьбы и идеологической полемики, и его собственные взгляды изменялись в ходе этой борьбы и той революционной политической практики, которая стала главным делом его жизни. У Ленина не было никогда такой книги или статьи, которую можно было бы назвать главной. Да, конечно, ленинизм был продолжением и развитием марксизма в условиях, сложившихся в мире в первые двадцать лет XX века. Но Ленин был не единственным претендентом на наследие Маркса и Энгельса даже в России. Свои претензии на российскую версию марксизма предлагали тогда как Г. Плеханов, так и Л. Мартов. Как идеологическая концепция и как политическое движение ленинизм и большевизм занимали в то время место на крайнем левом фланге мировой социал-демократии. Ленин выступал в российском революционном движении как яростный радикал, но он не ставил своей задачей создание тоталитарной доктрины и тоталитарной партии. При всей нетерпимости к «ревизионизму» и приверженности к жесткой партийной дисциплине Ленин допускал среди верхушки большевиков теоретические дискуссии и политическую полемику в определенных рамках. Ленинизм не был даже в начале 1920-х годов тем застывшим идеологическим монолитом, каким стал позднее созданный Сталиным «марксизм-ленинизм», для которого именно «Краткий курс» и должен был служить «священным писанием». Эта книга сразу же после издания получила официальное наименование «энциклопедии основных знаний в области марксизма-ленинизма». Однако в неофициальных беседах, чаще всего с оттенком восхищения, но иногда и с долей иронии, «Краткий курс» называли «библией коммунизма». Эта книга на самом деле играла в течение 15 лет в СССР роль Библии, то есть книги, которую должны были знать все приверженцы социализма и коммунизма и в которой нельзя было поставить под сомнение ни одного положения — без риска для жизни.

Из истории марксизма-ленинизма

Смерть Ленина поставила всех большевиков и приверженцев ленинизма в других странах в крайне трудное положение. Успех революции в России возбудил повсюду большие надежды и вызвал огромное внимание к фигуре и взглядам вождя этой революции. Однако Ленин никогда не делал попыток изложить свои доктрины в какой-либо систематизированной и сжатой форме, наподобие «Манифеста», или, напротив, развернуть их в форме нового «Капитала». Более того, ни у Ленина, ни у Маркса и Энгельса никогда не было ясной и определенной концепции социализма как новой социально-экономической формации. Маркс и Энгельс не раз заявляли, что их главной задачей было обоснование исторической ограниченности капитализма и неизбежности его преобразования в более справедливое общество, в социализм.

Но в XIX веке социализм существовал только как идея, как образ, а не как реальность, которую можно было бы изучать подобно изучению феодализма или капитализма. Да, конечно, в трудах классиков марксизма можно было найти сто или даже двести признаков того общественно-политического и экономического строя, который они называли социализмом. Это ликвидация частной собственности, эксплуатации человека человеком, планирование и централизация общественного производства, равенство мужчины и женщины, ликвидация противоположности между городом и деревней, между умственным и физическим трудом, отмена государственного принуждения, свободный труд, справедливое разделение по труду и т. д. и т. п. Но все это были главным образом предположения, даже мечты, а не строгие истины, основанные на опыте и анализе.

В отличие от некоторых своих учеников и последователей, которые пытались в деталях изобразить будущее социалистическое общество, Маркс и Энгельс не стремились детализировать свои представления о социализме и даже о диктатуре пролетариата говорили далеко не с той категоричностью, какую им пытались приписывать позднее. Именно в отказе от каких-то картинок будущего общества было, по мнению основоположников марксизма, главное различие между научным социализмом и социализмом утопическим. Энгельс не раз говорил, что для него и Маркса социализм был в первую очередь «социалистической критикой капиталистического способа производства». Имелись, конечно, отдельные гипотезы, но в целом Маркс имел полное основание заявить, что он никогда «не возводил социалистической системы»[185].

Но и Ленин, разделяя социалистические идеи Маркса и Энгельса, вполне осознавал их абстрактный характер. До начала 1917 года Ленин, как и другие социал-демократы в России, был убежден, что вводить социализм в России «было бы величайшей нелепостью», что его надо только «проповедовать», ибо социализм «непосредственно, сразу, без переходных мер, в России неосуществим»[186].

Но и в феврале 1918 года, когда большевики уже находились во главе Советского государства, Ленин на VII Чрезвычайном съезде партии говорил: «Дать характеристику социализма мы не можем; каков социализм будет, когда достигнет готовых форм, — мы этого не знаем, мы этого сказать не можем… Потому что нет еще для характеристики социализма материалов. Кирпичи еще не созданы, из которых социализм сложится»[187].

Следуя Марксу, Ленин называл тогда только несколько самых общих целей и признаков социализма: общественное благосостояние, более высокая, чем при капитализме, производительность труда, преобладание крупного и научно организованного производства, которое нуждается в государственном планировании и в предельной централизации. Товарно-денежные отношения, наемный труд, эксплуатация и рынок несовместимы с социализмом. «Раз остается обмен, — писал Ленин, — о социализме смешно и говорить»[188]. В Британии социализм когда-то, может быть, и мог стать реальностью в результате мирной эволюции, но в России и современной Европе победа социализма может прийти только в результате революции и диктатуры пролетариата.

Реальность 1918–1920 годов оказалась много сложнее и драматичнее, чем ожидали большевики со своим не слишком богатым набором идей и проектов.

Одержав победу в Гражданской войне, они оказались перед лицом всеобъемлющего политического, социального и экономического кризиса, развитие которого удалось остановить только на путях нэпа. Однако предложения Ленина о введении новой экономической политики «всерьез и надолго» были только началом его исканий в области теории и практики социализма. В 1921–1922 годах Ленин был полон сомнений и тревог, он умер в январе 1924 года, оставив своим преемникам и последователям гораздо больше вопросов, чем ответов.

После смерти Ленина теоретическая работа в области марксизма и научного социализма не прекратилась, однако в условиях нашей страны она сочеталась с острым политическим соперничеством, с борьбой за власть. Основная работа происходила тогда в трех направлениях. Необходимо было осуществить какую-то систематизацию взглядов Ленина, понятно и сжато изложив некие «Основы ленинизма». Необходимо было найти формулы и направления, которые могли бы соединить марксизм и ленинизм в одну теоретическую концепцию. Но самая трудная проблема состояла в решении таких задач, которые вырастали из реальной жизни и которые не возникали в прошлом ни перед Марксом и Энгельсом, ни перед Лениным. Авторитет этих вождей был безграничен, но кто мог занять теперь их место и повести партию и страну дальше к светлым вершинам социализма?

Многим казалось, что новым вождем партии мог бы стать Троцкий. Он написал в 1924 году несколько статей о Ленине и ленинизме и первым из членов Политбюро начал публиковать собственное собрание сочинений. Однако Троцкий пугал других лидеров партии своей амбициозностью, он слишком часто прибегал к административным методам, даже к насилию, а его высокомерие и даже заносчивость увеличивали число его врагов и создавали угрозу раскола партий. Но главное, Троцкий стал большевиком только в 1917 году и теперь старался превзойти всех в своем радикализме. Немалые претензии были и у Г. Зиновьева, который написал и опубликовал книгу «Ленинизм» и программную статью «Философия эпохи». Брошюру «Ленин и партия» опубликовал также Л. Каменев, который в 1923–1924 годах председательствовал на заседаниях как Совнаркома, так и Политбюро.

Наиболее активен был Н. Бухарин со своими работами «Ленин как марксист» и «Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз». Сталин держался скромнее других и поддерживал теоретические претензии Н. Бухарина. Однако и Сталин прочитал в 1924 году в Свердловском университете (в Москве) ряд лекций, которые были затем опубликованы «Правдой» под общим заголовком «Об основах ленинизма». Дополнив эту работу рядом статей и полемических очерков, Сталин издал сборник под заголовком «Вопросы ленинизма». Именно эта книга, пополняемая каждый год новыми материалами, стала с конца 1920-х годов главным пособием для всех, кто преподавал в вузах курс «Основ ленинизма». Однако Сталин не был тогда ни монополистом в области марксизма и ленинизма, ни диктатором. Так, например, в Ленинграде в партийных кружках предпочитали вести занятия по книге Г. Сафарова «Основы ленинизма», которая только в 1924 году выдержала здесь три издания.

1925–1929 годы были в истории нашей страны не только временем быстрого экономического подъема на основе нэпа, но и годами быстрого развития почти всех областей образования, науки и культуры. В эти годы в СССР были изданы сотни книг по истории социализма и коммунизма, Гражданской войны, по национальным проблемам, по истории революций и по истории ВКП(б). Большую полемическую литературу по проблемам марксизма, ленинизма и истории партии породила и внутрипартийная борьба.

Больше многих других работал в этой области Емельян Ярославский, профессиональный партийный работник и пропагандист, член редколлегий газеты «Правда» и журнала «Большевик», староста Всесоюзного общества ссыльных и политкаторжан и член дирекции Института Ленина. Еще в 1926–1929 годах под редакцией Ярославского вышел в свет четырехтомник по истории ВКП(б). В 1930 году сам Ярославский написал и издал «Краткую историю ВКП(б)». Ярославский был знаком со Сталиным еще со времен Таммерфорсской конференции и V съезда РСДРП в Лондоне. Однако он не входил в состав высшего партийного руководства, выступал главным образом как пропагандист, публицист и историк и был известен как редактор журналов «Безбожник» и «Историк-марксист».

Работы самого Сталина не казались в те годы чем-то особенно выдающимся. Культа Сталина еще не было ни в стране, ни в партии. Положение дел начало меняться только после поражения различного рода «левых» и «правых» оппозиций, когда решающая власть в стране и партии оказалась в руках Сталина. В самом конце 1920-х годов, а также в начале 1930-х вместе с политикой принудительной коллективизации, ликвидации кулачества и индустриализации начали проводиться первые массовые репрессии против «буржуазных» специалистов, против «националистов» и «троцкистов». Все эти политические кампании и репрессии привели к заметному ужесточению режима в стране и в партии, а также к регрессу во всех гуманитарных науках, включая и все отрасли исторического знания.

Новый классик марксизма-ленинизма

В № 6 журнала «Пролетарская революция» за 1931 год было опубликовано письмо Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма», крайне грубое и даже угрожающее по форме и далеко не бесспорное по содержанию. Основной удар был направлен против «троцкистской контрабанды» в истории ВКП(б). Досталось, однако, и Емельяну Ярославскому, который, по утверждению Сталина, не избежал «ряда ошибок принципиального и исторического характера». Письмо Сталина вызвало новую волну репрессий среди историков-марксистов, многие из которых были сняты с работы и исключены из партии. Некоторые из историков были высланы из Москвы в провинцию.

На протяжении 1931 и 1932 годов Сталин взял под свой личный контроль ситуацию и дискуссии в марксистской философии, в политэкономии, а потом почти во всех гуманитарных науках. Советская историческая наука и в 1920-е годы не была образцом объективности и свободы творчества. Однако в начале 1930-х годов здесь начал проводиться жестко направляемый сверху процесс самой грубой фальсификации и непомерного возвеличивания Сталина, переходящего в культ личности. История становилась частью идеологии, а идеология, которая официально именовалась теперь «марксизмом-ленинизмом», начинала превращаться в светскую форму религиозного сознания, основанного на поклонении вождю. Именно в эти годы появилась формула «учение Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина», а также формула «Сталин — это Ленин сегодня». Сталин был провозглашен новым классиком марксизма-ленинизма, главным по влиянию и авторитету, ибо он стоял во главе мощного государственного и партийного аппарата и направлял работу большой и безжалостной системы карательных органов.

Вмешательство Сталина в работу философов, историков и экономистов происходило в начале и в середине 1930-х годов, как правило, не путем открытых выступлений в печати или на съездах и конференциях ВКП(б). Сталин предпочитал косвенные методы влияния — через аппарат ЦК, через своих секретарей и помощников, посредством писем и телефонных звонков. Иногда он вызывал для личной беседы или на заседание Политбюро директоров или партийных руководителей тех или иных научных институтов, редакторов газет и журналов. Среди посетителей кремлевского кабинета И. В. Сталина можно было встретить и известных тогда специалистов по истории ВКП(б). Так, например, H. Н. Попов, автор популярного тогда «Очерка истории ВКП(б)», вызывался в кабинет к Сталину в 1932 году четыре раза. В. Г. Кнорина, который был не только автором книг и брошюр по истории ВКП(б), но и ответственным работником ЦК, Сталин приглашал к себе в 1932–1935 гг. восемь раз. Ем. Ярославский был на приеме у Сталина в 1932–1933 гг. также восемь раз, но потом в течение нескольких лет Сталин изредка отвечал на письма Ярославского, отказывая ему в приеме. Чаще других посещал Сталина А. С. Бубнов, однако он был не только автором книг по истории ВКП(б), но и наркомом просвещения РСФСР[189].

В Советском Союзе в середине 1930-х годов продолжала работать большая система партийного просвещения, школы партийных и комсомольских кадров. Курсы «Основ ленинизма» и «Истории ВКП(б)» преподавались во многих высших учебных заведениях. Поэтому книг и брошюр по истории ВКП(б) выходило тогда немало. Наиболее популярен был двухтомник по истории ВКП(б) Ем. Ярославского, первое издание которого вышло в свет в 1933 году, а второе — в 1935 году. В самом конце 1936 года Политиздат начал готовить третье издание этого учебника. Однако в феврале 1937 года издательство выпустило в свет только его первый том. Изменились и обстановка, и установки.

В самом начале 1930-х годов появилась идея о составлении официального и подлежащего одобрению в ЦК ВКП(б) учебника по истории партии. 7 января 1932 года Политбюро ЦК приняло постановление: «О составлении „Истории ВКП(б)“». В редакционную коллегию были включены «тт. Сталин, Каганович, Постышев и тт. Молотов, Пятницкий, Стецкий, Адоратский». К составителям учебника были отнесены В. Г. Кнорин, H. Н. Попов, Ем. Ярославский и В. А. Быстринский, а также наркомы просвещения России и Украины А. С. Бубнов и Н. А. Скрыпник. Секретарем издания стал И. П. Товстуха[190]. Работа началась, но шла очень медленно. К тому же планировалось издание большого и многотомного учебника. Переписка, в том числе и со Сталиным, по поводу этого учебника была обширной, но к концу 1934 года даже контуры нового учебника не были определены, хотя в число составителей книги было введено еще несколько известных тогда людей, включая М. Д. Орахелашвили. После убийства С. М. Кирова обстановка в стране и в партии начала так быстро меняться, что серьезная работа по созданию многотомного учебника по истории ВКП(б) стала невозможной. С другой стороны, облегчилась работа для разного рода фальсификаторов и апологетов. В 1935 году была опубликована полная намеренных фальсификаций книга Лаврентия Берии по истории социал-демократических организаций Закавказья.

В 1936 году вышла в свет первая политическая биография Сталина, выдержанная в духе непомерных восхвалений. Ее автором был французский писатель-коммунист Анри Барбюс.

В 1935–1936 гг. в Советском Союзе были арестованы тысячи бывших участников различных оппозиций, среди них десятки известных всей стране людей. Прошло несколько закрытых и «открытых» судебных процессов: по «делу рабочей оппозиции», «Кремлевскому делу», «делу Зиновьева и Каменева» и др. Цензурный контроль за всей печатью и особенно за политической литературой был ужесточен, началось изъятие из библиотек и уничтожение миллионов книг. Постоянно пополнялся список лиц, упоминание которых в позитивном контексте было теперь недопустимо: Г. Зиновьев, Л. Каменев, Г. Евдокимов, И. Смирнов, Г. Пятаков, К. Радек, А. Енукидзе, Г. Сокольников, Н. Бухарин, А. Рыков, М. Томский, X. Раковский, Д. Рязанов, Н. Крестинский.

Незаконные репрессии, которым были подвергнуты бывшие участники разных оппозиций, нанесли чувствительный удар по кадрам партии и государства. Однако все это оказалось только прологом. С самого начала 1937 года и затем на протяжении двух лет поток репрессий непрерывно нарастал, принимая все более массовый и зловещий характер. Не проводя уже никакого различия между участниками той или иной оппозиции и их бывшими оппонентами, включая не только ближайших соратников Ленина, но и людей из окружения самого Сталина, органы НКВД, руководимые и направляемые лично Сталиным, приступили к организованному и планомерному истреблению основных кадром партии и государства. Была физически истреблена большая часть руководящих работников всех партийных, советских и хозяйственных органов, включая партийные и советские органы союзных и автономных республик. Разгрому подверглись кадры комсомола, профсоюзов, органов суда и прокуратуры, самого НКВД. Были уничтожены десятки тысяч командиров и комиссаров Красной Армии, в том числе наиболее известные полководцы времен Гражданской войны: М. Тухачевский, И. Якир, И. Уборевич, А. Корк, Я. Гамарник, А. Егоров, В. Блюхер. Погибли тысячи и тысячи видных деятелей культуры, писатели, ученые, инженеры и изобретатели, «красные профессора» и «красные директора», организаторы производства. Были физически уничтожены и многие из числа составителей и редакторов упомянутого выше многотомного учебника по истории ВКП(б) — Постышев, Пятницкий, Стецкий, Кнорин, Попов, Бубнов, Орахелашвили. Товстуха успел умереть в 1935 году, а Н. Скрыпник покончил жизнь самоубийством. Кто должен был писать теперь новый учебник по истории ВКП(б)? И о чем и о ком можно было теперь писать в этом учебнике? В стране царили страх, ужас террора и хаос. Вне сомнений был только один автор — новый классик марксизма-ленинизма — сам Сталин.

«Краткий курс». Как шла работа

Советский Союз был идеологическим государством. Легитимность власти в нашей стране определялась не демократическими процедурами и не принципами наследственной монархической системы. Глава Советского государства должен был сохранять верность определенным идеологическим установкам, которые невозможно было произвольно менять, не считаясь с принятыми в коммунистической идеологии понятиями и ценностями. Вождь государства и партии должен был стать и их главным идеологом, но он не мог вообще отказаться от идеологии и от преемственности в основах доктрины. Невозможно было поэтому остановить в нашей стране преподавание марксизма-ленинизма, марксистской философии, истории ВКП(б) и истории СССР и закрыть все партийные и комсомольские школы, кружки и курсы, через обучение в которых проходила большая часть населения страны. Идеологическая подготовка составляла также важную часть как школьного, так и вузовского обучения. Новый учебник по истории ВКП(б) был крайне нужен, и ждать дальше с его созданием было нельзя. К руководству страной, партией, экономикой и армией пришли в середине 1930-х годов сотни тысяч людей, не имевших никакой серьезной идеологической подготовки. Здесь было немало карьеристов и проходимцев. Но еще больше — недавних стахановцев, рабочих от станка, рядовых инженеров и служащих, не участвовавших в революции и в Гражданской войне, людей без больших заслуг, но также и без знаний в области партийной истории и коммунистической идеологии.

1 мая 1937 года в № 9 журнала «Большевик» было опубликовано большое письмо И. Сталина «Об учебнике по истории ВКП(б). Письмо составителям учебника по истории ВКП(б)». 6 мая 1937 года это же письмо с некоторыми поправками было опубликовано в «Правде». Между 15 и 20 мая 1937 года Партиздат ЦК ВКП(б) опубликовал письмо Сталина и комментарий к нему В. Кнорина в виде небольшой брошюры. В этом письме Сталин объявлял все прежние учебники по истории ВКП(б) неудовлетворительными. Эти учебники излагают историю ВКП(б) вне связи с историей страны, они ограничиваются простым описанием событий и фактов борьбы течений, не давая им необходимого марксистского объяснения. Они страдают неправильностью конструкции и периодизации событий. В результате такие учебники превращаются «в легкий и непонятный рассказ о делах минувших». Далее Сталин давал ряд рекомендаций по составлению нового учебника по истории ВКП(б). Главная из этих рекомендаций состояла в том, чтобы излагать историю борьбы большевиков с разного рода антибольшевистскими течениями и фракциями как принципиальную борьбу за ленинизм, ибо в ином случае большевистская партия переродилась бы, как переродились социал-демократические партии II Интернационала. «Без таких разъяснений, — замечал Сталин, — борьба фракций и течений в истории ВКП(б) будет выглядеть как непонятная склока, а большевики — как неисправимые и неугомонные склочники и драчуны»[191]. Затем Сталин предлагал свою схему периодизации истории ВКП(б), которая «могла бы лечь в основу».

Схема Сталина существенно отличалась от тех схем в периодизации истории партии, которые были приняты ранее. В учебнике Ем. Ярославского было 26 глав. В «Краткой истории ВКП(б)», созданной «Бригадой Историко-партийного института» под редакцией В. Кнорина, история партии разделялась на 16 периодов. Сталин предлагал в своей схеме только 12 глав. И Ярославский, и Кнорин исходили из предположения, что большевики не только как политическая фракция, но и как партия ведут начало с 1903 года, то есть со II съезда РСДРП. Так говорил в прошлом и Ленин. Глава 10 в книге Ярославского и, соответственно, глава 7 в книге Кнорина охватывали события с 1911 по 1914 гг. Эпоха реакции и столыпинщины датировалась этими авторами периодом с 1907 по 1910 гг., а время с 1911 по 1914 гг. обозначалось как «новый революционный подъем». Сталин предлагал дать такой заголовок главе 4 нового учебника: «Меньшевики и большевики и период Столыпинской реакции и оформление большевиков и самостоятельную Соц. — Дем. Рабочую Партию (1908–1912 гг.)».

О Пражской конференции РСДРП в январе 1912 года Ярославский и Кнорин писали мало, как бы мимоходом. Но Сталин выделял эту конференцию и настаивал как теперь, так и в дальнейшем, что она имела формальное значение съезда партии и что РСДРП (б) как партия ведет свое начало именно с Пражской конференции. Как известно, только на Пражской конференции Сталин был избран (заочно) в состав ЦК партии и вошел в более узкое Русское бюро ЦК.

События Первой мировой войны и Февральской революции излагались Ярославским в двух отдельных главах. Сталин объединил все это в одной главе, и только в последнем § 5 этой главы говорилось о Февральской революции, падении царизма и образовании Советов.

О событиях и конференциях в апреле 1917 года Ярославский писал в главе о Февральской революции. Сталин предлагал включить разбор событий и дискуссий апреля 1917 года в главу о подготовке и проведении Октябрьской революции. Как известно, в феврале и в начале марта 1917 года Сталин был еще в Сибири, и в событиях, которые происходили в эти недели в Петрограде, он не принимал никакого участия. Таких различий и нововведений, весьма многозначительных для специалистов по истории ВКП(б), было много.

История партии приводилась в большее соответствие не только с фактами реальной истории страны, но и с фактами личной биографии Сталина.

Предложения Сталина по новой периодизации и по новой схеме учебника были немедленно одобрены на Политбюро, и работа возобновилась. Из прежнего состава реальных авторов на свободе оставались только Ярославский и Кнорин. Но и Кнорин был вскоре арестован. Еще раньше в число авторов учебника был включен 38-летний партийный работник Петр Николаевич Поспелов, занимавший скромный пост руководителя группы печати Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). Это был осторожный чиновник из аппарата, не имевший никаких собственных научных работ, да и научных амбиций. Но именно Поспелов, с которым Сталин никогда раньше даже не встречался, стал в конечном счете главным человеком, который отвечал за подготовку нового учебника по истории ВКП(б). На всю работу решением Политбюро было отведено четыре месяца. Иными словами, текст учебника должен был быть готов к концу октября 1937 года. Этому помешал арест не только Кнорина и Попова, но и нескольких менее известных участников работы. В 1937 году Сталин почти ежедневно встречался с наркомом внутренних дел Н. И. Ежовым, но у него не было времени для встреч с Поспеловым или Ярославским. Контроль и руководство всей работой над новым учебником Сталин возложил на члена Политбюро А. А. Жданова. Однако и Жданов, при всех своих высоких постах и полномочиях, не мог даже осмелиться давать советы и решать такие вопросы, которые в то время мог решать только один человек в стране и партии — сам Сталин.

Как можно судить по документам, опубликованным в журнале «Вопросы истории» в 2002–2003 годах[192], первая машинописная версия учебника по истории ВКП(б) была готова лишь в конце февраля 1938 года. Сталин нашел эту работу неудовлетворительной. Поспелов был еще слишком неопытен и робок и поэтому избегал вообще каких-либо теоретических обобщений, особенно там, где было невозможно привести прямую цитату из Ленина и Сталина. Ярославский, пребывая также в постоянном страхе, включил в текст учебника подробное изложение дореволюционной биографии Сталина, а также биографии Молотова и некоторых других членов Политбюро. Все это Сталин вычеркнул. Его первая подробная беседа-консультация с Поспеловым, в которой приняли участие также Молотов и Жданов, состоялась в Кремле лишь 4 марта 1938 года и была продолжена на следующий день. Ярославский на эту встречу приглашен не был. Сталин объяснял свои многочисленные вычеркивания, поправки и вставки в текст учебника, отвечал на вопросы и давал советы. Многие вопросы при этом решались устно и не нашли отражения ни в каких документах.

Второй машинописный вариант учебника был готов в конце июля или в самом начале августа 1938 года. Авторы учли все замечания и советы Сталина, которые он сделал в марте, а также все те поправки, которые Сталин делал по главам в тексте первого макета в мае — июне 1938 года. Эти замечания доводились до авторов через аппарат ЦК. Новый макет также не вполне удовлетворил Сталина. В августе 1938 года Сталин четырнадцать дней почти полностью посвятил работе над новой версией «Краткого курса». В эти дни он работал один в своем кремлевском кабинете и никого не принимал[193]. Сталин спешил и, закончив редактирование и правку той или иной главы, тут же отправлял ее членам Политбюро, а также Поспелову и Ярославскому — по одной главе каждый день. Ответы он получал также почти каждый день — с 16 августа до 9 сентября. Ответы, как правило, были краткими: «У меня замечаний нет» (Хрущев), «Работа прекрасная» (Ворошилов), «Удивительно хорошо» (Калинин), «Согласен» (Молотов), «Читал» (Микоян), «Очень хорошо, не знаю, как можно сделать лучше» (Калинин), «Прочел с большим удовольствием» (Хрущев), «Поправок не имею» (Ежов), «Поправок нет» (Жданов), «Все прочел с большим удовлетворением» (Андреев), «Превосходно» (Ворошилов), «С энтузиазмом за» (Молотов) и т. д. В некоторых письмах к Сталину члены Политбюро позволяли себе сделать небольшие редакционные поправки. Их критические замечания сводились в первую очередь к тому, что в книге недостаточно ярко и сильно отражена выдающаяся роль Сталина в победах и достижениях ВКП(б).

Публикация первой главы «Краткого курса» была назначена на 9 сентября 1938 года. 8 сентября в 7 часов вечера в кабинете Сталина собрались все участники проекта — Сталин, Молотов, Жданов, Ярославский, Поспелов. Вызван был в Кремль и член редакционной коллегии «Правды» Л. Я. Ровинский. Окончательное решение было принято около 11 часов вечера. Затем одиннадцать дней подряд эти же люди поздно вечером и ночью собирались, чтобы принять решение по каждой очередной публикации. Некоторые исправления Сталин вносил уже не в макет учебника, а в макет «Правды»[194].

В виде книги «Краткий курс» был издан в октябре 1938 года тиражом 6 миллионов экземпляров. Весь этот тираж был продан в стране за 3–4 недели, и Политбюро дважды выносило решения об издании дополнительных тиражей, каждый раз по 2 миллиона экземпляров. По решению Политбюро, «Краткий курс» был переведен и издан в СССР на языках всех союзных и многих автономных республик. Еще 27 сентября 1938 года была принята директива о переводе и издании этой книги «на французском, английском, немецком, польском, чешском, шведском, финском, испанском, итальянском, китайском, японском, малайском, „индусском“, болгарском и „югославском“ языках». Все очень спешили. Секретарю Коминтерна и члену ЦК ВКП(б) Д. 3. Мануильскому предлагалось сформировать группы переводчиков и редакционных комиссий в течение трех дней. Конечный срок переводов «на все языки» был установлен на 15 ноября 1938 года, то есть всего в полтора месяца. Контроль за подбором и переводом цитат из трудов классиков марксизма-ленинизма, приводимых в «Истории ВКП(б)», возлагался не на Коминтерн, а на Институт Маркса — Энгельса — Ленина. Вскоре к этим трем именам в названии института добавилось и имя Сталина.

Решением Политбюро была установлена даже цена на одну книгу на русском языке — 3 рубля. По тем временам это было недорого. Сталин всех подгонял: «Мы и так опоздали с этим делом на целый год», — говорил он членам Политбюро. Не только чтение, но и изучение «Краткого курса» началось уже в сентябре 1938 года во всех партийных организациях страны и в комсомольских кружках.

Сталин — главный автор «Краткого курса»

Как члены Политбюро, так и почти все работники идеологических служб ЦК ВКП(б) и обкомов партии знали о том, что Сталин лично работал над текстом учебника по истории ВКП(б), что он отредактировал и написал многие страницы этого «Краткого курса». Сталину принадлежал не только общий план книги, но и заголовки всех глав и параграфов внутри этих глав. Он написал все относящиеся к теории разделы и страницы книги. Только Сталин мог давать в то время официальные оценки и характеристики всем известным деятелям партийной и российско-советской истории. Только Сталин мог официально определять и значение всех главных событий этой истории, начиная от русско-японской и мировой войн и кончая коллективизацией, индустриализацией и принятием новой Конституции. Только Сталин мог высказывать «правильные» суждения о природе всех партий России, а также всех внутрипартийных течений, оппозиций, фракций и групп.

Еще 28 ноября 1938 года директор Государственного музея Революции Федор Самойлов, старый большевик и бывший депутат 4-й Государственной думы, которого Сталин знал по ссылке в Туруханском крае, написал письмо начальнику канцелярии Сталина А. Н. Поскребышеву: «ЦК ВКП(б) тов. Поскребышеву. В связи с необходимостью экспонирования в Музее Революции СССР „Краткого курса истории ВКП(б)“ — нельзя ли обратиться к товарищу Сталину с просьбой разрешить получить несколько написанных или правленых им страниц „Краткого курса“, или правленые рукой товарища Сталина гранки. Если нельзя получить оригиналы с указанных материалов, то нельзя ли предоставить Музею фотокопии с них. Экспонирование данных материалов будет крайне ценным и интересным для посетителей Музея». Поскребышев показал это письмо Сталину через несколько дней, и тот прямо на бланке Музея Революции написал свой ответ: «Т. Самойлову. Не думал, что на старости лет займетесь такими пустяками. Ежели книга уже издана в миллионах экземпляров — зачем Вам рукописи? Чтобы успокоить Вас, я сжег все рукописи. С приветом. 6. XII — 38 г. И. Сталин».

Это письмо с резолюцией Сталина было извлечено из архивов еще в конце 1955 года при подготовке XX съезда КПСС. На основании этого документа Н. С. Хрущев обвинил Сталина едва ли не в плагиате: «Краткий курс», как свидетельствовал Хрущев, был написан коллективом авторов, а в «Краткой биографии Сталина», вышедшей в свет в 1948 году, рукой самого Сталина была вписана фраза, что «книга „История ВКП(б). Краткий курс“ была написана товарищем Сталиным и одобрена Комиссией ЦК ВКП(б)». «Как видите, — восклицал на закрытом заседании съезда в своем секретном докладе Н. С. Хрущев, — произошло превращение труда, созданного коллективом, в книгу, написанную Сталиным!»[195]

В данном случае Н. С. Хрущев ошибался. Как известно, сгорают не все рукописи. Часть машинописных текстов «Краткого курса» с разного рода правкой и вставками самого Сталина сохранилась, и эти материалы были опубликованы в 2002–2003 гг. журналом «Вопросы истории». Журнал опубликовал те материалы и документы, которые были переданы Российскому государственному архиву социально-политической истории (РГАСПИ). Некоторые из этих документов были известны и раньше, но многие опубликованы впервые. Однако сами публикаторы отмечают, что данная коллекция документов не является полной, в ней есть большие пропуски и по темам, и по датам работы. Тем не менее все эти документы позволяют гораздо точнее определить роль Сталина в создании «Краткого курса», хронологию и задачи его работы над текстом, а также смысл тех изменений, которые он внес в макет книги[196].

Мы убеждаемся, что и Поспелов, и Ярославский были нужны Сталину не как соавторы, а как некоторое «прикрытие» для реального автора. Подобным образом ему было легче сохранить в тексте учебника обильное цитирование и непомерные восхваления самого Сталина. Под прикрытием слов о «Комиссии ЦК ВКП(б)» Сталину легче было давать все те новые оценки отдельных деятелей партии и событий партийной истории, которые расходились с ранее принятыми оценками. В новом учебнике по истории партии можно было найти немало прямых фальсификаций и явно ложных утверждений. Но в большинстве случаев искажения истории достигались при помощи так называемой «фигуры умолчания». Неугодные деятели или даже важные для понимания истории события просто исключались из текста учебника. Любопытны изменения самого заголовка учебника. Первоначальный вариант заголовка гласил: «История ВКП(б). Краткий курс. Под редакцией Ем. Ярославского, П. Поспелова. Одобрен комиссией ЦК ВКП(б) для партийных и комсомольских школ, курсов и кружков». Сталин сначала написал: «популярный курс», а в число редакторов включил на первое место А. А. Жданова. Потом он зачеркнул все фамилии и слово «популярный» и написал: «Под редакцией комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦК ВКП(б) для партийных и комсомольских школ, курсов и кружков»[197]. В окончательном варианте заголовка исчезло и упоминание о курсах и кружках.

Только сейчас мы смогли познакомиться с проектом большого предисловия к «Краткому курсу», которое никогда ранее не публиковалось[198]. Его написал лично Сталин — за исключением нескольких абзацев. Очевидно, что Сталин серьезно работал над этим текстом. Машинопись содержит пометки как самого Сталина, так и Б. А. Двинского, одного из помощников Генсека из его канцелярии, именовавшейся с 1934 года Особым сектором ЦК. В проекте предисловия имелось двадцать пять машинописных страниц, разделенных на четыре параграфа: § 1. Историческая роль и значение ВКП(б); § 2. Учение марксизма-ленинизма — верный компас партии; § 3. Почему наш страна явилась родиной ленинизма? § 4. Закон развития пролетарской партии. В конечном счете, Сталин снял этот текст из макета и не стал рассылать его членам Политбюро. Нет признаков того, что с этим текстом знакомились Ярославский и Поспелов. Это была попытка предпослать «Краткому курсу» еще более краткий теоретический концентрат истории ВКП(б). Несомненно, что сам Сталин счел эту попытку неудачной.

В опубликованных материалах нет замечаний и поправок Сталина к главам I и III «Краткого курса», хотя именно эти главы были насыщены разного рода теоретическими построениями и оценками, которые мог сделать в те годы только сам Сталин. И стиль, и язык Сталина были даже для нас, молодых преподавателей истории и философии, вполне узнаваемы. Даже в дипломатических нотах или в каких-то других официальных документах и обращениях мы узнавали отдельные фразы или абзацы, которые написал или продиктовал сам Сталин. Такого рода вставки уже не подлежали никакому редактированию.

Сталин почти всегда разбивал излагаемый материал на несколько подразделов: «во-первых», «во-вторых», «в-третьих». Если в каком-либо сложном тексте мы встречали «три признака», «четыре черты», «пять причин», «шесть условий», «восемь задач», «десять недостатков», мы могли точно сказать, что все это написал или сказал сам Сталин. Его утверждения были краткими, ясными, даже излишне упрощенными. Он мог позволить себе и нарочитую грубость в выражениях и оценках. Сталин во всех своих работах предпочитал стиль катехизиса, то есть наставления, в котором содержались как вопросы, так и ответы на них, причем и то и другое излагалось предельно популярным языком. Такой стиль Сталин усвоил еще в семинарии. Когда мы встречали в тексте примерно такие обороты речи: «Правильно ли это определение? Я думаю, что правильно. Оно правильно, во-первых потому…» — мы точно знали, что данный текст написал Сталин. Иногда он просто вдалбливал в наши головы те или иные тезисы: «Прав ли был Ленин, поступая так? Я думаю, что Ленин был совершенно прав…» Как раз в первой и второй главах «Краткого курса» можно было найти все эти излюбленные обороты речи, присущие Сталину. Именно в стиле катехизиса говорилось здесь об ошибках народников, о заслугах Г. Плеханова, об ошибках того же Плеханова, о задачах и целях первых рабочих организаций, о борьбе Ленина против народничества и легального марксизма, о ленинском плане построения марксистской партии и об идеологических основах такой партии. В шести пунктах Сталин излагает содержание и теоретические положения, развитые в книге Ленина «Что делать?», а в четырех пунктах он говорит об историческом значении этой книги. Итоги и значение II съезда РСДРП излагаются в пяти пунктах, и именно в таком порядке все это надо было запомнить. Организационные основы большевистской партии Сталин излагает в строго отделенных друг от друга четырех пунктах. И первая, и вторая глава завершались разделом «Краткие выводы», и эти выводы также делались в порядке перечисления по пунктам.

Из всего, что сегодня уже было опубликовано, мы можем с полной очевидностью заключить, что работа над «Кратким курсом» шла с участием и под руководством Сталина и шла по этапам, волна за волной.

Получив первоначальный машинописный текст, Сталин внимательно правил его, причем значительную часть текста заменял своим текстом, зачеркивая целые страницы. Потом он получал обновленный текст и правил его уже по второму кругу и т. д. В журнале «Вопросы истории» мы видим уже последний этап этой работы, когда Сталин редактировал самый последний вариант макета «Краткого курса». Первые варианты макета, по мнению публикаторов, могут находиться в неразобранной еще части Архива Президента Российской Федерации (АПРФ). Однако вполне возможно, что Сталин действительно велел их сжечь.

Хотя начальные главы «Краткого курса» не сохранились, но сохранились отзывы на них, которые Сталину написали в один и тот же день — 17 августа 1938 года — как Ярославский, так и Поспелов. «Дорогой товарищ Сталин! — писал Ярославский. — Я прочел присланные мне для просмотра и отзыва две первые главы „Истории ВКП(б)“. У меня нет поправок к этим главам. Я чрезвычайно счастлив, что редакция учебника подходит к концу и благодаря Вашей работе учебник приобретает такое огромное значение в деле большевистского воспитания масс. Но у меня есть одно существенное замечание. Из учебника в этих двух главах вытравлено даже упоминание Вашего имени, сведения о Вашей работе. В этом — проявление Вашей величайшей скромности, которая украшает большевика. Но Вы принадлежите истории, и Ваше участие в строительстве партии должно быть полностью отражено… Для меня лично работа, Вами выполненная, является также своего рода учебой, школой и поможет мне в той работе над большим учебником по истории партии, составление которого ЦК поручил мне и т. Поспелову».

Поспелов писал даже более определенно и восторженно: «ЦК ВКП(б). Товарищу Сталину. Несколько раз читал и перечитывал первые две главы „Истории ВКП(б)“. Прежде всего, охватывает чувство большой радости: теперь партия, в результате громадной работы, проделанной Вами, имеет действительно достойную ее историю, где все вопросы поставлены на огромную научную теоретическую высоту и, вместе с тем, даны в кристально-ясной форме, где нет ни одного лишнего слова… Когда читаешь и перечитываешь первые две главы, видишь, насколько несовершенным и по содержанию, и по форме был представленный нами в виде макета материал. Особенно чувствуешь слабость освещения в старом материале теоретических моментов истории партии, которые теперь, после коренной переделки Вами, выдвинуты на первый план… Но с одним моментом, мне кажется, нельзя согласиться. При коренной переделке сокращено все, что касается истории большевистских организаций Закавказья. Между тем эта деятельность большевистских организаций Закавказья под руководством товарища Сталина имела огромное общепартийное значение»[199].

Совершенно очевидно, что такие письма могли писать только «младшие» авторы и редакторы своему главному автору и Верховному редактору. Сталин, однако, не стал включать в текст первых глав никаких материалов о работе большевиков в Закавказье. Это нарушало бы один из главных принципов «Краткого курса» — как можно меньше писать о работе местных партийных организаций. В ином случае надо было бы писать и об Урале, Донбассе, Москве, Ростове-на-Дону, Петербурге, где большевистские организации были крупнее и активнее, чем в Баку и Батуме.

В главе III «Краткого курса» в итоговом варианте макета рукой Сталина было вписано несколько фрагментов текста. Изложение фактов, относящихся к русско-японской войне и к подъему революционного движения в России в 1904–1905 гг., было сделано Ярославским, Поспеловым и другими. Все это можно было найти и в прежних учебниках по истории ВКП(б). Однако разбор и оценка тактических разногласий между большевиками и меньшевиками, анализ и оценка книги Ленина «Две тактики социал-демократии в демократической революции», а также разбор причин поражения первой русской революции — все это, несомненно, принадлежит перу Сталина. Только в главе III на страницах «Краткого курса» появляется фигура самого Сталина. Здесь говорится об «огромной революционной работе, которую тов. Сталин проводил в Закавказье», и о первой личной встрече Ленина и Сталина на Таммерфорсской конференции большевиков в Финляндии.

Глава IV была посвящена положению в России и деятельности большевиков и меньшевиков в годы столыпинской реакции. Сталин внес много поправок в текст этой главы и почти полностью переделал раздел об итогах и значении VI Пражской конференции РСДРП, которую подготовили и провели большевики. Однако главной неожиданностью для всех, кто принимал участие в подготовке «Краткого курса», был предложенный Сталиным новый текст § 2 главы IV, который имел скромный заголовок «О диалектическом и историческом материализме» и был от начала до конца написан самим Сталиным.

Об этой работе Сталина, которая вскоре вышла в форме отдельной брошюры, имеется огромная литература. Нет смысла повторять здесь как восхваления этого «гениального труда», так и резкую критику по поводу этого популярного, но слишком примитивного и даже вульгаризированного изложения основ марксистской философии, в которой Сталин выделил четыре основных черты диалектического метода и три основных черты философского материализма. Заодно мы узнали и о трех особенностях производства как главной силе, которая определяет характер общественного строя и развитие общества от одного строя к другому. Я приведу ниже лишь отзывы первых читателей главы IV, которые получили ее текст 26 августа всего на один день.

Михаил Калинин писал Сталину: «Проще, яснее и точнее, мне кажется, нельзя изложить диалектический материализм. Можно сказать, что миллионы людей получили возможность почти осязательно понять идеологию коммунизма». Молотов также был краток: «Среди всех замечательных глав эта особенно поучительная. Хорошо бы сказать, что меньшевики не вели борьбы за теорию марксизма — против антимарксистов, а Плеханов вел — половинчато… В. Молотов». П. Поспелов ответил Сталину раньше других. Он писал: «Дорогой товарищ СТАЛИН! Четвертая глава еще более, чем предыдущие, поражает богатством своего теоретического содержания. Изложение теоретических основ марксистской партии, данное в разделе „О диалектическом и историческом материализме“ и других местах главы, поможет партийным кадрам всерьез заняться ликвидацией теоретической слабости. Но значение этой главы гораздо шире: несомненно, она сыграет важнейшую роль в деле преодоления всевозможных пережитков капитализма в сознании людей в нашей стране…» Наиболее эмоциональным было письмо Ярославского. «Дорогой товарищ СТАЛИН! Главу IV „Истории ВКП(б)“ получил вчера, в выходной день. Должен Вам сказать, что не мог оторваться от чтения этой главы: до того она насыщена свежим, новым для всякого изучающего историю партии содержанием по сравнению с тем, чем были все прежние учебники „Истории ВКП(б)“! Читая эту главу, я особенно почувствовал недостатки собственной работы в этом направлении. Вы знаете, что я не принадлежу к льстецам, поэтому Вы не истолкуйте мой восторг ложно»[200]. В предыдущих письмах от 17 августа и 22 августа 1938 года Поспелов и Ярославский писали просто «Сталин». Теперь имя вождя они писали только большими буквами: «СТАЛИН».

По главам V и VI ни у членов Политбюро, ни у Поспелова и Ярославского не было ни больших восторгов, ни серьезных замечаний. Не сохранилось и замечаний и вставок Сталина по этим главам. Мало говорится в этих главах и о Сталине. Они охватывали период с весны 1912 года до весны 1917 года. Как известно, большую часть этого времени Сталин находился в ссылке в Туруханском крае. По стилю можно предположить, что Сталин был автором только одного из параграфов главы VI: «Теория и тактика большевистской партии по вопросам войны, мира и революции».

Глава VII «Краткого курса» — это глава о подготовке и проведении Октябрьской революции. Это центральная и самая большая по размерам глава учебника. Даже в окончательном тексте макета вся эта глава испещрена пометками Сталина. Многие фразы зачеркнуты. Вставки написаны Сталиным поверх прежнего текста, на полях и внизу страниц. Более ранние машинописные тексты этой главы не сохранились. Очевидно, однако, что все теоретические разделы этой главы были написаны лично Сталиным. Об этом свидетельствовало и письмо Поспелова от 4 сентября 1938 года. Он был особенно восхищен теоретической частью главы VII: «Особенно замечательна по теоретической глубине и яркости изложения характеристика главных причин, определивших победу социалистической революции в России». Поспелов строго разделяет свою работу и работу Сталина и извиняется за упущения, которые были им допущены при изложении «фактического материала»[201].

Глава VIII «Краткого курса» посвящена Гражданской войне и иностранной военной интервенции. В макете этой главы Сталин не сделал никаких замечаний и не предложил никаких вставок. Он только вычеркнул один фрагмент из § 1 — о германской оккупации Украины весной 1918 года. Здесь была сохранена другая фраза: «Германия не участвовала и не могла участвовать в этой интервенции блока англо-франко-японо-американцев хотя бы потому, что она находилась в состоянии войны с этим блоком». Фраза типично сталинская по стилю. Судя по содержанию и характеру изложения, вся восьмая глава была написана Сталиным. Поспелов в своем отзыве писал: «Глава восьмая оставляет такое же сильное впечатление, как и предыдущие». Вряд ли он посмел бы так писать о своей собственной работе.

Поспелов осмелился сделать лишь два «небольших замечания» к фактической части главы VIII. Ни одно из этих замечаний не было Сталиным принято. В § 3 главы VIII приводилась народная песенка про Колчака:

Мундир английский,

Погон французский,

Табак японский,

Правитель Омский…

Поспелов писал Сталину, что здесь надо сделать уточнение: вместо «погон французский» поправить «погон российский». Автор письма ссылался при этом на одну из книг о Гражданской войне, изданную в 1932 году. Поспелов не был участником Гражданской войны, но Сталин помнил песенку про Колчака хорошо и никаких уточнений делать не стал. Когда я учился на философском факультете в ЛГУ, нас заставляли учить наизусть многие параграфы «Краткого курса» — в том числе и заключительный § 5 главы VIII. Здесь были изложены восемь причин победы Красной Армии в Гражданской войне. Вряд ли мы стали бы учить такие тексты, если бы точно не были уверены, что все это написал именно Сталин. Да и кто, кроме Сталина, мог составить в «Кратком курсе» список героев-полководцев Гражданской войны, в котором есть имена Ворошилова, Буденного, Лазо, Чапаева и Пархоменко, но нет Тухачевского, Якира, Блюхера, Егорова, Филиппа Миронова? Не слишком много говорится в главе VIII и о роли самого Сталина. При анализе причин победы Красной Армии имя Сталина стоит лишь в списке людей, «которые занимались политическим просвещением Красной Армии». Такую скромность мог позволить себе тогда только один автор — сам Сталин.

Все то, что было сказано выше о главе VIII «Краткого курса», можно было бы повторить и о главах IX и X. Речь шла здесь о нэпе, о кооперативном плане Ленина, о «рабочей оппозиции», об образовании СССР, о смерти Ленина, об активности троцкистов, о «новой оппозиции» Зиновьева и Каменева и о курсе партии на социалистическую индустриализацию. Не только все теоретические разделы, но и все факты и примеры, все оценки и даже интонации, несомненно, принадлежат самому Сталину. В окончательном машинописном тексте этих глав Сталин не сделал практически никаких вставок, добавив лишь несколько новых цитат из Ленина. Восторженный отзыв Поспелова касался сразу глав IX и X и был написан в тот же день — 4 сентября 1938 года, — что и отзыв о главах VII и VIII. Письмо Поспелова пестрит оборотами «ярко показано», «волнующая картина борьбы», «замечательно показаны» и т. д. Ярославский ограничился только несколькими дополнениями и поправками к фактической части глав IX и X. Сам характер этих поправок, большая часть которых не была учтена, свидетельствовал о том, что ни Ярославский, ни Поспелов не были авторами этих страниц «Краткого курса»[202].

Глава XI была посвящена борьбе ВКП(б) за коллективизацию сельского хозяйства. В этой главе объяснялась и оправдывалась политика как сплошной коллективизации, так и ликвидации кулачества «как класса». Все эти насильственные преобразования оцениваются как революция «сверху», «равнозначная по своим последствиям революционному перевороту в октябре 1917 года». Очень кратко и невнятно говорилось в главе XI о тех «бюрократических извращениях» и «перегибах», которые были допущены на местах в ходе коллективизации «вопреки прямым указаниям ЦК». Эти извращения были исправлены благодаря Сталину, статья которого «Головокружение от успехов» имела «величайшее политическое значение и нанесла сильнейший удар по врагам Советской власти». В главе XI говорилось о решениях как XVI, так и XVII съездов ВКП(б), об успехах индустриализации и об итогах первой пятилетки. Очень кратко, почти мимоходом упоминалось об окончательном разгроме «правого» уклона в партии и полном разоблачении «бухаринско-рыковской антипартийной группы». В этой же главе говорилось о «злодейском убийстве С. М. Кирова» террористами из подпольной контрреволюционной группы бывших зиновьевцев. По утверждению автора главы, «бухаринцы» переродились в 1934 году в «политических двурушников», а «троцкисты», которые уже были к этому времени двурушниками, переродились теперь в «белогвардейскую банду убийц и шпионов». Они заслужили, чтобы и к ним относились теперь как к шпионам и белогвардейцам.

Глава XI была весьма краткой, в ней было много резких слов, даже угроз, она была полна фальсификаций. Сам Сталин внес в текст макета в этой главе около 60 разного рода пометок, вставок, зачеркиваний — простым карандашом, фиолетовыми чернилами и красным карандашом. Но было очевидно, что он правил написанный ранее собственный текст.

События, о которых шла речь в главе XI, были еще слишком близки, и мало кто осмелился бы полемизировать со Сталиным. Никто из членов Политбюро не сделал к тексту этой главы ни одного замечания. Ярославский попросил заменить в 30-страничном тексте только один, по его мнению, неудачный и не совсем точный глагол: вместо слов «обнаружилось, что первая пятилетка уже выполнена», Ярославский предлагал написать «к началу 1933 года первая пятилетка была уже выполнена». Сталин избрал свой вариант и написал: «Стало ясно, что первая пятилетка уже выполнена раньше срока». Поспелов писал в своем письме о «неоценимом богатстве теоретического содержания XI-й главы». Он предложил две небольших поправки в текст главы, предлагая также разного рода «перегибы» в деле коллективизации отнести на счет провокаций «замаскированных троцкистско-бухаринских двурушников, сознательно нарушавших директивы партии, чтобы озлобить середняка и сорвать коллективизацию»[203]. Но даже Сталин счел эти поправки излишними.

Глава XII «Краткого курса» также была весьма краткой — всего 20 страниц в учебнике. Здесь говорилось о событиях 1935–1937 гг. Речь шла о начале Второй империалистической войны, о стахановском движении и успешном выполнении планов второй пятилетки.

В § 3 этой главы говорилось о принятии на VIII съезде Советов новой Конституции СССР. Всего полторы страницы в § 4 последней главы «Краткого курса» были посвящены «ликвидации остатков бухаринско-троцкистских шпионов, вредителей, изменников родины». Сталин называет лишь десять фамилий: Пятакова, Радека, Тухачевского, Якира, Бухарина, Рыкова, Крестинского, Розенгольца, Зиновьева и Каменева. Он называет этих людей «извергами», «белогвардейскими козявками», «пигмеями», «ничтожными лакеями фашистов». «Они забыли, — говорится в учебнике, — что стоит Советскому народу шевельнуть пальцем, чтобы от них не осталось и следа. Советский суд приговорил бухаринско-троцкистских извергов к расстрелу. НКВД привел приговор в исполнение. Советский народ одобрил разгром бухаринско-троцкистской банды и перешел к очередным делам. Очередные же дела состояли в том, чтобы подготовиться к выборам в Верховный совет СССР и провести их организованно»[204]. Успеху этих выборов, состоявшихся 12 декабря 1937 года, были посвящены заключительные страницы главы XII, которая в «Кратком курсе» была последней.

Просматривая последний вариант текста главы XII в машинописи, Сталин сделал некоторые вставки и поправки, написав их карандашом на полях и на обратной стороне одной из страниц макета. Эти замечания относились только к § 1 о начавшейся войне. Никаких писем и замечаний от членов Политбюро, а также от Ярославского и Поспелова в архивах обнаружено не было. Это была единственная глава в «Кратком курсе», по которой никто из участников данного проекта или из тех, кто получал макет для просмотра, не написал даже простых слов: «да, согласен» или «нет возражений». И в августе, и в сентябре 1938 года террор в стране все еще продолжался. Именно в это время были арестованы такие недавние члены Политбюро, как С. Косиор, П. Постышев, В. Чубарь, а также кандидат в члены Политбюро Р. Эйхе. Были арестованы и вскоре расстреляны и почти все руководители ЦК ВЛКСМ во главе с А. Косаревым.

Никем почти не обсуждалось и «Заключение» ко всему «Краткому курсу». Этот текст на тему: «Чему учит нас История ВКП(б)?» при жизни Сталина все мы также знали наизусть. В тексте «Заключения» было шесть пунктов. В пункте 2 мы могли прочесть следующее утверждение: «Можно сказать без преувеличения, что после смерти Энгельса величайший теоретик Ленин, а после Ленина — Сталин и другие ученики Ленина — были единственными марксистами, которые двигали вперед марксистскую теорию и обогатили ее новым опытом в новых условиях классовой борьбы пролетариата»[205]. Этот абзац вызвал возражения Молотова, который предлагал более полно отразить в «Кратком курсе» роль Сталина в развитии «творческого марксизма». Возражал и Ярославский. Он предлагал написать в учебнике, что Сталин двигал вперед марксистскую теорию не «после Ленина», а «рядом с Лениным с конца 1890-х годов». Это предложение не было учтено. Как можно судить по опубликованным документам, Сталин начал работать над «Заключением» еще в апреле 1938 года, когда к нему стали приносить первые машинописные варианты «Краткого курса». Последние вставки в текст «Заключения» Сталин сделал уже в начале сентября 1938 года, то есть перед публикацией «Краткого курса» в газете «Правда»[206].

Многие страницы «Заключения» полезно прочитать и сегодня, если мы хотим понять причины крушения КПСС в 1991 году, а также и многие другие ее неудачи в предшествующие годы. Это касается прежде всего пункта 5, в котором Сталин писал: «История партии учит далее, что партия не может выполнить своей роли руководителя рабочего класса, если она, увлекшись успехами, начинает зазнаваться, если она перестает замечать недостатки своей работы, если она боится признать свои ошибки, боится вовремя исправить их открыто и честно». Весьма поучителен и пункт 6 о том, что «партия гибнет, если она замыкается в свою узко-партийную скорлупу, если она отрывается от масс, если она покрывается бюрократическим налетом»[207].

Разрыв между словом и делом был одной из самых характерных черт всего того, что мы называем сегодня «сталинизмом», и этот разрыв стал одной из главных причин крушения КПСС.

Пропаганда «Краткого курса»

Активная пропаганда «Краткого курса» развернулась по всей стране сразу же после публикации первых глав этого учебника в «Правде». В некоторых партийных организациях уже с 10–11 сентября стали проводиться коллективные читки нового учебника по главам. В идеологических службах партии, а также среди преподавателей общественных наук новый учебник был встречен не только с большим вниманием, но даже с некоторым воодушевлением. Это можно было понять. Репрессии 1937–1938 годов произвели опустошения не только в кадрах партии. Были явно ослаблены многие очень важные для страны идеологические конструкции, призванные укреплять фундамент социалистического государства. В днище нашего советского корабля образовалась незримая, но очень большая пробоина, и «Краткий курс» был той заплатой, которая хорошо прикрывала эту пробоину, позволяя кораблю не только удержаться на плаву, но и двигаться дальше. Это почти инстинктивно чувствовали все те, кто имел отношение к идеологии. Они получили какую-то новую опору и не хотели задавать ненужных вопросов.

Такая именно атмосфера царила на большом совещании работников партийной пропаганды Москвы и Ленинграда, которое началось в ЦК ВКП(б) 27 сентября 1938 года. Перед собравшимися с докладом «Об изучении истории ВКП(б)» выступил А. А. Жданов. После доклада начались прения, и в них звучали одни восторги. Это было понятно еще и потому, что в президиуме совещания сидел сам Сталин. Он казался раздраженным и неожиданно также взял слово. «Для чего собрали совещание? — спросил Сталин, остановив поток аплодисментов. — Тут же, товарищи, не митинг. Что вы только время отнимаете аплодисментами? Вот вы все хвалили, что книга такая, книга сякая, дает все и прочее. Нам здесь не похвала нужна, а помощь в виде поправок, замечаний, в виде указаний, происходящих из вашего пропагандистского опыта. Вот что нужно, а не похвала и не аплодисменты». «Книга, которая издается, — пояснил Сталин, — представляет всего лишь краткий курс. Уклон этой книги — в сторону теоретических вопросов. Это было специальное задание ЦК. До сих пор у нас история партии писалась под другим углом — не в обиду будет сказано авторам исторических учебников, я не хочу их хаять… Но все-таки тот путь, по которому наши учебники шли, — не годится. Это был путь воспитания людей на лицах, восхваление этих лиц… Нам ведь представили проект учебника, мы его переделали в корне. Проект учебника был построен на лицах, кто как героически вел себя, кто сколько раз бежал из ссылки, кто сколько пострадал ради дела и т. д, и т. п. Разве на этом можно строить учебник? Разве на этом можно воспитывать кадры? Кадры надо воспитывать на идеях, на теории. А что такое теория? Теория — это знание законов исторического развития. Если эти знания есть, тогда есть и кадры, а если этих знаний у людей нет — это не кадры, а пустое место». Этот же тезис Сталин в своем выступлении повторил несколько раз. Сталин также подчеркнул, что новая книга обращена не к рядовым рабочим на заводах и не к рядовым служащим в учреждениях. Но книга обращена и не к одним лишь руководящим кадрам. Ее должна изучить, в первую очередь, учащаяся молодежь, ибо «это будущий командный состав всего нашего государства». Книгу должны прочесть все те, кто работает в аппарате управления, весь командный состав армии. Особенно важно, чтобы книгу изучали учителя. «У нас ведь 500 тысяч учителей, а это командный состав по выработке сознания людей, — воскликнул Сталин. — В каждом колхозе, — заметил он, — есть 5 человек, которые должны прочесть книгу». Сталин даже указал «контрольную цифру» — 8 миллионов человек, которые должны получить учебник. «Среди этих людей мы должны снова начать разворот большевизации, — сказал Сталин на прощание. — Ну, пока все, а по существу потом поговорим»[208]. Это была импровизация, и текст этого выступления был опубликован только в 2003 году.

Совещание пропагандистов продолжалось несколько дней, и Сталин внимательно следил за ним — в зале и по стенограмме. Сохранились заметки Сталина по ходу обсуждения и план его заключительного выступления, к которому Сталин готовился весьма основательно. Это выступление состоялось 1 октября, и Сталин снова выразил свое недовольство. «На совещании, — сказал он, — была несерьезная, неглубокая критика. Выступавшие скользили по поверхности». Однако Сталин тут же отверг даже и прозвучавшие на совещании поверхностные замечания. Некоторые из них он грубо назвал чепухой. Даже признавая ряд замечаний справедливыми, Сталин сослался на краткость учебника: «Размеры учебника не позволили сказать больше». Одной из главных задач учебника Сталин назвал ликвидацию того разрыва между изучением марксизма и изучением ленинизма, которое существовало до 1938 года. «Раньше вы строили свои программы на книге Сталина „Основы ленинизма“, — сказал сам Сталин. — Но теперь этого недостаточно. У книги „Основы ленинизма“ была узкая задача, у „Краткого курса“ задача более широкая». «Ленин стоял на плечах Маркса и Энгельса». «Чтобы понять ленинизм, надо читать „Капитал“ Маркса». «Марксизм-ленинизм — это единство, которое нельзя нарушать». Следуя своему обычаю, Сталин сформулировал шесть главных задач, которые должен выполнить новый учебник по истории ВКП(б). Главная из этих задач — изложение или даже развитие теории марксизма-ленинизма.

Сталин высказался также по некоторым из теоретических вопросов. Главным из них был вопрос об «отмирании государства» при социализме. Он говорил об ошибочности или недостаточности на этот счет некоторых положений Ф. Энгельса, хотя все знали сходные или даже более определенные утверждения, как Маркса, так и Ленина, об «отмирании» государства. До революции это была одна из главных программных идей марксизма — настоящее социалистическое общество должно отказаться как от частной собственности, так и от государства. И то и другое есть зло, которое порождается антагонистическим обществом. Теперь Сталин говорил, что социализм в отдельно взятой стране или в группе стран нуждается в сильном и мощном государстве. Важными для слушателей были и многие другие высказывания Сталина — о роли семьи, о верном употреблении терминов «средства производства», «орудия производства», «производительные силы» и др. Только новый классик марксизма-ленинизма мог в чем-то поправить трех ранее работавших классиков и основоположников.

Важными для того времени были и слова Сталина о новом характере и новой роли интеллигенции в советском обществе. На интеллигенцию продолжали смотреть в аппарате власти как на какую-то полубуржуазную «прослойку». Теперь Сталин предлагал изменить отношение к советской интеллигенции. «Надо покончить с хулиганским отношением к собственной интеллигенции», — сказал он весьма резко[209].

10 и 12 октября состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б), посвященное проблемам партийной пропаганды в связи с выходом «Краткого курса». Обычно заседания Политбюро не стенографировались, и все дело ограничивалось краткой рабочей записью. Но в данном случае заседание происходило в расширенном составе, на нем присутствовали заведующие отделами пропаганды многих обкомов партии, а также ответственные работники ЦК КП(б) Украины и Белоруссии. Поэтому все выступления и доклады стенографировались. Сталин выступал на заседании Политбюро несколько раз, он задавал вопросы другим участникам заседания. Наиболее важные из высказываний Сталина на этом расширенном заседании Политбюро были опубликованы журналом «Вопросы истории» только в апреле 2003 года.

Сталин несколько раз повторил, что нельзя изучать отдельно историю ВКП(б) и диалектический материализм, нельзя расщеплять марксизм на части. Новый «Краткий курс», заявил Сталин, это книга, «замечательная тем, что она все это объединяет. Весь фокус, весь секрет в этом и состоит». «Краткий курс» — это не просто история, не просто изложение фактов и хронологии. «Собственно история партии тут взята как иллюстрационный материал для изложения в связном виде основных идей марксизма-ленинизма. Исторический материал служит служебным материалом». Все присутствующие на Политбюро только поддакивали всем этим весьма сомнительным тезисам.

Не слишком понятны были и некоторые другие формулы Сталина: «Теория — это закон истории», «История, заостренная на лицах, для воспитания наших кадров ничего не дает, историю надо заострить на идеях». Сталин требовал «проявлять меньше интереса к отдельным лицам и вождям», хотя именно в это время в стране и в партии внедрялся культ вождя, культ самого Сталина.

Сталин снова призвал всех к внимательному отношению к новой советской интеллигенции. Указывая на сидящего за столом Политбюро Хрущева, Сталин под смех присутствующих сказал: «Товарищ Хрущев думает, что он до сих пор остается рабочим, а между тем он интеллигент, потому что живет интеллектом, работает головой, отошел от физического труда, вышел из среды рабочих». В самый разгар жесточайших репрессий, от которых пострадали в 1937–1938 гг. кадры партии и государства, Сталин заявил: «Наши партийные, советские и хозяйственные кадры — это все замечательные люди». В какой-то степени это был сигнал к прекращению репрессий, которые были остановлены в ноябре 1938 года, хотя и не полностью.

Впрочем, похвалив кадры партии и государства, Сталин тут же их и поругал, — в этих самых кадрах оказалось много вредителей и шпионов. «Народ, крестьянство, рабочий класс мы завоевали… Только этим объясняется, что нам так легко удалось вчерашних наркомов и замнаркомов смахнуть». «Завоевав народ, мы прозевали кадры. Этот факт надо признать, и эту ошибку следует исправить. Как ее исправить? Политической и теоретической подготовкой наших кадров служащих». «Это и начинается с издания „Краткого курса“ истории».

Выступления Сталина на заседании Политбюро легли в основу весьма пространного специального постановления ЦК ВКП(б) «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском „Краткого курса Истории ВКП(б)“». Это постановление было опубликовано во всех партийных журналах и газетах, но также издано отдельной брошюрой тиражом в 1,3 миллиона экземпляров. Текст данного постановления готовился весьма тщательно большой комиссией под руководством Жданова и Поспелова. Это был пространный документ, который занял 23 страницы печатного текста. В нем было указано шесть задач, которые ставил ЦК ВКП(б), создавая «Краткий курс истории ВКП(б)», а также три главных недостатка всей прежней пропагандистской и теоретической работы партии. Меры по исправлению ситуации и перестройке партийной пропаганды были изложены в 26 пунктах. По стилю и характеру этого постановления было видно, что и в данном случае сам Сталин написал или продиктовал многие страницы этого документа. Но ключевыми в нем были следующие слова: «Курс истории партии — это научная история большевизма. Необходимо было дать партии единое руководство по истории партии, руководство, представляющее официальное, проверенное ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований. Изданием „Курса истории ВКП(б)“, одобренного ЦК ВКП(б), кладется конец произволу и неразберихе в изложении истории партии, обилию различных точек зрения и произвольных толкований важнейших вопросов партийной теории и истории партии, которые имели место в ряде ранее изданных учебников по истории партии»[210].

Формально это постановление было подписано 14 ноября 1938 года. Но уже с сентября 1938 года все прежние книги и учебники по истории ВКП(б) были изъяты из библиотек. На многие годы именно «Краткий курс» стал единственным пособием по истории партии, и каждое слово этой книги должно было восприниматься как истина в последней инстанции. Так родилась у нас в стране новая «священная книга», новое «священное писание», «Библия коммунизма».

По данным Книжной палаты, за период с 1938 по 1953 гг. «Краткий курс» издавался 301 раз в количестве 42,8 миллионов экземпляров и на 67 языках[211]. Больше всего книг издавалось, естественно, на русском языке. Наибольшая часть книг «Краткого курса» печаталась на самой простой бумаге и в дешевом переплете. Но было сделано также скромное по тиражу подарочное издание «Краткого курса». По свидетельству историка Б. Илизарова, эти книги были большего, чем обычно, формата, в парчовом темно-малиновом переплете, отпечатаны на мелованной бумаге красивым крупным шрифтом.

Такую книгу Сталин решил подарить своему сыну Василию к его 18-летию и надписал ее мягким красным карандашом: «Васе от Сталина». Вероятно, таким именно образом Сталин хотел подчеркнуть особый характер книги и ее почти библейские формулы борьбы добра со злом, светлого с темным. Добро — это, конечно, большевики. Но зло — это также бывшие социалисты, бывшие большевики, изменившие якобы общему делу.

Все члены Политбюро и ЦК ВКП(б), секретари обкомов, руководящие работники ЦК национальных компартий, а также лидеры зарубежных компартий получили такие подарочные экземпляры «Краткого курса», но уже без сталинских рисунков и значков. Сталин любил эту книгу, которая для большинства членов партии должна была заменить все другие книги и по марксизму, и по ленинизму, и по истории ВКП(б). Сам Сталин говорил, что только высшее звено партийных кадров может изучать марксизм-ленинизм по первоисточникам. Для всех остальных достаточно нового «священного писания». По существу, с изданием «Краткого курса» и с проведенным в 1937–1938 гг. массовым террором завершилась история той партии, которую можно было называть «ленинской партией». Завершилось и формирование новой партии, которую можно было бы назвать сталинской. Даже официально во многих документах об этой партии говорили теперь как о «ленинско-сталинской».

После смерти Сталина

После смерти Сталина, а тем более после XX съезда КПСС «Краткий курс» уже не издавался и не изучался. В 1960—1970-е годы в адрес этой книги высказывалась то более резкая, то более сдержанная критика. Однако и в эти десятилетия изучение истории партии и марксизма-ленинизма продолжало оставаться основой идеологической работы КПСС. Никаких принципиальных изменений в идеологии не произошло, и большая часть лидеров оппозиции не была реабилитирована. Под разными редакциями выходили в свет новые учебники и новые курсы истории ВКП(б) и КПСС. Однако и общие схемы, и главные оценки основных событий в советской и российской истории и в истории партии заимствовались главным образом из «Краткого курса». Членов КПСС можно было воспитывать и просвещать только на рассказах об успехах, победах и «великих свершениях КПСС», повторяя при этом все основные догмы марксизма-ленинизма. В ином случае надо было создавать какую-то новую идеологию, существенно изменяя при этом и саму доктрину социализма и коммунизма. Но в 1950—1960-е годы в руководстве КПСС не было ни одного человека, который был бы в состоянии решить или даже понять и поставить перед партией такую задачу.

Вся «История ВКП(б)» в ее сталинском варианте была построена на описании и объяснении того, как большевики сумели разгромить все другие социалистические и социал-демократические партии, «действующие в рядах рабочего класса и толкающие отсталые слои рабочего класса в объятия буржуазии, — эсеров, меньшевиков, анархистов, националистов». Затем большевикам пришлось провести «непримиримую борьбу с оппортунистами и капитулянтами в собственных рядах». «История развития внутренней жизни нашей партии, — писал Сталин, завершая „Краткий курс“, — есть история борьбы и разгрома оппортунистических групп внутри партии — „экономистов“, меньшевиков, троцкистов, бухаринцев, национал-уклонистов. Не разбив троцкистов и бухаринцев, мы не смогли бы подготовить условия, необходимые для построения социализма»[212].

Но что можно было изменить в этих предельно жестких и фальшивых схемах, не ломая и всей концепции, всего сюжета и всех главных положений «Краткого курса»? И кто мог это сделать? В СССР к середине 1950-х годов возникла не только большая армия пропагандистов и преподавателей, воспитанных в вере в непогрешимость Сталина и его «Краткого курса». Сформировалась целая наука по истории ВКП(б) со своими институтами и научными центрами — в каждой союзной республике. Особенно крупные центры по изучению истории ВКП(б) были созданы в Москве и Тбилиси. Как и в «мичуринской биологии», у сталинской истории партии появилась большая армия хорошо обеспеченных ученых: более десятка академиков и членов-корреспондентов Академии наук СССР, сотни докторов наук и тысячи кандидатов наук. Реабилитация Бухарина и Троцкого означала бы для всех этих людей то же самое, что для сторонников и последователей Трофима Лысенко реабилитация классической генетики и признание реальности и значения генов в передаче наследственности.

Уже к 1958 году в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС был подготовлен большой новый учебник по истории КПСС, в котором были изменены многие акценты и оценки, но не существенно, и не главные принципы «Краткого курса». Все события в истории партии до 1937 года изложены здесь не в 12, а в 13 главах. Еще пять глав были посвящены событиям 1937–1957 гг., включая и XX съезд КПСС, о котором, впрочем, говорилось очень скупо. Новый учебник был подготовлен авторским коллективом во главе с академиком Борисом Николаевичем Пономаревым, который в середине 1930-х годов был директором Института истории ВКП(б) при Московском обкоме партии и входил в «бригаду» «красных профессоров», помогавших в работе В. Г. Кнорину при создании его серии книг и учебников по истории ВКП(б). Теперь Пономарев был не только академиком, но и членом ЦК КПСС. Он руководил работой специального Отдела ЦК КПСС, который был призван направлять и координировать работу Международного коммунистического движения. Конечно, после XXII съезда КПСС надо было заново редактировать многие главы учебника Пономарева, который стал главным учебным пособием по истории КПСС для всех вузов страны и для всей системы партийного просвещения.

Смещение Хрущева и осуждение его «субъективизма» и «волюнтаризма» создало новые трудности для составителей и авторов учебника по истории КПСС. В середине 1960-х годов в СССР было предпринято издание 6-томной «Истории КПСС», которая выходила в свет в течение нескольких лет. Это издание разрослось до 10 книг и было закончено только в начале 1970-х годов.

Если учебник Пономарева издавался ежегодно тиражом более миллиона экземпляров, то новый многотомный учебник был издан тиражом всего в 75 тысяч экземпляров — для ученых и партийного актива. В коллектив авторов и в редакционную коллегию этого учебника вошли все наиболее авторитетные по тому времени специалисты по истории партии: П. Н. Федосеев, Б. Н. Пономарев, Н. И. Маслов, И. И. Минц, Л. Ф. Ильичев, Е. И. Бугаев, Д. М. Кукин и другие. Однако председателем Главной редакции этого издания был все тот же П. Н. Поспелов, который занимал тогда пост директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Поспелов был в это же время не только членом ЦК КПСС, но и членом Президиума Академии наук СССР. Как один из руководителей АН СССР Поспелов мог контролировать работу всех академических институтов в области гуманитарных наук. Он возглавлял научные коллективы, которые готовили к изданию новую биографию В. И. Ленина, а также многотомную «Историю Великой Отечественной войны 1941–1945 годов». Поспелов обладал в области истории партии самым большим влиянием, но оно имело своим главным источником тесное сотрудничество Поспелова со Сталиным при создании «Краткого курса». Неудивительно, что он был крайне осторожен и не хотел никаких новых поворотов в теории и в истории. Выступая на разных совещаниях, он продолжал ссылаться на «Краткий курс». Однако немало ссылок и похвал в адрес «Краткого курса» можно было найти в историкопартийной литературе 1981–1985 гг., когда Поспелов уже ушел из жизни.

С приходом к власти Михаила Горбачева и особенно с провозглашением политики «гласности» стало очевидным, что все прежние учебники по истории партии решительно устарели. История КПСС давно уже превратилась в главную из общественных наук в СССР, в основу гуманитарных знаний, в синоним марксизма-ленинизма. Курс по истории партии и по «научному коммунизму» преподавался не только во всех университетах, технических или медицинских институтах. Не сдав экзамена по этим предметам, нельзя было получить ни диплом о высшем образовании, ни степень кандидата наук по любой отрасли знаний. Однако догматический характер этих идеологических сверхнаук вызывал протесты даже среди студентов.

Престиж многочисленных кафедр по общественным наукам стремительно падал, и это создавало серьезную проблему для ЦК КПСС.

В 1987 году Секретариат ЦК КПСС принял постановление о создании новых учебников по общественном наукам: философии, политэкономии и истории КПСС. Руководителем авторского коллектива нового учебника по политической экономии был назначен Вадим Андреевич Медведев. Авторский коллектив учебника по философии возглавил Иван Тимофеевич Фролов. Комиссию по созданию «очерков по истории КПСС» возглавил сам М. С. Горбачев. Его заместителем в этой комиссии был назначен Александр Николаевич Яковлев. Работа шла туго. Объем разного рода черновиков и макетов очень скоро превысил тысячу страниц, но соединить все это в какой-то общий текст не удавалось. Даже по темам, связанным с Первой русской революцией 1905–1917 гг., полемика между членами комиссии зашла в тупик.

Положение еще более усложнилось в первой половине 1988 года, когда были официально реабилитированы Н. Бухарин, А. Рыков, Г. Зиновьев, Д. Каменев и десятки других видных деятелей ВКП(б), которых не коснулись все прежние реабилитации. Неофициально был реабилитирован и Л. Троцкий. Мы узнали о многих новых преступлениях Сталина, включая расстрелы нескольких тысяч польских офицеров в Катыни, уничтожение ведущих деятелей Еврейского антифашистского комитета, и о многом другом. Стремительно пересматривались в 1988–1989 годах и все прежние идеологические концепции и оценки — коллективизации, индустриализации, роли Сталина, значения нэпа, значения и характера самой Октябрьской революции и важнейших событий Гражданской войны.

Эта работа шла, однако, слишком хаотично и почти стихийно. «Смело срывая с и без того сильно прохудившегося корпуса нашего огромного, но стоявшего на идеологических подпорках советского корабля все старые заплаты, вырывая из-под него прежние подпорки, открывая „черные“ и смывая „белые“ пятна нашей партийной истории, никто, кажется, не заботился о сохранении даже того, что было сделано прочно, хорошо и надолго». Идеологические службы ЦК КПСС все еще работали, хотя и здесь очень часто менялись и руководители, и концепции. В октябре 1988 года все участники нового историко-партийного проекта были собраны в ЦК КПСС на большое совещание под председательством Михаила Горбачева и при участии А. Я. Лукьянова, А. Н. Яковлева, Н. Биккенина, В. Фалина, А. Черняева, Г. Шахназарова и др. Открывая совещание, Горбачев заявил, что историю КПСС надо прочесть заново — объективно, научно, документирований. «Мы стоим за социалистический выбор, который был сделан народом страны в 1917 году. Но мы не должны бояться показывать борение различных сил и столкновение взглядов»[213].

Никто не спорил с этими установками Горбачева, но никто и не знал, как их воплотить в жизнь. В конце концов было решено выпускать очерки в виде серии небольших книг. Две первых книги о событиях до Октября 1917 г. были намечены к изданию в июне 1989 года. Однако авторский коллектив с этой задачей не справился. На 1989/90-й учебный год курс истории КПСС и научного коммунизма был заменен курсом «Социально-политическая история XX столетия». В указаниях ЦК КПСС по этому поводу говорилось, что новый курс можно поручать только тем вузовским обществоведам, «которые показали способность к творческому восприятию перемен в жизни». Но где можно было найти столько «творчески одаренных» преподавателей?

Сам Горбачев от работы над новой концепцией и новым учебником по истории КПСС отстранился, поручив все это дело Александру Яковлеву. Рукописи и предложения множились. Начал издаваться новый ежемесячный журнал «Известия ЦК КПСС» с большим объемом историко-архивной информации. Летом 1990 года в журнале «Коммунист» была опубликована установочная статья А. Н. Яковлева «Время творческой смелости». «Историю не обманешь, — писал новый главный идеолог КПСС. — Познать ее можно только правдой. История должна зажить фактами и быть заселена людьми. Надо проследить духовные, политические и практические истоки социалистического движения в России и воздать должное его героям, назвав их всех поименно, независимо от того, как завершилась их политическая судьба. Историю партии надо написать с научных позиций»[214].

Это были хорошие слова, но это были только слова. Задача, сформулированная Яковлевым, была совершенно непосильна, невыполнима и нереальна для существовавших в стране научных коллективов. Тем не менее осенью 1990 года начался новый цикл совещаний, в одном из которых довелось участвовать даже мне, на короткое время ставшему членом ЦК КПСС и прикрепленному к одной из идеологических комиссий ЦК. Я был приглашен к сотрудничеству и в журнал «Коммунист», и в газету «Правда». Никто здесь в это время никому ничего не диктовал и не навязывал. Однако нигде не было видно и творческой смелости. В редакциях партийных журналов и газет, да и в аппарате ЦК КПСС царили настроения растерянности и уныния. Для сотен тысяч людей, занятых преподаванием и пропагандой партийной идеологии, наступило время быстрого крушения привычных понятий и ценностей. Что-то, конечно, делалось новое и интересное и в области истории КПСС, и Михаил Горбачев не уставал повторять, что «процесс пошел». Но еще быстрее шел в 1990–1991 годах другой процесс — началось разрушение самой КПСС и всего СССР. В результате новый учебник по истории КПСС так и не был создан.

Генералиссимус Сталин, генерал Клаузевиц и полковник Разин

Тяжелые репрессии, обрушившиеся в 1930-е годы на кадры Красной Армии, не обошли стороной и военную науку. Были арестованы сотни преподавателей всех военных специальностей, многие из них расстреляны. Большие потери понесли и кафедры военной истории. Споры о роли тех или иных армий и военачальников в годы Гражданской войны заканчивались теперь в подвалах Лубянки. Конечно, работа военных академий не остановилась. На место погибших профессоров приходили преподаватели военных училищ. Среди них был и 37-летний Евгений Андреевич Разин, занявший в 1937 году должность доцента на кафедре военного искусства Академии им. Фрунзе. Участник Гражданской войны, Разин в середине 1920-х годов командовал полком. Поэтому при введении в армии новых воинских званий он стал полковником.

Преподавать историю военного искусства в советских военных академиях всегда было нелегко. Но теперь добавились новые трудности. Запрещалось упоминать имена десятков полководцев Красной Армии, менялись концепции, искажались факты, появлялись новые герои. Из библиотек изымались все книги по истории и теории войны, написанные при участии «врагов народа». У слушателей не имелось учебников по многим важным военным дисциплинам. В этих условиях полковник Разин выказал удивительную работоспособность и энергию. В начале 1939 года он принес в Воениздат большую рукопись — четырехтомный труд «История военного искусства с древнейших времен до Первой империалистической войны 1914–1918 гг.». Конечно, это была компилятивная работа. Разин использовал многие книги российских военных историков конца XIX века, а также работы немецких и французских военных историков; в конце каждого тома у Разина имелась на этот счет обширная библиография. Многое почерпнул Разин у немецкого военного теоретика Карла Клаузевица, о котором пойдет речь ниже. Однако Разин излагал свой предмет популярно и интересно, рукопись содержала множество карт, рисунков и графиков. Потребность в таком учебнике оказалась столь сильной, что первые два тома «Истории» вышли в свет и разошлись по военно-учебным заведениям и подразделениям армии и флота уже в конце 1939 года. Разин стал профессором и возглавил кафедру. Он вошел также в редакционную коллегию «Военноисторического журнала».

Любой личный успех содержал в конце 1930-х годов и элемент опасности. У Разина появились недоброжелатели. Начальник Политуправления РККА Лев Мехлис направил в Академию им. Фрунзе комиссию, которая нашла в работе Разина немало ошибок, главная из которых состояла в «недооценке сталинских принципов стратегии и тактики, основанных на марксистском понимании войны». Разин все же избежал ареста, и его книгу не изъяли из обращения. Специальным приказом наркома обороны СССР Семена Тимошенко было предписано переиздать учебник Разина, но в новой редакции, для чего создавалась редакционная коллегия во главе с маршалом СССР Б. Шапошниковым, четырьмя генералами и академиком Юрием Готье, специалистом по истории земледелия и областного управления в России.

Приказ наркома — закончить редактирование учебника по истории военного искусства к 1 декабря 1940 года — был выполнен. Три первых тома уже находились в типографии весной 1941 года, но их выходу в свет помешала война. В годы войны Разин работал в военно-историческом отделе Генерального штаба. Он не продвинулся в чинах и за четыре года войны получил всего четыре ордена. Полковник Генштаба был осторожен, но не удержался от критических замечаний об организации военных действий в первые два годы войны, пополнив тем самым свое досье в особом отделе.

После войны Разин вернулся к работе над учебником. Приказ Тимошенко был забыт. Академик Готье умер в 1943 году. Маршал Шапошников — в марте 1945-го. Разин начал готовить к печати первый том, дополнив его главой о военном искусстве в древней Индии и в древнем Китае. Опасность, однако, подстерегала автора совсем с другой стороны.

В конце лета 1945 года среди советских военных историков вспыхнула дискуссия об отношении к наследию знаменитого немецкого военного теоретика генерала Карла Клаузевица, книга которого «О войне» считалась классической среди военных историков едва ли не всех стран мира.

Судьба Клаузевица, ученого и военного, принимавшего участие почти во всех крупных войнах своего времени, крайне интересна.

Будущий прусский генерал К. Клаузевиц служил в армии с 12-летнего возраста и в 15 лет получил первое офицерское звание. После разгрома Пруссии Наполеоном в войне 1806–1807 годов Клаузевиц принимал участие в проведении военной реформы в своей стране и преподавал тактику и стратегию в Офицерском военном училище в Берлине. Он выступал за союз Пруссии с Россией, и, когда французский император вынудил прусского короля помогать ему в подготовке похода на Россию, Клаузевиц перешел на службу в русскую армию. Он участвовал в боях под Островно и Смоленском, а затем и в знаменитой Бородинской битве. В 1813 году Клаузевиц стал начальником штаба одной из русских армий, а в 1814 году перешел в русско-прусскую силезскую армию, которой командовал генерал-фельдмаршал Г. Блюхер. После Ватерлоо Клаузевиц вернулся к преподавательской работе в военном училище, отдавая, однако, главную часть времени изучению истории и теории военного дела. Он считал себя философом. Горячий приверженец гегелевской философии, Клаузевиц хотел, используя диалектический метод, связать воедино главные категории военной науки, понять природу, причины и сущность войны. Многие из его определений вошли позднее почти во все военные энциклопедии. Наиболее известным стало определение Клаузевицем войны как «продолжения государственной политики иными средствами». Это определение обосновывало подчинение военных лидеров политическому руководству. Польское восстание 1830–1831 годов вынудило Клаузевица покинуть свой кабинет ученого и возглавить штаб прусской армии на польской границе. Здесь 50-летний генерал неожиданно заболел и умер от холеры.

Клаузевиц публиковал не все свои работы: многие из них он не считал завершенными. После его смерти жена Клаузевица — Мария фон Клаузевиц — подготовила и издала в десяти томах основную часть теоретических и исторических трудов мужа, в том числе и его знаменитую книгу «О войне». Работая над ней, Клаузевиц говорил друзьям, что хочет написать книгу, которую будут читать и через несколько лет. Вряд ли он мог предположить, что его книги будут читать и через 150 лет. Главные работы Клаузевица переведены на десятки языков и вошли в списки обязательной литературы почти во всех военных академиях мира. Конечно, Клаузевиц изучал в первую очередь войны XVIII века и наполеоновские войны, большое влияние на его взгляды оказал опыт Отечественной войны 1812 года и военных кампаний 1813–1815 годов. Но его размышления и анализ оказались столь глубокими, что было бы трудно продолжать изучение истории и теории военного искусства, не опираясь на мысли и выводы Клаузевица.

Известно, что Фридрих Энгельс часто писал о проблемах войны и военного искусства. Вторая половина XIX века была богата конфликтами и войнами, и Энгельс анализировал их характер, комментировал ход военных действий, строил прогнозы. Он пытался также следить за развитием военной техники, анализировал роль различных родов войск. Многие из статей на военные темы в «Новой американской энциклопедии» были написаны Энгельсом. В одном из писем Карлу Марксу Энгельс замечал, что с удовольствием читает книгу Клаузевица «О войне», находя в рассуждениях автора пример хорошей диалектики. Отвечая другу, Маркс заметил, что и он «перелистал Клаузевица. У парня есть здравый смысл, граничащий с остроумием»[215]. В одном из писем к И. Ведемейеру Энгельс даже назвал Клаузевица «самобытным гением»[216].

Ленин прочел главную книгу Клаузевица в Швейцарии в самом начале Первой мировой войны. Сохранились многочисленные выписки и замечания Ленина, сделанные им по ходу чтения. Эти «Военные тетради» Ленина вошли в 12-й «Ленинский сборник» и были изданы в 1933 и 1939 годах отдельной брошюрой. Позднее Ленин часто цитировал Клаузевица, называя его «одним из великих и глубоких писателей по военным вопросам», «основные мысли которого сделались в настоящее время безусловным приобретением всякого мыслящего человека»[217]. Неудивительно, что уважительное отношение к Клаузевицу было характерно для всех работ по истории и теории военного искусства в Советском Союзе уже в 1920-е годы. В 1934 году в Москве были изданы три тома книги Клаузевица «О войне». Всего через два года появилось ее второе издание. В моей библиотеке имеется пятое издание этой книги, подписанное в печать 4 марта 1941 года.

Вторая мировая война стала испытанием всех политических и военных доктрин. Еще в 1944 году военные академии нашей страны начали заполняться фронтовыми офицерами. Началась основательная переработка всех учебников и программ. Неудивительно, что сразу после войны некоторые из военных историков стали оспаривать авторитет «германского» теоретика Клаузевица. Особенно резкая критика его доктрин содержалась в журнале «Военная мысль», в № 6–7 за 1945 год. Возможно, что автор статьи о Клаузевице полковник Мещеряков выступил в журнале не без подсказки более значительных фигур. Статья Мещерякова вызвала не просто возражения, но негодование у Разина. Он заявлял об этой статье как об «антиленинской вылазке» и «ревизии оценок Ленина и Энгельса». Не получив поддержки, Разин отправил 30 января 1946 года подробное письмо Сталину, а также свои тезисы о войне и военном искусстве.

Сталин получил письмо Разина и ответил довольно быстро и резко. «Ленин не считал себя знатоком военного дела, — писал Сталин. — Ленин хвалил Клаузевица прежде всего за то, что немарксист Клаузевиц, пользовавшийся в свое время авторитетом знатока военного дела, подтверждал в своих трудах известное марксистское положение о том, что война есть продолжение политики насильственными средствами». Эти слова были подчеркнуты Сталиным, хотя неясно, как мог Клаузевиц, умерший в 1831 году, подтвердить какое-либо положение марксизма, появившегося как идеология лишь через 20 лет. «Мы обязаны с точки зрения интересов нашего дела и военной науки, — писал далее Сталин, — раскритиковать не только Клаузевица, но и Мольтке, Шлиффена, Людендорфа, Кейтеля и других носителей военной идеологии в Германии». Перечисленные Сталиным генерал-фельдмаршалы были не только идеологами германского милитаризма, но и высшими военными руководителями Германии от франко-прусской до Второй мировой войны. Ставить в этот ряд Клаузевица неправомерно. «Нужно покончить с незаслуженным уважением к военным авторитетам Германии, — отмечал Сталин. — Что касается, в частности, Клаузевица, то он, конечно, устарел. Смешно теперь брать уроки у Клаузевица». Учиться, однако, не смешно ни у кого, кто обладает знаниями и опытом, и в годы Отечественной войны советские полководцы многому научились у своих противников. Весьма небрежно Сталин отозвался и об Энгельсе, ошибочные оценки которого незачем «отстаивать с пеной у рта». Сталин отверг и тезисы Разина о войне: «В тезисах слишком много философии и отвлеченных положений. Режет слух терминология Клаузевица насчет грамматики и логики войны. Многие тезисы примитивны. Режут слух дифирамбы в честь Сталина — просто неловко читать».

Это был уничтожающий ответ, но о письме Сталина знали немногие. Датированное 23 февраля 1946 года, письмо Сталина было опубликовано только в марте 1947 года в журнале «Большевик». Оно положило начало кампании по развенчанию Клаузевица, о котором писали теперь лишь как о «реакционном идеологе германского милитаризма». О генерале, прошедшем в армии России весь путь отступлений и наступлений 1812–1813 годов, говорили и писали как о «невежественном авантюристе». Полковник Разин пытался оспаривать некоторые наиболее грубые выпады против Клаузевица, но эти попытки кончились печально. Разин был не только уволен из армии, но и арестован. Аресты генералов, нередкие в первые послевоенные годы, санкционировались самим Сталиным. Но полковников можно было сажать в тюрьму и без такой санкции.

«Дело» Разина вел следователь по особо важным делам (также полковник, но из другого ведомства) Андрей Яковлевич Свердлов, родной сын ближайшего соратника Ленина Якова Михайловича Свердлова. Андрей Свердлов рано связал свою судьбу с НКВД. Учившийся в трех вузах и знавший несколько языков, Свердлов-младший работал здесь как следователь и как теоретик. Он читал лекции в учебных заведениях НКВД и составлял учебные пособия: «Специальный курс чекистской работы», «Возникновение и разгром правотроцкистского подполья в СССР» и др. Под псевдонимом А. Я. Яковлев он писал также детективы для детей и юношества — о славных делах советских чекистов. Как «интеллектуалу» ему поручали часто вести дела известных интеллигентов. Он вел, например, дело писательницы Елизаветы Драбкиной, в прошлом личной секретарши Я. М. Свердлова. Он допрашивал вдову Н. Бухарина Анну Ларину. Женщин он все же не бил. Иначе он вел допрос Петра Петровского, главного редактора «Ленинградской правды», героя Гражданской войны, сына видного большевика из окружения Ленина Георгия Петровского. После многодневных пыток П. Петровский был расстрелян. Свердлов нередко сам избивал заключенных или давил им пальцы дверью. На одном из допросов Разина Свердлов выбил ему шесть зубов. Разин был сломлен, но приговор по тем временам был не слишком суров — десять лет исправительно-трудовых лагерей.

Все книги «врага народа» Е. Разина были изъяты из библиотек и кабинетов военной истории в академиях. Но они не были изъяты из библиотеки самого Сталина, включавшей более 20 тысяч книг. Сталин заботливо собирал эту библиотеку всю жизнь, и в более чем 300 книгах имеются пометки или заметки, которые Сталин делал обычно цветными карандашами. В секретариате Сталина имелись записи и о всех книгах, которые он заказывал для просмотра или прочтения. Это — сотни названий ежегодно. У вождя была прекрасная память, и он нередко проявлял удивительную эрудицию. В январе 1950 года Сталину потребовалось уточнить некоторые сведения по военной истории: он готовился к встрече с Мао Цзэдуном, который считался теоретиком народной войны. Сталин стал перелистывать и книгу Разина по истории военного искусства. Она понравилась генералиссимусу простотой изложения, и он вспомнил о своем резком ответе на письмо автора. Сталин вызвал своего секретаря Александра Поскребышева и велел узнать, что сейчас делает и где служит Разин. Можно было подумать, что тот нужен Сталину для какой-то консультации.

Интерес Сталина к судьбе Разина вызвал панику среди всех, кто имел отношение к его аресту. Озабочен был и сам Берия. Разина быстро разыскали в ГУЛАГе и самолетом доставили в Москву. Недавнего зека не только привели в относительный порядок, но и подобрали для него подходящий… генеральский мундир. Задним числом Разин был произведен в генерал-майоры. Берия лично принял новоиспеченного генерала и просил забыть все то, что с ним произошло «по недоразумению».

Беседа между Сталиным и Разиным так и не состоялась. Но Разин вернулся в Академию им. Фрунзе и снова возглавил здесь кафедру военного искусства. Он возобновил работу над своим учебником, первый том которого вышел в свет в 1955 году. Сталин уже умер, но XX съезд КПСС был еще впереди. Поэтому в предисловии Разин восхвалял Сталина и развенчивал Клаузевица. Упоминание этого «идеолога агрессивной политики прусских милитаристов» содержалось даже в разделе о войнах между племенами первобытного общества. Во втором томе, который вышел в свет в 1957 году, автор не упоминает уже ни Клаузевица, ни Сталина. Третий том был издан в 1960 году и был посвящен истории войн и военного искусства XVII столетия. Разин изучал много архивов и сумел лично осмотреть тридцать пять полей сражений XII–XIX веков. Однако он все же не смог из-за тяжелой болезни завершить свой труд. Годы заключения и пытки не прошли даром. Е. А. Разин умер в 1964 году, оставив лишь черновики четвертого и пятого томов своей «Истории».

Книги Разина не являются классическими, но они не утратили своего значения и сегодня. Еще в 1994 году издательство «Полигон» в Санкт-Петербурге выпустило в свет без изменений третье издание книги Разина «История военного искусства» в трех томах. Вышел в свет и четвертый том — о войнах XVIII–XIX веков, но уже других авторов. В 1997 году Издательская корпорация «Логос» и Международная издательская компания «Наука» подготовили новое издание книги Карла Клаузевица «О войне». Вышел в свет, однако, только первый том, для издания второго тома не удалось собрать необходимые средства. Мало кто знает, что еще в 1960-е годы Гуверовский институт войны, революции и мира при Стэнфордском университете в Калифорнии завершил издание Собрания сочинений И. В. Сталина, которое у нас в стране было доведено лишь до работ и выступлений 1934 года и остановилось после смерти автора на тринадцатом томе. Американские издатели собрали и опубликовали доступные им работы Сталина 1935–1952 годов, используя точно такие же формат и шрифты. Все новые тома сталинских сочинений вышли в свет небольшим тиражом в 1966–1967 годах. В томе 16 этого оригинального издания на страницах 28–34 можно прочесть и «Ответ т-щу Разину».

Андрей Свердлов был уволен в запас по болезни в 1953 году. Он перенес три инфаркта и уже не мог работать в органах безопасности. Его новым местом работы стал Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Он писал статьи и брошюры по истории партии, проблемам Латинской Америки, помогал в редактировании книг о С. Орджоникидзе и о своем отце Я. М. Свердлове. С его помощью бывший комендант Кремля П. Д. Мальков написал и издал свою известную книгу «Записки коменданта Кремля». В партийные органы поступало много заявлений от реабилитированных коммунистов, пострадавших именно от А. Свердлова. Но руководство института и идеологический отдел ЦК КПСС не могли расстаться со столь ценным работником. Он умер в возрасте 65 лет в середине 1970-х годов от восьмого инфаркта.

Сталин и Лысенко

Лысенко — это сегодня Мичурин.

Из выступления Сталина

Решение Сталина о сессии ВАСХНИЛ

27 июля 1948 года, после десятидневного перерыва, вызванного неизвестным недомоганием, Сталин, как обычно поздно вечером, появился в своем кремлевском кабинете. В 22.10 к нему первыми на прием пришли только два человека: Маленков и Т. Д. Лысенко[218]. Им предстояло получить от Сталина просмотренный и одобренный проект доклада Лысенко «О положении в советской биологической науке», текст которого Лысенко через Маленкова отправил Сталину на дачу в Кунцево 23 июля. Сам Маленков уже прочитал доклад, не сделав никаких замечаний. Неожиданно и для Лысенко, и для Маленкова Сталин внес в доклад немало изменений и исправлений и сделал несколько критических замечаний на полях. В течение часа Сталин, как впоследствии признал сам Лысенко, «подробно объяснял мне свои исправления, дал указания, как излагать отдельные места доклада»[219]. Через час, в 23.10, к Маленкову и Лысенко в кабинете Сталина присоединились Берия, Булганин, Микоян, Вознесенский и Каганович. В течение часа шло обсуждение некоторых текущих проблем, связанных с организацией сессии ВАСХНИЛ (Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина), для которой готовился доклад. Лысенко, в частности, получил рекомендацию Сталина сообщить на заключительном заседании сессии о том, что представленный им для дискуссии доклад был рассмотрен и одобрен Центральным Комитетом ВКП(б), то есть заявить о том, чего в действительности не было.

Вмешательство Сталина в продолжавшуюся уже более пятнадцати лет дискуссию по проблемам наследственности было связано прежде всего с тем, что положение Лысенко как президента ВАСХНИЛ становилось после окончания войны все более и более неустойчивым. Идеи Лысенко в области генетики, отрицавшего существование генов и пытавшегося доказать теорию наследования благоприобретенных признаков, известную как «неоламаркизм», уже получили к 1940 году, не без поддержки Сталина и репрессивных акций против многих биологов, доминирующее положение в СССР. Однако в 1945 году дискуссия по проблемам генетики была возобновлена, отчасти в связи с успехами биологии и селекции в США, но главным образом в связи с выдвижением Лысенко некоторых новых теорий, которые противоречили идеям Дарвина в области видообразования. Обсуждение проблем эволюции и происхождения видов неизбежно затронуло и механизмы наследственности. Противники Лысенко обращали при этом внимание не только на несостоятельность ламаркистских концепций Лысенко, но и на практическую бесплодность его направления в биологической науке.

Кульминацией этой дискуссии, которая до 1948 года проходила в основном в Московском государственном университете и в Московской сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева (ТСХА), стало выступление Юрия Жданова, сына члена Политбюро А. А. Жданова, с докладом «Спорные вопросы современного дарвинизма» на семинаре лекторов обкомов, организованном отделом науки ЦК ВКП(б) 10 апреля 1948 года. Критикуя Лысенко по многим направлениям, Юрий Жданов оговорился, что выражает свое собственное мнение, а не новую линию ЦК ВКП(б). Молодой Жданов, которому было тогда только 29 лет и который имел ученую степень кандидата химических наук, занимал в это время довольно ответственный пост заведующего отделом науки ЦК ВКП(б), что не соответствовало ни его научному, ни партийному опыту. Он был выдвинут на этот пост не только благодаря покровительству отца, отвечавшего за науку и культуру в Секретариате ЦК, но и по рекомендации самого Сталина, выдававшего за него свою дочь Светлану. Юрий Жданов нравился Сталину, и он надеялся, что молодая пара поселится в его большой квартире в Кремле или на даче в Кунцеве. Живя без семьи, Сталин к старости стал страдать от одиночества, и дочь Светлана была, по существу, единственным близким ему человеком.

Лысенко получил полный текст доклада Жданова от своего сторонника философа Марка Борисовича Митина. Прочитав доклад, Лысенко был сильно встревожен. Он понимал, что провинциальные идеологические работники воспримут заявления Юрия Жданова как директивные. 17 апреля Лысенко направил Сталину письмо-протест и жалобу. Не получив в течение месяца никакого ответа, Лысенко передал министру земледелия СССР И. А. Бенедиктову заявление об отставке с поста президента ВАСХНИЛ[220].

Хотя ВАСХНИЛ формально находилась в системе Министерства земледелия, должность президента этой академии входила в номенклатуру ЦК ВКП(б). Бенедиктов не мог принять отставку Лысенко, и поэтому вопрос о возникшем конфликте неизбежно передавался на рассмотрение в Политбюро, то есть Сталину. Отдел науки ЦК ВКП(б) в аппарате ЦК был частью Управления агитации и пропаганды, возглавлявшегося М. А. Сусловым. Заместитель Суслова Д. Т. Шепилов был тем партийным чиновником, с которым Юрий Жданов должен был согласовать свое выступление. Судя по недавно опубликованным воспоминаниям Шепилова, он с энтузиазмом поддержал доклад Ю. Жданова, так как и сам давно понимал, что теории Лысенко «стали посмешищем среди истинных ученых всего мира, в том числе дружественно настроенных»[221].

Беспокойство у Шепилова, так же как и у А. А. Жданова, возникло в конце апреля, когда они узнали о том, что стенограмму выступления Юрия Жданова на семинаре лекторов запросил Маленков, который хотел получить ее без всякой правки. Они поняли, что Маленков, не имевший прямого отношения к проблемам науки, хотел получить текст доклада Юрия Жданова для показа его Сталину. Между А. А. Ждановым и Маленковым шло в этот период очень острое соперничество, и любой промах Жданова был на руку Маленкову, стремившемуся восстановить свое утраченное влияние в Секретариате ЦК. Заседание Политбюро, на котором обсуждался, в частности, и вопрос о Лысенко, состоялось в начале мая. Объяснения давал Шепилов, который, судя по его воспоминаниям, выступил с критикой Лысенко и защищал позицию Юрия Жданова. Ни Шепилов, ни Жданов, ни Маленков не понимали, что фактически речь шла не столько о взглядах Лысенко, сколько о взглядах самого Сталина. Сталин имел в этой области определенные знания, и он сам при объяснениях феномена наследственности стоял на позициях ламаркизма.

Теорию о существовании генов Сталин, как и многие другие в тот период, ассоциировал с расовыми теориями и с евгеникой, отвергнутой в СССР. По свидетельству Шепилова, Сталин не обратил никакого внимания на высказанные в защиту Юрия Жданова аргументы. Он «подошел к своему столу, взял папиросу и вытряс табак в трубку… Раскурил трубку и медленно прошелся вдоль стола заседаний… Затем он произнес очень тихо, но мне послышались в его тоне зловещие ноты: „Нет, это так оставить нельзя. Надо поручить специальной комиссии ЦК разобраться с делом. Надо примерно наказать виновных. Не Юрия Жданова, он еще молодой и неопытный. Наказать надо „отцов“: Жданова (он показал мундштуком трубки на Андрея Андреевича) и Шепилова. Надо составить развернутое решение ЦК. Собрать ученых и разъяснить им все. Надо поддержать Лысенко и развенчать как следует наших доморощенных морганистов…“ Сталин начал перечислять членов Политбюро и других работников, которые должны были образовать комиссию. Возглавил комиссию Маленков. А. А. Жданов в ходе заседания не проронил ни слова. Но, судя по всему, этот эпизод причинил ему глубокую травму»[222].

Второй раз Сталин вернулся к обсуждению конфликта между Юрием Ждановым и Лысенко на заседании Политбюро 31 мая 1948 года, на котором рассматривались научные работы и изобретения, представленные на соискание Сталинских премий. К этому времени стало уже традицией, что рекомендации о присуждении Сталинских премий первой степени давал лично Сталин. Кроме членов Политбюро на этом заседании присутствовали министр высшего образования С. В. Кафтанов, председатель Комитета по Сталинским премиям академик Александр Несмеянов и заместитель Председателя Совета Министров СССР Вячеслав Александрович Малышев. В своем дневнике, недавно обнаруженном в партийных архивах и полностью опубликованном, Малышев оставил запись и об этом заседании: «Перед рассмотрением вопросов о премиях тов. Сталин обратил внимание на то, что Ю. Жданов (сын А. А.) выступил с лекцией против Лысенко и при этом высказал, как подчеркнул сам Ю. Жданов, свои личные взгляды. Тов. Сталин сказал, что в партии личных взглядов и личных точек зрения нет, а есть взгляды партии. Ю. Жданов поставил своей целью разгромить и уничтожить Лысенко. Это неправильно. „Нельзя забывать, — сказал тов. Сталин, — что Лысенко — это сегодня Мичурин в агротехнике… Лысенко имеет недостатки и ошибки как ученый и человек, его надо контролировать, но ставить своей задачей уничтожить Лысенко как ученого — это значит лить воду на мельницу разных же браков“»[223].

Презрительное упоминание Сталиным «разных жебраков» было необоснованным и объяснялось тем, что Юрий Жданов, уже покаявшись при личных объяснениях со своим тестем, свалил вину за свои ошибки на А. Р. Жебрака, консультировавшего его по вопросам генетики. Профессор Антон Романович Жебрак возглавлял отдел науки ЦК ВКП(б) в 1946 году. Он оставил этот пост после избрания его президентом Академии наук Белорусской ССР. Жебрак был крупным генетиком и селекционером, и он в это время заведовал также кафедрой генетики и селекции растений в Московской сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева. Несколько перспективных сортов полиплоидной пшеницы, выведенных Же браком, находились в сортоиспытательной сети.

Поправки Сталина к докладу Лысенко

В мае 1948 года Маленков не был секретарем ЦК. Он потерял этот влиятельный пост в 1946 году, после расследования неполадок в военной авиапромышленности, за которую Маленков отвечал по линии Политбюро и Государственного Комитета Обороны. Нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин был арестован, Маленков получил выговор и был назначен первым секретарем коммунистической партии Узбекистана. Хотя Маленков большую часть времени проводил в Москве, а не в Ташкенте, он тем не менее не мог создать какую-либо комиссию по проблемам биологии, минуя идеологический отдел ЦК, в состав которого входили и агитпроп, и его сектор науки. Во главе идеологического отдела ЦК стоял А. А. Жданов, который был в это время вторым после Сталина лидером в партийной иерархии. Независимо от Маленкова Жданов также начал готовить материалы по директивному решению о положении в биологии, которое предполагалось принять после совещания в идеологическом отделе ЦК ВКП(б) с участием ученых, биологов и философов. Основной доклад на этом совещании было поручено сделать Шепилову и Митину. Законченный 7 июля, он был отредактирован А. А. Ждановым и послан Сталину. Копия доклада была через много лет найдена в партийных архивах. Этот доклад «О положении в советской биологической науке» был также послан другим членам Политбюро. Был составлен и проект резолюции ЦК КПСС по этой проблеме.

Сталин, однако, отверг этот план по существу чисто партийной дискуссии. Он решил, что с докладом о положении в биологической науке должны выступать не Шепилов и Митин, а сам Лысенко. Совещание в ЦК, которое планировал Жданов, обеспечивало Лысенко достаточно хорошую защиту от критики. Доклад самого Лысенко, одобренный лично Сталиным, поднимал Лысенко на значительно более высокий пьедестал, делая его, по существу, диктатором в науке. Сталин был в это время убежден, что каждая отрасль науки, подобно отраслям экономики, должна иметь одного авторитетного лидера. Он, по-видимому, полагал, что Лысенко, получив чрезвычайные полномочия, сумеет обеспечить успехи советской биологии и сельского хозяйства в такой же степени, как сделанный лидером физиков Игорь Курчатов сумел быстро преодолеть отставание советской физики от мирового уровня. Организацию сессии ВАСХНИЛ для обсуждения доклада Лысенко Сталин взял на себя. Проблемы генетики неожиданно приобрели, таким образом, важнейшее государственное значение. Благодаря этому Сталин перехватил у Жданова общее руководство деятельностью творческой интеллигенции. До войны все области культуры, литературы, искусства и науки находились в основном под контролем самого Сталина. Он стремился быть не только партийным, но и интеллектуальным вождем. Во время войны Сталин сосредоточился на управлении армией и военной промышленностью, и проблемы культуры, науки, литературы и искусства постепенно перешли под контроль Жданова, который был еще меньшим либералом, чем сам Сталин.

Доклад с поправками, сделанными рукой Сталина, Лысенко несколько лет хранил у себя в кабинете и иногда демонстрировал своим посетителям. После смерти Сталина Лысенко сдал выправленный Сталиным текст в Центральный партийный архив, оставив у себя только копию. В 1991–1993 годах сотрудники Института истории и Института истории естествознания и техники Российской Академии наук В. Исаков и К. Россиянов ознакомились в архиве с первой версией доклада Лысенко и опубликовали комментарии о поправках Сталина[224]. Следует признать, что как редактор Сталин не только улучшил доклад Лысенко, сделав его формулировки менее резкими и менее антизападными, но и устранил принципиально ошибочное деление наук на советские и буржуазные. В то же время ламаркизм Лысенко получил полное одобрение.

Из общего названия доклада Сталин удалил термин «советская». «О положении в биологической науке» Сталин считал более верной формулировкой. Сталин внимательно прочитал все 49 страниц доклада Лысенко. Он зачеркнул второй раздел доклада, который назывался «Основы буржуазной биологии ложны». На полях против заявления Лысенко, что «любая наука классовая», Сталин написал: «ХА-ХА-ХА… А математика? А дарвинизм?» В одном из разделов Лысенко критиковал воззрения Т. X. Моргана и В. Л. Иоганнсена. Против этого места Сталин написал на полях: «А ВЕЙСМАН?» После этой заметки Сталина Лысенко и его помощники добавили в доклад еще двенадцать абзацев с критикой Вейсмана. Сталин везде удалял термин «буржуазный». Например, «буржуазное мировоззрение» в докладе Лысенко было заменено на «идеалистическое мировоззрение», «буржуазная генетика» стала «реакционной генетикой». В другом разделе доклада Сталин добавил в текст целый новый абзац, который свидетельствовал о том, что ламаркистские взгляды молодого Сталина, заметные в его очерке «Анархизм или социализм» 1906 года, сохранились. Сталин дополнительно вставил в одно из предложений утверждение о том, что положения ламаркизма о наследовании приобретенных признаков вполне научны. «Нельзя отрицать того, — приписал Сталин, — что в споре, разгоревшемся в начале XX в. между вейсманистами и ламаркистами, последние были ближе к истине, ибо они отстаивали интересы науки, тогда как вейсманисты ударились в мистику и порывали с наукой».

Сделанные Сталиным исправления показывали, что он окончательно отходил от тезиса о классовом характере любой науки, характерного для дискуссий 1920– 1930-х годов. На мировоззрение Сталина, безусловно, повлиял большой прорыв вперед США и Великобритании в развитии физики и создании атомного оружия. После войны Сталин осознал, что прогресс в науке и технике зависит не столько от идеологии, сколько от хорошего финансирования ученых. Далеко не все именно так оценили ту речь, которую Сталин произнес 9 февраля 1946 года на собрании избирателей Сталинского округа Москвы в Большом театре. Сталин тогда, в частности, сказал: «Я уверен, что если мы окажем должную помощь нашим ученым, то они сумеют в ближайшем будущем не только догнать, но и превзойти достижения науки за пределами нашей страны»[225]. Это заявление не оказалось простой декларацией. Уже в марте 1946 года бюджет, выделенный на науку в 1946 году, был увеличен в три раза. Научные работники во всех сферах получили весьма значительные прибавки к своим зарплатам.

Однако отказ от устаревшего тезиса о классовом характере любых наук, включая естествознание, не был еще признанием общности мировой науки. Разделение научных направлений и теорий на «материалистические» и «идеалистические» сохранялось. Понятие «советская наука» воспринималось теперь как «отечественная наука», чтобы подчеркнуть этим преемственность между советским и российским, дореволюционным периодами. Критике и наказаниям подлежали теперь не только такие поступки граждан, которые можно было классифицировать как антисоветские, но и такие, которые попадали в категорию антипатриотических. Был наложен строжайший запрет на публикацию работ советских ученых за границей.

Маленков, Жданов и Лысенко

Жданов, в отличие от Маленкова, не был ограниченным партийным аппаратчиком. До 1934 года Жданов возглавлял партийную организацию Нижнего Новгорода, а после убийства Кирова был выдвинут Сталиным на пост партийного лидера Ленинграда. Именно под руководством Жданова в Ленинграде развернулась в 1935–1936 годах кампания террора. Однако в составе Политбюро Жданов еще с начала 1930-х годов отвечал за деятельность Союза советских писателей и других творческих союзов. Символическое значение Ленинграда как «колыбели революции» усилилось после войны благодаря той стойкости, которую этот город проявил во время почти трехлетней блокады. В течение всего периода войны Жданов находился в осажденном городе. В 1945 году Жданов был переведен в Москву и как секретарь ЦК ВКП(б) сразу оказался вторым после Сталина партийным лидером. Под контролем Жданова оказались все идеологические отделы ЦК и международные проблемы, включавшие судьбу оккупированных Советской Армией территорий.

До 1946 года всеми партийными делами в Москве руководил в основном Маленков. Главным заместителем Сталина в правительстве был Молотов. Поэтому значительная часть наиболее важных документов, направлявшихся различным ведомствам и наркоматам для утверждения или для сведения Сталину, посылалась не только ему, но также Молотову и Маленкову, входившим в своеобразный триумвират, осуществлявший оперативное управление страной. В случае отпуска, занятости или болезни Сталина постановления Совнаркома или ГКО за него подписывал Молотов, а постановления ЦК ВКП(б) — Маленков. Берия также в конце 1945 года стал заместителем Председателя Совнаркома и перенес свой основной кабинет в Кремль. Однако сфера его деятельности в Совнаркоме была ограничена двумя приоритетными проектами: атомным и ракетным. По линии Политбюро Берия контролировал работу НКВД и НКГБ, преобразованных в начале 1946 года в министерства. Поскольку Молотов как самостоятельная политическая фигура занимался в основном дипломатическими проблемами, а Сталин как Верховный Главнокомандующий руководил военными операциями и на западе, и на востоке, главное влияние на решение внутренних государственных и партийных проблем в 1941–1945 годах оказывали Берия и Маленков. Влияние Хрущева было ограничено Украиной. Переехав в Москву, Жданов начал в 1946 году достаточно энергичную деятельность, главным образом в идеологической сфере. Это была серия крайне консервативных инициатив, которая в последующем получила неофициальное обозначение «ждановщина». Была усилена цензура, начата кампания по преодолению «низкопоклонства перед Западом», резко ограничен доступ советских ученых к иностранным публикациям, запрещены практиковавшиеся раньше переводы некоторых академических советских журналов на английский язык. Были проведены своеобразные «суды чести» над учеными, обвиненными в антипатриотических поступках («дело Клюевой и Роскина» — биологов, разработавших антираковые препараты), писателями, «порочащими советскую действительность» (Михаил Зощенко, Анна Ахматова), раскритикованы композиторы Шостакович и Прокофьев за создание «формалистических» произведений, «не понятных народу». Сталин полностью одобрял эти кампании, которые были частью начавшейся «холодной войны». Однако в общественном сознании эта лавина ограничительных идеологических мероприятий связывалась в основном с деятельностью Жданова, а не Сталина. Несмотря на эти антизападные инициативы Жданова, он тем не менее не был поклонником Лысенко. Для Жданова конфликт в генетике был не столько идеологическим, сколько практическим. Положение в сельском хозяйстве после войны было крайне тяжелым, и все обещания Лысенко о каких-то новых агроприемах и сортах оказывались невыполненными.

Неожиданная опала Маленкова, отстраненного в мае 1946 года от работы в Секретариате ЦК, усилила, прежде всего, влияние именно Жданова. В высшем руководстве СССР одновременно с этим значительно выдвинулись ленинградские кадры: Н. А. Вознесенский, ставший членом Политбюро в 1947 году, А. Н. Косыгин, избранный членом Политбюро в 1948 году, А. А. Кузнецов, назначенный секретарем ЦК ВКП(б), ответственным за работу органов МВД и МГБ. Произошла также смена руководства Министерства государственной безопасности, где ставленника и друга Берии В. Н. Меркулова сменил B. C. Абакумов, который получал теперь директивы лично от Сталина. Жданов стал руководителем Секретариата ЦК ВКП(б), и все бумаги, которые раньше направлялись из разных министерств Сталину и Маленкову, с мая 1946 года стали поступать Сталину и Жданову. Однако власть Берии после избрания его членом Политбюро в марте 1946 года и переезда в Кремль также возросла. Вместо прежнего триумвирата оперативное руководство страной осуществляли теперь четыре лидера: Сталин, Молотов, Берия и Жданов, причем именно Жданов был в этой группе главным в решении партийных и, соответственно, кадровых вопросов. Конфликт между Ждановым и Лысенко, вызванный в основном неожиданным вмешательством в полемику Юрия Жданова, позволил Маленкову и Берии начать определенные интриги против Жданова и против всей ленинградской группы. Острота этой борьбы определялась тем, что это было уже не просто соперничество за влияние на Сталина, а борьба за власть после возможной смерти Сталина, здоровье которого быстро ухудшалось.

Участники этих событий видели, насколько сильно был разгневан Сталин попыткой морганистов ниспровергнуть доморощенный ламаркизм, но они не понимали, почему именно этот конфликт оказался более важным для Сталина, чем даже обострившийся именно в июле 1948 года Берлинский кризис, поставивший СССР и НАТО на грань войны. Они просто не знали, что Сталин и сам был достаточно убежденным ламаркистом и «переделка природы растений» была его единственным хобби, которому он уделял все больше и больше времени.

После решения Сталина о предоставлении главной трибуны в намечавшейся дискуссии самому Лысенко Жданов понял, что проиграл. Шепилов пишет в своих воспоминаниях, что в середине июля «поползли слухи, что А. А. Жданов перейдет „на другую работу“’, а на руководство секретариатом вернется Маленков. Все осведомленные люди понимали, что Берия и Маленков воспользуются „делом Лысенко“, чтобы убрать Жданова»[226].

Сессия ВАСХНИЛ с докладом Лысенко открылась в Москве 31 июля и завершилась 7 августа заявлением Лысенко о том, что его доклад был рассмотрен и одобрен ЦК ВКП(б). Переживания и волнения этого периода ухудшили состояние здоровья Жданова. Но он уехал на лечение не по собственной воле. По свидетельству Шепилова: «Как-то солнечным утром Андрей Александрович вызвал меня и сказал: „Меня обязали ехать на отдых и лечение. Я буду не так далеко от Москвы, на Валдае. Уверяют, что там легко дышать… думаю, что уезжаю ненадолго“».

Пока Жданов находился в санатории ЦК на Валдае, Маленков вновь стал секретарем ЦК, но не по идеологии, а по общим вопросам. Все важные докладные, требующие решений по линии Центрального Комитета ВКП(б), стали поступать к Маленкову (вместо Жданова).

28 августа 1948 года у Жданова на Валдае случился инфаркт. По причинам, которые остаются загадкой и до настоящего времени, консилиум врачей Кремлевской больницы отказался признать этот диагноз. В историю болезни записали другой — «функциональное расстройство на почве склероза[227]». 29 августа Тимашук написала срочную докладную, передав ее генералу Н. С. Власику, начальнику охраны МГБ и начальнику личной охраны Сталина. Докладная Тимашук была передана майору Белову, начальнику охраны Жданова, 29 августа 1948 года. Но именно в этот же день у Жданова произошел второй сердечный приступ, от которого он умер через два дня.

В этой истории, ставшей через четыре года отправной точкой для хорошо известного «дела кремлевских врачей», остается много неясного. По одной из версий, генерал Власик сразу же ознакомил Сталина с письмом Тимашук. По другой версии, Власик был отстранен от работы в охране Сталина в 1952 году и затем арестован именно за сокрытие письма Тимашук, которое было им возвращено начальнику Лечебно-санитарного управления Кремля профессору П. И. Егорову. В пользу второй версии свидетельствуют последующие письма Тимашук в разные инстанции и отстранение ее от работы в Кремлевской больнице. «Дело врачей», в котором в августе 1948 года фигурировали лишь русские врачи Кремля Виноградов, Егоров, Майоров и Василенко, в последующем загадочным образом эволюционировало в «заговор сионистов» и было развернуто Сталиным с главной целью — устранить из руководства страной Маленкова и Берию.

Сталин, как это видно из кадровых решений XIX съезда КПСС, намеревался оставить своими наследниками в партии более молодых соратников.

Сталин как ламаркист и преобразователь природы

Во многих статьях о Лысенко и в СССР, и на Западе очень часто высказывалось мнение, что он обладал какими-то психическими или гипнотическими способностями и именно поэтому мог навязывать советским лидерам — сначала Сталину, а потом и Хрущеву — свои совершенно необоснованные, а иногда и вздорные идеи. В действительности никаких «распутинских» талантов у Лысенко не было. Он не столько пытался переубедить лидеров, навязав им свои взгляды, сколько подхватывал высказанные Сталиным, а затем Хрущевым иногда нелепые идеи, создавая из них псевдонаучные направления, часто фальсифицируя результаты исследований. Сталин был убежденным, а Хрущев стихийным ламаркистом, что было естественно для большевиков, уверенных в том, что все можно переделать условиями. Даже Ленина, убежденного, что управлять государством может любой рабочий, можно было бы назвать социальным ламаркистом. Так же и Хрущев, не считаясь с южной природой кукурузы, пытался распространить ее выращивание в Архангельской и Ленинградской областях и даже приспособить ее для Урала и Сибири.

Однако сам по себе конфликт между селекционерами-генетиками, возглавлявшимися академиком Николаем Вавиловым, и тогда еще молодым Лысенко с небольшой группой сторонников возник в 1931 году в результате еще более нелепых решений Правительства СССР и ЦК ВКП(б) «О селекции и семеноводстве», согласно которым полная смена сортов возделываемых растений, низкоурожайных на высокоурожайные, по всей стране должна быть произведена в течение двух лет[228]. Осуществленная Сталиным в форме «революции сверху» принудительная коллективизация крестьян не давала сельскому хозяйству страны в начале 1930-х годов никаких преимуществ. Наоборот, развитие событий в сельских районах угрожало голодом, который и разразился в южных областях страны в 1932–1933 годах, В этих условиях Сталин попытался возложить на сельскохозяйственную науку непосильные для нее ни по срокам, ни по объему задачи. Постановление «О селекции и семеноводстве» требовало сокращения сроков для выведения новых сортов растений с 10–12 лет до А —5. В течение этого срока нужно было продвинуть озимые пшеницы на север и на восток страны, где до этого можно было выращивать лишь более устойчивую к морозам рожь. Следовало создать устойчивые к болезням сорта картофеля для южных районов страны. В течение 4–5 лет все сорта пшеницы СССР должны были стать высокоурожайными, неполегаемыми, иметь высокое содержание белка, обладать иммунитетом, морозоустойчивостью и засухоустойчивостью.

Николай Вавилов и большинство советских генетиков и селекционеров считали эти задачи прожектерскими и нереальными. Лысенко и его тогда еще небольшая группа последователей объявляли, что они эту задачу выполнят. Именно в этот период Лысенко своими щедрыми обещаниями на разных совещаниях и съездах колхозников-ударников обратил на себя внимание Сталина. То, что в последующем Лысенко не мог выполнить своих обещаний в столь сжатые сроки, он объяснял противодействием его работе со стороны сторонников «буржуазной» генетики. Многие крупные ученые, биологи, генетики и селекционеры, выступавшие с критикой Лысенко в 1930-е годы, были арестованы в 1937–1939 годах и погибли в лагерях и тюрьмах (академики Г. К. Мейстер, А. И. Муралов, H. М. Тулайков, профессора Г. А. Левитский, Г. Д. Карпетченко, Л. И. Говоров, Н. В. Ковалев и многие другие). Был арестован в 1940 году и академик Николай Иванович Вавилов.

Сталин и в последние годы жизни продолжал верить, что проблемы сельского хозяйства в СССР можно решить какими-то «переделками» растений и «чудо-сортами». В 1946 году из Грузии ему прислали в подарок сноп особой, так называемой «ветвистой» пшеницы. Эта древняя яровая пшеница, произраставшая еще в Египте, известна ветвлением колоса, что делает его более массивным и содержащим большее количество зерен. Однако ветвление колоса возникает лишь при очень разреженных посевах и на богатой почве, при одновременно обильном развитии листьев. Поэтому ветвистый колос сам по себе не увеличивает урожая зерна. При обычных посевах колос не ветвится, и урожаи бывают очень маленькими. Главными недостатками этой ветвистой пшеницы является очень низкое содержание белка и слабый иммунитет к болезням. Она не годится для выпечки хлеба, поскольку для этого нужна пшеница с высоким процентом содержания белка, так называемая «твердая пшеница». Но крупные колосья присланной из кахетинских районов Грузии пшеницы произвели впечатление на Сталина, и он решил поручить Лысенко возможное внедрение этой пшеницы в практику.

30 декабря 1946 года Сталин вызвал Лысенко в Кремль и после краткой беседы передал ему мешочек с семенами ветвистой пшеницы и образцы колосьев и попросил проверить ее в посевах. Лысенко быстро выписал из Грузии еще несколько мешков семян и весной 1947 года высеял ветвистую пшеницу на экспериментальных площадках. Еще до получения урожая, с весны 1947 года, Лысенко стал рекламировать и в газетах, и в журналах необыкновенные перспективы ветвистой пшеницы, подчеркивая при этом, что его внимание на эту культуру обратил лично товарищ Сталин. Одновременно с этим Лысенко получил возможность информировать Сталина о своей работе. 27 октября 1947 года Лысенко отправил Сталину подробный отчет о результатах испытаний ветвистой пшеницы. К сожалению, успехов не было. На экспериментальном поле одесского института селекции ветвистая пшеница, названная Лысенко «кахетинская», дала лишь 5 центнеров с гектара, втрое меньше средних урожаев по области. В Омской области посевы погибли от заморозков. В Московской области, на экспериментальной базе Лысенко, урожаи на делянках получились различные: от 4 до 30 центнеров в пересчете на гектар. Сталин очень быстро ответил на отчет Лысенко, проявив в своем письме понимание проблем агротехники, но полное непонимание вопросов селекции:

«Уважаемый Трофим Денисович!

Очень хорошо, что Вы обратили наконец должное внимание на проблему ветвистой пшеницы. Несомненно, что если мы ставим себе задачу серьезного подъема урожайности пшеницы, то ветвистая пшеница представляет большой интерес, ибо она содержит в себе наибольшие возможности в этом направлении.

Плохо, что Вы производите опыты с этой пшеницей не там, где это „удобно“ для пшеницы, а там, где это удобно Вам как экспериментатору. Пшеница эта — южная, она требует удовлетворительного минимума солнечных лучей и обеспеченности влагой. Без соблюдения этих условий трудно раскрыть все потенции этой пшеницы. Я бы на Вашем месте производил опыты с ветвистой пшеницей не в Одесском районе (засушливый район!) и не под Москвой (мало солнца!), а, скажем, в Киевской области или в районах Западной Украины, где и солнца достаточно, и влага обеспечена. Тем не менее я приветствую Ваш опыт в подмосковных районах. Можете рассчитывать, что правительство поддержит Ваше начинание.

Приветствую также Вашу инициативу в вопросе о гибридизации сортов пшеницы. Это — безусловно многообещающая идея. Бесспорно, что нынешние сорта пшеницы не дают больших перспектив, и гибридизация может помочь делу.

О каучуконосах и посевах озимой пшеницы по стерне поговорим в ближайшее время в Москве.

Что касается теоретических установок в биологии, то я считаю, что мичуринская установка является единственно научной установкой. Вейсманисты и их последователи, отрицающие наследственность приобретенных свойств, не заслуживают того, чтобы долго распространяться о них. Будущее принадлежит Мичурину.

С уважением И. Сталин. 31. X. 47 г.»[229].

Это письмо Лысенко использовал в максимальной степени, чтобы подчеркнуть свою близость к Сталину, которой в реальности не было. В неофициальной обстановке они никогда не встречались. Лысенко ни разу не приглашался и на дачу Сталина. Но именно столь очевидный ламаркизм самого Сталина был для Лысенко главным спасательным кругом. В 1948 году посевы ветвистой пшеницы были расширены, но отчетов о них не появилось, так как никаких успехов не было. Ввести эту пшеницу в культуру в СССР так и не удалось.

Дав Лысенко некоторые вполне разумные советы о тех районах, в которых ветвистая пшеница могла бы оказаться более успешной, Сталин неожиданно загорелся возможностью оказать с помощью этой пшеницы какое-то влияние на все еще очень низкие послевоенные урожаи в колхозах и совхозах. 25 ноября 1947 года он сам, через собственную канцелярию, рассылает всем членам Политбюро, секретарям ЦК ВКП(б) и некоторым другим ответственным работникам копии отчета Лысенко о ветвистой пшенице и сообщает о том, что поставленные в записке Лысенко вопросы «будут обсуждаться в Политбюро». Оригинал этого письма с грифом «Строго секретно» и «Подлежит возврату в ОС ЦК ВКП(б)» был обнаружен в фонде Сталина Архива Президента Российской Федерации Юрием Вавиловым во время его изучения в этом архиве документов, проливающих свет на обстоятельства ареста в 1940 году его отца, академика Н. И. Вавилова.

Лысенко давал обещания Сталину о получении урожаев ветвистой пшеницы в 100 центнеров с гектара уже в 1948 году и о доведении посевных площадей под этой пшеницей до 100 тысяч гектаров к 1951 году. Эти проекты оказались неосуществленными.

Столь большой энтузиазм Сталина по отношению к ветвистой пшенице не может быть неожиданным для тех сравнительно немногих людей из окружения Сталина, которые знали о его общем увлечении внедрением в культуру в СССР новых сортов и новых видов растений, встречающихся лишь в южных странах. На дачах Сталина — и под Москвой, и на юге — всегда строились большие теплицы, расположенные обычно так, чтобы он мог заходить в них прямо из дома и днем и ночью. В штатах обслуживающего персонала Сталина были должности садовников. Сталин любил высаживать в теплицах экзотические растения. Подрезки кустов и растений были его единственными физическими упражнениями. В 1946 году Сталин особенно увлекался лимонами. Молотов в своих воспоминаниях говорит об этом с некоторой иронией:

«Лимонник завел на даче. Большой лимонник, специально здание большое отведенное… А чтобы он копался там, я этого не видел. Все: ох! ох! ох! А я, по совести говоря, меньше других охал и ахал, по мне — на кой черт ему этот лимонник! Лимонник в Москве! Какая польза, какой интерес от него, я не понимаю. Как будто опыты какие-то проводил. Во-первых, тогда надо знать дело».

Про лимонник мне рассказывал Акакий Иванович Мгеладзе, бывший первый секретарь ЦК Грузии. Его Сталин пригласил к себе на дачу, отрезал кусочек лимона, угостил. «Хороший лимон?» — «Хороший, товарищ Сталин». — «Сам выращивал».

Погуляли, поговорили. Сталин снова отрезает дольку: «На, еще попробуй». Приходится есть, хвалить. «Сам вырастил и где — в Москве!» — говорит Сталин. Еще походили, он опять угощает: «Смотри, даже в Москве растет!»[230]

После встречи с Мгеладзе Сталин обязал Грузию резко расширить посевы лимонов. В этой республике деревья лимонов могли произрастать на южном побережье, в Аджарии. Сталин также настоял на посадках лимонов и в Крыму, где они, однако, вымерзли. В Крыму поэтому лимонные деревья стали высаживать в траншеях и закрывали зимой пленкой. Приспособить лимоны к российскому климату так и не удалось.

Известный советский писатель Петр Павленко, живший в Ялте и приглашавшийся к Сталину, когда тот приезжал в Крым, воспроизвел в своем романе «Счастье», опубликованном в 1947 году, диалог Сталина с садовником. Этот диалог не был полностью придуманным, а отражал реальные высказывания Сталина в разное время.

Роман посвящен событиям в Крыму в 1945 году, когда Сталин приехал зимой для участия в Ялтинской конференции лидеров трех держав. Один из героев романа, бывший фронтовик Воропаев, был приглашен к Сталину.

«В светлом весеннем кителе и светлой фуражке Сталин стоял рядом со стариком-садовником у виноградного куста. Глядя на Воропаева, он еще доказывал садовнику что-то, что их обоих, было видно, интересовало всерьез.

— Вы попробуйте этот метод, не бойтесь, — говорил Сталин, — я сам его проверил, не подведет.

А садовник, растерянно и вместе с тем по-детски восхищенно глядя на своего собеседника, разводил руками:

— Против науки боязно как-то, Иосиф Виссарионович. При царе у нас тут какие специалисты были, а воздерживались.

— Мало ли от чего они воздерживались, — возразил Сталин. — При царе и люди плохо росли, так что же — нам с этим считаться не следует. Смелее экспериментируйте! Виноград и лимоны нам не только в ваших краях нужны.

— Климат, Иосиф Виссарионович, ставит знак препинания. Ведь это нежность какая, тонкость, куда ее на мороз! — показывал садовник рукой на виноград.

— Приучайте к суровым условиям, не бойтесь! Мы с вами южане, а на севере тоже себя неплохо чувствуем, — договорил Сталин и сделал несколько шагов навстречу Воропаеву…

— Вот садовник — сорок пять лет работает, а все науки боится. Это, говорит, не пойдет, другое, говорит, не пойдет. Во времена Пушкина баклажаны в Одессу из Греции привозили как редкость, а лет пятнадцать назад мы в Мурманске помидоры стали выращивать. Захотели — пошло. Виноград, лимоны, инжир тоже надо на север проталкивать. Нам говорили, что хлопок не пойдет на Кубани, на Украине, а он пошел. Все дело в том, чтобы хотеть и добиться»[231].

Попытки выращивания хлопка на Украине и на Северном Кавказе действительно предпринимались в 1930-е годы. Более успешной была предпринятая по инициативе Сталина интродукция культуры чая в Грузию, Азербайджан и Краснодарский край. Производство собственного чая в СССР уменьшило зависимость страны от импорта этой культуры. Успешной была и интродукция арахиса, возделывание которого началось на юге Украины. Благодаря Сталину, на Черноморском побережье Кавказа появились австралийские эвкалипты, что способствовало осушению здесь болотистых почв. Знаменитая инициатива Сталина по постройке Великого Туркменского канала через пустыню была связана с его намерением создать в туркменской пустыне обширные плантации оливковых деревьев. Этот канал начали строить в 1949 году, но не завершили при жизни Сталина. В апреле 1953 года этот проект был закрыт. Сталин также хотел ликвидировать зависимость СССР от импорта природного каучука, и это привело к попыткам окультуривания кок-сагыза, дикого полевого каучуконоса, произраставшего в Средней Азии. Недалеко от дачного комплекса Сталина возле озера Рица, построенного в 1949 году, были также сооружены большие теплицы, в которых Сталин пытался выращивать деревья кофе и какао.

Но особенно грандиозным был знаменитый «Сталинский план преобразования природы», объявленный без всякого предварительного обсуждения в октябре 1948 года. Этот план, рассчитанный на 30 лет, предполагал создание на огромной территории юга страны полезащитных лесных полос, которые могли бы задерживать и смягчать суховейные ветры из степей Казахстана и пустынь Средней Азии. Помимо лесных полос вокруг полей планировалось создать семь тысячекилометровых широких «государственных» лесных полос, проходящих с севера на юг через волжские и заволжские сухие степи. Уверенность Сталина в том, что деревья средней лесной полосы смогут успешно расти и в сухих заволжских степях, и в прикаспийской засоленной полупустыне, была основана не на каких-либо исследованиях или экспериментах, а на ожидании приспособления растений к новым условиям, если их выращивать из семян, а не рассадой, в засушливых условиях. Для осуществления этого плана были выделены огромные средства и создано Государственное управление. После смерти Сталина посадки деревьев в степи были прекращены. Для 1948 года, когда сельское хозяйство страны еще не преодолело последствий войны и когда в деревнях почти не осталось молодых, здоровых мужчин, грандиозные проекты вроде Туркменского канала или лесозащитных полос, рассчитанные на результат через 25–30 лет, были нелепыми.

Сталин, Лысенко и Сергей Вавилов

Классическая генетика была в значительной степени подавлена уже к 1939 году. Директор Всесоюзного института растениеводства и института генетики академик Николай Иванович Вавилов, арестованный в августе 1940 года, был одной из последних жертв. С его арестом задержались не из-за отсутствия доносов, их было множество, начиная с 1935 года, а из-за его международной известности. Арест ученого такой величины требовал высочайшей санкции. Политбюро, судя по рассекреченным протоколам, обсуждало доносы на Вавилова дважды, в 1938 и 1939 годах, но не принимало никаких решений. В 1940 году главные волны террора 1930-х годов уже утихли, и можно было надеяться, что опасность для Вавилова миновала. Но в то же время уже бушевавшая в Европе война делала международную известность того или иного ученого второстепенным фактором. Николая Вавилова арестовали 6 августа 1940 года после сложной подготовки, включавшей командировку в Западную Украину, отошедшую к СССР по пакту Молотова — Риббентропа. Арест происходил в полевых условиях, практически без свидетелей. Все это говорило о том, что для ареста Вавилова был разработан сложный секретный сценарий. Только простых людей в 1930-е годы арестовывали во время ночных визитов в их квартиры. Знаменитых людей, а также генералов и маршалов арестовывали по индивидуально разработанным сценариям, чтобы создать элемент неожиданности, предотвратить огласку и возможность сопротивления.

В следственном деле Вавилова находятся документы, по которым характер сценария для ареста хорошо виден. 18 июля 1940 года нарком земледелия СССР подписал приказ о командировке Вавилова в Западную Украину для сбора культурных растений. Сразу после отъезда Вавилова из Ленинграда 22 июля 1940 года Берия отправил письмо Молотову как Председателю Совнаркома с просьбой дать санкцию на арест Вавилова. Подписей Сталина или Лысенко в деле об аресте Вавилова нет, но это лишь подчеркивает продуманность сценария, обеспечившего им алиби. Арест Вавилова не был замечен за границей. О судьбе Вавилова запросы из Англии и США стали поступать лишь в 1944 году. В 1945 году число запросов о судьбе Вавилова резко увеличилось. Особенно много писем и в Академию наук, и в дипломатические адреса поступало от Королевского общества Великобритании, членом которого Вавилов был избран в 1942 году, когда он уже умирал в Саратовской тюрьме.

В июне 1945 года Академия наук СССР торжественно отмечала свое 220-летие, и на празднование юбилея было приглашено больше ста иностранных ученых. Во время юбилейной сессии зарубежные друзья Вавилова узнали основные факты о его судьбе. На юбилейных заседаниях присутствовал младший брат Николая Вавилова, академик Сергей Вавилов, тоже широко известный ученый, но в области света, флюоресценции и оптики. Лысенко на заседания юбилейной сессии АН СССР не ходил. Президент АН СССР ботаник В. Л. Комаров был очень стар, и на 17 июля 1945 года были назначены выборы нового президента академии. Как известно, на этот пост был избран Сергей Вавилов, младший брат погибшего генетика. Это избрание С. И. Вавилова президентом АН СССР было воспринято с большим энтузиазмом. Оно рассматривалось как указание на то, что с гонениями на генетику и с репрессиями вообще будет покончено. Для Лысенко избрание С. И. Вавилова на главный научный пост в стране было большим ударом. В Академии наук позиции Лысенко и без этого были очень слабы. Его противники и в Академии, и в университетах теперь развернули новую дискуссию, которая, расширяясь, захватила и некоторые сельскохозяйственные институты. Выступление Юрия Жданова в апреле 1948 года было частью этого процесса, угрожавшего существованию всей «мичуринской биологии».

Между тем избрание С. И. Вавилова президентом АН СССР совсем не было указанием на легализацию генетики и конец репрессий. Все понимали, что окончательный выбор из возможных кандидатов на пост президента АН СССР принадлежал Сталину. Это подтверждают и недавно опубликованные архивные документы[232]. Выбрав именно С. И. Вавилова из списка 22 возможных кандидатов на этот пост (с характеристикой на каждого, составленной Наркоматом государственной безопасности — НКГБ), отправленного в Кремль 7 июля 1945 года, Сталин прежде всего хотел показать, что лично он к аресту Н. И. Вавилова не имеет никакого отношения. Он отводил от себя вину за гибель великого ученого, огромный международный престиж которого стал ясен ему только сейчас. Характеристика Сергея Вавилова, составленная в НКГБ, не давала Сталину других поводов для отвода, кроме арестованного и погибшего в тюрьме брата, НКГБ констатировал, что Сергей Вавилов «политически настроен лояльно». Отмечался также его огромный научный авторитет и организаторские способности. «В обращении прост, в быту скромен», — добавляли авторы характеристики, подписанной начальником 2-го Управления НКГБ генерал-лейтенантом Н. Ф. Федотовым. Копии этих характеристик были посланы также Молотову и Маленкову. Другим крупным ученым, возможным кандидатам на пост президента АН СССР, не столь повезло в оценке их личных качеств Наркоматом госбезопасности. Вице-президент АН Иван Бардин «в быту с учеными не общается вследствие чрезмерной жадности его жены». Академик Александр Заварицкий «по характеру сварлив, ведет замкнутый образ жизни». Академик-математик Иван Виноградов «нелюдим, не эрудирован в других областях наук… холостяк, употребляет в значительных дозах алкоголь». Даже Игорь Курчатов, любимец Сталина, был не без греха: «По характеру человек скрытный, осторожный, хитрый и большой дипломат». Но в секретных атомных проектах эти недостатки становились, конечно, добродетелью.

Государственная псевдонаука

Лето 1948 года я, тогда еще студент ТСХА, проводил в Крыму, выполняя в Никитском ботаническом саду возле Ялты дипломную научную работу. За сессией ВАСХНИЛ я следил по публикациям в «Правде». Я был рад увидеть, что мой научный руководитель академик ВАСХНИЛ Петр Михайлович Жуковский, заведовавший тогда кафедрой ботаники в ТСХА, выступил 3 августа с очень яркой и ироничной речью, критиковавшей основные теории Лысенко. Но на заключительном заседании сессии, после сообщения Лысенко о том, что его доклад одобрен ЦК ВКП(б), Жуковский выступил с покаяниями и самокритикой. Организаторам сессии нужны были не только побежденные, но и раскаявшиеся, признавшие свои ошибки. В середине августа П. М. Жуковский приехал в Никитский ботанический сад, где он руководил некоторыми проектами, чтобы отдохнуть от всего пережитого. «Я заключил с Лысенко „Брестский мир“», — сказал он мне сразу, как только мы остались наедине.

Когда я вернулся в Москву к 1 октября, разгром генетики по всей стране был уже закончен. Все критики Лысенко были уволены со своих постов. Лысенко и его главный штаб, наделенный чрезвычайными полномочиями, работали без отпуска. В октябре началась уже цепная реакция. По примеру сессии ВАСХНИЛ, псевдонаучные концепции и течения захватывали ведущие позиции и в других областях знания (в физиологии, микробиологии, химии, кибернетике), отбрасывая их на десятки лет назад. «Брестский мир» с Лысенко продолжался слишком долго, до 1965–1966 годов. Отрицательные практические последствия этого многолетнего господства псевдонауки в СССР распространились на еще больший срок. Полного «преодоления последствий» нет и до настоящего времени, так как снизившийся авторитет науки, запоздание с развитием биотехнологии и гипертрофия чересчур дорогих комплексных разработок в области атомной физики и космоса сделали российскую науку слишком зависимой от государственной казны. Наука не стала в СССР главным двигателем технического и экономического прогресса. Наука все время «возрождалась», а развитие техники и экономики шло в основном путем копирования того, что уже было достигнуто в других странах.

Николай Вавилов был полностью реабилитирован в 1956 году и посмертно восстановлен в списках академиков. После ареста в 1940 году он, как оказалось, был исключен из Академии наук и вычеркнут даже из списка бывших академиков. Его брат Сергей Вавилов умер от инфаркта в 1951 году. Юрий Жданов, ставший в 1950 году отцом внучки Сталина Кати, сохранил свой пост в ЦК ВКП(б) до конца 1953 года и активно участвовал во всех погромных кампаниях, нанося советской науке огромный вред. Лысенко умер в 1976 году. Он до конца жизни оставался действительным членом Академии наук СССР и научным руководителем Экспериментальной станции академии в Горках Ленинских, где продолжались исследования по переделке наследственности растений и животных условиями среды.

Сталин и языкознание (эпизод из истории советской науки)

Репрессии среди ученых, гибель важных научных школ, выдвижение карьеристов, фанатичных догматиков или шарлатанов — этим чаще всего кончалось вмешательство Сталина в научные дискуссии. Но нет правил без исключений. Таким исключением стало учение о языке.

Языкознание, или лингвистика, не считалось у нас одной из ведущих наук; оно преподавалось на немногих факультетах, и число ученых-языковедов никогда не было особенно велико. Тем не менее и в этой науке с конца 1920-х годов кипели страсти и шла борьба, которую трудно назвать джентльменской. Утверждалась губительная для науки иерархия власти и влияния, при которой каждая из наук должна была иметь лишь одного бесспорного лидера. В языкознании на эту роль претендовал Николай Яковлевич Марр со своим «новым учением о языке».

Н. Я. Марр, наполовину шотландец, наполовину грузин, выросший в грузинской среде в г. Кутаиси, еще в юности обнаружил исключительные лингвистические способности. Он владел двумя десятками языков и уже студентом выступил с рядом статей об особенностях грузинского языка. Позднее он изучал происхождение армянского языка и руководил раскопками в Армении, которые дали значительные научные результаты. Еще в самом начале века Марра считали не только одним из ведущих российских филологов, но и крупнейшим из российских археологов — кавказоведов и востоковедов. В 1912 году он был избран академиком Российской Академии наук.

Хотя лучшие работы Марра не были связаны с языкознанием и многие из крупных лингвистов считали его даже дилетантом в этой области, однако после 1910 года именно языкознание стало его главным увлечением и сферой деятельности. Идеи Марра в области языкознания всегда были крайне парадоксальны, но именно это принесло ему известность. Марр утверждал, например, что грузинский и армянский языки являются родственными, что русский язык ближе к грузинскому, чем к украинскому, что язык горных сванов Кавказа породил путем лингвистического взрыва немецкий язык, что языки с разным происхождением могут скрещиваться, давая жизнь новым языкам, и т. п. Читать работы Марра было трудно, они переполнены примерами из малоизвестных или уже исчезнувших языков, непонятными рассуждениями. Многие из тех, кто упорно пытался овладеть «новым учением о языке», вскоре бросали это занятие со словами «интересно, но непонятно».

Основную рекламу Марру в 1920-е годы создавали отнюдь не лингвисты. Народный комиссар просвещения А. Луначарский, изучавший в Цюрихском университете естествознание и философию и считавший себя писателем и драматургом, публично назвал Марра «величайшим филологом нашего Союза» и даже «самым великим из ныне живущих в мире филологов». Не думаю, что Луначарский понимал «яфетическую теорию» Марра (по имени одного из сыновей библейского Ноя — Яфета). Но Марр был одним из немногих крупных ученых, поддержавших большевиков в октябре 1917 года. Он даже стал тогда членом Петроградского Совета и председателем Центрального совета научных работников.

До конца 1920-х годов авторитет Марра не слишком сильно мешал развитию других направлений языкознания в СССР. Только в 1928 году в его статьях появились цитаты из работ Маркса и Энгельса, а также термины «буржуазный» и «пролетарский» применительно к языкознанию. Академик Марр заявил, что приступает к углубленному изучению трудов Маркса, Энгельса и Ленина. Как и следовало ожидать, соединение языкознания с марксизмом позволило Марру делать одно за другим открытия в науке. Он объявил, например, что язык есть не что иное, как надстройка над экономическим базисом, и, следовательно, имеет классовый характер. Социальные революции ведут к скачкам в развитии языка, а новые социальные формы жизни создают и новый язык. Влиятельные тогда партийные идеологи охотно приняли теорию Марра в «железный инвентарь материалистического понимания истории» (М. Н. Покровский), ибо на «диалектических построениях Марра лежит явный отблеск коммунистического идеала» (В. М. Фриче), Сталин также обратил внимание на Марра. На XVI съезде ВКП(б) в 1930 году именно Марр выступил с приветствием от имени советских ученых. «В условиях полной свободы, которую дает науке советская власть, — говорил Марр, — я веду свою научную работу, развивая теоретически учение о языке. Осознав фикцию аполитичности и отбросив ее в момент обострившейся классовой борьбы, я твердо стою в меру своих омоложенных революционным творчеством сил на посту бойца научного фронта за четкую генеральную линию пролетарской научной теории и за генеральную линию коммунистической партии»[233]. Академик закончил свою речь не здравицей в честь Сталина, как делали уже многие другие, а здравицей в честь мировой революции. Однако часть своей речи Марр произнес на грузинском языке, что вызвало овацию всего зала. Делегаты съезда не поняли грузинских слов, но они хорошо поняли, кому эти слова адресованы. Сразу же после съезда Марр был принят в члены партии, а через год он стал членом ВЦИК, одного из высших органов советской власти в то время.

Объявление «нового учения о языке» марксизмом в языкознании делало оппонентов Марра уже не критиками марризма, который они называли между собой маразмом, а противниками марксизма-ленинизма, что даже в начале 1930-х годов было небезопасно. Награждение Марра самым почетным в то время орденом Ленина означало официальное признание его теорий единственно правильным учением в области языкознания. Книги и статьи ученых из других научных школ оценивались теперь не только как «идеализм», но как «научная контрабанда», «враждебные построения», «вредительство в науке», «социал-фашизм» и даже как «троцкизм в языкознании».

По свидетельству историка Б. С. Илизарова, в самом начале 1932 года Марр обратился к Сталину с просьбой об аудиенции. Вероятно, он хотел закрепить за собой роль «малого» вождя в языкознании. Сталин вежливо отказал Марру в немедленном приеме, сославшись на занятость. Крайне самолюбивый академик очень обиделся и даже написал Сталину весьма странное письмо на бланке Института народов Востока:

«Многоуважаемый Иосиф Виссарионович. Премного благодарен за ответ. Я буду ждать. Могу себе представить, как Вам дорога каждая минута, когда я потерял представление о времени, только в первобытном обществе, не различавшем еще утра и вечера, иначе как по производству, связанному с тем или иным отрезком времени без представления еще об его длительности. У Вас, однако, время расходуется на дело, на строительство, а у меня на отвлекающие от и теоретического и практического технически и общественного научного дела, беспрестанные разговоры в комитетах, подкомитетах, совещаниях и т. д. С неизменным уважением и товарищеским приветствием Марр»[234]. Так и не дождавшись встречи со Сталиным, академик Н. Я. Марр умер в 1934 году в возрасте 70 лет.

Репрессии 1937–1938 годов привели к аресту и гибели многих противников Марра. Большой потерей для науки была гибель одного из наиболее смелых оппонентов Марра, профессора Е. Д. Поливанова. В современных энциклопедиях его называют одним из наиболее выдающихся знатоков восточных языков. Но в 1937 году о нем писали как о «черносотенном лингвисте-идеалисте» и «кулацком волке в шкуре советского профессора». Был арестован и умер в лагерях еще один замечательный лингвист, Н. А. Невский, расшифровавший тунгутские иероглифы. Его большой труд «Тунгутская филология» был, к счастью, сохранен в архивах Академии наук СССР и издан в 1960 году. В 1962 году эта работа была удостоена Ленинской премии. Но погибли и некоторые из влиятельных сторонников Марра, обвиненные, например, в связях с Бухариным. Были дискредитированы и многие из высоких покровителей Марра.

Обстановка в языкознании изменилась в 1939 году, когда в Москву вернулся из ссылки известный советский лингвист, автор многих учебников для высшей школы и один из авторов «Толкового словаря русского языка», профессор Виктор Владимирович Виноградов. Он был арестован и сослан в г. Вятку (Киров) еще в начале 1930-х годов. После окончания срока ссылки он получил право жить за пределами стокилометровой зоны от Москвы и поселился в г. Можайске. В начале февраля 1939 года Виноградов отправил письмо Сталину с просьбой оказать ему доверие и разрешить работу и прописку в Москве в квартире жены. «Меня считают крупным лингвистом, — писал Виноградов, — но я не имею профессиональных прав любого советского ученого». Подобных писем на имя Сталина приходило очень много, и они редко попадали к адресату. Но письмо Виноградова было передано помощнику Сталина А. Н. Поскребышеву и вместе с краткой справкой из НКВД легло на стол Генсека. Красным карандашом Сталин написал: «Удовлетворить просьбу проф. Виноградова. И. Сталин». Ниже поставили свои подписи Молотов, Каганович, Хрущев, Ворошилов и Жданов[235]. В подобных случаях Поскребышев информировал всех заинтересованных лиц, кто и как принял решение по данному вопросу. Виноградов мог не бояться новых репрессий.

В 1946 году он был избран академиком Академии наук СССР. Было известно, что Виноградов не разделяет откровений «нового учения о языке». Он считал себя учеником знаменитого русского языковеда и историка Алексея Шахматова, умершего в 1920 году.

В течение 1939–1948 годов лингвисты могли работать относительно спокойно, хотя от них требовалось все же формальное признание постулатов «великого» Марра. Главным истолкователем «нового учения о языке» и яфетической школы стал Иван Иванович Мещанинов, который не имел ни авторитета, ни связей, ни амбиций своего учителя. Новый лидер советского языкознания только в 1932 году стал академиком, и ему приходилось соблюдать осторожность и умеренность. Положение изменилось в 1948 году. Печально известная сессия ВАСХНИЛ положила начало погромной кампании не только в биологии, но и в других науках. Кроме борьбы с «буржуазным идеализмом» в это же время проводилась самая решительная борьба против космополитизма, а также против «преклонения перед иностранными авторитетами». В Ленинграде, где я тогда учился в университете, добавилось так называемое «ленинградское дело», затронувшее и партийные, и научные кадры. Многих крупных ученых не только изгоняли с работы, исключали из партии и лишали научных званий, но и арестовывали. Преподавателями и заместителями деканов на некоторых факультетах становились студенты старших курсов, пришедшие из армии. В этой обстановке многие из марристов стали подталкивать Мещанинова на борьбу против противников Марра и за полную монополию «нового учения».

Начало борьбы против «антимарристов» положило заседание ученого совета Института языка и мышления им. Н. Я. Марра и Ленинградского отделения русского языка АН СССР. Основной доклад сделал здесь Мещанинов. Он обрушился на реакционных языковедов, которые продолжают «отжившие свой век традиции дореволюционной либерально-буржуазной лингвистики». Острие многих выступлений было направлено против Виноградова и его школы. В список «идеалистов» попали не только такие крупные столичные лингвисты, как А. А. Реформатский, но и многие кавказские языковеды, в том числе Арнольд Чикобава.

Весной 1949 года решения Института языка и мышления были поддержаны руководством Академии наук. Ее президиум на специальном заседании обсудил положение «на лингвистическом фронте» и принял постановление: считать «новое учение» академика Марра единственной материалистической марксистской теорией о языке. Все другие концепции предлагалось решительно устранить.

Наступление марристов почти не встретило сопротивления в самом Ленинграде, где находился центр «нового учения» и где в руках Мещанинова были все руководящие посты на кафедрах и в институтах. Мещанинов возглавлял и Отделение языка и литературы Академии наук СССР. Сопротивление возникло, однако, в Москве, где сложилась очень сильная группа лингвистов и филологов. Но самое сильное сопротивление наступлению марристов возникло на Кавказе, где работали богатые талантами коллективы лингвистов, не разделяющих примитивных теорий Марра.

В Армении ведущим языковедом был Рачия Ачарян, которого считали основоположником армянского языкознания. В молодые годы Ачарян был знаком с Марром и даже пользовался его покровительством. Однако, начав самостоятельные исследования, Ачарян стал критиковать догмы яфетической теории, и еще в 1915 году Марр грубо отверг работы Ачаряна, которым якобы «нет места в серьезном научном деле». Между тем Ачарян получил образование в двух европейских университетах и был академиком не только Армянской, но и Чехословацкой академии. Многотомные работы Ачаряна: «Армянский этимологический словарь», «Армянский словарь диалектов», «Армянский словарь собственных имен», «История армянской литературы» — были уникальными изданиями. Не имела, видимо, аналогов и его «Полная грамматика армянского языка в сравнении с 562 языками». Этот четырехтомный труд пришлось издавать литографским способом, так как автор использовал в нем слова и выражения и из таких языков, для которых не имелось шрифтов ни в одной из типографий Кавказа. В конце 1940-х годов Ачарян был более известным ученым в мире лингвистов, чем Марр или Мещанинов. Но Ачарян был уже болен и стар. Ведущую роль на кафедрах Армении играли его ученики и соратники, среди которых выделялся академик Армянской Академии наук Грикор Капанцян.

Наступление марристов в Армении оказалось относительно успешным. Они не пользовались авторитетом в республике, но их претензии были поддержаны идеологическими службами ЦК ВКП(б). Это обстоятельство оказалось решающим и для первого секретаря ЦК КП(б) Армении Георгия Арутинова. Ачарян и Капанцян были сняты со своих постов, началось изгнание их сторонников из Ереванского университета и Института языка Армении.

Иначе сложились дела в Грузии, где ведущим языковедом считался академик Грузинской АН Арнольд Чикобава, автор ряда словарей грузинского языка и крупный специалист по структуре и истории кавказских языков. Он также не являлся последователем Марра. Этот энергичный и талантливый 52-летний ученый успешно преподавал в Тбилисском университете и имел много друзей не только в научной среде, но и среди партийного актива республики. Добрые отношения связывали Арнольда Степановича с первым секретарем ЦК КП(б) Грузии Кандидом Несторовичем Чарквиани. Чарквиани взял под защиту Чикобаву в самой Грузии и убедил его написать доклад-жалобу Сталину. Конечно, к Сталину шли со всех концов тысячи жалоб и докладных записок, и почти все они оседали без ответа в аппарате ЦК. Но Чарквиани был опытным в таких делах человеком, к докладу Чикобавы он приложил обширную собственную записку, которую он составил совместно с самим Чикобавой. Эта записка содержала и ряд политических обвинений, которые не могли не привлечь внимания Сталина. Она была датирована 27 декабря 1949 года, и уже через несколько дней как доклад Чикобавы, так и записка Чарквиани легли на стол Сталина.

Сталин внимательно прочел полученные им материалы. Они сохранились в его архиве и были тщательно изучены российским историком Б. С. Илизаровым. И на докладе Чикобавы, и на записке Чарквиани имеется много пометок Сталина. Сталина явно заинтересовала поставленная проблема. Он был удивлен, что крупные повороты в целой науке происходят без его ведома. Его раздражало, что Академия наук без его согласия и одобрения объявила «новое учение» Марра «единственной материалистической марксистской теорией языка».

Уже давно Сталин, которого называли величайшим теоретиком и корифеем марксизма, не выступал публично как теоретик. Новых и острых проблем возникало немало: в экономике, в мировом коммунистическом движении, в общественной жизни социалистических стран, в мировой политике. По этим проблемам выступали члены Политбюро: Жданов, Маленков, Вознесенский. Их речи и доклады стали цитировать везде вместе с цитатами из работ Сталина 10—15-летней давности. Все знали, конечно, что Сталин лично одобрил доклад Трофима Лысенко на сессии ВАСХНИЛ, но это была биология, и Сталин воздержался от открытых высказываний в столь специальной области. Языкознание было ближе к кругу интересов Сталина. В прошлом он писал о языке как об одном из важнейших признаков нации. Новое публичное выступление в этой области могло укрепить репутацию Сталина как классика марксизма-ленинизма. К тому же и сама проблема происхождения и развития языков была для Сталина очень интересна.

По свидетельству Илизарова, Сталин в первую очередь очень внимательно просмотрел том 65 в первом издании Большой советской энциклопедии, где имелись такие статьи как «Язык», «Языкознание», «Яфетическая теория», «Яфетические языки». Этот том вышел в свет в 1931 году, и все главные материалы по языкознанию или языковедению были написаны здесь сторонниками Марра. На полях принадлежавшей самому Сталину энциклопедии сохранилось много пометок, сделанных одними и теми же чернилами. Это означает, что Сталин читал их все в одно время. Прочитав статьи в БСЭ, Сталин попросил своих секретарей подобрать ему несколько книг по языкознанию. Некоторые из этих книг он прочел, другие только просмотрел. По пометкам и значкам, которые Сталин имел обыкновение делать в книгах, видно, что больше всего ему понравился популярный курс «Введение в языкознание» Д. Н. Кудрявского, изданный в 1912 году в г. Юрьеве (Тарту). Сталин читал быстро, и чуть ли не ежедневно на столе в его кабинете в Кунцеве появлялась новая стопка книг по языкознанию. «И чего только не приходится читать товарищу Сталину», — говорил своим друзьям Иван Исаков, адмирал флота и начальник Главного штаба МВФ, которого Сталин вызывал к себе для доклада в конце марта 1950 года и который с удивлением увидел на столе Верховного Главнокомандующего множество книг о происхождении языка. Между тем Сталин редко встречался с новыми для него людьми без предварительной подготовки, удивляя их потом короткими, но неожиданно точными замечаниями или вопросами.

В начале апреля 1950 года Чикобаву предупредили о поездке в Москву для встречи с секретарями ЦК. Встреча была назначена на 10 апреля. Вечером этого дня Чикобаву, Чарквиани и еще трех руководителей Грузии привезли в загородную резиденцию Генсека в Кунцево, где их встретили не секретари ЦК, а сам Сталин. Беседа началась в 9 часов вечера. Сталин высказал вначале несколько замечаний и пожеланий по поводу «Толкового словаря грузинского языка», первый том которого только что вышел в свет под редакцией Чикобавы[236]. Книга лежала на столе у Сталина, и было видно, что он внимательно знакомился с этим словарем. После этого перешли к «новому учению о языке». Чикобава рассчитывал уложиться в 20–30 минут, но Сталин прервал его и сказал, что не нужно торопиться. Он слушал внимательно, делая пометки в своей большой тетради и задавая вопросы. Сталин спросил, например, кто из ученых в Москве и Ленинграде является противником учения Марра. Чикобава рассказал об академике В. Виноградове, который испытывал сильное давление. Время от времени в кабинет приносили чай и еду. Услышав, что в Армении сняты со своих постов академики Ачарян и Капанцян, Сталин прервал Чикобаву и попросил связать его с Ереваном. Министры и секретари обкомов и ЦК знали, что Сталин работает по ночам, и также не уходили спать до утра. Состоялся следующий диалог:

Сталин. Товарищ Арутинов, работают у вас в республике такие люди — Ачарян и Капанцян?

Арутинов. Да, товарищ Сталин, у нас такие люди есть, но они сейчас не работают, их сняли с постов.

Сталин. А кто они такие?

Арутинов. Они ученые, академики…

Сталин. А я думал бухгалтера, в одном месте снимут, в другом устроятся. Поторопились, товарищ Арутинов, поторопились.

И Сталин повесил трубку, не прощаясь. Смертельно напуганный Арутинов вызвал своих помощников и заведующего отделом науки. Больного Ачаряна решили не беспокоить, а за Капанцяном послали машину. Ученого разбудили, успокоили (он мог подумать, что это арест) и повезли в ЦК КП Армении. Арутинов объявил опальному профессору, что он назначается директором Института языка Армянской ССР. «Неужели вы не могли подождать с этой новостью до утра», — ответил невыспавшийся Капанцян.

Между тем беседа Сталина с Чикобавой подходила к концу. Она продолжалась 7 часов. Неожиданно Сталин предложил собеседнику написать статью в «Правде» по проблемам языкознания. «А газета напечатает?» — спросил еще не вполне понимавший ситуацию ученый. «Вы напишите, посмотрим. Если подойдет, то напечатает», — ответил Сталин.

Статья была готова через неделю, и текст ее снова попал на стол Сталина [237]. Чикобава еще дважды беседовал со Сталиным и несколько раз переделывал свою статью по замечаниям и советам Сталина. 6 мая 1950 года Сталин собственноручно написал письмо «т. т. Берия, Булганину, Кагановичу, Маленкову, Молотову, Хрущеву». В письме говорилось: «Рассылая статью тов. Чикобава „О некоторых вопросах советского языкознания“, считаю необходимым сказать несколько слов о нынешнем положении дел в советском языкознании. Советское языкознание переживает тяжелое положение. Все ответственные посты в области языкознания заняты сторонниками и поклонниками Марра. Эти последние отстаивают чуть ли не каждую строчку, каждую букву произведений Марра. Ученых, в чем-либо несогласных с Марром, снимают с постов и лишают возможности высказать свое мнение по вопросам языкознания. Из языковедения изгнана критика, самокритика. Между тем нужно сказать, что в произведениях Марра имеются не только правильные, но и неправильные положения, грубые ошибки, без преодоления которых невозможно двигать дальше советское языкознание. Понятно, что отсутствие критики и самокритики создает застой в развитии советского языкознания. Необходимо ввиду этого, скажем, на страницах „Правды“ открыть свободную дискуссию по вопросам языкознания, которая могла бы расчистить атмосферу и дать правильное направление советской лингвистической мысли. Статья тов. Чикобавы является полемической. Я думаю, что она могла бы быть использована как одна из дискуссионных статей. Можно было бы дать „Правде“ по одному вкладному листу в неделю с тем, чтобы лист был использован для помещения дискуссионных статей по языкознанию. И. Сталин. 6 мая 1950 г.»[238].

Письмо Сталина было секретным, да и все его встречи с Чикобавой происходили на даче в Кунцеве в обстановке секретности. Содержание бесед со Сталиным никто из участников этих бесед не разглашал; конечно, для самых близких людей в окружении Сталина его внимание к проблемам языкознания не осталось совсем не замеченным. Так, например, Георгий Маленков, частично заменивший в идеологическом руководстве умершего Жданова, пригласил к себе академика В. Виноградова и долго беседовал с ним. Еще в конце февраля 1950 года Виноградова приглашал к себе в кремлевский кабинет и сам Сталин, но об этой встрече Виноградов не сказал ничего ни своим друзьям, ни семье.

Статья Чикобавы была опубликована в «Правде» на вкладном листе 9 мая 1950 года с примечанием редакции — «публикуется в порядке обсуждения». Это был день Победы, но он не был тогда выходным днем. Поскольку в статье содержалась резкая критика «нового учения о языке» и лично И. Мещанинова, тот получил предложение ответить. Мещанинов написал свою статью очень быстро. Она имела заголовок «За творческое развитие наследия академика Н. Я. Марра». Редакция газеты отправила 15 мая статью Мещанинова Сталину с просьбой разрешить ее публикацию. Сталин не возражал, и газета напечатала статью 16 мая 1950 года. Так началась дискуссия по языкознанию, продолжавшаяся, правда, недолго. Все статьи печатались только в «Правде»; другие газеты не получили разрешения участвовать в дискуссии. Один из моих друзей заметил в эти дни, что Чикобава — очень смелый человек, коль скоро решился бросить вызов учению Марра. Другой, более осторожный и осведомленный собеседник заметил, что подлинную смелость проявил как раз Мещанинов, открыто оспаривая критику Чикобавы. Между тем Сталин готовил свою статью, в чем ему помогали Виноградов и Чикобава, а также другие специалисты. Сталин писал статью сам, это видно по ее лексике и стилю. Однако, как и в других подобных случаях, он негласно консультировался с осведомленными людьми, которых выбирал сам. Его секретарь Поскребышев предупреждал приглашенных о конфиденциальности этих бесед.

Статья Сталина «Относительно марксизма в языкознании» появилась в «Правде» 20 июня 1950 года. Я хорошо помню этот день. В Ленинградском университете шла экзаменационная сессия. Неожиданно все экзамены были прерваны, а преподавателей и студентов попросили спуститься в вестибюль здания, где имелись два больших громкоговорителя. Статью Сталина читал лучший диктор страны — Юрий Левитан, который в годы войны читал все приказы Верховного Главнокомандующего. Мы, студенты философского, исторического и экономического факультетов, слушали чтение статьи в полном молчании, напрягая внимание и память. Мы насторожились, когда Сталин сказал, что язык не является и не может быть надстройкой над экономическим базисом, что язык может жить, не слишком сильно меняясь, при разных надстройках и базисах. Мы усмехнулись, когда Сталин, оспаривая мнение о классовости языка, заметил: «Думают ли эти товарищи, что английские феодалы объяснялись с английским народом через переводчиков, что они не пользовались английским языком?» Мы вздрогнули, когда Сталин заявил о «касте руководителей, которых Мещанинов называет учениками Марра». Если бы он, Сталин, «не был убежден в честности тов. Мещанинова и других деятелей языкознания, то сказал бы, что подобное поведение равносильно вредительству». Мы хорошо запомнили слова Сталина о том, что Марр «не сумел стать марксистом, а был всего лишь упростителем и вульгаризатором марксизма». Мы радостно переглянулись, когда Сталин сказал, что «наука не может существовать без дискуссий», что «в языкознании был установлен аракчеевский режим, который культивирует безответственность и поощряет бесчинства». Этот режим надо ликвидировать.

На этом дискуссия кончилась, хотя Сталин еще четыре раза давал через «Правду» ответы и разъяснения. Писем и вопросов от лингвистов он получал в эти недели очень много. Мещанинов потерял все свои посты, а его ученики и соратники, дружно покаявшись, начали срочно переучиваться «в свете трудов товарища Сталина». Однако репрессий в науке удалось избежать, хотя попытки сведения счетов предпринимались еще долго. Директором Института языка и мышления стал Виноградов. Естественно, что этот институт уже перестал быть «имени Н. Я. Марра». Академик Виноградов возглавил также Отделение языка и литературы АН СССР и журнал «Вопросы языкознания». Во всех высших учебных заведениях страны с осени 1950 года в программу общественных дисциплин был включен курс «Сталинское учение о языке». В упрощенном виде его начали изучать и в системе партийного просвещения — даже в самых дальних сельских районах. В одном из романов Федора Абрамова можно прочесть такой диалог рядовых колхозников:

«— Иван Дмитриевич, — сказал Филя, — говорят, у нас опять вредители завелись?

— Какие вредители?

— Академики какие-то. Русский язык, говорят, хотели изничтожить.

— Язык? — страшно удивился Аркадий. — Как это язык?

— Да, да, — подтвердил Игнатий, — я тоже слышал. Сам Иосиф Виссарионович, говорят, им мозги вправил. В газете „Правда“.

— Ну вот, — вздохнул старый караульщик, — заживем. В прошлом году какие-то космолиты заграничным капиталистам продали, а в этом году академики. Не знаю, куда у нас смотрят-то. Как их, сволочей, извести не могут». («Пути-перепутья»)

ГУЛАГовский фольклор обогатила новая песня, в которой была и такая строфа:

Товарищ Сталин, вы большой ученый.

В языкознанье знаете вы толк.

А я простой советский заключенный,

И мне товарищ — серый брянский волк…

Лишь много позднее стал известен автор этой песни — Юз Алешковский. Надо признать все же, что выступление Сталина по вопросам языкознания имело в целом положительное значение. К тому же скромная, казалось бы, наука обрела небывалый авторитет среди других общественных наук.

Часть IV. Сталин и война

Сталин в первые дни войны. О поражениях первых недель войны

Самыми горестными для нашей страны, для народа и для Красной Армии были первые недели после вражеского нападения. Об опасности войны на западных рубежах Советского Союза, да и на Дальнем Востоке знали и думали все. К войне готовились и в силе Красной Армии не сомневались. Тем более непонятными, тревожными и даже пугающими казались нам поражения и неудачи летних недель 1941 года. С крайним беспокойством читали и слушали мы скупые сводки «От Советского Информбюро» о боях на Минском, Львовском, Рижском, а потом и Таллинском, Смоленском и Киевском направлениях. Мы слушали речь Сталина 3 июля 1941 года, но и она не смогла погасить наших сомнений и беспокойства.

Та часть Красной Армии, которая к 21 июня 1941 года располагалась в западных приграничных округах Советского Союза, имела в своих дивизиях и корпусах не менее 3 миллионов бойцов. Танков и самолетов было здесь даже больше, чем у врага. Не уступала наша армия противнику и в силе артиллерии. Однако эта армия не смогла летом 1941 года достойно противостоять фашистским армиям, она потерпела тяжелое поражение и была просто разгромлена.

На Западном направлении части Красной Армии были разбиты в первые две недели войны. Всего через несколько дней после нападения на СССР германские войска прорвались к Минску, окружили его, а уже к концу 28 июня после ожесточенных, но недолгих боев заняли город. Вывезти в тыл удалось только руководителей республики, немногих людей и документы, но не заводы и склады. К концу дня 30 июня германские войска продвинулись на Восток на 400 километров.

На Северо-Западном направлении наступление германских и поддержавших их финских армий было не столь стремительным. Но уже через шесть недель Красная Армия была разбита и в Прибалтике. В августе германские войска вышли на дальние подступы к Ленинграду.

Только на Юго-Западном и Южном направлениях германская и румынская армии встретили более упорное сопротивление. Однако и здесь к исходу двенадцати недель боев главные части Красной Армии были оттеснены к Киеву, а затем окружены и разбиты. Германские войска оказались на дальних подступах к Ростову-на-Дону. На всем фронте — от Балтийского до Черного моря советские дивизии, а их здесь было около 200, отступали, и часто в беспорядке, попадали в окружение, сдавались в плен. Героических эпизодов мы сейчас знаем немало: оборона крепости Брест, оборона Лиепаи и Таллина, бои на улицах Новгорода, оборона Одессы. Почти на месяц враг был задержан на подступах к Киеву. Но это были именно эпизоды на фоне общего поражения, растерянности, паники, даже позора. Сотни тысяч бойцов и командиров Красной Армии погибли в первые недели и месяцы войны смертью храбрых и с оружием в руках. Но больше двух миллионов воинов оказались в германском плену, и чаще всего не оказав врагу серьезного сопротивления. Это был именно разгром, а не какое-то планомерное отступление, которое можно было бы сравнить с отступлением армий Кутузова летом 1812 года под натиском «Великой армии» Наполеона. Та часть кадровой Красной Армии, которая располагалась в июне 1941 года в западных военных округах Советского Союза, перестала существовать. Только немногие подразделения этой армии сумели пробиться к вновь образуемым на востоке линиям обороны. Для продолжения войны с гитлеровской Германией Советский Союз должен был создавать новые фронты и новую армию.

Причин поражения Красной Армии в летние месяцы 1941 года можно указать немало. Чтобы их понять, мы должны обратиться к событиям, которые происходили еще до начала войны.

План «Барбаросса»

План войны против СССР, получивший кодовое название «Барбаросса», — в честь Фридриха Барбароссы, германского короля и римского императора в XI веке — был утвержден Гитлером 18 декабря 1940 года. Это был план «блицкрига», и дата вторжения намечалась на 15 мая 1941 года. На главные сражения, в которых Красная Армия должна быть разбита, отводилось от одного до двух месяцев. Как предполагали составители плана, русский солдат будет обороняться до последнего там, где он поставлен. Но после первого месяца войны германская армия может рассчитывать только на слабое сопротивление.

Основные детали этого плана стали известны Сталину уже в январе 1941 года из достаточно точных сообщений советской разведки. В советском Генштабе на основании данных разведки была составлена карта-эскиз возможных действий германской армии при нападении на СССР. Общее направление ударов было указано здесь правильно — Ленинград, Москва, Киев. Но на карте европейской части СССР германского Генштаба с отображением замысла и плана «Барбаросса» направлением главного удара была ясно обозначена Москва.

Хотя Сталин и знал в общих чертах о планах германского Генштаба, он не придал полученным сообщениям большого значения. Любой Генеральный штаб составляет много планов, но план это еще не политическое решение. Однако с первых месяцев 1941 года Гитлер начал проводить концентрацию своих войск вдоль границы с СССР. В объяснениях по установленным тогда каналам связи между германским и советским руководством говорилось, что немецкие войска, отправляемые на восток, будут находиться вне досягаемости английской авиации и готовиться к вторжению на Британские острова. От советской разведки поступали в это же время весьма тревожные сообщения. Один из наиболее важных и надежных советских агентов в Германии Арвид Харнак, референт рейхсминистерства экономики Германии, подписывающий свои шифровки кодовым именем «Корсиканец», сообщал в телеграмме от 24 марта 1941 года, что середина мая была выбрана в связи «…с намерением немцев сохранить для себя урожай, рассчитывая, что советские войска при отступлении не смогут поджечь уже зеленый хлеб».[239] Нарком госбезопасности СССР (НКГБ) В. Н. Меркулов разослал это сообщение Сталину, Молотову, Берия и С. К. Тимошенко, который занимал пост наркома обороны СССР. Нет никаких оснований полагать, что советское руководство отнеслось к этому объяснению сроков начала войны с недоверием, тем более что из Токио от еще одного надежного советского агента пришла сходная информация. Рихард Зорге сообщал, что от германского посла в Японии Е. Отта и от военно-морского атташе он узнал, что дата нападения на СССР определяется «…завершением посевной кампании в СССР. После окончания посевной кампании война против СССР может начаться в любой момент, и Германии останется задача лишь убрать урожай».[240] Сообщение от Зорге пришло в Москву в начале мая, когда дата начала войны с СССР была уже перенесена на июнь из-за неожиданного развития событий на Балканах. Посол Германии в Токио получал секретную дипломатическую почту из Берлина с большим опозданием, так как с апреля 1941 года вся диппочта, ранее следовавшая в Японию через СССР по Транссибирской магистрали, доставлялась теперь более дальним путем. Отказ Германии от использования Транссибирской железной дороги не только для отправки диппочты, но и для стратегического импорта каучука из Юго-Восточной Азии, не прошел незамеченным в СССР.

Сталину и военному руководству СССР было известно, что вдоль всей западной границы страны происходит концентрация основных ударных сил немецкой армии. К концу марта 1941 года Германия сосредоточила в бывшей Польше, в Румынии и Финляндии более ста дивизий вермахта. Вооруженные силы Румынии, Венгрии, Финляндии и даже Словакии также приводились в боевую готовность. Советский Союз также увеличивал свои военные силы в западных пограничных округах. Но какого-либо беспокойства в политических и военных верхах СССР пока еще не было.

Для успешной кампании против СССР Гитлеру было необходимо прежде всего обеспечить южный фланг, где в конце 1940 года создалась для него очень опасная ситуация. Греция была союзницей Великобритании, и ее аэродромы могли использоваться для бомбардировки нефтяных промыслов в Румынии, которые являлись тогда для Германии главным источником нефти. У Германии не имелось границы с Грецией, и поэтому первую попытку оккупации Греции предприняла Италия, уже покорившая Албанию. Однако итальянские войска, вторгшиеся в Грецию в октябре 1940 года, были разгромлены. Греческая армия не только изгнала со своей территории армию Муссолини, но и захватила плацдарм на албанской территории.

Это было первое серьезное поражение так называемого «Тройственного соглашения», или «оси Берлин — Рим — Токио».

Великобритания оказала Греции немедленную помощь. Имея на Средиземном море самый мощный флот, Британия осуществила высадку своих войск на острове Крит и отправила в Грецию экспедиционный корпус, в составе которого имелись три дивизии и танковая бригада. Греческие аэродромы вокруг Афин стали базами для британской авиации. В этих условиях Гитлер не мог принимать окончательное решение по плану «Барбаросса» до тех пор, пока Греция и ее британский союзник на Балканах не будут разгромлены.

Вторжение германской армии в Грецию требовало использования территорий и дорожных систем Румынии, Венгрии, Югославии и Болгарии. Но обеспечение военного союза с этими странами нуждалось в переговорах и времени. Румыния и Венгрия быстро согласились присоединиться к «Тройственному пакту» еще в конце 1940 года. Однако Болгария и Югославия после поражения Италии заявили о своем нейтралитете. В этих условиях Гитлеру приходилось планировать возможную оккупацию всего Балканского полуострова, но это не могло не отразиться на сроках восточной кампании.

Под сильным давлением Германии Болгария дала 1 марта 1941 года свое согласие на присоединение к «Тройственному пакту». Югославия сопротивлялась угрозам Гитлера еще три недели, и только 18 марта Гитлер был уведомлен о готовности Югославии вступить в «союз». Формальное подписание Югославией «Тройственного пакта» состоялось 25 марта в Вене. Нападение германской армии на Грецию было запланировано на 1 апреля, и на подготовку операции отводилась всего лишь одна неделя. Гитлер очень торопился. Но и на этот раз пришлось все откладывать, так на рассвете 27 марта в Белграде произошел государственный переворот, и в стране к власти пришло просоветское и пробританское правительство. Ликующие толпы вышли на улицы с лозунгами «Долой Гитлера», «За союз с СССР», «Да здравствуют Сталин и Молотов», «Власть Советам» и другими.

Германское посольство в Белграде не сомневалось, что переворот в Сербии был подготовлен русскими и британскими спецслужбами. Хорватия была против переворота, и члены прежнего правительства пытались спастись от ареста именно в Загребе. Гитлер был в ярости. Он немедленно вызвал к себе командующих армии и генералов Генштаба. Дискуссий не было. Гитлер приказал срочно подготовить операцию против Югославии, объединив ее с уже имевшимися планами захвата Греции. «Скорость — это главное… Разгромить Югославию с беспощадной твердостью». Гитлер также объявил, что начало реализации плана «Барбаросса» откладывается на четыре недели.

Балканский подарок Сталину

Британские спецслужбы имели сильные позиции в Балканском регионе, однако они никак не координировали свои действия с советскими спецслужбами. Все сколько-нибудь значимые советские спецоперации за границей обычно планировались лично Сталиным или требовали его одобрения. Посол Югославии в Москве Милан Гаврилович вел в марте 1941 года секретные переговоры о возможном заключении между Югославией и СССР пакта о дружбе и взаимопомощи. Гаврилович также информировал советское руководство о всех шагах собственного правительства. По свидетельству генерала Павла Судоплатова, бывшего в тот период заместителем начальника разведывательного управления НКВД и ответственного за «спецоперации», Милан Гаврилович был и формально завербован советской разведкой. Его контролировал начальник контрразведки Павел Федотов и сам Судоплатов. Непосредственно в Белград была направлена оперативная группа во главе с генерал-майором Соломоном Мильштейном, включавшая опытных агентов-«нелегалов» Василия Зарубина и А. М. Алахвердова.[241]

Соломон Мильштейн был к началу 1938 года помощником Л. Берии в Грузии и вместе с Берией переехал в Москву в декабре 1938 года. В феврале 1941 года Мильштейн был назначен начальником только что созданного в НКГБ третьего секретно-политического управления. Для обеспечения секретности миссии Мильштейна в Белграде его отсутствие в НКГБ было замаскировано фиктивным переводом на пост заместителя наркома лесной промышленности. Дата этого «перевода» — 11 марта 1941 года — была, очевидно, и датой его прибытия в Белград. Сталин также полностью доверял Мильштейну, и в годы войны ему было поручено руководство всей контрразведкой в Красной Армии, а также контроль за политической устойчивостью войсковых частей.

Югославия была в тот период монархией, и король здесь был также диктатором, так как именно трон обеспечивал равновесие отношений между различными этническими и религиозными группами населения, имевшими собственную территорию и разную историю. В 1941 году Югославией правил регент, принц Павел, так как наследник престола Петр II считался еще несовершеннолетним. В 1931 году, после убийства короля Александра I, брата принца Павла, наследнику престола было только одиннадцать лет. Премьер-министром Югославии, который вместе с принцем Павлом подписывал 25 марта в Вене договор о присоединении страны к «Тройственному союзу», был Драгиша Цветкович. На следующий день, 26 марта 1941 года в Белграде начались массовые демонстрации молодежи с протестами против союза с Германией. Во главе оппозиции пакту стал генерал авиации Душан Симович. Именно он возглавил «дворцовый переворот» на рассвете 27 марта.

28 марта на стол Сталину в Кремле было положено спецсообщение разведуправления Красной Армии «К перевороту в Югославии», подписанное генерал-лейтенантом Филиппом Голиковым. В этом спецсообщении, в частности, говорилось: «…Регент Павел получил согласие Гитлера на югославскую корону и в ночь на 27 марта отправил принца Петра в Румынию. Петр был перехвачен людьми генерала Симовича и возвращен в Белград. Утром Павел бежал в направлении Загреба, но был схвачен. К утру Цветкович и другие министры были арестованы. Гвардия и части гарнизона Белграда заняли все учреждения города. Петр Второй провозгласил себя королем… Новое правительство поручено сформировать генералу Симовичу… По всей стране проходят демонстрации… В германских кругах царит растерянность. Демонстранты опрокидывают все машины со свастикой, помощник германского военного атташе был ранен, посольство Германии в Белграде эвакуировано… Югославская армия приведена в боевую готовность. В настоящее время состав югославской армии доведен до 48–50 дивизий и 10 бригад».[242]

Историки не сомневаются в участии спецслужб СССР, Великобритании и даже США в организации переворота в Югославии, хотя они и действовали тогда несогласованно. Но главным фактором успеха этого переворота было сильнейшее возмущение сербского населения капитуляцией принца Павла под нажимом Гитлера. Югославская армия также не хотела присутствия вермахта на территории своей страны и содействия Гитлеру в войне против Греции.

Москва быстро предложила новому правительству Югославии договор о дружбе. Этот договор был подписан 5 апреля и опубликован в «Известиях» 6 апреля. Но в этот же день танковые и пехотные дивизии вермахта, снятые с южных границ с СССР, вторглись в Югославию, а германская авиация подвергла беззащитный Белград массированным бомбардировкам, в которых погибло более 17 тысяч человек. Город был почти полностью разрушен. События в Югославии не только вызвали отсрочку в реализации плана «Барбаросса», но и повлияли на позицию Японии. Сообщение о перевороте в Белграде пришло в Берлин как раз в тот момент, когда германский министр иностранных дел фон Риббентроп вел переговоры со своим партнером из Японии Иосуко Мацуоко, приехавшим в Берлин через Москву. Переговоры пришлось прервать на несколько часов, так как взбешенный событиями в Белграде Гитлер вызвал Риббентропа в свою канцелярию. И. Мацуоко вел консультации о возможном расширении масштабов японских военных действий на Дальнем Востоке. Пробыв в Берлине, а затем в Риме около недели, И. Мацуоко на пути домой снова оказался в Москве как раз через день после начала германского вторжения в Югославию. Было очевидно, что «новый порядок» в Европе еще не слишком прочен. Мацуоко задержался в Москве, дожидаясь беседы со Сталиным, которая состоялась 12 апреля 1941 года на даче в Кунцево. Беседа была долгой, и ее результатом стало подписание на следующий день пакта о нейтралитете между Японией и СССР. Этот пакт был неожиданным для Германии. Сам Мацуоко в беседе со Сталиным назвал пакт «дипломатическим блицкригом». В обмен на японский нейтралитет в возможном конфликте с Германией Мацуоко пытался убедить Сталина продать Японии северную половину Сахалина. В свою очередь японский министр обещал Сталину передать в будущем Советскому Союзу порт Карачи. Но Сталин отклонил такой «обмен».

Балканский «Блицкриг»

Для операции против Югославии и Греции, которой было поручено командовать фельдмаршалу фон Браухичу, руководившему подготовкой плана «Барбаросса», было выделено 40 дивизий вермахта и 24 дивизии румынской и венгерской армий. На новый балканский фронт были переброшены также 1200 танков и около 2 ООО самолетов, с тем чтобы обеспечить быстрый разгром югославской и греческой армий. Таким образом, почти третья часть танковой армады, сосредоточенной к этому времени на востоке, была передислоцирована на юг. На границе с СССР осталось к этому времени лишь 2 700 самолетов, и почти все бомбардировщики этого воздушного флота приняли участие в балканской операции. Захват острова Крит предполагалось осуществить воздушным десантом. Германская армия весной 1941 года потеряла превосходство в воздушной войне с Британией, и авиационная промышленность Германии и оккупированных ею стран с трудом могла компенсировать большие потери самолетов в этой войне.

Советский Союз к этому времени имел в западных военных округах значительное преимущество над Германией по числу танков — их было около 10 тысяч, и самолетов — их было около 8 тысяч. Именно это было в первую очередь основой уверенности Сталина и Генштаба Красной Армии в том, что война на Балканах приведет к значительной задержке возможного нападения Германии на СССР.

Предполагалось, что Гитлер не сможет восстановить наступательный потенциал вермахта на востоке по крайней мере в течение трех месяцев, то есть до конца июля. Но в этом случае военные действия почти неизбежно откладывались на следующий год, так как германская армия не была готова ни к осенней, ни к зимней войне. Вермахт хорошо освоил «блицкриг» — разгром противника одним быстрым ударом, с использованием всей наличной мощи, без резервов.

Гитлер не планировал вести и на востоке тотальную войну, растянутую на несколько лет. Германская военная промышленность не наращивала свою мощь с 1939 года — за исключением авиационной промышленности. Армия пополнялась военной техникой и транспортными средствами за счет захватов в Польше, Франции, Норвегии, Дании, Голландии и Бельгии. Британская военная техника также осталась на территории Франции и досталась Гитлеру. Летом 1941 года военное производство уже сокращалось, так как Гитлер считал, что после победы на востоке ему не будет нужна очень большая сухопутная армия.

Балканскую кампанию можно назвать самым большим и весьма наглядным военным успехом Гитлера. Массированные бомбежки оказали деморализующее действие на югославские и греческие военные части. Против югославских танков немецкие танки и бронемашины впервые эффективно применили огнеметы, с помощью которых было уничтожено около 300 югославских танков. Югославская авиация также подверглась разгрому, и только часть югославских летчиков сумели спасти свои машины, приземлившись на территории советской Молдавии. Белград был объявлен «открытым» городом. Правительство Симовича и король Петр II бежали сначала в Боснию, а потом через Грецию и Кипр в Великобританию. Югославская армия не смогла оказать серьезного сопротивления, и уже 17 апреля был подписан акт о капитуляции. Сотни тысяч югославских солдат сдались в плен. Греческая армия продержалась дольше лишь на несколько дней и капитулировала 22 апреля. Дивизии британского экспедиционного корпуса избежали сражений и были эвакуированы. 27 апреля германские войска вошли в Афины — столица Греции также была объявлена «открытым» городом.

Захват Крита представлял собой самостоятельную операцию. Первый воздушный десант был отправлен на Крит 20 мая, и к 1 июня сопротивление британской и греческой армий на Крите было сломлено. Однако именно здесь, на Крите, вермахт понес серьезные потери. В ходе оккупации всей Югославии было убито всего лишь около 200 немецких солдат. Бои на Крите были ожесточенными, и здесь было убито 3 986 и ранено 2 594 немецких солдат и офицеров. Германия потеряла в этой операции 350 самолетов, главным образом бомбардировщиков и транспортных «юнкерсов». Это была почти половина всех самолетов, использованных в этой десантной операции.[243] Особенно чувствительной была потеря большого числа транспортных самолетов. Их прежняя численность в составе германского воздушного флота была восстановлена лишь к началу 1943 года.

Эти потери, безусловно, ограничивали возможности десантных операций на территории СССР летом 1941 года. В мае и июне германские дивизии и техника возвращались на позиции вдоль советских границ. Дух немецких солдат и офицеров был, несомненно, высоким, но техника сильно пострадала. Каменистые дороги Югославии и Греции оставили серьезные следы на ходовой части танков и автомашин. Двигатели самолетов также были сильно изношены. Вследствие этого от технических неполадок уже на российских дорогах вермахт потерял больше техники, чем от снарядов. К концу июля 1941 года в летном состоянии на Восточном фронте у Германии оставались лишь 1 400 самолетов. Для намеченного планом «Барбаросса» разрушения именно с воздуха военной промышленности Москвы, Ленинграда и Харькова такого числа самолетов было слишком мало.

Был ли возможен «Блицкриг» против СССР?

Весной 1945 года, находясь в своем бункере в Берлине, Гитлер не раз говорил соратникам, что именно задержка на пять недель начала восточной кампании не позволила ему закончить ее победой до начала зимы. Такого же мнение придерживался и Черчилль в своих воспоминаниях о Второй мировой войне. Немалое число западных военных историков делают аналогичные выводы. Дискуссии на эту тему беспочвенны, так как не только в июне, но и в мае у Гитлера не имелось бы реальной возможности продолжать «молниеносную войну» дольше четырех-пяти недель. Стратегия «блицкрига» была основана на том, что после первых крупных поражений остатки армий противника должны капитулировать. Сравнительно открытый характер концентрации армий вермахта близ советской границы и многочисленные провокации и облеты советской территории преследовали одну цель — придвинуть все главные силы Красной Армии как можно ближе к границе. Гитлер хотел выиграть войну в одном гигантском сражении. По новому графику плана «Барбаросса», уточненному уже после оккупации Югославии и Греции, ожидались «ожесточенные приграничные сражения продолжительностью до четырех недель. В дальнейшем же ходе операции можно рассчитывать только на более слабое сопротивление».[244] Планы «блицкрига» рухнули не осенью и не зимой 1941 года, а уже к концу июля 1941 года, в сухое и теплое время года. Только к концу июля немецкие и румынские войска вышли на дальние подступы к Одессе и начали сражение, которое продолжалось больше двух месяцев. Бои под Киевом начались 7 июля 1941 года, но взять город не удалось ни в июле, ни в августе. Также в июле германская армия была остановлена под Смоленском, и ожесточенные бои в Смоленской области продолжались с переменным успехом до середины августа. На северо-западном направлении наиболее ожесточенные бои начались лишь в августе. Ни одна из задач операции «Барбаросса», намеченных на первые восемь недель войны, не была выполнена. Потери Красной Армии были очень велики, но и потери вермахта были намного выше ожидаемых. У Гитлера к концу июля почти не было резервов, и для продолжения наступления он мог лишь перебрасывать свои дивизии с одного участка фронта на другой. Если бы война была начата в мае, ее все равно не удалось бы завершить к началу зимы. Сталин очень плохо управлял в 1941 году непосредственными военными действиями на фронте, но он постоянно заботился о том, чтобы иметь максимально большие резервы.

В отличие от Генштаба Красной Армии и командующих западными военными округами, озабоченных прежде всего положением дел на границе, Сталин пытался управлять событиями международного характера и любым способом предотвратить войну. Было очевидно, что не только Гитлер, но и германский Генштаб недооценивали реальную мощь Советского Союза и его стратегический потенциал. Ни Гитлер, ни германский Генштаб странным образом не представляли себе масштабов СССР и его возможностей создавать новые линии обороны и выдвигать на них новые группы армий, опираясь при этом на промышленные ресурсы не только своих западных областей, но также Урала и Сибири. Уже позже, весной 1943 года итальянский лидер, или «дуче» Б. Муссолини, отчаянно пытался уговорить Гитлера не планировать в России больше никаких наступлений. В конфиденциальном письме от 25 марта 1943 года Муссолини писал: «Я со всей определенностью заявляю Вам, что „руссий эпизод“ мог бы быть теперь закончен. Если возможно — а я думаю, что это так, — мы должны завершить его заключением сепаратного мира или, если из этого ничего не получится, созданием оборонительной системы — внушительного „восточного вала“, который Россия никогда бы не смогла преодолеть. Учитывая огромные размеры, остающиеся ее величайшим преимуществом, мы не можем стереть Россию с лица земли. Ее территории настолько обширны, что их никогда не удастся завоевать и удержать». Муссолини понял это после разгрома немецких, а также итальянских войск под Сталинградом. Но Гитлер не в состоянии был этого понять даже в 1943-м.[245]

Быстрый разгром Югославии и Греции был, конечно, неожиданным для военного командования СССР. Но Сталин по-прежнему стремился к тому, чтобы германские генералы поняли, что тактика «блицкрига» не подходит для СССР. Подписанный в Москве пакт о нейтралитете с Японией позволил Сталину начать переброску некоторых военных подразделений с востока на запад. Как раз в конце апреля 1941 года военному атташе германского посольства было разрешено совершить поездку на Урал и в Сибирь и посетить здесь несколько заводов, производивших новые модели танков и самолетов. Эта беспрецедентная возможность для немецких военных ознакомиться с секретами СССР была связана с прямым указанием Сталина, когда он узнал, что немецкий Генштаб пересматривает календарь плана войны на востоке.[246]

Советская промышленность в это время начала серийное производство танков Т-34, которые превосходили все типы немецких танков. Было начато и производство новых бомбардировщиков, которые по скорости и дальности полета превосходили немецкие «юнкерсы». Отчет об этой поездке был послан в форме нескольких рапортов в Берлин, и уже из сообщений советских агентов в Германии стало известно, что наибольшее впечатление на немецких экспертов произвел авиационный завод в Рыбинске. Советский агент с кодовым именем «Старшина» (обер-лейтенант Гарольд Шульце-Бойзен), работавший в это время в отделе внешних сношений главного штаба ВВС Германии, сообщал в Москву, что «…немцы не ожидали встретить так хорошо налаженную и функционирующую промышленность. Ряд показанных им объектов явился для них большим сюрпризом. Так, например, немцы не знали о существовании показанного им мотора в 1 200 лошадиных сил, о котором комиссия дает положительные отзывы. Большое впечатление произвело скопление более 300 самолетов И-18… Немцы не предполагали, что в СССР налажено серийное производство этих самолетов в таком большом количестве».[247] Однако референт Геринга, докладывавший ему эти данные, предположил, что русские умышленно собрали на одном заводе такое большое количество самолетов И-18, чтобы произвести на немцев впечатление. Эти и многие другие сообщения советской разведки из Германии, дающие более полное представление об основах советской тактики в апреле — июне 1941 года, были рассекречены лишь через много десятилетий. Относительно недавно были раскрыты и имена агентов, скрывающихся под кодами «Корсиканец» и «Старшина», к информации от которых в берлинской резидентуре НКГБ относились с наибольшим вниманием.

Часто высказывалось утверждение, что Сталин доверял Гитлеру и всерьез воспринимал его заверения о том, что силы вермахта сосредотачиваются на востоке, чтобы укрыться здесь от налетов британской авиации. Эти утверждения несерьезны. Сталин вообще никому не доверял и был достаточно хорошо информирован о планах Гитлера. Но он явно переоценил способность не только самого Гитлера, но и его генералов к трезвой оценке реальности. Однако именно в марте 1941 года Сталин согласился с доводами Наркомата обороны и Генштаба о серьезности обстановки на западной границе СССР. Он разрешил в марте и апреле 1941 года осуществить призыв в армию 800 тысяч резервистов. Безусловным предупреждением Гитлеру было и назначение Сталина на пост Председателя Совета Народных комиссаров СССР, состоявшееся в начале мая 1941 года.

Сталин — глава правительства СССР

До 1941 года Сталин управлял страной не путем личных директив или публичных приказов и заявлений, как это было типично для большинства диктаторов, а через решения Политбюро, подчиняя таким образом страну не административной, а партийной дисциплине. Сталин обычно выслушивал различные мнения, а затем формулировал проект решения Политбюро, против которого уже никто не возражал. Затем на основании решений Политбюро принимались либо указы Президиума Верховного Совета СССР, либо постановления Совета Народных Комиссаров СССР. К этой относительно медленной системе принятия решений все привыкли, но она не годилась для той чрезвычайной ситуации, которая начала складываться к маю 1941 года. Страна переходила на военное положение, и принятие решений нужно было ускорить. 4 мая 1941 года состоялось заседание Политбюро, на котором обсуждались задачи «по усилению работы советских центральных и местных органов». На заседаниях Политбюро никогда не было каких-либо технических работников или помощников, эти заседания не стенографировались, а дискуссии на них не протоколировались. Фиксировались на бумаге только резолюции и постановления. В резолюции Политбюро от 4 мая 1941 года можно было прочесть: «Для безусловного обеспечения единства руководящей работы и для того, чтобы еще больше поднять авторитет советских органов в современной напряженной международной обстановке, требующей всемерного усиления работы советских органов в деле обороны страны, ПБ ЦК ВКП(б) единогласно постановило: 1. Назначить тов. Сталина И. В. Председателем Совета Народных Комиссаров СССР».[248]

В. М. Молотов был назначен заместителем Председателя СНК и руководителем внешней политики СССР. Была усилена и роль А. А. Жданова, который назначался заместителем Сталина по Секретариату ЦК ВКП(б).

В тот период большинство зарубежных комментаторов расценили эта назначения, оформленные 6 мая 1941 года Указом Президиума Верховного Совета СССР, именно как концентрацию всей полноты власти в руках Сталина для подготовки к ожидавшейся войне.

Вступая на новый пост главы правительства, Сталин счел необходимым выступить с программной речью именно по вопросам обороны и военной политики СССР и в связи с угрозой агрессии. Эта речь, известная историкам как «Речь Сталина 5 мая 1941 года», давно уже стала предметом многочисленных толкований и спекуляций в российской и иностранной исторической литературе. Сталин произносил ее перед выпускниками военных академий, не имея перед собой письменного текста. Эта речь считалась секретной. Ее содержание уже после смерти Сталина восстанавливалось по воспоминаниям и записям тех слушателей, которые были в этот день приглашены в зал Большого Кремлевского дворца.

Речь И. Сталина 5 мая 1941 года

Выпускной вечер для слушателей военных академий был назначен на 5 мая 1941 года и должен был состояться в Кремле. Однако о том, что перед собравшейся здесь элитой Красной Армии выступит Сталин, заранее никто не знал. Эта речь была неожиданностью для всех, так как она не являлась традиционной. До 5 мая 1941 года Сталин никогда с речами и докладами по чисто военным и военно-стратегическим проблемам не выступал.

В Большом Кремлевском дворце собрались вечером 5 мая около 1 500 человек, и только половину из них составляли выпускники военных академий. Но здесь были также преподаватели и профессора военных академий, ответственные работники Наркомата обороны, члены правительства и Президиума Верховного Совета СССР, работники Генерального штаба и оперативные работники органов государственной безопасности, одетые в общеармейскую форму и имевшие забронированные места в каждом ряду. Председательствовал нарком обороны маршал С. К. Тимошенко. После нескольких заранее запланированных выступлений Тимошенко неожиданно предоставил слово Сталину. Речь Сталина продолжалась 40 минут, и ее текст никогда полностью не публиковался. Однако никаких формальных обязательств о сохранении секретности слушавшие эту речь не давали. 6 мая 1941 года в центральных газетах было напечатано официальное сообщение о речи Сталина, в котором указывалось, что Сталин «отметил глубокие изменения, происшедшие в последние годы в Красной Армии, и подчеркнул, что на основе уроков современной войны Красная Армия перестроилась и серьезно перевооружилась».

Нарком тяжелого машиностроения Вячеслав Александрович Малышев, который отвечал тогда и за танковую промышленность, вернувшись из Кремля домой, сразу записал в своем дневнике: «Выступал почти с часовой речью т. Сталин и остановился на двух вопросах: о подготовке командиров и о „непобедимости“ германской армии. По первому вопросу т. Сталин сказал: „Вы ушли из армии три-четыре года назад. Тогда наша армия была другая, нежели сейчас, и по количеству и по вооружению. Тогда мы имели 120 дивизий, теперь 300. Одна треть дивизий — механизированные, бронетанковые“. „Артиллерия теперь тоже другая, больше пушек, меньше гаубиц… Раньше у нас не было минометов, теперь их достаточно; раньше зенитной артиллерии было мало, теперь порядочно“». Малышев обратил особое внимание на вторую, «германскую» часть речи. Именно это было для него сенсацией. Сталин резко критиковал Германию, которая от войны под лозунгами пересмотра Версальского договора о мире 1919 года перешла к агрессивным войнам. «Немцы стали завоевателями… Это уже другое дело… История знает подобные примеры, например, с Наполеоном…» Столь резко высказанная критика политики Гитлера была для того периода неожиданной. Все публикации в прессе строго придерживались тогда принципов подписанного с Германией договора о дружбе и сотрудничестве. После начала германской агрессии против Югославии Советское правительство направило ноту протеста Венгрии, но не Германии.[249]

Г. К. Жуков, бывший в то время начальником Генерального штаба, также присутствовал в этот вечер в Кремле и сделал свои записи. Но для Жукова, знавшего положение в армии лучше, чем Сталин, наиболее важной была политическая и стратегическая часть речи, содержавшая критику политики Гитлера. Именно после этой речи Жуков начал по собственной инициативе делать наброски плана превентивного удара по Германии, известного в военно-исторической литературе как «план Жукова».

Историк Лев Безыменский, собрав все архивные находки и дополнив их воспоминаниями людей, присутствовавших в тот день в Кремле, опубликовал в 2000 году наиболее полный вариант речи Сталина 5 мая 1941 года. Комментируя эту речь, Л. Безыменский писал, что Сталин тогда «сообщил сверхсекретные данные о численности Красной Армии, за которые дорого заплатил бы любой иностранный разведчик». Однако, по мнению Безыменского, «эта секретная цифра не попала за рубеж». Речь шла о характеристике Сталиным состава советских дивизий: «Сами дивизии стали несколько меньше, более подвижные. Раньше насчитывалось 18–20 тысяч человек в дивизии. Теперь стало 15 тысяч человек».[250] Безыменскому казались секретными и цифры о численности дивизий и об их полной комплектации. Между тем эти цифры были неточными. Неверными были и качественные оценки Сталиным советских танковых и авиационных соединений. Именно в апреле и мае 1941 года Тимошенко и Жуков постоянно просили Сталина разрешить срочную «доукомплектацию» дивизий в западных округах. Речь шла о том, чтобы довести численность стрелковых дивизий хотя бы до 8 тысяч человек. В итоге накануне войны в приграничных округах из 170 дивизий 19 стрелковых и 7 кавалерийских дивизий имели в среднем по 6 тысяч человек, а все остальные не более 9 тысяч человек.[251] Германские дивизии, расположенные вдоль советских границ, имели по 14–15 тысяч человек каждая. Выпускники военных академий направлялись в армию обычно на должности заместителей командиров полков, а иногда и заместителей командиров дивизий. Они скоро могли убедиться в том, что в Красной Армии к 5 мая 1941 года не было ни одной дивизии в 15 тысяч человек.

У Сталина могла быть лишь одна цель: сообщить эту фиктивную цифру и осуществить дезинформацию германского Генштаба. Судя по архивам, посольство Германии в Москве активно стремилось узнать содержание речи Сталина. Это не удалось. Но у германской разведки, безусловно, было множество других источников информации кроме посольства. Речь Сталина не могла оставаться секретной; она готовилась на экспорт. Секретные выступления не произносятся перед аудиторией в полторы тысячи человек. Очень вероятно, что эта речь была составлена как раз таким образом, чтобы дать понять Гитлеру и его генералам, что их план «блицкрига» против СССР неосуществим, что они имеют перед собой не просто равного, но, может быть, и превосходящего их по мощи противника, готового к войне.

Реальное положение на западных границах СССР

170 дивизий, имевших в среднем по 8 тысяч человек, составляют армию в 1 360 ООО человек. В то же время, по данным Разведуправления Красной Армии, против СССР на 5 мая 1941 года стояло 107 полностью укомплектованных германских дивизий и 4 корпуса венгерской армии. К 1 июня у границ СССР находилось уже 120 дивизий. Вермахт имел, таким образом, около 1 700 000 человек, нацеленных на восток. Это была сильная армия, но недостаточная для успешного вторжения в СССР. Однако, по данным советского Генштаба и разведки, докладывавшихся Сталину, германская сторона продолжала интенсивные перевозки войск на восток, главным образом с Балканского полуострова. Всего с 25 мая до середины июня было переброшено к границам СССР 47 дивизий, из них 28 танковых и моторизованных.[252] Но и в этом случае, по мнению Сталина, Гитлер не имел достаточных сил, чтобы рассчитывать на быструю победу. 15 июня 1941 года после доклада Тимошенко и Жукова, настаивавших на необходимости срочной переброски к границам СССР нескольких новых армейских группировок и уверявших, что при существующем соотношении сил «мы не можем организованно встретить и отразить удар немецких армий», Сталин все еще пытался уверить докладчиков в том, что их опасения необоснованны. «Гитлер не такой дурак, чтобы не понять, что Советский Союз — это не Польша, это не Франция и что это даже не Англия и все они вместе взятые».[253] Однако именно в этой оценке Гитлера Сталин, как оказалось, очень сильно ошибался.

Как раз 15 июня Гитлер вызвал в Рейхсканцелярию нескольких ближайших к нему людей из верхушки нацистской партии и изложил им планы на ближайшие 10 дней. Й. Геббельс записывал на следующий день в своем дневнике: «Фюрер выглядит великолепно, и он подробно изложил обстановку. Наступление на Россию начнется примерно через одну неделю, и нам достанется большая часть урожая на Украине. Это будет грандиозное наступление невиданного масштаба, равного которому история еще не знала. То, что случилось с Наполеоном, не повторится с нами. В самое раннее утро начнется обстрел из 10 тысяч орудий. Нами будет использована новая мощная артиллерия, предназначавшаяся для линии Мажино, но не примененная там. Концентрация русских войск именно на границе предельно велика, и это самое лучшее, что только может произойти. Будь они рассредоточены в глубину страны, тогда они представляли бы большую опасность. Они располагают примерно 180–200 дивизиями, может быть, немного меньше, во всяком случае приблизительно таким же количеством, как и мы. Что касается личного состава и материального обеспечения, то они вообще не идут ни в какое сравнение с нашим. Прорыв будет осуществляться по нескольким направлениям. Они будут сметены. Фюрер рассчитывает завершить кампанию за 4 месяца, я полагаю раньше. Большевизм рухнет как карточный домик. Нам предстоит триумфальное шествие, не имеющее себе равных».[254] Немного раньше тот же Геббельс писал в дневнике, что «Сталин, видимо, начинает постепенно понимать, что происходит. Но в общем он в оцепенении, как кролик перед удавом».[255]

Говоря о предельной концентрации русских войск вдоль линии границы, Гитлер выдавал желаемое за действительное. Из 170 советских дивизий на западе лишь около половины было придвинуто близко к границе. Около 80 дивизий располагались вдоль старых границ СССР, которые были более насыщены оборонительными сооружениями и лагерями для размещения войск. Немалое число военных историков и в СССР, и на Западе считали такое «глубоко эшелонированное» расположение Красной Армии большой ошибкой Сталина. Наркомат обороны и Генштаб также настаивали весной 1941 года на более «плотном» и концентрированном расположении дислоцированных на западе дивизий.

Уже после войны, работая над первым изданием своих «Воспоминаний» и изучая все архивные карты своего же Генштаба, Г. Жуков изменил точку зрения на начало войны. «Принято обвинять Сталина в том, — писал маршал, — что он своевременно не дал указаний о подтягивании основных сил наших войск из глубины страны для встречи и отражения удара врага. Не берусь утверждать, что могло бы получиться в таком случае — хуже или лучше. Вполне возможно, что наши войска, будучи недостаточно обеспечены противотанковыми и противовоздушными средствами обороны, обладая меньшей подвижностью, чем войска противника, не выдержали бы рассекающих мощных ударов бронетанковых сил врага и могли оказаться в таком же тяжелом положении, в каком в первые дни войны оказались некоторые армии приграничных округов. И еще неизвестно, как тогда в последующем сложилась бы обстановка под Москвой, Ленинградом и на юге страны».[256]

Ко времени написания этих строк Жуков смог также ознакомиться и со стратегическими замыслами составителей плана «Барбаросса». Он мог убедиться в том, что многочисленные нарушения советских границ в апреле — июне 1941 года немецкими военными самолетами и открытый характер перебросок военных частей к границе имели определенную провокационную цель — «…гитлеровское командование серьезно рассчитывало на то, что мы подтянем ближе к государственной границе главные силы фронтов, где противник предполагал их окружить и уничтожить».[257]

Воюют, как известно, не числом, а умением. Сталин, как можно видеть, был значительно менее уверен, чем его генералы и маршалы, в действительной мощи Красной Армии. Он, безусловно, понимал, что те репрессии, которым подверглось командование Красной Армии в 1937–1938 годах в результате его же собственной кампании террора, очень сильно ослабили военные силы СССР. Именно слабость Красной Армии, лишившейся в годы террора своих лучших командиров, была одной из причин, которая заставила Сталина идти в 1939 году на договор с Гитлером.

В июне 1941 года друг против друга стояли две примерно равные армии, но у каждой из них была своя история, свое вооружение, свой командный состав. Во главе германской армии стояли фельдмаршалы и генералы, имевшие еще опыт Первой мировой войны и отличившиеся в европейских войнах 1939–1941 годов. У большинства командующих советскими корпусами и армиями боевой опыт ограничивался их участием в зимней войне с Финляндией 1939–1940 года. Германия была много лучше подготовлена к войне, и немецкие офицеры рвались в бой. Сталин это понимал, и это вынуждало его к осторожности, во многом даже излишней.

Еще в сентябре 1938 года, проглотив Чехословакию, отданную Гитлеру Францией и Британией по соглашению в Мюнхене, Германия начала активную подготовку к войне с Польшей. Территориальные претензии Германии к Польше были хорошо известны. По Версальскому мирному договору 1919 года к только что образованной Польше отошли немалые территории в немецкой Прибалтике, включая порт Данциг. «Польский коридор» делил Германию на две части, и Гитлер не скрывал своих намерений к их воссоединению. Однако Польша отвергла претензии Гитлера. У Польши, созданной по Версальскому договору из территорий бывших Российской, Австро-Венгерской и Германской империй, были гарантии Франции и Великобритании на ее защиту. И хотя эти гарантии не являлись сверхнадежными, о чем говорила и судьба Чехословакии, имевшей такие же гарантии, не считаться с ними Германия не могла. Сама Польша считала более серьезной угрозу с Востока. Еще в 1920 году у слабых еще советских республик и у Литвы Польша отобрала в результате войны немалую территорию с городами Львов, Брест, Гродно и Вильнюс. Планируя разгром и оккупацию Польши, Гитлер не мог рассчитывать на присоединение к рейху и бывших областей Украины, Белоруссии и Литвы. Советский Союз мог защитить эти исторически российские земли, а у Германии не было тогда сия для войны со столь сильным противником. К середине 1939 года вермахт имел лишь 80 дивизий, и 60 из них выделялись для разгрома Польши, у которой имелось 50 дивизий, в основном пехотных и кавалерийских. В этих условиях Гитлеру нужно было обязательно договариваться со Сталиным.

Но и Сталин также не был готов в 1939 году к большой войне в Европе, хотя и по другой причине. Красная Армия уже в 1936 году являлась самой сильной армией мира. В ее составе служили полтора миллиона кадровых бойцов и командиров, сформированных в 113 пехотных и кавалерийских дивизий и 8 механизированных танковых корпусов. Особенно сильной была артиллерия, объединенная в 8 артиллерийских бригад, 50 полков тяжелой и 100 полков легкой артиллерии. Почти все командиры — от полка и выше окончили военные академии. Большая часть из них имела опыт Гражданской войны, а многие и Первой мировой.

К середине 1939 года уровень технического оснащения армии почти удвоился, а ее численность превысила 2 миллиона человек. Но это была уже не столь мощная армия. Ее слабость заключалась не в недостатке оснащения, а в остром недостатке кадров высшего и среднего командного состава, вызванного арестами и расстрелами 1937–1938 годов. В течение 15 месяцев были арестованы 36 760 командиров Красной Армии и около 4 тысяч офицеров флота. Эти трагические результаты сталинского террора вызвали деморализацию в воинских частях, особенно в приграничных округах, где репрессии против военных были особенно сильными. К настоящему времени существует обширная литература о причинах, масштабе и последствиях сталинского террора. Это самостоятельная большая тема. Достаточно указать, что к осени 1938 года, до того, как эта волна репрессий начала угасать, были расстреляны 13 из 15 имевшихся в Красной Армии командармов, 50 из 57 командующих корпусами и 154 командира дивизии из 195 имевшихся в армии офицеров этого ранга. На место репрессированных командиров обычно назначались новые из более низких по рангу. Но качество нового офицерского корпуса было уже, конечно, другим. Боеспособность армии всегда зависит от опыта и таланта ее командиров. Именно репрессии в Красной Армии в 1937–1938 гг. были одной из важных причин уверенности Гитлера в легкой победе в 1941 году. Но к августу 1939 года Гитлер еще не был уверен в своих силах, да и у германской армии не было тогда еще настоящего боевого опыта.

Инициатива в заключении пакта между Германией и СССР исходила, как известно, от Гитлера. Сталин колебался, но не очень долго. Стратегические выгоды от договора с Германией были слишком очевидны. Сталин уже с 1935 года был уверен, что Франция и Англия способствуют милитаризации Германии именно для ее нападения на СССР. Мюнхенские соглашения в сентябре 1938 года убедили его в этом еще больше. Заключив пакт с Гитлером, Сталин мог быть уверен, что возрожденную военную мощь Германии первыми испытают на себе Франция и Британия.

О пакте Германии и СССР, подписанном в ночь на 24 августа 1939 года в Москве, существует обширная литература. Однако большинство исследователей обращает внимание на морально-этическую сторону сговора двух диктаторов, а не на его стратегические последствия. Многие стараются подчеркнуть, что Сталин якобы ничего не выиграл от этого пакта. Иногда пишут о том, что именно договоры о ненападении и о дружбе позволили Гитлеру осуществить внезапное нападение на СССР, которого никто не ожидал. Почти все эти объяснения имеют ту или иную политическую цель и далеки от объективности. В действительности, именно договор с Германией предоставил Советскому Союзу огромные стратегические преимущества в войне, которая так или иначе считалась неизбежной. Советский Союз смог отодвинуть свою западную границу на 200–300 километров на всем протяжении от Черного до Белого моря. Протяженность всей границы уменьшилась больше чем на 500 километров именно в северо-западном секторе. Это отодвигало и Ленинград вглубь «советской» территории.

Начав свой «блицкриг» 22 июня 1941 года, германская армия довольно быстро, всего за пять дней, вышла на старую границу в Белоруссии. В Украине выход вермахта на старую границу занял от 12 до 15 дней, а в Прибалтике — более двух месяцев. Таллин был оставлен Красной Армией после упорных боев в конце августа. Это был серьезный провал для Гитлера. По плану «Барбаросса» к августу германская армия должна была уже захватить Ленинград и перебросить освобождавшиеся в этой операции дивизии на московское направление, замыкая окружение Москвы с севера.

Последний день перед войной

Сталин работал в основном вечером и ночью и ложился спать лишь под утро. Так было и в ночь с 20 на 21 июня, когда, попрощавшись с группой ведущих работников оборонной промышленности и завершив другие дела, Сталин уехал на свою «ближнюю» дачу в Кунцево. Донесения, которые Сталин получал весь день 20 июня из Генерального штаба, от пограничников и моряков, от военной и политической разведки и из дипломатических источников, были очень тревожны. Во дворе германского посольства в Москве жгли бумаги, и столб дыма был виден во всем квартале. Однако в Кремле и даже в Наркомате обороны царило относительное спокойствие, хотя ведущие работники наркомата вот уже несколько дней с середины июня оставались спать в своих кабинетах. Но Сталин был уверен, что Германия не станет вести войну на два фронта, а мнение Сталина никто не решался тогда оспорить.

В войсках близ западной границы проводились обычные учения и спортивные соревнования. Тысячи самолетов на военных аэродромах, а также тысячи танков и автомашин не были даже замаскированы, хотя немецкие военные самолеты почти ежедневно летали над советской территорией. «Безнаказанность гитлеровских летчиков производила гнетущее впечатление, — писал позднее маршал авиации А. А. Новиков, командовавший в 1941 году авиацией ЛВО. — Иной раз рука сама собой тянулась к телефонной трубке, чтобы вызвать командира истребительной авиадивизии и приказать ему немедленно сбить нарушителя и на его примере проучить остальных. Но дисциплина быстро гасила этот порыв».[258] В приграничных военных округах только в конце дня 19 июня был получен приказ наркома обороны маршала СССР С. К. Тимошенко и начальника Генерального штаба Красной Армии генерала армии Г. К. Жукова — провести в срок до 1 июля маскировку аэродромов «под цвет окружающей местности» и рассредоточить скопившиеся на этих аэродромах самолеты. Военным округам предлагалось лишь к 15 июля провести мероприятия по маскировке складов, мастерских и парков для машин. Узнав о том, что командующий Прибалтийским Особым военным округом генерал-полковник Ф. И. Кузнецов отдал распоряжение о приведении в боевую готовность систем ПВО, а это означало затемнение в городах всей Прибалтики, Георгий Жуков приказал отменить введенную в ПВО округа повышенную боевую готовность, так как эти действия «наносят ущерб промышленности, вызывают различные толки и нервируют общественность». Сходные указания получили также генерал-полковник М. П. Кирпонос и генерал армии Д. Г. Павлов, командовавшие Киевским и Западным Особыми военными округами. «Сохраняйте спокойствие и не паникуйте», — говорил им по телефону военной связи Тимошенко.

Еще с 15 июня немецкие суда стали покидать советские порты, подчас не закончив разгрузки. В Рижском порту более 20 германских судов снялись с якоря, хотя некоторые из них даже не начали разгрузку. Начальник порта, почувствовав неладное, связался с Москвой и попросил указаний. Наркомвнешторг доложил о ситуации Сталину, так как начальник порта на свой страх и риск задержал германские суда. Сталин распорядился снять запрет на выход немецких судов в море. В то же время советские суда продолжали разгружаться в немецких портах и 22 июня были захвачены как военный трофей.[259] В то время как немецкое посольство в Москве систематически сокращало количество своих сотрудников, в советское посольство в Берлине все время прибывали новые сотрудники с семьями.

Между тем к утру 21 июня германские войска, а частично и войска союзников фашистской Германии, заканчивали выдвижение на исходные позиции для наступления на всем протяжении советско-германской границы. Все солдаты получили трехдневный сухой паек, танки и самолеты были заправлены горючим и стояли наготове. Огромная и хорошо вооруженная армия, имевшая опыт недавних военных действий в Европе, заканчивала последние приготовления, чтобы на рассвете следующего дня перейти границу Советского Союза. Германское командование завершило продолжавшееся более 6 месяцев развертывание своих основных сил, создав на важнейших направлениях группировки войск, превосходившие наши войска на этих направлениях в четыре-пять раз. Немецкое командование намеревалось и на этот раз использовать стратегию и тактику молниеносной войны, бросая в бой практически все наличные силы без разделения их на силы первого и второго эшелона. В резерве оставалось лишь 20–30 дивизий. Вводимый в действие план «Барбаросса» был рассчитан на разгром Красной Армии в западных округах страны в течение двухтрех недель. При этом основные силы нашей армии предполагалось уничтожить западнее линии Днепр, Западная Двина, не допустив их отхода в глубь страны, чего не смог сделать когда-то Наполеон. К исходу трех месяцев немецкие войска должны были выйти к Северному Кавказу, к Донецкому бассейну и в Центральный промышленный район, захватив Киев, Москву и Ленинград. Война должна была закончиться решающей победой Германии еще до наступления холодов. Готовился удар невиданной ранее силы. Вместе с разного рода вспомогательными частями, а также с войсками Румынии, Венгрии и Финляндии у границ СССР было сосредоточено более 5 миллионов солдат, тысячи танков и самолетов, десятки тысяч полевых орудий.

Советский Союз располагал в своих западных военных округах армией в 190 дивизий с личным составом около 3 миллионов человек. По общей численности танков и самолетов Красная Армия даже превосходила здесь Германию и ее союзников, но уступала им по числу орудий и минометов. Красная Армия не имела на западе достаточно сил для проведения каких-либо крупных наступательных операций, но у нее было достаточно сил для организации эффективной обороны. Однако советские дивизии не были приведены в состояние боевой готовности и не ждали нападения. Генерал-полковник Хайнс (Ганс) Гудериан, который командовал нацеленной на Минск 2-й танковой группой, наблюдавший в бинокль за советской территорией, был поражен: ничто не свидетельствовало о том, что Красная Армия чем-то обеспокоена. Позднее он вспоминал: «20 и 21 июня я находился в передовых частях моих корпусов, проверяя их готовность к наступлению. Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Брест, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра они проводили развод караулов. Береговые укрепления вдоль Западного Буга не были заняты русскими войсками. Перспектива сохранения внезапности была настолько велика, что возникает вопрос: а стоит ли при таких обстоятельствах проводить артиллерийскую подготовку».[260]

Собранная на границах Советского Союза германская армия являлась самой большой военной машиной в истории, и она находилась под управлением очень опытных военачальников. Группу армий «Север» возглавлял генерал-фельдмаршал Вильгельм Йозеф Франц фон Лееб. Группой армий «Центр» командовал генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, во главе группы армий «Юг» стоял генерал-фельдмаршал Карл Рудольф Герд фон Рундштедт. Все они окончили немецкие военные академии еще до Первой мировой войны и отличились в военных действиях 1939–1940 гг. в Польше и Франции, в которых они командовали также группами армий. Им противостояли с советской стороны генералы Ф. И. Кузнецов, Д. Г. Павлов и М. П. Кирпонос. Все они отличились в советско-финской войне 1939–1940 гг., но тогда они командовали дивизиями, и у них не было опыта командования крупными соединениями. Именно это обстоятельство было решающим для Гитлера, когда он принимал решение о подготовке войны против СССР. Как показал на Нюрнбергском процессе генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, который был в 1940–1941 гг. одним из главных авторов плана «Барбаросса» и ближайшим военным советником Гитлера, многие немецкие генералы предостерегали Гитлера от нападения на СССР, считая, что Красная Армия — это очень сильный противник. Однако Гитлер отверг эти сомнения. «Первоклассный состав высших советских военных кадров, — заявил Гитлер своим генералам, — истреблен Сталиным в 1937 году. Таким образом необходимые умы в подрастающей смене еще пока отсутствуют». 9 января 1941 года, выступая на совещании высших нацистских генералов по поводу подготовки войны против СССР, Гитлер снова заявил: «У них нет сегодня хороших полководцев».[261]

Утром 21 июня Сталин отдыхал на своей даче в Кунцево и приехал в Москву только после 4 часов дня. Еще в мае 1941 года в Кремле в том же здании Сената, где был служебный кабинет Сталина, для него была оборудована и большая новая квартира. Сталин мог принимать здесь и иностранных гостей, но никогда не ночевал. Сюда пришли в 5 часов дня некоторые из членов и кандидатов в члены Политбюро: Молотов, Микоян, Маленков, Берия, Вознесенский. «В субботу 21 июня, вечером, мы, члены Политбюро, были у Сталина на квартире, — писал в своих воспоминаниях А. И. Микоян. — Обменивались мнениями. Обстановка была напряженной. Сталин по-прежнему уверял, что Гитлер не начнет войны».[262] Но настроение в Генеральном штабе в эти часы уже начало меняться: на немецкой стороне происходили почти открытые перемещения войск, а германские самолеты непрерывно появлялись над советской территорией. Сталин попросил Молотова вызвать в Кремль германского посла графа фон Шуленбурга для объяснений.

Шуленбург явился по вызову. Молотов вручил ему заявление по поводу нарушения советской границы германскими самолетами. Он спросил также о причинах поспешного отъезда в Германию многих работников посольства. Почему в Германии не публикуются миролюбивые заявления Советского правительства и распространяется так много слухов о близкой войне между СССР и Германией? «Советское правительство не в состоянии понять, в чем заключается недовольство Германии в отношении СССР, если таковое имеется», — говорил Молотов. Шуленбург ответил, что вопросы Молотова имеют основание, но он не в состоянии на них ответить, так как Берлин его совершенно не информирует. Конечно, он сообщит в Берлин о беспокойстве Кремля. О разного рода слухах известно и Шуленбургу, но он не может дать им никакого объяснения.[263] Однако перед вызовом в Кремль Шуленбург руководил уничтожением в посольстве всех секретных бумаг — по срочному приказу, переданному ему лично по радио из Берлина. Это были не только слухи.

В то время, когда Молотов еще беседовал с германским послом, Тимошенко и Жуков получили из штаба Киевского военного округа первое сообщение о перебежчике: к пограничникам вышел немецкий фельдфебель, который утверждал, что он бывший коммунист и что немецкое наступление начнется рано утром 22 июня. Жуков немедленно доложил об этом Сталину. «Приезжайте с наркомом минут через 45 в Кремль», — сказал Сталин. Совещание с военными, на которое был вызван также маршал С. М. Буденный, началось около 9 часов вечера и продолжалось полтора часа. Результатом его стала знаменитая директива № 1, оформленная как приказ Народного комиссара обороны. Войска предупреждались о возможности в течение дня 22 и 23 июня внезапного нападения немцев, которое «может начаться с провокационных действий». Войскам предписывалось находиться в полной боевой готовности, но «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения». Передача этой директивы в штабы приграничных округов началась в зашифрованном виде после 11 часов вечера и закончилась, по свидетельству Г. Жукова, в 00.30 минут 22 июня. Однако в штабы армий, корпусов и дивизий директива № 1 пришла лишь к двум часам ночи или даже позже. Мало кто успел сделать что-либо существенное в оставшееся до начала войны время.

Проводив военных, Сталин вызвал к себе в кабинет еще одного из заместителей Председателя СНК наркома внутренних дел и генерального комиссара государственной безопасности Лаврентия Берию. Тот доложил самые последние данные разведки. Один из самых ценных советских агентов Герхард Кегель, работавший сотрудником германского посольства в Москве, сообщал подробности уничтожения там секретных бумаг. Их было так много, что костер зажгли прямо во дворе посольства в Леонтьевском переулке. Столб дыма был виден издалека, рождая мысли о пожаре. Из Германии участники ставшей позднее знаменитой антифашистской организации «Красная капелла» продолжали сообщать о скором начале войны с СССР — германское нападение, согласно этим сообщениям, должно произойти в промежутке между 22 и 25 июня. Берия хорошо знал, что еще 16 июня, когда данные разведки докладывал Сталину один из заместителей Берии В. Н. Меркулов, Сталин на тексте донесения одного из руководителей «Красной капеллы» офицера люфтваффе X. Шульце-Бойзена («Старшина») написал: «Это не источник, а дезинформатор», прибавив к этой резолюции грубое ругательство. Поэтому, докладывая новые сообщения, в одном из которых прямо говорилось: «Германия нападет на СССР 22 июня после 3 часов утра», Берия заметил, что считает эти сообщения дезинформацией.[264] Берия ушел от Сталина в 11 часов вечера. Сталин еще часа два занимался разными делами, отдавая распоряжения по телефону, но около часа ночи уехал на дачу в Кунцево и лег спать. Крепко заснул и начальник охраны Сталина генерал Н. Власик. Однако в Наркомате обороны никто из генералов уже не мог спать. Жуков и Тимошенко находились в кабинете наркома, принимая сообщения из округов. Никто не спал и в Наркомате Военно-Морского флота. Узнав о директиве № 1, нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов не только направил соответствующие телеграммы командующим Северного, Балтийского и Черноморского флотов, но и по телефону отдал приказ — объявить на всех флотах «готовность № 1». В повышенной боевой готовности или «готовности № 2» корабли и базы находились еще с 13 июня.

Иная обстановка царила вечером и ночью 21 и 22 июня в имперской канцелярии в Берлине, где Гитлер не спал уже вторую ночь подряд. Все уже было решено, все генералы были на своих постах, все приказы отданы. В войска был передан пароль «Дортмунд». Название этого германского города было избрано как сигнал для пуска в ход гигантской военной машины, самой большой из всех, которые когда-либо создавались в прошлом. Большую часть времени вечером 21 июня Гитлер провел в обществе Геббельса. Гитлер знал, что Геббельс ведет постоянные и подробные записи обо всех своих встречах и разговорах с фюрером. Эти записи сохранились. «Наступление начинается в 3.30 ночи, — писал Геббельс в своем дневнике. — Фюрер предпринимает небольшую автомобильную прогулку. Он выглядит чрезвычайно утомленным, когда возвращается. Затем тут же обсуждение оперативной обстановки. Он продиктовал новое воззвание к народу, которое превосходит адресованное к солдатам… 160 полностью укомплектованных дивизий. Линия фронта протяженностью в 3 ООО километров. Величайшее наступление в мировой истории. Фюрер наконец освобождается от гнетущего бремени по мере приближения развязки. Это бывает так с ним всегда. Он прямо-таки оживает на глазах. 3 часа мы ходим по его гостиной из угла в угол. И я вновь могу проникнуть в его душу. Нам не остается ничего, кроме наступления. Эта раковая опухоль должна быть выжжена. Сталин падет. Дуче будет проинформирован в воскресенье. Час настал. Сделано все, что только было возможно. Теперь все должна решать военная удача. Великое, замечательное время, в котором рождается новый Рейх».[265]

Первый день войны

Официальной датой и временем начала Отечественной войны в советских учебниках назывались обычно 4 часа утра 22 июня. Однако первые бомбы упали на Севастополь в 3 часа 15 минут, и две минуты спустя Нарком ВМФ сообщил об этом Тимошенко. К Сталину Н. Кузнецов не смог дозвониться, у него были номера телефонов Кремля, но не было связи с дачей Сталина. В 3 часа 15 минут на некоторых участках советско-германской границы начался и обстрел советских позиций. В 3 часа 30 минут артиллерийский обстрел велся почти на всем протяжении границы, а бомбы падали почти на все крупные города Украины, Белоруссии и Прибалтики и на советские военные аэродромы. Донесения об этом шли в Наркомат обороны. Вот как описывал поздние события этой ночи Г. Жуков:

«Нарком приказал мне звонить И. В. Сталину. Звоню, к телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос генерала Власика, начальника управления охраны.

— Кто говорит?

— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

— Что? Сейчас?! — изумился начальник охраны. — Товарищ Сталин спит.

— Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война. — Несколько мгновений длится молчание. Наконец в трубке глухо ответили. — Подождите. — Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин. Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

— Вы меня поняли? Опять молчание.

— Будут ли указания? — настаиваю я. Наконец, как будто очнувшись, И. В. Сталин спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Поезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро.[266]

Заседание Политбюро началось в 5 часов 45 минут утра и продолжалось более 3-х часов. Из членов и кандидатов в члены Политбюро здесь были с самого начала Молотов и Берия. Позднее подошли разбуженные среди ночи Микоян, Каганович, Ворошилов и Маленков. Присутствовали также начальник Главного Политического управления РККА Л. 3. Мехлис и Генеральный прокурор СССР А. Я. Вышинский. По свидетельству Жукова, Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руке не набитую табаком трубку. Жуков и Тимошенко доложили обстановку. Сталин неожиданно спросил: „Не провокация ли это немецких генералов?“

— Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая это провокация? — ответил Тимошенко.

— Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы бомбят и свои города, — сказал Сталин и, подумав немного, продолжал: — Гитлер наверняка не знает об этом. Надо срочно позвонить в германское посольство».[267]

На звонок из Кремля в посольстве ответили, что сам посол просит принять его для срочного сообщения. Молотов вышел, чтобы принять Шуленбурга в своем кабинете, расположенном близко от кабинета Сталина. Как раз в это время первый заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Н. Ф. Ватутин сообщил Жукову о том, что немецкие сухопутные войска после сильного артиллерийского огня перешли границу на ряде участков северо-западного и западного направлений и стали развивать наступление. Жуков и Тимошенко доложили об этом Сталину и просили разрешения дать войскам приказ — немедленно организовать ответные действия и нанести контрудары по противнику. «Подождем возвращения Молотова», — ответил Сталин. Он продолжал еще на что-то надеяться.

Граф фон Шуленбург появился в кабинете Молотова в Кремле после 6 часов утра, хотя в немецких документах начало этой встречи было помечено временем 5.30 утра. Германский посол заявил, что ему поручено передать Советскому правительству ноту следующего содержания: «Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры». Письменный текст ноты, подписанной Риббентропом, был весьма пространным и содержал перечисление множества якобы допущенных Советским Союзом нарушений договора о ненападении и договора о дружбе от 23 августа и 28 сентября 1939 года. Молотов даже не сразу понял, о чем идет речь, и спросил: «Что означает эта нота?» Шуленбург ответил, что, по его мнению, это начало войны. Молотов попытался спорить, доказывая, что СССР не нарушал никаких соглашений с Германией. Но и Шуленбург был явно расстроен и подавлен выпавшей на его долю миссией, давая понять своему собеседнику, что считает действия своего правительства неоправданными и неожиданными. «Для чего же Германия заключила пакт о ненападении, когда так легко его порвала?» — задал Молотов риторический вопрос, завершая встречу.[268] Посол и нарком расстались «не без обычного в таких случаях рукопожатия».

Вернувшись в кабинет Сталина, Молотов принес всем дурную весть: «Германское правительство объявило нам войну». По свидетельству Г. Жукова, Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался. Все остальные также молчали. Наступила долгая и тягостная пауза. Ее нарушил Жуков, предложив немедленно обрушиться на противника всеми имеющимися в приграничных округах силами. Выслушав предложения военных, Сталин велел дать новую директиву, запретив, однако, войскам, за исключением авиации, нарушать германскую границу. Он все еще надеялся как-то остановить начавшееся вторжение.

Директива № 2 была подписана Тимошенко, Жуковым и Маленковым в 7 часов 15 минут утра. Однако в армии и корпуса, уже подвергшиеся нападению агрессора, она стала поступать лишь после 9 или даже 10 часов утра. Но кто и как мог ее выполнить? Эта директива требовала: «Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск». Предлагалось также разбомбить порты Кенигсберг и Мемель. Но в воздухе уже господствовала германская авиация, а более тысячи советских самолетов были уничтожены на своих аэродромах. Значительная часть военных аэродромов в западных округах была выведена из строя. Немецкие летчики сбили в первый же день войны и многие бомбардировщики, которые были подняты в воздух с бомбами на борту, но без необходимого сопровождения их истребителями. Несколько десятков самолетов потеряла 22 июня и германская авиация, но эти потери были несопоставимы с потерями советских ВВС. Атакам с воздуха подверглись и советские танковые и моторизованные войска, которые не были даже замаскированы. Вспоминая первый день войны, известный немецкий летчик Ганс Ульрих Рудель позднее писал: «К вечеру первого дня я уже совершил четыре вылета к линии фронта между Гродно и Волковысском. Русские пригнали сюда огромные массы танков и грузовых автомашин. Мы бомбим танки, зенитную артиллерию и склады боеприпасов. Грузовики и танки стоят друг за другом почти без интервалов, часто тремя параллельными колоннами. Я не могу много думать, атакуя эту неподвижную цель. Теперь все это превратится в море обломков».[269] Получив директиву № 2 и не зная, что делать в ответ на непрерывные налеты германской авиации, командующий ВВС Западного Особого военного округа генерал И. И. Копец застрелился. И это было не единственное генеральское самоубийство в первый день войны. Директива № 2 предписывала войскам «обрушиться всеми силами на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу». Но тут же говорилось: «Впредь, до особого распоряжения, наземными войсками границу не переходить». Однако в эти же часы советские войска уже начали отступать от границы, и далеко не везде это отступление происходило в относительном порядке.

Утром 22 июня 1941 года Сталин подписал много постановлений и принял много решений. Была образована Ставка Главного командования во главе с С. К. Тимошенко. В ее состав вошли Жуков, Ворошилов, Н. Кузнецов, С. М. Буденный и Молотов. Сталин также был назван членом Ставки, но всем было ясно, что именно он является ее фактическим руководителем. Ни Тимошенко, ни Жуков не могли принять ни одного важного решения, не получив на это одобрения Сталина. По предложению Сталина Президиум Верховного Совета СССР принял Указ о проведении мобилизации в стране. Западные округа были преобразованы во фронты. Однако страна еще не знала о начавшейся войне. Народный комиссар ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов позднее вспоминал: «Около 10 часов утра 22 июня я поехал в Кремль. Решил лично доложить обстановку. Москва безмятежно отдыхала. Как всегда в выходные дни, в центре было малолюдно, редкие прохожие выглядели празднично. Лишь проносились отдельные машины, пугая пешеходов тревожными гудками. Столица еще не знала, что на границах полыхает пожар войны и передовые части ведут тяжелые бои. В Кремле все выглядело как в обычный выходной день. Часовой у Боровицких ворот, подтянутый и щеголеватый, взял под козырек и, как всегда, заглянул в машину. Немного сбавив скорость, мы въехали в Кремль. Я внимательно смотрел по сторонам — ничто не говорило о тревоге. Кругом было тихо и пустынно».[270]

Но отдыхал и Минск, находившийся не так далеко от границы и на направлении главного удара германских дивизий. К недавно построенному Дому Красной Армии шли группы празднично одетых людей, среди которых имелось немало военных. МХАТ начинал здесь свои гастроли дневным спектаклем «Школа злословия» с участием своих лучших артистов. Первый акт начинался в 12 часов дня и прошел с большим успехом. Только после того как занавес опустился, на авансцену вышел военный и объявил о нападении фашистов и выступлении Молотова. Он уверенным голосом призвал людей к спокойствию и объявил, что все военнообязанные должны направиться в свои военкоматы. Остальные должны остаться в театре, ибо спектакль будет продолжен. Паники не было, но и масштабы обрушившегося на мирный Минск бедствия никто не представлял.[271]

Официальное заявление о войне сделал, как известно, в 12 часов дня В. М. Молотов — «по поручению Советского правительства и его главы товарища Сталина». По свидетельству как Молотова, так и Микояна, члены Политбюро предлагали выступить с обращением к народу самому Сталину, но он к этому еще не был готов. Текст заявления, прозвучавший по радио, был подготовлен всеми членами Политбюро. Именно в этом заявлении начавшаяся война была впервые названа «отечественной». Все запомнили навсегда последние слова речи Молотова: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».

Вместе с сотней других жителей г. Ростова-на-Дону мы слушали эту речь Молотова у большого репродуктора-громкоговорителя в городском парке. Было воскресенье, и многие пришли сюда отдохнуть. Сообщения с фронтов, которые поступали и после 12 часов, были неутешительны, и это вызывало все большее раздражение Сталина. Он плохо знал генералов, которые в эти часы командовали войсками. Поэтому сразу же после образования Ставки Сталин предложил направить в качестве ее представителей маршалов Б. М. Шапошникова и Г. И. Кулика — на Западный фронт, а Г. К. Жукова — на Юго-Западный фронт. «Наши командующие фронтами, — пояснил Сталин Жукову, — не имеют достаточного опыта в руководстве боевыми действиями войск и, видимо, несколько растерялись». Жуков был удивлен. «А кто же будет осуществлять руководство Генеральным штабом в такой сложной обстановке?» — спросил он. «Не теряйте времени, — с раздражением ответил Сталин. — Мы тут как-нибудь обойдемся. Оставьте за себя Ватутина».[272]

Жуков вылетел в Киев на самолете, и часа через три он уже был в ЦК КП(б)У, где его встречал Н. С. Хрущев, которого Сталин предупредил о приезде Жукова. Сталин поручил Хрущеву сопровождать Жукова в поездке к командующему Юго-Западным фронтом М. П. Кирпоносу. Эта поездка из Киева в Тернополь на автомобиле заняла несколько часов, в течение которых Жуков не знал, что творится на фронтах. А дела там шли все хуже и хуже. Положение дел на Юго-Западном фронте складывалось плохо, но оно еще не казалось катастрофическим. Германское командование, вопреки ожиданиям Сталина, наносило свой главный удар не на юге. Хуже обстояли дела в Прибалтике, но и здесь потери советских войск еще не были особенно велики. Однако на Западном фронте, где наносился главный удар, положение было близко к катастрофе. Командующий этим фронтом генерал Д. Павлов уже в первые часы войны утратил нити управления войсками. Он провел вечер 21 июня на спектакле гастролировавшего в Минске Московского Художественного театра. Получив директиву № 1, он прибыл на командный пункт фронта. Сообщения, имевшиеся в штабе фронта, были крайне тревожными, однако на доклад об этом наркому Тимошенко тот ответил: «Вы будьте поспокойнее и не паникуйте». Война застала Павлова и подчиненные ему войска врасплох. Тот же Тимошенко сказал Павлову в 4 часа утра: «Действуйте так, как подсказывает обстановка». Но обстановка менялась каждый час, и контролировать ее Павлов уже не мог. На Минском направлении обозначился крупный прорыв фронта. Когда утром 22 июня Сталин звонил в штаб Западного фронта, желая лично разобраться в делах, ему отвечали, что генерал Павлов «уехал в войска» и связи с ним нет. Прибывшие в Минск во второй половине дня маршалы Шапошников и Кулик также не смогли даже понять ситуацию.

После двух часов дня Сталин снова вызвал к себе Тимошенко, Ватутина и Кузнецова. Однако Наркомат обороны и Генеральный штаб не имели ясной информации о ходе разворачивавшегося на западных рубежах страны гигантского сражения. Не сознавал характера и масштаба нависших над страной угроз и сам Сталин. Результатом двухчасового совещания стала пространная и отредактированная лично Сталиным директива № 3 с требованием о переходе советских войск в контрнаступление с целью разгрома агрессора и выхода Красной Армии на его территорию. И Северо-Западному, и Западному, и Юго-Западному фронтам приказывалось нанести «мощные концентрические удары», «мощные контрудары во фланг и тыл противника» и к исходу 24 июня уничтожить его главные группировки. На этот раз Сталин сказал, что он разрешает войскам переходить границу и вести действия, «не считаясь с границей». Эта директива была отправлена в войска около 9 часов вечера. Еще позже о директиве № 3 узнал от своего заместителя генерал-лейтенанта Н. Ф. Ватутина появившийся в Тернополе Г. Жуков. Он был тем более удивлен, так как под директивой стояли не только подписи Тимошенко и Маленкова, но и самого Жукова. «Но мы еще не знаем, — заметил он звонившему из Москвы Ватутину, — где и какими силами противник наносит удары. Не лучше ли до утра разобраться в том, что происходит на фронте, и тогда уже принять нужное решение». Ватутин сказал, что он разделяет точку зрения Жукова, но все уже решено. Директива одобрена Сталиным, который приказал поставить на ней и подпись Жукова.

Тому не оставалось ничего другого, как подчиниться приказу и передать соответствующие распоряжения командующему и начальнику штаба Юго-Западного фронта, что вызвало у них множество возражений. Если директивы № 1 и № 2 вызвали удивление у многих генералов приграничных округов, то директива № 3 вызвала недоумение и раздражение в большинстве штабов западных фронтов. Войска этих фронтов оказались под мощными ударами армий противника и далеко не везде были в состоянии организовать прочную оборону. А от них требовали перехода в наступление. Позднее Г. Жуков комментировал эту директиву весьма сдержанно: «Ставя задачу на контрнаступление, Ставка Главного Командования не знала реальной обстановки, сложившейся к исходу 22 июня. Не знало действительного положения дел и командование фронтов. В своем решении Главное Командование исходило не из анализа реальной обстановки и обоснованных расчетов, а из интуиции и стремления к активности без учета возможностей войск, чего ни в коем случае нельзя делать в ответственные моменты вооруженной борьбы. Предпринятые контрудары в большинстве своем были организованы крайне плохо, без надлежащего взаимодействия, а потому и не достигли цели».[273]

Сталин спал в ночь на 22 июня не более двух часов и находился в Кремле в первый день войны уже больше 12 часов. Он ничего не ел и выпил за день только стакан крепкого чая. Попрощавшись с военными, Сталин вызвал к себе на 20 минут Берию, который и в этот день был его последним собеседником. После нескольких телефонных разговоров Сталин подписал и просмотрел разного рода документы и около 6 часов вечера уехал на свою дачу в Кунцево и лег отдохнуть. Только в кабинете наркома обороны был прямой телефон к Сталину, но Тимошенко и Ватутин решили его в этот вечер больше не беспокоить. В 1943–1945 гг. Сталин многие военные дела решал не в Кремле, а на даче, вызывая сюда членов Политбюро, ГКО, других военачальников и наркомов. В своей новой кремлевской квартире Сталин принимал позднее даже У. Черчилля. После войны Сталин вызывал как членов Политбюро, так и военачальников на свои южные дачи, где он проводил большую часть зимы и часть осени. Но в первые дни и месяцы войны Сталин еще не решался и не думал о превращении своих дач в центр власти, а тем более в центр военного командования. Поэтому в те часы, которые Сталин проводил на даче, решение многих даже самых срочных дел откладывалось до появления Сталина в своем кабинете в Кремле. Все это создавало дополнительные трудности для командования, так как германские войска проводили свои атаки только в светлое время суток и отдыхали после наступления темноты. С 6 часов вечера 22 июня до 3 часов ночи 23 июня Сталина в Кремле не было.

Гитлер и Черчилль в первый день войны

В Берлине в имперской канцелярии первый день прошел иначе, чем в Кремле. В ближайшем окружении фюрера царила атмосфера торжества, никто здесь не сомневался в быстрой победе Германии. Уже первые донесения с фронтов говорили об успехах немецкого оружия. По радио звучали фанфары. В Берлине в ночь на 22 июня не спали многие, а сам Гитлер не спал уже вторую ночь подряд. В 6 часов утра в министерство иностранных дел к Риббентропу были приглашены на пресс-конференцию иностранные корреспонденты. Но в это же время Геббельс объявил по радио о выступлении фюрера. «Германский народ, национал-социалисты, — заявлял Гитлер в своей Декларации. — После тяжелых размышлений, когда я был вынужден молчать в течение долгих месяцев, наконец наступил момент, когда я могу говорить с полной откровенностью… Москва предательски нарушила условия, которые составляли предмет нашего договора о дружбе. Сейчас приблизительно 160 русских дивизий находятся на нашей границе. В течение ряда недель происходили непрерывные нарушения этой границы. Ночью 18 июня русские патрули снова проникли на германскую территорию и были оттеснены лишь после продолжительной перестрелки. Теперь наступил час, когда нам необходимо выступить против этих иудейско-англосаксонских поджигателей войны и их помощников, а также евреев из московского большевистского центра. От Восточной Пруссии до Карпат располагаются формирования германского восточного фронта. Осуществляется концентрация войск, которая по своим масштабам и по своему территориальному охвату является величайшей, какая когда-либо имела место в мире… Принимая на себя тяжелые обязательства, я служу делу мира в этом районе, обеспечивая безопасность Европы и защиту всех стран Европейского континента. Сегодня я решил передать судьбу государства и нашего народа в руки наших солдат. Да поможет нам Бог в этой важнейшей борьбе!»[274]

Днем 22 июня сообщения о первых боях и первых победах, о трофеях и взятии в плен многих тысяч красноармейцев поступали в ставку Гитлера со всех фронтов. Начальник Генерального штаба сухопутных сил Германии генерал-полковник Франц Гальдер, который также вел ежедневные записи о событиях и встречах, отмечал в своем дневнике: «Наступление германских войск застало противника врасплох. Боевые порядки противника в тактическом отношении не были приспособлены к обороне. Его войска в пограничной полосе были разбросаны на обширной территории и привязаны к районам своего расквартирования. Охрана самой границы была слабой».[275] Ближе к вечеру Гитлер также решил отдохнуть, предварительно отдав распоряжение о переезде на следующий день в новую специально оборудованную ставку в Восточной Пруссии — поближе к фронту.

На Британских островах сообщение о начале германского вторжения в Россию было получено рано утром 22 июня. Еще в пятницу 20 июня вечером У. Черчилль перебрался в летнюю загородную резиденцию главы правительства — в Чекере, находившуюся примерно в часе езды от Лондона. Черчилль был уверен в скором начале германо-советской войны. И Черчилль, и президент Соединенных Штатов Франклин Рузвельт сходились на том, что в этой войне Великобритания и США должны будут помогать России. «Если бы Гитлер вторгся в ад, — заметил в одной из бесед британский премьер, — я, как минимум, дал бы в Палате общин хороший отзыв о Сатане». В субботу 21 июня после позднего обеда Черчилль несколько часов прогуливался и беседовал с американским послом мистером Виннантом и его женой, с британским министром иностранных дел лордом Антони Иденом и его женой, с британским послом в Москве Стаффордом Криппсом и некоторыми другими. Уже после полуночи У. Черчилль отправился спать. Его не стали будить, когда пришло сообщение о нападении Германии на Советский Союз. Своему личному секретарю Колвиллу Черчилль много раз говорил, что его никогда не следует будить ради чего-либо, кроме как вторжения нацистов в Англию. Однако известие о нападении Гитлера на СССР было первым, о чем он узнал около 8 часов утра 22 июня. Сделав ряд распоряжений, связанных с этой очень обрадовавший британского премьера новостью, Черчилль с 11 часов утра стал составлять свою речь для Би-би-си. Он завершил эту работу всего за полчаса до выступления по радио. Черчилль не проводил по этому поводу никаких консультаций ни с военными, ни с Военным Кабинетом. Все было оговорено заранее, и не было никаких разногласий. Черчилль был выдающимся оратором, и его речь по радио 22 июня вошла не только в историю Второй мировой войны, но и в историю ораторского искусства. «На протяжении последних двадцати пяти лет, — говорил Черчилль, — никто не был таким упорным противником коммунизма, как я. Я не откажусь ни от одного слова, которое я когда-либо произнес о нем. Но все это бледнеет перед тем зрелищем, которое раскрывается перед нами теперь. Прошлое, с его преступлениями, ошибками и трагедиями, отступает в сторону. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые отцы их возделывали с незапамятных времен. Я вижу их стоящими на страже своих домов, в которых матери и жены молятся, — о да, бывают времена, когда все молятся, — о безопасности своих любимых, о возвращении своего кормильца, своего защитника. Я вижу десять тысяч русских деревень, где средства к существованию с таким трудом выжимались из земли, где смеются девушки и играют дети. Я вижу, как на все это надвигается в чудовищном натиске нацистская военная машина с ее ловкими специалистами, имеющими свежий опыт устрашения и связывания по рукам и ногам десятков стран. Позади всего этого пламени, позади всей этой бури я вижу небольшую группу злодеев, которые замышляют, организуют и обрушивают все эти слепящие ужасы на человечество… Можете ли вы сомневаться, какова будет наша политика? Мы твердо решили уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. Мы никогда не вступим в переговоры, мы никогда не станем договариваться с Гитлером или с кем-либо из его шайки. Мы будем биться с ним на суше, мы будем биться с ним на море, мы будем биться с ним в воздухе, до тех пор, пока, с Божьей помощью, мы не избавим народы мира от его ярма. Отсюда следует, что мы окажем России и русскому народу любую помощь, какую только сможем оказать… Вторжение Гитлера в Россию является не более как прелюдией к попытке вторжения на Британские острова. Опасность для России является опасностью для нас и опасностью для Соединенных Штатов, также как дело каждого русского, борющегося за свою землю и свой родной дом, является делом свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара».[276]

Сталин никогда не верил Черчиллю, но странным образом поверил Гитлеру. Теперь Сталину пришлось менять свои оценки. Он внимательно прочел речь Черчилля и все донесения посольства и разведки из Лондона. Однако он велел опубликовать речь британского премьера лишь в самых кратких изложениях.

Первая неделя войны

Режим Сталина был известен всем высшим чиновникам и военным. К этому режиму приспосабливалась работа всего государственного аппарата. Пока Сталин бодрствовал, все министры, секретари обкомов и горкомов, военные руководители находились на своих рабочих местах. Ночной телефонный звонок от Сталина был тогда делом обычным, хотя и пугающим одновременно. Но в первые дни войны режим работы Сталина изменился. Так, например, 23 июня Сталин приехал в Кремль в 3 часа ночи и сразу же вызвал к себе Молотова, Ворошилова, Тимошенко, Ватутина и Кузнецова. Еще через час к нему в кабинет прошел генерал-лейтенант П. Ф. Жигарев, который с апреля 1941 года возглавил Управление Военно-Воздушных сил в Наркомате обороны СССР.[277] Однако хороших новостей о боевых действиях на западных фронтах не было. К исходу дня 22 июня германские войска сумели продвинуться на Северо-Западе на 15–25 километров, создав угрозу Вильнюсу, Каунасу и Риге. Они подошли к городу и порту Лиепая (Либава), но не смогли взять его с марша. На Юго-Западном направлении фашистские войска продвинулись на 20–30 километров на Львовском направлении, обходя этот город с севера. Однако на Минском направлении танковые и моторизованные части противника продвинулись вперед на 50–60 километров и, не заботясь о положении на флангах, продолжали развивать наступление. Совещание с военными, в котором принял участие также Берия, продолжалось около трех часов. На этот раз Сталин не предлагал никаких новых директив и не отдавал никаких приказов. Общая установка для всех фронтов была проста — «драться до последнего». Сталин закрыл совещание в своем кабинете в 6 часов 25 минут утра, сделал ряд поручений по телефону, просмотрел бумаги и вернулся в Кунцево, где находился до 6 часов вечера, почти ни с кем не общаясь.

Вернувшись в Кремль вечером 23 июня, Сталин первым вызвал к себе Жигарева, затем Молотова и Тимошенко. Всего на 20 минут к Сталину прошел первый заместитель Берия В. Н. Меркулов. В 8 часов вечера к Сталину пришел Ворошилов, в 9 часов заместитель Председателя СНК Н. А. Вознесенский, отвечавший за все дела в экономике. Молотов, Ворошилов и Вознесенский оставались в кабинете Сталина несколько часов, остальные приглашенные уходили через час или два, среди них были Л. Каганович, член Политбюро и Нарком путей сообщения СССР, Мехлис, Ватутин и Кузнецов. Сталин в этот вечер был одновременно раздражен и растерян, разгневан и подавлен. Ровно в полночь он вызвал к себе Лаврентия Берию. Их разговор продолжался около полутора часов. Среди других тем им пришлось обсудить и проблемы срочной эвакуации из Минска, Вильнюса, Риги и Львова всех государственных архивов, а также разного рода ценностей. Как раз 23 июня было решено создать Совет по эвакуации, в который вошел и Микоян, а также А. Н. Косыгин, H. М. Шверник, М. Г. Первухин и другие. Но этот Совет был озабочен в первую очередь эвакуацией населения, учреждений, военных грузов, промышленных предприятий. Проблемы тюрем, архивов, а также всего имущества НКВД должны были решать подчиненные Л. Берии. Сталин уехал в Кунцево около 2 часов ночи уже 24 июня и снова появился в своем кремлевском кабинете только через 14 часов.

Рабочий день Сталина 24 июня начался примерно в 4 часа дня с совещания хозяйственных руководителей страны. Кроме Н. Вознесенского к Сталину были вызваны нарком тяжелого машиностроения Н. С. Казаков, нарком среднего машиностроения и танковой промышленности В. А. Малышев и его заместитель И. М. Зальцман. Позднее в Кремль был вызван и нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин. После разговора с руководителями военной экономики Сталин снова вызвал к себе Тимошенко, Ватутина и некоторых других военных и партийных руководителей. В этот вечер у Сталина впервые появился член Политбюро и секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов, которому Сталин за несколько дней до начала войны разрешил отправиться в отпуск в Сочи. Вместе с Ждановым в Кремль прибыл и секретарь ЦК ВКП(б) А. С. Щербаков. Речь шла о подготовке ряда директив партийным организациям страны. После 10 часов Сталин ненадолго покинул свой кабинет, вероятнее всего, он просто спустился к себе на квартиру отдохнуть и поужинать. Около часа ночи уже 25 июня Сталин вернулся в свой кабинет и провел еще одно заседание Политбюро с участием Тимошенко, Ватутина и Кузнецова. На полчаса к Сталину был вызван нарком связи СССР И. Т. Пересыпкин. Заседание продолжалось больше 4 часов. После 6 часов утра Сталин покинул Кремль и вернулся сюда лишь около 7 часов вечера 25 июня. Такой неустойчивый режим работы главы государства очень нервировал всех и мешал делу. Почти все наркомы, начальники военных ведомств, даже члены Политбюро спали, не раздеваясь, на диванах, а то и на стульях в своих кабинетах. Приходилось думать не только о все более тяжелом положении на фронтах, но и о все более плохом и постоянно менявшемся настроении Сталина. В письме писателю Василию Соколову, автору романа «Вторжение», это признавал и Жуков. «Сталин, — писал он, — ежечасно вмешивался в ход событий, в работу Главкома, по нескольку раз в день вызывал Главкома Тимошенко и меня в Кремль, страшно нервничал, бранился и всем этим только дезорганизовывал и без того недостаточно организованную работу Главного Командования в тяжелой обстановке».[278]

Положение дел на фронте по итогам четырех дней боев было еще более тяжелым, чем на конец первого дня войны. Никто не докладывал Сталину об успехах. Германские войска заняли Гродно и Вильнюс, приблизились к Львову, Риге и Каунасу, форсировали Неман, обошли Белосток и уже приблизились к Минску. Сталин весь вечер 25 июня провел в Кремле, вызывая к себе все тех же людей. И Молотов, и Ворошилов провели в кабинете Сталина больше пяти часов и ушли только около двух часов ночи. Но что они могли сказать или сделать! Явно не владели ситуацией и военные: Тимошенко, Ватутин, Кузнецов. Для уточнения ситуации Сталин вызывал к себе в этот вечер полковника Соколова из Оперативного управления Генерального штаба, а также генерал-лейтенанта танковых войск и начальника автоброневого управления Наркомата обороны Я. Н. Федоренко. Последними в этот вечер — уже после полуночи — к Сталину были вызваны Вышинский, Берия и Вознесенский.

Совсем иную картину можно было наблюдать в новой ставке Гитлера в Восточной Пруссии, куда он перебрался вместе с Германским Генеральным штабом к вечеру 23 июня. За год здесь были построены в тайне от всех большие подземные железобетонные бункеры и необходимая инфраструктура. Именно в этой ставке, получившей почти официальное наименование «Вольфшанце» — «Волчье логово» — Гитлер не только работал, но и жил с небольшими перерывами до конца 1945 года. Ни советская разведка, ни разведки западных стран не смогли до конца войны установить точное местонахождение новой ставки Гитлера, и она не подвергалась бомбардировкам. Сравнительно недалеко в лесу находился штаб сухопутных сил во главе с Ф. Гальдером и штаб ВВС. Во главе германских Военно-Воздушных сил находился, как известно, Г. Геринг. В Берлине оставалось лишь главное командование германских Военно-морских сил. В «Волчьем логове» в первые дни войны царила атмосфера всеобщего ликования. Гитлер принимал доклады о невиданных успехах, об огромных потерях Красной Армии, о сотнях тысяч военнопленных, о разгроме или окружении десятков советских дивизий. Гитлер мало вмешивался в эти дни в военные дела и предавался мечтам о «Великой Германии». Он несколько раз повторял, что Россия должна быть уничтожена, а Москва и Ленинград — стерты с лица земли. Сходные настроения насаждались и в армии. Здесь в передовых частях можно было увидеть плакаты: «Русские должны умереть, чтобы мы могли жить». Впрочем, оснований для ликования у Гитлера в те дни было немало. Немецкий военный историк К. Типпельскирх позднее писал: «Наступление группы армий началось довольно многообещающе. Противник был захвачен врасплох и совершенно ошеломлен. На южном фланге все переправы через Буг остались неразрушенными и попали в руки немцев. Обе танковые группы после успешных прорывов пограничной обороны безостановочно продвигались на восток. 24 июня 2-я танковая группа достигла района Слонима, а 3-я танковая группа — района Вильнюса. За ними следовали 4-я и 9-я армии. Войска противника, находившиеся в районе Белостока, пытались отойти на восток и вырваться из постепенно образовывающегося котла. Наступавшим танковым группам все же удалось задержать отход противника, пока кольцо окружения не замкнулось. 2-я танковая группа 27 июня достигла южной окраины Минска и встретилась там с 3-й танковой группой. Здесь постепенно создавался новый котел вокруг русских войск, оставшихся западнее Минска».[279]

26 июня 1941 года Сталин приехал в Кремль около 12 часов дня и после беседы с Молотовым, Кагановичем, Маленковым, Ворошиловым и Буденным вызвал к себе Ватутина. Очередной доклад генерала не содержал ничего утешительного. Особенно тревожные известия приходили с Западного фронта. Здесь части 3-й и 10-й армий были окружены, а немецкие танковые колонны, замыкая кольцо, вышли на окраины Минска. Сталин сначала не поверил, решив, что Ватутин что-то путает. Однако скоро стало ясно, что Западный фронт фактически прорван на большом протяжении и часть его войск окружена, а другая часть беспорядочно отступает к Западной Двине и Березине. Моторизованные части противника углубились на советскую территорию на глубину в 200 километров. Сталин принял решение вернуть в Москву Жукова. Казалось, что только Жуков знает, что нужно делать. Связавшись с командным пунктом в Тернополе, Сталин сказал: «На Западном фронте сложилась тяжелая обстановка. Противник подошел к Минску. Непонятно, что происходит с Павловым. Маршал Кулик неизвестно где. Маршал Шапошников заболел. Можете ли вы немедленно вылететь в Москву?»[280] Поздно вечером Жуков прилетел в Москву и прямо с аэродрома направился в Кремль. «Сталин был не в лучшем состоянии», — писал позднее Жуков. Именно Жуков взял на себя в эти дни руководство Ставкой Главного Командования. Генерал Д. Павлов был вызван в Москву и отстранен от командования фронтом. Через несколько дней он был арестован и вскоре расстрелян по приговору Военного трибунала. Командовать Западным фронтом было поручено С. К. Тимошенко. Восточнее Минска начала формироваться новая линия обороны. Однако в эти же дни стало известно о прорывах ударных групп противника на Юго-Западном фронте.

27 июня Сталин прибыл в Кремль около 4 часов дня и собрал Политбюро. В 9 часов 30 минут вечера Сталин собрал у себя военных, еще позже к нему были вызваны руководители оборонной промышленности. Уже ночью Сталин вызвал к себе начальника Главного разведывательного управления (ГРУ) генерала Ф. И. Голикова, наркома ВМФ Н. Кузнецова и Л. Берию. Беседа с ними продолжалась больше часа, и только после 3 часов ночи Сталин покинул Кремль. На этот раз кремлевский кабинет Сталина пустовал особенно долго, хозяин вернулся сюда лишь после 7 часов вечера 28 июня. Он вызывал в этот вечер особенно много людей, его канцелярия зафиксировала больше 20 встреч, однако многие из них продолжались всего 10 или даже 5 минут. Среди посетителей Сталина в этот день были два летчика — П. М. Стефановский и С. П. Супрун. Подполковник и дважды Герой Советского Союза Супрун погиб в Белоруссии недалеко от Витебска всего через 7 дней после своей встречи в Кремле со Сталиным. Последними посетителями Сталина в этот вечер были Микоян и Берия. Сталин уехал в Кунцево около двух часов ночи в крайне плохом настроении.

Кризис

Еще в своем секретном докладе на XX съезде КПСС Н. С. Хрущев, как известно, говорил, что после первых крупных поражений на фронте Сталин впал в депрессию и отстранился от руководства военными действиями, уединившись на своей даче в Кунцево. Те же самые утверждения содержатся и в воспоминаниях Хрущева, полный текст которых был опубликован в 1998 году. Самого Хрущева не было в Москве в первые дни войны, но он ссылается на доверительные рассказы Маленкова и Берия. Сходные свидетельства содержатся в воспоминаниях А. И. Микояна, а также в одной из статей маршала А. А. Гречко.[281] Кризис власти, связанный с неожиданным отказом Сталина от руководства страной и армией, нашел отражение и в художественной литературе. Даже такой вполне лояльный к Сталину писатель, как Александр Чаковский, писал в своем романе «Блокада» о событиях первых дней войны: «Поздним вечером Сталин и несколько сопровождавших его членов Политбюро неожиданно появились в здании Наркомата обороны на улице Фрунзе. Входя в кабинет наркома, Сталин был уверен в себе и спокоен. Однако именно там, в центре военного руководства страны, он впервые со всей конкретностью ощутил масштабы надвигавшейся опасности. Танковые группы противника стремились клещами охватить Минск, и казалось, ничто не может противостоять их движению. Связь с нашими отступающими под ударами врага войсками была нарушена. Обычно внешне спокойный, медлительный в разговорах и движениях, Сталин на этот раз не мог сдерживаться. Он обрушился с гневными, обидными упреками на руководителей Наркомата и Генштаба. Потом, ни на кого не глядя, поникший, ссутулившийся вышел из здания, сел в машину и уехал в свой кунцевский дом… Никто не знал, о чем думал Сталин в течение нескольких десятков часов. Его никто не видел. Он не появлялся в Кремле. Никто не слышал его голоса в телефонных трубках. Он никого не звал. И никто из тех, кто ожидал его вызова, не решался ехать к нему незваным. На членов Политбюро, руководителей Наркомата обороны, Генштаба и Политуправления армии, на наркомов сразу же обрушились тысячи дел, связанных с осуществлением военных мероприятий в стране и на фронтах. Однако с утра до глубокой ночи занятые этими делами, они не раз спрашивали себя: где же Сталин? Почему он молчит? Что он делал, о чем думал этот, казалось, всесильный и всезнающий человек в те долгие страшные часы? Об этом можно только гадать».[282] Писатель Константин Симонов, который поддерживал тесные и добрые связи со многими генералами и маршалами, разделял версию о временном уходе Сталина от руководства делами в стране, но ссылался в этой связи на поведение Ивана Грозного, который неожиданно покинул Москву и царский трон после одного из конфликтов с боярами. Однако Г. К. Жуков и Н. Г. Кузнецов отрицали эту версию, выражая в данном случае порицание не Сталину, а Хрущеву. Вопрос этот оставался непроясненным до середины 90-х годов, когда при разборке и изучении бывших архивов Политбюро, хранящихся ныне в Архиве Президента Российской Федерации, не были обнаружены тетради записи лиц, принятых Сталиным в 1924–1953 гг. Секретари Сталина пунктуально записывали в этих тетрадях, кто и в какой час с минутами вошел в кабинет Сталина, а также точное время выхода из кабинета. Далеко не всегда эти сведения совпадают с уже опубликованными мемуарами, но это чаще всего свидетельствует о неточности мемуаристов, а не секретарей и канцелярии Сталина. Некоторые неточности есть и в записях секретарей Сталина. В ряде случаев в первые дни войны они неточно указывали фамилии вызванных к Сталину генералов. Были случаи, когда некоторые из посетителей кабинета не указывались по фамилии, а обозначались знаком «X». Генерал КГБ Елисей Синицын обозначен в списках как Елесеев, под разными псевдонимами посещал Сталина и генерал КГБ Павел Судоплатов. Однако записи секретарей Сталина 28 июня были точными; большая часть посетителей ушла от Сталина до 11 часов вечера, и только Берия и Микоян покинули кабинет Сталина около часа ночи. 29 июня ни утром, ни вечером канцелярия Сталина не зарегистрировала ни одного посетителя. Никаких записей в журнале посетителей не было и 30 июня. Эти записи возобновились только 1 июля 1941 года — и первыми посетителями кабинета Сталина 1 июля были Молотов, Микоян, Маленков, Берия, Тимошенко и Жуков.

29 июня Сталин в Кремль не приехал и никому не звонил ни утром, ни вечером. Не было его в Кремле и 30 июня. Молотов признавал этот факт, но пытался по-своему оправдать Сталина. «Да, конечно, — говорил Молотов много лет спустя своему постоянному собеседнику Феликсу Чуеву, — Сталин переживал тогда. Дня два-три он не показывался, на даче находился. Он переживал, безусловно, был немножко подавлен. Но всем было трудно, а ему особенно».[283]На самом деле это был кризис руководства. Наркому обороны СССР С. Тимошенко не подчинялись ни Военно-морской флот, ни пограничные войска, ни войска НКВД, ни железные дороги. Он не мог отдавать распоряжения местным партийным и советским организациям, Совету по эвакуации, учреждениям связи и т. д. В условиях введенной при Сталине жесточайшей централизации только он один держал в своих руках все важнейшие нити управления страной и армией. Его тогда никто не мог заменить, и в его отсутствие управление государством не могло быть эффективным. По многим источникам известно, что Государственный Комитет Обороны СССР был создан 30 июня, и во главе ГКО стоял Сталин. Однако решение о создании этого Комитета, как свидетельствовал Микоян, было принято не в Кремле, а на даче Сталина в Кунцево, куда с немалым страхом и сомнениями приехали вечером 30 июня 1941 года члены Политбюро. Микоян вспоминал: «Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой, сидящим в кресле. Он вопросительно смотрит на нас и спрашивает: зачем пришли? Вид у него был спокойный, но какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь по сути дела, он сам должен был нас созвать. Молотов от имени нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин. Сталин посмотрел удивленно, никаких возражений не высказал. Хорошо, говорит. Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного комитета обороны. Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я (Берия)…

В тот же день было принято постановление о создании Государственного комитета обороны во главе со Сталиным, а 1 июля оно было опубликовано в газетах».[284] Конечно, Микоян многое очень упрощает в этом рассказе. Сам Сталин однажды сказал на одном из общих обедов, что ночь на 30 июня 1941 года была для него самой тяжелой и памятной.[285] Некоторые из апологетов Сталина утверждали позднее, что он закрылся на два дня в Кунцево для того, чтобы подготовить свое обращение к народу.

О таком обращении Сталин, несомненно, думал еще раньше, и он продолжал лично составлять текст этого обращения 1 и 2 июля, когда он вернулся к руководству страной и армией уже в качестве Председателя Государственного Комитета Обороны СССР. Положение на фронтах в эти дни продолжало ухудшаться. Войска противника захватили уже Литву и Латвию, значительную часть Белоруссии. Военные действия велись уже в Карелии и в Молдавии. Германские части держали в своих руках уже такие крупные города, как Львов, Минск, Рига, Вильнюс, Каунас, а главное, они продолжали свое наступление на восток.

Генерал Ф. Гальдер записывал в своем военном дневнике 3 июля 1941 года: «Русская сухопутная армия разгромлена, и вряд ли при дальнейшем продвижении немецких войск на Восток русские смогут оказать наступлению немецкой армии серьезное сопротивление. Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение всего 14 дней».[286] Так думали и многие германские генералы, так думал и Гитлер. Но именно 3 июля с большой речью по радио выступил молчавший до этого дня Сталин. Нет смысла здесь критически разбирать многочисленные положения этой речи, в которой Сталин попытался дать слишком простые ответы на вопросы о причинах поражения Красной Армии и потери огромных территорий. Советские люди услышали в речи Сталинв главным образом то, что они тогда хотели услышать, и это выступление произвело тогда очень большое впечатление на граждан страны и на армию. Людей поразили уже первые фразы этой речи, совершенно необычные в устах Сталина: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» 60 лет назад мы также были среди тех, кто слушал эту речь.

Не только германские генералы, но и британские и американские военные эксперты были уверены тогда, в начале июля 1941 года, что Советский Союз сможет оказывать сопротивление германским полчищам еще не более одного месяца. Но настоящее сопротивление только начиналось. В 100–150 километрах восточнее линии фронта создавалась новая линия обороны. К обороне готовились Одесса и Киев, Смоленск и Ленинград. Войска, которые потерпели поражение в приграничных округах, составляли только половину кадрового состава Красной Армии. Всего за 10 дней после начала войны на военную службу были призваны более 5 миллионов человек, и многие из них уже служили в армии. Десятки тысяч заводов и фабрик переходили на изготовление военной продукции. Резервы страны и ее решимость вести борьбу с врагом были огромными, однако победа пришла к нам только через 4 года. Эта победа могла достаться нашей стране и нашему народу гораздо меньшей ценой, если бы не тяжелые поражения июня 1941 года, которые были связаны отнюдь не с одним лишь фактором внезапности фашистской агрессии.

Иосиф Сталин и Иосиф Апанасенко

Дальневосточный фронт в Великой Отечественной войне новый командующий

Обстановка на восточных границах Советского Союза была в конце 1930-х годов более напряженной, чем на западных рубежах. Оккупировав Маньчжурию, японская военщина не только начала захватывать одну за другой более южные провинции Китая, но и готовилась к нападению на СССР. Созданная на севере Китая японская Квантунская армия постоянно проводила разведку боем, и разного рода нарушения советской границы были на Дальнем Востоке обычным делом. После нескольких крупных военных провокаций Сталин предложил преобразовать Дальневосточный военный округ (ДВО) и Особую Краснознаменную Дальневосточную армию (ОКДВА) в Дальневосточный фронт (ДВФ), что и было сделано еще в 1938 году.

Уже в июле — августе 1938 года в районе озера Хасан этот фронт принял боевое крещение, здесь произошло крупное и кровопролитное сражение, о котором тогда много говорили и писали. Но Сталин был недоволен его исходом: хотя японские войска были отогнаны, их полного разгрома не получилось, и наши потери были очень велики. Это стало одним из поводов проведенных осенью массовых репрессий среди командного состава ДВФ. В числе пострадавших был и первый командующий фронтом маршал Василий Блюхер, который уцелел в период массовых репрессий военных руководителей в 1937 году, но был по личному указанию Сталина расстрелян 9 ноября 1938 года. В мае 1939 года крупная военная группировка Квантунской армии вторглась на территорию союзной нам Монголии. Бои шли здесь в районе реки Халхин-Гол несколько месяцев. В конечном счете японские части были окружены и разгромлены. Военные действия были прекращены, однако, лишь осенью 1939 года по просьбе японской стороны. В Западной Европе уже шла война, и Сталин не хотел втягиваться в затяжные военные действия на востоке.

Хотя внимание Сталина было обращено в 1940 и в начале 1941 года к событиям на Западе, принимались меры и к укреплению обороны Дальнего Востока. К середине 1941 года в состав ДВФ входили десятки хорошо вооруженных и подготовленных дивизий, танковых, артиллерийских и авиационных частей с общей численностью личного состава в 704 тысячи человек[287]. Однако и численность Квантунской армии была доведена Японией до 700 тысяч человек личного состава.

Укрепление ДВФ сопровождалось многими перемещениями и репрессиями. Генерал армии Г. К. Жуков, руководивший разгромом японских войск у реки Халхин-Гол, был назначен начальником Генерального штаба и вступил в эту должность 1 февраля 1941 года. Но в том же январе был арестован и расстрелян участник боев у озера Хасан и у реки Халхин-Гол генерал-полковник Г. М. Штерн, сменивший Блюхера на посту командующего Дальневосточным фронтом. Новым командующим фронтом был назначен генерал-полковник Иосиф Родионович Апанасенко, которого Сталин знал еще по годам Гражданской войны. Сталин вызвал Апанасенко из Ташкента, где тот командовал Среднеазиатским военным округом, чтобы лично объявить ему свое решение и дать соответствующее напутствие. Апанасенко было присвоено звание генерала армии.

Не буду излагать здесь детали военной карьеры Апанасенко, которая началась для него еще в 1914 году на фронтах Первой мировой войны. В годы Гражданской войны он быстро поднялся до должности командира дивизии в Первой Конной армии. В 1920—1930-е годы Апанасенко служил на разных постах в Ленинградском, Белорусском и Киевском военных округах. Сталин познакомился с Апанасенко еще во время боев под Царицыном в 1918 году, но вспомнил о нем лишь в начале 1938 года, пригласив в Кремль перед назначением в Ташкент. Позднее Сталин встречался с Апанасенко много раз и доверял ему. Тем не менее имя И. Р. Апанасенко почти неизвестно за пределами родного ему Ставропольского края[288]. Перечисляя полководцев, отличившихся в годы Отечественной войны, советские историки не упоминают Апанасенко. В 12-томной «Истории Второй мировой войны», которая создавалась в 1970-е годы, имя генерала армии И. Р. Апанасенко не упомянуто ни разу. А между тем этот генерал является, безусловно, одним из героев Отечественной войны.

Командиры частей и штабов в ДВФ не без тревоги встретили известие о назначении к ним Апанасенко, о нем в армии шла слава как об очень грубом генерале. Известный правозащитник 1960—1970-х годов генерал Петр Григоренко, служивший в 1941 году в звании подполковника в штабе Дальневосточного фронта, писал позднее в своих мемуарах: «За несколько месяцев до начала войны командующим Дальневосточным фронтом был назначен генерал армии Апанасенко Иосиф Родионович. Даже внешностью своей он был нам неприятен, не говоря уж о том, что за ним и впереди него шла слава самодура и человека малообразованного, неумного. По внешности он был как бы топором вырублен из ствола дуба. Могучая, но какая-то неотесанная фигура, грубые черты лица, голос громкий и хрипловатый, в разговоре имеет часто какой-то издевательский оттенок. Когда ругается, выражений не выбирает, как правило, делает это в оскорбительном тоне и с употреблением бранных слов. Может быстро прийти в бешенство, и тогда, виновник, пощады не жди. Шея начинает краснеть. Даже глаза наливаются кровью. В общем, все мы были не в восторге от смены командующего. Однако очень скоро те, кто стоял ближе к Апанасенко, убедились, что идущая за ним слава во многом ни на чем не основана. Прежде всего мы скоро отметили колоссальный природный ум этого человека. Да, он необразован, но много читает и, главное, способен оценить предложения своих подчиненных, отобрать то, что в данных случаях наиболее целесообразно. Во-вторых, он смел. Если считает что-то целесообразным, то решает и делает, принимая всю ответственность на себя. Никогда не свалит вину на исполнителей, не поставит под удар подчиненного. Если считает кого-то из них виновным, то накажет сам. Ни министру, ни трибуналу на расправу не даст»[289]. Вместе с Апанасенко на Дальний Восток приехало много работников высшего звена фронтового управления, которых он отбирал самолично, и почти все они были сильными и компетентными командирами.

Начав знакомиться с делами фронта и оперативными планами, Апанасенко обнаружил, что вдоль большей части Транссибирской железной дороги, с ее десятками мостов и тоннелей, нет надежной автомобильной трассы, которая шла бы параллельно железной дороге. Это обстоятельство делало войска фронта крайне уязвимыми, так как линия железной дороги проходила подчас совсем недалеко от границы. Японцам достаточно было взорвать несколько мостов или тоннелей, чтобы лишить армии фронта и свободы маневра, и надежного снабжения. Апанасенко тут же приказал начать строительство надежной дороги протяженностью почти в тысячу километров, используя при этом не только строительные подразделения фронта, но и население прилегающих районов. Срок для этой огромной работы был установлен предельно краткий — пять месяцев. Забегая вперед, нужно сказать, что приказ Апанасенко был выполнен, и дорога от Хабаровска до станции Куйбышевка — Восточная была построена к 1 сентября 1941 года.

Искушения для Японии

В первые месяцы 1941 года, когда Апанасенко принимал срочные и решительные меры по укреплению Дальневосточного фронта, в самой Японии — в правительстве, генеральном штабе и в окружении императора — шли тайные совещания и острые дискуссии по поводу главных направлений и целей японской военноколониальной экспансии. Планы на этот счет имелись самые грандиозные, но порядок и последовательность их выполнения еще не были определены. Еще в 1930-е годы к власти в Японии пришли милитаристские группировки: здесь создавалась громадная и хорошо вооруженная армия, большой флот, военная авиация, особое значение придавалось авианосцам. Однако в Японии не было такого единоличного лидера, обладавшего тотальной властью, какими являлись Гитлер в Германии, Муссолини в Италии, Сталин в Советском Союзе. Император и его семья, командование сухопутной армией и командование флотом, дипломатическое руководство не всегда придерживались одинакового мнения. Поэтому все вопросы в Японии решались коллегиально путем обсуждений и консультаций, главным образом в совете старейшин при императоре. В 1940 году в совет старейшин было решено включать и всех бывших премьеров, что создавало не только необходимую преемственность власти, но и трудности в слишком сложных ситуациях.

Общее направление военной и политической агрессии Японии и Германии было определено еще в конце 1936 года «Антикоминтерновским пактом», к которому присоединилась в 1937 году и Италия. В документах этого «Тройственного союза» прямо говорилось, что он направлен против СССР и Коммунистического Интернационала, а тайные соглашения предусматривали и разные формы сотрудничества и поддержки в «случае войны одного из участников пакта против СССР». Такое направление германской и японской экспансии вполне устраивало господствующие круги Великобритании и Франции, которые поэтому не только не препятствовали вооружению Германии, но во многом содействовали ему. Политика невмешательства и уступок позволила Германии аннексировать Австрию и Судеты и привела к победе Франко в Испании. Гитлер был не против похода на Восток, но не слишком торопился. Япония вела себя даже активнее, кроме Квантунской армии на Маньчжурском плацдарме она начала готовить и Курильско-Сахалинский плацдарм, на котором, по данным советской военной разведки, проводилось развертывание нескольких дивизий.

Война стояла на пороге, и генеральные штабы и разведки всех крупных стран лихорадочно просчитывали разные варианты. При этом одним из наиболее вероятных направлений агрессии «Тройственного союза» было нападение Германии на Польшу и Прибалтику с выходом на границы СССР, а затем и нападение на СССР. Одновременно должно было начаться и нападение Японии на СССР с востока. Во всяком случае, именно на такое развитие событий надеялись в Париже и Лондоне, планы на этот счет имелись и в Берлине, и в Токио. Все изменилось, однако, в течение нескольких дней. «Пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом», или «пакт Молотова — Риббентропа», подписанный в конце августа в Москве, был полной неожиданностью не только для Англии и Франции, но и для Японии. Переговоры в Москве происходили слишком стремительно, и у Германии не было ни времени, ни желания проводить на этот счет какие-либо консультации с Японией, хотя это предусматривалось заключенными ранее между ними тайными соглашениями. Японское правительство, возглавляемое бароном Хиранумо, ушло в отставку, направив перед этим Берлину ноту протеста, в которой говорилось, что советско-германский договор о ненападении противоречит секретному протоколу к «Антикоминтерновскому пакту». Растерянность в японских верхах была столь велика, что за год в Токио сменились еще два кабинета, пока в октябре 1940 года совет старейшин при японском императоре не назначил главой правительства принца Коноэ.

Быстрый разгром и капитуляция Франции и тяжелое поражение британского экспедиционного корпуса летом 1940 года были также большой неожиданностью для Японии. В юго-восточной Азии остались «бесхозными» колонии Франции, прежде всего Индокитай. Япония решила прибрать этот полуостров к рукам и оккупировала его в начале 1941 года. Но в крайне трудном положении оказалась и администрация многочисленных британских колоний в Азии — Индии и Бирмы, Сингапура и Гонконга, Малайзии и Цейлона. Для Японии, которая уже вела войну в Китае и которая создала очень большую и сильную армию, а также многочисленный и мощный флот, возникало искушение, против которого трудно было устоять.

Советский Дальний Восток казался более трудной добычей. К тому же СССР был велик и силен, а Британия стояла на краю гибели, и ее участь казалась предрешенной. Неудивительно, что в конце 1940 года японский посол в Москве передал советскому правительству предложение от принца Коноэ — заключить между СССР и Японией пакт о нейтралитете. Переговоры на этот счет начались, но они велись не столь стремительно, как это было на переговорах о пакте Молотова — Риббентропа.

Прежде чем принимать окончательное решение, японское правительство сочло необходимым направить в Европу для оценки обстановки и для переговоров со своими союзниками министра иностранных дел Ёске (Исико) Мацуоко. Это был весьма влиятельный в правящих кругах политик и дипломат, который еще в 1933 году представлял Японию в Лиге Наций, а в 1936 году уже в качестве министра иностранных дел подписал «Антикоминтерновский пакт». Мацуоко отправился в свою поездку 12 марта 1941 года через Советский Союз. В Кремле внимательно следили за движением поезда с японским министром, и когда 25 марта он достиг Москвы, Мацуоко был приглашен в Кремль и имел двухчасовую беседу со Сталиным и Молотовым. Известие об этой встрече вызвало беспокойство в Берлине, но Мацуоко заверил немецкого посла в Москве графа Шуленбурга, что обо всех подробностях своей беседы со Сталиным он расскажет Риббентропу. Японский министр прибыл в Берлин 27 марта. Он имел здесь несколько встреч и бесед с Риббентропом, а затем был принят Гитлером.

Перед Мацуоко раскрыли если и не все, то очень многие карты. В марте 1941 года Германия была на вершине своего могущества, под ее властью была практически вся континентальная часть Западной Европы. Вопрос о нападении на Советский Союз был уже решен, и по всем линиям шла энергичная подготовка к этому походу на восток, который должен был стать новым триумфом германского оружия и армейского духа. Готовился «блицкриг» и быстрый разгром Красной Армии.

Гитлер и Риббентроп были настолько уверены в успехе, что не просили от Японии никакой помощи в войне с СССР. Но они просили Японию рассмотреть вопрос о войне против Англии и особенно о быстрой атаке на Сингапур. Англия слишком занята в Европе, и у нее не было сил для обороны своих колоний в Азии. Если Япония нанесет там удар, то и в Европе Англия не сможет долго держаться, и ее можно будет разгромить еще до конца 1941 года.

После войны на международном судебном процессе по делу главных японских военных преступников, а также из публикаций японских секретных документов, осуществленных госдепартаментом США, стали известны подробности японогерманских переговоров весной 1941 года.

Уже в первой беседе с Мацуоко Риббентроп заявил, что договор о ненападении с Советским Союзом — это всего лишь тактическое соглашение, которое может быть нарушено в любой момент, когда этого захочет Гитлер. «Германия уверена, — сказал Риббентроп, — что русская кампания закончится абсолютной победой германского оружия и полным разгромом русской армии и русского государства. Фюрер убежден, что в случае действий против Советского Союза через несколько месяцев от великой русской державы не останется ничего»[290].

В апреле, после поездки в Италию, Мацуоко снова встретился с Гитлером и Риббентропом. Он посетовал, что в Японии нет такого единства в руководстве, когда во главе страны стоит один человек с необычайной силой воли. Но Япония постарается не упустить свой шанс, который случается всего раз в тысячу лет. Если будет нужно, Япония готова решительно атаковать. Риббентроп советовал Мацуоко не останавливаться на обратном пути в Москве и не вести там никаких переговоров. Но у японского министра имелись другие инструкции.

В Москве Мацуоко ждала очень теплая встреча, и он провел здесь неделю, несколько раз встречаясь с Молотовым и со Сталиным. Эти беседы вызвали тревогу как в Берлине, так и в Лондоне. Лишь утром 15 апреля Мацуоко сообщил германскому послу в Москве, что Япония и СССР подпишут в 2 часа дня пакт о нейтралитете. Сталин был очень доволен этим пактом, и он решил показать свое удовлетворение необычным в дипломатической практике образом. Поезд, в котором японский министр должен был отправиться в дальний путь, был задержан на час. Неожиданно на Ярославском вокзале появились Сталин и Молотов. Сталин тепло приветствовал Мацуоко и сопровождавших его японцев и после короткого разговора пожелал им счастливого пути. Затем Сталин попросил подозвать к нему графа Шуленбурга, обнял его за плечи и сказал: «Мы должны оставаться друзьями. Вы должны сделать все, чтобы добиться этого». Столь же тепло Сталин приветствовал и германского военного атташе полковника Кребса. Разумеется, этот эпизод нашел отражение в дипломатической переписке всех находившихся на вокзале дипломатов.

В японских верхах подробно обсуждали все детали миссии Мацуоко. Япония была готова атаковать британские колонии в Азии, но ее беспокоила позиция США. Секретные переговоры, которые велись в Вашингтоне, зашли в тупик, так как требования США казались японским лидерам неприемлемыми. В Токио начала складываться идея о необходимости нанести США внезапный и мощный удар. В 1941 году США не казались многим серьезной военной державой: в Америке не было даже крупной сухопутной армии. Конечно, США располагали громадными потенциальными возможностями. Но в 1941 году все думали о «блицкригах»: на суше и на море. У США имелся большой военно-морской флот, отдельно на Тихом и на Атлантическом океанах. При этом почти весь Тихоокеанский флот США базировался на Гавайских островах в Перл-Харборе. Это создавало еще один соблазн для японских военных. Все войны, которые в XX веке вела Япония, она начинала внезапным нападением на противника.

Мировая война расширяется

Нападение Германии на Советский Союз не было неожиданностью для Японии, хотя подробности здесь узнавали из разных источников. Уже 22 июня в Токио было проведено специальное совещание правительства, на котором был обсужден и уточнен имевшийся здесь план нападения Квантунской армии на СССР. Этот план предполагалось, однако, ввести в действие после решающих побед германской армии. Еще через несколько недель на заседании правительства в присутствии императора было решено, что Япония будет придерживаться заключенного ею с СССР пакта о нейтралитете, но будет продолжать активную подготовку для движения на юг. Были сторонники и немедленного нападения на СССР, этого требовал и Мацуоко. Однако он не был поддержан другими лидерами. Летние сражения на советско-германском фронте можно рассматривать как поражение Советского Союза. Германская армия захватила большую часть Украины, Белоруссию, Молдавию и Прибалтику. Однако Гитлер не сумел добиться своих главных целей: сражения под Одессой, Киевом, Смоленском сорвали германский блицкриг. Германская армия была остановлена у стен Ленинграда и на дальних подступах к Москве. Она начала готовиться к новому наступлению, намеченному на начало октября.

В Японии внимательно следили за всеми событиями на советско-германском фронте, и голоса в пользу немедленного нападения на СССР усиливались. Однако возобладала другая точка зрения. Как раз в октябре, в разгар сражений на дальних подступах к Москве, правительство принца Коноэ ушло в отставку, и к власти пришло новое правительство, возглавляемое генералом Хидеки Тодзио, который не без труда убедил императора Японии и принцев в необходимости нападения на Перл-Харбор, а также на британскую военно-морскую базу в Сингапуре. Началась подготовка большой эскадры, главной ударной силой которой были авианосцы. Ожидалось, что разгром американского флота произойдет почти одновременно с захватом гитлеровцами Москвы и Ленинграда. Как известно, японцам полностью сопутствовал успех, чего нельзя сказать о Гитлере.

Генерал И. Апанасенко и битва под Москвой

Еще в июле и августе с Дальнего Востока на западные фронты было переброшено несколько стрелковых бригад. Но это была лишь малая часть сил ДВФ. Сталин очень опасался войны на два фронта, а по данным советской разведки, численность и вооружение Квантунской армии непрерывно увеличивались. К отправке в Маньчжурию готовились и несколько тысяч опытных железнодорожников, а это означало лишь одно — японские войска готовятся взять под свой контроль Транссибирскую магистраль.

Новое наступление немецких войск на Москву встретило ожесточенное сопротивление, однако на многих участках немцам удалось прорвать фронт и продвинуться далеко на восток. Многие из советских дивизий были окружены под Вязьмой. Дорогу на Москву прикрывали плохо вооруженные и наспех собранные части, а также несколько дивизий народного ополчения. В середине октября началась эвакуация из Москвы, которая не всегда проходила организованно. Большая часть министерств и ведомств переводилась в г. Куйбышев, на Волгу. Хотя от Рихарда Зорге из Токио приходили сведения о том, что Япония пока не собирается нападать на СССР, все могло измениться в случае падения Москвы. В составе Западного фронта уже воевали дивизии, переброшенные сюда с Урала, из Западной Сибири, Средней Азии и Казахстана. Но многие из них понесли существенные потери. А между тем на Дальнем Востоке находились десятки боеспособных дивизий и большое число боевой техники.

Мысли о переброске частей ДВФ на западные фронты возникли не только в Москве, но и на Дальнем Востоке. Многие офицеры-дальневосточники просили отправить их в действующую армию. 10 октября 1941 года первый секретарь Хабаровского крайкома ВКП(б) Г. А. Барков отправил Сталину большое письмо с предложением немедленно перебросить для обороны Москвы не менее десяти дивизий из состава ДВФ. «Наши дальневосточные рубежи, — писал Барков, — охраняет огромная армия, численно доходящая до миллиона обученных и натренированных бойцов. Большую часть этой армии можно экстренными маршрутами перебросить на решающие участки Западного и Южного фронтов, оставив на Дальнем Востоке только необходимый минимум прикрытия, авиацию и часть Тихоокеанского флота и Амурской флотилии. Военное руководство Дальневосточного фронта будет, очевидно, возражать против этого предложения, да и сам я прекрасно понимаю, что здесь имеется большой риск — спровоцировать Японию на военное выступление. Но без риска в войне обойтись нельзя, ибо если мы потерпим поражение на западных фронтах, одному Дальнему Востоку не устоять. При таком положении нас могут разбить по частям. Г. Барков»[291].

Еще до получения этого письма Сталин вызвал в Москву И. Р. Апанасенко, а также командующего Тихоокеанским флотом И. С. Юмашева и первого секретаря Приморского крайкома ВКП(б) H. М. Пегова. Их встреча состоялась в кабинете Сталина в Кремле 12 октября. Беседа была долгой, но решений в этот день не было принято. Однако обстановка под Москвой продолжала ухудшаться, и всего через несколько дней Сталин позвонил Апанасенко и спросил, сколько дивизий он смог бы перебросить на запад в конце октября и в ноябре. Апанасенко ответил, что могут быть переброшены до двадцати стрелковых дивизий и семь-восемь танковых соединений, если, конечно, железнодорожные службы смогут предоставить необходимое количество составов.

Переброска войск с Дальнего Востока началась почти немедленно и проходила под личным контролем Апанасенко. Генерал А. П. Белобородов, командовавший тогда одной из уходящих на запад дивизий, писал позднее в своих воспоминаниях: «Железнодорожники открыли нам зеленую улицу. На узловых станциях мы стояли не более пяти-семи минут. Отцепят один паровоз, прицепят другой, заправленный водой и углем, — и снова вперед! Точный график, жесткий контроль. В результате все тридцать шесть эшелонов дивизии пересекли страну с востока на запад со скоростью курьерских поездов. Последний эшелон вышел из-под Владивостока 17 октября, а 28 октября наши части уже выгружались в Подмосковье, в г. Истре и ближайших к нему станциях»[292]. В ноябре дальневосточные дивизии уже вели оборонительные бои под Москвой или готовились к наступлению, начавшемуся 6 декабря. Без этих свежих и хорошо подготовленных дивизий выиграть битву под Москвой в декабре 1941 года было бы, вероятнее всего, невозможно.

Смелые инициативы генерала И. Апанасенко

Отправляя дивизию за дивизией на запад, Апанасенко не мог оставаться спокойным. И он принял решение, которое на его месте поостерегся бы принять другой командующий. Апанасенко решил на те же самые позиции, на которых стояли уходившие на запад полки и дивизии, ставить новые полки и дивизии, причем под прежними номерами. Это было смелое решение, так как самодеятельные военные формирования были в то время строжайше запрещены, и органы снабжения и тыла Красной Армии не выделяли на новые дивизии ДВФ ни оружия, ни продовольствия, ни одежды. Конечно, в Москве не могли не знать о смелой инициативе командующего фронтом. На нее смотрели как бы сквозь пальцы. Она не была ни одобрена, ни осуждена. По свидетельству бывшего начальника Генерального штаба Вооруженных Сил СССР генерала армии М. А. Моисеева, у Ставки и Генерального штаба просто не было необходимых ресурсов для оснащения новых, не предусмотренных централизованными планами военных формирований.

Позицию Москвы можно было бы определить примерно так: мы не возражаем против инициативы Апанасенко, но пусть он сам находит выход из трудного положения.

И генерал Апанасенко развил бурную деятельность. Была расширена подготовка новобранцев, молодые призывники прибывали в части ДВФ даже из Москвы. На Дальнем Востоке и в Сибири стали призывать на военную службу мужчин 50—55-летнего возраста, всех тех, кто мог носить оружие. По условиям военного времени, командующий Дальневосточным фронтом являлся главным представителем власти в прилегающих областях. Его распоряжения были обязаны выполнять работники всех уровней, включая секретарей обкомов и крайкомов. При поддержке хозяйственных и партийных работников Апанасенко организовал на Дальнем Востоке новые военные производства.

Здесь переделывали тысячи учебных винтовок в боевые, ремонтировали орудия, наладили производство минометов, мин и снарядов, патронов и радиостанций. Мобилизовывался и ремонтировался автотранспорт, при войсках создавался конный парк. По свидетельству П. Григоренко, Апанасенко разослал наиболее активных офицеров даже по многим лагерям Колымы и всего Дальнего Востока с поручением — выявить и вернуть в армию способных командиров и комиссаров, ставших жертвами репрессий 1937–1938 годов. Это вызвало протесты начальников лагерей и всего руководства Дальстроя НКВД. На Апанасенко шли жалобы в адрес Берии и Сталина. Но Сталин в эти месяцы воздерживался от вмешательства в приказы Апанасенко и не давал его в обиду. К концу 1941 года Сталин начал изменять свое отношение к командующим фронтами, а Апанасенко он доверял и раньше. На Дальнем Востоке была расширена созданная еще при Блюхере система «военных совхозов», которая помогала обеспечивать армию провиантом. Здесь было много свободных земель, но мало рабочих рук, и работу «военных совхозов» обеспечивала сама армия.

Зимой 1941/42 года Япония воздержалась от нападения на СССР не только потому, что ее войска были заняты на других фронтах. Квантунская армия продолжала усиливаться. Предполагалось, что она начнет действовать после решающих побед Германии и при условии сокращения советских дивизий на Дальнем Востоке и в Сибири с 30 до 15, а авиации, бронетанковых сил и артиллерии — на две трети. Но никакого видимого сокращения войск на Дальнем Востоке не происходило. По данным немецкой разведки, дальневосточные дивизии уже воевали на Западном фронте. Однако японская военная разведка докладывала своему командованию, что все дивизии ДВФ занимают прежние позиции, проводя постоянные учения и тренировки. После войны стали известны многие документы о подготовке Квантунской армии к войне с СССР и планы «освоения» советской территории. Так, например, в «Плане управления территориями в сфере сопроцветания Великой Восточной Азии», разработанном военным министерством и министерством колоний Японии к началу 1942 года, указывалось: «Приморье должно быть присоединено к Японии, районы, прилегающие к Маньчжурской империи, должны быть включены в сферу влияния этой страны, а Транссибирская железная дорога должна быть отдана под полный контроль Японии и Германии, причем Омск будет пунктом разграничения между ними»[293].

Нападение Японии на США и Великобританию в декабре 1941 года облегчило все же положение Германии. Для США, а частично и для Великобритании, центр тяжести военных действий переместился на Тихий океан и в Юго-Восточную Азию. Планы второго фронта в Европе были отложены, и Германия, не слишком беспокоясь за свои тылы, смогла развернуть новое большое наступление на Восточном фронте. Немецкие войска вышли на Волгу у Сталинграда и развивали успех на Северном Кавказе. Временами положение казалось катастрофическим, и падение Баку и Сталинграда могло повести к тяжелейшим последствиям.

Ставка опять начала брать войска с Дальнего Востока. На западные фронты шли новые полки и дивизии Дальневосточного фронта. Подсчитано, что в первые два года войны из состава ДВФ было отправлено на запад 17 стрелковых, 3 танковые, 2 кавалерийские дивизии, 2 воздушно-десантные и 4 стрелковые бригады, десятки бомбардировочных и истребительных полков, частей и подразделений специального назначения[294].

И в это же время личный состав частей ДВФ не уменьшился. 22 июня 1941 года в составе фронта числилось 703,7 тысячи человек личного состава. На 1 июля 1942 года здесь числился уже 1 миллион 446 тысяч личного состава, а на 1 июля 1943 года — 1 миллион 156 тысяч [295]. Труднее всего было накормить эту массу людей. Еще несколько лет назад я получил письмо от старого солдата и ветерана Дальневосточного фронта К. Н. Соловьева, проживающего в г. Пятигорске. Он писал, что в 1942–1943 годах солдаты фронта просто голодали, а некоторые из них были так истощены, что не могли нести службу. В этом случае их отправляли на несколько месяцев в колхозы края или в «военные совхозы» — на поправку. И тем не менее Соловьев свидетельствует, что армия в целом «была подкована, так как в ней было много старых солдат, прошедших и мировую войну 1914–1918 гг., и Гражданскую войну».

Осенью и зимой 1941 года Германия не просила Японию о помощи в войне против СССР. Но осенью 1942 года Германия была заинтересована не только в косвенной, но и в прямой помощи Квантунской армии. По данным немецкой разведки, у Советского Союза уже не осталось боеспособных дивизий на Дальнем Востоке. Германия объявила войну Соединенным Штатам и топила везде, где могла, американские корабли. Но Япония не уничтожала американские суда с товарами по ленд-лизу, так как эти корабли шли в дальневосточные порты под советскими флагами. По японской версии, советские войска на Дальнем Востоке не ослабли, а усиливались.

И действительно, по приказам и под личным наблюдением Апанасенко на ДВФ непрерывно совершенствовалась оборона и возводились более прочные инженерные сооружения. Если в 1941 году здесь были созданы батальонные районы обороны 3–4 километра по фронту и 1,5–2 километра в глубину, — то к концу 1942 года фронт располагал по всей приграничной полосе глубокой многоступенчатой обороной, причем особое внимание уделялось противотанковой обороне и сооружению оборонительных объектов на основных доступных для противника направлениях.

Укреплялась оборона главных городов Дальнего Востока: Хабаровска, Владивостока, Благовещенска. Дальний Восток действительно превращался в крепость, и нападение японских войск не могло быть для советских полков и дивизий неожиданным и внезапным. Чтобы одержать победу на Дальнем Востоке, Квантунская армия, рассредоточенная на тысячи километров вдоль границы, не имела ни достаточных сил, ни резервов. Поэтому даже осенью 1942 года, то есть в пору наибольшего продвижения германской армии на Восточном фронте, Япония предпочла сохранять вооруженный нейтралитет. Но нужно ясно сознавать, что японских милитаристов связывал в этом отношении не пакт о нейтралитете, заключенный в апреле 1941 года, а сила Дальневосточного фронта. В этой силе японцы могли убедиться не раз, так как подразделения Квантунской армии очень часто нарушали советскую границу, ведя настоящую разведку боем.

Между тем Сталин и Генеральный штаб продолжали и в первые месяцы 1943 года забирать на запад также и созданные по инициативе Апанасенко дивизии второй очереди, стоявшие на позициях вдоль советско-китайской границы. Но и в этом случае генерал Апанасенко не оголял позиции, а стал прилагать усилия по созданию дивизий третьей очереди. Там, где не было возможности поставить дивизию, формировалась стрелковая бригада. Но теперь делать это стало проще. Ставка не могла держать на западе две дивизии с одинаковым номером. Пришлось признать «самодеятельность» Апанасенко. Всем новым дальневосточным дивизиям, бригадам и полкам были присвоены новые номера и выданы воинские знамена. Эти части становились на централизованное довольствие.

Гибель генерала И. Апанасенко

Иосиф Апанасенко встречался со Сталиным в октябре 1942 года. Сталин вызывал командующего ДВФ в Москву в январе, а затем в феврале 1943 года. Апанасенко очень просил Сталина направить его в действующую армию на один из фронтов. Сталин обещал подумать. Но только 25 апреля 1943 года Апанасенко получил приказ сдать дела на Дальнем Востоке и отбыть в Москву в распоряжение Ставки. Новое назначение, однако, задерживалось, и генерал решил напомнить о себе письмом. Он писал Сталину: «Я Ваш солдат, товарищ Сталин. Вы знаете, что с Дальнего Востока мы послали на запад немало стрелковых дивизий, отлично выученных и вооруженных, а также артиллерийских и авиаполков. Вместо отправленных я тотчас старался сформировать и быстро обучить новые. Докладываю, что войска Дальневосточного фронта оставляю крепко боеспособными. Хозяйство тоже хорошо подготовлено. Промышленность и сельское хозяйство Приморского и Хабаровского краев выглядят неплохо. Ругать не будут»[296].

В конце мая 1943 года Апанасенко был назначен заместителем командующего войсками Воронежского фронта генерала армии Н. Ф. Ватутина. «Ты не обижайся, — сказал ему Сталин. — У тебя нет еще опыта современной войны. Повоюй немного заместителем командующего, а потом я дам тебе фронт». Но судьба распорядилась иначе. Всего три месяца Апанасенко находился на своем новом посту. 5 августа 1943 года, в разгар Курской битвы, Иосиф Родионович был смертельно ранен и, не приходя в сознание, скончался. По его ранее высказанной просьбе генерал армии Апанасенко был похоронен на родине, в г. Ставрополе. В Великой Отечественной войне он не отличился в боях, в наступлениях и отступлениях. Но то, что он сделал для общей победы на Дальнем Востоке, позволяет назвать его имя в числе имен выдающихся военачальников Великой Отечественной войны.

Сталин и Япония

Сталин. Первые высказывания о Японии

Первые высказывания И. В. Сталина о Японии относились еще ко временам русско-японской войны 1904–1905 годов, которая была одной из первых империалистических войн XX века. Как известно, российская колонизация Восточной Сибири и Приморья не закончилась основанием Владивостока и учреждением Амурского казачьего войска. Постепенно заселяя малоосвоенные земли Амурского края, а затем и Сахалина, Россия не остановилась на берегах Амура и Уссури, но начала проникать в Северный Китай. Строительство самой протяженной в мире Транссибирской железнодорожной магистрали позволило не только создать новый Великий Сибирский путь из семи железных дорог — от Западно-Сибирской до Южно-Уссурийской, но и провести, с согласия Китая, большую железную дорогу через Маньчжурию — Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД). По линии этой железной дороги быстро возникали станции-поселения и новые города, главными из которых стали город и порт Дальний и Харбин. В 1898 году на правах аренды к Российской империи перешел и незамерзающий китайский порт Люйшунь, где была создана на рубеже веков сильная военно-морская крепость Порт-Артур.

В этом же направлении шла в конце XIX века экспансия Британской и Германской империй. Южнее Китая обширные владения захватила Франция. Не были равнодушны к этому обширному региону и Соединенные Штаты Америки, которые смогли превратить в свою колонию Филиппины.

Экспансия западных государств в Восточной Азии и на Дальнем Востоке оказала огромное влияние на Японию, которая в условиях того времени не видела другого пути, кроме расширения собственной экспансии в Корее и Китае и создания собственной сильной армии и военно-морского флота. Еще в результате японокитайской войны 1894–1895 годов Япония существенно расширила свое влияние в Корее и в Маньчжурии. К Японии перешел большой китайский остров Формоза-Тайвань, Пескадорские острова и Ляодунский полуостров с прилегающими островами.

Японские победы над Китаем вызвали некоторое беспокойство в Петербурге, хотя и не слишком большое. Ни в военных кругах России, ни в окружении молодого российского императора Николая II никто не рассматривал Японию как серьезного противника. Наоборот, в правящих кругах Японии существовал страх перед громадной Российской империей, которая готова была включить в свой состав и Северный Китай, и Корею, а может быть, потом и Японию. Столкновение интересов было очевидно.

В 1900 году Россия вместе с европейскими союзниками и японцами принимала участие в подавлении так называемого «боксерского восстания» в Китае, в результате чего русские отряды даже вошли в Пекин. В последующие два года Россия вела военные действия против китайской армии в Северном Китае, что привело к полной оккупации Маньчжурии и включению в состав Российской империи Квантунской области, то есть части Китайской империи. Российская империя мало ценила тогда свои обширные владения в Северо-Восточной Сибири, на Чукотке и Камчатке. Еще в 1867 году Россия продала всю Аляску Соединенным Штатам. Но за свои новые владения в Маньчжурии Россия готова была воевать. Готова была воевать за Маньчжурию и Япония. Этот конфликт устраивал и западные страны. В 1903 году подготовка к войне велась активно обеими сторонами, но в силу особенностей географического положения военная активность России была более заметной: на Дальний Восток шли российские крейсеры, эскадренные броненосцы и миноносцы из Кронштадта — через все моря и океаны. Шли через Сибирь и эшелоны с войсками к Порт-Артуру.

Вся российская социал-демократия выступала тогда весьма решительно против войны на Дальнем Востоке, порицая, в первую очередь, царское правительство. В самом конце 1903 года газета «Искра», в которой преобладало тогда влияние меньшевиков, писала в передовой статье: «Война с Японией надвигается. Спешно вооружаются суда, отливаются новые пушки, заготовляются новые снаряды. Спешно стягиваются со всех концов страны войска, грузятся как живая кладь и отправляются на Дальний Восток. И, может быть, недалека та минута, когда грянет первый выстрел»[297]. Действительно, до первого выстрела оставалось всего несколько недель. 24 января 1904 года официальная российская газета «Правительственный вестник» опубликовала сообщение об отзыве японского посольства из России и российского посольства из Японии. По тем временам для всех, кто наблюдал и анализировал происходившие события, это было неоспоримым свидетельством скорого начала войны. Япония всегда начинала войну с неожиданного нападения на противника. Так было и в 1904 году, когда в ночь на 27 января (9 февраля) японский флот напал на русскую эскадру в Порт-Артуре и нанес ей существенный урон.

В начавшейся войне все российские революционные партии и националистические движения в Польше, Финляндии, Закавказье выступали против царизма и желали его поражения. В России уже началось революционное брожение, и министр внутренних дел В. К. Плеве цинично говорил: «Нам нужна маленькая победоносная война». Все генералы были уверены в быстрой и легкой победе, и планы российского Генерального штаба предусматривали не только разгром японских войск в Маньчжурии и в Корее, но и высадку русских войск на Японских островах.

В. И. Ленин, находившийся в это время в Женеве, узнав о нападении японского флота на Порт-Артур, лично написал листовку-обращение «К русскому пролетариату», в которой говорилось: «Война началась. Японцы успели уже нанести русским войскам ряд поражений, и теперь царское правительство напрягает все силы, чтобы отомстить за эти поражения… Все силы народа подвергаются величайшему напряжению, ибо борьба начата, нешуточная борьба с 50-миллионным народом, который превосходно вооружен, превосходно подготовлен к войне, который борется за настоятельно необходимые, в его глазах, условия свободного национального развития. Это будет борьба деспотического и отсталого правительства с политически свободным и культурно быстро прогрессирующим народом. Но из-за чего же борется теперь не на жизнь, а на смерть русский рабочий и крестьянин с японцами? Из-за Маньчжурии и Кореи, из-за этой новой земли, захваченной русским правительством, из-за „Желтороссии“. В „Желтороссии“ построены крепости и гавани, проведена железная дорога, собраны десятки тысяч войска. Но какая польза русскому народу от этих новых земель, приобретение которых стоило столько крови и жертв и будет стоить еще гораздо больше?»[298] Ленин мало что знал в то время о Японии, которая никак не могла похвалиться какими-то политическими свободами. Но он старательно читал все материалы о Японии в швейцарских, немецких и британских газетах и явно симпатизировал молодому и, как казалось Ленину, прогрессивному японскому капитализму.

Война с Японией складывалась для России неудачно. Еще в июле 1904 года японская армия и флот начали осаду Порт-Артура, но первые три штурма не принесли им успеха. Обе стороны готовилась к новому, четвертому штурму. Ленин был уверен в победе японцев, которые после взятия Порт-Артура «неминуемо раздавят и главную российскую армию во главе с Куропаткиным». Когда в Европу пришло сообщение о падении Порт-Артура, Ленин был радостно возбужден и не находил нужным скрывать ни свои ожидания скорой революции в России, ни свои симпатии к Японии.

В известной статье «Падение Порт-Артура» Ленин писал: «Падение Порт-Артура подводит один из величайших исторических итогов тем преступлениям царизма, которые начали обнаруживаться с самого начала войны… Темнота, невежество, безграмотность, забитость крестьянской массы выступили с ужасающей откровенностью при столкновении с прогрессивным народом в современной войне, которая так же необходимо требует высококачественного человеческого материала, как и современной техники. Военное могущество самодержавной России оказалось мишурным. Царизм оказался помехой современной, на высоте новейших требований стоящей организации военного дела. Отсталыми и никуда не годными оказались и флот, и крепость, и полевые укрепления, и сухопутная армия»[299].

В то время как более умеренные социалисты и в Западной Европе, и в России выступали за скорейший мир «без аннексий и контрибуций», более радикальные социалисты, и Ленин был в их числе, не скрывали своих симпатий к Японии, армия и флот которой громили русское самодержавие. Да, замечал Ленин, мы не защищаем японского империализма, но мы должны отметить прогрессивную роль, которую ныне играет японская буржуазия. «Русский народ выиграл от поражения самодержавия. Капитуляция Порт-Артура есть пролог капитуляции царизма»[300].

Этой же позиции придерживался и Сталин в Закавказье. В одной из листовок, которые печатались в подпольных типографиях, можно было прочесть: «Редеют царские батальоны, гибнет царский флот, позорно сдался, наконец, Порт-Артур, — и тем еще раз обнаруживается старческая слабость самодержавия»[301]. Это писал Сталин на грузинском языке.

В первые месяцы 1905 года война «на сопках Маньчжурии» продолжалась, и российские генералы еще надеялись на победу: на Дальний Восток перебрасывались немалые подкрепления. Решающее сражение произошло на море: между большой российской эскадрой, отправленной с Балтики на Дальний Восток, и японским флотом. Это сражение в Корейском проливе близ островов Цусима 14–15 (27–28) мая 1905 года кончилось поражением российского флота. Даже само слово «Цусима» стало с тех пор синонимом поражения России как государства. Когда в начале июня подробности этого морского сражения стали известны в Европе, Ленин был воодушевлен: «Точно стадо дикарей, — писал он, — армада русских судов налетела прямиком на великолепно вооруженный японский флот. Русский военный флот окончательно уничтожен. Война проиграна бесповоротно. Полное изгнание русских войск из Маньчжурии, отнятие японцами Сахалина и Владивостока — теперь лишь вопрос времени. Перед нами не только военное поражение, а полный военный крах самодержавия»[302].

Переговоры между Россией и Японией происходили летом 1905 года при посредничестве США. Эти переговоры завершил Портсмутский мирный договор, подписанный 23 августа (5 сентября) 1905 года. Россия признала Корею сферой влияния Японии, уступила Японии Южный Сахалин и свои права на Порт-Артур и Дальний. К Японии перешла и Южно-Маньчжурская железная дорога. И Япония, и Россия обязались одновременно эвакуировать свои войска из Маньчжурии.

Ленин не комментировал этот договор, но его мнение было известно лидерам большевиков: Россия поторопилась заключить мир на самых унизительных условиях, чтобы освободить свои войска, полицейские силы и казачество для борьбы с набиравшим силу революционным движением. Об этом же писал в одной из листовок и Сталин: «Испуганное призраком революции царское правительство поторопилось заключить мир с „внешним врагом“, с Японией, чтобы собраться с силами и основательно расправиться с „внутренним врагом“»[303].

В период между 1905 и 1917 годами Ленин писал и говорил о Японии очень мало, а Сталин не говорил и не писал о ней вообще. Только в апреле 1918 года, когда Ленин говорил об угрозах молодой Советской республике, он упомянул и об угрозе с Востока, которая исходит от Японии.

Сталин о Японии в 1920-е годы

Известно, что Япония приняла участие в интервенции и оккупации на Дальнем Востоке еще в 1918 году. Но Советская власть здесь потерпела поражение еще в начале лета того же года, а к осени 1918 года почти вся восточная часть России оказалась под властью адмирала А. В. Колчака. Сталин был занят в эти месяцы на других фронтах Гражданской войны. Как народный комиссар по делам национальностей он много писал и говорил в первые годы Советской власти о Востоке. Но его призыв «Не забывайте Востока!» относился тогда к Китаю, Персии, Индии, российскому Туркестану, Турции, но не к Японии, которую никто не относил в то время к числу стран, в которых развивалась революционная ситуация, или к числу стран, которые большевики считали «слабыми звеньями в цепи империализма».

Японские представители не принимали участия в создании Коминтерна, и их не было на первом, учредительном Конгрессе Коминтерна в 1919 году. Социалистическое движение в Японии развивалось в глубоком подполье и в условиях террора властей. Небольшие кружки японских социалистов были созданы среди японской эмиграции в США и Западной Европе. Но в России японской эмиграции не было. На Втором Конгрессе Коминтерна в 1920 году был представлен анонимный доклад «Общее положение в Японии», в котором утверждалось, что в Японии нет возможности проводить социалистическую агитацию и проповедовать революционные идеи. «Японский народ, — говорилось в этом докладе, — насквозь пропитался ядом империалистической пропаганды и вполне готов поддерживать завоевательные стремления своего правительства по отношению к Китаю и Сибири. Японцы являются поэтому капиталистической и империалистической нацией первого ранга»[304].

Из японских социалистов в России знали еще до Октябрьской революции только Сен Катаяму, одного из основателей японской социал-демократии. В августе 1904 года он принимал участие в Амстердамском конгрессе II Интернационала и обменялся здесь символическим рукопожатием с Георгием Плехановым — в знак солидарности и протеста против русско-японской войны. В 1917 году Сен Катаяма находился в США в эмиграции, он принял участие в создании коммунистической партии США и образовал в ней небольшую японскую социалистическую группу. Неудивительно, что именно Сен Катаяма был избран на III Конгрессе Коминтерна в исполнительный Комитет (ИККИ). Это было сделано по предложению созданного в 1921 году Дальневосточного секретариата ИККИ.

Сен Катаяма приехал в Москву в декабре 1921 года из США как представитель от Японской коммунистической группы. Здесь он впервые встретился и со Сталиным. Как можно судить по опубликованным в 2001 году архивным документам Коминтерна, эта встреча произошла во время Первого съезда революционных организаций Дальнего Востока, который был проведен с 21 января по 2 февраля 1922 года в Москве и Петрограде. Для ведения этого съезда Политбюро ЦК РКП(б) назначило комиссию в составе И. В. Сталина, Н. И. Бухарина и Г. Е. Зиновьева. Судя по опубликованным документам, все трое членов комиссии активно участвовали в работе съезда и в подготовке его решений. Из этих же документов видно, что для японских участников съезда наиболее авторитетными фигурами в РКП(б) были в то время Зиновьев и Бухарин, а для российских участников — Сен Катаяма[305].

Японская коммунистическая партия была провозглашена в Токио в июле 1922 года в подполье — на квартире у вернувшегося из Москвы Киёси Такасэ, где собрались на первый съезд КПЯ всего восемь человек. Второй съезд прошел также в подполье в феврале 1923 года. Трудности и репрессии привели вскоре к самороспуску КПЯ, против чего возражал и Сен Катаяма, и ИККИ. Однако восстановить японскую компартию удалось только в декабре 1926 года на III съезде КПЯ, который состоялся в одном из глухих горных районов префектуры Ямагато. В партии в это время было немногим менее 150 членов и кандидатов. Программа КПЯ была принята в 1928 году на основе «Тезисов ИККИ о Японии», принятых Президиумом ИККИ в 1927 году. Легенда о том, что именно Сталин написал летом 1927 года эти тезисы, не подтверждается опубликованными документами. Наиболее основательно работал над этими тезисами Н. Бухарин; в этой работе участвовала также О. В. Куусинен, Сен Катаяма, Ф. Раскольников, Ч. Джонсон, А. Нин, Д. Мэрфи[306]. Сталин пристально следил в это время за делами в Китае, но не в Японии.

Как Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Сталин принимал участие в заседаниях Политбюро ЦК ВКП(б), на которых обсуждались тогда все главные вопросы внешней политики СССР. Однако в 1920-е годы здесь редко поднимались вопросы, связанные с советско-японскими отношениями. В основном это были проблемы рыболовства, нефтяных концессий на Сахалине, отношения Японии к событиям в Китае, разрешения группе японских офицеров получить в СССР военные знания и знания по языку — на основе взаимообмена. Из документов Политбюро видно, что отношения между СССР и Японией в 1920-е годы были ненапряженными, но весьма холодными.

Сталин очень редко высказывался в 1920-е годы о Японии, и его высказывания носили тогда слишком общий и абстрактный характер. Так, например, еще в июле 1925 года один из японских корреспондентов в Москве — господин Фусе передал Сталину несколько письменных вопросов. Сталин ответил также письменно. Эта переписка была опубликована в «Правде». «Это верно, — заявлял в своем ответе г. Фусе Сталин, — что японский народ является самым передовым из народов Востока, что он заинтересован в успехах освободительного движения угнетенных народов. Союз японского народа с народами Советского Союза был бы решающим шагом в деле освобождения народов Востока. Такой союз знаменовал бы собой начало конца великих колониальных империй, начало конца мирового империализма. Этот союз был бы непобедим. Но верно также и то, что государственный и социальный строй Японии толкает Японию и ее народ на путь империализма, делая его орудием не освобождения, а порабощения народов Востока… Как выйти из этого противоречия между интересами японского народа и государственным и социальным строем Японии? Выход один: изменить государственный и социальный строй Японии по образцу и подобию коренных интересов японского народа». Сталин напомнил, что Россия также была раньше «страшилищем народов Востока», а теперь они видят в ней своего друга. На вопрос о популярном в Японии лозунге «Азия для азиатов» Сталин ответил, что этот лозунг хорош, когда он ведет к борьбе против империализма. Но он никуда не годится, если он сеет недоверие к пролетариату, к рабочему классу Европы[307].

В декабре 1925 года в отчетном докладе XIV съезду ВКП(б) Сталин решил сказать «два слова о Японии». «На Западе, — заметил Сталин, — наши враги ждут, что подъем революционного движения в Китае породит вражду между Японией и СССР. Но Китайская революция — это великая сила, и кто с ней не будет считаться, тот наверняка проиграет». «Я полагаю, — сказал Сталин, — что Япония поймет, что с этой растущей силой национального движения в Китае, идущей вперед и сметающей все на своей дороге, она, Япония, также должна считаться… Наши интересы идут по линии сближения нашей страны с Японией»[308].

Эти слова можно было рассматривать как предложение Японии об улучшении советско-японских отношений. Однако в Японии одержали верх другие течения и взгляды. Хотя нормальные дипломатические отношения и были восстановлены между нашими странами как раз в 1925 году, но экономические связи почти не развивались, и торговый договор не был подписан. В японских правящих кругах возобладало стремление к расширению экспансии в восточной и юго-восточной Азии.

Еще в конце 1920-х годов Сталин стал утверждать, что отныне в лагере империализма главным противоречием является не противоречие между победителями и побежденными, а противоречие между США и Великобританией. «Куда бы ни сунулась Америка, — говорил Сталин, — эта страна гигантски растущего капитализма, в Китай ли, в Африку ли, в Южную Америку, — везде она натыкается на громадные препятствия в виде заранее укрепленных позиций Англии»[309].

Этот вывод был явно неточным, так как для многих наблюдателей было очевидно, что в Азиатско-Тихоокеанском регионе уже в конце 1920-х годов главными стали противоречия между США и Японией. Японская экспансия в Восточной Азии становилась угрозой и для СССР. Еще весной 1929 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло секретное постановление «О Японии», в котором выражалось беспокойство по поводу частых нарушений советской морской границы японскими военными судами. Политбюро поручало наркомату военно-морского флота и ОГПУ принять конкретные меры по усилению охраны Тихоокеанского побережья СССР. В этом же постановлении говорилось о привлечении к разного рода экономическим проектам на Дальнем Востоке «американского капитала». А Японии, наоборот, «предоставление новых концессий прекратить»[310].

Сталин о Японии в 1930–1936 годах

В 1930 году Советский Союз и Япония обменялись рядом дипломатических нот по поводу разного рода инцидентов в финансовых и политических сферах и нарушениях в работе КВЖД. Япония предъявила СССР претензии насчет деятельности Коминтерна и КПЯ, которые Советское правительство решительно отклонило, заявив, что «оно не может нести ответственности за деятельность находящейся на его территории международной организации совершенно частного характера и что поэтому оно лишено возможности оказывать какое-либо воздействие на деятельность этой организации и ее местных секций». В этой же ноте можно было прочесть, что Советское правительство «констатирует с удовлетворением, что истекшее пятилетие советско-японских отношений характеризовалось вполне благоприятным и здоровым прогрессом этих отношений как в политической, так и в экономической областях»[311]. При этом Советское правительство высказывало надежду, что отношения между СССР и Японией будут и далее улучшаться и становиться все более дружественными. Этим надеждам, однако, не суждено было сбыться.

В сентябре 1931 года Япония, использовав в качестве повода инциденты на Южно-Маньчжурской железной дороге, неожиданно начала наступление в Северном Китае и в период с 18 по 30 сентября оккупировала большую часть Маньчжурии, заняв своими войсками все города севернее Мукдена, а также город Цицикар. Проигнорировав обращение Лиги Наций, Япония заявила в марте 1932 года о создании в Маньчжурии независимого государства Маньчжоу-Го. Под японский контроль перешла территория площадью в 1,3 млн кв. километров и с населением около 40 миллионов человек. При этом японская армия на большом протяжении вышла на советскую границу.

Такое развитие событий было неожиданным и неприятным для Сталина. В сентябре 1931 года он находился на отдыхе в Сочи. О событиях в Маньчжурии его информировали с помощью шифрограмм из Москвы В. М. Молотов и Л. М. Каганович. В своих ответах Сталин призывал Политбюро к осторожности. Так, например, в ночной шифрограмме 23 сентября 1931 года Сталин писал: «Наше военное вмешательство, конечно, исключено, дипломатическое же вмешательство сейчас нецелесообразно, так как оно может лишь объединить империалистов, тогда как нам выгодно, чтобы они рассорились… В печати надо вести себя так, чтобы не было никаких сомнений в том, что мы всей душой против интервенции. Пусть „Правда“ ругает вовсю японских оккупантов, Лигу Наций как орудие войны, а не мира, Америку как сторонницу дележа Китая. Пусть кричит „Правда“ вовсю, что империалистические пацифисты Европы, Америки и Азии делят и порабощают Китай, „Известия“ должны вести ту же линию, но в умеренном и архиосторожном тоне. Умеренный тон для „Известий“ абсолютно необходим. Следовало бы навострить коминтерновскую печать и вообще Коминтерн. Этого будет пока достаточно. Сталин»[312].

Советский Союз в 1931–1932 годах не был готов к какому-либо противостоянию с Японией на Дальнем Востоке. Это вынудило Советское правительство ускорить переговоры по поводу продажи КВЖД. Предполагалось сначала продать железную дорогу властям Маньчжоу-Го, но пришлось в конечном счете продать КВЖД Японии. Расширение японской агрессии в Китае крайне обеспокоило США. В 1932 году японские войска предприняли первую попытку захватить самый крупный китайский город-порт — Шанхай. Эта попытка была отбита китайской армией при поддержке населения города. Нет никаких сомнений в том, что именно обострение противоречий между Японией и США в Азиатско-Тихоокеанском регионе побудило Соединенные Штаты начать переговоры с Советским Союзом об установлении дипломатических отношений, которых между нашими странами не было уже более пятнадцати лет.

На заседаниях Политбюро не велось протокола, вернее, здесь не было принято вести стенографических записей. Из кратких записей и из повестки дня этих заседаний видно, что Сталин довольно часто выступал здесь по проблемам внешней политики, в том числе и по проблемам Дальнего Востока. Более подробно о позиции Сталина мы можем судить по тем письмам Генсека членам Политбюро, которые он отправлял во время своего отпуска. В 1932 году Сталин уехал на отдых в Сочи в июне. В одном из писем Кагановичу он писал: «Мы не должны признать де-юре маньчжурское государство. Настаивая на признании с нашей стороны, японцы рассчитывают поссорить нас с Китаем и Маньчжурией: если признаем Маньчжурию — рассоримся с Китаем, если откажемся признать — рассоримся с маньчжурским правительством. Так рассуждают японцы своим неглубоким, хотя и хитрым умом… Чтобы успокоить японцев и маньчжуров, надо заявить им одновременно, что мы в принципе не отвергали никогда и не отвергаем признание де-юре, но что практически такие вопросы не решаются одним ударом и нуждаются в изучении»[313].

О переговорах с США Сталин в эти же дни писал Молотову:

«Здравствуй, Вячеслав! Письмо от 13 июня получил. 1) САСШ — дело сложное. Поскольку они пытаются вовлечь нас лаской в войну с Японией, мы можем послать их к матери. Поскольку же нефтяники САСШ согласны дать нам 100 миллионов рублей в кредит, не требуя от нас политических компенсаций, — было бы глупо не брать от них денег»[314].

В 1932 году Советский Союз установил дипломатические отношения с китайским правительством, возглавляемым Чан Кайши и находившимся тогда в Нанкине. Однако СССР отклонил предложение китайского правительстве о заключении между Китаем и СССР пакта о ненападении. Наоборот, СССР начал в это же время переговоры с Японией, предлагая ей заключить пакт о ненападении. Однако Япония фактически отклонила это предложение. У Сталина в конце 1920-х годов и в 1931–1932 годах были иллюзии насчет возможности наладить какое-то мирное сотрудничество с Японией, используя японо-американские противоречия и противоречия между Японией и такими «старыми» империалистическими странами, как Великобритания и Франция. В Европе Сталин рассчитывал на какое-то сотрудничество с Германией.

Этим иллюзиям пришел конец в 1933 году, когда в Германии победил Гитлер, а в Японии стал усиливаться милитаризм и экспансионизм. В октябре 1933 года по предложению Сталина и Я. Гамарника Политбюро приняло решение о строительстве для Дальнего Востока 100 торпедных катеров. Тогда же Сталин отправил Кагановичу, который в отсутствии Генсека вел заседания Политбюро, весьма резкое и новое по интонациям письмо: «По-моему, пора начать, — писал Сталин, — широкую, осмысленную (не крикливую) подготовку и обработку общественного мнения СССР и всех других стран насчет Японии и вообще против милитаристов Японии. Надо развернуть это дело в „Правде“; отчасти в „Известиях“. Надо использовать также ГИЗ и другие издательства для издания соответствующих книг, брошюр. Надо знакомить людей не только с отрицательными, но и с положительными сторонами быта, жизни, условий в Японии. Понятно, что выпукло надо выставить отрицательные, империалистические захватнически-милитаристские стороны… И вообще, надо начать длительную, солидную (не крикливую) подготовку читателя против мерзавцев из Японии. Имейте это в виду и двигайте дело»[315].

Такая кампания, была, конечно, немедленно начата в СССР. Аналогичная кампания была начата и против фашистской Германии. В Отчетном докладе ЦК XVII съезду ВКП(б) в феврале 1934 года Сталин не мог, конечно, обойти вниманием Японию, которая, как и Германия, вышла из Лиги Наций и пыталась не только укрепить свои позиции в Маньчжурии, но и продвинуться отсюда в другие районы Китая. На границах с Советским Союзом и Монголией, на Южном Сахалине и Курильских островах поспешно строились японские военные базы и плацдармы.

Но и Советский Союз вынужден был ускорить создание на Дальнем Востоке и в Южной Сибири всех элементов военной инфраструктуры и развертывание здесь многих новых дивизий. «Дело явным образом идет к войне, — говорил с трибуны XVII съезда ВКП(б) Сталин. — Конечно, — продолжал он, — мы будем и впредь настойчиво проводить политику мира и добиваться улучшения отношений с Японией, ибо мы хотим улучшения этих отношений. Но не все здесь зависит от нас. Поэтому мы должны вместе с тем принять все меры к тому, чтобы оградить нашу страну от неожиданностей и быть готовыми к ее защите от нападения»[316].

Изменение международной обстановки повлияло на отношения между СССР и западными странами, в том числе с Францией и Англией. В середине 1930-х годов умножились дипломатические контакты между СССР, с одной стороны, и Францией и Англией, с другой стороны. Эти страны были крайне обеспокоены победой Гитлера в Германии, а также усилением милитаристской активности Японии на Дальнем Востоке. В конце марта 1935 года в Москву прибыл из Лондона Антони Иден — лорд-хранитель печати Великобритании.

Беседа Идена со Сталиным и Молотовым состоялась 29 марта 1935 года, и в этой беседе немало места было отведено Японии. Сталин сказал, что он оценивает общее положение в мире как более опасное, чем оно было в 1913 году. Тогда имелся только один очаг военной опасности — Германия, а сейчас их два — Германия и Япония. «Каковы дальнейшие намерения Японии? — задавался вопросом Сталин. — Что она собирается делать вообще? С этой точки зрения положение на Дальнем Востоке вызывает большую тревогу. То известное улучшение, на которое вы указали, является лишь временным. Это пауза, которая будет продолжаться лишь до тех пор, пока Япония не переварит Маньчжурию».

«Вы вполне уверены в агрессивных устремлениях Японии?» — спросил А. Иден. «Да», — ответил Сталин[317].

В начале 1930-х годов Сталин не высказывался по проблемам КПЯ, которая в эти годы испытывала большие трудности в связи с жестокими репрессиями властей и внутренними противоречиями. В ИККИ и в аппарате Коминтерна проблемы японской коммунистической партии обсуждались несколько раз, но без участия Сталина. В Японии КПЯ находилась на нелегальном положении, работая в глубоком подполье и оказывая влияние лишь на небольшие группы рабочего класса и интеллигенции. В Москве в начале 1930-х годов в учреждениях Коминтерна, Профинтерна, КИМа, МОПРа работали несколько десятков японских коммунистов, из которых наиболее авторитетным и известным был Сен Катаяма. Он принимал участие в работе Президиума ИККИ в 1930–1933 годах, но Сталин никогда не приглашал его в свой кремлевский кабинет, где, согласно записям дежурных секретарей, нередко бывали лидеры других компартий. Однако, когда Сен Катаяма умер в Москве в возрасте 74 лет, он был похоронен на Красной площади у стен Кремля. В этих похоронах, состоявшихся 9 ноября 1933 года, принял участие и Сталин.

Осенью 1936 года, после не слишком продолжительных переговоров между Германией и Японией, представители этих стран подписали специальное соглашение против «Коммунистического Интернационала», которое вошло в историю под названием «Антикоминтерновского пакта». В значительной мере это было ответной реакцией на решения VII Конгресса Коминтерна, происходившего в июле — августе 1935 года под председательством Георгия Димитрова. Этот конгресс принял решение развернуть все коммунистическое движение на борьбу с угрозой фашизма и войны и объединить с этой целью усилия как коммунистов, так и социал-демократов, а также всех антифашистских сил и групп. При этом никто в Коминтерне не скрывал, что главная угроза фашизма и войны исходит на Западе от милитаристской гитлеровской Германии, а на Востоке — от Японии.

В опубликованной части «Антикоминтерновского пакта» говорилось, что Германия и Япония «будут обмениваться информацией о деятельности Коминтерна и о разъяснительных и оборонительных мерах в связи с этой деятельностью». Здесь говорилось, что обе страны будут «принимать в рамках ныне действующего законодательства строгие меры против лиц, прямо или косвенно внутри страны и за границей состоящих на службе „Коммунистического Интернационала“ или содействующие его подрывной деятельности». В этих целях предполагалось учредить специальную комиссию.

К «Антикоминтерновскому пакту» прилагалось и особое Секретное соглашение, в котором утверждалось, что правительство СССР «стремится к реализации целей „Коммунистического интернационала“ и намерено использовать для этого свои вооруженные силы, что является серьезнейшей угрозой существованию не только государств, но и мира во всем мире». В этой связи японское и германское правительства договорились, что если одна из сторон подвергнется «неспровоцированному нападению» со стороны СССР или ей будет угрожать такое нападение, то другая сторона «обязуется не предпринимать каких-либо мер, которые могли бы способствовать облегчению положения СССР». На период действия соглашения, который был определен в пять лет, Япония и Германия обязались «без взаимного согласия не заключать с СССР каких-либо политических договоров, противоречащих духу настоящего соглашения»[318].

Объявление о том, что Германия и Япония ведут переговоры и готовятся заключить между собой соглашение против Коминтерна, совпало с окончанием длительных переговоров между СССР и Японией по поводу заключения новой Рыболовецкой Конвенции. Предполагалось, что она будет вскоре парафирована и направлена на подпись японскому императору. В этой связи народный комиссар СССР по иностранным делам Михаил Литвинов направил большое письмо Генсеку ЦК ВКП(б) Сталину. Литвинов полагал, что Советскому Союзу не следует затягивать подписание Рыболовецкой Конвенции, так как это не предотвратит заключение «Антикоминтерновского пакта», но осложнит отношения СССР и Японии. «Заключение рыболовного соглашения, — писал Литвинов, — несомненно, будет крупным положительным фактом в наших отношениях с Японией и объективно укрепит позиции японских умеренных кругов, являющихся противниками политики военщины в отношении СССР». Сталин согласился с этими доводами, и 13 ноября 1936 года Политбюро приняло решение о подписании с Японией Рыболовецкой Конвенции[319].

Сталин о Японии в 1937–1940 годах

В 1937 году обстановка на Дальнем Востоке резко обострилась. Япония завершила подготовку к новому витку своей экспансии. Летом 1937 года японские войска без объявления войны вторглись в центральные районы Китая и в течение нескольких месяцев взяли под свой контроль многие крупные города и несколько провинций в этой части Китая. Здесь началась большая война, в которой японским дивизиям противостояла армия гоминьдановского правительства, возглавляемая Чан Кайши, и Красная Армия, созданная в советских районах Китая и возглавляемая Мао Цзэдуном и Чжу Дэ. Эта армия была переименована вскоре в Народно-освободительную армию Китая. Между Чан Кайши и Мао Цзэдуном было подписано соглашение о сотрудничестве в борьбе против японской агрессии. Симпатии Советского Союза были, естественно, на стороне Китая, которому наша страна стала оказывать не только моральную поддержку. Одновременно были приняты решения о быстром и существенном укреплении военного потенциала на советском Дальнем Востоке. Но и Япония усиливала свое военное присутствие на Дальнем Востоке, в том числе и на советско-маньчжурской и советско-корейской границах.

Еще в 1936 году на советско-маньчжурской границе произошло несколько крупных инцидентов. В 1937 году эти инциденты участились. Предметом особого разбирательства на Политбюро стало весьма воинственное заявление японского генерала Садао Араки, который в интервью корреспонденту «Ассошиэйтед Пресс» почти открыто призывал к войне Японии против СССР. Сталин, однако, стремился не допустить ухудшения отношений СССР и Японии. Он требовал не поддаваться на провокации и не создавать излишних трудностей для японского рыболовства и для работы японских концессий на Сахалине.

7 апреля 1937 года Сталин отправил в Хабаровский крайком шифрограмму, в которой говорилось: «По достоверным данным, прокурорские власти Сахалина практикуют всякие провокационные придирки в отношении японцев и без нужды обостряют отношения с ними. По тем же данным, местные власти ввели провокационную систему пропусков для японцев за пределами концессии. Эти и подобные им незаконные и провокационные меры дают повод внешнему миру обвинять СССР в желании ликвидировать концессии, отменить односторонним актом договор с Японией и тем довести дело до военного конфликта. ЦК ВКП(б) разъясняет, что подобная провокационная практика идет вразрез с политикой партии и играет на руку милитаристским элементам Японии. ЦК ВКП(б) обязывает вас и обком принять срочные меры по ликвидации подобной провокационной практики»[320].

Тем не менее напряжение на границе возрастало, и как Советский Союз, так и Япония увеличивали в приграничных районах свои вооруженные силы. Как стало известно уже после войны, еще в 1937 году Генеральный штаб японской армии подготовил так называемую «Красную книгу», с которой был ознакомлен только старший офицерский состав Квантунской армии. Это сборник материалов, подобранных таким образом, чтобы дать японским офицерам наглядное представление о Красной Армии и подготовить их к будущим военным действиям против СССР. С этой же целью военным министерством Японии начал издаваться специальный военный журнал. В части офицерских училищ был введен для обязательного изучения русский язык. Генеральным штабом был в 1937 году уточнен, по данным разведки, план «Оцу», в котором намечалась не только концентрация крупных вооруженных сил в Маньчжурии, но и военные действия против СССР и Монголии[321].

Массовые репрессии, которые проводились в СССР в 1937–1938 годах, привели к появлению перебежчиков, главным образом из числа советских дипломатов, военных, а также деятелей НКВД и разведки. В конце мая 1938 года с территорий Монголии на автомобиле в расположение японских войск перебежал майор из штаба 36-й мотопехотной дивизии Фронтямар Францевич, от которого японская разведка могла получить немало сведений о тактике, вооружении и организационной структуре Дальневосточной армии[322]. 13 июня 1938 года из расположения одной из советских пограничных застав бежал и сдался маньчжурским пограничникам начальник Управления НКВД всего Дальневосточного края Генрих Люшков, комиссар государственной безопасности 3 ранга. Он заявил, что расскажет японцам все, что знает, а знал Люшков очень много, так как уже давно занимал в НКВД крупные посты — на Украине, Северном Кавказе, в союзном ГПУ. На Дальнем Востоке под руководством Люшкова только что закончилась депортация корейцев и китайцев в Среднюю Азию. По сведениям Люшкова, Советский Союз уже сосредоточил на Дальнем Востоке армию из 20 дивизий, которую могли поддержать более 2 тысяч самолетов. В портах Находки и Владивостока имелось уже более 90 больших и малых подводных лодок. Вместе с забайкальской армией и частями НКВД вооруженные силы СССР имели к востоку от Байкала более 400 тысяч человек. Эти цифры были даже больше, чем предполагали в японском генеральном штабе[323].

Граница СССР и Маньчжурии не была в 1937–1938 годах демаркирована, и это создавало почву для разного рода конфликтов и провокаций. Так, например, еще в 1937 году японцы попытались захватить несколько принадлежавших России островов на реке Амур. В начале июля 1938 года японцы сделали попытку провести связь к высотам Заозерная и Безымянная недалеко от озера Хасан. Пограничные столкновения переросли к концу месяца в столкновения регулярных частей на уровне нескольких рот и батальонов.

31 июля 19-я дивизия японской армии сумела оттеснить советские части и захватить Заозерную и Безымянную. 1 августа 1938 года нарком обороны СССР К. Ворошилов передал по телеграфу приказ: «В пределах нашей границы смести и уничтожить интервентов, занявших высоты Заозерная и Безымянная, применив в дело боевую авиацию и артиллерию».

В это время в районе боевых действий уже находилась командующий ОКДВА маршал В. Блюхер, начальник Политуправления Красной Армии Л. Мехлис и комкор Г. Штерн. У Блюхера еще раньше возникли некоторые сомнения насчет правомерности действий пограничников, он медлил с решительными действиями и даже потребовал ареста начальника пограничного участка за то, что тот якобы нарушил границу на несколько метров. Но Мехлис категорически возражал против действий Блюхера и направил на этот счет несколько шифрованных телеграмм в Москву — Ворошилову и Сталину. Депеши с личной критикой Блюхера направил в Москву и М. Фриновский, который в то время занимал пост начальника погранвойск НКВД и был одним из заместителей наркома внутренних дел Н. Ежова.

1 августа 1938 года состоялся прямой телефонный разговор между Сталиным и Блюхером. Этот разговор был записан, но опубликован только в 2004 году. В Москве рядом со Сталиным у аппарата находились Ворошилов и Молотов. Блюхер начал докладывать Сталину обстановку. Он, в частности, сомневался в необходимости бомбардировки японских военных частей, так как при этом могли пострадать и некоторые из корейских поселков. Но Сталин прервал Блюхера. «Прошу извинения, что прервал вас, — сказал Сталин. — Скажите, т. Блюхер, честно, есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами. Если нет у вас такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту, а если есть желание, я бы считал, что вам следовало бы выехать на место немедля. Мне непонятна ваша боязнь задеть бомбежкой корейское население, а также боязнь тумака. Какое вам дело до корейцев, если наших людей бьют пачками японцы? Что значит какая-то облачность для большевистской авиации, если она хочет действительно отстоять честь своей Родины. Жду ответа». Блюхер снова пытался объяснить Сталину обстановку, но Сталин опять прервал эти объяснения и приказал действовать несмотря ни на какие трудности. Всех японцев и всю их материальную часть истребить. «Если там где-то попадутся корейцы, китайцы, французы, англичане — бить всех безразлично. Товарищ Блюхер должен показать, что он остается Блюхером Перекопа…» «Свой долг мы выполним», — ответил Блюхер[324].

Бомбардировка была ожесточенной, но она велась вслепую и должных результатов не дала. Первое наступление 40-й стрелковой дивизии на позиции японцев кончилось неудачей. К месту боев была подтянута еще одна — 32-я дивизия, а также несколько отдельных артиллерийских частей. В приказе от 4 августа Ворошилов разрешал вести огонь и по японским войскам, расположенным на маньчжурской территории. 5 августа руководство всеми боевыми действиями было возложено на начальника штаба Дальневосточного фронта комкора Г. Штерна.

Бои шли с большим ожесточением еще около недели. Японцы были оттеснены от границы, но продолжали контратаковать. Только 11 августа днем огонь был прекращен и начались переговоры об условиях перемирия. Потери были велики с обеих сторон. Японская сторона была явно озабочена и ходом, и результатами боев у озера Хасан.

Советская печать писала о безусловной и крупной победе. 40-я стрелковая дивизия была награждена орденом Ленина, а 32-я стрелковая дивизия и Посьетский погранотряд были награждены орденами Красного Знамени. 26 участников боев получили звания Героев Советского Союза, а более 6,5 тысяч бойцов и командиров были награждены орденами и медалями. Еще через год был учрежден специальный нагрудный знак «Участник Хасанских боев». Однако маршал Блюхер был обвинен Ворошиловым в плохом управлении войсками, даже в дезорганизации и нерешительности. Он был отстранен от руководства Дальневосточным фронтом как «негодный и дискредитировавший себя в военном и политическом отношении военачальник». Вскоре он был вызван в Москву, арестован и расстрелян[325].

Менее чем через год — 2 июля 1939 года — почти 40-тысячная военная группировка из состава японской Квантунской армии, располагавшая 225 самолетами, 135 танками и 310 орудиями, вторглась на территорию Монгольской Народной республики в нижнем течении реки Халхин-Гол. Этому нападению предшествовали многочисленные пограничные провокации и воздушные бои между японскими и советскими воздушными силами, которые в конце июня 1939 года происходили почти ежедневно.

5 июля японская военная группировка была разгромлена совместным ударом советских и монгольских войск. Японцы, однако, начали перебрасывать в район боев новые крупные подкрепления, готовясь к новым атакам. Но и советские войска, которыми командовал комкор Г. К. Жуков, также получили крупные подкрепления. В боях, которые продолжались с конца июля до конца августа, японские войска понесли тяжелое поражение, самое крупное по тому времени для Японии. Воздушные бои продолжались и в сентябре, и только 16 сентября 1939 года военные действия были прекращены — по просьбе Японии.

Советская печать мало писала в 1939 году о боях в районе реки Халхин-Гол, хотя по масштабам это была, несомненно, небольшая война — по нынешней терминологии ее можно было бы назвать типичной «локальной войной». Позднее об этих боях появилась обширная литература, но здесь нет необходимости ссылаться на материалы и документы, в которых нет упоминания о какой-либо роли Сталина в этих событиях. Сталин тогда явно не хотел расширять военное противостояние с Японией и почти демонстративно держался в стороне от событий на Халхин-Голе. К тому же он был вполне удовлетворен действиями военных, и особенно Г. К. Жукова. Все внимание Сталина в 1939 году было обращено на Запад, где набирала обороты Вторая мировая война.

Главной стратегической задачей СССР в конце 1930-х годов было уклонение от начинавшейся как на Востоке, так и на Западе новой мировой войны. В стране шли не только массовые репрессии, но и значительное промышленное и военное строительство. Из анализа событий и выступлений политиков было видно, что многие из крупных деятелей западных стран хотели бы направить не только германскую, но и японскую агрессию на Советский Союз. Цели Сталина на этот счет были прямо противоположными. Еще в марте 1939 года в Отчетном докладе XVIII съезду ВКП(б) Сталин осудил Японию, которая уже второй год вела масштабную войну с Китаем, «дезорганизуя громадный китайский рынок, который стал теперь недоступен для других стран». Сталин назвал Германию, Италию и Японию «агрессорами, которые хотят расширить свои владения в Европе, в Азии и в Африке». Однако, как заметил Сталин, другие «неагрессивные страны» ведут политику невмешательства, пытаясь толкнуть агрессоров на СССР. «Вторая мировая война стала фактом», — констатировал Сталин[326].

Договор о ненападении, который был подписан в конце августа 1939 года Советским Союзом и Германией, оказался неожиданным и для западных стран, и для Японии, с которой Германия даже не консультировалась — вопреки «Ан-тикоминтерновскому пакту», заключенному между Германией и Японией еще в конце 1936 года. Когда германский министр иностранных дел И. фон Риббентроп вел в Кремле переговоры со Сталиным и Молотовым, военные действия близ реки Халхин-Гол еще продолжались. Риббентроп предложил свое посредничество в улучшении отношений между СССР и Японией. Согласно записи этой беседы, Сталин отклонил такое посредничество. «Господин Сталин ответил, что Советское правительство действительно желает улучшить отношения с Японией, но что есть предел его терпению в отношении японских провокаций. Если Япония хочет войны, она может ее получить. Советский Союз не боится войны и готов к ней. Если Япония хочет мира — это намного лучше! Господин Сталин считает полезной помощь Германии в деле улучшения советско-японских отношений, но он не хочет, чтобы у японцев создалось впечатление, что инициатива этого исходит от Советского Союза. Имперский министр иностранных дел согласился с этим»[327].

Японская правящая элита была потрясена заключенным в Москве договором о ненападении между СССР и Германией. Именно в этой связи, как об этом писали и многие японские историки, в Токио произошла смена правительства. Между тем события в Европе развивались стремительно. 1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу, а 3 сентября Англия и Франция объявили войну Германии. На следующий день японский кабинет опубликовал заявление, в котором говорилось, что Япония не будет вмешиваться в «нынешнюю войну в Европе и направит свои усилия исключительно на разрешение китайского инцидента».

Отношения между Японией и Германией в начале 1940 года были весьма прохладными. В Токио не могли понять и простить всего того, что оценивалось здесь как «германо-советское сближение». «Антикоминтерновский пакт» был не просто политической декларацией. Ему сопутствовало, как я уже писал выше, секретное соглашение, в котором речь шла не только о совместной борьбе против Коминтерна, но и против Советского Союза. При этом стороны обязывалась не заключать с СССР никаких политических соглашений, противоречащих духу «Антикомин-терновского пакта». Договор о ненападении между Германией и СССР, а особенно заключенный вскоре Договор о дружбе явно противоречили духу «Антикоминтер-новского пакта». Полученные от Германии на этот счет разъяснения японская сторона не считала достаточными.

Недовольство Японии продолжалось, однако, не очень долго. Внушительные победы Германии весной и летом 1940 года на западных фронтах вызвали воодушевление в японских военных кругах и привели к новым изменениям в составе японского правительства.

В конце июля 1940 года в Японии было завершено формирование нового кабинета, во главе которого во второй раз встал принц Коноэ. В конце сентября 1940 года в Берлине был подписан «Тройственный пакт», или «Берлинский пакт» между Германией, Японией и Италией, который был фактически соглашением о разделе мира между этими странами. В статье 1 пакта говорилось: «Япония признает и уважает руководящее положение Германии и Италии в установлении нового порядка в Европе». В статье 2 отмечалось: «Германия и Италия признают и уважают руководящее положение Японии в установлении нового порядка в Великой Восточной Азии». Но был в «Тройственном пакте» и пункт 5, в котором можно было прочесть: «Япония, Германия и Италия подтверждают, что указанные выше статьи никоим образом не затрагивают политического статуса, существующего в настоящее время между каждым из трех участников пакта и Советским Союзом»[328]. «Тройственный пакт» был заключен на срок десять лет и вступал в действие сразу же с момента его подписания.

На протяжении всего 1940 года в Москве и Токио рассматривались разные варианты договора о нейтралитете или даже договора о ненападении. Однако варианты, которые предлагались Советским правительством, отвергались японским правительством, а варианты Японии отклонялись Молотовым и Сталиным. 30 октября 1940 года вновь прибывший японский посол Татекава в беседе с Молотовым заявил, что японское правительство во главе с Коноэ желает заключить с СССР пакт о ненападении, аналогичный советско-германскому пакту о ненападении от 23 августа 1939 года, в связи с чем переговоры о заключении соглашения о нейтралитете прекращаются, а все спорные вопросы, имеющиеся между странами, подлежат разрешению после заключения пакта о ненападении. Здесь же Татекава вручил Молотову проект нового договора из шести статей[329].

Но Советское правительство в своем ответе от 18 ноября 1940 года отклонило японский проект. Оно предложило сначала провести переговоры о возвращении СССР Южного Сахалина и о ликвидации японских концессий на Северном Сахалине. Япония добывала здесь нефть — до 100 тысяч тонн в год — и не хотела получать ее даже под гарантию Советского правительства, но на обычных коммерческих условиях. Всего через три дня японский посол передал Молотову новые японские предложения, в которых говорилось, что СССР мог бы продать Японии Северный Сахалин, «чтобы покончить со спором по данному вопросу». Молотов нашел это предложение смехотворным. Переговоры зашли в тупик.

На протяжении всего 1940 года Советский Союз укреплял и усиливал Дальневосточный военный округ, а также свой Тихоокеанский флот. В начале мая 1940 года Жуков был вызван из Монголии в Москву. Он получил назначение на должность командующего Киевским особым военным округом. Перед отъездом в Киев, уже в звании генерала армии, Жуков был принят лично Сталиным — в присутствии других членов Политбюро. Первый вопрос Сталина был о противнике: «Как вы оцениваете японскую армию?» Жуков высоко оценил качества японского солдата и особенно фанатизм и хорошую подготовку младших командиров. Однако Жуков сказал, что старший и высший офицерский состав японской армии «подготовлен слабо, малоинициативен и склонен действовать по шаблону». Жуков назвал японскую сухопутную армию «отсталой в техническом отношении». Особенно устарели японские танки, да и самолеты уступали улучшенным советским конструкциям. «Я пристально наблюдал за И. В. Сталиным, — писал Жуков позднее в своих воспоминаниях, — и мне казалось, что он с интересом слушает меня. Внешность И. В. Сталина, его негромкий голос, конкретность и глубина суждений, внимание, с которым он слушал доклад, произвели на меня большое впечатление. Если он всегда и со всеми такой, непонятно, почему ходит упорная молва о нем как о страшном человеке? Тогда не хотелось верить плохому»[330].

Во второй половине 1930-х годов в советской печати велась довольно интенсивная антифашистская пропаганда. Она была направлена против фашистской Германии, против Франко и Муссолини, но также против милитаристской Японии. Однако в Японии для такой пропаганды не было какой-то конкретной мишени. Фигура японского императора для этого не подходила, о нем самом в СССР мало что знали. Руководители правительства слишком часто менялись. Говоря о Германии, даже школьник старших классов мог назвать тогда десяток имен «заправил „третьего рейха“». Но в Японии мы не могли назвать ни одного политика, который олицетворял бы японский фашизм или милитаризм. Создавался образ некоего хищного и злого самурая.

Сталин лично следил за созданием этого образа. Как рассказывал знаменитый советский карикатурист Борис Ефимов, чьи карикатуры, как и карикатуры Кукрыниксов, считались эталоном, однажды его вызвал к себе Л. Мехлис, который был не только начальником Политуправления Красной Армии, но и редактором «Правды». Ссылаясь на мнение самого Сталина, Мехлис сказал: «Вот что! Он обратил внимание, что когда вы изображаете японских милитаристов-самураев, то вы обязательно рисуете им огромные зубы, торчащие изо рта. Он сказал, что этого не надо делать. Это оскорбляет национальное достоинство каждого японца». «О чем разговор, — ответил художник. — Зубов больше не будет»[331].

С осени 1939 года почти вся антифашистская пропаганда в советской прессе была прекращена. Советская печать и в 1940 году сообщала о боевых действиях в Европе и Азии, но не комментировала их. Не было комментариев и по поводу заключенного в Берлине «Тройственного пакта». Такая же ситуация относительного спокойствия сохранялась в советской пропаганде в первые месяцы 1941 года.

Советский Союз и Япония в 1941 году

Весной 1941 года лидеры большинства стран мира находились в тревожном ожидании и готовились к какому-то новому раунду Второй мировой войны. Япония уже оккупировала северную часть Французского Индокитая и готовилась захватить весь Индокитай. Отношения Японии с Великобританией и США ухудшались, и японские правящие круги снова начали искать возможности какого-то соглашения с СССР о нейтралитете. В случае войны с Америкой такой договор мог бы обезопасить Японию на Севере. Но этот договор мог и усыпить бдительность СССР в том случае, если Япония примет решение о нападении на нашу страну — планы на этот счет составлялись и в военных, и в политических кругах Японии.

Полномочия на переговоры с Советским правительством получил министр иностранных дел Японии Иосуке Мацуоко, который отправлялся в Берлин поездом через Москву. 24 марта 1941 года Мацуоко был принят по его просьбе Молотовым и Сталиным. Беседа была короткой. Предложения Токио и Москвы не совпадали, и переговоры были отложены. Они возобновились только 7 апреля, когда Мацуоко снова оказался в Москве — на обратном пути из Германии в Японию.

Пять дней переговоров между японской группой, возглавляемой Мацуоко, и советской делегацией, возглавляемой Молотовым, не принесли результата. Не были преодолены проблемы, связанные с судьбой японских концессий на Северном Сахалине. Возникли трудности и с заключением нового торгового соглашения и рыболовной конвенции.

Японский министр уже готовился к отъезду, когда его пригласил в Кремль для прощальной беседы сам Сталин. Краткая запись этой беседы была опубликована в России только в 1998 году. Согласно этой записи, Мацуоко сказал, обращаясь к Сталину, что он «покидает столицу, хотя ему и досадно, что пакт о нейтралитете не подписан. Он сожалеет об этом. Он хотел подписать такой пакт и имел полномочия. Япония не будет воевать с СССР, и если что-то произойдет между Германией и СССР, то Япония будет посредничать». «Сахалин — это маленький остров, — продолжал Мацуоко. — Вопрос о Сахалине — это мелкий вопрос». Неожиданно Мацуоко предложил СССР разделить Азию и взять себе часть Индии. «Советский Союз, — сказал японский министр, — может выйти через Индию в Индийский океан и иметь порт Карачи. Мы закроем глаза. Судьбу Азии должны решить Япония и СССР. Надо избавиться от англо-саксов — это важно. Япония ведет в Китае войну за изгнание англо-саксов, а не против китайского народа. Чан Кайши — это агент англо-американского капитала. Япония — сторонник не политического и социального, но морального коммунизма. В мире идет война с капитализмом».

Сталин не стал полемизировать с Мацуоко по поводу морального коммунизма или вредоносности англо-саксов и их капитализма. Он сказал, что СССР считает возможным сотрудничать с Японией по большим вопросам, но также с Германией и Италией. Пакт о нейтралитете полезен и нужен. Он, Сталин, сомневался в искренности Японии, но эти сомнения сейчас исчезли, и он поддерживает пакт при небольших поправках. Он поможет Мацуоко добиться «дипломатического блицкрига». Ссылаясь на секретный обмен письмами между Мацуоко и Молотовым, Сталин сказал, что Мацуоко предлагал продать Японии Северный Сахалин. Но в этом случае Советский Союз будет закупорен на Востоке. «Какая же это дружба?»

Показывая на карту СССР, Мацуоко сказал, что ему непонятно, почему СССР, имеющий столь большую территорию, не хочет уступить Японии небольшую территорию в таком холодном месте. Сталин тут же спросил, а зачем Японии нужны эти холодные места на Сахалине? Японский министр ответил весьма откровенно или даже цинично, что это создаст спокойствие в данном районе, а кроме того, Япония согласна на выход СССР к теплому морю. В Индии, добавил Мацуоко, имеются индусы, которыми Япония может руководить, чтобы они не мешали этому. «Товарищ Сталин, — говорится в краткой записи, — отвечает, что это даст спокойствие Японии, а СССР придется вести войну здесь (указывает на Индию). Это не годится»[332].

В итоге этой беседы Сталин дал согласие на подписание договора о нейтралитете при относительно небольших поправках. Японский министр тут же отправил телеграмму императору Японии и через 2 часа получил положительный ответ. Пакт о нейтралитете был подписан 13 апреля 1941 года вместе с декларацией о взаимном уважении территориальной целостности и неприкосновенности границ Монгольской Народной Республики и Маньчжоу-Го. При подписании этих документов присутствовал и Сталин. В этот же день И. Мацуоко и В. Молотов обменялись секретными письмами. В письме японского министра говорилось: «Ссылаясь на пакт о нейтралитете, подписанный сегодня, имею честь заявить, что я ожидаю и надеюсь, что торговое соглашение и рыболовная конвенция будут заключены очень скоро и при ближайшей возможности мы, Ваше превосходительство и я, в духе примирения и взаимных уступок постараемся решить в течение нескольких месяцев вопрос, касающийся ликвидации концессий на Северном Сахалине, приобретенных по договорам, подписанным в Москве 14 декабря 1925 года, с целью ликвидировать любые вопросы, которые не способствуют поддержанию сердечных отношений между обеими странами».

Молотов в ответном письме сообщил, что он принимает к сведению вышеизложенное и согласен с ним. Тексты обоих обменных писем были составлены на английском языке[333].

Сталин был очень доволен достигнутым по его собственному выражению «дипломатическим блицкригом». Он решил показать свое удовлетворение необычным в дипломатической практике образом. Сталин лично приехал на Ярославский вокзал, о чем я уже писал в предыдущем очерке. Советский лидер пожелал своему гостю доброго пути, а потом неожиданно сказал: «Вы азиат, и я тоже». Указав при этом на других собравшихся на вокзале дипломатов, Сталин добавил: «А они европейцы». Советский лидер был мастером по части таких многозначительных, но малопонятных фраз[334].

Нападение фашистской Германии на Советский Союз утром 22 июня 1941 года стало одним из важнейших поворотных пунктов в истории XX столетия. Однако тогда никто не представлял себе и не догадывался о том, какими сложными путями пойдет далее развертывание военных и политических событий и в Европе, и в Азии. Япония была достаточно хорошо информирована не только о намерении Германии напасть на СССР, но и о сроках этого нападения. Поэтому события 22 июня 1941 года были гораздо более неожиданными для Москвы, чем для Токио. В первые десять дней войны Сталин мало думал и ничего не говорил о Японии. Однако в высших эшелонах японской военной и политической власти одно совещание следовало за другим. Система власти в Японии была основана не только на громадном авторитете императора и его семьи, но также на большом влиянии Тайного совета, или Совета старейшин при императоре. Значительную роль в принятии тех или иных решений играли командующие сухопутной армии и флота. Поэтому изменения в составе командования могли иметь большее значение для политики страны, чем частые изменения в составе кабинета министров.

24 июня 1941 года военный и военно-морской отделы императорской Ставки приняли обновленную «Программу национальной политики империи», которая была с небольшими поправками утверждена советом Ставки в присутствии императора. В документе говорилось, что империя будет по-прежнему «прилагать усилия к разрешению конфликта в Китае». «Для обеспечения своего существования и своей обороны империя форсирует все возможные мероприятия в отношении важных южных районов. В этих целях, завершая подготовку к войне против Англии и США, империя усиливает позиции для продвижения в южном направлении. Для достижения указанных целей империя не остановится перед войной против Англии и США». В пункте 3 «Основных положений» этой Программы можно было прочесть: «Хотя наше отношение к германо-советской войне основывается на принципах укрепления мощи держав „оси“, мы в настоящее время не будем вмешиваться в нее и сохраним независимую политику, скрытно завершая в то же время военную подготовку против Советского Союза. В этот период дипломатические переговоры, конечно, должны вестись с большими предосторожностями. Если германо-советская война будет развиваться в направлении, благоприятном для империи, империя, прибегнув к вооруженной силе, разрешит северную проблему и обеспечит стабильность положения на Севере»[335].

Как стало известно уже после войны на заседаниях Международного военного трибунала для Дальнего Востока, именно И. Мацуоко, недавний собеседник Сталина в Кремле, наиболее активно выступал в конце июня за немедленное начало военных действий против СССР на Дальнем Востоке и в Сибири. Он был воодушевлен успехами гитлеровцев в первые дни войны, и на заседаниях правительства, а также на заседаниях координационного совета и императорской Ставки, которые стали регулярно проводиться с 25 июня, Мацуоко предлагал и даже требовал действовать против Советского Союза быстро и решительно.

Япония, заявлял Мацуоко, должна действовать быстро, чтобы не оказаться обделенной. «Когда Германия победит и завладеет Советским Союзом, мы не сможем воспользоваться плодами победы, ничего не сделав для этого. Мы должны либо пролить кровь, либо прибегнуть к дипломатии. Лучше пролить кровь… Если мы быстро нападем на Советы, Соединенные Штаты не выступят. США не могут помочь Советской России по одной той причине, что они ненавидят Советский Союз. Если мы выступим против СССР, я уверен, что смогу удержать Соединенные Штаты в течение трех-четырех месяцев дипломатическими средствами… Мы должны двинуться на север и дойти до Иркутска. Я думаю, что если мы пройдем даже половину этого пути, наши действия смогут повлиять на Чан Кайши и подтолкнуть его на заключение мира с Японией»[336].

У И. Мацуоко были сторонники в военных кругах Японии и особенно среди командования Квантунской армии. Однако большинство японских лидеров и окружение императора предпочитало проводить более осторожную политику в отношении СССР. Два фактора в этом отношении были главными. Японцы не видели никаких существенных признаков ослабления советской вооруженной мощи на Дальнем Востоке. Их особенно пугали сильные военно-воздушные силы Дальневосточного и Забайкальского военных округов. Эти силы в первую очередь были приведены в состояние повышенной боеготовности. Таким образом, СССР мог бы проводить массированные бомбардировки всех японских городов и Токио в первую очередь. В состоянии боевой готовности были также Тихоокеанский флот и все сухопутные части на советско-японской границе.

2 июля 1941 года в Токио состоялось санкционированное императором заседание кабинета министров и верховного командования с повесткой дня «Программа национальной политики империи в соответствии с изменением обстановки». Это заседание поручило военным лидерам страны разработать широкий комплекс мероприятий, направленных на ускорение подготовки к проведению наступательных операций против Советских Вооруженных Сил на Дальнем Востоке и в Сибири.

Весь этот комплекс мероприятий в японских секретных документах получил шифрованное наименование «Кантонуэн», или «Особые маневры Квантунской армии». Однако это не было сигналом к началу немедленных военных действий. Япония решила еще несколько недель или месяцев понаблюдать за ходом войны между Германией и СССР. В тот же день И. Мацуоко вызвал к себе послов Германии и Италии.

В телеграмме итальянского посла в МИД Италии на этот счет говорилось: «Мацуоко вызвал меня после полудня вместе с германским послом, чтобы сделать нам следующее устное и строго конфиденциальное сообщение, которое является идентичным, если не считать различных вариантов предисловия: „В отношении политики японского правительства перед лицом войны, происходящей в настоящее время между Италией, Германией, с одной стороны, и Советской Россией — с другой, имею удовольствие информировать Вас о нижеследующем. Япония готовится ко всякой возможной эвентуальности в отношении СССР с целью соединить свои силы с силами Германии и Италии, чтобы активно бороться с коммунистической угрозой. Япония намерена в настоящий момент, наблюдая за развитием ситуации, в частности в Восточной Сибири, со всей решительностью уничтожить коммунистический режим, который там установлен. Считаю излишним добавлять, что для достижения такой цели и чтобы обуздать Советскую Россию на Дальнем Востоке в ее борьбе с державами „оси“ постоянной и настоятельной потребностью японского правительства является, помимо прочего, рост военных приготовлений. В то же самое время я должен заявить, что японское правительство решило обеспечить себе во французском Индокитае опорные пункты, дающие возможность Японии усилить свой нажим на Великобританию и США. С этой целью я хотел бы обратить внимание Вашего превосходительства на тот факт, что Япония осуществляла постоянную бдительность на Тихом океане, включая юго-западную часть океана, с целью сдерживать эти две державы и будет продолжать эти свои усилия, интенсифицируя их также там, где это необходимо. Полагаю, что Ваше превосходительство согласится со мной, что это является фактически жизненным вкладом в общее дело, в действительности не менее жизненным, чем вмешательство Японии в настоящий момент в войну против СССР. Япония не может [не] продвигать дальше на юг свои усилия, которые имеют значение величайшей важности и для всего хода войны, из которой — я питаю к этому самое большое доверие, — Италия и Германия скоро выйдут победителями. Заверяю еще лишний раз, что японское правительство не замедлит действовать сообразно с целями и духом трехстороннего пакта“»[337].

Японские политики и военные в это же время внимательно наблюдали за грандиозными сражениями, развернувшимися на советско-германском фронте. Японские военные специалисты были не склонны преувеличивать успехи германских войск в июле 1941 года.

В японском Генеральном штабе знали, что гитлеровское командование предлагало добиться решающих побед уже в первые 3–4 недели войны. Сама концепция «блицкрига» предусматривала именно такое стремительное развитие событий, и она, казалось бы, нашла подтверждение во время военных действий в Польше в сентябре 1939 года, на полях сражений во Франции летом 1940 года, а также в военных операциях в Югославии и Греции весной 1941 года. Гитлер и его военное окружение предполагали, что после поражений Красной Армии в приграничных сражениях германские войска дальше будут продвигаться по территории СССР, преодолевая не растущее, а свое все более слабеющее сопротивление.

Но к удивлению гитлеровских генералов, хотя Красная Армия в приграничных округах была разбита и по большей части пленена, перед ними возникали все новые и новые фронты, а сопротивление их продвижению на Восток не ослабевало, а усиливалось. Прошло четыре, а потом и пять недель с начала войны, а немецкие войска все еще стояли далеко от Москвы и Ленинграда, они не смогли захватить ни Киева, ни Одессы. В конце июля 1941 года главные бои шли в Прибалтике, под Смоленском и на дальних подступах к Киеву.

В высших кругах Японии в июле 1941 года царила крайне нервозная обстановка. Нервничали как политики, так и генералы. У Японии не было сил и средств, чтобы вести войну сразу на нескольких направлениях — и против Китая, и против британских и французских колоний в Юго-Восточной Азии, и против США, и против СССР. Решающим был выбор между войной против США, где именно флот и авиация могли играть на первом этапе главную роль, и войной против СССР, где надо было делать упор на действия сухопутной армии. Важен был и фактор времени. Приближалась осень, а затем и суровая русская зима. Все расчеты японских военных показывали, что Япония может добиться существенных успехов в войне против СССР только в том случае, если она начнет эту войну не позднее первой декады сентября 1941 года.

Но для этого нужно было существенно усилить Квантунскую армию. Эта армия достигла в июле 1941 года 700 тысяч человек, но ее командование настаивало на гораздо больших подкреплениях, так как и Красная Армия на Дальнем Востоке, по данным японской разведки, имела в своем составе около 700 тысяч человек. Никаких больших перебросок войск с Дальнего Востока на Запад в июле 1941 года, вопреки ожиданиям японского командования, не наблюдалось. Японский Генеральный штаб считал возможным начинать войну против СССР только тогда, когда численность противостоящих им советских войск сократится до 400 или даже до 300 тысяч человек.

Невозможно было выделить для войны против СССР и достаточное число военных кораблей и самолетов. Хотя для ведения военных действий против СССР приказом от 5 июля 1941 года и был создан отдельный 5-й флот, в состав этого флота вошли тогда только 2 легких крейсера и 2 миноносца[338].

21 июля 1941 года в Токио в очередной раз сменилось правительство, и его председателем снова стал принц Фумимаро Коноэ. При этом И. Мацуо ко потерял пост министра иностранных дел. Это существенно ослабило ту часть политической элиты, которая считала необходимым как можно скорее начинать войну против СССР. Крайним сроком для принятия решения на этот счет считалось 10 августа. В ином случае нельзя было планировать начало военных действий даже на сентябрь. Между тем и в первую неделю августа никаких крупных изменений на советско-германском фронте не произошло. Что было делать?

По свидетельству Хаттори Такусиро, японское командование пришло к выводу, что хотя победа Германии над Советским Союзом будет обязательно достигнута, война на Востоке приняла затяжной характер, и Япония поэтому должна отложить свои собственные активные действия в северном направлении на 1942 год.

9 августа 1941 года императорская Ставка приняла «Основные принципы операций императорской армии», содержание которых сводилось к следующему: «а) силами шестнадцати дивизий, находящихся в Маньчжурии и Корее, обеспечить безопасность со стороны Советского Союза; б) продолжать утвержденные операции против Китая; в) в южном направлении ускорить военные приготовления против Англии и США с целью завершить их к концу ноября»[339].

В августе и в сентябре 1941 года японская военная машина продолжала набирать обороты. В Японии шли дополнительные мобилизации. Однако направление главного удара поворачивалось теперь в сторону США. Его предполагалось нанести против основных сил американского Тихоокеанского флота, которые базировались в Перл-Харбор на Гавайских островах.

Подробности этих военных планов Японии не знали ни в СССР, ни в США. Основные ударные силы японского военно-морского флота базировались в эти месяцы в южной части Курильских островов, главным образом близ острова Итуруп. Американская разведка в Японии была очень слаба, но и советская разведка в этой стране не располагала столь же ценными источниками информации, какие у нее были в Германии и по всей Западной Европе.

Наиболее важной частью советской разведки в Токио была группа Рихарда Зорге. В конце августа и в сентябре Зорге докладывал в ГРУ Министерства обороны СССР, что Япония «по многим признакам» не собирается в ближайшие месяцы нападать на СССР. Сходные сообщения приходили в Москву и по линии советской внешней разведки в НКГБ. Но и эти сообщения имели оговорки: «вероятно», «в настоящее время», «по крайней мере в ближайшее время», «ряд фактов свидетельствует» и т. п.

Однако не только разведка, но и анализ советских военных экспертов позволял сделать вывод о том, что Япония отложила готовившееся нападение на СССР. Поэтому Сталин санкционировал уже в сентябре, а затем и в октябре 1941 года переброску с Дальнего Востока многих крупных военных соединений. Для того чтобы остановить и отбросить германскую армию и не допустить нападения японской армии на СССР, надо было выиграть начинавшуюся под Москвой гигантскую битву.

В своих публичных выступлениях и приказах Сталин не упоминал Японию ни разу — с июня и до конца декабря 1941 года. Однако в секретной переписке Сталина, Черчилля и Рузвельта и в переговорах представителей США и Англии со Сталиным вопрос о Японии поднимался много раз. Уже в июле и в августе 1941 года из Соединенных Штатов во Владивосток стали поступать американские материалы и оборудование для удовлетворения нужд СССР, связанных с войной. Японское правительство направило на этот счет в Москву ноту протеста. В ответ в Токио было отправлено весьма резкое Заявление Советского правительства, и было очевидно по его лексике и стилю, что это заявление написал или продиктовал лично Сталин. Черчилль и Рузвельт были ознакомлены с этим Заявлением. В «личном и секретном» послании Черчилля Сталину от 30 августа 1941 года говорилось: «Мне доставило удовольствие весьма твердое предупреждение, сделанное Японии Вашим Превосходительством относительно товаров, прибывающих через Владивосток. Президент Рузвельт при встрече со мной был как будто расположен к тому, чтобы занять твердую позицию в случае дальнейших агрессивных действий со стороны Японии, будь то на юге или в северо-западной части Тихого океана, и я поспешил заявить, что он может рассчитывать на нашу поддержку в случае войны»[340].

Соединенные Штаты активно помогали в начавшейся Второй мировой войне Великобритании. С июня 1941 года эта страна начала помогать и Советскому Союзу. Но США не хотели сами вступать в войну. Все главные политические течения и настроения в этой стране были замешены на изоляционизме. За свою помощь Великобритании США требовали немалых уступок — в том числе в Азии, и британским лидерам приходилось уступать. Но посылать свои войска в Европу, даже на Британские острова — об этом ни в 1939, ни в 1940 годах не могло быть и речи.

В 1940 году в США должны были пройти президентские выборы, и Франклин Рузвельт выставил свою кандидатуру на третий срок. Выступая перед избирателями, Рузвельт заверял их, что ни они, ни их дети не будут посланы для участия в иностранных войнах. Конечно, правящие круги США понимали, что интересы их страны и милитаристской Японии вступают во все более острое противоречие. Однако не только надежды, но и политика США состояли в том, чтобы направить японскую агрессию не против Америки, а против России, против СССР. В этом случае и Америка, и Англия останутся в стороне от большой Тихоокеанской войны.

В июле 1941 года Япония завершила оккупацию Индокитая и укрепила свои войска и свое присутствие в Китае. Америку это очень беспокоило, и она даже готова была идти на определенные уступки. Еще в мае между Японией и США начались переговоры, они велись и в Вашингтоне, и в Токио. Японским дипломатам была дана инструкция — не торопиться. Переговоры шли вяло. Япония заявляла о своем согласии уйти из Южного и даже Центрального Китая, если за ней закрепят весь Северный Китай, включая Маньчжоу-Го.

Для многих японских военных экспертов Соединенные Штаты казались менее сильным противником, чем СССР. Против СССР надо было вести сухопутную войну в суровых условиях Дальнего Востока и Сибири. У СССР была на Дальнем Востока неплохая по тем временам авиация, советские бомбардировщики могли бомбить японские города, включая и Токио. Советский Союз был рядом, а США — далеко. Японию и США разделял огромный Тихий океан. У США не было сколько-нибудь сильных Вооруженных Сил, не было всеобщей воинской повинности. У нее был большой военный флот, но он имел на Тихом океане только одну главную базу — Перл-Харбор на Гавайских островах. Один неожиданный и мощный удар по этой базе, и Америка будет надолго выведена из строя. Ударить по США как по более слабому противнику, а потом решать другие свои задачи — это был соблазн, против которого японские милитаристы не смогли устоять. Примерно так же рассуждал Гитлер, когда в 1939 году начинал войну на Западе и наносил в 1940 году удары по Франции и Англии.

Уже летом 1941 года подготовка Японии к войне против США велась настолько интенсивно, что это не могло укрыться от разведки США. Но к середине августа именно южное и восточное направления стали для Японии главными направлениями удара. Окончательное решение все же еще не было принято, и переговоры между Японией и США продолжались, хотя это и вызывало все большее раздражение в военных кругах Японии, лидером которых выступал военный министр Хидэки Тодзио.

Военные лидеры в Японии обладали в то время значительной долей самостоятельности и имели преобладающее влияние на решение императора и его окружение. Они торопились перебросить значительную часть сил и боевой техники, которые были ранее предназначены для войны против СССР, на южное направление. Шла активная подготовка к войне и к десантам именно в районе южных морей. Войска и авиация из Маньчжурии перебрасывались на Тайвань, в Южный Китай и в Индокитай. Начальники Генерального штаба и Морского генерального штаба договорились между собой, но им мешала не слишком твердая политика кабинета Каноэ. Тодзио требовал полного прекращения японо-американских переговоров, он считал уступки недопустимыми, а требования США невыполнимыми.

16 октября 1941 года третий кабинет Коноэ в полном составе вышел в отставку. На следующий день императорский указ о формировании кабинета, вопреки ожиданию многих японских лидеров, был вручен генералу Тодзио. Генерал Тодзио занял также пост министра внутренних дел и военного министра. Он продолжал при этом оставаться на действительной военной службе. Соратники и сторонники Тодзио заняли ведущие посты в правительстве, включая пост военно-морского министра, министра колоний и др. Фактически в Японии начал создаваться военно-диктаторский режим, во главе которого и оказался генерал Тодзио. Постоянным сменам кабинета пришел конец. Вопрос о войне был решен.

5 ноября 1941 года в Токио прошло несколько совещаний в присутствии императора — с кабинетом министров, с руководителями армии и флота. В тот же день на совместном заседании нового кабинета министров и Ставки в присутствии императора были приняты новые «Принципы осуществления государственной политики империи». В этом секретном документе, который стал известным лишь после войны, говорилось: «…Империя с целью обеспечения своего существования и самообороны, а также с целью построения нового порядка в Великой Восточной Азии принимает решение начать войну против Америки, Англии и Голландии и проводит нижеследующие мероприятия: а) военные действия открыть в начале декабря; к этому времени армии и военно-морскому флоту закончить подготовку к развертыванию операций; б) переговоры с Америкой проводить на основе специального приложения; в) предусмотреть укрепление коалиции с Германией и Италией…»[341]

На тот невероятный случай, если переговоры с Америкой закончатся успешно к 00 часов 1 декабря, действия вооруженных сил предлагалось отменить. Но с 1 декабря военную операцию отменить было нельзя; этого просто не позволяли существовавшие тогда средства связи и формы принятия самых важных решений. Приказ о войне Ставка издала в 14 часов 1 декабря. Начало войны было назначено на 8 декабря — по японскому времени.

В первые две недели декабря 1941 года в мире произошло несколько событий, которые принято относить к самым решающим историческим поворотам. Японские вооруженные силы атаковали американскую военно-морскую базу Перл-Харбор и нанесли тяжелейшее поражение военному флоту США на Тихом океане. Это произошло утром 7 декабря, а на следующий день Соединенные Штаты объявили войну Японии.

В войну с Японией вступила Великобритания, а также другие страны, входившие тогда в Британскую империю. Еще через день японские вооруженные силы уничтожили большую часть британского Восточного флота и начали наступательные операции против Таиланда, Сингапура, на Малайском полуострове и на Филиппинах, а также против Гонконга.

11 декабря 1941 года Германия объявила войну Соединенным Штатам. В этот же день Советский Союз объявил о разгроме германских войск под Москвой и об успешном наступлении Красной армии на Западном фронте. За несколько дней до этого в обстановке строгой секретности президент США Ф. Рузвельт принял принципиальное решение о выделении крупных средств и необходимых ресурсов для создания атомного оружия. Именно Японии предстояло через насколько лет испытать на себе силу этого оружия.

В самом конце 1941 года Вторая мировая война обрела новые масштабы и стала почти всеобщей. Однако Советский Союз и Япония продолжали придерживаться заключенного между ними весной 1941 года пакта о нейтралитете.

Уже на следующий день после нападения японского флота на военно-морскую базу Перл-Харбор на Гавайях Рузвельт через посла СССР в Вашингтоне Литвинова высказал пожелание об участии СССР в войне против Японии. Позиция Сталина и Советского правительства была сформулирована в телеграмме Литвинову, которая была отправлена из Москвы 10 декабря 1941 года. В ней говорилось: «Мы не считаем возможным объявить в данный момент состояние войны с Японией и вынуждены держаться нейтралитета, пока Япония будет соблюдать советско-японский пакт о нейтралитете… В настоящий момент, когда мы ведем тяжелую войну с Германией и почти все наши силы сосредоточены против Германии, включая сюда половину войск с Дальнего Востока, мы считали бы неразумным и опасным для СССР объявить теперь состояние войны с Японией и вести войну на два фронта. Советский народ и советское общественное мнение не поняли бы и не одобрили бы политики объявления войны Японии в настоящий момент, когда враг еще не изгнан с территории СССР, а народное хозяйство страны переживает максимальное напряжение»[342].

Прочитав эту телеграмму, Рузвельт выразил советскому послу не только свое сожаление, но и понимание. Но тот же вопрос поднял и министр иностранных дел Англии Антони Иден, когда он 17–20 декабря вел в Москве переговоры со Сталиным и Молотовым. В записи этих переговоров от 20 декабря можно прочесть: «Иден поднял вопрос о Дальнем Востоке. Ввиду серьезности создавшегося там положения он просил тов. Сталина сказать, может ли и когда Англия рассчитывать на известную помощь ей против Японии… Тов. Сталин ответил, что если бы СССР объявил бы войну Японии, то ему пришлось бы вести настоящую серьезную войну на суше, на море и в воздухе. В настоящее время СССР не готов для войны с Японией. Потребуется не меньше четырех месяцев, прежде чем СССР будет надлежащим образом подготовлен в этих районах… Тов. Сталин полагает, что было бы гораздо лучше, если бы Япония напала на СССР. Это создало бы более благоприятную политическую и психологическую атмосферу в нашей стране. Война оборонного характера была бы более популярна и создала бы монолитное единство в рядах советского народа… Тов. Сталин полагает, что нападение Японии на СССР возможно и даже вероятно, если немцы начнут терпеть поражение на фронте. Тогда Гитлер пустит в ход все средства нажима для того, чтобы вовлечь Японию в войну с СССР»[343].

Это суждение Сталина было неточным и, надо полагать, намеренно неточным. Япония не собиралась «выручать» Германию в случае ее неудач и поражений. Она ждала, наоборот, ясных и явных побед Германии на Восточном фронте. Таких побед в 1941 году не было, и Япония решила отложить свое нападение на СССР на 1942 год.

В военных кругах Японии существовала уверенность в том, что Германия обязательно одержит победу над всей Европой, включая и СССР. Однако японские военные эксперты сделали вывод о том, что эта война принимает характер затяжной, и поэтому Япония должна ждать до тех пор, пока германские армии захватят в СССР все территории западнее Волги. В этом случае СССР будет вынужден ослабить свои военные силы на Дальнем Востоке и у него останется лишь 25 процентов его военной промышленности[344].

Сталин, Рузвельт и Черчилль в 1942–1944 годах

В январе 1942 года Япония заключила ряд новых военных и политических соглашений с Германией и Италией. Квантунская армия в Маньчжурии была существенно укреплена. Между тем военные действия в Восточной и Юго-Восточной Азии, а также на Тихом океане происходили сразу на многих направлениях и на огромной территории. До осени 1942 года успех сопутствовал Японии. Японские войска значительно расширили свой контроль в Центральном и Южном Китае и захватили богатую британскую колонию — Гонконг. С неожиданной быстротой они оккупировали все страны Юго-Восточной Азии, захватив в свои руки Малайю, Борнео, Филиппины, Индонезию, Бирму, Таиланд. Все колонии Англии, США, Франции и Голландии были теперь в руках японской армии. Восточный флот Британии был фактически полностью уничтожен. Японский флот захватил все сколько-нибудь значительные острова и архипелаги на Тихом океане: Гуам, Рабаул, Уэйк, Кавненг.

Уже 15 февраля 1942 года японские войска приняли капитуляцию британского гарнизона в Сингапуре. Эта победа очень воодушевила японских военных лидеров. Сингапур многие считали неприступной крепостью, которая прикрывала с востока Индийский океан. Здесь был 73-тысячный гарнизон, но он продержался только восемь дней.

В морских сражениях у острова Ява японский флот нанес крупное поражение соединенным силам американского, британского и голландского флотов. Угроза возникла для Индии и Австралии. В руки Японии попали огромные ресурсы, а потери японских войск были при этом не слишком значительными.

Новые японские владения надо было оборонять и как-то осваивать для нужд армии, флота и метрополии. Было очевидно, что истощенная войной на Западе Англия уже не могла восстановить свою военную мощь в Азии и на Тихом океане. Однако Соединенные Штаты располагали гигантским потенциалом, и они только начали создавать собственную военную машину. Началось и создание нового еще более мощного военно-морского флота на Тихом океане. С изоляционизмом в США было покончено.

В разгар сражений на южном направлении японские лидеры старались всячески избегать войны с Советским Союзом, хотя они и продолжали укреплять Квантунскую армию. В январе и феврале 1942 года Красная Армия все еще наступала почти на всех фронтах, хотя и не слишком успешно. В марте, апреле и мае Германия лихорадочно готовила новое наступление, а Советский Союз готовился это наступление отражать. Решающее сражение развернулось в августе — октябре 1942 года под Сталинградом, и имелось много признаков того, что если гитлеровские армии смогут выиграть это сражение, а затем выйдут к Баку, то Япония также нападет на СССР. Это могло произойти если не в октябре-ноябре 1942 года, то уже весной 1943 года. Однако сражение под Сталинградом затягивалось, а между тем уже летом 1942 года японский флот потерпел первое серьезное поражение при попытке захватить остров Мидуэй в северной части Тихого океана. Инициатива на море начинала переходить к США. Японский флот терял во второй половине этого года больше кораблей и самолетов, а также опытных летчиков и моряков, чем можно было восстановить. Вставал вопрос о том, что империя должна переходить к обороне.

В конце лета и осенью 1942 года бои на Тихом океане шли с переменным успехом, и Япония снова потерпела несколько болезненных поражений в морских сражениях. Япония начала перегруппировку войск, рассчитывая окончательно добить войска Чан Кайши. Продолжала укрепляться и Квантунская армия. В это время в Токио пришло сообщение о тяжелом поражении германских войск под Сталинградом. Это известие явно обескуражило военных лидеров Японии, которые скрывали даже перед своей армией и флотом масштабы как собственных, так и германских поражений.

В январе и феврале 1943 года Япония потерпела еще ряд тяжелых поражений в разных частях Тихого океана. Между тем именно в это время Германия, которая проводила тотальную мобилизацию всех своих сил для решающего наступления на Востоке, начала требовать от Японии выполнения своих союзнических обязательств, то есть начала военных действий против СССР на Дальнем Востоке.

В 1941–1942 годах Германия еще надеялась победить СССР своими силами при поддержке союзников в Европе — Италии, Румынии, Венгрии. От Японии просили главным образом не прекращать давления на СССР. Но в 1943 году речь шла уже о прямом военном вмешательстве.

Еще в июле 1942 года Риббентроп в своей телеграмме требовал, чтобы Япония в ходе германо-советской войны выступила против Советского Союза. Речь тогда шла еще не о какой-то конкретной дате, а о принципиальном решении. Однако японское правительство ответило на телеграмму Риббентропа очень уклончиво. В японском ответе говорилось, что Япония будет вести подготовку на непредвиденный случай, но она не будет всеми силами стремиться к возникновению японосоветской войны. Японии надо завершить войну против США и Англии и закрепить свое положение на южном направлении. Надо также упрочить положение Японии в Китае. Япония будет «оттягивать» силы СССР с западных фронтов в Восточную Азию, но не путем большой войны.

Столкнувшись с возражениями, Риббентроп высказал все же пожелание о том, что весной 1943 года Япония должна будет неожиданно напасть на СССР, а Германия в это же время сможет осуществить высадку своих войск на Британских островах. Таковы были планы «оси» летом и в начале осени 1942 года. Однако события на полях сражений пошли по иному сценарию. Разгром немецких войск под Сталинградом и капитуляция Паулюса были шоком и для Германии, и для Японии. Как и следовало ожидать, поражение под Сталинградом усилило давление на Японию со стороны Германии. Однако японцы были теперь еще более уклончивы. Их ответ сводился к одному и тому же обещанию: «Япония будет неуклонно усиливать подготовку к войне против СССР».

Изменилось, однако, положение и самой Японии, так как американское контрнаступление началось раньше, и оно было более мощным, чем ожидало военное руководство Японии. Летом 1943 года американские вооруженные силы нанесли японцам несколько мощных ударов в разных местах. Американское командование могло концентрировать превосходящие силы то в одном, то в другом месте на огромном пространстве Тихого океана, и Япония теряла один за другим захваченные ими острова.

Год назад японский флот легко захватил эти острова и господствовал в океанских просторах. Но теперь превосходство в военно-морском отношении переходило к США, и Япония не могла оборонять все те острова и архипелаги, которые она захватила. Ее силы были разбросаны на громадных расстояниях друг от друга. Японское руководство попыталось создать какие-то новые правительства в Китае, Бирме и на Филиппинах. Началась подготовка даже к созданию «Временного правительства свободной Индии». Шла подготовка к проведению большой конференции стран «Великой Восточной Азии». Но все это не прибавляло мощи японским вооруженным силам.

Огромным разочарованием для Японии была капитуляция Италии, одного из главных участников «Антикоминтерновского пакта» и «оси Берлин — Рим — Токио», Но еще большим разочарованием для Японии стали результаты летних сражений на советско-германском фронте. Японские военные эксперты предполагали, что Советский Союз летом 1943 года будет обороняться и начнет новое наступление только зимой — в ноябре или декабре.

После Курской битвы в июле — августе 1943 года думать о нападении на СССР было бы уже полным безумием. Уже в 2003 году в связи с 60-летием этой битвы японский военный историк Аривара Кавагоэ дал большое интервью одной из российских газет. Он, в частности, сказал: «Японское военное командование было обескуражено еще исходом битвы за Сталинград. Но после поражения Германии под Курском Япония отказалась от плана нападения на СССР с востока. Разгром лучших дивизий вермахта и СС на Курской дуге означал, что дислоцированная в Маньчжурии Квантунская армия должна быть полностью переориентирована на новую задачу — оборону завоеваний империи в Китае. Премьер-министру генералу Тодзио, его советникам и штабу именно летом 1943 года стало ясно, что Япония не может вести наступательную войну против СССР ни при каких условиях. Великое сражение под Курском доказало, что Япония выстроила армию, которая оказалась бы абсолютно небоеспособной на больших открытых пространствах. И даже самые воинственные генералы осознали, что тягаться с Советской армией для почти миллионной Маньчжурской группировки — самоубийство. Япония смогла создать превосходный военно-морской флот и авиацию. Японская армия отлично воевала на больших и малых островах, в джунглях и на рисовых полях десятка азиатских стран. Однако японцы так и не смогли создать ни среднего, ни тяжелого танка, сравнимого с боевыми машинами других держав. В структуре вооруженных сил отсутствовали бронетанковые дивизии. В плачевном состоянии находилась артиллерия, особенно тяжелая. Соответственно, не было никакого практического опыта взаимодействия разных родов сухопутных войск на поле боя. Категорически не хватало автотранспорта и современных средств связи. И когда генштаб в Токио проанализировал сражение, в котором сошлись почти два миллиона человек с сотнями тысяч автоматов и пулеметов, использовались десятки тысяч танков, бронемашин, мотоциклов, грузовиков, полевых раций, минометов, ствольных, ракетных и самоходных артиллерийских установок, то стало окончательно ясным, насколько устарели методы ведения войны японцами»[345].

На протяжении всей войны между Сталиным и Рузвельтом, а также между Сталиным и Черчиллем происходила интенсивная секретная личная переписка, в которой сначала редко, но потом все чаще и чаще поднимались вопросы, связанные с войной на Тихом океане и с Японией. Рузвельт регулярно информировал Сталина о характере и масштабе проводимых американцами военных операций: в Бирме, Китае, на Филиппинах, на островах Тихого океана. В 1943 году чаша весов все более и более склонялась в пользу США: американцы топили больше японских военных кораблей, чем Япония могла строить новых. Американцы теряли также немало кораблей, но новых строили еще больше.

Продолжалась и американская помощь Советскому Союзу. Нашей стране были переданы 20 торговых кораблей США, которые под советскими флагами продолжали доставлять во Владивосток военные грузы. Японский флот не решался топить эти корабли, которые плыли по преимуществу с советскими экипажами. Конечно, не обходилось без разного рода инцидентов.

Было подсчитано, что с декабря 1941 и по апрель 1945 года японцы около 200 раз останавливали и досматривали советские суда. Несколько судов в эти три с половиной года были потоплены японскими подводными лодками. Однако называть это войной Японии против СССР на море все же нет оснований. Такого рода провокации происходили и на линиях, разделяющих войска ДВО и Квантунскую армию. Задача состояла в том, чтобы держать СССР в напряжении, препятствуя переброске советских военных подразделений на Западный фронт. Но это не было войной.

Советская разведка в Маньчжурии старалась следить за теми масштабными работами, которые проводились Квантунской армией. Было видно, что в 1943 году главные усилия японцев были направлены на создание прочной системы укреплений. К середине 1945 года они построили вдоль границ с СССР и Монголией 17 глубоко эшелонированных укрепленных районов. На линии в тысячу километров Квантунская армия имела около 8 тысяч долговременных сооружений[346]. Япония готовилась теперь уже не нападать, а защищать свои новые владения в Северном Китае.

Первая встреча трех лидеров «Объединенных наций» Рузвельта, Сталина и Черчилля состоялась, как известно, 28 ноября-1 декабря 1943 года в Тегеране. Главной проблемой для всех был в это время вопрос об открытии Второго фронта в Европе. Но были обсуждены и проблемы войны на Тихом океане. В статье «Обещание мирового масштаба» известный российский исследователь проблем Второй мировой войны Анатолий Кошкин писал, что именно на Тегеранской конференции состоялся первый серьезный разговор о возможных результатах разгрома Японии, в том числе и для территориальных прав и претензий СССР на Дальнем Востоке. Показательно, что инициативу такого разговора проявили западные союзники. Это был очень осторожный, «прощупывающий» разговор. Речь шла, в частности, о том, что советский флот не должен быть заперт японцами на Дальнем Востоке, а мог бы свободно действовать во всех морях и океанах. Подводя итог этому предварительному обсуждению, Черчилль заявил, что является «совершенно очевидным, что Россия должна иметь выход в теплые моря». Он особо отметил, что «управление миром должно быть сосредоточено в руках наций, которые полностью удовлетворены и не имеют никаких претензий»[347].

Это высказывание было понято Сталиным и советской делегацией как согласие на пересмотр положений Портсмутского мирного договора, по которому Россия лишилась части своей территории на Дальнем Востоке. Но и Сталин, отвечая на вопрос о его отношении к Каирской декларации США, Великобритании и Китая, в которой, в частности, отмечалось, что Япония должна быть лишена всех завоеванных и оккупированных территорий, заявил, что «русские, конечно, могли бы к этой декларации кое-что добавить, но после того, как они станут активно участвовать в военных действиях на Дальнем Востоке».

Как пишет А. Кошкин, хотя обещание Сталина в Тегеране не было сделано в общей форме и он уклонился от обсуждения вопросов конкретной координации будущих совместных операций на Дальнем Востоке, командование вооруженных сил США отнеслось к словам советского лидера с большой серьезностью. Были внесены серьезнейшие коррективы в военные планы западных союзников. Так, например, было решено отказаться от широкомасштабного наступления англо-американских войск в Юго-Восточной Азии. В своем стратегическом планировании западные союзники решили вообще исключить крупные сухопутные операции и действовать в основном силами военно-морского флота и военной авиации. Союзники исходили из предположения о том, что разгром японских войск на материке возьмет на свои плечи Советский Союз.

1944 год был годом побед союзников на всех фронтах. Вышли из войны и присоединились к антигитлеровской коалиции Италия и Финляндия, Румыния, а позже и Венгрия. Однако сопротивление, которое продолжали оказывать Германия и Япония, оказалось очень упорным, и все победы приходилось оплачивать большой кровью. «Мы захватили с довольно тяжелыми потерями остров Сайпан, — писал Сталину Ф. Рузвельт 21 июля 1944 года. — В данный момент ведем операции по захвату Гуама»[348]. «Ваше послание получил, — писал в ответ Сталин. — События на нашем фронте идут весьма быстрым темпом. Люблин, один из крупных городов Польши, занят сегодня нашими войсками, которые продолжают двигаться вперед»[349].

Поражение Японии у Марианских островов и потеря островов Сайпана и Гуама стало крупным поворотом в войне на Тихом океане. Уже в июне 1944 года американские военно-воздушные силы совершили свои первые налеты на различные цели в самой Японии, но с территории Китая. Марианские острова были более удобным плацдармом для таких налетов. К тому же в сражениях лета 1944 года Япония потеряла значительную часть своих ВМС и ВВС. Кабинет генерала Тодзио ушел в отставку, а сам генерал Тодзио был уволен в запас. Однако, несмотря на рост пацифистских настроений, война продолжалась. Никто в японских высших военных и политических кругах не помышлял еще о возможности безоговорочной капитуляции. Такие же настроения были и в ближайшем окружении Гитлера.

О возможности войны Советского Союза против Японии начальник Генерального штаба Советской Армии маршал А. М. Василевский был проинформирован еще в конце 1943 года. Окончательное решение об участии СССР в войне Сталин принял, однако, только после открытия второго фронта в Западной Европе. В своих воспоминаниях, опубликованных в 1983 году, Александр Василевский писал: «То, что мне придется ехать на Дальний Восток, я впервые узнал летом 1944 года. После окончания Белорусской операции И. В. Сталин, беседуя со мной, сказал, что мне будет поручено командование войсками Дальнего Востока в войне с милитаристской Японией. А о возможности такой войны я был осведомлен уже в конце 1943 года, когда возвратилась советская делегация во главе с И. В. Сталиным с Тегеранской конференции. Мне было тогда сообщено, что наша делегация дала союзникам принципиальное согласие помочь в войне против Японии»[350].

Весной и летом 1944 года Япония попыталась даже перейти в наступление на сухопутных фронтах — в Бирме и Китае. Она стремилась ликвидировать здесь вооруженные силы Чан Кайши и создать угрозу Индии. Однако тяжелые бои на этих фронтах кончились поражением японских армий, которые были вынуждены отступить и перейти к обороне. Тем не менее Высший совет по руководству войной принял 19 августа 1944 года решение о необходимости для Японии «сплотить воедино весь 100-миллионный народ и вселить в него решимость вести войну до победного конца»[351].

Представление о реальном соотношении сил в мире было к осени 1944 года в японских верхах полностью утрачено. Японские военные и политические лидеры не только не помышляли теперь о военных действиях против Советского Союза, но и надеялись на возможность улучшения отношений между Японией и СССР. На заседании Высшего совета было принято решение о направлении в Москву специальной миссии во главе с одним из недавних премьеров японского правительства. Предлагалась и кандидатура Мацуоко — отставные министры и премьеры оставались в Японии влиятельными людьми. Но Сталин не дал своего согласие на прием какой-либо специальной миссии из Токио. Более того, впервые за время Второй мировой войны Сталин публично назвал Японию агрессивным государством — в докладе по случаю 27-й годовщины Октябрьской революции 6 ноября 1944 года.

На следующий день в токийской тюрьме Сугамо были повешены советские разведчики немец Рихард Зорге и японец Ходзуми Одзако. Они были арестованы еще осенью 1941 года и приговорены к смертной казни в 1943 году. Но японские власти тянули с исполнением приговора.

Не имея возможности в короткие сроки восстановить и расширить свой военный флот, военное руководство Японии приняло решение увеличить производство самолетов всех типов. Но главным было решение об использовании Японией «специального оружия» — летчиков-смертников, или камикадзе. Так появились на вооружении Японии истребитель со смертником на борту и человек-торпеда. Первые атаки смертников-камикадзе нанесли американскому флоту существенный ущерб. Несмотря на это, Япония потерпела поражение в общем сражении за Филиппины. В начале 1945 года японское командование было в замешательстве, однако и теперь никто здесь не хотел ни говорить, ни думать о возможности капитуляции. Иные настроения и планы преобладали в Москве, Вашингтоне и Лондоне. Надо было готовиться к решению проблем послевоенного устройства мира.

Крымская конференция глав трех держав

События 1944 года на всех фронтах Второй мировой войны были столь значительными, что еще в сентябре 1944 года на разных уровнях власти в главных странах антигитлеровской коалиции возник вопрос о проведении новой встречи глав трех держав — по образцу Тегеранской конференции. Обсуждалось и место такой встречи, на этот счет были разные предложения, но Сталин уже во время предварительных обсуждений сказал, что он не может в ближайшие месяцы покинуть территорию страны.

Более мобильный Уинстон Черчилль решил не ждать конца этих переговоров о новой встрече в верхах и по договоренности со Сталиным прибыл 13 октября в Москву. В тот же день вечером состоялась его первая беседа со Сталиным. На встрече присутствовал и посол США в СССР Уильям Аверелл Гарриман — как личный представитель Рузвельта. Черчилля интересовал в этот раз почти исключительно вопрос о Польше, по территории которой уже проходил советско-германский фронт. Но 15 октября, когда Черчилль из-за болезни не смог прибыть в Кремль, Сталин и Гарриман обсудили и положение дел на Дальнем Востоке.

От американцев доклад сделал генерал Дж. Дин, а от советской стороны — генерал армии Алексей Антонов. Сталин подтвердил готовность Советского Союза начать военные действия против Японии, но после тщательной подготовки и после того, как советские войска будут иметь «некоторое превосходство над японскими войсками». Но на прямой вопрос Гарримана: «Как скоро после окончания войны с Германией СССР будет готов предпринять наступательные действия против Японии?» — Сталин дал несколько уклончивый ответ.

В записи этой встречи можно прочесть: «Тов. Сталин отвечает, что помимо осуществления программы концентрации советских вооруженных сил и создания для них запасов на Дальнем Востоке необходимо будет выяснить политические аспекты войны с Японией. Советский Союз должен будет знать, за что он будет сражаться. Когда это будет сделано, то СССР будет готов предпринять наступательные действия против Японии через три месяца после окончания войны с Германией»[352].

Однако у Гарримана не было полномочий обсуждать политические проблемы, а его и генерала Дж. Дина беседа со Сталиным на следующий день касалась главным образом военных проблем. В Соединенных Штатах в ноябре 1944 года должны были происходить выборы президента, и Рузвельт выставлял свою кандидатуру на четвертый срок. Сталин сказал Гарриману, что убежден в победе Рузвельта и что он будет готов встретиться снова с американским президентом, «с которым можно будет тогда принять окончательное решение по дальневосточным вопросам»[353].

Новая встреча «большой тройки», то есть вторая и, как оказалось, самая важная по значению встреча Рузвельта, Черчилля и Сталина состоялась 4—11 февраля в Крыму в Ливадийском дворце близ Ялты. Эта Крымская, или Ялтинская, конференция стала самым значительным по последствиям дипломатическим событием всего XX века.

Как известно, Первая мировая война завершилась после капитуляции Германии в ноябре 1918 года. Через два месяца после этой капитуляции в Париже была созвана мирная конференция, которая продолжалась целый год — с 18 января 1919 года по 21 января 1920 года. В этой конференции принимали участие делегации 32 государств, и она завершилась не только подписанием Версальского договора, но и учреждением Лиги Наций. Эта «версальская система» не продержалась в Европе и двадцати лет. Вторая мировая война завершилась иначе. Бои в Европе и на Тихом океане еще продолжались. Ни Германия, ни Япония еще не капитулировали. Тем не менее главы трех главных государств антифашистской коалиции прибыли в Крым. Здесь не было никакой многолюдной мирной конференции. Основные контуры послевоенного устройства мира были решены авторитарным образом на Ялтинской конференции, которая продолжалась всего одну неделю. Но почти все решения этой конференции сохраняли силу до конца XX века.

Трудно даже перечислить все проблемы, обсужденные и решенные в Ливадийском дворце близ Ялты. В основном они касались Германии, Польши, других европейских стран. Были приняты решения, связанные с образованием ООН, а также Совета Безопасности ООН. Вопросы решались быстро и на основе взаимных уступок. Не остались без внимания и проблемы Дальнего Востока и Японии.

Еще до начала Ялтинской конференции по дипломатическим каналам Советское правительство обозначило свои пожелания или требования, при соблюдении которых Советский Союз будет готов вступить в войну на Тихом океане. Главных требований было три. СССР должен получить порт типа Порт-Артура, чтобы иметь выход к теплым морям. Советскому Союзу должен быть возвращен Южный Сахалин, отошедший к Японии в 1905 году. Советскому Союзу должны быть переданы все Курильские острова — в порядке компенсации потерь и усилий в войне с Японией. Ответ на свои требования Сталин получил только в Ялте. Андрей Громыко, который был в то время послом СССР в США, позднее вспоминал: «Рузвельт через специального посыльного прислал письмо Сталину, которому безотлагательно доложили о весьма срочном пакете от президента. Я получил вызов — немедленно прибыть к Сталину. Сталин был один. Он протянул мне какую-то бумагу и оказал:

— Вот письмо от Рузвельта. Я только что его получил. Я хотел бы, чтобы вы перевели мне это письмо устно. Хочу до заседания хотя бы на слух знать его содержание.

Я с ходу сделал перевод. Сталин, по мере того как я говорил, просил повторить содержание той или иной фразы. Письмо посвящалось Курильским островам и Сахалину. Рузвельт сообщал о признании правительством США прав Советского Союза на находившуюся под японской оккупацией половину острова Сахалин и Курильские острова. Этим письмом Сталин остался весьма доволен. Он расхаживал по кабинету и повторял вслух: — Хорошо, очень хорошо»[354].

Все главные вопросы, связанные с вступлением СССР в войну с Японией, были согласованы во время встречи Сталина и Рузвельта 6 февраля 1945 года в Ливадийском дворце. Черчилль в этой встрече не участвовал, видимо потому, что участие Великобритании в войне на Дальнем Востоке было минимальным. Запись беседы Сталина и Рузвельта опубликована и в России, и в США. Вот отрывок из этой во всех отношениях исторической беседы:

«Рузвельт заявляет, что американцы намерены установить авиабазы на островах Бонин к югу от Японии и на островах вблизи Формозы. Он думает, что настало время для проведения крупных бомбардировок Японии. Он, Рузвельт, не хочет высаживать войска в Японии, если он сможет обойтись без этого. Он высадит войска в Японии только в случае крайней необходимости, на островах у японцев имеется четырехмиллионная армия, и высадка будет сопряжена с большими потерями. Однако если подвергнуть Японию сильной бомбардировке, то можно надеяться, что все будет разрушено, и таким образом можно будет спасти много жизней, не высаживаясь на острова.

Сталин отвечает, что он не возражает против того, чтобы американцы имели свои авиабазы в Комсомольске. В послании, которое он получил от Рузвельта (от 5 февраля), выражено желание иметь базы в Комсомольске. Базы могут быть предоставлены там или в Николаевске. Что касается Камчатки, то там базы можно было бы предоставить американцам лишь в последнюю очередь, Николаевск или Комсомольск расположены ближе к Японии, а на Камчатке сидит сейчас японский консул.

Рузвельт говорит, что самый важный вопрос — это посылка судов из Соединенных Штатов на советский Дальний Восток со снабжением для авиабаз.

Сталин говорит, что все это хорошо, но он хотел бы знать, как обстоит дело с политическими условиями, на которых Советский Союз готов вступить в войну против Японии. Речь идет о тех политических условиях, о которых он, Сталин, беседовал с Гарриманом в Москве.

Рузвельт отвечает, что Южная часть Сахалина и Курильские острова будут отданы Советскому Союзу. Что касается теплого порта, то в Тегеране он, Рузвельт, предлагал, чтобы Советский Союз получил порт Дайрен, расположенный на конце Южно-Маньчжурской железной дороги, но он, Рузвельт, пока еще не беседовал по этому поводу с Чан Кайши. Он, Рузвельт, полагает, что существуют два пути использования советским союзом этого порта. Первый путь — создание свободного порта, подчиненного контролю международной комиссии. Второй путь — сдача китайцами указанного порта в аренду Советскому Союзу…

Сталин говорит, что если будут приняты советские условия, то советский народ поймет, почему СССР вступает в войну с Японией. Поэтому важно иметь документ, подписанный президентом, Черчиллем и им, Сталиным, в котором будут изложены цели войны Советского Союза против Японии. В этом случае можно будет внести вопрос о вступлении Советского Союза в войну против Японии на рассмотрение Президиума Верховного Совета СССР, где люди умеют хранить секреты»[355].

Такой документ вскоре появился. 11 февраля, то есть в последний день Крымской конференции, главами государств СССР, США и Великобритании было подписано специальное соглашение по Дальнему Востоку, которое гласило: «Руководители Трех Великих Держав — Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании — согласились в том, что через два-три месяца после капитуляции Германии и окончания войны в Европе Советский Союз вступит в войну против Японии на стороне Союзников при условии:

1. Сохранения status quo Внешней Монголии (Монгольской Народной Республики);

2. Восстановления принадлежавших России прав, нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 г., а именно:

а) возвращения Советскому Союзу южной части о. Сахалина и всех прилегающих к ней островов;

б) интернационализации торгового порта Дайрен с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза в этом порту и восстановления аренды на Порт-Артур как на военно-морскую базу СССР;

в) совместной эксплуатации Китайско-Восточной железной дороги и Южно-Маньчжурской железной дороги, дающей выход на Дайрен, на началах организации смешанного Советско-Китайского Общества с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза, при этом имеется в виду, что Китай сохраняет в Маньчжурии полный суверенитет;

3. Передачи Советскому Союзу Курильских островов. Предполагается, что соглашение относительно Внешней Монголии и вышеупомянутых портов и железных дорог потребует согласия генералиссимуса Чан Кайши. По совету Маршала И. В. Сталина Президент примет меры к тому, чтобы было получено такое согласие.

Главы Правительств Трех Великих Держав согласились в том, что эти претензии Советского Союза должны быть безусловно удовлетворены после победы над Японией.

Со своей стороны Советский Союз выражает готовность заключить с Национальным Китайским Правительством пакт о дружбе и союзе между СССР и Китаем для оказания ему помощи своими вооруженными силами в целях освобождения Китая от японского ига.

И. Сталин

Ф. Рузвельт

Уинстон С. Черчилль

1945 г., 11 февраля».[356]

В Генеральном штабе Советской Армии подготовка к войне с Японией началась еще в конце 1944 года при участии американской миссии. Примерные расчеты показывали, что в случае войны США один на один с Японией эта война может продолжиться еще не менее полутора лет и привести к потерям от одного до двух миллионов американцев. На территории самой Японии имелись вооруженные силы численностью около 4 миллионов человек. Но еще около 3 миллионов вооруженных японцев находились на континенте, главным образом в Китае. По согласованным планам, Советскому Союзу отводилась на Дальнем Востоке задача — разгромить японские войска в Маньчжурии, уничтожить их авиационные части и соединения и обеспечить господство в воздухе над Южным Сахалином и Хоккайдо.

В первые месяцы 1945 года бои на Тихом океане продолжались со все возрастающим ожесточением. Особенно жестокими и кровопролитными они были на Окинаве. Эти бои начались в марте 1945 года, но продолжались еще в конце мая, хотя американцы имели здесь многократное превосходство в сухопутных войсках, в воздушных и морских силах. В это время Япония усиленно готовилась к обороне своих основных территорий.

5 апреля 1945 года Советский Союз заявил о денонсации советско-японского договора о нейтралитете. Он был заключен на пять лет и предусматривал возможность досрочной денонсации. От японской разведки не укрылся тот факт, что Советский Союз уже в конце февраля 1945 года начал переброску войск из западных районов СССР на восток. Советское командование пыталось сделать это максимально скрытно. Первые эшелоны везли главным образом дивизии и полки, которые до начала Отечественной войны входили в состав Дальневосточного и Забайкальского военных округов. Однако японская разведка сообщала своим штабам, что уже в мае 1945 года переброски войск СССР на восток приближались к максимальным цифрам мирного времени. В июне переброска войск на восток по Транссибирской магистрали возросла, и Ставка пришла к выводу, что Советский Союз может начать военные действия против японской Квантунской армии в конце августа или в начале сентября 1945 года.

Японское командование приказало своим войскам вести усиленную подготовку к боям. Несколько дивизий были переброшены из центральных районов Китая в Маньчжурию. Большинство японских лидеров все еще давали совет императору Хирохито вести войну «до последнего». Однако участи влиятельных политиков Японии росло желание как можно быстрее заключить мир, дабы избежать коммунистической революции и крушения существующего в стране государственного строя. Наиболее активно такую точку зрения отстаивал принц Коноэ. Разногласия в японских верхах вызвали отставку кабинета Коисо. Новый кабинет возглавил адмирал Судзуки. Он также предлагал заключить мир, но после какой-либо «блистательной победы».

Мнений было много, и в Токио проходили совещания Высшего Совета по руководству войной, кабинета министров, Ставки. Была надежда на победу на Окинаве, на возможность как-то договориться с Советским Союзом, даже пойти для этого на большие уступки. Однако к 20 июня войска Соединенных Штатов полностью овладели Окинавой. 22 июня на совещании Высшего Совета по руководству войной император выразил желание окончить войну. Японское правительство высказало желание направить в Москву как специального представителя принца Коноэ. Посол Японии в Москве известил об этом 13 июля МИД СССР. Однако Сталин и Молотов уже 14 июля выехали специальным поездом на Потсдамскую конференцию, и обсуждение миссии принца Коноэ происходило на уровне заместителей Молотова.

Берлинская конференция глав трех держав

Берлинская (Потсдамская) конференция началась 17 июля 1945 года в Потсдамской резиденции германских королей и императоров недалеко от Берлина во дворце Цецилиенхоф. Эта конференция продолжалась более двух недель и завершилась 2 августа. Делегацию Советского союза возглавлял Сталин. Делегацию США — новый американский президент Гарри Трумэн, который заменил на этом посту умершего в апреле 1945 года Ф. Рузвельта. До своего избрания вице-президентом в ноябре 1944 года Г. Трумэн был сенатором. Это был 60-летний консервативный политик, не имевший большого опыта в международных делах. Как партнер по переговорам он был неизвестен Сталину. Делегацию Великобритании возглавлял У. Черчилль — до 25 июля, на состоявшихся в июле в Британии парламентских выборах победу одержали лейбористы, и Черчилль автоматически потерял свой пост премьера. В Потсдаме был объявлен небольшой перерыв, а с 28 июля британскую делегацию возглавил новый английский премьер Клемент Эттли. Он также не имел большого опыта в международных делах и как партнер был неизвестен Сталину и Молотову.

Основной темой на конференции был германский вопрос, а также вопрос о новой польско-германской границе. Но уже при первой встрече со Сталиным Гарри Трумэн сказал, что «США ожидают помощи от СССР в этом вопросе». «Этот вопрос» — вопрос о вступлении СССР в войну с Японией. Всего за день до начала конференции 16 июля в США было проведено успешное испытание атомной бомбы. Трумэн проинформировал об этом Сталина 24 июля. Но еще 21 июля комитет начальников штабов США обратился к президенту Трумэну с просьбой ускорить вступление русских в войну с Японией. Да и сам Трумэн признавал позднее в своих мемуарах, что самой важной причиной его поездки в Потсдам было желание «добиться от Сталина личного подтверждения вступления России в войну против Японии, чему придавали исключительное значение наши военные руководители»[357]. Сталин подтвердил все ранее принятые обязательства СССР и назвал примерную дату вступления СССР в войну против Японии — середина августа.

26 июля 1945 года вне рамок общих заседаний конференции была принята и опубликована Потсдамская декларация, которая была подписана лидерами США, Китая и Англии и содержала ультиматум Японии. В декларации говорилось, что союзники собрали огромные военные силы для нанесения окончательного удара по Японии, и силы даже больше, чем те, которые были применены к сопротивляющимся нацистам. «Полное применение нашей военной силы, подкрепленной нашей решимостью, будет означать неизбежное и окончательное уничтожение японских вооруженных сил и неизбежное полное опустошение японской метрополии».

Условия ультиматума были следующими. «Навсегда должны быть устранены власть и влияние безответственного милитаризма, который обманул народ Японии, заставив его идти по пути завоевания мирового господства.

Все пункты на территории Японии, указанные союзниками, будут оккупированы.

Японский суверенитет будет ограничен островами Хонсю, Хоккайдо, Кюсю, Сикоку и менее крупными островами, которые мы укажем.

Личному составу японских вооруженных сил после разоружения будет разрешено вернуться к своим очагам и предоставлена возможность вести мирную трудовую жизнь.

Все военные преступники, включая тех, кто совершал зверства над нашими пленными, понесут суровое наказание. Япония должна пойти по пути демократии, свободы слова и вероисповедания, а также уважения к основным правам человека.

Япония сохранит только такую промышленность, которая позволит ей поддерживать хозяйство и выплачивать справедливые репарации натурой. Будут запрещены те отрасли промышленности, которые позволили бы снова вооружиться для ведения войны.

Должна быть провозглашена безоговорочная капитуляция всех японских вооруженных сил»[358].

Премьер Судзуки и министр иностранных дел Того предлагали императору не отклонять Потсдамской декларации, но постараться смягчить и уточнить ряд ее положений через посредничество Советского Союза.

Начальник морского генерального штаба Тоёда настаивал на издании манифеста императора об отклонении декларации. В конечном счете было решено опубликовать Потсдамскую декларацию в японских газетах, хотя и с купюрами, и действовать сообразно тому, какую позицию займет Советский Союз[359]. Однако уже вечером 28 июля премьер Судзуки под давлением военных заявил на пресс-конференции о том, что Япония намерена игнорировать Потсдамскую декларацию и будет вести войну до конца. Япония торопила своего посла в Москве насчет встреч и переговоров со Сталиным и Молотовым, с одной стороны, и принцем Коноэ — с другой. Но Сталин и Молотов вернулись из Берлина в Москву только 4 или 5 августа, и встреча посла Сато с Молотовым была назначена на 5 часов вечера 8 августа. Однако военные события намного опередили дипломатические усилия.

Советский Союз вступает в войну с Японией

6 августа 1945 года рано утром над центром японского города Хиросима была взорвана первая американская атомная бомба. Большая часть города была уничтожена, в огне взрыва погибло около 100 тысяч жителей. В Токио о гибели Хиросимы узнали только на следующий день; связь со столицей оказалась нарушенной.

7 августа в 16 часов 30 минут Сталин подписал приказ о начале военных действий против Японии. На следующий день, 8 августа, в 17 часов по московскому времени Молотов принял посла Японии господина Сато и объявил ему, что СССР вступает в войну с Японией. В этот же день японские газеты сообщили о трагедии Хиросимы, но полного понимания масштабов и значения произошедшего в японских верхах еще не было. События развивались слишком быстро.

В ночь на 9 августа перешли границу с Маньчжурией войска 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов. Через несколько часов начали военные действия и войска Забайкальского фронта. Одновременно советская авиация нанесла удары по узлам сопротивления, по военным объектам главных маньчжурских городов, а также по крупным железнодорожным узлам.

Общее командование этой грандиозной военной операцией, в которой принимало участие около ста дивизий, осуществлял Маршал Советского Союза Александр Михайлович Василевский. Сталин практически не участвовал ни в планировании, ни в руководстве войсками на Дальнем Востоке.

Наступление советских дивизий оказалось для японцев неожиданным. Они готовились к такой войне, но все же надеялись на советский нейтралитет. На японских генералов и адмиралов обрушилось в июле и в начале августа столько сообщений о поражениях, что их воля к сопротивлению была подорвана. И хотя Квантунская армия получила приказ отразить наступление противника, сопротивление, которое встречали советские войска, было слабым.

Да и что могла противопоставить Квантунская армия мощному натиску идущих на ее позиции гвардейских танковых дивизий и корпусов? По свидетельству японских историков, в Квантунской армии офицеры носили мечи, а солдаты и сержанты имели на вооружении пятизарядные винтовки японского производства. И здесь, в Маньчжурии, надежды возлагались на летчиков-камикадзе, на диверсионные отряды и «живые мины». Пулеметчиков приковывали к пулеметам цепями. Деморализованы были не только генералы, во главе которых стоял генерал Отодзо Ямадо, но и офицеры. Ясных и отвечающих обстановке приказов не было.

9 августа 1945 года американцы сбросили вторую атомную бомбу на японский город Нагасаки. Разрушения и жертвы были огромны, но японское военное и политическое руководство было уже неспособно адекватно оценивать ситуацию. Кабинет министров, собравшийся в середине дня 9 августа на чрезвычайное заседание, не смог до позднего вечера принять решения — ни о капитуляции, ни о продолжении войны. Не мог принять никакого решения в ночь с 9 на 10 августа и Высший совет по руководству войной. Не знал, что делать, и император.

Только утром 10 августа была составлена телеграмма о принятии Японией условий Потсдамской декларации, однако с рядом оговорок, которые не отвечали требованию союзников о «безоговорочной капитуляции». Сообщение об «окончании войны» было передано по радио, но не сопровождалось ни приказами по армии и флоту, ни сообщениями в печати. Кабинет министров Японии просто не знал, в какой форме сообщить о принятии Японией условий Потсдамской декларации, как «обуздать военное командование и других сторонников войны» и как «избежать общественного скандала».

Вечером 10 августа 1945 года японские газеты получили для публикации обращение военного министра Японии, в котором говорилось: «Ко всем генералам, офицерам и солдатам армии! Советский Союз в конце концов напал на нашу империю. В создавшейся ситуации выход для нашего народа может быть только один — продолжать решительную священную войну в защиту нашей святой земли. Без страха и сомнений — только вперед!»[360]

Наступление советских армий в Маньчжурии развивалось быстро и успешно. Уже к концу 11 августа Квантунская армия была рассечена на несколько частей. В ее тылу начали действовать крупные воздушные десанты. В это же время части 2-го Дальневосточного фронта и Тихоокеанского флота начали Южно-Сахалинскую наступательную и Курильскую десантную операции. 12 и 13 августа наступление в Маньчжурии советских войск заставило генерала Ямадо перенести свой штаб подальше от зоны военных действий. Поражение Квантунской армии было очевидным, но сопротивление продолжалось. В правительстве и в командовании армией Японии в эти дни произошел раскол и царила растерянность.

Только 14 августа в 10 часов 50 минут в бомбоубежище при императорском дворце было созвано заседание Высшего совета в присутствии императора, на котором несмотря на возражения военного министра и начальников Генерального и Морского генерального штабов император объявил о своем решении немедленно принять условия капитуляции, какими бы тяжелыми они ни были для японского народа. Проект указа императора был составлен, однако, только к вечеру этого дня и передан в качестве срочной телеграммы для союзных держав в 23 часа.

Только в полдень 15 августа по японскому радио после исполнения гимна Японии выступил император и объявил о своем решении. Большинство японцев слышали голос своего императора в первый раз, и не все поверили этому выступлению. 50 лет Япония вела только успешные и победоносные войны, и ее капитуляция многим казалась чем-то немыслимым.

Премьер Судзуки подал в отставку, и новое правительство было сформировано только 17 августа. В этот же день состоялась и формальная публикация императорского эдикта об окончании войны и о капитуляции Японии. Главнокомандующий Квантунской армией генерал О. Ямадо обратился по радио к советскому командованию с просьбой о прекращении военных действий. Однако пока это была еще только декларация.

Только 21 августа командующие фронтами получили телеграмму от Ставки, в которой говорилось: «Разрешаем там, где этого требует обстановка, вести на местах переговоры о прекращении военных действий». Формальное соглашение о прекращении военных действий было достигнуто маршалом Василевским и генералом Ямадо 19 августа 1945 года. Но в период между 18 и 23 августа советские десанты численностью от 120 до 500 человек были высажены во многих крупных городах Маньчжурии, Северной Кореи и Южного Сахалина — чтобы обеспечить здесь советское военное присутствие.

Это решение было вполне оправданным, так как реальное прекращение военных действий японских вооруженных сил происходило и на суше, и на море в Китае, и у берегов Китая только в период с 22 по 25 августа, а в некоторых районах Китая и позже.

27 августа 1945 года к берегам Японии подошли корабли американского флота. 28 августа на аэродром близ Токио американские самолеты доставили передовой отряд американских сухопутных войск в составе 150 человек. 30 августа сюда же прибыл командующий американскими войсками на Тихом океане генерал Дуглас Макартур.

Капитуляция Японии

Акт о капитуляции Японии был подписан 2 сентября 1945 года на линкоре «Миссури» в Токийской бухте. С японской стороны документ подписали министр иностранных дел Сигэмицу и представитель Ставки начальник генерального штаба Умэдзу. Со стороны союзников акт о капитуляции подписал генерал Макартур. Затем поставили свои подписи представители Китая, Англии, Советского Союза, Австралии, Канады, Франции, Голландии и Новой Зеландии. Еще 14 августа в Японии среди офицеров и генералов начались ритуальные самоубийства. Они происходили также в конце августа и в начале сентября. Институт императорской власти был сохранен, но японский император должен был подчиняться генералу Макартуру. «Император» марионеточного государства Маньчжоу-Го Пу И пытался бежать, но был задержан советскими десантниками в мукденском аэропорту и отправлен в Советский Союз. Администрация Маньчжоу-Го развалилась. Капитуляция японского экспедиционного корпуса в Китае была подписана только 9 сентября генералом Окамура и представителями Чан Кайши.

2 сентября 1945 года по радио было зачитано большое обращение Сталина к народу. «Очаг мировой агрессии на Западе, — заявлял Сталин, — был ликвидирован четыре месяца назад, в результате чего Германия оказалась вынужденной капитулировать. Через четыре месяца после этого был ликвидирован очаг мировой агрессии на Востоке, в результате чего Япония, главная союзница Германии, также оказалась вынужденной подписать акт капитуляции. Это означает, что наступил конец Второй мировой войны».

Сталин перечислил ущерб, который японские захватчики нанесли не только Китаю, США и Англии, но и народам Советского Союза. «У нас, — заметил Сталин, — есть свой особый счет к Японии». В этой связи Сталин упомянул и о нападении японских войск на СССР в 1938 году в районе озера Хасан, и о нападении Японии на Монголию в районе Халхин-Гола.

Однако совершенно неожиданно Сталин главное внимание в своем обращении уделил не событиям Второй мировой войны и не событиям Гражданской войны, когда японская оккупация Дальнего Востока продолжалась четыре года, а событиям далекой уже русско-японской войны начала века. «Свою агрессию против нашей страны, — заявлял Сталин, — Япония начала еще в 1904 году во время русско-японской войны. Как известно, в феврале 1904 года, когда переговоры между Японией и Россией еще продолжались, Япония, воспользовавшись слабостью царского правительства, неожиданно и вероломно, без объявления войны, — напала на нашу страну и атаковала русскую эскадру в районе Порт-Артура, чтобы вывести из строя несколько русских военных кораблей и создать, тем самым, выгодное положение для своего флота… Как известно, в войне с Японией Россия потерпела тогда поражение. Япония воспользовалась поражением царской России для того, чтобы отхватить от России Южный Сахалин, утвердиться на Курильских островах и, таким образом, закрыть на замок для нашей страны на Востоке все выходы в океан — следовательно, также все выходы к портам советской Камчатки и советской Чукотки. Было ясно, что Япония ставит себе задачу отторгнуть от России весь ее Дальний Восток… Поражение русских войск в 1904 году в период русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано. Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот, этот день наступил. Сегодня Япония признала себя побежденной и подписала акт безоговорочной капитуляции. Это означает, что Южный Сахалин и Курильские острова отойдут к Советскому Союзу; и отныне они будут служить не средством отрыва Советского Союза от океана и базой японского нападения на наш Дальний Восток, а средством прямой связи Советского Союза с океаном и базой обороны нашей страны от японской агрессии»[361].

Это было эмоциональное, но весьма противоречивое обращение. Странно было видеть в одной фразе слова о том, что Япония еще в 1904 году ставила своей задачей закрыть все выходы к портам «советской Камчатки» и «советской Чукотки». Странно было слышать о неожиданном нападении «на нашу страну в районе Порт-Артура». Военные действия в то далекое время развертывались на территории Китая, по отношению к которому и Япония, и Россия выступали в качестве колонизаторов.

Нельзя было без оговорок заявлять и о «слабости царского правительства». Россия сосредоточила на Дальнем Востоке к январю 1904 года весьма большие силы, которые готовились к войне против Японии. Новые высказывания Сталина противоречили не только его собственным оценкам из публикаций 1904–1905 годов, но и оценкам, которые содержались в «Кратком курсе Истории ВКП(б)». Было хорошо известно, что именно Сталин был автором всех теоретических разделов и всех трактовок личностей и событий, которые имелись в «Кратком курсе». А между тем ответственность и за войну, и за поражение в 1904–1905 гг. «Краткий курс» возлагал, в первую очередь, на царскую Россию. «Ленин и большевики, — говорилось в „Кратком курсе“, — считали, что поражение царского правительства в этой грабительской войне полезно, так как оно приведет к ослаблению царизма и усилению революции». Странным было и то, что Сталин ничего не сказал в своем обращении о решающей роли США в победе над Японией, упомянув лишь о «вооруженных силах Объединенных наций».

Война с Японией имела все же для СССР иной характер, чем Отечественная война, и она не являлась частью Отечественной войны, завершившейся 9 мая 1945 года. Хотя день 3 сентября был объявлен в СССР «Днем Победы над империалистической Японией» и соответственно выходным днем, этот день никогда не отмечался как народный праздник.

Отдельно надо сказать и о Курильских островах. Южный Сахалин был к 1905 году частью России. Он был отторгнут от России по Портсмутскому договору 1905 года. Курильские острова не были в 1905 году предметом спора. Еще по договору между Россией и Японией в 1875 году Курильские острова отошли к Японии в обмен на южную часть Сахалина. В 1945 году Советский Союз возвращал Южный Сахалин, но получал также Курильские острова, которые имели и для Японии, и для России важное стратегическое и экономическое значение. Советский Союз получал Курильские острова по праву победителя — как военный трофей. На таких же основаниях у Германии была отобрана Восточная Пруссия, которая стала частью России, тогда как Померания стала частью Польши.

Ущерб, который понес Советский Союз в 1918–1945 гг. от агрессивных действий Японии, был очень велик, и теперь, после разгрома Японии, было внешне логично и разумно требовать хотя бы частичного возмещения этого ущерба. У Советского Союза было много веских оснований опасаться того, что Япония сможет даже через большой промежуток времени возродиться как милитаристская держава. Нельзя было исключать и такой вариант, что какая-то третья страна сможет использовать территорию Японии во враждебных СССР целях.

После образования Китайской Народной Республики Советский Союз был вынужден отказаться от интернационализации порта Далянь (Дальний) и от своей военно-морской базы Порт-Артур. СССР отказался и от прав на железные дороги в Маньчжурии. Но никаких оснований для отказа от прав на Курильские острова ни у СССР, ни у Российской Федерации с тех пор не появилось.

Сталин и Япония в 1946–1953 годах

Проблемой в отношениях между СССР и Японией были не только Курильские острова, но и судьбы японских военнопленных. По предварительным данным, которые стали известны советским историкам, японская армия в военных действиях в августе 1945 года потеряла убитыми около 84 тысяч человек. Почти 600 тысяч японских военнослужащих сложили оружие и были взяты в плен. Кроме того, были взяты под стражу в Маньчжурии, Корее, во Внутренней Монголии, на Сахалине и Курилах еще более 500 тысяч японцев — из японской администрации, полиции, бизнесменов, железнодорожников, члены семей офицеров и др.[362]. В Потсдамской декларации говорилось, что в случае капитуляции Японии личному составу японских вооруженных сил будет разрешено после разоружения вернуться к своим очагам, чтобы начать мирную трудовую жизнь. Советский Союз присоединился к этой декларации 6 августа, что стало основанием для объявления войны Японии. Однако пункт о возвращении личного состава армии к родным очагам СССР не стал выполнять.

Именно Сталин подписал 23 августа 1945 года Постановление ГКО под № 9898 с грифом «Совершенно секретно» «О приеме, размещении и трудовом использовании военнопленных японской армии», в котором подробно говорилось о направлении 500 тысяч японских военнопленных на принудительные работы в Советский Союз. Сама тщательность перечисленных в этом постановлении мер, включая даже выделение «для лагерей НКВД военнопленных японцев на Дальнем Востоке 800 тонн колючей проволоки», свидетельствует о том, что это решение было принято гораздо раньше 23 августа[363].

Все лагеря для 500 тысяч военнопленных японцев, «физически годных для работы в условиях Дальнего Востока и Сибири», были расположены за Уралом. Около 70 тысяч военнопленных направлялись на стройки Казахстана и Узбекистана. В различных исследованиях и документах приводятся разные цифры об общем числе «пленников Сталина» — под таким названием в 2001 году в Японии вышла книга майора российской армии В. В. Карпова. Почти все согласны с тем, что число узников советских лагерей для японских военнопленных было не менее 500 тысяч, но не более 600 тысяч. Кроме того, было интернировано около 500 тысяч гражданских лиц. Около 100 тысяч японских граждан умерло в лагерях или в местах содержания для интернирования. Наибольшее число смертей приходится на зиму 1945/46 года. Но в эту же зиму начались и первые репатриации: в Японию возвращались раненые, инвалиды, гражданские лица, тяжелобольные и немолодые японцы. Основным мотивом для использования труда японских военнопленных были экономические соображения: японские солдаты были мобильной и даровой рабочей силой, это были, как правило, квалифицированные и хорошо работавшие люди. Но были и соображения политического характера. Сталин предполагал использовать вопрос о судьбе японских военнопленных как важный козырь в переговорах с Японией о заключении мирного договора.

Оккупация Японии осуществлялась исключительно вооруженными силами США. Попытки Сталина создать на Хоккайдо какую-то советскую зону оккупации были решительно отклонены Г. Трумэном. Но в Союзном Совете для Японии и в разного рода комиссиях работали и представители СССР. К этим представителям СССР шло очень большое число вопросов о судьбе японцев, попавших в плен: от родственников, от общественных организаций, от Компартии Японии. Требования о репатриации выдвигали и американские представители в Союзном Совете по Японии. Слухи о тяжелом положении японцев в СССР распространялись и теми японцами, которым удалось бежать из Маньчжурии, с Сахалина и Курильских островов, из Кореи и даже из некоторых трудовых лагерей.

Соглашение о репатриации японских граждан из СССР и контролируемых им районов было заключено между СССР и США. Японские власти должны были взять на себя все финансовые расходы, связанные с этой репатриацией. До конца декабря 1946 года в Японию были отправлены около 30 тысяч японских граждан. Однако в 1947 году репатриация шла медленно, и в первую очередь получали возможность вернуться на родину больные и длительно нетрудоспособные. Одновременно в лагерях шла активная коммунистическая и антифашистская пропаганда. По специальным решениям ЦК ВКП(б) и по персональным спискам получали право на репатриацию «наиболее демократически настроенные солдаты и офицеры»[364].

По советским источникам, всего в 1947 году было репатриировано около 200 тысяч японцев. В 1948 году Советский Союз покинули еще около 100 тысяч человек из состава бывшей японской армии. Большая часть гражданских лиц к этому времени уже вернулась в Японию. В 1949 году по данным, которые Управление по делам репатриации направляло в адрес советских руководителей, большая часть японских военнопленных была уже репатриирована. Однако и американские, и японские источники, политики и общественные деятели заявляли о том, что в СССР находятся еще не менее 300 тысяч японцев. Вокруг этого вопроса развертывалась активная международная пропаганда. В конце апреля 1960 года было опубликовано сообщение ТАСС об окончании репатриации японских военнопленных из Советского Союза. В этом сообщении говорилось, что в СССР остаются лишь около 1 500 японцев, которые осуждены за военные преступления, и около тысячи человек, которые должны быть переданы правительству Китая, но как американские, так и японские власти еще долго заявляли о том, что СССР задерживает в своих лагерях большое число японских военнопленных. Аналогичные обвинения выдвигались и в адрес КНР.

И в 1946–1950, и в 1951–1953 годах Сталин держал в своих руках все нити советской внешней политики, в том числе и на Дальнем Востоке. Но он почти не высказывался по этим вопросам публично, предпочитая методы тайной дипломатии. Очевидной целью Сталина в первые годы после войны было усиление советского влияния в Китае и в Корее. Хорошо известны масштабы помощи, которую Советский Союз оказал Китайской компартии и Мао Цзэдуну в решающие годы гражданской войны в Китае. Китайским коммунистам было передано почти все вооружение, которое оставалось в Маньчжурии после отвода советских войск из провинций Северо-Восточного Китая. Сталин и СССР поддержали создание КНР. Без согласия Сталина не могла начаться та кровопролитная и масштабная война в Корее, которая продолжалась более трех лет при участии не только американских и китайских войск, но и советских ВВС. Сталин лично инструктировал А. Микояна, который в 1946 году выезжал на Сахалин и на Курильские острова, чтобы наладить здесь советское управление и нормальную хозяйственную деятельность.

После безоговорочной капитуляции Япония была разоружена и оккупирована. В течение нескольких лет все главные решения в Японии принимала американская военная администрация. Сталин не возражал против такого положения, которое было естественным следствием войны на Тихом океане. Союзный Совет для Японии возглавлял американский генерал Д. Макартур. Здесь были представители от Китая, Великобритании и СССР. От Советского Союза в этот Совет входил генерал-лейтенант К. Н. Деревянко. Сталин мало высказывался по проблемам Японии, его первое публичное заявление по японским делам было опубликовано в «Правде» 30 октября 1946 года. К Сталину с просьбой об интервью обратился президент американского информационного агентства «Юнайтед пресс» X. Бейли. Американца попросили передать свои вопросы в письменной форме. Только последний, 31-й вопрос, касался Японии.

«Как рассматривает ваше правительство оккупацию Японии? — спрашивал X. Бейли. — Считаете ли вы успешной ее на существующей основе?» Сталин ответил, как это было свойственно ему, очень кратко: «Успехи есть, но можно было бы добиться лучших успехов».

Переговоры о заключении мирного договора между союзниками и Японией шли долго и завершились к лету 1951 года. Этот договор в июле 1951 года в Сан-Франциско был подписан как Японией, так и 52 странами, которые так или иначе были вовлечены в войну на Тихом океане. Советские представители присутствовали на конференции в Сан-Франциско, выступали здесь и делали разного рода заявления. Однако, следуя директиве Сталина, отказались подписать мирный договор.

Некоторые из историков и политиков говорили позднее, что это была ошибка Сталина: если бы СССР подписал мирный договор, то не было бы потом столь долгих и трудных проблем с Японией, в том числе и по вопросу о Курильских островах. В статье 2, в пункте «с» мирного договора содержался тезис об отказе Японии от Курильских островов. Но здесь не было фразы о том, что Курильские острова должны отойти к СССР, как об этом говорилось в проекте договора. У Сталина не было тогда выбора, и его решение диктовалось логикой холодной войны, а она была по тому времени неумолимой. Шла война в Корее. Советский Союз и США находились в жестком противостоянии. Недавний кризис вокруг Берлина, образование не только КНР, но и ГДР, растущая гонка вооружений — все это не оставляло большого пространства для маневра.

Случай снова выступить по проблемам Японии представился Сталину только через пять лет. В самом конце 1951 года главный редактор агентства «Кио-до» Кииси Ивамото обратился к Сталину с предложением прислать через это агентство новогоднее послание японскому народу. Сталин оставлял без внимания множество подобных предложений. Но в данном случае он решил ответить. В письме «господину Кииси Ивамото» Сталин писал: «У советских деятелей нет такой традиции, чтобы премьер иностранного государства обращался к народу другого государства со своими пожеланиями. Однако глубокое сочувствие народов Советского Союза к японскому народу, попавшему в беду в связи с иностранной оккупацией, вынуждает меня сделать исключение из правила и удовлетворить Вашу просьбу. Прошу передать японскому народу, что я желаю ему свободы и счастья, что желаю ему полного успеха в его мужественной борьбе за независимость своей родины. Народы Советского Союза сами испытали в прошлом ужасы иностранной оккупации, в которой участвовали также японские империалисты. Поэтому они вполне понимают страдания японского народа, глубоко сочувствуют ему и верят, что он добьется возрождения и независимости своей родины так же, как добились этого в свое время народы Советского Союза». Далее шли отдельные и более конкретные пожелания японским рабочим, японским крестьянам и интеллигенции Японии. Это было последнее высказывание Сталина о Японии[365].

Часть V. Сталин и «еврейская проблема». Новый анализ

Введение

Два крупных репрессивных процесса, непосредственное участие Сталина в которых было особенно очевидным, — знаменитое «дело кремлевских врачей» и менее известное «дело о мингрельской националистической организации» в Грузии — остались незавершенными. Сталин умер раньше, не дождавшись не только запланированных «показательных» судов, но и окончания следствия, которое по каждому из этих дел продолжалось уже больше года. Оба эти процесса в случае завершения их судами и казнями, которые ожидались во второй половине марта 1953 года, неизбежно вели к крупным реорганизациям высшего руководства КПСС и угрожали судьбе нескольких ближайших соратников Сталина, прежде всего Берии, Маленкова, Молотова, Микояна и Кагановича.

Смерть Сталина 5 марта 1953 года, как считают авторы почти всех биографий Сталина, спасла жизнь не только большой группы авторитетных московских врачей и более тридцати высших партийных и государственных работников Грузии, которые были арестованы и подвергались допросам и пыткам, но и наиболее влиятельных членов Президиума ЦК КПСС.

Поскольку «делу врачей», последовавшему за «делом» членов Еврейского антифашистского комитета (ЕАК), расстрелянных 12 августа 1952 года, был придан отчетливый антисемитский характер, то нередки утверждения, что смерть Сталина спасла не только арестованных врачей, но и большую часть всех советских евреев от планировавшейся насильственной депортации в Восточную Сибирь и на Дальний Восток.

Инсульт, случившийся у Сталина 1 марта 1953 года, от которого он вскоре умер, произошел столь «вовремя» для его непосредственного окружения, что начиная с 1953 года и до настоящего времени продолжают возникать гипотезы и предположения о том, что смерть диктатора не была случайной и естественной, а явилась результатом заговора, подготовленного, по разным версиям, либо Берией, либо Кагановичем, либо той «четверкой» лидеров (Маленков, Берия, Хрущев, Булганин), которую Сталин пригласил к себе на дачу на поздний обед вечером 28 февраля 1953 года.

Арестованные по «делу врачей» медики были, как известно, реабилитированы через месяц после смерти Сталина и в большинстве случаев возвратились в медицинские институты и клиники на свои прежние посты. В последующие годы они могли рассказывать и о предъявленных им обвинениях, о методах следствия, и об общем замысле всей этой репрессивной кампании. Некоторые из них опубликовали воспоминания. Благодаря этому именно по «делу врачей» возникла достаточно большая литература. Раскрытие секретных архивов ЦК КПСС, МГБ, МВД и других организаций, осуществлявшееся постепенно, начиная с 1991 года, позволило профессиональным историкам дополнить воспоминания и свидетельства жертв сталинского режима документами, составлявшимися организаторами и исполнителями этих террористических кампаний. В результате стало возможным более объективно представить картину тех событий и решений, которые формировали послевоенную политику СССР и отразились на развитии всего мира.

Изучение архивов, осуществлявшееся уже более молодым поколением историков, не имевшим собственного опыта не только 1930-х и 1940-х, но часто даже и 1950-х годов сталинской диктатуры, оказалось все же недостаточным для воспроизведения полной картины событий. Если воспоминания жертв террора неизбежно отличались субъективностью и эмоциональностью, то немалое число историков ошибочно воспринимали архивы сталинской эпохи как достоверный фактический материал.

Между тем значительная часть документов того времени подвергалась уничтожению и фальсификациям. Множество важных решений приводилось в исполнение на основании устных директив и распоряжений, которые не регистрировались ни в каких архивных фондах.

Эта же практика продолжалась в течение многих лет после смерти Сталина. Была ликвидирована значительная часть личного архива самого Сталина. Такая же судьба постигла личные архивы Берии, Маленкова, Микояна и других членов сталинского Политбюро. Все руководители СССР, от Хрущева до Андропова, давали директивы о ликвидации архивных документов, которые могли перед судом истории скомпрометировать политику Советского правительства, КПСС и их собственные действия.

Попытка воспроизвести реальную картину прошлого в истории СССР требует поэтому не только воспоминаний, личных свидетельств, печатных источников, подвергавшихся, как известно, жесточайшей цензуре, и архивных документов, не избежавших жесткой фильтрации, но и очень серьезной исследовательской, «детективной» работы, воображения, основанного на личном опыте, и логического анализа.

Среди действительно исторических событий сталинской эпохи, которые наложили глубокий отпечаток на жизнь людей всего мира и отражаются даже и сейчас, в XXI столетии, главными оказались коллективизация крестьян, рекордно быстрая индустриализация аграрной страны, победа в войне с Германией и попытка Сталина решить еврейскую проблему в СССР путем ассимиляции евреев в русскую культуру. Первые две инициативы Сталина можно с рядом оговорок считать успешными. Именно они, создав централизованное и мощное государство, в значительной степени повлияли на исход Второй мировой войны.

Попытки Сталина решить «еврейскую проблему» путем ассимиляции были достаточно успешными в 1930-е годы. Однако после войны, когда еврейский национализм в СССР стал возрождаться, сначала под влиянием гитлеровского геноцида евреев на всех оккупированных германской армией территориях, а затем и под влиянием создания государства Израиль, Сталин в своей собственной «еврейской» политике допустил множество ошибок и просчетов. Антисемитизм Сталина, проявившийся в основном в послевоенный период, сделал его в сознании большинства евреев врагом еврейской нации, вторым по жестокости после Гитлера.

Антисемитизм Сталина, продолженный его наследниками и в последующие десятилетия, привел к массовой эмиграции евреев из СССР, а затем и из России и из других государств бывшего СССР, в основном в Израиль и в США. Последствия этого процесса стали одним из наиболее важных факторов мировой политики и в настоящее время.

Убийство соломона Михоэлса

Развитие драмы еврейского народа в СССР в послевоенный период, включавшей и «дело врачей», последовало в цепи событий, начавшихся убийством Соломона Михоэлса, знаменитого артиста, художественного директора Московского еврейского театра и председателя Еврейского антифашистского комитета, которое произошло в Минске поздно вечером 12 января 1948 года. Действительные обстоятельства этого убийства стали раскрываться, однако, лишь после смерти Сталина 2 апреля 1953 года.

Лаврентий Берия, бывший в то время главой вновь созданного Министерства внутренних дел, объединившего прежнее МВД с Министерством государственной безопасности, направил в Президиум ЦК КПСС секретную докладную записку «О привлечении к уголовной ответственности лиц, виновных в убийстве С. М. Михоэлса и В. И. Голубова». Эта записка была адресована Г. М. Маленкову, который как глава Правительства СССР председательствовал и на заседаниях Президиума ЦК КПСС.

«2 апреля 1953 г.

Совершенно секретно.

т. МАЛЕНКОВУ Г. М.

В ходе проверки материалов следствия по так называемому „делу о врачах-вредителях“, арестованных быв. Министерством государственной безопасности СССР, было установлено, что ряду видных деятелей советской медицины, по национальности евреям, в качестве одного из главных обвинений инкриминировалась связь с известным общественным деятелем — народным артистом СССР Михоэлсом. В этих материалах Михоэлс изображался как руководитель антисоветского еврейского националистического центра, якобы проводившего подрывную работу против Советского Союза по указаниям из США.

Версия о террористической и шпионской работе арестованных врачей Вовси М. С., Когана Б. Б. и Гринштейна А. М. „основывалась“ на том, что они были знакомы, а Вовси состоял в родственной связи с Михоэлсом.

Следует отметить, что факт знакомства с Михоэлсом был также использован фальсификаторами из быв. МГБ СССР для провокационного измышления обвинения в антисоветской националистической деятельности П. С. Жемчужиной, которая на основании этих ложных данных была арестована и осуждена Особым Совещанием МГБ СССР к ссылке.

В связи с этими обстоятельствами Министерством внутренних дел СССР были подвергнуты проверке имеющиеся в быв. МГБ СССР материалы о Михоэлсе»[366].

Поскольку в 1948 году министром государственной безопасности был генерал-полковник Виктор Абакумов, то именно его допросили по этому делу первым. В начале 1953 года Абакумов находился в тюрьме, после ареста в июле 1951 года по обвинению в причастности к «сионистскому заговору» в системе МГБ. Абакумов, как его цитирует Берия, показал:

«Насколько я помню, в 1948 году глава Советского правительства И. В. Сталин[367] дал мне срочное задание — быстро организовать работниками МГБ СССР ликвидацию Михоэлса, поручив это специальным лицам.

Тогда было известно, что Михоэлс, а вместе с ним и его друг, фамилию которого не помню, прибыли в Минск. Когда об этом было доложено И. В. Сталину, он сразу же дал указание именно в Минске и провести ликвидацию Михоэлса под видом несчастного случая, то есть чтобы Михоэлс и его спутник погибли, попав под автомашину.

В этом же разговоре перебирались руководящие работники МГБ СССР, которым можно было бы поручить проведение указанной операции. Было сказано — возложить проведение операции на Огольцова, Цанаву и Шубнякова.

После этого Огольцов и Шубняков, вместе с группой подготовленных ими для данной операции работников, выехали в Минск, где совместно с Цанавой и провели ликвидацию Михоэлса»[368].

Сергей Огольцов, упомянутый в докладной записке Берии, был в 1948 году генерал-лейтенантом и первым заместителем министра государственной безопасности. Лаврентий Цанава, также генерал-лейтенант, занимал пост министра государственной безопасности Белорусской ССР. Федор Шубняков, полковник, был начальником отдела Второго Главного управления МГБ, ведавшего контрразведкой. В системе этого управления существовало особое секретное подразделение по диверсиям и ликвидациям в пределах СССР. Такого же рода «спецоперации» проводились и за границей, но секретное подразделение для их осуществления находилось в составе Первого Главного управления МГБ, занимавшегося разведкой.

«Ликвидация» Михоэлса планировалась как «несчастный случай», автомобильное происшествие. Следовало полностью исключить версии об убийстве, так как в этом случае было бы необходимо проводить серьезное расследование и находить виновных. Однако при осуществлении этой «спецоперации» были сделаны существенные отступления от первоначального плана.

Вторым по этому делу был допрошен Огольцов, который в это время был начальником Главного разведывательного управления, перешедшего из МГБ в объединенное МВД. В докладной записке Берии сообщается, что Огольцов следующим образом объяснил необходимость изменения схемы операции:

«Поскольку уверенности в благополучном исходе операции во время „автомобильной катастрофы“ у нас не было, да и это могло привести к жертвам наших сотрудников, мы остановились на варианте — провести ликвидацию Михоэлса путем наезда на него грузовой машины на малолюдной улице. Но этот вариант, хотя был и лучше первого, но он также не гарантировал успех операции наверняка. Поэтому было решено Михоэлса через агентуру пригласить в ночное время в гости к каким-либо знакомым, подать ему машину к гостинице, где он проживал, привезти его на территорию загородной дачи Цанава Л. Ф., где и ликвидировать, а потом труп вывезти на малолюдную (глухую) улицу города, положить на дороге, ведущей к гостинице, и произвести наезд грузовой машиной. Этим самым создавалась правдоподобная картина несчастного случая наезда автомашины на возвращавшихся с гулянки людей, тем паче подобные случаи в Минске в то время были очень часты. Так было и сделано»[369].

Бывший министр государственной безопасности Белоруссии Цанава, который с 1952 года находился «на пенсии», также допрошенный по этому делу, дополнил эти показания Абакумова и Огольцова рассказом об исполнении. Как следует из докладной записки Берии, в Минск Цанаве по секретной связи позвонил Абакумов и, объяснив задание, сообщил, что руководство «операцией» поручено Огольцову.

«…При приезде Огольцов сказал нам, что по решению Правительства и личному указанию И. В. Сталина должен быть ликвидирован Михоэлс, который через день или два приезжает в Минск по делам службы… Убийство Михоэлса было осуществлено в точном соответствии с этим планом… Примерно в 10 часов вечера Михоэлса и Голубова завезли во двор дачи (речь идет о даче Цанавы на окраине Минска). Они немедленно с машины были сняты и раздавлены грузовой автомашиной. Примерно в 12 часов ночи, когда по городу Минску движение публики сокращается, трупы Михоэлса и Голубова были погружены на грузовую машину, отвезены и брошены на одной из глухих улиц города. Утром они были обнаружены рабочими, которые об этом сообщили в милицию»[370].

Трупы Михоэлса и В. И. Голубова-Потапова обнаружил рабочий, шедший на утреннюю смену. Они были найдены на действительно глухой улице бывшего еврейского гетто, созданного в 1941 году после оккупации Минска немецкой армией. Проблем с опознанием убитых не было, так как их документы и деньги не были похищены. Дополнительное опознание было сделано артисткой белорусского театра, которая уже в Минске встречалась с Михоэлсом[371].

Поскольку убийство Михоэлса планировалось как «дорожное происшествие», то расследованием этого несчастного случая должна была заниматься минская милиция, которая до обнаружения трупов погибших рано утром 13 января 1948 года не получала, по-видимому, никаких секретных указаний.

В связи с известностью погибшего артиста местная милиция в тот же день сообщила о гибели Михоэлса и Голубова-Потапова в Москву в МВД СССР. В Минск для участия в расследовании была срочно отправлена из Москвы оперативная группа.

Абакумов, как сейчас известно, доложил Сталину о выполнении «спецзадания» по телефону. Однако, независимо от Абакумова, рапорт о гибели Михоэлса и Голубова-Потапова поступил Сталину и от МВД СССР.

По существовавшим правилам, МВД СССР представляло Сталину официальные рапорты об основных происшествиях в стране. МВД докладывало главе правительства и обо всех серьезных криминальных актах, нарушениях границы, таможенных конфискациях и авариях. По каждому событию составлялся отдельный рапорт, и поэтому в некоторые дни Сталин мог получать из МВД по два-три самостоятельных рапорта. В среднем на стол Сталина в 1948 году поступало около 60 рапортов МВД в месяц.

Трупы Михоэлса и Голубова-Потапова были обнаружены в Минске утром 13 января. Но уже 14 января 1948 года из секретариата МВД СССР за подписью министра, генерал-полковника Сергея Круглова, Сталину был отправлен рапорт об этом чрезвычайном происшествии[372]. Копии рапорта были отправлены также Молотову, Берии, Ворошилову и Жданову.

Рапорт МВД был кратким и предварительным, основанным лишь на расследовании, проведенном местной белорусской милицией с участием судебно-медицинского эксперта. Тела были обнаружены в 7 часов 10 минут утра. Выехавшая на место происшествия группа обнаружила «…два мужских трупа, лежащих лицом вниз. Около трупов имелось большое количество крови. Одежда, документы и ценности были не тронуты… У обоих оказались поломанными ребра, а у Голубова-Потапова также и правая рука в локтевом изгибе. Возле трупов обнаружены следы грузовых машин, частично заметенные снегом. По данным осмотра места происшествия и первичному заключению медицинских экспертов, смерть Михоэлса и Голубова-Потапова последовала в результате наезда автомашины, которая ехала с превышающей скоростью и настигла их, следуя под крутым уклоном…»[373]

Этот первичный документ, достоверность которого не вызывает сомнений, противоречит показаниям Огольцова и Цанавы, приводившимся в записке Берии. По их признаниям, убийство путем наезда грузовой автомашины было совершено непосредственно на территории загородной дачи Цанавы около 10 часов вечера, и лишь после полуночи трупы убитых «были брошены на одной из глухих улиц города». Через два с лишним часа, причем зимой, возле трупов уже не могло быть «большого количества крови». Обильное кровотечение из ран происходит лишь в том случае, если сердце еще работает и сохраняется кровообращение. Не исключено, что организаторы убийства как профессионалы позаботились о том, чтобы привезти на «глухую улицу» не только уже холодные трупы, но и обеспечить с помощью обилия крови правдоподобность случайного «наезда».

Расследование всех обстоятельств смерти Михоэлса и Голубова-Потапова оперативной группой МВД СССР продолжалось почти месяц. Ее отчет в форме докладной записки Главного управления милиции МВД заместителю министра внутренних дел генерал-полковнику И. А. Серову был датирован 11 февраля 1948 года.

Полный текст его записки был опубликован в 1996 году[374]. По содержанию можно предположить, что следствие обстоятельств гибели Михоэлса уже было взято под контроль МГБ. С одной стороны, докладная записка констатирует, что «никаких данных о том, что Михоэлс и Голубов-Потапов погибли не от случайного на них наезда, а от каких-либо других причин, расследованием не добыто». С другой стороны, сообщается, что «трупы были обнаружены на временной малопроезжей дороге… Указанной дорогой, несмотря на то что она находится в черте города, водители автотранспорта мало пользовались, так как она проходила по пустырю и представлялась неудобной».

Не было никаких попыток выяснить, каким образом Михоэлс и Голубов-Потапов, находившиеся до 8 часов вечера в гостинице в центре города, оказались на пустыре, на окраине. По степени переваривания именно той пищи, которую погибшие ели во время ужина в гостинице, смерть наступила примерно через два часа после ужина.

Согласно записке, основные «агентурно-оперативные» мероприятия расследования было решено проводить силами 2-го Управления МГБ БССР по плану, составленному министром госбезопасности БССР генерал-лейтенантом тов. Цанавой. По линии МВД проводились лишь мероприятия «…в части выявления автомашины и водителя, совершившего наезд».

Однако это расследование не дало никаких результатов, хотя в автохозяйствах Минска были проверены все грузовые машины, около 4 тысяч, которые отсутствовали в гаражах в ночь на 13 января. Поскольку погибшие были одеты в меховые шубы, то милиция искала машины, на колесах которых могли быть прилипшие к ним волоски. Была обнаружена одна такая машина. «…Однако экспертизой, производившейся в Москве… было установлено, что волосы эти отношения к делу не имеют, так как они оказались овечьей шерстью». На этом следствие на уровне МВД СССР в Москве было закончено.

Берия в своей записке в Президиум ЦК КПСС по этому делу предлагал не только арест и привлечение к уголовной ответственности С. И. Огольцова и Л. Ф. Цанавы, но и отмену Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами и медалями участников этой ликвидации. Речь шла в этом случае о секретном Указе ПВС, принятом 26 октября 1948 года. Кроме Цанавы и Шубнякова ордена за «успешно проведенную операцию» получили еще четыре работника МГБ в чине от старшего лейтенанта до полковника[375].

Обращает на себя внимание еще одно противоречие в записке Берии в Президиум ЦК КПСС от 2 апреля 1953 года. С одной стороны, по рассказу Абакумова, Сталин дал ему «срочное задание» о «ликвидации» после того, как ему доложили, что Михоэлс и его друг прибыли в Минск. Михоэлс приехал в Минск утром 8 января на просмотр спектаклей местного театра, выдвинутых на присуждение Сталинской премии. Это говорит о том, что «срочное задание» было получено Абакумовым 8 или 9 января 1948 года. С другой стороны, по показаниям Цанавы, руководивший всей операцией Огольцов прибыл в Минск за день или два до приезда Михоэлса с уже готовым планом «ликвидации».

Сергей Огольцов был арестован на следующий день после записки Берии. Лаврентия Цанаву арестовали 4 апреля 1953 года. При аресте им были предъявлены обвинения в организации убийства Михоэлса и Голубова-Потапова. Ф. Г. Шубняков был арестован раньше, в 1951 году, по делу Абакумова. Однако после ареста в конце июня 1953 года самого Берии Огольцов и Шубняков были реабилитированы и освобождены. Огольцов не получил никаких назначений и был зачислен в «резерв МВД». Шубняков был возвращен в контрразведку, но уже как заместитель начальника. При создании КГБ в 1954 году Шубняков стал заместителем начальника Второго Главного управления этого ведомства[376].

Новое руководство ЦК КПСС, после «ликвидации» уже самого Берии, не стало создавать «дела об убийстве Михоэлса и Голубова-Потапова». Цанава, однако, не был освобожден, так как в прошлом был близким другом Берии. Он под руководством Берии начинал работу еще в ЧК Грузии в 1921 году. Именно Берия назначил Цанаву наркомом внутренних дел Белоруссии в 1938 году. После расстрела Берии в декабре 1953 года Цанава, ожидая, очевидно, такой же участи, покончил в тюрьме жизнь самоубийством[377].

14 января 1948 года по радио было объявлено о трагической смерти в Минске народного артиста СССР Соломона Михайловича Михоэлса. В некрологе, опубликованном в газетах на следующий день, не было никаких сведений о причинах смерти. «Советский театр понес большую утрату… Умер Соломон Михайлович Михоэлс… Смерть вырвала из наших рядов…» Под некрологом, однако, не было подписей каких-либо известных государственных и партийных работников. Первой под некрологом стояла подпись Михаила Храпченко, председателя Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР, затем шли подписи председателей творческих союзов и известных артистов.

Похороны погибшего артиста состоялись в Москве 16 января 1948 года. Открытый гроб с телом покойного был выставлен на сцене Еврейского театра. Гражданская панихида, на которой выступали известные деятели советской культуры и искусства, продолжалась несколько часов. На похоронах присутствовала жена Молотова Полина Жемчужина. Она была другом Михоэлса и частым посетителем Еврейского театра. Н. Крикун, театральный критик, принимавший участие в панихиде, впоследствии вспоминал: «…На похоронах Михоэлса, гроб с телом которого стоял на сцене, обращала на себя внимание изуродованная, в кровоподтеках голова…»[378] Однако все формальности похорон выдающегося человека были соблюдены. Государственный Еврейский театр в Москве был назван именем С. М. Михоэлса. В газетах публиковали соболезнования, приходившие от многих знаменитостей из разных стран. Эпизоды похорон были показаны и в так называемой «кинохронике». В 1948 году, когда в СССР большинство семей не имело телевизоров, в кинотеатрах страны перед началом основных фильмов показывали «кинохронику», 10–15 минут, об основных событиях в СССР и мире.

После торжественных похорон Михоэлс еще около года иногда упоминался в советской прессе как «великий артист». Государственный Еврейский театр имени С. М. Михоэлса продолжал свои постановки. В конце ноября 1948 года театр был закрыт. Это было связано с роспуском Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) и с арестом членов его руководства. Михоэлс как бывший председатель ЕАК был переквалифицирован в «буржуазного националиста». Именно Михоэлс был поставлен во главе «сионистского заговора» против руководства СССР.

В знаменитом «Сообщении ТАСС», опубликованном в «Правде» и в «Известиях» 13 января 1953 года, в котором сообщалось о раскрытии в СССР «террористической группы врачей, ставившей своей целью, путем вредительского лечения, сократить жизнь активным деятелям Советского Союза», роль лидера этой группы была отведена профессору Мирону Семеновичу Вовси, главному врачу-терапевту Советской Армии и генерал-майору медицинской службы. Он, по «Сообщению ТАСС», получал директивы от организации «Джойнт», созданной американской разведкой, «через известного буржуазного националиста Михоэлса».

М. С. Вовси был двоюродным братом Михоэлса. «Михоэлс» — это псевдоним артиста, его настоящая фамилия была Вовси. Братья были друзьями. Они родились в небольшом белорусском городе Двинске (в настоящее время это латвийский город Даугавпилс). Почти все члены их семей не успели спастись от немецкой оккупации в 1941 году и были расстреляны фашистами.

По сценарию «дела врачей» Соломону Михоэлсу отвели роль представителя американской разведки и сионистских организаций, так как Михоэлс как председатель ЕАК совершил в 1943 году почти восьмимесячную поездку по многим городам США, агитируя за поддержку в США военных усилий СССР. В этой поездке Михоэлс приобрел в США много друзей.

Однако в январе 1948 года убийство Михоэлса не могло быть связано ни с «делом ЕАК», ни с «делом врачей». Этих «дел» не было даже в зародыше. К докладной записке Берии от 2 апреля 1953 года нельзя относиться как к документу, полно отражающему действительные обстоятельства преступления. Маловероятно, что Сталин дал Абакумову столь срочное задание, на подготовку которого отводилось лишь два-три дня.

Существует немалое число признаков того, что «ликвидация» Михоэлса готовилась заблаговременно и что сама поездка в Минск по командировке Комитета по Сталинским премиям, решение о которой было принято 2 января 1948 года, была частью сценария.

Голубов-Потапов, сопровождавший Михоэлса в этой поездке, был, как сейчас известно, тайным осведомителем МГБ[379]. Он учился в Минске, и у него там было много друзей. Голубов-Потапов был ленинградский театроведом, по национальности евреем. По архивным материалам МГБ, изучавшимся Г. В. Костырченко, полковнику МГБ Ф. Г. Шубнякову «поручалось установление контактов с Голубовым в целях получения от него информации о настроениях и планах Михоэлса»[380].

Именно Голубов-Потапов уговорил Михоэлса выйти из гостиницы вечером 12 января для посещения его друга «инженера Сергеева». Опергруппа из МВД СССР, расследовавшая происшествие в Минске, пыталась найти этого «инженера Сергеева».

Для директивы о «ликвидации» Михоэлса у Сталина, очевидно, были какие-то другие причины. Судя по архивным материалам МГБ, которые приведены в книге Г. В. Костырченко, поводом для решения Сталина могла быть причастность Михоэлса к «делу Аллилуевых», по которому в 1947 году были арестованы почти все родственники самого Сталина по линии его покойной жены Надежды Аллилуевой[381].

В показаниях Цанавы, приведенных в записке Берии, утверждается, что по приезде в Минск Огольцов сказал им (то есть Цанаве и каким-то еще белорусским сотрудникам) о том, что ликвидация Михоэлса проводится «по решению Правительства и личному указанию И. В. Сталина». Такое заявление Огольцова совершенно исключено для профессионального работника государственной безопасности.

Докладная записка Лаврентия Берии Маленкову, приведенная здесь, не является, конечно, первичным документом, отражающим реальную картину. Она составлялась с определенными политическими целями. Для Берии в этот период было важно срочно отмежеваться от преступлений недавнего прошлого, в которых, и он, и Маленков, и другие члены Политбюро принимали непосредственное участие. Берия в своей «записке» привел только небольшой отрывок из «показаний» Огольцова.

В действительности Огольцов, занимавший в марте 1953 года пост заместителя министра внутренних дел, по требованию Берии представил ему докладную записку от 18 марта 1953 года с описанием обстоятельств подготовки и проведения спецоперации по ликвидации Михоэлса. «В ноябре-декабре 1947 года, — писал Огольцов, — Абакумов и я были вызваны в Кремль к товарищу Сталину И. В… насколько я помню, по вопросу следственной работы МГБ. Во время беседы, в связи с чем, сейчас вспомнить затрудняюсь, товарищем Сталиным была названа фамилия Михоэлса и в конце беседы было им дано указание Абакумову о необходимости проведения специального мероприятия в отношении Михоэлса и что для этой цели надо устроить „автомобильную катастрофу“»[382].

При этом Сталин характеризовал Михоэлса «как главного руководителя еврейского национального подполья, проводившего по заданию американцев активную вражескую работу против Советского Союза». Для Огольцова это «указание» Сталина было, возможно, неожиданным, однако вряд ли оно было неожиданным для Абакумова. Заявление Сталина о «еврейском подполье» могло быть лишь результатом прежних «разработок» в этом направлении по линии МГБ.

Такая позиция Сталина выглядит очень странной, так как именно в ноябре 1947 года СССР вместе с США обеспечивали на Генеральной Ассамблее ООН прохождение резолюции об образовании государства Израиль — эта политика не могла проводиться без личной инициативы Сталина. Борьба с «сионизмом» как линия внешней политики СССР возникла лишь в конце 1948 года, после победы Израиля в первой войне с арабскими странами. Г. В. Костырченко в своей обстоятельной книге по истории антисемитизма в СССР, опубликованной в 2001 году, приходит к заключению, что директива Сталина в отношении Михоэлса была связана не с наличием «еврейского подполья», а с конкретным уже возникшим к этому времени «делом Аллилуевых», родственников Сталина по линии его второй жены[383].

По свидетельству Огольцова, подготовка к «ликвидации» Михоэлса началась сразу и первоначально предполагалось осуществить ее в Москве. Но это оказалось очень трудным. «Именно это обстоятельство, — предполагает Костырченко в новой работе, — очевидно и навело Абакумова на мысль избрать местом проведения „спецоперации“ не шумную столицу, а малолюдную провинцию с еще не устоявшейся после военного лихолетья жизнью. Там при необходимости легче было списать внезапную гибель человека на какую-нибудь „случайность“. Вот почему еще не оправившемуся после нацистской оккупации Минску отнюдь не по воле святого рока, а в результате умысла людей с Лубянки и суждено было стать местом гибели Михоэлса»[384].

В начале января 1948 года Михоэлсу предстояла командировка в Ленинград по делам Комитета по Сталинским премиям. Эту командировку 2 января 1948 года сменили на поездку в Минск и назначили нового, более «удобного» МГБ Голубова-Потапова, в прошлом работавшего в Минске и имевшего в столице Белоруссии много друзей. По сценарию «операции», именно Голубов-Потапов должен был оказать содействие опергруппе МГБ в доставке артиста на дачу Цанавы.

Голубов-Потапов, конечно, не подозревал, что и ему придется ради секретности разделить судьбу Михоэлса. «Для того, чтобы сохранить операцию в строжайшей тайне, — сообщает Огольцов в своей докладной записке от 18 марта 1953 года, — были вынуждены пойти на ликвидацию и агента, приехавшего с ним из Москвы, потому что последний был в курсе всех агентурных мероприятий, проводившихся по Михоэлсу…»[385]

Докладная записка Берии Маленкову от 2 апреля 1953 года составлялась для получения санкции Президиума ЦК КПСС на арест Огольцова и Цанавы. Эта санкция была получена, и 4 апреля 1953 года они были арестованы. Все следствие по обстоятельствам убийства Михоэлса мог теперь направлять именно Берия.

Однако после ареста самого Берии расследование этого преступления в Минске было сразу прекращено. Другие члены Президиума ЦК КПСС, и прежде всего Маленков, по каким-то причинам не были заинтересованы в раскрытии всех деталей убийства Михоэлса и Голубова-Потапова. Непосредственные исполнители этого убийства Огольцов, Шубняков и их помощники были не только освобождены, но и реабилитированы. В заключении остался только Цанава, но его теперь допрашивали по делу Берии.

Еврейские проблемы в семье Сталина

Дочь Сталина Светлана была невольным свидетелем участия своего отца в «ликвидации» Михоэлса. Зимой 1948 года, когда Светлана гостила у отца на даче в Кунцеве, она, зайдя в его кабинет, застала его говорящим по телефону: «Ему что-то докладывали, и он слушал. Потом, как резюме, он сказал: „Ну, автомобильная катастрофа“. Я отлично помню эту интонацию. Это был не вопрос, а утверждение, ответ. Он не спрашивал, а предлагал». Закончив разговор по телефону, Сталин сказал Светлане: «В автомобильной катастрофе разбился Михоэлс»[386]. Можно предположить, что это был телефонный разговор Сталина с Абакумовым. Но Светлана, конечно, не могла догадываться, что Михоэлс, отчасти, стал жертвой проблем в самой семье Сталина, включая и ее собственные.

Первая жена Сталина, тогда еще Джугашвили, Екатерина Сванидзе умерла от болезни в 1908 году, оставив мужу сына Якова, которому не было и года. Как революционер, часто оказывавшийся в тюрьмах и ссылках, Сталин не мог заниматься воспитанием сына, и его вырастили сестры Екатерины, жившие в Грузии. Яков переехал в Москву и стал жить вместе со второй семьей Сталина лишь в 1921 году. В этом же году у Сталина появился еще сын — Василий, но его вторая жена Надежда, которой тогда было лишь двадцать лет, не могла следить за воспитанием выросшего в грузинских традициях подростка. Только в московской школе Яков по-настоящему овладел русским языком. После школы он поступил в инженерный институт, где получил квалификацию инженера-электрика.

В этот период он женился на студентке того же института Зое без одобрения отца. Жизнь в Кремле Якову не нравилась, и он переехал в Ленинград. Здесь родилась первая внучка Сталина, которая, однако, умерла в младенчестве. Брак Якова и Зои также распался, в те годы браки и разводы не были проблемой. В 1935 году Яков Джугашвили решил выбрать военную карьеру и, вернувшись в Москву, поступил в Артиллерийскую академию.

В Москве, при посещениях своей тети Анны Аллилуевой, Яков познакомился с молодой и красивой женщиной, приехавшей с Украины. В воспоминаниях Светланы Аллилуевой сказано о том, что Яков «…женился на очень хорошенькой женщине, оставленной ее мужем. Юля была еврейкой, и это опять вызвало недовольство отца»[387]. Значительно позже, уже живя за границей, Светлана Аллилуева в интервью, записанном для книги по истории всех ветвей родословного древа Сталина, привела больше подробностей о новой жене своего брата. «Он встретил Юлию, свою вторую жену, благодаря тете Анне. Юлия была украинской еврейкой, и ее первый муж был крупным начальником НКВД. Он был арестован, и она обратилась к тете Анне за помощью. Они знали друг друга с того времени, когда муж Анны работал в НКВД Украины»[388].

Сталин был недоволен вторым браком сына не только потому, что его новая невестка была еврейкой. Этот брак тоже был слишком неожиданным, и Яков не искал согласия отца, как это принято по грузинским и кавказским обычаям. Кроме того, Сталин, безусловно, оказался лучше информирован о новой жене сына, чем сам Яков. Составление подробных справок о всех новых родственниках главы государства и их биографиях, а затем и слежка за ними были одной из обязанностей службы государственной безопасности. У первой жены Якова Зои отец был священником, и это исключало возможность его «вхождения» в семью Сталина. У новой жены Якова Юлии была более сложная биография, и ее первый муж, работавший в НКВД, возможно, не был «первым». Но Сталин и на этот раз не стал вмешиваться в семейные дела сына — Яков не слишком считался с мнением отца. В 1938 году в семье Якова родилась дочь Галя.

Анна Аллилуева, старшая сестра покойной жены Сталина, к которой приехала из Одессы за помощью Юлия, была женой Станислава Реденса, начальника НКВД Московской области. Реденс, свояк Сталина, в прошлом польский коммунист, был другом Феликса Дзержинского и его личным секретарем со времени основания ВЧК в 1918 году. Он выдвинулся на высокие посты в ВЧК независимо от Сталина и в период Гражданской войны занимал посты начальника Харьковской, Одесской и Крымской ЧК, которые под его руководством осуществляли массовые расстрелы сдавшихся в плен солдат и офицеров армии Врангеля.

Анна Аллилуева в 1920 году тоже работала в Одесской ЧК, и именно тогда она и Реденс соединили свои судьбы. Государственной регистрации браков в то время не было, но Реденс, безусловно, оценил все преимущества члена семьи генсека, когда в 1926 году был назначен председателем ГПУ Закавказской Федерации, а в 1931 году — председателем сначала Белорусского ГПУ, а затем Украинского. На Украине Реденс считался одним из главных организаторов проведения жестоких репрессивных мер, связанных с коллективизацией крестьян и конфискациями зерна, которые привели к голоду 1932–1933 годов в южных областях Украины.

В то время когда Юлия приехала к Анне Аллилуевой за помощью по поводу своего первого мужа, Станислав Реденс имел чин комиссара государственной безопасности 1-го ранга, это было тогда высшее звание, которого можно было достигнуть в органах госбезопасности. Не исключено, что он сумел помочь своему бывшему подчиненному на Украине и возвратить его на какой-либо пост в провинцию. Однако сама Юлия, познакомившись со столь влиятельными людьми, предпочла остаться в Москве.

Другие члены семьи Сталина отнеслись к ней хуже, чем знавшая ее по Украине Анна. В дневнике Марии Сванидзе, жены брата первой жены Сталина Екатерины, 17 ноября 1935 года появилась такая запись: «Яша вторично вступил в брак с Юлией Исааковной Бессараб. Она хорошенькая женщина лет 30–32, кокетливая. Яша у нее 3-ий или 4-ый муж. Она старше его. Не знаю, как отнесется к этому И.»[389]. Под И. имелся в виду Иосиф Сталин.

Родство со Сталиным, кстати, не давало никому, кроме его детей Светланы и Василия, каких-либо преимуществ. Только Светлана и Василий получили с рождения фамилию Сталина. Мария Сванидзе и ее муж Александр, занимавшие влиятельные посты в администрации правительства СССР, были арестованы в 1937 году. Станислава Реденса арестовали в конце 1938 года, когда сменивший Ежова Берия освобождал НКВД от близких сотрудников Ежова. Все эти родственники Сталина были расстреляны.

Судьба семьи Якова Джугашвили также оказалась трагической. В июле 1941 года 22-я армия, в которой командиром артиллерийской батареи служил старший лейтенант Яков Джугашвили, была окружена в боях за Смоленск. 14-я танковая дивизия, в составе которой находилась батарея Якова Джугашвили, была разгромлена, и 16 июля сын Сталина оказался в немецком плену[390]. Именно в этот период поражений на фронте Сталин, Ворошилов и Жуков подписали приказ, согласно которому «…командиров, сдающихся в плен, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших родину дезертиров»[391].

В соответствии с этим приказом жену Якова Юлию арестовали, а ее дочь Галю, которой было только четыре года, отправили в детский дом. Для семьи сына Сталин не сделал исключения. Жена, вернее уже вдова Якова, была освобождена лишь в 1943 году, после смерти сына Сталина. Это было сделано после того, как Сталин по агентурным каналам получил сведения, что его сын вел себя в плену как патриот и отказывался от всех форм сотрудничества с немцами. Существует несколько версий смерти Якова Джугашвили: по одной из них он покончил жизнь самоубийством, по другой был убит охраной лагеря при попытке к бегству.

Вторая проблема возникла в семье Сталина в 1939 году. Старший брат покойной жены Сталина Павел Аллилуев, участник Гражданской войны, инженер и танкист, служил в 1938 году в Управлении автобронетанковых войск в Москве. Вернувшись осенью 1938 года из отпуска в Сочи, он неожиданно умер от сердечного приступа в своем служебном кабинете в здании управления. Ему в то время шел лишь 44-й год.

После его смерти остались жена Евгения Александровна Аллилуева и трое детей: младшему Саше было 7 лет, старшей дочери 18. Они жили не в Кремле, а в знаменитом доме, который тогда называли «Домом на набережной». Он был построен на противоположном от Кремля берегу Москвы-реки специально для элиты. В Москве в 1920-е и 1930-е годы построили несколько домов для «ответственных работников», и все они тщательно охранялись.

Евгения Аллилуева была в трауре не слишком долго и через несколько месяцев снова вышла замуж. Новым родственником Сталина стал Николай Владимирович Молочников, имевший двух детей от первой жены.

Молочников был конструктором-металлургом и работал в Ленинграде. В Москве он со своими детьми поселился в пятикомнатной квартире Евгении Аллилуевой.

Сталин был недоволен этим браком из-за его быстроты. По грузинским обычаям, жена, потерявшая мужа, соблюдает траур значительно дольше.

Из НКВД Сталину сообщили, что Молочников, который часто бывал за границей, является негласным сотрудником НКВД. С Евгенией Аллилуевой он познакомился и подружился еще в 1929 году, в период совместной работы в торговом представительстве СССР в Берлине. Павел Аллилуев в это время также работал в Германии, которая, не имея по Версальскому договору танковой промышленности, размещала много военных заказов именно в СССР.

Молочников был евреем, хотя носил русскую фамилию. Смена еврейских имен и фамилий на русские была обычным явлением в России среди нерелигиозных евреев, так как формальный переход в православие снимал все ограничения мест проживания и образования. В 1920-е годы смена еврейских фамилий на русские стала еще проще и не требовала религиозных обрядов.

В прошлом Сталин очень часто встречался с Павлом и Евгенией. Но с семьей Евгении Аллилуевой и Молочникова он не поддерживал отношений.

Среди своих детей Сталин больше всего любил дочь Светлану, девочку не очень красивую, но умную и много читавшую. Светлана очень хорошо училась в школе, успешно изучала английский язык. У сына Сталина Василия, который был на пять лет старше своей сестры, были постоянные проблемы с учителями.

Осенью 1942 года Светлана, в то время еще шестнадцатилетняя школьница, вернувшись в Москву из эвакуации в Куйбышеве, встретилась на квартире у брата Василия, тоже жившего тогда в правительственном Доме на набережной, с кинодраматургом и режиссером Алексеем Яковлевичем Каплером. Между Светланой и сорокалетним Каплером почти мгновенно возник роман, внимание известного драматурга льстило Светлане, тогда еще ученице 10 класса.

По сценариям Каплера были поставлены знаменитые юбилейные фильмы «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году». Их снимал известный режиссер Михаил Ромм. Сталин лично следил за ходом съемок, просматривал монтажные материалы каждого фильма и иногда вносил изменения в сценарий.

В этих фильмах Сталин впервые в советской кинематографии появлялся как один из важных персонажей. Он был показан как активный организатор Октябрьской революции и как самый близкий Ленину друг и партийный лидер. Это было преувеличением, но фильмы имели успех и долго шли во всех кинотеатрах страны. Первый фильм был приурочен к 20-й годовщине Октябрьской революции, второй — к 60-летию Сталина. Оба фильма в марте 1941 года получили Сталинские премии. Каплер считал себя другом семьи Сталина и в 1942 году готовил сценарий фильма о советских военных летчиках. Для консультаций он пригласил сына Сталина Василия, который, несмотря на очень молодой возраст — 21 год, был уже полковником авиации и имел боевой опыт.

Между Светланой и Каплером начались частые свидания. Поскольку Каплер не мог посещать Кремль, он обычно ждал Светлану у школы и уводил после окончания уроков в кино, в театр или в картинную галерею.

У Светланы был постоянный телохранитель от госбезопасности, он всегда следовал за влюбленными на небольшом расстоянии. Сталину, безусловно, докладывали об этих встречах. Но в то время ему было не до Светланы, роман дочери с Каплером начался почти одновременно с началом контрнаступления Красной Армии в Сталинграде. Сталин к тому же всегда ночевал на даче в Кунцеве, а Светлана жила в кремлевской квартире с гувернанткой. Влюбленные каждый день подолгу разговаривали по телефону, и все их разговоры фиксировались на пленку «оперативной техникой».

По заведенному обычаю, Сталину представили из госбезопасности справку и на Каплера. Он был евреем, но не это было предметом недовольства Сталина. Алексей Каплер был женат, но жил отдельно от жены в лучшей тогда гостинице «Савой». У него было много поклонниц и любовниц, главным образом среди артисток. До войны Каплер имел привилегию зарубежных поездок, в Москве часто бывал на разных приемах в иностранных посольствах и дружил с некоторыми иностранными корреспондентами. Это была типичная жизнь популярного драматурга и деятеля кино, но именно поэтому советская контрразведка, в которой была большая служба «внешнего наблюдения» за контактами советских граждан с иностранцами, считала близкую дружбу Каплера с дочерью Сталина нежелательной, Каплер получил формальное предупреждение от полковника госбезопасности и «совет» оставить дочь Сталина в покое и уехать в длительную командировку. Он, однако, проигнорировал этот совет. Неожиданно фильм о летчиках по сценарию Каплера Комитет по кинематографии решил снимать в Узбекистане. В марте 1943 года Каплер стал собираться для длительной творческой поездки в Ташкент. Он сказал об этом и Светлане. На очередном свидании влюбленные пошли не в театр или кино, а в пустовавшую квартиру брата Светланы. В своих воспоминаниях Светлана пишет: «Что там происходило? Мы не могли больше беседовать. Мы целовались молча стоя рядом»[392]. Телохранитель ждал в другой комнате. Существуют и другие версии этого эпизода[393], отличающиеся от той, которая принадлежит самой Светлане.

Каплеру так и не удалось уехать в Ташкент. На следующий день его арестовали. Арестом руководил начальник личной охраны Сталина, генерал Николай Власик. Каплера обвинили в несогласованных с властями связях с иностранцами. Дело Каплера рассматривалось, конечно, не в суде, а на Особом Совещании НКВД, заочно и без свидетелей. Приговор, однако, по тем временам был очень мягкий — ссылка в Воркуту на 5 лет. В Воркуте Каплер работал режиссером в местном театре. Самой Светлане предстояло лишь бурное объяснение с отцом. Сталин повернул дочь к большому зеркалу: «…Ты посмотри на себя — кому ты нужна?! У него кругом бабы, дура!» Разрывая и бросая в корзину письма Каплера, которые он нашел в столе дочери, Сталин бормотал: «…Писатель! Не умеет толком писать по-русски! Уж не могла себе русского найти!»[394]

Светлана не очень сильно переживала разлуку с Каплером и не пыталась узнать, где он находится. Осенью 1943 года Светлана поступила в Московский университет на филологический факультет. Постоянный телохранитель был для нее отменен, но, безусловно, осталось какое-то более скрытое наблюдение.

«…Весной 1944 года, — пишет Светлана в своих мемуарах, — я вышла замуж. Мой первый муж, студент, как и я, был знаком мне давно — мы учились в одной и той же школе. Он был еврей, и это не устраивало моего отца. Но он как-то смирился с этим… „Черт с тобой, делай что хочешь…“ Только на одном отец настоял — чтобы мой муж не появлялся у него в доме. Нам дали квартиру в городе»[395]. Квартира была в том же правительственном Доме на набережной с видом на Кремль.

Сталин за три года этого брака действительно ни разу не встретился со своим зятем Григорием Иосифовичем Морозовым, студентом недавно созданного и очень престижного Института международных отношений. От этого брака у Сталина появился внук, которого он увидел только через несколько лет, когда брак Светланы и Григория Морозова уже распался.

Развод был проведен без всяких формальностей и без решения суда, которое в это время было уже необходимо для расторжения браков. Органы государственной безопасности пришли к заключению, что Григорий Морозов не может оставаться членом семьи Сталина. Главные трудности возникли не из-за каких-либо проблем у Григория, с которым также близко дружили сын Сталина Василий и сын Берии Серго. В «спецшколе», в которой училась Светлана, учились дети и других членов Политбюро и правительства. Среди учеников школы были, конечно, и дети менее известных родителей, жившие поблизости. В Москве, как и в других городах СССР, дети, как правило, поступали в школу, наиболее близко расположенную к дому. Трудности для брака Светланы и Григория создавал отец Григория.

За сватом Сталина как за новым членом его семьи было установлено агентурное наблюдение. Собирались и докладывались Сталину сведения и о его прошлом. Новые родственники глав государств, очевидно, проходят тайную проверку и в других странах. Г. В. Костырченко, историк антисемитизма в СССР, смог сравнительно недавно познакомиться в архивах МГБ с агентурными данными о свате Сталина. Настоящая фамилия его была Мороз. Сменив фамилию Мороз на Морозов, он также поменял имя и отчество с Иесель Гиршевич на Иосиф Григорьевич. Он был на семь лет моложе Сталина и родился в Могилеве в богатой еврейской семье. Революционных заслуг у него не было, и до 1917 года он в основном занимался коммерческой деятельностью. В период нэпа в 1921 году Иосиф Мороз открыл в Москве частную аптеку. Однако за взятку налоговому чиновнику был арестован и провел год в тюрьме. Выйдя на свободу, Мороз прекратил коммерцию и устроился бухгалтером в государственное учреждение, ведя скромную жизнь советского служащего.

Однако после женитьбы своего сына на дочери Сталина Иосиф Мороз изменил образ жизни. Он стал везде представляться старым большевиком и профессором. Родство со Сталиным и репутация «старого большевика» позволили Иосифу Морозу войти в круг влиятельной советской элиты. Иосиф Мороз-Морозов стал встречаться с женой Молотова Полиной Жемчужиной, с Р. С. Землячкой (Розалия Залкинд) и другими старыми большевиками, объединенными в Москве в «Общество старых большевиков», имевшее клуб и прикрепленное к элитным распределителям продовольственных и промышленных товаров. В этот период в СССР существовали карточная система торговли для населения и много «закрытых» магазинов для ответственных работников.

Иосиф Морозов подружился также с академиком Линой Соломоновной Штерн, которая тогда возглавляла Институт физиологии Академии наук СССР. Штерн назначила Иосифа Морозова своим заместителем по административно-хозяйственной работе института. «В разговорах Иосиф Морозов небрежно упоминал о своих мнимых встречах со Сталиным, который якобы регулярно приглашал его на приемы в Кремль»[396]. Мороз-Морозов теперь часто отдыхал в правительственном санатории под Москвой «Барвиха», где мог расширять круг своих связей.

Сталина, безусловно, регулярно информировали о новом родственнике. Самовольное присвоение разных званий («профессор», «старый большевик» и др.) с целью получения каких-либо выгод и льгот считалось по советским законам «жульничеством» и подлежало наказанию по суду, сравнительно мягкому — от штрафа до двух лет лишения свободы. Но МГБ могло в этом случае подозревать и другие намерения, кроме личных выгод. Именно начало следственного дела Мороза-Морозова в МГБ стало причиной «директивного» развода Светланы и Григория.

За отцом бывшего мужа Светланы наблюдали еще несколько месяцев, а затем, в феврале 1948 года, он был арестован. По-видимому, он где-то открыто выражал недовольство принудительным разводом сына и винил в этом Сталина. Мороза обвинили в «клеветнических измышлениях против главы Советского государства», что подходило под статью 58–10 об антисоветской деятельности.

Приговор, вынесенный без суда, заочно, через Особое Совещание при МГБ, был достаточно суровым: 15 лет тюремного одиночного заключения. Для отбытия наказания Мороз-Морозов был отправлен в тюрьму № 2 во Владимирской области с режимом для «особо опасных» политических заключенных[397]. Бывшего свата Сталина освободили в апреле 1953 года по распоряжению Берии. Этому способствовала и Светлана. Ее самая близкая подруга Марфа, сидевшая в школе с ней за одной партой несколько лет, вышла замуж за сына Берии Серго. Григорий Морозов часто посещал дом Берии. Серго Берия в своих воспоминаниях пишет: «…И отец, и я очень хорошо к нему относились. Поддерживали как могли и после развода со Светланой… наш дом для него, как и прежде, был всегда открыт…»[398]

Сам Сталин, по-видимому, был убежден в том, что появление Григория Морозова в его семье не было результатом только увлечения Светланы. Позже, когда Светлана вышла замуж за Юрия Жданова, Сталин как-то сказал ей: «…Сионисты подбросили тебе твоего первого муженька…»[399] Но сам Григорий Морозов не пострадал из-за своего отца или еврейского происхождения. В 1949 году он закончил элитный Институт международных отношений (МГИМО) и получил работу в Министерстве иностранных дел. Если учесть, что Григорий Морозов каким-то образом сумел избежать службы в армии во время войны, что было загадкой даже для Сталина, то может быть более вероятным предположение о том, что Григорий Морозов был тайным сотрудником органов государственной безопасности.

В этот период — в конце 1947 года — Сталин был серьезно раздражен тем, что считавшиеся им строго конфиденциальными сведения о его семейной жизни стали проникать в зарубежную прессу. Он был особенно рассержен какими-то публикациями в западной прессе о самоубийстве его жены Надежды в ноябре 1932 года. Самоубийство Надежды Аллилуевой было глубокой семейной тайной, и некоторые члены Политбюро знали лишь официальную версию, согласно которой жена Сталина умерла от острого приступа аппендицита. В СССР этой темы никто никогда не касался, и даже дети Сталина не знали о самоубийстве матери. Светлана узнала об этом из статьи о Сталине в английском журнале. Какие-то разговоры о смерти жены Сталина в кремлевских кругах, конечно, были, но в прессе эта тема никогда не обсуждалась.

Среди нескольких версий смерти Надежды Аллилуевой неизбежно возникало утверждение о том, что Сталин во время домашней ссоры сам застрелил свою жену. Некоторые версии самоубийства жены Сталина связывали его с политическим конфликтом в семье.

Поводов для интереса зарубежной прессы к личной драме Сталина было очень много. Главный из них состоял в том, что в 1946 году из ключевых фигур Второй мировой войны Сталин единственный сохранил власть и сильно увеличил свое влияние. Рузвельт умер, Черчилль был отстранен от власти, Трумэн не имел популярности. Сталин был самым знаменитым человеком всего послевоенного мира, и это сделало неизбежным интерес западной публики и прессы к биографии Сталина. События из личной жизни советского вождя стали постоянной темой журналов для общей публики. Издательства заказывали историкам и журналистам биографии Сталина. Но в условиях начавшейся «холодной войны» статьи о Сталине и его «экспресс»-биографии далеко не всегда были дружественными или объективными.

В пределах СССР никаких подробных биографий Сталина при его жизни опубликовано не было. В 1936 году была переведена на русский язык биография Сталина, написанная в 1935 году французским писателем-коммунистом Анри Барбюсом. Анри Барбюс писал эту книгу по заказу ЦК ВКП(б) и по материалам, которые он получал из Москвы. На некоторые вопросы Барбюса отвечал сам Сталин, встречавшийся с ним в Кремле несколько раз. После войны, в 1946 году, была опубликована «Краткая биография И. В. Сталина», текст которой редактировался им самим.

В задачу контрразведки МГБ СССР входил также сбор информации о публикациях о Сталине в западной прессе и установление возможных источников этой информации.

В некоторых публикациях о Сталине, появившихся в западной прессе, были такие детали о его личной жизни, привычках и семейной хронике, которые явно указывали на наличие «внутреннего» источника, близкого к семье Сталина. В СССР в тот период это могло трактоваться как разглашение государственной тайны. Любая критика Сталина оценивалась как антисоветская клевета, и люди попадали в тюрьму даже за анекдоты.

Министр государственной безопасности Абакумов получил задание — найти каналы утечки информации о личной жизни Сталина. В связи с этим начали прослушиваться квартирные и телефонные разговоры многих родственников Сталина, устанавливаться их связи и контакты. Возможно, что это делалось и раньше, но от случая к случаю. Теперь круг людей, попадавших под контроль «оперативной техники», был расширен.

Первые подозрения пали на Анну Аллилуеву и жену ее брата Павла, Евгению Аллилуеву. Анна Аллилуева опубликовала в 1946 году книгу «Воспоминания», в основном о событиях 1917 года, в которой главной неизбежно была тема о Сталине[400]. Отец Анны и Надежды Аллилуевых Сергей Яковлевич Аллилуев, тесть Сталина, был старым другом и Сталина, и Ленина. Сталин знал его и всех детей семьи Аллилуевых (Павел, Федор, Анна и Надежда) с 1903 года, так как нередко жил в их квартире, служившей конспиративной квартирой для большевиков. Летом 1917 года у Сергея Аллилуева в Петрограде жили и Ленин, и Сталин, и Анна Аллилуева. Тогда уже студентка и член РСДРП (б), она часто выполняла роль курьера для большевистских лидеров. Именно в этот период возник роман Сталина и Надежды Аллилуевой, и несмотря на разницу в возрасте они вскоре поженились. Надежда была тогда еще гимназисткой шестнадцати лет.

Мемуары Анны Аллилуевой давали очень лестный портрет Сталина-революционера. Она явно преувеличивала роль Сталина в организации революции. Он оказывался наиболее надежным и близким другом и соратником Ленина, спасшим его от тайных агентов Временного правительства.

Поначалу книга Анны Аллилуевой была воспринята критикой положительно. Было известно, что Сталин лично разрешил ее публикацию. Анну Аллилуеву приняли в Союз писателей и стали приглашать на лекции.

Неожиданно в мае 1947 года книга подверглась резкой критике в «Правде» в рецензии П. Н. Федосеева «Безответственные измышления» и вскоре была изъята из библиотек и из продажи[401].

Вряд ли Сталин мог быть недоволен раскрытием каких-либо бытовых подробностей, например, описанием сцены того, как он лично сбривал Ленину бородку и усы и гримировал его, чтобы помочь Ленину скрыться от полицейских сыщиков. Ленин, приехавший в Петроград из многолетней эмиграции в Швейцарии, был, безусловно, плохо подготовлен к реальностям голодного революционного Петрограда и нуждался в помощи товарищей. Но подробности о том, кто кормил, одевал и укрывал в то время вождей революции, очевидно, раздражали Сталина.

Подслушивание разговоров в квартире Анны Аллилуевой выявило ее совсем иное мнение о Сталине. Она продолжала винить Сталина в расстреле своего мужа, которого считала полностью невиновным. Убеждение в том, что террор 1930-х годов был вызван намерением Сталина истребить «ленинские кадры», было доминирующим среди жен репрессированных.

Критические разговоры о Сталине были зарегистрированы «оперативной техникой» и в доме Евгении Аллилуевой. Она происходила из семьи новгородского священника и не имела «партийного» прошлого. Павел Аллилуев в период Гражданской войны был комиссаром полка, воевавшего в Архангельской губернии против Британского экспедиционного корпуса. После окончания военных действий на севере полк Аллилуева был расквартирован в Новгороде в 1919 году. Здесь он встретил и полюбил дочь местного священника Евгению Александровну Земляницыну, красивую женщину, которой тогда был двадцать один год. Евгения довольно откровенно высказывала свое мнение о кремлевской жизни. Этому, очевидно, способствовало ее долгое пребывание в Германии вместе с Павлом: в 1926 году Сталин отправил Павла в Берлин в качестве неофициального военного атташе. В Берлине Павел и Евгения жили до 1932 года, и их два сына — Сергей и Александр — родились в Германии.

Выйдя замуж после смерти Павла за Молочникова, знакомого с берлинского периода, Евгения Аллилуева утратила свое прямое родство с семейством Сталина. Она теряла также и привилегии «кремлевской элиты». В 1947 году в послевоенной Москве был острый жилищный кризис. Москва стала столицей супердержавы, и здесь увеличилось число посольств, иностранных корреспондентов, министерств, разных комитетов. Жилищный фонд Москвы во время войны не увеличился, а уменьшился.

С 1946 года начали проводиться «уплотнения» даже в элитных домах. В 1947 году эти «уплотнения» коснулись и Аллилуевых. У новой семьи Евгении Аллилуевой, жившей в очень большой по московским стандартам пятикомнатной квартире, районный жилотдел отобрал две комнаты, вселив в них семью генерала Георгия Угера. В большую квартиру Анны Аллилуевой вселили заместителя министра металлургии Коробова. Обе Аллилуевы, конечно, винили во всех этих бедах Сталина. Они также потеряли и особые «кремлевские» пайки, получая продукты питания по карточкам, как и все остальные граждане. Недовольство снижением «статуса», безусловно, отразилось и на их разговорах, которые подслушивались. В обобщенном виде содержание этих разговоров Абакумов докладывал Сталину.

Первыми, в начале декабря 1947 года, арестовали Евгению Аллилуеву и Молочникова. Евгению Аллилуеву обвинили в антисоветской деятельности и в распространении «гнусной клеветы в отношении главы Советского правительства»[402]. Анну Аллилуеву арестовали в конце января 1948 года, предъявив ей аналогичные обвинения. Аллилуевых приговорили решениями Особых Совещаний, то есть без суда, заочно, к десяти годам тюремного заключения. В последующие годы они находились в одиночных камерах Владимирской тюрьмы, причем в документах тюрьмы значились под номерами, а не под их настоящими фамилиями. Молочников был известен как «заключенный № 21», его жена Евгения шла под № 22, а Анна Аллилуева имела № 23[403].

Николай Молочников, в обвинение которого была включена и «измена Родине», был приговорен к 25 годам лишения свободы. Аллилуевых в конце апреля 1953 года перевели по распоряжению Берии в Лубянскую тюрьму в Москве[404]. Однако их, а также Молочникова освободили только в апреле 1954 года.

После ареста Берии в конце июня 1953 года многие уже начатые в МВД пересмотры разных дел были приостановлены и возобновились лишь в 1954 году, после создания КГБ. Еще до ареста Евгении и Анны Аллилуевых МГБ представило Сталину свои заключения о том, что они являются главным источником «клеветнической информации» о личной жизни семьи Сталина. Не может вызывать сомнений то, что для ареста членов семьи Сталина была необходима его личная санкция. Светлана (в 1948 году она была еще Светлана Сталина) пыталась с некоторым опозданием и в благоприятный момент спросить у отца, почему арестовали ее теток, в чем же их вина. Он ответил: «Болтали много. Знали слишком много — и болтали слишком много. А это на руку врагам…»[405]

По этому же делу «о клевете в отношении главы Советского правительства» был арестован довольно широкий круг людей, бывших друзьями Аллилуевых и общавшихся с ними. Поскольку квартира Евгении Аллилуевой характеризовалась в обвинении МГБ как место «для антисоветских сборищ», то попал в аресты и генерал-майор Г. А. Угер вместе с женой, вселенный в эту квартиру в предыдущем году. Была арестована и Лидия Шатуновская, театровед, вместе со своим вторым мужем Львом Тумерманом, известным биофизиком. Они жили в том же доме и дружили с Евгенией Аллилуевой. Их приговорили к 20 годам тюремного заключения каждого, но освободили в мае 1954 года.

С Львом Тумерманом я познакомился в середине 1960-х годов во время его визита в Обнинск, где я тогда работал. Тумерман вместе с женой эмигрировал в Израиль в середине 1970-х годов, когда я уже жил в Лондоне. Льву Тумерману было тогда около 80 лет. Лидия Шатуновская, которая была на восемь лет моложе его, уже в Израиле написала и опубликовала в США в 1982 году на русском языке книгу «Жизнь в Кремле» с множеством подробностей о семье Сталина, почерпнутых, безусловно, из тех разговоров, которые велись у Аллилуевых[406].

В этой книге имеется много интересных наблюдений, но немало и явно вымышленных и неверных заявлений. Согласно Шатуновской, Куйбышев «был убит по приказу Сталина; 18 февраля 1936 г. Сталин осуществляет убийство Орджоникидзе». В главе «Тайна смерти Надежды Аллилуевой» Шатуновская детально описывает, как Сталин убил свою жену Надежду выстрелом в затылок, и частично связывает это с некоторыми сексуальными проблемами Сталина, о которых вообще никто не мог знать. Шатуновская заявляет, что именно Сталин отравил брата Светланы Павла, не подтверждая это заявление никакими доказательствами. Если такого рода обвинения, появлявшиеся и при жизни Сталина в зарубежной литературе, исходили из круга людей, общавшихся с Аллилуевыми, то вряд ли можно удивляться той жестокости, с которой он решил ликвидировать клан Аллилуевых. В это время была еще жива теща Сталина, Ольга Евгеньевна Аллилуева-Федоренко, она была лишь на два года старше своего зятя. Тесть Сталина, Сергей Яковлевич, умер в 1945 году. Ольга Евгеньевна очень тяжело переживала судьбу своих детей.

По материалам следственного дела Аллилуевых — Молочникова, которые изучал в архивах МГБ Костырченко[407], информация о личной жизни Сталина и о судьбе членов его семьи уходила за границу по двум каналам. Одна из линий шла через старшую дочь Евгении Аллилуевой — Киру Павловну и ее друга В. В. Зайцева, работавшего в посольстве США в Москве. Их арестовали. Второй канал включал друзей Аллилуевых, Молочникова и Светланы и ее мужа Григория Морозова, и прежде всего — Исаака Иосифовича Гольдштейна и Захара Гринберга.

Гольдштейн, экономист, работал вместе с Молочниковым и Евгенией и Павлом Аллилуевыми в торговом представительстве СССР в Берлине с 1929 по 1933 год. В 1940-е годы он продолжал часто посещать новую семью Евгении Аллилуевой.

Захар Гринберг, также подружившийся с семьей Евгении Аллилуевой, был литератором и другом и сотрудником Соломона Михоэлса по работе в Еврейском антифашистском комитете. Гринберг был регулярным посетителем Еврейского театра в Москве, и он познакомил Михоэлса с кружком Евгении Аллилуевой, с Шатуновской и с Тумерманом.

Уже на первых допросах в декабре Е. А. Аллилуева дала показания о том, что Гольдштейн интересовался семьей Сталина и особенно событиями в новой семье Светланы и Григория Морозова и причинами их развода.

Гольдштейна и Гринберга немедленно арестовали и стали допрашивать с применением физических методов воздействия. В конечном итоге следователям МГБ удалось «выбить» у Гольдштейна показания, что он собирал информацию о семье Сталина по просьбе Михоэлса. Обобщенный документ МГБ, утверждавший, что именно Михоэлс собирал и передавал «друзьям в США» информацию о семье Сталина, был датирован 9 января 1948 года, и он был лично передан Абакумовым Сталину 10 января[408]. Именно этот отчет МГБ, по предположению Костырченко, привел к «срочному заданию» Сталина о ликвидации Михоэлса.

Арест Михоэлса и создание вокруг знаменитого артиста какого-либо «дела», связанного с личными проблемами Сталина, были явно невозможны. Для решения подобных проблем в МГБ и существовала практика «спецопераций». Это объяснение вполне разумно, но оно все же не объясняет многих специфических особенностей этого дела. Объяснение логично, так как оно следует за логикой следователей МГБ. Но в МГБ в тот период, как и в НКВД в 1930-е годы, следователи не столько «раскрывали» действительные преступления, используя весь спектр детективных методов, сколько в основном «наполняли» ложными сведениями созданные заранее сценарии.

В архиве МГБ по протоколам допросов Гольдштейна, Гринберга и других видно, что Михоэлс действительно активно собирал информацию о семье Сталина для передачи за границу, делая это по заданию каких-то сионистских организаций. Однако протоколы следствия составлялись следователями и обычно содержали заранее сформулированные обвинения путем показаний, которые получали с помощью пыток у людей, доведенных до такого состояния, когда они могли подписывать все, что угодно. В нормальном юридическом процессе все эти «показания» следует заранее отбросить как недостоверные.

Ключевые фигуры в этом следствии, которые выводили его на Михоэлса, — Гринберг и Гольдштейн — умерли в заключении. Гринберг умер от инфаркта во внутренней тюрьме МГБ еще в 1949 году. Нельзя исключать и того, что его смерть в Лубянской внутренней тюрьме имела другие причины.

Исаак Иосифович Гольдштейн, арестованный 19 декабря 1947 года и осужденный ОСО на 25 лет лишения свободы как «американский шпион», пережил Сталина и арест Берии. Он стал активно добиваться пересмотра своего «дела», так как после реабилитаций по «делу врачей» в апреле 1953 года была произведена и посмертная реабилитация Михоэлса. Гольдштейн считался главным обвиняемым во всем «деле Аллилуевых — Михоэлса», и его как «шпиона» отправили для отбывания максимального срока (смертной казни в 1948 году в СССР не было) в одну из тюрем на Урале. В результате требований Гольдштейна о пересмотре дела, направлявшихся Маленкову, его перевели во Владимирскую тюрьму, ближе к Москве. Здесь он умер 30 октября 1953 года, и причины его смерти остаются неизвестными. Ему в то время был 61 год.

Некоторые не зависимые от протоколов МГБ детали следствия по делу можно найти лишь в книге Шатуновской, о которой я писал выше. Книга эта не может считаться достаточно достоверной, когда Шатуновская пишет о Сталине, поскольку она не уходит дальше слухов. Но о собственном пребывании в тюрьме и под следствием Шатуновская дает достоверный фактический материал.

Я приведу здесь рассказ Шатуновской в кратком изложении. Узнав об аресте Евгении Аллилуевой 10 декабря 1947 года, Шатуновская была потрясена, но никоим образом не думала, что такая же судьба может постигнуть и ее. Утром 27 декабря 1947 года, выйдя из дома за покупками, Шатуновская случайно встретила Михоэлса на Тверском бульваре. «Он был очень взволнован и обеспокоен тем, что в газетном изложении его выступления на каком-то общественном собрании были опущены все те места, где он говорил о предстоящем образовании государства Израиль». Михоэлс счел это политическим сигналом. «…Он сказал мне: „Это начало конца!“»[409]

К ночи этого же дня в квартиру Шатуновской и Тумермана позвонили. Это прибыл наряд военных из МГБ во главе с полковником. Шатуновскую и Тумермана арестовали и увезли в здание МГБ на площади Дзержинского, поместив в «боксы» после обычных процедур обыска.

Далее следствие по делу Шатуновской шло уже самостоятельно. Она была обвинена в принадлежности к сионистско-американской шпионской организации. После формального обвинения Шатуновскую отправили в Лефортовскую тюрьму. Однако 9 или 10 января 1948 года Шатуновскую снова привезли в здание МГБ и продержали в разных «боксах» без допросов около 13 суток. После этого снова увезли в Лефортовскую тюрьму. Шатуновская предполагает, что это было связано с проводившейся в это время «спецоперацией» против Михоэлса. Ее, возможно, готовились допрашивать по предполагавшемуся «делу Михоэлса», но поскольку он был убит, потребность в этом отпала, и в сценарий ее собственного «дела» были внесены изменения.

По-видимому, так оно и было. Серьезных допросов Шатуновской и Тумермана не было до апреля 1948 года, но было много расспросов о Михоэлсе, о Светлане и Морозове и т. п. В апреле обвинение было изменено. Супругов обвинили в «преступном намерении уехать в государство Израиль», что характеризовалось как «измена Родине», и поэтому ОСО приговорило Шатуновскую и Тумермана к столь большому сроку — 20 лет.

Общая картина наводит на предположение о том, что Шатуновскую и ее мужа арестовали 27 декабря 1947 года именно в связи с тем, что утром этого дня она встретила Михоэлса и они долго и взволнованно о чем-то говорили. В записке Берии Маленкову, которую я цитировал, также говорилось: «В результате проверки установлено, что Михоэлс на протяжении ряда лет находился под постоянным агентурным наблюдением органов государственной безопасности»[410]. Это означало, что все контакты Михоэлса проверялись. Шатуновскую «проследили», очевидно, до ее дома и быстро установили, что она имеет дружеские связи с Евгенией Аллилуевой. Дальнейшую информацию можно было получить лишь путем ареста, и в МГБ в этом следствии почему-то очень торопились. Однако следователь полковник В. А. Комаров быстро понял, что арестованы случайные люди, у которых нет «выходов» на иностранцев и которые не имеют связи с ЕАК. С Михоэлсом они были знакомы, но таких знакомых у него были десятки или сотни. Для общего «дела Аллилуевых — Михоэлса» они не были нужны. Но освобождать людей с извинениями в МГБ тоже не было принято.

Из всех этих отрывочных материалов вырисовывается несколько другая картина событий, выходящая за чисто бытовой уровень жизни самого Сталина. Сценарий для «ликвидации» Михоэлса был готов, очевидно, в конце 1947 года, и вряд ли столь крутая мера была связана с утечкой информации о прошлом семьи Сталина.

Но это был предлог, обоснование которого потребовало небывало быстрых для МГБ следственных действий в конце декабря 1947 года. Евгения Аллилуева на допросах, которые вел тот же полковник В. А. Комаров, назвала имя Гольдштейна только 16 декабря. 19 декабря Гольдштейна арестовали без санкции прокурора, по личному указанию министра госбезопасности Абакумова[411]. К Гольдштейну, в отличие от других арестованных, сразу стали применять методы жестоких избиений и пыток, добиваясь быстрых показаний на Михоэлса, за спиной которого, по сценарию, уже стояла американская разведка.

Все эти протоколы и доклад Абакумова Сталину о том, что Михоэлс прежде всего интересовался взаимоотношениями Светланы и Григория Морозова и что именно это было важным «для наших друзей в США», сохранились в архивах МГБ и переданы в последние годы в открытые фонды, где они изучаются историками как некий достоверный фактический материал.

Лично для меня весь этот материал кажется остатком прикрытия какого-то значительно более сложного дела. Для Сталина не было характерным спешить с ликвидациями своих политических противников и даже личных врагов.

Всеволод Эмильевич Мейерхольд был и в СССР, и в международном плане более знаменитым театральным деятелем, артистом и режиссером, чем Михоэлс. Однако его уничтожали постепенно, в течение нескольких лет, обычными для Сталина методами и ликвидировали в 1940 году после ареста. Можно привести десятки имен других знаменитых артистов, писателей, поэтов, которые исчезли в сталинском терроре, но не в срочном порядке под колесами грузовика.

Можно пока только предположить, что уникальные особенности всего этого дела были каким-то образом связаны с более высоким уровнем политики этого периода. Именно в это время, в конце ноября 1947 года, Советский Союз и его сателлиты положительным голосованием в пользу создания государства Израиль обеспечили появление в Палестине независимого еврейского государства. Пять соседних арабских государств, вооружаемых британским оружием, готовились к войне и ликвидации Израиля. Правительство США, поддерживая создание Израиля в ООН, ввело, однако, эмбарго на поставки оружия в этот регион. Единственной страной, которая могла обеспечить евреев Израиля оружием, был СССР, и единственным человеком, на позицию которого хотели именно в этот период повлиять несколько арабских стран, Великобритания, США, формировавший свою армию Израиль, сионистские организации в США, позиция которых отличалась от позиции правительства и которые финансировали закупки оружия, — был Сталин. Решался сложнейший международный конфликт, который определил отношения между многими странами на десятилетия.

Была ли «спецоперация» в Минске 12 января 1948 года связана с этой проблемой или же с выяснением загадки самоубийства Надежды Аллилуевой в 1932 году? Я не исключаю того, что оставленные потомкам архивы МГБ лишь прикрывают тайну таких решений, по которым обычно ни одно правительство не оставляет никаких архивных документов. Существование лоббирования интересов Израиля сначала как идеи, а затем как государства, не составляет секрета, если речь идет о правительстве или конгрессе США.

В СССР это лоббирование также существовало, но имело совершенно другие, скрытые формы. Когда Михоэлс, встретив на Тверском бульваре Шатуновскую, взволнованный прежде всего тем, что из газетного изложения его выступления было изъято цензурой упоминание об Израиле, воскликнул: «Это — начало конца!», — то он этим, прежде всего, показал, что являлся «частью» этого лоббирования.

В группу, лоббирующую создание Израиля, безусловно, входила и Полина Жемчужина, жена Молотова, министра иностранных дел СССР, через которого шли инструкции советскому представителю в ООН.

То, что Михоэлс был убит по директиве Сталина, — не исключено, но прямая связь этого убийства с «делом Аллилуевых», возможно, была инсценирована еще кем-то именно для получения такой директивы.

Михоэлс был убит в Минске не потому, что здесь это можно было организовать более скрытно. Я уверен, что Михоэлса убили в Минске потому, что министром государственной безопасности Белоруссии был Лаврентий Цанава, которого называли в республике «Лаврентий Второй». В Минске именно он имел максимальную власть, так как и в Западной Белоруссии, и в соседней Литве еще шла «зачистка» территорий от «враждебных элементов». До 1938 года, когда Цанава работал в Грузии, поднимаясь благодаря Берии по ступенькам руководящей работы в партии и в госбезопасности, он был известен под своей настоящей фамилией Джанджава! Под этой фамилией его избирали от Грузии в первый Верховный Совет СССР в 1937 году. Однако, когда в конце 1938 года Берия, став во главе НКВД СССР, решил назначить его в Белоруссию, Лаврентию Джанджаве пришлось изменить эту не совсем удобопроизносимую фамилию. Именно наличие в Минске этого человека и сделало столицу Белоруссии подходящим местом для ликвидации Михоэлса.

Вполне возможно, что Сталин, как считает Г. В. Костырченко на основании архивных документов, действительно дал окончательную директиву о ликвидации Михоэлса лишь 9 или 10 января 1948 года. Не исключено также, что это была не директива, а лишь согласие с предложением, исходившим от самого Абакумова, в ведомстве которого эта «спецоперация» готовилась заранее, до 10 января. Нельзя исключить и того, что «Лаврентий Второй» информировал об этой спецоперации «Лаврентия Первого», который по линии Политбюро контролировал работу МГБ. Именно в 1947 году Берия, ставший вскоре после войны членом Политбюро и вторым по влиянию после Сталина человеком в СССР, неожиданно потерял многие из своих полномочий. В это время вторым по влиянию человеком снова стал Молотов, которого советские евреи всегда считали главным защитником их интересов.

Соломон Лозовский, Полина Жемчужина и Вячеслав Молотов

В СССР и в сталинский период, и в течение 36 лет после смерти Сталина не было действительно самостоятельных и независимых общественных, гуманитарных и даже научных организаций и обществ. Каждая такая организация состояла при какой-либо государственной или партийной структуре и поэтому подчинялась либо правительству, либо ЦК КПСС. Научные общества подчинялись академиям наук, а академии, в свою очередь, правительству. Союз писателей и Союз композиторов отчитывались перед отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС. Общество слепых входило в структуру Министерства социального обеспечения. Еврейский антифашистский комитет не был исключением. Он был создан в 1941 году при Советском информационном бюро, а само Информбюро входило в административные структуры Совета Народных Комиссаров (СНК). Председателем Информбюро СССР был в 1947 году член ЦК ВКП(б) Соломон Абрамович Лозовский. Он, уже как еврей, был также и членом ЕАК. Соломон Михоэлс был председателем ЕАК, так как именно он среди членов руководства ЕАК был наиболее широко известен и в СССР, и за границей как артист, создатель Еврейского театра и общественный деятель. Ему как знаменитости позволяли свободу действий, но, конечно, в определенных пределах.

Другой особенностью любой творческой или общественной организации было то, что заместитель ее председателя или ответственный секретарь тесно кооперировали с органами государственной безопасности. ЕАК не был исключением и в этом отношении. Секретарем ЕАК был Шахно Эпштейн, литератор, связь которого с органами безопасности не была секретом. Шахно Эпштейн был членом ВКП(б) и в 1920-е годы работал в секретном разведывательном отделе Коминтерна и долго жил в США в связи с различными заданиями. Вторым ответственным секретарем ЕАК и практически заместителем Михоэлса был Ицик Фефер (Исаак Соломонович Фейфер), также член ВКП(б) и участник Гражданской войны, поэт, отражавший в своих стихах героику Гражданской войны и романтику строительства социализма. Фефер был тайным сотрудником МГБ, но не простым осведомителем, а ответственным работником, выполнявшим определенные задания.

В 1943 году Михоэлс и Фефер совершили длительную поездку по многим городам США для организации моральной и финансовой поддержки Советского Союза в войне с Германией. В США эта поездка координировалась резидентом советской разведки Василием Зарубиным. В любых официальных делегациях за границу из СССР всегда должен был присутствовать представитель органов госбезопасности — это правило соблюдалось много лет и после смерти Сталина. В делегации из двух человек, как это было в случае Михоэлса и Фефера, один из них представлял во время поездки советскую разведку.

По свидетельству генерал-лейтенанта госбезопасности Павла Судоплатова, «…Фефер был крупным агентом НКВД (Михоэлс, разумеется, не знал об этом), которого „вел“ комиссар госбезопасности Леонид Рейхман. Случалось, что Фефера принимал на явочной квартире сам Берия для обсуждения вопроса о создании еврейской республики в Крыму»[412]. Эти встречи Фефера с Берией происходили, очевидно, в начале 1944 года, так как именно в это время Михоэлс, Фефер и Эпштейн готовили официальное письмо на имя Сталина о «Крымской еврейской республике».

Соломон Абрамович Лозовский, старый большевик, член РСДРП с 1901 года, был, по существу, основателем Еврейского антифашистского комитета. Лозовский — это псевдоним, настоящая фамилия — Дридзо. Лозовский был участником революции 1905 года. Он был арестован, но бежал из ссылки и с 1909 по 1917 год жил в Швейцарии и Франции. Знал по женевской ссылке Ленина. Лозовский вернулся в Петроград в июне 1917 года. В Советской России он выдвинулся как профсоюзный лидер. С 1921 по 1937 год Лозовский занимал должность генерального секретаря Профсоюзного Интернационала или Профинтерна. С 1937 года он возглавил Гослитиздат, а с 1939 года стал заместителем наркома иностранных дел. Работу в НКИДе он совмещал с руководством Совинформбюро. Лозовский был близким другом Молотова и Полины Жемчужиной.

В 1948 году, когда был убит Михоэлс, Лозовский был уже в частичной опале. В 1946 году он потерял пост заместителя наркома иностранных дел, а в июне 1947 года его освободили и от должности начальника Совинформбюро. Это было связано с проводившимися после войны чистками внешнеполитических ведомств СССР и посольского корпуса от «недопустимо высокой концентрации евреев», составлявшей около 50 %[413].

Потеряв высокие посты, Лозовский, которому тогда было уже 70 лет, сохранил лишь свою должность заведующего кафедрой истории международных отношений и внешней политики Высшей партийной школы при ЦК ВКП(б). На всех своих прежних должностях Лозовский был обязан координировать свою работу с органами госбезопасности. В СССР в период войны и после нее было трудно определить, где кончаются «иностранные дела» и информационная служба и начинается внешняя разведка.

Лозовский, безусловно, понимал, что Михоэлс был «ликвидирован». Понимал это и ответственный секретарь ЕАК Фефер, который каким-то образом именно 10–14 января 1948 года оказался в Минске, независимо от приехавших туда Михоэлса и Голубова-Потапова. Свой последний ужин 12 января 1948 года Михоэлс и Голубов-Потапов провели в обществе Фефера и работников минских театров[414]. После смерти Михоэлса именно Фефер был назначен на пост председателя ЕАК.

Еще одной крупной фигурой, понимавшей, что смерть Михоэлса произошла не в результате случайной автомобильной аварии, была Полина Жемчужина, жена Молотова, второго по авторитету и положению человека в СССР. Молотов и в СССР, и за границей считался наиболее вероятным преемником Сталина. Это соответствовало действительности — именно Молотов замещал Сталина в Москве в тех случаях, когда Сталин осенью уезжал отдыхать на юг. Однако никто в 1947 году еще не знал, что эта практика одного главного лица при отъездах Сталина, остававшегося в Москве в качестве его заместителя, была прекращена с 1946 года. Новая система предусматривала «тройки» лидеров, один из которых оставался руководить правительством, второй — Секретариатом ЦК ВКП(б), и третий председательствовал на заседаниях Политбюро. Состав «троек» менялся каждый год, но Молотов, хотя и был формально по рангу «вторым» в списках членов Политбюро и при любом перечислении лидеров партии и правительства, например, при появлении их в Президиуме на заседаниях Верховного Совета СССР, в состав «троек» уже не включался.

Главной проблемой Молотова в глазах Сталина была именно Полина Жемчужина, к которой Сталин относился с большой неприязнью, особенно после самоубийства Надежды Аллилуевой в ноябре 1932 года. Надежда и Полина, как «первая и вторая леди» в СССР, были близкими подругами. Сталин считал, однако, что Полина оказывала на его жену плохое влияние.

Как это ни трудно представить, Молотов, бывший главой Советского правительства больше десяти лет, причем в труднейший период коллективизации, индустриализации и террора, был человеком слабовольным. Молотов был субъективно честен, исключительно работоспособен, умен и не имел заметных пороков. Он был всецело предан Сталину и всегда стоял на его стороне во всех партийных конфликтах, начиная с 1919 года. Даже в конфликте Ленина и Сталина по поводу характера первой Конституции СССР, возникшем в 1922 году, Молотов встал на сторону Сталина.

В условиях диктатуры Сталина слабая воля главного исполнителя директив вождя была не пороком, а достоинством. Воля Сталина заменяла Молотову его собственную. Он полностью опирался на волю Сталина и поэтому выполнял все его поручения и директивы с необычайной пунктуальностью и быстротой.

Такая же система отношений сложилась у Сталина с Калининым и Ворошиловым, занимавшими ключевые посты Председателя Президиума Верховного Совета СССР и наркома обороны СССР. Благодаря этому диктатура Сталина, бывшая более полной, чем диктатура, например, Гитлера, Муссолини или Франко, реализовывалась не путем личных приказов, «пламенных» речей с элементами театральности, а через Указы Президиума Верховного Совета СССР, Постановления Совнаркома СССР и приказы наркома обороны. Решения Политбюро, которые подписывал Сталин и на основании которых издавались законы и постановления конституционных органов власти, не публиковались и оставались секретными.

Полина Жемчужина, настоящее имя которой Перл Семеновна Карповская, была очень волевой и амбициозной женщиной и благодаря такому характеру также доминировала над слабовольным мужем. Сталин не без основания считал, что Молотов находится под влиянием жены, и он несколько раз рекомендовал Молотову оформить развод. Сталин не хотел, чтобы на Молотова, занимавшего ключевые посты, оказывалось влияние с двух сторон.

Проблемы, правда, несколько меньшие, возникали у Сталина и с женами Калинина и Ворошилова. Жена Калинина, Екатерина Лоорберг, член РСДРП с 1917 года и член Верховного Суда СССР, была арестована еще при жизни мужа. Но ее освободили незадолго до смерти Калинина. Жена Ворошилова, Екатерина Горбман, также была членом РСДРП с периода революции и занимала в 1920-е годы различные партийные посты. Однако Ворошилов, переставший быть «легендарным наркомом обороны» с 1940 года, не имел большого влияния на государственные или партийные дела.

Полина Жемчужина, дочь портного, еврея из Екатеринославской губернии (Днепропетровская область в СССР), вступила в РКП (б) в 1918 году в возрасте 21 года и служила политработником в Красной Армии. Молотов и Жемчужина поженились в Москве в 1921 году, когда Молотову, уже Секретарю ЦК РКП (б), был 31 год. Полина в это время работала инструктором одного из райкомов РКП (б). Родная сестра Жемчужиной в 1920 году эмигрировала в Палестину, и между ней и Полиной существовала постоянная переписка, которая, естественно, перлюстрировалась. В СССР вся почта за границу и из-за рубежа подвергалась цензуре. Один из племянников Полины жил в США.

Как умная и амбициозная женщина Полина Жемчужина стремилась к самостоятельной карьере. Она владела языком идиш и покровительствовала Государственному еврейскому театру в Москве, часто посещая его постановки. В 1930-е годы Полина Жемчужина занимала многие ответственные посты в правительстве, и ее муж как Председатель Совнаркома СССР этому способствовал. Она работала на постах начальника разных главков в наркоматах легкой и пищевой промышленности, которые в то время возглавлял Микоян. В 1939 году Полину Жемчужину избрали кандидатом в члены ЦК ВКП(б). При дроблении Наркомата пищевой промышленности в начале 1939 года Жемчужина получила пост наркома рыбной промышленности. Микоян в это время стал наркомом внешней торговли.

Для Сталина возвышение Жемчужиной до поста наркома показалось неоправданным. С декабря 1938 года во главе НКВД стоял Берия, и это был период, когда между Сталиным и Берией существовало полное взаимопонимание. Берия начал сбор компрометирующих материалов о Полине Жемчужиной, и ее связи с родственниками и друзьями за границей быстро вышли на поверхность. В то время «связь» с родственниками за границей не поощрялась. Берия обеспечил Сталина нужными сведениями из «досье» Жемчужиной в НКВД, и вопрос о жене Молотова вошел в повестку одного из заседаний Политбюро. Стенографической записи заседаний Политбюро обычно не велось, и в архивах сохранились поэтому лишь краткие протоколы с текстами постановлений. 10 августа 1939 года на очередном заседании Политбюро вопрос «О тов. Жемчужине» стоял как пункт № 33. На некоторых заседаниях Политбюро принималось часто более ста разных постановлений. Постановление о тов. Жемчужиной от 10 августа 1939 года было как бы предварительным. В нем говорилось:

«33. — О тов. Жемчужине

1. Признать, что т. Жемчужина проявила неосмотрительность и неразборчивость в отношении своих связей, в силу чего в окружении тов. Жемчужины оказалось немало враждебных шпионских элементов, чем невольно облегчалась их шпионская работа.

Признать необходимым произвести тщательную проверку всех материалов, касающихся т. Жемчужины.

Предрешить освобождение т. Жемчужины от поста Наркома рыбной промышленности. Провести эту меру в порядке постепенности»[415].

«Тщательная проверка» всех материалов о Жемчужиной проводилась в НКВД. В связи с этим были арестованы некоторые работники тех главков в наркоматах пищевой и легкой промышленности, которые могли дать о Жемчужиной дополнительную информацию. Были, очевидно, допрошены и те работники наркоматов, которые были арестованы на главной волне террора 1937–1938 годов по разным обвинениям. Показаний о шпионской работе Жемчужиной было, очевидно, столь много, что это смутило даже Сталина, который не мог тогда еще решиться на арест жены своего старого друга. Он прекрасно знал, что заключенные в НКВД дают любые показания. В связи с этим вопрос о Жемчужиной снова был поставлен на повестку заседания Политбюро 24 октября 1939 года. Он шел под № 130. Начало постановления было примирительным:

«130. — О т. Жемчужине

1. Считать показания некоторых арестованных о причастности т. Жемчужины ко вредительской и шпионской работе, равно как их заявления о необъективности ведения следствия, клеветническими».

Решение Политбюро было, однако, компромиссным: «2. Признать, что т. Жемчужина проявила неосмотрительность и неразборчивость в отношении своих связей, в силу чего в окружении т. Жемчужины оказалось немало враждебных шпионских элементов, чем невольно облегчалась их шпионская работа.

3. Освободить т. Жемчужину от поста Наркома рыбной промышленности, поручив секретарям ЦК т.т. Андрееву, Маленкову и Жданову подыскать работу для т. Жемчужины»[416].

Еще через месяц, 21 ноября 1939 года, новым постановлением Политбюро П. С. Жемчужина была назначена начальником Главного управления текстильно-галантерейной промышленности Наркомлегпрома РСФСР.

Это назначение, поскольку оно было в Правительстве РСФСР, а не СССР, рассматривалось как понижение сразу на несколько ступеней. В феврале 1941 года на XVIII партконференции Жемчужина была выведена из состава кандидатов ЦК ВКП(б)[417].

Во время войны Жемчужина активно участвовала в работе Еврейского антифашистского комитета. Она, безусловно, понимала, что Михоэлса убили. Она присутствовала на похоронах артиста. Безусловно, знала и об аресте Аллилуевых, но Молотов вряд ли мог объяснить своей жене причины всех этих репрессий. Среди членов Политбюро не было принято интересоваться делами МГБ или МВД. Молотов и Жемчужина понимали, что для ареста членов семьи Сталина необходима его личная санкция. К этому времени Молотов, хотя и сохранял положение «второго» после Сталина государственного и партийного лидера, находился в частичной опале.

После первой серьезной болезни Сталина осенью 1945 года и его двухмесячного отсутствия в Москве (октябрь — декабрь 1945 года) различные реорганизации в составе Советского правительства имели достаточно ясный характер борьбы за это «второе» место в структуре власти. В этой борьбе, которая имела скрытый характер, участвовали три основные группы.

Во главе одной из них, которую можно назвать «партийной», был Андрей Жданов, формально второй после Сталина секретарь ЦК ВКП(б). Его поддерживала ленинградская партийная организация, а также «ленинградцы» в правительстве — Николай Вознесенский и Алексей Косыгин.

Лидером второй группы был Молотов. Он уже давно был признанным преемником Сталина. В Политбюро он имел поддержку Микояна, Андреева и Кагановича. Его также поддерживали почти все члены ЦК ВКП(б) и номенклатурные работники еврейского происхождения. Они не без основания считали, что развернутая Ждановым политическая кампания против «космополитов» имеет антисемитский характер.

Третьей фигурой в борьбе за власть был Берия, который опирался на наркоматы внутренних дел и государственной безопасности. Берия в этот период также возглавлял два основных военно-стратегических проекта в СССР — атомный и ракетный, имевших приоритет в финансовых ресурсах из бюджета. Симпатии советского генералитета были на стороне Молотова. Военные не смогли простить органам госбезопасности репрессий в армии, которые не прекращались и после победы в Великой Отечественной войне. Представителем военных в Политбюро был Булганин, который, как сугубо «штатский маршал», не пользовался авторитетом у боевых маршалов и генералов.

На первом послевоенном пленуме ЦК ВКП(б), который собрался 18 марта 1946 года, решались два вопроса: о сессии Верховного Совета СССР и о реорганизациях в партийном и правительственном аппаратах. Открывшаяся через два дня сессия Верховного Совета приняла отставку прежнего правительства и утвердила состав нового. Совет Народных Комиссаров был преобразован в Совет Министров. Председателем Совета Министров был назначен Сталин, его заместителями — Молотов, Берия, Андреев, Микоян, Косыгин, Вознесенский, Ворошилов и Каганович. Этот состав правительства свидетельствовал о том, что положение Молотова формально осталось прежним.

В действительности это было не так. Секретное постановление Совета Министров СССР от 20 марта 1946 года образовало новый орган — Бюро Совета Министров (БСМ), в которое входили все заместители председателя СМ и которое осуществляло оперативное руководство правительством. Председателем БСМ был назначен Берия, а его заместителями Вознесенский и Косыгин. При распределении контроля над министерствами Берия, в дополнение к двум секретным Главным управлениям — атомному и ракетному, получил контроль над министерствами внутренних дел, госбезопасности и государственного контроля. Это назначение сделало именно Берию вторым человеком в государстве. На пленуме ЦК ВКП(б) 18 марта Берия и Маленков, бывшие до этого кандидатами в члены Политбюро, были избраны в члены Политбюро. Значительно усилилась в этих реорганизациях и группа Жданова в ЦК (назначение А. А. Кузнецова секретарем ЦК ВКП(б)) и правительстве; Молотов, наоборот, потерял большую часть своих полномочий[418].

Выдвижение Берии на положение «второго» по реальной власти человека в стране вызвало серьезное недовольство в военных, партийных и правительственных кругах. Берия как личность был крайне непопулярен. Сталин также вряд ли хотел видеть именно Берию своим политическим наследником.

В начале февраля 1947 года Сталин осуществил новую реорганизацию работы Совета Министров. В структуре правительства были образованы восемь отраслевых бюро (по сельскому хозяйству, машиностроению, металлургии и т. д.), каждое из которых возглавлялось одним из заместителей Сталина. Центральное Бюро (Бюро Совета Министров) возглавил сам Сталин, его первым заместителем стал Молотов, вторым — Вознесенский. Берия возглавил Бюро по топливу и электростанциям. Он также продолжал контролировать МВД. Министерство обороны и Министерство госбезопасности были выведены из состава правительства и подчинены напрямую Политбюро, то есть Сталину.

Новая реорганизация вернула Молотову положение «второго» лидера в правительстве, ослабив власть не только Берии, но и Жданова. Жданов все еще оставался вторым секретарем ЦК ВКП(б), но он потерял в ЦК контроль за идеологическими отделами. Руководство отделом агитации и пропаганды и отделом внешних сношений перешло к Михаилу Андреевичу Суслову, избранному новым секретарем ЦК ВКП(б). Жданов как член Политбюро был «по рангу» значительно выше Суслова, но он потерял свои властные полномочия, которые перешли к Суслову.

Летом 1947 года полномочия Молотова значительно возросли в связи с созданием Комитета информации при Совете Министров СССР и назначением именно Молотова его председателем. Комитет информации, несмотря на скромное название, был новой «силовой» структурой, объединявшей информационные и разведывательные структуры разных ведомств, министерств иностранных дел и внешней торговли, Первого Главного управления МГБ, Главного разведывательного управления Генштаба и даже служб разведки ЦК ВКП(б). Таким образом, Молотов, занимавший посты министра иностранных дел и первого заместителя Сталина по БСМ, получил контроль и за разведкой[419]. В этом не было ничего необычного, так как главными базами как легальной, так и нелегальной разведки в СССР всегда были его посольства и торговые и культурные представительства за границей. Совмещение дипломатической и разведывательной служб характерно и для многих других государств.

Столь неожиданное и для Берии, и для Жданова восстановление позиций Молотова «рядом со Сталиным» и в структурах государственной власти серьезно обеспокоило, с одной стороны, идеологические отделы в ЦК ВКП(б) и, с другой стороны, мощные структуры государственной безопасности, которые внутри страны срастались с МВД. Проблема состояла еще и в том, что Молотов был единственным, кроме Сталина, членом Политбюро, который обладал популярностью в народе и особенно среди интеллигенции. Жданов имел репутацию крайне консервативного догматика, и его инициативы, ограничивавшие свободу творчества писателей, композиторов и ученых, получившие название «ждановщина», воспринимались как общий зажим интеллигенции. Молотов, наоборот, пытался расширить международное сотрудничество и уменьшить всесилие цензуры. Его безусловно поддерживали военные, а также многочисленные национальные меньшинства в СССР, включая и еврейское. Возглавляемому Молотовым Комитету информации решением Политбюро от 25 июня 1947 года поручался также контроль за работой Совинформбюро, так как у этой организации были представительства за рубежом, сотрудники которых совмещали сбор информации с разведывательной деятельностью.

Все эти факторы и обстоятельства внутренней политики в СССР и скрытой борьбы за власть «после Сталина» неизбежно должны были привести к подготовке в системе государственной безопасности тайного заговора против Молотова. Именно в 1947 году сформировался довольно прочный политический союз между Берией и Маленковым, оказавшимся в конце 1946 года в опале и потерявшим свой пост секретаря ЦК ВКП(б). Цели этого союза Берии с Маленковым были достаточно ясными. С одной стороны, им следовало устранить со своего пути к власти Молотова, с другой стороны — ликвидировать сплоченную ленинградскую партийно-государственную группировку. В конечном итоге, как известно, и первая и вторая задачи были успешно выполнены.

Заговор против Молотова был спланирован очень умело, но и очень жестоко. Он включал убийство Михоэлса, аресты и расстрелы членов ЕАК, включая Лозовского, и арест Полины Жемчужиной. Заговор против ленинградской партийно-государственной группы был менее тонким, но не менее жестоким. К концу 1949 года Маленков и Берия практически полностью расчистили себе дорогу к власти.

Проект создания Еврейской Советской Социалистической Республики в Крыму

На последнем при жизни Сталина заседании пленума ЦК КПСС, избранного в октябре 1952 года XIX съездом КПСС, Сталин в своей, как принято считать, «завещательной» речи особенно резко критиковал именно Молотова и Микояна и не включил их в состав более узкого Бюро Президиума, осуществлявшего, как прежде Политбюро, оперативное руководство страной. Практически Молотов и Микоян были удалены от руководства партийными и государственными делами. Заседания этого пленума не стенографировались, и характер критики Сталиным Молотова и Микояна в последующем восстанавливался по воспоминаниям отдельных его участников. Большинство таких воспоминаний обращало внимание на критику Сталиным внешнеполитической линии Молотова, в которой отсутствовала необходимая СССР твердость позиций[420]. Леонид Ефремов, впервые избранный в ЦК КПСС как секретарь обкома Курской области, в своих воспоминаниях обратил внимание и на «еврейский вопрос» в речи Сталина:

«Молотов — преданный нашему делу человек, — говорил Сталин. — Позови, и, я не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков… Чего стоит предложение Молотова передать Крым евреям? Это грубая политическая ошибка товарища Молотова… На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш Советский Крым…»[421]

Далеко не все члены ЦК КПСС понимали, о чем в данном случае идет речь. Участие Молотова в обсуждении проблемы относилось к периоду 1943–1944 годов. Проект еврейской автономии в Крыму обсуждался к тому же в очень узком кругу и в глубокой тайне. Он был отвергнут и в последующие годы забыт. Неожиданно, уже в конце 1948 года, проект был извлечен из архивов, но уже как главный аргумент в пользу существования заговора среди членов ЕАК и для обоснования начавшихся арестов.

Идея создания еврейской автономии на основе еврейских сельскохозяйственных коммун в малонаселенной северной части Крыма возникла еще в 1920-е годы. Несколько еврейских коммун были тогда действительно организованы, и зарубежные сионистские организации частично субсидировали этот проект. В последующем эти коммуны были реорганизованы в совхозы.

В 1939 году еврейское население Крыма составляло около 60 тысяч человек.

По переписи населения 1939 года в Крыму постоянно проживали 1 126 429 человек, среди которых 218 879, или 19,4 %, принадлежали к крымско-татарскому меньшинству[422]. Крым, с территорией в 26,5 тысяч квадратных километров, был автономной республикой (Крымская АССР) в составе РСФСР, и этот автономный статус в значительной степени определялся именно крымскими татарами как исторически коренной нацией.

Идея о создании в Крыму Еврейской автономной республики вновь возникла поздней весной 1943 года, когда Красная Армия, разгромив противника под Сталинградом и на Северном Кавказе, освободила Ростов-на-Дону и вступила на территорию Украины. В 1941 году с этих территорий бежали или эвакуировались в более организованном порядке около 5–6 миллионов человек. Среди них более миллиона были евреями, пропорция евреев среди беженцев была, по понятным причинам, очень высокой. К середине 1943 года большая часть эвакуированных жила в восточных районах СССР — в Средней Азии, на Урале и в Закавказье. Перед многими из них возник вопрос о возвращении в родные края.

Здесь я с определенным основанием могу прибегнуть к воспоминаниям, так как и наша семья, состоявшая из пяти человек (мать, брат, тетя, ее дочь и я), решала для себя тот же вопрос. К началу войны мы жили в Ростове-на-Дону. В сентябре 1941 года, перед первой оккупацией Ростова немцами, мы уехали в Тбилиси, где жили у родственников. Нас с братом в Тбилиси призвали в армию, но в конце сентября 1943 года я после ранения и госпиталя был демобилизован из армии и, побыв месяц в Тбилиси, отправился в Ростов, чтобы узнать о судьбе оставленной нами квартиры, имущества и, главное, большой библиотеки нашего отца, погибшего в период террора 1930-х годов в одном из лагерей Колымы. Наш дом на Пушкинской, 78, уцелел, но в квартире жили две или даже три семьи из тех переживших оккупацию, чьи дома были разрушены. Библиотека отца, состоявшая из книг по философии, истории и экономике, исчезла бесследно. В СССР в городах не было частной собственности на квартиры, только прописка. Поэтому вопрос о возвращении прежних квартир беженцам не возникал. Никто не собирался выселять людей, которые здесь уже жили, так как переселять их было некуда. Ростов-на-Дону не был сильно разрушен, но другим городам, особенно Харькову, повезло меньше. Почти всем беженцам — русским, украинцам и евреям, которые хотели вернуться в родные места, нужно было начинать все сначала и работать прежде всего по восстановлению разрушенного. Моя мать, работавшая до войны виолончелисткой в Ростовском театре оперетты, освобожденному Ростову была не нужна — никаких театров здесь в 1943 году не было. Поэтому она решила остаться в Тбилиси, где у нее была работа в детском театре.

Я лично видел, что для еврейских беженцев, конкретно из Ростова, трудности возвращения определялись не психологическими факторами, а профессиональными. В Ростове-на-Дону, подвергавшемуся оккупации дважды, осенью 1941 и летом 1942 годов, после окончательного освобождения в феврале 1943 года еврейского населения не было. Все евреи, не успевшие уйти или уехать на восток, были уничтожены нацистами в 1942 году.

Когда в 1943 году началось восстановление нормальной жизни, беженцы, и еврейские беженцы может быть в первую очередь, стали быстро возвращаться в этот красивый и большой южный город. Отсутствие в городе еврейской общины создавало после освобождения множество специфических проблем именно для восстановления «советской» инфраструктуры. В большом городе не было практически ни одного работающего зубоврачебного кабинета, не работали детские больницы, эпидемиологическая служба и многие другие медицинские учреждения. Было невозможно восстановить работу высших учебных заведений и даже обычных школ. Профессионалы-евреи — врачи, преподаватели вузов, учителя, инженерно-технические работники могли быстро получить работу и, соответственно, жилье, часто путем «уплотнения» других. Жизнь для них в Ростове была все же предпочтительнее, чем в Караганде, Ашхабаде или Ташкенте, и они достаточно быстро возвращались.

Поэтому аргументы, которые начали обсуждаться именно в это время в руководстве ЕАК, о создании еврейской крымской автономии и особых трудностях возвращения на освобождаемые Красной Армией территории именно для евреев являлись несерьезными. В Крыму эвакуированным на восток евреям предлагалось по проекту занятие главным образом сельскохозяйственным трудом. Возвращение в Ростов, Харьков, Одессу, Киев и другие города могло обеспечить беженцев значительно более квалифицированной работой.

В практическом плане вопрос о создании еврейской крымской автономии возник при подготовке пропагандистской и деловой поездки Михоэлса и Фефера в США летом 1943 года. Предполагалось, что американские евреи воспримут эту идею с энтузиазмом и согласятся финансировать все связанные с ней расходы. Поэтому отправлявшаяся в США делегация ЕАК из двух человек получила разрешение на обсуждение этого проекта в сионистских организациях.

Как утверждает Г. В. Костырченко, изучавший все сохранившиеся архивы ЕАК, «…прибыв летом 1943 года в США, Михоэлс и Фефер располагали санкцией Молотова на ведение переговоров с американскими сионистами о материальной поддержке еврейского переселения в Крым после изгнания оттуда нацистов»[423]. Генерал-лейтенант Павел Судоплатов, который в 1943 году был начальником 4-го Управления НКВД, ответственного за «спецоперации» на оккупированных территориях всей Европы, в своих воспоминаниях свидетельствует о несколько иных задачах поездки представителей ЕАК в США: «Сразу же после образования Еврейского антифашистского комитета советская разведка решила использовать связи еврейской интеллигенции для выяснения возможностей получить дополнительную экономическую помощь в борьбе с фашистской Германией через сионистские круги… С этой целью Михоэлсу и Феферу, нашему проверенному агенту, было поручено прозондировать реакцию влиятельных зарубежных сионистских организаций на создание еврейской республики в Крыму. Эта задача специального разведывательного зондажа — установление под руководством нашей резидентуры в США контактов с американским сионистским движением в 1943–1944 годах — была успешно выполнена»[424]. В 1943 году все подобные вопросы могли серьезно обсуждаться и решаться лишь одним органом власти — Государственным Комитетом Обороны (ГКО). Никаких документов о том, что ГКО рассматривал этот вопрос в любой форме, не существует.

Но этот проект имел безусловную ценность и для советской разведки, обеспечивая легитимные контакты разведки с влиятельными зарубежными сионистскими организациями. Он представлял интерес и для служб контрразведки и госбезопасности, так как без этих служб даже предварительные шаги для реализации проекта были невозможны. Неизбежная отмена проекта на той или иной стадии его развития создавала возможности для обвинений тех энтузиастов, которые клюнули на эту приманку или даже проглотили ее вместе с крючком.

Энтузиазм многих членов ЕАК, в который входили в основном еврейские литераторы, артисты или музыканты, не имевшие политического опыта, можно объяснить. Однако положительную реакцию на этот явно утопический и провокационный проект со стороны Лозовского, Жемчужиной и даже Молотова понять значительно труднее.

Лозовский и Жемчужина, по-видимому, очень тяжело переживали нацистский геноцид евреев. Молотов как заместитель председателя ГКО и нарком иностранных дел, возможно, рассматривал крымский проект как один из вариантов решения очень сложной проблемы судьбы еврейских беженцев из Польши, Венгрии, Румынии, Болгарии и некоторых других стран Европы. В 1943 году в восточных районах СССР оказалось около одного миллиона евреев-иностранцев, спасавшихся от нацистского геноцида. Многие из них надеялись переехать в США или Палестину, но правительства США и Великобритании этому всячески препятствовали. Советское правительство предоставляло им советское гражданство и возможность трудоустройства. Однако перспектива жизни в Средней Азии, на Урале или в Биробиджане «европейских» евреев не устраивала и не воодушевляла. Решение их проблем ложилось прежде всего на плечи Молотова, и он, возможно, именно с этой точки зрения хотел зондировать и крымский проект.

Американская сионистская организация «Джойнт» («Американский объединенный еврейский комитет по распределению помощи» — American Jewish Joint Distribution Committee) также в основном была озабочена судьбой сотен тысяч еврейских беженцев из восточноевропейских стран, которые рассматривали СССР как временное пристанище. «Джойнт» хотел финансировать переселение этих еврейских беженцев в Палестину, бывшую в то время подмандатной британской территорией. Однако Великобритания отказывалась увеличить очень скромные квоты на иммиграцию евреев в Палестину.

Молотов как член ГКО, безусловно, знал о тогда еще секретном плане депортации крымских татар в Среднюю Азию и Казахстан. Депортации мусульманских народов из южных областей начались в ноябре 1943 года с карачаевцев. В декабре за ними последовали и калмыки-буддисты. Эти депортации оформлялись решениями ГКО.

В январе 1944 года Эпштейном и Фефером был составлен проект докладной записки Сталину, текст которой был одобрен Лозовским и Михоэлсом. Эпштейн и Фефер как сотрудники госбезопасности консультировались и со своими шефами по этой линии, Фефер, как уже отмечалось раньше, по свидетельству генерала Павла Судоплатова, несколько раз обсуждал крымский проект с Берией. Как утверждается в английской версии книги Судоплатова, подготовленной и напечатанной на несколько лет раньше русской, Берия «ободрял» Фефера на реализацию крымской идеи[425].

«Записка о Крыме» была передана в канцелярию Сталина 15 февраля 1944 года. Однако руководители ЕАК не были уверены, что их обращение к Сталину попадет к нему на стол. По всему фронту, приближавшемуся к государственной границе СССР, шли бои, и Сталин просто не имел достаточно времени для решения не слишком срочных проблем. Крым к тому же был еще оккупирован немецкой и румынской армиями. Через неделю руководители ЕАК решили туже самую «Записку о Крыме» адресовать Молотову. Они предполагали, что Молотов также может поставить этот вопрос на решение Политбюро, СНК или ГКО. Для создания новых административных областей необходимо было и принятие соответствующего Указа Президиума Верховного Совета СССР.

Молотову «Записка о Крыме» была передана Лозовским через Полину Жемчужину. В архивах в 1991 году первым был найден текст, адресованный Молотову. Он был полностью опубликован в журнале «Родина» с комментариями историков Сергея Козлова и Геннадия Костырченко[426]. Через несколько лет в архивах был найден и экземпляр «Записки о Крыме», направленный Сталину[427].

Молотов прочитал «Записку о Крыме» и познакомил с ее содержанием Маленкова, Микояна, Щербакова и Вознесенского. Однако вывод об этом был сделан лишь по наличию резолюции Молотова на тексте записки. Судя по пометкам, «Записку о Крыме» прочитал только Александр Щербаков, кандидат в члены Политбюро, бывший в 1944 году председателем Совета военно-политической пропаганды и начальником Совинформбюро. Молотов получил «Записку о Крыме» 21 февраля 1944 года, и уже 23 февраля на тексте записки появилась резолюция «В архив. Тов. Щербаков ознакомлен»[428].

На экземпляре «Записки о Крыме», которая была 15 февраля направлена Сталину, не было никаких пометок. Костырченко предполагает, что Сталин все же прочитал обращение ЕАК, но предпочел не фиксировать своего мнения[429]. Считаю целесообразным привести здесь записку ЕАК (с купюрами), направленную В. М. Молотову, так как именно этот документ привел через несколько лет к трагическому концу и этого комитета, и его членов.

От «дела ЕАК» отпочковалось в 1951 году и знаменитое «дело врачей».

Записка о Крыме

Зам. Председателя Совета Народных Комиссаров СССР тов. Молотову В. М.

Дорогой Вячеслав Михайлович!

В ходе Отечественной войны возник ряд вопросов, связанных с жизнью и устройством еврейских масс Советского Союза.

До войны в СССР было до 5 миллионов евреев, в том числе приблизительно полтора млн евреев из западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Буковины, а также из Польши. Во временно захваченных фашистами советских районах, надо полагать, истреблено не менее 1 1/2 млн евреев.

За исключением сотен тысяч бойцов, самоотверженно сражающихся в рядах Красной Армии, все остальное еврейское население СССР распылено по среднеазиатским республикам, Сибири, на берегах Волги и в некоторых центральных областях РСФСР.

В первую очередь, естественно, ставится и для эвакуированных еврейских масс, равно как и для всех эвакуированных, вопрос о возвращении в родные места. Однако в свете той трагедии, которую еврейский народ переживает в настоящее время, это не разрешает во всем объеме проблемы устройства еврейского населения СССР.

Во-первых, в силу необычайных фашистских зверств, в особенности в отношении еврейского населения, поголовного его истребления во временно оккупированных советских районах, родные места для многих эвакуированных евреев потеряли свое материальное и психологическое значение. Речь идет не о разрушенных очагах — это касается всех возвращающихся на родные места. Для огромной части еврейского населения, члены семей которого не успели эвакуироваться, речь идет о том, что родные места превращены фашистами в массовое кладбище этих семей, родных и близких, которое оживить невозможно. Для евреев же из Польши и Румынии, ставших советскими гражданами, вопрос о возвращении вообще не стоит. Оставшиеся там родственники их истреблены, и стерты с лица земли все следы еврейской культуры <…>.

Весь еврейский народ переживает величайшую трагедию в своей истории, потеряв от фашистских зверств в Европе около 4 миллионов человек, т. е. 1/4 своего состава. Советский Союз же единственная страна, которая сохранила жизнь почти половине еврейского населения Европы. С другой стороны, факты антисемитизма, в сочетании с фашистскими зверствами, способствуют росту националистических и шовинистических настроений среди некоторых слоев еврейского населения.

С целью нормализации экономического роста и развития еврейской советской культуры, с целью максимальной мобилизации всех сил еврейского населения на благо Советской Родины, с целью полного уравнения положения еврейских масс среди братских народов, мы считаем своевременной и целесообразной, в порядке решения послевоенных проблем, постановку вопроса о созданий еврейской советской социалистической республики. <…>

Нам кажется, что одной из наиболее подходящих областей явилась бы территория Крыма, которая в наибольшей степени соответствует требованиям как в отношении вместительности для переселения, так и вследствие имеющегося успешного опыта в развитии там еврейских национальных районов. <…>

Создание еврейской советской республики раз навсегда разрешило бы по-большевистски, в духе ленинско-сталинской национальной политики проблему государственно-правового положения еврейского народа и дальнейшего развития его вековой культуры. Эту проблему никто не в состоянии был разрешить на протяжении многих столетий, и она может быть разрешена только в вашей Великой социалистической стране. <…>

В строительстве еврейской советской республики оказали бы нам существенную помощь и еврейские народные массы всех стран мира, где бы они ни находились.

Исходя из вышеизложенного предлагаем: 1. Создать еврейскую советскую социалистическую республику на территории Крыма. 2. Заблаговременно, до освобождения Крыма, назначить правительственную комиссию с целью разработки этого вопроса.

Мы надеемся, что Вы уделите должное внимание нашему предложению, от осуществления которого зависит судьба целого народа.

С. М. МИХОЭЛС

ШАХНО ЭПШТЕЙН

ИЦИК ФЕФЕР

Москва, 21 февраля 1944 года[430].

«Записка о Крыме» была быстро отправлена в архив без всякого рассмотрения. Сделанные в ней предложения ЕАК были нереальными и даже непродуманными. Формулировать их еще до освобождения Крыма от немецкой оккупации было крайне преждевременно. Предложение ЕАК подразумевало создание в Крыму не «автономной», а «союзной» республики, ЕССР, что требовало переселения в Крым более миллиона евреев для создания здесь еврейского этнического большинства. Зонами расселения могли быть лишь засушливые северные степные районы Крыма. Заставлять городских жителей распахивать здесь целину можно было бы лишь путем принуждения.

Александр Борщаговский, литератор и театральный критик, изучавший послевоенные проблемы евреев в СССР, считает, что «Записка о Крыме» была заговором госбезопасности, и прежде всего Берии, причем не только против ЕАК, но и против всего мирового еврейского сообщества. По его мнению, этот заговор был направлен и против Молотова. «…Есть основания полагать, что эта переадресовка Молотову если не сталинская затея („поглядим, как поведет себя Вячеслав…“), то Маленкова, Берии или Жданова, кого-нибудь из тех, кто завидовал так давно и прочно занятому Молотовым месту при Сталине»[431].

Крым был освобожден Красной Армией в апреле 1944 года. Через Перекоп с территории Украины Крымский полуостров штурмовали армии 4-го Украинского фронта под командованием генерала армии Федора Толбухина. Одновременно армия под командованием генерала Андрея Еременко захватила Керченский полуостров десантом через пролив. Операция была быстрой и успешной. Более 110 тысяч немецких и румынских солдат и офицеров были убиты, 25 тысяч взяты в плен. Но уже 17–18 мая сменившие в Крыму боевые части соединения внутренних войск НКВД провели также быструю операцию по выселению с полуострова всех крымских татар. Для развития экономики Крыма эта «этническая чистка» имела тяжелые последствия, добавив проблем к тем разрушениям, которые были связаны с немецкой оккупацией, боями и партизанской войной. Все еврейское население Крыма, около 67 тысяч человек, было уничтожено нацистами.

Создание в Крыму, столь сильно пострадавшем в войне, еврейской советской республики было, конечно, невозможно даже на деньги американских сионистских организаций. Главной задачей после выселения из Крыма более 200 тысяч татар было сохранение здесь обширных виноградных и табачных плантаций и больших фруктовых садов. Опустевшие татарские деревни стали быстро заселять белорусскими, русскими и украинскими крестьянами из разрушенных деревень в освобожденных от оккупации областях.

ЕАК и в 1945 году пытался реанимировать крымский проект. Но было уже поздно. Возвращение еврейских беженцев в украинские и белорусские города происходило очень быстро. «Западные» евреи из Польши, Румынии, Венгрии, Чехословакии и Болгарии возвращались к себе на родину. Многие из них стремились затем уехать в Палестину. Именно за счет этих беженцев, совершивших в 1941 году трудный путь в Азию и в 1945 году не менее тяжелое возвращение в Европу, еврейское население Палестины в 1945–1946 годах почти утроилось, достигнув 600 тысяч человек. Это была «критическая масса», позволившая вместо еврейской республики в Крыму начать борьбу за создание еврейского независимого государства в Палестине.

Сталин и создание государства Израиль

Антисемитизм Сталина, о котором можно прочитать почти во всех его биографиях, не был ни религиозным, ни этническим, ни бытовым. Он был политическим и проявлялся в форме антисионизма, а не юдофобии. В Грузии, где Сталин вырос, не существовало еврейских гетто, и грузинская еврейская диаспора была ассимилирована в грузинскую культуру. Евреи в Грузии жили столетиями. Они появились в Закавказье из Палестины и Персии, а не из Европы, говорили на грузинском языке и имели грузинские имена.

Антисионизм Сталина наиболее заметно проявился после войны, когда «еврейский вопрос» стал острой международной проблемой. Социальное и правовое положение российских евреев радикально улучшилось именно после Октябрьской революции. Этому прежде всего способствовали отмена «черты оседлости» евреев и поддержка еврейской интеллигенцией социалистических идеалов. Однако СССР был антирелигиозным государством, и поэтому еврейские религиозные общины продолжали притесняться, но не больше, чем православные, мусульманские или католические. Буддизм был запрещен полностью. В СССР не было выходных дней или каникул, привязанных к каким-либо религиозным праздникам, и не только традиционно отмечавшиеся в России Рождество и Пасха считались рабочими днями, но и семидневная рабочая неделя была отменена в 1920-е и 1930-е годы — до 1936 года. Заводы, фабрики, школы и другие учреждения работали на основе «шестидневок», пять рабочих дней и шестой — выходной. Это обеспечивало два выходных дня в конце тех месяцев, которые насчитывали 31 день.

Все эти антирелигиозные и календарные реформы проводились еще в «ленинский» период советской власти, то есть до 1924 года. Пик антирелигиозных декретов наблюдался в 1921 году, он совпал с началом голода, более либеральной экономической политики (нэпом) и окончанием Гражданской войны. Мусульманство и иудаизм труднее уживаются с коммунистическим режимом, чем православное христианство, так как они связаны с большим числом ритуальных обязанностей и содержат элементы законодательства. Легализация церкви, осуществленная Сталиным в 1943 году, касалась лишь православной религии и не распространялась на мусульманство, иудаизм и католицизм. В период войны и после нее особенно жестокие репрессии обрушились на мусульманские народы Кавказа и Крыма и на католические общины в Эстонии, Латвии, Литве и в Западной Украине.

Государственный антисемитизм был скрытым и маскировался под борьбу с космополитизмом. Он возник как неизбежная реакция властей на рост еврейского национализма, возникшего в результате нацистского геноцида евреев. Именно истребление евреев в Европе, осуществлявшееся с невиданной в истории цивилизаций жестокостью, привело к необходимости создания независимого еврейского государства. Это было возможно после войны только на территории Палестины, не имевшей и в 1945 году международного юридического статуса. Крымский проект ЕАК не мог быть альтернативой, так как на территории СССР создание действительно независимого еврейского государства было невозможно.

Политический характер отношения Сталина к еврейским проблемам очевиден из того факта, что он проявил себя активным сторонником создания государства Израиль. Можно сказать даже больше — без поддержки Сталиным проекта создания еврейского государства на территории Палестины это государство в 1948 году не могло бы быть создано. Поскольку реально Израиль мог появиться лишь в 1948 году, так как именно в это время заканчивалось действие британского мандата на управление этой территорией, то решение Сталина, направленное против Великобритании и ее арабских союзников, имело историческое значение.

До 1918 года Палестина входила в состав Османской империи, и создание в Палестине еврейских поселений, финансируемое сионистскими организациями, было крайне трудным. После поражения центральных держав в Первой мировой войне и распада двух империй, Австрийской и Османской, происходило образование большого числа новых государств, границы которых, часто очень произвольно, определялись странами-победителями.

Палестина осталась просто «территорией», мандат на управление которой вновь созданная Лига Наций передала Великобритании. На этой территории в 1919 году жили 568 ООО арабов-мусульман, 74 ООО христиан и 58 ООО евреев. Британское правительство, в отличие от турецкого султана, не запрещало иммиграцию евреев-поселенцев, но ввело жесткую квоту, не превышавшую 10 тысяч человек в год. Арабы всячески противились заселению Палестины евреями, и весь период британского мандата на эту территорию был насыщен конфликтами между арабским и еврейским населением.

В период Второй мировой войны резко возросла нелегальная иммиграция евреев в Палестину. Это были главным образом беженцы из Европы и Северной Африки, где шли сражения между германской и британской армиями. Постоянные конфликты вооруженных групп евреев с британскими гарнизонами стали обычным явлением. К 1946 году Британия не могла сохранять стабильность в Палестине и решила отказаться от своего мандата. К февралю 1947 года, когда в Организации Объединенных Наций была создана особая комиссия по Палестине, на подмандатной территории проживали 1 091 ООО арабов-мусульман, 614 ООО евреев и 146 ООО христиан.

Проблема Палестины оказалась очень трудной и для ООН. Великобритания, мандат которой истекал в мае 1948 года, настаивала на создании единого мульти-этнического палестинского государства. По этому принципу в 1943 году была создана соседняя независимая республика Ливан, управлявшаяся также с 1919 года Францией по мандату Лиги Наций. В Ливане в 1943 году христиане, православные греки, армяне и марониты составляли немногим меньше половины населения, около 7 % приходилось на друзов, остальные были мусульманами, шиитами и сунитами примерно в равных пропорциях. Другие члены ООН, учитывая конфликтные отношения между арабами и евреями, предлагали создание федеративного государства по типу Югославии или Швейцарии. Этот проект был трудноосуществим, так как три основные религиозные и этнические группы в Палестине не имели достаточно изолированных территорий и были перемешаны.

Третий проект, который поддерживали прежде всего США и СССР, предполагал разделение Палестины на два самостоятельных государства — палестинское и еврейское. В состав еврейского государства могли войти районы с преобладанием еврейского населения с центром в Тель-Авиве, в состав палестинского арабского государства отходила большая часть остальной территории. Иерусалим предполагалось объявить «открытым городом» под международным контролем. Обсуждать проблему Палестины в Совете Безопасности ООН было невозможно, так как Великобритания имела в этом случае право вето. Решение проблемы могло быть достигнуто только голосованием на пленарной сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

Для подготовки проекта к голосованию была создана специальная комиссия по Палестине. Эта комиссия, работавшая несколько месяцев, рекомендовала для голосования в ООН именно тот проект двух государств, который поддерживали прежде всего США и СССР. Великобритания и все арабские и мусульманские страны были против. Главная сложность принятия рекомендованного проекта состояла в том, что, по Уставу ООН, за него должно было проголосовать не простое большинство, а две трети стран, входивших в ООН. В этих условиях позиция СССР, то есть Сталина, была критической. Сталин практически контролировал голоса пяти стран-членов ООН: СССР, Украинской ССР, Белорусской ССР, Чехословакии и Польши. В 1947 году в ООН было всего лишь 60 членов. Страны, считавшиеся агрессорами в недавно закончившейся войне, — Германия, Япония, Австрия, Румыния, Венгрия и некоторые другие — еще не были приняты в ООН. Большая часть африканских и почти половина азиатских стран все еще относились к разряду колоний.

Вторая сессия Генеральной Ассамблеи ООН, открывшаяся в сентябре 1947 года, приняла на себя обязанности временного комитета по Палестине и очень подробно обсудила все аспекты проблемы, заслушав не только доклад подкомитета, в который входили США и СССР, но и подкомитета мусульманских стран. Атмосфера дискуссии перед предварительным голосованием 25 ноября 1947 года была очень напряженной. В поддержку создания в Палестине двух независимых государств проголосовали 25 стран, 13 стран выступили против этого проекта и 17 стран, включая Великобританию и Югославию, воздержались. Югославия, хотя она входила в 1947 году в советский блок, поддерживала идею федеративной Палестины. СССР, Украина, Белоруссия, Чехословакия и Польша поддержали план разделения Палестины на два самостоятельных государства.

Но для квалифицированного большинства в две трети не хватало одного голоса. На Ассамблею ООН не приехали делегации Филиппин и Парагвая. Эти страны были в 1947 году сателлитами США, и их представителей срочно доставили в Нью-Йорк. Разочарованием для еврейских и сионистских организаций было и слишком большое число воздержавшихся. Даже наличие большинства в две трети за счет 27 голосов из 57 стран, принимавших участие в работе Генеральной Ассамблеи, обеспечивало все же очень слабый мандат. Дискуссия и интенсивное лоббирование в течение нескольких дней до окончательного голосования 29 ноября 1947 года были очень активными.

Председателем советской делегации на этой сессии ООН был Андрей Громыко, первый постоянный представитель СССР в ООН. В Москве в МИДе наблюдение за работой советской делегации в ООН осуществлял главным образом Андрей Вышинский, в прошлом Генеральный прокурор, а с 1946 года заместитель министра иностранных дел СССР. Вышинский, в свою очередь, получал инструкции не столько от Молотова, сколько от Сталина, с которым он имел дружеские связи еще с периода 1908–1909 годов, когда они оба отбывали наказание в тюремной крепости в Баку за революционную деятельность — Сталин как большевик, Вышинский как меньшевик. Уместно привести отрывки из выступлений Громыко, чтобы были ясны аргументы советской делегации. Перед предварительным голосованием Громыко говорил общими словами:

«Сущность проблемы состоит в праве на самоопределение сотен тысяч евреев, а также и арабов, живущих в Палестине, их право — жить в условиях мира и независимости в их собственных государствах. Надо принять во внимание страдания еврейского народа, которому ни одно из государств Западной Европы не смогло помочь в период их борьбы с гитлеризмом и с союзниками Гитлера в защите их прав и их существования… ООН должна помочь каждому народу на получение права на независимость и самоопределение…»[432]

Перед вторым, решающим голосованием 29 ноября 1947 года Громыко выступил с более ясным предложением:

«…Опыт изучения вопроса о Палестине показал, что евреи и арабы в Палестине не хотят или не могут жить вместе. Отсюда следовал логический вывод: если эти два народа, населяющие Палестину, оба имеющие глубокие исторические корни в этой стране, не могут жить вместе в пределах единого государства, то ничего иного не остается, как образовать вместо одного два государства — арабское и еврейское. Никакого иного практически осуществимого варианта, по мнению советской делегации, нельзя придумать…»[433]

В решающем голосовании Генеральной Ассамблеи ООН 33 страны поддержали резолюцию о создании независимых арабского и еврейского государств, 13 стран голосовали против этого проекта, и число воздержавшихся уменьшилось до 10. Пять стран советского блока обеспечивали необходимое большинство в две трети. Если бы эти страны поддержали арабскую позицию, то соотношение «за» и «против» составило бы 28 к 18. Это не обеспечивало бы большинства в две трети, и поэтому создание Израиля не получило бы мандата ООН.

Против создания Израиля в этом голосовании были мусульманские страны: Афганистан, Египет, Иран, Ирак, Ливан, Пакистан, Саудовская Аравия, Сирия, Турция и Йемен. Голосовали против также Индия, Греция и Куба[434]. Югославия и Великобритания, которые в дебатах выступали против создания независимого еврейского государства, при голосовании воздержались. Югославия не могла выступать против СССР, Британия — против США. Изменили свою позицию от первого ко второму голосованию: Бельгия, Франция, Голландия, Новая Зеландия, Люксембург, Либерия, Гаити. Все эти страны в 1947 году сильно зависели от американской экономической помощи через план Маршалла.

Возмущенные принятым решением в пользу Израиля, арабские делегации покинули Нью-Йорк до окончания работы ООН. Мандат Великобритании на Палестину истекал 14 мая 1948 года. В эти несколько месяцев до формального провозглашения государства Израиль евреи начали быстро создавать государственную инфраструктуру и армию. Все арабские страны, окружавшие в то время Палестину, начали готовиться к войне.

Когда 17 мая 1948 года Израиль был формально провозглашен независимым государством, то на следующий день США признало это государство, но только де-факто, что не подразумевало полных дипломатических отношений. СССР признал Израиль через два дня и сразу де-юре. СССР был первой страной, установившей с Израилем дипломатические отношения. США сделали такой же шаг лишь в 1949 году.

В день провозглашения Израиля самостоятельным государством регулярные армии Ирака, Сирии, Египта, Ливана и Иордании вторглись на его территорию. Началась первая арабо-израильская война. В этой войне именно Советский Союз оказал Израилю быструю и эффективную военную помощь. Через Чехословакию и Румынию в Израиль было отправлено по морю большое количество оружия всех видов. Большая часть этого оружия была из запасов немецкого трофейного снаряжения. Поставки включали пулеметы, минометы, артиллерию и немецкие истребители «мессершмиты».

Великобритания, наоборот, поставляла оружие зависимым от нее арабским странам. Все эти страны, кроме Ливана, были в 1947 году монархиями, созданными Великобританией после Первой мировой войны. США объявили эмбарго на поставки оружия в этот регион.

Вместе с оружием из стран Восточной Европы в Израиль приехало большое число военных-евреев, имевших опыт участия в войне против Германии. Секретно отправлялись в Израиль и советские военные офицеры. Появились большие возможности и у советской разведки. По свидетельству генерала Павла Судоплатова, использование офицеров советской разведки в боевых и диверсионных операциях против британцев в Израиле было начато уже в 1946 году[435].

Голда Меир, первый посол Израиля в Москве и в последующем премьер-министр Израиля, писала в своих воспоминаниях:

«Как бы радикально ни изменилось советское отношение к нам за последующие двадцать пять лет, я не могу забыть картину, которая представлялась мне тогда. Кто знает, устояли ли бы мы, если бы не оружие и боеприпасы, которые мы смогли закупить в Чехословакии и транспортировать через Югославию и другие балканские страны в те черные дни начала войны, пока положение не переменилось в июне 1948 года? В первые шесть недель войны мы очень полагались на снаряды, пулеметы и пули, которые Хагане[436] удалось закупить в Восточной Европе, тогда как даже Америка объявила эмбарго на отправку оружия на Ближний Восток, хотя, разумеется, мы полагались не только на это. Нельзя зачеркивать прошлое оттого, что настоящее на него не похоже, и факт остается фактом: несмотря на то что Советский Союз впоследствии так яростно обратился против нас, советское признание Израиля 18 мая имело для нас огромное значение. Это значило, что впервые после Второй мировой войны две величайшие державы пришли к согласию в вопросе о поддержке еврейского государства, и мы, хоть и находились в смертельной опасности, по крайней мере знали, что мы не одни. Из этого сознания — да и из суровой необходимости — мы почерпнули ту если не материальную, то нравственную силу, которая и привела нас к победе»[437].

Очень часто высказывается предположение о том, что Сталин считал: ему удастся присоединить Израиль к советскому блоку. Такого намерения у Сталина не было. Проамериканская ориентация Израиля была слишком ясной. Новая страна создавалась на деньги богатых американских сионистских организаций, которые оплачивали и то оружие, которое закупалось в Восточной Европе. В 1947 году многие и в СССР, и в Израиле считали, что позиция СССР в ООН определялась моральными соображениями. Громыко на короткий срок стал самым популярным в Израиле человеком. Даже Голда Меир в 1947 и 1948 годах была уверена, что Сталин помогает евреям из каких-то высоких моральных соображений:

«Признание Советского Союза, последовавшее за американским, имело другие корни. Теперь я не сомневаюсь, что для Советов основным было изгнание Англии с Ближнего Востока. Но осенью 1947 года, когда происходили дебаты в Объединенных Нациях, мне казалось, что советский блок поддерживает нас еще и потому, что русские сами оплатили свою победу страшной ценой и потому, глубоко сочувствуя евреям, так тяжко пострадавшим от нацистов, понимают, что они заслужили свое государство»[438].

В действительности, по мнению Сталина, создание Израиля отвечало в тот период и на обозримое будущее внешнеполитическим интересам СССР. Поддерживая Израиль, Сталин «вбивал клин» в отношения США и Великобритании и в отношения между США и арабскими странами. По свидетельству Судоплатова, Сталин предвидел, что арабские страны в последующем повернутся в сторону Советского Союза, разочаровавшись в англичанах и американцах из-за их поддержки Израиля. Помощник Молотова Михаил Ветров пересказал Судоплатову слова Сталина:

«Давайте согласимся с образованием Израиля. Это будет как шило в заднице для арабских государств и заставит их повернуться спиной к Британии. В конечном счете британское влияние будет полностью подорвано в Египте, Сирии, Турции и Ираке»[439].

Внешнеполитический прогноз Сталина в основном оправдался. В арабских и во многих других мусульманских странах было подорвано влияние не только Британии, но и США.

Геополитические замыслы Сталина на Ближнем Востоке

Мнение Голды Меир об истинных мотивах политики Сталина, поддержавшего создание Израиля, — «для Советов основным было изгнание Англии с Ближнего Востока», — отражает лишь одну сторону очень сложной международной проблемы. Создавая зону постоянного конфликта между арабами и евреями, в которую неизбежно вовлекались США и западноевропейские страны, Сталин обеспечивал безопасность южных границ СССР. Это был своеобразный ответ на знаменитую «Доктрину Трумэна», провозглашенную в марте 1947 года, объявлявшую о готовности США использовать свою военную и экономическую мощь для сдерживания советской экспансии в направлении Греции, Турции и Ирана. Поскольку США в это время обладали монополией на атомное оружие, то «Доктрина Трумэна» воспринималась в СССР как готовность американских политиков использовать именно это стратегическое преимущество. В 1946 году США и Великобритания были обеспокоены не столько политикой СССР в Восточной Европе, сколько положением на границе СССР с Ираном и Турцией и на границе Болгарии с Грецией.

У Сталина не было намерения вмешиваться в гражданскую войну, которая шла в этот период в Греции между недавними антифашистскими партизанами и монархистами. Но Турция и Иран были исторически зонами российской, а затем и советской политики. После вторжения германской армии на территорию СССР стратегический план Гитлера по захвату ближневосточного нефтяного региона стал достаточно очевидным. На юге германо-итальянские военные соединения под командованием генерала Роммеля одержали весной 1941 года победу над британской армией и вступили на территорию Египта, угрожая Суэцкому каналу и Сирии. Арабское население в этот период повсеместно в Северной Африке встречало армию Роммеля как освободительную. С севера германская армия уже приближалась в сентябре 1941 года к Северному Кавказу на ростовском направлении. Правительства Ирака, Ирана и Турции имели прогерманскую ориентацию.

В этих условиях между Великобританией, уже оккупировавшей в мае 1941 года с боями Ирак, и советским командованием было достигнуто военное соглашение о совместной оккупации Ирана. Эта операция была успешно проведена в сентябре 1941 года: британская армия вступила в Иран с юга из Ирака, советская — с севера из Азербайджана. Чтобы предотвратить возможное участие Турции в войне на стороне Германии, Сталин дислоцировал вдоль советско-турецкой границы мощную 45-ю армию и сильную военную группировку — 15-й кавалерийский корпус, усиленный стрелковой дивизией и танковой бригадой, — вдоль ирано-турецкой границы[440].

Опасность со стороны Турции стала еще более реальной летом 1942 года, когда германская армия стремительно приближалась к Каспийскому морю, угрожая отрезать Кавказ и Закавказье от остальной части СССР. Возможность успешной обороны Кавказа обеспечивалась в этот критический период именно оккупацией северного Ирана. Через Иран для защиты Кавказа перебрасывались войска из Средней Азии. Через Иран также шла военная помощь из США и Великобритании.

После окончания войны Советская Армия не покинула северные иранские провинции, и именно это вызывало беспокойство бывших союзников и Турции. Северные районы Ирана населены в основном азербайджанцами и курдами. Используя их симпатии к СССР, Советский Союз стал спонсором образования в пограничных районах Ирана двух новых государств — автономной республики Азербайджан и курдской народной республики Курдистан. Правительства в этих республиках формировались из членов иранской компартии и курдской рабочей партии. Новое курдское государство стремилось распространить свое влияние и на курдские территории Ирака и восточной Турции. Потенциально Курдистан мог стать очень большим государством с населением около 20 миллионов человек. Курды боролись за создание собственного государства в течение сотен лет.

Присутствие Советской Армии в Иране и поддержка сепаратизма в оккупированных этой армией районах вызвали официальный протест правительства Ирана, направленный в Совет Безопасности ООН. Рассмотрение жалобы Ирана в Совете Безопасности было назначено на 26 марта 1946 года. Сталину пришлось отступить. Он, очевидно, предполагал, что созданные на границе СССР с Ираном новые государства смогут устоять и без помощи Советской Армии. 25 марта 1946 года агентство ТАСС объявило, что «полная эвакуация Советской Армии будет закончена в течение 5–6 недель»[441]. Именно в этот период под гарантию выполнения обещаний о выводе своих войск Советский Союз добился права на разведку и добычу нефти в северном Иране. По соглашению с Ираном было создано Ирано-Советское нефтяное акционерное общество. Контрольный пакет акций этого общества, 51 %, принадлежал советской стороне[442].

Выводимые из Ирана военные соединения концентрировались в основном на границе СССР с Турцией в Нахичеванской области и Армении и в Грузии. Кроме того, некоторые части перебрасывались в Болгарию, и дислоцированная здесь армия пополнялась новой техникой. В США эти действия рассматривали как советскую угрозу Турции. Подготовка Сталиным ультиматума Турции могла также объяснить начавшееся уже после окончания войны с Германией выселение турок из Грузии и депортацию их в Среднюю Азию. Такого же рода предположения могли быть сделаны для объяснения неожиданно объявленной в 1946 году репатриации армянской диаспоры со всего мира в Советскую Армению. Армяне, в основном из Ливана, Сирии и других стран Ближнего Востока и Северной Африки, пользовались этой возможностью и возвращались на родину. К армянам, приезжавшим из США, Сталин относился с недоверием. Армения была самой маленькой и перенаселенной из всех советских республик. Для десятков тысяч прибывавших сюда армян не было ни работы, ни земли для использования, ни свободного жилья в городах. Эту репатриацию в Турции рассматривали как подготовку к возможной попытке СССР потребовать возвращения Армении и Грузии тех территорий (прежде всего районов Карса, Эрзрума, Ардагана и Арарата), которые были захвачены Турцией в войне 1918–1920 годов против тогда еще независимых Армении и Грузии.

Государственный департамент США в 1946 году направил министру иностранных дел СССР Молотову несколько официальных протестов по поводу советской угрозы Турции и Греции. Не получая ответов, правительство США рассматривало план отправки к берегам Турции мощной эскадры, включавшей новый авианосец «Франклин Рузвельт»[443].

Возможность конфронтации между СССР и Турцией уменьшилась к концу 1946 года не в результате угроз США, а в связи с экономическим и продовольственным кризисом в СССР. Сталин просто не мог поддержать планировавшуюся экспансию на юге материальными и финансовыми средствами. Сильная засуха летом 1946 года почти во всех зерновых районах СССР привела к голоду на Украине и на юге РСФСР. По всей стране в 1946 и 1947 годах сохранялась жесткая карточная система распределения продуктов питания.

В декабре 1946 года правительство Ирана, при поддержке со стороны США и Великобритании, ввело свою армию в северные районы и ликвидировало здесь сепаратистские режимы азербайджанцев и курдов. Иранский меджлис отказался ратифицировать договор о создании ирано-советского нефтяного общества, а затем аннулировал и Советско-Иранское нефтяное соглашение от 4 апреля 1946 года.

Это решение Ирана вызвало очень резкие заявления Советского правительства, квалифицировавшего позицию Ирана как «вероломное нарушение обязательств», «акт грубой дискриминации в отношении СССР», «враждебное действие»[444]. Негодование советской стороны было понятно, так как Иран в это же время предоставлял концессии на добычу нефти американским нефтяным компаниям. Полное вытеснение Советского Союза из Ирана и «Доктрина Трумэна», дававшая военные гарантии Турции, привели к тому, что Сталин сосредоточил усилия своей дипломатии в более южных арабских территориях.

Поддержка Сталиным Израиля была частью стратегии по вытеснению Британии с Ближнего Востока. Но уже в 1948 году, после победы Израиля в войне с арабами и значительного расширения территории еврейского государства за счет земель, не входивших в мандат, полученный от ООН, Сталин стал понимать, что историческая судьба Израиля будет в значительной степени зависеть от еврейской иммиграции. 614 тысяч евреев, создавших свое государство в бескомпромиссно враждебном мусульманском окружении, не могли рассчитывать на исторический успех без быстрого притока в это государство новых граждан.

Главными центрами еврейской диаспоры в мире были в это время США и СССР. В Западной Европе осталось меньше миллиона евреев, живших в Великобритании, Швейцарии и Швеции. Евреи в этих странах не подвергались дискриминации и не торопились уезжать в Израиль. То новое явление в СССР, которое Л. Рапопорт назвал «войной Сталина против евреев»[445], не было попыткой ликвидации евреев по примеру гитлеровского геноцида. Это была серия превентивных репрессивных мер в ответ на появившиеся и в СССР «эмиграционные» настроения, которые стимулировались и поощрялись политикой нового еврейского государства и его спонсорами.

Судьба еврейского антифашистского комитета

Все основные народы СССР, кроме евреев, и большинство даже очень малочисленных народностей имели в составе СССР свои исторические этнические территории. У них поэтому было и местное самоуправление либо в форме Верховного Совета и правительства союзной или автономной республики, либо в виде областного совета и областного исполнительного комитета. В границах этих национальных республик и областей существовали и партийные организации.

Исключение составляли евреи, так как предпринятая в 1928 году попытка создания в Хабаровском крае Еврейской автономной области со столицей Биробиджан, для последующего ее преобразования в еврейскую республику, окончилась неудачей. В 1939 году в Еврейской автономной области проживало 17 695 евреев, что составляло лишь 16 % от общего населения этой области[446]. В последующие годы, если судить по переписям населения СССР в 1959 и 1970 годах, еврейское население в этой дальневосточной автономии не увеличивалось, а уменьшалось. По переписи населения СССР 1939 года, не включавшей территории Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтийских республик, евреи по численности находились на седьмом месте, между казахами и азербайджанцами. Общее число евреев составляло 3 028 538 человек[447].

После войны переписей населения в СССР не проводилось до 1959 года, но если учесть, что нацистами было истреблено не менее двух миллионов евреев на оккупированных территориях СССР, то в 1948 году в СССР число евреев, по-видимому, не превышало двух с половиной миллионов человек. Гитлеровский геноцид евреев, главным образом проживавших на Украине, в Белоруссии и Прибалтике, которые подверглись очень быстрой оккупации, уменьшил пропорцию евреев, которые считали идиш или иврит своим родным языком (в советской демографической литературе существовало объединенное понятие «еврейский язык»). Еврейским языком в 1939 году владело около 30 % еврейского населения и лишь 18 % — в 1959 году. Для остальной части еврейского населения родным языком был русский, если не считать около 80 тысяч евреев грузинской и бухарской общин, для которых родным был язык местного населения.

Отсутствие у евреев в СССР национальной территории приводило к ускоренной ассимиляции евреев в русскую культуру. В СССР существовали лишь две школы, обе в Биробиджане, в которых дети могли в порядке нормальной учебы изучать еврейский язык и еврейскую культуру. Если не рассматривать всех региональных и республиканских особенностей еврейских проблем, то следует все же признать, что реальной столицей еврейского народа не только в СССР, но и в Европе была Москва, в которой в 1948 году проживало около 400 тысяч евреев. На втором месте после Москвы был Ленинград, в котором уже в 1939 году проживало более 200 тысяч евреев. До начала войны на втором и на третьем местах по численности еврейского населения в СССР был не Ленинград, а Киев и Одесса. Ни в Москве, ни в Ленинграде не было еврейских школ и каких-либо районов или даже отдельных кварталов с преимущественно еврейским населением. Сравнительно умеренная еврейская общественная активность концентрировалась вокруг еврейской синагоги в Москве, Государственного еврейского театра и Еврейского антифашистского комитета. В Москве также печаталась на идиш небольшим тиражом (в 10 тысяч экземпляров) газета «Эйникайд».

После окончания войны ЕАК неизбежно стал менять свои задачи. Главными проблемами для советских евреев стали внутренние, а не внешние. При сильном упрощении реальной ситуации, которая была неодинаковой в разных республиках, областях и даже городах, еврейское население в СССР было разделено на две основные группы: националистическую и ассимилированную. В пределах каждой из этих групп существовало много разных менталитетов, связанных с уровнем религиозности или степенью ассимилированности. Поскольку ЕАК в 1946–1947 годах стал постепенно защищать прежде всего интересы евреев, стремившихся к культурной автономии, а не к ассимиляции, то конфликт этого комитета с политической властью стал неизбежен. Появление в Москве посольства Израиля и Голды Меир как первого израильского дипломата ускорило конец ЕАК.

4 октября 1948 года Голда Меир с группой израильских дипломатов приехала в еврейскую синагогу в Москве по случаю празднования еврейского Нового года. Возле синагоги ее приветствовала огромная демонстрация евреев, насчитывавшая по некоторым подсчетам около 10 тысяч человек, а по заявлениям самой Голды Меир — до 50 тысяч человек. Через неделю Голда Меир снова посетила московскую синагогу по случаю еврейского праздника Йом Киппур, и массовая еврейская демонстрация снова повторилась. В большинстве репортажей, появившихся в западной прессе, эти демонстрации представлялись как «стихийные». В Израиле и в сионистских организациях США и других стран неожиданную солидарность московских евреев с государством Израиль воспринимали как стремление еврейского народа к массовой эмиграции из стран своего временного проживания.

В октябре 1948 года я жил в Москве и был студентом. С марта по сентябрь 1948 года я находился в Крыму, где работал в биохимической лаборатории, выполняя дипломную работу. Когда я в конце сентября 1948 года вернулся в Москву, это был, по настроениям интеллигенции, совсем другой город. В июле — августе в СССР произошли серьезные изменения в идеологии и внешней политике, которые можно охарактеризовать как консервативный поворот, вызвавший острую конфронтацию с Западом.

26 июня 1948 года Сталин начал блокаду Западного Берлина. США, Великобритания и Франция могли снабжать двухмиллионное население своего сектора Берлина только по воздуху. Берлинский кризис ставил отношения между СССР и западными странами на грань войны. 28 июня 1948 года было объявлено о разрыве между ВКП(б) и Союзом коммунистов Югославии. Маршал Тито, недавний герой войны и самый популярный в СССР лидер «народных демократий», был объявлен предателем и фашистом. Югославских студентов (их были в Москве тысячи) стали высылать из СССР домой.

В июле был освобожден от должности второго секретаря ЦК ВКП(б) Жданов и на роль партийного преемника Сталина назначен Маленков. Жданов был сталинист и консерватор, но Маленков был еще хуже. Поскольку он не имел достаточного кругозора для руководства идеологией, все идеологические отделы аппарата ЦК ВКП(б) перешли под полный контроль Суслова. Это неизбежно усиливало антисемитские тенденции и во внутренней, и во внешней политике. Под контролем Суслова оказался и международный отдел ЦК ВКП(б).

В августе состоялась погромная сессия сельхозакадемии (ВАСХНИЛ) против генетики, и псевдоученый и шарлатан Трофим Лысенко получил монополию во всех областях биологии и сельскохозяйственной науки. Тысячи ученых и преподавателей увольнялись по всей стране. В Москве эти увольнения и исключения проводились особенно широко и распространялись не только на профессоров и преподавателей, но и на аспирантов и студентов. Производились и аресты, пока немногочисленные, но все ожидали худшего.

Настроение интеллигенции было мрачное, люди были напуганы. Можно поэтому задать простой вопрос: была ли в этих условиях возможна стихийная и массовая демонстрация десятков тысяч евреев возле синагоги и по случаю посещения ее Голдой Меир? Пока никто не предложил рационального объяснения этим двум демонстрациям. Особенно странной выглядит вторая демонстрация, так как после 5 октября 1948 года в стране был неофициальный траур по случаю гибели более ста тысяч человек от землетрясения в Ашхабаде. Столица Туркмении была полностью разрушена.

«Невиданная толпа в полсотни тысяч человек собралась перед синагогой, куда в еврейский Новый год пришла Голда Меир. Тут были солдаты и офицеры, старики, подростки и младенцы, высоко поднятые на руках родителей… „Наша Голда! Шолом, Голд еле! Живи и здравствуй! С Новым годом!“ — приветствовали ее»[448]. Эдвард Радзинский, из книги которого «Сталин» приведено это описание, объясняет феномен очень просто: «…Дух легкомысленной свободы еще не испарился после Победы». Никакого «духа свободы» в СССР после войны не было, тем более у евреев. 1945–1948 годы были периодом массовых репрессий, особенно этнических и религиозных.

Сама Голда Меир, увидев толпу возле синагоги — «около 50 тысяч человек», по ее словам, не могла сразу понять, что произошло. Откуда эти люди, одетые совсем не для еврейской службы. «…Но вскоре я поняла — это пришли они, хорошие, смелые евреи, чтобы быть с нами, чтобы продемонстрировать дух еврейского единства и отпраздновать создание государства Израиль»[449].

Не дал убедительного объяснения этим демонстрациям и Г. В. Костырченко, автор недавнего, наиболее обстоятельного исследования антисемитизма в СССР. По его мнению, празднование еврейского Нового года «вылилось во внушительную демонстрацию еврейского национального единства», а праздник 13 октября был стихийным проявлением религиозности.

«В тот день главный раввин С. М. Шлифер так прочувствованно произнес молитву „На следующий год — в Иерусалиме“, что вызвал прилив бурного энтузиазма у молящихся. Эта сакральная фраза, превратившись в своеобразный лозунг, была подхвачена огромной толпой, которая, дождавшись у синагоги окончания службы, двинулась вслед за Меир и сопровождавшими ее израильскими дипломатами, решившими пройтись пешком до резиденции в гостинице „Метрополь“»[450].

Об этой многотысячной демонстрации евреев через весь центр Москвы, впереди которой шли Голда Меир и группа иностранных дипломатов, в советских газетах не было никаких сообщений. Иностранная пресса, особенно пресса Израиля, была полна сенсационными репортажами. Московские еврейские демонстрации вызвали ликование в сионистских кругах в США. В Москве в советское время ни до октября 1948 года, ни после никаких стихийных демонстраций по любому поводу больше не было.

Интересно отметить, что московские службы правопорядка, и прежде всего милиция, отсутствовали в районе манифестаций. Министерство внутренних дел СССР, которое отправляло Сталину рапорты обо всех основных неожиданных событиях, независимо от того, работал ли он в Кремле или отдыхал на юге, 5 октября 1948 года не посылало ему никаких рапортов. Предыдущий рапорт Сталину касался задержания В. А. Витковского, который пытался в Новороссийске «подняться по якорной цепи на уругвайский пароход»[451].

С 6 октября Сталину шли ежедневные рапорты об усилиях МВД СССР по ликвидации последствий землетрясения в Ашхабаде. О демонстрации в Москве 13 октября 1948 года МВД СССР Сталину также не рапортовало. Молотов как министр иностранных дел СССР получал от МВД рапорты другого типа (а также копии рапортов Сталину), касавшиеся неожиданностей, имевших какое-то отношение к МИДу. 2 октября 1948 года МВД СССР направило Молотову рапорт «О нападении вооруженной банды на конвой охраны треста № 5 в Синьдзяне», а затем, уже 13 октября, о переходе границы солдатом турецкой армии. О демонстрации евреев в Москве и о необычном поведении посла Израиля Голды Меир Молотов никаких рапортов не получал[452].

Наибольшее число рапортов МВД получал в 1948 году Берия, так как именно он был ответственным в Политбюро за работу Министерства внутренних дел СССР. Каждый день в октябре 1948 года на стол Берии ложилось от трех до семи рапортов, иногда о тривиальных делах вроде обеспечения какого-либо гулаговского предприятия лесоматериалами, также производившимися в ГУЛАГе, иногда о неожиданных событиях, требующих расследования, например, о взрыве на газопроводе Дашава — Киев. Но о демонстрациях в Москве по случаю посещения Голдой Меир еврейской синагоги Берии никто не рапортовал[453].

Из этого непонятного молчания и прессы, и московской милиции по поводу событий в Москве, которые обратили на себя внимание основных западных газет, можно сделать бесспорный вывод о том, что ни для Сталина, ни для Молотова, ни для Берии массовые еврейские демонстрации в Москве, выражавшие солидарность с Израилем и его послом, не были неожиданными. Это, в свою очередь, говорит о том, что демонстрации были, по-видимому, организованы самими властями. Для Сталина, а возможно и для МГБ, решивших ликвидировать ЕАК и арестовать активистов этой уже ненужной еврейской организации, был необходим какой-то убедительный повод для такой расправы.

Демонстрации в Москве 4 и 13 октября обеспечили этот повод. ЕАК не участвовал в организации этих демонстраций. По заключению Костырченко, тщательно изучавшего все архивы ЕАК и свидетельства членов его руководства, верхушка ЕАК, и в частности его новый председатель Фефер, понимали, что за демонстрациями в Москве последует серьезная кара. «Этого нам никогда не простят», — так формулировал Фефер возможную реакцию властей[454]. Но и Фефер, несмотря на свой партийный и агентурный опыт, очевидно, не догадывался, что эти совершенно необычные для советской действительности манифестации были спровоцированы самими властями.

Еврейский антифашистский комитет был формально распущен 20 ноября 1948 года. Сейчас уже хорошо известно постановление Политбюро о ликвидации ЕАК, подписанное Сталиным. Репродукция найденного в архивах ЦК КПСС оригинала этого постановления воспроизведена на обложке книги Костырченко. Однако комментарий Костырченко о том, что «судьбой ЕАК единолично распорядился сам вождь»[455], вряд ли можно считать бесспорным. Особенность тоталитарной системы, созданной Сталиным, состояла в том, что весь ее руководящий и репрессивный аппарат работал в нужном для Сталина направлении и без обязательного его прямого личного участия.

20 ноября, когда был подписан документ о роспуске ЕАК, Сталин был все еще на отдыхе, недалеко от Сочи. Он уехал из Москвы после похорон Жданова, умершего 31 августа 1948 года, и возобновил работу в своем кремлевском кабинете только через 3 месяца, 2 декабря[456]. В ноябре 1948 года заседаний Политбюро не было. Партийными делами в Москве руководил Маленков, правительственными — Берия и Вознесенский.

Подписанный Сталиным документ является по форме не постановлением Политбюро, а скорее расширенной резолюцией, адресованной Маленкову, Абакумову и Смиртюкову. Подпись под этим документом — это не собственноручная подпись Сталина, а хорошо известное факсимиле. По существовавшим в то время правилам, все решения, принимавшиеся Советом Министров, ЦК ВКП(б) и Политбюро, должны были иметь подпись Сталина, независимо от того, имел ли он возможность сделать это своим личным пером. Поэтому существовало 12 или 13 факсимильных штампов подписи Сталина, которые имели право использовать начальник канцелярии Сталина Александр Поскребышев, Маленков, председатель основного Бюро Совета Министров и председатели отраслевых Бюро СМ, то есть практически все члены Политбюро. Эту факсимильную подпись Сталина можно найти под множеством тривиальных хозяйственных документов и назначений. В секретных отраслях промышленности, например, в атомной или ракетной, все назначения и перемещения инженерных и административных кадров подписывались Сталиным. Использование факсимильной подписи, хотя и легко отличимой от «живой» своей неизменностью, считалось оправданным, так как обеспечивало лучшее выполнение всех решений.

Документ от 20 ноября 1948 года прежде всего гласит: «Утвердить следующее решение Бюро Совета Министров СССР», после чего приводится текст короткого решения Бюро Совета Министров СССР. Таким образом, первичное решение о закрытии ЕАК «как центра антисоветской пропаганды», поставляющего антисоветскую информацию «органам иностранной разведки», было принято БСМ, а не Политбюро. Это было логично, так как ЕАК через Совинформбюро входил в систему правительства. Председателем Бюро Совета Министров СССР был Сталин, но текущей работой до марта 1948 года руководил его первый заместитель Молотов.

Однако 29 марта 1948 года Политбюро по инициативе Сталина провело новую реорганизацию руководства Совета Министров СССР. Молотов потерял свой пост первого заместителя БСМ, и ему было предложено сосредоточиться главным образом на внешней политике. Председательствовать на заседаниях Бюро Совета Министров было поручено поочередно Вознесенскому, Берии и Маленкову[457]. Пока не установлено, кто из этой тройки возглавлял заседание БСМ, на котором была принята резолюция о ликвидации ЕАК. Неизвестна и конкретная дата этого решения.

После смерти Жданова 31 августа 1948 года Секретариат ЦК ВКП(б) снова возглавил Маленков. Он таким образом стал вторым после Сталина лидером партии. Наиболее авторитетной фигурой в правительстве был в это время Николай Вознесенский. Во время пребывания Сталина в отпуске, то есть с начала сентября до начала декабря, Сталина замещал в Москве Маленков. Он, по-видимому, и являлся автором документа ЦК о роспуске ЕАК, основные действия по которому нужно было принимать Абакумову.

Маленков мог советоваться со Сталиным по телефону, и именно это может объяснить последнюю фразу этого решения: «органы печати этого комитета закрыть, дела комитета забрать, пока никого не арестовывать». Ликвидацию ЕАК Сталин одобрил заочно, но аресты актива ЕАК он хотел контролировать лично. В числе кандидатов на аресты были такие фигуры, как Лозовский и Жемчужина, в отношении которых МГБ должно было согласовывать со Сталиным не только арест, но и характер обвинений.

Не исключено, что МГБ СССР подготовило для БСМ и ЦК ВКП(б) «досье», на основе которого и были приняты эти решения. Аппарат МГБ был «профессионально» заинтересован в раскрытии различных «заговоров». Суть этой заинтересованности хорошо объяснил Хрущев на июльском Пленуме ЦК ВКП(б) в 1953 году. Он говорил о местных начальниках госбезопасности:

«Хрущев. Но если ему создали такую сеть, нужно что-то делать. Если сейчас разобрать архив МВД, я убежден, что 80 % населения Советского Союза имеет анкеты МВД, на каждого дело разрабатывается. (Смех.)

Голоса. Правильно.

Хрущев. Конечно, если деньги платят, то нужно что-то делать. А если проступков нет, а начальство спрашивает, ты, сукин сын, работаешь. Если нет, так надо сделать.

Я знаю по Москве, в прошлом году человека осудили на 25 лет, потому что агент сам выдумал дело на этого человека, и его осудили. Вот какое дело.

Надо навести, товарищи, порядок, надо людям дать работу согласно их способностям. И надо людей оставить столько, сколько нужно на этом посту, и таких, которые бы понимали политику партии, строго ее проводили и подчинялись ей.

Голоса. Правильно»[458].

Эти же аргументы подходят и для всего аппарата МГБ.

В декабре 1948 года после доклада Абакумова о начатом в МГБ «деле ЕАК» Сталин дал санкцию на арест председателя ЕАК Ицика Фефера и нового директора Еврейского театра в Москве Вениамина Зускина. Этими арестами началась цепная реакция репрессий по разным «сионистским» делам, не прекращавшаяся уже до смерти Сталина. По делу ЕАК в начале 1949 года были арестованы десятки человек. Некоторых из них впоследствии отбирали для суда по намеченному сценарию, другим выносили приговоры заочно через Особое Совещание. Подробности следствия и последующего суда над бывшими членами ЕАК достаточно полно изложены в нескольких книгах.

Следственные документы и стенограмма закрытого суда пятнадцати обвиняемых были рассекречены и поэтому тщательно изучались. Была опубликована на русском и на английском языках сокращенная стенограмма судебного заседания Военной коллегии Верховного Суда СССР, проходившего с 8 мая по 18 июля 1952 года по делу ЕАК[459].

Суд был закрытый и без права обвиняемых на защиту и апелляции. Возможно, что первоначально готовился сценарий для открытого суда. Но от этой идеи отказались, так как следствие не смогло получить никаких доказательств «шпионской» или даже антисоветской деятельности арестованных. Поэтому главной для обвинения и суда после следствия, затянувшегося на три года, стала уже старая идея о «крымской еврейской республике», которая теперь рассматривалась как международный заговор. Поскольку и в этом случае речь шла о неосуществленном проекте, то никаких доказательств наличия «заговора» не было получено.

Председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР, генерал-лейтенант юстиции Александр Чепцов понимал, что для вынесения смертного приговора, предусмотренного решением Политбюро еще в 1949 году, нет достаточных юридических оснований. Поэтому он пытался получить в партийных инстанциях разрешение на смягчение приговора, обратившись с ходатайством об этом к Маленкову.

В разных книгах приводится несколько версий реакции Маленкова на апелляцию Чепцова, но все они являются вариациями и интерпретацией дебатов, происходивших на июньском пленуме ЦК КПСС в 1957 году по делу «антипартийной группы Молотова, Маленкова и Кагановича». Поскольку стенограмма этого пленума была рассекречена и недавно опубликована, то можно ограничиться здесь цитатой из выступления на этом пленуме тогдашнего Генерального прокурора СССР Романа Руденко:

«Все дело, все рюминские обвинения — все рухнуло. Председательствующий по этому делу тов. Чепцов — председатель Военной коллегии, ныне в отставке, — он явился к тов. Маленкову (он живой человек, может подтвердить), явился к вам, тов. Маленков, и доложил, что дело рухнуло, обвинение несостоятельное, оправдательный приговор нужен. Вы заявили: мы не будем становиться перед ними на колени, есть решение Политбюро — расстрелять. И 13 человек, в том числе Лозовский, их расстреляли.

Маленков. Это докладывалось и в Политбюро тов. Сталину.

Руденко. Был такой случай, приходил?

Маленков. Да, приходил.

Руденко. А вы бы пошли к тов. Сталину и сказали, что ничего нет.

Маленков. Все, что он сказал, я бы не посмел не сказать Сталину»[460].

Маленков вряд ли объяснялся по этому поводу со Сталиным. В конце июля 1952 года уже было развернуто следователем Михаилом Рюминым и новым министром госбезопасности Семеном Игнатьевым более крупное «дело врачей». Чепцова на аудиенции у Маленкова сопровождали Рюмин и Игнатьев, для которых оправдание членов ЕАК грозило концом карьеры. Маленков и сам очень активно участвовал в организации «дела ЕАК» и «дела врачей». Среди подсудимых в «деле ЕАК» была первая в СССР женщина-академик, Лина Соломоновна Штерн, всемирно известный физиолог.

Штерн, которой в 1952 году исполнилось 74 года, прославилась своими открытиями в области физиологии и биохимии кровообращения в мозге еще в период работы в Швейцарии. В 1925 году ее пригласили в СССР и создали для нее институт в Академии наук.

Казнь Штерн не могла бы пройти незамеченной за границей. Поэтому ее приговорили к кратковременной ссылке в Среднюю Азию, где она могла продолжать свою научную работу.

Остальные тринадцать подсудимых по «делу ЕАК» были расстреляны 12 августа 1952 года. Один из обвиняемых, Соломон Бергман, заболел и умер в больнице. Был ликвидирован и Исаак Соломонович Фейфер (Фефер), хотя он был связан с МГБ и полностью сотрудничал со следствием. На суде он вел себя достойно и умело защищался.

В приговоре, вступительная часть которого состояла из перечисления преступлений обвинявшихся, главой сионистского заговора ЕАК объявлялся Соломон Лозовский. Его представили скрытым врагом Коммунистической партии, который намеренно поставил во главе ЕАК еврейских буржуазных националистов Михоэлса и Эпштейна, бывших членов Бунда. Эпштейн умер собственной смертью еще до роспуска ЕАК. Именно Лозовский, пользуясь своим положением члена ЦК ВКП(б) и заместителя наркома иностранных дел, обеспечил длительную поездку Михоэлса и Фефера в США в 1943 году и поручил им установить личные конфиденциальные контакты с еврейскими националистическими кругами.

В текст приговора входила и крымская тема. Авторство идеи «еврейской республики в Крыму» приписывалось американскому миллионеру Розенбергу, который намеревался поставить эту республику под контроль американских сионистов. Все остальные обвиняемые были соучастниками этого заговора.

Здесь нет необходимости повторять множество других целиком вымышленных обвинений, которые вошли в приговор, хотя они не были доказаны в ходе заседаний суда либо вообще были придуманы после суда.

Приговор впоследствии могли прочитать некоторые ответственные работники ЦК ВКП(б), МГБ и Прокуратуры, тогда как стенограмма заседаний суда в восьми томах имела высшую категорию секретности и никому не показывалась.

Приговор, кроме того, был основан не только на материалах суда, но и на материалах длительного следствия и на тех показаниях на следствии, которые не были подтверждены на суде. Значительная часть показаний, полученных следствием, была «выбита» из обвиняемых с помощью пыток и избиений. Не подвергали жестоким физическим мерам воздействия лишь Фефера и Лину Штерн. На суде обвиняемые от своих показаний отказались. Но в приговор они все равно вошли.

В тот же день, 12 августа 1952 года, кроме Лозовского и Фефера были казнены: Иосиф Юзефович, историк; Борис Шимелиович, директор Боткинской больницы в Москве; Лейб Квитко, поэт; Перец Маркиш, поэт; Давид Бергельсон, поэт; Давид Гофштейн, поэт; Вениамин Зускин, директор Государственного еврейского театра; Лев Тальми, журналист; Эмилия Теумин, редактор; Илья Ватенберг, редактор и Хайке Ватенберг-Островская, переводчик[461].

22 ноября 1955 года Военная коллегия Верховного Суда СССР, которую возглавлял председатель Верховного Суда А. Волин, пересмотрела дело и отменила приговоры в отношении всех обвиняемых «за отсутствием состава преступления»[462]. В 1955 году отмены приговоров проводились в результате вторичного расследования, вызовов новых свидетелей и довольно длительной юридической работы. В данном случае пересмотр «дела ЕАК» занял больше двух лет, так как ходатайства о реабилитации подавались родственниками казненных сразу после реабилитаций по «делу врачей» в апреле 1953 года.

В подробном решении Военной коллегии ВС СССР от 22 ноября 1955 года не было, однако, формулировки «реабилитация». В этот период, до речи Хрущева на XX съезде КПСС в феврале 1956 года, казни сталинского времени рассматривались как «нарушения законности», а не как преступления. Не выносилось в 1955 году и определений об основных организаторах этих жестоких расправ. Маленков в ноябре 1955 года уже не был Председателем Совета Министров СССР. Он занимал лишь посты заместителя Председателя СМ и министра электростанций. Однако он все еще состоял членом Президиума ЦК КПСС.

Арест Полины Жемчужиной, опала Молотова и ликвидация Вознесенского

Репрессии в СССР в 1920-е и 1930-е годы были определенным образом связаны с борьбой Сталина за единоличную власть, за создание диктатуры, сопровождавшейся неизбежным культом личности. После войны единоличная власть Сталина, подкрепленная Победой, была непоколебимой, но его способность к исполнению всех своих многочисленных полномочий резко уменьшилась из-за плохого состояния здоровья. В то же время увеличился общий объем работы Правительства СССР. Советский Союз стал супердержавой, второй в мире по экономическому и военному могуществу. Сталину приходилось теперь не только решать усложнившиеся проблемы собственной страны, но и контролировать положение во всем советском блоке и на западе, и на востоке.

В конце 1948 года в Китае шли решающие сражения гражданской войны, в которых и СССР, и США активно отстаивали свои стратегические интересы. Необходимость перевооружения армии бомбами, ракетами и реактивной авиацией не позволяла сильно сократить военные расходы. В то же время отмена карточной системы распределения продовольствия и потребительских товаров вызвала многочисленные дефициты. Особенно тяжелым оказалось положение в областях, подвергавшихся оккупации во время войны. В этих условиях Сталин должен был наделять своих соратников дополнительными полномочиями.

Между ними возникла борьба за власть и за сохранение этой власти в случае болезни или смерти диктатора. В 1948 году вторым человеком в государстве и преемником Сталина общепризнанно считался Молотов. Выдающееся положение Молотова подтверждалось множеством формальных и косвенных признаков — от его второго после Сталина места в любом перечислении членов Политбюро, его соседства со Сталиным на трибуне Мавзолея Ленина во время парадов и демонстраций до числа выдвижений от разных избирательных округов в качестве кандидата в депутаты при выборах в Верховный Совет и числа наименований городов и поселков, заводов, колхозов, школ, которым присваивалось имя Молотова.

Третьим по влиянию человеком в СССР к середине 1948 года был Жданов, но его власть ограничивалась партийными структурами. На государственном уровне главным союзником Жданова был Николай Вознесенский, член Политбюро, председатель Госплана и первый заместитель Председателя Совета Министров СССР.

Жданов потерял свой пост второго секретаря ЦК ВКП(б) в июле 1948 года, за полтора месяца до своей смерти. Большая часть полномочий Жданова перешла теперь к Маленкову. Значительно усилились позиции в Секретариате ЦК ВКП(б) у Михаила Суслова, который как руководитель идеологических отделов подчинялся непосредственно генсеку, а не Маленкову. Борьба за власть переместилась в конце 1948 года из аппарата ЦК ВКП(б) в область распределения полномочий в руководстве правительством. Поскольку Берия играл очень важную роль в возвращении Маленкова к руководству партийными органами, возник достаточно явный политический и личный союз Маленкова и Берии, направленный, с одной стороны, против Молотова и, с другой стороны, против Вознесенского.

Травля Молотова была начата в конце 1948 года в отношении его жены, поскольку Полина Жемчужина легко попадала в тот сфабрикованный в МГБ «заговор ЕАК», по которому уже готовились аресты. Дружба Жемчужиной с Лозовским, Михоэлсом и Фефером не была секретом. Она оказывала покровительство Еврейскому театру в Москве. Маленкову и Берии была известна и причина той неприязни, которую Сталин питал к Жемчужиной — он считал ее косвенно виновной в самоубийстве в 1932 году своей жены Надежды. Вернувшись в начале декабря 1948 года в Москву после почти трехмесячного отдыха на юге, Сталин начал знакомиться с обобщенными протоколами допросов арестованных членов ЕАК. В показаниях нередко упоминалось и имя Полины Жемчужиной. Молотову, очевидно, сам Сталин показывал некоторые из обвинений, так как Молотов по требованию Сталина оформил развод с женой. Жемчужина переехала жить к брату В. И. Карповскому.[463]

29 декабря 1948 года Полина Жемчужина была исключена из членов ВКП(б). Ф. Чуев, который впоследствии записывал воспоминания Молотова-пенсионера, сообщает в своем дневнике, что на заседании Политбюро Молотов голосовал вместе с другими за исключение, так как был действительно напуган зачитанным лично Сталиным материалом из МГБ[464]. По другим свидетельствам, Молотов сам первым сообщил Полине об исключении из партии и предупредил о возможности ареста. «И ты поверил этой клевете?!» — ответила ему недавняя жена[465].

Сталин, убедившись в послушности своего старого друга, проявил некоторое великодушие и не разрешил Абакумову включать Жемчужину в сионистское «дело ЕАК». Возможно, было просто неудобно обвинять жену министра иностранных дел СССР в антисоветской или даже шпионской деятельности.

Полину Жемчужину обвинили в тривиальной коррупции в период пребывания на посту начальника главка Министерства легкой промышленности РСФСР. Было создано самостоятельное дело о служебных злоупотреблениях, и в связи с этим арестовали несколько бывших сотрудников Жемчужиной, которые дали нужные показания[466].

21 января 1949 года Жемчужина была вызвана в ЦК ВКП(б) и здесь арестована. Такая форма ареста существовала для тех случаев, когда МГБ хотело избавиться от нежелательных свидетелей и связанных с арестом обыска квартиры и конфискации бумаг. Приговор, вынесенный через несколько месяцев заочно, через Особое Совещание МГБ СССР, был сравнительно мягким.

Жемчужину приговорили к ссылке на пять лет в Кустанайскую область в Казахстане. Среди широкой общественности, даже в Москве, арест и ссылка жены Молотова остались незамеченными. Большинство людей в СССР знало имена и портреты членов Политбюро, так как эти имена часто упоминались в прессе, а портреты вывешивались на административных зданиях по праздникам в определенном порядке, но практически ничего не было известно о членах их семей.

Однако в дипломатических кругах в Москве арест жены Молотова не мог остаться неизвестным. Министра иностранных дел СССР часто приглашали вместе с женой в различные посольства на приемы по случаю национальных праздников, и Полина редко отказывалась от возможности поговорить с иностранными дипломатами.

На приеме, который сам Молотов устраивал в Кремле 7 ноября 1948 года для иностранных дипломатов, Полина познакомилась с Голдой Меир и беседовала не только с ней, но и с ее дочерью на идиш. Голда Меир была удивлена тем, что Полина Жемчужина (Голда Меир не знала ее настоящего имени и упоминает о ней в своих воспоминаниях как о госпоже Молотовой) знала подробности о посещениях Голдой синагоги 4 и 13 октября, и даже похвалила ее за это: «Евреи очень хотели встретиться с вами»… «Я дочь еврейского народа», — подчеркнула при этом Жемчужина[467]. Полина долго расспрашивала дочь Голды Меир о кибуцах в Израиле и посоветовала ей прочитать труды Сталина по проблемам коллективизации крестьянства.

Хотя московские дипломаты и журналисты достаточно быстро узнали об аресте жены Молотова, практически никто не знал об ее исключении из партии и о разводе. В создавшихся условиях руководство Молотовым внешней политикой Советского Союза было уже невозможно. Арест жены создавал проблемы для частых выездов за границу, встреч с лидерами других стран, пресс-конференций и поддержания статуса «второго» после Сталина человека в советской иерархии власти.

Молотов был освобожден от обязанностей министра иностранных дел СССР 4 марта 1949 года. Это было сделано на заседании Политбюро, перед началом работы 4-й сессии Верховного Совета СССР. Сессия утвердила это решение, и новым министром иностранных дел был назначен Андрей Вышинский. В этот же день потерял пост министра внешней торговли Микоян, давний близкий друг Молотова и Жемчужиной. Полного «падения» Молотова, однако, не произошло. Молотов и Микоян остались заместителями Сталина по Совету Министров и членами Политбюро. В составе правительства Молотов теперь возглавил Бюро СМ по металлургии и геологии.

Возникший в руководстве СССР триумвират Сталина, Берии и Маленкова обошелся более радикально с Николаем Вознесенским. Ему были предъявлены обвинения в утрате секретных документов и занижении хозяйственных планов. 7 марта 1949 года Вознесенский был освобожден от всех своих постов и выведен из состава Политбюро. Его отправили в бессрочный «отпуск», не предложив никакой работы. Смещение Вознесенского не комментировалось в прессе и было секретным. Как раз в это время февраля — марта 1949 года начало формироваться групповое «дело», получившее в советской истории название «ленинградского», которое справедливо считается самой крупной репрессивной кампанией в послевоенный период[468].

Удаление Вознесенского из Совета Министров сделало именно Берию наиболее влиятельной фигурой в правительстве. Бюро Совета Министров было преобразовано в Президиум Совета Министров СССР, и председательство на его заседаниях было возложено «поочередно» на Берию, Булганина и Маленкова[469]. Положение Берии особенно сильно укрепилось после успешного испытания 29 августа 1949 года советской атомной бомбы. Берия был главой всего атомного проекта и руководил успешными действиями советской разведки в области атомного шпионажа.

Структура власти в СССР достаточно хорошо отражалась потоками секретной информации, которая в форме рапортов и докладных МВД и МГБ направлялась отдельным членам Политбюро. Списки на рассылку такой информации утверждались лично Сталиным[470]. В конце 1946 года Сталину на стол поступало около 40–50 секретных докладных записок и рапортов МВД и МГБ каждый месяц. Некоторые из таких рапортов, прежде всего о репрессивных актах, осуществлявшихся Особыми Совещаниями по групповым делам, посылались только Сталину. Для их утверждения была, очевидно, нужна лишь его санкция. По другим событиям и проблемам копии рапортов Сталину посылались также и другим членам Политбюро.

Опубликованные в 1990-х годах архивные документы «рассылки Сталина» показывают, что наиболее часто этот поток секретной информации поступал кроме Сталина к Молотову, Берии и Жданову. Порядок имен в этой рассылке соответствовал полномочиям и влиянию лидеров. В конце 1948 года Жданова в «рассылке Сталина» сменил Вознесенский, и пятым был добавлен Маленков. В 1949 году персональный состав «рассылки Сталина» менялся очень часто. Вознесенский исчез. Молотов остался по-прежнему на втором месте, но число получаемых им документов уменьшилось. Чаще всего в секретный поток информации, кроме Сталина, включались лишь Берия и Маленков. Следующим после Маленкова стоял теперь Булганин, а по международным проблемам — Вышинский[471].

Рассылка МВД отражала лишь те проблемы, которые решались правительством. В партийных делах третьим по влиянию после Сталина и Маленкова человеком оказался Суслов. Он был начальником Агитпропа, контролировавшего всю прессу и определявшего инструкции всесильной цензуре — Главлиту. В дополнение к этому Суслов в июне 1949 года был назначен главным редактором «Правды». В идеологическом государстве, каким был СССР, впервые появился собственный коммунистический кардинал.

Появление «дела врачей». Роль Маленкова

Получив в Политбюро «портфель» Жданова, Маленков унаследовал вместе с ним и весь очень сложный комплекс еврейских проблем. Молотов, потеряв пост министра, все же продолжал руководить Внешнеполитической комиссией Политбюро и контролировать работу МИДа, так как другого человека в Политбюро, обладающего для этого необходимым опытом и знаниями, просто не было. Проблемы Израиля, ставшего независимым государством, остались под наблюдением Молотова, тогда как внутренние дела еврейского населения СССР стали заботой Маленкова.

Именно Маленков стал соавтором редакционной статьи в «Правде» «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», опубликованной 28 января 1949 года, с которой началась более или менее явная антисемитская кампания. Вторым соавтором этой статьи был Петр Поспелов, один из самых опытных организаторов пропагандистских кампаний по борьбе с «врагами народа». Поспелов был наиболее долговечным редактором «Правды», с 1940 до июня 1949 года. Третьим соавтором статьи был Дмитрий Шепилов, который в то время был заместителем Суслова в Агитпропе и которому принадлежала инициатива подготовки этой проблемы, первоначально в форме проекта постановления ЦК по этому вопросу[472]. В своих воспоминаниях, которые опубликованы сравнительно недавно, Шепилов, однако, полностью обходит молчанием свое участие в антисемитских кампаниях[473]. Жданов, как известно, ввел в широкое употребление советской пропаганды обозначение «космополит», которое очень часто стали использовать по отношению к представителям еврейской интеллигенции. Однако понятие «космополит» распространялось также на все формы «преклонения перед Западом», и поэтому в «космополиты» попадало, например в науке, множество ученых, независимо от их этнической принадлежности. Любой интерес к западной культуре характеризовался как «космополитизм». Статья в «Правде» от 28 января 1949 года вносила в эту проблему большую ясность. Синонимом еврейской национальности стало определение «безродный космополит». Обвинение в принадлежности к этой категории идеологических пороков было достаточным для увольнения литераторов и журналистов из редакций и издательств. Кроме этого, было введено понятие «буржуазный националист», которое имело уже криминальный оттенок антисоветской активности.

Статья в «Правде», дополнявшая закрытое письмо ЦК ВКП(б) в партийные организации республик и областей, объяснявшее причину ликвидации Еврейского антифашистского комитета, была воспринята как директива для общего разгрома еврейских культурных центров, закрытия еврейских театров, ликвидации еврейских издательств, клубов, секций творческих союзов, которая распространилась даже на Биробиджан[474]. Этот культурный погром сопровождался и множеством арестов. Общее наблюдение за этой антисемитской кампанией осуществлял Маленков.

У Сталина с Маленковым по линии руководства партией выработалась примерно такая же система отношений, как и с Молотовым в руководстве правительством. Маленков, так же как и Молотов, был человеком огромной работоспособности, имел организаторский талант и был предан лично Сталину. В то же время он, подобно Молотову, был лишен волевых качеств, необходимых самостоятельному политику. Маленков поэтому опирался на огромную волю Сталина и выполнял любые его поручения и просто намеки. Очень часто он, даже и без намеков, «угадывал» желания Сталина. Маленков не был близким другом Сталина, как Молотов или Ворошилов, так как его работа в аппарате ЦК ВКП(б) началась лишь в середине 1930-х годов. В период террора 1937–1938 годов Маленков, тесно сотрудничавший с Ежовым, принимал прямое участие в нескольких репрессивных кампаниях в разных областях страны и в Армении и Белоруссии[475].

В 1939 году Маленков был избран членом ЦК ВКП(б), и с этого времени началось его тесное сотрудничество с Берией, который сменил Ежова во главе НКВД. Берия был достаточно тонким политиком, имел большие амбиции, организаторский талант и большую волю.

Сочетание волевых качеств лидера с энергией и организаторскими способностями отличало тех членов Политбюро, которые выдвинулись в этот высший орган власти с постов секретарей обкомов и ЦК союзных республик (Жданов, Хрущев, Берия) или в результате успехов в руководстве отраслями промышленности и наркоматами (Каганович, Микоян, Вознесенский, Косыгин).

Те же члены и кандидаты Политбюро, которые делали свою карьеру в аппарате ЦК ВКП(б), хотя и выделялись работоспособностью и энергией, но были, как правило, послушными исполнителями воли Сталина. К этой группе относились Молотов, Маленков, Андреев и Шверник. В эту же категорию попадали также гражданские маршалы Ворошилов и Булганин, так как Сталин не решался наделять политической властью боевых маршалов.

Отсутствие у Маленкова волевых качеств самостоятельного лидера привело к его зависимости не только от Сталина, но и от Берии, с которым он быстро подружился. Они были людьми одного поколения и в сферах своих полномочий в Политбюро не соперничали. Сталин не поощрял личной дружбы между своими соратниками. Но он понял опасность союза Берии и Маленкова лишь в конце 1949 года. «Берия как-то сам сказал, — свидетельствует Хрущев в своих воспоминаниях, — „Слушай, Маленков — безвольный человек. Вообще козел, может внезапно прыгнуть, если его не придерживать. Поэтому я его и держу, хожу с ним. Зато он русский и культурный человек, может пригодиться при случае“» [476].

Хрущев также подтвердил распространенное мнение о том, что срочный перевод его самого из Киева в Москву в декабре 1949 года был связан с желанием Сталина ликвидировать концентрацию власти у Берии и Маленкова: «Сталин… быстро увидел, что мой приезд в Москву противоречил предположениям Берии и Маленкова. У меня сложилось тогда впечатление, что Сталин, вызывая меня в Москву, хотел как-то повлиять на расстановку сил в столице и понизить роль Берии и Маленкова. Мне даже иногда казалось, что Сталин сам боится Берии, рад был бы от него избавиться, но не знает, как это получше сделать»[477].

Хрущев получил не только пост первого секретаря Московского горкома, но и пост секретаря ЦК ВКП(б), что сделало его почти равным по влиянию с Маленковым партийным лидером. В 1934–1938 годах молодой Хрущев уже занимал пост лидера московской партийной организации и уже тогда сблизился с Булганиным, который с 1931 года возглавлял Московский городской исполнительный комитет.

В 1949 году Булганин, ставший членом Политбюро лишь в 1948 году, был министром Вооруженных сил СССР. Это не был в то время слишком влиятельный пост, так как Сталин, решивший в 1947 году отойти от руководства Министерством обороны, разделяя это мощное силовое ведомств на два — Вооруженных сия и Военно-морского флота. В апреле 1950 года Политбюро снова провело реорганизацию Совета Министров СССР. По предложению Сталина было создано более узкое Бюро Президиума Совета Министров СССР, в которое вошли Сталин как председатель, Булганин как первый заместитель и заместители Берия, Каганович, Микоян и Молотов. Политбюро постановило: «…Председательствование на заседаниях Бюро Президиума Совета Министров СССР в случае отсутствия тов. Сталина осуществлять первому заместителю Председателя Совета Министров СССР тов. Булганину Н. А.»[478]. Этому новому узкому органу власти, сокращенно БПСМ, было поручено «рассмотрение срочных вопросов текущего характера, а также вопросов секретных».

Этот маневр Сталина ликвидировал триумвират «Сталин, Берия и Маленков», добавив к нему Булганина и Хрущева. Маленков, лишившийся своего поста заместителя Сталина в правительстве, сумел быстро его восстановить. Уже через неделю он был введен в состав БПСМ — это, безусловно, было прежде всего нужно Берии, а не Маленкову. Берия хорошо понимал, что Маленков без своего параллельного поста в правительстве быстро уступит свою доминирующую роль в аппарате ЦК ВКП(б) более энергичному и намного более популярному в Москве Хрущеву.

Таким образом, в 1950 году возникла та «пятерка» лидеров, которая оказалась устойчивой. В этой «пятерке» Сталин сохранял роль верховного арбитра в соперничестве двух блоков. Сталин мог быть эффективным арбитром не только благодаря своему авторитету, но и потому, что ключевой силовой орган страны — Министерство государственной безопасности — подчинялось лично Сталину. Берия как член БПСМ контролировал МВД, но не МГБ.

Берия был намного более профессиональным и опытным работником государственной безопасности, чем его предшественники Ежов и Ягода. В молодости, когда ему исполнилось только 20 лет, Берия уже работал в Чрезвычайной комиссии при ЦК КП(б) Азербайджана, занимаясь экспроприацией буржуазии и распределением ее имущества среди рабочих. К 1924 году он стал заместителем председателя всей Азербайджанской ЧК. В 1926 году его назначили председателем ГПУ Грузии и заместителем председателя ГПУ Закавказской Федерации. Сталин, всегда интересовавшийся проблемами Закавказья, быстро заметил Берию и перевел его в партийные органы, сделав руководителем грузинского Центрального Комитета.

На Кавказе традиционно вокруг такого полувоенного и всевластного лидера создается обширный «клан» доверенных людей. Все более или менее влиятельные или просто экономически выгодные должности распределяются среди «своих» людей. Перевод Берии в Москву в декабре 1938 года для руководства НКВД означал, что главные члены его грузино-азербайджанского клана начнут постепенно брать под свой контроль и центральные органы государственной безопасности.

Сталин, безусловно, это понимал. Но ему нужно было в это время ликвидировать главную команду Ежова, то есть провести замену сразу нескольких десятков высших постов в органах государственной безопасности.

На большинстве этих постов с 1939 года оказались кавказцы, близкие друзья Берии: Всеволод Меркулов, Сергей Гоглидзе, Владимир Деканозов, Цанава, братья Кобуловы, Богдан и Амаяк, и другие. Берия не был националистом или антисемитом, и в его «команде» были не только грузины или азербайджанцы. Но все же основные доверенные кадры Берии, например, начальник следственной части поляк Лев Влодзимирский и начальник контрразведки в армии Соломон Мильштейн, выдвинулись как чекисты на Кавказе.

Сталин, понимая опасность концентрации слишком большой власти в руках Берии, разделил всесильное НКВД на два ведомства — внутренних дел и государственной безопасности — еще в 1940 году. Но в 1941 году они снова слились в одно. В 1943 году произошло новое разделение НКВД на три карательных ведомства — НКВД, НКГБ и СМЕРШ.

Народный комиссариат госбезопасности опять, как и в 1940 году, возглавил старый друг Берии Всеволод Меркулов, работавший вместе с Берией еще в Грузинском ЧК. Однако новый вариант НКГБ обладал ограниченной властью.

НКВД во главе с Берией также был лишен наиболее важной системы контрразведки, наделенной властью арестов и ликвидации. По решению Государственного Комитета Обороны, в апреле 1943 года было создано Главное Управление контрразведки (ГУКР) в системе Наркомата обороны, главой которого был сам Сталин. Все контрразведывательные подразделения НКВД и НКГБ перешли в ГУКР.

Новая силовая структура получила кодовое название СМЕРШ, от «смерть шпионам», и ее начальником был назначен генерал Виктор Абакумов. Он стал одним из заместителей наркома обороны СССР и выполнял приказы Сталина. В заключительный период войны именно СМЕРШ создал наиболее эффективную карательную систему в западных областях СССР и в Восточной Европе. СМЕРШ ведал контрразведкой в армии, создавал фильтрационные лагеря для проверки военнопленных и остарбайтеров и контролировал лагеря немецких военнопленных на оккупированных территориях.

Абакумов был малообразованным и жестоким человеком, он начал работать в ОГПУ в 1932 году, еще при Генрихе Ягоде. В период террора 1937–1938 годов Абакумов не играл в НКВД серьезной роли, так как не имел еще ни знаний, ни опыта, чтобы вести следствие по делам того контингента крупных партийных, государственных и военных работников, которые подвергались арестам. Сын истопника, Абакумов закончил в детстве лишь четыре класса городского училища и пошел работать в 13 лет. Он был настоящим пролетарием. В ОГПУ попал по комсомольской мобилизации, когда ему было 24 года. В конце 1938 года, когда Сталин назначил Берию главой НКВД и с его помощью начал проводить удаление из НКВД «кадров Ежова», чтобы сделать период террора «ежовщиной», Абакумов, не связавший себя с Ежовым, получил повышение. Его назначили начальником НКВД Ростовской области. Здесь он обратил на себя внимание личным участием в допросах арестованных. Обладая большой физической силой, Абакумов мог избивать заключенных, добиваясь нужных показаний. Он таким образом приобретал «необходимый опыт и знания». В начале войны, став уже генералом, Абакумов был переведен в органы контрразведки Красной Армии. К концу войны Абакумов стал генерал-полковником.

К 1946 году система СМЕРШ оказалась излишней. На заседании Политбюро 4 мая 1946 года было решено объединить СМЕРШ с НКГБ (теперь уже МГБ). Однако неожиданно для многих новым министром государственной безопасности был назначен генерал-полковник Абакумов, а не генерал армии Меркулов. Меркулов на заседании Политбюро подвергся критике и был переведен из членов ЦК ВКП(б) в кандидаты. Его почти год не назначали ни на какую должность, и только в 1947 году он стал во главе особого Управления советским имуществом за границей.

Если учесть, что и сам Берия был в конце 1945 года освобожден с поста наркома внутренних дел «в связи с переходом на другую работу», то это, как казалось Сталину, лишило Берию прямого выхода к «силовым» ведомствам. Берия в это время возглавлял Спецкомитет по атомной энергии, который руководил двумя Главными управлениями — по атомной бомбе и по урану. Этот «спецкомитет» имел много приоритетов, собственную внешнюю «атомную» разведку, лагерную систему, строительные и охранные армейские соединения.

Клан Берии и в МВД, и в МГБ сохранил часть своих кадров: руководители МГБ и МВД — Абакумов и Сергей Круглов, не имевшие никакого политического влияния, сохраняли внешнюю лояльность по отношению к Берии.

Однако если Круглов отчитывался в Совете Министров перед Берией, то Абакумов докладывал лично Сталину. Ни Берия, ни Маленков не были информированы о том, какие конкретные задания Абакумов получал от Сталина. Он, возможно, узнал от Цанавы о задании по ликвидации Михоэлса. Другие ключевые фигуры клана Берии были в это время далеко от Москвы: Гоглидзе возглавлял МГБ Дальнего Востока, Богдан Кобулов и Деканозов стали заместителями Меркулова по Управлению советским имуществом за границей, Амаяк Кобулов работал в отделе «С» Спецкомитета и занимался атомной разведкой. Мильштейн был вообще удален из МГБ и назначен начальником Казанской железной дороги. Влодзимирский, так же как и Богдан Кобулов, работал под руководством Меркулова в Берлине[479].

Для Берии и Маленкова в их борьбе за власть в аппаратах Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) было исключительно важно получить прямой контроль над органами МГБ и иметь во главе этого ведомства «своего» человека. Но реальный повод для обвинений Абакумова в потере бдительности возник лишь в 1951 году в связи с тем тупиком, в который зашло к этому времени «дело ЕАК».

Две предыдущие наиболее крупные репрессивные кампании — «дело авиаторов» в 1946 году и «ленинградское дело» в 1949–1950 годах, по которым были арестованы очень крупные государственные и партийные работники, были закончены относительно быстро. Но «дело ЕАК», продолжавшееся уже два года, никак не удавалось завершить.

Это было связано с тем, что по первоначальной директиве Политбюро «дело ЕАК» готовили для целей пропаганды, а не простой ликвидации. От следователей МГБ требовали доказательств участия активистов ЕАК в шпионаже и диверсиях, но подготовить показательный суд с таким сценарием, имея на скамье подсудимых четырех поэтов, артистов, журналистов, врачей и одну женщину-академика, оказалось очень трудно. У них просто не было доступа ни к каким государственным тайнам.

В этих условиях старший следователь по особо важным делам подполковник Михаил Рюмин, руководивший следствием по «делу ЕАК», пытался расширить дело путем арестов новых людей, не входивших в руководство ЕАК, но как-то участвовавших в его работе. Эта тактика позволяла затягивать следствие, сроки которого уже вышли за рамки законности.

В эти новые ответвления «дела ЕАК» попал в ноябре 1950 года профессор 2-го Московского Медицинского института Яков Этингер, первоначальные показания на которого как на «буржуазного националиста» дал в ходе следствия Фефер[480]. Этингер, безусловно, интересовался еврейскими проблемами и иногда приходил в библиотеку ЕАК, где читал иностранные, в том числе и еврейские журналы. Квартиру Этингера в Москве стали прослушивать, обнаружили, что он слушает «Би-би-си» и «Голос Америки» и критикует в семейном кругу антисемитскую политику властей. Этого было достаточно для ареста. Заодно арестовали приемного сына Этингера Якова Яковлевича, в то время студента, и его жену.

В 2001 году Я. Я. Этингер опубликовал книгу воспоминаний, в которой подробно излагает обстоятельства ареста, следствия и возникновения «дела врачей». Многие кремлевские врачи-евреи были коллегами профессора Этингера по медицинскому институту, заведовали здесь кафедрами и по совместительству давали консультации и участвовали в консилиумах в кремлевских и других правительственных клиниках в Москве. Их имена впервые появились в протоколах допросов профессора Этингера в начале 1951 года.[481]

Существует несколько разных версий появления самостоятельного «дела врачей», как производного от «дела ЕАК». Наиболее достоверная версия, основанная на изучении архивных документов МГБ, дается в книге Г. В. Костырченко[482]. Но здесь, в связи с анализом происходившей в то время борьбы за власть, важно проследить, каким образом «дело врачей» возникло не в недрах следственной части МГБ, а на уровне Политбюро. В этом отношении целесообразно привести отрывок из докладной записки Берии от 25 июня 1953 года, направленной в Президиум ЦК КПСС. Эта записка «О ходе следствия по делу М. Д. Рюмина», переданная Маленкову, следующим образом объясняла появление «дела врачей»:

«…B ноябре 1950 года Рюмину, по указанию Абакумова, было поручено следствие по делу арестованного профессора Этингера. Зная, что Этингер привлекался к лечению А. С. Щербакова в качестве консультанта, Рюмин, применив незаконные методы следствия, вынудил Этингера дать вымышленные показания о неправильном лечении А. С. Щербакова, которое якобы и привело к его смерти.

Будучи после этого вызван Абакумовым на допрос, Этингер отказался от этих показаний как вымышленных им в результате требований Рюмина. В связи с этим Рюмин возобновил применение к Этингеру извращенных методов следствия, довел его до полного истощения, от чего Этингер в марте 1951 года умер в тюрьме.

В мае 1951 года Рюмину за то, что он не зафиксировал показаний Этингера, парторганизацией следственной части по особо важным делам МГБ СССР был объявлен выговор. В этот же период времени Управление кадров МГБ СССР потребовало у Рюмина объяснения по существу скрытых им при поступлении в органы МГБ компрометирующих его материалов.

Почувствовав, что под ним заколебалась почва, авантюрист Рюмин, чтобы избежать ответственности за совершенные им преступления, решил пожертвовать своим благодетелем Абакумовым и обратился с письмом к И. В. Сталину, в котором „разоблачил“ Абакумова в смазывании дел и скрытии от партии и правительства показаний Этингера о якобы умышленном умерщвлении А С. Щербакова…

Поставив перед собой цель доказать правильность своего заявления по делу Этингера, Рюмин создал известное дело о так называемых „врачах-вредителях“, по которому был арестован ряд крупных деятелей советской медицины»[483].

Эта записка Берии «тов. Маленкову Г. М.» от 25 июня 1953 года оказалась его последней запиской. На срочно созванном 26 июня 1953 года заседании Президиума ЦК КПСС, на котором председательствовал Маленков, Берия был арестован. Существует хорошо известная версия о подготовке и проведении ареста Берии, которую изложил Хрущев в своих воспоминаниях. Нет оснований сомневаться в ее достоверности.

Судя по этой версии, подготовка ареста Берии потребовала по крайней мере около десяти дней, так как следовало заручиться поддержкой всех членов Президиума ЦК КПСС. Но в первых разговорах речь шла не об аресте, а о смещении с основных постов.

Берия, имевший очень хорошую агентуру во всех структурах власти, в охране самих членов Президиума и среди обслуживающего персонала всех правительственных домов, возможно, уже знал, что против него готовятся какие-то акции. Агенты МВД прослушивали телефоны и квартиры высшей элиты. Берия, безусловно, не доверял Хрущеву и Булганину, но, очевидно, считал, что Маленкова он сможет переубедить. Не исключено, что Маленков не был полностью посвящен во все детали заговора Хрущева, в котором также важную роль в создании «группы ареста» из генералов и маршалов играл Булганин.

В сохранившейся в архивах и недавно опубликованной черновой записи выступления Маленкова на заседании Президиума ЦК КПСС 26 июня 1953 года, которую он сам подготовил как возможный конспект, предлагается не арест Берии, а перевод его на работу министром нефтяной промышленности[484]. По воспоминаниям маршала Кирилла Москаленко, руководившего группой военных, осуществивших арест Берии, подготовка ареста началась именно 25 июня 1953 года без всякого предварительного плана и была явной импровизацией[485].

Записка Берии Маленкову от 25 июня 1953 года ничего не предлагала, и это делает неясным ее предназначение. Однако она дает «индульгенцию» Маленкову не только по «делу врачей», но и по «делу ЕАК» и «ленинградскому», в каждом из которых именно Маленков принимал наиболее инициативное участие. Берия ясно показывал, что в том юридическом пересмотре этих дел, которое происходило в МВД, вся вина за репрессии и аресты возлагается только на Рюмина и Абакумова. После реабилитации и освобождения в начале апреля 1953 года профессоров, арестованных по «делу врачей», продолжение реабилитаций по еврейским делам и особенно по «делу ЕАК» угрожало дискредитацией прежде всего Маленкову. Арест Берии, если внимательно изучать все его инициативы марта — июня 1953 года, был вызван слишком быстрой и самостоятельной программой МВД по реабилитациям жертв репрессий послевоенного времени и осуждением террора Сталина. Остальные члены Президиума ЦК КПСС еще не были готовы к такому резкому повороту, так как их собственная легитимность у власти определялась их статусом соратников Сталина. Главным искажением истины в записке Берии Маленкову было утверждение, что Рюмин «обратился с письмом к И. В. Сталину». В действительности Рюмин пришел просить защиту от действий Абакумова прежде всего к Маленкову. Маленков сразу увидел в жалобе Рюмина шанс удаления Абакумова с поста руководителя МГБ с тем, чтобы взять это ключевое в борьбе за власть министерство под свой контроль.

По свидетельству генерала Судоплатова, который в 1951 году возглавлял в МГБ особое Бюро № 1 по диверсионной работе за границей, «…Маленков и Берия, несомненно, стремились устранить Абакумова, и оба были готовы для достижения своей цели использовать любые средства. Суханов, помощник Маленкова, весной 1951 года принял в приемной ЦК следователя Следственной части по особо важным делам МГБ подполковника Рюмина, известного своим антисемитизмом… Рюмин охотно пошел навстречу требованию Суханова написать Сталину письмо с разоблачением Абакумова».

Рюмин пришел в ЦК на прием к Маленкову, но их разговор происходил по телефону и через посредника, Дмитрия Суханова. «…Суханов держал Рюмина в приемной шесть часов, постоянно консультируясь по телефону с Маленковым по поводу содержания письма Рюмина. В связи с этим письмо Рюмина с обвинениями Абакумова переписывалось одиннадцать раз…»[486] Такого рода жалобы писались обычно от руки и в одном экземпляре.

Г. В. Костырченко, обнаруживший в архивах МГБ по «делу врачей» письмо Рюмина, сообщает, что оно датировано 2 июля 1951 года. По версии Рюмина, именно Абакумов умышленно довел Этингера до смерти и таким образом «…заглушил дело террориста Этингера, нанеся серьезный ущерб интересам государства»[487]. Маленков, по-видимому, сразу доложил об этом письме-жалобе Сталину, так как 5 июля Абакумов, его заместитель Огольцов и Рюмин были, уже ночью, вызваны в кремлевский кабинет Сталина для объяснений. На следующий день была создана особая комиссия Политбюро для расследования конфликта.

В эту комиссию вошли Маленков, Берия, Матвей Шкирятов, председатель Комиссии партконтроля (КПК), и Семен Игнатьев, один из заместителей Маленкова в аппарате ЦК ВКП(б), ведавший партийными кадрами. Эта комиссия быстро подтвердила все обвинения Рюмина, и уже 11 июля 1951 года Политбюро приняло решение «О неблагополучном положении в Министерстве государственной безопасности» и о смещении Абакумова с поста министра. В то время формальные заседания полного состава Политбюро уже не проводились и так называемые «решения Политбюро» принимались опросом по телефону. Абакумов был смещен и арестован.

13 июля 1951 года в обкомы, крайкомы и ЦК КП(б) союзных республик и в областные управления МГБ было разослано закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О неблагополучном положении в Министерстве государственной безопасности», составленное на основе резолюции от 11 июля. Это «закрытое письмо» не имело личных подписей и отправлялось в провинцию от имени ЦК ВКП(б). Это обычно означало, что в телефонный опрос были включены члены Секретариата ЦК и Оргбюро ЦК ВКП(б). В этом письме ЦК уже были намечены ясные контуры «дела врачей». В нем утверждалось:

«Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) установила следующие неоспоримые факты… При допросе старшим следователем Рюминым арестованный Этингер, без какого-либо нажима, признал, что при лечении Щербакова А. С. имел террористические намерения в отношении его и практически принял все меры к тому, чтобы сократить его жизнь… Среди врачей, несомненно, существует законспирированная группа лиц, стремящихся при лечении сократить жизнь руководителей партии и правительства… Однако Абакумов признал показания Этингера надуманными, заявил, что это дело не заслуживает внимания, заведет МГБ в дебри, и прекратил дальнейшее следствие по этому делу…»[488]

Поскольку все действия по смещению и аресту Абакумова были проведены столь стремительно, то вопрос о назначении нового руководителя МГБ не был еще решен. Временно исполняющим обязанности министра госбезопасности был назначен его заместитель Сергей Огольцов. Но он как генерал-лейтенант не считался достаточно авторитетным кандидатом на столь высокую должность.

Поиск подходящей фигуры на пост министра госбезопасности занял почти месяц. Эта задержка была крайне необычной. Окончательное решение, безусловно, принимал Сталин. В конечном итоге новым министром 9 августа 1951 года был назначен Семен Денисович Игнатьев. Он перешел в МГБ с должности заведующего отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б). Считается, что Игнатьева рекомендовал главным образом Маленков, так как тот был из его «команды». В действительности у Маленкова в аппарате ЦК ВКП(б) не имелось какой-то особой «команды».

Берия, как показали дальнейшие события, был против назначения Игнатьева. Он стремился к назначению министром своего друга Сергея Арсентьевича Гоглидзе, который с января 1951 года, вернувшись из дальневосточной ссылки, работал начальником Главного управления транспортной охраны МГБ СССР[489]. 26 августа 1951 года Гоглидзе назначается первым заместителем Игнатьева. Игнатьев не был профессионалом и не знал специфики следственной работы в МГБ. Все основные следственные дела перешли под контроль генерал-полковника госбезопасности Гоглидзе, который начал свой чекистский стаж в 1923 году в Баку, под руководством Берии.

Был повышен до ранга генерал-майора и Рюмин. Его также назначили одним из заместителей министра госбезопасности. Он стал старшим следователем не только по «делу ЕАК» и новому «делу врачей», но и по «делу Абакумова». По этому делу были арестованы почти все деятели центрального аппарата МГБ, бывшие по национальности евреями. В сионистскую «группу Абакумова» попали полковник Андрей Свердлов, сын Якова Свердлова, соратника Ленина; генерал Леонид Эйтингон, организатор убийства Троцкого в 1940 году и заместитель Судоплатова по «Бюро № 1»; профессор Григорий Майрановский, создатель лаборатории МГБ по производству ядов, токсинов и психотропных веществ; полковники Я. М. Броверман, Наум Шварцман, Л. Ф. Райхман и некоторые другие.

Однако все эти реорганизации в МГБ не дали Берии и Маленкову каких-либо серьезных новых возможностей в борьбе за власть. Игнатьев не был склонен исполнять чьи-либо инструкции, кроме тех, которые исходили лично от Сталина. Сталин, безусловно, понимал, что выдвижение Гоглидзе на пост первого заместителя Игнатьева означает усиление позиций Берии. Но для равновесия он предоставил возможность Хрущеву и Булганину рекомендовать их кандидата на ключевой пост заместителя министра госбезопасности по кадрам.

Эту должность в августе 1951 года занял Алексей Алексеевич Епишев, близкий друг Хрущева и второй секретарь ЦК КП(б) Украины в 1946–1950 годах. После возвращения Хрущева в Москву и реорганизации ЦК Украины Епишев был переведен и Одессу первым секретарем обкома партии[490]. Получить перевод из одесского обкома на пост начальника кадров МГБ было бы невозможно без личного решения Сталина, его подпись была в это время нужна для перемещения не только секретарей обкомов, но даже и райкомов. Благодаря Епишеву в оперативные службы МГБ начали привлекаться партийные работники.

В начале 1952 года еще одним заместителем министра госбезопасности стал Василий Рясной, близкий Хрущеву партийный выдвиженец в МВД. Рясной после освобождения Киева в 1943 году был переведен из Горького на пост министра внутренних дел Украины и проработал на этой должности под руководством Хрущева до 1946 года. В 1947 году он стал заместителем министра внутренних дел СССР. По общему балансу можно считать, что проведенная Маленковым и Берией сложная комбинация по удалению Абакумова не дала им никаких преимуществ в борьбе за власть. Скорее даже наоборот. Возникшее «дело врачей», к которому Сталин проявил повышенный личный интерес, при любом его повороте давало уже больному диктатору повод для реорганизации высшего руководства.

Игнатьев был назначен министром государственной безопасности 9 августа 1951 года, в последний день работы Сталина в Кремле перед отъездом на отдых в Абхазию. Во второй половине лета 1951 года Сталин чувствовал себя плохо и приезжал в Кремль очень редко и на короткий срок. 9 августа в 21.00 началось заседание «восьмерки» Политбюро, в которую кроме Сталина входили Молотов, Маленков, Микоян, Булганин, Берия, Каганович и Хрущев. С 21.10 до 21.50 было проведено совещание с военными, а к 22.00 был вызван в кабинет Сталина Игнатьев. Он пробыл у Сталина лишь 15 минут, и за этот короткий срок состоялось его назначение[491].

Через несколько дней Сталин уехал отдыхать в Абхазию в свою горную резиденцию на озере Рица, расположенную на высоте 1 000 м над уровнем моря. Здесь Сталину легче дышалось, в Москве ему не хватало кислорода. На этот раз отпуск Сталина затянулся на шесть месяцев, и он вернулся в свой кремлевский кабинет лишь 12 февраля 1952 года[492].

Однако в Абхазии Сталин не только отдыхал. В октябре 1951 года он пригласил к себе в гости министра госбезопасности Грузинской ССР H. М. Рухадзе и вместе с ним создал новое, уже грузинское «дело» о мингрело-националистической группе. По этому «делу» были вскоре арестованы в Тбилиси друг Берии и второй секретарь ЦК КП(б) Грузии М. И. Барамия, обвиненный во взяточничестве, и большая группа других партийных работников Грузии, принадлежавших в основном к сохранившемуся в этой республике «клану» Берии. Расследование этого «дела» было поручено не Гоглидзе, а лично Игнатьеву.

«Дело врачей». Медленное начало следствия

Сталин отдыхал в Абхазии шесть месяцев, и в течение этого времени по «делу врачей» не было серьезных разработок. Особая следственная бригада, работавшая под руководством Рюмина, изучала в основном истории болезней тех важных по положению пациентов кремлевских больниц, входивших в систему Лечебносанитарного управления Кремля, так называемого Лечсанупра (ЛСУК), которые умерли в период с 1944–1945 годов до середины 1951 года.

Поскольку ни Рюмин, ни другие следователи не разбирались в сложностях медицины, им нужно было формировать комиссии экспертов-профессионалов и доверять их заключениям. Это была трудная задача, так как среди врачей не принято подвергать диагнозы коллег сомнениям и критиковать тот или иной курс лечения. Медицина и тогда, и сейчас — все еще искусство, а не точная наука. Ошибки в работе врачей — это обычное явление в любой больнице. Получить от врачебных комиссий заключения о намеренных медицинских убийствах, совершенных их коллегами, по «историям болезней» практически невозможно. Если у какого-либо врача, например, у Якова Этингера, пока единственного в «деле», появился бы злой умысел, то он не фиксировался бы в документах «истории болезни».

В течение шести месяцев расследование не выходило за рамки смерти Щербакова. Но и в этом случае никаких находок не было. Этингер не был лечащим врачом Щербакова и привлекался только для консультаций. Лечащим врачом кандидата в члены Политбюро, генерал-полковника Александра Щербакова был доктор Р. А. Рыжиков. Щербаков, которому в 1945 году было лишь 44 года, занимал в то время должности начальника Главного политического управления Красной Армии и заместителя наркома обороны. В марте или в апреле он перенес инфаркт, но к началу мая поправлялся в подмосковном санатории «Барвиха». В связи с празднованием Победы над Германией 9 мая 1945 года Щербаков, естественно, рвался в Москву на торжества по этому случаю. Это было нарушением режима покоя, и в ночь на 10 мая, уже в Москве, Щербаков умер от нового сердечного приступа.

Нужно иметь слишком большое воображение, чтобы обвинять Этингера или других врачей в этой смерти. Такого рода пациенты не поддаются реальному контролю в подобных экстраординарных обстоятельствах. Тем не менее Рюмин после своего возвышения в июле 1951 года арестовал врача Софью Ефимовну Карпай, кардиолога, которая делала электрокардиограммы и помогала установить диагноз во время болезни Щербакова. Допросы Карпай не дали никаких важных сведений.

Сталин, вернувшись в Москву в феврале 1952 года, появился вновь в своем кремлевском кабинете 12 февраля. По опубликованным в 1990-е годы журналам посетителей кремлевского кабинета Сталина можно установить, что в этот день Сталин вызвал к 22 часам «семерку» Политбюро и заместителя министра авиации Петра Дементьева. В 22.10 в кабинет Сталина вошли Игнатьев и Рюмин и покинули этот кабинет в 23.05. Члены Политбюро заседали у Сталина еще десять минут. В течение месяца Сталин приезжал в Кремль только два раза, 15 и 22 февраля, и на очень короткое время. 15 февраля он беседовал с членами «семерки» всего десять минут, 22 февраля вызывал лишь Маленкова и Булганина на полчаса. После этого Сталин не появлялся в Кремле до 15 марта[493].

Безусловно, 12 февраля Сталин выслушал отчет о том, что достигнуто по «делу врачей», и вряд ли остался доволен отчетом Игнатьева и Рюмина. Но иногда приписываемые Сталину гнев и угрозы, которые он высказал именно на этой встрече «в припадке злобной подозрительности»[494], не очень достоверны. В течение четырех месяцев после встречи Игнатьева и Рюмина со Сталиным никаких новых следственных инициатив не было. Не было и новых арестов. Сталин, как казалось, отошел от решения текущих проблем. За весь март 1952 года ему поступил лишь один рапорт от МВД СССР, причем второстепенный. Если учесть, что в прошлом Сталин, как правило, получал из МВД по 30–40 рапортов в месяц, можно заключить, что он по каким-то причинам дал в МВД директиву — прекратить отправку ему докладных о текущих событиях. МВД СССР прекратило также отправку Сталину докладных о рассмотрении Особым Совещанием при МВД СССР следственных дел[495].

Можно предположить, что Сталин, возвратившись с юга в Москву, все еще чувствовал себя очень плохо и не был в полной мере работоспособен. В то же время именно в марте 1952 года он поздно вечером пригласил к себе на дачу в Кунцево Дмитрия Шепилова и почти четыре часа обсуждал с ним проблемы написания учебника политэкономии социализма. Сталин и Шепилов рассматривали возможных кандидатов авторского коллектива, и сам Сталин был готов редактировать эту работу. За четыре часа он ни разу не присел и все время расхаживал по комнате. «Сталин почти непрерывно курил свою трубку… Сталин затронул большой круг теоретических проблем. Он говорил о мануфактурном и машинном периодах, о заработной плате при капитализме и социализме, о первоначальном капиталистическом накоплении, о монополистическом капитализме, о методе политической экономии и многих других, достаточно сложных вещах…»[496]

Судя по подробному описанию Шепиловым этой беседы и прямым цитатам тех тезисов, которые он запомнил и записал, Сталин был серьезно занят проблемами теории экономики социализма. Коллективная работа в этом направлении действительно была начата с достаточно сжатыми сроками. В июне 1952 года Сталин объявил своим соратникам в Политбюро о необходимости созыва XIX съезда ВКП(б). Это означало, что он к этому времени уже подготовил основной сценарий для съезда и наметил связанную с ним программу реорганизаций партийного и государственного аппаратов.

Во время пребывания Сталина в Абхазии осенью 1951 и зимой 1952 года он практически полностью переключил Игнатьева и Рюмина на очень большую карательную операцию в Грузии, известную как «дело о мингрельской националистической группе». 9 ноября 1951 года опросом было принято постановление ЦК ВКП(б) «О взяточничестве в Грузии и об антипартийной группе т. Барамия»[497].

На основании этого постановления в Грузию была послана оперативная группа МГБ, в которую вошел и Рюмин. Были арестованы около 40 партийных и государственных работников. В дополнение к этому по постановлению Совета Министров СССР от 29 ноября 1951 года «О выселении с территории Грузинской ССР враждебных элементов» началась обширная депортация из Грузии некоторых групп граждан — было выселено несколько тысяч семей, и эти выселения оформлялись через постановления Особого Совещания при МГБ[498].

В этот период Сталин, безусловно, не хотел иметь в МГБ в Москве близкого Берии человека, каким был Гоглидзе. 10 ноября 1951 года, то есть на следующий день после постановления ЦК ВКП(б) об «антипартийной группе т. Барамия», Гоглидзе перевели на пост министра госбезопасности Узбекистана. После возвращения Сталина в Москву, по-видимому, по ходатайству Берии, Гоглидзе был возвращен в Москву, но назначен уже не первым, а обычным заместителем министра, и 19 февраля 1952 года стал начальником 3-го Управления МГБ, ведавшего военной контрразведкой[499].

Гоглидзе был восстановлен как первый заместитель Игнатьева лишь 20 ноября 1952 года. На этом посту, после смещения Рюмина, Гоглидзе (а следовательно, и Берия) получил под свой контроль «дело врачей». В марте 1952 года Сталин не бездействовал, а занимался в основном «мингрельским делом». 28 марта 1952 года по «мингрельскому делу» было принято еще одно постановление ЦК ВКП(б)[500]. У центрального аппарата МГБ в это время просто не хватало следователей для ведения сразу двух больших дел. Грузинскому «делу» был отдан приоритет. «Дело врачей» пока просто не разворачивалось.

Толчком к разгоранию уже затухавшего «дела врачей» послужило случайно обнаруженное в августе 1952 года «письмо врача Лидии Тимашук» о неправильном лечении Жданова, датированное 29 августа 1948 года. Тимашук впервые вызвали в МГБ в июле 1952 года для консультации все еще по поводу лечения Щербакова и в связи со следствием о действиях арестованной еще в 1951 году доктора Карпай. 11 августа Тимашук снова вызвали в МГБ для консультаций.

Г. В. Костырченко, изучавший архивы МГБ по этому делу, обнаружил, что «…именно в ходе этого визита случайно выяснилось, что Тимашук, работая заведующей кабинетом электрокардиографии Кремлевской больницы, имела непосредственное отношение к лечению Жданова в последние дни его жизни»[501]. Смерть Жданова 31 августа 1948 года была более крупным событием в истории ВКП(б) и СССР, чем смерть Щербакова, и поэтому следственная машина МГБ закрутилась вокруг неожиданного открытия очень быстро. Были подняты все архивные документы Лечсанупра, и они указывали достаточно ясно либо на ошибку в диагнозе, либо на злой умысел или, во всяком случае, на небрежность, недопустимую для кремлевских врачей. Для пояснения этих обстоятельств и учитывая ключевое значение «письма Тимашук» для всего дела, целесообразно привести отрывок из второго письма Тимашук, направленного в ЦК ВКП(б) уже после смерти Жданова. Все письма Тимашук (их было семь) опубликованы в 1997 году в журнале «Источник».

«7 сентября 1948 г.

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) тов. А. А. КУЗНЕЦОВУ 28/VIII сг, по распоряжению начальника Лечебно-Санитарного Управления Кремля, я была вызвана и доставлена на самолете к больному А. А. Жданову для снятия электрокардиограммы (ЭКГ) в 3 ч. В 12 час. этого же дня мною была сделана ЭКГ, которая сигнализировала о том, что А. А. Жданов перенес инфаркт миокарда, о чем я немедленно доложила консультантам академику В. Н. Виноградову, проф. Егорову П. И., проф. Василенко В. X. и д-ру Майорову Г. И.

Проф. Егоров и д-р Майоров заявили, что у б[ольно]го никакого инфаркта нет, а имеются функциональные расстройства сердечной деятельности на почве склероза и гипертонической болезни, и категорически предложили мне в анализе электрокардиограммы не указывать на инфаркт миокарда, т. е. так, как это сделала д-р Карпай на предыдущих электрокардиограммах.

Зная прежние электрокардиограммы тов. Жданова А. А. до 1947 года, на которых были указания на небольшие изменения миокарда, последняя ЭКГ меня крайне взволновала, опасение о здоровье тов. Жданова усугубилось еще и тем, что для него не был создан особо строгий постельный режим, который необходим для больного, перенесшего инфаркт миокарда, ему продолжали делать общий массаж, разрешали прогулки по парку, просмотр кинокартин и пр.

29/VIII, после вставания с постели, у больного Жданова А. А. повторился тяжелый сердечный приступ болей, и я вторично была вызвана из Москвы в Валдай. Электрокардиограмму в этот день делать не разрешили, но проф. Егоров П. И. в категорической форме предложил переписать мое заключение от 28/VIII и не указывать в нем на инфаркт миокарда, между тем ЭКГ явно указывала на органические изменения в миокарде, главным образом, на передней стенке левого желудочка и межжелудочковой перегородки сердца на почве свежего инфаркта миокарда. Показания ЭКГ явно не совпадали с диагнозом „функционального расстройства“.

Это поставило меня в весьма тяжелое положение. Я тогда приняла решение передать свое заключение в письменной форме Н. С. Власику через майора Белова А. М. — прикрепленного к А. А. Жданову — его личная охрана»[502].

В истории болезни Жданова сохранялся оригинал электрокардиограммы, сделанной 28 августа 1948 года Лидией Тимашук. (Утверждение Дмитрия Волкогонова в написанной им в 1989 году биографии Сталина, что кардиограмма Тимашук была подменена на другую, является ошибочным. Доктор медицинских наук Виктор Малкин, который в 1993 году первым написал очерк о смерти Жданова, изучал документы Кремлевской больницы и нашел оригинал кардиограммы, свидетельствующий об инфаркте[503].) Квалифицированный кардиолог, если бы в МГБ проводилась экспертиза, мог подтвердить, что Тимашук права, а ее оппоненты ошибались. В этом не было проблемы. Но серьезная проблема состояла в том, что все врачи, настаивавшие на фальсификации диагноза, — профессора Владимир Виноградов и Владимир Василенко, доктора Петр Егоров и Гавриил Майоров — были русскими и к сионистскому сценарию Рюмина не подходили.

Николай Власик, которому Лидия Тимашук передала свое первое, написанное наскоро от руки письмо, был начальником Главного управления охраны МГБ СССР и в недавнем прошлом руководителем охраны Сталина. Профессор Виноградов с 1940 года был личным врачом Сталина. Уже после смерти Жданова на совещании в Лечсанупре Тимашук подверглась критике и была переведена из основной Кремлевской больницы в филиал. Следует также отметить, что врач-патологоанатом А. Н. Федоров, проводивший вскрытие уже в день смерти Жданова, также участвовал в фальсификации диагноза для официального «Бюллетеня о причинах смерти».

Как известно, Хрущев в своем докладе о культе личности на XX съезде КПСС в феврале 1956 года связал «дело врачей» с «письмом Лидии Тимашук». Это соответствует тому, что для Хрущева как члена Политбюро «дело врачей» стало разворачиваться только в сентябре 1952 года, после того как «семерка» Политбюро получила информацию о причинах смерти Жданова. Первыми арестованными врачами, с которых начало разворачиваться следствие, были Г. И. Майоров, А. Н. Федоров и А. А. Брусалов, бывший начальником Лечсанупра до 1947 года. За ними 18 октября 1952 года последовал и П. И. Егоров[504]. Профессоров Виноградова и Василенко пока оставили в покое.

Иногда высказывается мнение о том, что Сталин еще не решался давать санкции на их арест, так как они считались очень крупными специалистами. Более логично предположить, что МГБ в это время и не просило разрешений на новые аресты. Все это дело начиналось как «сионистское», связанное с ЕАК. Расстрел членов руководства ЕАК был проведен совсем недавно, 12 августа 1952 года.

В список «врачей-вредителей», который Рюмин составил на основании якобы показаний умершего профессора Этингера, входили только еврейские имена: профессора М. С. Вовси, Б. И. Збарский, В. С. Левит, Я. Л. Рапопорт, Э. М. Гольштейн и другие[505]. Поэтому Рюмин, а вслед за ним и Игнатьев хотели включить в следующую группу арестованных каких-либо врачей из этого списка. Некоторые врачи в этом перечне также были консультантами Кремлевской больницы. Профессор М. С. Вовси, главный терапевт Красной Армии, генерал-майор медицинской службы, лечил многих маршалов Советского Союза. В МГБ к тому времени уже, безусловно, был общий сценарий всего дела как в основном сионистского. Сценарий можно было наполнить лишь одним путем — с помощью фальшивых показаний. Четырем арестованным медикам была, таким образом, уготована печальная судьба подвергнуться длительным и изощренным физическим пыткам, эффективность которых для получения лжесвидетельств и самооговоров только недавно была подтверждена и в «деле ЕАК», и в «деле мингрельцев-националистов».

Возвращаясь к проблемам смерти Жданова, следует признать, что причины фальсификации диагноза остаются загадкой и до настоящего времени. После смерти Сталина, уже при пересмотре «дела врачей» и накануне их реабилитации, профессор Виноградов признал ошибку диагноза. Письмо Виноградова Берии от 27 марта 1953 года, обнаруженное в архивах МГБ Костырченко, свидетельствует: «Все же необходимо признать, что у А. А. Жданова имелся инфаркт, и отрицание его мною, профессорами Василенко, Егоровым, докторами Майоровым и Карпай было с нашей стороны ошибкой. При этом злого умысла в постановке диагноза и метода лечения у нас не было»[506]. Далеко не все соглашаются с тем, что подобная коллективная ошибка была случайной. Виктор Малкин, врач и историк, первым опубликовавший письма Тимашук в 1993 году, считает: «Очень может быть, что профессора безо всякого злого умысла отвергли диагноз „инфаркт“, установленный Лидией Тимашук… Но возможна и версия, что профессора действовали преступно, получив инструкцию „сверху“: не мешать Жданову умереть, более того — способствовать этому»[507].

Дмитрий Волкогонов в известной биографии Сталина «Триумф и трагедия» также придерживается в этом случае теории конспирации[508]. Поскольку от смерти Жданова выиграли в первую очередь Маленков и Берия, то не составляет больших проблем считать именно их главными злоумышленниками.

В недавно опубликованной в США книге о «деле врачей» Джонатан Брент и Владимир Наумов предполагают: Сталин хотел ликвидировать Жданова прежде всего потому, что Жданов в июле 1948 года выступал против Т. Д. Лысенко и поддерживал классическую генетику. Сын Жданова Юрий был в это время заведующим сектором науки в ЦК ВКП(б). «В июле 1948 года, — пишут Брент и Наумов, — Сталин хотел жестоко наказать Жданова, что обычно означало физическое уничтожение. Врачи, лечившие его на Валдае, постепенно начали понимать желание Сталина. Методы лечения, которые были применены для Жданова, указывают на то, что врачи знали о той роли, которую они должны выполнить в данном случае»[509].

Но теория о том, что Жданову «помогли» умереть, не является слишком убедительной. У Сталина в тот период не было серьезных причин для «ликвидации» Жданова. Даже напротив. Сын Андрея Жданова Юрий, которому Сталин в июле сделал выговор за вмешательство в спор Лысенко с генетиками, был прощен и благословлен на брак с дочерью Сталина Светланой. Жданова в начале июля 1948 года действительно почти принудительно отправили в отпуск, но это была не ссылка, а скорее акт милосердия. Катастрофическое состояние здоровья Жданова, в прошлом уже перенесшего два инфаркта во время блокады Ленинграда, было очевидно для всех. Шепилов, тогда близкий сотрудник Жданова в аппарате ЦК ВКП(б), так характеризует его состояние в начале июля:

«Тяжелое заболевание А. А. Жданова — гипертония, атеросклероз, грудная жаба и сердечная астма — все прогрессировали. Огромная нагрузка в работе, частые многочасовые ночные встречи и ужины на даче Сталина, постоянное нервное перенапряжение — все это подтачивало его здоровье. Он задыхался во время разговора, лицо покрывалось розовыми пятнами. После нескольких фраз он делал паузу и глубоко втягивал в себя воздух».[510]

На Валдае (Валдайская возвышенность на севере Калининской области, между Москвой и Ленинградом) на озере Селигер находились несколько правительственных санаториев. Жданову, приехавшему в один из них, не стало лучше. Его состояние продолжало ухудшаться. Однако сам Шепилов все же считал возможным наличие заговора Берии против Жданова: «Но я нисколько не удивился бы, если бы кто-то из участников бериевского шабаша вдруг как-нибудь раскрыл, что это Берия приложил руку к тому, чтобы жизнь Жданова во время его нахождения на Валдае преждевременно оборвалась»[511]. Не исключено, что и другие партийные работники из близкого окружения Жданова могли иметь такие же подозрения.

Маленкова назначили секретарем ЦК ВКП(б) сразу после отъезда Жданова на отдых. В начале августа была проведена реорганизация аппарата ЦК, при которой прежние полномочия Жданова разделились между Маленковым и Сусловым.

У Маленкова поэтому не было необходимости в физической ликвидации Жданова. Это же относится и к Берии. Для них риск создания заговора против Жданова с участием группы врачей слишком велик. Надежды на выздоровление у Жданова не было.

«Дело врачей». Сценарий и исполнение

В октябре 1952 года основные заботы Сталина и всех членов Политбюро были, безусловно, связаны с проведением XIX съезда ВКП(б) — КПСС. Подготовка съезда шла уже давно, но важные решения об основных докладчиках были приняты лишь летом 1952 года. Сталин не был в состоянии подготовить и произнести традиционный многочасовой «Отчетный доклад». Как и ожидалось, эта миссия выпала на долю Маленкова. Это было наиболее очевидным свидетельством того, что именно Маленков является формальным преемником Сталина в ВКП(б). Доклад об изменениях в уставе партии предстояло сделать Хрущеву. Проект предложений Политбюро по переработке Программы партии был поручен Кагановичу. Последний доклад о новом пятилетнем плане развития экономики готовил Максим Сабуров, который в 1949 году сменил Вознесенского на посту Председателя Госплана СССР. Сабуров не имел большого политического влияния, он пока не входил даже в состав ЦК ВКП(б). Он был технократ и не примыкал ни к какому блоку, боровшемуся за власть. Сталин поэтому справедливо полагал, что Сабуров не создает для него никаких проблем.

В СССР уже с самого начала войны с Германией резко усилилась власть правительства и ослабло значение и влияние партийного аппарата. С мая 1941 года, когда Сталин был назначен Председателем Совета Народных Комиссаров СССР, именно этот пост, а не выборная должность Генерального секретаря, считался главным в стране. В партийных документах, требовавших подписи Сталина, он подписывался как «Секретарь ЦК», а не «Генеральный секретарь». Соответственно этому и борьба за власть в послевоенные годы происходила более явно в Совете Министров, а не в ЦК ВКП(б). Состав Совета Министров к тому же мог меняться в любое время, тогда как изменения состава ЦК ВКП(б) требовали решений съезда ВКП(б). К 1952 году произошла консолидация власти между Политбюро и Советом Министров, при которой основные члены Политбюро были также и заместителями Сталина в Совете Министров. К этому времени Булганин потерял свое приоритетное положение единственного «первого» заместителя. Этот же ранг, с правом председательствования на заседаниях Бюро Президиума Совета Министров, снова получили Берия и Маленков.

Маленков, усилив свою роль в правительстве, сумел одновременно ослабить позиции Хрущева в аппарате ЦК ВКП(б). Это было связано с некоторыми неудачными инициативами Хрущева по укрупнению колхозов и созданию «агрогородов», что могло бы потребовать огромных финансовых затрат. Предложенные Хрущевым реформы были подвергнуты открытой критике в «Правде», что, естественно, снижало его авторитет.

В 1951 году Маленков также осуществил реорганизацию идеологических отделов ЦК ВКП(б), уменьшив таким образом полномочия секретаря ЦК ВКП(б) Суслова. Крупное Управление агитации и пропаганды разделили на четыре самостоятельных отдела, отделив от Агитпропа, — отделы науки и высших учебных заведений, просвещения, литературы и искусства. На посту главного редактора «Правды» Суслов был заменен Леонидом Ильичевым, который до этого работал заместителем редактора. После этих изменений «Правда» потеряла свой статус. Суслов получал инструкции от Сталина, Ильичев — от Маленкова и от любого заведующего отделом ЦК ВКП(б).

XIX съезд ВКП(б), отделенный от XVIII съезда тринадцатью годами, давал возможность существенно обновить партийное руководство и усилить роль партии в стране. Он также позволял выдвинуть в руководящие органы партии новых людей. Сталин, как известно, очень умело воспользовался этой возможностью для радикальной реорганизации партийных органов. Партия переименовывалась в КПСС, и ее высший политический форум — Политбюро — сливался с организационным Оргбюро в общий Президиум ЦК КПСС. Неожиданным для ближайших соратников Сталина было, однако, то, что Сталин не стал, вопреки партийным традициям, обсуждать с ними возможный персональный состав Президиума ЦК КПСС, а предложил его неожиданно и достаточно драматично на организационном заседании вновь избранного ЦК КПСС 16 октября 1952 года. В состав нового Президиума ЦК КПСС вошли 25 членов и 11 кандидатов. Все прежние члены Политбюро, кроме больного Андреева и бывшего в опале Косыгина, вошли в состав нового Президиума. Хрущев следующим образом отразил в своих «Воспоминаниях» впечатление от этой реорганизации:

«Когда пленум завершился, мы все в президиуме обменялись взглядами. Что случилось? Кто составил этот список? Сталин сам не мог знать всех этих людей, которых он только что назначил. Он не мог составить такой список самостоятельно. Я признаюсь, что подумал, что это Маленков приготовил список нового Президиума, но не сказал нам об этом. Позднее я спросил его об этом. Но он тоже был удивлен. „Клянусь, что я абсолютно никакого отношения к этому не имею. Сталин даже не спрашивал моего совета или мнения о возможном составе Президиума“. Это заявление Маленкова делало проблему более загадочной. Я не мог представить, что Берия был к этому причастен, так как в новом Президиуме были люди, которых Берия никогда не мог бы рекомендовать Сталину. Молотов и Микоян также не могли иметь к этому отношения. Булганин тоже не знал ничего об этом списке.

Некоторые люди в списке были малоизвестны в партии, и Сталин, без сомнения, не имел представления о том, кто они такие»[512].

В состав Президиума ЦК вошел Игнатьев. Был усилен и идеологический блок нового органа партии. В него вошли не только Суслов, но и Дмитрий Чесноков и Николай Михайлов, которых Хрущев, по-видимому, считал людьми «малоизвестными в партии». Они были крайними идеологическими консерваторами и антисемитами, но в своей деятельности ориентировались не на Маленкова или Хрущева, а, как и Суслов, только на Сталина.

Оперативное руководство партией возлагалось, однако, не на этот слишком большой Президиум, а на Бюро Президиума — орган, не предусмотренный новым Уставом КПСС. Список членов этого Бюро не сообщался в прессе, и его существование вообще не было известно общественности. Он не имел и не мог иметь такого же авторитета, как прежнее всем известное Политбюро. В состав Бюро Президиума ЦК КПСС вошли вместе со Сталиным девять человек: семь из прежнего Политбюро — Сталин, Маленков, Берия, Булганин, Хрущев, Ворошилов и Каганович и двое новых — Сабуров и Михаил Первухин. Хотя Молотов и Микоян были избраны в Президиум ЦК КПСС, Сталин уже не приглашал их к себе на дачу или в Кремль на узкие совещания. В целом можно заключить, что реорганизации в КПСС усилили позиции главным образом самого Сталина. Для решения текущих вопросов он приглашал к себе в Кремль или на дачу уже не «семерку», а «четверку»: Маленкова, Хрущева, Берию и Булганина.

После ряда неотложных дел Сталин 3 ноября 1952 года вызвал к себе в Кремль Игнатьева и его заместителей — Гоглидзе, Рясного и Рюмина. Из членов нового Бюро на этом совещании присутствовал лишь Маленков. Обсуждение накопившихся проблем государственной безопасности продлилось почти два часа[513]. Безусловно, что именно на этой встрече в Кремле Игнатьев получил санкцию Сталина и Маленкова на новые аресты, так как на следующий день были арестованы профессора Виноградов, Василенко, Вовси и Коган. Через десять дней, 13 ноября, Сталин снова вызвал к себе Игнатьева и его заместителей — Гоглидзе, Огольцова, Питовранова и Рясного. Рюмина среди них не было, так как в Кремле решалась и его собственная судьба. На этот раз решение принимала вся «четверка» — Маленков, Берия, Булганин и Хрущев[514]. 14 ноября Рюмин был уволен из МГБ и переведен инспектором в Министерство госконтроля. Всю следственную группу по «делу врачей» возглавил теперь Гоглидзе, который также стал первым заместителем Игнатьева.

О причинах падения Рюмина можно лишь строить разные предположения, никакими протоколами они не были зафиксированы. Костырченко, которому принадлежит самый полный анализ всех «еврейских» процессов в СССР, считает, что на увольнении Рюмина из МГБ настаивал Берия, недовольный его действиями в «грузино-мингрельском деле». Рюмин и его заместитель по следственной части МГБ В. Г. Цепков возглавляли особую группу МГБ и по этому делу.

Следствие в Грузии также шло с применением пыток и было к концу 1952 года намного ближе к завершению, чем «дело врачей». Оно включало большее число арестованных и явно готовилось не для суда, а для заочного приговора через Особое Совещание. В таких случаях следствие обычно шло по упрощенной схеме. Завершение «грузинского» процесса грозило именно Берии и Гоглидзе очень большими неприятностями. Поэтому в конце 1952 года им было исключительно важно затормозить следствие в Грузии и расширить «дело врачей» в Москве, чтобы переключить именно на него главное внимание Сталина. Еврейский же процесс в Москве при его развороте неизбежно получал международный резонанс, и это в первую очередь могло дискредитировать лишь самого Сталина.

Новые аресты врачей, проведенные в Москве в ноябре и в декабре 1952 года, означали и расширение сценария. Смерти Щербакова и Жданова было уже недостаточно для всех арестованных, многие из которых к их лечению не имели прямого отношения. В число подозрительных событий, подлежащих разработке, включили смерть Георгия Димитрова, бывшего председателя Коминтерна, лидера французских коммунистов Мориса Тореза и некоторых других коммунистических лидеров, которые в то или иное время лечились в Кремлевской больнице. Поскольку профессор Вовси был Главным терапевтом Красной Армии, его обвинили в попытке лишить СССР его лучших боевых маршалов и генералов. Вошел в список жертв «сионистского заговора» и ушедший в отставку по болезни бывший член Политбюро А. А. Андреев.

20 ноября 1952 года Гоглидзе и Огольцов снова поздно вечером были на приеме у Сталина в присутствии «четверки» партийных лидеров. Сталин в это время уже не вел в Кремле приемов и совещаний дольше одного часа. Иногда, как это было 22 ноября, собрав у себя в кабинете полный состав членов Бюро Президиума в десять часов вечера, он решал все вопросы в течение 25 минут[515]. В середине декабря Игнатьев был вызван к Сталину с четырьмя его заместителями и опять только на час. Через три дня Гоглидзе снова побывал в кабинете у Сталина, но уже без министра госбезопасности. На предыдущем приеме, 15 декабря, Сталин действительно выразил недовольство работой МГБ и лично Игнатьева. Это привело к сердечному приступу у самого шефа госбезопасности, и он оказался в больнице МГБ.

Недовольство Сталина было связано с отсутствием ясной картины всего международного сионистского заговора. Не было и убедительных доказательств вины именно врачей-евреев, хотя к этому времени были арестованы десять профессоров-евреев. Поскольку их показания добывались с применением физических методов следствия, холодных камер, бессонницы, металлических кандалов и простых избиений, началась характерная для таких случаев цепная реакция ложных вынужденных показаний, в которые попадало множество новых имен. Это было неизбежно, так как у врачей-профессоров были врачи-ассистенты; диагнозы и курсы лечения в Кремлевской больнице всегда назначались врачебными консилиумами и в сложных случаях приглашались лучшие эксперты из Академии медицинских наук, а иногда и зарубежные консультанты. Если жены арестованных врачей тоже были медиками, арестовывали и жен, а иногда и других членов семей.

В настоящее время архивы бывшего МГБ открыты для историков и протоколы допросов арестованных врачей подробно цитируются в ряде исследований, посвященных «делу врачей», антисемитизму или политике Сталина в послевоенный период. Недавняя книга Джонатана Брента и Владимира Наумова по истории «дела врачей» почти целиком основана на попытке анализа ранее секретных протоколов следствия, развернувшегося в конце 1952 года[516]. Владимир Наумов как член специальной «Президентской комиссии» по реабилитациям жертв сталинских репрессий имел прямое отношение к рассекречиванию архивных документов МГБ.

Однако ознакомление с архивными версиями таких протоколов показывает, что они не представляют собой первичных документов, записанных в ходе допросов, а являются достаточно произвольными «резюме», соответствующими разрабатывавшемуся «сценарию». Допросы чаще всего проводились ночью, и истощенные пытками и бессонницей люди были готовы подписывать любые, самые фантастические самооговоры. Для примера можно процитировать выдержку из протокола допроса арестованного Виноградова Владимира Никитича, протокол хранится в архиве ФСБ РФ. Допрос вел старший следователь МГБ СССР майор госбезопасности И. Меркулов. Допрос был начат в 23 часа 20 минут 6 декабря 1952 года и закончен в 4 часа 20 минут 7 декабря. Он продолжался, таким образом, пять ночных часов. Между тем весь текст протокола, перепечатанный с заметок следователя уже после допроса, умещается на двух страницах и состоит из четырех вопросов и четырех ответов, которые явно подсказаны самим следователем:

«Вопрос. На штатных должностях в Лечсанупре Кремля с какого времени вы работали?

Ответ. С 1934 года. Разновременно я занимал должности заведующего терапевтическим отделением, главного терапевта и профессора-консультанта.

Вопрос. Используя это положение, привели лечебную работу в системе Лечсанупра к развалу?

Ответ. Организация лечения больных в Лечсанупре Кремля действительно была поставлена преступно. Лица, занимавшие в Лечсанупре руководящие посты, и прежде всего Егоров, я, Василенко, Очкин, Попова не заботились о налаживании лечебной работы… Егоров, я и целый ряд других профессоров, чтобы создать видимость благополучия в Лечсанупре, занимались в некоторых случаях подтасовкой и извращением фактов: ставили диагностику задним числом, заставляли врачей-кардиографов подгонять заключения по электрокардиограммам под клинический диагноз, нарушали больничный устав и т. п.

Вопрос. Вы создавали условия, при которых вам легче было бы творить свои вражеские дела?

Ответ. Сложившаяся по нашей вине обстановка в Лечсанупре являлась благоприятной для проведения преступной деятельности со стороны враждебных элементов. Признаю, что и я вместе с моими сообщниками использовал эту обстановку в своих преступных целях.

Вопрос. Каких именно?

Ответ. Я имею в виду применение мною и моими сообщниками преступных методов в лечении Щербакова и А. А. Жданова, а также мое преступное отношение к лечению А. А. Андреева»[517].

Профессор В. Н. Виноградов был арестован 4 ноября 1952 года и через месяц, после многочисленных избиений и пыток, подписывал уже любые показания. Приведенный здесь «протокол» был одним из десятков на разные темы и по разным «сценариям», сионистским, «американским» и даже «британским». В итоге Виноградов был представлен в «деле врачей» как завербованный именно английской разведкой. «Сионистская» группа, возглавлявшаяся якобы профессором М. С. Вовси, впоследствии была объединена с «английской» и по фантазии следователей планировала убийство Сталина, причем не только через неправильное лечение, но и прямым нападением на его машину при ее выезде из Кремля.

Сталин, безусловно, спешил быстро закончить это «дело», но явно не знал, как это можно сделать. Судя по материалам следствия и спискам подозреваемых, все «дело врачей» оказалось очень большим и в начале декабря 1952 года только разворачивалось. Между тем здоровье самого Сталина продолжало ухудшаться, и ему было трудно осуществить те преобразования партийного и государственного аппарата, которые начались на XIX съезде КПСС. Новая структура власти еще не была сформирована, и ни в ноябре, ни в декабре Президиум ЦК КПСС ни разу не был собран даже для определения собственных полномочий.

17 ноября 1952 года Сталин собрал у себя в Кремле всех секретарей нового ЦК КПСС, их было уже десять, и между ними были распределены сферы ответственности. Суслов, как это можно заключить из его последующего разговора с Шепиловым, вновь получил контроль над работой центральной прессы. Суслов информировал Шепилова, что на встрече у Сталина было решено назначить Шепилова главным редактором «Правды» вместо Ильичева. Это был шаг по ограничению влияния Маленкова. Шепилов считался другом Жданова и членом «ленинградской группы». В 1950 году он долго не имел работы и ожидал ареста.

В декабре Шепилов обсуждал вопросы реорганизации редакции «Правды» лично со Сталиным. Сталин явно хотел сделать «Правду» более влиятельной. Шепилов цитирует слова Сталина: «Как можно руководить идеологической и политической работой такой большой партии, как наша? Только через печать. Как можно руководить самой печатью? Только через „Правду“’. Это — газета газет. Должна быть газетой газет. А „Правда“ совсем измельчала. На ряде фактов мы убедились, что Ильичев — марксистски неграмотный человек. Невежественный человек. Ему нужно поучиться в партшколе»[518].

Новый состав редколлегии «Правды» утверждался Секретариатом ЦК, на котором Сталин также присутствовал. По свидетельству Шепилова, «Сталин выглядел хорошо и почему-то был очень весел: шутил, смеялся и был весьма „демократичен“»[519]. «Хороший» вид Сталина в декабре 1952 года был отмечен и другими.

Это было, однако, связано с покрасневшим, розовым цветом кожи лица, обычно серой, как у всех пожилых курильщиков. Дочь Светлана, приехавшая в Кунцево 21 декабря, чтобы поздравить отца с днем рождения — ему исполнилось 73 года, обратила внимание, наоборот, на плохое самочувствие: «…Он плохо выглядел в этот день. По-видимому, он чувствовал признаки болезни, может быть, гипертонии, так как неожиданно бросил курить и очень гордился этим — курил он, наверное, не меньше пятидесяти лет»[520]. Сталин по-прежнему испытывал кислородное голодание. В 1952 году он осенью не поехал отдыхать на юг, решив, что дела в Москве после съезда КПСС обязательно требуют его личного присутствия.

Внезапное прекращение курения у людей, ставших зависимыми от никотина, всегда и неизбежно ведет к заметным физиологическим и психическим изменениям, «переходному периоду», который продолжается несколько месяцев. Эти изменения достаточно хорошо изучены. Уменьшается способность к концентрации внимания, возникает повышенная раздражительность, депрессия и бессонница. Однако отказ от курения при гипертонии ведет к снижению кровяного давления, это Сталин мог узнать и без врачей. К тому же в прошлом Виноградов говорил ему, наверное, то же самое.

9 января 1953 года в Кремле состоялось расширенное заседание Бюро Президиума ЦК КПСС для того, чтобы обсудить доклад МГБ по «делу врачей» и одобрить сообщение об этом «деле» в прессе. Имелось в виду то «Сообщение ТАСС», которое было опубликовано 13 января в центральных газетах. Игнатьев на заседании не присутствовал, он все еще был в больнице. От МГБ доклад представляли Гоглидзе и Огольцов. На это совещание, кроме членов Бюро, были приглашены секретари ЦК КПСС, председатель Комитета партийного контроля М. Ф. Шкирятов и Д. Т. Шепилов как редактор «Правды». Сталин на это заседание не пришел, хотя в списке участников он числился первым.

Отсутствие Сталина на этом ключевом для «дела» заседании иногда объясняется как особый маневр. Булганин, когда он был уже пенсионером, в беседе с Я. Я. Этингером, сыном покойного профессора Этингера, первой жертвы «дела врачей», объясняя отсутствие Сталина на совещании в Кремле 9 января, утверждал: «…Этот хитрый и коварный грузин сознательно так поступил, чтобы не связывать себя на всякий случай каким-то участием в принятом на заседании решении о публикации сообщения ТАСС»[521]. По свидетельству Булганина, большую активность на совещании проявил Каганович. Такой же версии придерживается и Г. В. Костырченко: «Зная византийскую натуру диктатора, можно предположить, что он намеренно уклонился от участия в этом заседании, имея в виду не только создать себе на всякий случай „алиби“ и тем самым снять с себя ответственность за инспирирование „дела врачей“, но и иметь возможность при необходимости переложить эту ответственность на участников заседания»[522].

Но Костырченко также предполагает, что отсутствие Сталина на совещании могло быть связано с проблемами его здоровья. Сталин просто не мог в это время, тем более без своей обычной трубки, принимать участие в каких-либо длительных заседаниях. Он большую часть времени проводил на даче. «В январе — феврале 1953 года, — как обнаружил Костырченко, — в отличие от ранее существовавшего порядка, все важнейшие документы, в том числе запросы из МГБ о санкциях на аресты наиболее значимых лиц, направлялись не Сталину, а в основном Маленкову, который тогда полностью сосредоточил в своих руках управление текущими делами в партии и государстве»[523]. 13 января в центральных газетах под рубрикой «Хроника» появилось следующее «Сообщение ТАСС»:

«Арест группы врачей-вредителей

Некоторое время тому назад органами Государственной безопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью, путем вредительского лечения, сократить жизнь активным деятелям Советского Союза.

В числе участников этой террористической группы оказались: профессор Вовси М. С., врач-терапевт; профессор Виноградов В. H., врач-терапевт; профессор Коган М. Б., врач-терапевт; профессор Коган Б. Б., врач-терапевт; профессор Егоров П. И., врач-терапевт; профессор Фельдман А. И., врач-отоларинголог; профессор Этингер Я. Г., врач-терапевт; профессор Гринштейн А. М., врач-невропатолог; Майоров Г. И., врач-терапевт.

Документальными данными, исследованиями, заключениями медицинских экспертов и признаниями арестованных установлено, что преступники, являясь скрытыми врагами народа, осуществляли вредительское лечение больных и подрывали их здоровье.

Следствием установлено, что участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно злодейски подрывали здоровье последних, умышленно игнорировали данные объективного исследования больных, ставили им неправильные диагнозы, не соответствовавшие действительному характеру их заболеваний, и затем неправильным лечением губили их.

Преступники признались, что они, воспользовавшись болезнью товарища А. А. Жданова, неправильно диагностировали его заболевание, скрыв имеющийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжелому заболеванию режим и тем самым умертвили товарища А. А. Жданова. Следствием установлено, что преступники также сократили жизнь товарища А. С. Щербакова, неправильно применяли при его лечении сильнодействующие лекарственные средства, установили пагубный для него режим и довели его таким путем до смерти.

Врачи-преступники старались в первую очередь подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, вывести их из строя и ослабить оборону страны. Они старались вывести из строя маршала Василевского А. М., маршала Говорова Л. А., маршала Конева И. С., генерала армии Штеменко С. М., адмирала Левченко Г. И. и других, однако арест расстроил их злодейские планы, и преступникам не удалось добиться своей цели.

Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, — состояли в наемных агентах у иностранной разведки.

Большинство участников террористической группы (Вовси М. С., Коган Б. Б., Фельдман А. И., Гринштейн А. М., Этингер Я. Г. и другие) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт“, созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах. На самом же деле эта организация проводит под руководством американской разведки широкую шпионскую и иную подрывную деятельность в ряде стран, в том числе и Советском Союзе. Арестованный Вовси заявил следствию, что он получил директиву „об истреблении руководящих кадров СССР“ из США от организации „Джойнт“ через врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса.

Другие участники террористической группы (Виноградов В. H., Коган М. Б., Егоров П. И.) оказались давнишними агентами английской разведки.

Следствие будет закончено в ближайшее время».

Сталин не участвовал 9 января в обсуждении этого «Сообщения ТАСС» и привязанного к нему текста передовой статьи «Правды». Но опубликовать подобные материалы в советской прессе без личного разрешения Сталина было, конечно, невозможно.

Профессора М. Б. Коган и Я. Г. Этингер оказались в списке «террористической группы» посмертно. «Сообщение ТАСС», как я мог наблюдать это и лично, произвело очень тяжелое и тревожное впечатление на московскую интеллигенцию и породило множество слухов. Особого удивления не было, особенно среди биологов, разные репрессивные кампании не были забыты. Гонения на генетиков и цитологов, а в физиологии на эндокринологов «антипавловцев» все еще продолжались. В «деле врачей», в той форме, как оно отражалось в прессе, был слишком очевидный антисемитский уклон. Именно это распространяло его далеко за пределы медицины и науки вообще.

Публичное сообщение такого рода могло означать только одно — готовился открытый показательный суд. Последняя фраза сообщения о том, что «следствие будет закончено в ближайшее время», означала, что суд будет очень скоро. Но, как показывают документы, ставшие известными лишь в последнее десятилетие, до суда было еще очень далеко. В начале января 1953 года следствие по «делу врачей» по существу только начиналось. Наибольшее число арестов приходилось на январь и февраль.

Закончить следствие «в ближайшее время» и подготовить это сложное дело для открытого суда было практически невозможно. Показательные суды, по примеру 1930-х годов, основанные на лжесвидетельствах и самооговорах, требовали очень длительной подготовки, репетиций совместно с прокуратурой и защитой и полного психического подавления обвиняемых. По «делу ЕАК», завершившемуся в 1952 году, МГБ после трех лет следствия не могло обеспечить открытость суда и участие прокурора и защиты. Но если открытый «показательный» суд был нереален, какую цель могло преследовать «Сообщение ТАСС»? Зачем объявлять о скором окончании следствия, которое в действительности только началось?

Последний этап «дела врачей». Суд или ОСО?

В МГБ в январе — феврале 1953 года шла эскалация арестов и связанное с этим расширение следствия. Публично-пропагандистская линия этого дела, наоборот, предполагала скорый суд.

Заключительная фраза «Сообщения ТАСС» о том, что «следствие будет закончено в ближайшее время», означала начало пропагандистской кампании и призыв к общественности и всему советскому народу поддержать намеченные карательные меры. Пропагандистские кампании такого типа организовывались и в прошлом для разных процессов, но всегда после окончания следствия и при наличии так называемого «обвинительного заключения». Пропагандистский шум в таких случаях, как и в спорте, целесообразен только на финише. Долго он просто не может продолжаться. Всего лишь за месяц до этого, в начале декабря 1952 года, в специальном решении «О положении в МГБ и вредительстве в лечебном деле», ЦК КПСС обязало МГБ «до конца вскрыть террористическую деятельность группы врачей, орудовавшей в Лечсанупре, и ее связь с американо-английской разведкой»[524]. Эта директива не предполагала того, что финиш уже близко.

В январе 1953 года началась новая волна арестов, которая не остановилась и в феврале. Были арестованы профессора В. Ф. Зеленин, Э. М. Гольштейн, Н. А. Шерешевский, Я. Л. Рапопорт, С. Е. Незлин и другие. Среди них был второй личный врач Сталина Б. С. Преображенский, который обычно вызывался к Сталину на дачу при горловых заболеваниях. По данным Г. В. Костырченко, основанным на архивах, в «деле врачей» только по «кремлевской медицине» оказалось 37 арестованных[525]. В это же время шли аресты некоторых врачей, не имевших отношения к Лечсанупру Кремля.

Пропагандистская кампания, наиболее интенсивно проводившаяся в «Правде» и захватившая все другие центральные газеты, по своему характеру создавала впечатление, что суд над «убийцами в белых халатах» уже готовится. До недавнего времени в биографиях Сталина и в работах по проблемам антисемитизма в СССР можно было встретить заявления о том, что судебный процесс над врачами был назначен «на середину марта»[526]. В одной из самых недавних биографий Сталина, написанной Романом Бракманом и опубликованной в 2001 году в Англии, утверждается, что Сталин назначил суд над кремлевскими врачами на конец февраля. «В этот год Пурим начинался на закате солнца в субботу 28 февраля. По еврейскому лунному календарю это был 14-й день месяца Адар, 5713 года»[527].

Пурим — это старинный еврейский праздник по случаю спасения еврейского народа от уничтожения в Персидской империи задолго до нашей эры. Бракман хотел показать, что 1 марта 1953 года повторилась история, подобная рассказанной в Книге Эсфирь в Библии[528].

Пропагандистские кампании такого рода в СССР никогда не формировались стихийно. Возникает какой-то штаб крупных идеологических чиновников, которые заказывают разным «надежным» авторам статьи и очерки. В такой штаб неизбежно должны были войти редакторы «Правды» и «Известий», глава Агитпропа, редактор журнала «Коммунист» и несколько идеологических работников из академической среды. Главой Агитпропа был в это время секретарь ЦК КПСС Николай Михайлов. Главный редактор журнала «Коммунист» Дмитрий Чесноков входил в состав Президиума ЦК КПСС. Шепилов, главный редактор «Правды», возглавлял образованную в 1952 году особую идеологическую комиссию. Можно встретить заявления о том, что Чесноков срочно по поручению Сталина написал книгу, оправдывающую все действия по наказанию и депортации евреев. Эта книга якобы была быстро отпечатана тиражом в миллион экземпляров и лежала на секретном складе МГБ и должна была распространяться «в день X» — то ли перед судом, то ли перед казнью[529]. Ни одного экземпляра этой книги пока не было найдено.

Сталин имел очень большой опыт организации разных судебных процессов, закрытых, открытых и открыто-показательных, на которые приглашались иностранные корреспонденты и иностранные дипломаты. На этих судах 1930-х годов обвинялись очень крупные партийные и государственные работники. Наиболее хорошо изучены суды 1937–1938 годов, на которых Сталин выполнял функцию тайного режиссера, а Андрей Вышинский, главный прокурор, был постановщиком всего «шоу». Рассекреченные архивные материалы дают достаточно хорошее представление о том, сколько времени необходимо для подготовки такого рода показательных судов[530].

Кооперация с судом достигалась не только применением физических методов следствия, но и шантажом в отношении родственников. Николай Бухарин был вынужден лжесвидетельствовать после года «обработки» и потому, что только в этом случае ему обещали сохранить жизнь молодой жены и малолетнего сына[531].

«Делом врачей» Сталин напрямую в январе — феврале 1953 года не занимался. Но он, безусловно, понимал, что для открытого судебного процесса оно не подготовлено. В архивных материалах этого «дела», которые изучал Г. В. Костырченко, также нет никаких указаний на подготовку открытого процесса, так как прокуратура и в феврале 1953 года не была подключена к следствию. «Если бы Сталин вскоре не умер, — считает Костырченко, — то, скорее всего, имело бы место действо, аналогичное тайной расправе над руководством Еврейского антифашистского комитета»[532].

Это предположение нельзя признать достаточно реалистичным. «Тайная расправа» в случае ЕАК оказалась возможной, так как само «дело ЕАК» было тайной с самого начала, и арестованные по этому делу были неизвестны за пределами московских еврейских кругов. «Дело врачей» после публикации «Сообщения ТАСС» стало всемирно известным, и перед судом должны были предстать знаменитые врачи, авторы учебников, заведующие кафедрами, академики медицины, основатели научных школ. В «деле ЕАК» был только один обвиняемый такого калибра, профессор Лина Соломоновна Штерн. Именно поэтому ее выделили в отдельное «дело» и приговорили к ссылке, а не к смертной казни, как других.

«Дело ЕАК» не могло быть образцом, так как оно, по существу, было провалом. Сам суд, хотя и закрытый, шел слишком долго, больше двух месяцев. Обвиняемые в большинстве случаев отказывались от своих показаний, данных на следствии, объясняя причину лжесвидетельств незаконными методами следствия. Отказ от показаний, данных на предварительном следствии, был неизбежен и для «дела врачей», если бы оно поступило на рассмотрение закрытого суда. Суд, даже если он закрытый, должен все же вести допросы обвиняемых, подтверждая данные следствия, и воссоздавать общую картину преступления.

Нельзя исключить того, что Сталин, понимая все эти проблемы, мог уже склоняться к возможности закрытого суда по какой-либо упрощенной схеме. Но главные организаторы процесса в МГБ, прежде всего Гоглидзе, который в январе 1953 года, во время болезни Игнатьева, исполнял обязанности министра государственной безопасности, понимали, что проведенная ими работа по созданию «дела врачей» не подготовила его даже и для закрытого суда. В таких случаях следственный аппарат просит от прокуратуры или от директивных органов разрешения на продление срока следствия. Это нормальная практика, и в СССР продлять сроки следствия было достаточно легко. Совершенно неожиданно и МГБ, и Бюро Президиума ЦК КПСС на совещании 9 января 1953 года приняли решение не о продлении, а о сокращении сроков следствия и публично объявили о том, что «следствие будет закончено в ближайшее время».

В СССР в 1953 году существовал лишь один способ выполнения этого обещания — передача дела на рассмотрение не суда, а Особого Совещания при МГБ, то есть внесудебного органа, имеющего полномочия для вынесения быстрых приговоров заочно, по документам вины, представляемым только следствием. Именно Особое Совещание при МГБ, сокращенно просто ОСО, выносило приговоры Каплеру, Морозу-Морозову, сестрам Аллилуевым и другим родственникам Сталина, а также Полине Жемчужиной, так как в этих случаях после ареста не проводилось и полноценного следствия. В СССР до 1950 года существовали два Особых Совещания — при МГБ и при МВД. Некоторое представление можно сделать пока лишь о работе Особого Совещания при МВД, так как рапорты МВД Сталину были рассекречены и общий каталог всех рапортов за 1944–1953 годы опубликован в 1994 году[533].

В 1951–1952 годах поток рапортов от МВД Сталину был, как я уже отмечал, резко сокращен. Большая часть этих рапортов шла теперь только Маленкову, Берии, Булганину и другим лидерам. Последний рапорт о деятельности Особого Совещания МВД Сталин получил в июле 1950 года. Это был доклад «О рассмотрении Особым Совещанием при МВД следственных дел на 112 человек 14 июля 1950 года»[534]. Это второй рапорт за июль, в первом, 8 июля, Сталину доложили о приговоре 7 июля группе в 115 человек. Каждый месяц Сталин получал два или три рапорта о работе Особого Совещания МВД, и в одно заседание это совещание рассматривало обычно от 200 до 400 дел. В 1946–1947 годах цифры могли быть и больше, например, 8 мая 1947 года были рассмотрены дела на 575 человек[535].

В это время через Особое Совещание при МВД СССР проходило около 15 тысяч дел ежегодно, и в этот поток попадали в основном националисты и «социально враждебные элементы» из западных областей Украины и из Прибалтики. Таким образом шло пополнение ГУЛАГа, находившегося в системе МВД. Особое Совещание при МГБ, деятельность которого не рассекречена в такой же степени (возможно, из-за ликвидации многих документов), специализировалось на делах более закрытого типа.

Само существование Особых Совещаний для внесудебных расправ было, по существу, государственной тайной, хотя этот карательный институт возник еще в старой России после убийства Александра II в 1881 году. Особое Совещание в императорской России было введено для более эффективной борьбы с нарастающим терроризмом «Народной воли». Оно обладало правом ссылки арестованных без суда на срок до пяти лет.

В СССР Особое Совещание при народном комиссаре внутренних дел СССР было учреждено Постановлением ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 года. ОСО появилось в комплексе законодательных актов при реорганизации ОГПУ в НКВД. НКВД был более крупной организацией, и аппарат ОГПУ стал его частью, Главным управлением внутренней безопасности. Особое Совещание для быстрого и заочного рассмотрения дел формировалось из пяти членов: самого наркома или его первого заместителя, начальника милиции, Генерального прокурора или его заместителя и двух других членов. Советское Особое Совещание обладало не только правом ссылки и высылки на срок до 5 лет, но также и правом заключения в исправительно-трудовые лагеря на срок до 5 лет. В условиях начавшегося в 1937 году террора ОСО получило право лишения свободы на срок до 8 лет.

Через ОСО, без судов и даже без следствия, отправили в ссылку и в лагеря членов семей «врагов народа», «социально опасных» бомжей, бывших дворян, выселяемых из Ленинграда и Москвы. ОСО утверждало списки. Поскольку потоки арестуемых были слишком большими, Особые Совещания были также созданы при наркоматах внутренних дел союзных республик, а иногда и в областях, причем они стали просто «тройками», состоявшими из трех лидеров республик — первого секретаря КП(б), Генерального прокурора и начальника милиции или республиканского наркома внутренних дел.

Республиканские и областные ОСО исчезли в 1940 году. В начале войны постановлением Государственного Комитета Обороны от 17 ноября 1941 года Особому Совещанию при НКВД, если оно заседало с участием прокурора, было дано право выносить любые меры наказания, вплоть до расстрела. Но эти чрезвычайные полномочия ОСО при НКВД сохранились и после войны[536]. С июля 1950 года ОСО МВД и МГБ были объединены, и эта ускоренная форма «правосудия» стала монополией только МГБ (Постановление Совмина СССР от 14 июля 1950 г., № 3077–1286 сс). Это соответствовало общей политике Сталина по усилению власти МГБ за счет МВД.

Берия уже в 1953 году, вскоре после смерти Сталина, став министром внутренних дел, направил в Президиум ЦК КПСС записку «Об ограничении прав Особого Совещания». Он отмечал, что после окончания войны и до 1953 года права ОСО не сокращались, а наоборот, расширялись. «Такое положение приводило к тому, что бывшее Министерство государственной безопасности СССР, злоупотребляя предоставленными широкими правами, рассматривало на Особом Совещании не только дела, которые по оперативным или государственным соображениям не могли быть переданы на рассмотрение судебных органов, но и те дела, которые были сфальсифицированы без достаточных оснований»[537]. Берия в этой записке предлагал не упразднить ОСО, а лишь ограничить его право на вынесение любых приговоров. По его мнению, ОСО не должно иметь права лишения свободы на срок больше 10 лет. В сентябре 1953 года Президиум Верховного Совета СССР принял указ об упразднении Особого Совещания[538].

Не исключено, что сам факт того, что большинство политических дел, дел о диверсиях, шпионаже, дела о националистах и многие другие рассматривались в 1941–1953 годах не судебными органами, а ОСО, объясняет определенную атрофию способности судов к рассмотрению таких дел в открытом или закрытом заседаниях. Следователи в случаях проблем с доказательствами вины могли почти всегда рекомендовать направление законченного дела не в суд, а в ОСО, где оно гарантированно «проходило» в общем списке в 100, 200 или 500 и больше обвиняемых. Большинство людей в СССР о существовании Особых Совещаний не знало и даже не подозревало. Обычные уголовные преступления рассматривались в народных судах, и их заседания обычно были открытыми.

В январе и в феврале 1953 года ни МГБ, ни Маленков и Берия, осуществлявшие в этот период контроль за всеми текущими делами, не были заинтересованы в прекращении или хотя бы в замораживании «дела врачей», так как оно было начато в июле 1951 года именно по инициативе той комиссии ЦК ВКП(б), в которую входили Маленков и Берия. Игнатьев и Гоглидзе сменили Абакумова в руководстве МГБ именно для разворачивания «дела врачей» и завершения «дела ЕАК», зашедшего в тупик. Провал «дела врачей», вполне возможный при передаче его в суд плохо подготовленным и неотрепетированным, грозил им всем катастрофой.

Но в то же время Берия и Гоглидзе, а вместе с ними, очевидно, и Маленков, очень торопились. Им нужно было завершить «дело врачей» приговорами раньше, чем будут вынесены приговоры по обширному «делу о мингрельской националистической группе в Грузии». В Тбилиси следствием по этому делу руководил первый секретарь ЦК КП(б) Грузии А. И. Мгеладзе. Как сообщил Берия уже в своей записке в Президиум ЦК КПСС от 8 апреля 1953 года, «И. В. Сталин систематически звонил в Тбилиси — непосредственно в МГБ Грузинской ССР т. Рухадзе и ЦК КП(б) Грузии т. Мгеладзе и требовал отчета о ходе следствия, активизации следственных мероприятий и представлении протоколов допросов ему и т. Игнатьеву»[539].

Ключевой фигурой среди арестованных в Грузии партийных работников являлся П. А. Шария, близкий друг Берии. Его иногда называли «душеприказчиком Берии»[540]. В период, когда Берия возглавлял ЦК КП(б) Грузии, Шария был заведующим отделом агитации и пропаганды ЦК Грузии. При переезде в Москву Берия взял Шарию с собой и назначил его начальником секретариата Главного управления государственной безопасности НКВД. С 1943 по 1948 год Шария занимал пост секретаря ЦК КП(б) Грузии. После смерти Сталина Шария был немедленно освобожден, еще до пересмотра всего «мингрельского дела». Но в июне 1953 года его снова арестовали, уже как члена «банды Берии», и в 1954 году приговорили к 10 годам заключения.

Вторым близким другом Берии, оказавшимся в тюрьме в Грузии по этому же «делу», был А. Н. Рапава, занимавший и 1943–1948 годах пост министра государственной безопасности Грузии, а с 1949 по 1951 год — министра юстиции Грузинской СССР. Рапава также был немедленно освобожден после смерти Сталина и назначен министром государственного контроля Грузии. После падения Берии Рапава был арестован вторично и в 1955 году расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР[541].

Здесь нет необходимости разбирать, насколько виновны или невиновны были эти друзья Берии. В данном случае важно показать, что завершение «мингрельского дела» в Грузии действительно серьезно угрожало положению самого Берии в Москве. «Оргвыводы» были бы неизбежны. Это был вопрос жизни или смерти не только для многих людей в Грузии, но и в Москве.

По воспоминаниям сына Берии, Серго, его отец отлично понимал намерение Сталина и неоднократно предупреждал жену и сына о том, что Сталин может его сместить и что они должны быть готовы ко всему[542]. В его семье «грузинское дело» воспринималось именно таким образом. Завершение этого дела, по свидетельству Серго Берии, ожидалось в марте 1953 года.

Если тщательно обдумать возникшую ситуацию в Москве в феврале 1953 года, то становится очевидным, что предотвратить неизбежные «оргвыводы» после намечаемых в ближайшие недели расстрелов в Грузии можно было лишь одним путем — расстрелами в Москве. Для этого следовало форсированно провести отобранную для возможного суда группу врачей через Особое Совещание при МГБ. 37 человек для Особого Совещания — это не проблема, это была задача на два-три часа. Председателем Особого Совещания мог быть Гоглидзе как первый заместитель министра. Генеральный прокурор Григорий Сафонов как ставленник Маленкова и Берии всегда послушно санкционировал все внесудебные действия властей и часто был членом ОСО при МГБ. Именно он одобрил приговоры по «ленинградскому делу» и выдавал санкции прокуратуры на аресты врачей. Он также мог и войти в ОСО для быстрого окончания этого дела. От ЦК КПСС наилучшей кандидатурой для ОСО был, конечно, Маленков. Но он, возможно, мог делегировать эту миссию кому-либо из своих коллег. Удержать решение ОСО по «делу врачей» в секрете оказалось бы, конечно, невозможно. Неизбежно возник бы шквал международных протестов. Но он ударял главным образом по Сталину. При любом завершении этого дела основная ответственность все равно лежала только на нем. За любые действия Берии, Маленкова, Игнатьева и всех других отвечал перед судом истории только Сталин. Это было справедливо. Именно он создал этот режим со всеми его карательными институтами.

Сталин и «дело врачей»

Вскоре после публикации в газетах «Сообщения ТАСС», в период очень интенсивной пропагандистской кампании, связанной с «делом врачей», где-то между 20 и 23 января, многих достаточно знаменитых людей, но обязательно евреев, стали приглашать в редакцию «Правды» с тем, чтобы подписать заявление о проблемах евреев в СССР в форме коллективного письма в редакцию «Правды». Среди приглашаемых в «Правду» были известные писатели, поэты, композиторы, артисты, ученые, конструкторы, генералы, директора заводов, инженеры и простые рабочие и колхозники, то есть представители всех слоев советского общества. Организацию сбора подписей возглавляли академики И. И. Минц, М. Б. Митин и Я. С. Хавинсон-Маринин, главный редактор журнала «Мировая экономика и международные отношения». С этим письмом ознакомились более 50 человек и, наверное, около 40 из них это письмо подписали.

Естественно, что содержание письма в пересказах стало известно в «элитных» кругах Москвы почти сразу. Я узнал об этом письме, наверное, через год от писателя Вениамина Каверина, который был в списке на подпись, но, ознакомившись с проектом, отказался его подписывать. Позднее об этом же письме моему брату Рою и мне рассказывал Илья Эренбург, который также говорил, что он не подписал это письмо.

По слухам, в Москве публикация письма в «Правду» была намечена на 2 февраля 1953 года. Эту же дату приводит Эдвард Радзинский в своей книге «Сталин»: «2 февраля в редакционных кабинетах „Правды“ царила полная растерянность: тщательно подготовленное письмо было запрещено печатать»[543]. Текст письма был уже набран в макет газеты, и директива об отмене этой инициативы поступила в редакцию накануне, очевидно, 1 февраля. Все копии верстки и корректуры были изъяты из редакции, и в последующие годы этот вариант письма знаменитых евреев в «Правду» не воспроизводился в работах по истории. Публиковались лишь версии, иногда явно фальшивые[544].

Содержание письма, как о нем говорили Каверин и Эренбург, заключалось в попытке обосновать различие между небольшой группой евреев-врачей, которые оказались завербованными иностранной разведкой, и всем еврейским народом СССР, который считает Советский Союз своей родиной и верен интересам социализма. Г. В. Костырченко, знакомившийся с текстом этого письма в архивах, сообщает, что проект письма был подготовлен секретарем ЦК КПСС и руководителем Агитпропа Николаем Михайловым «по поручению Сталина»[545]. Костырченко считает, что инструкция Сталина Агитпропу о подготовке письма знаменитых евреев в «Правду» означала то, что он «решился на отступной маневр» — шаг, аналогичный его статье в марте 1930 года «Головокружение от успехов»[546]. Проект письма, судя по архивным отметкам, был направлен 29 января Маленкову и от него поступил Сталину. «Поскольку 2 февраля на сопроводительной записке к письму появилась отметка об отправке его в архив, — пишет Костырченко, — то напрашивается вывод, что текст Сталину не понравился. Можно предположить, что тон письма — чрезмерно резкий — его не устроил, ибо не способствовал достижению искомой цели: затушить скандальную ажитацию вокруг „дела врачей“ в стране и в мире. Обоснованность такой догадки представляется вполне очевидной, так как составление следующего варианта письма было поручено Шепилову, слывшему среди интеллигенции либералом»[547].

С этим предположением Костырченко можно согласиться, но с некоторыми оговорками. Тон первого проекта письма в «Правду», требовавшего, кроме всего прочего, «самого беспощадного наказания преступников», то есть их казни, определялся «Сообщением ТАСС», которое тогда воспринималось как одобренное Сталиным или даже написанное им самим. Ажиотаж вокруг еврейской проблемы Сталин в то время мог прекратить другим, более простым путем. Для этого было достаточно телефонного звонка Сталина в Агитпроп или редактору «Правды», этой газеты газет, на которую равнялись другие. Сталин в данном случае хотел остановить антисемитскую кампанию в прессе, но сделать это не лично, а через какую-то другую достаточно авторитетную статью в «Правде». Это было бы повторением того приема, который был использован Сталиным для остановки антинемецкой пропаганды незадолго до окончания войны.

В то время — это люди моего поколения помнят достаточно хорошо — главным антинемецким пропагандистом был Илья Эренбург, которому принадлежал лозунг «Убей немца!». Эренбург в период войны опубликовал в «Правде», «Красной звезде» и в других газетах больше тысячи ярких статей и очерков, которые всегда читались без равнодушия. Но он постепенно переходил от антифашистской к антинемецкой пропаганде. После вступления Красной Армии на территорию Германии это направление пропаганды одобряло насилие над гражданским населением. Именно в это время в «Правде» появилась большая статья тогдашнего начальника Агитпропа Георгия Александрова «Товарищ Эренбург упрощает»[548], которая быстро остановила грубую антинемецкую пропаганду. Статья Александрова была заказана и одобрена Сталиным. Этот прием Сталин, очевидно, хотел повторить, показав, что он сам стоит в стороне от антисемитской кампании и «дела врачей».

Новый проект письма в «Правду» был готов и передан в Агитпроп Михайлову 20 февраля. Через Маленкова или иным путем он поступил на дачу Сталина в Кунцево 21 или 22 февраля в форме машинописного текста и готовой типографской верстки. В 1990-е годы этот текст был найден в архивах и полностью опубликован в журнале «Вестник Архива Президента Российской Федерации»[549]. Вместе с ним было найдено в архивах и письмо Эренбурга Сталину, датированное 3 февраля 1953 года. На этих архивных материалах стояла отметка «Поступило 10.Х.53 г. с дачи И. В. Сталина», то есть после его смерти. Под новым проектом письма стояли те же самые подписи, хотя сбора подписей в этом случае уже не проводилось. Считалось, очевидно, что те знаменитые евреи, которые поставили свои автографы под первым резким письмом, будут только рады опубликованию более мягкого и примирительного варианта. Вениамина Каверина среди авторов письма уже не было, но Эренбург остался, очевидно, потому, что он в личном письме Сталину от 3 февраля выразил готовность подписать коллективное письмо в случае, «…если это может быть полезным для защиты нашей родины и для движения за мир»[550].

Письмо Эренбурга было прочитано Сталиным. Судя по его тексту, оно было написано и отправлено Сталину не 3 февраля, а в конце января, и при публикации дата поставлена ошибочно по каким-то отметкам. Эренбург начинает свое письмо сообщением, что «тов. Минц и Маринин ознакомили меня сегодня с проектом „Письма в редакцию газеты „Правда““ и предложили мне его подписать». Это могло происходить в 20-х числах января, так как подпись Эренбурга стояла одной из первых. Редакция журнала «Вестник АПРФ», которая опубликовала в 1997 году тексты письма Эренбурга Сталину и письма знаменитых евреев в «Правду», не имела представления о том, что в этом случае публикуется второй вариант письма в «Правду», а не тот, о котором сообщал Эренбург. То, что в действительности существовали не один, а два проекта — январский и февральский, не было известно до публикации книги Г. В. Костырченко в 2001 году. Только он по архивным материалам разобрался в этой проблеме и сравнил между собой тексты этих писем.

Костырченко отметил достаточно заметную разницу «шепиловского» варианта от «михайловского»: «Это была уже не прежняя вульгарная агитка, а вежливое приглашение „вместе… поразмыслить над некоторыми вопросами, затрагивающими жизненные интересы евреев“, преобразился и язык послания: исчезли „выродки“, „отщепенцы“, „шпионские банды“, испарились куда-то „еврейские буржуазные националисты“, не использовался даже такой ходовой пропагандистский штамп, как „англоамериканские империалисты“… Поскольку из послания был изъят призыв „самого беспощадного наказания преступников“, можно заключить, что Сталин отказался от намерения провести публичный процесс по „делу врачей“ (тем самым автоматически опровергается миф об открытом антисемитском судилище как сигнале к началу еврейской депортации)»[551].

Однако и этот новый вариант письма в «Правду» так и не появился в печати до смерти Сталина. Костырченко считает, что Сталин все же не решился его публиковать. Однако отказ от публикации не означал, что Сталин намеревался возвратиться на старые позиции. «…Ибо как тогда объяснить, что накануне того, как его разбил паралич, с полос центральных газет исчезла воинственная риторика, неизменно присутствовавшая на них, начиная с 13 января 1953 г.»[552].

Костырченко вполне прав в том, что текст письма в «Правду» стал в варианте Шепилова настолько умеренным, что его публикация означала бы полное прекращение антисемитской кампании в прессе. Сам Шепилов, который, безусловно, знал все детали этих событий и которому Сталин должен был дать совет, какой проект письма нужно составить, ничего не пишет в «Воспоминаниях» об этом важнейшем событии в своей деятельности. Шепилов вообще практически не обсуждает проблему «дела врачей» и его пропагандистского обеспечения в «Правде», хотя как главный редактор газеты он не мог остаться в стороне от политических событий января — февраля 1953 года. Письмо в «Правду» заканчивалось призывом к «сплочению всех прогрессивных сил еврейского народа», а также к созданию в СССР «…газеты, предназначенной для широких слоев еврейского населения в СССР и за рубежом».

В случае публикации этого письма со всеми авторами, в число которых входили Л. М. Каганович, И. Г. Эренбург, академики Л. Д. Ландау, С. И. Вольфкович, начальник атомного ведомства Б. Л. Ванников и министр тяжелой индустрии Д. Я. Райзер, конструктор самолетов С. А. Лавочкин, режиссер М. И. Ромм, музыканты Д. Ф. Ойстрах и Э. Г. Гилельс и многие другие всем известные имена, антисемитская кампания в прессе, привязанная к «делу врачей», была бы немедленно прекращена. Нельзя быть уверенным в том, что Сталин «передумал публиковать письмо». В тексте письма, найденного в архиве, были пометки, работа над ним еще продолжалась. То, что из газет исчезла вскоре «воинственная риторика», могло свидетельствовать о скором повороте, связанном с публикацией письма в «Правду». Следует, однако, подчеркнуть, что воинственная риторика исчезла из центральных газет не «накануне» паралича Сталина, а в понедельник 2 марта, именно в тот день, когда на дачу к уже парализованному вождю прибыла группа врачей, причем только русских. В этот день о болезни Сталина знали пока лишь его ближайшие соратники.

Изменение политического курса в СССР в еврейском вопросе, ставшее очевидным с утра 2 марта 1953 года, то есть на следующий день после инсульта у Сталина, произошедшего в первой половине дня 1 марта, стало главным аргументом политического заговора и убийства Сталина. В литературе о Сталине существует около десяти разных версий возможного его убийства, и половина из них рассматривает смену тона прессы в воскресенье 2 марта как аргумент в пользу наличия заговора. Наиболее подробно эту теорию изложил Абдурахман Авторханов в книге «Загадка смерти Сталина» еще в 1976 году:

«Статьи и корреспонденции „Правды“ 8, 9,11,12,16,18,19, 20, 22, 23, 26, 27 февраля посвящены „убийцам“, „шпионам“, „вредителям“, „врагам народа“ и „буржуазным националистам“. Ни одна политическая передовая „Правды“ не выходит без ссылки на „бдительность“ и „врагов народа“. <…>

Поздно вечером 28 февраля выходит „Правда“ на 1 марта, в которой напечатано постановление ЦК о женском празднике — дне 8 Марта, — но и там тоже меньше всего говорится о празднике, а больше всего о „шпионах“, „убийцах“, скрытых „врагах народа“, „буржуазных националистах“.

А со следующего дня происходит нечто странное и необъяснимое: „Правда“ вдруг прекращает печатать всякие материалы о „врагах народа“. Более того — „враги народа“ совершенно не упоминаются даже в политических статьях и комментариях. В важных передовых статьях „Правды“ от 2 марта („Расцвет социалистических наций“) и от 3 марта („Важнейшие условия подъема пропаганды“) нет ни слова о „буржуазных националистах“, „врагах народа“, „шпионах“ и „убийцах“!

Кампания против „врагов народа“ была отменена. Отменена, конечно, не в редакции „Правды“, а там, наверху. Кто же ее отменил? Сталин? Нет, конечно, не Сталин. Ее отменили те, кто, начиная с 1 марта 1953 года, караулили смерть Сталина. Эти „караульщики“ в лице „четверки“ — Берия, Маленков, Хрущев и Булганин — совершили в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года переворот, завуалированный ссылкой на болезнь Сталина, „временно“ отошедшего от власти»[553].

По мнению Авторханова, загадка смерти Сталина состоит «не в том, был ли он умерщвлен, а в том, как это произошло»[554]. Наиболее вероятной автор считает гипотезу о том, что Сталин был отравлен медленнодействующим ядом во время ужина на даче вместе с четверкой соратников в ночь на 1 марта 1953 года. Версию отравления диктатора выдвигает и Радзинский, однако, по его гипотезе, организовал отравление один лишь Берия через своего сообщника в личной охране Сталина Ивана Хрусталева[555]. Хрусталев служил в охране Сталина много лет и был одним из наиболее преданных вождю людей. Эти гипотезы, как и несколько других сходных с ними, не подкрепляются никакими фактами. На даче Сталина был большой обслуживающий персонал — охрана, дежурные, «прикрепленные», подавальщицы, повара, библиотекари, садовники, которые ежедневно контактировали со Сталиным. Все они работали здесь много лет и пользовались доверием. Сталин не был склонен к частым изменениям своего бытового окружения. Версия убийства основывается лишь на том, что Сталин умер вовремя, всего за два-три дня или за неделю до каких-то ожидавшихся перемен в руководстве и решений по «делу врачей». Именно эта «своевременность» смерти Сталина кажется многим слишком невероятной, чтобы быть естественной. Предположение об убийстве можно найти, наверное, в половине биографий Сталина, изданных на Западе, оно вошло даже в краткую биографию Сталина в Британской энциклопедии[556].

Более сложную теорию «заговора соратников» выдвинул в 1995 году Ю. Н. Жуков. По этой теории, в заговоре могли участвовать шесть членов Бюро Президиума ЦК КПСС — Берия, Маленков, Булганин, Хрущев, Сабуров и Первухин. Они, пользуясь своим доминирующим положением в Политбюро и в Бюро Президиума Совета Министров СССР, начиная с 1951 года, постепенно изолировали Сталина и отстраняли его от текущего руководства и в партии, и в правительстве.

Само «дело врачей» было частью этого заговора, и оно позволило удалить из непосредственного окружения Сталина начальника его охраны генерала Николая Власика, арестованного в декабре 1952 года, и начальника личной канцелярии Сталина Александра Поскребышева, неожиданно уволенного в отставку в феврале 1953 года[557]. Этот заговор к концу февраля 1953 года не был завершен, но проявился уже после инсульта Сталина в форме захвата власти у постели больного вождя.

Эта теория также не очень убедительна. Сталин действительно отстранялся от решения текущих проблем, но это не было связано с давлением его окружения. На XIX съезде КПСС проявилось доминирующее положение Сталина. Он провел все реорганизации при полном отсутствии какой-либо оппозиции. На заседании пленума ЦК КПСС 16 октября 1952 года все члены «шестерки», о которой говорит Жуков, были абсолютно беспомощны. Власик был смещен и удален из Москвы в мае 1952 года, еще до обнаружения адресованного ему письма Лидии Тимашук, то есть не в связи с «делом врачей». Александр Поскребышев в 1953 году был уже не начальником личной канцелярии Сталина, а секретарем Президиума и Бюро Президиума ЦК КПСС. В феврале 1953 года он действительно потерял этот пост, но причины отставки остаются неясными до настоящего времени. Начальником личной канцелярии Сталина в 1953 году был В. Чернуха.

В феврале 1953 года Сталин вел совещания и приемы в своем кремлевском кабинете только четыре раза. По-прежнему, как и в конце 1952 года, эти совещания продолжались не дольше часа. 16 февраля 1953 года к Сталину были вызваны Маленков, Берия и Булганин, и их беседа продолжалась всего лишь 15 минут. На следующий день, 17 февраля, Сталин принял посла Индии К. Менона, беседа с индийскими дипломатами продолжалась полчаса. После этого к Сталину снова пришли Булганин, Берия и Маленков, и опять только на 15 минут[558]. В последующие дни Сталин в свой кабинет уже не приезжал, оставаясь на даче. Нет никаких данных о том, что члены «четверки» приглашались к Сталину на дачу в период между 18 и 28 февраля. 27 февраля, в пятницу, Сталин был в хорошем настроении и поехал вечером в Большой театр на балет «Лебединое озеро». В правительственной ложе он сидел один, в глубине, так чтобы публика в зале его не видела. «Лебединое озеро» было любимой постановкой Сталина, и он бывал на этом балете много раз. В этот вечер, 27 февраля, он хотел просто отдохнуть или снять какое-то напряжение. Евгений Громов, автор недавнего исследования о влиянии Сталина на искусство, отметил именно эту сторону неожиданного визита в Большой театр. «Есть символика в том, что в канун смертельной болезни Сталин смотрел „Лебединое озеро“ в Большом театре. Чарующая музыка, пленительные танцы. Сталин получал от них искреннее удовольствие»[559].

В субботу 28 февраля, по свидетельству Хрущева, от Сталина позвонили, «…чтобы мы пришли в Кремль. Он пригласил туда персонально меня, Маленкова, Берию и Булганина. Приехали. Он говорит: „Давайте посмотрим“. Потом говорит снова: „Поедемте покушаем на ближней даче“. Поехали, поужинали… Ужин затянулся… Сталин был навеселе, в очень хорошем расположении духа»[560]. Этот ужин, который для Хрущева выглядел как неожиданный, был, естественно, подготовлен. Сталин всегда заранее предупреждал обслуживающий персонал о подготовке к таким вечерним или ночным обедам и часто заказывал определенные кавказские блюда и грузинские вина.

Это неожиданное стремление как-то отвлечься, отдохнуть, поужинать с друзьями, выпить вина характерно для человека, который после долгого периода раздумий принял какое-то радикальное решение. Можно было бы привести несколько примеров такого поведения и у других мировых лидеров. Гамаль Абдел Насер, объявив 26 июля 1956 года о своем историческом решении национализировать Суэцкий канал, после знаменитой речи на площади перед ликующей толпой почувствовал столь большое психическое напряжение, что неожиданно для облегчения стресса оторвался от охраны и пошел в свой любимый кинотеатр «Метро» и посмотрел там легкий кинофильм «Встречай меня в Лас-Вегасе»[561].

Можно предположить, что Сталин 27 февраля принял какое-то определенное решение в связи с «делом врачей». У него на столе лежал проект письма знаменитых советских евреев, некоторых из них он хорошо знал лично и очень ценил. Из этого письма, им же самим заказанного, следовал однозначный вывод о том, что все это «дело» следует кончать. Сталин, безусловно, понимал, что «Сообщение ТАСС» толкает решение проблемы на усмотрение Особого Совещания при МГБ. Международные последствия и внутренние осложнения от такого хода событий можно было легко предвидеть. Казнь тридцати видных деятелей советской медицины не могла дать Сталину никаких политических дивидендов. Она, кроме того, привела бы к всеобщему вниманию к такому уникальному для СССР институту внесудебных репрессий, как ОСО, о существовании которого почти никто не знал.

Можно предположить, что Сталин позвонил в «Правду» либо вечером 27 февраля, либо утром 28 февраля и распорядился прекратить публикацию антиеврейских материалов и всех других статей, связанных с «делом врачей». Вечерний выпуск «Правды» 28 февраля содержал не только Постановление ЦК КПСС о женском празднике, в тексте которого упоминалось о «шпионах, диверсантах, вредителях и убийцах», но и другие репортажи с аналогичной риторикой. В то время «Правда» и некоторые другие центральные газеты выходили дважды, вечером и утром. Вечерний выпуск поступал в киоски только в Москве, утренний на следующий день разносился подписчикам и в Москве, и по всей стране. Типографские матрицы с вечера самолетами доставлялись в крупные города и столицы республик и печатались уже в местных типографиях. Тиражи «Правды» и «Известий» доходили до 10–12 миллионов экземпляров. Полностью результаты телефонной директивы Сталина могли быть видны в «Правде» только в понедельник 2 марта. Другие газеты в понедельник не выходили.

Как уже говорилось, в Советском Союзе в это время был только один человек, который мог простым телефонным звонком редактору «Правды» или в Агитпроп ЦК КПСС изменить официальную политику. Это мог сделать только Сталин. Если бы гипотеза заговора, выдвинутая Авторхановым, была верна, то «четверка», захватившая власть к вечеру 1 марта, занималась бы другими делами, а не «Правдой». Остановки самого «дела врачей» ни 2 марта, ни 3 марта, ни еще через две недели после смерти Сталина не произошло, остановилась лишь пропаганда, причем именно в «Правде». В других газетах и журналах то же самое произошло уже постепенно, не столь внезапно. Если бы не болезнь Сталина, письмо знаменитых евреев могло быть опубликовано в начале марта, а затем постепенно уменьшено или отменено и все «дело врачей». Ответственность за «дело врачей» несли бы в этом случае Маленков и Берия. У Сталина была бы достаточно основательная причина для радикальных изменений в руководстве страной.

Правители с большой властью, приняв какое-то кардинальное решение исторического характера, обычно находятся до начала его реализации в возбуждении, но в то же время в хорошем, приподнятом настроении. Этим, возможно, объясняются и поездка Сталина в Большой театр, кинофильм в Кремле и поздний обед с соратниками, в судьбе которых вскоре ожидались большие изменения. Сталин мог предполагать, что Берию и Маленкова он встречает у себя на даче в последний раз. «Снявши голову, по волосам не плачут» — это была одна из любимых поговорок Сталина. Но это же возбуждение и напряженность перед крупным поворотом могли также привести к резкому повышению кровяного давления, то есть к гипертоническому кризу, плохому сну и инсульту утром 1 марта.

Такое случалось и с другими лидерами. Ленин после переворота 25 октября 1917 года не мог присутствовать на первом заседании Съезда Советов. Переволновавшись, он и Троцкий «лежали прямо на полу в одной из пустых комнат Смольного на разостланных одеялах. У Ленина кружилась голова»[562]. Основные декреты советской власти принимались без Ленина. Перед крупными решениями физические проблемы испытывал и Ельцин: «…холодом в груди, некоторым шоковым отупением, сердцебиением (что в этот момент мне было очень некстати)… Каждая ночная секунда все тяжелей и тяжелей — как же заставить себя спать?»[563]

Готовность Сталина к закрытию «дела врачей», или, как любил делать Сталин, «спуску его на тормозах», и к отстранению от пласта тех, кто был в это дело вовлечен, — это, конечно, лишь гипотеза. Она, как мне кажется, более логична, чем предположения об убийстве диктатора. У Хрущева и Булганина не было поводов для заговора против Сталина. Они и сами больше боялись Берии, чем Сталина. В репрессивной практике Сталина это было бы далеко не первое отступление.

Конец «дела врачей»

Прекращение «дела врачей» и реабилитация арестованных медиков не были после смерти Сталина немедленным приоритетом нового руководства страной. Инициативу мог проявить лишь Берия, так как именно в его новое мощное ведомство перешел весь репрессивный аппарат бывшего МГБ с его тюрьмами, следователями и заключенными. «Дело врачей» не было единственным, требовавшим срочной ревизии. Для самого Берии важно было остановить уже почти завершенный следственный процесс в Грузии и вернуть домой тысячи семей, выселенных по решениям ОСО из разных районов Грузии, в основном из Абхазии и Аджарии. Однако первый секретарь ЦК КП Грузии А. И. Мгеладзе уже и сам изменил политику в Тбилиси, сохранив этим свою жизнь. Его вскоре послали работать директором совхоза. Но с «делом врачей» нужно было разбираться в Москве. Пропаганды в прессе уже не было, но находившиеся под следствием врачи по-прежнему и после смерти Сталина проходили через допросы, причем с применением физических мер воздействия! Со многих даже не снимали наручники в течение двух недель после смены власти. Никто из арестованных не знал, что Сталин умер. Это говорило о растерянности нового руководства. Дело было не только в том, что Маленков, Берия или Гоглидзе и Игнатьев были лично тесно связаны с этим и другими «делами». Об этом никто не знал, общая ответственность за все репрессии возлагалась бы в любом случае только на Сталина.

Быстрая дискредитация Сталина не была, однако, в интересах высшего партийного руководства, так как сама легитимность новых вождей определялась в общественном сознании народа прежде всего тем, что они были близкими соратниками «великого Сталина».

Первым событием, подтолкнувшим Маленкова и Берию в нужном направлении, была реабилитация Полины Жемчужиной. О ней многие в Кремле уже, наверное, забыли, кроме самого Молотова. 9 марта 1953 года, в день похорон Сталина, у Молотова был также и день рождения. Ему исполнилось 63 года. Молотов в этот день был одним из трех лидеров, произнесших траурные речи с Мавзолея Ленина и Сталина, и его речь оказалась более эмоциональной, чем речи Маленкова и Берии. Когда члены Президиума ЦК КПСС спускались с трибуны Мавзолея, Маленков и Хрущев поздравили Молотова с днем рождения и спросили, что бы он хотел получить в подарок. «Верните Полину», — сухо ответил Молотов и прошел мимо[564]. Маленков тут же передал эту просьбу Берии, они оба понимали, что держать жену Молотова в заключении неразумно.

Полина Жемчужина находилась в это время в Москве в Лефортовской тюрьме. В январе 1953 года ее привезли в столицу из Кустанайской области, формально арестовали и подключили к общему «сионистскому заговору», частью которого было и «дело врачей». В феврале 1953 года в МГБ сформировалось также и дело о сионистском заговоре в Министерстве иностранных дел, явно направленное против Молотова. По этому новому делу был арестован Иван Михайлович Майский (настоящая фамилия Ляховецкий) — бывший заместитель наркома иностранных дел и бывший посол СССР в Лондоне, который в 1953 году, став уже академиком, преподавал в Московском университете. Ему в это время было 70 лет. Были арестованы и другие бывшие коллеги Молотова и Максима Литвинова, посла СССР в США во время войны. Полину Жемчужину последний раз вызвали на допрос 2 марта 1953 года[565]. После похорон Сталина, по русским традициям, в Кремле были поминки, продолжавшиеся, очевидно, очень долго. Уже поздно ночью, в 2.30, все восемь членов старого Политбюро пришли в последний раз в кремлевский кабинет Сталина и пробыли в нем сорок минут[566]. Им, безусловно, было что вспомнить. Приехав утром в свой кабинет на Лубянке, Берия отдал приказ об освобождении Полины Жемчужиной. Жемчужину вызвали в кабинет Берии прямо из тюремной камеры. Она еще не знала, что Сталин умер. «…Берия неожиданно вышел из-за стола, обнял свою гостью и воскликнул: „Полина! Ты честная коммунистка!!!“ Жемчужина упала на пол, потеряв сознание. Но ее быстро привели в чувство, дали немного отдохнуть и отвезли к Молотову — весьма необычный подарок к уже прошедшему дню рождения»[567]. Еще через десять дней Жемчужину восстановили в членах КПСС специальным решением Президиума ЦК КПСС.

Берии, для того чтобы начать пересмотр любого из крупных коллективных дел, «находившихся в производстве» в бывшем МГБ, нужно было осуществить реорганизацию руководства МВД. Он оставил Гоглидзе своим заместителем, но перевел его в военную контрразведку. На должность первого заместителя министра внутренних дел был срочно назначен Богдан Кобулов, который все еще работал в Главном управлении советским имуществом за границей. Лев Влодзимирский, также занимавший высокий пост в этом же управлении, был вызван в Москву и назначен начальником Следственной части по особо важным делам МВД СССР. Приказом Берии от 13 марта были созданы несколько следственных групп, но пока не для «пересмотра», и для «ускорения рассмотрения следственных дел», одним из которых было и дело арестованных врачей[568]. Общее руководство работой этих групп было возложено на Круглова, Кобулова и Гоглидзе, получивших для завершения работы две недели. Это означало окончательное решение проблемы к концу марта. Берия, как правило, не менял сроков, и его подчиненные работали и днем и ночью без выходных дней.

Профессор Яков Рапопорт, арестованный по «делу врачей» 2 февраля 1953 года, — аресты по этому «делу» шли до конца февраля, — и содержавшийся в кандалах из-за отказа давать нужные следствию показания, пишет в своих воспоминаниях, что смерть Сталина не повлияла на условия заключения: «Кажется, ничего особенного с тех мартовских дней не произошло: все те же наручники и те же допросы, разве что характер этих допросов несколько изменился — следователь стал как-то ленивее что ли, с меньшей экспрессией задавать свои вопросы… В общем, выколачивание „чистосердечных признаний“ стало менее настойчивым, хотя и продолжалось»[569]. Допросы Рапопорта прекратились только через две недели после смерти Сталина. Допросы других врачей продолжались до 23 марта 1953 года[570].

Тот факт, что машина следствия шла по инерции в том же направлении в течение трех недель после внезапной остановки пропагандистского обеспечения ожидавшегося суда, убедительно свидетельствует против гипотезы Авторханова о том, что директиву в «Правду», остановившую со 2 марта «дело врачей» и кампанию против «врагов народа» в прессе, дала «четверка» — Берия, Маленков, Хрущев и Булганин.

Если бы именно эти соратники Сталина остановили кампанию в прессе, то они же, во всяком случае сразу после смерти вождя, остановили бы и ненужный следственный процесс. Если бы это сделал сам Сталин, например 2 или 3 марта, то главными виновниками нарушения «социалистической законности» могли стать, в первую очередь, Игнатьев, Гоглидзе и Маленков, роль которых в формировании «дела врачей», особенно на его последней стадии в январе-феврале 1953 года, была слишком очевидной.

Теперь и Берия, и Маленков могли с достаточным основанием объявить Сталина главным инициатором этой репрессивной кампании. Но это было слишком рискованно для новых лидеров. Они не могли отмежеваться от Сталина. Дискредитация Сталина была бы дискредитацией их самих. Любые обвинения в адрес Сталина неизбежно распространяли вину и на его ближайших соратников. Сталин в сознании народа все еще оставался великим лидером, отцом и учителем. Нужно было искать других виновников.

17 марта 1958 года по приказу Берии был арестован Рюмин[571]. Был также арестован его бывший заместитель по следственной части В. Г. Цепков, участвовавший в подготовке не только «дела врачей», но и «грузино-мингрельского»[572]. На них теперь возлагалась вся ответственность за фабрикацию ложных обвинений. Это было неубедительно, но другого выхода не оставалось. Арест Гоглидзе бросил бы тень на самого Берию, арест Игнатьева был нежелателен для Хрущева и Маленкова. Формально следствие по «делу врачей» прекратилось 28 или 29 марта.

1 апреля 1953 года Берия направил Маленкову в Президиум ЦК КПСС докладную записку о необходимости реабилитации и проект решения по этому вопросу. Это дело объявлялось «провокационным вымыслом» Рюмина, который начал его «в своих карьеристских целях». Однако вина за раздувание «дела» возлагалась и на все руководство «бывшего МГБ», которое «стремилось во что бы то ни стало представить шпионами и убийцами ни в чем не повинных людей — крупнейших деятелей советской медицины»[573].

Президиум ЦК КПСС принял по записке Берии решение очень быстро, 3 апреля. Оно объявляло «…о полной реабилитации и освобождении из-под стражи врачей и членов их семей, арестованных по так называемому „делу о врачах-вредителях“, в количестве 37 человек[574]». В отношении Игнатьева решение коллективного руководства оказалось относительно сдержанным: «…Ввиду допущения т. Игнатьевым С. Д. серьезных ошибок и руководстве быв. Министерством государственной безопасности СССР признать невозможным оставление его на посту секретаря ЦК КПСС»[575]. Через два дня опросом членов ЦК КПСС это решение было утверждено.

28 апреля 1953 года под давлением Берии Игнатьев был также выведен из состава ЦК КПСС. Однако попытка Берии добиться исключения Игнатьева из членов КПСС, за которым мог последовать и арест, не была успешной из-за возражений Маленкова и Хрущева. В последующем Игнатьев был восстановлен в членах ЦК КПСС и направлен на работу секретарем обкома Башкирии.

4 апреля в газетах было напечатано «Сообщение Министерства внутренних дел СССР», которое потрясло всю страну. В «сообщении» признавалось, что в результате проверки установлено, что врачи, профессор Вовси М. С., профессор Виноградов В. Н. и другие — были перечислены пятнадцать имен, все со званием «профессор», — обвинявшиеся во вредительстве, шпионаже и террористических действиях, «были арестованы неправильно, без каких-либо законных оснований». Установлено, что показания арестованных «получены путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия». Все эти врачи полностью реабилитированы и из-под стражи освобождены. «Лица, виновные в неправильном ведении следствия, арестованы и привлечены к уголовной ответственности»[576] [576].

Вскоре, но уже без объявления в прессе, были также освобождены и реабилитированы руководящие работники центрального аппарата МГБ, которые были арестованы в июле — августе 1951 года по обвинению в создании в МГБ «контрреволюционной сионистской организации»[577] [577]. Однако реабилитации в этом случае были не групповыми, а индивидуальными. Было освобождено около пятнадцати человек, в основном полковники и генералы МГБ. Некоторые из них пробыли на свободе недолго. Генерал Наум Исаакович Эйтингон, наиболее известный среди этой группы, был снова арестован в августе 1953 года и приговорен к двенадцати годам лишения свободы. Он был освобожден и вторично реабилитирован в 1963 году[578].

Апрельская реабилитация по «делу врачей» не была, однако, полным окончанием начатых при жизни Сталина политических процессов. 37 человек составляли лишь ту группу, которую следователи МГБ готовили для первого суда. Число арестованных в 1952 и в 1953 годах медиков-евреев было значительно больше. От общего русла «дела кремлевских врачей» еще в ходе следствия отделилось несколько разных «дел». Профессор Борис Ильич Збарский, автор учебника биохимии и научный руководитель кремлевской лаборатории по сохранению тела Ленина, был арестован в сентябре 1952 года как сионист и друг профессора Якова Этингера. Были арестованы почти все работники его лаборатории — евреи. Они оставались в тюрьме до декабря 1953 года. После ареста Берии 26 июня 1953 года машина правосудия по еврейским и сионистским «делам», фальсификация которых была очевидной, остановилась почти на полтора года. Пересмотры и реабилитации уже не только по сионистским «делам» возобновились лишь в конце 1954 года, начавшись с наиболее обширного в послевоенный период «ленинградского дела» 1949–1950 годов. В этом случае было реабилитировано, иногда посмертно, около 2 тысяч человек. Инициатива этих реабилитаций принадлежала в основном Хрущеву и была, безусловно, связана с его борьбой за власть против Маленкова. В феврале 1955 года Булганин сменил наконец Маленкова на посту Председателя Совета Министров СССР. «Четверка» стала теперь дуумвиратом.

Анализ еврейской проблемы в послевоенный период сталинской диктатуры был бы неполным без ответа на вопрос о достоверности часто упоминаемого в литературе плана массовой депортации советских евреев в Сибирь и на Дальний Восток, привязанной к «делу врачей». Утверждения о существовании плана такой депортации были до недавнего времени настолько частыми и категоричными, что они стали переходить из одной работы в другую без ссылок на какие-либо документы, как нечто давно доказанное. Я. Я. Этингер, например, писал: «Выселение должно было осуществляться в два этапа: чистокровные евреи в первую очередь; полукровки во вторую. Все это очень напоминало гитлеровскую практику „решения“ еврейского вопроса»[579]. Этот же автор также сообщал, что на Дальнем Востоке в срочном порядке строились для евреев тысячи барачных комплексов по типу концлагерей.

Существование такого плана тотальной депортации советских евреев упоминается не только во многих биографиях Сталина, но и в книгах по истории еврейского народа, по истории Израиля, в еврейской и в других энциклопедиях, в книгах по истории СССР. Для условий СССР такой план означал бы депортацию на восток более 3 миллионов человек и представлял бы самую крупную в истории СССР карательную операцию. Целью такой депортации была якобы подготовка к тотальной войне с Западом. Сталин, по утверждению Эдварда Радзинского, хотел создать «острую антисоветскую волну на Западе и прежде всего в США <…>, чтобы начать новую Большую войну — войну с Западом. Последнюю войну, которая должна была окончательно сокрушить капитализм… Планировалась Отечественная, священная война — под знакомыми, понятными лозунгами: сокрушить всемирное зло (капитализм) и его агентов (международное еврейство)»[580]. Доказательств подобных намерений Сталина, однако, не существует. Именно в начале 1953 года Сталин оказывал давление на китайское руководство, с тем чтобы добиться перемирия в корейской войне, зашедшей в тупик.

Вести по всем этим вопросам какую-то полемику очень трудно по той простой причине, что утверждения о плане депортации евреев никогда не опирались на какие-либо документы. Таких документов в архивах никто никогда не находил. Массовая депортация евреев даже только из Москвы была невозможна по чисто практическим причинам. В Москве в 1953 году проживало около 400 тысяч евреев, большинство которых было полностью ассимилировано в советском обществе. Для них родным был именно русский язык. Для большей части советских евреев в 1953 году был характерен советский, а не израильский патриотизм. Психология «советского», а не узкоэтнического сознания была в послевоенный период особенно сильна. Общественное сознание народа не было подготовлено к столь грандиозной «этнической чистке». Массовая депортация евреев, будь она осуществлена, оказала бы сильное разрушительное влияние на большое число важных сфер жизни общества, прежде всего на систему здравоохранения, просвещения и образования, на науку, культуру, книгоиздательство, прессу и множество других.

Полемика по проблеме депортации всех советских евреев на восток особенно усилилась в 2003 году и была приурочена к 50-летию смерти Сталина, отмеченному появлением нескольких биографий и множества статей. Но среди большого числа ранее неизвестных архивных документов не было найдено ни одного, который мог свидетельствовать о реальности планов депортации евреев и усиления карательной активности.

В 1953 году не был готов к осуществлению столь массовой карательной операции и аппарат МГБ. После репатриаций 1945–1946 годов и широких депортаций из Прибалтики и Западной Украины в 1946–1948 годах система МГБ подверглась сокращениям. МВД СССР в начале 1953 года вообще было лишено почти всех оперативных подразделений и являлось, по существу, строительно-производственным министерством, специализированным на строительстве секретных объектов с применением в качестве главной рабочей силы заключенных, бывших военнопленных и спецпереселенцев. Для осуществления массовой депортации евреев в МГБ и МВД было необходимо создать новые специализированные отделы. Однако никаких реорганизаций в МГБ и в МВД не проводилось. Форсированное строительство бараков и лагерей для массовой депортации не доказано. Устных директив для подобного рода проектов было недостаточно, так как для них нужны финансы, строительные материалы, рабочие и множество форм снабжения и планирования.

В начале 1953 года усилилась «чистка» самих органов МГБ от работников еврейского происхождения, начатая в центральном аппарате МГБ еще в июле 1951 года, после ареста В. С. Абакумова и начала «дела врачей». Происходила очевидная «русификация» аппарата ЦК КПСС и органов Прокуратуры СССР. По устным директивам немалое число евреев увольнялось и из редакций центральных газет. Однако процесс сокращения представительства евреев в органах государственного руководства и пропаганды был в большей степени связан с резким обострением отношений СССР с Израилем.

Большинство интеллигенции в СССР относилось к «Сообщению ТАСС» от 13 января 1953 года с крайним недоумением. Страх перед новой волной террора, безусловно, был реальным и рождал множество слухов. Слухи о возможной депортации евреев, подхваченные и явно модифицированные в западной прессе, постепенно трансформировались в легенду или миф, который оказался весьма устойчивым. Множество самых невероятных и фантастических мифов существует, как известно, в течение столетий и даже тысячелетий. Спорить с мифами и легендами бесполезно, они все равно останутся в сознании какой-либо группы людей, так как выполняют психологическую или социальную функции или просто политическую задачу. Целесообразно отметить другую реальность обсуждавшейся здесь проблемы. «Дело врачей» закончилось без расстрелов, но его завершение не прекратило антисемитизма в СССР. В некоторых отношениях государственный антисемитизм даже усилился в период правления Хрущева, а затем и Брежнева…

Часть VI. Убийство Бухарина

Бухарин и Сталин в 1930–1933 годах

В ночь на 1 января 1930 года в квартире Сталина в Кремле раздался стук в дверь. Сталин, у которого уже собрались гости — Ворошилов, Молотов и Каганович и их жены, — пошел открывать дверь новым, хотя и незваным гостям. На пороге стояли Бухарин, Рыков и Томский — главные оппоненты Сталина в 1928–1929 годах и лидеры «правого уклона» в ВКП(б). У каждого из них в руках была бутылка вина: они пришли к Сталину для дружеского примирения. «Проходите, проходите! — сказал после небольшой паузы Сталин. — Молодцы, что пришли!» Откровенного разговора, однако, не получилось, и гости, которые пришли позже других, ушли раньше других, еще до рассвета.

В середине 1920-х годов Николай Иванович Бухарин был вторым по влиянию человеком в партии и Коминтерне и считался главным их теоретиком. Но теперь Сталин не торопился возвращать Бухарина в большую политику, хотя тот и был готов еще и еще признать свои «ошибки» и покаяться — ритуал, который был уже опробован на многих лидерах «левой» оппозиции. Бухарину был предложен скромный пост начальника сектора планирования научной работы ВСНХ СССР.

19 февраля 1930 года в «Правде» была опубликована статья Бухарина «Великая реконструкция» с очень поверхностным анализом «текущего периода пролетарской революции». Статья обратила на себя внимание главным образом именем ее автора, хотя мало кто знал, что эта статья была не только разрешена, но и тщательно отредактирована лично Сталиным.

Бухарин с его деятельной натурой тяжело переживал опалу, он просто не был способен к какому-то противостоянию внутри «своей» партии. Несколько писем к Сталину (такая форма общения была принята в то время среди членов Политбюро), которые написал Бухарин, остались без ответа. Изоляция вызывала у Бухарина даже физическое недомогание, он не мог работать и часто плакал. Известие о самоубийстве Владимира Маяковского потрясло Бухарина. 15 апреля 1930 года, с трудом пробившись через толпу, стоявшую за воротами Клуба писателей, Бухарин прошел в конференц-зал и долго стоял перед гробом поэта, чьи стихи он так часто публиковал в газете «Правда», главным редактором которой был десять лет. Однако на предложение директора клуба Бориса Киреева и друга Маяковского Василия Катаняна выступить перед толпой с балкона Бухарин ответил решительным отказом. Через маленькую дверь черного хода он вышел из клуба прямо на улицу Герцена и вернулся домой в Кремль. Позже он признавал, что именно с весны 1930 года начал думать о самоубийстве. Вскоре он уехал для отдыха и лечения в Крым, позднее — в Киргизию, на Памир. Хотя Бухарин и был еще членом ЦК ВКП(б), он не пришел на XVI съезд ВКП(б), открывшийся в конце июня 1930 года, и даже не откликнулся какой-либо статьей или заметкой на открытие этого съезда.

Положение в стране, и особенно в деревне, в 1930–1933 годах заметно ухудшилось. Принудительная коллективизация, выселение на север и восток богатых крестьян и части середняков, массовый забой скота и лошадей, репрессии среди «буржуазных специалистов», нэпманов, бывших меньшевиков, появление десятков трудовых лагерей, общее ужесточение режима в стране и в партии, наконец, голод зимы 1932/33 года, унесший жизни миллионов крестьян на Украине, Северном Кавказе и в Казахстане, — на все эти события Бухарин никак не реагировал, он просто уклонялся от разговоров на политические темы даже с самыми близкими друзьями, учениками и родственниками. О многом он просто не хотел слышать и не хотел читать полученных им записок и писем, стараясь держаться в стороне от возникавших в партии очагов недовольства и протеста. Однако совсем изолироваться от действительности он не мог. Во время одной из поездок через Украину с юга он видел даже на маленьких полустанках толпы женщин и детей с опухшими от голода животами. На крупных станциях и близ городов стояли заградительные отряды, не пропускающие голодающих. Рассказывая об этом отцу уже в Москве, Бухарин с возгласом: «Если более чем через десять лет после революции можно наблюдать такое, как жить?» — рухнул на диван в истерике.

В 1932 году Бухарин впервые появился на одном из партийных форумов — на XVII конференции ВКП(б). Однако его выступление не выходило за рамки научно-технических проблем развития промышленности. На одном из заседаний Академии наук СССР, действительным членом которой он был избран в декабре 1928 года, Бухарин говорил лишь о проблемах «современного капитализма». В течение трех лет Бухарин не имел никаких политических и деловых бесед со Сталиным, хотя нередко встречался с женой Сталина — Надеждой Аллилуевой, с которой Бухарина связывала давняя дружба.

Вечером 8 ноября 1932 года на большом банкете в Кремле в честь 15-летия Октябрьской революции Бухарин сидел рядом с Надеждой Аллилуевой. Сталин сидел напротив. Неожиданная ссора Сталина с женой испортила настроение многим участникам банкета, но никто не думал о возможности трагедии. Вместе с Аллилуевой ушла из-за стола и ее подруга — жена Молотова Полина Жемчужина. Они долго ходили по тропинкам Кремля, пока Надежда, казалось бы, не успокоилась.

Самоубийство жены потрясло Сталина. Несколько дней он был в таком тяжелом состоянии, что члены Политбюро и родственники боялись оставлять его одного. Отчаяние и горе сменялись у него приступами гнева и злобы, причиной которых было, вероятно, письмо жены, о содержании которого Сталин ни с кем не говорил. После похорон жены Сталин сам искал встреч с Бухариным и даже просил его обменяться квартирами, сказав, что ему слишком тяжело жить в прежней квартире. Этот обмен не занял много времени: и у Сталина, и у Бухарина квартиры были не очень большими — всего две-три комнаты, длинный коридор и холл.

Только во время войны Сталин получил в Кремле вторую квартиру в корпусе № 1 здания Совета Министров СССР. Эта квартира находилась уже не на втором, а на первом этаже, рядом с особо охраняемым подъездом, и из нее Сталин мог без труда пройти в свой рабочий кабинет. Это были уже довольно обширные апартаменты, и Сталин мог принимать здесь даже Уинстона Черчилля. Сейчас здесь находится Архив Президента Российской Федерации.

Однако и после смерти Н. Аллилуевой беседы Сталина и Бухарина не выходили за пределы семейных тем. Согласно журналам записи лиц, принятых Генсеком ВКП(б) в его кремлевском кабинете в 1924–1953 годах, первый деловой визит Бухарина к Сталину состоялся лишь 14 июля 1933 года. До этого они встречались здесь 11 января 1929 года[581].

В 1933 году участие Бухарина в партийной и общественной жизни расширилось. Он принял участие в работе январского Объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), на котором было объявлено об успешном завершении первой пятилетки. В 1933 году в коммунистическом движении широко отмечалось 50-летие со дня смерти Карла Маркса. В советской печати была опубликована обширная работа Н. Бухарина «Учение Маркса и его историческое значение». Пытаясь обрисовать основные черты «всеобъемлющей идеологии титанического класса, оформленной титаническим гением Маркса», Бухарин лишь в самом конце своей 100-страничной брошюры упомянул «тов. Сталина, сделавшего ряд новых теоретических обобщений, которые являются теперь силой, направляющей многосложную практическую работу партии»[582].

В самом конце 1933 года в ВКП(б) происходила такая специфическая кампания, как чистка партии, в ходе которой проверялась борьба каждого члена партии в отдельности за ее генеральную линию. Для Бухарина это была достаточно унизительная процедура, неоднократно переходившая в допрос. При этом Бухарин должен был многократно осуждать свой недавний «правый уклон» и восхвалять «идейного фельдмаршала революционных сил — т. Сталина». Хотя комиссия по чистке сочла Бухарина «проверенным», она отметила все же, что он «окончательно не изжил своей отчужденности от партии». Характерно при этом, что проект постановления комиссии по чистке еще до сообщения его собранию партийной ячейки и самому Бухарину был направлен на утверждение Сталину, Молотову и Кагановичу — в ЦК ВКП(б) и в СНК СССР, — что вовсе не было обязательным. Председатель Московской областной комиссии по чистке партии Кнорин прямо писал в сопроводительной записке: «Прошу ваших указаний»[583]. Сталин решение комиссии одобрил.

Бухарин и Сталин в 1934 году

26 января 1934 года в Москве открылся XVII съезд ВКП(б), получивший уже тогда название «съезд победителей». Бухарин был избран одним из делегатов на этот съезд от московской партийной организации, и он принял решение не только присутствовать на съезде, но и выступить на нем, естественно, с самокритикой. Бухарин сурово осудил линию «правых» уклонистов как «антисоциалистическую и антиленинскую» и отметил, что «товарищ Сталин был целиком прав, когда разгромил, блестяще применяя марксо-ленинскую диалектику, целый ряд теоретических предпосылок правого уклона, формулированных прежде всего мною»[584].

Одной из главных тем речи Бухарина была критика германского фашизма и японского милитаризма. Некоторые из историков пытались позднее найти в речи Бухарина замаскированную критику Сталина. Даже льстивые слова о Сталине как о «фельдмаршале пролетариата» кое-кто считал намеком на германского канцлера генерал-фельдмаршала Гинденбурга, который поручил Гитлеру сформировать в 1933 году правительство Германии и сделал его своим преемником. Но эти намеки были столь хорошо замаскированы, что их никто не заметил.

Основная и ясная мысль Бухарина и в его речи, и в его письмах к Орджоникидзе состояла в том, что перед лицом огромных внешних и внутренних опасностей и для решения «гигантски сложных задач» все члены партии должны отложить споры и сплотиться вокруг Сталина и партийного руководства. И он, Бухарин, может еще немало сделать для пользы общего дела[585]. Такая позиция вполне устраивала в то время Сталина, и он не без поддержки Серго Орджоникидзе расширил для Бухарина возможности возвращения в большую политику.

Составляя список для избрания в новый состав ЦК ВКП(б), Сталин оставил в нем и Бухарина, хотя лишь в качестве кандидата в члены ЦК. 17 февраля 1934 года Бухарин был назначен ответственным редактором газеты «Известия» — второй по значению советской газеты. Бухарин был искренне рад новому назначению, оно предоставляло возможность большой и важной работы и позволяло, как он думал, на деле показать его новую преданность делам партии и социализма. К тому же в менее официальных «Известиях» можно было реализовать многое из того, что было бы трудно осуществить в «Правде».

Бухарин поставил своей задачей сделать «Известия» интересной газетой и быстро добился этой цели. Уже к середине 1934 года «Известия» стали наиболее популярной и читаемой советской газетой. Бухарин не только сам часто публиковал в газете свои статьи и очерки, но и привлек в качестве авторов недавних оппозиционеров — как «правых», так и «левых». «Известия» публиковали статьи Льва Каменева и Евгения Преображенского, Алексея Рыкова и Карла Радека. Статьи Радека имели особенно большой успех у читателей. В газете часто появлялись очерки писателей — М. Горького, Льва Кассиля, Корнея Чуковского, братьев Тур, Ильи Эренбурга, а также стихи Бориса Пастернака и Демьяна Бедного. При этом лояльность к Сталину и редакции газеты, и ее ответственного редактора была абсолютной. Посещение кабинета Сталина в Кремле становилось для редактора «Известий» почти регулярным.

Бухарин старался избегать острых столкновений и споров, но это было возможно не всегда. Он не вмешивался в судьбу некоторых своих учеников, которые «разоружились» не полностью. Но особенно трудным испытанием для Бухарина стал арест поэта Осипа Мандельштама, которого Бухарин очень ценил и много раз в прошлом защищал и от властей, и от придирчиво-грубой «пролетарской» критики. Еще в конце 1933 года Мандельштам сочинил свое ставшее позднее знаменитым, стихотворение о Сталине, которое не было записано на бумаге самим поэтом, но которое он читал с небольшими вариациями отдельным своим друзьям. Об этом стихотворении, по свидетельству жены Мандельштама Надежды, знали не более десяти человек. Вот один из вариантов этого стихотворения:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи на десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны.

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто смеется, кто плачет, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

Как подковы, кует за указом указ —

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь для него — то малина,

И широкая грудь осетина.

Жена поэта обратилась снова к Бухарину за поддержкой. Главный редактор «Известий» был крайне обеспокоен, он вскочил из-за стола и начал быстро ходить по кабинету. «Не написал ли он чего-либо сгоряча». — «Нет, так, отщепенские стихи, не страшнее того, что вы знаете», — солгала Надежда Мандельштам. Бухарин начал хлопотать об освобождении поэта. В такие же хлопоты включились Борис Пастернак и Анна Ахматова. Она обратилась к Авелю Енукидзе, которого считали близким другом Сталина. Но никто ничего не мог объяснить по поводу причин ареста.

Наконец Бухарин написал письмо Сталину. Сталин не ответил, но Бухарин был приглашен к Генриху Ягоде — народному комиссару внутренних дел. Ягода встретил Бухарина довольно приветливо, но вышел из-за стола и прочел наизусть стихотворение Мандельштама о Сталине. Бухарин был в ужасе. «Он, испугавшись, отступился, — писала позднее Надежда Мандельштам в своих мемуарах. — Больше я его не видела». Надо полагать, что Бухарин не только испугался, но и понял, что всякие хлопоты в сложившихся условиях бесполезны. К тому же он был явно оскорблен тем, что его вполне сознательно обманули. «Я действовала с холодным расчетом, — признавала Н. Мандельштам. — Нельзя отпугивать единственного защитника»[586].

Сталин все же явил тогда некоторую милость к поэту. Мандельштам отделался сравнительно легкой ссылкой в Воронеж и продолжал писать стихи, не подозревая о том, какие новые испытания готовит ему судьба. По многим свидетельствам, Сталин сказал в 1934 году, решая судьбу Мандельштама: «Изолировать, но сохранить»[587].

17 августа 1934 года в Колонном зале Дома союзов в Москве открылся Первый съезд советских писателей. К съезду писателей готовились как к большому празднику, и он прошел под гром оркестров и приветствий. Нынешняя Театральная площадь была засыпана цветами, на стенах Колонного зала висели большие портреты Шекспира, Мольера, Толстого, Гоголя, Сервантеса, Гейне, Пушкина, Бальзака и других. Это был большой и красочный спектакль, не лишенный, однако, своего драматизма.

По настоянию М. Горького доклад о проблемах поэзии было поручено сделать Николаю Бухарину, который считался не только знатоком, но и теоретиком поэтического творчества. Сталин, утверждавший повестку и ораторов Съезда писателей, нехотя согласился. Письменный текст доклада Бухарина «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР» был направлен в Секретариат ЦК и внимательно прочитан Сталиным, о чем Бухарин не только знал, но и сообщил позднее своим слушателям. Доклад Бухарина был действительно интересным, хотя докладчик рассматривал поэзию прежде всего как один из важных участков идеологической борьбы и как партийное дело. Речь шла при этом только о русской поэзии. Доклад Бухарина на 19-м заседании съезда занял более трех часов и был выслушан с большим вниманием. Когда докладчик закончил, весь зал стоя приветствовал Бухарина, устроив ему продолжительную овацию. Только еще один доклад на съезде — первый и главный доклад А. М. Горького — закончился столь же бурными приветствиями слушателей.

Иностранные наблюдатели писали в своих сообщениях из Колонного зала, что прием, устроенный здесь Бухарину, свидетельствует о его большой популярности среди широких кругов советской интеллигенции и молодежи. Коминтерновец Иосиф Бергер приводил в своей книге «Крушение поколения» запомнившийся ему рассказ одного из учеников Бухарина, с которым Бергер оказался в 1937 году на Соловках: «С докладом о поэзии на Съезде писателей выступил Бухарин. Бухарина встретили бурными аплодисментами, доклад его неоднократно прерывали шумные возгласы одобрения. Когда Бухарин кончил говорить, казалось, что овации, устроенные ему делегатами съезда, никогда не смолкнут. Бухарин стоял на трибуне растерянный, бледный, казалось, что он был смертельно напуган. А когда вернулся на свое место в президиуме, сказал тихо нескольким друзьям: „Знаете, что вы сейчас сделали? Подписали мне смертный приговор“. Так оно и было. Овация Бухарину не могла пройти мимо внимания Сталина»[588].

Это свидетельство не совсем точно. Доклад Бухарина был завизирован Сталиным, и докладчик не преминул сказать, что «все аплодисменты в свой адрес я отношу по адресу той великой партии, членом которой я состою и которая поручила мне на данном собрании сделать свой доклад»[589]. Не скрывал Бухарин позднее и того, что Сталин, который не удостоил Съезд писателей своим присутствием, но внимательно следил за его работой, лично позвонил Бухарину и поздравил его с «великолепным докладом». К тому же доклад Бухарина вызвал не только живые прения, но и острую критику — главным образом со стороны бывших рапповцев и иных радикалов.

Умелый полемист, Бухарин после окончания прений по его докладу выступил с продолжительным и весьма острым заключительным словом, текст которого никто не утверждал, и успех которого превзошел успех основного доклада. Оратор обошелся на этот раз без философских рассуждений и обрушил на головы своих оппонентов яркую и убедительную критику. Заключительное слово Бухарина, согласно стенограмме, 27 раз прерывалось аплодисментами и бурными аплодисментами. Но именно этот успех вызвал недовольство в Кремле. Перед самым закрытием съезда, под занавес, было неожиданно зачитано заявление Бухарина, в котором он извинялся за резкость некоторых заявлений и оценок, имевшихся в его заключительном слове. Он, Бухарин, «ни в какой мере не может настаивать на справедливости своих полемических резкостей». Его доклад — это не директива, и он не хотел оказывать давления на съезд[590]. Мало кто заблуждался относительно причин, вынудивших Бухарина сделать на Съезде писателей подобное заявление.

Убийство С. М. Кирова положило конец неглубокой и короткой либерализации весны и лета 1934 года. Начались репрессии среди бывших оппозиционеров, главным образом из числа «левых». Были арестованы и лидеры «левых» Г. Зиновьев и Л. Каменев. Газета «Известия» напомнила своим читателям в начале декабря 1934 года о событиях в Германии в 1933 году, связанных с поджогом рейхстага. Однако в это же время Бухарин написал и опубликовал в газете серию статей о неправомерности в СССР любой оппозиции, в том числе «правой» и «левой». Это было прямым повторением сталинского тезиса о том, что любая оппозиция в нашей стране ведет к контрреволюции. Еще до приговора суда Бухарин писал о Зиновьеве и Каменеве как о фашистских перерожденцах.

Сталин и Бухарин в 1935 году

В первые месяцы 1935 года террор против бывших оппозиционеров усилился, и число арестованных измерялось уже сотнями, а затем и тысячами человек. Репрессии обрушились также на бывших меньшевиков, эсеров, кадетов и членов других уже сошедших со сцены российских партий. Из Ленинграда и из Москвы начали выселять в провинцию «непролетарские элементы», в основном это были члены бывших дворянских, в том числе и известных аристократических семей. Тем не менее Сталин сделал попытку восстановить что-то от либеральной атмосферы середины 1934 года. К тому же и экономическая обстановка в стране немного улучшилась. Именно в 1935 году на одном из приемов в Кремле Сталин произнес свою знаменитую фразу: «Жить стало лучше, жить стало веселее, товарищи!» В Кремле один за другим проходили богатые на угощения приемы и разного рода съезды ударников и стахановцев, представителей республик Союза. Ни в один год ни раньше, ни позже Сталин не произнес так много приветственных речей, как в 1935 году. Почти весь этот год прошел в Кремле в атмосфере какого-то праздника, на партийных работников и государственных деятелей всех уровней сыпались награды, включая и высший в стране орден Ленина. Страна торжественно отмечала 15-летие разгрома Деникина, потом Врангеля, потом польских интервентов, разумеется, при решающей роли Сталина. Казалось, все плохое и тяжелое осталось позади, а впереди прямая дорога к благосостоянию и социализму.

Возник вопрос и об изменении Конституции СССР. В начале февраля 1935 года решение на этот счет принял VII съезд Советов СССР. Н. Бухарин был не только избран на этом съезде членом ЦИК СССР, но и включен в состав Конституционной комиссии СССР, возглавив здесь подкомиссию по разработке наиболее важной части новой конституции — о правах и обязанностях советских граждан.

4 мая на приеме в Кремле выпускников военных академий Сталин неожиданно подошел к Бухарину, который также присутствовал на всех подобного рода приемах. Подняв бокал с вином, Сталин сказал: «Я хочу поднять этот тост за товарища Бухарина. Мы все хорошо знаем и любим нашего Бухарина, нашего Бухарчика. А кто старое помянет — тому глаз вон». Это, казалось бы, разрядило обстановку, сгущавшуюся вокруг лидеров «правого уклона».

Большие перемены произошли в 1935 году и в личной жизни Бухарина. Его второй брак распался еще в 1930 году. Теперь он женился в третий раз и был счастлив. Его женой стала Анна Михайловна Ларина, молодая и красивая женщина 19 лет. Она была дочерью известного деятеля партии Ю. Ларина и еще с детства знала почти всех видных партийных руководителей того времени, в том числе и Сталина. Узнав о ее замужестве, Сталин поздравил Анну Ларину по телефону. Встретив вскоре Бухарина с женой на одном из приемов в Кремле, Сталин шутливо заметил: «Ты, Николай, и здесь меня обскакал». После самоубийства Надежды Аллилуевой Сталин жил холостяком на своей новой даче в Кунцеве и почти не встречался ни с кем из большой семьи Аллилуевых.

Сталин и Бухарин в 1936 году

В самом конце 1935 года в ЦК ВКП(б) был поднят вопрос о покупке у германских социал-демократов части архива К. Маркса и Ф. Энгельса. С приходом к власти в Германии Гитлера германские социал-демократы ушли в подполье, их лидеры эмигрировали и крайне нуждались в средствах. Они готовы были продать Институту Маркса — Энгельса — Ленина значительную часть имевшихся у них рукописей основоположников марксизма. По предложению Сталина именно Бухарин был утвержден руководителем группы для знакомства с документами и возможной их покупки. В решении Политбюро на этот счет были определены и те лица, с которыми Бухарину разрешалось встречаться и вести переговоры. Одним из них был лидер французских социалистов Леон Блюм, а также лидеры австрийских и германских социал-демократов Фридрих Адлер и Отто Бауэр. В качестве посредников должны были выступать российские эмигранты из меньшевиков Федор Дан и Борис Николаевский, которые покинули Советский Союз в 1920-е годы и с которыми Бухарин был лично знаком.

Сталин с вниманием отнесся к этой проблеме и несколько раз обсуждал ее с Бухариным. 7 февраля 1936 года Сталин пригласил Бухарина в свой кабинет в Кремле и, по свидетельству А. Лариной, обратил внимание даже на костюм своего гостя: «Костюм у тебя, Николай, поношенный, так ехать неудобно, надо быть одетым»[591].

В тот же день вечером Бухарину позвонили из специального ателье Наркоминдела, и через два-три дня новый костюм для поездки в Париж был готов.

Бухарин выехал из Москвы в конце февраля. Несколько дней он провел в Вене, позднее побывал в Копенгагене, Амстердаме и даже в Берлине, но главная часть его визита пришлась на Париж. О своих встречах и разговорах он регулярно писал лично Сталину. «Коба любит получать письма», — говорил Бухарин своему другу и специальному корреспонденту «Известий» во Франции Илье Эренбургу, который был также неким специальным представителем СССР в Западной Европе, часто бывал в Испании и в других странах и мог также при необходимости обращаться лично к Сталину[592].

О поездке Бухарина во Францию и его переговорах имеется немалая литература. Об этом подробно писала вдова Бухарина в своих мемуарах, а также вдова Федора Дана. Большое внимание поездке и выступлениям Бухарина уделили французские газеты и газеты русской эмиграции. Свои встречи с Бухариным в Париже вспоминал позднее Илья Эренбург.

В этих публикациях имеется немало противоречивых свидетельств. Так, например, вдова Ф. Дана Лидия Дан писала, что в разговорах с ее мужем Бухарин называл Сталина «сатаной». «Он погубит всех нас… Он не может не мстить, и любой коммунист, имеющий большие заслуги перед партией, вызывает страх и гнев у Сталина». Напротив, Борис Николаевский свидетельствовал о том, что Бухарин решительно уклонялся от разговоров о Сталине. Лишь однажды, увидев на столе собеседника поэму Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», изданную грузинскими эмигрантами, Бухарин взял эту книгу в руки и сказал: «Я видел ее у Сталина, когда был у него в последний раз. Он очень любит эту поэму, и ему нравится этот перевод».

Один из российских авторов посвятил разбору парижских встреч и бесед Бухарина специальную работу[593]. В апреле Сталин разрешил Анне Лариной выехать к мужу в Париж. Ларина ждала ребенка, и ее приезд в Париж даже современные исследователи считают частью комбинации, которая предусматривала отказ Бухарина от возвращения в СССР. О такой возможности говорили с Бухариным и некоторые из его собеседников. Однако Бухарин твердо заявил, что он не смог бы жить в эмиграции и должен вернуться в Москву. «Сталин стал символом социализма, это уже свершилось, и мы ничего не можем изменить. Я должен вернуться и испить свою чашу до дна». Так якобы Бухарин ответил Федору Дану.

Покупка архивов так и не состоялась, ибо Сталин счел слишком высокой назначенную за них цену. Миссия Бухарина зашла в тупик, и в самом конце апреля он вернулся в Москву через Германию, где купил для своей библиотеки много книг. В самом начале мая 1936 года у Бухариных родился сын, которому дали имя Юрий. О результатах своей поездки Бухарин доложил лично Сталину. «Не волнуйся, Николай, — сказал Сталин в конце этого разговора. — Архив мы приобретем, они еще уступят»[594] [594]. Бухарин возобновил работу в «Известиях» и в Конституционной комиссии.

1 июля 1936 года Бухарин посетил Сталина в его кремлевском кабинете. Это была их последняя встреча. Бухарин просил об отпуске и получил разрешение Генсека покинуть Москву почти на два месяца. Пробыв недели две на подмосковной даче газеты «Известия» с женой и младенцем, Бухарин решил опять поехать как можно дальше от Москвы. С легкой руки Ленина охота стала любимым видом отдыха для большинства большевистских вождей. Бухарин также был азартным охотником, и на этот раз, как и в 1930 году, он вылетел для охоты и отдыха в Киргизию, на Памир.

Известный советский поэт и переводчик Семен Липкин, работавший в г. Фрунзе над переводом киргизского эпоса «Манас», рассказал через 52 года о своих неожиданных встречах и беседах с Бухариным в очерке «Бухарин, Сталин и Манас». «Внешность Бухарина меня поразила: я не ожидал, что он такой русский. Это был с виду русский рабочий, таких я видел среди типографов, темный блондин, широкоплечий, рано полысевший, с большим лбом. И речь у него была ярко-русская. До Бухарина я видел близко некоторых большевистских лидеров, но Бухарин резко отличался от своих соратников. Он разговаривал живописно, свободно, весело и совсем не книжно. Как выяснилось, он приехал отдохнуть и поохотиться в киргизских горах. Его сопровождал секретарь-известинец Семен Ляндрес, отец популярного ныне литератора Юлиана Семенова»[595]. Вскоре Бухарин и Ляндрес ушли в горы с несколькими проводниками. Транзисторных приемников тогда еще не было, и Бухарин мог на время забыть о московских делах.

Бухарин был еще в горах, когда 19 августа 1936 года в Москве начался новый судебный процесс по делу Зиновьева, Каменева и группы их сторонников. Процесс шел в Доме союзов в присутствии тщательно отобранной публики. Это был первый открытый судебный процесс над бывшими лидерами оппозиции. Подсудимые охотно рассказывали суду о всех своих преступлениях и злых замыслах, одновременно сообщая о «преступных» связях с Бухариным, Рыковым, Томским и другими бывшими «правыми». По показаниям Л. Каменева, различия с Бухариным у него были не в политике, а в тактике, ибо Бухарин «избрал тактику усиленного внедрения в партию и завоевывания личного доверия руководства». 22 августа в газетах было опубликовано специальное заявление Прокурора СССР А. Я. Вышинского о начале расследования по обвинениям в адрес Томского, Рыкова, Бухарина и некоторых других известных деятелей оппозиции. По стране прокатились массовые митинги с требованиями не только сурово покарать тех, кто уже сидел на скамье подсудимых, но и «до конца расследовать связи Бухарина, Рыкова и Томского с преступной троцкистско-зиновьевской бандой». Узнав об этих обвинениях, М. Томский покончил жизнь самоубийством.

Бухарин спустился с гор в г. Фрунзе, когда шел уже последний день московского процесса и был оглашен приговор. Бухарин узнал об этих событиях из сообщений радио и из местных газет и был потрясен. Он дал срочную телеграмму Сталину и Ягоде с просьбой отложить исполнение приговора. Он умолял устроить ему очную ставку с Зиновьевым и Каменевым, чтобы он, Бухарин, мог отвести обвинения в свой адрес. Но через день Бухарин узнал, что приговор приведен в исполнение. Бухарин думал, что его арестуют еще во Фрунзе, потом в Ташкенте, где он сделал пересадку по дороге в Москву. Но в московском аэропорту его встречала жена и машина из «Известий».

Оказавшись дома, Бухарин тотчас позвонил Сталину, но ему сказали, что Сталина нет в Москве. Бухарин позвонил вторично и узнал, что Сталин уже через день после расстрела Зиновьева и Каменева отбыл на отдых в Сочи. Бухарин отправил с фельдъегерской почтой большое письмо Сталину и заперся в своей квартире. Впрочем, и так никто не звонил ему по телефону и не заходил. Неделя за неделей проходили в тяжелом ожидании. Аресты в Москве продолжались и затронули некоторых людей, близких Бухарину. В конце сентября Г. Ягода был снят с поста народного комиссара внутренних дел, а на его место был назначен Николай Ежов, стремительно выдвинувшийся и сравнительно молодой секретарь ЦК ВКП(б). Это назначение было воспринято как шаг к усилению террора.

После суда над Зиновьевым и Каменевым Сталин ввел правило: наиболее важные показания арестованных на допросах размножались и рассылались с грифом «секретно» всем членам и кандидатам в члены ЦК ВКП(б). Получал пачки показаний из НКВД и Бухарин. Он еще не знал, какими методами вынуждаются эти показания, но читал их с ужасом и недоверием. Недоверие было понятно: во многих протоколах допросов упоминалось и имя самого Бухарина как одного из видных организаторов террора и вредительства в СССР.

Бухарин не знал, что ему делать. Ему казалось, что у него много друзей среди членов Политбюро. Но Серго Орджоникидзе не ответил на письмо Бухарина. Ничего не ответил и Михаил Калинин, который еще недавно называл Бухарина «наиболее крупным теоретиком нашей партии». Климент Ворошилов неожиданно прислал короткую записку: «Прошу вас, т. Бухарин, ко мне больше никогда ни с какими вопросами не обращаться». Оставалась надежда только на Сталина, и Бухарин почти ежедневно писал ему письма и записки, которые начинались словами: «Дорогой Коба!» Сталин не отвечал Бухарину, но все же старался сохранить у последнего какую-то тень надежды.

По свидетельству жены Бухарина А. М. Лариной, с которой мне приходилось часто встречаться и беседовать в 1970-е годы, она вместе с мужем пошла 7 ноября 1936 года на Красную площадь, чтобы отметить 19-ю годовщину Октября. Они прошли по пропуску «Известий» на соседние с мавзолеем трибуны. Сталин заметил Бухарина. Неожиданно Ларина увидела, что через густую толпу людей к ним протискивается часовой. Она подумала, что им предложат немедленно покинуть Красную площадь. Но молодой красноармеец отдал честь Бухарину и сказал: «Товарищ Бухарин, товарищ Сталин просил передать вам, что вы не на месте стоите, и просит вас подняться на мавзолей»[596].

Но уже через несколько дней после праздника к Бухарину пришли еще более тяжкие испытания. Его не вызывали на Лубянку, но прямо в Кремле в одном из помещений начали устраивать очные ставки и с арестованными ранее бывшими троцкистами, и с молодыми учеными и политиками из так называемой школы Бухарина. Одна за другой происходили очные ставки с Г. Сокольниковым, К. Радеком, Л. Серебряковым и другими. И все они говорили о своих «преступных связях» с Бухариным, о существовании еще одного подпольного контрреволюционного и террористического центра, во главе которого якобы стоит Бухарин.

Особенно поразила Бухарина встреча с Ефимом Цетлиным, одним из своих любимых учеников. На очной ставке в присутствии следователя Цетлин рассказал, что Бухарин лично дал ему свой револьвер и поставил на углу улицы, по которой должен был проехать Сталин. Но Сталин проехал в этот день по другому маршруту, и покушение не состоялось.

Придя домой после этой очной ставки, Бухарин достал свой револьвер. На золотой пластинке, прикрепленной к рукоятке, было выгравировано: «Вождю пролетарской революции Н. И. Бухарину от Клима Ворошилова». Бухарин решил, что ему ничего не остается, как покончить с собой. Он попрощался с женой и, запершись в кабинете, долго держал револьвер в руке, но так и не смог выстрелить в себя. Позднее это повторялось несколько раз. Иногда при жене Бухарин держал револьвер в руке, подбрасывал его немного вверх, а потом прятал в стол. Часто такие вспышки отчаяния кончались истерикой, после которой он долго и трудно приходил в себя.

Бухарин уже не выполнял никаких дел по газете «Известия», хотя и считался по-прежнему ее главным редактором. Он находил в себе силы писать статьи, но только на антифашистские темы. Но все эти статьи оставались у него в ящиках письменного стола.

В самом конце ноября 1936 года к Бухарину пришла группа не знакомых ему людей из хозяйственного управления Кремля. Бухарин решил, что речь будет идти об обыске, которые даже в кремлевских квартирах не были в эти месяцы редкостью. Но дело обстояло хуже: Бухарину предъявили предписание о выселении из Кремля. Он растерялся и не знал, что делать. Особенно его беспокоила судьба огромной библиотеки и архива. Как и куда их перевозить? Неожиданно раздался телефонный звонок по внутреннему кремлевскому телефону — «вертушке». Звонил Сталин. «Ну как у тебя дела, Николай?» — как ни в чем не бывало спросил Сталин. Бухарин не знал что ответить, потом сказал, что к нему пришли с предписанием о выселении. Не задавая других вопросов, Сталин громко сказал: «Да гони ты их всех к черту». Непрошеные гости, конечно же, немедленно удалились.

В 1936 году на арест членов или кандидатов в члены ЦК ВКП(б) нужно было получить санкцию ЦК. 4 декабря 1936 года в Кремле был созван пленум ЦК, о котором Сталин запретил упоминать в печати. Упоминаний об этом пленуме не было до сих пор и в литературе по истории КПСС. Только несколько лет назад в личном архиве Сталина, хранящемся в Архиве Президента Российской Федерации, были обнаружены фрагменты стенограммы декабрьского пленума ЦК ВКП(б). Пленум утвердил окончательный текст Конституции СССР и заслушал доклад Н. Ежова о деятельности «антисоветских троцкистских и правых организаций»[597]. Как Ежов, так и некоторые из ораторов требовали исключить Бухарина и Рыкова из ЦК ВКП(б) и передать их дела в НКВД. Бухарин в своем выступлении попытался решительно отрицать все предъявленные ему обвинения. Сталин выступил 4 декабря осторожно, но сказал, что верить словам Бухарина нельзя и нужны более веские доказательства. Днем 7 декабря в перерыве между заседаниями ЦК была проведена очная ставка, на которой со стороны обвинения присутствовали Ю. Пятаков, К. Радек, Е. Куликов, Л. Сосновский и некоторые другие уже арестованные деятели, которые обличали Бухарина. Бухарин эти обвинения опровергал. Задавали вопросы Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Андреев, Орджоникидзе и Жданов. Как говорил 7 декабря на вечернем заседании пленума ЦК Сталин, не всё в речах обвинителей им показалось убедительным. Поэтому он предложил «считать вопрос о Рыкове и Бухарине незаконченным и отложить дело решением до следующего пленума ЦК». Сталин играл с Бухариным и Рыковым, как сытая кошка играет с уже полузадушенной мышью.

Через несколько дней после пленума ЦК Бухарину позвонили из Секретариата ЦК и просили принять в редакции «Известий» приехавшего в Москву известного немецкого писателя Лиона Фейхтвангера. Об этом просил сам писатель. Бухарин подчинился. Последний раз в жизни он сидел в своем большом кабинете главного редактора. Однако Фейхтвангер в назначенный час не приехал, у него нашлись другие дела. По свидетельству А. В. Снегова, человека, который после своей реабилитации работал на ответственных постах в МВД и участвовал в расследовании многих тайн 1930-х годов, на Фейхтвангера неожиданно распространили важную привилегию, которой пользовались до этого только занимавшие просоветские и прокоммунистические позиции западные писатели и деятели культуры. По личному указанию Сталина Фейхтвангеру выдали в валюте гонорар за все его книги, ранее изданные в СССР. Это была огромная по тому времени сумма, что-то около 100 тысяч долларов. Получение гонорара изменило настроение большого европейского писателя, и он уже не видел необходимости встречаться с Бухариным.

1937 год начался новым большим политическим судебным процессом. На скамье подсудимых преобладали бывшие сторонники Л. Троцкого: Ю. Л. Пятаков, Г. Я. Сокольников, Л. П. Серебряков, Карл Радек и другие. Я не буду писать здесь об этой новой судебной инсценировке. Необходимо отметить, однако, что обвинения в адрес Бухарина высказывались на процессе с такой определенностью, что стало ясно — дни его сочтены. В середине января 1937 года Бухарин был официально снят с поста главного редактора «Известий». 17 января газета вышла в свет без упоминания имени Бухарина как ее редактора. Однако Бухарин продолжал жить в своей кремлевской квартире под добровольным домашним арестом. И он продолжал писать письма Сталину, которые начинались все теми же словами: «Дорогой Коба!»

На вторую половину февраля 1937 года был назначен очередной пленум ЦК ВКП(б). В повестке дня первым пунктом стоял вопрос: «Дело тт. Бухарина и Рыкова»[598]. Узнав об этом, Бухарин начал готовить большое заявление с подробным разбором всех обвинений, которые были выдвинуты против него на январском судебном процессе, а также на многочисленных очных ставках. В виновности самих обвинителей, некоторые из которых были друзьями и учениками Бухарина, он не выражал никаких сомнений.

20 февраля 1937 года Бухарин направил заявление почти в 100 страниц в Секретариат ЦК ВКП(б) с просьбой распространить его среди членов ЦК как текст его выступления на пленуме. В короткой сопроводительной записке к общему заявлению Бухарин писал: «Пленуму ЦК я посылаю Заявление почти на 100 страницах с ответом на кучу клевет, содержащихся в показаниях. Я разбит нервно окончательно. Положение, в которое поставила меня клевета, есть положение невыносимое, я его терпеть не могу… Клянусь последним вздохом Ильича, который умер на моих руках, что все эти терроры, вредительства, блоки с троцкистами по отношению ко мне есть подлая клевета. Жить больше так я не могу. Прийти на пленум я физически и морально не в состоянии: у меня не ходят ноги, я не способен перенести созданной атмосферы, я не в состоянии говорить, я не хочу рыдать… В необычайнейшей обстановке я с завтрашнего дня буду голодать полной голодовкой, пока с меня не будут сняты обвинения в измене, вредительстве, терроризме. Жить с такими обвинениями я не буду. Я горячо желаю вам побед… Сообщите моей жене о решении пленума по 1-му пункту, дайте мне замереть и умереть здесь, никуда меня не перетаскивайте и запретите меня тормошить. Прощайте. Побеждайте. Ваш Бухарин»[599].

Нет смысла комментировать это письмо. Сталин распорядился немедленно размножить и разослать всем членам ЦК как письмо, так и обширное заявление Бухарина. Одновременно Политбюро ЦК осудило голодовку Бухарина и его отказ явиться на пленум ЦК ВКП(б). Об этом решении Бухарину сообщил сам Сталин, позвонив по телефону. «Ты против кого объявил голодовку? — спросил он. — Против партии?» — «А что мне делать, — ответил Бухарин, — если вы собираетесь исключать меня из партии?» — «Никто не собирается исключать тебя из партии», — сказал Сталин и повесил трубку. Это была соломинка, за которую Бухарин попытался схватиться. Он решил прийти на пленум.

Печально известный февральско-мартовский пленум ЦК ВКП(б), который дал идеологическое обоснование и импульс новому витку репрессий и открыл самую мрачную в истории Советского Союза и КПСС страницу кровавого массового террора, возведенного в ранг главной задачи государственной политики, открылся 23 февраля 1937 года в Кремле. На первом заседании председательствовал В. М. Молотов, который после утверждения повестки дня предоставил слово наркому внутренних дел Н. Ежову для доклада о деле Бухарина и Рыкова.

Нет смысла излагать здесь содержание этого доклада, который был построен почти целиком на сознательных фальсификациях. Главным обвинением было, конечно же, обвинение в подготовке Бухариным и Рыковым различных террористических групп для убийства Сталина, которого они якобы злобно ненавидели. Таких групп лидеры «правых» подготовили, по данным НКВД, больше десяти, но ни одна из них так и не смогла совершить задуманное. Ежов предложил поэтому исключить Бухарина и Рыкова из состава ЦК и из партии.

После Ежова выступил Анастас Микоян. Его выступление было каким-то мелочным, злым, но неубедительным. Речь шла о разных случайных встречах, письмах, выступлениях, слухах, но не о реальных делах или преступлениях. Микоян даже пытался отрицать близость между Лениным и Бухариным, заявив, что у Ленина были другие, гораздо более близкие ему ученики и соратники.

Затем слово было предоставлено Бухарину, который также говорил о каких-то мелочах, пытаясь опровергнуть главным образом Микояна. Сталин часто перебивал Бухарина, а потом между ними завязался пустой диалог, который занимает в стенограмме несколько страниц:

«Сталин. Почему Астров должен врать?

Бухарин. Я не знаю…

Сталин. Была у тебя с ним (с Радеком) болтовня, а потом забыл.

Бухарин. Да ей-богу, не говорил.

Сталин. Много болтаешь.

Бухарин. То, что я много болтаю, я согласен. Но то, что я болтал о терроре, это абсолютная чепуха.

Сталин. Речей можешь наговорить, сколько хочешь.

Бухарин. Я говорю здесь правду, никто меня не заставит говорить на себя чудовищные вещи.

Сталин. Ты не должен клепать на себя. Это самая преступная вещь». — И т. д., и т. п.[600]

24 февраля на вечернем заседании Молотов снова предоставил слово Бухарину. «Я, товарищи, имею сообщить вам очень краткое заявление такого порядка. Приношу Пленуму Центрального Комитета свои извинения за необдуманный и политически вредный акт объявления мною голодовки». — «Мало, мало!» — закричал Сталин[601].

После этой перепалки, которая продолжалась еще несколько минут, выступил А. Рыков. Его выступление было также крайне мелочным, противоречивым, и он явно хотел отмежеваться от Бухарина и «бухаринской школы», к созданию которой он, Рыков, не имел якобы никакого отношения.

25 февраля прения на пленуме продолжились, и все выступавшие решительно осуждали как Бухарина, так и Рыкова, припоминая им даже какие-то эпизоды из времен революции и Гражданской войны. Бухарин нередко кричал с места: «Ложь!», «Клевета!», «Абсолютная чушь!» Нередко перебивал ораторов своими замечаниями и Сталин.

26 февраля на утреннем заседании Бухарин и Рыков получили возможность для «последнего слова». Это было действительно последнее выступление Бухарина перед партийной аудиторией. Он говорил долго, пытаясь опровергнуть обвинения, прозвучавшие на пленуме в его адрес 24 и 25 февраля. Его часто перебивали, особенно часто Молотов и Микоян. Несколько реплик бросил Хрущев. Среди прочего Бухарин попытался объяснить, почему он очень часто писал свои письма не только в Политбюро, но и лично Сталину, «пытаясь будто бы воздействовать на его доброту». («Я не жалуюсь», — выкрикнул Сталин.) «Я обращаюсь к Сталину, — сказал Бухарин, — как к высшему авторитету в партии… Такая вещь установилась еще при Ленине. Когда каждый из нас писал Ильичу, он ставил такие вопросы, с которыми не входил в Политбюро, он писал о своих сомнениях, колебаниях и т. д.». Обсуждение завершилось заключительным словом Н. Ежова, который повторил и расширил все прежние обвинения. Он заявил, что следствие по этому делу будет продолжено и все смогут убедиться в его объективности[602].

Для подготовки решения по делу Бухарина и Рыкова пленум создал комиссию в составе 36 человек. В эту комиссию вошли все члены Политбюро, а также ряд наиболее известных членов ЦК. Среди других здесь были Н. К. Крупская, М. И. Ульянова, М. М. Литвинов, Н. С. Хрущев, С. М. Буденный. Вечером 26 и утром 27 февраля пленум обсуждал вопросы, связанные с предстоящими выборами в Верховный Совет СССР по новой Конституции СССР. Бухарин провел это время дома. У него уже не осталось никаких надежд. Он написал в эти часы письмо: «Будущему поколению руководителей партии» — и попросил жену заучить это письмо наизусть. «Ты молода, и ты дождешься, когда во главе партии будут другие люди». Несколько раз он проверил жену и, убедившись, что она запомнила его письмо слово в слово, сжег его текст. Только через двадцать лет, вернувшись из ссылки, Анна Ларина, повторявшая письмо мужа много раз в тюрьме, лагере и ссылке, записала его на бумаге и направила в ЦК КПСС Н. С. Хрущеву. Потом она посылала его попеременно Брежневу, Андропову, Черненко и Горбачеву. Письмо Бухарина публиковалось с тех пор много раз и комментировалось по-разному. Но все отмечали при этом и слова Бухарина о том, что НКВД, превратившись в «адскую машину, пользующуюся, вероятно, методами Средневековья», творит свои гнусные дела «в угоду болезненной подозрительности Сталина, боюсь сказать больше». И тут же Бухарин заверяет «будущих руководителей партии», что у него в последние семь лет «не было и тени разногласий с партией», что он «ничего не замышлял против Сталина».

Комиссия пленума заседала под председательством А. Микояна. Первым выступил Ежов, который предложил не только исключить Бухарина и Рыкова из ЦК и из партии, но предать суду Военного трибунала и расстрелять. П. Постышев согласился с тем, что обвиняемых надо исключить из партии и предать суду, но «без применения расстрела». Сталин выступил четвертым и предложил такую формулу: «Исключить из состава кандидатов ЦК ВКП(б), суду не предавать, а направить дело в НКВД», то есть для продолжения расследования. После Сталина только Мануильский, Косарев, Шверник и Якир высказались за предание суду и расстрел Бухарина и Рыкова. Все остальные члены комиссии, согласно протоколу, высказались «за предложение Сталина». Окончательное решение на этот счет было принято единогласно[603].

На вечернем заседании пленума не председатель комиссии Микоян, а Сталин сообщил членам ЦК о принятых решениях. При этом он подчеркнул, «что нельзя валить в одну кучу Бухарина и Рыкова с троцкистами и зиновьевцами, так как между ними есть разница, причем разница эта говорит в пользу Бухарина и Рыкова». Пленум ЦК принял предложение комиссии при двух воздержавшихся — это были Бухарин и Рыков, которые молча выслушали короткое выступление Сталина[604]. В этот же день вечером в вестибюле здания, где проходил пленум, Бухарин и Рыков, покинувшие раньше других заседание пленума, были арестованы и направлены на Лубянку.

Бухарин в тюрьме

В Секретно-политический отдел НКВД, который еще совсем недавно закончил подготовку процесса по делу «параллельного центра», возглавляемого якобы Пятаковым и Радеком, арестованного Бухарина доставили 27 февраля 1937 года прямо с пленума ЦК. Было около 9 часов вечера. Первый допрос Бухарина было поручено вести комиссару НКВД Виктору Николаевичу Ильину, который считался на Лубянке «специалистом по меньшевикам». Ситуация, при которой допрос подследственного ведут два следователя — «злой» и «добрый», — известна и применяется во всех следственных органах всех стран. Ильин считался на Лубянке «добрым» следователем, и ему не поручали того, что именовалось здесь «специальным воздействием» на преступников. В 1960-е годы В. Н. Ильин, также отсидевший в послевоенный период восемь лет в тюрьмах, работал управляющим делами Союза писателей СССР. Он поддерживал почти со всеми писателями добрые отношения, помогая им решать вопросы с дачами, отдыхом и лечением. Он не скрывал своей работы в НКВД в 1930—1940-е годы и после XXII съезда КПСС рассказывал некоторые детали этой работы. Разумеется, многие из писателей — собеседников Ильина — записывали потом эти рассказы, хотя их точность трудно было проверить.

По свидетельству В. Ильина, Бухарин вошел в кабинет следователя так, как будто это был его новый кабинет. Он огляделся по сторонам и протянул руку следователю, но тут же отвел ее и сказал: «Давно я здесь не был». Выражение его лица было не только усталым и растерянным, но даже веселым. Ильин не понял замечания Бухарина и осторожно спросил: «Вы бывали в этом кабинете?» — «Нет! — ответил Бухарин. — Но я был в вашей организации как член коллегии ЧК». Действительно, еще в конце 1918 года Ленин направил Бухарина, протестовавшего против крайностей «красного террора», в коллегию ВЧК в качестве представителя партии, наделенного при этом правом «вето». И Бухарин несколько раз использовал это право. «Кажется, я вас встречал в Доме ученых», — сказал далее узник своему тюремщику. Ильин ответил, что бывает там иногда, и велел принести чай и бутерброды. Затем они спокойно беседовали больше часа, причем нить беседы держал Бухарин, казалось бы, не понимавший, где и почему он находится. Неожиданно Бухарин остановился; было видно, что он очень устал. Ильин предложил ему прилечь на диван. Бухарин прикрылся своей кожанкой, положил голову и руку на валик дивана и заснул. Лишь в час ночи его отвели в камеру.

Подробности допросов, поведения и многих других обстоятельств пребывания Бухарина в Особой внутренней тюрьме НКВД на Лубянке до сих пор неизвестны. Анастас Микоян говорил на некоторых встречах в 1962–1963 годах, что Бухарина не пытали и что в первые месяцы тюрьмы он сопротивлялся нажиму следователей и отказывался признавать предъявленные ему обвинения.

Нажим на него, однако, усиливался. Использовали при этом, главным образом, тревогу Бухарина по поводу судьбы его молодой жены Анны Лариной и недавно родившегося сына. Очень беспокоился Бухарин и о судьбе отца, который жил в его кремлевской квартире. Здесь же жила и его первая жена, Надежда Лукина, больная, прикованная к постели женщина.

Бухарин знал по другим примерам, что при аресте людей такого уровня, как он, репрессиям подлежат и взрослые члены семьи. Но ему дали достаточно ясно понять, что его семья продолжает жить в кремлевской квартире и что ее дальнейшая судьба будет определяться его собственным поведением и степенью его «разоружения» перед партией.

Бухарину даже разрешили работать в тюрьме, дали бумагу, пишущую машинку, все принадлежности. Он просил книги из домашней библиотеки, которые по его записке могла отобрать только Анна Ларина. «Пришли мне книги, — говорилось в одной из записок, — которые мы купили в Берлине». Скоро он получил эти книги, а жене Бухарина разрешили снять печать с дверей его кабинета. Бухарин попросил прислать ему записку от жены, но Анна Ларина отказалась писать такую записку под диктовку следователя. Все же Бухарин видел, что передачи ему идут от жены, ибо только она была в курсе его занятий в последние месяцы.

Показания Бухарин начал давать почти сразу, но следствие считало их недостаточными, как и Сталин, который просматривал протоколы допросов Бухарина и Рыкова. Давление усиливалось. Для «переговоров» с Бухариным несколько раз на Лубянку приезжал Ворошилов. Подробности этих переговоров нам не известны, но известно, что в июне 1937 года Бухарин все же подписал текст предъявленного ему обвинительного заключения. Ворошилов показал ему поправки на этом документе, которые были сделаны хорошо известной всем им рукой Сталина. Это была почти полная капитуляция. Сталин был доволен. Бухарин мог снова работать над своими сочинениями, но его жена с сыном были тут же арестованы и направлены в Астрахань в тюрьму. Позднее малолетнего сына Бухарина отправили в детский дом на Урале, а А. Ларину в АЛЖИР, знаменитый Акмолинский лагерь жен изменников родины. Однако у Бухарина продолжали поддерживать иллюзию, что вся его семья по-прежнему живет в Москве и он сможет еще увидеться с ними.

Тюремные рукописи Николая Бухарина

В истории мировой науки и культуры есть особый род литературы — это книги, статьи, художественные и научные произведения, которые были созданы в тюрьме. История социалистической мысли насчитывает особенно много таких произведений. Наиболее известным тюремным автором прошлого является итальянский монах и мыслитель Томмазо Кампанелла (1568–1639), который провел в заключении 27 лет и написал здесь свои основные работы, в том числе и знаменитую утопию «Город солнца». Большое влияние на итальянскую и европейскую политическую и философскую мысль оказали «Тюремные тетради» Антонио Грамши. Основатель Итальянской коммунистической партии и талантливый теоретик марксизма, Грамши провел последние десять лет своей жизни в фашистской тюрьме Тури. Он имел возможность работать, и его рукописи, передаваемые друзьям, составили семь томов «Тюремных тетрадей», содержание которых является предметом изучения и в настоящее время. Широко известна книга чешского писателя-коммуниста Юлиуса Фучика «Репортаж с петлей на шее», которая была написана в застенках Пражской тюрьмы незадолго до казни Фучика гитлеровцами.

Обращаясь к России, мы сразу же вспомним Николая Чернышевского, роман которого «Что делать?» был написан в первые месяцы 1863 года в Петропавловской крепости и в том же году опубликован А. Некрасовым. Народоволец Николай Морозов, сидевший почти двадцать пять лет в одиночной камере Шлиссельбургской крепости, написал здесь много работ по истории, теологии, физике, химии и астрономии. Другой народоволец, инженер Николай Кибальчич, за несколько дней до казни передал своему адвокату пачку бумаг не с прошением о помиловании, а с чертежами и описанием необычного самолета с ракетным двигателем — «Проект воздухоплавательного прибора».

За год предварительного заключения, находясь в одной из тюрем Санкт-Петербурга, Ленин проделал основную часть работы над книгой «Развитие капитализма в России», которая была легально опубликована в 1899 году. Родные присылали ему в тюрьму большими пачками все необходимые книги и журналы.

Выдающийся российский экономист Николай Дмитриевич Кондратьев (1892–1938) написал во Владимирской тюрьме две большие книги, но только одна из них — «Экономическая статика и динамика» — была спасена и сохранена его женой. Эта книга издана только в 1992 году, и некоторые из экономистов считают эту работу Кондратьева классической.

В сталинских лагерях не было возможности писать книги, но можно было создавать стихи и поэмы и сохранять их в памяти, а не на бумаге. Таким образом Александр Солженицын сочинил в начале 1950-х годов свою поэму «Пир победителей», а Елена Владимирова еще до войны — большую поэму «Колыма» и много стихотворений. Стихи писал в лагере и Варлам Шаламов.

Оказавшись в тюрьме во времена Брежнева, писатель Андрей Синявский написал здесь и в лагере несколько книг, наиболее известными из них являются «Прогулки с Пушкиным» и «В тени Гоголя». Юлий Даниэль писал из заключения письма своим родным, из которых позже сложилась интересная книга, изданная, однако, уже после его смерти. Во времена Ельцина в российских тюрьмах было мало политических заключенных, и им не мешали писать всё, что они хотели. Бывший председатель КГБ СССР Владимир Крючков написал в тюрьме Матросская тишина большую книгу воспоминаний «Личное дело». В той же тюрьме написал немало стихотворений и бывший член Политбюро и спикер первого советского парламента Анатолий Лукьянов.

Книги, написанные в тюрьме, нередко становились лучшими работами их автора. Такова, например, «Моабитская тетрадь» Мусы Джалиля. Здесь сказывалось огромное эмоциональное напряжение, стремление сказать свое, возможно, последнее слово. К тому же, как писал еще польский сатирик Ежи Лец, «некоторые мысли лучше всего приходят к нам под конвоем».

Тюремные рукописи Н. Бухарина нельзя назвать его лучшими произведениями. Трудно оценить их и как «последний бой Бухарина и Сталина», как об этом писали некоторые из комментаторов. Эти рукописи необычны не столько по своему содержанию, сколько по месту и обстоятельствам, связанным с их написанием. Бухарин имел возможность работать за установленным в его камере письменным столом до середины января 1938 года, когда подготовка к судебному процессу вышла на финишную прямую и к допросам была привлечена Прокуратура СССР, включая и лично А. Я. Вышинского. Бухарину «разрешили» передать все его тюремные рукописи жене, но только через следователей. По всей видимости, он верил или хотел верить в такую милость. Он ничего не знал о судьбе своих родных и близких.

15 января 1938 года Бухарин написал большое письмо жене, и котором говорилось: «Я пишу тебе уже накануне процесса и пишу тебе с определенной целью… Что бы ты ни прочитала, чтобы бы ни услышала, сколь бы ужасны ни были соответствующие вещи, что бы мне ни говорили, что бы я ни говорил — переживи все мужественно и спокойно… Тебе передадут три рукописи: а) большая философская работа на 310 страниц („Философские арабески“); в) томик стихов; с) семь первых глав романа. Их нужно переписать на машинке, по три экземпляра. Стихи и роман поможет обработать отец… Самое важное, чтобы не затерялась философская работа, над которой я много работал и в которую много вложил: это очень зрелая вещь по сравнению с моими прежними писаниями и в отличие от них, диалектическая от начала до конца. Есть еще та книга („Кризис капитала, культуры и социализм“), первую половину которой я писал еще дома. Ты ее постарайся выручить: она не у меня — жаль будет, если пропадет… Во всех случаях и при всех исходах суда я после него тебя увижу и смогу поцеловать твои руки»[605].

Анна Ларина смогла прочитать это письмо лишь в конце 1992 года, через 55 лет. Она получила его из Архива Президента Российской Федерации при содействии друзей и благодаря хлопотам американского профессора Стивена Коэна. Непосредственное распоряжение о передаче вдове Бухарина копий писем и рукописей ее мужа исходило от Сергея Шахрая, который входил тогда в ближайшее окружение Ельцина и руководил беспорядочным розыском разного рода документов «по делу КПСС» в Конституционном суде.

В 1915 году один из молодых британских солдат, отправленных на германский фронт, бросил в море с корабля бутылку с запиской, адресованной своей недавно родившейся дочери. Солдат вскоре погиб, а бутылку с запиской нашли случайно в океане в 1995 году. Дочь солдата была еще жива и жила в Австралии. Теперь эта 80-летняя женщина с волнением читала записку от своего 20-летнего отца. Но вероятность того, что вдова Бухарина когда-либо прочтет адресованные ей письма мужа и получит его рукописи, была еще меньше, чем в случае с запиской солдата. Тем не менее это случилось.

Я не буду разбирать здесь «томик стихов» Н. Бухарина, тем более что лишь немногие из этих тюремных стихотворений были переданы его родными для публикации. Бухарин был знатоком и даже теоретиком поэтического творчества, но он не был поэтом, и его собственные стихи начисто лишены той магии или, по выражению Анны Ахматовой, «тайны стиха», без которой нет настоящей поэзии. Известный публицист Отто Лацис не без оснований называл стихотворения Бухарина «рифмованным политкалендарем», а наличие среди них нескольких од Сталину показывает, что автор адресовал эти стихи отнюдь не к «будущим поколениям».

Основная часть «Тюремных рукописей Н. И. Бухарина» была опубликована в 1996 году Фондом имени Бухарина. В первую книгу вошла работа Бухарина «Социализм и его культура», которая продолжает большой цикл работ Бухарина по проблемам культуры. Несомненно, что работа Бухарина отличается в лучшую сторону от всего того, что публиковалось в 1930-е годы в СССР по проблеме «Социализм и культура». Тем не менее трудно было бы назвать книгу Бухарина сколько-нибудь значительным произведением.

Работая в тюремной камере, Бухарин был вдвойне несвободен. Он не мог, не хотел и был не способен выйти за пределы марксистской догматики или даже более узкой советско-марксистской догматики. Бухарин давно изучал проблемы культуры и был одним из наиболее авторитетных специалистов в этой области, хотя в действительные члены Академии наук СССР он был принят в 1928 году как экономист. Но даже среди работ самого Бухарина на темы культурного строительства в СССР его тюремная рукопись ничем особенным не выделяется, кроме многочисленных восхвалений в адрес сталинской политики и самого Сталина. К тому же Бухарин писал свою работу не для печати. Он хорошо понимал, что его труд не может быть опубликован в ближайшие годы, и самое большое, на что он может надеяться (и один из следователей — Лев Шейнин — это обещал), что рукопись его новой книги будет передана на сохранение его жене. Бухарин понимал, что не следователи или нарком Н. Ежов будут читать и оценивать его рукопись, а главным и, вероятно, единственным читателем его работы будет Сталин. И автор на многих страницах обращается именно к этому единственному его читателю. Это признает и автор предисловия к «Тюремным рукописям…» Б. Я. Фрезинский. Бухарин понимал, свидетельствует Фрезинский, что только от Сталина зависело, сохранят или не сохранят жизнь Бухарину и его семье, сохранят или не сохранят его рукописи. «Поэтому книга Бухарина, может быть, и помимо воли автора, стала очень длинным письмом к Сталину, только без обычного обращения: „Дорогой Коба!“»[606] При таких мотивах и обстоятельствах создание серьезного научного труда было невозможным.

В первую очередь, Бухарин хотел показать не свои возможности ученого, но то, что он не «враг народа», не «шпион» и «террорист», а верный и преданный сторонник Сталина и ученик Ленина. Ждать объективного, серьезного и честного анализа ситуации из области культуры в СССР невозможно. В книге Бухарина есть критика фашизма, но здесь нет и не может быть ни слова критики в адрес культурной политики Советского государства и ВКП(б). Книга Бухарина — это апология партии, советского строя, Сталина и диктатуры пролетариата. Советское общество, по Бухарину, — это очень хорошее общество уже сегодня, и оно успешно строится по точному научному плану, благодаря «гениальности основателей марксизма» и «мастерству сталинского руководства». Разумеется, подлинной демократией является именно диктатура пролетариата, частная собственность должна быть упразднена, ибо при социализме может существовать только государственная и кооперативная собственность.

Так или примерно так писали в то время все партийные теоретики, и дело было не только в догматизме или страхе перед репрессиями. Реальные события в мире в 1930-е годы не давали еще уроков и фактов, необходимых для более глубокого понимания природы и капитализма, и социализма. Капиталистический мир с трудом оправлялся от краха 1929–1933 годов и не демонстрировал никаких способностей к экономическому развитию. Многие предрекали неудачу новому курсу Ф. Рузвельта, а о научно-технических революциях еще не было речи, тем более в условиях капитализма. Гораздо более реальной перспективой казалось распространение фашизма. Колониальный мир еще не поднялся на борьбу, и новая мировая война за мировую гегемонию казалась неизбежной и даже очень скорой.

В этих условиях полемика внутри ВКП(б) казалась не просто нежелательной, но невозможной. Огромных недостатков созданной в СССР политической системы не хотела видеть и западная интеллигенция, которая наблюдала за укреплением СССР с надеждой и восхищением. Критики в адрес советского социализма было немало: Бухарин упоминает в этой связи Николая Бердяева и Андре Жида, с другими противниками он не считает возможным даже полемизировать. Догматизм становится почти необходимой, хотя и иллюзорной защитой для представителей социалистической мысли. Не был здесь исключением и Л. Троцкий с его примитивными концепциями и схемами, которые мало кто хотел слушать. Ни троцкизм, ни IV Интернационал не давали приемлемой для левых и марксистских кругов альтернативы.

Нет смысла поэтому проводить сегодня подробный анализ, а тем более критический разбор книги Бухарина, написанной в тюрьме. Но нет смысла и в восхвалениях этой работы. Что мог написать Бухарин, находясь в тюрьме, в большом разделе своей книги, озаглавленном «Социализм и свобода»? Да, конечно, он и в тюрьме писал о том, что в СССР идет расширение всех видов свобод, кроме свободы в распространении вредной и почти потухшей религиозной идеологии. Из Лубянского застенка Бухарин пытался доказывать, что в СССР нет никакого противоречия между личностью и обществом, что личность не приносится в нашей стране в жертву обществу, что у нас осуществлена великая идея равенства и т. д. Но ведь так же писали и думали и другие советские теоретики.

Некоторые из современных комментаторов находили в книге Бухарина о культуре замаскированную критику Сталина и сталинизма. Так, например, дочь Бухарина Светлана Гурвич убеждена, что там, где Бухарин рисовал черты нового человека будущего, в характере которого не будет зависти, злобы, коварства, властолюбия и тщеславия, он критиковал Сталина, ибо все эти черты «морального кодекса большевика в отрицательном варианте абсолютно переложимы на вождя всех народов»[607]. Бухарин просто обманывал тирана и его цензоров.

С такими толкованиями книги Бухарина мне трудно согласиться. Конечно, кроме привычных формул, например, о «ленинско-сталинской национальной политике» в книге Бухарина можно найти и много очень абстрактных и трудных для понимания рассуждений. Так, определяя главные черты стиля социалистической культуры, автор писал: «В духовной культуре социалистического общества нет места сублимированным формам товарного фетишизма и пустым метафизическим абстракциям, а также сублимированным формам категории иерархии, связанным с той или иной формой религиозного сознания»[608]. Возможно, в этой фразе содержится что-то похожее на критику культа личности. Но это совсем не та критика, которой мог опасаться Сталин.

Самой важной из работ, написанных в тюрьме, Бухарин считал «Диалектические очерки», или «Философские арабески»[609]. Можно согласиться, что среди других не слишком многочисленных работ Бухарина по проблемам философии его тюремная рукопись является наиболее значительной. Но в истории марксистской философии эта работа займет место лишь в числе комментаторских работ.

Любой крупный философ, создавший свое оригинальное учение, которое современники или потомки обозначают именем этого мыслителя: кантианство, гегельянство, марксизм, — дает начало работе своих учеников и продолжателей, затем комментаторов и популяризаторов и уже в последнюю очередь вульгаризаторов. Учениками и продолжателями Маркса в России в области философии были Плеханов и Ленин, а Бухарина можно отнести только к комментаторам и популяризаторам марксистской философии. Что касается Сталина, написавшего в том же 1937 году свой раздел в «Истории ВКП(б)» — «О диалектическом и историческом материализме», то он может быть оценен и как популяризатор, и как вульгаризатор марксистской философии.

После смерти Ленина Бухарин заслуженно считался одним из наиболее авторитетных теоретиков партии, но главным образом в области экономики, теории нэпа, в решении некоторых вопросов международного коммунистического движения и проблем новой культуры. К «чистой» философии Бухарин обращался редко, он испытывал здесь комплекс неполноценности, явно уступая в познаниях многим авторитетным советским философам 1920—1930-х годов. Над Бухариным тяготел знаменитый ныне документ В. И. Ленина, его «Завещание», которое не было в то время опубликовано, но было известно всем лидерам ВКП(б).

В этом «Завещании» Ленин, в частности, писал: «Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)». В конце 1920-х годов, во время борьбы с «правым уклоном», Сталин много раз повторял публично эти слова Ленина, называя Бухарина «сомнительным марксистом». Почти все взгляды и работы Бухарина рассматривались в советской печати того времени под этим углом зрения как механистические и антидиалектические.

В тюрьме Бухарин решил эти оценки опровергнуть. Хотя он назвал свой новый труд «Арабесками», в нем есть определенная тема — это комментарий к «Философским тетрадям» В. И. Ленина. Работу Бухарина можно сравнить с дипломной работой или, в лучшем случае, с диссертацией, в которой автор ставит задачей доказать своим учителям и профессорам, что он уже вполне овладел изучаемым предметом.

Известно, что «Философские тетради» были опубликованы в 1929 и 1930 годах в «Ленинских сборниках» — в № IX и № XII, а также отдельной книгой в 1933 и 1935 годах. Но для партийных теоретиков эта работа стала доступна уже в 1925 году, когда в стране начало интенсивно собираться и изучаться теоретическое наследие умершего вождя. Ленин предполагал написать позднее работу по философии марксизма, продолжив то, что было начато «Материализмом и эмпириокритицизмом».

«Философские тетради» — это были действительно десять тетрадей конспектов Маркса, Энгельса, Гегеля, Фейербаха, Аристотеля, Ф. Лассаля, Плеханова и других, а также отдельные заметки, наброски и комментарии, которые были сделаны Лениным для себя в 1914–1916 годах в Швейцарии. Главным предметом размышлений и работы Ленина были труды Гегеля. Ленин читал «Науку логики» еще в Сибири, но пришло время заняться этим более основательно. На одной из страниц своих «Тетрадей» Ленин написал, что нельзя вообще по-настоящему понять Маркса и его «Капитал», не зная Гегеля. Эти слова поставили в трудное положение вождей ВКП(б), так как почти все они претендовали на хорошее знание марксизма и отдали немало сил изучению «Капитала». Теперь им предстояло изучать и Гегеля.

Начал изучать работы Гегеля и Сталин. Еще в молодости он показал свои философские амбиции, о чем свидетельствовала его работа «Анархизм и социализм». Но Гегеля он никогда не читал и не изучал. Это было для Сталина трудным делом, и он попросил известного знатока гегелевской диалектики Яна Стэна дать ему, Сталину, несколько уроков. Стэн начал вести занятия с этим единственным учеником. Сталину, однако, трудности гегелевской философии давались очень плохо, он раздражался. Занятия шли два раза в неделю, но через несколько месяцев Сталин их бросил, сохранив навсегда неприязнь к немецкой идеалистической философии, которую он уже после войны назвал «аристократической реакцией на французскую революцию». У Бухарина дело шло гораздо успешнее хотя бы потому, что он свободно говорил и читал по-немецки. И вот теперь в тюрьме Бухарин снова вернулся к Гегелю, причем цитировал многие работы Гегеля не только по книгам, которые получал в тюремной библиотеке, но и по памяти.

В своих «Философских арабесках» Бухарин затрагивает множество проблем, демонстрируя при этом обширную, хотя и достаточно поверхностную, эрудицию. Основными проблемами, которые разбирает Бухарин, являются, как и у Ленина, вопросы, связанные с теорией познания, ролью практики как критерия истины. Он много пишет о проблеме, которую Энгельс называл главным вопросом философии, — о проблеме материального и идеального, материи и сознания, о различии между материализмом и идеализмом, идеализмом субъективным и объективным, материализмом механистическим и диалектическим.

Некоторые из комментаторов в «Философских арабесках» находили скрытую полемику со Сталиным и осуждение сталинского режима. Особенно там, где автор резко критикует субъективный идеализм и «дьявола солипсизма» как крайнее проявление этого идеализма. Но это, по-моему, уже игра воображения.

В книге Бухарина можно найти весь набор проблем, которые излагались в то время в популярных учебниках диалектического материализма: о пространстве и времени, о материи и сознании, об абстрактном и конкретном, о познаваемости мира и о «вещи в себе», о понятиях и ощущениях, о понятиях свободы и необходимости и т. д. Бухарин критикует представления механистического материализма, который даже мысль считает чем-то материальным. Но он также критикует и «психофизический параллелизм», то есть представление о том, что духовная субстанция, или энтелехия, является столь же первичной и вечной, как и материя. Сознание и душа — это лишь некое особое свойство или состояние материи, а не формы существования особой субстанции. Бухарин отрицает и существование некоей жизненной субстанции, энтелехии, оживляющей природу. Повторяя некоторые положения ленинской теории отражения, Бухарин утверждает, что у всякой материи есть некая психическая сторона, хотя этот тезис малопонятен. Дух порожден материей, ибо мыслящая материя, или человек, в конечном счете произошел из развития неорганической материи. Таким образом, дух — это инобытие материи, и в этом состоит главное отличие материализма от идеализма, для которого материя — это инобытие духа. Но для чего нужно прибегать к этим крайним суждениям?

Нередко и в данной работе Бухарин начинает говорить крайне невнятно. Он пишет, например: «Гипостазирование и изоляция чистой „свободной воли“ — гвоздь „культурно-этической“ болтовни у эпигонов кантианства» (с. 161). Читать многие разделы книги трудно, автор слишком быстро переходит от одной темы и от одного понятия к другому. «Пусть простят меня глупцы, — пишет он в скобках, — умные поймут». Бухарин и не ставит своей задачей высказывать какие-то оригинальные мысли и идеи, создавать концепцию. Он пытается пояснить нам позиции Ленина, лишь иногда Маркса или Энгельса.

Он снова и снова возражает против того, чтобы оценивать душу, или энтелехию, как чувственно не воспринимаемую особую духовную субстанцию, хотя доводы Бухарина здесь явно неубедительны и было бы более продуктивно рассматривать человека как единство тела и души. Здесь у Бухарина внутреннее противоречие. Он пытается доказать, что мир не только бесконечен, но и бесконечно многообразен. Но тут же декларирует, что в основе мира имеется только одна субстанция — материя, которая развивается от одной формы к другой, обретая при этом все новые и новые свойства.

Вот еще одна фраза из книги: «Гете был гилозопетическим пантеистом эстетического типа с большим уклоном в сторону сенсуалистического материализма» (с. 263). Для популяризаторской и комментаторской работы такой язык не годится. К сожалению, даже К. Маркс существенно ослабил общее влияние своих экономических взглядов и открытий, чрезмерно усложнив именно первую главу «Капитала», пробраться через сложные схемы которой сумел не каждый даже из образованных марксистов.

Больше всего восхвалений в работе Бухарина имеется в адрес Ленина. Ленину как философу посвящена и последняя, сороковая глава книги Бухарина. И только в самом конце текста Бухарин пишет о Сталине как продолжателе дела Ленина: «Гений Ленина блестел. Но эпоха издает себе нужных людей, и новые шаги истории выдвинули на его место Сталина, центр тяжести мысли и действия которого — следующий перевал истории, когда социализм победил, под его руководством навсегда»[610].

Словами о «великих сталинских пятилетках» Бухарин завершил свою работу, как он сам указывает, «7–8 ноября 1937 года, в дни великой победы».

Сравнивая работу Бухарина с работами советских философов конца 1930-х или 1940-х годов, мы, конечно, должны отметить ее большую, чем у этих людей, оригинальность. Обучаясь на философском факультете ЛГУ в 1946–1951 годах, я, вероятно, достиг бы большего, если бы мог работать не со статьями Митина, Юдина, Чагина или Александрова, а по книге Бухарина. Однако даже в случае публикации книги Бухарина в конце 1930-х годов эта книга не могла бы сильно повлиять на общий догматический подход к решению общих проблем бытия.

Бухарин окончил писать «Философские арабески», как об этом написано в конце рукописи, 7–8 ноября 1937 года, «в день великой победы». Через одну-две недели он начал писать автобиографический роман «Времена» о своем детстве и юности в Москве, о родителях, гимназии, учителях и друзьях, а также об отдельных событиях века. Этот роман не был закончен. Он был опубликован в Москве в 1994 году. В аннотации к нему роман Бухарина сравнивается с «Детством» и «Отрочеством» Льва Толстого и с «Детством» и «Моими университетами» М. Горького. Но это очень большое преувеличение. Роман Бухарина был издан тиражом всего в одну тысячу экземпляров и не вызвал интереса среди литераторов и публики. Впрочем, его разбор как литературного произведения не является моей задачей.

Последний акт драмы

Многие из авторов считают, что план Сталина по дискредитации и уничтожению бывших лидеров всех оппозиций был тщательно разработан и последовательно проводился в жизнь еще с первых месяцев 1935 года. В любом случае какой-то рабочий сценарий этой карательно-политической акции существовал, и последний акт задуманной Сталиным кровавой драмы был показан всему миру со сцены Октябрьского зала Дома союзов в первой половине марта 1938 года. Об «открытых» судебных процессах в Москве и главном из них — по делу «антисоветского правотроцкистского блока», имеется уже немалая литература, которая ведет начало еще с книг Лиона Фейхтвангера, Джозефа Дэвиса и Артура Кестлера[611].

Несколько страниц посвятил «открытым» процессам и Александр Солженицын в своей книге «Архипелаг ГУЛАГ». Факты, которые он приводит, особенно там, где речь идет о Бухарине, в основном соответствуют действительности. Удивляет, однако, то странное злорадство, с которым Солженицын пишет о Бухарине и других подсудимых. Писатель не скрывает своего удовлетворения по поводу расправы Сталина над недавними оппонентами, и о самом Сталине он пишет с большим уважением, чем о его жертвах, называя их «унылыми и покорными козлами» — худшее оскорбление для заключенных.

В прошлом мне приходилось подробно писать об «открытых» судебных процессах 1930-х годов, и я не хотел бы повторяться[612]. Но в том, что касается последнего такого процесса с участием Бухарина, я мог иметь дело не только с документами, но и с тремя вольными или невольными его участниками. Первым из этих людей был Илья Эренбург, с которым я познакомился в 1965 году и записал многие из его свидетельств. И. Эренбург оказался в Октябрьском зале среди представителей общественности по прямому указанию Сталина: «Устройте Эренбургу пропуск, — сказал Сталин, — пусть посмотрит на своего дружка».

Вторым был бывший корреспондент британской газеты «Манчестер Гардиан» Эдмонд Стивенс, который освещал ход судебного процесса для своей газеты. После войны он вернулся в Москву и работал для других газет из разных стран. Он получил разрешение купить комфортабельный особняк на улице Рылеева, это была неслыханная по тем временам привилегия. В доме Стивенса собиралась нередко очень пестрая публика: здесь можно было видеть обозревателя газеты «Правда» Юрия Жукова, диссидента Владимира Буковского, отдельных дипломатов.

Третьим был Евгений Александрович Гнедин, который в 1938 году работал на посту заведующего отделом печати НКИД СССР. Гнедин контролировал в Доме союзов деятельность иностранных корреспондентов, аккредитованных здесь для освещения московского судилища. В 1939 году сам Гнедин был арестован, но остался в живых после 17 лет тюрем, лагерей и ссылки[613].

Заседание Судебного присутствия Военной коллегии Верховного суда СССР началось утром 2 марта. Зал вмещал около 500 человек. Первые пять рядов заняли работники НКВД, их было много и во всех других рядах. Государственным обвинителем на процессе выступал Прокурор СССР А. Я. Вышинский. Председателем судебной коллегии был В. В. Ульбрих. На скамье подсудимых находился 21 человек, однако всеобщее внимание было приковано к одному из них — Н. И. Бухарину. Как писал позднее один из американских историков, «этот человек был главным обвиняемым, он был наиболее значительным из всех привлеченных к советскому суду подсудимых на нашумевших показательных процессах. Любимец Ленина и всей партии, выдающийся теоретик международного коммунистического движения, главное руководящее лицо Коминтерна, Бухарин был, вероятно, наиболее известным публицистом коммунистической революции. Но теперь он был жалкой тенью того, кто — одним своим появлением на трибуне — мог вдохновлять на безудержные демонстрации собравшихся на массовый митинг. Теперь его обвиняли в тайной связи с внутренними и внешними врагами советского народа, в попытке восстановления в России капитализма, убийства важнейших советских руководителей, свержения коммунистического режима и расчленения советского государства путем отдачи России фашистским захватчикам»[614].

О поведении Бухарина на процессе и о его последнем слове, которое он прочитал по заранее написанному тексту, у разных наблюдателей сложилось разное мнение. Солженицын писал, что Бухарин и его соратники «блеяли всё, что было приказано, раболепно унижали себя и свои убеждения, признавались в преступлениях, которых не могли совершить, и обливали себя собственной мочой»[615]. Американский ученый С. Коэн склонен согласиться с американским корреспондентом Харольдом Дэнни, который в своих репортажах из Москвы писал о мужественном и достойном поведении Бухарина: «Один Бухарин, который, произнося свое последнее слово, совершенно очевидно знал, что обречен на смерть, проявил мужество, гордость, почти что дерзость. Из пятидесяти четырех человек, представших перед судом на трех последних открытых процессах по делу о государственной измене, он первый не унизил себя в последние часы процесса»[616]. Это мнение не совсем разделяет английский дипломат Фицрой Маклин, который также присутствовал на московском процессе и писал о нем через 50 лет: «Из всех последних слов подсудимых выделялось последнее слово Бухарина. Невозможно было не почувствовать, что здесь перед нами стоял представитель исчезающей когорты — когорты людей, которые совершили революцию, которые всю жизнь боролись за ее идеалы и теперь, не желая их предавать, оказались раздавленными своими же собственными порождениями. Бухарин снова отрицал, что он когда-либо был шпионом или диверсантом или что он замышлял убийство Ленина. Это, однако, не означает, что он не виноват или не заслуживает быть десять раз расстрелянным. Отклонившись однажды от большевизма, от линии партии, он и его друзья с неизбежностью превратились в контрреволюционных бандитов»[617].

Подводя итог многим из этих споров о поведении Бухарина, Роберт Конквист писал в своей хорошо известной книге: «Расчет Бухарина на то, что его тактика на процессе разоблачит всю фальшь обвинения, оказался, по-видимому, чересчур тонким, если он вообще существовал. Серьезные и независимые наблюдатели не верили обвинениям. Но впечатления более широкой политической аудитории, для которой и ставился этот судебный спектакль, были простыми: „Бухарин сознался“»[618]. Противоречия в показаниях и в последнем слове Бухарина бросаются в глаза. Признавая факты террора и диверсий, он тут же замечает, что давал на этот счет лишь самые общие директивы. «Я был руководителем, а не стрелочником контрреволюционного дела… Чудовищность моих преступлений безмерна. Я признаю себя виноватым и политически и юридически за пораженческую позицию, за вредительство, хотя я лично на этой позиции не стоял. Склонив колени перед партией и страной, я жду приговора»[619].

Существует также мнение, что текст последнего слова Бухарина был заранее написан и был знаком не только А. Вышинскому, но и Сталину. При этом шли споры, конечно, неравные. Но Сталину на процессе был нужен именно Бухарин, и поэтому кое в чем пришлось уступить. Так что на самом процессе уже не было борьбы между Бухариным и Вышинским. Это была простая инсценировка, которая усиливала впечатление достоверности. В 1995 году в Архиве Президента Российской Федерации была обнаружена полная неправленая стенограмма по делу «правотроцкистского блока». В этом тексте имелась как правка не известного нам редактора, так и личная правка Сталина, который вычеркивал цветными карандашами отдельные фразы. Характерно, что Сталин оставил в тексте многие фразы, которые трактовались позднее как мужественные заявления подсудимого, но вычеркнул не очень важные в данном тексте подробности[620]. Вдова Бухарина уверена, что ее мужу обещали сохранить жизнь, может быть, и в дальней ссылке.

Поздно вечером 12 марта суд удалился на совещание, которое продолжалось шесть часов. Заседание возобновилось в 4 часа утра. Усталые зрители, охрана и подсудимые заняли свои места. Около Дома союзов никого не было, Москва еще не проснулась. Легенда о том, что тысячи москвичей стояли возле здания суда, ожидая приговора, не соответствует действительности. Председатель суда читал приговор около 30 минут, и все присутствующие выслушали его стоя. Восемнадцать подсудимых, в том числе и Бухарин, были приговорены к «высшей мере уголовного наказания — расстрелу».

14 марта лишь четверо осужденных на смерть подали в Президиум Верховного Совета прошение о помиловании. Рыков и Ягода были при этом кратки. Заявление Крестинского носит спокойный и даже несколько деловой характер. Письмо Бухарина было полно отчаяния и эмоций: «У меня нет в душе ни единого слова протеста. За мои преступления меня нужно было расстрелять десять раз… Но я заверяю Президиум Верховного Совета, что более чем годичное пребывание в тюрьме заставило меня пересмотреть мое прошлое, к которому я сам отношусь с негодованием и презрением. Не из страха перед смертью прошу я о милости и пощаде. Я внутренне разоружился и перевооружился на новый, социалистический лад. Прежний Бухарин уже умер, он уже не существует на земле. Если бы мне была дарована физическая жизнь, то она пошла бы на пользу социалистической родине, в каких бы условиях мне ни приходилось бы работать: в одиночной камере тюрьмы, в концентрационном лагере, на Северном полюсе, на Колыме, где угодно… В тюрьме я написал ряд работ, свидетельствующих о моем полном перевооружении. Поэтому я осмеливаюсь взывать о пощаде, апеллируя к революционной целесообразности. Дайте возможность расти новому, второму Бухарину — пусть он будет хоть Петровым, — этот новый человек будет полной противоположностью уже умершему. Я твердо уверен: пройдут годы, будут пройдены великие исторические рубежи под водительством Сталина, и вы не будете сетовать на акт милосердия и пощады, о котором я вас прошу; я постараюсь доказать, что этот жест пролетарского великодушия был оправдан»[621]. Это прошение не свидетельствует ни о гордости, ни о дерзости. Сталин, надо думать, довольно усмехнулся, читая прошение Бухарина, но помиловать его отказался. В ночь на 15 марта 1938 года Бухарин был расстрелян. По свидетельству А. В. Снегова, знакомившегося с документами о последних днях Бухарина, тот попросил перед самым расстрелом карандаш и лист бумаги, чтобы написать последнее письмо Сталину. Это желание было удовлетворено. Короткое письмо начиналось словами: «Коба, зачем тебе была нужна моя смерть?» Эту предсмертную записку Бухарина Сталин хранил в одном из ящиков письменного стола до своего смертного часа.

Часть VII. Неизвестный Сталин

Сталин как русский националист

Портрет генералиссимуса

После победы Советского Союза в войне с Германией из официальных портретов Сталина полностью исчезли следы его грузинского происхождения. Ярко выраженные кавказские черты лица Иосифа Виссарионовича Джугашвили сглаживались в портретах уже с начала 1930-х годов. Но вместе с мундиром маршала, а затем и генералиссимуса они пропали совсем, сменившись достаточно величественным обликом «вождя всех времен и народов». Был немного приподнят лоб, уменьшен и несколько расширен заостренный грузинский нос, выровнена параллельно верхней губе линия ноздрей, уменьшен взлет левой брови и слегка выдвинут вперед подбородок. Овал лица стал очень правильным. Не менялись лишь глаза и усы, оставаясь типично сталинскими. Все портреты Сталина писались, как известно, не с натуры, а по фотографиям вождя. При этом нужны были какие-то эталоны для ретуширования, омолаживания, облагораживания и русификации портретов Сталина. Русскому народу, который Сталин уже объявил «наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза»[622], нужен был лидер без ясно выраженных черт «инородца». В послевоенных кинофильмах «Третий удар» и «Сталинградская битва» роль Сталина играл уже не грузин, как раньше (Михаил Геловани), а русский актер Алексей Дикий, говоривший на экране без грузинского акцента. Это было сделано с личного одобрения Сталина. За каждую из этих ролей Дикий получил Сталинскую премию.

Заказанный в 1946 году художнику Карпову портрет Сталина в парадной форме генералиссимуса моделировался, вплоть до расположения орденов и медалей, с портретной фотографии великого русского путешественника и географа генерала Николая Михайловича Пржевальского. Внешнее сходство портретов послужило поводом для слухов о возможном родстве путешественника и вождя, которого в действительности не было.

Официальная биография Сталина, изданная лишь после войны, не сообщала никаких подробностей об отце Сталина. До настоящего времени остаются неизвестными год его смерти и место его захоронения. Нельзя поэтому удивляться тому, что еще при жизни Сталина возникали легенды о том, что настоящим отцом Сталина был не сапожник Виссарион Джугашвили, а кто-то другой. Иногда упоминался один из грузинских князей. Появлялись и другие претенденты на столь почетное отцовство.

Легенда о том, что отцом Сталина мог быть Николай Пржевальский, который якобы посещал Гори, распространилась уже после войны. Эта легенда оказалась наиболее долговечной благодаря очевидному портретному сходству Пржевальского и Сталина. Она повторяется и в изданной в 1997 году новой биографии Сталина, написанной Эдвардом Радзинским: «Пржевальский, знаменитый путешественник, действительно приезжал в Гори. Его усатое лицо в энциклопедиях сталинского времени подозрительно похоже на Сталина»[623]. О том, что Пржевальский, «возвращаясь из своего путешествия, проезжал Гори, а затем высылал матери деда, Катерине, деньги», писала недавно и одна из внучек Сталина, Галина Джугашвили[624].

Действительность, однако, далека от этой легенды. Николай Пржевальский никогда не был не только в Гори, но и в Грузии. Как профессиональный путешественник Пржевальский вел подробные дневники. С января 1878 года и до конца 1881 года он находился в длительных путешествиях в Китае и Тибете, прерванных лишь один раз возвращением в Петербург в связи со смертью его матери[625]. В Китай в те времена дорога шла через Южный Урал и Среднюю Азию, и значительная ее часть восточнее Уфы состояла из верблюжьих караванов. Грузия была совсем в стороне, а железной дороги, связывавшей Москву и Петербург с Баку и Тифлисом, тогда еще не было. «Проезжать Гори» по дороге из Китая в Петербург было просто невозможно.

Чтобы прекратить все слухи об отцовстве Сталина, Музей И. В. Сталина в Гори каким-то образом уже в 1980-е годы обнаружил фотографию Виссариона Джугашвили в возрасте 25–30 лет. Сходство отца и сына не вызывает сомнений. Высказываются, однако, предположения о том, что эта сравнительно недавно найденная фотография является не подлинником, а реконструкцией[626].

Она по характеру не похожа на фотографии конца XIX века, и лицо Виссариона Джугашвили частично закрыто бородой, редкой у грузин, и военной фуражкой. Фотографий матери Сталина в молодом возрасте не было найдено.

«Единая и неделимая», или «Союз равноправных»

При формировании первого советского правительства сразу после переворота 25 октября 1917 года Сталин был включен в его состав в качестве народного комиссара по делам национальностей. В списке народных комиссаров, очень коротком, Сталин был назван своей настоящей фамилией, Джугашвили, псевдоним «Сталин» был указан в скобках. Таким же образом были указаны и другие члены Совета Народных Комиссаров: Л. Д. Бронштейн (Троцкий), Владимир Ульянов (Ленин). Сталин в это время был единственным находившимся в Петрограде представителем коренных национальных меньшинств в составе ЦК большевистской фракции РСДРП, и именно его грузинское имя, почти никому тогда не известное, определило выбор Ленина. Ленин еще не знал и даже не подозревал, что в культурном, психологическом и политическом отношениях Сталин уже полностью отождествлял себя не с грузинским, а с русским народом. Сталин никогда не был настоящим интернационалистом и не был склонен заниматься обеспечением прав нерусских народов. Второй представитель национальных окраин в руководстве большевиков, легендарный Степан Шаумян, находившийся в октябре 1917 года в Баку, был назначен Чрезвычайным представителем Совнаркома в Закавказье.

После пятнадцати лет жизни в эмиграции Ленин к октябрю 1917 года еще плохо знал тех членов ЦК, которые приехали весной 1917 года в Петроград не из Швейцарии, а из сибирской ссылки. По свидетельству Троцкого, Ленин вообще плохо разбирался в людях. «Ленин никогда не составлял себе сразу некоторое средневзвешенное представление о человеке. Глаз Ленина был как микроскоп. Он преувеличивал во много раз ту черту, которая по условиям момента попадала в его поле зрения»[627]. Для Ленина Сталин был «замечательным грузином», готовым выполнять любые поручения. Конфликт между Лениным и Сталиным в конце 1922 года, возникший из-за разных подходов к созданию Советского Союза на развалинах Российской империи, появился не потому, что позиции и взгляды Сталина к этому времени в чем-то изменились. Изменилось само положение Сталина. Из-за болезни Ленина, перенесшего свой первый инсульт в мае 1922 года, Сталин оказался фактическим руководителем ЦК РКП (б) и должен был решать возникающие проблемы самостоятельно.

Конфликт между Лениным и Сталиным по вопросу о первой Конституции СССР требует нового рассмотрения не потому, что он малоизвестен историкам, а потому, что сама история лишь совсем недавно позволила дать ему более объективную оценку. Все прошлые характеристики этого конфликта приводили к выводу о необоснованности сомнений Сталина в прочности «союза», не скрепленного жесткой центральной властью и основанного лишь на «солидарности трудящихся», то есть на партийной дисциплине. Сейчас, через десять лет после удивительно легкого распада СССР, можно убедиться, что политическую недальновидность при разработке первой Конституции Союза проявил Ленин, а не Сталин.

Распад Российской империи начался вскоре после Февральской революции 1917 года. Не стало императорского двора, пошатнулась и империя. Временное правительство не смогло утвердить свою власть во всех частях бывшей империи. В июне 1917 года в Киеве была созвана Украинская Рада, избран президент и сформировано сепаратистское правительство, начавшее переговоры с Германией о перемирии. Вскоре объявили о независимости Финляндия и Грузия. В Туркестане с середины 1916 года не угасало восстание мусульманских народов, вызванное попытками царского правительства начать мобилизацию мужчин-мусульман для службы в частях российской армии. Брест-Литовский договор о перемирии в войне с Германией, который подписывали большевики в марте 1918 года, признававшие поражение России в войне, предусматривал расчленение России, причем отнюдь не всегда по этническим границам. В состав Украины произвольно включались не только Малороссия, историческая Украина, но и Новороссия, состоявшая из Харьковской, Екатеринославской и Херсонской губерний и Крыма, большинство населения которых составляли русские. Белоруссия становилась протекторатом Германии. Брестский мир лишил Россию угля Донбасса и нефти Баку. В этих условиях в июле 1918 года на V Всероссийском съезде Советов была принята Конституция новой страны — Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Национальным меньшинствам этой «мини-России» были предоставлены права культурной автономии, но без права на выход из федерации.

Денонсация Брест-Литовского договора в ноябре 1918 года и Гражданская война привели к концу 1921 года к частичному восстановлению прежних исторических границ России. Однако при вступлении Красной Армии на территории Украины, Грузии или Армении происходила не простая аннексия этих стран, уже дипломатически признанных остальной Европой, а лишь смена власти, переходившей к местным организациям большевиков.

Каждая республика, оставаясь формально независимой, провозглашалась советской и социалистической и затем вступала в те или иные договорные отношения с РСФСР. Единство этого союза обеспечивалось партийной дисциплиной и армией, а также институтом особых комиссаров с чрезвычайными полномочиями, получавших директивы непосредственно от Ленина. Фактическим диктатором всего Кавказа, Северного и Южного (Закавказье) был в то время Серго Орджоникидзе, проводивший на месте директивы в основном Сталина, а не Ленина. Степан Шаумян погиб в 1918 году.

К середине 1922 года, когда после введения нэпа началось возрождение экономики, восстановление хозяйственных связей с окраинами и работа единой транспортной системы, было признано целесообразным восстановить и политическое единство страны путем принятия общей для всех конституции. 11 августа 1922 года была создана Комиссия Оргбюро ЦК РКП (б) по проекту объединительной конституции. В обычных условиях эту комиссию неизбежно возглавил бы Ленин. Однако с мая он был серьезно болен. После инсульта у него развился частичный паралич и временная потеря речи. К августу его состояние улучшилось, он стал говорить, диктовать и комментировать документы. С некоторой помощью он мог также передвигаться и приезжать в Кремль. Но врачи резко ограничили его рабочий день, боясь повторений приступов.

В этих условиях председателем Конституционной комиссии стал Сталин, бывший не только руководителем двух наркоматов, но и Генеральным секретарем ЦК РКП (б). Вторым по общему авторитету человеком в РКП (б) был в это время не Сталин, а Троцкий. Третьим и четвертым — Зиновьев и Каменев. Поскольку Ленин осуществлял свою верховную власть вождя по линии Совнаркома, а не через аппарат РКП (б), то Троцкий как нарком по военным делам выполнял роль первого заместителя Ленина по линии правительства. Лев Каменев также был заместителем Председателя Совнаркома и обычно председательствовал на заседаниях Политбюро. Григорий Зиновьев возглавлял Петроградский Совет и Исполком Коммунистического Интернационала. Эти три лидера имели в 1922 году значительно большее влияние в партии, чем Сталин, но они не любили текущей работы в разных комиссиях и комитетах, считая ее бюрократической.

В состав конституционной комиссии вошли четыре члена ЦК РКП (б): В. В. Куйбышев, С. Орджоникидзе, X. Г. Раковский и Г. Я. Сокольников — и большевистские лидеры объединявшихся республик. В сентябре 1922 года в комиссию был включен и В. М. Молотов. Среди этих лидеров лишь представитель Грузии, Н. Г. Мдивани, был умеренным националистом, остальные были русскими или русифицированными большевиками.

По проекту конституции, разработанному лично Сталиным, предусматривалось вступление Украины, Белоруссии, Грузии, Армении и других республик в Российскую Федерацию. В составе РСФСР каждая из них получала такие же права, как уже состоявшие в РСФСР Татарская или Башкирская республики. Никаких новых «союзных» органов не создавалось, и СНК РСФСР распространял свою власть на новые республики.

Однако производилось расширение Центрального Исполнительного Комитета, выполнявшего функции законодательного органа. В состав ЦИК нового союза вводились представители автономных республик пропорционально представляемому ими населению. Военные, дипломатические, транспортные и почтово-телеграфные наркоматы создавались только в центральном правительстве. Наркоматы финансов, продовольствия, труда и народного хозяйства республик формально подчинялись директивам соответствующих наркоматов РСФСР. Это же относилось и к «органам борьбы с контрреволюцией». Однако наркоматы юстиции, просвещения, внутренних дел, земледелия, здравоохранения и социального обеспечения получали в автономных республиках самостоятельность[628]. Этот проект предполагал создание значительно более централизованного и унитарного государства, чем то, идею которого сам Сталин пропагандировал в выступлениях в качестве наркома по делам национальностей в 1921 году и в первой половине 1922 года, когда он полностью поддерживал национальную политику Ленина.

Проект Сталина был разослан в ЦК компартий республик и был одобрен всеми, кроме ЦК КП Грузии. Грузинские товарищи по партии хотели экономического объединения с РСФСР, но с сохранением всех атрибутов независимости.

Заседания Конституционной комиссии состоялись 23 и 24 сентября 1922 года под председательством Молотова. Комиссия (при одном воздержавшемся — представитель Грузии) приняла за основу проект Сталина. Специальным пунктом комиссия отклонила резолюцию ЦК КП Грузии. На следующий день, 25 сентября, все материалы комиссии были отправлены Ленину в Горки и одновременно разосланы всем членам ЦК РКП (б) для одобрения на пленуме ЦК, назначенном на 5 октября.

Прочитав проект конституции, Ленин пришел в негодование. Его собственный план состоял в создании «открытого союза» равноправных республик, к которому, как он надеялся, в будущем могли бы присоединяться другие страны Европы и Азии, свергающие капитализм. Ленин считал именно русский национализм главной опасностью, которая может препятствовать превращению русской революции в революцию мирового пролетариата.

26 сентября Ленин вызвал Сталина в Горки для объяснений. Сталин отказался принять доводы Ленина и изменить свою позицию. На следующий день и Ленин, и Сталин направили в Политбюро ЦК РКП(б) взаимные возражения и обвинения. Сталин назвал позицию Ленина «национальным либерализмом». Ленин сделал серию конкретных поправок к проекту конституции, предложив, в частности, назвать новое объединение «Союз советских республик Европы и Азии»[629]. Ленин также написал Каменеву, чтобы обсуждение проекта конституции на Политбюро было отложено до его приезда в Кремль 2 октября.

В составе Политбюро в 1922 году было вместе с Лениным семь членов. Позицию Сталина в этом споре мог поддержать лишь М. П. Томский. В этих условиях у Сталина не было никаких шансов получить одобрение своего проекта и на пленуме ЦК, намеченном на 5 октября. Поэтому был составлен новый проект, который с подписями Сталина, Молотова, Орджоникидзе и лидера армянской делегации А. Ф. Мясникова был разослан всем членам ЦК.

Однако и в этом новом проекте Сталин отказывался принять ленинское название страны, заменив его временным обозначением «Союз республик». Сталин отказался и от требования Ленина о том, чтобы для обеспечения равноправия на заседаниях Центрального Исполнительного Комитета попеременно председательствовали лидеры каждой из республик. Состоявшийся через две недели Пленум ЦК РКП (б) принял для нового союза компромиссное название «СССР». Это вызвало сильное недовольство Ленина.

Ленин не мог присутствовать на заседании пленума, но 6 октября он написал записку Каменеву, подчеркнув в ней необходимость бороться с русским великодержавным шовинизмом и настаивая на том, чтобы в союзном ЦИК председательствовали по очереди представители всех объединяющихся республик[630]. Пленум ЦК принял это предложение. Однако в окончательный проект конституции, подготовленный для обсуждения и принятия на I Всесоюзном съезде Советов, собравшемся в Москве 30 декабря 1922 года, эта и некоторые другие поправки Ленина не были включены. Бороться за свой проект Ленин уже не мог. 16 декабря 1922 года в его состоянии наступило ухудшение.

30 декабря 1922 года, когда I съезд Советов принимал Декларацию и Договор об образовании СССР, больной Ленин в Горках диктовал свои записки «К вопросу о национальностях». Так же как и письма Ленина в Политбюро в сентябре 1922 года, эти записки пролежали в секретных партийных архивах и оставались неизвестными до осени 1956 года. Их опубликовали лишь после доклада Хрущева на XX съезде КПСС, осудившем культ Сталина. Однако документы самого Сталина по этой дискуссии никогда не публиковались. Они и в настоящее время находятся в недоступном Архиве Президента Российской Федерации, в секретном фонде Сталина[631]. Никто, особенно после 1991 года, не хочет, по-видимому, демонстрировать того, что Сталин в 1922 году понимал возможность дезинтеграции СССР при наличии для этого конституционных предпосылок. Он был менее оптимистичен, чем другие, относительно расширения революционного процесса на Запад и считал, что Советскому Союзу, напротив, нужно готовиться к отражению агрессии.

В своих записках, диктовка которых, с тремя перерывами для отдыха, продолжалась два дня, Ленин прежде всего извинялся перед пролетариатом: «Я, кажется, сильно виноват перед рабочими России за то, что не вмешался достаточно энергично и достаточно резко в пресловутый вопрос об автономизации…»; «Говорят, что требовалось единство аппарата. Откуда исходили эти уверения? Не от того ли самого российского аппарата, который… заимствован нами от царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром…

При таких условиях очень естественно, что „свобода выхода из союза“, которою мы оправдываем себя, окажется пустою бумажкой, неспособной защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса, шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ. Нет сомнения, что ничтожный процент советских и советизированных рабочих будет тонуть в этом море шовинистической великорусской швали, как муха в молоке»[632].

Ленин высмеивает в этих записках понятие «великая нация», «великая только своими насилиями». Ленин особенно резко высказывается о Сталине: «…грузин, который сам является настоящим и истинным не только „социал-националом“, но и грубым великорусским „держимордой“, нарушающим интересы классовой пролетарской солидарности». Ленин возлагает ответственность за «великорусско-националистическую кампанию» на Сталина и Дзержинского, поясняя, что именно «обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения». Ленин предлагал вернуться к этим проблемам на следующем съезде Советов и внести в Конституцию СССР необходимые поправки.

Это письмо Ленина было оглашено на заседании руководителей делегаций XII съезда РКП (б), но не доводилось до сведения всех делегатов съезда. Съезд принял резолюцию «По национальному вопросу». Однако реализация некоторых рекомендаций Ленина о «равноправии» была осуществлена лишь в сталинской Конституции СССР 1936 года. В составе Верховного Совета СССР была создана вторая палата, Совет национальностей, с равным представительством всех республик. Но и в этом случае не было попеременных председателей, и почти все законодательно шло через указы Президиума Верховного Совета, а не в результате дебатов на сессиях.

Сейчас, анализируя события предвоенного периода 1923–1941 годов, можно ясно представить, что если бы «Союз республик» был создан по ленинскому проекту (с сокращенным названием ССРЕА), то быстрая индустриализация страны, требовавшая жесткой централизации управления экономикой, была бы невозможна. Ленин возражал даже против централизованного управления из Москвы транспортной системой.

С другой стороны, если бы вместо СССР с формальным правом республик на отделение и с различием между «автономными» и «союзными» республиками была создана лишь расширенная Российская Федерация, как это предусматривалось проектом Сталина, то это, безусловно, повело бы к более быстрой экономической, политической и этнической интеграции страны. Вместе с ускоренной русификацией происходило бы и реальное формирование «советского народа» по типу американского, не имеющего этнической основы. Получившийся в конечном итоге гибрид двух проектов не обеспечивал параллелизма экономической и национальной интеграции страны.

Появление «советского народа» на основе русского языка и объединения культур разных наций и смешанных браков было все же реальностью. Процесс этнической интеграции шел в течение 70 лет существования СССР сильнее всего в центральных областях России и с наибольшей интенсивностью в Москве и в Ленинграде. Эта интеграция была сильно выражена в Киеве, Минске, Тбилиси, Баку, Ташкенте и Харькове. Если бы СССР просуществовал еще 40–50 лет, то «советский народ» остался бы в мире такой же реальностью, как и американский.

Именно спор вокруг конституции стимулировал Ленина к написанию его известного «Завещания», предлагавшего перемещение Сталина на другой, менее ответственный пост. «Завещание» Ленина имело предварительный характер. По свидетельству Троцкого, Ленин планировал осуществить реорганизацию аппарата ЦК РКП (б) на XII съезде в апреле 1923 года. В марте 1923 года Ленин начал определенные действия, чтобы удалить от руководства не только Сталина, но и Орджоникидзе и Дзержинского.

Троцкий утверждает, чему можно верить, что Ленин планировал выдвинуть своим наследником в партии именно его: «создать наиболее благоприятные условия для моей новой руководящей работы, либо рядом с Лениным, если б ему удалось оправиться, либо на его месте, если б болезнь одолела его. Но не доведенная до конца, ни даже до середины борьба дала прямо противоположные результаты. Ленин успел, в сущности, только объявить войну Сталину и его союзникам, причем об этом узнали лишь непосредственно заинтересованные, но не партия»[633].

Второй, более массивный инсульт произошел у Ленина 10 марта 1923 года. Именно с невозможностью для Ленина принимать какое-либо участие в XII съезде РКП (б) Троцкий связывает последующее выдвижение Сталина. Однако более объективные источники считают, что выдвижение Сталина было связано главным образом с тем, что почти вся партийная верхушка того времени больше всего не хотела и боялась возможного прихода к власти именно Троцкого. Только Сталин был единственной альтернативой Троцкому и его планам мировой революции.

Война и русский национализм

В течение примерно десяти лет после смерти Ленина официальная партийная пропаганда и «органы по борьбе с контрреволюцией» воевали со всеми формами проявления национализма, включая и русский. Происходило активное строительство «советского народа», достаточно успешное благодаря очень быстрой урбанизации. Однако в середине 1930-х годов русский национализм, в основном исторического плана, начал поощряться, прежде всего в связи с необходимой милитаризацией страны. К этому времени достаточно ясно обозначилась военная угроза с Запада в форме германского фашизма. Расовые теории Гитлера, провозглашавшие неполноценность славян и необходимость «жизненного пространства» для немцев за счет восточных славянских территорий, неизбежно вызывали ответную реакцию в СССР.

В контрпропаганде была естественной опора именно на российскую историю. Этот сдвиг стал особенно заметен по постепенному переходу от наиболее популярных в конце 1920-х и в начале 1930-х годов историко-революционных фильмов («Броненосец „Потемкин“», «Путевка в жизнь», «Чапаев», «Ленин в Октябре», «Мы из Кронштадта» и других) к историко-российско-патриотическим («Минин и Пожарский», «Суворов», «Александр Невский»). Кинематографией в СССР Сталин руководил лично, и очень часто именно он заказывал те или иные сценарии, читал их и правил и даже следил за съемками и монтажом конечных лент.

Однако подготовить народы Советского Союза к войне Сталин все же не успел. Причин тяжелых поражений Красной Армии в 1941 и в 1942 годах очень много. Одной из них, может быть не самой главной, являлось отсутствие у большинства людей, особенно у крестьян, составлявших большинство среди рядовых красноармейцев, «советского» патриотизма. Возможно, не был случайностью тот факт, что действительно героическую оборону в 1941 году удалось организовать лишь у стен тех городов, которые имели какую-то символическую историческую русскую военную славу: Бреста, Одессы, Смоленска, Севастополя, Ленинграда и Москвы. Украинские, белорусские, литовские и латвийские города сдавались почти без боев.

Сталин уже после поражений первых дней войны понял необходимость возрождения именно российского патриотизма. Речь Сталина 3 июля 1941 года была политическим поворотом, объявлением «Отечественной» войны. В еще большей степени этот поворот стал очевидным в речи Сталина на неожиданном параде войск московского гарнизона на Красной площади 7 ноября 1941 года. В годовщину Октябрьской революции Сталин призвал армию вдохновляться «мужественным образом наших великих предков: Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова»[634].

Официальная пропаганда, действовавшая через систему политкомиссаров, менялась значительно медленнее. До конца 1941 года можно было встретить и в речах, и в газетах заявления о смертельной схватке между фашизмом и коммунизмом. В 1942 году политические лозунги исчезли, и война трансформировалась в войну между немцами и русскими, между Германией и Россией. В обороне Сталинграда это, по существу, так и было.

Именно во время Сталинградской битвы Сталин наиболее резко изменил курс всей внутренней политики, начав активное восстановление российских исторических традиций, в первую очередь, естественно, в армии. Вместо «красноармейских» петлиц были введены «белогвардейские» погоны. Командиры стали офицерами, красноармейцы — солдатами. Были восстановлены традиционные российские воинские звания: сержант, лейтенант, капитан, майор, полковник. Был упразднен институт военных комиссаров, и введено единоначалие. Ветераны Первой мировой войны получили разрешение носить свои царские военные награды — Георгиевские кресты. Были учреждены новые российские ордена: орден Отечественной войны, ордена Александра Невского, Суворова, Кутузова, Нахимова. Для воинов-украинцев появился и орден Богдана Хмельницкого.

В сентябре 1943 года была осуществлена наиболее важная националистическая реформа — полная легализация Русской православной церкви. Тысячи священников, томившихся в тюрьмах и лагерях, были амнистированы, освобождены и обеспечены приходами. Амнистия, однако, не распространялась на католических священников из Прибалтики и Западной Украины. Не освобождались и служители мусульманской и иудейской религий.

4 сентября 1943 года Сталин пригласил в Кремль митрополитов Русской православной церкви и вместе с ними наметил те решения, которые были нужны для возрождения русской церкви. Было принято решение о восстановлении распущенного в 1935 году Священного Синода, о выборах Патриарха, об издании журнала Московской Патриархии, о создании богословских курсов и о многих других шагах. Не был забыт даже такой вопрос, как производство свечей для богослужений. На этом же заседании в Кремле Сталин подарил митрополитам для улучшения жилищных условий резиденцию бывшего посла Германии в Москве. Это был роскошный особняк в Чистом переулке, с садом и полностью меблированный. Встреча Сталина с митрополитами закончилась лишь глубокой ночью, но уже 5 сентября сообщение ТАСС об этой встрече и принятых решениях было опубликовано в «Известиях» и передано по радио.

В мае 1943 года был распущен Коммунистический Интернационал. Обоснования этой акции были представлены в форме «Ответов Сталина г. Кингу» и опубликованы в «Правде» 30 мая 1943 года.

Однако далеко не все действия Сталина по возрождению русского национализма были оправданными и законными. Выселение мусульманских народов с Северного Кавказа, из степей Нижней Волги и из Крыма, осуществленное в 1943–1944 годах, было проведено не столько в связи с теми обвинениями, которые служили поводом для этой грандиозной «этнической чистки», а как акция насильственной русификации всей территории европейской части СССР.

Выселению подвергались не только те народы, территория которых на какой-то срок подвергалась немецкой оккупации (карачаевцы, калмыки, ингуши, чеченцы, балкарцы, крымские татары), но и мусульманские этнические группы, проживавшие в Грузии и Армении, турки-месхетинцы, курды и кемшилы (хемшиды). В последнем случае выселение в Узбекистан и Киргизию производилось осенью 1944 года, когда война переместилась на территорию Германии. Всего было депортировано на восток более 2,5 миллиона человек. В плодородные районы, взятые от мусульман, переселялись из разрушенных и сгоревших деревень русские, белорусские и украинские крестьяне. Горные аулы и селения оставались пустыми.

Осенью 1943 года Сталин принимает решение о замене Государственного гимна страны. «Интернационал», к которому уже привыкли, оставался теперь только гимном партии. Отбор текста по конкурсу и музыки для нового гимна Сталин проводил сам и очень тщательно. Выбранный текст Сталин отредактировал, внеся ряд разумных исправлений. Оркестровка музыки также менялась в соответствии с его пожеланиями[635]. 1 января 1944 года новый Гимн СССР, в котором упоминались и Сталин, и Великая Русь, прозвучал по радио.

В конце войны в СССР были воссозданы типичные для старой российской армии кадетские школы. Они теперь имели форму суворовских и нахимовских училищ для подготовки с детства профессиональных военных. В эти школы принимали, конечно, не детей дворян, как раньше, а в первую очередь детей погибших на войне офицеров.

Заключительный акт войны, уже не на западе, а на востоке, сопровождался символическим возвращением именно России утраченных ею в 1905 году территорий: Южного Сахалина, Курильских островов и Порт-Артура.

Грузин в роли российского императора

После окончания войны Москва стала столицей необычной «политической» империи, включив в сферу своего прямого административного контроля несколько восточноевропейских стран, названных народными демократиями. Некоторые западные историки предполагают, что Сталин готовился в будущем включить эти страны в состав СССР на правах союзных республик. Это соответствовало бы ленинским идеям об исторической роли созданного в 1922 году Союза ССР.

Но у Сталина таких планов не было. Он, очевидно, понимал, что распространение русификации на Венгрию, Польшу, Румынию и Чехословакию невозможно. Расширение СССР на восток и на запад, за пределы исторических границ России, остановило бы и процесс формирования «советского народа».

Новым народным демократиям предлагалось «учиться у советского народа строительству социализма». В этих странах было введено обязательное изучение в школах русского языка. Тысячи молодых членов компартий и комсомола из стран народной демократии отправляли по разнарядкам в СССР для обучения в советских вузах. Это была будущая номенклатура. Для молодых людей из Албании, из Боснии, а после 1949 года и из Китая СССР казался довольно развитой страной. Но на венгров, поляков, чехов, румын и даже болгар советская действительность производила скорее отрицательное, чем положительное впечатление. Зденек Млинар (Zdenek Mlynar), молодой чешский коммунист, ставший впоследствии соратником Дубчека и героем «пражской весны», был в 1950 году отправлен на учебу в Московский университет. Он учился в одной группе с Михаилом Горбачевым. В своих воспоминаниях о Москве 1950-х Млинар писал:

«Нашу веру подтачивало прежде всего отсутствие в советской жизни именно тех ценностей, которые утверждались самой этой верой как необходимые предпосылки победы коммунизма… Шокировал тогда низкий материальный уровень, нищета и отсталость цивилизации, серость советских будней… Недоставало еды. Через пять лет после войны люди все еще донашивали старую военную форму, а большинство семей ютилось в одной комнате… в толпе обчищали карманы, на улицах лежали пьяные, через которых прохожие переступали спокойно и равнодушно, и т. д. и т. п.»[636].

Картинка знакомая, но говорит прежде всего о «бытовой» ориентации западной психологии. Для центральной и западной Европы цивилизация — это прежде всего бытовой комфорт.

Русификация в послевоенный период значительно усилилась, начиная приобретать черты официальной идеологии. Это проявлялось не только в пересмотре школьных и университетских программ по истории, но и в искусственном преувеличении прошлых достижений российской культуры, науки и техники. Под лозунгом «Восстановим правду!» приоритет множества научных открытий и технических изобретений необоснованно приписывался русским инженерам. (Российский приоритет включал теперь паровоз, велосипед, воздушный шар, самолет, электрическую лампочку.) «Преклонение перед Западом» с 1946 года становилось наказуемым политическим уклоном.

Еще в середине 1930-х годов Сталин начал выдвигать совершенно еретический для ленинизма тезис о том, что среди русских царей были прогрессивные фигуры. Приоритет в этом отношении был отдан Петру. Алексей Толстой написал роман «Петр I» под личным наблюдением Сталина и получил за него Сталинскую премию в марте 1941 года. Но как «западник» Петр I потерял свой приоритет еще во время войны. В 1943 году Сталин поручил Сергею Эйзенштейну написать сценарий для фильма об Иване Грозном. Подготовленный сценарий вождю понравился, и он просил ускорить съемки фильма. Первая серия вышла на экраны уже в 1944 году. Судя по тому вниманию, которое Сталин проявлял и к первой, и особенно ко второй серии этого фильма, он, безусловно, начал ставить себя в истории России продолжателем традиций Ивана Грозного, создавшего централизованное и сильное государство. Искусственным оправданием жестокостей Ивана Грозного Сталин пытался подготовить для истории и оправдание собственного террора.

Русификация происходила во всех сферах, и подробное перечисление послевоенных реформ требует большой работы. В 1946 году была проведена реформа средней школы — возврат к старой гимназии с раздельным обучением мальчиков и девочек и с появлением школьной формы. Серия новых законов «укрепляла» семью, сделав возможным развод лишь по суду. Цензура начала следить не только за политическим содержанием печатных произведений, но и за чистотой русского языка. Из текстов исключались иностранные слова, если существовали ясные русские эквиваленты. Теперь нужно было писать «водитель», а не «шофер», «врач», а не «доктор», «самолет», а не «аэроплан». В марте 1946 года Совет Народных Комиссаров СССР был переименован в Совет Министров СССР. Наркомы стали министрами. Это было сделано по личной инициативе Сталина.

Троцкий в автобиографии пишет, как 26 октября 1917 года возник Совнарком:

«Летучее заседание в углу комнаты… (В Смольном, о членах нового правительства. — Ж. М.)

— Как назвать? — рассуждает вслух Ленин. — Только не министрами: гнусное, истрепанное название.

— Можно бы комиссарами, — предлагаю я… — Нельзя ли „народные“?

— Совет народных комиссаров? — подхватывает Ленин. — Это превосходно: ужасно пахнет революцией!..»[637]

Недавно в архивах был найден протокол заседания пленума ЦК ВКП(б) в марте 1946 года, на котором выступил Сталин с кратким объяснением необходимости смены названия правительства.

«По вопросу о министрах. Народный комиссар или вообще комиссар отражает период неустоявшегося строя, период Гражданской войны, период революционной ломки… Этот период прошел… Уместно перейти от названия „народный комиссар“ к названию „министр“. Это народ поймет хорошо, потому что комиссаров чертова гибель. Путается народ. Бог знает, кто выше… Кругом комиссары, а тут — министр, народ поймет»[638].

В 1948 году в политике Сталина появился и такой традиционный старороссийский феномен, как государственный антисемитизм. Вопрос об антисемитизме Сталина очень сложен и обсуждался много раз не только в статьях, но и в специальных книгах. Антисемитизм Сталина не был связан ни с этнической, «расовой» стороной проблемы, как у Гитлера, ни с религиозными противоречиями, как это было в старой России. Антисемитизм стал официальной политикой СССР в 1948 году, после создания Государства Израиль, и усилился в 1949 году, когда проамериканская позиция Израиля стала очевидной. Антисемитизм Сталина был в основном политическим. Но это только предположение.

Сталин далеко не всегда объяснял свои поступки, даже по таким кардинальным событиям, как, например, подготовка к войне в мае — июне 1941 года. Отчасти это было, возможно, продуманной системой создания культа. Сталин стремился к тому, чтобы ему верили без рассуждений. Зачастую политические повороты Сталина обходились без всякой аргументации. Мотивы очень многих действий Сталина остаются загадкой и до настоящего времени.

Именно поэтому до сих пор возникает вопрос о том, был ли Сталин вообще коммунистом. Валерий Чалидзе в своей книге «Победитель коммунизма», изданной в 1981 году в Нью-Йорке, попытался доказать, что Сталин «реставрировал Российскую империю в гораздо более деспотической форме, чем это было до 1917 года»[639]. При этом Чалидзе предполагает, что Сталин реализовывал тайный план, который существовал у него уже в начале 1920-х годов.

Сходную аргументацию высказал и известный американский советолог Роберт Даниельс, который считает, что Сталин проводил систематическую контрреволюцию, убив больше коммунистов, чем все фашисты, вместе взятые. «…B терминах классического революционного процесса, Сталин значительно превзошел бонапартизм. Конечным результатом его контрреволюции было возвращение страны к функциональному эквиваленту имперского восстановления»[640].

Эти предположения оправданны, но лишь отчасти. Сомневаться в том, что Сталин был убежденным марксистом, все же не приходится. Ленин и Троцкий в своих политических методах за пределами чисто внутрипартийной борьбы также были диктаторами, опиравшимися на террор. В период 1918–1921 годов открытый террор был в большей степени тактикой Совнаркома РСФСР, а не Секретариата ЦК ВКП(б). В течение нескольких лет после революции Ленин и Троцкий разрушали все, что было связано с Российской империей и капитализмом вообще, намереваясь начать новую мировую историю и цивилизацию с 25 октября 1917 года. Строительная стадия революции оказалась монополией Сталина. Но на месте старой авторитарной России он сумел создать новую страну по социальной и экономической структурам, но это оказалась в конечном итоге все та же авторитарная Россия.

Писатели европы на приеме у Сталина

В 1920-е годы И. В. Сталин не встречался и не беседовал с какими-либо известными деятелями культуры из западных стран. В этих странах мало что знали тогда о Сталине как политике и человеке, и его 50-летие в декабре 1929 года было отмечено только в коммунистической печати. Однако в начале 1930-х годов интерес к событиям, которые происходили в Советском Союзе, существенно вырос. Увеличился и интерес к личности Сталина. К тому же и сам Сталин решил в это время немного приоткрыть ту завесу тайны, которая окружала его в прежние годы, порождая множество самых нелепых слухов.

Бернард Шоу

Первым из известных европейских писателей, с которым встречался и беседовал Сталин, был знаменитый английский писатель и драматург Джордж Бернард Шоу, Нобелевский лауреат 1925 года. Летом 1931 года Бернард Шоу решил предпринять кругосветное путешествие, и Советский Союз был одной из первых стран, в которых он хотел побывать. Бернард Шоу считал себя социалистом, и он с большим уважением отзывался о Марксе и марксизме. Однако в Англии еще в конце XIX века Б. Шоу вступил в социал-реформистское «Фабианское общество», которое призывало идти к социализму не путем насильственной революции, а путем постепенных реформ, «пропитывая либерализм социализмом». Тем не менее Шоу горячо приветствовал Октябрьскую революцию и не раз называл Ленина «величайшим государственным деятелем Европы». Шоу всегда считал себя другом Советского Союза. Неудивительно, что в Москве его ждал очень теплый прием. Именно здесь, в столице Советского Союза, он отметил свое 75-летие, это было 26 июля 1931 года. Советская печать много писала тогда о Шоу, и в его честь 26 июля состоялось большое торжественное заседание в Колонном зале Дома Союзов. С докладом о творчестве Бернарда Шоу выступил Анатолий Луначарский, который считался тогда не только крупным политиком, но и виднейшим советским драматургом. Ответная речь Шоу была и яркой, и остроумной.

29 июля 1931 года юбиляра принял Сталин в своем кремлевском кабинете. Их беседа не была опубликована ни тогда, ни позже, однако было известно, что встреча Сталина и Шоу прошла в дружеской обстановке. Шоу побывал не только в Москве, но и в других городах Союза, на многих заводах, в музеях, в детских коммунах, в колхозах, предпринял путешествие по Волге на теплоходе. Его везде окружали не только вниманием, но и комфортом.

В западных странах это было время тяжелого экономического кризиса, безработицы, общей депрессии. Однако в печати появлялось немало материалов о голоде и жестокости в российской деревне, где проводилась коллективизация. Вернувшись на Запад, Бернард Шоу решительно опровергал эти сообщения. Он заявлял, что все слухи о голоде в России являются выдумкой и что он убедился, что Россия никогда раньше не снабжалась продовольствием так хорошо, как в те времена, когда он побывал в этой стране. Кампания в защиту СССР стала важной частью предпринятого Шоу и его супругой Шарлоттой кругосветного путешествия.

Какие-то сомнения в отношении Сталина возникли у Шоу позднее, но он не высказывал их публично. Он не ответил на призыв о поддержке, с которым к нему обратился Л. Троцкий еще из Принкино на Принцевых островах в Мраморном море. Но Шоу также не принял нового приглашения в СССР на Первый съезд советских писателей летом 1934 года. Он не только отклонил это приглашение, но и назвал саму идею съезда писателей неудачной. «Писатели слишком сварливы, — сказал английский драматург представителю советского посольства в Лондоне, — и я не понимаю, для чего их нужно собирать вместе». На съезд приехали более 30 писателей из Европы, но здесь не было звезд первой величины, и Сталин не стал встречаться ни с делегатами, ни с гостями писательского съезда.

Во время судебных процессов в Москве в 1936–1937 годах Троцкий, перебравшийся в Мексику, развил бурную деятельность. В Англии был создан Британский комитет защиты Троцкого, который обратился с большим письмом и к Бернарду Шоу. Но Шоу отклонил этот призыв. В письме к секретарю комитета, датированном 20 июля 1937 года, Шоу писал: «Обвинения в адрес Троцкого невероятны. Но Троцкий все портит, прибегая к точно таким же нападкам на Сталина. Я провел в обществе Сталина три часа и наблюдал его с неослабным любопытством. И мне так же трудно считать его вульгарным гангстером, как и Троцкого убийцей»[641].

Эмиль Людвиг

13 декабря 1931 года Сталин принял в Кремле приехавшего в СССР известного немецкого писателя Эмиля Людвига. 50-летний Эмиль Людвиг был автором многих романов-биографий: «Наполеон», «Гете», «Бисмарк», «Рембрандт», «Вагнер», «Последний Гогенцоллерн» (о германском императоре Вильгельме II). Большой популярностью пользовались в 1920-х годах книги Э. Людвига «Гений и характер», «Искусство и судьба». Писатель говорил, что его в первую очередь интересует психология творческих гениев и людей, которые стоят у власти. В этом направлении он попытался построить и свою беседу со Сталиным: «Какова роль личности в истории?», «Видит ли Сталин свою роль в России сходной с ролью Петра Великого?», «Верит ли он в судьбу?». Беседа Сталина и Э. Людвига тщательно стенографировалась.

Сталин изложил Людвигу известные марксистские положения о роли личности в истории, но отверг сравнение себя с Петром I. «Я только ученик Ленина», — сказал Сталин. Понятие судьбы Сталин назвал предрассудком, «ерундой». «Это мистика, а в мистику я не верю». Сталин говорил об отношениях между СССР и Польшей, об уважении большевиков к американской деловитости и к немецкой организованности. Он говорил также о самом себе, о своих родителях, об учебе и порядках в Тифлисской семинарии, о том, как он, Сталин, уже в 15-летнем возрасте начал участвовать в революционном движении на Кавказе.

Беседа Сталина с Эмилем Людвигом была опубликована не только в газетах; в 1932 году она вышла в свет в виде отдельной брошюры и потом много раз переиздавалась. Сталин включил ее текст и в Собрание своих сочинений[642].

Выбор собеседника в данном случае вряд ли был случайным. В это время в Кремле возник вопрос о написании популярной биографии Сталина. Свои услуги предлагал известный советский публицист и историк партии Емельян Ярославский. По мнению Евгения Громова, автора большого исследования о Сталине[643], не отказался бы от такого поручения и Максим Горький — о мудрости и величии Сталина он писал и говорил немало. Но Сталин полагал, и не без оснований, что было бы гораздо лучше, если его биография будет написана одним из популярных европейских писателей. Эмиль Людвиг был, вероятно, одним из наиболее подходящих кандидатов, и сам характер беседы Сталина с ним свидетельствовал об этом. Имя Эмиля Людвига получило в СССР большую известность, так как цитаты из его беседы со Сталиным приводились даже после войны в «Краткой биографии И. В. Сталина», изданной тиражом в 10 миллионов экземпляров.

О судьбе самого писателя мы знали тогда очень мало. В советских энциклопедиях можно было прочесть, что Эмиль Людвиг после прихода Гитлера к власти эмигрировал в Швейцарию и что его книги в Германии были сожжены. Германские энциклопедии сообщали, что Эмиль Людвиг издал в 1938 году свою книгу о Ф. Рузвельте и что он переехал в США в 1940 году. Только из некоторых новых книг по истории мы смогли узнать, что Эмиль Людвиг написал также книгу о Сталине и издал ее в Нью-Йорке в 1942 году, в разгар Второй мировой воины.

В Америке в это время Сталин как главный союзник Соединенных Штатов был очень популярен, и это обстоятельство существенно отразилось на содержании книги. В предисловии к ней автор писал: «Я посетил Сталина за десять лет до его теперешних побед и публично выразил мое восхищение его великим трудом. Вне зависимости от того, каков будет конец Сталина, он является настолько выдающимся колонизатором и генералом, что возвышается как башня над большинством современных лидеров. Возможно, он будет единственным диктатором, который переживет эту войну. Тот, кто боится, что победа Сталина принесет с собой мировую революцию, тот не знает подлинных фактов»[644].

В книге о Сталине Э. Людвиг попытался подробно описать обстановку в Кремле, в кабинете Сталина, а также свою беседу с ним. По свидетельству Э. Людвига, Сталин отвечал на его вопросы коротко и ясно. «Он кажется таким мыслителем, мысль которого работает медленно, и он руководствуется только логикой, но не проявляет никаких эмоций. Он никогда ни с кем не советуется и принимает свои решения один. Он решает, приказывает и действует почти без слов. Он наиболее молчаливый из людей, с которыми я встречался. Он молчалив, пока внезапно не переходит в атаку против вас. Эта медлительность и молчаливость обнаруживают в нем азиата».

Эмиль Людвиг достаточно подробно писал в своей книге и о терроре 1930-х годов, о «методах ГПУ», но он решительно возражал против аналогий между Сталиным и Гитлером. Внешнюю политику Сталина немецкий писатель полностью оправдывал, включая и германо-советский пакт о ненападении 1939 года. Книга Э. Людвига не вызвала каких-либо заметных комментариев и, видимо, не переводилась в других странах. В СССР эта книга осталась практически неизвестной.

Анри Барбюс

5 октября 1932 года в кремлевском кабинете Сталина состоялась его встреча с известным французским писателем Анри Барбюсом. 60-летний французский писатель, прославившийся своими антивоенными книгами, еще в 1923 году стал членом Французской коммунистической партии и часто бывал в СССР. В начале 1930-х годов писатель был уже серьезно болен и фактически переехал в Москву, где лучшее лечение было для него бесплатным. Барбюс начал работать в это время над биографией В. И. Ленина и изучал его переписку. Предложение о написании биографии Сталина Барбюс принял с воодушевлением и с головой ушел в эту работу. Все нужные главные материалы он получал непосредственно из аппарата ЦК ВКП(б). На некоторые из вопросов А. Барбюс мог получить ответы и от самого Сталина, с которым он встречался в Кремле еще два раза — 4 августа 1933 года и 1 ноября 1934 года.

Биография советского лидера была готова в январе 1935 года и вышла в свет в феврале 1935 года в Париже на французском языке: Анри Барбюс, «Сталин. Человек, через которого раскрывается новый мир». Вскоре эта книга была переведена на русский язык. В мае 1936 года книга вышла в Москве большим тиражом в серии «Роман-газета». Однако Барбюс не увидел русского издания своей книги. Его болезнь быстро прогрессировала, и он умер в августе 1935 года в одной из палат Кремлевской больницы. Книга Барбюса носила апологетический характер, и в ней нет каких-либо фактов и документов, свидетельств и анализа, которые могли бы быть полезны для современного и правдивого жизнеописания Сталина. Но в этой книге содержалось множество формул, которые потом очень часто повторялись в советской печати. Именно Барбюс впервые написал, что «Сталин — это Ленин сегодня». «История его жизни, — писал Барбюс, — это непрерывный ряд побед над непрерывным рядом чудовищных трудностей. Не было такого года, начиная с 1917, когда он не совершил таких деяний, которые любого человека прославили бы навсегда. Это железный человек. Фамилия дает нам его образ: Сталин — сталь. Он несгибаем и гибок, как сталь».

«Кто бы вы ни были, вы нуждаетесь в этом друге, ибо лучшее в вашей судьбе находится в руках этого человека, который бодрствует за всех и работает, — человека с головой ученого, с лицом рабочего, в одежде простого солдата».

Барбюс признавал, что в новой России существует культ Сталина, но писатель оправдывал этот культ, ибо он основан на доверии и берет свои истоки в низах. В формулах культа личности написана и вся биография Сталина, «который заботится обо всем и обо всех, который создал то, что есть, и создает то, что будет. Он спас. Он спасет». «Вот он — величайший и значительнейший из наших современников. Он соприкасается в работе с множеством людей, и все эти люди любят его, нуждаются в нем, верят в него. Во весь свой рост он возвышается над Европой и над Азией, над прошедшим и будущим…»

Книга Барбюса в сотнях тысяч экземпляров была распространена в СССР. Однако через год она была изъята из библиотек, хотя и не была полностью запрещена. Дело в том, что, повествуя о жизненном пути и деятельности Сталина, Барбюс ссылался на свидетельства «таких людей из его окружения, которые в 1937 году были уже объявлены „врагами народа“: Бубнова, Бела Куна, Крыленко, Лакоба и даже на таких „выдающихся критиков и журналистов, как Радек и Бухарин“». Барбюс уже умер, а переделывать без него текст книги никто не решился.

Книгу А. Барбюса можно было упоминать и даже цитировать, но получить ее для чтения из «спецхрана» больших библиотек могли только особо доверенные лица.

Герберт Уэллс

23 июля 1934 года Сталин принял в своем кремлевском кабинете Герберта Джорджа Уэллса, знаменитого английского писателя, родоначальника научно-фантастической литературы XX века, книги которого были хорошо известны и очень популярны в Советском Союзе. Сам Сталин читал многие из романов Уэллса еще до революции, первые из них он прочел в самом конце своего пребывания в Тифлисской семинарии. Уэллс считал себя социалистом и так же, как Бернард Шоу, принимал участие в работе «Фабианского общества».

Г. Уэллс уже бывал и в России — в 1912 году, и в Советской России — в 1920 году. 6 октября 1920 года Уэллс имел продолжительную беседу с Лениным. Вскоре после посещения разоренной России и встреч с Лениным Уэллс опубликовал на Западе небольшую книгу «Россия во мгле», которую с большим вниманием прочли и оживленно комментировали в Европе и в США. Писателю из Англии казалось тогда, что именно большевики в России живут в мире утопий. Осенью 1920 года Ленин был одержим планом ГОЭЛРО, и он рассказывал своему британскому собеседнику об этом проекте сплошной электрификации России.

В начале 1930-х годов Уэллс был крайне обеспокоен положением в мире. Он решил поэтому познакомиться с деятельностью и взглядами двух политиков, которые вызвали тогда наибольший интерес в кругах европейской левой интеллигенции — Рузвельта и Сталина. И Рузвельт, и Сталин заранее дали согласие на встречу с великим писателем.

В Москву Уэллс прибыл вскоре после посещения США и встречи с Франклином Рузвельтом, который, как казалось Уэллсу, начал осуществлять в Америке какой-то новый и весьма привлекательный социалистический проект. Именно с этой темы он и начал свою беседу со Сталиным, которая тщательно стенографировалась. «Мне кажется, — сказал Уэллс, — что в США речь идет о глубокой реорганизации, о создании планового, т. е. социалистического общества. Лозунги Рузвельта, лозунги „нового порядка“ имеют колоссальный эффект и, по-моему, являются социалистическими лозунгами. „Нет ли идейной связи и идейного родства между Вашингтоном и Москвой?“» Сталин ответил, что такой идейной связи между Вашингтоном и Москвой нет и что он, Сталин, вовсе не считает, что в Соединенных Штатах создается социализм. Разве там не сохраняется частная собственность на банки и заводы? Сталин сказал также, что он не хотел бы умалить выдающиеся личные качества Рузвельта, его инициативу, мужество и решительность. «Из всех капитанов современного капиталистического мира, — заметил Сталин, — Рузвельт, несомненно, самая сильная фигура».

Дальше началась довольно продолжительная дискуссия, в которой каждый из собеседников излагал свою точку зрения как бы независимо от того, что он только что услышал от своего собеседника. Уэллс, например, призывал Сталина не делить мир только на бедных и богатых. Даже богатые бывают разными людьми, и многие из них думают не только о прибыли, но и о процветании своих стран и наилучшей организации экономики. Есть также научно-техническая интеллигенция, значение которой Уэллс оценивал очень высоко. Писатель сказал, что советская и коммунистическая пропаганда в западных странах ведется крайне примитивно и неубедительно. Социализм в том виде, «в каком его понимают в англо-саксонском мире», можно вводить и без насилия путем усиления контроля за крупным производством.

Сталин излагал свои взгляды — на соотношение индивидуума и коллектива и на инженерно-техническую интеллигенцию, которая, по мнению Сталина, не может стать самостоятельной политической силой. Сталин приводил примеры из истории, он говорил о Кромвеле, о чартистах и их роли, о Французской революции, о насилии.

Закончился этот диспут вполне миролюбиво. «Я знаю, — сказал Уэллс, — что в вашей стране делается нечто очень значительное. Контраст по сравнению с 1920 годом поразительный». «Можно было сделать еще больше, если бы мы, большевики, были поумнее», — ответил Сталин. Беседа Сталина с Уэллсом была опубликована тогда же в журнале «Большевик» (1934, № 7). Она была издана и отдельной брошюрой.

Герберт Уэллс не был вполне удовлетворен результатами своей встречи со Сталиным, но не скрывал сильного впечатления от всего того, что он увидел и услышал в Кремле. Как раз в конце 1934 года должна была выйти в свет большая автобиография Уэллса, и писатель решил пополнить ее разделом о своих встречах с Рузвельтом и Сталиным. «Я сознаюсь, — писал здесь Уэллс, — что подходил к Сталину с некоторым подозрением и предубеждением. В моем сознании был создан образ очень осторожного, сосредоточенного в себе фанатика, деспота, завистливого, подозрительного монополизатора власти. Я склонялся разделить точку зрения Троцкого против Сталина. Я ожидал встретить безжалостного, жестокого доктринера — насколько это возможно — и самодовольного грузина-горца, чей дух никогда полностью не вырывался из родных горных долин». И вот наконец Уэллс встречается со Сталиным. «Все томительно ожидавшие зловещего горца исчезли по его знаку. Он один из тех людей, которые на фото или на портрете становятся совершенно другими. Его нелегко описать, и многие описания преувеличивают его мрачность и спокойствие. Его недостаточная общительность и бесхитростность делают его непонятным для наиболее здравых, но лишенных остроумия людей, отчего он стал предметом самых странных выдумок и скандальных сплетен. Его лишенная огласки, ничем не бросающаяся в глаза личная жизнь охраняется гораздо больше, чем его огромной важности государственная деятельность, и когда около года назад его жена умерла от некоего внезапного повреждения мозга, люди с сильным воображением создали легенду о самоубийстве, которую существование гласности в стране сделало бы невозможной. Все подобные смутные слухи, все подозрения насчет тайных эмоциональных излишеств для меня перестали существовать навсегда, после того, как я поговорил с ним несколько минут. Я никогда не встречал человека более искреннего, порядочного и честного; в нем нет ничего темного и зловещего, и именно этими его качествами следует объяснять его огромную власть в России. Я думал раньше, прежде чем встретиться с ним, может быть, о нем думали плохо потому, что люди боялись его. Но я установил, что наоборот, никто его не боится и все верят в него. Русские — это народ целиком ребячливый, инфантильный, но хитрый; у русских мог быть оправданный страх перед коварством как в них самих, так и в других. Сталин — совершенно лишенный хитрости и коварства грузин. Его искренняя ортодоксальность — гарантия безопасности его соратников. Зачарованные Лениным, они боялись вначале отступлений от его магического направления»[645].

Мы видим, что писатель нарисовал здесь в большей мере свой портрет увлеченного фантаста, чем портрет Сталина. Впрочем, некоторые комментаторы и биографы Уэллса считали, что он понял Сталина, но не хотел его задевать. Уэллс был и умен, и хитер, одной из его главных идей в то время было создание Мирового государства и Мирового правительства. И в Белом доме, и в Кремле он зондировал на этот счет почву. Но и эта идея Мирового государства была всего лишь одной из самых нереальных утопий XX века.

Ромен Роллан

23 июня 1935 года в Москву по приглашению А. М. Горького прибыл Ромен Роллан, знаменитый французский писатель, Нобелевский лауреат 1916 года, книги которого были очень популярны в Советском Союзе и издавались у нас большими тиражами, чем в самой Франции. Ромен Роллан не был ни социалистом, ни коммунистом, но он считал себя не только другом М. Горького, но и другом СССР.

Его авторитет в Советском Союзе был очень велик. Показательно, что Первый съезд советских писателей в 1934 году послал всего четыре «специальных приветствия» — Сталину, Ворошилову, Эрнсту Тельману и Ромену Роллану.

«Ромен Роллан, — говорилось в этом приветствии. — Великий наш друг! Товарищ наш в труде и борьбе! Передайте на Западе наш привет всем писателям, всем работникам искусства, культуры и просвещения, встающим в общий антифашистский фронт!»

Роллан остановился в Москве не в гостинице, а в доме Горького, и здесь у него сразу же начались встречи с писателями, а также с композиторами и музыкантами. Роллан был не только писателем, но и ученым-музыковедом. Роллан побывал на некоторых предприятиях Москвы, встречался со студентами московских вузов. По своему обычаю, Роллан вел подробный дневник своих встреч, впечатлений и размышлений. В этом дневнике месяц, проведенный в Москве, составил целый том — «Московский дневник». Фрагменты из этого дневника были опубликованы во Франции в 1960 году. В СССР «Московский дневник» был опубликован только в 1989 году журналом «Вопросы литературы»[646].

28 июня 1935 года Сталин принял французского писателя в своем кремлевском кабинете. Их беседа была не совсем обычной. Ромен Роллан не просто готовился к встрече со Сталиным. Он написал заранее на французском языке тексты своих вопросов, которые представляли собой то небольшие, а то и весьма пространные политические речи — и с восхвалениями, и с упреками в адрес Советского Союза и его правительства.

Сталин отвечал Роллану иногда с некоторым раздражением, но в целом писатель говорил в этой беседе больше, чем его собеседник. Беседа тщательно стенографировалась. Но ее записывала также жена Р. Роллана, поэтесса и переводчик М. П. Роллан-Кудашева. Свои записи вел и присутствовавший на этой встрече писатель и партийный функционер Александр Аросев, который занимал тогда пост председателя правления Всесоюзного общества культурных связей с заграницей. В 1930-е годы это было не только авторитетное и богатое ведомство по делам культуры, но и одна из деликатных специальных служб СССР.

В отличие от бесед с Э. Людвигом и Г. Уэллсом беседа Сталина и Роллана не была тогда же опубликована. В газете «Правда» от 29 июня появилось лишь краткое сообщение: «28 июня днем в служебном кабинете т. Сталина состоялась беседа т. Сталина с Роменом Ролланом. Беседа продолжалась 1 час 40 минут и носила исключительно дружеский характер». Встреча со Сталиным произвела на 70-летнего Р. Роллана большое впечатление, о чем он потом не раз говорил и писал Горькому. Но то же самое писал уже на следующий день самому Сталину и А. Аросев, который хорошо знал французский язык и помогал Роллану не только в качестве переводчика. Аросев докладывал вождю: «Ромен Роллан, надо прямо сказать, очарован Вами лично. Он мне несколько раз говорил, что ничего подобного не ожидал и никогда в жизни себе Сталина таким не представлял»[647].

Ромен Роллан очень хотел сразу же опубликовать запись своей беседы со Сталиным. По крайней мере, сразу же по возвращении во Францию. Но он был связан обещанием не разглашать содержание беседы в Кремле, пока сам Сталин не найдет нужным сделать это. Однако Сталин не давал разрешения на публикацию, хотя Роллан несколько раз обращался к нему непосредственно и через Горького. Сталин не только внимательно прочел машинописную запись этой беседы, но и сделал несколько исправлений и велел разослать ее членам Политбюро, — только для сведения и с просьбой вернуть все в его секретариат. Хотя некоторые члены Политбюро считали возможным опубликовать текст беседы с Ролланом, «опустив соответствующие места», Сталин отказался от этого. Он написал собственноручно красным карандашом: «Секретно. Не для печати» и «Окончательный текст» и отправил все относящиеся к встрече с Ролланом бумаги в архив Политбюро.

Невольно возникает вопрос — почему Сталин столь решительно противился публикации своей беседы с Ролланом? Только теперь, когда полный текст беседы Сталина и Ромена Роллана был опубликован в разных российских изданиях, можно высказать на этот счет некоторые предположения.

Современного читателя поражает не только крайняя примитивность всех восхвалений Роллана в адрес СССР и его упреков по поводу отдельных «упущений» советских властей. Поражает также примитивность, неубедительность, даже убогость возражений и объяснений Сталина. Перечитывая стенограмму, Сталин, вероятно, чувствовал, что многие из его доводов, которые Роллан счел достаточными, будут казаться фальшивыми и недостаточными для многих других читателей.

Так, например, Роллан выразил недоумение «французской публики» по поводу принятого в СССР в 1935 году закона об ответственности и наказаниях малолетних преступников. Согласно постановлению ЦИК СССР, на детей с двенадцати лет распространялись все виды наказаний за уголовные преступления, которые были предусмотрены Уголовным кодексом и для взрослых. «Но ведь это означает, — восклицал Роллан, — что над такими детьми нависла смертная казнь. Это надо немедленно предотвратить». Но Сталин взял новый закон под свою защиту. «Этот декрет, — сказал он писателю, — имеет чисто педагогическое значение. Мы хотели устрашить им не столько хулиганствующих детей, сколько организаторов хулиганства среди детей. В наших школах были обнаружены отдельные группы в 10–15 мальчиков и девочек, которые ставили своей целью убивать или развращать наиболее хороших учеников, ударников и ударниц. Учеников-ударников топили в колодце, наносили им раны, всячески их терроризировали. При этом было обнаружено, что такие хулиганские детские шайки организуются бандитскими элементами из взрослых. Декрет издан для того, чтобы устрашить и дезорганизовать взрослых бандитов». «Но почему бы вам эти самые факты не опубликовать? — воскликнул потрясенный Роллан. — Тогда было бы ясно — почему этот декрет издан». «Это не такое простое дело, — ответил Сталин. — У нас имеется немало бывших людей, жандармов, полицейских, царских чиновников, их детей, их родных. Эти люди не привыкли к труду, они озлоблены и представляют готовую почву для преступлений. Мы опасаемся, что публикация о хулиганских похождениях и преступлениях указанного типа может подействовать на подобные выбитые из колеи элементы заразительно, и может толкнуть их на преступления».

«Это верно, это верно», — согласился Ромен Роллан.

«Можем ли мы дать разъяснение, что этот декрет издан в педагогических целях, для предупреждения преступлений, для устрашения преступных элементов? Ведь в таком случае закон потеряет всякую силу в глазах преступников», — спрашивал Сталин. «Нет, конечно, этого нельзя делать», — соглашался Роллан. «Буржуа всех стран ненавидят СССР животной ненавистью. Они организуют террористов и посылают их в СССР, не жалея ни денег, ни других средств, — говорил Сталин ошеломленному французу. — Вот недавно у нас в Кремле мы обнаружили террористические элементы. У нас есть правительственная библиотека, и там имеются женщины-библиотекарши, которые ходят на квартиры наших ответственных товарищей в Кремле, чтобы держать в порядке их библиотеки. Оказывается, что кое-кого из этих библиотекарш завербовали наши враги для совершения террора. Мы обнаружили, что эти женщины ходили с ядом, имея намерение отравить некоторых наших ответственных товарищей. Конечно, мы их арестовали, расстреливать их не собираемся, мы их изолируем. Вот вам еще факт, говорящий о зверстве наших врагов»[648].

Прощаясь со Сталиным, Ромен Роллан горячо благодарил Сталина за прекрасный прием. «Я нигде и никогда не был принят так хорошо, как здесь». Он сказал, что переедет вскоре на дачу Горького под Москвой, и выразил надежду, что, может быть, на этой даче или в другом месте он смог бы еще раз увидеть Сталина и побеседовать с ним. «Я в полном вашем распоряжении, — ответил Сталин, — и с удовольствием приеду к вам на дачу».

Сталин выполнил свое обещание. 3 июля 1935 года в сопровождении Молотова, Ворошилова и Кагановича он навестил Горького на его даче в Горках. Здесь же был и Ромен Роллан. Ужин был многолюдным и обильным, но Сталин по большей части молчал. Роллан записывал в своем дневнике в тот же вечер: «Они много пьют. Тон задает Горький. Он опрокидывает рюмку за рюмкой водки и расплачивается за это сильным приступом кашля. Вечер показался мне очень утомительным и скучным». Впрочем, Роллан считал, что у его российского коллеги были основания для такого поведения. Он называет его «медведем с кольцом в губе». «Несчастный старый медведь, увитый лаврами и осыпанный почестями, равнодушный в глубине души ко всем этим благам, которые он бы отдал за босяцкую независимость былых времен, на сердце его лежит тяжелое бремя горя, ностальгии и сожалений. Мне кажется, что если бы мы с ним остались наедине (и рухнул бы языковой барьер), он обнял бы меня и долго молча рыдал»[649]. Но и в этом предположении Роллан, скорее всего, был не прав. Горький не был равнодушен к своему новому положению в СССР.

На физкультурном параде в Москве Ромен Роллан стоял на трибуне недалеко от Сталина. 21 июля 1935 года французский писатель покинул Советский Союз в самом хорошем настроении. В последующие месяцы он много писал Горькому, но несколько писем он направил и Сталину — с разного рода просьбами и предложениями. Он даже начал изучать русский язык. Его жена сообщала друзьям, что они хотят приехать в Москву еще раз в начале 1937 года. Этого, однако, не произошло. Ромен Роллан тяжело переживал смерть А. М. Горького. Репрессии, которые усилились в конце 1936 года, вызывали в кругах левой интеллигенции Европы большое беспокойство и недоумение. В дневнике Роллана есть много записей, свидетельствующих о его сомнениях и тревогах. Но в своих открытых выступлениях и письмах другим писателям он продолжал защищать и Советский Союз, и Сталина.

В письме к Стефану Цвейгу от 9 декабря 1936 года Р. Роллан писал: «Вы себе, наверное, не представляете, что тамошние деятели живут в окружении убийц. Незадолго до моего приезда сам Сталин чуть не стал жертвой одного из них прямо в Кремле. Сталина я очень уважаю»[650].

Однако уже в начале 1937 года репрессии в СССР начали принимать характер массового террора, захватывая и таких людей, которых Роллан знал и почитал. Особенно поражен был Роллан арестом Николая Бухарина, которому посвятил несколько страниц в «Московском дневнике». В отчаянном письме к Сталину Роллан взывал к памяти их «общего друга» Горького и просил пощадить Бухарина. «Разум типа Бухарина — это богатство для его страны, он может и должен быть сохранен для блага советской науки и развития теоретической мысли. У нашего общего друга Максима Горького я часто встречался с Бухариным, их связывала самая тесная дружба. Если эти воспоминания могли бы спасти Бухарина, то во имя Горького я прощу Вас о милосердии»[651]. Но Сталин не стал отвечать и на это письмо Роллана, которого сам же назвал в беседе с ним «величайшим мировым писателем».

В 1938 году Ромен Роллан заканчивал работу над своей монументальной трагедией «Робеспьер», которая завершала целый цикл его драм на темы Великой Французской революции. Но в это же время в Советском Союзе развивалась трагедия другой революции, и Роллан наблюдал за этими событиями с ужасом и отвращением. «Московский процесс для меня терзание, — писал Р. Роллан из Швейцарии французскому писателю и коммунисту Жану Ришару Блоку во время судебного процесса в Москве по делу „правотроцкистского блока“. — Резонанс этого события во всем мире, и особенно во Франции и в Америке, будет катастрофическим»[652].

Ромен Роллан предлагал Французской компартии направить Сталину секретное письмо с просьбой не расстреливать Бухарина и Рыкова, а приговорить их к ссылке. Он боялся, что в ином случае Народный Фронт во Франции может развалиться и будет также нанесен удар по единству коммунистов и социалистов в республиканской Испании. Однако большую часть своих мыслей Ромен Роллан доверял лишь дневнику. Он уже не восхищался советским режимом. «Это строй абсолютно бесконтрольного произвола, без малейшей гарантии, оставленной элементарным свободам, священным правам справедливости и человечности. Я чувствую, как поднимается во мне боль и возмущение. Но не мог бы высказать ни малейшего осуждения этого режима без того, чтобы бешеные враги во Франции и во всем мире не воспользовались моими словами как оружием, отравив его самой преступной злой волей»[653]. В своих публичных выступлениях в конце 1930-х годов и особенно в годы Второй мировой войны Р. Роллан продолжал защищать СССР и воздерживаться от какой-либо критики в адрес Сталина.

Лион Фейхтвангер

Следующим после Ромена Роллана собеседником Сталина из числа великих европейских писателей был Лион Фейхтвангер, которого Сталин принял и с которым беседовал около трех часов в своем кремлевском кабинете 8 января 1937 года. Л. Фейхтвангер не считал себя социалистом и не поддерживал связей с коммунистическими партиями Запада. Но он был несомненным антифашистом и принимал участие в международном движении в защиту культуры от наступления фашизма. Л. Фейхтвангер приехал в Москву еще в декабре 1936 года, и программа его встреч и бесед в СССР была очень большой. Сталин не сразу принял решение о встрече с Фейхтвангером. Несомненно, что за всеми встречами, беседами и высказываниями знаменитого писателя внимательно следили, и доклад, который по этому поводу был получен Сталиным, вполне удовлетворил советского лидера.

Фейхтвангер не готовил заранее своих вопросов, и вначале оба собеседника вели себя сдержанно. Но затем, как с гордостью сообщал позднее писатель, «Сталин проникся ко мне доверием, и я почувствовал, что с этим человеком я могу говорить откровенно. И он отвечал мне тем же. Не всегда соглашаясь со мной, он все время оставался глубоким, умным, вдумчивым». Но из отчета об этой беседе, который был опубликован позже самим Фейхтвангером, было очевидно, что именно Сталин прочно держал в руках главную нить разговора.

После беседы со Сталиным перед немецким писателем, выросшем в богатой еврейской семье и бежавшим из гитлеровской Германии во Францию, открылись все двери. Он даже получил возможность присутствовать на «открытом» судебном процессе над большой группой «троцкистов» во главе с Г. Пятаковым и К. Радеком, который проходил в Октябрьском зале Дома Союзов во второй половине января 1937 года.

Лион Фейхтвангер, так же как и Р. Роллан, вел в Москве подробные записи обо всех своих встречах и беседах. Но он не стал прятать свой московский дневник, а быстро переработав его, написал и опубликовал сначала во Франции свою знаменитую книгу «Москва. 1937. Отчет о поездке для моих друзей». Книга Фейхтвангера была немедленно переведена на русский язык, и Сталин был одним из первых читателей этого перевода. Он был доволен и велел как можно скорее издать книгу Фейхтвангера в СССР. И действительно, все делалось очень быстро. Рукопись была сдана в набор 23 ноября 1937 года, а уже 24 ноября верстка была подписана в печать. Книга Фейхтвангера вышла в свет в начале декабря тиражом в 200 тысяч экземпляров.

Москву Л. Фейхтвангер описывал как громадный город, который дышит удовлетворением и согласием, даже больше того — счастьем. Жители Москвы довольны своим процветанием, которое является не результатом благоприятной конъюнктуры, а результатом разумного планирования. Советская интеллигенция иной раз критикует отдельные недостатки в стране, но она вполне согласна с существующим порядком в целом. Улучшения в жизни простых людей происходят каждый месяц, и хотя средний гражданин Союза живет пока еще хуже, чем средний гражданин в странах Европы, но он чувствует себя более спокойным, более довольным своей судьбой и более счастливым.

О Сталине Фейхтвангер писал с искренним восхищением. «Речи Сталина очень обстоятельны и несколько примитивны; но в Москве нужно говорить очень громко и отчетливо, чтобы это было понятно даже во Владивостоке. Поэтому Сталин говорит громко и отчетливо, и каждый понимает его слова, каждый радуется им, и его речи создают чувство близости между народом, который их слушает, и человеком, который их произносит. В противоположность другим стоящим у власти лицам, Сталин исключительно скромен. О частной жизни Сталина, о его семье, привычках ничего точно не известно. Он не позволяет публично праздновать день своего рождения. Среди всех известных мне людей, стоящих у власти, Сталин выделяется своей простотой. Он обладает огромной работоспособностью и вникает в каждую мелочь. Сталину, очевидно, докучает та степень обожания, которой он окружен, и он иногда сам над этим смеется».

Л. Фейхтвангер все же сказал при встрече в Кремле, что он считает преклонение перед личностью вождя в СССР не только преувеличенным, но и безвкусным. Тысячи портретов и бюстов человека с усами развешены и расставлены почти повсюду, и их можно увидеть даже в таких местах, к которым они не имеют никакого отношения — например, на выставке картин Рембрандта. По свидетельству писателя, Сталин пожал плечами. «Он извинил своих рабочих и крестьян тем, что они были слишком заняты другими делами и не могли развить в себе хороший вкус, и слегка пошутил по поводу сотен тысяч увеличенных до чудовищных размеров портретов человека с усами, — портретов, которые мелькают у него перед глазами во время демонстраций. Услышав о выставке Рембрандта, он становится серьезен. Он высказывает предположение, что это делают люди, которые довольно поздно признали существующий режим и теперь стараются доказать свою преданность с удвоенным усердием. Да, он считает возможным, что тут действует умысел вредителей, пытающихся таким образом дискредитировать его. „Подхалимствующий дурак, — сердито сказал Сталин, — приносит больше вреда, чем сотня врагов“. Всю эту шумиху он терпит, сказал он, только потому, что он знает, какую наивную радость доставляет праздничная суматоха ее устроителям, и знает, что все это относится не к нему как к отдельному лицу, а как к представителю течения, утверждающего, что построение социалистического хозяйства в Советском Союзе важнее, чем перманентная революция».

Лион Фейхтвангер подробно разбирал в своей книге достоинства и недостатки Троцкого, блестящего агитатора и писателя, но плохого политика, человека «полезного во времена патетической борьбы, но ни к чему не пригодного там, где требуется спокойная, планомерная и упорная работа».

«Ненавидит ли Сталин Троцкого как человека?» — задает себе и читателям вопрос Л. Фейхтвангер и отвечает: «Да, Сталин должен ненавидеть Троцкого, во-первых, потому, что всем своим существом тот не подходит Сталину, а во-вторых, потому, что Троцкий всеми своими речами, даже просто своим существованием подвергает опасности его, т. Сталина, дело». Фейхтвангер поэтому полностью оправдывает те судебные процессы над «троцкистами», которые проводились в СССР в 1936 году и в январе 1937 года. И Троцкий, и Зиновьев встали, по мнению Фейхтвангера, на путь измены, вредительства и террора, и поэтому борьбу Сталина с ними писатель полностью оправдывал. Уничтожение бывших троцкистов в СССР было обусловлено не чувством мести или стремлением Сталина к господству, а государственной изменой врагов Сталина, их шпионажем и другой подрывной деятельностью.

«С процессом Зиновьева и Каменева, — писал Л. Фейхтвангер, — я ознакомился по печати и рассказам очевидцев.

На процессе Пятакова и Радека я присутствовал лично. Во время первого процесса я находился в атмосфере Западной Европы, во время второго — в атмосфере Москвы. Некоторые из моих друзей, людей довольно разумных, называют эти процессы от начала до конца трагикомичными, варварскими, не заслуживающими доверия, чудовищными как по содержанию, так и по форме. Целый ряд людей, принадлежавших ранее к друзьям Советского Союза, стали после этих процессов его противниками. Многих, видевших в общественном строе Союза идеал социалистической гуманности, этот процесс просто поставил в тупик; им казалось, что пули, поразившие Зиновьева и Каменева, убили вместе с ними и новый мир. И мне тоже, до тех пор, пока я находился в Европе, обвинения, предъявленные на процессе Зиновьева, казались не заслуживающими доверия. Мне казалось, что истерические признания обвиняемых добываются какими-то таинственными путями. Весь процесс представлялся мне какой-то театральной инсценировкой, поставленной с необычайно жутким, предельным искусством. Но когда я присутствовал в Москве на втором процессе, когда я увидел и услышал Пятакова, Радека и их друзей, я почувствовал, что мои сомнения растворились, как соль в воде, под влиянием непосредственных впечатлений от того, что говорили подсудимые и как это они говорили. Если бы все это было вымышленно или подстроено, то я не знаю, что тогда значит правда».

Лион Фейхтвангер далее на многих страницах пытается так подробно обосновать правоту Сталина и А. Я. Вышинского в борьбе с троцкистами и зиновьевцами и опровергнуть разного рода версии, которые имели хождение на Западе, что это кажется странным. Он повторял и в книге свои слова, которые он сказал еще в январе 1937 года в интервью советской прессе: «Большинство обвиняемых своими действиями заслужило смертную казнь». По свидетельству американского биографа Н. Бухарина Стивена Коэна, книгу Фейхтвангера дали прочесть в тюрьме Бухарину, чтобы побудить его дать на судебном процессе «нужные показания»[654].

Книга Фейхтвангера вызвала множество откликов в западной и эмигрантской печати. С протестом против этой книги и всех московских «открытых» судебных процессов выступила группа писателей из Норвегии.

Бертольд Брехт приветствовал книгу Фейхтвангера. Еще в августе 1937 года Б. Брехт в письме к Фейхтвангеру заявлял, что он находит его книгу «наилучшим из всего того, что на эту тему появилось в западной литературе». Ему, Брехту, книга Фейхтвангера «открыла глаза» на все те непонятные процессы, которые происходят в Москве.

Троцкий был взбешен. В «Бюллетене оппозиции», который он издавал в 1930-е годы на русском языке в США, Троцкий писал о «грязной мазне мелкобуржуазного писателя Фейхтвангера, который с усердием и нахальством взял на себя роль коммивояжера сталинского „правосудия“». «Новоявленный Гомер Сталина, — говорилось в другой заметке в том же „Бюллетене“, — воспевает погибшие надежды миллионов»[655]. После 1937 года книга Фейхтвангера в СССР не переиздавалась. Но вряд ли нас может удивить тот факт, что уже в 1995 году поклонники Сталина в России, которых в нашей стране осталось еще немало, решили переиздать книгу Фейхтвангера вместе с отрывками из стенограмм фальсифицированных судебных процессов над деятелями оппозиции в 1936–1988 гг.[656]

Рафаэль Альберти и Мария Тереса Леон

Последней из этой серии встреч Сталина с крупными писателями Европы в 1930-е годы была его встреча с известным испанским поэтом Рафаэлем Альберти и его подругой и соратником испанской писательницей Марией Тересой Леон. Сталин принял испанских писателей-антифашистов в Кремле 20 марта 1937 года и имел с ними продолжительную беседу. Испанские литераторы были еще сравнительно молоды: Р. Альберти было 35, а его спутнице 32 года. Их хорошо знали в Испании, но еще мало знали в Европе и СССР. Откликов на эту встречу в советской печати почти не было, но они были в республиканской Испании. И Альберти, и Леон активно сотрудничали со многими изданиями Мадрида. В архивах, открывшихся в России после 1991 года, были обнаружены воспоминания переводчицы, которая помогала в беседе испанских писателей со Сталиным. Согласно этим воспоминаниям, беседа Сталина с Альберти и Леон «коснулась задач испанской интеллигенции, и особенно задач испанской литературы. В этой части беседы товарищ Сталин обнаружил такое основательное знакомство с современной испанской литературой, что испанские гости были ошеломлены. Собеседники Сталина вышли из его кабинета, им совершенно покоренные. „Какой широко мыслящий и образованный государственный деятель!“»[657]

Некоторые дополнительные комментарии

В 1940-е годы Сталин уже не беседовал с писателями Запада. Он встречался в эти годы с лидерами и политиками западных стран: Ф. Рузвельтом, У. Черчиллем, Ш. де Голлем, А. Иденом, А. Гарриманом и другими. Здесь были другие темы, другие беседы, другие мотивы, и эти встречи могут стать предметом отдельного исследования. В нашем очерке речь идет только о писателях, мнением которых Сталин дорожил во многих отношениях даже больше, чем мнением политиков.

Герберт Уэллс умер в августе 1946 года, а Бернард Шоу в ноябре 1950 года. Оба этих писателя продолжали считать себя друзьями Советского Союза и приветствовали победу нашей страны над гитлеровской Германией. Они не выступали с критикой Сталина и после своих встреч с ним в Кремле. Ромен Роллан умер в декабре 1944 года, незадолго до конца войны. На титульном листе своего «Московского дневника», к которому были приложены и многие другие записи, он написал: «Эта тетрадь не может быть опубликована — ни полностью, ни в отрывках — без моего специального разрешения до истечения 50-летнего срока, начиная с 1 октября 1935 года. Я сам воздерживаюсь от ее публикации и не даю разрешения на издание каких-либо фрагментов»[658]. Лион Фейхтвангер умер в возрасте 74 лет в 1958 году, т. е. уже после XX съезда. Он продолжал активно работать в литературе, много писал на темы Французской революции, поднимая и вопрос о предательстве революции. Фейхтвангер никогда не включал книгу «Москва. 1937» в собрания своих сочинений, но и не выступал с осуждением Сталина. Рафаэль Альберти и Мария Тереса Леон эмигрировали после победы Франко в Аргентину. Они продолжали много писать и в 1940—50-е годы, выступая в поддержку Советского Союза и Народного Китая и сохраняя социалистические убеждения. М. Леон переехала позже в Италию, а Альберти остался в Латинской Америке в испаноязычной среде, завоевав славу и признание классика не только испанской, но и мировой литературы. Он вернулся в Испанию лишь через 39 лет эмигрантской жизни. Еще в 1964 году Р. Альберти была присуждена в СССР Международная Ленинская премия. В 1998 году из рук короля и королевы Испании Р. Альберти получил в своем испанском доме высшую награду — Золотую медаль. Великий испанский поэт умер в октябре 1999 года.

Из сказанного выше невольно возникает вопрос: в чем причина слепоты, которую обнаруживали в 1930-е годы в кабинете Сталина даже самые большие и проницательные писатели Европы? Таких причин несколько, и они по-разному влияли на поведение и высказывания этих литераторов.

Писатели, во-первых, все еще очень мало знали о Сталине и о сталинском режиме в Советском Союзе. Этот режим умел хранить свои тайны, и очень многих событий, процессов и обстоятельств, которые имели место в Советском Союзе, не знал тогда никто. К тому же Сталин был достаточно образованным и начитанным человеком, чтобы вести на должном уровне беседу со своими знаменитыми собеседниками. Европейскую классику Сталин знал хорошо, и память у него была превосходной. Перед каждой из встреч такого уровня Сталину готовили обширные справки о его очередном госте, о его взглядах, вкусах и пристрастиях. Готовился и сам Сталин, который, когда это было необходимо, мог быть очень внимательным и предупредительным к своим посетителям. Как свидетельствовал Илья Эренбург, «Сталин умел очаровывать своих собеседников. К тому же у Сталина были хорошие артистические способности. На любой из перечисленных выше встреч Сталин знал о своих собеседниках гораздо больше, чем они знали о нем, и это давало ему преимущество».

Некоторые из сторонников Троцкого писали и до войны, и после войны о той особой системе материального поощрения, которая существовала в Советском Союзе по отношению к тем писателям, которые имели репутацию друзей СССР и «прогрессивных» писателей. Как известно, СССР до 1974 года не считал обязательными для себя соглашения о соблюдении авторских прав, которые уже существовали в западном мире. Из этого правила имелось, однако, много исключений, и почти все эти исключения сохранились и после смерти Сталина. Приглашаемым в СССР «прогрессивным» писателям выплачивались немалые гонорары как в рублях, так и в валюте. Ромен Роллан отказался в 1935 году от причитающихся ему гонораров в пользу детских домов, а также на другие благотворительные цели. Лион Фейхтвангер, который был в это время на положении беженца, от своих гонораров не отказался и был весьма признателен за полученную им крупную сумму в валюте. Но это были, в конце концов, законно заработанные им деньги.

Не отказался, по его собственному признанию, от большого гонорара и Андре Жид, которого принимали в СССР с таким же вниманием, как и Л. Фейхтвангера и Б. Шоу. Позднее, вспоминая этот прием, А. Жид писал: «Что касается меня самого, то я смог лишь почать полученную мной громадную сумму, потому что мы ни в чем не нуждались, нам было предоставлено все. Да, все, начиная с расходов по путешествию и кончая сигаретами. И всякий раз, когда я доставал кошелек, чтобы оплатить счет в ресторане или в гостинице, чтобы купить марки или газету, наш гид меня останавливала очаровательной улыбкой и повелительным жестом: „Вы шутите! Вы наш гость“. Никогда я не путешествовал в таких роскошных условиях. Специальный вагон и лучшие автомобили, лучшие номера в лучших отелях, стол самый обильный и самый изысканный. А прием! А внимание! А предупредительность! Всюду встречают, обихаживают, кормят-поят и сожалеют, что не в силах сделать это еще лучше»[659]. В этих свидетельствах А. Жида много мелочной демагогии. Он приехал в Москву как гость СССР во главе делегации деятелей культуры-антифашистов, и иначе принимать его в СССР не могли. На похоронах Максима Горького А. Жид стоял на трибуне Мавзолея рядом со Сталиным, хотя и не был приглашен в Кремль для отдельной беседы. Как известно, ни большой гонорар, ни роскошный прием не помешали А. Жиду издать сразу же после приезда во Францию книгу «Возвращение из СССР» с критикой советского режима, строгой цензуры и культа личности Сталина. Со стороны левой интеллигенции эта книга А. Жида подверглась весьма суровой критике.

Часть левой западной интеллигенции была в 1930-е годы обманута, многие из этих людей и сами очень хотели быть обманутыми. Было бы, однако, неправильным считать это просто ошибкой или грехопадением. В 1930-е годы в Европе и в регионе Тихого океана шло мощное наступление фашизма. Гитлер уже победил в Германии, а Муссолини еще раньше победил в Италии. В Испании шла гражданская война. На Дальнем Востоке расширялась агрессия Японии. Над Францией и Англией нависла смертельная угроза, росло беспокойство и в США. В этих условиях многим казалось, и не без основания, что только с помощью Советского Союза и Сталина можно спасти Европу и мир от победы фашизма. Писатели, которые поддержали Гитлера, как, например, знаменитый норвежский писатель и Нобелевский лауреат Кнут Гамсун, были отвергнуты в послевоенной Европе. Писатели, которые прямо или косвенно поддержали Сталина, сохранили свой авторитет. Отвечая на письмо группы троцкистов, обратившихся к нему за поддержкой, знаменитый американский писатель Теодор Драйзер писал еще в 1934 году: «Я поразмыслил серьезно, как на молитве, об этом деле, касающемся Троцкого. Я очень сочувствую его сторонникам в том положении, в которое они попали, но тут встает проблема выбора. Какова бы ни была природа нынешней диктатуры в России — несправедливая или как хотите, — победа России важнее всего. Я согласен с Линкольном: нельзя менять лошадей при переправе через поток. Пока нынешнее напряженное положение не смягчится — если только существует возможность его смягчения — и пока вопрос о японской опасности не прояснится, я не хотел бы делать ничего такого, что могло бы нанести ущерб положению России. И, с Божьей помощью, не сделаю»[660].

Сталинизм был гораздо более сложным политическим и социально-психологическим феноменом, чем гитлеризм, и разобраться в сущности сталинизма в 1930—40-е годы было просто невозможно. К тому же далеко не все, что делалось тогда в Советском Союзе, было обманом. Встречаясь в Москве со студентами или присутствуя на физкультурном параде на Красной площади, Ромен Роллан видел действительно счастливых и полных энтузиазма людей. Я сам 1 мая 1936 года в первый раз в жизни прошел со своим отцом на демонстрации по Красной площади, видел Сталина и был счастлив. Я был уверен тогда, что все мы живем в самой хорошей стране мира, и эти настроения не сразу ушли из моего сознания и после ареста отца. Нет смысла осуждать сегодня и нас, советских людей, и писателей Европы за все наши ошибки и заблуждения. Но мы должны извлечь уроки из нравственных и политических поражений прошедших эпох.

Что читал Сталин?

Детство и юность

С 8 до 14 лет Сталин учился в Горийском духовном училище. Обучение в училище велось на русском языке, и Сталин, в семье которого говорили только по-грузински, прошел четырехлетний курс училища за шесть лет. В немногочисленных свидетельствах, которые сохранились от того времени, говорилось, что Сталин не отличался в училище большими способностями, но был очень упорен, скрытен и много читал. Это была в основном грузинская классика, а затем и русская классическая литература. Возможностей для получения других книг в маленьком грузинском городе и в духовном училище просто не было. На большой картине художника И. Тоидзе «Молодой Сталин» мы видим 13– или 14-летнего юношу, который держит в руках книгу Шота Руставели.

В Тифлисской духовной семинарии, куда Сталин поступил в 1894 году, круг его чтения значительно расширился. Основными были по-прежнему книги из русской и грузинской классики. Но было много и переводной литературы — из числа произведений наиболее популярных тогда европейских писателей. В конце XIX века российское книгоиздание находилось на подъеме, и хороших книг издавалось много. Все биографы Сталина отмечали большое влияние на него книги грузинского общественного деятеля и писателя Александра Казбеги «Отцеубийца». Читателям из Грузии была известна и необычная история Александра Казбеги. Богатый помещик и русский офицер, человек высокой культуры, А. Казбеги не только переводил на грузинский язык русских и европейских писателей, но и сам сочинял немало. Увлекшись идеями народовольцев, Казбеги раздал свою землю крестьянам и потом несколько лет был простым пастухом. Один из героев романа «Отцеубийца», борец за справедливость и независимость Грузии Коба, стал героем и для молодого Сталина. Имя «Коба» стало не только первой, но и наиболее прочной партийной кличкой молодого Сталина-Джугашвили. Александр Казбеги умер в Тифлисе в 1893 году и был почти забыт. Однако к 70-летию Сталина в 1948–1950 годах в Тбилиси одновременно вышли в свет пятитомное собрание сочинений А. Казбеги на грузинском языке и избранные произведения в двух томах на русском языке. Современный исследователь жизни и круга чтения Сталина профессор Борис Семенович Илизаров писал: «Восприняв основную идею русских народовольцев о примате „народа“ над обществом, личностью и государством, Казбеги повернул ее в свое национальное, грузинское русло. В его произведениях бушуют шекспировские страсти с отчетливым грузинским акцентом. В них много слепящих красок, высокопарных сердечных речей, грохота выстрелов и горных бурь, крови, любви, предательства, ненависти, благородства… Для Сталина это была родная и очень близкая по духу, цвету, запаху и вкусу среда, наивная среда „народного романа“. Она была и навек осталась основным позитивным пластом, заложенным в его еще юной личности после первичной и очень ломкой домашней и вторичной, негативной среды — семинарской»[661]. Сталин, по мнению Б. Илизарова, начинается с Кобы.

Архив Тифлисской семинарии сохранился, и он был довольно обстоятельно изучен. В «Журнале поведения» за 1896 год есть несколько записей о чтении семинаристом Джугашвили «запрещенных книг», в частности, романов Виктора Гюго «93-й год» и «Труженики моря». Сталин был наказан длительным карцером. В марте 1897 года инспектор Гермоген записывал в «Журнале поведения»: «Джугашвили уже 13-й раз замечен за чтением книг из „Дешевой библиотеки“ и у него отобрана книга „Литературное развитие народных рас“»[662]. В карцере за чтение книг Сталин пробыл немало дней и ночей.

В шестнадцать лет Сталин прочел и первые брошюры социал-демократического направления. Одной из первых таких книг был «Манифест Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса, с которой и начался марксизм как политическое и идеологическое течение. Для молодых российских социал-демократов их приобщение к марксизму происходило в конце XIX века через книги, совместное чтение и обсуждение которых было главным занятием первых социал-демократических марксистских кружков в России. Читали книги Маркса и Энгельса, Бакунина и Кропоткина, Плеханова и Каутского, Лафарга и Меринга. Позднее пришло время Ленина. Большой популярностью пользовалась книга Николая Чернышевского «Что делать?». Сталин был исключен из семинарии в 1899 году, и версий по этому поводу позднее высказывалось много. Ссылались, в частности, и на найденное в бумагах семинарии постановление: «О чтении воспитанником Иосифом Джугашвили запрещенных книг». Сам Сталин говорил, что его «вышибли» из семинарии за пропаганду марксизма.

До революции

В первые годы XX века активная работа Сталина в нелегальных социал-демократических группах и в рабочих организациях Тифлиса, Батума и Баку сопровождалась и интенсивным самообразованием. Сталин принадлежал к тому поколению российских революционеров, которые любили и умели читать книги. В Закавказье, как и во всех центрах революционного брожения в России, шла острая дискуссия между марксистами, народниками и анархистами, а также между теми группами социал-демократов, которые позднее образуют партии большевиков и меньшевиков. В это время Сталин прочитал «Что делать?» Ленина и другие его работы. В Грузии среди социал-демократов доминировали меньшевики, но Сталин оказался на стороне большевиков. Он много писал и печатался, но в грузинской печати и на грузинском языке. Эти работы Сталина, которые сам он называл работами «начинающего марксиста», были переведены на русский язык только в 1945–1946 гг. и составили содержание тт. 1 и 2 его Собрания сочинений. Статьи и очерки молодого Сталина показывают его немалые амбиции, но также его большую начитанность. Он достаточно хорошо знает не только современную ему социалистическую литературу, он знаком с популярными книгами по естествознанию, а также с философскими работами Авенариуса Дицгена, Маха. Он хорошо знает почти всю русскую классику: Л. Толстого, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Гоголя и Чехова, а также европейскую классику: Шекспира, Сервантеса, Доде, Шиллера, Гюго, Гейне, Бальзака.

В своей первой ссылке в селе Новая Уда Иркутской области Сталин пробыл всего несколько месяцев. По нескольку месяцев он провел тогда и в разных тюрьмах — в Батуме, Кутаиси, Баку. Режим в этих тюрьмах был суров, но чтение книг не запрещалось. Находившийся вместе со Сталиным в Баиловской тюрьме в Баку Семен Верещак писал еще в 1928 году в одной из эмигрантских газет, что у Джугашвили всегда в руках была книга, и он был самым знающим марксистом среди закавказских социал-демократов. «Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим. На непросвещенных в политике молодых партийцев Коба производил сильное впечатление»[663].

Ссылки в Сольвычегодск Архангельской губернии и в Вологду были более продолжительными, и главным занятием Сталина, как и других социал-демократов, было чтение книг и их обсуждение в кружках по самообразованию. Сталин отличался тогда не только особым пристрастием к чтению. У него была очень хорошая память, и быстрота, с которой он читал книги и журналы, удивляла его товарищей. Сталин очень рано овладел навыками быстрочтения, хотя возможно, это был у него природный дар. Он мог читать и запоминать книги как бы отдельными страницами. Известно, что сходным даром обладал Ленин, а позднее Ю. Андропов. В Сольвычегодске Сталин прочел только что изданный курс по истории России Василия Ключевского. К нему в руки попали и другие новинки: роман А. Богданова «Красная звезда» и роман В. Ропшина (Б. Савинкова) «Конь Бледный». Роман А. Богданова был интересной социальной утопией. Действие происходит на Марсе, где марсиане борются за социализм и строят гуманное социалистическое общество. Роман Бориса Савинкова был посвящен судьбе террористов в России и имел у публики громкий успех. Автор сам был организатором и участником многих террористических актов, да и такой читатель, как Сталин, знал о политическом терроре не понаслышке.

В Сольвычегодск и Вологду приходили все главные российские газеты и журналы, и ссыльные часто собирались вместе для их обсуждения. Проводились здесь и своеобразные семинары, или политзанятия, главным образом по истории немецкой социал-демократии. В Вологде Сталин записался в городскую библиотеку, и его посещения этой библиотеки фиксировались даже губернским жандармским управлением. За Сталиным и в ссылке велось постоянное наблюдение. Согласно донесениям филеров, за три месяца и двадцать два дня пребывания в городе поднадзорный (по кличке «Кавказец») 17 раз посетил библиотеку. Своей вологодской знакомой Полине Онуфриевой Сталин подарил летом 1911 года книгу П. Когана «Очерки по истории западноевропейских литератур», которая вышла в свет в Москве в 1909 году. Есть много и других свидетельств того, что Сталин весьма основательно знакомился не только с литературой, но и с литературоведением[664]; ему было важно знать — как пишутся книги, как собирается и изучается материал к ним.

Когда Сталин осенью 1913 года приехал в Краков к Ленину, тот был приятно удивлен как общим уровнем образованности Кобы, так и его хорошей осведомленностью в тех проблемах и спорах, которые волновали и раскалывали тогда российскую социал-демократию. Многие подробности закавказских дискуссий по национальным проблемам Ленин узнал именно от Сталина. Поэтому просьба Ленина о написании для журнала «Просвещение» очерка по национальному вопросу была обращена к Сталину неслучайно. Сталин работал над этим очерком в Вене. Он не знал западных языков, и ему помогал 24-летний Николай Бухарин. Бухарин хорошо разбирался тогда в концепциях австро-марксизма, но в российских проблемах Сталин, несомненно, превосходил Бухарина.

В самой долгой и трудной Туруханской ссылке, где Сталин провел около четырех лет, чтение книг, журналов и газет также было его главным занятием. Ссыльные имели право выписывать книги и журналы почти в неограниченном количестве, и они переходили от одного поколения ссыльных к другому. Поэтому и в селе Монастырском Туруханского края, и в далекой Курейке книг было много. Но случались из-за них и конфликты. В 1913 году в селе Монастырском покончил жизнь самоубийством известный тогда профессиональный революционер и друг Ленина Иосиф Дубровинский («Иннокентий»). Он находился в ссылке уже четвертый год и был болен туберкулезом. Для побега, к которому он готовился, у Дубровинского уже не было сил, и он потерял надежду. От погибшего товарища осталась большая личная библиотека, которая по обычаям ссылки должна была перейти в общее пользование — как передвижка. Но Сталин, прибыв в ссылку, забрал всю библиотеку Дубровинского в свое полное владение, что вызвало протесты других ссыльных[665]. Конфликт, конечно, уладился, и обмен книгами между ссыльными возобновился. Так, например, Яков Свердлов давал Сталину прочесть большую монографию французского автора А. Олара «Политическая история Французской революции». Эта книга считалась тогда в России наиболее полным пособием по ее истории. А. Олара Сталин знал и раньше, но теперь было время перечитать книгу более внимательно.

У Свердлова было особенно много книг, и он попытался организовать в Туруханском крае систематическое изучение трудов Маркса и Энгельса, а также истории международного рабочего движения. Наибольшую трудность для всех представляло изучение «Капитала», который Сталин читал несколько раз, но на который он никогда не ссылался. Проще было с изучением работ Розы Люксембург, которые Сталин читал на немецком языке. Немецкие тексты Сталин читал в то время довольно свободно, но не владел навыками немецкой разговорной речи.

Много позднее Л. Троцкий писал о «творческом бесплодии» Сталина в годы Первой русской революции, а также в годы войны. По утверждению Троцкого, Сталин не использовал время своих ссылок для теоретической работы, как это делали другие большевики. Но эти упреки были несправедливы. Конечно, Сталин писал и печатался до революции много меньше, чем Троцкий и Бухарин. Но и теоретических амбиций у него в ту пору было много меньше. Однако как читатель и как знаток Маркса и Энгельса Сталин до революции ничем не уступал своим будущим соперникам. Работы же Ленина Сталин, пожалуй, знал даже лучше других российских социал-демократов.

Вернувшись в Петроград в марте 1917 года, Сталин с головой ушел в партийные дела. Для чтения каких-то больших книг, для самообразования или для занятий немецким языком у него теперь не было времени. Но читать Сталин не перестал. В 1917 году он жил по преимуществу в большой квартире семьи Аллилуевых. И здесь именно чтением рассказов и романов, поэм и стихотворений из русской классики, а также собственными рассказами молодой Сталин увлек Надежду Аллилуеву, которая уже через год стала его женой.

Положение дел с чтением книг не сразу изменилось и после победы Октябрьской революции.

Библиотека Сталина

До революции мало кто из профессиональных революционеров-большевиков мог позволить себе иметь личную библиотеку. Однако после революции и переезда Советского правительства в Москву почти все лидеры большевиков, получившие квартиры в Кремле, стали собирать не предметы роскоши или какую-то особую мебель, а книги. Огромные библиотеки были уже к концу 1922 года у Ленина и Троцкого, Бухарина и Зиновьева, у Молотова и Демьяна Бедного. Сталин получил квартиру в Кремле в 1918 году, но в годы Гражданской войны он большую часть времени проводил на разных фронтах — на юге, востоке, северо-западе и западе. Сталин и в эти годы читал много, но без особой системы; число книг в его квартире было невелико. Только в 1925 году Сталин решил обзавестись настоящей личной рабочей библиотекой. В мае 1925 года он поручил своему помощнику и секретарю И. Товстухе заняться этим делом и завести в штате Генсека должность библиотекаря. На вопрос Товстухи: «Какие книги должны быть в библиотеке?» — Сталин ответил письменно на листке из ученической тетради. Фотокопия этой большой записки была недавно опубликована в журнале «Новая и новейшая история» историком Б. Илизаровым. Вот основная часть этой записки: «Записка библиотекарю. Мой совет (и просьба):

1) Склассифицировать книги не по авторам, а по вопросам: а) философия; б) психология; в) социология; г) политэкономия; д) финансы; е) промышленность; ж) сельское хозяйство; з) кооперация; и) русская история; к) история других стран; л) дипломатия; м) внешняя и вн. торговля; н) военное дело; о) национальный вопрос; п) съезды и конференции; р) положение рабочих; с) положение крестьян; т) комсомол; у) история других революций в других странах; ф) о 1905 годе; х) о Февральской революции 1917 г.; ц) об Октябрьской революции 1917 г.; ч) о Ленине и ленинизме; ш) история РКП(б) и Интернационала; щ) о дискуссиях в РКП (статьи, брошюры); щ1) профсоюзы; щ2) беллетристика; щЗ) худ. критика; щ4) журналы политические; щ5) журналы естественнонаучные; щ6) словари всякие; щ7) мемуары.

2) Из этой классификации изъять книги (расположить отдельно):

а) Ленина, б) Маркса, в) Энгельса, г) Каутского, д) Плеханова, е) Троцкого, ж) Бухарина, з) Зиновьева, и) Каменева, к) Лафарга, л) Люксембург, м) Радека.

3) Все остальные склассифицировать по авторам, отложив в сторону: учебники всякие, мелкие журналы, антирелигиозную макулатуру и т. п. И. Сталин»[666].

Эта записка составлена, как мы видим, очень профессионально точно, хотя даже по фотокопии видно, что Сталин трудился над составлением своего поручения не больше 20–30 минут.

Комплектование библиотеки Сталина по этому плану началось уже летом 1925 года, и эта работа продолжалась несколько лет. Но и в 1930-е годы библиотека Сталина пополнялась сотнями книг ежегодно. В его библиотеке были все российские и советские энциклопедии, большое число словарей, особенно словарей русского языка и словарей иностранных слов, разного рода справочники. В библиотеке Сталина имелась практически вся российская литературная классика: и отдельные книги, и собрания сочинений. Особенно много было книг Пушкина и о Пушкине. Сталин получал все новые книги по интересовавшим его темам, которые издавались в СССР. Немало книг он получал и от авторов. По свидетельству Л. Спирина, к концу жизни Сталина общее число книг в его библиотеке превышало 20 тысяч, из которых на 5,5 тысячах книг имелся штамп: «Библиотека И. В. Сталина», а также порядковый номер[667].

Большая часть книг находилась под рукой — в кремлевском служебном кабинете Сталина. Значительная часть размещалась в больших шкафах в квартире Сталина в Кремле и в комнатах и в кабинете Сталина на его даче в Зубалове. Когда в 1935 году для Сталина была построена новая дача в Кунцеве, сюда перевезли и все его книги с прежней дачи. Уже после войны дом Сталина в Кунцеве был расширен, и здесь был построен специальный блок для библиотеки, на один этаж углубленный в землю. Книги хранились в определенной системе на длинных стеллажах из неструганных досок. Библиотекари Сталина менялись, и их судьба неизвестна. Не слишком большие собрания книг образовались и на южных дачах Сталина. Это были главным образом справочные издания, беллетристика, а также сигнальные экземпляры книг от разных издательств.

Небольшая библиотека имелась и на «дальней» даче Сталина, которая была построена в ста километрах от Москвы по Калужскому шоссе. Здесь имелся даже большой зал для совещаний на 250–300 человек, в котором все от пола до потолка было сработано из ценных пород дерева. Но Сталин никаких совещаний здесь не проводил и на этой далекой от Москвы даче почти не бывал. Он разрешил, однако, своей дочери Светлане провести в этом доме «медовый месяц» с ее первым мужем Григорием Морозовым. Сталин разрешил Морозову пользоваться в его отсутствие и его библиотекой в кремлевской квартире[668].

Молодой Морозов был тогда поражен обилием и разнообразием книг, которые Сталин читал, о чем свидетельствовали многочисленные пометки, сделанные рукой Сталина. И действительно, библиотека Сталина не была простым хранилищем книг или украшением его кабинета. Большую часть своего собрания Сталин просматривал, а многое читал очень внимательно. Некоторые книги он читал по нескольку раз. Сталин читал книги, как правило, с карандашом, а чаще всего с несколькими цветными карандашами в руках и на столе. Он подчеркивал многие фразы и абзацы, делал пометки и надписи на полях. Еще Карл Маркс говорил: «Книги — мои рабы» и испещрял пометками и заметками поля каждой прочитанной им книги, загибая и закладывая нужные ему страницы. Сталин делал то же самое, и следы его чтения видны на страницах сотен книг.

Приоритеты Сталина-читателя в 1920-е годы

И в публикациях прошлых лет, и в современных очерках и книгах о Сталине можно встретить нередко крайне преувеличенные оценки уровня его образованности и интеллекта. Но многие авторы, наоборот, принижали этот уровень.

Среди технических работников и секретарей Политбюро ЦК РКП(б), с осени 1923 года и до осени 1925 года работал молодой член партии Борис Бажанов. Без объяснения причин он был переведен в конце 1925 года на другую, менее значимую работу. В январе 1928 года во время одной из своих командировок в Закавказье Бажанов бежал из страны через советско-иранскую границу. Выдавая себя за доверенное лицо Сталина, Бажанов уже в 1923 и 1929 годах написал несколько статей и очерков о Сталине, которые еще через несколько десятилетий он объединил в книгу воспоминаний. Эта книга была издана на многих языках, в том числе и на русском. Ее часто цитируют, хотя многое из того, что писал Бажанов, было основано на собственных фантазиях, а не на реальных фактах и наблюдениях. Характеризуя стиль и характер деятельности Сталина, к которому Бажанов якобы мог заходить «десятки раз в день», автор «Воспоминаний» утверждал, что Сталин ленив и работает мало. «При обсуждении разных проблем на Политбюро Сталин ничего дельного и толкового по обсуждаемым вопросам сказать не может… К искусству, литературе, музыке Сталин равнодушен… В секретариате Сталина мне разъясняют, что Сталин никаких бумаг не читает и никакими делами не интересуется. Сталин малокультурен, никогда ничего не читает, ничем не интересуется…»[669]

В менее примитивной форме, но сходный портрет Сталина пытался нарисовать в конце 1930-х годов и Лев Троцкий. Между тем нет никаких оснований преуменьшать интеллект и способности Сталина, а также его познания в разных областях. Сталин победил своих противников не только благодаря исключительной жестокости, воле и коварству, но и потому, что очень многие вещи он знал и понимал лучше них. В том числе и марксистскую догматику.

Несомненно, главным чтением Сталина были в 1920-е годы разного рода бумаги и документы, доносы и донесения, проекты решений ЦК и других органов власти, сводки и планы. Он регулярно получал от НКВД обширные и весьма откровенные обзоры о положении в стране. Многие из таких обзоров поступали и к другим членам Политбюро, но некоторые составлялись только в одном экземпляре — для Сталина. Чрезвычайно большое количество документов Сталин получал от Исполкома Коммунистического Интернационала. Любой документ, который Сталин должен был подписать, он прочитывал особенно внимательно, нередко исправляя или дополняя текст этого документа. Но он находил в течение почти каждого дня не менее двух-трех часов и для чтения книг, журналов и газет.

Сталин просматривал или читал по несколько книг в день. Он сам говорил некоторым из «посетителей» своего кабинета, показывая на свежую пачку книг на своем письменном столе: «Это моя дневная норма — страниц 500…»[670] В год набегало таким образом до тысячи книг. Невозможно поэтому в кратком очерке комментировать все читательские интересы Сталина. Но можно отметить и оценить некоторые из приоритетов Генсека как читателя.

Время с 1924 по 1929 годы было периодом самых острых внутрипартийных дискуссий, и Сталин готовился к полемике со своими оппонентами из «левой» и «правой» оппозиций очень серьезно. В его библиотеке были практически все книги и статьи Троцкого, Каменева, Зиновьева, Бухарина и Радека, которые издавались как до, так и после Октябрьской революции. Были здесь книги и брошюры и почти всех других активных участников партийных дискуссий: Сокольникова, Преображенского, Раковского, Пятакова, Сафарова, Рыкова. Соответственно, Сталин держал под рукой и внимательно читал все известные тогда сочинения Ленина. Первое издание Собрания сочинений В. И. Ленина, которое вышло в свет в 1920-е годы, Сталин прочитал несколько раз. Очень много пометок, сделанных рукой Сталина, имеется и на страницах второго Собрания сочинений В. И. Ленина… Хорошее знание работ Ленина много раз выручало Сталина в полемике — он почти всегда находил для ответа нужную цитату. Несколько раз читал Сталин и многие работы Маркса и Энгельса.

Правда, в «Капитал» Сталин заглядывал уже редко: пометки и закладки остались только в тексте нескольких разделов первого тома «Капитала». Не особенно успешными были и попытки Сталина овладеть основами немецкой классической философии по первоисточникам. Сталина раздражали и Кант, и Гегель: Генсек не любил слишком сложных и многосмысленных текстов. Но он все же внимательно прочел немало популярных изложений немецкой классической философии, включая Фихте и Шеллинга. Неприязнь к немецкой идеалистической философии Сталин сохранил на всю жизнь. Из этой неприязни и родилась известная, но малопонятная формула Сталина о гегелевской философии как «феодально-аристократической реакции на французскую революцию», озвученная А. Ждановым в 1947 году.

В 1920-е годы Сталин читал много книг по истории революций и революционных войн в других странах, по истории и экономике Китая, где в эти годы начала развертываться большая и мощная демократическая и крестьянско-пролетарская революция. Сталин читал и все новые работы по истории ВКП(б). По подсчетам Л. Спирина, книги по истории составляли почти половину библиотеки Сталина, из них три четверти так или иначе относились к истории ВКП(б). Но Сталин читал в эти годы немало книг и по истории войн и военного искусства. По свидетельству Ю. Шарапова, который в середине 1950-х годов был заведующим специальной библиотекой Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и в 1957 году принимал в ее фонды личную библиотеку Сталина, страницы изданных еще до революции книг о войнах ассирийцев, древних греков и древних римлян были полны закладок и пометок Сталина. Эта часть его библиотеки формировалась как раз в 1920-е годы.

Через секретарей и библиотекаря Сталин часто заказывал книги и журналы для временного пользования, и эти книги ему привозили пачками из главных государственных библиотек и из библиотеки ЦК ВКП(б). Некоторые из заказанных Сталиным книг приходилось долго разыскивать. Все книги, которые поступали к Сталину в библиотеку или для временного использования, фиксировались в секретариате Сталина, а время от времени на этот счет составлялись обширные списки и реестры. Отдельно составлялись списки книг, которые приходили к Сталину по почте от авторов или с курьерами из издательств. Некоторые из таких реестров сохранились, и комментарии к ним уже публиковались в российской левой печати. Так, например, историк Михаил Вылцан обнаружил в одном из архивов «Реестр на литературу, посылаемую на квартиру И. В. Сталину за апрель — декабрь 1926 года». Это огромный список из сотни названий. Преобладают в нем книги по истории и социологии, экономике, а также беллетристика. Но есть в этом реестре книги о душе и гипнозе, о нервных и венерических заболеваниях, о спорте и преступлениях, о возможности воскресения из мертвых и о праве государства на смертную казнь. Есть даже антисемитская фальшивка некоего Е. Брандта о ритуальных убийствах у евреев[671].

Специальных книг по точным наукам Сталин не читал и не выписывал. Но научно-популярных изданий выписывал и читал много. Одну из таких книг — «Завоевание природы» Б. Андреева — Сталин не только прочел, но и подарил своему сыну Якову к 20-летию с просьбой обязательно ее прочесть.

Известный израильский славист Михаил Вайскопф опубликовал в 2001 году 400-страничное критическое исследование литературного языка и стиля самого Сталина[672]. Эпиграфом к одной из глав своей книги автор в насмешку поставил слова М. И. Калинина из его беседы с начинающими писателями о том, что лучше всех знает русский язык Сталин. Здесь же приведены и слова Анри Барбюса, который назвал «настоящим литературным шедевром» доклад Сталина об итогах Первой пятилетки. М. Вайскопф оспаривает эти оценки и приводит много примеров стилистически не слишком грамотных фраз из выступлений и статей Сталина. Но Сталин не был писателем и не претендовал на литературную славу. Его выступления и статьи были достаточно четкими и понятными, хотя в них и можно найти немало разного рода погрешностей с точки зрения строгих норм литературной речи.

Вайскопф заходит слишком далеко в своих оценках Сталина как читателя. Анализируя приводимые в речах и докладах Сталина цитаты из художественных произведений, М. Вайскопф соглашается с мнением А. Авторханова и Д. Волкогонова об очень ограниченном знакомстве Сталина с шедеврами мировой и отечественной литературы. Неоднократно ссылается М. Вайскопф и на «отлично информированного Б. Бажанова». Если верить автору книги «Писатель Сталин», то его герой хорошо знал только книги Гоголя и Салтыкова-Щедрина, рассказы молодого Чехова и басни Крылова, но почти не знал романов Достоевского, Тургенева, Л. Толстого, даже Горького. Однако нельзя судить о литературной эрудиции политика и оратора по приводимым им цитатам. Ясно, что сатирики и баснописцы будут всегда стоять в политической публицистике вне конкуренции. Сталин хорошо знал, например, Мопассана и Бальзака, но никогда их не цитировал.

Во второй половине 1920-х годов Сталин читал все главные сочинения советских литераторов, изданные в СССР. Он был внимательным читателем всех «толстых» литературно-общественных журналов: «Октября», «Нового мира», «Красной нови». Любил и журнал «Огонек», просматривал «Крокодил». Сталин получил и прочел отдельно изданные книги А. Фадеева и Д. Фурманова, Б. Пильняка и И. Бабеля, А. Серафимовича и А. Толстого, М. Шагинян и И. Эренбурга. Ему очень понравилась «Аэлита» А. Толстого и поэмы В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин» и «Хорошо!». В 1928–1929 г. Сталин прочел первые две книги «Тихого Дона» М. Шолохова и отнесся к этому роману одобрительно, проигнорировав критику Шолохова со стороны многих рапповцев. В 1920-е годы авторитет Сталина был уже очень велик, но не абсолютен, и он открыто не вмешивался в литературные дела. Его высказывания не были категоричны и обязательны к немедленному исполнению. Но он не скрывал и своих симпатий или, наоборот, антипатий.

В 1928–1930 гг. Сталин встречался в Кремле с А. Фадеевым и Л. Авербахом, А. Аросевым и А. Воронским. 28 ноября 1930 года состоялась первая встреча Сталина с Михаилом Шолоховым. Сообщения о каких-то встречах Сталина в середине 1920-х годов с Маяковским, Пастернаком и даже с Есениным подтверждения нигде не получили. На общей встрече Сталина с редакторами «толстых» журналов 19 ноября 1930 года были Ф. Панферов, Л. Фадеев и Л. Авербах. В феврале 1929 года по просьбе Лазаря Кагановича Сталин встретился с группой украинских писателей. Сталин говорил об общих проблемах национальной и языковой политики, но также давал оценки отдельным писателям. Он, например, назвал попутчиками и «липовыми коммунистами» Бориса Лавренева и Всеволода Иванова, но тут же отметил, что они приносят советской литературе больше пользы, чем десять или двадцать писателей-коммунистов, у которых «ни черта не выходит». «Безусловно чужим человеком» Сталин называл «этого самого всем известного Булгакова», добавив, однако, что и Булгаков «безусловно принес все-таки пользу». Как известно, пьесу М. Булгакова «Дни Турбиных» Сталин смотрел во МХАТе много раз. Но он не мог смотреть такие, например, пьесы из западной классики, как «Женитьба Фигаро», объявляя ее «пустяковой и бессодержательной вещью», «шутками дармоедов-дворян и их прислужников»[673]. Вообще к пьесам и к театру Сталин относился тогда более внимательно, чем к романам и журналам. Сталин выписывал в 1920-е годы и все главные мемуарные издания русской эмиграции, а из эмигрантских журналов — «Современные записки».

Из марксистских и партийно-политических журналов Сталин регулярно читал «Большевик», «Пролетарская революция», «Спутник агитатора», «Под знаменем марксизма». По ним Сталин внимательно следил за развернувшейся в конце 1920-х годов не слишком продуктивной дискуссией между двумя школами советских философов — группой «диалектиков», возглавляемой А. Дебориным, и группой «механистов», возглавляемой И. Степановым. Впрочем, вмешательство Сталина в эту дискуссию и его встреча с членами бюро партийной ячейки Института красной профессуры М. Митиным и П. Юдиным привела к крушению обоих враждующих групп и завела философию марксизма в нашей стране в такой тупик, из которого она так и не смогла выбраться.

«Единственный свободный читатель в стране»

Так называл Сталина российский историк Борис Илизаров, и с этой оценкой трудно не согласиться применительно к условиям и обстоятельствам культурной и политической жизни Советского Союза в 1930-е годы. Конечно, и 1920-е годы не были в нашей стране временем гласности и свободы печати. Однако это было все же время нэпа, и в стране имелись не только небольшие частные фабрики и мастерские, но и частные издательства и типографии. Шли дискуссии в философии, политической экономии, педагогике, литературе и литературоведении, искусстве. В ВКП(б) шла все более острая внутрипартийная борьба, и многие из партийных фракций выступали против диктата Сталина и за свободу дискуссий внутри партии. До 1927 года продолжало выходить в свет Собрание сочинений Л. Троцкого. Газеты и журналы публиковали статьи Зиновьева и Каменева, Бухарина и Рыкова. Система цензуры и спецхрана еще только создавалась.

В 1930-е годы все изменилось. Борьба с оппозициями закончилась в ВКП(б) уже к 1930 году, и у Сталина в партии больше не осталось серьезных оппонентов. Даже намеки на какую-то полемику по проблемам истории ВКП(б) были сурово подавлены после появления в печати грубого и почти угрожающего по тону и смыслу письма Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» «О некоторых вопросах истории большевизма». Везде вводилась жесткая централизация: в общественных науках, в литературе, в издательском деле. Расширилась и укрепилась политическая и идеологическая цензура. Вступала в свои права эпоха культа личности.

Изменился и стиль жизни и работы Сталина. Он и в 1920-е годы очень редко покидал Москву для каких-то деловых поездок по стране. Известно, что в 1928 году Сталин побывал в Сибири, здесь крайне ухудшилась ситуация с хлебозаготовками. В следующий раз Сталин вместе с К. Ворошиловым и Н. Ежовым в 1935 году проехал на небольшом теплоходе по Беломоро-Балтийскому каналу.

В Москве Сталин не посещал никаких предприятий, он сделал исключение лишь для построенной в Москве первой очереди метрополитена. Перед официальным открытием метро Сталин вместе с некоторыми членами Политбюро проехал ночью по всей линии и осмотрел станции.

В то же время Сталин стал еще больше читать — как документов, так и книг, включая «и все новинки советской литературы». Как справедливо отмечал в своей книге о сталинской культурной политике Леонид Максименков, Сталин как политик был прежде всего редактором подготовленного для утверждения текста. «Его решения вторичны по отношению к документу-первооснове. Он воспринимал российскую политическую культуру через письменный текст»[674].

Нередко Сталин приглашал к себе в кабинет или на дачу экспертов или просто знающих людей для доверительной беседы. Содержание почти всех таких бесед не разглашалось. Так, например, перед обсуждением на Политбюро проблем Магнитогорского комбината Сталин пригласил к себе по очереди нескольких рабочих и инженеров этого комбината и подробнейшим образом расспросил их о положении дел в каждом из цехов гигантского предприятия. Через несколько дней на самом заседании Политбюро Генсек несказанно удивлял руководство комбината чрезвычайно точными и очень конкретными вопросами. Этот нехитрый прием Сталин использовал и при встречах с некоторыми деятелями культуры, крупными хозяйственными и военными руководителями и политиками.

И в начале 1930-х годов Сталин продолжал читать все новинки советской художественной литературы и все «толстые» журналы. Он начал чаще встречаться с самими писателями. Встречи тщательно готовились и происходили обычно в доме М. Горького на Малой Никитской улице. Это был удобный большой особняк, который принадлежал до революции купцу Рябушинскому. Именно здесь в начале 1932 года Сталин и Горький встречались с Михаилом Шолоховым, чтобы решить судьбу третьей книги «Тихого Дона» и романа «Поднятая целина». Сталин одобрил публикацию этих двух книг, хотя у него и были некоторые сомнения. В то же время фактически запретил публикацию новых произведений Андрея Платонова и Михаила Булгакова. В октябре 1932 года Сталин дважды встречался в доме Горького с большими группами писателей. Кроме Горького, который председательствовал на этих встречах, в них приняли участие более 50 литераторов. Со Сталиным приезжали Молотов, Бухарин, Ворошилов, Постышев. На одной из встреч был Каганович. Эти встречи положили начало короткому периоду либерализации в области литературы. РАПП был уже ликвидирован, и шла подготовка к созданию единого Союза советских писателей. Сталин внимательно знакомился с материалами Первого съезда Союза советских писателей в 1934 году, но от участия в нем воздержался.

После того как был наведен «порядок» в истории ВКП(б), Сталин пришел к мысли о необходимости создания новых версий и принципов в изучении и изложении истории СССР и России. Положение дел в этой области было действительно совершенно ненормальным. Существовало убеждение, что все, что происходило до 1917 года, — это лишь предыстория, что настоящая история человечества началась только с Октябрьской революции. Поэтому история России рассматривалась в первую очередь как история революционных движений — от С. Разина и Е. Пугачева до событий 1905 года, а в мировой истории главной была «ось» от Парижской коммуны до Великой Октябрьской социалистической революции. Историю начали заменять примитивной социологией и объединять с обществоведением. Появились мнения, что сам термин «русская история» в Советском Союзе неприемлем, что это «контрреволюционный лозунг».

Инициатива Сталина по созданию новых учебников истории СССР для начальной школы была шагом в правильном направлении. Был объявлен конкурс, в котором приняли участие многие известные историки. Сталин читал почти все макеты, представленные специальной комиссии. Особое внимание и одобрение Сталина получили два пробных издания — «Элементарный курс истории СССР для начальной школы в 2 частях» и «Элементарный курс истории СССР с краткими сведениями по всеобщей истории». Авторами первой книги была группа историков во главе с И. И. Минцем и М. В. Нечкиной. Авторами второй книги была группа историков под руководством проф. А. В. Шестакова.

История России в новых учебниках излагалась как героическая история становления великой державы. Особенно большое внимание уделялось таким фигурам русской истории, как Александр Невский, Минин и Пожарский, Иван Грозный, Петр Первый, Александр Суворов. Книга академика Михаила Покровского «Русская история в самом сжатом очерке», которая была в 1920-е годы главным учебником по истории России, была изъята из обращения. Сам М. Н. Покровский, которого считали основателем советской исторической школы, умер в 1932 году и был похоронен с большими почестями на Красной площади. Но теперь его стали обвинять в антимарксизме, антиленинизме и вульгарном социологизме. Евгений Громов не без основания писал, что любимым героем Сталина в русской истории был даже не Петр Великий, а Иван Грозный[675].

Многочисленные политические репрессии проводились в Советском Союзе уже с самого начала 1930-х годов. В 1935 году эти репрессии усилились, еще более возросло количество арестов в 1936 году, когда в Москве прошел первый из «открытых» судебных процессов — над группой Зиновьева и Каменева. Но в 1937 году Сталин обрушил на страну и партию страшный массовый террор, который продолжался до конца 1938 года. Были арестованы и погибли несколько миллионов человек, в том числе тысячи ученых всех отраслей знаний и около тысячи членов Союза писателей. Из всех библиотек изымались и уничтожились книги «врагов народа». Это были тысячи названий и миллионы экземпляров книг. Подлежали уничтожению книги, в которых имена «врагов народа» упоминались в позитивном контексте или с их предисловиями. Уничтожались собрания газет и журналов за 20 лет Советской власти.

В Советском Союзе не проводилось публичного сожжения книг на площадях, но в общей сложности у нас было уничтожено не меньше печатных изданий, чем инквизицией в Средние века или гитлеровцами в середине 1930-х годов в фашистской Германии. Книги «врагов» уничтожались и во всех частных коллекциях самими владельцами. Никто не решился бы тогда сохранять в своей домашней библиотеке Собрание сочинений Троцкого или сборники статей Зиновьева и Бухарина. Никто, кроме самого Сталина. В его библиотеке все книги Троцкого, Бухарина, Зиновьева и других продолжали стоять на полках. Показательный пример приводил на этот счет историк Б. Илизаров. Незадолго до своего ареста Л. Каменев опубликовал в серии «Жизнь замечательных людей» большую книгу о Н. Г. Чернышевском, над созданием которой он трудился много лет. Эту книгу мало кто успел прочесть. Почти сразу же после издания весь 40-тысячный тираж был уничтожен. Но Сталин затребовал к себе книгу Каменева, и ему доставили ее экземпляр, вероятнее всего авторский, из «Книгохранилища УСОГУГБ НКВД». С этим штампом книга и хранилась в библиотеке Сталина до его смерти. Как замечал по этому поводу Илизаров, «Сталин сумел добиться того, что в середине 1930-х годов единственным свободным читателем в стране стал он сам»[676].

Сталин продолжал очень внимательно следить и за книгами, журналами и газетами, которые издавались в русской эмиграции. Книги Троцкого и его журнал «Бюллетень оппозиции» присылались Сталину через резидентуры НКВД в посольствах только в одном экземпляре. Никто из членов Политбюро не имел права и не решился бы читать Троцкого. Но почти все другие эмигрантские издания Сталин даже рекомендовал читать членам Политбюро. Для этого в библиотеке ЦК существовал особый «спецхран». Сохранилось письмо, с которым в декабре 1935 года заведующий отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) Б. Таль, позднее расстрелянный, обратился к членам Политбюро: «Просьба сообщить, какие из нижеперечисленных белоэмигрантских изданий выписывать для Вас в 1936 году:

1. „Последние новости“.

2. „Возрождение“.

3. „Социалистический вестник“.

4. „Знамя России“.

5. „Бюллетень экономического кабинета Прокоповича“.

6. „Харбинское время“.

7. „Новое русское слово“.

8. „Современные записки“.

9. „Иллюстрированная Россия“».

Когда помощник принес к Сталину этот запрос, Генсек сразу сказал: «Все, все выписать!»[677]

Для Сталина и членов Политбюро была переведена и издана небольшим тиражом, но в очень хорошем полиграфическом оформлении книга Гитлера «Майн кампф». В библиотеке Сталина имелось и несколько книг по истории национал-социалистского движения, которые были написаны апологетами Гитлера. Перечитал Сталин и книгу «Государь» итальянского историка и политического мыслителя Никколо Макиавелли. Впервые эту знаменитую книгу эпохи Возрождения Сталин прочел еще в Туруханской ссылке. Какие-то уроки из нее Сталин, конечно же, усвоил. Но в целом в той науке, которую нередко называют «технологией власти», Сталин намного превзошел герцога Чезаре Борджиа, ставшего прототипом для книги Макиавелли. В СССР в 1934 году было начато издание Собрания сочинений Макиавелли. Однако дело закончилось выпуском только первого тома. Издательство «Академия», которое готовило это собрание сочинений, возглавлял Л. Каменев. После его ареста в издательстве было арестовано несколько сотрудников, и весь план изданий был пересмотрен.

Уничтожая одних авторов, Сталин приподнимал или даже позвеличивал некоторых других. Был окружен вниманием Алексей Толстой, роман которого «Петр Первый» создавался явно по заказу Сталина и в угоду ему. Сталин оградил от репрессий Михаила Шолохова и повелел создать ему наилучшие условия для дальнейшей работы. Проявлял внимание Сталин к Борису Пастернаку. Из ссылки был возвращен известный историк Евгений Тарле. Его книгу о Наполеоне Сталин прочитал с большим интересом и оградил от тенденциозной критики. Было очевидно, что Сталин испытывает очень большой интерес к личности Наполеона. Он следил еще за подготовкой книги Тарле к изданию и говорил заведующей редакцией ЖЗЛ, готовившей книгу, что будет ее первым читателем. Те резкие критические рецензии, которые появились в печати 10 июня 1937 года, были, как считают многие историки, инспирированы самим Сталиным, который с ними не согласился и, таким образом, предстал перед публикой и перед самим Тарле справедливым и объективным ценителем хорошей книги. К такому приему Сталин прибегал неоднократно.

Был возвеличен поэт Владимир Маяковский, покончивший с собой в 1930 году. Настоящий культ был создан в 1936–1937 годах вокруг имени Александра Пушкина. 11 февраля 1937 года на торжественном заседании в Большом театре, посвященном 100-летию со дня гибели Пушкина, присутствовал и сам Сталин. Славист Михаил Вайскопф, о котором уже шла речь выше, писал в своем исследовании речей и статей Сталина: «Никакого влечения к Пушкину, о котором иногда вспоминали верноподданные, я у Сталина не обнаружил»[678]. И здесь автора подводит его странная претензия судить о литературных симпатиях политика по его речам. Сотрудница библиотеки Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС E. М. Золотухина, которая знакомилась с дачей Сталина в Кунцеве еще осенью 1953 года — было намерение сделать эту дачу музеем, — была поражена обилием у Сталина книг о Пушкине. И не в помещении библиотеки, а в жилых комнатах. «Личный интерес Сталина, — свидетельствовала Золотухина, — прослеживался в подборе многочисленных книг о Пушкине, — всех издававшихся в советский период и отдельных старых изданий — в ряде книг имелись бумажки из букинистических магазинов»[679]. Несомненно, что в возвеличении Пушкина у Сталина был и политический интерес. Как справедливо замечал Е. Громов: «В случае с Пушкиным кремлевский правитель проявил незаурядное политическое и идеологическое чутье. Для русского народа Пушкин — не просто гениальный писатель, он его живая и проникновенная любовь, можно сказать, символ нации. Славя его, Сталин идеологически укреплял режим, завоевывая симпатии русского народа и его интеллигенции»[680].

Сталин изучал все книги о Ленине, а также все комментарии к новым изданиям сочинений самого Ленина. Очень внимательно читал Сталин статьи и очерки Н. К. Крупской. Сталин лично позвонил ей в 1924 году и поздравил с выходом ее книги «О Ленине». Однако уже через год эта книга была изъята из библиотек без объяснения причин. Со Сталиным согласовывались все статьи для Большой советской энциклопедии, в которых речь шла об известных деятелях ВКП(б). Когда возник вопрос — что писать в БСЭ о Троцком, то Сталин после некоторых раздумий дал указание вообще не упоминать в энциклопедии имя Троцкого. Здесь сохранилось лишь понятие «троцкизм» и появилась статья о «троцкистско-зиновьевском объединенном террористическом центре», а также статья о «право-троцкистском блоке». Конечно, с еще большим вниманием Сталин читал все статьи и книги о себе самом.

Во второй половине 1930-х годов очень много времени Сталин отводил на чтение протоколов допросов, обвинительных заключений и иных материалов следствия. Нередко он сам вносил сюда изменения и исправления. Еще в 1935 году Сталин прочел большую, в 230 машинописных страниц, рукопись председателя КПК Николая Ежова «От фракционности к открытой контрреволюции». Вздорная и лживая концепция этой книги скоро пригодилась Сталину и Ежову, который был назначен на пост наркома внутренних дел СССР. Такой же полностью фальсифицированной работой была и книга Лаврентия Берии по истории большевистских организаций в Закавказье, которая вышла в свет также в 1935 году.

Сталин внимательно читал один за другим все последовательно создававшиеся макеты нового учебника по истории ВКП(б). И не только читал, но редактировал, вписывая в текст все главные формулировки, оценки, перечеркивая одни строки и целые абзацы и вписывая другие. Такому сравнительно краткому и просто изложенному курсу истории ВКП(б) Сталин придавал особое значение, почти как новой Библии для нового вероучения. После массовых репрессий 1937 года новые кадры должны были изучать историю партии по новому учебному пособию, не мучаясь сомнениями.

В самом конце 1930-х годов в круге чтения Сталина стали занимать все больше места книги по дипломатии и военному делу. Он внимательно прочел первый том «Истории дипломатии», и также новую книгу Е. Тарле о Талейране.

Зимой 1940/41 года издательство художественной литературы предприняло издание нового перевода «Витязя в тигровой шкуре». Сталин хорошо знал все прежние переводы этой книги и теперь не только прочел новый перевод, но и внес в него несколько поправок.

В годы войны

В первые месяцы войны Сталин не читал ничего, кроме военных донесений и документов. Существенно изменился и весь распорядок жизни и работы Генсека, ставшего теперь Председателем Совета Министров СССР и Верховным Главнокомандующим. Значительная часть его огромной библиотеки была отправлена осенью 1941 года в «эвакуацию» в г. Куйбышев. Даже дача Сталина в Кунцеве на некоторое время была заминирована. Только к весне 1942 года Сталин вернулся к прежнему распорядку работы. Он возобновил чтение книг и журналов, хотя состав книг, которые он читал в своей библиотеке или требовал доставить ему из других библиотек, существенно изменился. Сталин внимательно просмотрел и частично прочел книги немецких авторов К. Клаузевица, Г. Леера и Э. Людендорфа, изданные уже давно. Он прочел «Военные поучения» X. Мольтке, изданные в Москве в 1938 году, а также книгу французского маршала Ф. Фоша «О ведении войны», изданную в 1937 году. Перечитал Сталин и работы советского военного мыслителя А. Свечина, который был репрессирован и погиб еще в 1937 году. Сталин попросил своих секретарей прислать ему книгу Н. А. Левицкого «Полководческое искусство Наполеона», изданную в 1938 году, а также первый том избранных сочинений самого Наполеона, вышедший в свет в 1941 году. Сталин распорядился издать массовым тиражом небольшую книгу Александра Суворова «Наука побеждать». Сталину передали по его просьбе и книгу Б. Шапошникова «Мозг армии» — о работе Генерального штаба. Эта книга была издана еще в 1927 году, но Маршал Шапошников работал рядом в Ставке, и Сталин относился к нему с уважением.

Советские планы будущей войны не предусматривали отступления Красной Армии в глубь страны. Речь шла лишь об обороне, о сражениях в приграничных округах, на линиях укреплений и о наступлении. «Не отдадим ни одной пяди своей земли» и «Будем воевать на территории противника» — таковы были установки Сталина. Теперь надо было все это пересматривать. Неудивительно, что Сталин решил внимательно перечитать не только книги о полководческом искусстве Суворова, но и М. И. Кутузова. Внимательно и с карандашам в руках Сталин прочитал работу М. Братина «Полководец Кутузов», изданную лишь в 1941 году. Сталин также выписал для себя и прочел книгу С. Борисова о Кутузове и К. Осипова о Суворове. Обе они вышли в свет в 1938 году.

Сталин лично работал над проектами новых уставов для Советской армии, и в этой связи он изучил многие варианты самых различных уставов. Сталин прочел несколько книг французских и немецких авторов об артиллерии и авиации, а также о танковых войсках. Регулярно просматривал Сталин советский журнал «Военная мысль».

Уже в конце 1942 года Сталин начал читать и некоторые художественные произведения. Он читал стихи и поэмы К. Симонова и А. Твардовского, публицистику И. Эренбурга и Б. Горбатова. Сталин прочитал и одобрил пьесы А. Толстого «Иван Грозный» и А. Довженко «Ночь перед боем». Особое внимание Сталин уделил пьесе А. Корнейчука «Фронт». Такого рода пьеса была нужна Сталину, чтобы как-то объяснить народу причину тяжелых поражений Красной Армии в 1941 и 1942 годах. Сталин затребовал к себе пьесу еще тогда, когда она была в черновике, и ее текст был быстро перепечатан машинистками Кремля. Сталин лично внес в этот текст несколько поправок. Он дважды принимал Корнейчука в своем кремлевском кабинете — 24 июля и 20 августа 1942 года. По прямому указанию Сталина, пьеса «Фронт» была опубликована в четырех номерах газеты «Правда» — с 24 по 27 августа 1942 года. Осенью 1942 года пьесу «Фронт» включили в свой репертуар несколько десятков театров по всей стране. А пьесы Л. Леонова «Метель», В. Катаева «Домик», киносценарий А. Довженко «Украина в огне» в 1943 году Сталин запретил к постановке.

Еще в конце 1939 года в СССР было принято решение о ежегодном присуждении Сталинских премий за достижения в науке, искусстве и литературе. Эти премии присуждались и в годы войны. Почти во всех случаях книги, выдвигаемые на присуждение Сталинских премий, просматривал, а чаще всего и читал сам Сталин.

Главный критик и главный цензор страны

После войны Сталин стал читать и работать меньше, и о большой пачке книг за день или за ночь уже не могло быть и речи. Сократился и поток документов, которые ежедневно ложились на стол Сталина. Вскоре после Потсдамской конференции Сталин уехал на юг для отдыха и лечения — впервые с 1936 года. Он провел в Сочи и Крыму несколько месяцев. Под многими постановлениями Совета Министров СССР ставилась подпись Сталина. Но это была не личная подпись, а факсимиле. В 1920—1930-е годы это было бы невозможного, сейчас Сталин разрешил пользоваться его факсимиле нескольким своим заместителям.

Сталин, конечно, получал сводки основных новостей, следил за газетами и журналами, но он также выписывал для себя все новинки художественной литературы и все новые книги по общественно-политической тематике. Еще в рукописи Сталин прочел с карандашом в руках книгу своего заместителя по Совету Министров, члена ГКО и председателя Госплана СССР Н. А. Вознесенского «Военная экономика СССР в период Отечественной войны»[681]. Сталин лично сделал в рукописи несколько вставок и поправок. Книга вышла в свет в 1947 году и получила Сталинскую премию первой степени. Это не помешало Сталину через два года санкционировать не только арест, но и расстрел Вознесенского.

По свидетельству Дмитрия Шепилова, еще через год при рассмотрении вопроса о присуждении сталинских премий новым лауреатам Сталин заявил: «Здесь вносится предложение дать премию профессору Лященко за его книгу „История народного хозяйства“. Я согласен. Его книга куда богаче и интереснее, чем книга этого… как его…» (Сталин несколько раз щелкнул большим и средним пальцами.) Возгласы: «Вознесенского». «Да, да, Вознесенского».

Более внимателен был Сталин к работам известного советского экономиста Евгения Варги. Сталин читал его работы 1930-х годов, отдельные аналитические записки и доклады начала 1940-х годов. Прочел Сталин и книгу Е. С. Варги «Изменения в экономике капитализма в итоге Второй мировой войны», которая вышла в свет осенью 1946 года. Эта книга вызвала весьма неодобрительную и опасную для автора дискуссию. Варга написал письмо Сталину, но Сталин передал это письмо А. А. Жданову и не стал открыто вмешиваться в дискуссию[682].

Еще до Отечественной войны было начато издание многотомной «Истории философии». Первый том вышел в свет в 1940 году, второй том появился в продаже осенью 1941 года. Общее руководство этим изданием осуществлялось заведующим одного из отделов ЦК ВКП(б) Георгием Александровым. В первом томе речь шла главным образом об античной философии, во втором — о философии XV–XVIII веков.

В 1943 году вышел в свет третий том, который был почти полностью посвящен немецкой классической философии первой половины XIX века. Вскоре после окончания войны вышла в свет книга Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии». Я учился в послевоенные годы на философском факультете ЛГУ, и для нас все эти книги были тогда главными учебными пособиями. Сталин прочел или просмотрел эти книги в 1946 году и похвалил их. И книга Г. Александрова, и «История философии» получили Сталинские премии, что было бы невозможно без одобрения самого Сталина. Неожиданно третий том «Истории философии» был забракован. Нам, студентам, велели не пользоваться этой книгой как учебником. С 16 по 25 июня в Москве была проведена поспешная дискуссия по книге Г. Александрова. Главный доклад на этой дискуссии был сделан Ждановым. Однако не только преподавателям, но и студентам философского факультета сообщили в неофициальном порядке, что основные тезисы доклада Жданова одобрил лично Сталин. Речь шла в первую очередь о том, что как Александров, так и авторы третьего тома «Истории философии» преувеличивают значение Канта и Гегеля в становлении марксизма. Вся история философии должна рассматриваться как борьба прогрессивных идей материализма с реакционными идеями идеализма. После дискуссии в Москве стал издаваться журнал «Вопросы философии», который Сталин внимательно читал.

Еще раньше — в 1946 году в августе было опубликовано разгромное постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», которое оказалось началом новой послевоенной волны разоблачений и преследований, захватившей и области кино, театра, музыки, театральной критики, а затем и многие отрасли науки. Инициатива и здесь принадлежала Сталину, который, возобновив чтение всех советских литературных журналов, с раздражением и гневом прочел некоторые новые произведения Михаила Зощенко и Анны Ахматовой. Постановлению ЦК предшествовало заседание Оргбюро ЦК ВКП(б), на котором председательствовал Жданов, но присутствовал и бросал реплики Сталин. Высшие руководители партии в присутствии группы писателей и редакторов журналов более часа обсуждали небольшой рассказ М. Зощенко об обезьянке. «Это пустейшая штука, не дающая ничего ни уму, ни сердцу, — сказал здесь Сталин, прервав покаяния редактора журнала „Звезда“ В. Саянова. — Это рассказ с похмелья. Балаганная штука»[683]. Ахматову Сталин обвинил в «безыдейности», «упадочничестве», в «тоске по прошлому». И Ахматову, и Зощенко исключили из Союза писателей, перестали публиковать, даже лишили продовольственных карточек. Михаил Зощенко был вынужден подрабатывать в сапожной артели. Этот выдающийся и популярнейший писатель провел остаток жизни в нищете и одиночестве. Он умер в 1956 году в Сестрорецке, и его родные не получили разрешения на похороны в Ленинграде. Ахматова была восстановлена в Союзе писателей в начале 1950-х годов и дожила до мирового признания в начале 1960-х годов. Об ее отношениях со Сталиным опубликовано несколько очерков[684].

Художественная литература занимала в общественно-политической жизни страны в послевоенные годы очень важное место, и мы, студенты философского факультета, получали на этот счет нередко прямые рекомендации, причем со ссылкой на мнение Сталина. Так, например, нам говорили, что повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда» и роман Василия Ажаева «Далеко от Москвы» получили Сталинские премии по предложению самого Сталина. Конечно же, и мы должны были прочесть теперь эти книги. По книге «Далеко от Москвы» была даже поставлена опера; эта книга переводилась на многие языки как образцовое произведение социалистического реализма. Нам было известно, что Сталин хвалил книги Ванды Василевской и Веры Пановой. Именно Сталин настоял на присуждении Александру Твардовскому Сталинской премии первой степени за «Василия Теркина», хотя в этой «Книге про бойца» не было никаких похвал в адрес самого Сталина и в адрес партии. В предложениях Комитета по премиям Твардовскому намечалось дать премию лишь второй степени, а некоторые члены Комитета возражали против любой премии за «Теркина». Отмечал Сталин и книги Ильи Эренбурга. Еще весной 1941 года Сталин поддержал издание романа И. Эренбурга «Падение Парижа». После войны был опубликован еще один большой роман этого писателя «Буря». Комитет по премиям намечал и в данном случае только премию второй степени. По свидетельству И. Эренбурга, А. Фадеев заявлял, что в романе «Буря» есть серьезные ошибки, в частности, то, что один из главных героев влюбляется во француженку. Но Сталин с недовольством спросил: «Почему вторая премия? А мне эта француженка нравится. Хорошая девушка! И потом, так в жизни бывает». Эренбург получил премию первой степени. Но он был крайне удивлен, когда через несколько месяцев узнал, что Сталин лично одобрил закон, который запрещал браки между гражданами СССР и иностранцами, даже если речь шла о гражданах социалистических стран.

В своих высказываниях и на пленарных заседаниях Комитета по Сталинским премиям, и на других совещаниях по культуре Сталин в 1946–1953 гг. не обошел вниманием почти ни одно из появившихся в те годы художественных произведений. О многих эпизодах, которые происходили на заседаниях Комитета по Сталинским премиям и на заседаниях Политбюро, принимавшего по этим премиям окончательное решение, можно прочесть и в книге Дмитрия Шепилова «Непримкнувший», и особенно в книге Константина Симонова «Глазами человека моего поколения». Сталину нравилось почти все, что писал Симонов, и еще во время войны Симонову были присуждены две Сталинские премии — за пьесы «Парень из нашего города» и «Русские люди». В 1946 году Сталинская премия была присуждена Симонову за повесть «Дни и ночи», и это была инициатива самого Сталина, так как повесть на премию никто не представлял.

Сталин приходил на заседания Комитета с пачкой книг и журналов и удивлял всех присутствующих прекрасным знанием всех обсуждавшихся произведений. Даже через 30 лет после этих заседаний Симонов писал: «Скажу в скобках, что по всем вопросам литературы, даже самым незначительным, Сталин проявлял совершенно потрясшую меня осведомленность»[685]. Академик П. Ф. Юдин, который так же как Симонов, Шепилов, Фадеев, был членом Комитета по Сталинским премиям, как-то спросил с удивлением: «Товарищ Сталин, когда вы успеваете прочитать столько литературы?» Сталин усмехнулся и ответил: «У меня есть контрольная цифра на каждый день: прочитывать ежедневно художественной и иной литературы примерно 300 страниц»[686]. До войны, как я писал выше, Сталин говорил о 500 страницах в день.

Сталин был щедр на премии «своим» советским писателям, так же, как был щедр и на репрессии против писателей, которых он считал «чуждыми». Премии получили Степан Злобин за роман «Степан Разин», Константин Седых за роман «Даурия», Василий Ян за романы «Чингисхан» и «Батый», Вилис Лацис за роман «К новому берегу», Эммануил Казакевич за роман «Весна на Одере» и повесть «Звезда», Сергей Бородин за роман «Дмитрий Донской», Александр Степанов за роман «Порт-Артур». Этот список можно продолжить на 2–3 страницы. За роман «Молодая гвардия» Сталинскую премию получил Александр Фадеев. Еще одну премию за пьесу «Русский вопрос» получил Константин Симонов. Сталин лично давал советы Симонову по поводу фабулы и концовки этой пьесы.

Сталину нравилось удивлять присутствующих на заседании своей осведомленностью. Однажды он спросил членов Политбюро и Комитета по премиям: «Кто читал пьесу „Вороний камень“, авторы Груздев и Четвериков?» Все молчали, так как никто этой пьесы не читал. «Она была напечатана в сорок четвертом году в журнале „Звезда“, — сказал Сталин. — Я думаю, что это хорошая пьеса. В свое время на нее не обратили внимания, но я думаю, следует дать премию товарищам Груздеву и Четверикову за эту хорошую пьесу. Какие будут еще мнения?» Выяснилось, однако, что Четвериков находится в заключении. Сталин помолчал, повертел в руках журнал «Звезда», но не стал настаивать на своем предложении[687]. Были случаи, когда Сталин критически оценивал тот или иной роман, но все же предлагал дать за него премию, отмечая: «Это очень актуальная книга», «Это революционная вещь», «Это нужная тема». С такими оговорками получил премию Константин Федин за роман «Необыкновенное лето», в котором восхвалялся сам Сталин. Чрезмерное пристрастие проявил Сталин и к роману Семена Бабаевского «Кавалер Золотой Звезды», который даже в то время оценивался как образец «лакировочной литературы». Но иногда сам Сталин снимал с обсуждения то или иное произведение, не слишком заботясь о мотивировках. Однажды Сталин обратился к министру высшего образования С. В. Кафтанову: «Вы как считаете, какая премия выше: Нобелевская или Сталинская?» «Конечно, Сталинская», — поспешил ответить Кафтанов. «Тогда, — сказал Сталин, — надо представлять на премию обоснованно. Мы ведь здесь не милостыню раздаем, мы оцениваем по заслугам»[688].

Сталину присылали на отзыв не только художественные книги или тексты пьес. В январе 1946 года академик Петр Капица прислал Сталину рукопись книги историка техники Л. И. Гумилевского «Русские инженеры», которая была написана при поддержке и по инициативе Капицы. В письме Сталину Капица отмечал: «Из этой книги ясно: 1. Большое число крупнейших инженерных начинаний зарождалось у нас. 2. Мы сами почти не умели их развивать. 3. Часто причина неиспользования новаторства была в том, что мы обычно недооценивали свое и переоценивали иностранное. Сейчас нам надо усиленным образом поднимать нашу собственную технику… Успешно мы можем делать это только тогда, когда мы, наконец, поймем, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других, и на него можно смело положиться»[689]. Сталин не только с интересом прочел книгу Л. И. Гумилевского, но и распорядился немедленно издать ее.

Еще в 1930-е годы Сталин читал книги по психологии, и еще до войны он прочел учебник Г. И. Челпанова об основах психологии. После войны Сталин не только выписывал для себя новые книги об этой науке, но и велел включить популярные курсы логики и психологии в школьные программы.

Психология и логика считались в те годы частью философии, и идеологи марксизма-ленинизма были уверены, что эти науки должны находиться под их пристальным вниманием. Отдельной частью философии считалась и диалектика природы, или философия естествознания. Отсюда было недалеко и до прямого вмешательства в естественные науки, даже в медицину и физиологию. Так, например, в 1947 году Сталин пришел на одно из заседаний Политбюро с книгой Н. Г. Клюевой и Г. И. Роскина «Биотерапия злокачественных опухолей». В книге было много пометок и закладок самого Сталина, и, положив эту книгу на стол, Сталин сказал: «Бесценный труд!» Потом добавил, что по методу Роскина и Клюевой надо лечить не только неизлечимых смертников, но и обычных больных. На этом заседании присутствовали авторы книги, которые обсуждали здесь с Ждановым и Берией свои еще только начатые экспериментальные исследования. Все это дело кончилось несколькими скандалами, арестом ряда видных медиков, «судом чести» над авторами книги. Окончательная судьба и книги, и экспериментов Клюевой и Роскина решалась уже без Сталина специальной комиссией, которую возглавлял К. Ворошилов[690].

В 1948 году Сталин просмотрел или прочел несколько книг по биологии, в том числе книгу Т. Д. Лысенко «Агробиология». Как известно, именно поддержка Сталина помогла Трофиму Лысенко и его «соратникам» устроить настоящий погром в биологических и сельскохозяйственных науках в СССР. Десятки известных ученых были арестованы, сотни остались без работы. Сталин прочел и одобрил книгу старой большевички Ольги Борисовны Лепешинской «У истоков жизни» — о «живом веществе» и «самозарождении» клеток. Эта книга появилась на свет еще в 1945 году, а затем несколько раз переиздавалась, в том числе и для школьников. Именно Сталин настоял на присуждении О. Лепешинской Сталинской премии первой степени, она была принята в действительные члены Академии медицинских наук. На Лепешинскую в 1949–1950 годы обрушился поток безудержного восхваления — в печати, на радио, на телевидении, даже в театре. Профессорам медицинских вузов было предписано чуть ли в каждой лекции упоминать об «учении» Лепешинской. 80-летие Лепешинской было отмечено торжественным собранием ученых в Колонном зале Дома Союзов в Москве. Когда Лепешинская появилась в президиуме этого собрания, более тысячи ученых встали и устроили ей овацию. Некоторые из оппонентов Лепешинской были арестованы, другие были вынуждены публично каяться.

В 1950 году Сталин в течение нескольких месяцев читал книги по языкознанию. Он прочел или просмотрел десятки книг разных авторов и разных направлений в этой новой для него науке. Сталин принял, как известно, участие в публичной дискуссии по языкознанию, которую он сам организовал и которая кончилась после выступления в печати Сталина с его «трудами» по языкознанию.

В 1951–1952 годах Сталин прочел и просмотрел много книг, статей и рукописей по политической экономии: шла подготовка к созданию и изданию советских учебников по политэкономии капитализма и социализма. Обходиться в этой области только трудами Маркса, Энгельса и Ленина было уже невозможно — мир слишком сильно изменился по сравнению с концом XIX и началом XX веков. Первые макеты таких учебников были подготовлены еще в 1938 году, но Сталин был ими недоволен. Работа возобновилась в 1947 году, но шла медленно и с большими перерывами. Она была ускорена после встречи авторского коллектива со Сталиным 22 февраля 1950 года. Через год — в апреле 1951 года — на стол Сталина лег новый большой макет учебника политической экономии. Обо всем этом подробно писал в своей книге Дмитрий Шепилов. Дело кончилось тогда, как известно, не учебником, а публикацией работы самого Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». В библиотеке Сталина, как уже я писал выше, было больше всего книг по истории. Второе место занимали книги по политэкономии и экономическим проблемам.

Сталин несколько раз прочел книгу А. Сегала «Краткий курс политической экономии» и книгу А. А. Богданова «Краткий курс экономической науки». В своей библиотеке Сталин имел даже самое первое издание книги А. Богданова, которое вышло в свет в 1897 году.

В послевоенный период Сталин продолжал читать книги по истории, в том числе по истории Грузии, по истории дипломатии, по истории войн и военного искусства, даже по античной истории. Он прочел несколько книг и брошюр по истории Китая, а также переводы главных статей и выступлений Мао Цзэдуна. В Советском Союзе велась подготовка к изданию избранных сочинений китайского лидера. Как известно, первый том Сочинений Мао Цзэдуна вышел в свет в 1952 году, остальные три тома были изданы уже после смерти Сталина.

Сталин продолжал и в начале 1950-х годов выписывать из библиотек для временного пользования десятки книг. Но если раньше он возвращал полученные книги через несколько дней или недель, то теперь он задерживал библиотечные книги на многие месяцы или даже на годы. Путая часто собственные и библиотечные книги, Сталин и на книгах из библиотек делал разные пометки и надписи, подчеркивая многие абзацы цветными карандашами. Только через несколько лет после смерти Сталина в Библиотеку им. Ленина были возвращены около ста книг, которые брались из нее по абонементу для Сталина в 1949–1952 годах. Здесь было много книг по истории — от Геродота до Карамзина и С. М. Соловьева. Но были здесь также мемуары Бисмарка, книга А. Богданова «Краткий курс экономической науки» и книга Г. Леонадзе «Сталин. Детство и отрочество», изданная в Тбилиси на грузинском языке. На шестидесяти двух библиотечных книгах имелись пометки Сталина. Эти книги было решено отправить в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, возместив их ГБЛ аналогичными экземплярами из библиотеки института[691].

Едва ли не самыми важными для Сталина книгами, которые он читал в послевоенные годы, были его собственные сочинения прежних лет. В 1946 году было принято постановление ЦК КПСС об издании Собрания сочинений Сталина в шестнадцати томах. Этот важнейший для автора проект включал перевод и издание на русском языке тех работ молодого Сталина, которые выходили и свет в начале века только в грузинских газетах и журналах. Готовились к изданию и работы Сталина за 1907–1913 годы, статьи и выступления времен революции и Гражданской войны, а также 1920—1930-х годов. Сталин лично осуществлял не только отбор всех тех произведений, которые должны были войти в Собрание сочинений, но и проводил их тщательное редактирование. Для подготовительной работы в Институте марксизма-ленинизма была создана специальная группа редакторов и историков, но все главные решения принимал лично Сталин. Через несколько лет началась подготовка к изданию одной из самых важных послевоенных книг — краткой биографии самого Сталина. О том, какое участие принимал в этой работе сам Сталин, хорошо известно. Восхваления Сталина, переходящие в культ личности, начались еще с конца 1920-х годов. Но теперь — в конце 1940-х годов — этот культ нужно было превратить в особый вид светской религии, даже отделив в какой-то мере миф о Сталине от него самого. Сталин это понимал и поощрял. Во время одной из ссор с сыном Василием Сталин воскликнул: «Ты думаешь, что ты Сталин? Ты думаешь, что я — Сталин? Вот он — Сталин!» И Сталин показал рукой на висевший на стене портрет Генералиссимуса.

Маргиналии Сталина

Заметки читателей на полях книг библиофилы, книговеды, историки и литературоведы называют обычно «маргиналиями» — от латинского «margo» — край, то есть «на краю». Когда такие заметки принадлежат перу Пушкина или Толстого, Наполеона или Ленина, они служат предметом исследования не только биографов, но и историков. Читатель пишет обычно лишь на полях книг из собственной библиотеки, и эти заметки или выражения чувств не предназначены для других. Еще Эдгар По замечал, что в маргиналиях «мы беседуем только сами с собой, а следовательно, смело, оригинально, непринужденно, не тщеславясь». Сотни книг, из тех, что были прочитаны Сталиным, содержат на своих полях тысячи его пометок и заметок. Только около 400 таких книг сохранились в бывшей библиотеке бывшего Института марксизма-ленинизма. Остальные разошлись — и после XX съезда КПСС, и после распада самой КПСС — по частным коллекциям. Некоторые из книг с пометками Сталина находятся в архивах издательств. Сталину присылали верстки и сигнальные экземпляры книг, и он мог отправить их обратно в издательство или автору со своими пометками на полях.

Большинство заметок Сталина весьма кратки: «Ха-ха!», «Да-да», «Это что?», «Болтовня!», «Вздор!», «Чушь!», «Так его!», «Хорошо!», «Ишь ты!» и т. п. На полях книг и брошюр К. Каутского с критикой большевиков и Советской власти Сталин писал оскорбления: «Дурак», «Сволочь», «Подлец и сволочь!». На полях сочинений Маркса и Ленина Сталин не делал критических замечаний, но только отчеркивал или подчеркивал разными карандашами некоторые фразы. На обложке книги Ленина «Государство и революция», изданной в 1923 году, Сталин написал: «Теория изживания (государства) есть гиблая теория!». Но при чтении книг Энгельса Сталин был менее почтителен. Здесь на полях можно встретить надписи: «Смутновато», «Не только», «Теперь это уже неверно», «Нет, это неверно». Не так уж много негативных пометок Сталина стоит на полях книг и статей лидеров оппозиции. Мы видим, что Сталин очень внимательно прочел книгу Троцкого «Терроризм и коммунизм», вышедшую в 1920 году. Сталин прочитал эту брошюру, вероятно, в 1921 или в 1922 году, и она ему явно понравилась. На полях книги много пометок: «Так», «Метко», «В этом вся суть». Жирной линией обвел Сталин слова Троцкого о том, что революционное господство пролетариата немыслимо без партии с непререкаемой внутренней дисциплиной, которая не может идти на блоки ни с какими другими «социалистическими» организациями. Слова о безраздельном господстве и непререкаемой дисциплине одинаково ласкали тогда слух как Троцкого, так и Сталина. Но рядом с фразой Троцкого о том, что диктатура Советов держится в России только «посредством диктатуры партии», Сталин написал: «„Диктатура партии“ — не точно». Сталин внимательно прочел брошюру Карла Радека «Развитие мировой революции и тактика коммунистических партий в борьбе за диктатуру пролетариата», изданную в 1920 году, и также сделал на полях этой брошюры несколько одобрительных замечаний.

Прочитав статью П. Лафарга «На следующий день после революции», опубликованную в журнале «Под знаменем марксизма» за 1924 год, Сталин особо выделил слова французского революционера Огюста Бланки, на которые сослался Лафарг: «Кто имеет оружие, тот имеет хлеб». Понятие и принципы гуманизма не входили в те годы ни в мораль, ни в риторику большевиков, а Сталин даже демонстративно отвергал само это понятие. На форзаце книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» Сталин оставил очень выразительную запись, не имеющую к содержанию книги Ленина прямого отношения: «1) слабость, 2) лень, 3) глупость — это единственное, что может быть названо пороками. Все остальное — при отсутствии вышеуказанного — составляют несомненно добродетель!»[692]

Пометки и замечания Сталина на текстах романа Горького «Мать», на полях книг Анатоля Франса, Леонида Леонова, Михаила Шолохова и десятках других были при жизни Сталина никому не известны. Однако в некоторых случаях Сталин делал свои надписи почти демонстративно.

На тексте юношеской поэмы-сказки М. Горького «Девушка и смерть» Сталин написал 11 октября 1931 года: «Эта штука сильнее чем „Фауст“ Гете (Любовь побеждает смерть)». Современные комментаторы склонны были усматривать в этой записи плохое понимание Сталиным великой поэмы Гете. Но, вероятнее всего, Сталин просто хотел очень сильно польстить Горькому, которого он тогда всячески обхаживал.

За несколько месяцев до войны Сталин прочел комедию А. Корнейчука «В степях Украины». Сталин не только сделал несколько пометок на полях, но и предложил несколько вставок в текст пьесы и отправил ее автору с небольшим сопроводительным письмом. Конечно же, Корнейчук вставил в свою пьесу все эти фразы «от Сталина».

Пьесу Н. Эрдмана «Самоубийца» Сталин отправил со своими пометками и замечаниями в МХАТ К. Станиславскому. Это был еще 1931 год, и Сталин воздерживался от грубых слов в переписке с такими людьми, как Станиславский. Сталин написал: «Многоуважаемый Константин Сергеевич! Я не очень высокого мнения о пьесе. Ближайшие мои товарищи считают, что она пустовата и даже вредна. Не исключаю, что театру удастся добиться цели. Я в этом деле дилетант. Привет! Сталин»[693].

Однако в том же 1931 году, прочитав в журнале «Красная новь» повесть Андрея Платонова «Усомнившийся Макар», Сталин написал на журнальной странице: «Талантливый писатель, но сволочь». Номер журнала с этими словами Сталина был передан члену редакционной коллегии «Красной нови» Александру Фадееву. Платонов не был арестован даже в конце 1930-х годов, как Пильняк, Бабель или Мандельштам, удостоившиеся примерно тех же эпитетов от Сталина. Но все главные романы и повести Платонова начали издаваться только через 40–50 лет.

«Дурак. Глупо», — написал Сталин на полях романа Вс. Иванова «Пархоменко». Но этот роман и после такой оценки вождя выдержал несколько изданий. «Дурак» или «Глупец» звучало в устах Сталина совсем не так, как «Сволочь!». А. Афиногенов отправил Сталину свою пьесу «Ложь» с письмом, в котором говорилось: «Буду счастлив каждой Вашей пометке на полях». Получив пьесу обратно, драматург не обрадовался. Сталин сделал на полях пьесы более 60 пометок типа: «К чему эта унылая и нудная тарабарщина?» Отзыв Сталина был резко отрицательным. «Пускать пьесы, — заключил Сталин, — в таком виде нельзя. Привет! И. Сталин»[694].

Интересны пометки Сталина на полях книг по истории. Так в книге С. Г. Лозинского «История древнего мира» (Пг., 1923) Сталин крайне внимательно прочел главу о диктатуре Суллы, подчеркнув определение слова «проскрипции» — «это списки лиц, приговоренных к смерти без суда и следствия и без указания мотивов: этих людей мог убить каждый, они объявлялись вне закона и их имущество отбиралось в казну». На полях учебника по истории для начальных классов Сталин написал: «Все нападают на русских славян: скифы, печенеги, половцы — а на кого нападают русские, или не на кого?»[695] В книге «Курс русской истории» (Пг., 1916) Сталин подчеркнул слова о том, что Чингисхан перебил много людей, говоря: «Смерть побежденным нужна для спокойствия победителей».

Известный историк Михаил Гефтер показал мне еще в 1966 году одну из книг с пометками Сталина, которая хранилась в его (Гефтера) личной библиотеке. Это был первый том Собрания сочинений Бисмарка, подготовленный к изданию в 1940 году, когда у Советского Союза был период «дружбы» с фашистской Германией. Предисловие к этим сочинениям было испещрено пометками Сталина. Так, например, Сталин подчеркнул слова редактора о том, что Бисмарк всегда настаивал: Германия не должна никогда воевать на два фронта и предостерегал немецких лидеров от войны с Россией. Синим карандашом на полях Сталин написал: «Не надо пугать Гитлера». То обстоятельство, что эта надпись сделана в 1940 году, придает ей особый смысл. Конечно же, получив от Сталина сигнальный экземпляр, попавший затем в руки Гефтера, в издательстве тотчас переделали предисловие.

Есть много определений псевдосоциализма. Маркс и Энгельс писали о феодальном социализме, о социализме мелкобуржуазном или казарменном. Наткнувшись при чтении пьесы Афиногенова «Ложь» на слова о «магометанском социализме», Сталин зачеркнул слово «магометанский» и написал на полях «приказной». Это определение вполне подходит к тому социализму, который собирались построить в СССР большевики.

Но были и такие пометки Сталина, которые трудно объяснять и комментировать. Один из подобных примеров приводил в своей статье историк Б. Илизаров. Всем нам известна книга «История ВКП(б). Краткий курс». Нет необходимости доказывать и фактическое авторство Сталина, хотя над созданием книги работало еще много людей — они были только помощниками. Книга выходила в свет миллионами экземпляров в разных странах и в разном полиграфическом исполнении.

В экземпляре, подаренном сыну Василию, Сталин подчеркнул красным карандашом и все то, что касалось Ленина. Относящееся к Мартову и меньшевикам, а также к прочим оппозиционерам, было подчеркнуто темно-сиреневым карандашом. Другие части текста были подчеркнуты соответственно фиолетовым, синим, зеленым и простым карандашами. В тексте книги Сталин нарисовал также много значков, линий и кружков. Он не поленился разрисовать разными карандашами все 300 страниц книги до самого конца, потратив на эту работу много часов. Б. Илизаров называет это рисование «странноватым»[696].

Любопытны пометки Сталина на страницах тех книг, где речь идет о Боге, о Христе, о религии. Еще до войны в СССР была издана неоконченная книга А. Франса «Последние страницы». На странице 32 у Франса есть такая запись о Боге: «Мысли, которые мы приписываем ему, исходят от нас самих; мы бы их имели, если бы и не приписывали их ему. И не стали бы от этого лучше. Люди подчиняются своим собственным выдумкам. Они сами создают богов и повинуются им». Сталин синим карандашом подчеркнул этот текст и рядом написал: «Известная истина!» Сталин был атеистом. Но он не был равнодушен к проблемам жизни и смерти, к вопросу о душе. В книге А. Франса Сталин особо выделил слова о верованиях Наполеона: «Душа, по взгляду Наполеона, состоит из флюидов, которые после смерти возвращаются в эфир и поглощаются другими мозгами. Если бы ему нужно было выбрать себе религию, Наполеон избрал бы обожание солнца, которое все оплодотворяет и является настоящим богом Земли». Сталин подчеркнул эту цитату, обвел карандашом слово «солнце» и написал на полях: «Хорошо». Подчеркнул Сталин и слова А. Франса о старости: «Старость, по-моему, есть худшее из зол: она отнимает у человека мужественность, силу, способность к наслаждениям, все блага жизни вплоть до любопытства, которое для большинства людей есть единственное основание и оправдание их жизни». Старости Сталин очень боялся.

Много пометок сделал Сталин на страницах романа Льва Толстого «Воскресение». Прочитав размышления князя Нехлюдова о том, что если люди будут следовать заповедям Нагорной проповеди, то наступит на Земле Царство Божие, Сталин написал на полях: «Л. Т. Ха-ха!». И эта же надпись «Ха-ха!» вместе с отчеркиванием красным карандашом сопровождает слова Толстого о гармонии в природе и дисгармонии в обществе — как и другие места романа. В одном из словарей против изречения, говорящего о народной любви к хорошему правителю, Сталин написал: «Лучше пусть боятся, чем любят». Именно этому правилу следовал Сталин всю свою жизнь.

В последние недели жизни Сталин читал и просматривал несколько книг по архитектуре и строительству. Такие книги и журналы Сталин стал выписывать еще в конце 1940-х годов. В это время по его инициативе в Москве начали строиться высотные здания, и Сталин в беседах с архитекторами удивлял их знанием некоторых профессиональных деталей их ремесла. Несколько журналов и книг по архитектуре лежали еще 5 марта 1953 года у изголовья Сталина на широкой вертящейся этажерке для книг. Сталин любил читать книги, лежа на диване. Последние бандероли и пакеты с книгами в адрес Сталина были получены в его секретариате в самом конце февраля 1953 года. Но Сталин не успел их даже пролистать.

Судьба и смерть матери Сталина

Жизнь и судьба Екатерины Георгиевны Джугашвили никогда не занимали заметного места в мыслях и чувствах ее сына — Иосифа Сталина. Историк Владимир Антонов-Овсеенко в очерке «Сталин и его время» утверждал, ссылаясь на свидетельства некоторых грузинских большевиков и их родственников, что Сталин грубо и цинично отзывался о своей матери и приказал тщательно следить за ней, поручив это двум наиболее доверенным женщинам-коммунисткам[697]. Это — явный вымысел, хотя и противоположные свидетельства о внимании и любви, которые испытывал Сталин к матери, также не соответствуют действительности. Дочь Сталина Светлана писала, что «он был плохим, невнимательным сыном, как и отцом и мужем… Все его существо было посвящено политике, борьбе, — поэтому чужие люди были для него важнее и значительнее близких»[698].

Весной 1904 года, после бегства из первой ссылки в Сибирь, Сталин провел несколько недель у матери в небольшом грузинском городе Гори. Это была их последняя продолжительная встреча. Приближалась революция, и Сталин, ставший уже заметной фигурой среди большевиков Закавказья, не мог отдыхать. Он работал в Тифлисе и Баку, в Батуми и Кутаиси, выезжал в Петербург и Финляндию, заботился о транспортах с оружием. В 1905 году Сталин женился. По одной из версий, невесту для сына нашла его мать. Это не так. С Екатериной Сванидзе Сталина познакомил его близкий приятель по Тифлисской семинарии и брат Екатерины Александровны Сванидзе. Позднее известный в Грузии и Москве Алеша Сванидзе был арестован, приговорен к высшей мере наказания и расстрелян 20 августа 1941 года, о чем Берия лично доложил Сталину в тот же день.

В 1907 году Сталин с женой и маленьким Яковом перебрался на жительство в Баку. Он был в тюрьме, когда Екатерина умерла от пневмонии. Тюремные власти разрешили Сталину присутствовать на похоронах. После смерти жены Сталин приезжал в Грузию по партийным делам, но встречаться с матерью у него не было ни возможности, ни нужды. После еще двух арестов и ссылок Сталин покинул Закавказье и ничего не знал о жизни и судьбе матери. Ничего не знала о сыне более десяти лет и Екатерина Джугашвили. Она была слишком далека от политики и могла лишь молиться о благополучии своего Сосо, продолжая, как и прежде, работать прачкой, швеей и прислугой у богатых соседей.

После Гражданской войны в мае 1921 года Сталин отправился на лечение и отдых в г. Нальчик. Отсюда в конце июня он выехал в Тифлис, где за несколько месяцев до этого к власти пришли большевики. Как народный комиссар по делам национальностей и как член Политбюро ЦК РКП (б) Сталин участвовал в работе пленума ЦК КП(б) Грузии, встречался с партийными лидерами республики, большую часть которых знал и раньше. Он виделся с семьей Сванидзе и со своим сыном Яковом, которого взял в Москву, в свою новую семью.

Он не встречался с матерью, но просил новых руководителей Грузии позаботиться о ней. В книге Дмитрия Волкогонова о Сталине говорилось, что его мать была в Москве в гостях у сына в 1922 году[699]. Этот факт, однако, не подтвержден никакими документами. В апреле 1922 года вторая жена Сталина Надежда Аллилуева вместе с маленьким сыном Василием провела несколько недель в Грузии. Она встречалась с матерью Сталина и передала той первое письмо сына: «16 апреля 1922 г. Мама-моя! Здравствуй! Будь здорова, не допускай к сердцу печаль. Ведь сказано: „Пока жив — радовать буду свою фиалку, умру — порадуются черви могильные“. Эта женщина — моя жена. Постарайся не дать ее в обиду. Твой Сосо». Следующее письмо Сталин написал лишь 1 января 1923 года, и оно было еще короче: «Мама-моя! Здравствуй! Живи десять тысяч лет. Целую. Твой Сосо»[700].

Более подробные письма Екатерина Георгиевна получала с осени 1922 года от Надежды Аллилуевой. О жизни и судьбе сына Екатерина Джугашвили узнавала и от других людей, проявлявших теперь немалое внимание к матери Сталина, которая не говорила по-русски и не могла читать и писать по-грузински.

Но Сталин мало интересовался жизнью матери и, отдыхая в Грузии, не приглашал ее побыть рядом с ним. Не посещал Сталин и Гори, где еще при его жизни в небольшом доме семьи Джугашвили, который был обнесен большим, отделанным мрамором павильоном, был устроен музей И. В. Сталина. Этот музей несколько раз закрывался, но сегодня он снова открыт, обновлен и не страдает от недостатка посетителей. Здесь много фотографий и портретов молодого Сталина и его матери. Несколько лет назад в музее появился портрет отца Сталина — Виссариона Джугашвили, сапожника по профессии, умершего при невыясненных обстоятельствах в конце позапрошлого века. Позднее Сталин никогда не упоминал об отце, и даже дата его смерти не приводится ни в одной из официальных хронологий жизни и деятельности Сталина. Портрет Виссариона Джугашвили был «найден» только в 1989 году. Внешнее сходство со Сталиным очевидно, но некоторые из биографов считают этот портрет подделкой.

Лидеры Грузии не могли, конечно, проявлять равнодушие к матери Сталина, власть которого непрерывно усиливалась и чья жестокая воля ощущалась во всех уголках необъятного Советского Союза. Руководители республики настояли, чтобы Екатерина Джугашвили переехала в Тифлис, где в ее распоряжение предоставили флигель небольшого дворца в центре города, — в прошлом здесь была резиденция российского наместника на Кавказе. Мать Сталина перебралась в столицу Грузии со своим скарбом и заняла в отведенной для нее части дворца только одну комнату. Когда кто-либо из руководителей Грузии выезжал в Москву, Екатерина Георгиевна диктовала письмо сыну. Она отправляла ему и посылки — с кавказскими сладостями и вареньями. В ответ Сталин отправлял матери немного денег и короткие записки, которые Екатерина Георгиевна бережно хранила, их было всего восемнадцать за 16 лет (1922–1937 гг.). Позднее они хранились как «секретные» документы в одном из фондов Сталина при Институте Маркса — Энгельса — Ленина. По заданию ЦК КПСС историк Шота Чивадзе перевел письма Сталина на русский язык, но сохранил у себя черновики переводов. Незадолго до смерти Чивадзе передал эти черновики своему сослуживцу профессору Леониду Спирину, который первым поведал о них общественности[701]. Сегодня письма Сталина и Надежды Аллилуевой Екатерине Джугашвили хранятся в Архиве Президента Российской Федерации в бывшей кремлевской квартире самого Сталина. Здесь с ними смог ознакомиться и Эдвард Радзинский, который рассказывает о них едва ли не как о своем новейшем открытии[702].

Сталину было трудно писать матери не только из-за занятости. Он хорошо говорил, иногда читал по-грузински, но у него не было нужды писать на этом языке. В семье Сталина долгое время жил сын профессионального революционера Артема (Федора Сергеева), погибшего в 1921 году в одной из аварий. Сталин называл Артема другом и взял его малолетнего сына, также Артема, в свой дом, в одну комнату с маленьким Василием. Через 70 лет в одном из интервью на вопрос: «Приезжала ли в Москву мать Сталина?» — Артем Федорович Сергеев ответил: «Она всегда жила в Тбилиси. Я помню, как он однажды сидел и синим карандашом писал ей письмо. Одна из родственниц Надежды Сергеевны говорит: „Иосиф, вы грузин, вы пишете письмо матери, конечно, по-грузински?“ Знаете, что он ответил? „Какой я теперь грузин, когда собственной матери два часа не могу написать письма. Каждое слово должен вспоминать, как пишется“»[703].

Самое большое письмо матери Сталин написал в марте 1934 года, через полтора года после самоубийства Надежды Аллилуевой. «Здравствуй, мама-моя! Письмо твое получил. Получил также варенье, чурчхели, инжир. Дети очень обрадовались и шлют тебе благодарность и привет. Приятно, что чувствуешь себя хорошо, бодро. Я здоров, не беспокойся обо мне. Я свою долю выдержу. Не знаю, нужны ли тебе деньги или нет. На всякий случаю посылаю тебе пятьсот рублей. Посылаю также фотокарточки — свою и детей. Будь здорова мама-моя. Не теряй бодрости духа! Целую. Твой сын Coco. 24/111-34 года. — Дети кланяются тебе. После кончины Нади, конечно, тяжела моя личная жизнь. Но ничего, мужественный человек должен всегда оставаться мужественным»[704]. О самоубийстве Надежды Аллилуевой знали очень немногие члены партийного руководства. В официальном сообщении и многочисленных некрологах говорилось о «кончине», «преждевременной смерти», «болезненном состоянии», здесь были слова «смерть вырвала», «смерть скосила». Никакого медицинского заключения о причинах смерти не публиковалось. Внимательный осмотр тела Надежды Аллилуевой производился главным врачом Кремлевской больницы А. Каннелем и врачами Л. Левиным и Д. Плетневым. Их убеждали подписать бюллетень о смерти Аллилуевой от аппендицита, но все трое отказались[705]. В 1932 году это не повлекло для них никаких последствий. Слухов появлялось немало, но они не могли дойти до матери Сталина, которой сообщили полуофициальную версию об остром приступе аппендицита.

О матери Сталина очень заботились. Она находилась под наблюдением лучших врачей, ее скромные потребности удовлетворялись за счет государства. У старой женщины, которая большую часть жизни прислуживала другим, более богатым людям, появилась теперь своя прислуга. Но мать Сталина не злоупотребляла новым положением, она сохранила почти все старые привычки и отказывалась от многих предлагаемых ей привилегий. Ей выдали постоянный пропуск в ложу Грузинского оперного театра, но она предпочитала церковь.

Сталин был не единственным и не первым сыном Екатерины Георгиевны. Ей было 16 лет, когда родился ее первенец — Михаил, но он умер через год. Вторым сыном был Георгий, но и он умер в малолетстве. Сталин был третьим. Только в 1990 году историки познакомились с рядом документов из церковных и иных архивов Тифлисской губернии. Они с удивлением обнаружили, что Сталин родился не 21 декабря 1879 года, как говорилось во всех его биографиях, а на год раньше. В первой части метрической книги Горийской Успенской церкви отмечено, что в 1878 году, 6 декабря, у жителей Гори, православных крестьян Виссариона Ивановича и его законной жены Екатерины Гавриловны Джугашвили родился сын Иосиф. 17 декабря того же года он был крещен в церкви протоиреем Хахановым и причетником Квиникадзе. Та же дата рождения имелась и в документах Горийского духовного училища, которое Иосиф окончил с отличием в июне 1894 года[706]. Мать Сталина вряд ли помнила точный день и год его рождения. Но она хорошо помнила всех своих сыновей. Когда руководители Грузии в конце каждого года приходили поздравить ее с днем рождения «великого Сталина», независимая и острая на язык Екатерина Джугашвили нередко говорила, что именно ее первенец Михаил был способнее, умнее и красивее двух других.

В начале 1930-х годов здоровье Екатерины Георгиевны пошатнулось, она часто болела и почти не выходила из своей комнаты. В июне 1935 года Сталин решил послать своих детей в Тифлис навестить бабушку. В письме от 11 июня он сообщал матери: «Направляю к тебе своих детей. Приветствуй их и расцелуй. Хорошие ребята. Если сумею, и я как-нибудь заеду к тебе повидаться». Много позже Светлана Аллилуева вспоминала: «Я помню, как Яшу, Василия и меня послали в Тбилиси навестить бабушку, она болела тогда. Около недели мы провели в Тбилиси — и полчаса были у бабушки. Она жила в каком-то старом, красивом дворце с парком; она занимала темную, низкую комнату с маленькими окнами во двор. В углу стояла железная кровать, ширма, в комнате было полно старух — все в черном, как полагается в Грузии. На кровати сидела старая женщина. Нас подвели к ней, она порывисто всех нас обнимала худыми, узловатыми руками, целовала и говорила что-то по-грузински. Понимал один Яша, и он отвечал ей, а мы стояли молча… Все старухи — бабушкины приятельницы, сидевшие в комнате, — целовали нас по очереди и все говорили, что я очень похожа на бабушку. Она угощала нас леденцами, и по лицу ее текли слезы. Мы скоро ушли и больше не ходили во „дворец“, и я все удивлялась: почему бабушка так плохо живет? Такую страшную черную железную кровать я видела вообще впервые в жизни»[707].

Здоровье Екатерины Георгиевны продолжало ухудшаться, и осенью Сталин решил сам после многолетней разлуки навестить мать. В республиканской газете «Заря Востока» 18 октября очень большими буквами было напечатано сообщение: «Товарищ Сталин в Тифлисе. Семнадцатого октября утром товарищ Сталин прибыл в Тифлис навестить свою мать. Проведя с матерью весь день, товарищ Сталин отбыл ночью семнадцатого октября в Москву». Подробностей встречи не сообщалось. Лишь через три дня в гости к Екатерине Джугашвили пришли сотрудники ТАСС. Их репортаж с обычными для того времени стереотипами был опубликован 22 октября в «Заре Востока» под заголовком: «Беседа с матерью товарища Сталина». Вот несколько отрывков из этой беседы. «Моя встреча с Сосо… Я не видела его уже порядочно времени. Нездоровится мне, чувствую себя слабой, а при встрече с ним так обрадовалась, словно крылья выросли. Сразу прошли и слабость и болезнь… Спросила я и о внучатах. Я люблю их больше всего на свете, моих Светлану, Яшу и Васю… Время летело незаметно. Вспоминали старые годы, друзей, близких. Он много шутил, смеялись. Долго сидели вместе, и я была очень счастлива, со мною ведь был мой Сосо». «Внимательно и напряженно, — заключали журналисты свой репортаж, — слушали мы медленную речь этой худенькой старушки, подарившей миру величайшего из людей».

Аналогичный репортаж был опубликован 23 октября и в Москве газетой «Правда». Через несколько дней в передовых статьях многих газет зазвучала по-новому тема детей и родителей. Отмечалось, что за годы Гражданской войны, коллективизации и индустриализации многие большевики потеряли связь со своими родными и не знают часто, где и как живут их родители. Долг таких большевиков — проявить внимание и заботу о своих родителях и престарелых родственниках.

По свидетельству Л. Спирина, Екатерину Джугашвили предупредили о приезде сына всего за час до появления Сталина, который решил после проведенного в Гаграх отпуска вернуться в Москву через Тифлис. Сталин приехал с охраной. Екатерина Георгиевна знала, что ее сын большой «начальник» в стране, но плохо представляла его реальное положение. Она спросила: «Иосиф, кто ты теперь будешь?» — «Секретарь Центрального Комитета ВКП(б)», — ответил Сталин. Но его мать плохо понимала, что такое «Секретарь ЦК». Сталин поэтому пояснил: «Вы, мама, помните нашего царя?» — «Как же, помню». — «Ну вот, я вроде царь»[708]. По свидетельству дочери Сталина, он часто вспоминал некоторые слова матери. «Почему ты меня часто била?» — спросил Сталин. «Вот ты и вырос хорошим», — ответила мать. Прощаясь, она сказала: «А жаль, что ты так и не стал священником».

Здоровье Екатерины Джугашвили не улучшалось. В конце мая 1937 года она заболела воспалением легких. Несмотря на все меры, доступные в те годы врачам, 4 июня поздно вечером мать Сталина скончалась. Об этом немедленно сообщили в Москву Сталину. Он не поехал в Тбилиси, как полагает Э. Радзинский, опасаясь мести людей, уже задетых репрессиями. «Он знал: на Кавказе умеют мстить. И он не посмел приехать в Грузию, проводить ее в могилу. Этого он тоже не забудет: враги не дали ему проститься с матерью»[709]. Это не так. Сталин много раз бывал в Грузии и после 1937 года. Но в начале июня 1937 года Сталина мало волновала судьба матери.

В конце мая репрессии в стране ужесточились: только в Москве ежедневно арестовывали сотни людей — крупнейших военачальников, членов ЦК ВКП(б), хозяйственных руководителей, наркомов, ученых и писателей. Были арестованы такие известные полководцы, как М. Тухачевский, И. Якир, И. Уборевич, Б. Фельдман, А. Корк, В. Примаков, В. Путна и другие. С 1 по 4 июня в Москве был созван Высший Военный Совет, на котором присутствовали сотни высших лиц армии. Обсуждалась деятельность «изменников» и «шпионов», пробравшихся в ряды Красной Армии. Выступали Ворошилов и Сталин. Через несколько дней Военная коллегия приговорила всех уже арестованных военачальников во главе с Тухачевским к расстрелу. Готовился июньский пленум ЦК, на котором НКВД был наделен чрезвычайными полномочиями и был подчинен одному Сталину. В стране вводился фактически режим чрезвычайного положения и ничем не ограниченной личной власти. В отдельные дни только в Москве расстреливали до тысячи человек. Государство было парализовано страхом. Сталин просто не думал в эти дни о матери. Во избежание кривотолков он распорядился не помещать в газетах сообщений о ее смерти. Не было поэтому никаких соболезнований и некрологов.

Однако Грузия не могла «не заметить» смерти матери Сталина хотя бы потому, что ритуал похорон занимает особое место в грузинских традициях. В субботу 5 июня все газеты Грузии поместили фотографию Екатерины Джугашвили и следующее сообщение: «Центральный Комитет Коммунистической партии (большевиков) Грузии, Центральный Исполнительный Комитет и Совет Народных Комиссаров Грузинской ССР извещают трудящихся Грузии, что 4 июня в 23 часа 05 минут у себя на квартире, после тяжелой болезни (воспаление легких) при явлениях паралича сердца, скончалась мать товарища Сталина Екатерина Джугашвили». Комиссию по похоронам возглавил Председатель Совнаркома Грузии Г. Мгалоблишвили. В нее вошли старые большевики: А. Кекелия, Г. Стуруа, М. Ниорадзе, Г. Гочашвили. Хотя мать Сталина всю жизнь была глубоко религиозной женщиной, ее было решено хоронить по светскому ритуалу, установленному для выдающихся партийных и государственных деятелей. На следующий день газеты Грузии сообщили о переносе тела Е. Г. Джугашвили из ее квартиры во Дворце правительства на улице Руставели в Дом Красной Армии и Флота. Для желающих проститься с покойной было отведено три дня — 6, 7 и 8 июня; в первые два дня до 10 часов вечера, 8 июня — до 4 часов дня.

Среди десятков венков у гроба на переднем плане выделялись большими размерами два венка с надписями на грузинском языке: «Дорогой и любимой матери от сына Иосифа Джугашвили (от Сталина)» и «Дорогой и незабвенной Екатерине Гавриловне Джугашвили от Нины и Лаврентия Берия». Три дня мимо гроба матери Сталина шли сотни людей со всей Грузии и делегации из соседних республик. Как писали газеты: «Растянувшись на несколько кварталов, до позднего вечера, движется бесконечная лента людей, пришедших отдать последний долг Е. Г. Джугашвили». В печати появился некролог, подписанный руководителями Грузии, с краткой биографией Екатерины Георгиевны. В некрологе можно было прочесть, что у родителей Екатерины Джугашвили, крестьян из селения Гамбарсулы, была не только дочь, но и несколько сыновей, которым они сумели дать образование. Речь шла о близких, по грузинским понятиям, родственниках Сталина. Однако никого из них не было на похоронах, и о судьбе этой ветви родственников Сталина мы ничего не знаем.

8 июня в 4 часа дня состоялась краткая гражданская панихида. В 5 часов 15 минут Л. Берия, Г. Мгалоблишвили, Ф. Махарадзе, В. Бакрадзе, Г. Мусабеков и С. Гоглидзе подняли гроб и вынесли его из Дома Красной Армии. Как писала «Заря Востока»: «Траурная процессия медленно движется по улицам и направляется к Давидовой горе. Многочисленная толпа трудящихся Тбилиси следует за гробом. По высоким нагорным улицам города, под звуки траурного марша, процессия приближается к зданию Мтацминдского музея писателей, недалеко от которого вырыта свежая могила. Минуты последнего молчания»[710]. С короткими речами выступили представители грузинского правительства, а также руководители Азербайджана и Армении, народный артист СССР Акакий Хорава, представители трудовых коллективов города. В 6 часов 50 минут гроб с телом Екатерины Джугашвили опустили в могилу. Там, недалеко от могил А. Грибоедова и Н. Чавчавадзе, нашла вечный покой мать Сталина, простая крестьянка, швея и прачка, которая мечтала, чтобы ее сын стал священником, и не желала видеть в нем нового бога или царя, дарованного нам судьбой или революцией. Она продолжала верить в Бога на небесах, но ее гроб опустили в могилу под звуки «Интернационала».

Авторы книги

Жорес Медведев и Рой Медведев

Личный архив Сталина. Засекречен или ликвидирован? Факты и гипотезы

Сталин в первые дни войны. О поражениях первых недель войны

Жорес Медведев

Загадки смерти Сталина

Секретный наследник

Сталина Сталин и ядерное оружие

Сталин и Лысенко

Сталин и «еврейская проблема»

Сталин как русский националист

Рой Медведев

XX съезд КПСС. До и после

Сталин и «Краткий курс истории ВКП(б)»

Генералиссимус Сталин, генерал Клаузевиц и полковник Разин

Сталин и языкознание (эпизод из истории советской науки)

Иосиф Сталин и Иосиф Апанасенко

Сталин и Япония

Убийство Бухарина

Писатели Европы на приеме у Сталина

Что читал Сталин?

Судьба и смерть матери Сталина

Примечания

1

Время новостей. 2007. 31 окт.

2

Авторханов А. Загадка смерти Сталина. Заговор Берия. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1976.

3

Радзинский Э. Сталин. М.: Вагриус, 1997.

4

Из воспоминаний А. И. Микояна // Совершенно секретно. 1999. № 10. С. 25.

5

Валединский И. В. Воспоминания о встречах со Сталиными. В. // Источник. 1998. № 2. С. 68–73.

6

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову, 1925–1936. Сб. док. М: Россия молодая, 1995. С. 139, 156,158,197, 217, 257.

7

Валединский И. В. Воспоминания… С. 70.

8

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М.: Известия, 1990. С. 114.

9

Там же. С. 20–21.

10

Там же. С. 156.

11

Судоплатов П. Разведка и Кремль. М.: Гея, 1996. С. 389.

12

Хрущев Н. С. Воспоминания. М., 1999. С. 127, 389. Это издание в 4-х томах — полный текст воспоминаний Хрущева, записанных в 1970 году на магнитофонную пленку. На базе этого обширного, но «сырого» материала публиковалось в 1971 году сокращенное английское издание и в 1997 году — русское. В них есть некоторые расхождения, вносившиеся переводчиками и редакторами.

13

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Кризисы и ракеты. Т. 1. М.: Новости, 1994. С. 24.

14

Радзинский Э. Сталин… С. 614–616.

15

Магнитофонная запись воспоминаний; Из архива Роя Медведева.

16

Рыбин А. Т. Кто отравил Сталина? Записки телохранителя. М.: Гудок, 1995.

17

Радзинский Э. Сталин… С. 615.

18

Волкогонов Д. Семь вождей. Кн. 1. М.: Новости, 1996. С. 316.

19

Аллилуева С. Два последних разговора // Московские новости. 1990. 21 окт. № 42. С. 8–9.

20

Рыбин А. Т. Кто отравил Сталина… С. 12.

21

Там же. С. 13.

22

Хрущев Н. С. Воспоминания. М.: Вагриус, 1997. С. 264.

23

Рыбин А. Т. Кто отравил Сталина… С. 13.

24

Аллилуева С. Два последних разговора… С. 8–9.

25

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. С. 24–25.

26

Радзинский Э. Сталин… С. 618.

27

Хрущев Н. С. О культе личности и его последствиях: Доклад на закрытом заседании XX съезда КПСС 25 февр. 1956 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3.

28

Цель была спасти жизнь больного. Материалы доктора Тимашук / Публикация подготовлена В. Малкиным и Л. Лыковой // Источник. 1997. № 1. С. 3—16.

29

Авторханов А. Загадка смерти Сталина. С. 206–207.

30

Судоплатов П. Разведка и Кремль. С. 362.

31

Лаврентий Берия: Сб. док., 1953 / Под общ. ред. А. Н. Яковлева. М.: Московский международный фонд «Демократия», 1999.

32

Политбюро, Оргбюро, Секретариат ЦК РКП(б), ВКП(б), КПСС: Справ. М.: Госполитиздат, [Б. г.]. С. 115.

33

Аллилуева С. Два последних разговора… С. 22.

34

Рыбин А. Т. Кто отравил Сталина… С. 13.

35

Там же.

36

Мясников A. Л. Кончина //Литературная газета. 1989.1 марта. С. 13.

37

Симонов К. Глазами человека моего поколения: Размышления о Сталине. М.: Книга, 1989. С. 228.

38

Барсуков Н. Март 1953-го: Страницы истории КПСС // Правда. 1989. 27 окт. С. 3.

39

Протокол совместного совещания Пленума ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР 5 марта 1953 г. // Источник. 1994. № 1. С. 107–111.

40

Симонов К. Глазами человека моего поколения… С. 228.

41

Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1996, № 5–6;

1997, № 1.

42

Khrushcev remembers. New York: Little, Brown & Company Inc., 1971. P. 243–244.

43

Симонов К. Глазами человека моего поколения… С. 211–213.

44

Шепилов Д. Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 7. С. 30.

45

Ефремов Л. Н. Неопубликованная речь И. В. Сталина на Пленуме ЦК КПСС 16 октября 1952 г.//Досье «Гласности» 2000. № 3. С. 9.

46

Хрущев Н. С. Воспоминания. С. 286.

47

Симонов К. Глазами человека моего поколения… С. 214.

48

Khrushcev remembers. P. 247.

49

Аллилуева С. Двадцать писем к другу.

50

Исторический архив. 1994. № 2. С. 51–52.

51

Шепилов Д. Т. Воспоминания. С. 3.

52

Национальные репрессии в СССР, 1919–1952 годы. Т. 1. М.: Инсан, 1993. С. 260–262.

53

Медведев Р., Ермаков Д. Серый кардинал. М.: Республика, 1992; Petroff Serge. The Red Eminence. A Biography of Mikhail A. Suslov. Clifton; N. J.: The Kingston Press, 1988. P. 114.

54

Волкогонов Д. Ленин: В 2-х т. М.: Новости, 1994.

В 1996 году Волкогонов опубликовал еще одну краткую биографию Ленина на основе дополнительных архивных материалов: Волкогонов Д. Вождь первый: Владимир Ленин // Семь вождей. Кн. 1. М.: Новости, 1996. С. 21—162.

55

Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М.: МАРТ, 1996; Richard Pipes (Editor). The Unknown Lenin. New Haven; London: Yale Univ. Press, 1996.

56

Знания, брошенные в огонь // Вестник Российской АН. Т. 66.1996. № 7. С. 625–635.

57

Шепилов Д. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 3. С. 20.

58

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М.; Лондон: Хатчинсон, 1967. С. 21–22: М.: Известия, 1990. С. 22.

59

Волкогонов Д. Триумф и трагедия. И. В. Сталин: Политический портрет. Кн. 2. Ч. 2. М.: АПН, 1989. С. 45.

60

Волкогонов Д. Вождь второй: Иосиф Сталин // Семь вождей. Кн. 1. М.: Новости, 1996. С. 260.

61

Сталинское Политбюро в 30-е годы: Сб. док. М.: АИРО-XX, 1995. (Серия «Документы советской истории»); The Politburo Protocols, 1919—40//The Russian Review. Vol. 55. 1996. P. 99—103; Обзор коллекции микрофильмов протоколов Политбюро, хранящихся в РЦХИДНИ, фонд 17, оп. 3.

62

«Особая папка» И. В. Сталина. Архив новейшей истории России: Из материалов Секретариата НКВД-МВД. Кат. Док. / Ред. В. А. Козлов, С. В. Мироненко; ГАРФ. М.: Благовест, 1994.

63

Максимова Э. Личный фонд Сталина становится общедоступным. Но почему лишь частично? // Известия. 1999. 30 окт.

64

Радзинский Э. Сталин. М.: Вагриус, 1997.

65

Громов Е. Сталин. Власть и искусство. М.: Республика, 1998.

66

Малышев В. А. Дневник наркома // Вести Архива Президента Российской Федерации. 1997.

№ 5. С. 103–147.

67

Erickson John. The Road to Berlin. London: Weidenfeld and Nicolson, 1983. P. 110–112.

68

Валединский И. В. Воспоминания о встречах с т. Сталиным И. В. // Источник. 1998. № 2.

С. 68–73.

69

Тройский И. М. Из прошлого… М., 1991. С. 155. [Цит. по книге Е. Громова. С. 165–166.]

70

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову, 1925–1936: Сб. док. М.: Россия молодая, 1995.

С. 247.

71

Троцкий Л. За стенами Кремля // Бюллетень оппозиции. 1938. Дек. № 72. С. 9—10. [Париж].

72

Там же. С. 12.

73

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М.; СПб.: Всемирное слово, 1992.

74

Медведев Р. К суду истории. Нью-Йорк: А. Кнопф, 1974. С. 601; Medvedev Roy. Let History Judge. The Origin and Consequences of Stalinism. New York: Columbia Univ. Press, 1989. P. 550.

75

Tucker Robert. Stalin in Power. New York; London: W. W. Norton, 1990. P. 77.

76

Авторханов А. Технология власти. C. 208.

77

Ваксберг А. «Дело» маршала Жукова: Неразорвавшаяся бомба // Литературная газета. 1992. 5 авг. № 32. С. 12. [Генерал Крюков и артистка Русланова были освобождены в июле 1953 г.]

78

Дейч М. Подписано Сталиным. Добыча тайны германских репараций // Столица. 1994. № 29. С. 21. [Изложение рукописи историка Павла Кнышевского. К 1999 г. книга Кнышевского еще не была издана.]

79

Письма И. В. Сталина В. М. Молотову, 1925–1936.

80

Там же. С. 169 (Р. 183).

81

Там же. С. 5 (P. VIX).

82

Сталинское Политбюро… С. 122.

83

Громов Е. Сталин. Власть и искусство. С. 190.

84

Капица П. Л. Письма о науке. 1930–1980. М.: Московский рабочий. 1989. С. 174.

85

Волкогонов Д. Триумф и трагедия… С. 45.

86

Волкогонов Д. Вождь второй… С. 325–326.

87

Посетители Кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1997. № 1. С. 39.

88

Последняя «отставка» Сталина // Источник. 1994. № 1. С. 110. Публикация и комментарии к Протоколу (С. 106–111) подготовлены Анатолием Черняевым. Протокол хранится в АПРФ, фонд 2, оп. 2, д. 196, л. 1–7. Протокол подписан Н. Хрущевым.

89

Иосиф Сталин в объятьях семьи: Из личного архива: Сб. док. / Сост. Ю. Г. Мурин. М.: Изд.

Родина, 1993.

90

Исторический архив. 1994. № 2.

91

Волкогонов Д. Вождь второй… С. 260–261.

92

Прибытков В. Аппарат. СПб.: ВИС, 1995. С. 77–78.

93

Краткие воспоминания о посещении дачи цитируются по диктофонной записи рассказа E. М. Золотухиной, сделанной Р. А. Медведевым.

94

Такер Р. Сталин. История и личность: Пер. с англ. 1 т. трилогии. М., 1990.

К началу 2000 г. издано два тома: Robert С. Tucker. Stalin as Revolutionary. New York; London:

W. W. Norton, 1973: Robert C. Tucker. Stalin in Power. New York; London: W. W. Norton, 1990.

95

Громов E. Указ. соч. C. 7.

96

Спирин Л. Глазами книг. Личная библиотека Сталина // Независимая газета. 1993. 25 мая.

97

Аллилуева С. Два последних разговора. С. 9.

98

Richardson Rosamond. The Long Shadow. Inside Stalin's Family. London: Abacus, 1994.

Deutscher Isaak, King David. The Great Purges. Oxford; New York: Basil Blackwell, 1984. Фотографический альбом истории репрессий в СССР с 1918 по 1953 гг., составленный на основе текста Исаака Дойчера, написанного в 1965 г., и коллекции фотографий по истории СССР, собранной Давидом Кингом, которая считается наиболее обширной.

Blundell Nigel. A Pictorial History of Joseph Stalin. London: Sunburst Books, 1996. Эта книга представляет собой альбом фотографий Сталина и его соратников в разные периоды истории СССР.

King David. The Comissar Vanishes The Falsification of photographs and art in Stalin's Russia. Edinburgh: Canongate Books, 1997. Книга представляет собой фотографический альбом наиболее известных фотографий Сталина и его соратников, публикуемых в разные годы. Репрессированные коллеги Сталина при более поздних публикациях удалялись с фотографий.

99

Любимов М. Шинель № 5 // Совершенно секретно. 1996. № 5. С. 27.

Статья о судьбе личных вещей И. В. Сталина, подготовленная на основе документов Центра хранения современной документации, представленных сотрудниками центра Домрачевой Т. В. и Прозуменчиковой М. Ю.

100

Отечественная история. 1997. № 3. С. 43–44.

101

См. о подготовке доклада Н. С. Хрущева на XX съезде: Шепилов Д. Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 3—11. Наумов В. П. К истории секретного доклада Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС // Новая и новейшая история. 1996. № 4. Барсуков H. A. XX съезд в ретроспективе Хрущева // Отечественная история. 1956. № 6.

102

Из архива писателя Е. Ю. Мальцева.

103

Правда. 1941.13 окт. С. 3.

104

Laurence W. Vast power source in atomic energy opened by science // The New York Times. 1940. May 5.

105

У истоков советского атомного проекта: Роль разведки, 1941–1946 гг. // Вопросы истории естествознания и техники. 1992. № 3. С. 107–108.

106

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М.: Новости, 1990, С. 341.

107

Кафтанов С. В. По тревоге / Запись беседы В. Степанова // Химия и жизнь. 1985. № 3. С. 8.

108

Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М.: Терра, 1991. С. 81.

109

У истоков… С. 11—116.

110

У истоков… С. 118.

111

Головин И. Н. И. В. Курчатов. М.: Атомиздат, 1967. С. 63.

112

Книга Николауса Риля, изданная в Германии в 1988 г. под названием «Десять лет в золотой клетке», была в 1996 г. переведена и издана в США с дополнениями и комментариями участника американского Манхэттенского проекта Фредрика Сейтца. Книга Риля цитируется по американскому изданию: Riehl N., Seitz F. Stalin’s Captive. Nikolaus Riehl and the Soviet Race for the Bomb. USA: American Chemical Society, 1996. P. 152.

113

Система исправительно-трудовых лагерей в СССР, 1923–1960: Справ. / Сост. М. Б. Смирнов; О-во «Мемориал». М.: Звенья, 1998. С. 444–445.

114

Дровенников И. С. Романов С. В. Трофейный уран, или История одной командировки // История советского атомного проекта: Док., воспоминания, исследования. Вып. 1. М.: Янус-К, 1998. С. 226.

115

Ребров М. Без грифа «секретно» // Красная Звезда. 1994. 24 авг.

116

Система… С. 113–114.

117

Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина// Исторический архив. 1996. № 4. С. 116.

118

У истоков… С. 128–129.

119

Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1996. № 5–6. С. 4.

120

Петросъянц А. М. Решение ядерной проблемы в 1943–1946 гг. // Создание первой советской ядерной бомбы. М.: Энергоатомиздат, 1995. С. 59.

121

Круглов А. К. От опытного реактора Ф-1 в Лаборатории № 2 к первому промышленному ядерному реактору в Челябинске-40 // Создание первой советской ядерной бомбы. М.: Энергоатомиздат, 1995. С. 84.

122

Там же. С. 85–86.

123

Жертвы плутония: Интервью А. Гуськовой // Общая газета. 1999.19–25 авг. С. 15.

124

Атомный проект в СССР: Документы и материалы. Т. 1, 1938–1945.4.1. М.: Наука: Физматлит, 1998. С. 325.

125

Капица П. Л. Письма о науке. 1930–1980. М.: Московский рабочий, 1989. С 234.

126

Там же. С. 240–246.

127

Там же. С. 247. Комментарии редактора к письму Капицы.

128

Там же. С. 257–258.

129

Сахаров А. Д. Воспоминания. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1990. С. 129.

130

Судоплатов П. Разведка и Кремль. М.: Гея, 1996. С. 221.

131

Яковлев А. Я. Источник из окружения Ландау сообщил… // Общая газета. 1999. 25 нояб. — 1 дек.

132

Холловей Д. Сталин и бомба: Пер. с англ. Новосибирск, 1997; Holloway D. Stalin and the Bomb. New Haver & London: Yale Univ. Press, 1994. P. 301.

133

Гинзбург В. Л. О науке, себе и других. М.: Наука, 1997.

134

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 161.

135

Там же. С. 154–155.

136

Там же. С. 180.

137

Фурсенко А. А. Конец эры Сталина // Звезда. 1999. № 12. С. 175.

138

Атомный проект СССР: Документы и материалы. Т. 1.1938–1945 / Ред. Л. Д. Рябов. М. Наука: Физматлит, 1998. С. 275.

139

Ветров В. И., Кроткое В. В. Куниченко В. В. Создание предприятий по добыче и переработке урановых руд // Создание первой советской ядерной бомбы. М.: Энергоиздат, 1995. С. 170–198.

140

Система исправительно-трудовых лагерей в СССР, 1923–1960. С. 265.

141

«Особая папка» Л. П. Берии. Архив новейшей истории России. Т. 4. Из материалов Секретариата НКВД-МВД СССР. 1946–1949 гг.: Кат. док. / Ред. В. А. Козлов, С. В. Мироненко // Государственный архив Российской Федерации. М., 1996. С. 31.

142

Система… С. 433, 354.

143

«Особая папка» Л. П. Берии… С. 457.

144

Кокурин А., Петров Н. МВД. Структура, функция, кадры // Свободная мысль. 1997. № 12. С. 110–111.

145

Система… С. 167.

146

Там же. С. 167.

147

Сахаров А. Д. Воспоминания. 1990.

148

Голеусова Л. Как все начиналось: К 50-летию первого ядерного центра // Международная жизнь. 1994. № 6. С. 140.

149

Заполярье. 1991. 18 сент. [Статья в газ. сотрудника КГБ Коми АССР В. М. Полещикова о лагерях Воркуты.]

150

Московские новости. 1989. 8 окт. № 41.

151

«Особая папка» Л. П. Берии… С. 68.

152

Система… С. 449.

153

Вышемирский А. Письмо-отклик на статью о Челябинске-40 Пестова, опубликованную в газете «Аргументы и факты» 14–20 октября 1989 г. Копия в личном архиве автора.

154

Осипов А. С. Письмо-отклик на статью о Челябинске-40 Пестова. Копия в личном архиве автора.

155

Самохвалов И. П. Письмо-отклик на статью о Челябинске-40 Пестова. Копия в личном архиве автора.

156

Система… С. 451.

157

Там же. С. 419.

158

Осипов А. С. Письмо-отклик на статью о Челябинске-40 Пестова. Копия в личном архиве автора.

159

Создание первой советской ядерной бомбы / Ред. В. Н. Михайлов. М.: Энергоатомиздат, 1995. [Статья А. К. Круглова. С. 114.]

160

Там же. С. 115.

161

Там же. Статья А. К. Гуськовой. С. 162.

162

Там же. С. 149.

163

Там же. Статья А. К. Круглова. С. 87.

164

Там же. С. 116.

165

Larin V. Mayak’s Walking Wounded // The Bulletin of the Atomic Scientists. Vol. 55. 1999. № 5. P. 20–27.

166

Создание первой советской ядерной бомбы… Статья А. К. Круглова. С. 116.

167

Создание первой советской ядерной бомбы… С. 85.

168

Там же.

169

О радиационной опасности тогда никто не думал: Интервью Е. Славского, записанное М. Руденко//Деловой мир. 1997.19–22 дек. С. 9.

170

Асташенков П. Курчатов. М.: Молодая гвардия, 1967. С. 153.

171

Создание первой советской ядерной бомбы… Статья А. К. Круглова. С. 116.

172

Система… С. 416.

173

Сахаров А. Д. Воспоминания. С. 155.

174

«Особая папка» Л. П. Берии… С. 431.

175

Там же. С. 432.

176

Тамара Л. Письмо-отклик на статью о Челябинске-40 Пестова, опубликованную в газете «Аргументы и факты» 14–20 октября 1989 г. Копия в личном архиве автора.

177

Мельников С. М. Атомный ГУЛАГ // Россия. 1995. 11–17 окт.

178

«Особая папка» Л. П. Берии… С. 431.

179

Кокурин А., Моруков Ю. ГУЛАГ: Структура и кадры // Свобод, мысль. 2001. № 3. С. 123.

180

Мельников С. М. Указ. соч.

181

Solomon М. Magadan. Toronto, 1971.

182

Совершенно открыто. 1993. № 1. С. 6. [Журн. изд. в Красноярске.]

183

Там же. 1994. № 2. С. 8.

184

«Особая папка» Л. П. Берии… С. 606.

185

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 172.

186

Ленин В. И. ПСС. Т. 31. С. 56.

187

Там же. Т. 36. С. 48, 65, 66.

188

Там же. Т. 17. С. 127.

189

Исторический архив. 1998. № 4. Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина. Алфавитный указатель.

190

Вопросы истории. 2002. № 11. С. 4.

191

К изучению истории ВКП(б). М., 1937. С. 4.

192

И. В. Сталин в работе над «Кратким курсом истории ВКП(б)» // Вопросы истории. 2002.

№ 11–12; 2003. № 3–4. Публикация М. В. Зеленова.

193

Вопросы истории. 2002. № 11. С. 7.

194

Там же. С. 8.

195

Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 153.

196

Вопросы истории. 2002. № 11. С. 3.

197

Там же. С. 7.

198

Там же. С. 9—18.

199

Вопросы истории. 2003. № 3. С. 4.

200

Там же. С. 9—10.

201

Вопросы истории. 2002. № 3. С. 16.

202

Там же. С. 21.

203

Там же. С. 22.

204

«История ВКП(б). Краткий курс». М., 1945. С. 332.

205

«История ВКП(б). Краткий курс». С. 342.

206

Вопросы истории. 2002. № 12. С. 21–26.

207

«История ВКП(б). Краткий курс». С. 345–346.

208

Вопросы истории. 2003. № 4. С. 5–9.

209

Там же.

210

КПСС в резолюциях. 4 3. 7-е изд… М., 1954. С. 316.

211

Маслов Н. «Краткий курс истории ВКП(б)» — энциклопедия культа личности Сталина // Суровая драма народа: Сб. М., 1989. С. 334.

212

История ВКП(б)… С. 344–345.

213

Медведев В. А. Прозрение, миф или предательство? М., 1998. С. 292.

214

Коммунист. 1990. № 10. С. 12.

215

Маркс К. Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 29. С. 207, 210.

216

Там же. Т. 28. С. 487.

217

Ленин В. КПСС. Т. 26. С. 316; Т. 12. С. 79; Т. 36. С. 292.

218

Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина. 1947–1949 гг. // Исторический архив. 1996. № 5–6. С. 41.

219

Правда. 1953. 8 марта.

220

Из истории борьбы с лысенковщиной // Известия ЦК КПСС. 1991. № 7. С. 111.

221

Шепилов Д. Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 6. С. 9.

222

Там же. С. 10.

223

Малышев В. А. Дневник наркома // Вестник Архива Президента Российской Федерации. 1997. № 5. С. 135.

224

Из истории борьбы с лысенковщиной // Известия ЦК КПСС. 1991. № 7. С. 120–121; Россиянов К. О. Сталин как редактор Лысенко//Вопросы философии. 1993. № 2. С. 56–69.

225

Правда. 1946.10 февр.

226

Шепилов Д. Т. Воспоминания. С. 10.

227

Цель была спасти жизнь больного: Письма Лидии Тимашук // Источник. 1997. № 1. С. 3—16.

228

Правда. 1931. 3 авг.

229

Вавилов Ю. Август 1948. Предыстория // Человек. 1998. № 4.

230

Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М.: Терра, 1991. С. 252.

231

Павленко Л. Счастье. М.: Советский писатель, 1947. С. 164–165.

232

Выборы или выбор? К истории избрания президента Академии наук СССР. Июль 1945 // Исторический архив. 1996. № 2. С. 142–151.

233

XVI съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1931. С. 98.

234

Новая и новейшая история. 2003. № 3. С. 107.

235

Вестник Архива Президента Российской Федерации, 1998, № 1. С. 154–155.

236

Новая и новейшая история. 2003, № 4. С. 115–124.

237

Там же. С. 129–133.

238

Там же. С. 140.

239

1941 год. Документы. Книга Первая. М.: Международный фонд «Демократия», 1998. Арвид Харнак (Arvid Harnack) был советским агентом с 1932 года. Он был завербован во время визита в СССР по делам Коминтерна. Харнак был раскрыт гестапо в 1942 году и повешен в декабре 1942 года. Его жена Милдред (Mildred) была также арестована и казнена в 1943 году.

240

1941 год. Документы. Книга Вторая. С. 175.

241

Судоплатов Павел. Разведка и Кремль. М., 1996. С. 136–137.

242

1941 год. Книга Вторая. С. 804–805.

243

Beevor Antony. Crete. The Battle and the Resistance. London, 1991. P. 230.

244

1941 год. Книга Вторая. С. 146.

245

Военно-исторический журнал. 2002. № 8. С. 65.

246

Судоплатов П. Разведка и Кремль. С. 117.

247

1941 год. Книга Вторая. С. 131–132. Советский агент в Берлине Гарольд Шульце-Бойзен (Harold Schulze-Boysen) был членом группы, которую в 1940 году подчинили прибывшему в Берлин резиденту разведки Амаяку Кобулову, легально работавшему Первым советником посольства СССР в Берлине. Кобулов не был профессионалом разведки, он нарушал правила конспирации, посещал агентов на их квартирах, собирал их вместе и т. п. Это привело к провалу всей сети.

248

Сталинское Политбюро в 30-е годы. Сборник документов. Документ № 17. М., 1995. С. 34–35.

249

Малышев В. А. Дневник наркома. Вестник Архива Президента Российской Федерации. 1997. № 5. С. 115–116.

250

Безыменский Л. Гитлер и Сталин перед схваткой. М., 2000. С. 427–433.

251

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М, 1995. Т.1. С. 323.

252

Там же. С. 359.

253

Там же. С. 384.

254

Агапов А. Б. Дневники Йозефа Геббельса. Прелюдия «Барбароссы». М., 2002. С. 338–339.

255

Там же. С. 307.

256

Жуков Г. К. Указ. соч. Т. 2. С. 26–27.

257

Там же. С. 27.

258

Новый мир. 1970. № 2. С. 136.

259

Бережков В. С дипломатической миссией в Берлин. М., 1996. С. 91, 116.

260

Гудериан Г. Воспоминания солдата. М., 1954. С. 146.

261

Полторак А. И. Нюрнбергский эпилог. М., 1965. С. 324–326.

262

Микоян А. И. Так было. М., 1999. С. 388.

263

Городецкий Габриэль. Роковой самообман. Сталин и нападение Германии на Советский Союз. Пер. с англ. М., 1999. С. 346–347.

264

Красная звезда. 2001 г. 16 и 21 июня; Независимое военное обозрение. 2001. № 22. С. 7.

265

Агатгов А. Б. Дневники Йозефа Геббельса. М., 2002. С. 255–256.

266

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1990, ч. 2. С. 8—10. Мемуары Жукова были опубликованы без купюр только в 1990 году, т. е. через 26 лет после его смерти. Приведенный здесь диалог в первых изданиях был существенно сокращен.

267

Жуков Г. К. Указ соч. С. 9. В первых изданиях книги этот диалог был исключен.

268

1941 год. Книга Вторая. Документы. — С. 417–419, 432.

269

Из собрания документов Александра Карпова.

270

Кузнецов Н. Г. Накануне. М., 1966. С. 338.

271

Из воспоминаний А. Е. Адам к 60-летию начала войны. Из архива автора.

272

Жуков Г. К. Указ соч. С. 13.

273

Жуков Г. К. Указ. соч. С. 30–31.

274

1941 год. Книга Вторая. С. 437.

275

Гальдер Ф. Военный дневник. М., 1971. Т. 3. С. 27.

276

Черчилль У. Вторая мировая война. Книга пятая. Нью-Йорк, 1955. С. 406–407.

277

Все сведения о встречах Сталина в Кремле даются по журналу записи лиц, принятых Сталиным с 1924 по 1953 гг. Исторический архив. 1996. № 5–6. Исторический архив. 1998. № 4.

278

Московские новости. 1988. № 19. С. 8–9.

279

Типпельскирх Т. История Второй мировой войны. М., 1956. С. 177–178.

280

Жуков Г. К. Указ. соч. С. 34.

281

Военно-исторический журнал. 1966. № 6. С. 12.

282

Знамя. 1968. № 11. С. 49.

283

Чуев Ф. Сто сорок бесед с В. М. Молотовым. М., 1991. С. 330.

284

1941 год. Книга Вторая. Документы. С. 498–499.

285

Иосиф Сталин. Жизнеописание. М., 1997. С. 291.

286

Гальдер Ф. Военный дневник. С. 76.

287

История Второй мировой войны, 1939–1945. Т. 11. М., 1980. С. 184.

288

Лысенко А. Иосиф Апанасенко. Ставрополь, 1987.

289

Григоренко П. В подполье можно встретить только крыс. М.: Звенья, 1997. С. 192.

290

Черчилль У. Вторая мировая война. Книга пятая. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова. 1956. С. 201.

291

Известия ЦК КПСС. 1990. № 12. С. 213.

292

Советская Россия. 1989. 20 окт.

293

Рогинский М. Ю., Розенблит С. Я. Международный процесс главных японских военных преступников. М.; Л.: Изд-во юрид. лит., 1950. С. 246.

294

История Второй мировой войны, 1939–1945. Т. 11. С. 184.

295

Краснознаменный Дальневосточный. Хабаровск, 1978. С. 139.

296

Лысенко А. Иосиф Апанасенко. С. 331.

297

Искра. 1904.1 янв.

298

Ленин В. КПСС. Т. 8. С. 172–173.

299

Там же. Тт. 9. С. 155–156.

300

Там же. С. 158.

301

Сталин И. В. Сочинения. М., 1946. Т. 1. С. 74.

302

Ленин В. И. ПСС. Т. 10. С. 251–252.

303

Сталин И. В. Сочинения. Т. 1. С. 172.

304

Доклады Второму Конгрессу Коммунистического интернационала. Пг., 1921. С. 284.

305

ВКП(б), Коминтерн и Япония. 1917–1941. М., 2001. С. 225.

306

Там же. С. 226.

307

Сталин И. В. Сочинения. Т. 7. С. 228.

308

Там же. С. 294.

309

Там же. Т. 11. С. 198.

310

ВКП(б), Коминтерн и Япония. 1917–1941. С. 46–48.

311

ВКП(б), Коминтерн… С. 54.

312

ВКП(б), Коминтерн… С. 67.

313

Там же. С. 84–85.

314

Письма Сталина И. В. Молотову В. М. 1925–1936. М.: Молодая гвардия, 1995. С. 240.

315

ВКП(б), Коминтерн… С. 17–18.

316

Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. С. 305.

317

1941 год. Книга Вторая. М.: Международный фонд «Демократия», 1998. С. 520.

318

История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 2. С. 343–346.

319

ВКП(б), Коминтерн… С. 180–181.

320

ВКП(б), Коминтерн… С. 19.

321

Военно-исторический журнал. 1991. № 11. С. 32.

322

Новости разведки и контрразведки. М., 2000. № 13–14, приложение: Соколов Борис. Судьба перебежчика.

323

Там же.

324

Новая и новейшая история. 2004. № 1. С. 174–176.

325

Широкоград А. Б. Русско-японские войны 1904–1945 гг. Минск, 2003. С. 473–478; Черевко К. Е. Серп и молот против самурайского меча. М., 2003. С. 79–87.

326

Правда. 1939.12 марта.

327

1941 год. Книга Вторая… С. 578–579.

328

Хаттори Такусиро. Япония в войне 1941–1945. СПб.: Полигон. С. 27–28.

329

Новая и новейшая история. 1990. № 1. С. 26, 27, 29.

330

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 270–273.

331

Коммерсант Ъ. 2003. 27 сент.; Независимое военное обозрение. 2004. № 16.

332

1941 год. Книга Вторая. С. 73–74.

333

Новая и новейшая история. 1990. № 1. С. 31.

334

Иванов Роберт. Сталин и союзники в 1941–1945 гг. Смоленск, 2000. С. 119.

335

Хаттори Такусиро. Указ. соч. С. 41–42.

336

Кошкин А. А. Крах стратегии «спелой хурмы». Военная политика Японии в отношении СССР 1931–1945 гг. М.: Мысль, 1989. С. 95.

337

Военно-исторический журнал. 1994. № 3. С. 54.

338

Широкорад А. Б. Русско-японские войны 1904–1945 гг. Минск, 2003. С. 562.

339

Хаттори Такусиро. Указ. соч. С. 44.

340

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 1957. Т. 1. С. 18.

341

Хаттори Такусиро. Указ. соч. С. 53.

342

Вопросы истории. 2002. № 4. С. 39–40.

343

Независимая газета. 2000. 2 сент.

344

Хаттори Такусиро. Указ. соч. С. 71.

345

Газета. 2003. 4 июля.

346

Советская военная энциклопедия. Т. 5. С. 129.

347

Независимое военное обозрение. 2003. № 43.

348

Переписка…. Т. 2. С. 150.

349

Там же. С. 151.

350

Независимое военное обозрение. 2003. № 43.

351

Хаттори Такусиро. Указ. соч. С. 651.

352

Вопросы истории. 2003. № 6. С. 142.

353

Там же. С. 147.

354

Громыко А. А. Памятное. М., 1990. Книга 1. С. 231.

355

Отечественные записки. С. 7. Приложение к газете «Советская Россия» от 4 февраля 2005 года.

356

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Крымская конференция руководителей трех союзных держав — СССР, США и Великобритании. М., 1984. С. 10.

357

The Memoirs of Harry S. Truman: Year of Decisions. 1955. Vol. 1. P. 411.

358

См.: Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., т. VI, Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех союзных держав — СССР, США и Великобритании (17 июля — 2 августа 1945 г.): Сб. документов. Политиздат, 1980. С. 43.

359

Хаттори Такусиро. Указ. соч. С. 786.

360

Там же. С. 800.

361

Правда. 1945. 3 сент.

362

Черевко К. Е. Серп и молот против самурайского меча. М., 2003. С. 330–332.

363

Катасонова Е. Л. Японские военнопленные в СССР. М., 2003. С. 38.

364

Там же. С. 93.

365

Правда. 1952.1 янв.

366

Берия Лаврентий. 1953. Стенограмма июльского Пленума ЦК КПСС и другие документы / Сост. В. Наумов и Ю. Сигачев. М.: Международный фонд «Демократия», 1999. С. 25.

367

Имя Сталина в такого рода документах вписывалось от руки в одном экземпляре. Впечатка других имен производилась на второй стадии подготовки текста.

368

Там же. С. 26.

369

Там же. С. 27.

370

Там же.

371

Гай Давид. Черная книга // Вечерняя Москва. 1989,15 фев.

372

Архив новейшей истории России: «Особая папка» И. В. Сталина / Под ред. Козлова В. А. и Мироненко С. В. // Из материалов Секретариата НКВД-МВД СССР 1944–1953: Каталог документов. М.: Благовест, 1994. Т. 1. С. 247.

373

Этот документ в настоящее время хранится в Государственном архиве Российской Федерации в фонде «Особая папка» И. В. Сталина, д. 199, л. 53. Каждая копия документа была пронумерована. В архиве хранится копия № 7 из архива МВД. Копия этой записки была также послана в секретариат МГБ.

374

Еврейский антифашистский комитет в СССР. 1941–1948. Документированная история / Ред. Геннадий Костырченко. М.: Международные отношения, 1996. С. 354–356.

375

Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. М.: Международные отношения, 2001. С. 392.

376

Берия Лаврентий. Указ. соч. С. 497.

377

Залесский К. А. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. М.: Вече, 2000. С. 475.

378

Крикун Н. Абрам Эфрос // Театр. 1992. № 4. С. 110.

379

Борщаговский Александр. Обвиняется кровь: Документальная повесть. М.: Прогресс и Культура, 1994.

380

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 389–390.

381

Там же. С. 381–387.

382

Докладная записка С. Огольцова Берии Л. П. от 18 марта 1953 г. Опубликована в книге: Левашева В. Убийство Михоэлса. М.: Олимп, 2002. С. 400–401.

383

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 372–394.

384

Костырченко Г. «Дело Михоэлса» Новый взгляд. Лехаим. № 10. 2003. С. 39–48.

385

Левашев В. Убийство Михоэлса. С. 400–401.

386

Аллилуева С. Только один год. London: Hutchinson, 1969. C. 134.

387

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М.: Известия, 1990. С. 124.

388

Richardson Rosamond. The Long Shadow. Inside Stalin's Family. London: Little, Brown and Company, 1993. P. 166, 464.

389

Иосиф Сталин в объятьях семьи: Из личного архива. М.: Родина, 1993. С. 164. (Б-ка журнала «Источник».)

390

Красная Звезда. 1988,14 мая.

391

1941 год. Документы / Ред. В. П. Наумов. М.: Международный фонд «Демократия», 1998. Книга Вторая. С. 478.

392

Аллилуева С. Двадцать писем к другу… С. 138.

393

Самсонова В. Дочь Сталина. М.: Олимп, 1998.

394

Аллилуева С. Там же. С. 139.

395

Там же. С. 142–143.

396

Костырченко. Г. В. Тайная политика Сталина… С. 380–381.

397

Архив общества «Мемориал». Фонд 171. Картотека заключенных Владимирской тюрьмы.

398

Берия С. Мой отец — Лаврентий Берия. М.: Современник, 1994. С. 340.

399

Аллилуева С. Двадцать писем к другу… С. 149.

400

Аллилуева А. С. Воспоминания. М.: Советский писатель, 1946.

401

Правда. 1947,14 мая.

402

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 381.

403

Birstein Vadim J. The Perversion of Knowledge: The True Story of Soviet Science. Boulder (USA): Westview Press, 2001. P. 434–436.

404

Там же.

405

Аллилуева С. Двадцать писем к другу… С. 149.

406

Шатуновская Л. Жизнь в Кремле N. Y.: Chalidze Press, 1982.

407

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 381–387.

408

Там же. С. 384.

409

Шатуновская Л. Указ. соч. С. 272.

410

Берия Л. Указ соч. С. 26.

411

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 382.

412

Судоплатов Павел. Разведка и Кремль. М.: Гея, 1996. С. 243. Книга Судоплатова была опубликована в переводе на английский. В английском варианте, изданном в США в 1994 году, соавтором является сын генерала П. Судоплатова, Анатолий Судоплатов. Русский вариант книги, вышедший позже, несколько отличается от английского.

413

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 363.

414

Там же. С. 390.

415

Сталинское Политбюро в 30-е годы: Сб. документов / Сост. Хлевнюк О. В. и др. М.: АИРО-XX, 1995. С. 171.

416

Там же. С. 172.

417

Там же.

418

Жуков Ю. Я. Борьба за власть в руководстве СССР в 1945–1952 годах // Вопросы истории. 1995. № 1. С. 23–39.

419

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 365.

420

Симонов К Глазами человека моего поколения. Размышления о Сталине. М.: Книга, 1990. С. 211–213; Шепилов Д. Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 7. С. 30.

421

Ефремов Д. Н. Дорогами борьбы и труда. Ставрополь, 1998. С. 12–14; Цит. по: Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 684.

422

Всесоюзная перепись населения 1939 года. Основные итоги. М.: Наука, 1992.

423

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 429.

424

Судоплатов П. Указ. соч. С. 339–340. Этого параграфа нет в более раннем английском издании книги.

425

Sudoplatov Pavel, Sudoplatov Anatoly. Special Tasks. P. 291.

426

Из секретных архивов ЦК КПСС. Лакомый полуостров. Записка о Крыме / Комм. Козлова С. и Костырченко Г.//Родина. 1991. № 11–12. С. 15–17.

427

Еврейский антифашистский комитет в СССР. 1941–1948. Документированная история / Ред. Редлих Ш. и Костырченко Г. М: Международные отношения, 1996. С. 136–139.

428

Из секретных архивов ЦК КПСС… С. 15.

429

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 432.

430

Из секретных архивов ЦК КПСС… С. 16–17.

431

Борщаговский А. Указ. соч. С. 357.

432

Official Records of the General Assembly of UN. Second Session. 12th Meeting. P. 69–70.

433

Ibid. 125th Meeting. P. 1359; Речь Громыко А. А. на Пленарном заседании Генеральной Ассамблеи 28 ноября 1947 года // Внешняя политика Советского Союза. 1947 год. Часть II. М.: Госполитиздат, 1952. С. 241.

434

Official Records… 128th Meeting. P. 1424–1425.

435

Судоплатов П. Указ. соч. С. 345; Sudoplatov P. Ibid… Р. 293.

436

Хагана (защита) — военная организация евреев.

437

Meir Golda. My Life. London: Weidenfeld and Nicolson, 1975. P. 188–189; Меир Г. Моя жизнь.

438

Автобиография. Иерусалим: Б-ка Алия, 1990. С. 258. Ibid. Р. 188; Там же. С. 257.

439

Судоплатов П. Указ. соч. С. 349; Sudoplatov P. Ibid… Р. 296.

440

Военно-исторический журнал. 1991. № 1. С. 33.

441

Известия. 1946, 26 марта.

442

Известия. 1946, 9 апр.

443

Acheson Dean. Present at the Creation. My Years in the State Department. London: Hamil Hamilton, 1970. P. 194–198.

444

Известия. 1947, 21 нояб.

445

RapoportL. Stalin’s War Against the Jews: The Doctor’s Plot and the Soviet Solution. N.Y., 1990.

446

Всесоюзная перепись населения 1939 года… С. 61.

447

Там же. С. 80.

448

Радзинский Э. Сталин. М.: Вагриус, 1997. С. 574; Radzynsky Edvard. Stalin. London: Hodder& Stotrghton, 1996. P. 514.

449

Meir Golda. Ibid. P. 240.

450

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 413–414.

451

Архив новейшей истории России: «Особая папка» И. В. Сталина… Т. I. С. 268.

452

Архив новейшей истории России: «Особая папка» В. М. Молотова / Под ред. Козлова В. А. и Мироненко С. В. // Из материалов Секретариата НКВД — МВД СССР 1944–1956: Каталог документов. М.: Благовест, 1994. Том II. С. 136–137.

453

Архив новейшей истории России: «Особая папка» Л. П. Берии / Под. ред. Козлова В. А. и Мироненко С. В. // Из материалов Секретариата НКВД — МВД СССР 1946–1949: Каталог документов. М.: Изд. отд. федеральных архивов, 1996. Т. IV. С. 455–459.

454

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 414.

455

Там же. С. 351.

456

Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина (1947–1949 гг.) // Исторический архив. 1996. № 5–6. С. 42–43.

457

Жуков Ю. Н. Указ. соч. С. 31.

458

Берия Л. Указ. соч. С. 94.

459

Неправедный суд. Последний сталинский расстрел: Стенограмма судебного процесса над членами Еврейского антифашистского комитета / Отв. ред. Наумов, М: Наука, 1994; Stalin's Secret Program. The Postwar Inquisition of the Jewish Anti-Fascist Committee / Edited and with Introduction by Rubenstein J. and Naumov V. P. New Haven and London: Yale University Press, 2001.

460

Молотов, Маленков, Каганович. Документы: Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС (1957). М.: Международный фонд «Демократия», 1998. С. 421–422.

461

Stalin’s Secret Program… P. 482–493.

462

Ibid. P. 499–505.

463

Аллилуева С. Двадцать писем к другу… С. 148.

464

Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М.: Терра, 1991. С. 473.

465

Медведев Р. Свита и семья Сталина. М.; Пермь: Звезда, 1991. С 53; Medvedev R. All Stalin's Men. N.Y., 1984. P. 99.

466

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 449–450.

467

Меир Г. Указ. соч. С. 281; Meir G. Op. cit. P. 208.

468

Пыжиков А. Ленинградская группа. Путь во власти (1946–1949)//Свободная мысль. 2001. № 3. С. 89—104.

469

Жуков Ю. Н. Указ соч. С. 35.

470

Романовский Н. В. Люди Сталина. Этюд к коллективному портрету// Отечественная история. 2000. № 4. С. 69.

471

Архив новейшей истории России // Указ. соч. Т. I.

472

Жуков Ю. Н. Указ. соч. С. 38.

473

Шепилов Д. Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 3–7.

474

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 474–494.

475

Медведев Р. Указ. соч. С. 278–281.

476

Хрущев Н. Воспоминания. М.: Вагриус, 1997. С. 259.

477

Там же. С. 261.

478

Жуков Ю. Н. Указ. соч. С. 35.

479

Залесский К. А. Указ. соч. С. 92–93,113–114, 222–224, 317–318.

480

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 630–632.

481

Этингер Я. Я. Это невозможно забыть. М.: Весь Мир, 2001.

482

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 629–693.

483

Берия Л. Указ соч. С. 65–66.

484

Там же. С. 69–70.

485

Москаленко К. Как был арестован Берия // Московские новости. 1990. № 23 (10 июня). С. 8–9.

486

Судоттатав П. Указ. соч. С. 352–353.

487

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 634.

488

1951-й: ЦК ВКП(б) и МГБ. Закрытое письмо ЦК ВКП(б) // Свободная мысль. 1996. № 1. С. 90–93.

489

Залесский К. А. Указ. соч. С. 114.

490

Там же. С. 159.

491

Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1997. № 1. С. 25.

492

Там же. С. 25.

493

Там же. С. 125.

494

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 637.

495

Архив новейшей истории России // Указ. соч. Т. 1. С. 322–324.

496

Шепилов Д. Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 3. С. 19.

497

Берия Л. Указ. соч. С. 399.

498

Там же. С. 29–40.

499

Залесский К А. Указ. соч. С. 114.

500

Берия Л. Указ. соч. С. 39.

501

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 638.

502

Цель была спасти жизнь больного. Письма Лидии Тимашук в свою защиту // Источник.

1997. № 1. С. 3—16.

503

Малкин В. Семь писем Лидии Тимашук // Новое время. 1993. № 28. С. 38–41.

504

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 643.

505

Там же. С. 632.

506

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 642.

507

Малкин В. Указ. соч. С. 41.

508

Волкогонов Д. Триумф и трагедия. И. В. Сталин. Политический портрет. М.: АПН, 1989.138а.

Brent Jonathan, Naumov Vladimir. Stalin's Last Crime. The Doctor's Plot. N. Y., Harper Collins, 2003. P. 8.

509

Аллилуева С. Двадцать писем к другу… С. 146–147.

510

Шепилов Д. Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 6. С. 11.

511

Там же. С. 142.

512

Khrushchev remembers. N. Y.: Little, Brown & Company Inc., 1971. P. 243–244.

513

Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина… С. 33.

514

Там же.

515

Там же.

516

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 643.

517

Копия этого протокола была передана мне Г. В. Костырченко, который в своей книге по истории антисемитизма в СССР анализирует несколько сценариев, подготовленных следствием.

518

Шепилов Д. Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 7. С. 34–35.

519

Там же.

520

Аллилуева С. Двадцать писем к другу… С. 156.

521

Этингер Я. Я. Указ. соч. С. 104.

522

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 659.

523

Там же. С. 659–660.

524

Этингер Я. Я. Указ. соч. С. 99.

525

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 657–658.

526

Этингер Я. Я. Указ. соч. С. 109.

527

Brackman R. The Secret File of Joseph Stalin. Frank Cass & Co. Ltd., 2001. P. 392.

528

Библия. Книги священного писания Ветхого и Нового завета. Книга Есфирь. М.: Всесоюзный Совет Евангельских христиан-баптистов, 1985. С. 529–537.

529

Этингер Я. Я. Указ. соч. С. 112–113; Айзенштат Я. И. О подготовке Сталиным геноцида евреев. Иерусалим, 1994. С. 80.

530

Getty J. A. and Naumov О. V. The Road to Terror. Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939. New Haven and London: Yale University Press, 1999.

531

Медведев P. Убийство Бухарина // Жорес Медведев, Рой Медведев. Неизвестный Сталин. М.: Права человека, 2001. С. 282–321.

532

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 682.

533

Архив новейшей истории России: «Особая папка» И. В. Сталина // Указ. соч. Т. I.

534

Там же. С. 310.

535

Там же. С. 219.

536

Берия Л. Указ. соч. С. 62–63.

537

Там же. С. 63.

538

Там же. С. 402.

539

Там же. С. 33.

540

Там же. С. 267.

541

Там же. С. 495, 479.

542

Берия С. Указ. соч. С. 46.

543

Радзинский Э. Указ. соч. С. 605.

544

Этингер Я. Я. Указ. соч. С. 122–123.

545

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 679.

546

Там же. С. 678–679.

547

Там же. С. 681.

548

Правда. 1945,14 апр.

549

Против попыток воскресить еврейский национализм. И. Г. Эренбург — И. В. Сталину: Письмо в редакцию «Правды» // Вестник Архива Президента Российской Федерации. 1997. № 1. С. 141–146.

550

Там же. С. 143.

551

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 681–682.

552

Там же. С. 682.

553

Авторханов А. Загадка смерти Сталина. 4-е изд. Франкфурт: Посев, 1981. С. 198–199.

554

Там же. С. 244.

555

Радзинский Э. Указ. соч. С. 613–614.

556

Stalin // The New Encyclopaedia Britannica. Macropaedia. 1982. Vol. 17. P. 578.

557

Жуков Ю. Н. Указ. соч. С. 35–39.

558

Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина… С. 38.

559

Громов Е. Сталин. Власть и искусство. М.: Республика, 1998. С. 263.

560

Хрущев Н. Воспоминания. М.: Вагриус, 1997. С. 263.

561

Yergin D. The Prize. N.Y.; London: Simon & Schuster, 1991. P. 483.

562

Троцкий Л. Д. Моя жизнь; Троцкий Л. Д. История Русской революции. Ч. 2. Т. 2. Нью-Йорк: Монад Пресс, 1976. С. 331.

563

Ельцин Б. Президентский марафон. М.: ACT, 2000. С. 124; Yeltsyn В. Midnight Diaries. London: Weidenfeld-Nicolson, 2000. P. 112–113.

564

Медведев Р. Указ. соч. С. 58–59.

565

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 685; Медведев Р. Указ. соч.

566

Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1997. № 1. С. 39.

567

Берия Л. Указ. соч. С. 17–18.

568

Рапопорт Я. Воспоминания о «деле врачей» // Дружба народов. 1988. № 4. С. 222–245.

569

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 660–663.

570

Залесский К А. Указ. соч. С. 398.

571

Берия Л. Указ. соч. С. 493.

572

Там же. С. 21–22.

573

Там же. С. 23.

574

Там же. С. 24.

575

Правда. 1953, 4 апр.

576

Берия Л. Указ. соч. С. 397.

577

Залесский К. А. Указ. соч. С. 504.

578

Збарский И. Объект № 1. М.: Вагриус, 1998.

579

Этингер Я. Я. Указ. соч. С. 109.

580

Радзинский Э. Указ. соч. С. 607.

581

Исторический архив, т. 1998. № 4. С. 39.

582

Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 337, 421.

583

Вопросы истории партии. 1991. № 4. С. 59–60.

584

XVII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1934. С. 124–125.

585

Бухарин: человек, политик, ученый. М., 1990. С. 158.

586

Мандельштам Н. Воспоминания. Нью-Йорк, 1970. С. 25–26.

587

Громов Е. Сталин. Власть и искусство. М., 1998. С. 277.

588

Бергер И. Крушение поколения. Италия, 1973. С. 138.

589

Первый Всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. М., 1934. С. 479.

590

Там же. С. 671.

591

Огонек. 1987. № 48. С. 29.

592

См.: Письма И. Г. Эренбурга И. В. Сталину и Н. И. Бухарину // Вестник Архива Президента Российской Федерации. 1997. № 2. С. 109–118.

По пометкам Сталина на письмах видно, что Бухарин передавал ему для знакомства и письма, адресованные самому Бухарину.

593

Фельштинский Ю. Г. Разговоры с Бухариным. М., 1993.

594

Огонек. 1987. № 48. С. 30.

595

Там же. 1988. № 2. С. 22.

596

См.: Medvedev R. Nikolai Buharin. N. Y.; London: The Last Years Norton, 1980. P. 129–130.

597

Вопросы истории. 1995. № 1. С. 3—22.

598

Стенографический отчет февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) был опубликован в 1992–1993 гг. в журнале «Вопросы истории».

599

Вопросы истории. 1992. № 2. С. 5–6.

600

Там же. № 4–5. С. 32–36.

601

Там же. № 6–7. С. 3.

602

Там же. 1993. № 2. С. 3—32.

603

Там же. С. 24–25.

604

Там же. 1993. № 10. С. 12–13.

605

Тюремные рукописи Н. И. Бухарина. Книга 1. М., 1996. С. 6.

606

Там же. С. 32.

607

Трибуна. 1998, 9 окт.

608

Тюремные рукописи… Книга 1. С. 195.

609

Там же. Книга 2.

610

Там же. Книга 2. С. 333.

611

Фейхтвангер Л. Москва. 1937: Отчет о поездке для моих друзей. М., 1937; Дэвис Дж. Миссия в Москву. Нью-Йорк, 1941; Кестлер А. Слепящая тьма. М., 1990.

612

Медведев Р. К суду истории. Нью-Йорк; Лондон, 1974; Медведев Р. О Сталине и сталинизме. М., 1990.

613

Гнедин Е. Выход из лабиринта. М., 1994.

614

Путь к социализму в России. Избранные произведения Бухарина. Из предисловия Сидни Хэйтмана. С. 6.

615

Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. Т. 1. Париж, 1973. С. 410.

616

Коэн С. Бухарин и большевистская революция. М., 1980. С. 388–389.

617

Цит. по еженедельнику «За рубежом». 1988. № 26. С. 18.

618

Конквист Р. Большой террор. Флоренция, 1974. С. 781.

619

Судебный отчет по делу антисоветского «правотроцкистского блока»: Полный текст стенографического отчета. М.: Юриздат, [Б. г.]. С. 678–679.

620

Источник. 1996. № 4. С. 78–91.

621

Известия. 1992. 3 сент.

622

Правда. 1945. 25 мая.

623

Радзинский Э. Сталин. М.: Вагриус, 1997. С. 27.

624

Джугашвили Г. Все вспоминают руку деда // Мир за неделю. 1995. 25 сент. — 2 окт., 1999.

625

Пржевальский H. М. Третье путешествие в Центральную Азию. СПб., 1883; Хмельницкий С. Николай Михайлович Пржевальский. М.: Молодая гвардия, 1950. Пржевальский получил сообщение о смерти матери в конце марта 1878 года, когда он находился в Зайсане, возле озера Иссык-Куль. В начале апреля 1878 года он покинул Зайсан с верблюжьим караваном и прибыл в Петербург 23 мая. Сталин родился, по церковной регистрации, 6 декабря 1878 года. Железная дорога в Среднюю Азию, до Ашхабада и Самарканда, была построена в 1888 году, в год смерти Пржевальского.

626

Lewis J., Whitehead Ph. Stalin. A Time for Judgement. N. Y.: Pantheon Books, 1990. P. 6–7.

627

Троцкий Л. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Берлин: Гранит, 1930. С. 61.

628

Ленин В. К ПСС. Т. 45. С. 556–557.

629

Там же. С. 211–213.

630

Там же. С. 214.

631

Архив Президента Российской Федерации, фонд 45, on. 1. д. 25. (Упоминание об этом фонде АПРФ есть в книге Д. Волкогонова «Семь вождей». М., 1996.)

632

Коммунист. 1956. № 9. С. 22–26. Также в книге: История Советской Конституции (в документах), 1917–1956. М.: Гос. изд-во юрид. лит. С. 400–402.

633

Троцкий Л. Указ. соч. С. 226.

634

Правда. 1941. 8 нояб.

635

Громов Е. Сталин. Власть и искусство. С. 335–342.

636

Млинар 3. Холод веет от Москвы. Нью-Йорк: Проблемы Восточной Европы, 1988. С. 15.

637

Троцкий Л. Указ. соч. С. 59–60.

638

Источник. 1996. № 5. С. 81.

639

Чалидзе В. Победитель коммунизма. Нью-Йорк: Чалидзе Пресс, 1981.

640

Daniels R. V. Was Stalin really a communist? // The Soviet and Posl-Soviet Review. V. 20. 1993. № 2–3. P. 169–175.

641

Дойчер И. Пророк в изгнании. Цит. по журналу «Иностранная литература». 1989. № 3. С. 179.

642

Сталин К Собр. соч. Т. 13. 1954. С. 104–123.

643

Громов Е. Сталин. «Власть и искусство».

644

Цит. по книге: Иванова Р. Сталин и союзники. 1941–1945. Смоленск, 2000. С. 311.

645

Wells H. G. Experiment in Autobiography. New York, 1934. P. 684–689.

646

Вопросы литературы. 1989. № 5.

647

Вестник Архива Президента РФ. 1996. № 1. С. 141.

648

Сталин И. Жизнеописание и документы. М., 1997. С. 440–452.

649

Вопросы литературы. 1989. № 5. С. 183.

650

Иностранная литература. 1988. № 4. С. 165.

651

Свободная мысль. 1993. № 4. С. 69.

652

Иностранная литература. Там же. С. 166.

653

Перюса Ж. Ромен Роллан и Максим Горький. Париж, 1968.

654

Коэн С. Бухарин. С. 389.

655

Бюллетень оппозиции. 1937. № 60–61. С. 14–15.

656

Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи. 1995.

657

Громов Е. Власть и искусство. С. 35–36.

658

Вестник Архива Президента РФ. 1996. № 1. С. 141.

659

Два взгляда из-за рубежа: Сб. Переводы. М., 1990. С. 132–133.

660

Иностранная литература. 1988. № 4. С. 160.

661

Вопросы истории. 2002. № 7. С. 193.

662

Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. М., 1990. С. 88.

663

Такер Р. Указ. соч. С. 116.

664

Громов Е. Сталин. Власть и искусство. С. 32.

665

Трифонов Ю. Отблеск костра. М., 1966. С. 47–48.

666

Илизаров Б. С. Сталин. Штрихи к портрету на фоне его библиотеки и архива // Новая и новейшая история. 2000. № 4. С. 157.

667

Спирин Л. Глазами книг. Личная библиотека Сталина // Независимая газета. 1993. 25 мая.

668

Общая газета. 2000. 16–22 марта.

669

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. С. 55, 147.

670

Шарапов Ю. Пятьсот страниц в день. // Московские новости. 1988.18 сент. С. 16.

671

Вылцан М. К вопросу об интеллекте Сталина // Правда. 1996. 27 сент. — 4 окт.

672

Вайскопф М. Писатель Сталин. М., 2001.

673

Литературная газета. 1989. 20 сент.

674

Максименко в Л. Сумбур вместо музыки. Сталинская культурная революция 1936–1938. М., 1997. С. 3.

675

Громов Е. Указ. соч. С. 173.

676

Новая и новейшая история. 2000. № 3. С. 192.

677

Волкогонов Д. Триумф и трагедия Сталина. М., 1990. Книга 1. С. 3.9

678

Вайскопф М. Указ. соч. С. 18.

679

Из архива Р. А. Медведева.

680

Громов Е. Указ. соч. С. 236.

681

Шепилов Д. Непримкнувший. М., 2001. С. 141–142.

682

Мировая экономика и международные отношения. 1989. № 10. С. 28.

683

Известия. 1988. 20 мая.

684

Колодный Л. Поэт и секретарь // Московская правда. 1989. 27–29 авг.

685

Симонов К. Глазами человека моего поколения. М., 1988. С. 164.

686

Шепилов Д. Указ. соч. С. 109.

687

Симонов К. Указ. соч. С. 168–169.

688

Шепилов Д. Указ. соч. С. 121.

689

Наш современник. 2000. № 7. С. 209.

690

Наука и жизнь. 1988. № 1. С. 103–105.

691

Новая и новейшая история. 2000. № 3. С. 204.

692

Симонов Н. Размышления о пометках Сталина на полях марксистской литературы // Коммунист. 1990. № 18. С. 77.

693

Волкогонов Д. Триумф и трагедия Сталина. Кн. 1. С. 398.

694

Громов Е. Указ. соч. С. 140–141.

695

Волобуев О., Кулешов С. История по-сталински // Суровая драма народа. М. 1989. С. 315.

696

Новая и новейшая история. М., 2000. С. 163.

697

Вопросы истории. 1996. № 4. С. 45.

698

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 145–146.

699

Волкогонов Д. Триумф и трагедия. С. 37.

700

Иосиф Сталин в объятиях семьи: Сб. док. М., 1993. С. 6, 8.

701

Независимая газета. 1992.13 авг.

702

Радзинский Э. Сталин. С. 28.

703

Правда. 1991. 2 янв.

704

Медведев Р. Семья Сталина. Н. Новгород, 1993.

705

Общественные науки. 1989. № 4. С. 147.

706

Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 132–133. Отчество матери Сталина в разных документах писалось по-разному: Георгиевна, Гавриловна, Габриэловна. По новому календарю 6 декабря соответствует 19 декабря.

707

Аллилуева С. Указ. соч. С. 188–189. Столица Грузии сохраняла название Тифлис до 1936 года.

708

Независимая газета. 1992.13 авг.

709

Радзинский Э. Указ. соч. С. 413.

710

Заря Востока. 1937. 8, 9 июня. Музей писателей был создан в 1930-е годы на месте ныне восстановленного храма. Кладбище при нем имеет неофициальный статус Пантеона Грузии.

Content

Жорес Александрович Медведев, Рой Александрович Медведев
Неизвестный Сталин

Предисловие к четвертому изданию

Часть 1. Сталин после сталина

Загадки смерти Сталина

Болезнь или заговор?

Здоровье Сталина. 1923–1940 годы

Рабочий режим Сталина

Начало серьезных заболеваний

1-2 марта 1953 года. Свидетельства очевидцев

1-2 марта 1953 года. Дополнительные детали

1-2 марта 1953 года. Внезапный конец «дела врачей»

С. Д. Игнатьев. Организатор террора, сохранивший свою жизнь

2 марта 1953 года. Два заговора

2-5 марта 1953 года. Политика и медицина. Смерть Сталина

Секретный наследник Сталина

Завещание Сталина

Начало реализации завещания Сталина

Проблемы преемственности власти в СССР

Главный хранитель культа Сталина

Личный архив Сталина. Засекречен или ликвидирован? Факты и гипотезы

Архивы Ленина и Сталина

Косвенные данные о ликвидации личного архива Сталина

Сохранившиеся фонды Сталина

Пропавшие фонды Сталина

Ликвидация личного архива Сталина. Гипотеза-реконструкция

Продолжение архивных ликвидаций

Судьба личной библиотеки Сталина

Судьба некоторых других личных вещей Сталина

Архив Сталина и «культ личности»

XX съезд кпсс До и после

Секретный доклад

До съезда

После съезда

Часть II. Сталин и ядерное оружие

Сталин и атомная бомба

Начало урановой проблемы

Разведка и наука

Выдвижение Курчатова

Атомный царь

Германские урановые трофеи

Сталин после Хиросимы

Атомный проект после Хиросимы и Нагасаки

Сталин и Курчатов

Уран и плутоний для бомбы

Награды победителям

Эпилог

Сталин и водородная бомба

Водородная бомба. Начало проекта

Сталин, Берия и Капица

Водородная бомба. Ошибки проекта и мобилизация ученых

Американский вызов

Водородная бомба Сахарова

Арзамас-16

Эпилог

Сталин и атомный ГУЛАГ

Рождение уранового ГУЛАГа

Урановый ГУЛАГ расширяется

Рождение атомного ГУЛАГа

Жертвоприношения

Ликвидаторы первой катастрофы

Особый контингент «освобожденных». Магадан

Сибирский атомный ГУЛАГ

Наука и ГУЛАГ

Эпилог

Часть III. Сталин и наука

Сталин и «Краткий курс истории ВКП(б)»

«Библия коммуниста»

Из истории марксизма-ленинизма

Новый классик марксизма-ленинизма

«Краткий курс». Как шла работа

Сталин — главный автор «Краткого курса»

Пропаганда «Краткого курса»

После смерти Сталина

Генералиссимус Сталин, генерал Клаузевиц и полковник Разин

Сталин и Лысенко

Решение Сталина о сессии ВАСХНИЛ

Поправки Сталина к докладу Лысенко

Маленков, Жданов и Лысенко

Сталин как ламаркист и преобразователь природы

Сталин, Лысенко и Сергей Вавилов

Государственная псевдонаука

Сталин и языкознание (эпизод из истории советской науки)

Часть IV. Сталин и война

Сталин в первые дни войны. О поражениях первых недель войны

План «Барбаросса»

Балканский подарок Сталину

Балканский «Блицкриг»

Был ли возможен «Блицкриг» против СССР?

Сталин — глава правительства СССР

Речь И. Сталина 5 мая 1941 года

Реальное положение на западных границах СССР

Последний день перед войной

Первый день войны

Гитлер и Черчилль в первый день войны

Первая неделя войны

Кризис

Иосиф Сталин и Иосиф Апанасенко

Дальневосточный фронт в Великой Отечественной войне новый командующий

Искушения для Японии

Мировая война расширяется

Генерал И. Апанасенко и битва под Москвой

Смелые инициативы генерала И. Апанасенко

Гибель генерала И. Апанасенко

Сталин и Япония

Сталин. Первые высказывания о Японии

Сталин о Японии в 1920-е годы

Сталин о Японии в 1930–1936 годах

Сталин о Японии в 1937–1940 годах

Советский Союз и Япония в 1941 году

Сталин, Рузвельт и Черчилль в 1942–1944 годах

Крымская конференция глав трех держав

Берлинская конференция глав трех держав

Советский Союз вступает в войну с Японией

Капитуляция Японии

Сталин и Япония в 1946–1953 годах

Часть V. Сталин и «еврейская проблема». Новый анализ

Введение

Убийство соломона Михоэлса

Еврейские проблемы в семье Сталина

Соломон Лозовский, Полина Жемчужина и Вячеслав Молотов

Проект создания Еврейской Советской Социалистической Республики в Крыму

Записка о Крыме

Сталин и создание государства Израиль

Геополитические замыслы Сталина на Ближнем Востоке

Судьба еврейского антифашистского комитета

Арест Полины Жемчужиной, опала Молотова и ликвидация Вознесенского

Появление «дела врачей». Роль Маленкова

«Дело врачей». Медленное начало следствия

«Дело врачей». Сценарий и исполнение

Последний этап «дела врачей». Суд или ОСО?

Сталин и «дело врачей»

Конец «дела врачей»

Часть VI. Убийство Бухарина

Бухарин и Сталин в 1930–1933 годах

Бухарин и Сталин в 1934 году

Сталин и Бухарин в 1935 году

Сталин и Бухарин в 1936 году

Бухарин в тюрьме

Тюремные рукописи Николая Бухарина

Последний акт драмы

Часть VII. Неизвестный Сталин

Сталин как русский националист

Портрет генералиссимуса

«Единая и неделимая», или «Союз равноправных»

Война и русский национализм

Грузин в роли российского императора

Писатели европы на приеме у Сталина

Бернард Шоу

Эмиль Людвиг

Анри Барбюс

Герберт Уэллс

Ромен Роллан

Лион Фейхтвангер

Рафаэль Альберти и Мария Тереса Леон

Некоторые дополнительные комментарии

Что читал Сталин?

Детство и юность

До революции

Библиотека Сталина

Приоритеты Сталина-читателя в 1920-е годы

«Единственный свободный читатель в стране»

В годы войны

Главный критик и главный цензор страны

Маргиналии Сталина

Судьба и смерть матери Сталина

Авторы книги

Примечания