Миронер Феликс

Ладога, Ладога...

О ФЕЛИКСЕ МИРОНЕРЕ

Мы познакомились в счастливом сорок пятом году.

Был московский сентябрь, лили непрерывные дожди, совершенно не влиявшие на наше настроение. На то было три причины — мы были молоды, мы выбрали любимую профессию и были приняты в недостижимый ВГИК на режиссерский факультет, и всего лишь четыре коротких месяца минуло с тех великих победных майских дней. Начиналась замечательная жизнь.

В Зарядье, в одном из старых зданий, на месте которых громоздится теперь гостиница «Россия», в просторном зале, заваленном киверами, мундирами восемьсот двенадцатого года, оружием и всевозможным военным реквизитом, в перерыве между съемками нас экзаменовал человек с густыми светлыми бровями и пронизывающим взглядом веселых синих глаз — Игорь Андреевич Савченко, замечательный советский кинорежиссер, наш будущий учитель.

Он набрал в свою мастерскую людей, в облике которых не было ничего режиссерского, ни малейшего намека. Разных, не похожих друг на друга ни жизненной судьбой и опытом, ни характером, ни внешностью. Здесь был корректный подтянутый майор Юрий Озеров и тихий, застенчивый, краснеющий как девушка Володя Наумов, только что окончивший десятый класс, и приземистый, с лукавыми глазами радист Николай Фигуровский. Я был в солдатской шинели, купленной по случаю на толкучке за неимением пальто, и белых штанах, доставшихся по промтоварному ордеру. А распахнутая, видавшая виды ватная телогрейка и калоши, одетые прямо без обуви, — это Феликс Миронер.

С первой этой встречи нам суждено было прожить вместе пять лет в одной комнате общежития, делить хлеб и воду (в буквальном смысле, так как чай чаще всего заменялся обыкновенным кипятком), вместе ходить на лекции и вместе не ходить на лекции, трястись в маленьком автобусе или электричке маршрутом Лосинка — ВГИК или шагать пешком в любое время года и любую погоду. Все было за эти годы — и радости, и огорчения, счастье узнавания любимого искусства и жизни, надежды, разочарования, споры ночи напролет, и бурные ссоры, и великодушные прощения и примирения. А вокруг была неповторимая послевоенная Москва.

Вот примерно его портрет. Очень близорук, очки старается не носить из пижонства (это при телогрейке-то!), голос громкий, врывается в разговор и тут же смущается, нахален по внешнему впечатлению, на самом деле застенчив, рассеян. Вот он идет по институтскому коридору, что-то бормочет под нос, курит, несмотря на строжайший запрет, натыкается по близорукости прямо на директора и, втянув голову в плечи, спешит удалиться, несмотря на строгий голос вслед: «Миронер, куда вы, я же вас видел!». Бормочет он в это время не что иное, а стихи. Я думаю, это он научил меня любить стихи, знал он их огромное множество, почти всегда что-нибудь читал вслух, чаще всего это были стихи современных наших поэтов и поэтов-фронтовиков. А потом выяснилось, что и сам пишет, и я уверен до сих пор, помню свое впечатление — это были очень хорошие стихи.

Уже тогда в сценариях учебных работ студента режиссерского факультета обращала на себя внимание его литературная одаренность. Писал он хорошо, диалог был щедр, ярок. Помню, на курсе долго повторяли сочиненную им поговорку-примету: «Кто чью шапку три раза наденет, тому на той и жениться» и даже пытались проверить на практике. Тогда мне казалось, что писал он легко, не затрудняясь, что кроме таланта помогало ему обилие жизненных впечатлений — ведь к этому времени в короткой его биографии уже было нелегкое детство поенных лет, эвакуация, детдом, пришлось хлебнуть лиха и разных людей пришлось перевидать, и добрых, а подчас и наоборот. Жизненных впечатлений, как говорится, хватало, но только потом я убедился, что вовсе не просто так, горстями захватывал он их и шлепал на бумагу. Потом, много позже, когда тетрадку и карандаш заменила пишущая машинка, я не раз был свидетелем, с какой добросовестностью и требовательностью он относился к своему литературному труду. Несчетное количество раз он мог перепечатывать текст, переделывая снова и снова сцену, кусок диалога, фразу, реплику. Он органически не мог относиться небрежно к своему труду. Он уважал чистый лист бумаги и не мог позволить себе заполнить его небрежным текстом. Внешне несобранный, рассеянный, здесь он был тиранически требователен к самому себе.

Недавно я был на просмотре, приуроченном к двадцатипятилетию «Весны на Заречной улице», первого нашего фильма, который мы поставили вместе и сценарий которого написан Феликсом Миронером. На меня произвело большое впечатление скорее не то, как огромный зал современного кинотеатра смотрел сегодня картину, а то, как он слушал ее, реагируя на текст, встречая оживлением, смехом, живой реакцией реплики героев, платя автору высшей платой за его талант и труд.

Постепенно любовь к литературному труду вытеснила режиссуру, и он целиком занялся кинодраматургией. По его сценариям поставлено много фильмов. Это та же «Весна на Заречной улице», это широко известные «Лебедев против Лебедева», «Городской романс», это «Кузнечик», это прекрасные экранизации «Робинзона Крузо» и «Принцессы на горошине». Кое-что еще не поставлено, как публикуемая в альманахе «Ладога, Ладога…», множеству замыслов у оке не дано осуществиться.

Горька и не нова мысль, что человек не может знать, каким из бегущих дней надо дорожить, какой окажется важным и существенным и какой пустым. Потом вдруг вспомнишь именно этот несущественно промелькнувший вечер, дорогу к общежитию, буханку хлеба. Мы поочередно отковыриваем от буханки, смеемся, нам легко. Он тихо бормочет под нос, примеряясь к стихам. Там был, кажется, ветер, врывающийся в распахнутую телогрейку, лужи, фонари в туманном влажном воздухе. Помню, как из бормотанья появилась строка: «Качаются на весу…». И вот он уже орет радостно на всю улицу:

И я обхватил себя руками И — несу-у!..

Уже два года, как его нет, и это не воспоминания и не попытка творческого анализа. Это просто несколько слов о человеке, к отсутствию которого я не смогу никогда привыкнуть.

Марлен Хуциев

Смольный был обтянут маскировочными сетками, зенитки вокруг, вытянув вверх длинные стволы, стерегли его.

В просторном кабинете на большой карте, висящей на стене, город захлестнула тугая петля блокады. На востоке петля упиралась в Ладожское озеро. И тонким пунктиром протянулась поперек его глади единственная ниточка, связывающая осажденный город со страной. На другой стороне озера эту нить продолжала линия железной дороги.

Генерал, крепкий, грузный, начинающий седеть, с пристальными глазами, не отрываясь, смотрел на эту карту. Он был срочно вызван на заседание Военного Совета фронта.

— Генерал, вы только что с Ладоги, доложите обстановку.

На мелководье уже сплошной лед. Сегодня выход из порта Новая Ладога пробивал тральщик, действовавший как ледокол. Одна баржа потоплена вражеской авиацией. Три застряли во льду. В Осиновец прибились всего две баржи — восемьсот тонн муки. Дневная норма города.

— Таким образом, вместе с этим запасы города на сегодня составляют… — после всеобщего молчания негромко сказал человек в штатском, ведавший продовольствием, — … муки на семь дней, крупы па восемь дней, жиров на две недели, мяса совсем нет.

— Со дня на день навигация прекратится, — закончил своп доклад генерал. — Озеро станет.

— Генерал, как будем кормить город и фронт? — услышал он вопрос.

Генерал поднял голову и удивленно оглядел собравшихся.

— Авиация? — полувопросительно предложил он.

— Гражданский флот выделил шестьдесят четыре машины, — ответил командующий авиацией. — Все, что смогли собрать и подлатать. Больше взять неоткуда. Посчитайте: если они будут делать в день по пять рейсов…

— Да-а… — Генерал опустил голову. — Этим город не проживет. Тогда военные усилия, — тихо сказал он, — оттеснить…

— До вашего прихода мы уже обсуждали это, — перебили его. — К нам прилетел представитель Ставки.

Все головы повернулись к невысокому человеку в военном френче без потопов. Он поднял усталые глаза, сказал жестко:

— Военные усилия сейчас предпринимаются в другом месте — немцы рвутся к Москве. Их передовые части у Нары, у Яхромы — на Московском море. Я вчера был там. Там решается судьба войны, судьба государства. А Ленинграду мы сейчас не дадим ни одного солдата. Прорвать блокаду сейчас нет сил. Ленинград должен держаться, отвлекая немецкие армии. Должен стоять, как крепость! — Он сжал ладонь в кулак и добавил: — А если Ленинград будет задушен голодом, пятьсот тысяч немецких солдат двинутся южнее!

Генерал ссутулил плечи, как бы придавленный тяжестью положения.

— Остается одно, — выпрямляясь, сказал он. — То, о чем мы думали как о крайней мере. Доставлять продовольствие по льду. Другого выхода нет!

— Решение единственное, — ответили ему. — Военный Совет фронта поручает вам осуществить его.

— Мне?

— Никто, нигде и никогда еще не делал такого… Но послезавтра утром у нас на столе должен лежать проект приказа о создании ледовой дороги через Ладогу!

Разговор был окончен. Генерал встал, козырнул и вышел из кабинета.

Кабинет генерала был внизу — попроще, потесней. Он кивком пригласил к себе двух молодых офицеров, дежуривших у двери. Закуривая, сказал им:

— Завтра на девять утра пригласите ко мне… — Офицеры привычно вынули блокноты, — ведущих сотрудников инженерного управления фронта, командиров восемьдесят восьмого мотостроительного батальона и шестьдесят четвертого дорожно-эксплуатационного полка, начальника Ириновской железнодорожной ветки, профессора Молчанова из университета…

— Он эвакуирован в Казань, — сказал один из офицеров.

— Ага… Ну кто там остался с его кафедры, гидрологов, специалистов по ледовому режиму озер и рек… — Генерал ходил по кабинету, обдумывая, чтобы никого не забыть. — Из автодорожного института…

— Все специалисты оттуда мобилизованы, работают в транспортном управлении фронта.

— Тем лучше… Знающего человека от водолазной службы… Секретаря Приладожского райкома партии, смотрителя Осиповецкого маяка и двух-трех старых рыбаков из тамошней рыбацкой артели…

— Далековато. Успеем ли к утру?

— Ничего, ночь длинная, возьмите машину, разбудите. — И продолжал диктовать: — Директора областного бюро погоды, управляющего Гужтрестом, директора тарной фабрики, директоров обоих авторемонтных заводов… А сейчас соедините меня с начальником автохозяйства фронта.

Три фронтовые потрепанные полуторки въезжали в Ленинград. Остановились у КПП в начале длинного проспекта. Часовой взял документы у солдата-шофера.

— Раненых везешь?

— Здоровых, — коротко ответил шофер.

В кузовах тесно сидели солдаты в ватниках, ежась от ноябрьского холода и ветра. Тлели огоньки самокруток. Некоторые выглянули через борт.

— Петёк, это Невский? — спросил коренастый крепыш с веселыми чуть выпуклыми глазами Коля Барочкин.

Высокий солдат, длинношеий и большеглазый, Петр Сапожников молча покачал головой. Его молодое лицо было точно обожжено огнем фронта, загрубело. Он смотрел на родной город, узнавая и не узнавая. Перегороженные укреплениями улицы. Разбитый снарядом дом. Перевернутый искореженный трамвай.

Полуторки двигались набережной Фонтанки мимо хмурых особняков с выбитыми стеклами.

— Сейчас будет мост, а по бокам статуи — знаменитые копи Клодта, вот там Невский, — кивнул Петр.

Показался мост и перспектива Невского, но коней на мосту не было — пустые постаменты.

Поворот, другой. И на всех улицах то тут, то там их встречали разбитые бомбежками дома. Петр привстал.

— Вот сейчас за углом мой дом будет, третий.

Полуторки свернули на набережную канала.

— Цел? — сосчитав, спросил Барочкин. Старый петербургский дом смотрел на канал окнами, крест-накрест заклеенными газетными полосками. Петр, не отрывая взгляда от дома, полез через борт..

— Куда?! Под трибунал захотел?! — Силой швырнул его на доски кузова Барочкин. — Прибудем на место, отпросимся!

В аллеях старого парка, вблизи окруженного флигелями дворца, меж мраморных пьедесталов и голых деревьев, рядами стояли полуторки, горели костры, слышался шум моторов, стук молотков и визг напильников. Здесь формировался автомобильный батальон.

Петю Сапожникова и Барочкина вел по аллее маленький остроскулый и остроносый старшина с красным лицом и быстрыми птичьими глазами, с рыжеватыми усами над губой, делавшими его старше своих лет. Должность его была — помкомвзвода, фамилия — Чумаков.

— Сколько за рулем? — коротко спросил он Барочкина.

— Трешница, — выразительно показал три пальца Барочкин.

— Это что за фразеологии? — Голос у Чумакова был резким.

— Три года.

— А вы? — спросил Чумаков Сапожникова.

— Три месяца.

— Подучим, — недовольно поморщился Чумаков.

— Старшина, покормить бы нас сперва не мешало, — с улыбкой сказал ему Барочкин.

Чумаков обернулся и осуждающе покачал головой:

— Вам сегодня в части фронтовой паек выдали. Небось, с утра срубали?

— Хоть баланды бы, бак заправить, — не сдавался Барочкин.

— Мы здесь получаем вдвое меньше, чем на передовой. До завтрева не помрете, — отрезал Чумаков. — Вот ваши машины.

Полуторки представляли собой жалкое зрелище: ободранные борта, колодки вместо колес, оторванные дверцы.

— Издеваетесь над фронтовиками? — усмехнулся Барочкин.

— Других нет — на этих будете ездить, — сурово сказал Чумаков и приподнял брезент в кузове. — Тут инструмент, запчасти… кой-какие. Приступайте.

Петя Сапожников медлил.

— Старшина, — тихо сказал он, — я ленинградец, Три месяца дома не был. Что с родителями, не знаю. Тут недалеко. Отпустите на час.

Чумаков посмотрел на него исподлобья, хмыкнул:

— Если каждого по домам распустить, не автобат будет, а дезертирство.

Глаза Петра зажглись гневом.

— Вы тут в тылу околачиваетесь, — сказал он хрипло, срываясь, — а я на фронте… Я три месяца под огнем, с самой Луги…

Маленькие птичьи глаза Чумакова тоже зло сузились.

— То-то сюда добег, — коротко выдохнул он.

Они стояли друг против друга: маленький старшина с встопорщенными усами и высокий солдат, полный молодой горячности. Коля Барочкин поспешно втиснулся между ними, легонько рукой отстраняя Сапожникова.

— Тихо, шло. Всё, всё. — И с виноватой улыбкой обратился к Чумакову. — Он это так, сдуру. Все, товарищ помкомвзвода, есть, приступаем.

Город спал под привычное глухое эхо далекой артиллерийской дуэли. В затемненном Смольном, в кабинете генерала, шло совещание. Было тесно, собралось множество людей: военных и штатских, разных по возрасту, по званиям, по занятиям. Генерал говорил, стоя у карты:

— Единственная железная дорога, которая связывает сейчас Ленинград со страной, Вологда — Череповец — Тихвин выходит к восточному берегу Ладожского озера. А дальше… Военный Совет фронта просит нас решить вопрос о возможности организации автомобильной ледовой дороги через Ладогу. У нас было время, хотя и небольшое, обдумать это. Прошу высказываться.

Некоторое время все молчали. Потом встал немолодой узколицый военный:

— По вашему поручению я изучил всю литературу по Ладожскому озеру. Ледостав в этом районе Ладоги никогда не бывает надежным. Даже в середине зимы — в декабре и январе — господствующие здесь северные ветры взламывают лед и разбрасывают его по всему озеру. Тридцать километров озерного льда в качестве автомобильной переправы — это вообще неслыханное предприятие. А при таком ледовом режиме… — И покачал головой. — Мы не имеем права обнадеживать Военный Совет и должны сказать, что надо искать иных путей…

— Иных путей у нас нет! — резко сказал генерал и повернул голову в угол, где скромно сидели несколько штатских. — Товарищи рыбаки, что скажете?

Скуластый старик в грубошерстном пиджаке и тяжелых сапогах поднялся робко — не привык говорить в присутствии стольких людей, да еще ученых и начальства.

— Да что сказать? Действительно, капризная она, губа-то… Иной раз всю зиму по берегам лед, а посередке вода течет. А то все крепко скует, а как сиверко дунет, как пушки стреляют, — лед, значит, ломает

ся. Бывает, когда с обозом идем, заночуем, ждем, ждем, значит, когда сызнова замерзнет… Иной раз вдоль полыньи идешь — где вода кончается, там и переберешься.

Тридцатилетий мешковатый человек с непослушной шевелюрой, сидевший за дальним концом стола, нетерпеливо ерзал, листая блокнот, и генерал спросил его:

— Вы из бюро погоды? У вас есть возражения?

— Да, — сразу поднялся человек и, несколько смешавшись, поправил пиджак. То есть… все, что здесь говорилось о ненадежности ледяного покрова Ладоги, верно — вообще. Но если обычно сумма среднесуточных отрицательных температур здесь составляет шестьсот-семьсот градусов, то в нынешнем году она будет порядка тысячи восьмисот… Как говорят подсчеты профессора Молчанова… Короче, — сказал метеоролог, откладывая блокнот, — долгосрочный прогноз обещает нам в этом году самую суровую зиму, какую когда-либо знал Ленинград, пожалуй, со времени своего основания…

— Этого еще не хватало, — со вздохом сказал кто-то.

— Я понимаю, — продолжал метеоролог, — для города это тяжело, но озеро станет рано — к концу ноября. И я думаю, что в этом году эксплуатация льда в качестве автомобильной дороги будет возможна.

Зазвонил телефон, генерал взял трубку:

— Слушаю, товарищ член Военного Совета…

Генерал слушал, и лицо его мрачнело на глазах. Люди поняли — произошло что-то чрезвычайное. Генерал положил трубку, медленно встал, тяжело сказал в напряженной тишине:

— Немцы заняли Тихвин.

Подошел к карте и молча посмотрел на нее. Потом жирным карандашом дрогнувшей рукой провел черту поперек единственной железной дороги, ниточкой уходящей от Ленинграда на восток к Большой Земле.

Послышался свист, и грохнул, разорвавшись, снаряд, снеся кусок перил на канале. Сапожников и Барочкин, спешившие ленинградскими улицами к Петиному дому, привычно, по-фронтовому, упали плашмя на мостовую. Поднялись, оглядываясь. Прохожие отнеслись к обстрелу спокойное, чем они. Некоторые свернули в подворотни. Другие просто перешли улицу, укрывшись от снарядов за громадами домов, и продолжали путь. Редкие, как бы лениво выпускаемые снаряды, осыпали штукатурку и стекла, вздымали столбы воды в канале. Вдруг дико заржала лошадь, запряженная в фуру, забилась, упав на мостовую. И тотчас вокруг стали скопляться люди.

— Разойдись! — кричал па них возчик в военной фуражке. — Граждане, не волнуйтесь, свезем, оприходуем, вам же в котел пойдет!

Петя и Барочкин стояли у стены и молча смотрели. Потом Петя дернул Барочкина за рукав. И они, уже не обращая внимания на снаряды, побежали к серому дому па канале.

Бегом преодолели несколько лестничных маршей, и Петя Сапожников позвонил в дверь. Звонок не работал. Он нетерпеливо застучал. За дверью послышались шаги, дверь отворилась, и на шею ему бросилась девочка лет шестнадцати, худенькая, в светлых кудряшках, прелестная неоформившейся красотой юности.

— Петька! Петя!

А он отстранил ее, смотрел мимо в темноту коридора, увидел большой висячим замок на двери.

— Подожди, Лиля! Где мои?

— Эвакуировались в августе… Мама, Петя пришел!

На ее голос из дверей коммунальной квартиры появилась мама девочки, моложавая женщина, такая же светлая, как дочь, и еще две женщины-соседки: старуха с чопорным аристократическим лицом и другая, средних лет, с лицом простым и добрым.

— Петя, какой ты стал, не узнать! — послышались возгласы.

Барочкин стоял немного позади и улыбался. Из двери, откуда вышла женщина с простым лицом, выглянул пожилой мужчина в подтяжках.

— Петька! Живой?! — обрадовался он, крепко сжимая узловатой ладонью Петину руку. — А я тут вздремнул после смены… Сейчас… — И скрылся.

Лиля тем временем прибежала с ключом и отперла тяжелый замок. Они вошли в комнату, где вся мебель была покрыта старыми простынями и газетами. Петя с горечью оглядел холодный неуют комнаты и вышел в коридор.

— Это Коля Барочкин, — представил Петя. — Как пишется в романах, под Усть-Нарвой он спас мне жизнь.

— Ну! — засмеялся Барочкин. — Просто в канаву толкнул, когда мина свистела. С ног до головы в грязи вывалял.

В это время входная дверь квартиры отворилась и на пороге появилась в накинутом па плечи ватнике и платке, с коптилкой в руке миловидная молодая женщина с кое-как заколотыми вьющимися черными волосами, полными губами и живыми глазами.

— У вас гости? — сказала она приятным голосом. — А я огоньком к вам разжиться. Спички кончились.

— Пожалуйста, Зинаида, — кивнула Лилина мама и представила ее Пете: — Это наша новая жиличка из пятой квартиры. Дом у них разбомбило. — И распахнула дверь в свою комнату, где пылала буржуйка и кипел чайник. — Может, кипяточка хотите?

— Кипятком только радиаторы заправляют! — оживился Барочкин, полез в карман, достал оттуда фляжку, встряхнул в руках — во фляжке булькнуло. — Кой-чего погорячей найдется! Чистый, как для медицинских процедур!

— Смотри, где достал? — удивился Петя.

— У фрицев одолжил. Месяц таскаю, жду случая, — пояснил Барочкин. — Но раз блудный сын домой вернулся…

— Сын вернулся, а родителей нет, — невесело пошутил Петя.

— Перестань. Глотнем по капле, и море по колено. Такая компания…

— Вот это мужской разговор, — кивнул вышедший из своей комнаты уже одетый Геннадий Трофимович.

— А я не помешаю? — не без кокетства покосившись на Барочкина, спросила Зинаида.

— Помешать нам может… только прямое попадание снаряда, — взяв на себя инициативу, показал на потолок Барочкин.

Спирт был разлит по рюмкам.

Заулыбались, чокнулись, выпили.

— Ох, как берет, с голоду-то кружит, — сказала пожилая женщина с простым лицом — тетя Дуся.

— С закуской у нас неважно, — вздохнула Софья Дмитриевна.

На белоснежной скатерти особенно убого выглядели три угольно-черных почти прозрачных ломтика хлеба.

— А я вот супчик гороховый сварила, попробуйте, — сказала аристократическая старуха и поставила на стол крохотную кастрюльку.

— Что вы, нас в армии вот так кормят, — отказался от закуски Барочкин.

— Электричества нет, — со вздохом пожаловалась тетя Дуся, — вода уже почти не течет. Что же оно будет?

— Ну чего ты жалуешься, старая? — бодро глянул на нее раскрасневшийся от рюмки спирта Геннадий Трофимович. — В войне, как в драке, главное — выдержать. А потом бей. — И повернулся к Пете: — Ну, рассказывай, солдат, как ты здесь очутился.

Пети от выпитого, наоборот, ожесточился:

— Наступали задом вперед, вот и очутился. — И исподлобья глянул на Геннадия Трофимовича. — За столом рассуждать легко. Вы посмотрите, что делается!

Густые брови старого рабочего насупились.

— Не слепой. И Ваня мои с Сергеем не за столом сидят! И я почти круглые сутки на заводе танки чиню. Один ты, что ли, воюешь?

— Воевал, — невесело сказал Петя. — А теперь списанную полуторку на колеса ставлю.

— Пуль уверен, — попытался успокоить побужденного Петю Барочкин. — Командование что-нибудь придумает — ему видной.

— А и хочу, чтоб мне было видно! — Петя встал. — Кончаем чаепитие, Барочкин. Нас в части ждут.

— Не суетись, — попросил Барочкин, он уютно устроился около Зинаиды и вовсе не торопился уходить.

Лиля смотрела сочувственно на Петю. Встала, пошла к двери, поманила его:

— Петя, на минуточку, пожалуйста.

Он нехотя вышел за ней в коридор. Она подвела его к телефону, висевшему над тумбочкой в углу. Вытянула из-за телефона бумажку, протянула ему. На бумажке карандашом был написан телефонный номер.

— Что это?

— Петрова… — небрежно, полуотвернувшись, сказала она.

— Какая Петрова?

— Какая… Та самая, с которой ты на танцы ходил…

— А-а… — Петя машинально вертел бумажку — все это было так далеко. Смял бумажку в комок, кинул на тумбочку.

Лиля просияла:

— Правильно… Она ведь глупая, как пробка… и волосы, как пакля… — И приблизилась к нему. — Петя, правда, я очень переменилась? Знаешь, я уже паспорт получила. И сразу косы — чик. Мне идет новая прическа? Сейчас в парикмахерских совсем нет очереди, — она говорила быстро и оживленно. — Я теперь в дружину ПВО вступила — по зажигалкам дежурю. — Заглянула ему в глаза. — Петя, ты обо мне там думал?

— Думал, — медленно сказал Петя, — что ты поумнела. — И легонько отодвинул ее, упершись пальцем в кончик носа.

Она чуть не заплакала.

И тут неожиданно зазвонил телефон.

— Вот, — кивнула Лиля. — Наверное, опять она.

— Смотри, еще работает? — удивился Петя и поднял трубку. — Алло?

— Здравствуйте, — сказал в трубке глуховатый женский голос. — Говорят с телефонной станции.

— Да?

— Товарищ абонент, по техническим причинам ваш телефон отключается.

— Почему наш? — не нашелся что ответить Петя.

— Отключаются все квартирные абоненты ленинградской сети, — сказал женский голос и попрощался огорченно: — До свидания.

В трубке что-то щелкнуло, и телефон умолк. Петр медленно повесил трубку, стоял мрачный.

— Это кто звонил? — негромко спросила Лиля.

— Война, — коротко ответил Петя.

Немецкие самолеты летели над Ладогой, подернутой молодым льдом, похожей на синевато-серую пустыню, по которой ни проплыть, ни пройти, ни проехать, где смерзающийся лед перемежался полосами воды.

Потом внизу заколыхались дремучие леса в пятнах поросших мелколесьем болот.

И тут под крыльями самолетов появилась прорезающая леса прерывистая, едва намеченная пунктиром ниточка. Вдоль нее, как муравьи, шевелились серые фигурки. Самолеты опустились ниже, и с близкого расстояния стала видна работа тысяч людей: валили лес, мостили гати — прокладывали дорогу.

Самолеты на бреющем полете облили их пулеметным свинцом.

Фигурки падали в грязь, перемешанную со снегом, уползали под прикрытие деревьев.

А когда самолеты пролетели, люди поднялись, отряхиваясь от болотного месива, в тулупах, ватниках — женщины, старики, подростки — и снова с упорством принялись за работу. Пар валил от разгоряченного дыхания, бревна с плеском плюхались в жижу, утопали в ней, на них валили новые бревна.

— Эй, Сапожников, тебя там спрашивают, — негромко сказал, подойдя к Пете, веснушчатый шофер.

Петя обтер руки, по первому снегу побежал к чугунной садовой решетке.

За решеткой, на улице, и коротком пальтишке и пушистой шапочке, поеживаясь под колючими снежинками, стояла беленькая Лиля.

— Вот, мама велела тебе теплые носки передать. — Она полезла и продуктовую сумку. — По радио обещают сильное понижение температуры. А это Зинаида послала для Коли… — И вынула шарф.

— Все? — Он взял вещи и увидел на дне опустевшей сумки маленький ломтик хлеба. — Это твой паек?

— Наш с мамой, — сказала Лиля. — Сегодня снова убавили — па служащую сто двадцать пять граммов дают и на иждевенческую сто двадцать пять граммов. — И, отщипнув крошку, отправила ее в рот. — Хочешь?

Петя молча смотрел на черный липкий ломтик.

— Где они гири такие берут?.. Подожди. — И побежал назад к машине.

Открыл кабину, взял с сиденья тряпочку — в ней был завернут толстый ломоть хлеба. Разломил его, сунул в карман половину, побежал обратно. Он не заметил, что помкомвзвода Чумаков, возившийся вместе с шофером у соседней машины, увидел его и пошел по следам, отпечатавшимся на свежем снегу, за ним.

— Боец Сапожников! — раздался сиплый голос Чумакова, когда Петя вынул хлеб из кармана, чтобы отдать Лиле. — Это кто вам разрешил свой паек разбазаривать?!

Петя неприязненно обернулся:

— Ну, уж это вас не касается. Это мой хлеб! — И протянул сквозь решетку Лиле: — Возьми.

— Отставить! Хлеб казенный! Армии солдаты нужны, а не доходяги! — Чумаков оглядел с головы до ног тоненькую фигурку Лили. — А вам, барышня, в таком возрасте лучше возле мамы сидеть, а не на свидания бегать!

— Ну, я пошла, — испуганно кивнула Лиля и двинулась прочь от решетки.

Петя, прикусив губу, молча смотрел на Чумакова, потом спросил тихо:

— Товарищ помкомвзвода, от какого слова ваша фамилия произошла?

— Это что за вопрос? — Чумаков побагровел, усы встопорщились.

В утренних сумерках с западного берега на молодой лед Ладожского озера спустилась группа разводчиков — человек тридцать солдат в белых маскхалатах с оружием и вещмешками, а некоторые и с лыжами за плечами. Их вели два проводника — ладожских рыбака. Они шли гуськом но ледяной равнине, гладкой, как каток, лишь кое-где пересеченной буграми торосов. Осторожно ступали па нетронутый лед, иногда оскальзывались. Останавливались, прорубали еще тонкий лед, мерили его толщину, записывали, вмораживали вешки, обозначая будущую дорогу. Впереди шли проводники — сосредоточенные, какие-то угрюмые. Их настроение передавалось солдатам — все были напряжены. Лед подозрительно скрипел под сапогами. И вдруг лед под ногой проводника прогнулся и треснул.

— Стоп, машина! — отступив, сказал проводник. Впереди была полоса очень молодого прозрачного льда, под которым в нескольких сантиметрах угадывалась вода. — Вот она, протока. Здесь река Нева из Ладоги воду высасывает. Бывает, на крещение везде лед метровый, а тут все вода…

Командир разведки приказал:

— Петрухин, ты самый легкий, попробуй. Вперед вышел малорослый, щуплый молоденький солдат. Его обвязали веревкой, и он осторожно ступил на молодой лед. Сделал шаг, другой и с треском провалился. Его сразу дернули за веревку, вытащили.

Он снял мокрые сапоги, прыгая на льду, переобулся.

— Повертать надо, — тихо проговорил проводник.

Но командир разведки твердо сказал: — Нет. Будем искать обход!

— Где его найдешь: к югу — немцы, к северу — ветер лед ломает.

— Товарищ командир, — раздался голос пожилого губастого солдата. — А ежели плашмя лечь и катышем.

— Не до шуток, — хмуро обернулся командир.

— Я всерьез. Мы так в сопливом детстве через Клязьму переправлялись. У пас там фабрика, горячая вода стекает и лед тонкий. Дай-ка лыжи, — попросил он у одного из солдат, поставил их рядышком, лег сверху. — Толкните, товарищ командир.

Его толкнули, он покатился, подгреб руками и вот уже стоял на твердом льду.

Один на лыжах, другие на брюхе заскользили по гладкому льду. Лед поскрипывал, по выдержал. И вот уже стояли на той стороне — па крепком ледяном поле.

И снова двинулись вперед, осторожно щупая лед, пробивая лунки, вмораживая вешки.

В сумерках часовой па восточном берегу вскинул винтовку.

По Ладоге двигались смутные, сливающиеся со льдом фигуры. Часовой подумал, что ему померещилось, но фигуры росли.

— Стой, кто идет?! — крикнул он.

Со льда донеслось:

— Свои!

— Пароль?!

— «Каменный остров»!

Так странно было увидеть людей в синеющей пустыне, что часовой даже паролю не поверил:

— Выходи по одному!

И только когда поднялся на берег командир разведки, часовой оттаял:

— А я думал — немцы! Уж столько дней с той стороны никого нет! Как же вы добрались?

Разведчики в маскхалатах выходили на берег, садились прямо на снег от усталости. Увидели возвышающиеся на берегу, как мираж, горы мешков, штабеля ящиков. Смотрели, щюря глаза, не веря.

— Когда же это в Ленинград попадет?

И старый рыбак сказал:

— Сиверко задул, и небо ясное. Мороз идет. Надо быть — скоро!

— Заводи моторы! — прозвучала команда в морозном рассветном воздухе, почти в темноте.

Под моторами запылали импровизированные жаровни: ветошь с бензином и соляркой в старых ведрах. Водители прогревали моторы. Движения их были вялы, они сильно исхудали за эти ноябрьские дни.

Чумаков двигался вдоль ряда машин, острыми глазами-буравчиками замечал все.

— Найденов, радиатор завинти, все тепло выпустишь! — приказал молоденькому веснушчатому шоферу. — Барочкин, где дворники, поставь на место. А где Бобылев? — спросил он, увидев машину, возле которой никого не было.

— Лежит, — отвечали ему.

— Как это лежит?!

— Оголодал.

— Паламарчук! — вдруг закричал Чумаков. — Ты что?!

Паламарчук, здоровенный водитель, вдруг осел па снег. К нему подбежали, расстегнули ворот. Глаза его были закрыты, он тяжело дышал.

— Сейчас очухается, — сказал кто-то. Чумаков пошел навстречу вышедшему из помещения командиру роты — лейтенанту Трофимову. До водителей долетели слова Чумакова: «Как же можно энзе?» и Трофимова: «Все без остатка, что есть в наличии!».

— Отставить заводить! — что было силы крикнул Чумаков и потише добавил: — Будем второй раз завтракать.

В казарме на столе перед каждым положили два больших сухаря, половину селедки, кусочек масла, сахару, поставили кружку чая. Ослабевших — пожилого водителя Бобылева и Паламарчука — вели к столу под руки, тихонько говорили:

— Идем, порубаем.

Садились за столы, ели неторопливо, продлевая удовольствие. Живее становились глаза, уверенней руки. Чумаков ел со всеми и один из своих сухарей потихоньку упрятал в карман.

У Пети блеснули глаза. Сделав невинное лицо, он обратился к Чумакову:

— Товарищ помкомвзвода, разрешите личный вопрос? Зачем вы всегда от еды часть откладываете?

Чумаков быстро зыркнул на него:

— А что, я твое хороню?! — И потом ответил: — Ты мальчонком на чужих батрачил? Лебеду с мякиной с голодухи жевал? Ты у папки-мамки рос, а я в людях… Тебе бы с мое — понимал бы, что такое отложить на черный день.

— А сейчас какой? — удивился Барочкин.

— Сейчас еще белый, — глянул на заиндевевшее окно Чумаков и встал. — Полчаса отдыхаем — и по машинам!

Озеро блестело гладким молодым льдом, и только по вмороженным вешкам да по черной ниточке провода связи можно было угадать контуры еще неезжен ной ледовой дороги.

На рассвете на бугре у Вагановского спуска стояла вереница полуторок, а перед строем шоферов застыли командиры и генерал говорил. Голос его был негромок, но было так тихо в этот ранний час, что все слышали.

— Солдаты! Шесть железных дорог вели в Ленинград, теперь осталась одна — ледяная… Надо бы еще дня три повременить, но не выходит — в городе людей уже начинает голод косить. Я верю, что все вы доберетесь До того берега и привезете Ленинграду хлеб. В добрый путь!

— Внимание, — приказал комроты Трофимов. — Дверцы кабин держать открытыми! Дистанция — двести метров! По машинам!

Шоферы бегом занимали свои места в кабинах. Трофимов хотел уже дать сигнал к движению, но тут из хвоста колонны, нарушив строй, выехала полуторка, и обогнав другие машины, затормозила прямо перед ним. Генерал и офицеры удивленно наблюдали за этим маневром.

Из кабины высунулась голова Пети.

— Ты что это, Сапожников? — с недоумением спросил Трофимов.

— Товарищ командир, — губы Сапожникова как-то отчаянно улыбались, он волновался. — Разрешите открыть движение по этой… магистрали. Я ведь ленинградец… И потом, — он, понизив голос, кивнул на пожилого водителя, сидевшего в головной машине, — у Бобылева семья, а я один…

Трофимов с неодобрением смотрел на Сапожникова, точно тот сделал что-то неприличное.

— Нет, ты брат… — смущенно начал он. И тут резко вмешался стоящий рядом Чумаков:

— Сперва классным шофером надо стать. — И приказал: — В строй — на свое место за Найденовым!

— Вот так, брат, — кивнул Трофимов с явным облегчением и дал команду головной машине: — Вперед!

И первая машина, где за рулем сидел Бобылев и на подножку которой вскочил Чумаков, скользя и тормозя на спуске, съехала на лед. За первой съехала вторая, третья, настала очередь и Пети Сапожннкова, затем Барочкина. А в кабину замыкающей машины сел командир роты Трофимов.

Машины, держа дистанцию, шли друг за другом на невысокой скорости. Лед слегка потрескивал под колесами. Шоферы напряженно всматривались вперед. На подножке головной машины, коченея на холодном ветру, стоял, опустив уши шапки, маленький нахохлившийся Чумаков, готовый к любой неожиданности, — смотрел вперед, изучая лед, точно насквозь просверливал его глазами-буравчиками.

Один снаряд разорвался рядом с трас-сон, н фонтан ледяных брызг душем обдал кабину одной из машин. Сквозь открытые дверцы брызги попали и в молоденького шофера Найденова, ведущего эту машину. Он испуганно съежился, захлопнул дверцы. Но этот снаряд был последним, и снова стало тихо, остался лишь гул моторов.

Наблюдавший за всем этим связист — его тоже окатило ледяным душем — сказал в трубку телефона:

— Немцы обстреляли автоколонну из района Шлиссельбурга. Жертв нет.

Стал наползать туман. Посреди озера лед был прозрачен, совсем тонок. И вот под задним колесом одной из машин он подался и треснул едва заметно; под напором следующей машины трещина расползлась, как ветвь, а машина Найденова въехала задним колесом в трещину, забуксовала, лед со скрипом раздался, и машина на глазах едущего следом Сапожникова скрылась под водой — точно глотнуло ее озеро.

Чумаков первым добежал до полыньи — к самому краю.

— Найденов! Найденов! — кричал он.

Но в полынье ничего не было видно, только колыхалась и парила, черная вода.

— Он во время обстрела дверцы закрыл. Наверное, заклинило! — сказал Петя.

Его била дрожь. Да и других шоферов тоже — всем было не по себе.

А вода в полынье колыхалась все медленней, успокаиваясь, готовая уже подернуться новым ледком.

Командир роты Трофимов молча снял шапку.

От полыньи далеко в обе стороны расползлась неровная трещина.

— Что делать будем? — спросил у Трофимова, оглядывая застывшие машины, Чумаков. — Вызывать саперов? — И кивнул на ниточку провода связи.

Трофимов помолчал, раздумывая, и приказал:

— Снимайте борта с кузовов.

Первой ехать по настилу была очередь машине Сапожникова.

— Давай! — крикнул ему Чумаков, пятясь перед радиатором.

А на берегу генерал вошел в натопленную деревенскую избу, которая служила ему командным пунктом, снял шапку и, покрутив ручку полевого телефона, коротко спросил:

— Ну, как там?

На льду вдоль провода связи через каждые несколько километров дежурили у полевых телефонов связисты, и первый из них доложил:

— Третий километр с запада проследовала автоколонна в количестве двадцати машин.

А на командном пункте у генерала зазвонил другой телефон:

— Как там?

И генерал ответил:

— Товарищ член Военного Совета, все двадцать машин благополучно прошли третий километр.

Вдали, по другой, отмеченной вешками нитке дороги, навстречу автоколонне шел с восточного берега конный обоз с мукой. Лошади — худые, оголодавшие — оскальзывались на льду.

И снова над Ладогой по проводам летело на берег:

— Все двадцать машин миновали седьмой километр.

От невидимого южного берега начался обстрел. Снаряды рвались с перелетом далеко за трассой, вздымая фонтаны воды и льда.

— Вслепую бьют, — сказал Чумаков.

Но шоферы в машинах занервничали.

Но у Пети дрожали руки.

— Подвинься. — Сквозь открытые дверцы в кабину вскочил Чумаков. — Не газуй, легче!

И то ли от злости на Чумакова, то ли оттого, что его жилистая рука легла на баранку, пришла уверенность. И машина Сапожникова, проехав по узким мосткам, благополучно переправилась на твердый лед.

— Люфт в рулевых тягах так и не убрал. — Чумаков спрыгнул и, пятясь, стал проводить машину за машиной через трещину. — Давай, давай на меня!

И вот уже очередной связист передал:

— Двадцать пятый километр, проследовало девятнадцать машин.

Показался долгожданный, поросший лесом восточный берег, домики и купола церкви прибрежного селения Кобона. У самого берега машина Коли Барочкина вдруг забуксовала и стала оседать задними колесами. Он тотчас выпрыгнул. Машина, уйдя задними колесами в воду, дрожала от работы мотора. К Барочкину подбежали.

— Вот, технику сгубил…

— Тут мелко, — отвечал Трофимов, — вытащим твою технику. Садись пока к Сапожникову.

А последний связист, обосновавшийся в прибрежной избушке, рапортовал по прямому проводу:

— Автоколонна в количестве восемнадцати машин прибыла на восточный берег Ладожского озера.

И на западном берегу генерал на своем командном пункте обтер обеими ладонями пот с лица.

— Двое не добрались. — И встал. И остальные в избе тоже встали и стояли молча.

В Кобоне, под навесом и просто под открытым небом, лежали штабеля мешков с мукой, мерзлые туши. Одна за другой подъезжали на погрузку машины.

— Грузить не больше полутонны! — раздался приказ. — Лед пока слабый!

— Распишись, десять туш, — протянул кладовщик бумагу.

— А по весу? — забеспокоился шофер.

— Пока взвешивать будем, — ответили ему, — война кончится. Десять получил, десять и сдашь.

— А если дорогой похудеют? — пошутил помогавший на погрузке Барочкин, но на него посмотрели суровые и усталые глаза, и он тоже посерьезнел. — Доверяете, значит? Ну правильно.

В эту минуту один мешок с мукой зацепился за гвоздь, торчащий из досок кузова, разорвался, и на доски посыпалась белая мука. Молча смотрели на нее шоферы. Глотали слюну. Потом Бобылев протянул руку, набрал на палец муки и попробовал. Вслед за ним еще один шофер, потом Сапожников, Барочкин. Они глотали муку, мешавшуюся со снегом, и не могли оторваться.

— Честь роты позорите?! Убью!.. — уже бежал к ним багровеющий Чумаков.

Они беспомощно оглянулись — носы и щеки в муке.

— Подождите! — остановил его подошедший сбоку среднего роста человек в мягком овчинном полушубке. Голос его был негромок, лицо неброско, просто и прочно, как у кадрового рабочего. — Мешок ведь случайно порвался. А люди от голода шатаются, да и сами вы… — посмотрел он в ввалившиеся глаза Чумакова. — А вам сейчас обратно ехать… Зашейте мешок. — И повернулся к перемазанным в муке водителям: — Вы первые одолели Ладогу и вам по праву причитается добрый обед. Идите все в столовую комсостава, — кивнул он на досчатое строение, — вам там накроют. — И неспешным шагом пошел вперед.

— Это кто такой? — тихо спросил у бойца охраны Сапожников.

— Это комиссар дороги.

— Товарищ комиссар, а что если к машинам на буксир сани подцепить? Тут по деревням можно раздобыть.

— Сани?

— Ведь полупустые пойдем. А так каждый еще полтонны потащит.

В сумерках колонна двинулась в обратный путь. За каждой машиной на тросе тянулись груженные мешками сани. И снова на подножке передней машины коченел Чумаков, напряженно вглядываясь во тьму. Водители изредка на мгновенье зажигали фары, освещая озеро, и эти короткие вспышки, точно сигналы азбуки Морзе, бежали на запад, сказочно отражаясь на льду.

Перед рассветом через оконце штабной избы их увидел генерал, так и не заснувший за эту ночь. Тронул за плечо дремавшего рядом на стуле молодого солдата-шофера.

— Заводи мотор, в Ленинград поедем.

— Ленинград вызывает Ладогу… Первый вызывает ВАД-один!

Ниточка прямого провода спускалась с ладожского берега на лед. На Ладоге гулял злой ветер со снегом. Ледовая трасса была уже обжита, но ее бивуачный, фронтовой пульс бился тяжело. С трудом ползли навстречу шквальному ветру машины. Заметенные снегом, едва не сбиваемые ветром, указывали путь регулировщики.

— Первый вызывает ВАД-один!

Дальше, вдоль ниточки связи, машины стояли, свист ветра мешался с их тревожными гудками — был большой затор, а еще дальше телефонный провод неожиданно нырнул в воду — в перерезавшую дорогу трещину. Здесь слышался угрожающий треск и грохот. Трещина на глазах ширилась. Корежился, ломался лед. Целый участок дороги с дорожными указателями, палаткой ремонтников, автомобилями оторвался от ледяного пола, и его стало постепенно относить ветром все дальше и дальше. Метались с криками люди, кто-то прыгал через расходящуюся трещину, гудели машины.

— Первый вызыва… — провод связи оборвался, голос захлебнулся.

Но оборванный конец уже подхватили связисты, оставшиеся на прочном льду, срастили. И вот трубку полевого телефона взял подбежавший в распахнутом полушубке облепленный снегом человек.

— ВАД-один слушает!

— Кто па проводе?

— Комиссар дороги!

— Почему так долго не отвечали?! Что там у вас на трассе?!

— Нет трассы, товарищ член Военного Совета, — отряхивая снег, залепляющий глаза, отвечал комиссар.

— Как нет?!

— Ветер ломает лед и угоняет к северу. Сорвал центральный участок дороги — около километра.

Примой провод молчал, и был слышен лишь вой ветра, треск льда да тревожные крики людей. Потом снова заговорил:

— Прокладывайте новую нитку — южнее!

— Прокладываем! — Комиссар оглянулся.

В стороне от полыньи работали дорожники: ставили новые знаки, расчищали новый путь.

— Когда возобновите движение?

— К ночи. Ветер меняется, и должно подморозить.

— А где генерал?

— За Ладогой в Ереминой Горе.

— Давайте соединение!

— Сейчас восстановим связь!

Связисты тянули катушку по льду. Ниточка провода ползла дальше за Ладогу, петляла по лесной глухомани, где по узкой просеке, натужно воя моторами, пробирались на запад, к Ленинграду, груженые машины.

…Генерал, весь облепленный грязью, вошел в избу лесной деревеньки, взял телефонную трубку:

— Еремина Гора на проводе!

— Генерал, за неделю вы дали Ленинграду всего восемьсот тонн муки — это меньше двухдневного пайка! А остальные пять дней чем кормить город?! Сегодня идем на крайнюю меру — будем выдавать по карточкам сухари из неприкосновенного запаса войск и флота! Вы понимаете это?!

— Понимаю. Бомбят нас крепко, обстреливают. И никак не устоятся морозы. Сегодня…

— Знаем! Вы па погоду не ссылайтесь — не с бога спрашиваем, а с вас! Что вы там делаете в Ереминой Горе?!

— Мостим гати. Болота засасывают настил. Около четырехсот машин застряло в болотах за Ладогой.

Машины с мукой, пробирающиеся лесной дорогой, вязли в припорошенных снегом болотах. Шоферы толкали их, сами увязая чуть ли не по пояс. Машины выкарабкивались и снова вязли.

— Так вытаскивайте их хоть на плечах… Если в ближайшие дни не увеличите подвоз, город окажется в безвыходном положении! Вы обязаны каждый день давать Ленинграду хотя бы голодную норму! Говорите, что вам для этого нужно?!

— Тихвин вернуть нужно, — после молчания ответил генерал. — Сократить плечо подвоза.

И комиссар, слушавший этот разговор на льду Ладоги в треске ломающегося льда рядом с яростной работой дорожников, восстанавливающих трассу, одобряюще кивнул головой.

— Ладно. Это мы понимаем. А вас просим напрячь все силы, мобилизовать все ресурсы, забыть про отдых и сон…

— Мы уже забыли…

Машины, груженные мешками с мукой, сползли с восточного берега на ладожский лед. Зажгли фары. И призрачно заметались, закружились в их свете вихри снега. Быстро темнело. Пурга кидала снег прямо в стекла кабин, залепляла их, «дворники» не успевали расчищать.

Петя Сапожников ехал в конце колонны. Идущая впереди машина еле видна была за тучами снега. То и дело Петя высовывался, жмуря глаза от бешеного снега, протирал стекло рукавицей. Клонило ко сну. Петя сопротивлялся, встряхивал головой. Чтобы взбодрить себя, начал петь песни, пытаясь перекричать пургу.

Но пурга своим воем точно убаюкивала. Петя, не выпуская руля, задремал. Иногда, разлепляя веки, взглядывал вперед, видел перед собой привычные полузанесенные снегом колеи, и веки снова опускались. И не заметил, как по наезженным колеям свернул с основной дороги на старую, уходящую вбок, сбив крылом своего грузовика щит с предупреждающей надписью: «ВНИМАНИЕ! ТРЕЩИНЫ! ОБЪЕЗД!».

Колеи все больше и больше уходили под снег, лед. вздыбленный торошением, стал бугристым. Машину закачало, как пьяную, и колесом наехав на торос, она вздрогнула, сползла вбок и остановилась. От толчка Петя проснулся и в свете фар увидел, что впереди уже не дорога, а нагромождение ледяных глыб, что нигде не видно других машин, а его полуторка стоит косо — одним колесом на бугре, а другим в трещине.

Петя открыл дверцу, выпрыгнул из кабины и… вскрикнул от жгучей боли. Носком сапога он угодил в трещину и подвернул ногу. С трудом забравшись в кабину, дал задний ход, но машина не могла выбраться, только лед заскрипел. Петя испуганно выключил мотор. Он давал протяжные частые гудки, мигал фарами, но никто не отзывался. Тогда Петя выбрался наружу и выстрелил вверх раз, другой из карабина. Выстрелы потерялись в снежном круженье и вое пурги. Петя обессиленно сел на снег. Руки и лицо мерзли, нога болела — не хотелось подниматься. Встал, опираясь на карабин, доковылял до машины, влез в кабину, захлопнул дверцы. Вой метели стал тише. Оставалось ждать рассвета. Чтобы сберечь аккумулятор, погасил фары. И в кабине, и вокруг стало темно. Только белые снежинки кружились за стеклом перед глазами Пети и становились все больше и больше — величиной с яйцо, потом с блюдце.

Петя съежился и уснул.

…Когда он снова открыл глаза, как бы выплывая из тумана, то увидел, что лежит в большой брезентовой палатке на нарах, что в палатке находятся еще несколько раненых, а посередине горит печурка, и на ней греется большой медный чайник.

— Ну как, болит? — И заслонив все это, над ним склонились пушистые ресницы, пушистые серые волосы, крутой лоб.

— Нет, только в пальцах щекотка. — Он смотрел на нее, как на чудо. — А ты… вы кто здесь?

Она пожала плечами, удивленная этим вопросом, сказала деловито:

— Машину вашу вытащили, груз в целости, скоро за вами товарищи приедут.

— А кто… меня сюда дотащил?

Но она уже отвернулась, потому что два пожилых санитара внесли в палатку солдата на носилках.

Она легко двигалась по палатке, наливая раненым кипяток и раздавая сухари.

Петя неотрывно следил за ней: за статной фигурой, за поборотом головы, за пушистой прядью волос, прислушивался к ее голосу. Он уже ревновал ее к другим раненым и обмороженным. Он ожидал, что она уловит его взгляд и подойдет к нему. Но она ничего не замечала. И тогда, чтобы привлечь ее внимание, он громко застонал.

Она повернулась, склонилась над ним:

— Что такое? Что, плохо?

— Не уходите, — слабо сказал он.

Она присела на краешек нар.

— Дайте руку… Вот… хорошо. — Он с удовольствием взял ее руку, подержал. — Как вас зовут?

— Надежда.

Глядя ей в глаза, он сказал с ударением:

— Теперь мы знакомы.

— Таких знакомых у меня сто на день, — качнула головой она.

— А вы знаете, есть такой кинофильм «Сто мужчин и одна девушка»? Там самым главным оказался сто первый. — Ее близость точно лишила его разума. — Какие у вас волосы…

— Ну вот, — она резко выдернула руку и встала. — Был обмороженный как обмороженный, — в ее голосе звучало искреннее огорчение. Когда до палатки тащила, криком кричал. А теперь руками разговаривает…

Он приподнялся, заморгав:

— Так это вы меня… отрыли?

— Знала бы, не отрывала.

Другие раненые, повернувшись, насмешливо смотрели на Петю.

— Хотите или нет, — не сразу проговорил он, — а вы для меня теперь не посторонний человек.

— Не хочу! — И она круто повернулась, чтобы идти…

Но тут дверь палатки распахнулась и вместе с облаком пара с мороза вошли старшина Чумаков и Барочкин.

— Здрасьте, контуженые, и обмороженные! — с порога громогласно поздоровался Барочкин — он был весело возбужден.

— Хорош! — Чумаков смотрел на Петю неодобрительно. — Почаще спи за рулем — на том свете проснешься. Теперь неделю будет как фон-барон вылеживаться! Паек даром получать!

Петя виновато отвел глаза. Чумаков обернулся к Надежде:

— Может, вы его у себя оставите?

— Нет уж, забирайте.

Генерал сказал в трубку прямого провода:

— Начинаем переправу!

— Лед надежен?

— Промерили по всей трассе.

— Смотрите, не утопите ни одного. Они нам нужны за Ладогой все!

Генерал кивнул:

— Понимаю, товарищ член Военного Совета!

Короткий взмах флажка, и тяжелый танк, грохоча по настилу, ползком спустился с западного берега Ладоги на лед, таща за собой на огромных санях-волокушах башню с пушкой. Танкисты в шлемах, высунувшись из обезглавленного танка, зорко осматривали лед. Танк шел, оставляя ребристые гусеничные колеи. За ним с большим интервалом спустился на лед другой, но не вслед, а рядом — по новому пути. Танки один за другим сползали на озеро, двигались на восток медленной бесконечной вереницей.

Шоферы, привлеченные гулом, останавливали свои полуторки посреди озера, смотрели, как ползут в стороне от автомобильных ниток могучие броневые громады. Переговаривались:

— Куда ж они из Питера-то уходят?

— Там им развернуться негде. А за Ладогой — простор.

Танки, грохоча, ползли на восток, а навстречу им ехали полуторки с мукой для голодного Ленинграда,

Старенькая полуторка остановилась на заваленной снегом ленинградской улице перед старым домом с заледенелыми окнами.

Правил полуторкой Коля Барочкин.

Дверь квартиры была не закрыта, он вошел в коридор — там было почти так же холодно, как на улице. Из угловой комнаты доносился громкий стук. Барочкин приоткрыл дверь. Посреди комнаты в пальто и теплом платке стояла беленькая Лиля и неумело рубила топором на дрова кусок забора.

— Можно?! — громко спросил он.

Она услышала, обернулась, и Коля увидел, как она похудела.

— Вам с Ладоги привет, от Пети.

— Здравствуйте, — она узнала его и обрадовалась.

— Коля Барочкин, — напомнил он. — Гостинец вам велели передать. — Он протянул ей узелок.

— Что это?

— Мука… правда, с землей пополам. Возим, ну и на досках кузова остается. Петя веничком смел. Вы просейте и… земля — она безвредная.

— Ага, — Лиля прижала узелок к груди. — Спасибо… спасибо.

— Топливо по заборной книжке получили? — Он взял у нее топор и стал колоть.

А она смотрела па него и улыбалась.

— Ну, как он… как вы там?

— Как белые медведи, — отвечал он. — Кругом лед, а мы. не мерзнем. Хлеб возим, баранкой закусываем, — и он как бы покрутил руль. — А Петя молодцом…

Она развеселилась.

— Писем ему от родителей не было?

Она огорченно покачала головой.

— А вы как?

— Да так вот… — И лицо ее стало пасмурным.

— Мама где?

— Мама на дежурстве в типографии, а Геннадий Трофимович на завод перебрался жить. Жену его, тетю Дусю, снарядом убило. Пошла на Фонтанку за водой и…

— Да-а… Не знаешь, где тебя война достанет. А бабушка?

— Это вы про меня? — На пороге комнаты стояла Аделаида Ивановна, худющая, тепло укутанная, с крохотной кастрюлькой в руках. — Здравствуйте, молодой человек. Бабушка пока жива. Лилечка, ты разрешишь мне кастрюльку на твою печку поставить?

Барочкин увидел па дне кастрюльки несколько плавающих в воде горошин.

— У вас, я вижу, все горох да горох, — сказал он. — Запасы?

— Со времен царя Гороха… Дрова дефицит. Кто затопит, у того и варим… — И грустно добавила: — Что-то ваша Ладога хлеба нам пока не прибавляет.

— Возим за тридевять земель, — отвел глаза Барочкин. — Погодите, лиха беда — начало…

— Торопитесь, а то некому возить будет…

Она стояла перед ним такая безрадостная, что он не выдержал:

— Вот вам к супчику. — И, вынув из кармана, протянул ей два сухаря.

— Да что вы? — Она не решалась взять, губы ее дрогнули. — Впрочем, я не в силах отказаться. — И взяв сухари, вышла.

Барочкин, склонившись над печуркой, растапливал ее. Вспыхнул огонь, и в комнате сразу стало теплее. Он распрямился:

— Ну, пошел. — И подмигнул шутливо: — А то перевозки остановятся. Какие будут поручения?

— Передайте Пете… передайте… — И Лиля, подойдя, поцеловала Барочкина в щеку.

— Очень даже ясно, — кивнул он и, выйдя в коридор, направился к двери.

Но его окликнула Аделаида:

— Молодой человек, я вас прошу — на одну минуточку!

Он вошел вслед за ней в ее комнату и, удивленный, остановился. Таких комнат он еще не видел. Старинная мебель, все стены увешаны картинами, маленькими и большими, в разнообразных рамах. На столиках и тумбочках бронзовые и фарфоровые скульптуры. На подоконнике, плохо гармонируя с обстановкой, валялось несколько целлулоидных попугаев-погремушек, какими развлекают грудных детей.

— Да у вас тут прямо музей.

— Просто долго живу, вот и собралось, — сказала Аделаида. — Это фламандская школа, а это поздний Репин. Он мне сам подарил.

Барочкин, изумленный, повернулся к старухе:

— А вы, простите, из бывших?

Аделаида грустно улыбнулась:

— Уж не из будущих. Я из бывших — курсисток, были такие вредные женщины, их еще нигилистками звали. — Она достала из старинной шкатулки серебристую нитку бус и протянула Барочкину смущенно. — Вы меня сегодня… растрогали, и я хочу сделать вам подарок. Это не плата, не подумайте. Просто вряд ли мне этот предмет когда-нибудь пригодится.

— Зачем так?! — поняв, о чем она думает, качнул головой Барочкин и решительно направился к двери. — Будьте здоровы!

…Этажом ниже на его стук из двери выглянула Зинаида. Ее живые глаза радостно блеснули из-под платка:

— Коля, вот не. ждала!

Она ввела его в свою комнату. Комнатка была скромная: стол, зеркало, постель. Барочкин подошел к столу и стал выкладывать из карманов: кусок сала в тряпочке, баночку меда, несколько яичек.

— Это откуда? — Она, не веря, взирала на это богатство. — Где же такое есть?

— За Ладогой.

— Получается, сегодня у меня праздник.

— И дальше получится, — пообещал Барочкин. — Я теперь часто в городе буду. Наряд получил — прямо в Питер войскам довольствие возить.

— Не знаю, как и благодарить, — потупилась Зинаида.

Он смотрел на ее милое лицо, вьющиеся на висках волосы.

— А я для себя стараюсь. — И шутливо подмигнул: — Хочу после войны в Ленинграде постоянную прописку иметь.

Зинаида быстро взглянула на него исподлобья. Он вынимал из кармана вязку сушеных грибов, и вдруг вместе с ней вытащилась серебристая нитка бус. Ои с досадой смотрел на бусы — все-таки Аделаида ухитрилась незаметно сунуть их ему в карман.

— А это что?

— А это… тебе. — И, внезапно перейдя на «ты», он шагнул к ней близко и бережно одел бусы ей на шею.

Их глаза встретились. Она тихо засмеялась. Подошла к зеркалу.

— Это же настоящий жемчуг. Ему цепы нет. Нет, Коля, вы оставьте. До воины это же было целое состояние…

— То до войны, — сказал Барочкин небрежно. — А сейчас ничему цены нет, кроме… — И, не договорив, вытащил из-за пазухи и положил на стол кусок черного хлеба.

На рассвете туманный ладожский берег разбудили выстрелы.

Шоферы, спавшие в землянках после тяжелых ночных рейсов — большинство не раздеваясь, вскочили. Петя Сапожников схватился за карабин.

Слышались возгласы:

— Что такое?!

— Немцы?!

— В ружье!

Выбегали на снег, оглядывались, щелкая затворами. В тумане то тут, то там звучали выстрелы, какие-то крики. Совсем рядом, у штабной избы. Разбуженные люди растерянно поворачивались, держа карабины наизготовку.

Навстречу им, проваливаясь по колено в снег, бежал помкомвзвода Чумаков. Кричал на бегу:

— Вверх оружие! Вверх! — Добежал, скомандовал: — Рота, слушай мою команду! Пли!

Залп ударил в воздух. Солдаты смотрели на Чумакова, недоумевая. А он сказал:

— Мерецков Тихвин взял!

Мороз был такой, что от радиаторов машин, двигающихся одна за другой по ледовой трассе, поднимался белый туман.

Петя Сапожников вел полуторку быстро, то и дело гудя и обгоняя другие медленно ползущие машины.

— И куда торопится — к богу в рай? — сердито удивился мерзнувший на дороге регулировщик.

Впереди, на обочине, забелела палатка медпункта, обнесенная с трех сторон стеной из снежных кирпичей, заслонивших ее от ладожских лютых ветров. Петя свернул к палатке.

— С наступающим! — громко сказал он, входя и привыкая к полумраку.

В палатке горела печка, на ней стояла большая кастрюля. Возле печки сидели пожилые санитары, Надежда, а рядом с нем незнакомый Пете лейтенант, лобастый, с непослушной шевелюрой. Это был метеоролог дороги, он расположился здесь по-домашнему, сняв шапку и распахнув шинель, видно, был в медпункте свои человек.

— А, обмороженный, — узнав Петю, кивнул ему один из санитаров.

Петя шагнул к печке:

— Надя, это вам… новогодний подарок с Большой Земли. — И достал из-за пазухи несколько морковок, связанных вместе с парой свеколок и репок. — Букет образца сорок первого года… — И улыбнулся.

Надежда повернулась от печурки, и ее молодое лицо в отблесках огня было удивленным и неприветливым.

— Как говорится, «не домой, не па суп», — смешавшись, проговорил Петя.

Казалось, Надежда сейчас откажется и ответ ее будет резким.

Но тут вмешался метеоролог:

— Почему не на суп? — И взял у Пети «букет». — У нас тут как раз мировой суп намечается, — он пошевелил ложкой в закипавшей кастрюле. — Моя тушонка, ваши овощи, а у Нади самая вкусная вода на всей Ладоге! — И передал овощи санитарам. — Присаживайтесь…

Петя покачал головой:

— Нет, мне ехать надо. — И сказал, обращаясь к Наде: — Надя, я просто забежал вас поздравить и пожелать в новом году…

Надя быстро взглянула на него:

— У меня одно желание: не обмораживайтесь, пожалуйста, больше…

— Ладно, — кивнул Петя.

— Чтоб я вас пореже видела…

Петя посмотрел ей прямо в глаза:

— А вот это не получится… нравится вам это или нет… и вашим лейтенантам! — И, повернувшись, вышел из палатки.

У печурки наступило молчание. Потом метеоролог усмехнулся:

— Решительный молодой человек.

— Да не обращайте внимания… — передернула плечами Надя.

— Ну, напрасно вы так, сестра. По моему, этот запальчивый водитель объяснился вам в любви.

Надя удивленно вскинула на него глаза.

— «Не домой, не на суп» — это ведь Маяковский, — сказал метеоролог. —.. «а к любимой в гости две морковники несу за зеленый хвостик!». Вот как эти стихи кончаются.

— Нужны они мне. — не сразу тихо ответила Надя.

— Морковка — очень! — сказал метеоролог и, взяв у санитара очищенную им морковину, бросил ее в кастрюлю. А без стихов ведь тоже бывает не обойдешься!

Петя ехал по почерней ледовой дороге, освещенной бегущим светом фар, объезжал торосы и полыньи, над которыми лютый мороз поднимал пар. И строчки стихов звучали в нем, согревая его, помогая преодолеть враждебное пространство.

Землю, где воздух, как сладкий морс,

бросишь и мчишь, колеся,

но землю, с которою вместе мерз,

во век разлюбить нельзя…

Бой курантов звучал над дорогой, где, замерзая, дежурили регулировщики; в ледяной воде чинили трассу дорожники; шатаясь от переутомления, работали грузчики; где сквозь взрывы, трещины и полыньи воспаленные от бессонницы шоферы вели машины. И вместе с курантами над дорогой негромко звучали стихи:

Можно забыть, где и когда

пузы растил и зобы,

но землю, с которой вдвоем голодал,

нельзя никогда забыть!

В кузовах машин, на ящиках и мешках было написано: «Вологодцы — ленинградцам», «Фронтовому городу Ленинграду — от омичей», «Новогодний подарок от Узбекистана», «Ленинградским детям — Алма-Ата».

Ледовая дорога встречала новый, сорок второй год, освещенная фарами, в вое снарядов, фонтанах разрывов, огне зениток.

Когда Петя Сапожников выезжал из прибрежной деревеньки, где на опушке леса было расположение его роты, машину остановил помкомвзвода Чумаков:

— Еду с вами на тот берег. Там запчасти прибыли.

Сел в кабину, тронулись. Остроскулое верткое лицо старшины, его цепкие глаза точно обшаривали кабину, он прислушивался к каждому скрипу машины.

— Что ж это у вас, Сапожников, опять тормоз — чем больше жмешь, тем шибче едешь? Куда вы смотрите?!

— Все вперед, — отвечал Петя. — Спать не успеваем, сами знаете…

— Спать — это частное дело, — неодобрительно сказал Чумаков. — А машина… сцепление-то как скрежещет! — с издевкой сказал Чумаков.

Петя искоса взглянул на него:

— Чумаков, ведь вы такой же солдат, как я. И лет вам не сто… если усы сбрить. Ну почему вы всегда сычом глядите? Что вы все ко мне придираетесь?

Чумаков повернулся к нему грозно:

— На личные выпады я начхал! — Но потом усмехнулся: — Характер у меня такой. За это меня на данную должность и поставили. Ведь к тебе не придирайся, из тебя не водитель, а… Ну что это за сигнал! — Петя в это время прогудел, обходя остановившийся грузовик. — Инвалид простуженный! — И перешел на «вы»: — Вернетесь в расположение — за разгильдяйство кухню вымоете!

— Есть! — вздохнул Петя и совсем не по уставу добавил: — С вами так приятно путешествовать!

Они подъехали к Вагановскому спуску. Была стужа, па озере мело.

Перед выездом на трассу их остановили на контрольно-пропускном пункте. Там стоял и генерал.

— Почему порожний? — спросил он у Сапожникова.

— Не было груза на восток, — отвечал Петя.

— Теперь будет. Заворачивай в Борисову Гриву.

На небольшой приозерной станции Борисова Грива стоял длиннющий состав пригородных вагонов с дымками печных труб.

На площади у станции волновалась огромная толпа эвакуируемых, высадившихся из состава. Изможденные, худые люди, почти живые скелеты, укутанные сколько можно теплее, сидели на захваченных из дому пожитках. Их под руки вели и подсаживали в машины, подъезжавшие одна за другой. И здесь, ободряя людей, организуя их, был комиссар дороги.

Полуторке Пети и еще двум машинам регулировщик махнул двигаться палево, и они подъехали к одноэтажному деревянному домику с довоенной вывеской «Клуб». На крыльце стоял худощавый черноволосый мужчина в полушубке.

— Вы за детьми? Начальник эвакопункта, — представился он. — Заходите.

В большой комнате за столом на стульях и скамьях сидели дети — в зимних пальто и шапках; некоторые лежали поодаль на диване. У них были огромные глаза, обтянутые кожей просвечивающие лица. Воспитательница в наброшенном на плечи полушубке читала им книжку:

— «А в Африке, а в Африке, на синей Лимпопо»…

Но дети слушали плохо, кто-то дремал в апатии.

— Не надо Лимпопо, я кушать хочу, — сказала вконец исхудалая светленькая девочка лет пяти.

— Тише, дети, вы уже покушали, а теперь надо потерпеть. — Воспитательница обернулась. — Вот — за нами приехали военные шоферы, они повезут вас через Ладогу!

Меж тем Чумаков разглядывал детей, сидевших в комнате, и глаза его становились такими же большими, как у них. Он хотел что-то сказать, но слова точно застряли у него в горле. И наконец вырвались:

— Как же это так? Чтоб детей до такого… — голос его зазвенел. — Я сейчас! — крикнул он Пете. — Подождите! Сейчас! — И опрометью побежал из дома.

— Давайте собираться! — сказала воспитательница.

Начальник эвакопункта, воспитательница и Петя стали укутывать малышей, завязывать им шапки, платки, выводить из клуба.

— А я никуда не хочу, я лежать хочу, — сказал тихий темноволосый мальчик с запавшими щеками и взглядом старика.

— На Большой Земле отлежишься. — Петя поднял его с дивана и понес к машине.

В кузов постелили брезент, воспитательница усаживала детей плотно — одного к одному.

— Тесней, тесней. Спать нельзя, — внушала она детям. — Толкайте друг друга, шевелитесь… Следите, чтобы никто не уснул, — попросила она Петю.

И в это время к машине подбежал запыхавшийся Чумаков. У него в руках был объемистый сундучок, заветный, добротно сработанный солдатский сундучок. Он швырнул его на доски кузова и стал вынимать сухари, сахар, сгущенку, даже плитку шоколада.

— Что, пришел черный день? — поймав его взгляд, спросил Петя.

— Чернее не бывает! — качнул головой Чумаков. — Кушайте, ребятки. На, пацан, на, девочка. — Он совал детям сахар, сухари, и руки его дрожали.

— Зачем вы дезорганизуете посадку? — огорченно сказала воспитательница. — Они ведь только что поели, а обедать будут на том берегу.

Но дети наперебой тянулись за едой, их глаза умоляли.

— Мне, дядя, пожалуйста, мне!

— Помногу не давайте, для них это смертельно! — предупредил начальник эвакопункта.

И хоть дети плакали и просили, Чумакову пришлось захлопнуть сундучок. Он передал его начальнику эвакопункта:

— Возьмите, другим отдадите. Поехали.

Воспитательница посадила в кабину к Пете светленькую пятилетнюю девочку и темноволосого мальчика со взглядом старика — они были совсем слабы.

— Пусть они здесь едут.

— Тогда я наверх! — сказал Чумаков.

— Лучше вы их поддерживайте, а то они… — попросила воспитательница и усадила девочку Чумакову на колени.

А сама села в другую машину.

Петя тронулся с места.

Дверцы кабины были привязаны веревочками, чтобы в случае аварии было легче выпрыгнуть. Машина спустилась на лед.

Тут холодный ветер сек сильней. Девочка дремала на коленях у Чумакова, а мальчик, сидевший между Чумаковым и Петей, откинулся на спинку и смотрел перед собой сосредоточенными недетскими глазами.

— Тебя как зовут? — негромко спросил Чумаков.

— Константин Иванович Семенов, — привычно и без всякого интереса ответил мальчик.

— А лет тебе?

— Шесть — седьмой.

— Папа у тебя кто?

— Папа солдат.

— А мама?

— Мама умерла.

— А сестры, братья есть?

— Сестра Катя умерла, и тетя Зина умерла, и бабушка Соня умерла, — спокойно сказал мальчик. — Я тоже скоро умру.

— Кто тебе сказал?!

— Доктор. Если в течение трех месяцев не умру, тогда не умру.

Чумаков молчал, потом попросил Петю:

— Останови, посмотрю, как там.

Он выпрыгнул на снег, Петя слышал скрип его шагов, потом скрип досок кузова и голос:

— Ну что вы притихли, как мышата, пошевелитесь хоть! Ну, ну, потопайте ножками! — Он появился у дверцы кабины без полушубка, в ватнике, коротко сказал Сапожникову: — Давай свой полушубок!

Петя без слов снял полушубок и тоже остался в ватнике, Чумаков исчез и вернулся еще с двумя детьми. Сел. сказал Пете хрипло:

— Нажми-ка! — И умостив всех четверых, одного прикрыл полон ватника, другому стал отогревать руки дыханием.

Петя гнал машину навстречу колющему ветру. Чумаков, прижимая детей к себе, говорил:

— Приедете в теплую-теплую Среднюю Азию, а там дыни с корзину, арбузы с колесо, в арыках вода, как в ванне. Скинете пальто — и на песок, загорать. Стой! — попросил он Петю, выскочил из кабины.

Петя слышал сквозь порывы ветра его голос:

— Ну, потерпите еще немножко!

Чумаков вернулся в одной гимнастерке и еще с маленькой девочкой, лицо его сморщилось от стужи.

— Ватник скидывай! Три километра дотянем! И ушанку давай!

Поехали. Чумаков тормошил вновь посаженную:

— Скажи что-нибудь! Ну не молчи! Ну… как тебя зовут?

— Хлебуска… — с трудом разомкнув губы, сказала остроносая с глазами-бусинками девочка.

Уже виден был восточный берег и кресты Кобонской церкви, как вдруг мотор чихнул и заглох. Полуторка проехала несколько метров и остановилась.

— Черт, что такое?

Выскочили из кабины. В гимнастерках на ветру их обожгло морозом. Едущие вместе с ними две другие машины были далеко впереди.

Петя поднял капот.

— Что у тебя за машина! — в сердцах сказал Чумаков. — Свечи… Контакта нет! Отвертку! — приказал Пете и оглянулся на молчавший кузов. — Сейчас, дети, поедем!

Там едва слышно пошевелились.

Петя подал отвертку. Чумаков лихорадочно орудовал стынущими пальцами, крикнул:

— Заводи!

Мотор не заводился.

— Шланг продуй!

Петя поднес к губам резиновый шланг бензоподачи, отвернувшись от пронизывающего ветра, продул. Чумаков сел в кабину и безуспешно пытался завести мотор стартером.

— А ну, ручкой крутани!

Петя изо всех сил крутил ручку, пар валил изо рта — мотор молчал.

Чумаков спрыгнул на снег. Оглянулся — пусто вокруг на озере, ни одной машины не видно, только ветер метет снег.

— Пристыл мотор, греть надо!

Петя понял сразу. Насадил на заводную ручку свои толстые рукавицы, полил их из шланга бензином.

— Давай! — торопил Чумаков, присев на корточки. — Мертвых привезем!

Петя зажег рукавицы, обмотал конец ручки подолом гимнастерки.

Чумаков, пригнувшись, командовал:

— Дальше, правей! Под картер!

Рукавицы горели, металл ручки мгновенно передал жар, гимнастерка задымилась, руки больно прижгло. Петя скривился от боли.

— Ближе! Держи! — приказывал Чумаков.

Петя еле удерживался от вскрика. Чумаков вскочил в кабину, стал действовать стартером. Машина чихнула, мотор заработал. Петя бросил в снег зашипевшую ручку, топтал остатки рукавиц, тер снегом дымящуюся прожженную гимнастерку.

— Поехали, я к ним! — И Чумаков полез в кузов, где тихо, почти не шевелясь, сидели дети.

— Замерзнете, — сказал Петя.

— Ничего, под одной овчиной одним теплом согреемся! Жми!

У Пети нестерпимо болели обожженные ладони. Кое-как разместил детей в кабине, чтобы не упали с сиденья. Взялся за баранку, тронул машину и не смог вести. Оторвал покрытие волдырями ладони от баранки, дул на них. Машина вильнула и чуть было не врезалась в сугроб. Он обхватил баранку локтями, выровнял. И так локтями стал вести машину, кривясь, но не позволяя себе вскрикнуть. Машина шла, точно пьяная, а Петя видел только одно — приближающийся восточный берег, церковь Кобоны, где размещался эвакопункт восточного берега.

— Ты что, малый, окосел?! — шарахнулся прочь регулировщик.

Машина, взревев, вылезла на берег и остановилась в десятке метров от церкви. С паперти, поняв неладное, к ней бежали люди, санитарки.

Чумаков выпрыгнул из кабины с двумя детьми на руках, ноги у него не гнулись, глаза были страшные.

— Живые! Все живые! — крикнул он.

У него забрали детей, кинули ему на плечи тулуп. — Слышишь, Сапожников, наряд по кухне придется с тебя спять!

Петя, обессилев, лежал лицом па баранке — он был почти без сознания.

Санитарки бегом уносили в церковь миновавших Ладогу детей.

Зимним погожим утром по ладожскому льду с Большой Земли в Ленинград шли солдаты — длинные колонны солдат. Шли невдалеке от автомобильной трассы по целине, переваливая через торосы. Впереди — бывалые ладожские проводники.

У солдат были молодые раскрасневшиеся на свежем воздухе лица, добротная амуниция. В такт шагам покачивались винтовки. Впереди колонн лежал нетронутый снег, а позади оставалась вытоптанная множеством ног тропа.

— Пополнение Ленинграду! — проводил их взглядом, высунувшись из кабины полуторки, Петя Сапожников. — Теперь полегче будет!

Впервые за эту зиму он ехал в кабине полуторки пассажиром. Ладони его рук были перевязаны бинтами. А вел машину Коля Барочкин, одетый в новенький полушубок и высокие валенки. Он сочувственно поглядывал на Сапожникова.

— Невезучий ты, Петька.

— Зато ты везучий, — с завистью вздохнул Петя. — В Ленинграде бываешь… Что же мои-то молчат?

— Подожди, напишут. На вот, перекури. — И вынул пачку «Казбека».

— Ого, — удивился Петя, оглядывая новый наряд Барочкина. — Где обзавелся?

— Друзья — махнулись, не глядя, — шутливо ответил Барочкин.

— Да я вижу, у тебя связи, — улыбнулся Петя.

— Вовремя налаженная связь — залог успеха па войне, — весело подмигнул Барочкин.

Впереди показалась заснеженная палатка медпункта.

— Останови, — попросил Петя.

— «Ко мне подходит санитарка, знать»… Как звать-то? — засмеялся Барочкин. — Ну, лечись!.. Эх, черт, редко видимся, жаль! — И тронул машину.

А Петя направился в медпункт.

— Что с тобой, опять обморозился? — с сочувствием встретил его пожилой санитар, разгребавший снег у входа в палатку.

— Теперь обжогся.

— Изо льда да в огонь? — качнул головой санитар. — За медпомощью?

— Медпомощь я уже получил, просто в гости пришел. За баранку нельзя — вроде бюллетеня. Вот и решил тут помочь, может, воды натаскаю… или… как-нибудь пригожусь?

— Пойди, пойди, — санитар улыбнулся. — Там у проруби стирка идет, может, и пригодишься.

Петя завернул за угол медпункта. Невдалеке у проруби стояла Надя и полоскала белье. А рядом с ней огромный плечистый солдат выкручивал стираное и что-то оживленно ей рассказывал. Надя смеялась белозубо, от души — такой Петя ее еще не видел. Петя подошел как раз в тот момент, когда солдат говорил:

— А парубок пидийды до ней и обиймы, — и показывая, обнял Надю за плечи. — «Серденько мое!»

Надя дернула плечами, освобождаясь.

— Ну, ну, Семен! — И шутливо замахнулась на него мокрой простыней.

— От и вона му тэ самэ, — кивнул солдат, отбирая у нее простыню и выкручивая. — «Щоб тебе трычи, каже, перевернуло, гепнуло та й перекондубасыло!»

Надя смеялась, и солдат вместе с ней. Пете совсем не по душе была эта идиллия.

— Эй, друг, — он постучал солдату по плечу ладонью.

Солдат удивленно оглянулся, и Надя тоже.

— Ты не из ремонтной летучки?

— Шо, машина встала? — спросил солдат. — Не… я сапер.

— Я так и думал, — кивнул Петя и показал назад. — Оттуда?

— Не… видтиля, — солдат показал вперед.

— Ну, значит, это ты! — убежденно сказал Петя.

— Шо я?

— Меня командир твой остановил: «Увидишь на трассе моего сапера, — и Петя показал рукой изрядный рост, — Семеном звать»… Правильно?

— Ну?

— «Гони ко мне. Чтоб немедленно прибыл. На рысях!»

— Так вин же сам мене послав за…

— Не знаю за чем, а только злой, как черт. Давай на попутную и дуй. А то вкатает!..

— Шо ж, тоди я пишов, — солдат побежал к дороге. — Ще побачимся, Надя.

Петя молча смотрел на Надю. А она на него. Потом резко отвернулась к проруби.

— Зачем вы человека обманули?

— Так у вас ведь таких сто…

— Я сама сосчитаю…

— Двое ко мне с подозрением относятся, — помолчав, вздохнул Петя. — Старшина Чумаков и вы… — И взял из корыта простыню, чтобы выкрутить. Надя оглянулась, посмотрела на его перевязанные руки:

— Пусти, помощник…

— А что? У меня левая действует…

Надя, качая головой, глядя на сползшую повязку, положила выкрученную простыню и стала поправлять ему бинты.

— Надя…

— Что Надя?

— Возьмите меня… в подружки. — Он смотрел на нее, все больше очаровываясь. — Откуда вы такая?

— Из медпункта.

Они уже вместе выкручивали белье.

— Не из Ленинграда?.. У вас такое лицо… Мне кажется, что я вас…

— Где-то встречал? — закончила она за него, достала из кармана ватника папиросу, закурила и хмуро сказала — Я в Ленинграде и не была ни разу…

— Как?!

— А вот так. Пять месяцев его обороняю, а не попала… Все вояки по своим женщинам тоскуют. Вот и кажется всем: то на жену, то на знакомую похожа. Надоело слушать!

— Да ни на кого вы не похожи! — искренне ответил Петя. — В этом-то и суть! Вот ненавижу, когда женщины курят, а вам даже это идет. И не смотрите на меня, как… Чумаков! — попросил он. Она невольно улыбнулась и впервые посмотрела на него не сурово.

— А Ленинград — как же это быть рядом и ни разу… При первой возможности возьму с собой и отвезу!

Ленинград был холодный, полувымерший, заваленный обломками от бомбежек. Машины, ехавшие по узкой, засыпанной сугробами улице останавливались и долго ждали, пока обессиленный пешеход перейдет улицу.

И Надя, сидевшая рядом с Петей в кабине одной из полуторок, смотрела расширенными глазами на эту борьбу сгорбленного оскальзывающегося человека с бессилием своего истощенного тела.

Машины въехали в ворота, над которыми свисали сосульки с железных букв: «Кировский завод».

В огромном цеху, где по углам выступал иней, пожилые исхудалые рабочие помогали шоферам грузить на машины стайки. Беспокоились.

— Крепче вяжите, чтобы не болтало. Это же уникальный, трехшпиндельный…

— Петя!

Петя повернулся и еле узнал в худом старике, спешащим ему навстречу, своего соседа по квартире.

— Геннадий Трофимович…

Обнялись.

— С Ладоги, значит? — Геннадий Трофимович любовно оглядывал Петю. — А ты говорил — зачем с фронта отозвали. Выходит, на Дорогу Жизни!

— Жизни? — не понял Петя.

— У нас так называют. За то, что помереть нам не даете. Вот, — он оглянулся на цех, где вспыхивал огонек электросварки, — живем…

Петя смотрел на его изможденное лицо.

— Отдохнуть бы вам.

— Отдыхать — умирать, — отвечал Геннадий Трофимович, — а работать — жить. Мы как раз подъемник, — кивнул он в глубину цеха, — для Ладоги готовим, чтобы машины из-подо льда вытаскивать. Так и будем — мы вас, а вы нас вытаскивать… И вытащим! А, Петя?

По обледенелой, в натеках от лопнувшего водопровода и осколках стекол лестнице дома медленно поднималась маленькая девичья фигурка с большим законченным чайником в руках.

— Лиля!

Она подняла глаза. С трудом можно было узнать в сгорбленной укутанной фигурке прежнюю Лилю.

— Петя?

Петя с Надей стояли па площадке лестницы, а за разбитым стеклом внизу на противоположной стороне улицы виднелась их полуторка.

Лиля обрадовалась и заплакала.

— А я уже боялась, что никогда тебя не увижу. — И поставив чайник, села на ступеньки.

— Лиля, ты что? — Петя наклонился к ней, не зная, что сказать. — Стучу к вам, стучу — никого…

— Мама, наверное, не услышала… — вытирая слезы, сказала, Лиля.

— Это Надя, — познакомил Петя.

Лиля смотрела на Надю, на ее статную фигуру в военном полушубке без ревности.

— Какая вы красивая… А я… черпая, неумытая, вы лучше на меня не смотрите. — Она отвернулась и прикрыла лицо ладонью.

Надя присела рядом с ней на ступеньки, полная сочувствия.

— Поедем к нам на трассу, зачислят тебя в санчасть…

Лиля покачала головой:

— Не могу. Мама… На кого я ее брошу? И всех своих жильцов? Я им нужна, кипяток разнести по квартирам, газету прочесть. Ходячих мало, столько ослабевших, о них должен кто-то заботиться… — И встала. — Мне еще пять квартир обойти надо. — Петя, я совсем забыла, тебе же письмо пришло!

Чайник был уже пуст, и они стояли в холодном коридоре своей квартиры.

— Что же ты молчишь?!

Лиля взяла с телефонной тумбочки конверт и протянула Пете. Он торопливо вскрыл его.

— Я же знала — все обойдется.

Петя лихорадочно читал письмо.

— Что обойдется? Письмо из Ростова. А Ростов у немцев.

Лиля помолчала:

— Так оно сколько шло. Значит, они дальше эвакуировались. Подожди — другое придет…

Петя стоял, опустив голову, спросил:

— А что это у пас так тихо?

Лиля толкнула дверь в комнату Аделаиды Ивановны. Они вошли вслед за ней.

В комнате была обычная теснота, аккуратно застеленная постель и холод, как на улице.

— Что мне делать с картинами? Это же ценность. Они могут потрескаться. Из музея кого-нибудь позвать, пусть заберут?

— А где Аделаида?

— Мы с мамон одни остались в квартире…

На полу и на стульях валялись целлулоидные попугаи с распоротыми животами.

— Что это? — Петя поднял одну игрушку.

— Горох… В каждом попугайчике было несколько горошин, чтоб гремели. Она оказалась догадливой и еще в ноябре купила, сколько нашла в магазинах. Но их не хватило…

Петя стоял молча. В дверях неподвижно застыла Надя. Лиля оглянулась на нее и, приблизившись к Пете, зашептала, стараясь, чтобы Надя не слышала.

— Петя, помоги мне… У меня большое несчастье. Моя мама… сошла с ума. Она третий день ничего не ест…

Петя смотрел на нее с молчаливым вопросом.

— Она считает, что я выживу… если буду есть ее паек. Что мне делать?! Ведь она умрет. Я ей доказывала, что в домоуправлении мне ежедневно дают дуранду, я кричала, плакала, она не слушает никаких доводов. Поговори с ней, может, тебя она послушается. Я тебя умоляю.

Лилина мама лежала в углу комнаты на продавленном диванчике, укутанная одеялами и платками, прозрачная, с ввалившимися глазами и потрескавшимися губами.

— Софья Дмитриевна!

Петя подвинул к диванчику табурет и грузно сел на него. Лилина мама подняла полузакрытые веки и внимательно посмотрела на него из глубины ввалившихся глаз.

— Лиля рассказала мне о ваших побуждениях, они…

Софья Дмитриевна перебила:

— Она сказала, что я сумасшедшая? Так?

Петя мягко продолжал:

— Они неверны… противоестественны.

— А разве естественно, если мать переживет свою дочь? — спросила Софья Дмитриевна. — Вот Феофанова из пятой квартиры пережила двух своих детей. Мальчика Валю и дочку Верочку. И живет. Как она живет?.. А я не хочу! — почти крикнула она. — Я не хочу видеть ее смерть! Разве я сумасшедшая? — спросила она уже тихо.

Петя молчал, потом сказал:

— Вы не сумасшедшая… Но поверьте, что от голода ваша дочь не умрет. Знаете, сколько продуктов за Ладогой, сколько мы сейчас возим? Пройдет неделя, и нормы еще увеличат. А на педелю, — он показал ей узелок муки, который привез, — этого хватит. Я вас прошу — ешьте, пожалуйста, а то Лиля умрет от волнения и горя. Я вам жизнью ручаюсь — с Лилей все будет хорошо… Если бы вы посмотрели, как там паши ребята стараются, вы бы поверили!..

— Я тебе верю, — после долгого молчания ответила Софья Дмитриевна и взяла из его рук узелок.

В сумерках на станции Ладожское Озеро па разгрузке стояли машины. С озера подъезжали новые. Шоферы были усталые, серые после трудной дороги.

Сгрузив мешки, Петя Сапожников сделал крутой разворот и направил спою полу горку снова к озеру.

— Стоп! — поднял руку, останавливая его. Чумаков. — Ты куда?

— На тот берег. За мукой.

— Наездился сегодня. Ставь машину и давай в землянку. Завтра…

— Завтра? — Петя смотрел на него воспаленными глазами. — Вчера я был и Ленинграде… Там умерла женщина, которая нянчила меня на руках. А завтра умрет Софья Дмитриевна, потом Геннадии Трофимович, Лиля…

— Это кто такие? — спросил Чумаков.

— Люди… просто люди…

— Заморишь себя, — покачал головой Чумаков. — Что одна твоя машина даст?

— Посчитал, — сказал Петя. — Пять тысяч пайков. Завтра утром люди выстроятся за ними в очередь. Это длинная очередь. Разрешите, товарищ старшина, иначе я нарушу дисциплину!

Чумаков смерил его своим пронзительным взглядом и махнул рукой:

— Ладно, нарушай!

Петя зажег фары — уже стало совсем темно, — тронулся по крутому спуску, съехал на лед озера.

Другие шоферы, стоявшие на погрузке, слышали весь этот разговор и не сказали ни слова. Просто, разгрузившись, каждый разворачивался, включая фары, выезжал на озеро. В ночной темноте по глади озера нескончаемой цепочкой потянулись машины — фары за фарами…

На восточном берегу озера, где высились штабеля мешков и горы ящиков, комиссар дороги говорил ладожским водителям, собравшимся на летучий митинг:

— Солдаты! В Ленинграде очень плохо вашим матерям и сестрам. Надо дать им больше хлеба, продуктов, топлива — надо вдохнуть в них жизнь. Некому им помочь, кроме вас. Во многих батальонах лучшие водители делают в день по два рейса. А комсомолец Петр Сапожников уже неделю делает не меньше трех рейсов. Это трудно, очень трудно, но это нужно Ленинграду! Подхватим этот благородный почин. Сделаем его всеобщим! Это призыв Родины!

«Ладожский водитель, борись за три рейса в сутки!» — звал плакат у спуска на ладожский лед.

Шоферские постели в землянках возле озера и днем и ночью стояли застеленные. Только гул моторов слышался вокруг. Шоферы не ложились спать. А чтобы не задремывать на ходу машины, каждый изобретал свое: один подвесил в кабине пустой котелок, то и дело бивший его по затылку, другой выпрыгивал на воздух и обтирал лицо и уши снегом. Петя охрипшим голосом распевал все песни, какие знал, — от старинных романсов до «Катюши». И вместе с шоферами забыли про сон все люди Ладоги. Лица осунулись, потемнели. И даже засиявшее над озером солнышко только яснее высветило их усталость. Солнце близкой весной играло на стеклах машин, било в глаза, заставляло щуриться.

Петя вел по трассе полуторку с эвакуируемыми: исхудалые старики, женщины, сидя на своих пожитках, подставляли солнцу лица, вдыхали пахнущий весной воздух.

Впереди гремело. Вздымались, искрясь на солнце, столбы воды — била артиллерия. При каждом взрыве эвакуируемые вздрагивали.

А там, где рвались снаряды, саперы во главе с лейтенантом наводили переправу через полынью. Тащили огромные бревна. Их окатывало душем. Одежда на них смерзалась, как панцирь.

От полыньи навстречу машинам ехал в своей белой, под цвет снега, «эмке» комиссар дороги, кричал:

— Водители! Машины с грузами на обочину! В первую очередь пропускаем машины с людьми! Быстрей!

Петя, объезжая другие машины, двинул свою к восстановленной переправе.

Многие шоферы в очереди у переправы,

несмотря на гул разрывов, спали. Петя вылез из кабины, сказал своим пассажирам:

— Встаньте, руками подвигайте, разомнитесь!

И тут же послышался зловещий гул.

— Воздух! Под машины!

Петя, открыв борт кузова, помогал людям спрыгивать, прятаться. Последней спустил на руках легкую, как перышко, старуху. Под своей машиной места не было.

Он примостил старушку под кузов соседней машины и сам лег. Под машиной лежал Чумаков.

— Вот где встретились, — сказал он. — Ну и денек, никак переправиться не могу.

Самолеты, пролетев над машинами, полили их пулеметными очередями. Потом стали бомбить переправу. В ушах гремело от взрывов. Сверху, сквозь щели кузова, что-то просыпалось Пете на лицо.

— А! — огорчился Чумаков. — Пробили, гады! — И, сняв шапку, подставил ее: в шапку струйкой текло зерно.

В небе появились наши истребители.

Над полыньей шел воздушный бой. Вот немецкий самолет, загоревшись, рухнул вниз прямо на переправу.

Шапка Чумакова была полна зерна. Он затыкал щель в досках кузова рукавицей.

Петя удивленно смотрел на него. Чумаков поймал его взгляд.

— Вот, пшеничку сопровождаю.

— Из Ленинграда на восток?

— Сам не поверил. Это как бы выразить — научная. В академии перед войной вывели. Сами с голодухи пухли, а не тронули. Весна идет, высеют, вырастет какое-нибудь чудо.

Самолетный гул удалился. В полынье среди обломков переправы шипел, догорая, немецкий самолет.

Комиссар дороги сказал лейтенанту:

— Давайте расчищать! Ну что вы стоите? Где ваши люди?!

Лейтенант был ранен и поддерживал правую руку левой.

— Нет люден.

— Есть! — это рядом с ними появился Чумаков. — Старшина Чумаков докладывает! Есть! — Рядом с ним стояли другие шоферы. — Командуйте, товарищ лейтенант!

Шоферы оттаскивали, навалившись скопом, сгоревший самолет. Настилали новые бревна. Снова стала бить артиллерия, вздымая фонтаны воды и льда. Шоферов окатывало водой.

— Банька ледяная, — сказал Пете Чумаков. — После такой бы в горячую, деревенскую. Ох, соскучился! У нас в Кокореве, за землянками, у старухи Кузьминичны в усадьбе, хорошая банька стоит. Вот выберемся, затоплю — попаримся!

Они несли тяжелое бревно. Невдалеке разорвался снаряд. Упали, снова встали, понесли.

— Если живы будем, товарищ старшина, — сказал Петя.

— Знаешь, что: ты меня по уставу зови только при людях, а один на один… — Чумаков понизил голос, — Егором. Правильно ты сказал, разница у нас не огромная. И признал я тебя. Мы ведь с тобой уже без малого год ругаемся.

— Меньше трех месяцев, — поправил Петя.

— На войне — день за три, — отвечал Чумаков. — А такой, как нынче, за квартал пойдет. Если нынче выскочим, надо полагать, до старости проживем!

Невдалеке от землянок роты, на задах усадьбы, в заснеженном саду старуха Кузьминична затопила маленькую бревенчатую баньку.

В сумерках подъехал Петя Сапожников, прошел по тропке к баньке, остановился на пороге.

— Ну, солдатик, хорошо? — обернулась старуха от пылающей печки, на которой грелся большой бак с водой. — Сейчас камушки разогреются, пар будет сухой — все косточки размякнут.

— Спасибо, бабушка, я вам там дровец скинул. А Чумаков не приезжал?

— Днем заходил, говорит: «Топи, Кузьминична, но жалей жару, скажи, часам к семи буду, точно к семи.»

Петя вошел в баньку и подкинул в печку еще дров.

— Значит, как жар ровный станет, плескани и тут уже не зевай, — напутствовала его Кузьминична и ушла по тропинке в избу,

В баньке уже было жарко. Петя потер затуманившийся циферблат ручных часов: до семи оставалось немного.

Пете надо было спешить — он все делал бегом. Срезал на опушке леса свежих березовых веток, связал из них два веника, забежал в баньку, положил, пошуровал кочергой в печке. И, услышав шум приближающихся машин, выскочил на дорогу встречать Чумакова.

Фары машин приблизились, машины остановились. Из передней выскочили двое водителей. Они поддерживали под руки насквозь мокрого пожилого шофера Бобылева. Лицо его посинело, его била дрожь.

— Давай скорей в избу, — сказал один. — Разденем, разотрем.

— Что, искупался? — участливо спросил Петя. — А у нас как раз баня топится. Там пар сухой, отойдет!

И тоже подхватил еле ковылявшего Бобылева. Они вместе почти понесли его.

— Эх, счастье мое горькое! — бормотал Бобылев, его трясло, он плакал.

— Чего же плакать, радоваться надо, что живой! — сказал Петя.

Они вошли в баньку, положили Бобылева на лавку, быстро стали раздевать.

— Слушай, — спросил Петя одного из водителей, — вы Чумакова не видели? Должен тоже сейчас из Кобоны вернуться.

— Чумаков… — голос водителя внезапно охрип, он замолчал и продолжал раздевать Бобылева. — Не увидишь ты больше Чумакова.

— Как? Где он?

— В Ладоге.

— Эх, — плача, сказал Бобылев. — Что же так судьба-то несправедлива?… Лучше бы мне на дне лежать, ведь пожил, дурак старый, внуки уже растут… Как же я теперь жить-то буду? Скучно мне будет жить!..

— Что случилось?! — ошеломленно спросил Пети.

— Бобылев в темноте наехал на воронку от бомбы, ну… и нырнул с ходу.

А вслед за ним Чумаков ехал. Увидел, подбежал и в воду. Бобылева вытолкнул, а под самим лед и обломился. Пока мы подъехали, уже и не булькало. Все!..

Петя сел на лавку, и его слезы смешались с потом и паром.

— Я же для него баню истопил, — бессмысленно повторял он. — Мы же попариться договорились!..

…Ночью Петя стоял у полыньи. Светили фары машин. В их свете рядом с ним стояли Трофимов, водители. А полынью к ночи уже затянуло коркой льда, и под этой коркой на дне Ладоги где-то был Чумаков.

Люди вскинули пистолеты и карабины в салюте — стреляли вверх. Петя заплакал и в ярости выстрелил вниз, в проклятый неверный ладожский лед, пробил его — фонтанчиками брызнула вода…

Вода выступила поверх льда под солнцем — стаял снег, — заполнила все вымоины, и автомобили, двигаясь ледовой дорогой, с шумом разбрызгивали воду.

Снежные стены медпункта осели, заледенели, с них капало, обнажился палаточный брезент. Петя и Надя стояли на пороге медпункта.

— Вот так бывает, — сказал Петя, — не сразу человека узнаешь, а когда разглядишь… — И он не окончил.

— А когда разглядишь… — повторила Надя — она, наклонив голову, исподлобья смотрела на него.

Подошел бы сейчас, обругал бы на чем свет стоит — как было бы здорово!..

Они помолчали.

— Ну, я поехал…

Они смотрели друг па друга, и ему не хотелось уезжать, а ей отпускать его.

— Петя, — сказала Надя, и он почувствовал в ее голосе тревогу. — Ты каждый раз, когда мимо едешь, сигналь мне, пожалуйста, — я выйду. Я тогда спокойней буду. Лед сейчас ненадежный. Ты смотри…

— Не простудись? — скрыв нежность, пошутил он. Хотел дотронуться до ее волос, но только махнул ей па прощанье рукой и направился к машине.

Полуторка Пети стояла на обочине. А сам он, открыв капот, копался в моторе. Был ранний рассветный час, и на ледовой дороге было тихо.

Сзади гуданула машина, Петя поднял голову — из кабины выпрыгивал Коля Барочкин.

— Здоров был, Петек! Давно мы что-то рукавицей об рукавицу не хлопали, — он с удовольствием проделал это. — Загораешь?

И уже опытным глазом осматривал раскрытый мотор.

— Как ни пыхти, — добродушно сказал он, — а шофер ты по нужде, а я по природе. Ну как, свечи-то подключил? Э-э! И отвертка, как колун… Чего? — обернулся он к остановившейся возле них машине, из кабины выглядывало утомленное доброе лицо женщины-шофера в солдатской ушанке.

— Что, мужики, может, помочь? — хрипловатым голосом спросила женщина.

— Спасибо, гражданочка-сержант, — улыбнулся ей Барочкин. — Сами справимся.

Машина поехала, а Барочкин, возясь в моторе, попросил Петю:

— А ну, открой мою кабину, там у меня за сиденьем отверточка — первый класс!

Петя направился к машине Барочкина, открыл кабину, снял сиденье. Хотел было поставить на место, но неловко зацепил мешковину внутри сиденья. Из обшивки сиденья торчал разорванный мешочек. В мешочке были спрятаны драгоценности кулоны, браслеты, кольца.

— Что такое?! — удивился Барочкин, увидев в руках Пети сверкающие драгоценности. — Ты что это… а? — вдруг вспотев и плохо соображая, нескладно сказал Барочкин. — Ну и ну! Вот так новость!.. Мужик один, интендант… возле грузов там, — он кивнул на восточный берег, — полузнакомый… попросил: «Свези, говорит, оказией в Питер, передай сеструхе». Ну, и сунул мне эту торбочку. А мне и в голову не влети. Вот какие пироги. — Он говорил медленно, почти каждое слово отдельно, точно сочинял на ходу и пытливо посматривал па Петю: поверил или не поверил.

— Значит, сволочь твой интендант, — сказал после долгого молчания Петя. — Свезем и Трофимову отдадим. Прокурор есть в Кокореве — разберется. — И кинул мешочек на сиденье.

Они вернулись к Петиной машине. Барочкин стал возиться с мотором.

— Вот с этой отверткой другое дело… Подожди! — вдруг поднял голову Барочкин, поняв, что только что рассказанная им история не устраивает ни Петю, ни его самого. — Подожди, ну натрепал я тебе… с переляку, — его выпуклые глаза виновато и дружески улыбались. — Никакого интенданта нет. Что брехать — мое. В жизни живем, а не в библиотеке романы читаем. Ну что ты так смотришь?

Действительно, Петя смотрел на него растерянно.

— Ну что, ты думаешь, ограбил я кого? — усмехнулся и тут же спрятал глаза Барочкин. — Дурочка. За свои кровные покупал за Ладогой картохи, хлебушка. И возил… тут, за пазухой, под бомбами, этим дистрофикам. Можешь проверить: певица Арсеньева, Невский, семнадцать, еще семья архитектора Мурадяна на Садовой. В штабелях бы лежали на Пискаревке, а я им жизнь на эти стекляшки обменял! — Он быстро исподлобья взглянул на Петю. — А ну, подсоси бензинчику. Хорош.

Петя молча завел машину.

— Я же из детдома… В мирное время люди на курорты ездили, а мне на костюм не хватало… — сказал Барочкин. — Я им сперва по доброте, а они сами суют… Слушай, ты ничего не видел, а, Петек?

Петя негромко сказал:

— Поехали.

И по его взгляду Барочкин почувствовал, что он не собирается молчать.

— Ну, попутал бес, ну, баба попутала… Ты ведь и сладости бабской еще не знаешь… Что ты вообще в жизни видел?.. — Он наклонился к Пете и сказал тихо: — Давай, как товарищи, разделим — и больше ни-ни. Подаришь колечко своей медсестре — обрадуется… Да ты не чурайся, война — она пройдет, а жизнь длинная… Петю передернуло.

— Садись, — нетерпеливо и отчужденно сказал он.

— Эх, дурень, остановился на свою голову, — горестно вздохнул Барочкин. — Думал, плохо тебе, выручать надо. Выручил…

— Поехали.

Барочкин махнул рукой:

— Думаешь, в бюджет попадут? Все равно к чьим-нибудь рукам прилипнут. — И пошел к своей машине.

Петя подождал, пока полуторка Барочкина проедет вперед, и поехал вслед. Ему было тоскливо. Полуторка Барочкина проехала немного и остановилась.

— Стой! — Барочкин вылез.

Петя высунулся из кабины.

— Ну, ты честный, а я грешный! — лицо Барочкина кривилось, он почти плакал. — Согрешил… Значит, и жизнь кончать? Ты знаешь, куда меня везешь? Перед строем поставят и пулю меж глаз. Из-за этих побрякушек… Ты забыл, кто тебя под Лугой от верной смерти спас? Кто твоим соседям передачи возил? Да я для тебя ничего не жалел… А ты мне за жизнь — смерть?

Петя хмуро смотрел на него, сказал:

— Ты спасал такого же солдата, каким сам был. А я подлеца и кусочника спасать не буду. Ты все ленинградское горе видел. И если ты после этого… Дерьмо ты! Садись!

Барочкин съежился, поник.

— Правильно… — И ударил себя кулаком по шапке. — По ночам это снилось… Знал же, что придет этот час, чуял… — и закачал головой. — Как же я перед солдатами встану, с которыми вместе… через лед… Не могу! — И вне себя выхватил из кармана тяжелый гаечный ключ и пошел на Петю. — Не могу я перед строем встать! — замахнулся ключом.

Петя протянул руку к карабину, висевшему у него в кабине над сиденьем.

— Иди!

Барочкин бессильно выронил ключ, сказал умоляюще:

— Пристрели. Несчастный случай, скажешь. Прошу.

Петя молчал. Барочкин тяжко вернулся к своей машине. Поехали. Но вдруг машина Барочкина рванулась вперед, набрала скорость. Петя удивился и тоже надавил на газ.

— Стон! Куда ты?! Стой!

Две полуторки мчались друг за другом. Машина Барочкина свернула с дороги в сторону, подпрыгивая на неровном льду. Впереди темнела вымытая весенним солнцем полынья. Петя понял — Барочкин мчится к ней. Рванул полуторку, до конца выжимая газ. С трудом догнал, обогнал, сделал крутой вираж и встал поперек перед самой полыньей. Барочкин тормознул, но лед был скользкий, и его машина, проехав юзом, уткнулась Петиной в борт. Петя выпрыгнул, подбежал. Барочкин сидел в кабине, уронив голову на руль. Петя затряс его изо всех сил.

— Ты что хотел?!

Барочкин поднял голову, лицо его было обмякшим, страшным — смотреть на него было трудно.

— Если уж… — выдавил он хрипло. — Лучше в Ладоге, как все.

— Как все захотел? — закричал на него Петя. — Как Чумаков, Найденов?! — И ударил его по лицу. — Это еще заслужить надо! — Он смотрел на Барочкина, решая, сказал медленно: — Богатство свое паршивое при мне в нужник выкинешь. Жить будешь. Человеком будешь. Нет — сам застрелю. А Ладогу марать не дам — Ладога чистая!

В избе у генерала собрались люди, было надымлено.

Метеоролог, открыв блокнот с заметками, говорил:

— Уже одиннадцать дней днем плюсовые температуры. Происходит активная перекристаллизация льда, особенно у берегов. Талая вода в колеях доходит до осей колес. Всплывают ограждения, отмечающие объезды. Движение становится крайне опасным. По всем признакам дорогу вора закрывать.

Люди молчали, дымили невесело. Генерал встал, разогнал дым рукой:

— Пора, по нельзя! Мы уже эвакуировали из Ленинграда около пятисот тысяч жителей, но надо постараться вывезти еще. А для оставшихся мы должны создать в городе запас продовольствия. Ведь во время ледохода связь с Большой Землей прервется — до летней навигации. Сейчас нормы ленинградцев втрое больше, чем в декабре, по люди продолжают умирать — зима истощила силы. Чтобы они выжили, мы должны дать сейчас им не только хлеб — масло, сахар, овощи, семена для летних огородов. Значит, будем возить до последней возможности!

— Этой ночью ушло под лед восемь машин, более сорока проломили колесами лед у самого берега и сели на кузов, — сказал командир автомобилистов. Сейчас мы их вытаскиваем тягачами…

Генерал обдумывал, потом сказал:

— Значит, придется запретить ночное движение, будем возить только днем. А у берегов на мелководье, где лед совсем ослаб, сделаем гати.

— Надо спять с трассы все тяжелые машины, — сказал комиссар. — ЗИСы, автобусы.

— Верно, оставим только полуторки, — кивнул генерал.

— И убрать с озера, — добавил комиссар, — кого возможно… А политруки и комиссары соединений в эти трудные дни все как один будут вместе с водителями — па льду.

— Ну что ж, решено, — закончил генерал. — Как говорится, по машинам…

Палатка медпункта, как остров, стояла на ледяном бугорке посреди талой воды. Надя и санитары выносили из палатки и ставили па лед предметы своего бивуачного обихода — табуретки, печурки, тазы. А мимо, вздымая целые потоки воды, шли машины, и казалось, они идут не по льду, а плывут по озеру. Все дверцы были открыты. Опасность ощущалась в воздухе.

Полуторка Пети, подняв фонтан брызг, остановилась у медпункта. Петя выпрыгнул из кабины. Подошел к Наде, которая вышла из палатки с каким-то медицинским имуществом.

— Переселяетесь?

— На западный берег, — кивнула она. — Вот машину ждем.

— Давно пора. — Он окинул взглядом талые воды, подступившие к палатке. — Где вас там искать?

— Еще не знаем.

— Вернусь, найду, — решил он и улыбнулся.

Он медленно двинулся к машине, она, провожая его, пошла за ним. Остановились «у дверцы кабины.

— Вчера много машин провалилось, — сказала она с тревогой.

Он смотрел на ее лицо и неожиданно взял за руку и потянул за собой в кабину.

— Ты куда меня увезти хочешь? — Она с улыбкой подчинилась.

Он усадил ее в кабину, захлопнул дверцу.

— Далеко, — посмотрел ей в глаза. — Надя… — И, оглянувшись, хотя ему и было все равно — видят их или пет, — обнял ее.

— Зачем? — тихо спросила Надя, пытаясь вырваться. — Не время, не место…

— А когда время, а где место?

Шапка упала с его головы, она погладила его по волосам.

— Подожди…

— Ждал, больше не хочу… — Он целовал ее, прижимая все крепче, и повторял лишь одно: — Надя, Надя, Надя…

И она тоже обняла и стала целовать его.

— Петя, Петя…

Потом она оторвалась от него и выпрыгнула из кабины. Волосы ее растрепались.

— Возвращайся скорей…

— Я скоро! — Петя двинул машину и гуданул, прощаясь.

Надя махала ему рукой. И вот уже стала маленькой вдалеке на бело-голубой глади озера.

Петя стоял в Кобоне на железнодорожной станции в очереди на погрузку. Очередь почему-то не двигалась, грузчики праздно стояли, а в будочке начальника склада шли какие-то переговоры. Из будочки вышел средних лет интендант, взобрался на штабель ящиков и зычно сказал:

— Погрузка временно прекращается!

— Почему?! — волнуясь, зашумели шоферы и окружили его. — В чем дело?!

— Тихо, — урезонивал их интендант, — все выяснится.

Но Петя уже догадался и, не дожидаясь конца пререканий, круто развернул машину и, задев бортом соседнюю, вывел свою из очереди и помчал к озеру. Но у спуска его остановили:

— Куда, ослеп?!

У выезда на озеро стоял столб с табличкой: «Проезд по ледовой дороге закрыт!».

— Ребята, вполне же можно проскочить!

— Куда — на дно?! — отвечали ему. — У западного берега сплошь вода!

— Так у меня же там… — качнул головой Петя.

Патрульные улыбнулись:

— Баба, что ли?

— Автобат.

— Ничего, — ответили ему, — армия твоя и там и здесь!

А сзади к озеру одна за другой подъезжали такие же застрявшие на этой стороне машины, гудели с тревогой, с растерянностью…

С восточного берега на лед озера мимо таблички «Проезд по ледовой дороге закрыт!» спускались колонны солдат. Ряд за рядом зашлепали по воде, блестевшей поверх льда, поднимая сапогами фонтанчики брызг.

— Последнее пополнение в Ленинград — до навигации! — сказал хмурый немолодой шофер, сворачивая самокрутку.

Он стоял у окошка в прибрежной избе. Рядом с ним Петя невеселым взглядом провожал уходящих на запад солдат В избе было тесно — здесь собрались застрявшие за Ладогой шоферы, сидели на лавках, на полу, дымили.

— Пеши-то можно, — с завистью проговорил один из них.

Колонны солдат скрылись за прибрежными торосами.

Солдаты шли по воде, чавкая мокрыми сапогами. Навстречу им по ледовой дороге, поднимая фонтаны брызг, пробиралась на восток одинокая полуторка. В кузове был навален медицинский скарб — тазы, кипятильники, свернутые матрацы. Сверху сидели два пожилых санитара и молодая светловолосая девушка в ватнике.

— Счастливо доплыть до Большой Земли! — крикнули им из солдатского строя.

Девушка молча махнула солдатам рукой. Санитар, сидевший рядом с пей, сказал:

— Собирались на запад, а приказано на восток. Вот война.

Полуторка, буксуя па мокром льду, с трудом выехала на восточный берег. И мимо патруля, дежурившего у берега, мимо прибрежной избы, где из трубы курился дымок, покатила через деревню к госпиталю, расположенному в дальнем конце Кобоны.

Петя сидел на полу у горящей печурки в прибрежной избе.

— Ну вот, — сказал хмурый немолодой шофер, примостившийся рядом. — Выходит, нас с братаном иа всю войну развели…

— Почему на всю?

— Пока лед сойдет, пока пароходы пойдут, обстановка переменится, за это время нас на Волховский или еще куда, может, на Украинский ушлют и ищи-свищи…

— Да-а, прощай края родные… — грустно промолвил кто-то из шоферов.

Петя встал, сам еще не зная, что будет делать, но понимая, что надо действовать, пошел к двери.

Но тут дверь отворилась, и в избу вошел комиссар дороги. Озабоченный, встал в дверях. За его спиной в проеме дверей звенела, падая, сосулечная капель.

— Солдаты! — сказал комиссар. — К майскому празднику для ленинградцев прибыл подарок — два вагона репчатого лука. Вы сами понимаете, какая это драгоценность. Для истощенных людей — это кусочек жизни! И мы решили попробовать его провезти!

Люди в избе разом поднялись.

— Машин у нас достаточно! — сказал комиссар. — Но нам нужны руки и плечи… потому что, может быть, придется тащить на себе и машины, и груз! Кто хочет — едем!

— А машины наши куда же? — раздался голос.

— О Машинах ваших позаботятся. А вы получите другие машины.

Петя шагнул к комиссару:

— Меня возьмете, товарищ комиссар? Комиссар узнал его, улыбнулся:

— По старому знакомству.

Колонна машин, груженных мешками с луком, осторожно продвигалась по пустой ледовой дороге — по сплошной воде.

В одной из кабин сидел комиссар. В других кабинах рядом с шоферами и наверху на мешках сидели добровольцы, вызвавшиеся сопровождать колонну.

Вот колонна проехала мимо того места, где совсем недавно стояла палатка медпункта. Теперь от нее остались только торчащие изо льда колышки да забытая железная кровать.

И у Пети, сидевшего в одной из кабин, сердце екнуло — он долго провожал кровать глазами.

Солнце пригревало, вода шумела под колесами, машины медленно двигались вперед с настежь открытыми дверцами. И вот под колесами передней машины затрещал лед.

— Стоп! — изо всех сил крикнул комиссар.

Машина едва успела дать задний ход — прямо перед ней расползлась широкая трещина.

Водители и добровольцы-грузчики вылезали из машин, стояли перед трещиной — она тянулась далеко, края ее были ненадежны, она стала непроходимым для груженых машин препятствием.

А на западном берегу, у Вагановского спуска, стояла толпа солдат: ждали, надеялись, что проедут, пробьются с востока товарищи. Но только разводья и лужи блестели перед их глазами — туманная от испарявшейся под солнцем воды поверхность озера была пустынной.

И вдруг кто-то крикнул:

— Смотрите!

На озере двигались к берегу черные точки, ближе, ближе: шли по пояс в воде люди с мешками на плечах.

Сзади к берегу подъехала «эмка» генерала.

Одним из первых, нащупывая дорогу, шел комиссар. Люди очень устали, спотыкались, оскальзывались, падали, поддерживали, поднимали друг друга. А под ними трещал и обламывался лед. Перекидывали мешки через трещины, прыгали сами.

— На лед! На выручку! — крикнул кто-то на берегу.

— Стой! Ни с места! Лед проломите! — приказал генерал. — Сами дойдут!

И они шли, хоть идти с каждым шагом становилось трудней — лед у берега был совсем слаб. И вот можно было уже различить лица.

— Васек, давай! Коська, мы тут! Леня, это я, Клава! — кричали с берега.

Петя шел вместе со всеми, перекидывая с плеча на плечо ставший невыносимо тяжелым мешок, пот тек по его лицу.

И вот первые солдаты с мешками подошли к берегу. Им протягивали руки, подхватывали, забирали мешки, обнимали и помогали подняться на береговой откос.

Вот и Петя вскарабкался на откос, сбросил с плеч мешок. Стоял и оглядывался. Но не мог найти того, кого искал.

А рядом крепко жали друг другу руки друзья. Какой-то молоденький шофер обнимал девушку-регулировшицу. Петю тоже хлопнул по плечу кто-то из ого взвода:

— Живой?!

А он все оглядывался, все надеялся увидеть знакомый ватник, ушанку, пушистые волосы.

Комиссар пропустил всех и тоже поднялся, генерал помог ему взобраться на откос.

— Закрыли дорогу?

— Закрыли, — отвечал комиссар, с него текло.

Сзади раздался грохот и треск — это весна рвала и ломала ладожский лед.

Первого Мая в ленинградских булочных к хлебному пайку выдавали праздничную добавку — пол-луковицы на человека. Ленинградцы, пережившие страшную блокадную зиму, выходили из магазинов па улицу, па весеннее солнышко и, не в силах донести майский подарок до дому, тут же начинали его есть. Шли по улицам, вычищенным после тяжкой зимы, по суровым, но все же праздничным улицам, где попадались скромные лозунги: «Да здравствует Первое Мая!», где хоть и с выбитыми и заделанными фанерой окнами, но звенели и бежали трамваи. Шли и хрустели луком, закусывали хлебом.

И среди других прохожих шел Ленинградом высокий солдат с загрубевшим от ветров и морозов лицом, оглядываясь по сторонам.

Знакомые переулки. Перекресток. И, завернув за угол, Петя Сапожников остановился, точно споткнулся. Родной дом, старый петербургский дом на канале был разворочен бомбежкой: остро торчали куски треснувших стен, обнаженные балки, повисший кусок балкона.

Петя долго стоял. Потом двинулся уже совсем иной походкой, не замечая ничего вокруг, машинально поворачивая с улицы на улицу. Останавливался и снова шел. Прохожие оглядывались на него, но таким частым было горе этой весной, что никто не окликал его, не мешал ему.

Остановившись у перил канала, он долго смотрел перед собой. По той стороне капала шла худенькая фигурка в легком пальтишке, с продуктовой сумкой, сделанной из противогазного чехла. Что-то знакомое было в ней. Он подумал, что обознался. Но когда она уже поворачивала за угол, он не удержался и крикнул:

— Лиля!

Фигурка обернулась. Поднялись к лицу и опустились руки.

— Петя! — закричала она.

Они стояли и смотрели друг на друга, разделенные каналом. Потом одновременно побежали вдоль перил к ближайшему мостику. Встретились посередине моста, запыхавшиеся, смятенные. И Лиля, плача, припала к его плечу. Он обнял ее, вздрагивающую, смотрел на нее — узнавал и не узнавал. Худющая, бледная, но вытянулась — возраст взял свое, не девочка, а девушка, и лицо стало взрослей, и волосы, такие же светлые, стали длиннее и прямее.

— Я наш дом увидел и…

— Мне повезло. Я как раз за хлебом пошла…

— А мама?

— Мама за неделю до этого эвакуировалась.

— Где же ты живешь?

— Мне дали целую квартиру — пустую. Сейчас в Ленинграде жилплощади много. — И взяла его за руку. — Идем ко мне, я тебя чаем папою.

Он покачал головой:

— Не могу, мы сейчас на фронт уходим.

— Куда?

— На Карельский.

Она огорчилась, потом улыбнулась:

— Ну это близко. А как товарищи твои, Коля Барочкин?

— Служит, — коротко кивнул Петя.

— Зинаида-то как раз дома была, — тихо сказала Лиля и, помолчав, спросила: — А где Надя?

— Не знаю.

— Как?

— А вот так… — И он сделал движение руками, как бы разводя себя и Надю по разным берегам. — Может, на Волховский фронт попала, может, па Украинский, — вспомнил он слова хмурого шофера и переменил тему: — Вытянулась ты.

— Бегаю много. Город расчищали, теперь семена для огородов готовим… — Она снизу вверх смотрела на него. — Ты ко мне заезжать будешь?

Он взглянул на нее ласково, тихо сказал:

— А кто же еще у меня остался?

— А у меня?

Они стояли па мосту, на канале, а внизу, на поверхности канала, серел рыхлый ноздреватый лед.

Лед под Ленинградскими мостами тронулся. Сперва проплыли мелкие невские льдины. Вода очистилась. А потом по Неве, сталкиваясь и медленно кружась, пошли крупные ледяные глыбы.

Ленинградцы, стоявшие па мостах, кутаясь в весеннюю зябкую одежонку, провожали их глазами.

— Даже температура понизилась.

— Ладожский пошел.

— Нынче не как обычно — позже на десять дней.

Ленинградцы смотрели вниз с мостов, а под ними по Неве плыл не как всегда белоснежный, а весь в колеях и следах автомобильных шип ладожский лед. И на одной льдине стоила поржавевшая кровать, а на другой валялся обод от колеса, на третьей торчал указатель со стрелкой «Техпомощь». А тут в льдину вмерз крылом упавший самолет, а на одной льдине лежал, распластав руки, лицом вниз вмерзший в нее безымянный солдат.

На берегу Ладожского озера, у Вагановского спуска, стоит обелиск в честь Дороги Жизни. Две бетонные дуги взметнулись ввысь и протянулись навстречу друг другу, словно вражеское кольцо, пытающееся охватить Ленинград и разорванное Ладожской ледовой трассой.

В бетонное подножье обелиска навечно впечатаны следы автомобильных шин.

И на плите выбиты стихи:

Потомок, знай! В суровые года,

Верны народу, долгу и Отчизне,

Через торосы ладожского льда

Отсюда мы вели Дорогу Жизни,

Чтоб жизнь не умирала никогда!

Content

Миронер Феликс Ладога, Ладога...