Кураре Зоя

Революция чувств

Зоя Кураре

Революция чувств

Пиар – не собачье дело

Он проснулся раньше новенького будильника, чтобы позволить своему сильному телу понежиться на мягком матрасе. Он успел несколько раз с удовольствием потянуться и привести в тонус мышцы спины. Театрально зевнуть. Немного полежать на правом боку, побездельничать на левом.

Он намеревался посмотреть в окно, чтобы удостовериться – синоптики, как всегда, бессовестно лгут, но вставать с нагретого за ночь места не спешил. Он любил просыпаться в теплой постели, неспешно думать о радостях предстоящего дня. И патологически ненавидел, когда его охватывало жгучее желание пустить горячую струю по ветру. Он медленно встал, опять лег в постель, а когда понял, что терпеть, больше нет сил, резко выпрыгнул из комфортного логова сновидений и побежал.

Дверь, словно недобрая соседка, не шла на контакт, потом нехотя подчинилась, разрушая старческим скрипом девственную тишину утра.

Ее проржавевшие петли противно заныли, травмируя музыкальный слух Вика. «Ничего, – успокаивал он себя, – просто нужно подумать о чем-то приятном, а лучше о ком-то».

Этот кто-то, о ком хотелось подумать впервые минуты пробуждения, находился прямо по коридору и налево.

Вик любил ходить налево, особенно по утрам.

Она, лежала, спрятав лицо в подушку. Хрупкая, тихая, родная, сонная, любимая. Будить ее не хотелось, а придется. Вик наклонился над беззащитным женским телом и почувствовал над ним абсолютную власть. Ее длинные, красивые ноги надежно спрятаны под толстым слоем пухового одеяла, ухоженные женские руки трогательно обнимают подушку, каштановые волосы хаотично разбросаны вдоль синих полевых вьюнков, изображающих ложное цветение на застиранной наволочке. Он тяжело задышал ей в затылок. Дышал неприлично долго. Что делать? Нежно будить или резко стянуть одеяло?

Вчера она возвратилась с работы за полночь. Он понюхал сначала воздух вокруг нее, затем бесцеремонно уткнулся в волосы. Пахло спиртным. Без вариантов, она пила водку. Интересно, закусывала? У, нехороший человек!

Она, хрупкая, тихая, родная, любимая почувствовала его присутствие и охрипшим ото сна голосом в свойственной ей грубой манере сказала:

– Пошел вон!

Вик недовольно вздохнул. От ее слов возбуждение как рукой сняло, а отлить еще больше захотелось.

Она медленно перевернулась на спину, открыла глаза.

– У, морда твоя противная, не дашь поспать!!!

Вик обиженно подошел к зеркалу. Почему морда? Она не противная! Скорее наоборот. Отражение в зеркале его искренне тешило. Морда пятилетнего американского стаффордширского терьера предстала во всей собачей красе. Не выставочный вариант, как утверждал хозяйский кинолог: «Ваш Вик из серии домашних любимцев». «Сволочь этот кинолог», – возмутился Вик. Тот дрессировал главного домашнего любимца без малейшего снисхождения на бойцовскую породу. Мучил его, как безмозглую болонку: лежать, сидеть, лежать, сидеть. Никакого подхода к животному. Сам пес давно и с успехом дрессировал хозяйку. Он точно знал, как выманить ее сначала из теплой постели, затем из квартиры, а там и до кустиков на улице недалеко. От радостной мысли Вик чуть не описался. Господи, где она, эта волшебная черная палочка с большим количеством кнопок? На столе нет, в кресле тоже. Ага, она прячется под диваном! Вик обрадовался находке и стал действовать по инструкции. Сначала палочку необходимо достать, затем направить на телевизор и немного стиснуть в пасти. Получилось, телевизор заработал. Эффектный фокус Вик научился проделывать не сразу. Сколько дистанционок безжалостно раздавлены его мощной челюстью! Домашнего любимца ругали, били, прятали от него пульты управления. Последняя дистанционка оказалась на редкость живучей. Она не просто жила, она выполняла главное предназначение – дрессировать хозяйку.

На экране чернокожий мужик, он же «ласковый мерзавец» пел сладкую песню о шоколадном зайце. Вик на секунду отвлекся от назойливой, словно мухи, мысли – отлить. Он неконтролируемо любил шоколадные конфеты, жаль – зайцы ему не попадались. Какое счастье быть человеком и позволить себе лизнуть огромного шоколадного зайца. Лизнуть ну хотя бы в…

– В ухо, сейчас получишь в ухо. Вик, ко мне, неси дистанционку.

Господи, где они взяли это музыкальное старье, слушать невозможно. Вик, отдай дистанционку, тебе говорю!

Вик отморозился, он всегда так делал, когда хозяйка грубила. А еще главная пиарщица города Задорожья, звезда голубого экрана. Фу!

Вставать звезда не собиралась, орущий «ласковый мерзавец» ее страшно раздражал. Сейчас она начнет пиарить, пудрить его бойцовские мозги, давить лаской на породу.

– Викуша, ты маму не любишь, – замяукала пиарщица.

«Какая тут любовь, когда под куст хочется», – злился пес.

– Иди сюда, чудовище, – в голосе Вик уловил нотки раздражения.

Псу захотелось ее тоже послать, к зеркалу. Но Вик передумал, все-таки женщина. Сдержался и не гавкнул в ответ.

– Ладно, давай пульт, – ласково замурлыкала пиарщица. – Новости посмотрим, и пойдет гулять.

– Давно бы так. Гав! Гав! Гав!

Дрессировать хозяйку несложно. Помешанная на работе, она смотрела информационные выпуски новостей бесконечно. Десять минут, не больше!!! Вик почувствовал, его мочевой пузырь не выдержит. Мужик в телевизоре умничал, понять собаке политический лай не под силу. Вик уставился в потолок, не увидев ничего нового и интересного, перевел взгляд на окно. За плотно задвинутыми шторами бурлила жизнь. Жизнь бурлила и жужжала. Он не ослышался, что-то действительно жужжало. Вик нервно зарычал, на охраняемой территории появился опознанный по звуку, летающий объект.

– Тихо, Вик, заткнись, видишь, Юля Тигрюленко выступает.

Хозяйка нажала затертую кнопку на дистанционке и максимально увеличила звук. Изменилась и картинка, на голубой экран приземлилась очень симпатичная муха. Вик присмотрелся к ней внимательно: выразительные карие глазки, маленький носик, ротик бантиком. Впечатлил пса и ее белый костюмчик, украшенный большой красной розочкой на левой груди. Дамочка умела распушить на публику коварные крылышки. Собачий шок Вик получил оттого, как складно жужжала эта маленькая, бойкая бестия. Тембр ее голоса проникал в глубину большого, собачьего сердца и бесцеремонно будоражил тончайшие бойцовские чувства.

«Я б ее трахнул».

Вик не стыдился собственных мыслей. Его испугало не на шутку разыгравшееся воображение, готовое сорваться с тонкого поводка. Он представил, как возьмет толстый журнал, имеющийся в их доме, скрутит его трубочкой и подобно хозяину со всей силы трахнет по тщедушному тельцу насекомой стервы, чтобы понапрасну не жужжала и не травила храброе собачье сердце.

Хозяйка, вовремя пришла на помощь. Она выключила телевизор.

Голубой экран потух, стал черным. Коварные крылышки, красная роза, и маленький алый ротик мгновенно улетучились.

– Гулять!

Это слово, как взмах волшебной палочки, отрезвило горячую голову пса. Полезная для здоровья команда, ее безоговорочно хочется выполнять.

Родина уродина…

Баба Дуся скоро разменяет седьмой десяток лет. Ее профессию номинировали на губернскую премию, сомнений у строгого жюри не возникло, баба Дуся лучший дворник города Задорожье. Каждое утро, профессионально орудуя метлой, во дворах многоэтажных домов по улице Пионерской, пожилая женщина творит окружающий ее мир удивительно чистым.

После войны отца Евдокии направили восстанавливать разрушенный индустриальный город Задорожье. Семья переехала на время, и поселилась в промышленном мегаполисе навсегда. У Дуси появилась семья, она родила сына, и город с вечно дымящимися трубами на горизонте стал ее малой родиной.

Родина это территория на карте мира с четкими границами, названиями городов, поселков, сел. Или чувство, ощущение, радость, гордость за дом, улицу, город и страну, где ты родился, вырос и любим. Что важнее, географическая точность или мысли, которые превращаясь в самую долговечную материю на земном шаре, способны выстроить дома, улицы, города, большую самобытную страну? Родной край, за границами реальности которого находится удивительная, своеобычная страна Закраина.

Достаточно выложить кусок сала на тарелку гостю, налить ему пятьдесят граммов горилки, одеть вышиванку, с хлебом и солью выйти на порог, чтобы гость безошибочно нашел твой дом, улицу, славный город Задорожье, боготворимую страну Закраину. Где живут сегодня настоящие закраинцы, умеющие любить и ненавидеть, воровать и делится последним куском хлеба, верить и бессовестно лгать, плакать и смеяться.

Законотворчество в Закраине сродни богоявлению в отдельно взятой голове. А если голова не одна?

Закраинские депутаты оторвались от бизнеса, любовниц, теплых стран, игровых автоматов, ресторанов и единодушно решили трансформировать мысли из информационной отрасли в материальную сферу. Проголосовали, приняли большинством голосов.

Мысли материальны, этот новый закон под № 666 Верховной Зрады, позволяет закраинцам первыми в мире намазывать мысли на хлеб. Благодаря инновационному закону закраинцы стали мысли жарить, варить, вешать на уши, шить из мыслей одежду, заполнять дешевыми мыслями газотранспортную систему, строить самолеты и города. Если всенародно напрячь мозговые извилины, то скоро закраинцы отправятся покорять космическую Европу. Опыт закраинских депутатов сегодня с успехом применяют в других, недоразвитых странах. Единственная проблема в Закраине – выбрать правильного, народного, грамотного президента, который нагенерирует столько мыслей в головы закраинцев, что их жизнь мгновенно трансформируется в систему абсолютного качества. Родился, открыл глаза, закричал и абсолютно, категорически, совершенно счастлив. Добротных мыслей в Закраине на всех хватит. Главное, чтобы у президента страны хватило ума и сил обеспечить собственный народ достаточным количеством мыслей правильной формы и содержания.

Родину не выбирают, но если родина выбрала тебя, выдала паспорт, прописку и идентификационный код, придется жить по ее, заверенным гербовой печатью, законам.

Родина – уродина, но она мне нравится. Эту песню каждое утро слушает внук бабы Дуси. Среди любимых песен Ванечки эта – самая крамольная, считала старушка. Зачем Родину обзывать?! В ее молодости звучали совершенно иные песни:

«С чего начинается Родина С картинки в твоем букваре С хороших и верных товарищей Живущих в соседнем дворе»…

При воспоминаниях об этих строках, из глаз бабы Дуси катятся горькие слезы воспоминаний, а ведь она искренне считала, что их давно выплакала. Суровую жизнь прожила.

На Ванечку, из-за песни про родину-уродину, баба Дуся не обижается. Судьба у внука сиротская. Невестка умерла от водки, сын – патологический алкоголик. Ванечка не пьет, но сильно болеет. Недавно баба Дуся обнаружила в его куртке целых семь пачек трамадола.

– Зачем тебе столько таблеток? – поинтересовалась она у Ванечки.

– Ну, ты бабка даешь. Депрессия у меня. Вирус весь организм подкосил, неужели, не видишь?

– Господи, хорошо не СПИД, – успокаивала себя Евдокия. Для бабы Дуси, прожившей тяжелую жизнь среди мусоропроводов и мусорных баков, главное достояние – это ее шестнадцатилетний внук, единственная надежда и продолжение рода. «Дай, Господи, чтобы он не стал алкоголиком или наркоманом», – ежедневно твердила старушка, как молитву, свое заклинание.

«Родина – уродина, но она мне нравится», – доносилось из хриплых динамиков, получивших постоянную прописку на первом этаже многоэтажного дома в квартире лучшего дворника Задорожья.

Осень 2004 года беспощадно уродовала психику рядового обывателя, закраинцы выбирали президента Закраины. Деревья во дворе пестрели не только осенней листвой, но и за ночь, словно под Новый год оказывались, украшены оранжевыми ленточками. До Нового года так далеко!

Обнаружив на деревьях оранжевую символику, баба Дуся, оперативно побежала в родную жилищно-эксплуатационную контору, где она официально числилась дворником.

Начальник сидел в своем кабинете, сердитый, как черт. Остатки волос на отполированной временем лысине торчали с двух сторон, и напоминали рога старого, умудренного жизненным опытом оленя. Смеяться над карикатурным образом товарища Пузикова нельзя, он начальник. И не до смеха сейчас взволнованной бабе Дусе.

– Что ж делать, Николай Кузьмич, сымать этот маскарад или как? Вы ж начальник, вам решать? – с порога закудахтала главный дворник улицы Пионерской.

– Ты мне этих вопросов не задавай, конечно, сымай.

– Вопрос политический, вот победит Виктор Андреевич Юбченко. Так?! – не унималась баба Дуся – А мы с вами Николай Кузьмич выходит новому, передовому, оппозиции мешали, выходит – враги народа. ТАК?

– Ты, Евдокия, мне здесь не ТАКАЙ. Я тебе так скажу! – не скрывая свой гнев от подчиненных, вещал на всю жилищную контору Николай Кузьмич Пузиков. – Я этих революционеров сам поймаю и ноги им повыдергиваю, развели мне здесь незаконную агитацию. Лично я за «голубых», и не позволю некоторым беспорядки нарушать!!!

– За «бело-голубых», – уточнила баба Дуся.

– Ну, ты сама понимаешь, обстановка непростая. Страна в опасности, она, ядрена в корень, разделилась на два враждующих лагеря. С одной стороны наша, родная власть – «Партия Губерний». С другой – оппозиция, не дремлет «Наша Закраина». Ох, эта оппозиция, еще покажет нам Кузькину мать. Дворники со всех участков жалуются, загадили территорию дворов оранжевой агитацией. Факт?

– Факт, – поддержала сторону начальства Евдокия.

– И вообще, Дуся иди, иди, работай, дорогой товарищ. Я вчера с кумом чуть не подрался, – вдруг неожиданно разоткровенничался с подчиненной Кузьмич. – Пятнадцать лет с ним дружу, а он крысеныш, к оранжевым примкнул, оппозиционную болезнь подхватил и честных людей заражает. Пятнадцать лет мы с ним из одной бутылки пили, детей его крестил. А он, представляешь Дуся, меня, Николая Пузикова заслуженного коммунальщика города Задорожья, закоренелым дармоедом окрестил. А сам, а сам-то хорош! Вчера я собственными глазами видел, как он прохожим в поддержку партии «Наша Закраина» на улице апельсины раздавал. Я круглый год картошки досыта поесть не могу, а они мне Америку и Европу с апельсинами под нос суют. На, мол, Кузьмич, ешь апельсины, рябчиков жуй. Буржуины!!!

– Вы не переживайте, Николай Кузьмич, я все ленточки сыму, все плакаты сорву. Я этих рябчиков и политических агитаций, ох как не перевариваю, – перешла на шепот баба Дуся…

Это в кабинете у Пузикова баба Дуся казалась тише воды, ниже травы, а на вверенной ей территории она слыла грозой местной детворы.

Уважали и немного побаивались ее взрослые, единственное, с кем возникали у старушки конфликты дворового масштаба так это с местными животноводами. Так баба Дуся называла людей, которые содержали в квартирах кошек, разных хомячков и собак. Кошки и хомячки – дело личное, считала пожилая женщина, завели безмозглый комок шерсти, пожалуйста, нюхайте в собственной квартире, если других важных дел нет. Собаки – совершенно другое, они откровенно гадят, и не где-нибудь, а в центре двора, прямо на территории зеленой зоны.

После тяжелого напряженного разговора с Николаем Пузиковым бабе Дусе страшно захотелось уйти куда – подальше. Уйти не только от начальника, но и от политических страстей, в которых она мало, что смыслила. И приступить непосредственно к любимой работе дворника. Что, собственно, она виртуозно и сделала. Накопленный от политического противостояния негатив, жаждал выхода. Возвратившись назад во двор, баба Дуся взяла в руки старую, потрепанную метлу и внимательно, не спеша, осмотрела свои владения. Как чувствовала, не все в полном порядке на вверенной ей территории.

– Господи, какая куча, хотела бы я знать, какой слон так нагадил?! – бесцеремонно провыла, как хорошо отлаженная автосигнализация, стоя посредине двора главный дворник улицы Пионерской.

Куча нарисовалась знатная, она выскочила, словно бородавка на видном месте. Слава Богу, не на чьем-то уважаемом лице. Евдокия наклонилась, приняла рабочую позу и поняла – от политики ей, простому, честному, рабочему человеку, не уйти. Политический бомонд Закраины лежал у ее больных остеохондрозом ног. Вот они, кандидаты в президенты великой и могучей страны один лучше другого, смотрят на рядового дворника понимающими глазами с красочных, глянцевых листовок.

– Жалко выбросить! Сколько это денег стоит?

Ответа на актуальный вопрос баба Дуся не получила. Во дворе царила тишина.

Только эхо по-дружески поддержало ее рачительную натуру, но через секунду предательски скрылось за бетонными спинами многоэтажных домов.

– А ленточки энти оранжевые по всему городу висят. Сколько ткани изрезали ироды! – никак не могла угомониться повелительница казенной метлы.

Вспомнилось бабе Дусе, как после войны она ходила на танцы в клуб.

Не в фуфайке же ей перед местными парнями красоваться! Тогда им с подружкой десяти сантиметров не хватило, что бы пошить из небольшого куска ткани простенькое ситцевое платьице. Юные закройщицы на свой страх и риск распороли ночную сорочку, чтобы обшить кружевами подол единственного нарядного платья. Ностальгические воспоминания бабы Дуси, которыми она любила поделиться с жителями Задорожья, ей самой казались неисчерпаемыми. Прожить на свете семьдесят лет! Она помнила Советский Союз, колбасу по два рубля двадцать копеек, первую неразделенную любовь, рождение сына. Она могла многое поведать жестокому миру, плотным кольцом окружившему ее сгорбленную фигуру с казенной, подранной метлой.

Вдруг ее сокровенные воспоминания прервал громкий, пронзительный, отвратительный лай.

Вик выскочил на улицу и решил сразу поделиться радостью с обитателями родного двора. Он жил, как Карлсон – на крыше, на девятом этаже железобетонного монолита. Все время, пока лифт неторопливо вез пса с хозяйкой на первый этаж, где проживал его не добрый друг баба Дуся, он изо всех собачьих сил терпел. Бабой Дусей пса пугали с раннего детства. Домочадцы заметили, что Вик ее панически боится, поэтому в воспитательных целях напоминали о существовании злого дворника Евдокии. Они не знали, что при первой встрече баба Дуся пригрозила неопытному в житейских делах щенку, что сдаст его на мыло, если он намерен гадить во дворе. С тех пор Вик невзлюбил мыло и страшно боялся им стать. Он научился, бережно относится к территории двора, и знал, что «это» можно делать только за старыми гаражами. Сегодня добежать к заветным проржавевшим домикам, где ночуют легковые автомобили, ему не судилось. Ближайший куст спас Вика от общественного позора и осуждения. Увидев спасительные заросли можжевельника, пес автоматически поднял левую ногу и с большим удовольствием совершил привычный собачий ритуал, в непосредственной близости от детской площадки. Хозяйка нервно озиралась по сторонам. «Ничего, прорвемся», – успокаивал ее и себя стаффордширский кобель.

Не получилось, не прорвались, на звук мощной струи примчалась она – гроза дворовых собак.

– Что за безобразие здесь происходит? Евгения, вы же интеллигентная женщина, зачем вы его здесь выгуливаете, ваш теленок сейчас всю детскую площадку затопит! Придется детей эвакуировать.

Вик чувствовал, как каждое произнесенное бабой Дусей слово больно бьет его по широкой морде, но остановиться он не мог. Это не водопроводный кран с горячей водой, который вентилем перекрывается. Собачий организм требует деликатного подхода.

– Теперь я знаю, – кричала старушка, еще громче, – кто в центре двора кучу могучую смастерил.

– Я бы так не утверждала, – заступалась за своего пса, в одном лице пиарщица и телевизионная звезда, Евгения Комисар.

– А я утверждаю, – не унималась баба Дуся. – Вы думаете, если вас в телевизоре каждый день показывают, так вашей собаке все позволено.

Морда Вика побагровела, он напрягся и потянул хозяйку к месту преступления. Необходимо разобраться, в чем его обвиняют.

– Вот видите, – ликовала баба Дуся. – Он вас на это место, на место преступления тянет, сейчас нас и осчастливит. Мне больше работы нет, как за вашим псом тута убирать. За политикой не усмотришь, агитацией весь двор забросали, загадили территорию…

– Я не думаю, что это Вик, – оправдывалась Евгения Комисар.

Скандал развивался по классическому и знакомому его участникам сценарию. Вику ничего не оставалось делать, как плотнее, прикрыть купированные уши, чтобы заглушить крик бабы Дуси и начать работать ноздрями. Так он и думал, здесь был человек.

Люди могут сомневаться, а собаки по запаху точно определяют кто и когда. Вик напряг мозговые извилины посильнее втянул воздух в широко раздутые, ноздри. Сомнений нет, это Ванечка трамадольщик, внук бабы Дуси. «Меня обзывают разными неласковыми словами, а сами? Эх, люди, люди»… Вик радостно залаял и завилял хвостом, я здесь не причем. Женька его поняла, а баба Дуся нахмурила брови и хриплым голосом прошипела:

– Собака ты некультурная, ничего человеческого в тебе нет, кормить его меньше надо! А то он весь двор загадит, – деловито посоветовала старушка телевизионной звезде.

Звезда не стала опускаться до уровня дворового конфликта. Она извинилась, на всякий случай. Женька Комисар пошла гулять с засранцем, подальше от бабы Дуси, за ржавые гаражи.

Стерва – это не профессия, это образ мыслей

Нет ничего страшнее женщины-стервы, она не только переступит через очередную жертву, но еще и специально заденет ее острым каблуком, чтобы той больнее было. И глубоко ошибается тот, кто считает, что стервами не рождаются. Главное – иметь наготове острые каблуки, а жертва всегда найдется.

Она шла по коридорам родной телерадиокомпании ЗАО «Полет», лениво и не спеша, одаривая пробегающих мимо нее коллег чуть заметным кивком головы. Она могла себе позволить опоздать на работу и никому, даже вышестоящему руководству телевизионного канала, в голову не приходило поинтересоваться истинной причиной ее отсутствия на рабочем месте.

Татьяна Стервозова прочно отвоевала себе на канале особый статус, она не только согласно штатному расписанию числилась редактором службы информации, но и никому не позволяла занять главное и значимое среди коллег телевизионщиков место – стервы. И дело не в фамилии, которая раз и навсегда закрепила за ней прозвище Стерва, характер у девушки Тани – еще тот. Точнее бабы, которая в 45 ягодкой не была, но луковицей, от которой плакали слабохарактерные сотрудники телекомпании, являлась на редкость ядовитой.

Бывшая спортсменка по художественной гимнастике Татьяна Васильевна, росла исключительно в ширину, попытки сбросить лишний вес заканчивались для нее полным и безоговорочным фиаско. И так сойдет, говорила она, глядя по утрам на себя в зеркало.

Короткая стрижка и осветленные волосы Стервозову нисколько не молодили, но сладко убаюкивали ее творческое сознание, что она, хотя и крашеная, но блондинка. А значит, согласно последним социологическим исследованиям, она должна нравиться сильной половине человечества.

Муж Толик худосочный инженеришка – единственно присутствующий в ее жизни мужчина. Они оба давно смирились не только с ремонтом, который затянулся на десятилетие в их частном доме, но и научились спать по разным комнатам. От постоянных конфликтов Стервы и Толика выиграл их тринадцатилетний летний сын Мишка, он научился клянчить по очереди деньги у обоих родителей. Ребенок знал, что предки практически не разговаривают, а потому каждый из них старался добросовестно исполнять родительский долг и щедро пополнял утром карманы единственного отпрыска. Как всякий ребенок, Мишка любил родителей, его попытки примирить вечно враждующие стороны иногда заканчивались успешно.

В семилетнем возрасте он писал им слезные записки и прикреплял их на самое видное и важное место в доме, на холодильник. «Папа и мама не ругайтесь, я вас люблю. Ваш Миша». Послания трогали их зачерствевшие души ненадолго. Обнаружив невымытую чашку на телевизоре или грязное полотенце в постели, Татьяна шла в очередное наступление на мужа и перемирия – как не бывало.

Вдоволь накричавшись, она вдруг обнаруживала, что оказывается, никчемные инженеры, у которых руки росли не из того места что у всех нормальных мужей, могут научиться за долгие годы семейного противостояния огрызаться. И они грызлись постоянно, отчаянно, по любому поводу. В течение многих лет по хорошо проверенному, старому сценарию: она стерва, он жертва.

Стоит ли удивляться, что в девять лет Мишка решил сбежать из дома, этот отчаянный поступок сына, не сблизил родителей, наоборот. За случившийся побег каждый из участников семейного конфликта переложил вину на противоположную сторону. Через несколько лет после побега ребенок сильно возмужал и окончательно огрубел душой. Этого никто не заметил.

Стервозова с Толиком разводиться не собиралась (еще чего – имущество делить), а у сына, искренне считала она, кроме проблем связанных с переходным возрастом – других трудностей нет.

Каждое утро, безрадостно вышагивая по коридорам телекомпании «Полет», Татьяна Васильевна мечтала о гармонии тела, души, мыслей и поступков. Самому стервозному редактору службы информации до учащенного сердцебиения хотелось добраться до больших денег, закончить ненавистный ремонт в собственном доме, найти хорошего любовника для восстановления женского здоровья и еще, чтобы ее не дергали на работе по пустякам.

Стервозова открыла дверь родной редакции информации, вдохнула знакомый, прокуренный воздух. Началось.

– Татьяна Васильевна, – зашепелявила новая практикантка, – только, что звонила женщина – на бульваре Шевченко раздают листовки против Виктора Япановича. Это черный пиар!

«Дура», – скривилась Стервозова, это самое лучшее, что она подумала о рвущейся в бой молодой журналистке. Ничего ее так не раздражало, как эта предвыборная кампания. Главный учредитель телеканала ЗАО «Полет» вступил в «Партию Губерний», он наклонял всех и вся, чтоб прославляли нынешнего премьера Виктора Федоровича Япановича, который хотел стать следующим президентом Закраины, после незабвенного Леонида Кучкиста. «Щаззз, разбежалась я на него работать», – бунтовала мысленно Стерва. – «Не дождутся. Власть на то и власть, чтобы ее журналисты не любили. Брак по расчету возможен. Но, не более того»…

– Татьяна Васильевна, можно я поеду, – не унималась желторотая практикантка.

– Ты, девочка, сначала научись писать сюжеты без грамматических ошибок, – громко прорычал редактор в юбке. – А потом на оперативные съемки проситься будешь.

Лицо практикантки мгновенно побагровело. Она, отличница курса всегда писала грамотно, однако спорить не стала, против танка нет приема, с ним безоружной практикантке не справиться.

Танк в женском обличии гусеницами проехал вдоль длинного ряда компьютерный столов, которые словно по команде под тяжестью редакторского взгляда, унизительно прогнулись. Офисные столы, рядовые службы информации ежедневно испытывали стресс, отчего периодически ломались, валились на ноги, теряя лакированный блеск. Вот и сейчас они с большим уважением и трепетом смотрели в спину медленно движущейся железной дамы. Шептались:

– Видели, видели Стерва идет.

– Настроение у нее так себе.

– Сейчас начнется. Тихо!

– Молчите, а то и нам перепадет.

Танк резко остановился, совершил привычный поворот на сто восемьдесят градусов и припарковался на рабочем месте.

– Доброе утро, всем, – тоном начальника приветствовала коллег Татьяна Васильевна.

– Доброе, доброе утро, здравствуйте, – послышалось в ответ.

Редкое стечение обстоятельств, когда все корреспонденты информационной службы находятся на рабочих местах. «Непорядок, пора работать», – подумала Татьяна Стервозова и начала разбираться.

– Что случилось, почему все здесь, кто должен ехать на пресс-конференцию?

– Я, – безропотно ответила Лара Лисичкина.

– И? – округлив ядовито-зеленые глаза, поинтересовалась Стервозова.

– Так сказали – собрание, сказали – никому не расходиться, – отрапортовала Лара Лисичкина.

– Господи, как они задрали. На работу идти не хочется. В столице с журналистами считаются, а здесь нас за быдло держат. Сейчас придут и начнут наклонять, лично я не знаю, как из бандитов ангелов слепить, – начала монолог Татьяна Васильевна. Стерва обладала удивительной привычкой все, даже личное, проговаривать вслух. С одной стороны казалось – открытая душа, с другой, присутствующие понимали – Стерва дает правильную установку. Хочешь выжить в редакции новостей «Новый день» – раскрой уши и слушай шефа.

Не директора телеканала Богдана Сюсюткина, а ее, Татьяну Васильевну Стервозову.

Да и кто такой Сюсюткин? Сама Стервозова за глаза называет его Оно. Оно бывает красным, белым, голубым, одевается в яркие непременно одного цвета, почти эстрадные костюмы, правильно к ним в тон подбирает галстук и обувь. Но, Оно ничего не знает и не хочет знать о работе телеканала, его проблемах, зарплатах сотрудников, исчерпавшем технический ресурс оборудовании.

Оно успешно и на протяжении многих лет руководит лучшей телекомпанией в городе Задорожье ЗАО «Полет». Являясь обладателем заурядного диплома промтеплоэнергетика, Богдан Степанович Сюсюткин преподает на факультете журналистики в местном университете. Толпы студенток, снующих коридорами телекомпании – его большущая заслуга. Желторотики отвлекают от основной работы журналистов, но кого это волнует? Главное – свежие идеи, молодые, талантливые кадры, – нарочито подчеркивает в выступлениях на собраниях трудового коллектива Богдан Степанович. Старожилы уверены – директор хочет избавиться от них. Детям платят копейки, студенты не вникают в финансовые схемы телекомпании. Когда они поймут, сколько наличных денег ежемесячно оседает в оттопыренных карманах первой тройки руководителей канала, им успеют подыскать замену. Их место займут молодые, талантливые, перспективные. Это на центральных каналах рейтинги, звезды, достойное существование телевизионных акул. В провинции рады и карасям. Большим и маленьким, но карасям. Какое существование у карасей? Что они могут? Мутить воду в местном озере?

Предположим, они осмелятся открыть рыбий ротик и очень громко на всю редакцию службы информации, а лучше в прямом эфире родного телеканала молвить правду-матку. Роль камикадзе, решившего поведать миру правду, заманчива для любого журналиста. Он может вооружиться компьютерной мышкой или взять в руки более действенное оружие против лжи – микрофон, громко брякнуть то, что думает о себе и окружающих. Однако кусок хлеба, даже если на нем нет масла, для провинциального журналиста важнее самой правдивой на всем белом свете правды. Просто, кушать хочется каждый божий день. Точнее пожрать, купить новые джинсы, рассчитаться с долгами…

Аморальная журналистская мораль.

Поэтому, когда распахнулась дверь редакции и в нее, словно ветер, ворвался Богдан Сюсюткин, увлекая за собой на территорию редакции владельца телеканала и его свиту, ни один мускул на лицах журналистов, ожидавших больше часа начала собрания, не дрогнул. Предстоит слушать и молчать, молчать и слушать. Тихо, караси, на озеро прибыли знатные рыбаки! Пауза. Работаем. Делаем вид, что слушаем, – решили журналисты новостей и натянули на лица почтенные, доброжелательные маски.

– Вот, вы видите, в каких условиях трудятся наши журналисты, – нескромно петушился Сюсюткин. Гости одобрительно закачали головами. Коренные обитатели служебного помещения – корреспонденты знали: заслуги Сюсюткина в этом нет. Евроремонт сделан старым директором, а сам Богдан Степанович после нескольких лет уговоров и напоминаний со стороны журналистов напрягся и вместо старой мебели купил подешевке новые компьютерные столы и стулья. А так как собственник канала посещал эфирное детище только в период выборов, директор телеканала ЗАО «Полет» господин Сюсюткин смело выдавал желаемое за действительное.

– Теперь о главном, – концентрируя на себе внимание журналистской аудитории, выкрикнул Сюсюткин, – Предвыборная гонка дала старт, сегодня, мы не просто выбираем главу государства, президента страны, нашей любимой Закраины, мы выбираем, как будем жить дальше.

Богдан Стенанович многозначительно посмотрел в сторону владельца канала, правильно ли выбран курс?

По выражению лица обладателя контрольного пакета акций понял – правильно.

– Согласитесь, мы с вами стали жить стабильно. ВВП – 12 %, в несколько раз увеличились пенсии и зарплаты. Зачем менять политический курс? Вы же понимаете, – чуть понизил голос Сюсюткин, – если к власти придут новые политики, в Закраине наступит передел, – тут он запнулся. – Передел, а нужен ли нам всем передел?

– Все, моторчик у Богдана Степановича заглох, – шепотом прокомментировала грандиозное по масштабу и замыслу выступление директора Лара Лисичкина, корреспонденту спортивной редакции Ромке Безухову.

– Не дождешься, сейчас выкрутится. – Еще более тихим голосом ответил ей Ромка. Пауза затянулась.

– А сейчас Лысый, – решил повеселить рядом сидящих журналистов Ромка.

Но шутку расслышала только Лисичкина, она захихикала в маленькую, ухоженную, лисью ладошку. Татьяна Стервозова сердито уставилась на Лисичкину. В отличие от главной стервы службы информации, Сюсюткин, любил свой безупречный во всем образ директора, и ничего крамольного в действиях сотрудников не заметил. Ему нужно срочно найти выход из словесного пике. Как-то Богдан Степанович завис. Ну, конечно, пора передавать эстафетную палочку.

– А теперь, я хочу слово предоставить владельцу нашего замечательного телеканала «Полет» представителю «Партии Губерний» Артуру Владимировичу Лысому.

– Я же говорил, а теперь Лысый. Нет, лучше горбатый, – не унимался Ромка, ему нравилось веселить публику.

Народ в редакции, как по команде перестал улыбаться. Журналистская братия без должного внимания, но с показательным почтением переключила внимание с придворного Сюсюткина на короля информационного бизнеса Артура Лысого.

На Лысом природа позволила себе, отдохнуть, она полностью лишила его шикарной шевелюры на голове, а также позабыла из щедрых запасов наделить его бровями, ресницами и даже волосами на груди и загребущих олигархических руках. Лара Лисичкина являлась стопроцентной женщиной в сфере чувств и развлечений. Поэтому, каждый раз, когда Артур Лысый посещал их редакцию, а случалось это крайне редко, она мысленно задавала себе один и тот же вопрос. Смогла бы она переспать с очень богатым, но совершенно не волосатым, как ее гладкая голая коленка, мужчиной. Думала над дилеммой Лара недолго. Скорее да, чем нет, пророчески вещал ее внутренний голос. Ничего такого Лысый ей не предлагал, он жил другой, сытой жизнью. Ларе Лисичкиной оставалось настроить свои лисьи ушки на прием грубо вибрирующих голосовых связок, совершенно неволосатого мужчины, придать умное выражение хитрой мордочке и покорно слушать политическую ерунду.

– Вы меня хорошо знаете, я вас беспокою не часто. – Артур Лысый пристально окинул взором аудиторию. – Все это время мы не вмешивались в творческий процесс, зарплату вы все получали своевременно. Или я не прав?

– Правы, совершенно, абсолютно правы, – занервничал Богдан Степанович.

– Я, как член партии власти, нашей «Партии Губерний», хочу попросить вас поддержать на выборах нашу политическую силу, и нашего кандидата в президенты Виктора Федоровича Япановича. Думаю, вы люди образованные, поэтому правильно оцениваете возникшую в стране ситуацию. Вся промышленность нашей задорожной губернии неразрывно связана с Россией. Вспомните о проекте военно – транспортного самолета Ан-70. В этот совместный проект Закраины и России вложено более 5 млрд. долларов. Мне представить страшно, что произойдет в стране, если к власти придет оппозиционная команда, возглавляемая Виктором Юбченко, с ее явными симпатиями к Западу. Проект Ан – 70 мы благополучно похороним!

И потом? Америка нас газом не обеспечит, для нее Закраина – промежуточный плацдарм. Ее коварные геополитические планы направлены на Россию с ее природными ресурсами. Вы хоть представляете, что произойдет, если Россия станет продавать Закраине газ по рыночной цене? Тарифы на жилищно-коммунальные услуги мгновенно вырастут в 2–4 раза, большинство предприятий сократят объемы производства или вовсе прекратят существование.

Я видел отчет аналитиков. Или мы с Россией, или Закраину ожидает коллапс в экономике. Мы в 2004 году только-только достигли стабильности. Лучше несовершенные правила в экономике и политике как сейчас, чем хаос, к которому нас приведет команда Юбченко. Говорит Виктор Андреевич красиво, как западный проповедник, послушаешь его на митингах – все у него воры и бандиты. А где он наберет столько профессиональных чиновников с чистыми руками, чтобы управлять страной? Все эти лозунги, оранжевые ленточки – красивая атрибутика и только. Надеюсь на ваш здравый смысл, на ваш профессионализм. Надеюсь, что вы поддержите на выборах нынешнего премьера, крепкого хозяйственника Виктора Япановича. Он, по моему губернскому убеждению, станет достойным президентом Закраины.

– Какие еще нужны аргументы? – поинтересовался Богдан Степанович у неблагодарной, пишущей братии.

– Никаких, – добродушно заявил Безухов, на стадион я уже опоздал.

– А я на пресс-конференцию опаздываю. А я, Богдан Степанович, в налоговую, – послышалось со всех концов редакции.

– Вот, – с улыбкой ретировался Богдан Сюсюткин перед Артуром Лысым, – им зрелищ не надо, работу давай.

Аудитория ожила, зазвонили мобильные телефоны, народ стал переговариваться.

– Пройдемте на первый этаж, в молодежную редакцию. Нас там очень ждут, – суетился Сюсюткин.

Гости удалились. Роман Безухов демонстративно похлопал входной дверью им вслед.

– Что ты делаешь? – поинтересовалась Татьяна Васильевна Стервозова.

– Мы забыли похлопать оратору, а редакционная дверь – самая воспитанная среди нас. Видите, Татьяна Васильевна, как она старается, хлопает во всю ширину своей деревянной души дорогим гостям! Сейчас у нее, сердешной, ручка от несказанной радости отпадет. И что мы без благодетелей будем делать, кто нас уму-разуму научит? – достав носовой платок, Безухов стал нарочито плакать и сморкаться в него. – Ты успокоишься или нет, хватит хлопать, все петли отлетят, – паясничал Безухов, обращаясь к редакционной двери.

Деревянная дверь сердито молчала в ответ, она не любила наглого Ромку, политиков и начальство. Она не любила публичность, но строго выполняла служебные обязанности всех впускать и выпускать. Она хотела служить людям, но не прислуживать. Дверь демонстративно сопротивлялась. Ромке надоело кривляться, дергая скрипучую дверь и он отстал. Театрализованное представление закончено.

Пора работать. Журналисты вооружались. Прихватив блокноты и видеокассеты, они помчалась на съемки.

В редакции информации, кроме Стервы, остались трое: мадам Лисичкина, которая интенсивно красила глаза, Жора Волкодав, ведущий рубрики криминальная хроника, ушедший с головой в Интернет, и Наташка Благова, решившая второй раз плотно позавтракать.

– Благова, ты собиралась худеть, – решила, как обычно поиздеваться над ней Стервозова, хотя сама страдала от излишнего веса.

– А я и худею, – с улыбкой на лице отражала нападение Благова.

– Придется тебе помочь, – Стервозова встала, подошла к Наташке и бесцеремонно оторвала половину бутерброда.

– Теперь ты точно не поправишься. Слышишь, Волкодав, – сменив объект своего пристального внимания, обратилась Татьяна Васильевна к парню внушительных размеров, который ушел от повседневной суеты в мир жесткого и прагматичного порно. – Как тебе весь этот цирк с Россией, самолетом и Америкой? Где она, а где мы. Профессор… Жорик, представляешь, Япанович написал в автобиографии слово профессор с двумя фф. Вчера прочитала в Интернете, до сих пор прийти в себя не могу, – не унималась Татьяна Стервозова.

– Не представляю, – возбужденно прохрипел Жорик.

Стервозова заглянула Волкодаву через плечо.

– Нет, ну ты точно маньяк. Ты на работе или куда? Трупы давай, криминальные разборки, поднимай жирный зад и рысью на сюжет. Слышишь!!!

– Трупы будут. Моя профессиональная интуиция подсказывает, преступление должно произойти через полчаса – успокоил Жорик, горластого редактора. – Будет очень много трупов. Сегодня я расскажу вам, ребята, страшную-престрашную историю про профессора, который любил, есть маленьких и пухленьких журналисток. Изображая страшного профессора Волкодав, словно ниндзя, выпрыгнул из-за рабочего стола.

И напал на очередную жертву – Наташку Благову. Волкодав стал неприлично тискать Благову, изображая кровожадного маньяка с нездоровой сексуальной ориентацией. Наташка не на шутку испугалась, на ее крик прибежали ребята из соседней спортивной редакции. Шутку с профессором они не поняли, а потому оценить ее не смогли, лишь перебросились парой фраз с пострадавшей и предложили ей пройти плановый курс реабилитации в курилке.

На убогих, выщербленных ступеньках между лестничными пролетами, среди густого табачного дыма и шуток коллег Наташка Благова чувствовала себя защищенной. Но у каждой паузы, даже рекламной есть строго регламентированный хронометраж. Перекур закончен. От Наташкиной сигареты остался обугленный фильтр. Вот она, знакомая молчаливая гордая деревянная дверь, родная редакция новостей.

– Господи, – успокоившись, рассуждала, вслух Наташка. – Ну, ошибся человек, подумаешь, написал два «ф» в слове профессор.

Напрасно Благова подумала вслух, это не ее любимая привычка. Ох, напрасно. Реакция Стервозовой последовала незамедлительно. Ее негативные эмоции, накопившиеся за время проведения собрания, не просто выплеснулись на бедную Наташку, они, буквально утопили защитницу профессора, уроженца славного город Гонецка, в словесной брани. «Где ты, спасательный круг», – мысленно взмолилась к снисхождению высших сил Наташка Благова, но помощь от коллег не последовала.

Танк надвигался, все речевые механизмы Стервы работали исправно, Наташке как в детстве, стало страшно, она закрыла глаза и приготовилась к худшему, словесной ненормативной бомбардировке. Слава Богу, в дверь постучали.

– Женька, привет, – обрадовалась Лисичкина.

– Какими судьбами, – спросил Волкодав.

– Вот пришла в гости. Что у вас происходит? Слышу крики, а драки нет. – Переступив порог редакции новостей, вступила в информационный контакт с журналистами Женька Комисар. И спинным мозгом почувствовала – обстановка на родном телеканале «Полет» накаляется.

Выборы. На войне, как на войне. Политические фронты официально открыты.

– Воюем!!! Пока жертв нет. Но появятся, – мгновенно сменив гнев на милость, отреагировала Стерва. Она решила на время выпустить жертву из цепких стервозных лап.

На протяжении многих лет Татьяна Стервозова, Евгения Комисар и Наталья Благова считались лучшими подругами.

Сила женщины в ее слабости

Одинадцать лет Евгения Комисар пробегала журналистом в редакции новостей «Новый день». Большие карие глаза, удлиненное каре, спортивная кепка на голове, мужской характер, прирожденная коммуникабельность, склонность к анализу и постоянное стремление к самообразованию являлись ее неизменными спутниками. Она шла по жизни легкой спортивной походкой, маленькая хрупкая женщина, решившая для себя, что если делать карьеру, то головой, если жить с мужчиной, то по любви, если иметь друзей, то не по расчету. Гениально, просто, а потому невыполнимо. Карьера у Женьки не удалась. Первые руководители телеканала менялись, как перчатки, ни один из них не рискнул двинуть Татьяну Васильевну Стервозову по служебной лестнице. Характер у Стервы тяжелый, поэтому Татьяну Васильевну держали в специальной ограниченной зоне – новостной. Редакция информации напоминала подводную лодку, выйти в творческое плавание на ней можно, а вот сойти на сушу и попасть в командный штаб – никогда. Поэтому возглавляли отделы, становились продюсерами, главными режиссерами люди, пришлые с других телекомпаний или совершенно не имевшие телевизионного опыта работы. А доморощенные журналисты в жару, в лютый мороз, невзирая на почтенный возраст, бегали как школьники, с микрофонами в руках. Оплата, в независимости от выслуги лет и званий, стабильно составляла 100 долларов и ни центом больше. Подобная незатейливая оценка труда в денежном эквиваленте автоматически вынуждала акул пера покидать бескрайний голубой эфир, в поисках хлебных и достойных для творческого обитания мест.

Женька Комисар под руководством Богдана Степановича Сюсюткина работать не захотела, она ушла бороздить политические просторы и нашла себе место в Пиар Центре. Любви в Женькиной жизни слишком мало, чтобы ею разбрасываться и не дорожить. Сашка Громов непризнанный художник и по совместительству ее муж стабильных денег не зарабатывал, зато голых натурщиц, благодаря его творчеству, полон дом. Комисар мечтала о ребенке, он о мировом признании, так и жили на одну журналистскую зарплату и ее бесконечные телевизионные халтуры. «Кому левые ролики, фильмы, сюжеты», – крупными буквами написано на Женькином лице. Халтурить она не прекращала, хотя и получала в Пиар Центре в пять раз больше, чем раньше, работая журналистом в новостях. Ей нужны деньги. Десять тысяч долларов стоит зачать ребенка неестественным путем, таков приговор местных эскулапов. Человеческого детеныша необходимо успешно зачать, выносить и родить! А сколько денег необходимо, чтобы вырастить малыша? Женька морально готова пройти сложные жизненные испытания, заработать много денег, любым возможным способом, ухитриться родить малыша.

Родить (ей в этом году стукнет сорок лет) времени почти не осталось, но есть надежда войти в последний вагон уходящего на полном ходу поезда судьбы. Деньги!!! Ей хотелось заработать как можно больше денег! А потом воплотить сокровенную мечту в жизнь. И Комисар это удавалось.

По распоряжению ее шефа, Александра Куликова, руководителя Пиар Центра, ее кандидатуру утвердили на роль ведущей в новом политическом ток-шоу «Родной город». Зрители быстро переименовали программу в «Чужой город». Кто любит богатых, толстокожих номенклатурщиков? Это сегодня номенклатурщики разбежались по разным партиям, а вчера состояли в рядах одной коммунистической, теперь все дружно ее хулят и топчут быстрыми, казенными ножками. Куликовское ток – шоу «Родной Город» неразрывно связано с местной программой новостей. Сначала горожанам, не щадя их нервов, намыливают как следует мозги в новостях, а потом тщательно их полощут вечером в прямом эфире ток-шоу. Политическими технологиями пропитана каждая минута, каждый час, каждый день, месяцы и годы Женькиной жизни. Рабочие будни плавно перетекают в праздничные дни. Работа, работа и еще раз работа.

Поэтому Комисар так ценит дружеские отношения, взаимопонимание, людей, которые ей по-настоящему дороги. Правда, последнее время Наташка Благова ей частенько жаловалась на Стерву, которая постоянно конфликтует. Пройдет, утешала себя Женька.

Просто девчонки полярные. Стерва, она и в жизни стерва, а Благову от любви ко всем и каждому распирает, имеем две крайности. Посредине она – Женька, значит ей суждено мирить подруг, быть связующим звеном. Все будет, как раньше. Или не будет? Будет, будет, – твердила в унисон учащенно бьющегося сердца Женька.

Она понимала, что сейчас смотрит на происходящие события сквозь розовые очки, и снять их под дулом вражеского пистолета не согласится. Правда, кому нужна правда в разгар предвыборных страстей. Выборы приходят и уходят, а друзья остаются. Обладая природным альтруизмом, Женьке приходилось время от времени хладнокровно раскладывать по полочкам политтехнологического сознания факты.

Факты, свидетельствующие о том, что женская дружба не вечна, если в процессе ее жизнедеятельности принимает активное участие госпожа политика. Эта, стерва в квадрате, кого угодно способна рассорить.

Ежедневно анализируя, как формирует новости Стервозова, Женька Комисар ясно понимала – Танька симпатизирует Виктору Юбченко. Над остальными кандидатами она постоянно смеется, главный герой ее редакционных монологов и язвительных шуток – бандит Витя. Наташка Благова не скрывала от Женки связанного с этими обстоятельствами беспокойства. Еще бы, Наташке поручил сам Богдан Степанович Сюсюткин освещать в информационных выпусках Виктора Федоровича, это генеральная линия владельца телеканала – поддержать кандидатуру Виктора Япановича на губернском уровне, показать его самые лучшие стороны, как государственного лидера. Виктор Япанович должен в ближайшие дни приехать в Махнополь, посетить взорвавшиеся по халатности военных склады боеприпасов в Старобогдановке, торжественно открыть в пострадавшем селе новую школу. В памяти Женьки Комисар, при слове Старобогданока автоматически всплыла информация, которую она готовила лично для директора Пиар Центра Александра Куликова. Он, прочитав ее, искренне расстроился, и, сняв с себя маску интеллигента, от души выругался.

– Вот сволота!!!

Незадолго до прозвучавших в Старобогдановке взрывов государству, говорилось в отчете Женьки, на приведение складской территории в порядок необходимо было потратить всего 5 млн. закраинок. Через год, чтобы устранить последствия от разорвавшихся боеприпасов, Закраина выделила из бюджета 46 млн. закраинок.

Напоминает притчу, когда мужик зажег в темноте пятирублевую купюру, чтобы найти закатившийся пятак. Радикально творчески завершила Женька официальный отчет. «Про пятак лишнее», – дочитав до конца документ, выдавил, из себя три веских слова Куликов. Он злился. Нет, не на Женьку, на власть, которую выбирай, не выбирай, а в итоге каждый закраинец знает, что получит.

Как сказать Стерве, нет, не про вечный конфликт власти и народа, не про армейские склады, которые сначала разграбили, а потом подорвали? Как сказать Таньке Стервозовой, что ее лучшая подруга с сегодняшнего дня работает в штабе «Партии Губерний» на Виктора Япановича?

Женьке Комисар поручено курировать каждое слово в новостях, писать темники для журналистов, думать, пиарить, анализировать, делать так, чтобы за кандидатуру Виктора Япановича 70 % избирателей города Задорожья отдали голоса.

Работу не выбирают, в Пиар Центре каждому сотруднику достался свой кандидат в президенты. Кинахао, Симоненков, Морозко, Черновецкинький. Вот бы курировать, к примеру, господина Черновецкинького размечталась Женька. Явно непроходной кандидат. И денег заработаешь, и совесть перед людьми чиста. Во второй тур избирательной кампании выйдут две кандидатуры – Виктор Юбченко и Виктор Япанович, к гадалке не ходить. Лучшие подруги сойдутся именно в этом месте избирательной кампании на узком политическом мосту. Неужели не разойдемся, мысленно тиранила себя тревожным вопросом Женька. Выборы – выборами, политики власть делят, а нам, что делить, кроме женских проблем, разве что ими безгранично богаты! Пора, пора все честно Таньке рассказать.

– Тань, – вступила на тропу диалога Женька, – что у вас с Наташкой Благовой, почему у нее глаза на мокром месте.

– Бла-го-ва, – громко и протяжно позвала ее Стерва.

Наташка, махнула рукой и быстрым шагом вышла из редакции.

– Зачем Наташку тиранишь?

– Я эту животину выведу на чистую воду, каждый день на работу опаздывает, – нашла повод придраться Стерва.

– Можно подумать, ты вовремя приходишь?

– Ты меня с ней не равняй, – огрызнулась Стервозова, – я начальник, она – дурак. Ладно, – улыбнулась первый раз за все утро Татьяна Васильевна, – как у тебя дела на поприще пиара, деньги платят? Или имеют нашего брата нашару?

– Платят, – созналась Женька, она привыкла доверять людям, с которыми проработала много лет. – Клиентов я не выбираю и это главная проблема. Куликов утешает – к примеру, хирургу на стол положили бандита, так его что не оперировать?

– Сравнил, медицину и политику. Ты сама стремилась к такой работе, говорила тебе, Комисар, оставайся у нас. Нет тебя, так в дерьмо и тянет, не жалуйся.

– А я и не жалуюсь, – с грустью в голосе сказала Женька. – Не жалуюсь, а хочу тебя перед фактом поставить, я назначена куратором в СМИ от штаба Виктора Япановича, работаю в сером штабе «Партии Губерний».

– Говоришь в сером, а подразумеваем, что в черном? Значит, на Япановича!!! – закипала Стерва.

– Не кипятись, серый штаб – это разработка различных политических проектов в рамках избирательной кампании. Я обязана контролировать работу СМИ в задорожной губернии. Ты что, думаешь, в Штабе у Юбченко или Морозко ангелы, и дальше официальной агитации они не идут? Подумай, Татьяна это хорошо, что куратором в СМИ назначили именно меня. Обещаю темников для журналистов не писать, договариваться будем.

– И все за спасибо? – поинтересовалась Стервозова.

– От меня в смысле финансов ничего не зависит, я поставила начальника штаба перед фактом – хотите, чтобы журналисты работали – платите.

– Не утешай, кинут. И потом, много не дадут, а за двести долларов я на Япановича работать не буду. Не буду работать, слышишь Комисар!

– Татьяна, а куда ты денешься с подводной лодки. Ты не на Виктора Япановича работать будешь, а телекомпанию «Полет», на Артура Лысого и его команду. Не забыла, он собственник канала? Согласись, Артур неплохой мужик, на горизонте возникает только во время выборов.

– Та, пошли они все эти собственники.

– Пошли не пошли, а человеку твоему придется сейчас поехать в район бульвара Шевченко, где листовки против Япановича раздают. Это по поводу чистоты работы других штабов. Содержание провокационной листовки нужно придумать, напечатать, раздать. Танька, мы с тобой много лет из одной чашки чай без сахара хлебали, давай не будем сориться. У них общие бабки, бани и девки, а нам что делить?

Евгения Комисар почувствовала, как у нее заныл позвоночник. Она давно заметила, если переступает через определенные жизненные принципы, первым в организме дает о себе знать позвоночник. Идет сбой энергетического центра всего тела, разбалансировка нервной системы, как следствие – боль.

– Ладно, – смилостивилась Танька. Она посмотрела в сторону практикантки, встретилась с ней глазами и еле слышно сказала. – Собирайся, поедешь на бульвар Шевченко, посмотришь, что к чему. Заявку на машину я подпишу.

Посылает новичка, значит, хорошего материала не будет. Хоть что-то для начала. Стерву не переделаешь, с грустью, подумала Женька.

Сука кобелю не товарищ

Вик сидел в кухне под домашним арестом. Где это видано, голая тетка расхаживает по квартире, а я не могу ее понюхать, возмущался пес. Хозяин открыл дверь ключем, так этот глупый пучек перьев истерически завопил на весь коридор, что он до смерти боится собак. Неудивительно, что Вика заперли на территории общепита. «Все сучки – дуры», – возмущался кобель.

Он подошел к двери и словно домашний новенький пылесос, засопев большими ноздрями, стал втягивать загадочный запах духов, свежего женского пота, провокационно растворившегося за дверью кухни.

Вик решил просунуть нос в щель между дверью и полом. Ничего хорошего из этого не получилось. Пес с горечью для себя заметил дохленького таракана, который без труда пролез в щелку и медленно двигался в сторону комнаты хозяина, а значит и гостьи. Собачьи инстинкты взяли вверх над правилами хорошего тона. Вик стал делать подкоп, к утру выйду, успел подумать он, как дверь нервно распахнулась, и на пороге появился хозяин.

– Место! – истерически закричал он. – Ты, мне работать мешаешь. Лежать, лежать я сказал.

Вик подчинился. Хозяин взял турку, налил в нее из пластмассового бака очищенной воды, поставил ее на плиту. Попытка реанимировать отсыревшие спички и поджечь конфорку успехом не увенчалась.

– Вот сволочь, опять ты коробок обслюнявил, – обвинил хозяин Вика.

Пес понимал – претензии обоснованы. Он лежал мирно на своем матрасе, в позе послушной собаки, изредка глубоко и с чувством вздыхая.

Единственное, что умел хорошо делать хозяин, это варить вкусный кофе. Вик горячий напиток не пробовал, хозяйка всегда хвалила мужа, когда он по утрам приносил ароматный кофе ей в постель. Когда это было в последний раз, пес вспомнить не мог, как ни напрягал бойцовские мозги.

Хозяин недружелюбно стоял к псу спиной, помешивая длинной ложечкой бурлящий в турке кофе.

Бедная хозяйка, не любит он ее, а значит и меня, пришел к неутешительному выводу пес. – А еще художник, утонченная натура! Я, – подумал пес, – хозяйку больше мясной косточки люблю, и каждое утро прихожу к ней, чтоб первым лизнуть ее в сухой, курносый носик. А ты художник, словно купированный хвост, не знаешь, что такое ласка и нежность! Каждая сука в этой жизни хочет нежности и неважно собака она или женщина. Эх, люди, люди, чем вы лучше собак! Ты ко мне повернулся широкой спиной? Не уважаешь меня. Не уважаешь, значит.

А чужую тетку уважаешь! Голая тетка расхаживает по квартире в компании полудохлого таракана. За теткой глаз да глаз нужен.

О тараканах! Вчера хозяйка изрисовала всю мебель в кухне белым, неприятно пахнущим мелком. Я решил, что она хочет стать художником, как ее непутевый муж. Но повелительница домашних кастрюль и сковородок объяснила мне, тыча мелком прямо в морду, что это Машенька, отрава, поэтому белые линии на кухонной мебели слизывать нельзя. Это сделают тараканы, и благополучно к обеду умрут.

Смерти пес боялся больше всего на свете, белые линии слизывать не стал, единственная загадка, кто такая Машенька. К хозяину, рассуждал Вик, как бабочки на яркий свет ежедневно слетаются натурщицы. Наверное, эту Машеньку хозяйка, как и тараканов, невзлюбила больше, остальных и, не мучаясь угрызениями совести, решила от нее избавиться. Правильно, – одобрил неблаговидный поступок хозяйки верный пес. Шляются тут всякие, а меня на кухне закрывают, – злобно зарычал Вик.

Покинуть замкнутое пространство захотел не только хозяйский кобель, но и доведенный до полного кипения кофе. Обуздать горячий напиток легче, чем пятилетнего стаффа. В первую очередь, хозяин уделил внимание кофеварке, двум маленьким чашечкам, которые с любовью и осторожностью он наполнил дымящимся, ароматным кофе. Идиллию нарушил открытый холодильник, оттуда хозяин достал масло, колбасу, сыр.

Вик подошел к хозяину и покорно лизнул его волосатую ногу. Главный обладатель сыра и колбасы нервно дернул ногою, он всегда ходил по дому в обрезанных по колено старых джинсах. Очень удобно, если бы не телячьи нежности назойливого пса.

– Вик, место. Не мечтай, колбасу ты сегодня не заслужил, – прогремел Александр Громов.

Слова хозяина прозвучали, как приговор. Вик не на шутку разозлился. А ну если, Машенька, как и доходяга таракан, уже нализалась белых линий на хозяйской мебели и глупому пучку перьев осталось жить считанные часы, а он ей сыр нарезает. Безобразие!!!

Хозяин дома продолжал неуклонно следовать собственному сценарию приема дорогих гостей. Сыр он нарезал крупными треугольниками, копченую колбаску бережно настрогал тонкими кружочками. У пса существовали свои круги, которые он наматывал вокруг потных ног строгого хозяина. Форма та же, запах, простите, другой. Вик злился. Очень злился. Кормить глупый пучек перьев губернской колбасой высшего сорта, это наглость, которую мог себе позволить отъявленный художник.

Попытки пса открыть лапой предательскую кухонную дверь с третьей попытки увенчались успехом. Очень тихо, подобно легкому сквознячку, пес проследовал в комнату хозяина. Вик помнил, к хозяйке идти прямо и налево, к хозяину наоборот, никуда не сворачивая по коридору прямо. Кобель не ошибся дверью, перед ним в полупрофиль сидела, в чем мама родила Машенька, эротично запрокинув ногу на ногу. Гостья умирать от белых линий на мебели не собиралась, в одной руке она держала длинную сигарету, в другой мобильный телефон.

– Сейчас, у нас перерыв. Ты права, он классный. – Замяукала по телефону Машенька.

Конечно, сыр хозяйка покупала классный, – интерпретировал услышанные слова Вик.

– Когда освобожусь, не знаю. Мы только начали, я хочу познакомиться с ним поближе. Ха-ха, еще не пробовала.

Черт, я, потеряла золотую сережку, я тебе перезвоню. Гостья отключила телефон и стала ползать по полу на четвереньках в поиске золотого украшения. Вик возбуждался на улице от дуновения ветра, в потоке которого можно унюхать незнакомый, но такой желанный для любого кобеля запах плоти. Вик хорошо знал, как пахнет настоящая сука. Ситуация провоцировала, черт знает на что. Он неосознанно прыгнул и сразу удачно пристроился позади хрупкого, нежного тела Машеньки.

– Помогите, мама, – заорала не своим голосом натурщица.

«Мамы еще не хватало», – зарычал на пойманную суку возбужденный пес.

Мощный удар откинул Вика от предмета собачей страсти. Хозяин для верности пару раз стукнул своего пса старой чугунной сковородой. Кобель не потерял сознание, он злобно зарычал, шерсть на холке поднялась, у него хотели отобрать желанное – суку. Прыжок, еще прыжок, в этот раз хозяину не удалось наказать насильника. Очередной взмах чугунной сковороды угодил по безвинному в этой истории с изнасилованием креслу. Кресло откинуло задние ножки. В ответ, Вик не промахнулся, выбрав правильную траекторию прыжка, он мертвой хваткой вцепился в запястье руки. Хозяин закричал от боли.

Машенька завыла от страха и беспомощности.

– Господи, что мне делать. Что мне делать?

– Люся, закройся в ванной! – скомандовал ей окровавленный художник.

«Люся? – стало постепенно проясняться сознание Вика. – Какая Люся? Она Машенька»…

– Вик, фу, отпусти. Это я, Вик, фу, – кричал от нестерпимой боли хозяин, он впервые осознал, что не контролирует ситуацию, а его пес бойцовой породы перестал подчиняеться командам.

– Вик, успокойся, хороший пес, хороший, отпусти папу. Фу, фу, – взмолился художник.

Магическое слово «папа» подействовало на кобеля отрезвляюще, как холодный душ.

Вик отпустил окровавленную руку, поджал хвост и сразу почувствовал себя маленьким, жалким, добрым покладистым песиком. Опустив низко голову, он побрел в кухню, лег на место и от стыда хотел умереть.

Хозяин плотно прикрыл за ним дверь и закричал Люсе, чтобы она выходила из ванной и срочно вызвала скорую помощь. Люся плакала в трубку телефона и называла адрес и причину травмы. Врачи приехали на удивление быстро, долго суетились над раненым, но решили пострадавшего не госпитализировать. Собаку посоветовали обследовать и при необходимости усыпить.

Кофе, как и бутерброды, разбросанные на полу в кухне, Машенька не оценила. Она оказалась просто Люсей, поэтому немного посидела в комнате возле укушенного хозяина и ушла. Сам пострадавший принял обезболивающие таблетки и благополучно уснул.

Усатый квартирант, лизнувший белый мел на дверце шкафчика, не знал, что причиной его страшной слабости в ногах является настоящий яд, который китайские производители назвали милым русским именем Машенька. Таракан беспрепятственно дополз до большого бутерброда с сыром, валявшегося на кухне, обрадовался, широко открыл рот и умер.

Вик, главный виновник происшествия, нашел в себе силы и подошел к насекомому. Оно подергивало лапками и выпускало из тщедушного тельца зловонные газики. Господи, ну почему ты умер возле моего любимого сыра, подняв высоко морду к потолку, обратился пес к собачьему богу. Ответа не последовало, широкую бойцовскую грудь заполнила тоска по хозяйке, только она его любит, жалеет, кормит, не водит голых глупых теток в дом и понимает. У-у-у.

Женская дружба бывает?

Фамилия Благова Наташке досталась в наследство от бабушки. Маме хватило мудрости три раза побывать замужем, но сохранить самую благостную фамилию на всем белом свете. Две немолодые, прошедшие тяжкие испытания на личном фронте женщины уговорили Наташку не расставаться с их главной семейной реликвией – фамилией Благова. Как чувствовали, с товарищем Ковбасюком любовь у нее не до гробовой доски, а до первой, непоровну поделенной сосиски.

От Петра Антоновича Ковбасюка на долгую память Наташке осталась дочь. Оле в этом году исполнилось пятнадцать лет, а три года назад Наташка неожиданно для подруг и родственников родила мальчика. На вопрос, кто отец ребенка не отвечала. Через год безуспешных расспросов всем стало все равно. Саньку родственники и друзья любили, а потому с удовольствием нянчили карапуза по очереди.

Жаль, бабушка Наташки после его рождения умерла. Увидела правнука, и на следующий день старушки не стало. Благова не удивлялась, она знала, что ее родная бабушка последние три месяца жила надеждой – увидеть внука. Ей Наташка доверила волнующую друзей и родственников тайну, кто настоящий отец ребенка. Бабушка умела хранить молчание. После ее смерти только Наташка Благова могла ответить на вопрос, кто отец Саньки. Но она, как партизан на общественных допросах, которые ей с завидной периодичностью устраивало близкое окружение, стойко молчала.

Стерва произошедшее событие прокомментировала одним словом – догулялась. Женька Комисар поступок подруги не диагностировала, наоборот, всячески ей помогала.

Женьке Комисар удалось уговорить мужа встретить Наташку Благову с ребенком из роддома. Они так и сфотографировались на пороге больницы вместе.

В центре снимка красуется Наташка, слева от нее стоит Стерва, справа Женькин муж с ребенком на руках, сзади Комисар с подарками, которые практически закрыли ее лицо. С того счастливого момента прошло три года. Благова никак не могла возвратиться к прежней физической форме, ее фигура сохраняла идеальные пропорции талии и бедер, но визуально их объем увеличился вдвое. На последней фотографии проявленной несколько месяцев назад, где подруги втроем, видно – по внушительным габаритам лидирует Стерва.

Благова широка в плечах, словно на плакате «Родина – Мать зовет», одета плохо.

Наташка рассматривала себя на фотоснимках пристальнее, чем подруг. Она искреннее считала, что Женьке Комисар повезло больше всех, она худенькая, как школьница, детей нет, пусть пока радуется жизни.

Наташка сидела в редакции новостей совершенно одна, она хотела увидеть Женьку. Необходимо определиться, как дальше работать. Через два дня в губернию приедет Виктор Япанович. Если на съемки пошлют меня, подумала Наташка Благова, то дело дрянь. «Последняя истерика Стервы, адресованная мне сомнений не вызывает, я новая ее жертва. Дружба, дружбой, – думала про себя «Родина – Мать», рассматривая фотографии, которыми забит нижний ящик ее рабочего стола, – но если в голове у Стервы случилось короткое замыкание, пощады не жди».

До начала прямого эфира ток-шоу «Родной город» осталось пятьдесят минут. Наташка знала, Женька Комисар придет заранее, а значит, у них будет время поговорить.

– Господи, как Олька выросла, скоро замуж захочет, а мамаша без мужика. И сын получился на славу, – Благова не выдержала и поцеловала фотокарточку Саньки, она разговаривала вслух сама с собой. Оказывается это такая роскошь – говорить то, что чувствуешь и думаешь на самом деле.

– Это я от тебя заразилась монологи вслух произносить. Слышишь Стерва, это я тебе говорю, – закричала Благова на всю редакцию информации. – Ты меня сегодня, зачем унижала? Да, я не ношу оранжевых свитеров и не читаю в Интернете слезливые статьи о бедном и благородном Викторе Юбченко. Мне никто из кандидатов в президенты не нравится, ни Виктор Япанович, ни Сан Саныч Морозко, ни Черновецкинький. А голосовать я буду за Япановича, потому, что не хочу перемен, передела собственности. Слышишь, Стерва я имею свое мнение, а тебе не нравится Япанович. А вот мне Юбченко не нравится, ну не нравится он мне. Что делать, Танька? Дурь – вся эта политика! Вы мне, девченки, Саньку помогаете растить, я халтуры вам подбрасываю, а теперь получается – мы стоим по разные стороны баррикад. Зачем делить нашу дружбу на синий и оранжевый цвет? Кто не со мной, тот против всех.

Наташка Благова со слезами на глазах взяла большую папку и стала складывать в нее фотографии, они не слушались ее крепких рук и падали, падали на грязный пол редакции. Наташка расстроилась. Дело не в папке, куда не помещается столько фотокарточек, просто женская дружба в представлении Наташки Благовой перестала укладываться в стереотипы о дружбе.

– Тук-тук, Комисара вызывали? – на пороге появилась Женька. – Натали, что за падение нравов, настроения, и фотографий? Давай, я тебе помогу их собрать. Сколько раз говорила: Наташка, заведи альбомы, фотографии это история нашей жизни. А у тебя, как я вижу, постоянный бардак с прошлым, не говоря о настоящем.

– Потому и будущее невеселое, – морализировала в тон подруге Наташка Благова.

– Кстати, о будущем! На Виктора Япановича поедешь ты, с Сюсюткиным согласовано. Он поначалу не хотел тебя посылать на эту съемку, видно Стервозовой работа.

– Женя, а может пусть другие едут. Давай практикантку, пошлем, ее Стерва после выборов все равно сожрет, она ей давно не нравится, – застонала Благова.

– Тебе не стыдно?

– He-а. Абсолютно.

– И девочку не жаль? – с иронией в голосе спросила Комисар.

– А кто меня пожалеет? – заныла Наташка Благова.

– Где это видано, владелец телеканала хочет, чтобы мы сражались за синих, за «Партию Губерний», а редактор новостей – чтобы за оранжевых? Женька, а какая позиция у Сюсюткина? Я с ним сегодня разговаривала, мутит директор, ох мутит. Он и нашим, и вашим, как думаешь?

– Есть тайна, друг мой Благова. Тайна, способная пролить свет на многие почему. Дай слово молчать, – понизив голос, шепотом сказала Женька Комисар.

– Обижаешь, подруга.

– Давай выйдем…

– Зачем? – не поняла Наташка и покорно последовала в коридор за подругой.

– Ты думаешь, нас в редакции прослушивают? – не переставала удивляться Наташка Благова.

– Не думаю, а точно знаю. Служба безопасности Артура Лысого несколько дней назад установила в редакции новостей прослушку, – окончательно нарушила неустойчивое душевное равновесие лучшей подруги Женька Комисар.

– Вот, дура, а я до твоего прихода вещала вслух на всю редакцию собственные откровения про выборы. Япановича, правда не ругала, – вспомнила Наташка.

– Слава Богу, впредь держи длинный язык за зубами. Сигареты есть? – поинтересовалась Женька Комисар.

– В редакции оставила, сейчас принесу, – Наташка Благова метнулась назад на территорию, которая отныне и до окончания выборов будет держать ее в постоянном напряжении. Она теперь знает, думать нужно без звука и эмоций. Прятать потаенные мысли глубоко и надежно в самых глубоких выемках журналистского мозга.

Сейчас у Благовой означало «через час». Женька Комисар за время поиска подругой в ее собственной сумке сигарет успела сделать пару важных звонков по мобильному. Она получила от Александра Куликова пиар-задание сегодняшнего прямого эфира, поздоровалась, и перекинуться парой добрых слов с охранником телекомпании, заступившим в ночную смену.

– Вот, никак не могла найти спички, у Лары Лисичкиной обнаружила в столе, а мои унесли, – оправдывалась, Наташка Благова.

Оправдание принято. Женька знала – редакционные шариковые ручки, спички, предметы общего пользования прятать по карманам, привязывать бесполезно, все равно братья журналисты их унесут. У журналистов хватательные рефлексы – это основа их древнейшей профессии.

– Давай, рассказывай, – теребя сигарету в руках, настаивала на продолжении разговора Наташка Благова.

– Значит так, – начала серьезный разговор Женька Комисар.

– А можно без «Так». Достало!

– Не можно, потому что сложно. Слушай Благова и не перебивай. Наши информаторы… Да не смотри ты на меня осуждающе, наши информаторы сообщили, что оранжевые ведут сегодня переговоры со всеми главными редакторами новостей, с директорами печатных и электронных СМИ, о том, чтобы информация о Викторе Юбченко подавалась под нужным им, помаранчевым, углом. Речь идет о больших деньгах.

Женька взяла паузу и чиркнула спичкой, закурила. Едкий табачный дым от сигареты стал невольным свидетелем разговора. Он корчил веселые рожицы в пространсве тесной курилки, пытаясь настроить дам на веселый лад. Вместо того, чтобы обсуждать модные шмотки, знакомых мужиков, молодые тетки говорили о политике. Фу, какая гадость, эта ваша политика. Дым обиделся и стал густо фигурировать в пространстве примитивной, тонкой струйкой, его акцию протеста никто из дам не заметил, ведь это всего лишь табачный, едкий дым.

– Ты хочешь сказать, – анализировала Наташка Благова, – что Богдану Степановичу Сюсюткину предложили крупную сумму денег, чтоб он работал против Япановича? Да бред это, а как же Артур Лысый? Если он, владелец телеканала, представитель «Партии Губерний», узнает, да он из нашего дорогого Богдашки фарш сделает!

– Благова, Благова пиарщица из тебя, как из меня мать благородного семейства. Включись в процесс. Сюсюткину предлагают деньги, чтобы телеканал Юбченко ругал, но не очень, Япановича хвалил, но тоже не очень. Чтоб скандальный сюжет он смог снять с эфира в нужный момент.

– Как? Ну, в смысле пленку зажевало и восстановлению материал не подлежит? – догадалась Наташка Благова.

– Умница, – похвалила подругу Женька Комисар. Со Стервой наш директор обязательно поделится валютой, без нее он никуда, ее он и под удар подставит, если запахнет паленым. Нам нужно этого не допустить, она наша подруга.

– Хоть и страшная Стерва! – подхватила инициативу Наташка Благова.

– О том, что процесс пошел, догадаться несложно. Танька перестанет публично ругать Сюсюткина. Что она сегодня о нем говорила? – поинтересовалась Женька Комисар.

– Оно пришло, Оно сказало, – имитируя голос Стервы, произнесла Наташка.

– Посмотрим, как будут развиваться события завтра. Как только начнет его уважительно называть по имени и отчеству, жди беды.

Две подруги долго курили в коридоре родной телекомпании «Полет», они стояли бы так до самого утра. Им есть о чем и о ком поговорить, если бы не главный виновник сегодняшнего вечера, разогнавший лучших подруг по разные стороны голубого экрана – прямой эфир. Женька Комисар пошла работать в кадр, Наташка Благова поспешила домой, чтобы посмотреть на подругу с экрана старенького телевизора.

Серый кардинал информационного пространства

Пунктуальность Александра Куликова его самого раздражала. С этой чертой характера, он родился.

Куликов и сегодня точно рассчитал, сколько времени ему понадобится, чтобы заехать в магазин за водкой, хлебом и колбасой, а затем домой. Суетился Александр Куликов ради того, чтобы в 21 час 05 минут секунда в секунду спокойно нажать кнопку вкл. на плазменном новеньком телевизоре.

Ток-шоу «Родной город» начиналось ровно в девять часов вечера. Но после вступительного слова ведущей этого политического телевизионного спектакля шла реклама. В течение пяти минут смотреть на подгузники, банки с соком и женские прокладки с крылышками и без Александр Куликов себя заставить не мог. Сколько раз он пытался убедить Сюсюткина не делать из провинциального политического шоу – телемагазин!

А он? Сюсюткин!!!

Зритель города Задорожья смотрит центральные каналы Интер-кайф, БезТБ, МММ, он же не слепой, сравнивает. Передача началась, а зрителю сразу напоминают о житейских неприятностях, что у него протекает, где болит и сильно чешется.

Куда Сюсюткин смотрит! И смотрит ли директор телеканала эфир, по этому поводу у Александра Куликова большие сомнения. Декорации бледненькие, бедненькие, свет в студии плохой, сюжеты смонтированы на скорую руку, участники ток-шоу перепуганы, в пол смотрят.

– Давай Женюра, выручай, – Александр Куликов позволял называть так подчиненную только когда оставался сам на сам. Он жил один.

Последняя четвертая официальная жена, собрав меха, золото и то, что смогла увезти на новеньком джипе, который месяц назад подарил ей Куликов, навсегда умчалась в объятия нового спонсора ее дорогой во всех отношениях жизни. Александру Александровичу не везло в любви, в бизнесе зато все ладилось. Собственная типография, пару городских газет, с десяток торговых точек, последнему бизнес-детищу, Пиар Центру, он особенно радовался. Политика – вот, где зарыт настоящий клад, особенно с началом президентской компании 2004 года и парламентских выборов 2006-го. Если учесть, что в настоящее время в Задорожье кроме его типографии работают еще два полиграфических комплекса и существуют не только его газеты, то хочешь – не хочешь, придется работать локтями. Главное в информационном бизнесе – получить заказ от клиента. Заказчик нынче пошел капризный, ему качество подавай по заниженной цене, любит клиент носом крутить и выбирать. А выбора Александр Куликов ему не даст, он первый организовал в родном городе Задорожье единственный профессиональный центр по оказанию услуг в сфере политических технологий.

К кому придут богатые клиенты в час пик предвыборной кампании? К нему, они знают его лично, да и насчет конфиденциальности Александр Куликов – надежный парень. Основные заказы пойдут через его центр, а значит, именно он будет печатать, размещать, а также реализовывать печатную продукцию.

С телеканалами и радио придется работать на откатах. Ах да Куликов, ах да Сашкин сын! Сан Саныч очень внимательно следил за перипетиями ток-шоу, даже если мысленно отвлекался от эфирных страстей, которые согласно сценарию возникали в ток-шоу, которое он сам создал. Женька не подозревает, сколько стоит пребывание одного политического жлоба в прямом эфире ее программы. Это хорошо, пусть девочка трудится, зарплата у нее высокая, а на большее, милая, расчитывать нечего.

Что согревало душу прирожденного бизнесмена в сфере информационных технологий? Это расценки для участников шоу. В первом туре голосования Александр Куликов их предусмотрительно установил приемлемыми. Во втором Сан Саныч намеревался поднять ставки за участие в прямом эфире вдвое или втрое! Но главные его жизненные ценности, деньги, шли не через кассу телекомпании. Черный нал попадал прямо в руки Сан Саныча, правда, приходилось делиться с Сюсюткиным, который до денег особенно неравнодушен. Отстегивать, согласно рекламным расценкам, и телеканалу. Но большая часть денег оседала в карманах идеолога телевизионного политического спектакля под названием «Родной город». Александр Куликов любил зеленые бумажки больше, чем водку и женщин, ему нравился процесс их получения. Сначала возникала идея, потом в его голове выстраивалась схема ее реализации, находились люди, способные воплотить бизнес-проект, а дальше – успевай тратить.

Как правило, это с успехом умели делать его смазливые женушки.

«Слава Богу, остался один, совсем один», – подумал Александр Куликов и обрадовался. Его душа имела по этому поводу противоположное мнение. Но кто ее спрашивал?

Время других ценностей, бал правят деньги, они имеют безусловную власть и силу. А душа, пусть поноет, как маленькая каприная девочка, которую взрослый самостоятельный мужик демонстративно не замечает.

Главное – деньги. Большие деньги прячутся от Александра Куликова там, где большие политики дерутся за место под солнцем.

Александр Куликов смотрел с интересом местное ток-шоу «Родной город», однако масштаб рожденных в его голове мыслеформ охватывал всю территорию страны Закраины.

Сентябрь на исходе. Через месяц 31 октября состоится первый тур президентских выборов. Второго тура голосования Закраине не миновать. Борьба разгорится между «бело-голубыми» Партии Губерний и оранжевой оппозицией – партией «Наша Закраина». Два Виктора, два титана станут друг против друга, известно и место их встречи – столица Киевск, майдан.

Кто победит во втором туре Александру Куликову ясно. Если сработает административный ресурс, победу поздразднует Виктор Япанович, если оранжевые с успехом используют продвинутую на Западе «психодинамическую» стратегию управления массовым сознанием, значит, на инаугурации закраинцы увидят Виктора Юбченко.

На мгновение Александр Куликов представил себе, как Виктор Андреевич стоит на площади в окружении всех членов семьи.

Счастливые дети в оранжевых шарфиках непременно растрогают своей непосредственностью души рядовых закраинцев, чертовски эффектно! Как прирожденный пиарщик он мысленно дорисовал картинку, вспыхнувшую в его разыгравшемся воображении – голубей, белых голубей запускают в небо. Это надолго запомнится телезрителям и гостям иностранных государств, которые станут участниками исторической инаугурации. Александр Куликов мог фантазировать до бесконечности, но у него зачесалась ладонь правой руки. «К деньгам», – пророчески улыбнулся Сан Саныч.

Сценарий передачи, которая принесет неплохие чаевые, предельно прост. Представителей местных штабов, которые работали на своего кандидата в президенты за деньги, подавали доверчивому зрителю в прямом эфире как их горячих и искренних сторонников. Но главная телевизионная фишка Александра Куликова заключалась в том, что участникам ток-шоу предлагалось обсудить сюжеты, касающиеся проблем задорожной губернии: экология, рождаемость, рост цен на рынках и т. д… То, что актуально для избирателя сегодня. Штабная крыса, сидевшая в телевизионном эфире от каждого кандидата, могла заклеймить противника, либо убедить телезрителей, что с приходом обожаемого им кандидата в президенты, жизнь закраинцев резко изменится к лучшему. Совершенная телевизионная ерунда, а «пипл хавает», больших денег по задорожним меркам стоит эта ерунда, дублируемая до следующего прямого эфира по радио и в газетах.

– Родной город может спать спокойно, а Куликов его до нитки…

Эту шутку Александр Куликов любил напевать дома и в одиночестве. Это действительно шутка, обирал ежедневно родной город старый и добрый мэр вместе со своей работящей командой. Задорожные патриоты с раннего утра и до поздней ночи трудились во благо родного города и горожан. Они совершенно бессовестно закладывали под залог известной в Задорожье финансовой структуре городскую коммунальную собственность. Через пару лет у громады города собственности практически не осталось. Городская земля шла с молотка, только без аукциона. К мэру нужный человек в кабинет заходил, а выходил из кабинета в статусе крупного землевладельца.

– Давай, Женюра, укуси кого-нибудь, вон того дядьку прыщавого, а то народ у тебя, девочка, на передаче, как я вижу, заскучал, – громко напутствовал ученицу Александр Куликов. И хотя их разделяли многие километры прямого телевизионного эфира, Комисар телепатически услышала приказ шефа. Но укусила не прыщавого гостя ток-шоу, а любимого градоночальника. Женька повернулась в сторону начавшего засыпать в студии мэра Задорожья и задала ему один единственный вопрос:

– Евгений Григорьевич, скажите, а почему вчера на пресс-конференцию, которую проводили представители оппозиционной партии «Наша Закраина» вы одели оранжевый галстук, а сегодня пришли в «белоголубом»?

Евгений Карташкин мгновенно проснулся, старый мэр побагровел лицом так, словно в его организме благодаря бестактному вопросу ведущей произошла полная непроходимость кишечника. Он напрягся еще раз и еще. Чиновник с многолетним стажем работы должен, нет, он просто обязан найти выход из создавшегося неловкого положения.

– Галстуки всегда выбирает моя жена, она мне их одевает по утрам. Что мне дали, то я и одел, – тихо произнес Карташкин. Народ в студии засмеялся.

– Правильно, Евгений Григорьевич, галстуки необходимо менять вовремя в зависимости от ситуации, главное не увлекаться, чтобы за компанию не сменить вместе с галстуками и собственную жену.

Политический бомонд знал, что у мэра неофициально есть другая семья, молодой зазнобе мэра в прошлую субботу исполнилось 25, а самому Карташкину в этом году стукнет 67 лет. Реплика ведущей о смене жены вызвала у гостей студии гомерический смех.

– Надеюсь, вы пошутили, – дрожащим то ли от старости, то ли волнения голосом сказал Евгений Карташкин.

– Пошутила, и, судя по реакции гостей, удачно. Вы разве так, не считаете Евгений Григорьевич? – добивала его Женька.

«Угомонись Комисар», – пытался передать ей на расстоянии приказ Куликов. Он чувствовал, Женька перегибает палку, завтра те, кто заплатил деньги за присутствие мэра в телевизионном проекте, заслуженно повесят Александра Куликова на его модном и страшно дорогом галстуке. «Господи, почему она решила укусить именно мэра, вон в студии сколько штабных крыс, бери любую, не жалко. За мэра Задорожья мне голову оторвут», – сокрушался Александр Куликов.

– Я немного увлеклась, – персонально осчастливила телезрителя Куликова ведущая ток-шоу, – Режиссер подсказывает мне, у нас впереди самое интересное…

– Не зли меня Комисар, что еще за «самое интересное?» – кричал сидя перед огромным экраном телевизора, Сан Саныч.

– Реклама! – театрально произнесла Женька.

Александр Куликов одной рукой схватился за сердце, другой за мобильный телефон, нужно срочно дозвониться за время рекламной паузы до этой ненормальной, пусть оставит мэра в покое.

Во время прямого эфира Женя Комисар мобильный отключала и когда во время рекламной паузы режиссер программы ворвалась в студию с мобильным телефоном в руках, Женька догадалась, кто жаждет ее комиссарского тела.

– Да, я слушаю, – спокойным голосом сказала она.

– После эфира я скажу, что о тебе думаю, надеюсь, ты хорошо меня слышишь, Комисар!!! Ты сейчас не просто оставишь мэра в покое, ты сделаешь его героем этого эфира или пеняй на себя. Ясно?! Не дождавшись ответа, Александр Куликов, прервал связь.

Господи, хорошо, что реклама идет полторы минуты, нужно прийти в себя, отдала самой себе приказ Комисар. Я у себя одна, никто мне не поможет, все хорошо, все очень хорошо, так должно быть, вдох, еще вдох.

Ведущая ток-шоу «Родной город» почувствовала, что система самовнушения на нее не действует и она, подобно школьнице перед выпускными экзаменами перевозбуждена. Нужно подумать, как сохранить «морду лица», неужели Куликов и с мэра взял деньги, твою мать, хотя бы предупредил, намекнул хотя бы. «Спокойствие, только спокойствие, – мысленно утешала себя Комисар. – Итак, Евгений Карташкин, что хорошего за последний год вы сделали для родного города Задорожье. Дороги – мимо, строительство – увы, социальные программы для решения проблем малообеспеченных горожан – одна болтовня. Что мы имеем? А ничего, хорошо пиарится старая вешалка. Вот и лепи после этого из него героя. Старый конь борозды не портит (вот уже теплее), но глубоко и не пашет. Тьфу, не герой получается, а хронический геморрой. Осталось 20 секунд, господи помоги, я брошу курить, и начну регулярно мыть посуду!»

Женька резко запрокинула голову вверх, пытаясь рассмотреть того, к кому адресованы ее мольбы о помощи. Но увидела яркие осветительные приборы, которые, накалившись за время программы, готовы вот-вот взорваться изнутри. Господи, безропотно повторила она про себя. Высшие силы услышали Евгению Комисар, и на последней секунде рекламы она уже знала, о чем будет вещать в прямом эфире родного города Задорожья.

– Мы в эфире. Продолжаем нашу программу «Родной город». Евгений Григорьевич, как вы относитесь к рекламе?

– Что вы имеете в виду, – насторожился мэр Карташкин.

– То и имею, ваше отношение к рекламе, – не унималась Женька Комисар.

– Реклама вещь хорошая, но дорогая. Главное, знать, что, где и как рекламировать.

Гости студии с интересом посмотрели сначала на Карташкина, потом их взгляды переметнулись в сторону Комисар. На другом конце города, возникла совершенно неконтролируемая ситуация. Телезритель Александр Куликов не смог обуздать эмоции и с горя запустил мобильником в экран телевизора, но с первого раза не попал. Мобильный телефон, стукнувшись о гипсокартонную стену, пискляво взвизгнул и затих навсегда. Тихое, циничное убийство. Свидетелей нет. Убийца уйдет от наказания, он купит новый телефон и не вспомнит, как разбил сердце преданному мобильному другу, который смело мог претендовать на звание «лучший коммуникатор года».

В отличие от телефона шефа, Евгения Комисар молчать в эфире права не имела, ей не за это хорошие деньги платили.

– Вот вы совершенно правильно говорите, Евгений Григорьевич, по поводу того, что надо знать, что, где и как рекламировать. Говорят, вы в последнее время не выходите из здания Кабинета Министров Закраины, пробивая для нашей губернии, являющейся зоной экологического бедствия, особый статус.

– Это правда, – ответил мэр, не зная радоваться ему или ждать очередной словесной ловушки от ушлой журналистки. Журналистов Карташкин не любил, как и бродячих собак.

Сегодня позвоню Грицаю, подумал про себя мэр, отдам приказ, чтоб бездомных тварей отстрелили, что-то их много в городе развелось. Бедный начальник коммунального хозяйства Грицай! Откуда знать ему, что выполняя приказ Карташкина внепланово отстрелить четвероногих бродяжек, он делал это не по причине редкой плодовитости дворняжек, а с подачи собак-журналистов. Эти говорящие твари смертельно ранили острыми словами больную циррозом печень старого мэра. На этот раз все обошлось. Продолжая выдавать в прямом эфире глупость за ценную информацию, Комисар считала, что спасает собственную журналистскую шкуру, на самом же деле она спасала бездомных собак города Задорожье. Мэр-геморрой станет героем. Как заказывали!

– Естественно, киевские чиновники высокого ранга, – громко на всю студию вещала Женька Комисар, – симпатизируют различным политическим силам Неудивительно, что, выбивая с трудом для города Задорожья особый статус, нашему мэру приходится приспосабливаться. Согласитесь, его рекламный трюк с изменением цвета галстуков – ерунда, в сравнении с теми миллионами, которые получит Задорожье, для решения насущных городских проблем.

– Это вы правильно подметили, обрадовался мэр. Меня знают в Кабмине, я, если хотите, ходячая реклама. Говорят «Карташкин», а подразумевают «Задорожье» и наоборот. Ради родного города я готов на все. Скоро в город Задорожье приедет Виктор Федорович Япанович, надеюсь, с его помощью строительсво задорожних мостов сдвинется с мертвой точки. Он сильный премьер-министр, прагматичный хозяйственник.

Таким людям, как Я-я-панович мы сегодня доверяем страну, нашу любимую, родную Закраину.

Да, подумала Женька, если такие гениальные представители власти, как Евгений Григорьевич Карташкин, агитируют за кандидатуру Япановича, главного кресла страны Виктору Федоровичу не видать. Агент влияния из Карташкина, как из меня британская королева.

– Мы обязательно построим задорожние мосты, которые надежно соединят два берега Днепра, они объединят нашу задорожнюю громаду, наш город. И я, как городской голова Задорожья со всей отвественностью заявляю: мостам в нашем промышленном городе – быть!

Вдруг Евгению Григорьевичу Карташкину показалось, что у него на спине начали расти крылья, мощные, фантастически больших, необъятных размеров. Интересно, запорожцы заметили, что он – не какой-нибудь губернский воробей или голубь. Он, Евгений Григорьевич Карташкин, настоящий орел. Летит высоко, видит далеко, попробуй, плюнь в него, если ты профессиональный словесный снайпер – все равно не попадешь. В орла не попадешь! Не тот уровень, не та форма, чтобы в прямом эфире словесные дуэли главному Григорьевичу Задорожья устраивать.

«Семь минут нужно выдержать, только семь минут», – твердила как заклинание ведущая ток-шоу Евгения Комисар. Она смогла собраться, она нашла нужные слова, пусть дорогой Александр Куликов спит спокойно.

Первым после окончания эфира Александру Куликову позвонил банкир, финансировавший раскрутку мэра в задорожных СМИ. Позвонил по городскому телефону.

– Мобильник не берешь, скрываешься?

– Да, нет, телефон умер, – соврал Куликов.

– Сан Саныч, ну вы, блин, даете! Как лихо сценарий закрутили! Сначала человека по самое не хочу опустили. А потом из него героя слепили. Бедный Карташкин в эфире чуть не помер.

– Политтехнология батенька, политтехнология, – заискивающе объяснил Александр Куликов.

– А я уж хотел киллера на тебя натравить, – по солдафонски рассмеялся денежный мешок.

– Зачем же киллера, мы дело туго знаем, – не успел Саныч как следует произвести впечатление на гостя и завершить лихо продуманную фразу, как банкир голосом, напоминающим звон дорогих монет, резко поставил точку в разговоре.

– Завтра пришли человечка, я счет подпишу…

От волнения и назойливо доносившихся с улицы рулад автосигнализации, которая заглушала все звуки в радиусе 100 метров, Куликов резко встал и метнулся к окну. Как следствие непродуманных действий, оборвался не просто кабель городского телефона, оборвался разговор с самым богатым человеком в задорожной губернии.

Плохо, просто отвратительно!!! И все из-за соседского кота, который любит погулять по капоту новенького автомобиля.

– Сволочи, сегодня все просто сволочи, извести меня хотят, – закричал из окна дома потерявший контроль над собой главный пиарщик, серый кардинал города Задорожья Александр Куликов. Он напоминал злого, голодного и до чертиков уставшего мужика. Мужика, которого из-за пустяка могли просто убить.

– Гады, сволочи и ты тварь поганая!!! – истерически верещал, глядя на жирного кота, Александр Куликов.

Соседский кот, облюбовавший капот дорогого автомобиля поднял голову, посмотрел на орущего в окне мужика. Что громче кричит, автосигнализация или Куликов кот не понял. Угрозы в его адрес, по мнению благородного животного, необоснованы. Четвероногий террорист решил не рисковать, он встал с нагретого места и медленно поплелся к себе в сеседний коттедж, не догадываясь, что сегодня его могла постигнуть участь того самого мобильного телефона, чей громкий голос больше никогда не прозвучит в доме Александра Куликова.

В студии погас свет. Конец телевизионной комедии. Евгения Комисар непрерывно звонит шефу, тщетно. Мобильный и городской телефоны хранят упорное молчание. «Завтра Саныч порежет на кусочки мое юное комиссарское тело», – а что еще она могла подумать, если с самим Куликовым нет связи?

Право на ошибку

Вик хотел есть, гулять и спать. За окном господствовали сумерки, лишенный радостей собачьей жизни пес жалобно скулил. Хозяин упорно не вспоминал о любимом четвероногом друге, сегодня таковым он его не считал. Что с художника возьмешь, одни мнимые таланты, вместо заботы и любви к домочадцам. Эту мысль пес интерпретировал в голове, как умел, но от перестановки слов смысл не менялся. Кормить не будут, гулять тоже, в это верить стаффу не хотелось, но факты вещь упрямая. Зря он не съел бутерброды, которые валялись на полу, через полчаса после покушения на тело натурщицы хозяин их демонстративно выбросил в мусорное ведро, находящееся сейчас в зоне абсолютной недосягаемости. Вик ругал себя за нерасторопность, и брезгливость. Подумаешь, таракан на сыре умер, дай кусок сыра сейчас, я его с тараканом съем – не побрезгую. Увы, что упало в мусорное ведро, то пропало. В желудке пусто, как в темном коридоре, неужели хозяйка о нем не вспомнит, сокрушался Вик.

Господи, щелчок, еще один щелчок – это она. Вик от радости завыл.

Женька Комисар, открывая ключом железную дверь собственной квартиры, мысленно представила, как она прямо с порога сбросит с себя верхнюю одежду, поужинает, примет горячую ванну, ляжет спать.

Утро вечера если не мудренее, то светлее, утешала себя телевизионная звезда. Однако до светлого утра ей предстояло дожить.

– Вик, Викуша ты меня ждал. Красавчик, ты у меня такой красавчик!

Маму ждал? Тебя не гуляли, бедный мой песик?

Вик ничего не слышал, он прыгнул на входную дверь квартиры, та безропотно открылась. Дальше ступени, пес увидел девять этажей сплошных ступеней, лестничные проемы и опять ступени. Парадная дверь. Знакомый куст. Не забыть поднять ногу. Вот так! Вот, вот оно, счастье, льется теплой сильной струей, пусть только кто-нибудь попробует остановить поток радости – укушу, твердо решил пес. Никто и не пытался помешать Вику. Его хозяйка, неторопливо спустилась на лифте и, прислонившись к косяку парадной двери подъезда, терпеливо ждала, когда пес завершит уличный ритуал.

Во дворе резко потемнело. Аварийное отключение света по улице Пионерской – явление обыденное. В любимой, загадочной Закраине полным ходом идет предвыборная кампания, не до граждан сейчас, не до граждан, это значит – свет восстановят в лучшем случае утром, подумала Женька Комисар.

На девятый этаж они шли пешком, Вик и его верная хозяйка. На пятом этаже телевизионная звезда выбилась из сил, она села на холодные, грязные ступеньки, решила закурить, коробка спичек оказалась влажной. Женька не стала ругать любимого пса, хотя знала – это дело его слюнявой морды.

Она бросила испорченную коробку вниз. Спичечный коробок, совершая последний в своей жизни межэтажный полет, точно так же, как и мэр Задорожья в эфире, успел почувствовать себя самой важной в городе птицей. Уникальный полет бескрылого коробка длился до тех пор, пока он не упал плашмя на грязную, выщербленную ступеньку первого этажа. Умер. Огня не будет.

Женька расплакалась, она плакала, тихо закрыв ладонями лицо. У нее нет сил идти дальше, нет сил говорить с мужем, который, судя по присутствию грязной обуви в коридоре, дома. Нет сил думать, чувствовать, дышать.

– Господи, я устала, я ощущаю себя, как загнанное животное, – хриплым от слез голосом сказала она Вику. Пес понимающе завилял хвостом.

– Я не чувствую рук и ног, я не чувствую себя, своего тела, души. Ты мне веришь?

Пес верил, он лизал любимой Женьке руки и глаза, плечи и острые коленки. Он готов зализать ее всю так нежно, как умел, только бы она пришла в себя и не плакала. Время шло, а собачьи нежности не действовали. Темнота не пугала, наоборот, железная леди могла позволить себе заплакать здесь и сейчас. Два года назад после очередной неудачной попытки стать матерью Женька дала себе слово больше никогда не плакать. Тогда ей показалось, что слез больше не осталось, они до последней капли выплаканы. Слезные протоки снова воспалились и по ним самотеком бегут соленые, горькие ручейки несбывшихся женских надежд. Все в жизни Женьки запланировано – работа, работа и еще раз работа. На самом деле ей хочется родить маленькую, толстенькую девочку кормить ее молочной кашей по утрам, гулять с ней по улицам родного города Задорожья, петь у ее кроватки колыбельную, быть просто мамой. Мама, неужели Женьку Комисар никто и никогда так и не назовет мамочкой, мамулькой. Неужели ей не суждено прижать к своему телу пухленькое тельце самого дорогого и желанного на всем белом свете существа? Где ты, малыш, почему не приходишь в мою жизнь, я готова пожертвовать всем, всем, всем ради тебя. Женька любила разговаривать с неродившимся малышом. Об этом она никогда никому не рассказывала, тем более мужу. Стать пациенткой психиатрической клиники на Седова ей не хотелось. Комисар с детства предвидела события, общалась с умершими родственниками, чувствовала настроение окружающих, разговаривала с домашними животными. Стоп, о потусторонних мирах ни слова, не время и не место, необходимо возвращаться домой, убеждала себя Женька.

Вдалеке замаячил огонек. Господи, что за маньяк бродит ночью по подъезду, испугалась Комисар, но только вспомнила, какая собачка находилась с ней рядом, успокоилась. «Пусть идет самый страшный, и коварный маньяк, – рассуждала про себя Женька, – Вик непременно ему яйца откусит». Неуспела она дать волю женскому воображению, вытереть слезы с лица, как пожалела о сказанном, перед ней в семейных трусах и свитере возник образ супруга, его мужскому достоинству Женька зла не желала, точно. На лестничной клетке стало светло, Сашка Громов забинтованной рукой уверенно держал огрызок свечи. Свечи Вик грыз с детства. Повзрослев, он не избавился от пагубной привычки. Удивительно, что этот обрубок воска в руках Александра уцелел.

– Ты что, дорогу домой забыла?

– Грубишь, Громов? – вопросом на вопрос ответила Женька мужу.

– Вставай, пошли домой, горе мое, смотрел сегодня твою программу, скажу откровенно – дерьмо, – он протянул ей руку. – Вот скажи мне, Комисар, ты себя уважаешь?

– Второй оригинальный вопрос за одину минуту, не много ли? – поинтересовалась Женька у мужа, который, освещая огарком свечи дорогу, вел ее под руку домой, на последний, родной, девятый этаж.

– Не уважаешь ты, мать, ни себя, ни зрителей. То Карташкин у тебя – герой, то…

– Геморрой, – помогла закончить фразу спутнику жизни Женька. Начавшийся разговор ей крайне неприятен, поэтому она решила кардинально сменить тему для обсуждения и поинтересовалась у мужа, почему рука перебинтована.

– А ты это у своей любимой собачки спроси, – саркастическим тоном посоветовал жене Александр Громов. В темноте собачку не слышно, а тем более, не видно, она покорно плелась сзади супружеской пары, понимая, сейчас придут домой и доброй покладистой собачонке косточки перемоют. Так и случилось. Они пришли, перевели дух и начали ругаться.

– Ты что, его не покормил? – нащупав в темноте пустую собачью миску, поинтересовалась Женька.

– Я вижу, ты ничего не поняла. Вик меня сегодня за руку укусил, меня хотели госпитализировать, так я отказался.

– Что? – не дослушав до конца мужа, выкрикнула Женька. – Не может быть! Значит, ты его спровоцировал. Как все это произошло? Саша, что ты молчишь?

«Она назвала меня по имени, значит, способна еще пожалеть мужа», – подумал Александр Громов. Привычка называть друг друга по фамилии укоренилась в их семейной жизни. Друзья перестали удивляться, мотивируя это обстоятельство исключительно незаурядностью их творческих натур.

– Ко мне пришла натурщица, в перерыве я решил сварить кофе, а зверь вырвался на свободу и пытался изнасиловать девушку. Ты представляешь, она расскажет подругам о том, что здесь сегодня произошло! И никто, слышишь, никто не придет ко мне в мастерскую, – эмоциональней обычного поведал супруг строгой Женьке главное событие пережитого им дня.

– Что на нее Вик прыгнул, я понимаю, а почему он тебя укусил? – в голосе прекрасной половины Александр Громов уловил нотки недоверия.

– Я стукнул его сковородкой по морде, – лучше бы Громов этого не говорил, а воспользовался старым проверенным способом мужчин всех времен и народов – ложью во спасение.

– Ты, в своем уме, бить бойцовую собаку? Хорошо, что все так закончилось.

– Не закончилось! – закричал на жену укушенный собственной собакой художник, – ты вырастила монстра. Викуша, Викуша. Он и тебя когда-нибудь сожрет, не побрезгует. Ты помнишь, как он прошлой зимой у нашего соседа, председателя Ленинской районной администрации, с головы пыжиковую шапку снял. Сколько неприятностей! Ты его защищала. А он на человека напал, мне руку прокусил. Твое воспитание, ты во всем виновата!

– Я! Вот, значит, как ты ко мне относишься. Я для тебя кто, Громов? Программа моя дерьмо, воспитываю собаку я неправильно, хозяйка плохая…Может, тогда скажешь, кто я?

Огарок свечи безвозвратно погас, унося в темноту слабую надежду на примерение супружеской пары. В кромешной темноте Громов и Комисар ругались злее и ожесточеннее, чем прежде. Применяя, по мнению их домашнего теперь уже не любимца, самые неласковые слова.

Вик плотно прижал купированные уши к голове, перебирая в памяти прелести натурщицы, он вдруг отчетливо осознал собачьим умишком, что беда в их дом сегодня пришла не в образе злобной четвероногой собаки, а в виде обнаженной коварной фигуры Машеньки, которая оказалась круглой дурой – Люсей.

С появлением света по улице Пионерской, в два часа ночи двадцать минут горело ярким пламенем одно окно на последнем этаже девятиэтажного дома. Два человека, не считая собаки, пытались совместными усилиями выстроить на территории отдельной квартиры гармоничные семейные отношения. Не получалось. Но пытались.

Супруги разошлись по разным комнатам спать. До утра Громов и Комисар глаз не сокнули.

Вик остался лежать в коридоре. Его одолевала мелкая дрожь, он боялся пошевелиться, напомнить о себе, чтобы не вызвать очередную ударную волну семейного цунами. Непросто быть собакой, когда судьба определила тебе место строго в коридоре. А как заслужить право у высших сил материализоваться в следующей жизни по человеческому образу и подобию, Вик не знал. Он страдал, как умел по-собачьи. Пес глубоко вздохнул. Налево комната хозяйки, направо мастерская – хозяина.

Мастерской Саша Громов называл большую комнату в их двухкомнатной квартире, куда частенько захаживали творцы: поэты, художники, музыканты, чтобы поговорить о высоком искусстве и выпить за трудовые Женькины деньги хорошего коньяка. Если денег мало, интеллигенты лакали литрами пиво и закусывали его вяленными протухшими бычками. Они, как дети, мечтали о дорогой вяленой рыбе, но для этого необходимо, в их представлении, разбогатеть. В Женькином понимании – заработать. Такое несовпадение творческих взглядов на прозу жизни…

Комисар мужественно переносила домашние посиделки с неприятным рыбным запахом в квартире, другое дело натурщицы. Пиши их на природе, просила она мужа, нет, Громов тянул голых моделей домой. Они, видите ли, творили, именно тогда, когда Женька вкалывала до седьмого пота на работе. Комисар страшно злилась, ругала мужа, но поделать ничего не могла. У Александра Громова имелось железное алиби, он художник. Спасибо Викуше, мысленно поблагодарила пса Женька Комисар, на одну пышногрудую натурщицу в их творческом доме с сегодняшнего дня стало меньше.

Женька Комисар редко заходила в мастерскую мужа, ее перестало интересовать его творчество, приносившее время от времени жалкие гроши. Но то, что она увидела на холсте, когда в их квартире после аварийного отключения наконец появился свет, повергло ее в полный шок.

– Господи, за что? – прошептала от волнения пересохшими губами Женька. С холста прямо на нее, без тени стеснения и элементарного житейского стыда смотрела обнаженная рыжая девка. Она держала в руках оранжевый флаг, на котором большими буквами криво написано ТАК-ТАК! Глядя, на произведение, очень далекое от искусства, создавалось впечатление, что натурщица выступает в роли незащищенного хрупкого корабля попавшего в девятибалльный шторм, а надежда на спасение заключалась в оранжевом парусе.

Присмотревшись, Женька заметила, что море состоит из лиц людей, недовольных повседневной жизнью. Картина не окончена.

– Ну как? – спросил Александр Громов пытаясь помириться с женой.

– Что это за гадость?

– Эта гадость, между прочим, пятьсот долларов стоит! – с гордостью произнес Громов.

– Не может быть, – вышла за пределы гавани терпения Женька Комисар. – А я тебе предлагаю семьсот, я покупаю у тебя эту картину.

– Какие мы богатые стали. Картина не продается, – заважничал Громов, наконец-то и Женьке от него что-то нужно.

– Кто тебе заказал намалевать эту дрянь? – не унималась Женька Комисар.

– Кто, кто? Один важный перец из оппозиционного штаба. Больше ты от меня ничего не услышишь, ни явок, ни паролей. Я товарищей из штаба «Наша Закраина» не сдаю.

– Что, ах ты х-художник, мать твою, – забилась в истерике Женька.

– Мою маму попрошу не трогать, – решил поиздеваться над благоверной муженек.

– Ты, знаешь, на каких людей я работаю? – не унималась Женька Комисар, – Да меня с работы выгонят, если узнают, что ты на оранжевых рисуешь.

– Значит, у тебя работа?

– Да!

– А у меня тогда что? – перешел на фальцет художник – Я разве не работаю?!

– Да у тебя одноразовый заработок, а у меня постоянная занятость. Если меня пнут под зад коленкой, что ты завтра жрать и пить с дружками будешь?

– Куском хлеба меня попрекаешь! – завыл, как раненый зверь, Сашка Громов.

– Попрекаю, – безапелляционно заявила Женька, – раз я кормилица семьи, значит последнее слово за мной.

Удар Громову нанесен ниже пояса, это могло означать только начало войны. Войны между женщиной и мужчиной, войну между словом и тюбиком краски, войну между «оранжевыми» и «бело-голубыми». Эта война сначала вспыхнула в отдельно взятой квартире на девятом этаже типового многоэтажного дома в городе Задорожье, а затем запылала «оранжево-синим» пламенем на территории всей страны, любимой Закраины.

Светало. Задорожцы мирно спали в теплых постелях, не подозревая, что завтра их жизнь круто изменится. И каждый из них вне зависимости от возраста и социального статуса сыграет важную роль в одноименной политической пьесе под названием «Революция чувств».

Жирная крыса

Петр Антонович Ковбасюк похож на толстую жирную крысу, которая беззаботно живет на собственном складе самого крупного в Задорожье гипермаркета в течение 43 лет. Крыса привыкла жить на широкую волосатую ножку нестандартного для мужской особи тридцать седьмого размера, она ежегодно отдыхает на дорогих европейских курортах, обновляет автомобили, предпочитает приобретать эксклюзивную мебель для загородной норки.

Петр Антонович сердился, но ничего поделать не мог, с годами ему просто пришлось смириться с близкими и сослуживцами, которые за глаза его бесцеремонно называют «жирной крысой». Он согласен просто на крысу, в конце концов это умное животное, но безжалостное определение «жирная» больно ранило его сердце, желудок, увеличенную печень.

Доморощенный психоаналитик, которого Ковбасюк собственноручно прикармливал каждый месяц, компетентно заверил его, что жирной крысой Петра Антоновича называют заслужено.

Первое – крыса хитрое домовитое животное, она тянет все в дом, что плохого? Больше хорошего.

Второе – жирная, значит породистая, не такая, как остальная тощая, серая масса. После подобных психоаналитических выводов дипломированного специалиста Петр Антонович мысленно успокоился, но в крысиной его душе переодически мерзкие кошки скребли.

О кошках. Их Ковбасюк на подсознательном уровне не любил, зато волочился за каждой встретившейся на его жизненном пути двуногой кошечкой в юбке.

Первую в своей жизни короткую юбку под покровом ночи ему удалось снять с одноклассницы Наташки Благовой. Петр Ковбасюк помнит мужскую, настоящую ночь, как будто это случилось вчера. Юбочка, сшитая Наташкиной бабушкой из дешевого сатина белого цвета в провокационно красный, крупный горошек. Почти двадцать лет назад, темной ночью на колхозном поле среди бесформенных скирд свежей соломы, он впервые в жизни узнал, как сладко и влажно бывает под девичьей юбкой. Именно на ней при его непосредственнном участии появилось несколько красных пятен, не вписывающихся в гороховый ситцевый орнамент.

Наташке Благовой исполнилось шестнадцать лет. Последняя отработка в колхозе «Светлый путь коммунизма», первая любовь, первый восход солнца, что встречали вместе. Последствия, неприкрытая зависть со стороны одноклассников и косые взгляды классной руководительницы, хромоногой старой девы.

Год напряженной учебы, выпускные экзамены, успешное поступление в вузы. Ковбасюк без колебаний выбрал торговый, Благова училась в гуманитарном вузе. Он любил деньги, она – поэзию Петра Вегина. Он не мог не выпить, изображая заводилу студенческой компании, она знала пофамильно всех актеров Большого в Москве.

К счастью, оба молоды. Добротный секс казался важнее духовной близости, которую начинаешь ценить с годами. Через четыре года они официально узаконили отношения, родилась Оля.

Крик по ночам, нехватка денег, отсутствие собственного угла, все, как у всех.

Как дальше жить вместе, они не знали. Он экономил, она покупала книги, он рисковал, спекулируя импортными вещами, а она порхала, как бабочка на сцене самодеятельного драматического театра. Наташка вошла в драматическую роль так глубоко и надолго, что не заметила, как распалась ее собственная семья.

С родной дочерью Ковбасюк не общался, после развода он безумно злился на жену, выбирался из системных запоев, пытался найти новый смысл в холостяцкой жизни. Его спасли, как ни странно, деньги.

Петр Антонович обнаружил в себе удивительный талант их добывать и количественно приумножать сотенные. Он породнился душой с купюрами настолько, что забыл о других родственных душах, проживающих с ним в родном городе Задорожье. Завтра, думал Ковбасюк о дочери, завтра, я ее повидаю, дам денег, поведу в зоопарк. Но завтра для Ольги не наступало, отец забывал не только ежемесячно выплачивать пологающиеся ребенку алименты, но и звонить, общаться, интересоваться жизнью дочери. Наташка Благова такому обстоятельству эгоистически радовалась. Она нуждалась в деньгах, но только полученных не от Ковбасюка. Наташка знала, жирная крыса даст копейку, а взамен потребует внимания и любви к своей персоне на червонец. Петр Антонович любил не только деньги, но еще и власть. «Торгаш торгашом, – возмущалась про себя Благова, – а в депутаты лезет».

Лез, лез и пролез. Депутат городского совета, главный торгаш задорожной губернии крысиным умишком понимал – выборов по мажоритарным округам, как раньше, не будет. Система изменилась, пора вступать в какую-нибудь партию, и продвигать родимое жирное тельце по партийному списку. Тянуть больше нельзя, в 2004 году выберут президента, через два года грядут парламентские выборы. Ковбасюк мечтал попасть не в городской парламент, как раньше, а в Верховную Зраду. Деньги у него на особый случай припасены.

Процесс законотворчества Петра Антоновича не пугал, законы в Закраине – это умные слова, написанные на дорогой бумаге с гербовой печатью. И только. Закраинские законы противоречат друг другу. Одни депутаты законопроекты придумывают, другие отменяют, третьи зарабатывают политические дивиденты, публично критикуя законы. Народ? Открыл большой ненасытный рот. Закраинцы выживают, руководствуясь единственным, действующим в реалиях страны законом – «с голоду не умереть». Совет особо прожорливым гражданам – читайте закон № 666 о материальности мыслей. Представили кусок мяса, мысленно пожарили его. Чувствуете, вам стало сытно и хорошо?! Таких мудрых и полезных законов для закраинцев Петр Антонович Ковбасюк придумает тысячу, главное получить мандат народного избранника. Красивый, красный, новенький, пахнущий типографской краской, пропуск в новую сытую, депутатскую жизнь.

Ковбасюк четко и ясно представлял себя, как откроет тяжелую дубовую дверь в сессионный зал Верховной Зрады, войдет туда и неторопливо поплывет по ярко-красной шерстяной дорожке…

В этом месте почему-то видение Ковбасюка становилось нечетким. Куда ему, грешному, примкнуть? К «бело-голубым» или «оранжевым», направо пойти или налево? А тянуло прямо в объятия самой Юлии Тигрюленко. Она, как его первая любовь, короткие юбки в красный горох не носила. Юля предпочитала красоваться в белых водолазках, на которых с левой стороны провокационно зияло красное пятнышко в форме сердечка. Увидев впервые на голубом экране «женщину в белом», Петр Антонович погрузился в тяжелейший сексуальный криз. Он мгновенно возлюбил родину в лице госпожи Тигрюленко. Но его местный аналитик, который корчил из себя политолога государственного масштаба, утверждал, что выбирать следует из двух лидирующих в Закраине партий: «Наша Закраина» или «Партия Губерний». Ни одной стоящей юбки, по мнению Ковбасюка, в этих партиях не имелось. Серьезная недоработка партийных боссов. Приходится выбирать из того, что есть. Ковбасюк тяготел к «Партии Губерний», он искренне полагал, что административный ресурс батьки Леонида Кучкиста плетью не перешибешь. При этом он наблюдал, как заводится и ликует простой люд на встречах с Виктором Юбченко. Американцы силы и деньги в Закраине за спасибо не потратят, рассуждал Перт Антонович Ковбасюк. Значит, у них в Закраине есть особый, геополитический интерес.

К какой политической партии примкнуть? Аналитик Ковбасюка, по его заданию, перед началом президентских выборов тайно ездил в столицу, славный город Киевск советоваться со знающими людьми. Столичные политтехнологи заверили задорожнего коллегу в том, что именно Виктор Юбченко станет президентом Закраины. Ему страшно симпатизируют избирательницы в юбках, а значит, в 2006 на парламентских выборах оранжевые наберут в парламент страны наибольшее количество голосов. Ковбасюк расстроился, власть так просто в Закраине никто не отдаст, пойди, возьми ее голыми руками: «А вдруг, Виктор Япанович выиграет президентскую гонку, займет место Леонида Кучкиста, а я по глупости примкну к оранжевым оппозиционерам!»

Петр Антонович очень долго прогнозировал, на какую именно политическую силу ему сделать ставку. И тут, прочь сомнения, бессонные ночи, Ковбасюку предложили возглавить финансовый отдел городского штаба «Наша Закраина». Судьба сделала выбор за него. Жирная крыса надеялся, что правильный.

Ковбасюку предстоит работать на кандидата в президенты Виктора Андреевича Юбченко, а это не мелочь по карманам тырить. Отвечать за солидный денежный поток и управлять главным финансовым краном оппозиционных сил в Задорожней губернии. Петр Антонович в ответ на заманчивое предложение не раздумывая согласился. Приличные деньги!

Но в его крысиной душе, время от времени, скребли сомнения по поводу комфортного пребывания в политическом процессе. С каждым днем отношения между двумя штабами, оппозиционерами «оранжевыми» и нынешней властью «бело-голубыми» накалялись. Задорожье – большой индустриальный город, но весь, как любит повторять Петр Антонович, спит под одним газовым одеялом. Здесь друг о друге все знают. Кто на какого кандидата работает, и в каком штабе служит.

Особо одаренные с утра вкалывали на Япановича, а вечером организовывали митинги в поддержку Виктора Юбченко, на всякий революционный случай. Несмотря на врожденную пронырливость, Ковбасюк такого себе не позволял. Он ежедневно выстраивал хитроумные схемы финансирования штабных мероприятий. Отчеты в столицу строчил исправно. Раз в две недели оттуда приезжали кураторы проверять бухгалтерию Ковбасюка, как говорится, на месте преступления.

Чудной народ, ухмылялся Петр Антонович, проверяй – не проверяй, а у меня в отчетах идеальная арифметика. Да и как не сойтись, деньги любят счет и талантливого счетовода. Таковым жирная крыса себя считала без зазрения совести, да и была ли у нее совесть в наличии при рождении на свет божий – неизвестно. В перечне основных рудиментов человека совесть, по мнению финансиста, значилась под номером один.

Мобильный телефон на рабочем столе Петра Антоновича звонил непрерывно. Ковбасюк на это обстоятельство реагировал своеобразно, он истекал потом, худел и нервничал. Звонят и звонят, терпение лопнуло. Жирная крыса решила убрать функцию звонка из настроек серебристого гада. Телефон, вибрируя и извиваясь, хаотически двигался по плоскости рабочего стола. Однако полностью исключить связь с внешним миром Ковбасюк себе позволить, до конца предвыборной кампании, не мог. Петр Антонович периодически поглядывал на светящийся экран телефона, который безошибочно сигнализировал, кто же в данную минуту вожделел услышать милейший голос Петра Антоновича. Штабных клерков финансист игнорировал, звонят по пустякам: заказывали 20 флагов, а им привезли 15, нет бензина, денег на канцелярские товары, и так до бесконечности. Телефоны киевских кураторов, начальника штаба и его заместителей Петр Антонович знал наизусть. К счастью, сегодня они на связь не выходили, вот и ладушки.

«А это кто?» – на минуту задумался Ковбасюк. Знакомый номер телефона заставил финансового гуру воспользоваться сотовой связью.

– Так, весь во внимании, – выдавил из себя финаснсист.

– Петя, я твое задание выполнила. Ты просил меня пожертвовать девичьей честью, и только. Ради тебя я согласилась на эту авантюру, но собственной жизнью рисковать не намерена, – трагически замяукал знакомый Петру Антоновичу женский голос.

– Люся, что ты несешь? Громов не похож на маньяка-убийцу или ты не у него была?

– У него. Громов оказался лапочкой, но его собака, она меня всю искусала, – соврала для пользы дела Люся.

– Ты в больнице? – забеспокоился Ковбасюк.

– Я же на задании была, какая больница? Лежу дома, вся окровавленная, в бинтах, – рыдала в трубку натурщица.

– Чем я могу тебе помочь?

– Ничем, – ответила Люся работодателю и любовнику в одном крысином лице. – Сколько ты мне, дорогой, сможешь спонсировать денежных знаков, чтобы я залечила свои раны и восстановила психическое здоровье?

– Какая у Громова собака? – поинтересовался Ковбасюк.

– Бойцовая, стафф, – это была правда.

Петр Антонович решил, что придется-таки расщедриться за казенный счет. Он поспешил успокоить даму, которая на протяжении последних пяти месяцев профессионально услаждала его жирное тело. И не только. Ковбасюк придумал Люсе новое применение, он лепил из девушки современный образ задорожной Мата Хари. К бурной деятельности натурщицы и куртизанки прибавились шпионские навыки.

– Люся, сколько скажешь, столько и получишь, я надеюсь, эта собака не сильно попортила шкурку моей дорогой киски.

– Нет, прикусила в двух местах, могло все закончиться просто трагически, – бессовестно врала пострадавшая, на теле которой не осталось и царапины.

– Не плачь, моя кошечка, приеду к тебе вечером, после восьми, а сейчас извини, у меня через полчаса важная встреча. Целую, радость моя.

Люся не ответила. Она сполна получила, что хотела. Меньше слов, больше денег. Оказывается, шпионская деятельность приносит неплохие чаевые.

В сторону лирику, Ковбасюк открыл тяжелый железный казенный сейф, достал из него солидную пачку отечественных купюр, пересчитал их. Часть денег отправил обратно в сейф, а часть спрятал в кожаной папке.

– Господи, где они это доисторическое животное откапали? – возмутился Ковбасюк, ничего его так не выводило из себя, как эти шкафы для хранения денег, советского образца.

– Оппозиционеры, мать вашу, денег куры не клюют, свои так не хранили, – искренне возмутился вслух Ковбасюк.

Если бы сейф мог разговаривать на закраинском языке, он бы поведал легендарному финансисту Петру Антоновичу о крепкой броне, о том, что служил верой и правдой самому Хайкину, первому секретарю коммунистической партии Задорожного края еще в 70 годах. Что, за его ратную трудовую биографию, сейф ни разу не ограбили. А потому пусть Ковбасюк со своей критикой катится колбаской. И не по малой Спасской улице, а по большому и самому длинному в Европе проспекту имени Ленина, расположенному в центре Задорожья.

В силу душевной черствости Петр Антонович монолога «доисторического животного» не услышал, да и не до обидчивых сейфов совесткого образца ему сейчас. Петр Антонович Ковбасюк схватил папку с деньгами и вышел из кабинета. За дверью его поджидали двое. Теперь они уже втроем, как в детективной киноленте, снятой на деньги скупого спонсора, пошли по длинному коридору нога в ногу.

Петр Ковбасюк демонстративно прикрыл вздернутый к верху крысиный носик сложенным вчетверо, накрохмаленым носовым платком.

Попутчики Ковбасюка последовали его примеру, но специфический запах бесцеремонно пропитывал одежду штабистов до интимного, нижнего белья.

– Сегодня у нас кто? – поинтересовался высокий парень у Петра Антоновича Ковбасюка. Тот в ответ пожал плечами, мол, не знаю.

– А ты как думаешь? – стал приставать высокий к идущему от Ковбасюка по правую руку лысому дядьке. Дядька убрал от прыщавого лица носовой платок, деловито поправил галстук и, не сбиваясь с ритма идущих в ногу коллег, неприятно зашепелявил:

– Что тут думать, на афише нарисованы слоны. Сегодня в город Задорожье приехал московский цирк.

– Неужели слоны так воняют? – усомнился высокий штабист.

– Смотрите, – неприлично ткнул указательным пальцем лысый в сторону цирковой арены, которая казалась в широком проеме длинного коридора трем работникам штаба «Наша Закраина» островом развлечений. На арене с десяток серых откормленных козлов танцевали вальс. Они сбивались с ритма, отчего дрессировщик настойчиво бил кнутом по центру круга и заставлял упрямых животных четче вальсировать копытами. Работники штаба «Наша Закраина» с интересом наблюдали за работой дрессировщика. Москвичи привезли дородных козлов, и одну белую пушистую козочку, лихо выплясывающую на арене Задорожного цирка.

– Юля, – кричал ей российский дрессировщик – давай, заведи этих козлов, давай, Юля.

Юля!!! Они не ослышались? Работники штаба не поверили своим глазам, здесь на территории цирка, где штаб «Наша Закраина» арендовал часть просторных помещений, россияне готовили крупномасштабную провокацию. До кабинета начальника штаба три штабных крысы уже не шли, а бежали. Необходимо предотвратить провокацию.

Начальник городского штаба «Наша Закраина» Олег Рогов не стеснялся при подчиненных хвалить свои, унаследованные от отца чекиста, уникальные деловые качества. Конспирация и еще раз конспирация, любил повторять он штабистам тоном вождя мирового пролетариата.

Секретный штаб оранжевых функционировал параллельно с официально зарегистрированным городским штабом. Он внедрял в жизнь рядовых обывателей города Задорожья черные политические технологии, поэтому территорию цирка Рогов выбрал не случайно. Кто они такие на самом деле, знал только директор цирка, остальные работники свято верили, что люди в серых костюмах, снующие по коридорам их развлекательного заведения, заурядные предприниматели, скупающие акции местных предприятий. Информация трех сотрудников о провокации, которую им готовит российская сторона, повергла Олега Рогова в шок. Как настоящий профессионал, он нашел в себе силы успокоится, и только затем позвонил директору цирка.

– Нужно немедленно встретиться с российским дрессировщиком козлов. Вы можете организовать нам встречу? – без привычного приветствия уверенным тоном любимого киногероя Штирлица, обратился Олег Рогов за помощью к директору цирка.

– Я на встрече нужен? – в недоумении спросил тот.

– Несомненно, – последовал ответ.

Через десять минут директор цирка, московский дрессировщик козлов, Олег Рогов и Петр Ковбасюк со штабными коллегами схлестнулись в неравной схватке за правду матку. Применяя в разговорной речи радикально ненормативную лексику.

– Вы хотите сказать, что коза – просто часть аттракциона, а я утверждаю – это политическая провокация!!! Вы хотите, чтобы Юлию Тигрюленко избиратели Задорожья ассоциировали с заурядной козой? – кричал в кабинете директора цирка оппозиционер Олег Рогов, обращаясь к московскому дрессировщику.

– Товарищи, товарищи ну нельзя же так все воспринимать буквально. Козе Юле семь лет, вы что, считаете, будто я семь лет назад специально ее так назвал, чтобы привести Юльку на арену вашего цирка в разгар избирательной кампании? Да бред это! Ерунда, совершеннейшая ерунда, – пытался убедить людей в строгих костюмах дрессировщик.

– Ерунда?! – не выдержал Петр Ковбасюк. – Ваши российские козлы иллюстрируют всю нашу оранжевую команду!!!

– Козлы, они и в России и в Закраине козлы. Это просто животные, пошли на арену, – скомандовал дрессировщик – Сейчас вы мне продемонстрируете, кто на кого у вас похож, так сказать, в лицах и в мордах.

На арене цирка скандал разгорелся с новой силой. Ковбасюк схватил молодого симпатичного козлика за ошейник, приподнял его и, демонстрируя животное собравшимся, возмущенным тоном спросил:

– Ну, на кого, он похож? На кого? А я вижу на кого!

Козлик запрокинул смазливую мордочку назад, пытаясь вырваться из цепких рук главного оппозиционного финансиста, но когда понял, что все напрасно, дружески вытянул чистые породистые копытца вперед. Мол, любезные друзья, я здесь проездом, не виноватый я.

– Олег, посмотри внимательно на козу. Вы косу ей цеплять во время представления случайно не собираетесь? – издевательски поинтересовался у дрессировщика Петр Антонович Ковбасюк. Услышав подобный вопрос, коза Юля одобрительно заблеяла, она любила, когда во время выступления на арене, ей приходилось надевать новые аксессуары.

– Значит так, или вы убираете козу и еще вот этого с рогами, – указал на молодого козлика Олег Рогов – Или мы заблокируем вход в цирк и сорвем цирковое представление.

Директор Задорожного цирка отвел за кулисы российского дрессировщика и долго с ним до хрипоты спорил. Дрессировщик оказался упрямым, как и его рогатые питомцы. Через двадцать минут российский дрессировщик распахнул красный занавес кулис и артистично выкрикнул на всю арену:

– Вам хуже будет, в конце концов, пострадают ваши горожане. Черт с вами, Юля, а по вашому Тигрюля, на арену не выйдет.

Штабисты перевели дух, затем долго и горячо жали влажную ладонь директора цирка и благодарили его за экстренную помощь. Дрессировщик безвольно пожал плечами, а на его интеллигентном лице без труда читалось – да пошли вы, козлы, куда подальше. Они, собственно, так и сделали, пошли подальше от места закраинско-российского конфликта и уединились в кабинете у непосредственного начальника товарища Олега Рогова.

– Не забудьте записать в отчетах и отправить в центральный штаб в Киевск, что мы сегодня героически предотвратили совместную провокацию россиян и орудующей в стране «Партии Губерний», – напутствовал Олег Рогов подчиненных. Штабисты понимающе закивали шефу в ответ головами, мол, само собой разумеется.

– Теперь, к делу, – продолжил Рогов. – Сегодня вы встречаетесь с главными редакторами местных СМИ, у каждого из вас свой перечень изданий. Деньги передавайте осторожно, помните о конспирации. Враги не дремлют. Сегодняшний инцидент – прямое тому подтверждение. На этих пророческих словах шефа, Петр Антонович Ковбасюк достал из кожанной папки солидную пачку денег скрепленных тонкой красной резинкой. Деловито пересчитал их, затем разделил деньги между присутствующими: высоким, лысым, и себя любимого не обделил.

Запах сигарет с ментолом

Каждые полгода Стерва бросала курить. Но через месяц она снова становилась зависимым от никотина редактором. Ее подчиненных возвращение Татьяны Васильевны к пагубной привычке выпускать кольцами дым затрагивало непосредственным образом. Круг их служебных обязанностей автоматически расширялся: совместное пребывание в курилке, коллективный переход на ментоловые сигареты, обязательная покупка спичечных коробок, зажигалки шефиня категорически не воспринимала. И самое главное правило для журналистов – всегда иметь при себе запасную сигарету для мадам Стервозовой, а то рассердится и загрызет.

Ментол стажеры переносили плохо, впрочем, как и маститые журналисты редакции информации. Однако, правила есть правила. Против шефа не пойдешь, вот и сейчас, стоя навытяжку в курилке, они давились специфическим привкусом табака и внимательно слушали очередной спич шеф-редактора о том, что бандитам – тюрьмы, а на их место к власти в Закраине должны прийти политики с чистыми руками. Ромка Безухов посмел прервать монолог Стервозовой и без тени улыбки на добродушном лице добавил, что у политиков должны быть не только чистые руки, но и уши, голова, ноги. И вообще, резюмировал он, работая в Верховной Зраде, депутатам, необходимо чаще на ночь подмываться. А то, в последнее время, под главным куполом страны в закрытом от общества пространстве стали гнездится и с космической скоростью размножаться опасные вирусы лжи и предательства.

Народ в курилке переглянулся. О чем это он? Неужели от ментола у мальчика кругом пошла голова? На удивление Татьяна Стервозова шутку восприняла подобающе.

– Вот, – сказала она, – ради талантливых молодых людей, таких, как наш Ромка и нужно голосовать за оппозиционные силы.

Чтобы Стерва хвалила! Журналисты терялись в догадках, и только Лара Лисичкина, у которой, стопроцентный нюх на служебные романы, догадалась, почему при виде Ромки у редактора в юбке громко стучит сердце и, как при вирусной ангине, нездорово блестят глаза.

Жора Волкодав, единственный, кто мог себе позволить не посещать курилку. Жорка появился здесь в самый неподходящий момент, когда Стерва и Ромка Безухов пристально смотрели друг на друга. Он прервал бесцеремонную стрельбу глазами и сообщил Стервозовой о том, что ее срочно разыскивает Богдан Степанович Сюсюткин. Татьяна Васильева от экстренного сообщения в восторг не пришла. Встречаться с директором телекомпании она не вожделела, а потому медленно продолжала курить и наслаждаться ментоловым привкусом табака. Через минуту прибежала секретарша:

– Татьяна Васильевна, шеф срочно требует вас.

Татьяна Васильевна Стервозова держала паузу. Она понимала, с каждой минутой в глазах сослуживцев, как на дрожжах, растет ее авторитет. Стерва на полусогнутых к директору телекомпании не бегает. Она не бегает, не прыгает и не пляшет по чужой указке. Она сама по себе и пусть мир вращается вокруг нее, так всегда было, есть и будет.

– Таня, – настаивала секретарша, – Сюсюткин меня убьет, если ты через минуту не появишься в его кабинете.

– Убьет, это хорошо, – продолжал веселиться Ромка Безухов, – пирожков поедим, а то кушать хочется, страсть как.

– Ромка, прекрати, сейчас не до твоих глупых шуток, – злилась секретарша, – Там Наташку Благову с оператором избили, дело политическое!

– Что?! – удивилась Стервозова, – А ну, рассказывай!

– Таня, я и так проговорилась. Иди немедленно к Сюсюткину, он рвет и мечет. У него там Благова вместе с оператором в кабинете сидят, – не унималась секретарша.

– Чувствую запах очередного скандала. Так я и знала, я так не хотела Благову в Махнополь посылать, – без тени сострадания к пострадавшим коллегам констатировала Стерва.

Богдан Степанович Сюсюткин действительно метался по зеленой шерстяной дорожке, безвкусно украшавшей его кабинет в стиле 60-х годов. В ярко-желтом модном костюме он не вписывался в специфический дизайн коммунистического прошлого. Открывая дверь директорского кабинета, Татьяна Васильевна Стервозова недовольное выражение лица в коридоре оставить не пожелала. Наоборот, она придала редакторскому взгляду максимально стервозную проницательность, отчего Наташку Благову, которая по неосторожности встретилась со Стервой глазами, словно током ударило.

Началось.

– Я не знаю, что делать. Татьяна Васильевна, мне интересно ваше мнение, – истерически визжал Сюсюткин. Присутствующие знали, собственного мнения Богдан Степанович не имел, поэтому его всегда интересовало чужое.

– Мне бы хотелось знать, что произошло? – грудным голосом выдавила из себя редактор выпуска новостей.

– Рассказывай, рассказывай Наталья, – подталкивал Благову к краю пропасти, которая уже возникла в отношениях двух подруг, Богдан Степанович Сюсюткин.

– Мы приехали, – уставшим голосом начала рассказ Наташка Благова.

– Да, – занервничал Сюсюткин, – ваша съемочная группа ездила в течение суток, снимая выступления Виктора Юбченко, это мы знаем. Что случилось в Махнополе? Все люди как люди, а вы без приключений не можете!

– Моросил дождь, – занервничала Наташка Благова. Я стояла под деревьями, вижу, один из охранников выхватил у Носкова, журналиста газеты «Зеркало Задорожья», видеокамеру, бросил ее на землю и стал топтать аппаратуру ногами. Думаю, не дай Бог, что с нашим оператором подобное случится, пошла искать Виталика.

– А ты, Плахов, что делал в это время? – поинтересовался Богдан Степанович Сюсюткин.

– Я, – разволновался Виталий Плахов, – снимал, как охранники Виктора Юбченко рвали плакаты.

– Что за плакаты? – уточнила Татьяна Васильевна Стервозова.

– Против Юбченко. Завязалась драка между теми, кто держал плакаты и охраной Виктора Андреевича. Драка в кадре классно смотрится. Я, значит, снимаю, никого не трогаю, а меня со спины как стукнут по почкам. Больно бьют, сволочи. Я неделю назад только из больницы выписался, вы же знаете, Богдан Степанович, у меня хроническое воспаление почек.

– А у меня с вами язва желудка скоро будет, – вставил директорские пять копеек Богдан Степанович.

– Поворачиваюсь, стоит здоровый мужик в красной футболке и говорит мне, что я молодой, наверно жить еще хочу… Одним словом, угрожает.

– Я милиционерам пожаловалась, они говорят – пишите официальное заявление, снимайте побои. Больница рядом расположена, – продолжила Наташка Благова. – Мы пошли в больницу. Виталика медики осмотрели. Когда мы написали заявление, менты обеспечили нам охрану. Мы хотели, как и планировалось ранее, дальше за командой Виктора Юбченко ехать, а потом передумали, зачем рисковать? Камера дорогая, потом отвечай.

– Ерунда, ничего страшного не произошло, рядовая ситуация. Виталик жив, здоров, аппаратура в порядке, – настаивала Стерва.

– Это не все. К нам подошел неизвестный, он предлагал деньги, чтоб сюжет в эфир не вышел. Мы успели включить запись на камере, записали разговор с ним. Качество неважное, но то, что он нам деньги предлагает, слышно, – разоткровенничалась Наташка Благова. – Кстати, продолжила она, в это время Виктор Юбченко с трибуны говорит о том, что журналистов в стране убивают, вспоминает, как погиб Горадзе. А охрана Виктора Андреевича в это время что вытворяет? Цинизм!

– Он говорит одно и то же в каждом городе, бе-бе-бе, все про свободу слова сказки рассказывает. Изысканными своими манерами напоминает западного проповедника. Лично мне Виктор Юбченко не понравился, – заявил собравшимся Виталик. – Какой из него лидер?!

Будучи изначально человеком крайне аполитичным, после удара по собственным почкам Виталий Плахов резко возмужал мировоззренчески и теперь не стеснялся высказывать окружающим собственные мысли.

– А ты мне, Плахов, знаешь, кого напоминаешь? – пошла в штыковую атаку Стервозова. – Глупого недоросля. Юбченко ему не нравится! Тебе до понимания, кто такой Виктор Юбченко, духовно вырасти нужно.

– Виталик имеет право на свое мнение, – стала грудью на защиту оператора Наташка Благова.

– Знаешь Благова, а я в эту историю не верю, – огрызнулась Стерва. – Может, вы ее придумали вместе с Комисар. Штабу «Партии Губерний», этой бандитской власти такая история на руку. Признайся, это – спланированная пиар-акция?

– Да ты что, мне не веришь?! Я столько лет в редакции информации проработала. Мне мое честное имя дороже любой сенсации, – изумилась Наташка Благова.

– Не верю. А вы, Богдан Степанович? – Поинтересовалась Стерва мнением шефа.

– И я. Ерунда, стереть и забыть. Били, не убили. Давали деньги, так и не дали…

Сюсюткин перестал метаться по зеленой дорожке, внутренне успокоился. Он сел в директорское кресло, расправил плечи, одним нажатием кнопки вызвал секретаршу, попросил заварить крепкий кофе. Сюсюткин с облегчением наблюдал, как Благова и Стервозова продолжают спорить. У каждой из конфликтующих сторон существовала своя правда. У Богдана Степановича своя: не трогайте меня, покоя хочу. Тишины и покоя требовала его директорская душа. Однако не успел закипеть любимый черный напиток Сюсюткина, как светлую директорскую, чистую, не тронутую грязными политическими интригами душу, пронзил, словно тонким лезвием ножа, телефонный звонок.

Звонил сам Артур Владимирович Лысый. Собственник телеканала ЗАО «Полет».

Словесно Артур Лысый лупил Богдана Степановича ниже того места, куда сегодня стукнули Виталика Плахова. Сюсюткин посигналил рукой сидевшим в его кабинете журналистам не расходиться. Они прекрасно осознавали, кто звонит. Из телефонной трубки доносился знакомый низкий тембр голоса, но расслышать, что конкретно говорил Артур Лысый, невозможно. Богдан Степанович во время разговора нервно подпрыгивал в директорском кресле, как будто в его кишечнике за одну минуту, пока длилась порочная телефонная связь, размножилось неприличное количество остриц. Невольным свидетелям судьбоносной телефонной порки казалось, что кишечные паразиты безжалостно искололи бедного Сюсюткина изнутри, оскверняя его директорское светлое естество.

– Я все сделаю. Я понял, да, хорошо. Как вы скажете, – громким голосом и на вытяжку рапортовал собственнику телеканала Богдан Сюсюткин. Он положил телефонную трубку, вытер носовым платком пот, стекающий с его узкого, как полоска скотча, лба, громко высморкался в носовой платок. Вздохнул, от души чихнул.

– Правда. Видишь, Благова, – обратился Богдан Степанович к Наташке, – правда восторжествовала. Иди, отписывай материал. Пиши подробно, как было. Надо оранжевых оппозиционеров проучить. Делаем спецвыпуск, на тему грубого нарушения прав журналистов, избиения нашей съемочной группы, дословно процитировал Богдан Степанович господина Лысого.

– Там, наверху, – ткнул указательным пальцем в потолок Сюсюткин, – все знают. О, люди работают, они всегда в курсе событий.

Секретарша принесла кофе, говорить больше не о чем. Вопрос решен, задача поставлена. Телевизионщики покинули кабинет директора.

Стерва шла по коридору, храня молчание. Затишье перед бурей. Благова не осмелилась ее окликнуть, а ей этого так хотелось. Наташку одолевало жгучее желание добровольно разоружиться и с поднятым забралом сказать главному полководцу местных новостей: «Танька, это скандал!

Что может быть лучше скандала в новостях? Рейтинг вырастет, завтра в Задорожье будут говорить только об этом событии. И главное, нужно пресекать попытки бить нашего брата журналиста. Все честно. Я взвешу каждое слово, я напишу в репортаже правду». Но Благова ничего этого не произнесла. Когда перед тобой вырастает стена, которую и с шестом не перепрыгнуть, попытки преодолеть препятствие – тщетны.

В мозгу у полководца местных новостей Татьяны Стервозовой зрел вулкан. Она чувствовала, что не контролирует себя. Она понимала, что, когда получит отписанный Благовой материал, не сможет его отредактировать. Этот сюжет не должен выйти в эфир!

Что делать? Как быть? «Жаль, что Артур Лысый вмешался, – подумала Стервозова, – его на хромой козе не объедешь. Сюсюткин, с этим проще, что с убогого возьмешь? Он думает, что директор, а ума», – уничижала мысленно непосредственного начальника Стерва, – «словно котенок написал. И то, если его с утра молоком не поили».

Что делать? Что? Это тот случай, о котором говорил Олег Рогов, нужно связываться с оппозиционерами. Стерва взяла мобильный телефон, пакет для продуктов и, под видом решения хозяйственный домашних, дел покинула редакцию новостей в разгар рабочего дня. Сотрудников такой поступок редактора не удивил, Стерва всегда делала то, что хотела.

Созвонившись, они встретились в кафе. Рогов и Стервозова сидели в отдельном зале для вип-персон, оба нервничали, непрерывно курили.

– В этой ситуации, я ничего не смогу сделать, – сокрушенно сказала она.

– Может, мне выйти на Сюсюткина и попытаться с ним договориться? – предложил Олег Рогов.

– Как, а Лысый! Это он настаивает на сюжете, он же владелец телеканала. Артур лично отдал приказ, поэтому Сюсюткин денег не возьмет. Он Лысого боится.

– Татьяна, Артур Лысый не просто владелец телевизионного канала, он руководитель городского штаба «Партии Губерний». Заинтересованность Лысого, его «бело-голубой» команды в этом скандальном сюжете очевидна.

Олег Рогов не скрывал, что расстроен и ждал помощи от Стервы, надеясь услышать от нее хоть одно креативное решение. Но оно так и не прозвучало. На прощание Татьяна Васильвна пообещала Рогову разобраться с журналистами, которые эту политическую кашу заварили. Стерва понимала, это начало серии скандальных сюжетов. Попытки ее подчиненных услужить представителям правящей партии необходимо пресекать на корню. Она верила, к власти в стране должны прийти новые политики, такие, как Виктор Юбченко. Оппозиционеры материально поддерживают журналистов, а эти бандиты, злорадствовала Стерва, надеются исключительно на административный ресурс. Пусть надеются, посмотрим кто кого. Татьяна Васильевна страдала одержимостью в работе, когда ее работу оценивали сверх фиксированной редакторской ставки. Сегодня утром Татьяна Стервозова встречалась с Петром Антоновичем Ковбасюком. Он выдал ей наличную сумму в надежде на лояльность и поддерку информационной программы, которой та руководит. Собственник телекнала поддерживает «Партию Губерний», а редактор новостей является информационным кротом, который изнутри лоббирует интересы оппозиции. В игру вступает третья сила. Сила женского обаяния и пиара. Кто кого, настоящая игра началась.

Женька Комисар пришла на помощь лучшей подруге Наташке Благовой вовремя. Их разговор состоялся в самом укромном для тайных бесед месте, в женском туалете. В нем, по крейней мере, не так многолюдно, как в переполненных редакционных помещениях.

– Представляешь, – удивлялась Благова, – я думала, сюжет в эфир не выйдет, как вдруг звонит в кульминационный момент Артур Лысый и приказывает Сюсюткину идти в наступление.

– Наташа, ничего удивительного в этом нет, как только мы с тобой поговорили по мобильному, я перезвонила Артуру и рассказала ему о возникшем в Махнополе конфликте и о том, какие проблемы у тебя могут возникнуть в редакции с выходом материала в эфир.

– Ты звонила самому Артуру Лысому? – изумилась Благова.

– Наташа, он руководит городским штабом Виктора Япановича, а я, если ты не забыла, там бываю чаще, чем в Пиар Центре.

– Почитаешь сюжет, пока Стерва его не отредактировала?

– Угу.

– Знаешь, Женька я ничего не понимаю. Я сняла скандальный сюжет, подаю его как факт, ничего не придумываю. А журналисты, с которыми я десять лет в редакции новостей проработала, смотрят на меня, как на врага народа. Скажи, Женька, что происходит? Почему если ты симпатизируешь Юбченко, то обязательно должен ненавидеть Япановича. И наоборот. – Разговор прервался, в туалет, как мухи, слетелись практикантки. Они стали накладывать макияж, обсуждать причины задержки заработной платы и месячных. Благова и Комисар вынуждено покинули надежное укрытие и обосновались в конце коридора. Здесь они чувствовали себя менее защищенными, но ничего не поделаешь, на телекомпании как в аквариуме – все на виду.

– Честно говоря, я думала, что Виктор Юбченко тебе понравится, народ на встречах от него без ума. Он красавец мужчина, говорит классно.

Тебе не кажется, что на президента внешне Юбченко больше похож, чем хозяйственный и простоватый Виктор Япанович? – поинтересовалась Женька Комисар у подруги.

– Не кажется, – ответила Наташка Благова. Я, конечно, не политтехнолог, но даже оператор Виталик Плахов заметил, что Виктор Андреевич на встречах с избирателями работает, как западный проповедник. Понимаешь, Женька, все его встречи – это хорошо продуманное шоу, мы за один день видели его пять выступлений в разных городах и везде одно и то же.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовалась Женька у Благовой. И рукой ей показала в сторону Волкодава и Безухова, они шли по длинному служебному коридору и оживленно спорили. Благова дала понять Комисар – будь осторожна, когда ребята подойдут к нам слишком близко. А пока, откровенничай.

– Представь, Женька, народ ожидает Виктора Юбченко в течение часа, слушает выступление артистов, которые разогревают толпу «разом нас багато, нас не поламати». На больших экранах показывают лица людей, собравшихся на площади. Перед выходом на сцену, когда народ готов увидеть мессию, организаторы митинга начинают демонстрировать видеоролики. На них мать Виктора Юбченко благословляет хлеб, иконы, в роликах показаны его дети. Я первый раз, когда эти ролики увидела, чуть не заплакала. Снято и смонтировано классно. Последние кадры по видео – толпа скандирует фамилию Юбченко, люди на площади демонстрируют поддержку. В этот момент появляется он, в клетчатой рубашке, обычных джинсах, протягивает руки окружающим, обнимает старушку в толпе, берет маленького ребенка на руки, подымается на сцену. Догадываешься, что происходит? Привет мальчишки! – словно из другой оперной арии театрально пропела Наташка Благова.

– Привет, – Волкодав и Безухов на минутку приостановились.

– Говорят, тебя били и насиловали? – издевательски поинтересовался у Благовой Ромка Безухов.

– Не меня, а Виталика, и только били, – без улыбки произнесла Наташка.

– Не переживай, Натка, шрамы украшают мужчин и делают из них героев, – произнес на ходу Ромка.

– Угу, – промычала Благова, и, повернувшись к Женьке, добавила, – я с ними не сорилась, за что они так?

– Не обращай на них внимание. Не расстраивайся. Выборы закончатся и все станет на свои места.

– Надеюсь, – поникшим голосом произнесла Наташка Благова. – А как ты оцениваешь Виктора Япановича, его шансы на победу, ты его встречи с избирателями видела?

– Видела. Ничего особенного, говорит он не очень. Дядька высокий, видный, строгий, мне кажется, у Федоровича есть характер.

– А у меня Александр Морозко доверие вызывает, – сообщила Благова, – но харизмы у него нет, слушала его на пресс-конференции чуть не уснула. Черновецкинький ерунду говорит, Бога в каждом предложении вспоминает. А Кинахао явно не глупый политик, мне нравится, Кинахао толковый.

– Но не король в политической колоде, – завершила мысль подруги Женька.

– Получается, выбора у нас нет. На политической арене все те же. Леонид Данилович Кучкист до чертиков надоел, где новые имена, свежие политики? – недоумевала Наташка Благова.

Правду осенью 2004 года политики могли узнать не в эфире радио, по телевидению, из газет и листовок, а случайно подслушав разговоры рядовых избирателей. Правда – у каждого своя, избирательная. «Оранжевые» боготворили Виктора Юбченко. «Бело-голубые», которых в народе окрестили для простоты «синими» революционных перемен опасались, а потому партия власти агитировала исключительно за Виктора Япановича. Остальные кандидаты избирательной гонки оказались техническими, а значит, не в счет. Поэтому основная борьба на политическом поле развернулась между двумя командами основных политических игроков: «оранжевыми» оппозиционерами, представляющими партию «Наша Закраина», и «синими», которые двигались в кильватере «Партии Губерний». Борьба подразумевает победителя и побежденного. Два Виктора, кто из них станет президентом Закраины? Интриги маленьких людей, интересы больших стран, а в эпицентре политической борьбы – закраинский народ. Биологическая масса, ее можно разорвать на две части, потом снова при желании перемешать. Вылепить из нее, как из мякиша черного хлеба слово «ТАК – ТИК – ТАК» или «ПОТОМУ, ЩО…»! А лучше слепить из биомассы симпатичную неваляшку и одеть ее в традиционные шаровары и вышиванку. Куда ее толкнешь, в ту сторону она и качнется. «ПОТОМУ, ЧТО» у нее, у биомассы, ног нет. А раз сама идти не может, значит остается повторять «ТИК-ТАК».

– Так! – кричала в ярости Стервозова Наташке Благовой. – Или ты перепишешь сюжет или…

Или сюжет вышел без редакторской правки, согласно распоряжению директора телекомпании Богдана Сюсюткина. На следующий день тему избиения оператора телекомпании ЗАО «Полет» подхватили центральные СМИ. Наташка Благова участвовала в пресс-конференции, она рассказывала задорожной общественности подробности скандальной истории. Оператора одолевали столичные коллеги, бедный Виталик Плахов, впервые в жизни оказался по другую сторону экрана и выступал в качестве респондента, давал интервью. Чужие считали их героями, свои братья журналисты, не без подсказки Стервы, обзывали Наташку Благову и Виталика Плахова предателями, манипулирующими информационным поводом и общественным мнением. Этот сюжет послужил своеобразным детонатором в спокойной, провинциальной, задорожной губернии. Он нарушил кажущееся равновесие между двумя избирательными штабами кандидатов, претендовавших на главное кресло страны. Новостийный сюжет об избиении журналистов охраной Виктора Юбченко взорвал информационное пространство одной губернии, и как следствие, по стране прокатилась мощная волна разоблачительных журналистских расследований. Власть обвиняла оппозицию, оппозиция люто критиковала власть. Началось открытое информационное противостояние.

Ручное управление метлой

Утром 24 сентября 2004 года баба Дуся, вооружившись метлой, вышла на уборку городской территории Задорожья. По количеству оранжевых ленточек на деревьях и, расклеенных за ночь на стенах домов, портретов Виктора Япановича баба Дуся безошибочно определяла, кто на данном отрезке времени является лидером политической предвыборной гонки. Она, как губка, впитывала информационные новости и с присущей ей эмоциональностью их распространяла, приукрашивая или превращая заурядное событие в трагедию государственного масштаба. Во дворе сегодня многолюдно, потому что день выдался на редкость солнечным и теплым. Пенсионеры, с присущим их почтенному возрасту азартом, играли в домино, обсуждая актуальную на данный момент новость о пострадавших в Махнополе журналистах, не забывая с ностальгией поминать коммунистическое прошлое. Услышав краем уха их дебаты, Евдокия перешла из ручного управления метлой на автоматический режим уборки территории, что позволило ей сосредоточиться на более глобальных вещах, чем мусор под ногами. Она механически делала взмахи руками влево-вправо, в упор не замечая мелкий мусор. Поэтому и существовал в ее арсенале автоматический режим уборки территории, который предусматривал скрупулезную работу, только не казенной метлой, а творческой мыслью.

Действительно, рассуждала про себя баба Дуся, раньше существовал один цвет – красный, одна партия – родная, Коммунистическая. А сегодня их наплодилось – сто пять, цветов на всех не хватает. Выбирай – не хочу, «Партия Пенсионеров», «Партия Предпринимателей», «Одиноких сердец», «Наше корыто», «Бывших мужей». Вот организую, для смеха, партию «Закраинских Дворников», размечталась, старушка, а потом, без зазрения совести выдвину свою кандидатуру в президенты Закраины. А что? Из меня получится президент хоть куда, я честная, работящая, язык у меня подвешен, рот любому дипломату заткну. В соседнем дворе, продолжала вспоминать баба Дуся, гостил у нынешнего заместителя губернатора настоящий дипломат, две недели его на крутой машине возили, город показывали. Идет он мимо меня, честной труженицы, и вдруг, как поздоровается! От неожиданности в первую секунду контакта недворового масштаба я испугалась, а потом подумала, смотри какой культурный человек, и давай контактера вопросами забрасывать:

– Как у вас там, за границей, народ свинячит? – интересовалась баба Дуся.

– Нет, – отвечал дипломат, – в Дании чистота, там бросил бумажку – штраф. А у вас, – поинтересовался у старушки гость, – какая система штрафов?

– У нас, – рассмеялась Дуся, – у нас другая система: человек человеку волк. А дворник – совсем не человек, так, коммунальная назойливая букашка, вот граждане и плюют куда попало. Культура отсутствует.

– Это плохо, у нас любой труд в почете. Я сожалею, что у вас так, – дипломатично ответил иностранец.

Актуальный разговор недипломатично прервал выбежавший из подъезда заместитель губернатора, он сделал неутешительный вывод – иностранного гостя нельзя оставлять без присмотра, особенно наедине с местными дворниками…

Когда дипломат уехал навсегда в далекую Данию, он бабу Дусю не забыл, а передал ей небольшой презент. Пойми дипломатов. Приехал во двор черный лимузин, из него вышел молодой парень и вручил обезумевшей бабе Дусе букет белых орхидей и маленькую серую коробочку. Баба Дуся ее долго боялась открыть, дело политическое, мало ли что. Спустя трое суток она решилась таки вскрыть дипломатический подарок садовым ржавым ножом, а там, Господи, – настоящие французские духи. Внучек Ванечка название ей прочитал, не поленился – «Шанель № 5».

«Шинель» – это дипломат намекает на мой коммунальный статус. Цифру пять баба Дуся объяснила родному внуку просто, она свою работу выполняет на круглую пятерку. Какие чуткие люди за рубежом живут, искренне восхищалась старушка каждый вечер, рассматривая под лупой красивую коробку и ее содержимое.

С дипломатами я знакома, значит, с ними разберусь – раз плюнуть, резюмировала про себя баба Дуся. А вот возраст для благородной миссии стать президентом любимой Закраины неподходящий.

Получается, единственного честного, работящего и дипломатичного президента Закраина потеряла. На это существовало, как в песне поётся, целых пять причин: сердце шалит, печень изношена, давление скачет, как сивый мерин, глаза слепнут от катаракты, а ноги, про ноги лучше не вспоминать. Последняя причина, искренне считала баба Дуся, существенная, с больными ногами только в предвыборной гонке участвовать! Нужно быть реалисткой, дворник никогда не станет президентом, а президент – дворником. Несправедливо! Грязи в политике много, как в жизни. И никому, кроме меня в голову не пришло, сокрушалась Евдокия, что профессии дворника и президента функционально идентичны, они обе призваны – служить людям.

Дуся громко рассмеялась. Так громко, что с нескрываемым интересом на ее сутулую фигуру, источавшую хриплый хохот, сначала посмотрели игроки в домино, потом мамы с колясками. Редкое явление – Дуся смеется, а не ругается! Что произошло? Как по команде, из глубины переполненных мусорных баков выпрыгнули два бездомных, облепленных пищевыми объедками кота. Их грязные мордочки перекосило от страха.

– Чего это Дуська смеется, не знаешь? – поинтересовался рыжий кот у напарника по мусорному баку.

– Ой, не к добру это! – ответил черный лопоухий кот.

– Слышал, в стране выборы проходят. Люди президента выбирают. Интересно, какой он масти, может рыжий, как я. Хи-хи.

– Есть и рыжий президент и голубой, выбирай себе любого. Если у людей такие кандидаты в президенты, как у нас хозяйский кот Ленька, который думает только о собственной холеной шкуре, то понятно, почему в мусорных баках кроме прелых сухарей и картофельных отходов – ничего съедобного.

– Обнищал народ!

– Если в Закраине дворники смеются, значит дело серьезное.

– Жрать хочется.

– Пошли в соседний двор, там в подвалах еще мыши остались.

– Мелкие такие, как семечки, – возмутился рыжий кот.

– Лучше мелких мышей, чем картофильные очистки жевать.

Мяукающие твари, не раздумывая, покинули территорию двора со скудным провиантом в мусорных контейнерах.

Баба Дуся продолжала смеяться, на ее пораженных катарактой глазах выступили слезы.

– Что случилось? – закричал проигравший только что в домино, унылый, плешивый дед.

– Молодость вспомнила, – решила пококетничать с ним Дуся, не правду же рассказывать.

«Фантазерка, – удивлялась баба Дуся, – я президент. Грустно, плакать хочется».

Сидевшие рядом с дедом игроки дружно рассмеялись, они знали, что их плешивый друг проиграл не только последнюю игру в домино, но и главную в своей жизни партию. Пятьдесят лет назад он так и не женился на молодой красавице Дусе. Любовь у них случилась взаимная, но первым мужчиной в жизни Евдокии стал другой. Судьба. Остались одни воспоминания, над которыми грех смеяться. Баба Дуся, наверное, греха не боится, вот и смеется на весь двор, ей весело.

Вытирая рукой слезы на морщинистых щеках, старушка машинально глянула на часы, единственную роскошь, позволительную дворникам.

Она обрадовалась, как малолетний ребенок, пришло время заслуженного обеденного перерыва. Баба Дуся поставила метлу в деревянный сарайчик, сняла синий заплатанный халат, невзрачного цвета фартук, сбросила старые разношенные туфли, с удовольствием надела приличную обувь, которая беззаветно служила ей четвертый осенний сезон. Согласно собственной схеме преображения из рядового дворника в рядовую старушку, баба Дуся надела вместо побитой молью шерстяной бесформенной шапочки нарядный цветной платочек. И с чувством выполненного долга перед страной, городом и конкретным двором пошла уверенной походкой домой. Нужно разогреть котлетки, борщ, зайти в ларек купить свежего хлеба, как молитву, без устали твердила собственный план действий на ближайший час Дуся. Внук обещал, что придет к обеду, не опоздает. Ходит целыми днями голодный, сокрушалась заботливая бабушка. Кто накормит сироту? Сын живет у сожительницы, временами у Дуси, пьет безбожно, потерянная душа. С этим, не требующим доказательств фактом Евдокия жила двадцать горьких, долгих лет. Все лучшее Ванечке, любимому внучку.

– Ба, – забилось в истерике эхо между многоэтажными домами. Многократно повторяя один-единственный слог, оно пыталось донести до адресата ценную информацию, напоминающую сигнал бедствия.

– Ба, ты шо, глухая? – еще громче, чем в первый раз крикнул грубый мужской голос.

Баба Дуся обернулась, узнала Ванечку. Он стоял в арке на противоположной стороне улицы вместе с нетрезвыми дружками и махал ей долговязыми руками. Эти жесты могли означать одно, остановиться. И она остановилась. Вот, он бежит ей на встречу, высокий, худой, небритый, непричесаный.

– Ба, я кричу, кричу тебе.

– Я за хлебом сбегаю, Ванечка, а ты иди домой, вымой руки. Я быстро, ты, наверное, проголодался? – заботливо закудахтала старушка.

– Ба, я сам поем, не маленький. А ты иди в ЖЭК, тебя там товарищ Пузиков ищет. Начальство кричит, где Евдокия!

– Батюшки, что случилось? – испугалась Дуся.

– Да собрание, то ли Юбченко убили, то ли Япановича. Ничего не понял, всех на собрание зовут, паника в рядах коммунальщиков. Вон смотри, сантехники бегут, – подлил масла в огонь Ванечка. Сантехники не бежали, но действительно, шли довольно быстрым шагом в направлении коммунальной конторы. Баба Дуся всплеснула руками.

– Господи, убили, как же так! – слезы так и брызнули из ее старческих глаз. Она достала из кармана не первой свежести носовой платок и громко высморкалась, потом снова заплакала и опять высморкалась.

– Ванечка, вспомни, кого убили, Юбченко или Япановича?

– Ба, а какая разница, человека убили. Политика! Ба, в стране черт знает, что происходит. Молчи на собрании, не высовывайся, – посоветовал внук.

– Ой, буду молчать. Обещаю Ванечка. Страсти – то какие!!!

– Ба, дай тридцать гривен, я хлеб сам куплю, – тоном, неприемлющим возражений, сказал Ванечка.

– Тридцать много, – пришла в сознание бабушка.

– Я хочу молочной колбасы купить, – настаивал внук.

– Так, котлетки есть. Зачем колбаса?

– Бабуля, не жадничай, – сердился на бабушку Ванечка.

Баба Дуся открыла потрепанный кожаный кошелек и обнаружила двадцатку и два червонца, делать нечего. За червонец сегодня хлеба и хорошей колбасы не купишь. А внука кормить надо, вон какой худой, наверное, он хочет девушкам нравиться, мелькнуло в голове заботливой старушки. Надо Ванечку подкормить, такого худого вряд ли кто полюбит.

Иван на бабкины деньги купил у дружков трамадола, чтоб поймать долгожданный кайф.

На оставшуюся мелочь он приобрел в ларьке полбуханки черного хлеба. Евдокия черный хлеб не любила, он напоминал ей голодное, послевоенное время, однако есть сегодня будет черный, потому, что на буханку белого с хрустящей корочкой у Ванечки денег не хватило.

Коммунальная контора не вмещала всех сотрудников под одной крышей. Поэтому, по распоряжению начальника ЖЭКА Николая Кузьмича Пузикова, общее собрание трудового коллектива проводилось возле главного входа в контору, на свежем воздухе. Арендовать актовый зал Дома Культуры «Металлург», как обычно, не было ни времени, ни финансовой возможности. Жить и работать коммунальщикам приходилось с колес, особенно, когда главное колесо истории так и норовило накатить на тебя событийной тяжестью.

Николай Пузиков научился за долгие годы, работая начальником ЖЭКА, уходить от прямых и безжалостных ударов судьбы. С одной стороны жильцы, рассуждал он, у которых ежедневно что-то рвется, протекает, не работает и ломается, с другой его подчиненные, у которых нечем, не с чем, и за мизерную заработную плату. А в эпицентре вечного конфликта он, Николай Кузьмич Пузиков. Если не жильцы скандалят, то подчиненные уклоняются от работы, и так каждый божий день. Начальство в командном репертуаре, словно птица-санитар, ежедневно стучит по тонкому чувственному темечку Пузикова. Долбит, долбит, сил нет. Я не деревянный, а сколько лет терплю, удивлялся начальник ЖЭКА Николай Кузьмич. Он любил без лишней скромности сравнивать себя со столетним задорожным дубом, который крепко стоит на ногах и, несмотря, на почтенный возраст, не падает. А если скандальные горожане на личных приемах начальнику ЖЭКа психику житейскими глупостями попытаются повредить, так Николай Кузьмич водочки выпьет на ночь, и спит младенческим сном, тихо выпуская негативные газики, накопившиеся в его кишечнике за трудовой, напряженный день. Не все спокойно и безоблачно в жизни товарища начальника.

Над коммунальной конторой впервые за эту политичекую осень сгустились темные синие, почти черные тучи, накрапывал мелкий, противный дождь. Собрание трудового коллектива еще не началось. Кузмич ждал, он хотел, чтоб на собрании присутствовало как можно большее количество подчиненных. Пора, скомандовал он себе, когда прозвучал первый аккорд надвигающейся стихии. Гром грянул оглушительно, словно вражеский выстрел, баба Дуся набожно перекрестилась, хотя церквь не посещала с рождения, с коммунистических времен считала себя ярой атеисткой.

– Почто, ироды, человека убили?! – закричала она. В подтверждение ее правоты, гром грянул еще сильнее, чем в первый раз. В небе засверкала ломанная огненная линия, которая, словно змея, мгновенно уползла за гигантские, устрашающие души рядовых коммунальщиков, тучи.

Народ, словно лакмусовая бумажка, мгновенно прореагировал на слова дворника Евдокии. Убили, убили, перешептывались взволнованные сенсационной новостью коммунальщики.

– Кого убили? – поинтересовался ничего не сведущий в политике, вечно пьяный и грязный сантехник по фамилии Косой.

– Так, говорят самого Виктора Япановича, ответила Косому маляр-штукатур Букашкина.

– Говорят, в него киллер стрелял с крыши многоэтажного дома, – выдвинул свою версию плотник Котов.

– Да никто в него не стрелял, а камень в Федоровича на митинге какой-то подросток кинул. Был Премьер Министр, кандидат в президенты, и нет человека. А я за него хотел проголосовать, это же каким снайпером надо быть, чтоб так метко бросить камень? Представляете, он перелетел через вооруженную до зубов охрану и попал прямо в висок человеку, – возмущался всезнающий электрик Сорокин.

– Брехня, не такие это люди, чтоб в них камнями бросались. Ерунда это все. У кандидата в президенты знаете, какая охрана? А может, это свои бросили, для понту. Ну, чтоб вызвать сострадание у нас, у избирателей, – предположил Косой.

– Ты, Косой я вижу, после вчерашнего дня не похмелялся, только в твоей пьяной голове могла родиться такого масштаба глупость, – разозлился Сорокин.

– Я, что дурак? Виктор Япанович при власти. Фамилия у него, вдумайтесь, Я-панович, значит пан, самый главный. А действующая власть главных кандидатов не отстреливает. Оппозиция не так глупа, чтобы участвовать в подобных террористических актах, – настаивал на собственной версии Косой.

– Косой, не нуди, сейчас Кузьмич нам правду растолкует. Начинайте собрание, Николай Кузьмич, – закричала Букашкина, – а то сейчас ливень хлынет.

– Слышишь, баба Дуся, дай червонец, в душе пожар. Завтра отдам, чтоб я сдох, – голосом, в котором слышались предсмертные нотки, произнес Косой.

Баба Дуся насупила брови, сложила губы трубочкой, сделала шаг в сторону от человека, у которого в душе горело, как в мартеновских печах и, не раздумывая, подбросила в его зияющую топку несколько собственных поленьев презрения и обиды за тех, кто не пьет и вынужден терпеть алкоголиков.

– Тебя чужая смерть не трогает. Зачем ты живешь на белом свете? Чтоб воздух коптить перегаром? Ты на себя в зеркало смотрел, пропащая душа? Лучше бы это в тебя камнем кинули, может после этого в твоей пьяной голове просветление наступило бы. Эх, Косой, Косой. Ты сначала долг отдай. Ты у сотрудников деньги занимаешь и никогда не отдаешь.

Баба Дуся что тебе, спонсор? Вот тебе червонец, видел? – Дуся скрутила кукиш и поднесла его демонстративно к красному носу Косого. Сантехник, словно ангел, заморгал большими глазами то ли от природы, то ли от выпитой водки цвета сочной травы, потом совестливо опустил голову и еле слышно произнес:

– Дуся, ну ты чего, Дуся. Я отдам, отдам. Дай червонец, будь человеком.

– Не дам, не сыну своему алкоголику, ни тебе ироду. Вы совесть пропили, жизнь пропили, Закраину пропить хотите?

– А я хотел помянуть Виктора Федоровича. По христианской традиции! – В глазах у Косого заблестели слезы. Одна слезинка театрально скатилась по небритой щеке сантехника, оставляя после себя теплый, влажный след.

Старое женское сердце дрогнуло.

– Держи, ирод, да смотри, поминай Федоровича, как люди это делают, пей не ради того, что бы напиться, – Евдокия отдала Косому последний червонец. Зарплата завтра, подумала она, пусть Косой несправедливо убиенного премьера помянет, какой человек был.

Николай Пузиков ораторскому искусству обучен не был, на собраниях выступать он не любил, однако руководство его обязало – выступать. Делать нечего, приказ, подумал Пузиков.

Кузьмич взобрался на самую высокую ступеньку крыльца коммунальной конторы, пригладил рукой торчащие в стороны редкие волосы на плешивой голове, поправил мятый, в жирных пятнах галстук, громко откашлялся и стал, как ему казалось в правильную ораторскую позу. Ее он позаимствовал на время выступления у памятника вождю мирового пролетариата, чей мраморный образ украшал самую главную улицу Задорожья, которая на карте города значилась, как проспект Ленина.

– Товарищи! – выкрикнул Пузиков и сам испугался, в ответ на его приветствие к сослуживцам недружелюбно грянул гром.

– Товарищи, – тихо повторил начальник ЖЭКа. Не волнуйтесь, товарищи, Виктор Федорович жив. Сегодня 24 сентября 2004 года в Ивано-Фрунковске совершено дерзкое покушение. Тупым тяжелым предметом ему нанесли удар прямо в премьерское храброе сердце, – от волнения Пузиков закашлялся, но нашел в себе силы и продолжил.

– Он находится в больнице, врачи нас обнадежили. Все будет хорошо, я это знаю. Хорошо, все будет хорошо, – вдруг Кузьмич почувствовал, что начал цитировать песню Верки Сердючки. Надо срочно преобразовывать этот словесный каламбур в достойную ораторскую речь и вести за собой коммунальный народ в светлое, губернское будущее. О будущем Кузьмич думать не хотел, а вот вывести подчиненных на митинг протеста сегодня вечером обязан. Приказ вышестоящего руководства он выполнял неукоснительно.

– Сегодня в восемь часов вечера на площади Фестивальной состоится митинг поддержки. Мы должны сплотить наши дружные ряды и поддержать действующего премьера, кандидата в президенты дорогого Виктора Федоровича, на чью жизнь посягают недруги. Товарищи, в конторе вы получите транспаранты.

– А если дождь пойдет? – послышался голос из толпы. Пузиков нахмурил брови, устрашающе покашлял и продолжил речь.

– Зонты возьмите, дождевики, спиртное не брать, – Кузьмич строго посмотрел на Косого, – явка обязательна. У кого есть вопросы?

Какие вопросы, за считанные секунды коммунальщиков как ветром сдуло, пошел сильный, проливной дождь. Сантехники, плотники и дворники давились в тесном коридоре коммунальной конторы и злым громким словом проклинали изменчивую погоду, а заодно и политику.

– А где Косой? – Поинтересовалась баба Дуся, решившая возвратить червонец. Поминать некого. Слава Богу, Виктор Федорович жив, здоров.

– Косой, ты где? – закричала встревоженная Евдокия.

Народ засмеялся.

– Его водой смыло, – выдвинула версию Букашкина.

– Он думал, это водка с небес льется, стал ее пить и захлебнулся, – издевательски закричал плотник Котов.

Баба Дуся не смеялась, она впервые почувствовала, что политика – это ее кровные деньги. Лежал в кошельке червонец, и нет его. А все почему? Баба Дуся вздумала лезть в большую политику, делать выводы, сочувствовать. Результат не заставил себя ждать – ни Косого, ни червонца. Вечером придется ехать на площадь Фестивальную. Троллейбусы сегодня не ходят, водители бастуют, значит поеду на маршрутке, подумала Евдокия, гривна туда, гривна обратно. В туалет обязательно захочу, опять гривну плати. На эти деньги можно купить два батона хлеба. Разве политики об этом знают? Они хотят нашей поддержки, чтоб мы их на митингах защищали за наши деньги. Ерунда какая-то!!! Они большие, влиятельные, богатые люди, а ждут помощи от нищих и голодных, как мы.

За окном рыдал дождь, он выбивал на асфальте музыку, которая знакома бабе Дусе с раннего детства. Эта грустная музыка потерянной любви, надежд и прожитых лет навевала на нее печальные воспоминания. Я всегда доверяла людям, подумала старушка, а меня обманывают, как девочку. Ну и пусть. Я совершаю поступки от чистого сердца, что сделано, то сделано. Плакать не буду. Барабанная дробь дождя немного успокоила ее старое, разбитое житейскими неурядицами сердце. Жизнь продолжается, с червонцем или без, подумала Евдокия, и улыбнулась, главное – никого не убили.

Полет крутого яйца

Александр Куликов в выражениях не стеснялся. Он руководил Пиар Центром в лучших европейских традициях, но ругал подчиненных в характерной советской манере, используя в речи радикально матерные, многоэтажные выражения. Женька Комисар к диктатуре крепких слов привыкла или ей казалось, что привыкла. Куликов вспоминал прямой эфир и по матушке и по батюшке. Он неприятно шелестел сценарием перед Женькиным носом и требовал показать ему в сценарном плане страницу, где шла речь о мэре города Евгении Карташкине.

– Покажи, мне, где написано, что нужно снять с городского головы штаны и высечь его прилюдно, – кричал Александр Куликов подчиненной. Комисар молчала, она понимала, что когда локомотив идет на большой скорости и целенаправленно выпускает максимальное количество пара, лучше под его колеса не бросаться, все равно не остановишь.

– Ты хоть представляешь, чем все могло закончиться! Чего ты прицепилась к галстукам мэра? Евгений Григорьевич – почтенный пожилой человек, а ты из него дурака в прямом эфире сделала. Самовольничаешь, Комисар!!! Ты где работаешь, это тебе не сюжеты под копирку в новостях писать, здесь думать надо, кого укатывать в словесный асфальт, а кого нет. Шоу называется «Родной город», ты ведущая, где улыбка, у тебя гости в пол смотрят. А ты подобна собаке на цепи.

– Сан Саныч, вы просили без комплиментов и слюней, – оправдывалась Женька.

– Так, я еще и виноват! С этого места подробней!

– Четче ставьте задачу, – защищалась Женкька Комисар.

– Я тебе поставлю задачу, еще раз подобное отмочишь, с эфира сниму. Замену тебе найти не проблема, журналистов на телекомпании, что грязи. Теперь перейдем к делу.

Женька с облегчением вздохнула, избиение ее личности хлесткими словами осталось позади, у шефа истощился запас всенародно употребляемых в кризисных ситуациях слов. Слава Богу, подумала она, сейчас Куликов перейдет на цивилизованную схему общения. Женька Комисар одобрительно хлопнула ресницами в ответ на критику шефа и, не пряча от него больших карих глаз, жаждала получить новое задание.

– Как тебе эта история, произошедшая в Ивано-Фрунковске? – охрипшим голосом поинтересовался Александр Куликов.

– На пятом канале каждые десять минут крутят этот цирк. Не понимаю, – искренне недоумевала Комисар, – такой здоровый мужик этот Япанович, в него яйцом бросили, а он брык, и в обморок.

– Я не прошу тебя пересказывать сюжет, я хочу услышать твою версию произошедшего, – нервничал Александр Куликов.

– Первое, яйцо в Япановича бросил сын руководителя вуза. Парень понимал, что в подобном случае произойдет с его отцом. Значит, он сделал это по чьей-то указке. Второе, сам Федорович не из робкого десятка. Его попробуй еще достань, охрана у премьера солидная. Идем дальше, все знают, как организовываются подобные встречи. В первых рядах выставляют своих, надежных, проверенных людей. И третье, выступление Япановича на больничной койке со словами «я прощаю этот хулиганский поступок, сам не был паинькой в юности», меня наводит на мысль, что эту акцию организовал штаб самого кандидата.

– Не зря, Комисар, я тебе деньги плачу. Ох, не зря!!! – потирая слегка влажные ладони, сказал Куликов.

– Они Федоровича конкретно подставили, гнать его пиарщиков нужно поганой метлой. Сан Саныч, вы представляете, как над полетом крутого яйца поиздеваются оппозиционеры? Смешной информационный повод!

– Не все так просто девочка, не все так просто, – с грустью в голосе произнес Куликов, – теперь о главном, сегодня в штабе «Партии Губерний» приняли решение провести митинг в поддержку Виктора Япановича и осудить инцидент, произошедший в западной части Закраины. Митинг состоится вечером на площади Фестивальной, время его проведения уточнишь у секретаря.

– Что!!! – закричала Женька Комисар.

– Решение принято, обсуждать нечего.

Александр Куликов посмотрел на свои дорогие часы, протер рукавом пиджака запотевший циферблат и тоном, не приемлющим возражений, сказал:

– Времени слишком мало. Мы организовали студентов двух вузов, рабочих крупных предприятий, плакаты рисуются. Ты, кстати, Комисар, проверь, что доморощенные штабные писатели на транспарантах напишут. Если их вовремя не остановить, вечером такое ХУЙдожество увидим… Но твое задание будет заключаться не в этом. Меня беспокоит служба новостей любимой телекомпании «Полет». Вот, читай, получил из отдела мониторинга. Анализ электронных и печатных средств массовой информации Задорожья.

– И что? – грустным голосом произнесла Женька Комисар.

– Не что, а кто, твоя подружка Стервозова работает на канале Артура Лысого, а фактически верой и правдой служит оппозиционерам. Нет, я чего-то не понимаю. Это частный телевизионный канал, который целенаправленно работает на «Партию Губерний». Возьми канал Петра Порошенкова, ты представляешь, чтобы на пятом канале редактор открыто поддерживал господина Япановича, а не Виктора Юбченко? Хотел бы я посмотреть на такую свободу волеизъявления столичных акул пера, а в провинции – пожалуйста. Значит так, дорогая моя Комисар, дружба дружбой, а работа есть работа. Мне нужен сюжет на тридцать секунд, как факт. Митинг в поддержку Виктора Япановича состоялся на площади Фестивальной, действующего премьера и кандидата в президенты поддержало большинство горожан. Согласись, я немного прошу. На сюжет поедет Жора Волкодав, я договорился с Сюсюткиным. Кстати, я Жоре в свое время выдал беспроцентный кредит на квартиру, передашь лично от меня ему большой привет. И еще, мои слова передашь дословно, что я, Александр Куликов, не прошу его торговать журналистской совестью. Тридцать секунд, митинг состоялся – все. Никаких комментариев за кадром, я знаю, как он может высмеять историю падения Япановича от яйца и митинг в поддержку пострадавшего. По поводу твоей лучшей подруги Стервы скажу так…

На этом интригующем месте монолог шефа резко прервался, в его кабинет ворвалась толпа штабистов с синими флагами в руках, они громко спорили. Роль рефери Александру Куликову шла, подумала Комисар, он окончательно их перессорит между собой, а помирит тогда, когда они примут правильное, нужное ему решение. Мастер. У Александра Куликова Женька не стеснялась учиться. Она встала, сложила неторопливо в сумку блокнот и ручку. Прерванный разговор с шефом отодвинул приговор по персоне Стервозовой, пиарщице было выгодно не дослушивать Александра Куликова до конца. Она, воспользовавшись ситуацией, незаметно выскользнула из кабинета. Женька Комисар уточнила у секретаря координаты предстоящего митинга и мысленно наметила дальнейший план действий. В холле Пиар-Центра полным ходом бурлила жизнь. Женька только успевала поворачивать голову и здороваться с проходящими мимо нее клиентами. Она вышла на крыльцо, осталась одна.

Дождь прошел, господи, все вокруг оранжевое, осень. Женька Комисар подняла голову вверх, небо цвет не изменило. Небесное полотно, как всегда, радовало пиарщицу бескрайностью и синевой. Осень пройдет, подумала она, и эта оранжевая мишура останется в прошлом, и только небо над головой вне зависимости от времени года с завидным постоянством будет дарить радость рядовому закраинцу. Необходимо эту мысль развить в газетной статье. Оранжевый – цвет агрессии, а синий – стабильности, подумала пиарщица, для которой с началом предвыборной кампании окружающий мир превратился в один-единый поток политических страстей и интриг. Главное – в фекальных информационных стоках не захлебнуться и не утонуть. Неожиданно на лоб Женьке упала огромная холодная капля, не успевшая влиться в небесный водопад сверхмощного дождя. Одинокая капля бесцеремонно сверкала чистотой и прозрачностью, стекая по лицу пиарщицы.

Неужели от незамутненности сознания политическими страстями зависела ее дальнейшая жизнь? Хорошо, что это не влажный привет от случайно пролетающей птички, вытирая с лица скользящую по коже дождевую каплю, рассуждала Комисар. Сашка Громов не выходил на связь сутки, а еще муж называется, близкий родной человек. Женьку подобные отношения угнетали. Он мог в течение дня не звонить ей, как будто Женьки не существовало в его бурной творческой жизни. Она мысленно сравнила мужа с птицей, которая сначала бездумно нагадит, а потом улетит. Причем летал этот коршун по дому последние три дня исключительно в оранжевой футболке, на которой неприлично большими буквами написано «ТАК! ТИК – ТАК!». Звонить Громову первой она не решалась.

Когда-то дрессировщик Вика ей объяснил, что если собака не выполняет команду «ко мне» и не подходит к хозяину, необходимо резко развернутся и уйти от нее. Животное сработает на движение, и через минуту ваш четвероногий друг бежит за вами вприпрыжку. Женька попробовала применить этот прием не только на собаке, но и на муже. Срабатывало безукоризненно, но случались исключения из правил, как сегодня. Если бы Комисар спросили, кто тебе дороже – Громов или обожаемый пес Вик, она бы ответила…

Слава Всевышнему, ее никто и никогда об этом не спрашивал.

Пиарщица достала из сумочки мобильный и вызвала такси. Машина пришла на удивление быстро. Поездки из офиса Пиар-Центра в штаб «Партии Губерний» и обратно Женьку утомляли, сказывались материально, но денег на такси она не жалела. Самым ценным в период избирательной кампании являлось время, с этой аксиомой доморощенной пиарщице приходилось смириться. К ее приезду предвыборная суета в штабе кандидата в президенты Виктора Япановича достигла апогея. С большим трудом Женька разыскала некую Марию Петровну, отвечающую за создание транспарантов.

– Здравствуйте, я Евгения Комисар из Пиар-Центра, мне поручили проверить текст, который вы написали на плакатах, – сказала она Марии Петровне, чей внушительный вид значительно превышал среднестатистические размеры женских форм. Мария Петровна напоминала сказочного Гулливера, который к удивлению окружающих ее людей, достигнув максимального роста в высоту, с годами отвоевывал себе жизненное пространство и в ширину. Женщина-гора улыбнулась Женьке, оголив передние зубы, спрятанные под толстым слоем золотых коронок. Мария Петровна хотела казаться незнакомке любезной, это ей с трудом, но удавалось.

– Здрасте, здрасте – с полным ртом пенящихся слюней процедила сквозь щель между золотыми передними резцами скромное приветствие работница штаба. – Мы всё написали, вот смотрите, – указательным пальцем, на котором от непосильной работы сломался ноготь, Мария Петровна не без гордости ткнула в сторону стены. На стене с завидной скоростью высыхали предвыборные плакаты. Первое, что бросилось Евгении в глаза – ее собеседница художественную школу точно не посещала. Второе – содержание плакатов не выдерживало никакой критики. Александр Куликов прозорливо предвидел результаты художества Марии Петровны.

«Нет Фашизму», «Наших» бьют», «Мы с вами, любимый наш Виктор Федорович!», «Камнями всех не забросаете!», «Виктор мы с тобой». Женька вспомнила о тактичности, которой от природы не обладала. Она-то сейчас ох, как пригодится.

– Мария Петровна, это замечательно! – театрально произнесла Женька.

– Мне, вот это, особенно, нравится «Виктор мы с тобой!», правда, здорово! – штабная художница отошла подальше от грандиозного произведения искусства и наклонила голову. Сначала вправо, потом влево подошла поближе к плакату и, не найдя, как ей показалось, ни одного изъяна развернулась мощным туловищем в сторону Женьки и лучезарно улыбнулась.

– Это замечательно! – повторила без иронии в голосе Женька. – Но политика вещь непостоянная, ситуация наверху изменилась. Мне даны соответствующие указания из Киевска, – Женька многозначительно показало рукой в вверх, – которые, я обязана вам переадресовать, уважаемая Мария Петровна.

– Да вы что? – сплеснула толстыми руками горе– художница.

– Мне неудобно перед вами Мария Петровна, но придется переписывать и переделывать вашу работу. Вы, как работник штаба, все понимаете?

– А что писать? – На удивление быстро сдалась обладательница сломанного и посиневшего от казенной синей краски ногтя.

– Дайте, чистый лист бумаги, я вам сейчас текст напишу, – спокойным тоном сказала Женька.

– Господи, а я думала поехать домой, утром свежую рыбу по дешевке купила, – с горечью в голосе произнесла Мария Петровна, протягивая Женьке чистый лист бумаги.

Теперь Комиссар знала, что неприятный протухший запах исходил не от сохнущих на стене плакатов, а от свежей рыбы художницы, которая подобно политическим событиям в Закраине могла протухнуть в любую минуту.

Александр Куликов мог Женькой гордиться, ей удалось быстро найти общий язык с Марией Петровной. Ларчик открывался просто. Немного лести, адресованной художнице, потом ссылка на руководство центрального штаба в Киевске и дело сделано. Небольшая ложка лжи, а какой предсказуемый результат. Если бы Женька дала распоряжение штабной художнице от себя лично, это бы вызвало у необъятной в размерах дамы шквал возмущения. Свежая рыба! Ради нее художница разделается с любым, кто посмел посягнуть на святое – обед для всей семьи.

Первая часть задания выполнена, предстояло выполнить вторую ее часть, встретиться перед началом митинга с Жоркой Волкодавом. Хорошо, что у Стервы сегодня день рождения, значит, с Жоркой есть повод пообщаться в неформальной обстановке за рюмкой водки и передать ему привет с маленькой просьбой Александра Куликова, не выставлять на всенародное посмешище митинг на площади Фестивальной. Митинг партии власти, «Партии Губерний», чей кандидат упал в обморок от обыкновенного куриного яйца. Смешно, и так горько! Митинг в поддержку пострадавшего Виктора Япановича сегодня состоится во всех областных центрах Закраины, город Задорожье не исключение. Какой шикарный повод для оппозиционных сил от души посмеяться…

На телекомпании «Полет» любили праздновать дни рождения. В столовой на первом этаже именинник накрывал длинный стол, куда небольшими группками стекались поздравить виновника торжества сотрудники из всех редакций.

У Татьяны Васильевны Стервозовой прекрасное настроение. Она выпила запредельное количество вина, заметно расслабилась и готова целоваться с любым, кто осмелился приблизиться к ее всемогущему образу руководителя с поздравлениями и «телячьими нежностями». Так редактор службы информации называла процедуру приема подарков. За многие годы общения с ней сотрудники четко усвоили, что именно необходимо дарить Татьяне Васильевне: красные розы, французские духи или, в крайнем случае, французскую высококачественную косметику. Усвоили и дарили, дорогой парфюмерии Стервозовой хватало до следующего дня рождения. И так повторялось из года в год. Духи со сладким, стойким запахом получили постоянную прописку в редакции службы информации, напоминая ее постоянным обитателям, кто в редакции хозяйка.

Жорка Волкодав любил женщин, пользовавшихся тонкими, терпкими ароматами, от приторной сладости которых голова не кружится. Со вкусами Волкодава в редакции никто не считался, работа не предполагает романтики и любви, ненависти тоже. Жорка ненавидел омерзительный сладкий запах, который пропитывал его одежду, коротко стриженые волосы, проникал в сокровенные уголки его мужской натуры. Если бы духами с таким запахом пользовалась в редакции любая другая женщина, он бы извёл ее насмешками, заклевал остротами. Стерва – особый редакционный статус, она начальник, а значит, предстоит терпеть и молчать. Волкодав терпел и молчал согласно нормам, существовавшим в редакции информации на прояжении многих лет. Сегодня день рождения, а значит необходимо улыбаться, засыпать комплиментами начальницу. Я б ее засыпал, Жорка представил, что каждое произнесенное им слово в столовой родной телекомпании имеет форму и вес кирпича. Засыпал, чтоб никогда больше его не морили удушливым запахом сладости, не сверлили колким взглядом, не утюжили критикой. От этих крамольных мыслей Жорке стало весело, когда подошла его очередь произносить тост в честь именинницы. Он не сдержался и нагло улыбнулся, налил себе полный стакан водки. Поймал вилкой неуловимый маринованный гриб, который в течение нескольких секунд, показавшихся Жорке вечностью, беззаботно скользил шляпкой по дну пластиковой тарелки залитой подсолнечным маслом и наотрез отказывался быть закуской. Гости, засмотревшиеся на неуставные отношения Волкодава и маринованного гриба, с облегчением вздохнули, когда обладатель острой вилки виртуозно изловчился и как профессиональный тореадор проткнул скользкую шляпу одноногого беглеца. Ромка Безухов, невольный свидетель незаурядного события, решил повеселить толпу, он схватил бумажную салфетку и стал изображать клоуна на арене, но опоздал, коррида с участием маринованного гриба завершилась быстро, его шутовства никто не заметил. Волкодав деловито откашлялся, прищурил глаза и предпочел беспардонно наврать:

– Давайте выпьем, друзья, за настоящего профессионала, красивую, мудрую женщину, ласковую мать и верную супругу, за вас Татьяна Васильевна. Желаю вам крепкого здоровья, радости, женского и человеческого счастья, пусть исполнятся все заветные желания. Все знают в редакции, вы человек чести и слова, мне лично приятно иметь такого красивого начальника, жаль приударить за вами нельзя, а я бы ох, как приударил! – народ, как и положено в театрализованном представлении, своевременно прореагировал на сальную реплику.

– С этого места я попрошу подробнее, – вклинился Ромка Безухов.

– За Францию, чтобы вы, Татьяна Васильевна, посетили в этом году город мечты, – продолжил лицемерить Волкодав, не удостоив вниманием Ромку, – чтобы мы всегда в редакции наслаждались ароматом ваших любимых духов. Я каждое утро вхожу в редакцию и наслаждаюсь. Благодаря вам, Татьяна Васильевна, наша редакция по духу и запаху, что немаловажно, стала маленьким украшением телеканала, не побоюсь сказать, маленьким Парижем.

Народ зашумел, всем до обморочного хотелось состояния выпить. Жорка Волкодав почувствовал, что начинает говорить ерунду. Париж к Стервозовой имел такое же отношение, как проглоченный им маринованный гриб к испанской корриде.

– С днем рождения! – не мудрствуя, но профессионально лукаво, выдавил из себя последнюю фразу Жорка Волкодав.

Собравшиеся потянули руки с налитыми до краев стаканами в сторону виновницы торжества. Но праздничного звона Татьяна Васильевна в свою честь, не услышала, посуда была одноразовой. Мелочь, а неприятно. Столичные журналисты пьют шампанское в красивых хрустальных бокалах, язвительно подумала именинница, но виду не подала. Ее раздражала провинциальность в эфире, в отношениях между людьми, в быту. Она мирилась с этим многие годы. Увы! Не успели гости осушить дешевое содержимое пластиковых стаканов до дна, как в столовую, словно ветер, ворвался директор телекампании «Полет». Богдан Степанович Сюсюткин в одной руке держал колючий букет оранжевых роз, в другой махровое полотенце цвета осени, которое, судя по фальшивой этикетке, красовавшейся на упаковке, являлось таким же колким, как и цветы. Ничего удивительного, банные полотенца по бартерной схеме телекомпания обменяла на эфирное время, предоставленое новому супермаркету еще в начале года. Поэтому все сотрудники точно знали, что в день рождения им положен букет цветов и махровое средство гигиены. Загадкой оставался лишь цвет изделия. Шутили по этому поводу целый год, больше всех повезло главному режиссеру с нетрадиционной ориентацией, ему Сюсюткин вручил голубое полотенце, теперь пришел черед посмеяться над махровыми превратностями судьбы госпоже Стервозовой.

– Дорогая, Татьяна Васильевна, разрешите от всего сердца поздравить вас с праздником, – с улыбкой произнес Сюсюткин – пожелать вам крепкого здоровья…

– Земных, человеческих благ, – прошептал на ухо имениннице Ромка Безухов. Спич Сюсюткина работники телекомпании выучили наизусть, из года в год директор говорил одно и то же, без исключения, всем сотрудникам.

– Земных, человеческих благ, – на выдохе произнес Сюсюткин, – жизнь так коротка, нужно ценить каждое мгновение, научиться любить ближнего своего…

Ромка обнял Стервозову нежно за талию и шепнул нетрезвой начальнице, что директор приказывает ей нежно и незамедлительно возлюбить ближнего, а ближе всех к виновнице торжества стоит Ромка. Стервозова руку юного нахала не убрала, наоборот, она облокотилась на него массивным телом.

– Вы стремитесь к совершенству в работе и в повседневной жизни. Мы ценим ваш труд, Татьяна Васильевна. С днем рождения, любви, счастья, надежд. – Последние три слова Сюсюткин произнес с особым упоением, он протянул имениннице махровое полотенце и показательно страстно поцеловал ее в пылающую от вина щеку.

– Спасибо, – отреагировала Стерва, – большое спасибо, Богдан Степанович, это лучший подарок, потому что актуальный и радикально оранжевый.

Богдан Степанович, словно заговорщик, подмигнул Стерве левым глазом. Он хотел казаться в доску своим среди пишущей братии, иногда у него это получалось.

– Главное, чтобы Артур Лысый не узнал, – иронично припомнил владельца телеканала, ярого сторонника партии власти Богдан, Степанович Сюсюткин.

– Здесь все свои, – строго сказала Татьяна Васильевна Стервозова и посмотрела в дальний угол стола, где сидела Наташка Благова.

– Свои, свои, – поддержали именинницу присутствующие.

– Выпьете с нами Богдан Степанович? – предложила Стервозова.

– Меня ждут, но от рюмочки водки не откажусь – вместо рюмочки Сюсюткин выпил полный стакан прозрачного, как слеза, алкогольного напитка. Выпил и, подобно Золушке, в разгар торжества скрылся.

Женька Комисар не любила опаздывать, но сегодня она непростительно опоздала. Праздничный стол утратил первозданную красоту, гости разошлись и только журналисты редакции информации продолжали героически допивать до последней капли и доедать остатки первоклассной закуски. Появление Женьки Комисар вызвало у бывших коллег неподдельную радость.

– О, Жэка, заходи, опоздавшим дамочкам штрафной стаканчик налейте, ты нас подруга забываешь, – кричали журналисты редакции информации.

Женька извинилась за опоздание, поцеловала Таньку, подарила ей огромный букет цветов и маленькую коробку, от которой именинница пришла в детский восторг, в коробке находились ее любимые французские духи.

Подруги выпили, закусили. Наташка Благова сократила дистанцию, она покинула дальний угол праздничного стола и приблизилась к Стерве на непозволительно близкое расстояние. Втроем, как в старые добрые времена, они пили водку и сплетничали о своем, девичьем.

Женька расслабилась, отчего у нее мгновенно заболела спина, и предательски заныли коленки. Захотелось напиться, а главное забыться. Сколько сил и нервов, сколько возникло конфликтов за прошедшую неделю. Все из-за выборов, подумала пиарщица. У народа есть выбор, как бы не так! Победит сильнейший, тот, у кого больше власти и денег, кто умело пользуется новейшими предвыборными технологиями. Народ? Кто такой народ, вечно голодный, голый и босой? Спасибо сэконд-хенду и китайской лапше быстрого приготовления, а то бы цивилизованный мир увидел, кто такие закраинцы. Бытие определяет сознание, утверждали классики марксизма. Время идет, а формула жития не устаревает, – пережевывая подсохшую буженину, философствовала Женька. Власти невыгодно кормить, одевать и лелеять народ. Чтобы им управлять, его держат впроголодь и морковкой перед носом трясут во время очередной предвыборной кампании. И ведь пойдет куда скажут, потому что народ до чертиков есть хочет. Все мы и каждый в отдельности хотим есть, а значит – жить, это самый сильный инстинкт, существующий в природе, это инстинкт самосохранения. И пусть в меня плюнут, если это не так, с трудом проглатывая застрявший в горле кусок буженины, подытожила Женька сокровенные мысли. В Комисар никто из присутствующих не плюнул, потому что телепатией журналисты к счастью не обладали. Да и кто из бывших коллег и ныне здравствующих друзей предполагал, что Женька, когда пьет водку и даже закусывает, думает о народе. Точнее о работе, весь этот на первый взгляд бессмысленный монолог автоматически подготовил Женьку к разговору с Волкодавом. Кстати, когда это он собирается ехать на сюжет, занервничала пиарщица? До начала митинга осталось тридцать минут, а Жорка находился в состоянии нестояния.

– Жорка, выйдем, – бесцеремонно одернула Женька редакционного верзилу и буквально силой вытолкнула его в коридор.

– Ты чего? – запротестовал Волкодав.

– На митинг едешь? – в лоб спросила его Женька.

– Мать твою… – схватился обеими руками за голову Волкодав, – сигарета есть? – спросил он у Женьки, – а может не ехать, могу я забыть и не поехать на сюжет? Я что, не человек? А, Комисар?

– Не можешь! На сигареты, травись если хочешь, оставь себе всю пачку и послушай меня внимательно. Александр Куликов лично передал тебе привет, – тоном заговорщика произнесла Женька.

– О, и дорогому братану передавай от меня огромный, пламенный привет!!! – утопая в едком, сигаретном дыму, фамильярно промурлыкал пьяный Жорка Волкодав.

– Ты меня не понял, пить тебе, Волкодав, надо меньше, – разозлилась Женька.

– Женька, отойди на три шага от меня, так слышно? Ну, ты понимаешь, о чем я? Вот видишь, я не пьяный, я выпивший, – веселился, как ребенок, Жорка.

– В лоб дать сейчас, или… – не успела Женька произнести фразу до конца, как над нею склонился мощным торсом Волкодав и прошипел, изображая злобного вампира.

– Обижаешь, женщина! Я тебя за такие грубые слова сначала больно укушу, а потом, знаешь, что сделаю…

– Знаю, знаю, – ретировалась Комисар, – ты меня слушаешь. Внимание Волкодав! Твой дорогой братан, как ты только что выразился, просил выполнить тебя одну маленькую просьбу.

– Какую такую просьбу?

– Он в свое время помог тебе купить квартиру. Так?

– Помог, я всегда об этом помню, – подтвердил Волкодав.

– А сегодня Куликов просит тебя сделать для него небольшое одолжение?

– Небольшое?

– Он просит, – перешла на шепот Женька, – митинг осветить на тридцать секунд, как факт. Ты понимаешь, его проведение – тактическая штабная глупость партии власти. Сан Саныч это как никто понимает, а потому просит тебя не участвовать в этом фарсе, соблюсти нейтралитет. Дай, информацию как факт, без синхронов горожан, издевательского текста за кадром. Жорка, ты талантливый журналист и я знаю, как ты можешь выдать подобный сюжет в эфире.

– Как мне нравится его просьба, после дня рождения мозги работают неважно, так что выдать сюжет в свойственной мне жесткой манере не получится. Сюжет покажут, только в ночном выпуске новостей и еще раз он выйдет в утреннем повторе. Ради чего напрягаться?

– Спасибо Жорка, ты настоящий друг, – не успела Женька Комисар договорить, как за спиной услышала знакомый голос.

– Курите, и без меня? – Стерва нетерпеливо сорвала прозрачную упаковку с новой пачки, достала тонкую сигарету и бережно поднесла ее к зажигалке Волкодава. Зажигалка предательски утаивала огонь. Жорка с остервенением тряс ее, выдавливая искру, получилось. Есть контакт. Через пару секунд в коридоре запахло ментолом.

– Вот, почему я люблю спички. Они никогда не подводят! Тебе пора ехать, – строгим тоном начальника сказала Татьяна Стервозова.

– Еду, – Волкодав развернулся и как на плацу промаршировал в редакцию.

– Мне тоже пора, ты сейчас домой? – спросила Комисар у Стервозовой.

– Нет, сюжет с площади Фестивальной жду, я сегодня попаду домой к полуночи. Благодаря твоему другу, между прочим. Чего это он, такой здоровый дядька, от яиц в обморок падает?

Комисар с именинницей в дебаты вступать не захотела, понимала – бесполезно, опасно, разговор закончится скандалом.

– Извини дорогая, поговорим в следующий раз, мне пора, – Женька дружески поцеловала Таньку в щеку и побежала за показавшимся в конце коридора силуэтом Волкодава.

– Жорка, я поеду с тобой, подожди меня, – закричала Комисар.

– Ну-ну, бегите, бегите, – услышала Женька последнее напутствие любительницы ментоловых сигарет.

Яиц много не бывает

Олег Рогов о проведении митинга на площади Фестивальной партией власти узнал за час до начала судьбоносного события.

Первым делом он позвонил Петру Антоновичу Ковбасюку, который на связь долго не выходил, а потом все-таки поднял трубку. Частое прерывистое дыхание Ковбасюка, которое то и дело возбуждало беспроводную сотовую связь, натолкнуло руководителя штаба оппозиционных сил на неприличную мысль, что жирная крыса по фамилии Ковбасюк после тяжелой штабной работы сейчас не ужинает в родной теплой норке, а страстно спаривается на квартире у любовницы. Факт имел место. Люся утопала в жирных складках тучного тела Петра Антоновича. Она задыхалась от специфического пота, но терпела.

Десять минут назад финансист упал на миниатюрную натурщицу и в незатейливой позе сверху изображал страстного любовника. Петр Антонович Ковбасюк, как всякий мужчина, любил плотские удовольствия – получать. Трудиться над тем, чтобы удовлетворить партнершу, не в его крысиных правилах. Телефонный звонок шефа застал Ковбасюка врасплох. Отвечать на звонок или кончать, этот вопрос Петру Антоновичу пришлось решать в автоматическом режиме управления. Как настоящий мужчина, он страстно придавил Люсю и завершил их совместный любовный акт, не прерываться же, в самом деле? Затем Ковбасюк оперативно вступил в новую, телефонную связь с мужчиной, его непосредственным начальником.

– Петр Антонович, на площади Фестивальной «Партия Губерний» через час будет проводить митинг в поддержку Виктора Япановича. Нужно срочно принимать меры, – прокричал в телефонную трубку Олег Рогов.

– Что? Что? – прохрипел обессиленный от секса с молодой натурщицей Ковбасюк.

– Нам от вас срочно нужны яйца! – фраза начальника городского штаба «Наша Закраина» Олега Рогова прозвучала, как приговор. У Петра Антоновича помутился рассудок. Он внимательно посмотрел на лишенное признаков жизни мужское достоинство, спросил себя, мысленно, готов он, Петр Антонович Ковбасюк пожертвовать своим детородным органом ради выборов пусть даже президента Закраины и, собравшись с духом, выкрикнул:

– Нет, никогда и ни за что!

– Петр Антонович, голубчик, надо, я понимаю вы устали, уже поздно. Без вас мы никак, – уговаривал Олег Рогов подчиненного – Нам нужны яйца!!!

– Вы, что с ума сошли, я простой бухгалтер. Вы с вашими предвыборными технологиями людей скоро жизни лишать будете?

– Ничего не понимаю, в чем собственно проблема? – недоумевал Олег Рогов.

– Это я не понимаю, чего вы от меня хотите? – впервые за все время работы в штабе «Наша Закраина» закричал Ковбасюк на своего начальника.

– Я хочу, чтобы вы срочно достали сотню куриных яиц, можно больше, вы бухгалтер, вот и профинансируете эту акцию. Яйца мне нужны через час, что неясно? – с нескрываемым раздражением кричал Олег Рогов.

– Куриные?

– Да, Петр Антонович, ку-ри-ны-е, – произнес по слогам Рогов, – вы о событии в Ивано-Фрунковске слышали?

– Нет, – тихо ответил Ковбасюк, сознание к нему постепенно возвращалось, – я вас теперь понял, сделаю. Яйца, куриные сто штук снесу, простите, оговорился, достану.

– Ну, наконец-то, Петр Антонович! Жду вас на площади Фестивальной, вы постарайтесь, голубчик.

Слово «голубчик» прозвучало не к месту, почувствовав это, Олег Рогов, понизив голос, добавил к сказанной глупости:

– Не достанете куриные, можно любые другие.

Объехав супермаркеты в центре города, Ковбасюк с удивлением обнаружил отсутствие на полках магазинов такого стратегического продукта, как куриные яйца. Гуси и страусы в Задорожье никогда не неслись, климат не тот. Поэтому, в сознании оппозиционного бухгалтера созрели две версии происходящего.

Первая – житейская, куриные яйца в городе варварски раскупили голодные горожане, и вторая, политическая – это проделки «Партии Губерний». Петр Антонович мысленно склонялся ко второй версии. Отступать бухгалтеру некуда, позади митинг, а потому, оседлав железного коня, Ковбасюк направился обратно к любовнице. Открыв дверь ее квартиры своим ключом, он бесцеремонно, не снимая грязных ботинок, пошел на кухню.

– Яйца есть?

Люся мирно пила зеленый чай с жасмином, появление Ковбасюка дважды за один вечер не входило в ее планы.

– Я купила вчера три десятка, правда сегодня утром жарила яичницу, – промяукала любовница.

– Надеюсь, ты все не съела? – Ковбасюк собственноручно открыл холодильник и посчитал имеющиеся в наличии яйца. Их оказалось двадцать пять штук.

– Я у тебя, Люсь, экспроприирую яйца в пользу победы на выборах оппозиционных сил партии «Наша Закраина», – без тени улыбки на крысином лице произнес Ковбасюк.

– Что! А что я есть буду?

– На вот пятьдесят долларов, моя кошечка. Надеюсь, этого хватит?

Увидев деньги в руках Петра Антоновича Ковбасюка, натурщица расцвела, словно цветок жасмина. Она стала кокетливо отпивать маленькими глотками из миниатюрной чашечки обжигающий ее пухленькие губы чай. Неприятный факт, лепестки противного на вкус цветка плохо заваривались, Люся не смогла освоить простую китайскую чайную церемонию. Поэтому натурщица постоянно отплевывалась лепестками жасмина, назойливо прилипавшими к ее острому, как жало, язычку.

– Тьфу, – сплюнула Люся очередную порцию лепестков, похоже, другая зелень возбуждала ее сегодня больше, чем обыкновенный зеленый чай.

– Пятьдесят долларов за два десятка яиц, слушай Ковбасюк, завтра я завалю ваш офис яйцами.

– Ты хочешь сказать, – издевалась над Люсей жирная, штабная крыса, – что сама их снесешь, потому что в магазинах нет ни одного яйца, я только что оттуда, ни одного, во всем городе, слышишь, Люсьена!

– Снесу. За деньги я все снесу, – это сермяжная правда, которую натурщица впервые в жизни сказала о себе постороннему человеку. Но товарищ Ковбасюк этой правды не услышал, да и зачем ему нужна голая правда от Люськи, зарабатывающей на хлеб наготой.

– Глупышка, такая цена на яйца актуальна сегодня и сейчас. Одевайся, срочно звони Сашке Громову, пусть берет свою картину и приходит на площадь, будем «Партию Губерний» мочить и ее кандидата в президенты Виктора Япановича, – скомандовал Ковбасюк.

– Шо?

– Не шокай, деревня, звони Сашке Громову, – нервничал Ковбасюк.

– Так картина еще не готова!

– А мне плевать, я хочу его жене досадить, она корчит из себя местного политтехнолога. Я ее к нам приглашал работать – отказалась зараза, теперь на «Партию Губерний» пашет. Представляешь, Женька Комисар приходит на площадь кардинировать митинг, а на противоположной стороне стоит ее муженек с картиной в руке, прославляющей оппозицию. Ха-ха-ха, – Ковбасюк от смеха прослезился.

– Ты ее просто ненавидишь!

– Хуже, она подруга бывшей жены, Наташки Благовой, если бы не Женька, я благоверную вот бы где держал, – Ковбасюк показал натурщице жирный кулак, – благодяря этой феминистке Комисар наша семья распалась. Она у меня умоется слезами. Я сучке все припомню!

– А я думала, семьи распадаются, потому что умирает любовь? – вставила пять копеек Люся.

– Какие вы бабы дурр-рры!!!! Любовь… Хватит нести ерунду, тебе деньги я не за это плачу, давай работать, моя кошечка, звони Сашке Громову.

Собрав яйца в пакет, Ковбасюк отправился в штаб партии «Наша Закраина», где полным ходом шла подготовка к митингу на площади Фестивальной, который Олег Рогов окрестил митингом протеста.

Митинг на площади Фестивальной должен стартовать в восемь часов вечера, но за полчаса до его начала участники двух штабов основных кандидатов на главное кресло страны стройными колонами двинулись к месту проведения грандиозного, по задумке, мероприятия. Единственное яйцо в Ивано-Фрунковске совершило политически некорректный полет и вот результат. Стенка на стенку! Что будет?

Возле гостиницы «Интурист», среди двух помпезных городских фонтанов, которые благодаря местной детворе наполовину заполнены мелкими камнями и монетами, собрались сторонники кандидата в президенты Виктора Япановича. Грязная вода в фонтанах горожан не удивляла, по своему составу она напоминала события, происходящие в стране и родном городе Задорожье.

На противоположной стороне проспекта Ленина, возле здания областной государственной администрации, протестовали сторонники другого Виктора, до хрипоты скандировавшие фамилию Юбченко. Политических оппонентов разделяли стройные ряды работников правоохранительных органов.

Александр Куликов схватил за руку Женьку Комисар и потащил в кусты. Он страшно злился, а потому решил испробовать на стойкость комиссарский дух.

– Ты видела все это убожество, – шипел Куликов на ухо Женьке Комисар.

– Господи, какой болван это придумал, – поддержала Женька патрона. – Акция с яйцом скомпрометировала и выставила на всенародное посмешище нашего кандидата. Штабные столичные крысы усугубили ситуацию, они решили провести митинги в поддержку пострадавшего от яйца Япановича на территории всей Закраины. А еще политтехнологами себя мнят! А мы – отдувайся по полной программе. Фу! Стыдно… Саныч, а как вы оцениваете надписи на плакатах? – поинтересовалась мнением шефа Женька Комисар.

– Обратил внимание, хорошая работа. С Волкодавом беседовала?

– Да. С остальными журналистами как быть?

– Я все решил на уровне редакторов, прорвемся.

– Ну почему там, наверху, думают мягким местом, а не головой, – Женька хотела высказаться и по этому поводу, но Куликов ее прервал.

– Тихо, слышишь!

– Гу-гу, бу-бу…

На трибуне ораторы от «Партии Губерний», вещали в порядке живой очереди мудрые речи в плохо работающий мегафон. Остальные участники митинга, рабочие местных предприятий, студенты, работники коммунальных служб изображали толпу. Изображали своим озабоченным видом поддержку пострадавшему от яйца кандидату в президенты. Они уклонялись от комментариев, когда назойливые журналисты бегали среди митингующих и совали им, чуть ли не в рот, детекторы правды – микрофоны. Что говорить, если хочется есть, хочется надеть теплые домашние тапочки и отдохнуть в кресле перед телевизором с тарелкой горячего супа. А приходится стоять на холоде и слушать выступающих ораторов от партии власти, вещающих в неисправный мегафон политические глупости.

Александр Куликов еще раз прислушался, медленно повертел своей небритой физиономией в разные стороны. Женька, глядя на него, не сдержалась и хихикнула. Потому, что шеф напомнил ей любимого пса Вика, тот вертел огромной мордой, когда в его собачей жизни происходило что-то непонятное.

– Слышишь? – внимательно прислушался Сан Саныч к происходящему на главной городской площади Задорожья.

– Не-а, – музыкально пропела Женька.

– Вот и я о том же, мегафон неисправен, – констатировал Александр Куликов.

– К счастью. Все что ни делается, к лучшему. Журналисты глупостей не напишут, все равно ничего не слышно, – улыбнулась Женька и непростительно пристально посмотрела на шефа. А у него красивые зеленые глаза, странно, почему я раньше этого не замечала, подумала она.

«Зачем я потащил ее в кусты, здесь тесно и она близко, ее глаза, они словно две карие спелые вишни провоцируют меня. Да, я начальник, но мужчина, черт побери, – подумал Куликов. – Ты на работе, возьми себя в руки!»

Женька и Куликов настойчиво продолжали смотреть друг на друга в упор, как будто добровольно участвовали в сеансе совместного гипноза. Пауза затянулась, Куликов театрально закашлялся.

– Может нам пора материализоваться и выйти из укрытия? – предложила Женька.

– Да. Ты направо, среди людей походи, а я налево. Пойду в Интурист пить с горя водку, – бесстрастным голосом сказал Куликов.

– Вы, мужчины, нас, женщин, посылаете куда-подальше, а сами, естественно, идете налево, – к месту съязвила Женька.

Александр Куликов нервно махнул рукой и быстро покинул густые заросли можжевельника, который коммунальные службы с момента высадки кустарника в грунт ни разу не стригли. Через минуту укрытие покинула Женька Комисар, стряхивая пыль с одежды. Хорошо, что внимание митингующих всецело приковано к партийцам, выступающим в защиту Виктора Япановича. Никто из них не заметил привлекательного мужчину и чертовски привлекательную молодую женщину, которые в течение продолжительного времени совещались в кустах.

Женька медленно шла среди митингующих, она пыталась почувствовать настроение людей, а потому внимательно вглядывалась в их уставшие лица, запоминала резкие высказывания. Женьке Комисар стало ясно, еще пару подобных митингов, и они безвозвратно потеряют значительную часть избирателей.

– Вечер добрый, и вы тут? – услышала Женька знакомый голос. Она повернулась и, не скрывая искренней радости, поздоровалась.

– Здравствуйте, баба Дуся, а вы какими судьбами?

– Я, как все порядочные люди, здесь Федоровича защищаю, вот, пришла на митинг, не опоздала. Что в стране делается! Видела, оранжевые яйцами бросаются, продукты паразиты переводят, – тыча указательным пальцем на противоположную сторону проспекта, озадачила собеседницу баба Дуся.

– И твой муженек там, – выкрикнула старушка. Крикнула и выстрелила в упор, без предварительной подготовки, с первого раза ее слова достигли цели, они попали в сердце пиарщицы.

Перехватило дыхание, больно дышать, изображение поплыло перед глазами. Баба Дуся, не будь она лучшим дворником Задорожья, вполне могла бы претендовать на лучшего во всем мире комментатора политических митингов.

– Я это, сначала думала, он икону держит в руках, потом взяла очки у соседки. Да, Галя? – обратилась баба Дуся за поддержкой к толстой тетке стоявшей рядом.

– Ага, – замотала та одобрительно седой головой, – оказывается, у Дуси тоже минус шесть, а вот левый глаз у меня видит хуже, по-моему на этом глазу катаракта развивается, – сообщила ненужные подробности о состоянии своего здоровья посторонняя женщина.

– У меня катаракту обнаружили три года назад, однако то, что мне надо, я очень хорошо вижу, – не без иронии в голосе сказала баба Дуся.

– Видишь, – добивала старушка Женьку, – На картине голая баба нарисована, оранжевые паруса. Что твой Сашка Громов там делает, среди оранжевых хулиганов? Хорошо, яйца до нас не долетают. Ой, батюшки, в милиционера попали, человек на посту, а они, ироды, что вытворяют. А ну дай, дай мне еще раз твои гляделки, Галя, – баба Дуся надела чужие очки и продолжила нравоучения.

– Скажи мне, деточка, что за времена пошли? Муж и жена – одна сатана, спят в одной постели, едят за одним столом, а политически по разные стороны баррикады стоят. Где преданность, где общность взглядов? Распутство! Твой Сашка, художник, нет, чтобы город, улицы рисовать, детей, так он с утра до вечера голых баб малюет. Говорила я тебе, следи за ним, Женька, а ты, дочечка, от моих мудрых советов отмахивалась. Вот результат! Считай, если с оранжевыми связался – пропал мужик. А ведь непьющий он у тебя. Бедная ты моя девочка, – Комисар готова разрыдаться прямо здесь, на площади. Поступок мужа она расценила, как предательство. Предательство и позор. На противоположной стороне проспекта митингующие дружно скандировали: «Юбченко! Юбченко! Юбченко!».

– Вы слышите, – обратился к задорожцам один из представителей «Партии Губерний», – они срывают наше мероприятие, расскажем им, кто станет следующим президентом Закраины?

– Япанович, Япанович, Япанович… – закричала толпа.

Последующие минуты превратились в соревнование, кто кого перекричит. Оппозиционеры кричали «Юбченко», «бело-голубые» возвеличивали Япановича. Комисар молчала, хотя ей, как никому другому на городской площади хотелось крикнуть: «Сашка, сукин сын! Я тебя люблю, что же ты делаешь! Ты предал меня!». Но Женька молчала, с непостижимой горечью сглатывая обиду и балансируя между обморочным состоянием и жгучим желанием пристрелить политически неверного мужа.

Результатом деятельности штаба «Наша Закраина» на площади Фестивальной Олег Рогов остался доволен. Петр Ковбасюк отдал все до последнего яйца молодым штабистам, которые зря времени не теряли. Правда, ни один куриный снаряд, запущенный «оранжевыми» в неприятелей через проспект Ленина, до места дислокации «синих» не долетел. Но есть надежда, что телевизионщики, крупным планом снимавшие политический театр абсурда, обыграют данный фарс в новостях. Ожидание «оранжевых» оправдалось, журналисты поработали творчески, радикально. Жорка Волкодав нарушил данное Комисар слово и поиздевался в сюжете над митингующими от «Партии Губерний».

Когда он приехал в редакцию новостей и рассказал Таньке Стервозовой в деталях о том, что происходило сегодня на площади Фестивальной, отступать ему, оказалось, некуда. Стервозова скомандовала Жорику «фас», а команды редактора не обсуждаются.

Поздним вечером Женька Комиссар попала домой, включила телевизор, посмотрела новости. Она в страшном сне представить не могла, какие комментарии от друга Жорика получит в подарок. Он выполнил ее просьбу с точностью до наоборот. Бедный Куликов, завтра за ехидный репортаж штабные крысы съедят его живьем, подумала Женька. Но это не все испытания, посланные ей в холодный, осенний вечер капризной госпожой Политикой. В полночь ее квартиру посетили незванные гости, пьяные и до неприличия веселые. Сашка демонстрировал им свои картины, танцевал лезгинку с Ковбасюком и ламбаду с полуобнаженной Люсей.

Бедный Вик, его Громов предусмотрительно привязал к трубе центрального отопления на кухне. Пес протестовал, он громко лаял, потом смирился, обиделся и с гордо поднятой мордой уставился в окно на сверкающие, далекие звезды.

Неужели, думал он, и на других планетах есть жизнь и там, в неведомых Вику странах и городах живут похожие на них люди и собаки, и там бесцеремонно по ночам врываются пьяные гости и поют революционные песни «разом нас багато, нас не поламати». Пес безрадостно и неприлично громко вздохнул. В его собачьих фантазиях, как защитная реакция на неконтролируемые в собственной квартире события, неожиданно возникла иная картинка.

Вик привел к себе домой знакомых собак со двора. Для них он разложил в глубокие миски свежие мясные обрезки. Он выбросил бесполезную бижутерию хозяки из огромной хрустальной вазы и наполнил ее до краев собачьим сухим кормом и совместно с хвостатыми гостями стал наслаждаться первоклассным угощением и веселиться до утра. Громову, чтобы прилично себя вел, Вик предусмотрительно до прихода гостей надел строгий ошейник и надежно привязал кожаным поводком нерадивого художника к трубе. Хозяин захочет пить, он попросится на прогулку, начнет выть, но Вику до его насущных желаний глубоко «налаять».

От собственных сладких фантазий пес взвизгнул. Он мог так мечтать до утра, если бы в кухню бесцеремонно не проникли два человека. Мужчина, которого Вик не знал и Люся, выскользнувшая не так давно из его цепких лап. Пес тихо, но настойчиво зарычал.

– Ой, я забыла, здесь собака, – запищал глупый пучек перьев.

– Она привязана, слушай мы уйдем, а ты оставайся. Покажи, Женьке, кто настоящая женщина.

– Я не проститутка.

– А я тебе спать и не предлагаю. Сашка Громов пьяный, я сомневаюсь, что у него сейчас встанет даже на тебя, моя цыпочка, – грубо сказала мужская тень.

– Что ты от меня хочешь? – запищал женский голос.

– Я хочу, чтобы завтра утром Комисар зашла к Сашке в комнату и обнаружила там тебя.

– И меня убила на месте!

– Ты ее плохо знаешь, не убьет, а жало мы у губернской змеи вырвем, – шептал мужчина.

– Неужели она тебе настолько мешает?

– Она когда-то влезла в мою личную жизнь, к тому же сегодня работает во вражеском для нас, Люсенька, штабе «Партии Губерний». Мы ее выведем из игры. Мы ей устроим такую личную драму, что она забудет о работе и политических технологиях.

– Ну, я не знаю.

– Я очень хорошо заплачу. Это важно. Очень важно. Считай, что это твое первое партийное задание. Три тысячи закраинок.

– Пять!

– Как скажешь. Я согласен.

Вик не понимал, о чем в темноте шепталась парочка, он почувствовал верным собачьим сердцем – хозяйке угрожает опасность. Пес, не раздумывая, прыгнул, намереваясь вонзить острые клыки в этих двуногих тварей, но вместо этого шипы строгого ошейника невыносимо больно, словно с десяток ядовитых шмелей впились ему в шею. Вик от боли взвыл, но не потерял самообладания, стал лаять изо всех сил. Дверь кухни распахнулась, и на пороге появился Сашка Громов, он неуверенно нащупал выключатель, и кухня за секунду наполнилась ярким светом, отчего присутствующие гости, да и сам пес сильно прищурили глаза.

– Вот вы где! – закричал сильно пьяный хозяин квартиры – Вы здесь, Петр Антонович, Люси! Ребята, побежали за коньяком, продолжим.

– Да выключи ты свет, глазам больно, – перекрикивая лающего пса, попросил Ковбасюк.

– По-шш-ли отс-ююю-да, пока Вик не со-ррр-вался, – не выговаривая половины букв алфавита, пролепетал Громов. – Нельзя, фу, фу! – скомандовал он более внятно агрессивному псу.

Все дружно покинули территорию кухни. Вик перестал лаять, уставился в окно, погрузившись в собственные собачьи неконтролируемые фантазии. Голос Ковбасюка долго слышался в квартире Женьки Комисар.

Светало. Женька сквозь сон слышала пьяные крики гостей. Она накрыла голову большой пуховой подушкой, как в детстве, когда хотела остаться наедине с мыслями и не слышать нравоучений родителей. Она дала себе слово положить конец ночным посиделкам мужа, с этой минуты творческая мастерская Александра Громова официально закрывалась для непрошеных гостей. Точка.

Петр Антонович безгранично доволен. Он ехал в такси домой. Точно попадая в ноты, Ковбасюк насвистывал гимн Советского Союза, удивляя прыщавого водителя, который периодически с интересом рассматривал в зеркальце заднего вида столь странного пассажира. Город медленно просыпался, а Ковбасюк еще не ложился спать.

Перед тем, как покинуть квартиру Женьки Комисар, он собственноручно подложил несопротивляющуюся сонную Люську на диван к бесчувственному Громову и заботливо по-отечески укрыл их полуторным ярко-красным пуховым одеялом. Жирная крыса успела стянуть с Сашки джинсы и нижнее белье. Узрев возбужденное мужское достоинство художника, Ковбасюк театрально сплюнул и не промахнулся, попал в натюрморт, валявшийся под его ногами. Бегло глянув на огромные красные болгарские перцы, аппетитно нарисованные на холсте, Петр Антонович скривился, потому что понял – размер имеет значение. Это не рекламная фраза, это факт, от которого у Ковбасюка в душе образовалась саркома, известная в народе, как черная зависть. Теперь он понимал Женьку, которая столько лет терпела выходки Сашки Громова.

– Так не доставайся же ты никому, – сказал Ковбасюк громко сонному Сашке, а возможно и мужскому достоинству художника. Достоинство нагло выпирало, намереваясь проткнуть пуховое одеяло и окончательно растоптать животное самолюбие финансиста. Петр Антонович не выдержал, набрал в рот слюней и театрально плюнул, на этот раз не на картину, а в лицо обидчику.

– Воды, – застонал Сашка Громов и облизал пересохшие губы. Ковбасюк подозревал, что Люсю после совместного пробуждения с Громовым в одной постели он потеряет. Невелика потеря, утешил себя первоклассный бухгалтер. Женщина, которой он по собственной шкале оценки самок, украшавших его крысиную холостяцкую жизнь, мысленно присвоил порядковый номер «два», его больше не возбуждала, ему хотелось новизны, острых ощущений. Да, он проигрывал Сашке Громову в размере, Бог его не наделил достойным болгарским перцем, ну и что? Зато, мысленно утешал себя Ковбасюк, он может похвастаться достойным положением в обществе, у него столько денег, что любому художнику не снилось.

– Теперь левее, затем прямо езжайте, – приказал Ковбасюк водителю такси, заподозрив, что тот хочет умышленно удлинить маршрут и заработать лишние пять закраинок. Петр Антонович не любил, когда с ним поступали нечестно, когда крысятничали.

Вдруг он поймал себя на мысли, что забыл последний куплет гимна несуществующей страны. А ведь когда-то в молодости, ранним утром, он просыпался под гимн Советского Союза, чтобы занять очередь за молоком для маленькой дочурки. Вот здесь раньше работала детская молочная кухня, вспомнил Петр Антонович, проезжая мимо неприметного одноэтажного здания. Как давно это было, в другой жизни, в другой стране. У Ковбасюка защемило сердце. Кто сказал, что жирные крысы живут только инстинктами? Они умеют чувствовать, иногда. Иногда им больно.

Отец за сына всегда в ответе

После звонка начальника управления коммунального хозяйства Николай Кузьмич Пузиков надолго закрылся на ключ в рабочем кабинете.

– Не быть добру, – так прокомментировал данный факт не до конца протрезвевший сантехник Косой.

– Сплюнь, дурак, – закричала на него маляр-штукатур Букашкина. Косой послушался и плюнул на пол, отчего вызвал еще большее негодование со стороны Букашкиной. Плотник Котов не выдержал, подошел к двери, сначала дернул ручку со всей силы, а затем наклонился и заглянул в замочную скважину.

– Что видно? – нервно поинтересовалась Букашкина, она любила сунуть некрасивый, как у Буратино нос, в чужие дела.

– Пьет, – констатировал Котов.

– Пьет, – занервничал Косой. Сантехник, не раздумывая, подошел к двери начальника жилищно-коммунальной конторы, локтями растолкал коллег, толпившихся у замочной скважины, и стал динамично бить кулаками в дверь.

– Николай Кузьмич, у меня к вам важное дело, откройте, это я, Косой.

В ответ тишина.

– Нет, вы видели, – обратился за поддержкой к сотрудникам ЖЭКа сантехник, – пьет в одиночестве, как будто ему одному нужно опохмелиться. Заматерел начальничек, брезгует с народом пообщаться.

– Слушай Косой, иди отсюда, пока я тебя, как паршивого котенка не выбросил собственными руками из нашей конторы, – разозлился Котов.

– Я-то пойду, – огрызнулся Косой, – я пойду, а вот если Пузиков в петлю с горя полезет, самим отвечать перед честным народом придется.

– Брысь, нечистая сила, – крикнула Букашкина вдогонку сантехнику.

Котов снова прилип к замочной скважине. По оценке профессионального плотника, замок необходимо смазать, видно невооруженным взглядом, изнутри он проржавел. К счастью, ржавчина не помешала рассмотреть Котову, что Николай Кузьмич пьет вторую поллитровку самогонки и при такой большой нагрузке на свой немолодой организм товарищ начальник еще шевелится. Кузьмич пил стакан за стаканом. Первоклассным самогоном Пузикова снабжала его любимая теща, живущая далеко от районного центра в глухой деревушке. Старушка не просто гнала крепкий первач, она настаивала его на разных травках. Бутылка нестандартной формы с темно-коричневой жидкостью предназначалась для особого случая. Этим летом напиток трудового народа теща Пузикова настояла на мяте, валерьянке и мелиссе.

Особый случай материализовался. Странно, тещино лекарство от нервов на Николая Кузьмича удивительным образом не действовало. Он искренне изумлялся и настойчиво продолжал пить. Стакан за стаканом.

Сегодня утром Пузикову позвонил из управления коммунального хозяйства его начальник, которого Николай Кузьмич боялся, как зубной боли и сообщил ему убийственную новость. Его сына Петеньку, студента пятого курса исторического факультета Государственного Задорожного Университета, вместе с другом работники милиции поймали за руку на месте преступления. Мальчишки бросали комья грязи в бигборды Виктора Япановича.

Пузиков до дна осушил очередной стакан и почувствовал, как на нервной почве у него заныли все девять зубов, которые он недавно вылечил и надежно спрятал под золотыми коронками. Николай Кузьмич сморщился от боли. Но сильней всего ныла его стареющая коммунальная душа. Ее пронизывала боль, острая, невыносимая боль. Пузиков продолжал наполнять очередной стакан тещиным самогоном. Ему придется выплатить немалые деньги рекламному агентству за нанесенный ущерб, и это не самое страшное. Сыну, вместе с другом, грозит отчисление из вуза. Пять лет Пузиков давал деньги на обучение сына. Хотел из него сделать культурного человека. И вот! Зачем Петька это сделал, ведь он не школьник, понимать должен. Как сынок осмелился влезть в большую политику, замарав грязью не только портрет уважаемого человека, он замарал честное имя отца. От этих скорбных мыслей Пузикову снова захотелось выпить. Он взял в руки граненый стакан и, решительно наполнив его, выпил. Хотелось умереть, чтобы ничего не помнить, ничего не чувствовать.

– Паразит, паразит, – стукнул по столу кулаком Пузиков. И безошибочно набрал номер домашнего телефона.

– Я сейчас приеду, – грозным голосом сказал Николай Кузьмич жене, – Этот паразит дома? – поинтересовался судьбой сына Кузьмич. Получив утвердительный ответ, Пузиков повесил трубку.

Он нашел в себе силы остановиться, взял пробку и закрутил почти пустую бутылку. На бутылке советского образца большими буквами написано слово «Коньяк» и нарисованы пять звездочек. Николай Кузьмич взял шариковую ручку с красной пастой и дорисовал на этикетке недостающие, по его глубокому убеждению, две звезды. Он страстно поцеловал стеклянную тару и бережно отправил ее на хранение в нижний ящик рабочего стола. Бутылка ему дорога, как память. Он ею пользовался лет пятнадцать. Завтра Николай Кузьмич поедет к любимой теще, и та наполнит стеклянную тару спасительной жидкостью.

Как по команде, одновременно зазвонили три городских телефона. Кузьмич демонстративно скрутил им большой кукиш правой рукой и громко, выкрикнул:

– Уволить хотите заслуженного коммунального работника? Нет меня, работал Пузиков и весь вышел. – Вот вам, гадам, съешьте, – промычал вслух заслуженный коммунальный работник. Сильно пьяный Николай Кузьмич изловчился и скрутил трудовыми мозолистыми руками назойливым телефонам два неприличных кукиша. Телефоны не обиделись и продолжали вдогонку уходившему Кузьмичу бессмысленно трезвонить.

Со второго раза Николай Пузиков преодолел порог рабочего кабинета, шагнул в коридор, и сразу столкнулся нос к носу с Букашкиной. Она, не церемонясь, протянула начальнику тарелку с казенными пирожками, которые приобрела в столовой, расположенной в одном здании с их коммунальной конторой.

– С чем? – поинтересовался начальник.

– Капуста, картошка, – отрапортовала Букашкина.

Пузиков остановился и стал есть, пирожки показались ему вкусными. Тщательно пережевывая начинку, он смотрел на Букашкину помутневшими от самогона глазами и мысленно благодарил ее за своевременно доставленную закуску, а фактически, скорую помощь. Наверное, он неплохой начальник, если подчиненные в трудные минуты угождают ему пирожками.

– Что случилось, Кузьмич? – ласково поинтересовалась Букашкина.

– Не спрашивай, думаю, скоро у вас появится новый начальник.

– Бог с вами, Кузьмич, что вы такое говорите, – искренне сокрушалась Букашкина.

– То и говорю, мы все нынче по самое горло увязли в политике. Как бы не утопиться, – философски сказал Кузьмич. Он обиженно махнул рукой, на секунду замер, пристально посмотрел на Букашкину. Затем так же страстно, как и тещину бутылку самогонки, Кузьмич поцеловал женщину в ее самое уязвимое место, в горлышко. От неожиданности Букашкина ойкнула, ее лет, уже не вспомнить сколько, никто не целовал в морщинистую шею, да еще так страстно.

– Спасибо, душа моя, – сдавленным голосом прорычал Николай Кузьмич и, очень сильно шатаясь, пошел к выходу. Самогон стал действовать, но Букашкина, как настоящая женщина, уверяла себя, что ее немолодое тело еще способно вскружить голову мужчине. И какому! Она приложила правую руку к левой груди и почувствовала, как аритмично забилось ее сердце. Господи, что это? Мысленно обращаясь с непростым вопросом к высшим силам, поинтересовалась Букашкина. Любовь ла-ла-ла, любовь ла-ла-ла донеслось из радиоприемника, женщина на цыпочках подошла к закрытому кабинету Пузикова, слова незатейливой песенки прозвучали отчетливей.

– Мистика! – тихо сказала Букашкина. И вспомнила, что у нее тоже есть бедра, спрятанные от мира в измазанном краской рабочем комбинезоне. Стареющая быстрыми темпами женщина, выпрямила спину, поправила растрепавшиеся рыжие кудри и пошла настолько сексуально, как умела, по служебному коридору родной коммунальной конторы.

Николай Кузьмич не помнил, как доехал домой на собственном новеньком автомобиле. Он открыл входную дверь квартиры ключом и, снимая верхнюю одежду в коридоре, почувствовал родной, любимый запах домашних щей. Жена хлопотала на кухне. Сына Пузиков обнаружил в комнате, которую по привычке называл детской. Сынок вырос и превратился в молодого, симпатичного парня, а привычка считать Петьку ребенком осталась. Как показали последние события, не без основания. Петька лежал спиной к отцу, на новеньком диване.

Надев наушники с громыхающим тяжелым роком, юный мститель отстранился от повседневных проблем, а главное – от последнего инцидента, о котором думать без пяти минут историку вообще не хотелось.

– Ну! – адресовал Николай Кузьмич немногословное послание сыну.

Тот не прореагировал, тогда Пузиков тронул недоросля за плечо. Сработало, Петька, увидев отца, улыбнулся, но наушников не снял. Это пришлось сделать Кузьмичу.

– Ты, чего, батя? – возмутился Петька.

– Я чего? Нет, вы посмотрите на этого юного историка, мать вашу. Я чего? Это ты чего к рекламным плакатам такую нездоровую страсть испытываешь, что забрасываешь их грязью?

– Батя, ты знаешь, что эти плакаты в народе называют Биг-Морды? Портреты Япановича по всему Задорожью висят с надписью «Потому, что…». Хочешь, я продолжу эту фразу?

– Ага, типа ты такой умный. А я старый дурак ничего не вижу, ничего не понимаю! Вон сигареты и напитки по городу рекламируют, чего ты не возмущаешься, чего ты их грязью не забрасываешь! Смотрите, люди добрые, народный мститель нашелся!

– То реклама, а это политика, – оправдывался Петька.

– Вот именно, политика! Куда ты лезешь, я надеюсь, ты хорошо подумал? Мать говорила, что ты в штабе Юбченко подрабатываешь, все началось с распространения агиток, а чем закончилось? Заработал тридцать серебряников, а отца по миру пустил!

– Отец, ну зачем ты, так?

– Зачем? Тебя из института исключат за хулиганство, а ты здесь лежишь, музычку слушаешь! Я завтра без работы останусь, что есть будем или ты на мамину пенсию по инвалидности рассчитываешь?

– Я рассчитываю только на себя в этой жизни. Так больше жить нельзя. Бандитам тюрьмы! Свободу оппозиции, партии «Наша Закраина»! – как из двустволки выпалил Петька.

– Надо же, – сорвался на сына Пузиков, – Лежа на новом диване, с новым компьютером и набитым животом легко рассуждать о свободе. Как ты сказал, сынок, «бандитам тюрьмы»? Ты думаешь, все это, чем ты сегодня пользуешься, наша новая машина на мою зарплату начальника ЖЭКа куплена? Вместо капитальных ремонтов жилых домов я провожу косметические ремонты, а разницу кладу на карман. Я ворую, вся Закраина ворует сверху и до самого низу. Мои дворники – и те моющие средства крадут, они тоже бандиты? Или бандиты те, кто установил им зарплату ниже прожиточного минимума? Ты не задумывался, почему те, кто живет на прожиточный максимум, пишут законы для тех, кто живет на прожиточный минимум? Давай жить по закону! Недавно депутаты дружно проголосовали за новый закон о том, что в Закраине мысли материальны. Они понимают бредовость закона, люди смеются, а Закраина живет. Парламентарии в нашей стране живут в виртуальном мире, они довольны собой, законами, которые эффективны только на бумаге, они не знают, что такое жить от зарплаты до зарплаты. Справедливости захотел. Где ты ее видел? Справедливость, выходи!

Пузиков демонстративно стал на колени, разыскивая справедливость под диваном сына.

– Где же ты прячешься? Справедливость! Ку-ку! Не вижу! Сынок, а ну ты посмотри, ты глазастый. Хотя бы раз на эту справедливость одним глазком взглянуть, как она выглядит. Может, ты знаешь?

– Батя! – глядя на отца, Петька испугался за его душевное здоровье. Таким он его еще не видел.

– Фонарик есть?

– Батя, зачем тебе фонарик?

– Под диваном темно, справедливости не видно, прячется паскуда!!! Справедливость, выходи!

Новый диван, поневоле участвующий в театрализованном представлении на троих, предательски скрипнул. Мол, мужики, вы думайте, что делаете. Использованные презервативы, обертки от конфет, завалявшийся военный билет под диваном есть. А вот искать Справедливость – это из области фантастики. Пузиков усилил звук в произносимой им поучительной речи, отчего новый диван еще больше напрягся. Его пружины заскрипели, подталкивая тело Петьки встать, уж если с отцом отважился спорить.

– Но не все так трагично, нашелся среди нас один честный, с чистыми руками, миссия. Родился в деревне, работал бухгалтером в районе и за короткий срок стал управляющим столичного банка. Честный финансист! Как его зовут? Виктор Андреевич Юбченко.

– А Янукович твой в тюрьме сидел, так что, он лучше?

– Честнее, сынок, честнее. Этот по глупости в молодости за решеткой отсидел, а твоего оранжевого героя поймают за ангельские крылышки и посадят, обязательно посадят. На какие такие деньги он проводит предвыборную кампанию? Каждые пять секунд его ролики крутят по телевизору, что, это он из собственного кармана деньги достал?

– Отец, есть фонд кандидата, куда предприниматели и просто избиратели перечисляют деньги, – спокойным тоном, пытаясь охладить пыл отца, сказал Петька.

– Вот ты оранжевую футболку носишь, спишь в ней, сколько денег лично ты пожертвовал в этот фонд, про который мне рассказываешь? Молчишь, а я тебе скажу, ты в штаб к ним бегаешь, чтобы денег заработать. Ты – мой сын, и я тебя, Петька, насквозь вижу. А потому слушай отца и молчи. Возможно, твой Юбченко станет президентом. Пройдет год-другой, а люди как нищенствовали в Закраине, так и будут влачить жалкое существование. Ты же историк, твою мать…

Дверь открылась и на пороге детской появилась Петькина мать.

– Я предлагаю перемирие. Может, по тарелочке щей съедите? А, мальчики? – дрожащим голосом сказала женщина.

– Ну, ты, мать, всегда вовремя. Спасибо, конечно, но дай нам с сыном выяснить отношения до конца. Щи, я надеюсь, красного цвета, и политика их не коснулась?

– А может, сначала поедите? – нежно замяукала женщина. Но Кузьмич так пристально посмотрел на жену, что та не решилась больше вмешиваться в разговор мужчин. За долгие годы семейной жизни с Пузиковым его жена четко усвоила одно незыблемое правило – ее место на кухне. Там она хозяйка нержавеющих кастрюль, царица пельменей, повелительница фаршированной рыбы и пирогов с кислой капустой, а на остальной территории просто жена и мать. Дверь захлопнулась.

Пузиков не любил, когда его прерывали, но на этот раз утраченную в разговоре с сыном мысль он с завидной быстротой восстановил, как только посмотрел на Петьку.

– Вот, Петька, ты историк. Помнишь, чем закончилась перестройка Горбачева? И таких исторических примеров я тебе приведу тысячу. Ты из себя ученного корчишь, отец – работяга неотесанный. А я, сынок, жизнь прожил, я историю не в книжках изучал, а на собственной шкуре знаю «ху есть ху». Я поспорить с тобой могу, что все эти оппозиционеры и революции к добру не приводят. Проходили такое, и не раз. Ничего не изменится, вспомнишь через пару лет мои слова. Ничего. Рыба гниет с головы. Можно, конечно, поменять голову, только вся рыба из одного болота. Понимаешь меня Петька? Вся рыба. Я вор, а ты сын вора, у тебя появятся дети, и ты начнешь воровать, чтобы потомство прокормить. Думай, сынок, что нам с тобой делать, чтобы тебя из института не исключили.

Петька надул щеки, молчал. Он искренне верил Виктору Юбченко, но и отец ему не чужой человек. С доводами старшего Пузикова он не согласен, но то, что в примитивных аргументах отца есть ложка сермяжной правды – неоспоримый факт.

В дверь квартиры настойчиво звонили. Кто это? Николай Кузьмич недовольно хмыкнул и на правах хозяина пошел открывать незваному гостю тяжелую железную дверь. Как это он раньше не догадался, на пороге стояла в атласном красном мини-халатике соседка Люся. Халатик добросовестно отутюжен, а вот лицо юной красавицы выглядело помятым.

– Что это с тобой, заболела? – отечески поинтересовался Пузиков.

– Ага, нездоровится, – болезненным голосом ответила Люся.

Пузиков показал ей рукой, чтоб проходила. Приказал жене срочно налить Люське пятьдесят граммов тещиной самогонки от простуды и накормить ее горячими щами.

О Люсе всегда заботились в доме Пузикова. Молодая девушка жила не только на одной площадке с их семьей, но и являлась Петькиной невестой. Петька рассказал родителям, что Люся работает манекенщицей, им профессия будущей невестки страшно не понравилось, потом они смирились. Однако Пузиковы поставили условие сыну: если он на ней женится, Люська должна бросить подиум, и найти для себя приличную работу. В крайнем случае, Николай Кузьмич возьмет ее работать к себе в контору паспортисткой.

Работать манекенщицей, об этом Люся искренне мечтала. На самом деле она зарабатывала себе на хлеб профессией натурщицы. Ей знакомы расценки продажной любви, по которым она общалась с мужчинами задолго до встречи с Ковбасюком. Об этом юный историк и его родители, слава Богу, не догадывались, а потому жалели и подкармливали бедную Люсеньку. Нахваливая щи будущей свекрови, натурщица мысленно прикидывала, сколько денег она заработала за минувшую ночь. Мало того, что «жирная крыса» опустошила ее холодильник, не оставив ей на завтрак ни одного яйца! Так еще Ковбасюк надумал вылепить из нее настоящую Мата Хари. И практически без согласия уложил ее юное тело в постель к другому мужчине. Мужчина, ах этот мужчина, это что-то особенное. Жаль только, что художник называл ее в порыве страсти Женечкой. Измена налицо, так что пусть Ковбасюк раскошеливается. От последней мысли Люся подавилась горячими щами, и семейка Пузиковых в полном составе дружно хлопала ее по спине, проявляя трогательную заботу о здоровье будущей невестки.

Благие намерения, как диагноз

Наташка Благова шла по коридорам родной телекомпании и чувствовала неминуемое приближение грандиозного скандала. Баллов на восемь, нет, пожалуй, на двенадцать. Сюжет Жоры Волкодава о митинге на площади Фестивальной, естественно, возымел действие разорвавшейся бомбы. Джип учредителя телеканала Артура Лысого, припаркованный возле главного входа, прямое тому подтверждение. Бедный Сюсюткин. Наверное, именно сейчас Лысый с присущей ему страстью добрался до самого уязвимого места Богдана Степановича, его щупленькой шейки. Неужели снимут? Навстречу Наташке Благовой по коридору, демонстрируя красивые ножки, в неприлично короткой юбке шла Лара Лисичкина. Сейчас прояснится, успокоила себя Наташка.

– День добрый, – умышленно делая ударение на слове добрый, приветствовала коллегу Наташка Благова.

– Ты что, шутишь? Или еще не в курсе последних событий? – возмутилась неосведомленности Наташки главная сплетница всех времен и народов госпожа Лисичкина.

– Знаешь, у меня Санька заболел, я утром вызывала врача, слава Богу, температуру удалось сбить.

– А на кого ты ребенка оставила?

– Соседка присмотрит, не в первый раз. Поэтому, сама понимаешь, я не в курсе последних событий.

– Тут такое происходит, такое. Артур прилетел с утра злой, как черт. Кричал на Сюсюткина минут сорок, кричал так, что его крик слышали журналисты спортивной редакции на втором этаже. Слов они не разобрали, впрочем, и так понятно. На ковер вызывали Таньку Стервозову, она, естественно, отморозилась, крайним оказался Волкодав. Жорку, наверное, уволят. Артур Лысый его лично допрашивал, он говорил Жорке: «тебя просили подать материал, как факт».

– А Жорка что? – поинтересовалась Наташка Благова.

– Что, что не будет же он Таньку Стервозову сдавать? Знаешь, Наташка, я утром просмотрела газеты, там пишут, что второго тура президентских выборов не избежать. Господи, хотя бы первый пережить нашему брату журналисту!

– Неделя осталась, – констатировала Благова. – Ты за кого?

– Стервозова говорит, надо голосовать за Виктора Юбченко. Доводы убедительные приводит.

– А ты, ты сама что думаешь? – настаивала Наташка.

– Ну, Юбченко… Что-то в нем есть. Политик новый, интересный, – промурлыкала Лара Лисичкина и, сославшись на занятость, побежала запутанными коридорами телекомпании «Полет». Наташка Благова не зашла в редакцию информации, решила перекурить. На лестничной клетке, отведенной для любителей подымить, на счастье, пусто. Наташка поблагодарила за это высшие силы, ей необходимо прийти в себя и в спокойной обстановке обдумать произошедшее. Итак, рассуждала она, в ситуации, которая произошла, нет правых и виноватых. Просто, идет очередная предвыборная кампания. Она, конечно, непростая. Выбираем не каких-нибудь депутатов городского совета, а президента Закраины. Основной удар ложится на центральные средства массовой информации. То, что я каждый день вижу с экрана телевизора, рассуждала Благова, лишний раз доказывает – наш брат, столичный журналист, вынужден по полной программе работать на хозяина. Отсюда вывод – чьи денежки, чей канал, о том и песню поют. Хотя чувствуется между строк, эзоповым языком некоторые столичные журналисты пытаются рассказать правду. «А в чем правда, брат?» – вспомнила Благова фразу из любимого кинофильма, которая стала в ее сознании, а может и в неконтролируемом подсознании руководством к восприятию мира, людских ценностей. Правда?! Оценить то, что сейчас на самом деле происходит в стране, мы сможем спустя время. Юбченко – это смена политического курса, Япанович – продолжение существующего. Что лучше для Закраины, непонятно. Как ни странно, честных выборов хотят и «оранжевые» и «бело-голубые», во всяком случае, об этом открыто декларируют обе команды кандидатов. На самом деле победителей не судят и каждый штаб «за ценой не постоит», чтобы усадить в главное кресло страны своего Виктора. «Паны дерутся, а у холопов чубы трещат», эта народная мудрость, как нельзя лучше иллюстрирует происходящее. Неужели мы настолько холопы, что готовы перегрызть друг другу глотки? Брат возненавидит брата, жена мужа. Вон, Танька Стервозова, сколько лет мы с ней дружим, а теперь враги, она со мной не здоровается. Не проще ли спокойно выполнять свои служебные обязанности, а после работы, хочешь – дружи, а хочешь – не общайся с подчиненным. У нас, у хохлов, вечная борьба за межу, за собственную правоту, мы без скандалов не можем. Европейские стандарты поведения на работе, дома, на улице, теории Дейла Карнеги – это фантастическая повесть о том, как закраинцы переселились на Марс. И стали жить долго и счастливо. А здесь, сейчас, в Закраине, зависть к тем, у кого денег больше, чем у тебя, нетерпимость к мнению и выбору других людей, стремление мало работать, но много денег получать, а лучше «на халяву» сорвать Джек-пот… Что касается региональных СМИ, то они вне игры, слово за Киевском. А настоящие кукловоды сидят еще дальше. Так стоит ли искусственно создавать революционную ситуацию здесь, тратить на это нервы и здоровье, если главные события, скорее всего, будут развиваться в столице, по указке извне.

Скажи об этом открыто, подумала Наташка Благова, коллеги мгновенно присвоят почетное звание Павлика Морозова, попробуй потом отмойся. В чем правда, брат? В том, что мы думаем одно, делаем другое, а мечтаем жить цивилизованно, по правилам.

– Наташа, ты здесь, ну, наконец-то я тебя нашла. Что у тебя с мобильным, почему не отвечает? – как всегда на самой высокой нервной ноте пропела служебную партию секретарша. Наташка достала из маленькой черной кожаной сумки телефон и, убедившись, что аккумулятор разряжен, сказала:

– Теперь понятно, почему я вне зоны досягаемости.

– Иди, тебя срочно вызывает Богдан Степанович, у него Артур Лысый в кабинете сидит целый час. Представляешь, Артур пятую чашку кофе с коньяком пьет, а я бегаю, как девочка туда-сюда. Ноги уже болят, – пожаловалась секретарша.

Благова в глубине души пожалела ее, но вместо проявления сочувствия к нелегкой профессии угождения всем и каждому, решила поинтересоваться у секретарши директора судьбой Таньки.

– Я надеюсь, Стервозова в порядке?

Секретарша ничего не ответила, она резко отвела глаза в сторону и тихо сказала:

– Иди, Наташа, пожалей Сюсюткина. Иди скорее, пока Артур его окончательно не растерзал.

– Господи, – удивилась Благова, – я к этой истории с митингом не имею никакого отношения. Сюжет Волкодава в эфир выпускала Стерва, причем здесь я.

– Иди, сейчас все узнаешь.

Благова шла в кабинет к директору телекомпании, как на голгофу. Неизвестность ее пугала. Перед тем, как зайти к Сюсюткину, она немного постояла у двери, перекрестилась, набрала непозволительно большой запас воздуха в прокуренные легкие и только после этого решилась открыть тяжелую дверь. Не успела Наташка выдохнуть излишки воздуха, сразу поняла, ее судьба, подобно подводной лодке Курск, предрешена.

– Наконец-то, – прошипел Артур Владимирович Лысый.

– Проходи, Наташа, – дрожащим голосом произнес Богдан Степанович.

– Здравствуйте, – произнесла Благова, на полусогнутых ногах дошла до первого стоящего в кабинете Сюсюткина стула и, не раздумывая, упала в его объятия. На ее приветствие никто из присутствующих не ответил.

Артур Лысый курил. Наполненная до краев окурками пепельница свидетельствовала о том, что главный учредитель телеканала «Полет» сильно нервничает и стоит перед важным для него выбором – казнить или помиловать. Богдан Степанович смирно сидел в директорском кресле, бледный, зеленый, не злой. Складывалось впечатление, что он отравился поганками и смиренно ждет участи. Роль жертвы Благовой доставалась регулярно, поэтому Сюсюткина она искренне жалела.

Лысый курил, нарушить тишину никто не решался. Зазвонил телефон, Богдан Степанович по привычке поднял трубку и мгновенно положил ее на место. Через минуту телефон снова посмел нарушить гнетущую тишину, Сюсюткин снял трубку и на этот раз положил ее на рабочий стол. Незнакомый голос несколько раз крикнул «ало», потом и он замолчал. В телефонной трубке послышались протяжные, ноющие гудки. Наташке Благовой показалось, что звуки, доносящиеся из телефона, напоминают мелодию похоронного марша. Наташке стало страшно и холодно, она заерзала на стуле и тот предательски заскрипел. Артур Лысый очнулся от тягостных мыслей и внимательно посмотрел на Благову. Наташка растерялась и громко сказала:

– Здравствуйте.

– Вы это уже говорили, – низким голосом, четко проговаривая каждый слог, произнес Артур Лысый.

– Возможно, но мне хочется знать, по какому поводу меня вызвали, – от себя такой смелости Благова не ожидала, но что сказано, то сказано. Артур улыбнулся ей в ответ. От этой улыбки в душе Благовой еще больше похолодело. Она неосознанно показала учредителю телеканала красивые, ровные зубы, только вместо улыбки на ее лице родилась вынужденная гримаса. Пауза затянулась. «Артур Лысый испытывает на сотрудниках телеканала новую пытку, молчанием», – подумала Наташка.

– Ваша фамилия Благова, – вдруг решил опровергнуть мысли журналистки владелец телеканала «Полет» Артур Лысый.

– Да.

– Я сегодня пришел сюда с конкретным решением уволить Богдана Степановича, распустить службу новостей и за считанные дни создать новую информационную программу. Молодых журналистов, желающих работать на популярном канале «Полет», достаточно. Не так ли?

Благова молчала, да и что скажешь человеку, обладающему абсолютной властью? Но зачем он ей это говорит? Артур Лысый продолжил.

– В сюжетах в издевательской форме ваши журналисты позволяют себе комментировать работу штаба Виктора Япановича. У меня возникли крупные неприятности. Доброжелатели отправили видеозаписи сюжетов в Киевск. Так меня никто не подставлял. «Партия Губерний» поручила мне курировать родную губернию, а на моем родном телеканале такое безобразие происходит. Мне проще его закрыть, слышите Богдан Степанович!

Сюсюткин от природы глухим не был, но сейчас он предпочитал не дышать, не то, что разговаривать.

– Кем вы себя тут возомнили? – ослабил тормоза Артур Лысый.

– Это в последний раз, это ошибка, – защищала директора Наташка.

– Ошибка… Ошибок, девочка, в политике не существует. Я видел сюжет и знаю, сколько стоит подобная смелая выходка, – еще больше разозлился Лысый.

– Хотите всех уволить? Увольняйте, зачем тратить время на разговоры, – без единой нотки страха в голосе сказала Наташка Благова. Она вдруг подумала, а что собственно ей терять? Работу? Жаль, конечно. Жива буду, не умру. Страшно остаться без работы, но страшнее потерять себя. Потерять к себе уважение! Тогда ты не человек, раб обстоятельств.

Сюсюткин громко закашлял, Богдан Степанович хотел осадить Наташку Благову, для ее же блага.

– Мне нравится, что у тебя есть характер, – неожиданно произнес Артур Лысый, – должность главного редактора не занята, поэтому я назначаю тебя. Богдан Степанович получает последнее китайское предупреждение. В противном случае мы подыщем другую кандидатуру на должность директора.

– Почему китайское? – обрадовался решению учредителя Сюсюткин.

– Потому, что…

– Понял, понял, – заискивающе промяукал Богдан Степанович.

– Стервозову и Волкодава уволить, – произнес, как отрезал Артур Владимирович.

– Это незаконно, с точки зрения юридической могут возникнуть проблемы, – возразил Сюсюткин.

– Уволить, – настаивал Лысый.

– Я вас очень прошу, не делайте этого, Артур Владимирович, – пошла в штыковую атаку Благова. – Если вы их уволите, в коллективе начнутся акции протеста, журналисты обратятся за помощью к столичным коллегам, в профсоюзные организации. Вспыхнет скандал. Этого допустить нельзя. На телеканале и так обстановка непростая.

– Вот именно, – согласился Лысый. Доводы Благовой сработали. Еще одного скандала Артур пережить не хотел, еле этот удалось погасить. В Киевск он отрапортует, что виновников наказал.

– Хорошо, под вашу личную ответственность. Вы оба за все отвечаете. – у Лысого зазвонил мобильный телефон, разговаривать при свидетелях он не захотел, а потому вышел из кабинета. Воспользовавшись возникшей паузой, Наташка Благова обратилась за помощью к Сюсюткину.

– Богдан Степанович, я не хочу становиться главным редактором, у меня на почве выборов возник страшный конфликт со Стервозовой. Вы представляете, что произойдет! Получается, вчера я работала у нее в подчинении, а сегодня ее начальник. Возвратится Артур Владимирович, и я официально откажусь от должности главного редактора.

Сказанное Благовой возымело действие разорвавшейся бомбы. Сюсюткин чудом не лишился директорского кресла, рисковать снова он не намерен. Богдан Степанович, как контуженный, побежал к двери кабинета и плотнее закрыл ее. Шепотом, не привлекая внимание Лысого, перепуганный Сюсюткин, словно гусь, которого собираются заживо съесть, фальшиво зашипел на спасительницу:

– Наталья, ради всего святого, молчи. Ни слова, слышишь, ни слова. Артуру Владимировичу нельзя перечить. Я и сам хотел предложить тебе должность главного редактора, меня опередили обстоятельства.

Благова знала – Сюсюткин цинично врет. Богдан Степанович до кончика больного копчика боялся конкуренции, поэтому окружал себя преимущественно студентами и непрофессионалами. В этом, собственно, и заключалась его система выживания в директорском кресле, которую он в течение последних лет не нарушал. «Опередили обстоятельства», оригинальную формулировку придумал, разозлилась Наташка Благова. Еще больше она впала в депрессию от сообщения секретарши, что Артур Лысый, не прощаясь, срочно покинул телекомпанию. Так что с заявлением об отказе от должности главного редактора придется повременить. Богдан Степанович еще до начала обеденного перерыва подписал приказ о назначении Натальи Благовой на новую должность, чем серьезно озадачил секретаршу. Такого проворства от Сюсюткина она не ожидала.

Как следствие нового подхода к работе с кадрами, через час приказ о назначении на должность главного редактора Натальи Благовой висел на доске объявлений возле центрального входа телекомпании ЗАО «Полет». Журналисты народ специфический, их бесстрастные лица после ознакомления с очередным приказом директора скособочило от удивления.

Проверять настоящих друзей необходимо не в горе, а в радости. Эту народную мудрость Наташке Благовой предстояло испытать на себе. Кабинет главного редактора до недавнего времени представлял собой склад. За два часа уборщицы привели помещение в порядок. Вынесли ненужную мебель, старые компьютеры, помыли пол. В это трудно поверить, но на телекомпании должность главного редактора пустовала более двух лет. Богдан Степанович не мог определиться с кандидатурой. За него выбор сделал учредитель канала. Теперь на телекомпании «Полет» есть главный редактор. Секретарша позвала Благову к телефону. Первой ей, как главному редактору, позвонила Женька Комисар.

– Послушай, ты эту должность заслужила, и я искренне рада за тебя. Ты человек творческий. Сюсюткин не понимает, как ты ему нужна, – радовалась за подругу Женька.

– Комисар, я, кажется, понимаю, это твоя работа. Это ты предложила Артуру Лысому мою кандидатуру, – разоблачая подругу, сказала Благова.

– Предлагать Лысому можно кого угодно, решение он принимает самостоятельно. Держись, рассчитывай на меня.

– Женька, а почему у тебя такой голос? По-моему тебе самой помощь нужна? С Громовым поскандалили?

– Хуже, о гадах потом, целую тебя, конец связи, – сказала Комисар и первой отключила телефон.

В новой должности главного редактора Наташка Благова чувствовала себя неуютно. Ей вдруг захотелось напиться, снять напряжение. Но наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями. Благова достала из сумочки сигареты и направилась в курилку, где в неформальной обстановке журналисты любят обсуждать последние новости. Возгласами «ну ты мать даешь!» местные акулы пера встретили коллегу. В детстве Наташку дразнили пончиком, поэтому она не любила находиться в центре всеобщего внимания, хотя и выбрала публичную профессию. С возрастом пончик стал походить на аппетитную булочку, однако Благова чувствовала себя намного комфортнее за кадром, чем крупным планом в нем. Сегодня судьба сыграла с Наташкой злую, в ее творческой жизни, шутку, от которой весело окружающим, за исключением самой главной героини.

После серии удачных шуток Ромка Безухов поинтересовался, какое у нового главного редактора отчество.

– Павловна, – ответила ему Благова.

– Я тоже Павлович, – резвился Ромка, – если сейчас выяснится, что отец у нас общий, я буду этому несказанно рад.

– Меньше смотри бразильские сериалы, – парировала Наташка Благова.

– А если я в тебя влюблюсь, – не унимался Безухов.

– Давай, – подбадривала его Наталья Павловна, – но предупреждаю, я ем много, так что водить меня по ресторанам не советую, денег не хватит. Детей двое, долгов еще больше, я много курю и редко бываю верна одному мужчине.

Народ в курилке заметно развеселился, Ромке советовали, где можно подешевле отужинать с дамой сердца и как ему, простому журналисту спортивных новостей, привлечь к себе внимание нового главного редактора. Ситуация грозила перерасти в коллективную дегустацию спиртных напитков в ближайшем кафе, благо возник серьезный повод. Но, главный драматург по имени Жизнь внес свои коррективы в неуставные служебные отношения телевизионщиков. Сначала курильщики учуяли зловещий запах ментола, потом увидели собственной персоной владелицу длинных сигарет с фильтром. Появление Стервы заставило журналистов мгновенно трансформироваться в зрителей. Место для курения превратилось в ринг.

– Скажи, дорогая, что нужно сделать такого, чтобы стать главным редактором на телеканале за один день. Что? – металлическим голосом спросила Стерва, нервно выпуская из ноздрей едкий ментоловый дым.

– Татьяна, ты много не знаешь. Не руби с плеча, – как можно более уравновешенным голосом, ответила Наташка Благова.

– Татьяна? Я для тебя не Татьяна. Ты сволочь и предатель. Ты переступила через нас всех. Хотели уволить всех, скажи, это правда? Хотели расформировать нашу команду? – кричала Стервозова.

– Но этого не произошло. Почему я предатель и кого я предала? – сохраняя внутреннее равновесие, парировала Наташка Благова.

– Запомни, пока я жива, ты никогда не переступишь порог службы информации. Ты никто и звать тебя Никак. Ты предала нас, ты выслуживаешься, как собачонка, перед учредителями, ты готова танцевать перед прихвостнями Виктора Япановича на задних лапках. Попробуйте нас тронуть! Мы журналисты, а не быдло, я не позволю тронуть моих журналистов. Мы будем защищаться! – крик Татьяны Стервозовой слышали многие работники телекомпании. И никто, ни один человек не посмел остановить ее.

Наталья Павловна Благова шла по коридорам родной телекомпании ЗАО «Полет» а журналисты, операторы, монтажеры и даже инженеры отводили глаза, они делали вид, что не знакомы с новым главным редактором. Дружить против одного на телеканале умели. Стервозова сделала правильный тактический ход, она объединила коллектив, манипулируя угрозой мнимого увольнения. И пальцем лично указала врага. Вот он, этот жалкий предатель, Наташка Благова. Наташка знала, что Стервозова выпустила язвительный сюжет в новостях о митинге на Фестивальной площади не случайно. Стерва работала на оппозиционный штаб «Наша Закраина», работала за приличные деньги. Это она, защитница обиженных и угнетенных подставила под удар рядовых журналистов службы новостей своими непрофессиональными и меркантильными действиями. Одна герой в глазах коллег, другая – предатель. «Предатель» сдерживал слезы и понимал, что он малюсенький винтик в большой и опасной игре под названием «политика». Что такое политика для маленьких людей? Это безжалостная система, разделяющая по принципу «свой – чужой».

Знают ли на самом верху политической пирамиды, сколько обычных людей пострадает в этой предвыборной кампании, скольких предателей затопчут ногами коллеги, друзья, родные, соотечественники. И сколько мнимых победителей под аплодисменты толпы почувствуют себя героями новой оранжевой команды? Лес рубят, щепки летят. Если вырубить весь лес под корень, о щепках никто не вспомнит.

Если ты козел, то это навсегда

Ковбасюк редко доволен жизнью, но сегодня, пожалуй, его день. День, когда хочется услышать комплименты в свой адрес. Петр Антонович бродил по цирку в поисках начальника городского оппозиционного штаба «Наша Закраина». Олега Рогова он не встретил. А именно Рогову Петр Антонович Ковбасюк хотел подробно поведать о событиях в квартире художника Александра Громова. Хотел рассказать, как он, великий воин, борющийся за правое дело, вчера собственными руками вырвал ядовитое жало у жены художника Евгении Комисар, чтобы эта пиарщица из штаба партии власти под ногами не путалась. Ковбасюка распирала гордость за смелый мужской поступок. Не каждый способен проникнуть в логово врага и так по-большому нагадить.

Суета на арене цирка приостановила его поиски начальника штаба. Что здесь происходит, заинтересовался Ковбасюк и вместе с другими любопытными работниками цирка пошел на арену, откуда доносились крики.

Протиснувшись с большим трудом сквозь плотную толпу зевак, Ковбасюк увидел знакомого дрессировщика и ветеринара, пытавшихся вернуть к жизни породистого козла.

– Его отравили, посмотрите, – доказывал с пеной у рта дрессировщик человеку в грязном белом халате, – у него вся морда покрылась язвами.

– Успокойтесь, расскажите все по порядку, – настаивал ветеринар, явно не испытывающий любви к рогатым животным.

– Вчера вечером я обнаружил козла в компании с охранником цирка. Он ел вареных раков, салат из помидоров, огурцы и консервированную кукурузу. Он пил пиво, водку и коньяк.

– Кто? – перебил его ветеринар. – Козел пил коньяк и ел вареных раков?

– Ну, я не знаю, что он успел съесть, но думаю, охранник ради развлечения ему давал все это попробовать. Понимаете, козел особенный, он как человек, интеллектуальный. Его нельзя держать в клетке. Это удивительное животное. Он вожак стаи, – дрессировщик достал мятый носовой платок из кармана и громко высморкался, артистично вытер слезы. Потом тем же нестерильным платком стал вытирать морду циркового артиста, козел тяжело дышал.

– Где охранник? – закричал ветеринар.

– Я здесь, чего кричите, – откликнулся рослый грузин и вышел из толпы.

– А, это ты отравил моего козла? Ты хоть представляешь масштаб гнустного поступка? – кричал охраннику российский дрессировщик.

– Вы чего? Он сам пришел. После банкета осталось много еды. Я, значит сижу, доедаю, а этот прибежал, блеет на ухо…Да он сам ел, что хотел. Пиво из стакана лакал, как свинья.

– Сам ты свинья, – бился в истерике дрессировщик.

– Ты, это… базар фильтруй, хоть ты и заслуженный и дрессировщик, а я это… в ухо могу дать.

За спиной зрителей международного скандала раздалось блеянье, как по команде толпа расступилась. К дрессировщику подошла коза Юлька и легонько боднула его, мол, сочувствую.

– Юля, мы с тобой осиротели! Юля! – заплакал дрессировщик.

– Хватит плакать, пострадавшего необходимо срочно доставить чартерным рейсом в хорошую клинику, говорят в Вене и не таких козлов оживляли. Здесь, в Закраине, к сожалению, мы бессильны, – констатировал ветеринар.

Толпа одобрительно загудела. Ясное дело – заграница поможет.

Ковбасюк покинул арену цирка. Подумаешь, козел, невелика потеря, рассуждал Петр Антонович. Таких козлов в любой деревне с десяток найдешь. Бери и дрессируй.

Начальника штаба Олега Рогова на территории цирка Петр Антонович так и не нашел, это его расстроило намного больше, чем отравление циркового артиста. Ковбасюк поднялся на второй этаж, где у него находился кабинет и заперся на ключ. Он открыл сейф, достал бумаги и с головой ушел в работу. Цифры лучше, чем люди. Вот единица, добавь к ней ноль, нет – лучше шесть нулей, получишь миллион. Человек существо невежественное. Если он ноль сам по себе, то, что бы кто ни добавлял, существенно результат не изменится. Ноль, запятая и циферки пошли сотые. Конечно, есть личности, как например, я, рассуждал финансист, от таких значимых личностей многое зависит.

Они, эти личности, не только судьбой губернии повелевают, рассуждал Ковбасюк, от них зависит, какой страна будет завтра. Здесь внутренний монолог Петра Антоновича прервался, и в ход пошла чистая математика. Часть денег он перечислил на нужды штаба: плакаты, ролики, новые агитационные палатки, бензин. Пожалуй, хватит, вовремя остановился Ковбасюк, а вот это себе – любимому. Схема перекачки денег в собственный карман Ковбасюку нравилась. На бумаге бюджет сходился, и ладушки. После пристального изучения бухгалтерской документации Петр Антонович потер жирные, потные ручки и громко засмеялся. Его смех напоминал писк дородной породистой крысы. Ковбасюк счастлив, у него подскочило артериальное давление и участился пульс. Он почувствовал, как наступает возбуждение. Странно, подумал штабной бухгалтер, почему деньги меня возбуждают больше, чем женщины. Ковбасюк достал из сейфа припрятанную пачку долларов и понюхал ее, появилась эрекция. Ковбасюк провел деньгами по вспотевшей короткой шее, поднес новенькие купюры к уху, деньги нежно зашелестели.

– Мы хотим тебя, – послышалось бухгалтеру. Он поднес пачку денег к влажному рыльцу и еще раз понюхал, так пахли только деньги. Они пахли человеческими страстями, похотью, желаниями.

– Я тоже вас люблю, – прошептал Ковбасюк.

Медленно, с вожделением Петр Антонович провел пачкой долларов по небритому лицу. Купюры, как распутные девки острыми уголками царапали упитанные щеки штабного финансиста. От неожиданно приятного ощущения его тучное тело взрогнуло. По спине пробежали муражки, между жирными складками под мышками стало неприлично влажно. Петр Антонович тяжело дышал, ему не хватало воздуха, он резко рванул ворот рубашки. Ворот расстегнулся. Пуговица оторвалась и безвозвратно закатилась под рабочий стол.

– Ниже, – шептали купюры. Ковбасюк сжал пачку денег сильнее и направил ее вдоль пивного, выпуклого животика. В животике от удовольствия забродили газики. Возбуждение достигло апогея.

– Еще ниже, – шептали деньги.

– Все, больше не могу, – застонал Ковбасюк, когда толстая, растрепанная пачка денег достигла его широких брюк. Деньги приближались к зоне особого животного возбуждения.

– Сейчас ты получишь удовольствие, шептали купюры, ниже…еще ниже…

– Не м-мо-гу…я…я, на работе, – завопил Ковбасюк.

Жирная крыса жадно стиснула деньги в кулаке и с нечеловеческой страстью сунула их в глубокий брючный карман. Ковбасюк нервно схватил со стола влажную салфетку с ароматом жасмина и тщательно вытер ею лицо, шею, руки. Следы совокупления стерты. Пронзительный телефонный звонок возвратил Петра Антоновича Ковбасюка в избирательную реальность.

– Ты где? – кричал в телефонную трубку начальник оппозиционного штаба «Наша Закраина» Олег Рогов.

– У себя, – спокойно ответил Ковбасюк.

– Как у себя? А почему дверь закрыта?! Я дважды к твоему кабинету подходил. Ты что, там спишь? Интересно один или как? – злился Олег Рогов.

Ковбасюк покраснел, он вспомнил, как в детстве его так же ругала мама за шаловливые ручки.

– Я с документами работаю, – деловым тоном отрапортовал бухгалтер – закрылся, чтобы не мешали, в цирке ходят всякие….

– Ладно, не суетись, – успокоил себя или собеседника Олег Рогов, – новость слышал?

– Какую? – поинтересовался Ковбасюк.

– Виктора Юбченко отравили.

– Какой ужас! – искренне испугался Петр Антонович.

– Дело плохо, но он пока жив. Включи телевизор и все узнаешь. Через сорок минут совещание в штабе, предстоит решить, как нам жить дальше, – разговор неожиданно прервался.

Ковбасюк, повинуясь начальнику штаба, включил телевизор. На пятом канале смаковали подробности отравления кандидата в президенты Виктора Андреевича Юбченко. Лучше бы я работал в штабе у Япановича, сокрушалась жирная крыса. Дело – дрянь, теперь у «губернских» я на крючке, запаниковал Петр Антонович. Информация о том, что я занимался финансовой деятельностью в штабе «Наша Закраина», развалит мой бизнес после выборов. Чем закончатся президентские выборы, пронырливая крыса начинала догадываться. Паника охватила Петра Антоновича, оппозиционного бухгалтера знобило.

– Юбченко отравили, Юбченко отравили, – доносилось с голубого экрана.

Ковбасюк забегал по кабинету. Что делать? Он неосознанно подошел к окну и увидел, как стая бездомных собак загнала черного маленького котенка на дерево. Собаки злобно лаяли, они готовы в любую минуту разорвать на части маленькое живое существо. Впервые в жизни Ковбасюк пожалел кошку. Но больше всех на свете ему жалко, конечно, себя.

«Мяу», – послышалось за спиной. Галлюцинации, подумал Ковбасюк. «Мяу». За окном собаки непрерывно лаяли. Голос, милый голос доносился сзади. Петр Антонович резко повернулся. Перед ним стояла во всей ширпотребовской красоте натурщица Люся. Неприлично короткая юбка, черные кружевные колготки, коротенькое белое пальто, сто пять граммов косметики, филигранно размазанные по ее маленькому кукольному личику, Ковбасюка не остановили. Петр Антонович выпустил накопившийся страх, как джина из бутылки. Джин надул сказочные щеки и прошипел:

– Твою мать, твою мать, я же предупреждал тебя, сюда являться в крайнем случае. Безмозглая курица. Дура, какая ты все-таки дура! – кипятился Ковбасюк.

– Это ты мне? – недоумевала Люся.

– Тебе, тебе. Давно виделись. Ну и как его болгарский перец?! – прокричал бухгалтер.

Люся поняла, о чем говорит Ковбасюк, но решила не отступать от собственного сценария. Она знала, зачем пришла и без чего точно не покинет норку жирной, ущербной от природы, крысы.

– Значит так, Петр Антонович. Вы мне должны пять тысяч закраинок. Вы подставили меня. Я все расскажу прессе, чем вы здесь занимаетесь.

– Дура!!!

– Да, я дура, доверила вам свою юную, наивную душу. Вы использовали меня. Я расскажу прессе, кто привез яйца на площадь, кто их раздавал студентам, кто провоцировал их на беспорядки, – аргументировала Люся.

– Неужели он тебя не удовлетворил, этот художник? – издевался Ковбасюк.

– Деньги на стол, Петр Антонович, а иначе, я расскажу и про художника и про ваши оранжевые художества!

Ковбасюк понимал, Люся успокоится, если получит хотя бы часть денег. Иначе глупый пучок перьев поднимет грандиозный скандал. С охраной, которая пропустила натурщицу на второй этаж цирка, где находился штаб «Наша Закраина», Ковбасюк разберется. Две тысячи закраинок заставили Люсю замяукать. Всего две тысячи – и круглая дура преобразилась в прекрасную натурщицу. Эмоции Люси вспыхнули, как спичка, и тут же погасли от дуновения зеленых, новеньких купюр.

– Почему две тысячи, ты обещал пять?

– Остальное потом. Я не ожидал твоего прихода.

– Когда ты отдашь долг?

– На днях. Мы с тобой не последний раз видимся?

– Надеюсь!

– Ну, расскажи, кошечка, как там все произошло, – распирало любопытство Ковбасюка. Люся аккуратно еще раз пересчитывала сотенные, а потому излагала факты без подробностей.

– Мы с художником проснулись, а его жена открывает дверь. Видит: он и я под одним одеялом, в чем мать родила. Я бы на ее месте такое устроила, такое устроила, а она дверью хлопнула и все…

Думаю, Женька Комисар и Громов расстанутся. Она мужу измену не простит. Слушай, добавь пару сотен.

– Люся, не наглей. Это все, что у меня есть. Забирай деньги и уноси красивые ноги, пока я охрану не вызвал или тобой не воспользовался.

Ковбасюк подошел к натурщице и жадно потискал ее за выпуклые места.

Натурщица не сопротивлялась, деньги заплачены. Трогай, жирная крыса, роскошное девичье тело.

– Люся, кошечка, детка, – засопел Ковбасюк, почувствовав запах самки.

В дверь постучали. Ковбасюк мгновенно уселся за рабочий стол, натурщица пристроилась напротив.

– Петр Антонович, вас просил зайти к нему Рогов, – просунув в дверь голову, отрапортовал долговязый парень. Люся и ему успела сделала глазки.

– Иду, – сухо ответил Ковбасюк.

Люся глубоко вздохнула. Две тысячи закраинок! Она мысленно высчитывала, на что сегодня истратит деньги, заработанные хрупкой девичьей натурой.

Хочется убить, а придется любить

«Муж это друг, любовник, родственник, или тварь, похотливое животное?» – никак не могла решить душа Женьки, тело которой присутствовало на важном совещании в Пиар Центре. Александр Куликов свирепствовал, он кричал на подчиненных, которые, по его мнению, своими непрофессиональными действиями нанесли вред кандидату в президенты Виктору Япановичу. Подчиненные, курировавшие местные газеты, опустив головы, молчали. Женька, раздавленная и униженная морально, думала о своем. Сегодня ночью ей изменил муж.

– Запомните, когда идет предвыборная кампания, мелочей не существует. Избиратель все видит, все понимает. Не реагируйте на провокации. Кто писал последнюю статью в газету «Наше Семя»? – нервно поинтересовался Куликов.

– Я, – отозвался низкорослый журналист.

– Ты чем думал, не знаю. У тебя Япанович – ангел с крылышками. Слепил образ святого, осталось в рамочку поместить и на стены храма, как икону, повесить. Хочешь, чтобы за нашего кандидата не проголосовали, хвали больше. По уму все надо делать. По уму. Статьи отныне без моей визы в печать не сдавать. Пиарщики хреновы. Женя!

Комисар не подавала активных признаков жизни, ее мысли находились вне зоны досягаемости критики Куликова.

– Комисар! – гаркнул шеф.

– Да, – отозвалась она вяло.

– Мне надоели телевизионщики. Ты контролируешь процесс или как? Работа есть работа. Слюни и сопли о женской дружбе оставь на после выборов. Если не справишься, прикрывать тебя не стану. Ты сюжеты в новостях просматриваешь. Вот анализ отдела мониторинга, твои коллеги с «Полета» работают на оппозицию. Необходимо заменить журналистов – заменим, закрыть программу – закроем. Мне нужен результат. Результата пока нет. Вот данные социологического опроса, мы в большой заднице. За неделю рейтинг нашего кандидата вырос на полпроцента.

– Социологи недорабатывают, – защищалась Комисар.

– Ты работаешь хорошо, а они недорабатывают? 0,5 процента это катастрофа! Не хочешь ссориться с подругой, которая руководит службой новостей? Их информационные сюжеты о Япановиче рейтинг ему точно не подымут, скорее наоборот. Выбирай: или дружба, или работа, причем высокооплачиваемая, – съязвил Александр Куликов.

Женьке Комисар все равно, сегодня ночью ее мир рухнул. Она одна, нет мужа, надежных друзей рядом, одна проклятая предвыборная кампания со своими интригами, большими и маленькими трагедиями. Почему во время выборов закраинцы сходят с ума, делятся на команды, идут стенка на стенку. Если бы только до первой крови, как в старинной казацкой борьбе «лава на лаву». Игра идет на уничтожение друг друга. Почему, почему мы уничтожаем ближнего, ведь это всего лишь политическая игра? Громов за оппозицию, я работаю на команду действующей власти, семья разрушена, мы с Сашкой стали врагами, подумала Женька. Он назло притащил натурщицу домой, выпил лишнего и…и произошло то, что произошло. Простить? А как? Сладкая парочка весь день перед глазами. Кричать, бить посуду? А смысл? Все уже случилось. Значит, придется расставаться. А как же ребенок, моя главная, заветная мечта? Родить от любимого мужа. Нет любимого, нет мужа, нет мечты. Ребенок? От Сашки мог родиться красивый ребенок. Женька беззвучно, но глубоко вздохнула. Внутри ее сильного комиссарского тела что-то сломалось. Больно. Невыносимо больно. Я у себя одна, подумала Женька.

– Комисар, я к тебе обращаюсь, – утратив остатки самообладания, возмутился Александр Куликов.

– Я вас слушаю, Александр Александрович, – сухо ответила Женька.

– Из центрального штаба пришли два фильма, по тридцать минут каждый. Посмотри, что можно сократить. Деньги у нас есть на трансляцию одного.

– Так давайте, один из них покажем, – включилась в работу Женька.

– Не умничай, – отрезал шеф. – Сказали показывать два фильма. Два сделай по хронометражу одного, не мне тебя учить.

Женька с шефом спорить не захотела у него и так кругом голова. Его критический спич еще долго звучал в информационном пространстве рабочего кабинета. Куликов мастер пиар – технологий, он умело организовывал процесс, его ценили и уважали конкуренты, боялись сотрудники. Женька, его самый надежный и верный помощник во всех сложных делах Пиар – Центра. Помощник в прошлом… Как работать и жить в настоящем, она не знала.

– Перерыв полчаса, потом продолжим, – эту фразу Куликова Женька услышала и обрадовалась. Полчаса жизни, полчаса покоя и тишины!

История с отравлением Юбченко потрясла людей. Кандидата в президенты от оппозиционных сил закраинцы жалели, пострадавшему искренне сочувствовали. Среди сотрудников двух враждующих штабов со скоростью одной выкуренной сигареты распространялись слухи. Одни недоумевали, каким образом диоксин, который США применяли во время войны во Вьетнаме, попал в организм Виктора Андреевича и кто заказчик. Другие шушукались, что Юбченко решил провести процедуру омоложения. Косметическая процедура не удалась, поэтому штабу «Наша Закраина» ничего не оставалось, как разыграть драму с отравлением.

– Подумай, Женька, почему у Виктора Юбченко пострадало только лицо, а кожа на шее, руках не изменилась. Отравили весь организм? – донимал Женьку Комисар молодой сотрудник Пиар Центра.

– Значит, инъекции делали непосредственно в мышцы лица, – безапелляционно заявил он.

Народ штормило, у каждого возникала собственная оригинальная версия отравления кандидата в президенты Виктора Юбченко. Объединяло задорожцев одно – человеческое сострадание. У Виктора Андреевича семья, дети. Как ему жить с изувеченным лицом?

Сильная интрига, загадочное отравление, рассуждали работники Пиар-Центра. Виктора Юбченко курируют американцы, как они допустили подобное! Кто отравил? Рука Москвы? Ой, если бы россияне травили, те бы не панькались, уморили бы нелюбимого закраинца наверняка.

Загадка века! Пройдет, каких ни будь лет десять, и тайну отравления Виктора Андреевича раскроют, но интересно же узнать подробности сейчас.

Лицо – зеркало души. Чушь, думала Женька, медленно передвигаясь по зданию Пиар-Центра. Лицо, мощный инструмент каждого из нас. Инструмент для манипуляции окружающими тебя людьми. Думаем одно, делаем другое, а поступаем, как хочется.

– Здравствуйте, – выдавила из себя улыбку Женька и подарила ее безвозвратно проходящему мимо нее постоянному клиенту Пиар-Центра.

– Как ваши дела? – послышался в ответ прокуренный голос пожилого мужчины.

– Лучше всех! – шаблонно отчеканила Женька Комисар.

Клиент понесся галопом в сторону дислокации кабинета шефа.

Вот, подумала Женька, лицо – инструмент. Хочется выть от боли, а я расшаркиваюсь и улыбаюсь. Лицо, а кто знает истинное лицо Виктора Юбченко? Мессия он или тяжкий крест Закраины? Истинное лицо, какое оно? Женька забилась в дальний угол коридора, где сутки назад перегорела лампочка и закурила. Слава Богу, подумала пиарщица, есть в Центре место, где можно отдохнуть от человеческой суеты и глупости. Подумать о сокровенном, о немилом лице, которое ее сейчас волновало больше всего на свете. Громов – предатель, сволочь, гад. Он разрушил мою жизнь. Господи! Дайте, дайте мне диоксину, и я найду ему должное применение. Она закрыла глаза и представила изуродованное лицо Сашки Громова, лицо, которое сильно любила. «Предатель, сволочь, гад!» – кричала израненная душа Комисар, извиваясь в истерике и утопая в густом, ядовитом табачном дыму. Душа задыхалась от жажды мести, боли, обиды. Но ей суждено выжить. Женька об этом не знала.

Она не знала, что на другом конце города в ее квартире, как провинившийся школьник, плакал Александр Громов. Он рыдал или кричал? Скорее и то и другое. Александр почувствовал, это конец. Конец их отношений. Дело не в измене, сбежал Вик. Женька со временем простила бы неверного художника, но потерю любимого пса – никогда. Никогда. Никогда. Никогда. Для Комисар собака это их совместный, первый ребенок. Другого, к сожалению, нет.

Загавкал мобильник. Этот звук грел душу Комисар, вместо привычных гудков и модных песенок Женька записала радостный лай любимого пса.

– Да, – хриплым голосом ответила Комисар, предварительно не поинтересовавшись, кто звонит.

– Не бросай трубку, – услышала Женька голос мужа. Вик сбежал. Я вывел его на улицу как всегда, он, наверное, учуял суку и сбежал.

Искал его целый час. Прости меня за все. Все так глупо. Может, он еще найдется.

Женька подошла к запотевшему окну в темном углу коридора и рукой протерла стекло. На улице шел дождь.

– Почему ты молчишь? – спросил Сашка. Его удивило, что Женька не плачет и не кричит в трубку.

Она вскочила на подоконник, стукнула мобильным телефоном по старому проржавевшему шпингалету, пытаясь открыть огромное немытое казенное окно. Мобилка рассыпалась в руках. Окно подчинилось. Оно открылось, распахнуло свои объятия хмурому Задорожью. Сильный ветер с дождем ворвался в здание Пиар-Центра. Женька вдохнула промышленного ядовитого воздуха всей грудью, и выдохнуть не смогла. Она смотрела далеко вдаль, как будто там, за горизонтом, намеревалась увидеть потерявшегося любимого пса. Ее фигурка в проеме огромного окна шаталась на ветру, костюм намок. Косые потоки дождя сбивали с ног. Волосы прилипли ко лбу, Женька ничего не видела. Ничего не слышала. Время остановилось. Сердце стучало громко, медленно.

Некуда торопиться. Руки скользили по мокрой, прогнившей, плохо прокрашенной раме. Руки скользили, не понимая, что сейчас, в данную секунду человеческой жизни старая оконная рама – единственно надежная страховка маленькой женщины в огромном и суетливом Пиар-Центре.

«Господи, – подумала Женька. – Господи, это конец». Она не понимала, что делает. Сильный ветер, дождь, где-то далеко залаяла собака. Чужая, незнакомая. Дышать. Я не могу дышать…

Комисар пришла в себя не сразу. Сначала ее били по щекам, потом обливали холодной водой. Зачем? Она и так вся вымокла. Знакомые лица суетились над ней, секретничали. Коллеги перенесли вымокшее от дождя комиссарское тело в кабинет шефа. Знакомые обои в зеленую полоску, подумала Женька.

– Что случилось, – шепотом спросил Александр Куликов, а Женьке показалось, шеф кричит. Он кричит?! Нет.

– Снял ее с окна, она хотела того, ну вы понимаете, Сан Саныч, – не договорил молодой сотрудник Пиар-Центра. И жестами показал шефу, как Женька намеревалась выпрыгнуть из окна.

– Всем выйти, – грубо отдал приказ Александр Куликов. Подчиненные, понурив головы, вышли из кабинета. Сан Саныч взял в шкафу длинный плащ и укрыл им Женьку. Она лежала на диване, напоминая ихтиандра, который вместо моря неудачно нырнул в мелкий бассейн и благодаря этому нелепому обстоятельству дожил до следующей серии собственной жизни.

– Ко мне никого не пускать. Все свободны. Отмени последнюю встречу на сегодня – нервным тоном, по внутреннему телефону, сказал секретарше Александр Куликов.

– Сейчас я отвезу тебя домой.

– Нет, домой я не поеду, – настойчиво сказала Женька.

Шеф помолчал несколько секунд. Он думал, что делать.

– Ну, ты мать даешь, тогда поедем ко мне домой. Не оставлять же тебя в офисе.

– Неудобно.

– Поговори мне еще, а прыгать из окон удобно?

– Я не прыгала.

– Конечно не прыгала, ты хотела утопиться под дождем?

Сан Саныч собрал документы на столе и закрыл их в сейфе, взял ключи от машины, на автомате сунул мобилку в карман пиджака и цепко схватил за руку ихтиандра, которому пять минут назад презентовал новый итальянский кожаный плащ. Шеф повел Женьку не к центральному, а черному ходу Пиар Центра, где его ожидал припаркованный любимый автомобиль. Под дождем машина казалась еще шикарнее. Сан Саныч знал, что Женька не интересуется машинами, а потому отвлечь ее разговорами о новом Bentley не удастся. Машину он приобрел три дня назад. Черт, сидение вымокнет, подумал Александр Куликов, когда Женька рухнула не переднее сидение дорогого автомобиля. Черт, черт! Ему жаль машину. Она новая.

Дождь усилился, перешел в ливень. Сильный ветер ломал мелкие ветки деревьев, поэтому они с завидной периодичностью падали на лобовое стекло черной иномарки и бесцеремонно царапали его. Сан Саныч нервничал, вдруг упадет крупная ветка или, не дай бог, дерево. Проблема старых тополей в Задорожье ему хорошо знакома. Несколько лет назад Александр Куликов возглавлял общественную организацию, которая боролась с ныне покойным мэром. Тот стремился вырубить на центральных улицах Задорожья старые трухлявые тополя, а вместо них высадить саженцы каштанов. Никогда и ни за что, протестовали горожане, а вместе с ними активно пиарился Сан Саныч, возглавлявший городскую общественную организацию. Деревья спасают город, они очищают воздух! Старые и трухлявые?

– Черт, – закричал Куликов, позади автомобиля рухнул тополь.

– Видела, что творится? – обратился шеф к Женьке. Комисар, нахохлившись, молчала.

– Черт, – выкрикнул снова Куликов, когда его машина угодила в очередную глубокую выбоину.

– Ты спишь, девушка, а девушка? Женька, держись.

Женька уропно молчала. Она понимала нелепость возникшей ситуации, шеф вез ее к себе домой. Спрашивается, зачем? Александр Куликов ей не друг, он ее начальник. Хотела ли она умереть? Нет, просто так получилось. Она хотела подышать. Окно оказалось старым и мокрым.

Все глупо, противно, как в плохом провинциальном романе. Взять и стереть нелепый сценарий. Переписать заново страницы. Увы!

Неведомая сила шепчет, продолжение следует. Неужели Судьба заинтересовалась персоной обычной пиарщицы Евгении Комисар?

Дождь. Обычный городской сильный дождь. Умереть – значит избавиться от боли, забыть, стереть файл. За окном несущегося на полной скорости автомобиля плакала природа, сильно, сплошным потоком дождя. Женька тоже проявила слабость, заплакала.

– Все, приехали, выходи, смотри под ноги, во дворе скользкие ступеньки, – пробурчал Куликов.

Женька осмотрелась, она попала совершенно в другой, неизвестный ей мир устроенного быта и роскоши. Дом, свет, тепло. Александр Куликов выдал ей махровое полотенце, халат и указал на дверь в ванную.

Она утопала в мыльной пенке чужой ванны и наслаждалась ароматом роз. На ванной полочке одиноко красовалась зубная щетка, тюбик для бритья, дорогой одеколон. Женька прищурила глаза, но прочитать название парфюмерного шедевра не смогла. Живет один, подумала Комисар. И улыбнулась, впервые за день. Один, иначе не видать бы Женьке модной итальянской сантехники. Выходить не хотелось. За дверью тихо играла музыка, пахло жареным мясом. Сан Саныч умеет готовить? Мясо любил Викуша. Нет, об этом я подумаю завтра. Вик дороже мужа, начальника. Вик настоящий, преданный друг, единственный друг. Завтра, все проблемы я решу завтра. Телевидение, радио, газеты. Объявление. Я найду тебя. Чего бы мне это не стоило.

– Девушка, а девушка, – игривым тоном дал о себе знать ее строгий шеф, – выходить собираетесь?

– Выхожу, – ответила Женька.

Ужин при свечах. Они сидели друг напротив друга, он в спортивном костюме, она в его в белом длинном махровом халате. Ели в сопровождении Валерия Меладзе, на столе ярким пламенем горели свечи, за окном бушевала непогода. Картинка из роскошного французского кино. Мужчина и женщина из города Задорожье. Она не умерла, медленно ест, значит, завтра встретит новый рассвет.

– Может, наконец, расскажешь, что произошло?

– Вик сбежал.

– Это все из-за собаки?

– Утром я застала у себя дома мужа с любовницей.

– Ну, это я еще понимаю, – дожевывая мясо, пробурчал Александр Куликов. – Правда, вкусно? Здесь рядом ресторан, заказал и через пару минут доставят, сервис надежней любой жены.

На улице сверкнула молния. В комнате на секунду стало светло, как в телевизионной студии, когда на тебя светит сотня осветительных приборов. Женька закрыла руками глаза.

– Ого, не бойся. Знаешь Женька, – с грустью в голосе произнес мужчина, сидевший напротив нее, – я жен в постели не заставал. Однако расставался по знакомой тебе причине. Изменяли стервы. Переживешь. Это больно, обидно, но придется смириться. В одиночестве есть кайф. Вот сейчас тебе разве плохо?

Александр Куликов пристально посмотрел на Женьку. От проникновенного мужского взгляда, ей стало невыносимо жарко.

– Будешь вино? Вино классное, давай выпьем, Женя, чтобы ты возникшие на твоем жизненном пути проблемы достойно пережила, – они соединили бокалы и те зазвенели пронзительными, богемными голосами.

– Она тебе нравится? – спросил бокал, наполненный до краев красным вином.

– Красотка, – ответил напарник, сделанный из тончайшего богемного стекла.

– Эта мне больше нравится, чем последняя жена Куликова.

– Помнишь, как он уехал за границу, а она в дом чужого мужика привела? Лысого такого! Помнишь, он еще хвастался, что штабом руководит. Партийная шишка.

– Кошмар! Пили всю ночь, им развлечение, а нам работа. Чокнешся. Наливают, выпивают, наливают, выпивают. Совокупляются и опять наливают.

– А хозяин на девушку пристально смотрит, – не унимался бокал, прочно обосновавшийся в руках Женьки. Гостья пила вино маленькими глотками. Бокал внимательно рассматривал ее с близкого расстояния.

– А разве она не коллега по работе? – поинтересовался пустой бокал, прислуживавший хозяину.

– Ты, богемный дурак, «коллега по работе». Посмотрим, что произойдет ближе к полуночи. Чокались не раз, видели, пили, знаем.

– Да, тяжелая у нас с тобой работа, главное, чтобы нас не били.

На улице ожесточенно грохотало, засверкали молнии, завывала автомобильная сигнализация, как волчица на Луну. Дождь усиливался, ветер сверепствовал, позабыв о нормах и правилах поведения.

– Политическую рекламу порвет, – констатировал Александр Куликов, он подошел к окну и жестом пригласил Женьку посмотреть на врага предвыборной агитации – неуправляемый ветер. Она подошла, стала рядом с шефом. Ветер, пролетая на бешеной скорости мимо шикарного особняка, решил на минутку притормозить. В окне он увидел, как на витрине, два живых манекена, женщину и мужчину. Сейчас поцелуются, подумал возбудитель спокойствия. У-у-у злобно завыл он, пытаясь пробиться сквозь конструкции евроокон. Странно, щелей в них не оказалось. Ветер с нескрываемой грустью в голосе вспомнил старые, ветхие, деревянные рамы! У-у-у! Лечу дальше. Целуйтесь и размножайтесь, я еще вернусь!

Евгения Комисар не знала языка ветра, а потому на его стихийные провокации не отреагировала.

Женьке очень страшно. Она смирилась. Сценарий ей знаком. Он обнял ее так, как будто они последние годы не работали, а жили вместе.

Почему это ее не удивляет? Они стояли и просто смотрели не непогоду, как будто там, в кромешной темноте, возможно разглядеть их совместное будущее. Его там нет. Быть не могло. Он любил других женщин, она другого мужчину. Она держала дистанцию, а он, ее начальник, никогда дистанцию не сокращал. Они нуждались друг в друге и ценили совместный оргазм в работе, проворачивая масштабные пиар кампании. Женька понимала, скорее, почувствовала, произошел непоправимый сбой в системе. Он случился несколько секунд назад и ничего изменить нельзя. Это близость. Близость, которая случается между мужчиной и женщиной. Пуговицы расстегнуты, да их просто нет, на ней махровый халат, одетый на голое тело. Все.

Куликов подошел к столу налил в бокалы до краев красного вина и чуть слышно сказал Женьке:

– Пей до дна. Или уходи. У тебя есть последний шанс, я вызову такси.

Она понимала, включился механизм, у которого нет обратного хода. Вино, свечи, дождь, мужчина, женщина, все, как в плохой мелодраме. У каждого своя роль. И она выпила до дна, до самой последней капли этот дьявольский напиток, потому, что знала, такси не приедет ей на помощь, его вызывать никто не собирается.

– Еще вина. Выпей! – настаивал Куликов.

Два бокала не сговариваясь, улыбнулись.

– Чокнемся?

– Не толкайся, звенишь, как граненый стакан!

– Ой, сейчас поцелуются!

– Не надо торопиться, после третьего бокала.

– Он разобьет ей сердце или она ему?

– Главное, чтобы хозяин не женился. Знаю я людей, сначала любовь, а потом начнут ругаться, бить посуду, а я этого с рождения не люблю.

– Не спи на ходу, давай с тобой чокнемся еще разок! Точное попадание. Чинь-чинь! Как я люблю этот богемный звон!!!

Женька выпила второй бокал, как лекарство, потом третий. Стало тепло. Он обнял ее и усадил на мягкий диван. Она утонула в подушках, ей стало еще теплей. Мозг отключился, зачем Куликов ей что-то рассказывает? Она далеко, очень далеко от реальности, она ничего не слышит. Ничего. Только музыка, дождь за окном и свечи, которые предательски успокаивающе горят.

Ее мог спасти ветер. Разбить безупречное пластиковое окно, снести крышу, нарушить благоустроенный быт. Но ветер тоже мужчина, он принял сторону Куликова. Ветер знал, настоящие мужчины безоговорочно повинуются сиюминутным инстинктам. Они себе это позволяют. Они мужчины. Она женщина. Не звезда голубого экрана, не пиарщица, не информационный киллер, а всего лишь слабая женщина. А слабой женщине хочется, чтобы ее кто-нибудь обнял, наговорил любовной ерунды.

Где ты, ветер? Черт бы тебя побрал! Какая ты редкая сволочь, ветер, живущий в городе Задорожье. Ты мог вмешаться в банальный служебный роман. Но этого не сделал…

Женщина-воин

У Таньки Стервозовой с раннего утра началась менструация. Она бегала по дому и не могла найти гигиенические прокладки, но точно помнила, что их покупала.

– Толик, где мои прокладки? – тоном начальника допрашивала она мужа.

– Слушай, я тебя не спрашиваю, где лежат прокладки, когда ремонтирую кран, так почему ты меня с утра достаешь? Откуда я знаю, где твои прокладки! – огрызнулся Толик.

– Вот, нашла, – обрадовалась Танька.

– Кофе есть? – поинтересовался Толик.

– Для меня есть, а ты как знаешь.

Танька демонстративно насыпала последнюю ложку растворимого кофе в большую чашку, из которой можно щи хлебать. Толик насупил брови, но промолчал. Нрав Жены он хорошо знал. Танька села за стол, уставленный остатками продовольствия, и демонстративно завтракала. Толик решил подождать, пока его стервозная жена набьет брюхо и умчится галопом на работу. Он любил, когда Танька уходила на работу. Толик ждал. Счастливая минута для Танькиного мужа, входная дверь громко хлопнула. Ушла.

Она ушла в мир Информации, в мир жестких и коварных мыслеформ.

Она шла по зданию родной телекомпании с гордо поднятой головой, не женщина – воин. Единственный дискомфорт – месячные. Это временно, утешала себя Танька.

– Татьяна Васильевна, – послышался сзади знакомый голос. Стерва остановилась.

– А это ты, Лисичкина, привет, что надо, – голосом женщины, у которой неприятно ноет низ живота, напряженно сказала Стервозова.

– Богдан Степанович просил вас к нему зайти, – отрапортовала Лара Лисичкина и с чувством выполненного долга побежала петлять коридорами родной телекомпании «Полет».

– Задрал, – грубо буркнула Стерва.

Она пришла в редакцию информации с испорченным настроением. Журналисты это почувствовали, они тихо поздоровались с шефом, стараясь не смотреть Стерве в глаза, знали – чревато.

Она достала пачку любимых сигарет, пошла курить. Зазвонил прямой телефон. Трубку поднял Жора Волкодав. На истерический крик Сюсюткина журналист покорно ответил, что Татьяна Васильевна идет.

Она стояла одна и жадно курила. Жора, глядя на женщину-воина, занервничал, но нашел в себе смелость и произнес:

– Татьяна Васильевна, Сюсюткин вас требует, ногами стучит. Вы идете?

– Не знаешь, что бесхребетное создание от меня хочет? – вопросом на вопрос парировала Стерва.

– He-а, он не говорит. Чувствую, опять что-то случилось!

– Вот и я, чувствую, – призналась Жорке его начальница. – Нас всех ждет очередной политический шухер.

Она шла медленно по коридорам родной телекомпании, так медленно, как умела. Ныл низ живота, хотелось элементарно спать, отдохнуть от предвыборного марафона, но медлительность Стервы случилась не от болезненных ощущений. Ее страшила неизвестность. Что-то шло не по плану, не по сценарию. Секретарша старалась не смотреть Стерве в ее колючие глаза, смиренно открыла перед нею широкую директорскую дверь. Стерва переступила порог кабинета, дверь мгновенно закрылась. Мышеловка захлопнулась.

– Татьяна, где ты ходишь? – заблеял с порога Сюсюткин.

– Что случилось, Богдан Степанович, – то, что Стерва демонстративно почтенно назвала шефа по имени и отчеству, говорило об одном, она готова к компромиссу.

– Вчерашний сюжет, ну ты сама знаешь, нанес удар по рейтингу «Партии Губерний». Власть жаждет крови. Артур Лысый грозился меня уволить!!

– Уволить? Вас!!! – обрадовалась Стерва, но виду не подала.

Богдан Степанович достал из шкафа дорогой коньяк, его он приберег на случай военных действий. Директор налил успокоительный напиток в два граненных стакана. Фирменные рюмки для коньяка у него имелись, но сейчас Сюсюткину не до соблюдения этикета. Коньяк, чей статус упал в глазах редактора информации, не на шутку обиделся. Выпить меня из граненого стакана! Это все равно, что принимать американского посла в пижаме, не сделать макияж и прическу, собираясь на первое свидание, заказать в дорогом ресторане ужин и не расплатится. Коньяк занервничал, забурлил, и выплеснул свой лютый, пьяный гнев на новый костюм Богдана Степановича.

– Черт, черт, я так и знал, неприятности, как мухи, от них сегодня не отбиться, новый костюм, новейший, – сокрушался Богдан Степанович.

Так тебе и надо, пижон, злорадствовала Стерва. Вслух произнесла:

– У меня есть телефон отличной химчистки, не переживайте Богдан Степанович.

– Да, уж, Татьяна Васильевна, попали мы с вами в историю. Давайте выпьем. Вот шоколадка молочная с орехами, закусывайте, не стесняйтесь, закусывайте, – суетился Сюсюткин. Мягкая шоколадка липла к рукам, Татьяна Васильевна кусок себе отломила, точнее сказать, оторвала. Обстановка в кабинете директора напряженная, шоколад плавится.

Богдан Степанович выпил залпом коньяк. Стервозова пригубила стратегический директорский запас спиртного, закусила шоколадом и томилась в ожидании приговора. Она хотела скорее услышать новость – Сюсюткин не директор телекомпании «Полет». Но Богдан Степанович обрадовать Татьяну Васильевну не спешил. «Что тянешь начальник, – мысленно провоцировала его Стервозова, – давай, я жду. Ты уволен, ты уволен маленький, вонючий клоп, от которого на телекомпании столько вони. И твой директорский коньяк – редчайшая гадость.

– Да, редчайшая гадость, – сказал Сюсюткин.

Стервозова вздрогнула, неужели, Богдан Степанович способен мысли читать.

– Говорю, редчайшая гадость эта политика по-закраински. Интеллигентному человеку приходится поступиться моральными принципами. Ничего не поделаешь. К сожалению, я вынужден вам сказать, я должен сказать, что вы, Татьяна Васильевна, уволены, вы и Жора Волкодав. Таково решение Артура Владимировича Лысого владельца канала «Полет». Как вы знаете, он руководит штабом «Партии Губерний», а вчерашний сюжет…. – не успел закончить повествование Богдан Степанович.

– Я не ослышалась, я уволена? – тяжело дыша, произнесла Стерва.

– Да, вы, но это решение…

– Я десять лет горбатилась на телекомпанию Лысого, пахала, как на галерах с утра и до позднего вечера, а вы мне – «уволена»!!! – закричала Стерва.

Сюсюткин нервно наполнил стакан коньяком и залпом его выпил.

– Мы все работаем здесь ненормированный рабочий день, такова профессия, вы, конечно, уважаемый человек, шеф-редактор новостей, – морализировал Сюсюткин.

– Значит, я – редактор новостей, я виновата, я выпустила сюжет. А вы, Богдан Степанович? – закипела Стерва.

– Я, а что я, меня чуть не уволили, кстати, из-за ваших художеств. Я сюжета не читал, не видел материал до эфира, – оправдывался директор.

– За семь тысяч долларов в месяц, и вы не читаете новости в период предвыборной кампании? – информация прозвучала для Богдана Степановича словно выстрел.

Откуда Стервозовой известно, сколько Богдану Степановичу Сюсюткину платят в штабе оранжевых? Неужели кто-то в «Нашей Закраине» проговорился…

– Ежемесячно вы получаете деньги от Олега Рогова, вы лоббируете интересы Юбченко, вы…

– Тихо, тихо, Татьяна Васильевна, эти стены имеют уши, – в полуобморочном состоянии взмолился Сюсюткин.

– Пусть стены знают, я молчать не намерена, я подыму коллектив, мы устроим акцию протеста, – шипела на директора Стерва.

Денежный домик, построенный из семидесяти сотен в месяц, рухнул. Сюсюткин не сомневался, Стерва находилась на дозе – штука в месяц. Рогов намекал в разговоре с Сюсюткиным, что, мол, Стерва – наш человек. Итак, что мы имеем? На телекомпании назревает грандиозный скандал! С одной стороны Артур Лысый с приказом уволить Стерву и Волкодава, с другой стороны Стервозова, имеющая компромат на Сюсюткина. О, драма! О, сюжет! Обхохочешься.

Богдан Степанович нервно улыбнулся, он пытался изо всех сил сохранить лицо, лицо честного, порядочного человека, но Стерву не проведешь.

– Пойдем ко дну вместе, да, Богдан Степанович? Помирать, так с музыкой. Как вы думаете, что скажет Артур Владимирович, если узнает, что вы, директор телекомпании…

– Татьяна Васильевна, я принял решение бороться. Мы отстоим свои журналистские права. У нас есть профсоюз? Председатель профсоюза напишет ходатайство, коллеги возьмут на поруки. Я, как руководитель, должен считаться с профсоюзной журналистской организацией. Мы не утонем в этом политическом водовороте событий!

Татьяна Стервозова словесный понос не слушала, и слышать не хотела, она понимала, директорский бастион рухнул. Сюсюткин сдал позиции непорочного директора, который здесь работает не за зарплату, а исключительно из любви к телевидению.

Богдан Степанович потянулся к коньяку. Коньяк, невольный свидетель происходящего, от волнения пустил газы, которые в граненом стакане с точки зрения здравого смысла и элементарной химии подобны обыкновенному чуду. Коньяк не шампанское, откуда в нем появились пузырьки воздуха?

Сюсюткина штормило, он заглянул в стакан, увидел, как пузыриться коньяк, вздохнул и назидательно произнес:

– Революцией пахнет, коньяк прокис, не к добру!

Коньяк вздрогнул. Он не имел права на эмоции, не должен пузыриться по пустякам, он обыкновенный алкогольный напиток. Какой конфуз!

– Хватит, – Стерва выхватила из цепких рук Богдана Степановича стакан с остатками коньяка.

– Хватит пить, возьмите себя в руки, – пытаясь остановить коньячный беспредел, разражено сказала Стерва.

– И еще, я подписал приказ о назначении Натальи Павловны Благовой главным редактором, находите с ней общий язык. Пожалуйста, Татьяна Васильевна.

– Непременно, я могу идти? – униженно проговорила Стерва.

– Конечно.

Хлопнула дверь директорского кабинета. Не получилось, подумал Сюсюткин. Он знал, что Татьяна Стервозова люто ненавидит его, как руководителя, за глаза компрометирует, называет его, директора крупной телекомпании в задорожской губернии, обезличенно – Оно.

Богдан Степанович решил под шумок уволить Стерву. Избавится от неуправляемого редактора новостей. Благова-чистоплюйка защищает подругу, умоляла Лысого не увольнять редактора информации, уговорила. Богдан Степанович, воспользовавшись ситуацией, попытался сыграть в собственную игру. Не получилось. Жаль. Слишком много знает. Ох, и стерва эта Стервозова, сокрушался мысленно директор телекомпании ЗАО «Полет».

Спектакль с распитием коньяка Богдан Степанович классно придумал, все до мелочей продумал, не получилось. Откуда Богдану Степановичу ведомо, что отношения Рогова и Стервы столь дружеские? Его подчиненная знает, что между Роговым и Сюсюткиным существует ежемесячная связь в размере семи тысяч долларов. Связь порочная, компрометирующая Богдана Степановича. Деньги, как наркотик. Однажды вкусив их сладость, отказаться от земных благ здравомыслящий человек не в силах. А значит, Стерву, как ложку дегтя в сытой и комфортной жизни, Богдану Степановичу придется терпеть.

Стерва сильная, мудрая. Она победила самого Артура Лысого. Сюсюткин и Лысый отныне вынуждены считаться с ней, ее мнением. Татьяне Васильевне и в голову не приходило, что попытка уволить ее из телекомпании – хитроумный план человека, чье имя и отчество она без уважения и трепета заменяет на «Оно». Стервозная манера преувеличивать собственные заслуги и уничижать других у Татьяны Васильевны Стервозовой постоянно присутствовала в крови.

Наташка Благова стала главным редактором, эта новость Стерву задевала, она грызла ее изнутри, отравляла негативными эмоциями разум, затуманивала сознание и тонкими щупальцами проникала в подсознание. За этим решением стоит Женька Комисар, рассуждала Стерва, усаживаясь в жесткое редакторское кресло. Женькина манера создавать пиар-сценарии, которые так естественны, так правдивы, а главное выгодны людям, на которых она работает. Получается, сокрушалась Татьяна Стервозова, ее бывшие подруги хорошо устроились. Женька работает в Пиар-центре, гребет деньги лопатой, зарабатывает себе имя мега пиарщицы, Благова стала главным редактором. А она, Татьяна Васильевна Стервозова, как работала редактором информационной службы, так им и остается. Перспектива, успех, денеги, слава? Наташка Благова долгие годы находилась у Стервозовой в подчинении, а теперь ею руководит. Сучки, думают я дура, мной можно манипулировать. Желчь, накопившаяся за последние часы, парализовала в душе Татьяны Васильевны то доброе и вечное, что принято называть дружбой. Желчь разъедала воспоминания, уничтожала прошлое, все то, что связывало подруг. Желчь, словно серная кислота, разъедала десятилетиями сформированные между тремя подругами коммуникативные связи. Желчь пленила разум, поэтому стоит ли удивляться, что месть бывших подруг в изощренности и цинизме не знает сослагательного наклонения, не знает жалости, сострадания и прощения.

Традиционно без предупреждения в редакцию информации вошла Женька Комисар.

– Привет, подруга! Я к тебе, Татьяна Васильевна. Всем привет, – обратилась Женька к сидящим в редакции журналистам, но те нарочито упорно уставились в мониторы. На лицах корреспондентов новостей не дрогнул ни один мускул. Время на доли секунды остановилось, чтобы Женька успела сориентироваться.

– Как у вас обстановка, военная? – с иронией в голосе спросила Комисар.

– Твоими молитвами, вот меня увольняют. Спасибо тебе Женя, спасибо родная, – с перекошенным и злым лицом произнесла Татьяна Стервозова.

Как по команде, журналисты оторвались от мониторов и в редакции информации зависла зловещая тишина. Было слышно, как за окном телекомпании на полной скорости проезжают автомобили, утопая в осенних глубоких грязных лужах. Как кричит мальчуган, раздавая недалеко от здания агитационные листовки. Слышно, как работает принтер, распечатывая очередной сюжет для новостей.

– Татьяна Васильевна, – Комисар хотела перейти на деловой формат общения, не при всех же выяснять отношения. Но Стерва так не думала, она, пережившая за утро столько унижений, жаждала крови. Она хотела, чтобы все знали, что она, Татьяна Васильевна Стервозова, лидер, она личность, она знает себе цену и не позволит даже близким подругам ее унижать, уничтожать в глазах рядовых журналистов.

– Да, я Татьяна Васильевна, которая проработала в редакции новостей 10 лет, верой и правдой служившая редакции и телекомпании. Я воспитала и вырастила многих журналистов. Я не тянулась за длинным рублем, как некоторые, которые за пару сотен бакссов готовы не то, что друзей, Закраину продать. Сегодня решается судьба страны! Я не хочу жить в одной стране с такими маразматиками, как Леонид Кучкист! Мы выберем новых, честных, незапятнанных во власти политиков.

Женька Комисар знала, Стервозова за последний сюжет от Олега Рогова получила деньги в оппозиционном штабе. Таньке выдали приличную премию, но осадить взорвавшуюся подругу она не может. Много свидетелей. Журналисты в замешательстве, их охватила паника. Увольнение Стервы никто не планировал, удивилась Женька Комисар, неужели Сюсюткин вздумал самостоятельно сыграть в подкидного дурака.

– Вы хотите уволить меня и всех журналистов, вы хотите заткнуть нам рты, мы не быдло, не мусор человеческий, – шла в штыковую атаку Стерва.

Ого, подумала Комисар, хороший пиар ход, по поводу увольнения начнется неконтролируемая паника, журналисты сплотятся против общего врага. Стерва прикроется коллективом, как щитом. Сточки зрения пиара правильный ход. С точки зрения морали – не по адресу, подумала Женька Комисар и максимально спокойным тоном произнесла:

– Татьяна Васильевна, успокойтесь, давайте выйдем и поговорим вне редакционных стен, если есть ко мне претензии, я готова их выслушать, – Женька гасила вулкан, брызгающий раскаленной слюной, и с каждой последующей минутой еще больше извергающий из ротового кратера густой, словесный, черный дым.

В эпицентр эмоциально-сейсмических толчков, исходящих от Стервы, в редакцию информации вошла Наташка Благова. Точнее Наталья Павловна Благова, главный редактор телекомпании «Полет».

– А вот и наша незабвенная Наталья Павловна принесла новое редакционное задание. Не послать бы вас, Наталья Павловна, куда подальше? – разошлась Стерва.

Журналисты почувствовали страшное напряжение. Воздух в редакции наэлектризовался, дышать нечем. Три подруги, похоже, теперь бывшие, публично выясняли между собой отношения. Корреспонденты службы новостей под разными предлогами покинули редакцию. Через десять минут после начала боевых действий на поле информационной битвы остались Стерва, Комисар и Благова.

– Что, довольны, лучшие подруги, меня увольняют! Всех увольняют! Вот вы, вдвоем, давайте работайте, приступайте, журналисты сбежали, вот смотрите! – кричала Стерва, демонстративно указывая подругам, что в редакции не осталось ни одного человека.

– Таня, тебя никто не увольняет, Артур Владимирович и Сюсюткин решили радикально не наказывать, – успокаивала взорвавшегося редактора Наталья Павловна Благова.

– Да, что ты говоришь! Меня решили оставить. Их величество, господин Лысый проявил небывалую чуткость, – кипятилась Стерва.

Стерва знала, ее не увольняют, но, чтобы вызвать у подруг чувство вины, а у коллектива – чувство уважения, она готова и не на такое. Если ей перекроют финансовый кислород, тогда зачем работать, злилась Стерва, зарплата у редактора службы информации смехотворная. Провинция, ничего не поделаешь.

– Татьяна, я не хотела, чтобы меня назначали главным редактором, так вышло. Я отказывалась, но с Артуром Лысым спорить бесполезно, ты же знаешь, – пытаясь растопить каменное сердце подруги, откровенничала Благова.

– Ты отказывалась от должности главного редактора, какая жалость! Бедняжка, так это тебя нужно пожалеть, а не меня, – язвила Стерва.

Конец дружбы, совместным дням рождения, общим интересам, они – бывшие подруги. А когда-то девчонки делили последний полтинник в кошельке, один бутерброд и неудавшиеся женские романы на троих.

Они переживали горе каждой, как собственное, они научились умножать радость на троих и от этого становились еще счастливее. Женская дружба. Женская дружба крепкая, надежная, проверенная временем и обстоятельствами… Существует?

– Таня, выборы приходят и уходят. Татьяна, Наташка, девчонки, не будем сориться. Мы с вами столько пережили вместе, мы ближе, чем подруги, мы родственники, – уставшим голосом примиряла враждующие стороны Женька. – Пора в этой истории поставить жирную точку. Хватит. Хватит спорить и обвинять друг друга.

Стерва уже хотела покинуть поле битвы, она устала. Много эмоций, нервных клеток, безвозвратно убитых в ее упитанном редакторском теле. Зрителей нет. Журналисты разбежались. Жаль.

– Танька, ты слышишь, мы почти родственники, а между родственниками чего не случается, нужно научиться прощать, – не унималась Женька Комисар.

Одно единственное слово, родственники. Одно, единственное слово сработало, как детонатор. Если бы Женька знала, если бы она могла предположить, как изменится ее собственная судьба после выпущенного в свет, рожденного из ее уст единственного слова – родственники.

– Родственники говоришь! – Стерва побагровела. На секунду Женьке показалось, что у нее случился инсульт, обширный, а в голове погибли остатки здравого смысла.

– Родственники! А вы с Благовой действительно родственники, близкие, родные.

– Послушай, Танька, – перебила ее Комисар, – мы с Благовой по одну строну баррикады, за власть, ты – за оранжевых, но это не означает, что мы враги. Неужели мы поссоримся на почве политики? Глупо!

– Ты не поняла, политика здесь не причем, – на удивление, спокойным тоном, сказала Стерва. Она резко встала, подошла к столу Благовой, взяла фотографию, на которой красовался младший сын Наташки, поднесла портрет ребенка к Женькиному лицу и дерзко спросила:

– На кого похож этот ребенок? На кого?

Наташка Благова не успела перенести личные вещи в кабинет главного редактора, о чем сейчас пожалела. Она намеревалась выхватить из рук Стервы фотографию любимого Саньки, но Стерва намертво вцепилась в портрет ее сына.

– Отдай мне сына, – кричала Наташка Благова, как будто, ее ребенку грозила смертельная опасность, речь шла всего лишь о фотографии. Стерва вскочила на стул, как школьница, вытянула руку в вверх и продолжала кричать Женьке:

– На кого он похож? На кого?

У Стервы съехала крыша, если бы она себя видела со стороны, подумала Женька. Толстая тетка с фотографией в руке, прыгает на стуле, как будто рядовой офисный стул выдержит ее вес. Женька внимательно посмотрела на Наташку Благову. Главный редактор обливалась слезами и молила Стерву возвратить ей фотографию сына. Достаточно цирка на сегодня, подумала Женька Комисар. Если б она знала, что в эти скорбные для офисной мебели секунды, чувствовал стул…

Стерва с грохотом рухнула на пол, стул развалился. Стекло, в обязанности которого входило оберегать от пыли и грязи фотографию Наташкиного сына, разбилось на непристойное количество мелких осколков, уцелела только рамка. Стерва застонала, часть осколков с остервенением впились в толстое запястье ее руки. Фотография потеряла защиту в виде тонкого стекла, сохранить тайну ребенка ей не удалось. Текла кровь, рука болела, но Стерву боль не остановила. Наоборот.

– Этот ребенок похож на Громова, Наташка спала с твоим мужем или ты не знала, Комисар? Или ты, как настоящая подруга знала и молчала? – нанесла сокрушительный удар Татьяна Васильевна Стервозова.

Женька Комисар подняла фотографию с пола, освободила изображенное на ней лицо ребенка от грязи и стекла, и с особым пристрастием стала рассматривать знакомые ей черты. Похож ли этот ребенок на ее мужа, она не знала. Мальчику достались в наследство Наташкины губы, ее цвет волос, оттопыренные большие уши.

Месяц назад Женька случайно встретила мужа в детском мире, он покупал игрушку для маленького Саньки. Муж смутился, а потом пристыдил Женьку, что она забыла о дне рождения сына своей лучшей подруги. Женька искренне извинялась и радовалась, что муж оказался заботливым и чутким. Комисар убеждала себя, что его забота о чужих детях это следствие отсутствия собственных. В ее голове прояснялось. Ребенка Благова назвала Санька, как и ее мужа. Случайность?

– Наташа, я хочу знать правду, это сын Громова? – спросила Евгения Комисар у Наташки Благовой.

Стерва застыла в напряжении. Ей хотелось знать правду, три года мучилась в догадках. Хорошо зная Наташку Благову, она понимала, мужчина, от которого Наташка родила ребенка, не транзитный. Этот мужчина из их среды, из их круга. Стерва руководит службой информации, а значит должна все про всех знать, это аксиома и обжалованию не подлежит.

– Вы хотите знать! Вы изводили меня три года вопросами. Чей это сын? Вам так интересно знать. Да, это сын Громова. Довольны? Радуйся Стерва, я плохая, я гадкая. А ты честная, честь и совесть службы информации, – выкрикнула Благова и убежала из эпицентра конфликта прочь, громко хлопнув дверью. Дверь, шокированная поведением трех подруг, ультимативно заявила:

– Я знала, что бабы дуры, но чтобы настолько!

Наташка Благова не знала, как смотреть в глаза Женьке Комисар, как ей рассказать, что произошло. Прошлого не вернуть. Ребенка она любит и счастлива, что он есть.

Кто станет хозяином тайги?

31 октября – 2004 года ничья. Так можно охарактеризовать результаты первого тура голосования. Кто станет хозяином тайги под названием Закраина? Виктор Юбченко или Виктор Япанович? За Юбченко отдали голоса 39,87 % закраинцев, за Япанович 39,32 % приверженцев действующей власти. Огласили и дату второго тура – 21 ноября. Остальные цифры и подробности президентской избирательной кампании бабу Дусю не волновали. Она хотела знать дату, когда политическое безобразие закончится. Портретами политиков обклеены дворы. Мусорные баки пестрят знакомыми лицами, не говоря о входных дверях в подъезды, лавочках, столбах, детских качелях. Досталось и владельцам легковых машин, которые беспечные хозяева в ночь голосования оставили без присмотра на улице. Деревьям избежать предвыборной агитации тоже не удалось, их ветви густо украшены оранжевыми и синими ленточками. Согласно действующему в Закраине закону, в день голосования необходимо снять всю предвыборную агитацию. Конкурентам нагадить – дело правое, поэтому оппозиционные агитаторы в ночь подсчета голосов на избирательных участках вывесили на деревьях синие ленточки, а представители партии власти украсили ветки оранжевой символикой.

– Нет, ну цирк. Настоящий цирк! – громко высказалась баба Дуся.

Утро выдалось тяжелым, как после политического похмельного синдрома. Баба Дуся настойчиво уничтожала ненавистную ей предвыборную агитацию. Вот поллица Морозко, а это нижняя челюсть Юбченко, узнавала политиков старушка. И резко срывала очередной портрет, недобросовестно приклеянный агитаторами к забору детской площадки. Слипались глаза, ноги отказывались идти, хотелось спать, есть. Хотелось, чтобы выборы в Закраине случались реже, а зарплата за каторжную работу выдавалась чаще, мечтала баба Дуся, вяло орудуя метлой.

– И почему я не курю? – возмутилась старушка.

У курильщиков всегда есть перерыв, сокрушалась Евдокия. Поработали, покурили. А я мету без остановки, словно робот. Нет, я не робот, отдохну. Увидев ближайшую лавочку, Дуся, не раздумывая, пришвартовалась.

Старушка уселась на жесткой лавочке как можно комфортнее, вытянула вперед больные ноги, запрокинула вверх голову и стала смотреть, как по небу плывут бесформенные облака. Эта привычка у нее осталась с детства, наблюдать, как там, высоко-высоко существует параллельный мир природной гармонии, добра, душевного равновесия. Слава Богу, подумала баба Дуся, там, на небе, нет политиков, нет выборов, нет мусора, нет грязи. На небе прозрачно, чисто, а главное честно. Если оно хмурится – идет дождь, если радостно – светит солнышко. Здесь, на земле, вечная борьба за кусок хлеба, деньги, власть. Богатые люди живут в призрачном мире благополучия, боятся потерять звездный статус, миллионы, власть, а бедные закраинцы – думают о хлебе насущном. Бытие, мысленно сокрушалась старушка. Вот, мы голосуем из года в год за кого? За богатых, благополучных, сытых. Выбираем их в президенты, в депутаты. Богатые люди решают наши проблемы – простых, бедных людей. Не смешно ли! Откуда им знать, как прожить на 750 закраинок в месяц, половину от этой суммы необходимо отдать за коммунальные услуги, а на вторую половину питаться, одеваться, лечиться. Разворовывая казну, богатые решают проблемы бедных за счет бедных. Мы их выбираем каждые пять лет, какой богатый лучше, какой из них добрее? Почему мы так живем? Несправедливо! Да уж! – глубоко вздохнула баба Дуся.

Вдруг она заметила, как маленькое облачко на небе убегает от большого облака, которое намеревается маленькое проглотить. Старушка оживилось, протерла руками глаза, чтобы лучше видеть трагедию, разыгравшуюся в поднебесье. Крохотное прозрачное облачко напоминало бабе Дусе плохо одетого и вечно голодного закраинца, а жирное, темное, большое – земных политиков.

– Правее, уходи вправо, слева еще одно большое, оно тебя съест, – выкрикнула старушка. Она, как девочка, вскочила на лавочку и стала лихорадочно махать руками, указывая путь маленькому, жалкому облаку.

Ветер, наблюдая со стороны происходящее, решил вмешаться. Он не любит старушку с метлой, которая каждое утро старательно сметает в кучи пожухлые листья, предвыборную агитацию, бытовой мусор. Созерцая неравный бой бабы Дуси с гигантской тучей, уничтожившей мелкие сгустки небесной демократии, ветер не на шутку разозлился и решил дунуть. Он набрал воздуха в мощные, тренированные легкие, сгруппировался и, что есть духу, дунул на маленькую, тщедушную тучку, как и хотела старушка, вправо. Тучка, почувствовав поддержку, обрадовалось, из ее небесных глаз неконтролируемо брызнул слепой дождь.

– Ура!!! Завопила баба Дуся. Она спрыгнула с лавочки и стала бегать по двору, подставляя морщинистое лицо под брызги слепого дождя.

Старый, больной, облезлый дворовой кот у которого от рождения не было клички, от удивления выронил изо рта добытый в бою с соплеменниками протухший бычок. Его глаза, пораженные катарактой, максимально сузились. Кот навел предельную резкость, неужели то, что он видит – правда? Гроза обитателей двора по улице Пионерской, старушка с метлой выиграла битву с самой, мать ее, природой.

Аномалия. На небольшой территории двора пошел слепой, теплый дождь, баба Дуся умывается, как молодая кошка, что-то мурлычет себе под нос, несказанно счастлива.

– Тьфу, старая дура, – выругался кот. Он с особым уважением и трепетом взял в рот протухшего бычка и на полусогнутых лапах поплёлся прятать ценную добычу на черный день.

Слепой дождь неожиданно закончился, как и начался. Баба Дуся присела на лавку, отдышалась. Эйфория сменилась грустью. Старушка вдруг осознала, на небе существует своя политика, тягостная, жестокая, всепоглощающая. Большие и жирные тучи поедают маленьких и прозрачных, и там страдания, слезы и разочарования, только небесного происхождения. На небе, решила старушка, живет ее зеркальный двойник, честный, порядочный дворник баба Дуся. Небесная тучка с метлой переживает за окружающую среду, метет каждый день неухоженные дворы, так же, как и она. Как я раньше не догадалась, пришла к гениальному, научному открытию Евдокия, небо это зеркальный мир земли. Это значит – там, на небе, живет…

Природное заземление чувств и мыслей дворника Евдокии возвратило старушку на бренную землю.

– Я думал, дворники под ноги себе смотрят, а не в облаках витают! – в свойственной грубой манере прокомментировал работу подчиненной начальник жилищно-эксплуатационной конторы Николай Кузьмич Пузиков.

– Николай Кузьмич, как я рада вас видеть, – искренне обрадовалась Пузикову старушка.

Дуся заметила, начальник пал духом. Отеки под глазами, пьет или переживает, что сына из института отчислили. Отрок забрызгал грязью предвыборные бигборды, чем сильно расстроил отца. Волос на голове у Кузьмича практически не осталось, он сильно сутулился, выглядел жалко, как собака, у которой потерялся хозяин.

– Вот, обхожу, Евдокия владения свои, смотрю, как убраны дворы. Надо агитацию посымать, сымай все! Все рожи противные. Как я пострадал от этой проклятой политики, – разоткровенничался Пузиков.

– Говорят, вас, того, хотели уволить. Сыну дело шили политическое, – сочувственно сказала дворник Евдокия.

– Шили, да ничего у них не вышло. У меня брат в органах служит, замяли. Петьку дурака отчислили из вуза, поработает – поумнеет. Историк хренов, выучил на свою седую голову, он знает, как правильно жить. Молодежь! Демократии хотят, свободы слова. Дети желторотые жизни не нюхали, я горбом кусок хлеба всю жизнь зарабатываю и в политику не лезу, ума хватило. На старости лет вляпался, угораздило. Тьфу.

– Как нам с вами Кузьмич второй тур энтих выборов пережить, а может еще и третий нарисуется?

– По закону, нельзя третий тур голосования проводить, – со знанием дела констатировал начальник.

Это по закону, но если очень хочется, то можно. Закраина, мать наша, совершенно непредсказуемая, как женщина в климактерическом периоде.

– Ты, Евдокия будь внимательней к вверенной тебе территории, за агитацией следи в оба, не позволяй, чтобы дворы превращались черт знает во что, вылазки ночью пресекай, докладывай мне регулярно обстановку, – напутствовал дворника начальник.

– А вы сейчас куда? – поинтересовалась Евдокия.

– Домой, твой участок последний, иду отсыпаться, устал до чертиков…

– Ага, вы значит Кузьмич не переживайте, все путем, все строжайше контролирую, они у меня вот здесь все голубчики, я за каждым слежу, порядок превыше всего, – сжав перед лицом Кузьмича рабочий, мозолистый кулак продемонстрировала власть трудового народа баба Дуся.

– Молодец, Дуся, душевный ты человек, – промычал напоследок Николай Кузьмич Пузиков.

Глядя вслед уважаемому начальнику, Евдокия тайком утерла скупую слезу. Человеком душевным меня назвал, как приятно, будто орденом наградил, подумала старушка. Нечасто в ее жизни звучали ласковые слова из уст руководителя. Надежно держа любимую метлу в руках, Евдокия внимательно осмотрелась. Вот она, настоящая жизнь в ярких красках.

Осень. Рыжая, ржавая, неспокойная, пожароопасная пора. Закраинцы выбирают президента. Результаты первого тура обострили отношения между избирателями, политиками, находящимися при власти и в оппозиции.

Осень. Время свадеб, сбора урожая, поэтического вдохновения. Время легкой грусти, начала затяжных депрессий у душевнобольных, которыми сегодня стали без исключения все жители большой страны, оказавшиеся в эпицентре предвыборных страстей.

Сегодня не до свадеб, сбора урожая и поэтического вдохновения, все сконцентрировалось, в намеренно закодированных, но понятных каждому избирателю предвыборных слоганах. «Разом нас багато, нас не поламати». В противоположном лагере повторяли, как заклинание – «потому, що…… Можно ли сглазить закодированными словами истинный выбор избирателя, завербовать его в «бело-голубую» или же «оранжевую» веру? В предвыборных штабах не знали, но делали все возможное и невозможное, чтобы это случилось.

Президентом страны обязательно станет Виктор, один из двух, Юбченко или Япанович, Япанович или Юбченко. От этого зависел курс, по которому будет двигаться Закраина завтра, какой будет ее идеология, мера свободы, вероисповедания, свободы слова.

Юбченко это Америка, Япанович это Россия, примитивно насаждали идеологическое клише конкурирующие политические силы. Их разделяла цветовая гамма. Объединяла жажда власти. Абсолютная жажда власти над страной и людьми. Люди в главной роли холопов, которых словно блох много, и большим, важным собакам они жить не мешают.

Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно. Она, подобно серной кислоте, разъедает живое, человеческое, праведное. Подымаясь снизу политической лестницы, каждый политик хочет сохранить в себе человека, он вступает со своей совестью в товарно-денежные отношения, которые, согласно основному закону сохранения совести, терпят крах. Ибо совесть не материальная субстанция, ее нельзя измерять цифрами и денежными знаками, она есть или ее нет.

Совесть – рудимент, это то, чем современные политики не пользуются в мыслях и поступках. Они живут в мире абсолютных координат власти и денег и ничего больше. Ничего.

Совесть, как осенние листья, в чьих услугах больше не нуждается окружающая среда, как принятые закраинскими политиками законы, которые на бумаге есть, а в повседневной жизни они не действуют. Потому, что законы мертворожденные.

Баба Дуся резко очнулась от летаргических мыслей, которые подобно сну, уносили ее в иную реальность. Все, что окружало ее сегодня – листовки, предвыборные плакаты, горы пожухлой листвы, и то и другое – просто мусор. Мусор, который нормальному человеку мешает жить.

Баба Дуся деловито плюнула на старческие растрескавшиеся ладони, потерла их, одела порванные перчатки, взяла в руки метлу и стала наводить чистоту. Это реальная польза людям и стране, подумала старушка.

Деньги или репутация

Александр Куликов, словно петух, наводил в пиар-курятнике порядок. В офисе чувствовалось повышенное напряжение, суета, ежеминутно из кабинета в кабинет бегали сотрудники центра, имитируя бурную деятельность. Имитация удавалась, реальная работа отсутствовала. Финансирование на проведение второго тура предвыборной кампании не поступило. Единственное, что спасало сотрудников от гнева перевозбужденного шефа – пятиминутные перекуры каждый час, но до них необходимо дожить. Результаты первого тура голосования и конфиденциальная информация из Киевска убедили Куликова – политический пожар разгорается. В воздухе назойливо запахло революцией, у Александра Куликова на перемены профессиональный нюх пиарщика. Нюх никогда не подводил. Опасениями с сотрудниками он не делился, потому что, случись революция сегодня, его первого заподозрят в заговоре о преднамеренном политическом перевороте, который стартовал в задорожней губернии. А так все произойдет естественным путем. Да и как революции не произойти – две враждующих политических силы налицо, низы не хотят жить по старому, а верхи не могут управлять по-новому, классика марксизма. Ничего нового, в учебниках истории революционный рецепт изложен досконально точно. Осовременить, добавить провокаций, рванет, как заказывали. За американскими сценаристами не заржавеет, рассуждал Александр Куликов. Он чувствовал, Закраина – это благодатная экспериментальная площадка для западных изысканных политологов. Россия, Белоруссия – вот лакомый кусочек, Грузия, а почему нет?

Александр Куликов пристально посмотрел в окно. В грязное окно рабочего кабинета. И нет, чтобы сразу выругать секретаршу за грязные окна в офисе, принялся мечтать, как несмышленый мальчишка. Если в Закраине все пойдет по хорошо написанному и организованному сценарию, значит в ближайшем будущем за оранжевой революцией последует революция роз, тюльпанов, кактусов, белорусских зайчиков, хомячков или еще более мерзопакостной вонючей живности, из-за которой все страны постсоветского пространства потеряют суверенитет.

Сегодня в эпоху новых политических технологий не обязательно использовать боевую технику, бомбить города, взрывать самолеты, топить атомные подводные лодки – достаточно стравить людей внутри страны, стравить до ненависти, до боли в сердце, до судорог в мозгах. И ярые патриоты, как неопытные девчонки перед тридцатилетним ловеласом, без боя сдадут позиции, утратят девственность и обретут убежденность в неотвратимости судьбы. Пару минут мнимого публичного оргазма на площадях со знаменами, выступлениями звезд эстрады, призывами к свободе слова, всплеском сильных эмоций и долгие годы, десятилетия ожидания несбыточного счастья. Банально, просто, понятно. «Кому? – возмутился мысленно Александр Куликов, – кому сегодня понятно, что происходит в стране? Закраинцы напоминают баранов, идущих на бойню, они веруют в важность собственного блеющего голоса и дружно выбирают вожака. И куда он их поведет? Вокруг голодные и злые волки, устроившие яркую, театрализованную, многосерийную, но все-таки западню».

Неприлично долго звонил мобильный телефон, возвращая Александра Куликова в реальность. Откуда телефону, маленькому, неодушевленному, с фальшивым голосом предмету, знать, что мысли материальны. Пройдут годы, и пророчества талантливого пиарщика города Задорожье обретут реальные очертания в виде названий стран, новых политических партий, преобразуются в реальные даты.

– Да, слушаю, – пошел на контакт с реальным миром Александр Куликов.

Он слушал предвыборный бред подчиненных и еле сдерживался, чтобы не послать их совместно с их буйной инициативой, ну очень далеко.

– Действуйте согласно ранее принятому плану и без самодеятельности, – констатировал он.

Сан Саныч достал из новой пачки очередную сигарету, из кармана зажигалку, она сработала без сбоев и женских капризов. Она дала хозяину то, что он хочет не с третьей, а с первой попытки, вспыхнул маленький огонек надежды на спокойный перекур. Секунда, и дверь с грохотом распахнулась.

Секретарша шумно преграждала путь мужчине, который, во что бы то ни стало, решил испортить Куликову офисное перемирие мыслей, которые под воздействием никотина проявляли небывалую покорность. Рассмотрев лицо рвущегося к нему в кабинет мужчины, Александр Куликов непроизвольно вскочил с кресла, жестом показывая секретарше, что в кабинет влетела важная птица. Ученая офисная помощница поняла и отступила.

– Два крепких кофе, – в след убегающей секретарше распорядился Александр Куликов.

– Прошу, – указывая, куда присесть в его кабинете, сдержанно произнес Сан Саныч.

Александра Куликова удивило явление господина Ковбасюка собственной персоной, но Сан Саныч виду не подал. Петр Антонович Ковбасюк, отвечающий за финансирование в штабе «Наша Закраина», фигура стратегическая, важная, через которую проходит конфиденциальная информация. Жирная крыса знала, что на этих выборах Пиар Центр работает исключительно на штаб «Партии Губерний» и, тем не менее, заползла в норку к противнику. Интригующе. Александр Куликов возбудился всеми извилинами рационального мозга, принял рабочую, оборонительную стойку.

– А вот и кофе, – как можно доверительней сказал он, Петру Антоновичу.

Крепкий кофе в Пиар-Центре заваривать умели. Секретарша предусмотрительно сделала маленькие бутерброды с черной икрой и сыром. Она умело и аккуратно выставила их на стол, не забыв порадовать непрошеного гостя огромной коробкой шоколадных конфет. Бонусом оставила на столе нарезанные кружочками лимоны, фирменные яркие салфетки, чистую пепельницу. Единственный взгляд в сторону шефа, Куликов царственно кивнул головой – молодец. Еще бы, подумала секретарша, Ковбасюка одним кофе не ублажишь, недаром его за глаза соратники по оппозиции, называют жирной крысой. Она сегодня решила порадовать дорогого шефа вкусностями, заранее приготовила еду, эх, придется деликатесы скормить врагу. Жирная крыса, как чувствовала, где находится кормушка, наполненная до краев съестными припасами.

– Быстро работаете, – оценила проворность секретарши прожорливая крыса. Увидев любимый российский сыр, Ковбасюк на мгновение забыл, зачем, собственно, пришел к политическим оппонентам, но потом, как истинный профессионал крупных подлостей и мелких гадостей взял себя в руки.

– Я знаю, Сан Саныч, что вы удивлены моему визиту, – заискивающе сказал гость.

– Не скрою, удивлен, – парировал Куликов.

Петр Антонович без стеснения уплетал угощение, отправляя в огромный крысиный рот один бутерброд за другим. Чтобы пища бесперебойно попадала не в чужой, а в его родной желудок, запивал офисные деликатесы горячим кофе. Не оставлять же провиант представителям «Партии Губерний»!

– Вот смотрите, это вам, – чтобы не тратить время попусту, сказал многозначительно Петр Антонович Ковбасюк и протянул несколько исписанных листов Куликову.

Александр Куликов за секунду понял, это ксерокопия отчета, который он вчера отправил в Киевск. Пять стандартных страниц. Финансовый отчет Пиар Центра по работе со СМИ. Сколько, когда и в каких средствах массовой информации размещалась предвыборная агитация о кандидате в президенты Викторе Япановиче. Как расходывались выделенные местным штабом «Партии Губерний» финансовые потоки в средствах массовой информации на протяжении первого тура голосования. Отчет составляла Женька Комисар, она вела переговоры со СМИ, составляла договора, занималась мониторингом. О финансовых потоках знали только два человека – Куликов и Комисар. Закрытая информация, ведь финансовый лимит, выделяемый на предвыборную агитацию кандидата, превышал предельно допустимые нормы. Серьезное нарушение закона о выборах. Оранжевые грешили не меньше. Но документального подтверждения информационного греха у Александра Куликова нет. Как отчет оказался в руках политических конкурентов?

– Как к вам попали эти бумаги? – сдавленным от волнения голосом спросил Александр Куликов. Ответа не последовало.

Расправившись с бутербродами, Ковбасюк приступил к пожиранию конфет. Он жадно глотал их без остановки, кофе закончился. Куликов гостеприимно подвинул свою чашку гостю. Оппозиционер спасибо не сказал, сразу стал пить чужой кофе.

Тьфу, какая гадкая, жирная крыса, глядя на Петра Антоновича, подумал Александр Куликов, но сейчас не это важно.

– Петр Антонович, вы, не ответили, как к вам попали эти документы?

– Вы сами знаете ответ на этот непростой вопрос, ваши комиссары, – многозначительно сделав ударение на слове комиссары, Ковбасюк на секунду запнулся, чтобы отправить в рот очередную конфету. – Ваши комиссары ненадежные люди, раз подобная информация оказалась в штабе «Наша Закраина». Конечно, мы можем придать огласке эту информацию, разразится грандиозный скандал. Именно ваш Пиар-Центр размещает информацию в СМИ о кандидате в президенты Викторе Япановиче. Но мы ведь понимаем, Сан Саныч, что на выборах жизнь не заканчивается. Мы с вами знакомы много лет, в одном Задорожье проживаем и периодически пересекаемся. Сегодня мы по разные стороны баррикады, а завтра как знать, как знать, – очередная конфета безропотно отправилась умирать в крысиный рот.

Александр Куликов перехватил инициативу.

– Петр Антонович, вы лично пришли с этой информацией ко мне или за вами стоят люди из оппозиционного штаба? – поинтересовался Александр Куликов.

– Лично. Я хочу половину, – Ковбасюк резко отодвинул коробку с остатками конфет, его лицо побагровело, речь зашла о деньгах.

Петр Антонович достал из папки еще один лист и протянул его Куликову.

На листке бумаги напечатано несколько цифр, которые Александр Куликов знал наизусть. Эти цифры обнажали истинную картину движения финансовых потоков в сфере местных средств массовой информации.

Расценки, по которым Женька Комисар составляла бюджеты на размещение предвыборной агитации в местных СМИ, завышены на 5–7 %. Эти расценки ей предоставил Пиар-Центр по согласованию с единственным человеком, его руководителем, Александром Куликовым. Если расценки Пиар-Центра совпадали с ценами на услуги в СМИ, значит путаница происходила с тиражами, количеством вышедших в эфир сюжетов и т. д. Путаница стоила денег и немалых. Если бы Ковбасюку не попали копии отчетов по СМИ, жирная крыса, которая в денежных махинациях претендует на роль финансового гуру задорожной губернии, никогда бы не догадалась об истинном положении дел в Пиар-Центре. О схемах и схемках, обогативших Сан Саныча Куликова.

Мозг Александра Куликова работал, как швейцарские часы, секунда в секунду фиксируя время, информацию, реакцию оппонента. Жирная крыса знала все, она хитра, коварна и жаждет больших денег. Если Куликов денег не даст, он лишится честного имени, а значит всего. Клиенты не станут с ним иметь серьезные дела.

– Я хочу половину и сейчас, – часто и глубоко дыша, просипел Петр Антонович.

– Если сейчас, тогда 30 %, и больше мы не встречаемся, во всяком случае, до конца предвыборной кампании. Вы, Петр Антонович, тоже не без греха? Через вас какие финансовые потоки проходят? – злился Александр Куликов.

– Проходят, а факты у вас есть? Такие отчеты, сколько пришло, сколько ушло, сколько на карман попало. Сорок пять процентов. Я не шучу. Мне нужны не слова, бабки. Слышишь, Куликов, бабки и сейчас, – Ковбасюк нервничал и этого не скрывал.

– В моем сейфе таких денег нет. Могу наличными дать 30 %. Сейчас. Или переносим наш разговор на завтра.

Завтра, подумал Ковбасюк, ты меня закажешь, завтра я тебе дешевле обойдусь. Сегодня и сейчас, злился Петр Антонович. Вот сейф. Наличные деньги в нем есть всегда, вопрос сколько, не продешевить бы. Ковбасюк, как настоящая крыса вытянул острый носик и обнюхал территорию оппонента, пахло деньгами. Определенно деньги в сейфе водились.

Александр Куликов подошел к двери и закрыл ее на ключ, изнутри рабочего кабинета. Он понимал, или они сейчас договорятся или… Ковбасюка выпускать из кабинета нельзя, крайне опасно.

– Петр Антонович, мы оба рискуем в этой непростой ситуации, вы фактически пришли договариваться к политическим оппонентам. Признаю, я допустил ошибку, раз эти документы к вам попали. Тридцать процентов, и ударим по рукам. Останемся партнерами. Вы правильно сказали, кто знает, как сложится политический сценарий дальше. Может, уже завтра мы с вами, Петр Антонович, окажемся вместе в одном информационном окопе, вы как финансист, я как политтехнолог. И нам, как сейчас, придется договариваться. Вы не хотите, чтобы я затаил обиду. Виноват, значит, придется отвечать собственными деньгами, – Куликов в душе свирепствовал, его бы воля, он бы из Ковбасюка колбасу советского образца сделал, и знак качества на самое видное место поставил. Сан Саныч терпел, он собрал остатки здравого смысла и хотел одного, скорее закончить торг. Скорее закрыть дверь кабинета и никогда больше в жизни не видеть эту мерзкую, жирную, противную рожу.

– Не пудрите мне мозги, я вам и так бонусом 5 % уступил, – торговался, как на рынке, Ковбасюк.

Невольными свидетелями безоговорочного падения нравов стали недоеденные Ковбасюком одиннадцать шоколадных конфет. Конфеты ехидно хихикали, неприлично шушукались и от жаркого спора двух разгоряченных мужиков потихоньку таяли. Еще бы! Одинадцать шоколадных конфет с ореховой начинкой могли смело претендовать на футбольную команду в полном составе, но уж никак не на статус невольных свидетелей финансовой махинации. Каждая конфета понимала, после сделки преступники безжалостно расправятся с ними. Кому нужны свидетели?!!

Аргументы исчерпаны, от мирного диалога хозяин кабинета и его гость перешли к высоким тонам. Мужики нервно размахивали руками, шипели, устрашающе топали ногами. Итог, один из хищников финансовых махинаций побеждено упал всем телом в кресло и стал нервно отправлять себе в рот по две конфеты. Шоколадные заложники открыто возмущались нетактичным, бесчеловечным, точнее бесконфетным, поведением гостя. Не в силах что-либо изменить. От рождения конфеты наивно полагали, что люди ели шоколадные изыски исключительно для наслаждения, оказалось, они просто гасили минутный невроз. Мир людей и конфет существовал параллельно. Шоколадные конфеты видели и слышали, что говорили люди, а орущие мужики – нет, в их жизни многое напоминало расплавленную коричневую массу, но с иным, неприятным запахом.

Сидя в мягком удобном кресле, Петр Антонович безжалостно приговорил последние две конфеты. Он хотел денег, как хотят женщину, которая тебе не принадлежит. Денег, денег, денег скандировала его финансовая душонка. Несговорчиво бурчал желудок, после шоколадных конфет Ковбасюку еще больше захотелось есть. Терпение лопнуло, финансист первым вывесил белый флаг.

– Ладно, Сан Саныч 35 % это мое последнее слово. Точка. Слышишь, точка жирная, реальная, окончательная, – еле дыша, сказал Ковбасюк.

Куликов понял, торг не уместен. Он молча встал, подошел к сейфу, открыл его. Сан Саныч стоял спиной к Ковбасюку, чтобы тот не смог рассмотреть содержимое сейфа. Отсчитал 350 тысяч долларов. Руки дрожали, они отказывались повиноваться хозяину.

«Черт, черт, черт», – плевался мысленно Александр Куликов, сохраняя высокий статус пиар-технолога и невозмутимое, несмотря на непредвиденные обстоятельства, лицо.

Александр Куликов резко повернулся к гостю и бросил солидные пачки денег на стол. Деньги, словно птицы, приземлились в самом центре стола. Не успев в полете, по обыкновению, даже нагадить.

– Вот, это все. Все, что есть, – многозначительно сказал Александр Куликов.

Петр Антонович оживился, шелест денег, их цвет свежескошенной травы подействовал на него успокаивающе. Финансист достал из кармана тонкий черный полиэтиленовый пакет, деловито развернул его, сгреб со стола деньги Куликова и одним махом отправил их в собственные закрома.

– И помните условие, больше мы не встречается. То, что сейчас между нами произошло, это компрометирует нас обоих в равной степени, – убитым голосом выдавил из себя на прощание пару фраз Александр Куликов. Он безвольно открыл дверь кабинета. Эта крыса сейчас уйдет с моими деньгами, с моими кровными деньгами, подумал Куликов.

– Согласен, больше не встречаемся до конца предвыборной кампании, – с улыбкой на лице сказал Петр Антонович Ковбасюк. – И еще, надеюсь, Евгения Комисар у вас больше не работает, даже я при своей финансовой стабильности не держу у себя в команде людей, которые обходятся мне так дорого. Прощайте, Сан Саныч, – Ковбасюк громко хлопнул дверью.

Куликов выдержал паузу, пока жирная крыса покидала территорию офиса, а затем бесцеремонно дал волю чувствам.

– А, а-а, – завопил Куликов и сбросил рукой с рабочего стола все предметы, которые там находились. Канцелярские принадлежности, чашки с недопитым кофе, документы все смешалось в кабинете Куликова, все на мгновение утратило привычный порядок, смысл и ценность.

Секретарша испуганно просунула голову в кабинет.

– Уйди, от греха, – прохрипел шеф.

Дверь мгновенно закрылась. Грех есть.

Александр Куликов метался по кабинету как ошпаренный, он вдруг вспомнил, как в детстве случайно обжегся горячим чаем, нестерпимая боль явилась к нему, как призрак из далекого прошлого. Моментально подскочило кровяное давление, затем оно резко упало, до критической точки. Александр Куликов вспотел, его трясло, его душило чувство обиды, так бездарно потерять деньги. И какие деньги? Самое страшное – это зависимость от человека, которого и человеком-то назвать сложно. Мерзкая, жирная крыса. Неужели крыса могла победить супераналитика, суперполиттехнолога. Кто? Это жирное животное, которое в любую минуту может напомнить о своем существовании? Мысленно Куликов понимал, за это кто-то должен ответить, необходимо спустить пар, иначе мозг взорвется.

Александр Куликов выбежал из кабинета, буркнул секретарше, что он сам выйдет на связь при необходимости. Секретарша поняла дословно: дело дрянь и касается оно финансов, раз шефу на текущую работу наплевать.

Александр Александрович Куликов поехал к себе домой, чтобы все как следует обдумать и напиться. У себя дома он чувствовал себя защищенным. Отключив все телефоны, он мог сосредоточиться, чтобы с удвоенной силой приступить к созданию нового политического проекта. Необходимо возместить утраченные сегодня деньги. Только во время выборов деньги, как птицы, гнездились на территории задорожной губернии. Сезон. После выборов придется перебиваться с хлеба на небольшой кусок масла.

– Черт, черт, – выругался Александр Куликов, угодив в очередную дорожную выбоину.

Выборы приходят и уходят, а плохие дороги, как после второй мировой остаются, подумал Сан Саныч.

Поставив машину в гараж Александр Куликов бегом, как будто он опаздывал на регистрацию авиарейса, бежал по винтовой деревянной лестнице на второй этаж своего огромного дома. Где ты, где же ты, шептал он себе под нос. В кабинете его ожидал сам господин Хеннесси.

Увидев хозяина, коньяк напыщенно изменился в цвете. С 1765 года, даты своего основания, элитный французский коньяк так не багровел.

– Два дня обходил ты меня вниманием, и что? Хлебни, Александр, тебе станет легче. Что, неприятности? Я так и знал, – пробурчал коньяк, искренне считая, что он панацея от всех проблем политических, личных, финансовых.

Куликов взял бокал и доверху наполнил его ароматным, выдержанным, фирменным, дорогим алкогольным напитком.

– Чувствуешь мой тонкий аромат? – спросил коньяк у Александра Куликова. Он рассчитывал на взаимность, сейчас хозяин поднесет бокал к своему мужественному лицу, медленно насладится ароматным букетом, цветом…

– Твою мать, – грубо, по-пролетарски, выругался Александр Куликов и одним залпом выпил полный бокал коньяка. Коньяк, оставшийся в бутылке, запаниковал. Этак жизнь бутылки незаурядного коньяка можно сравнить с цветением заурядного кактуса, хорошо, красиво, но непостижимо быстро.

– Александр, я, конечно, понимаю, проблемы и все такое. Но пардон, так нельзя. Я не дешевое пиво или водка. Я, я, я…я Хеннесси – фирменный коньяк. Со мной так нельзя.

Александр Куликов не слышал алкогольных нравоучений, он выпил залпом очередную порцию коньяка. Сан Саныч сел на пол, поставил перед собой бутылку элитного и, обращаясь к единственно преданному за долгие годы другу, тихо сказал:

– Меня сегодня брат, отымели, как пацана. Первый раз в жизни. И правду эту я могу рассказать только тебе. Слышить, только тебе. Друг мой. Я знаю, ты никому об этом не скажешь.

Куликов бережно наполнил пустой бокал. Коньяк переполняла гордость, только ему, только ему одному господин Куликов мог доверить страшную тайну, которую Хеннесси унесет с собой в желудок, в последний путь человеческих удовольствий.

– Я убью тебя, жирная крыса, – вдруг неприлично громко выкрикнул Александр Куликов.

Коньяк не на шутку испугался, он выплеснул эмоции или отчаянно плюнул на ковер? Непонятно, но на ковре образовалось неприлично мокрое пятно. Пару бурных фраз пьянящего монолога, и коньяк понял, хозяин к алкогольному напитку претензий не имеет. Большая политика, разрушает его мозг, делает Куликова агрессивным и неуправляемым.

Спустя полчаса Куликов с трудом нашел мобильный телефон, после начатой второй бутылки коньяка это сделать нелегко. Найти телефон в большом доме! Знакомый номер, без доли сомнения Сан Саныч нажал заветную кнопку. Послышалась знакомая мелодия и не менее знакомый голос спокойно ответил:

– Да, слушаю…

– Это я, бери такси, я тебя жду у себя дома. Ничего не спрашивай. Есть серьезный разговор, – сказал Куликов, как будто зачитал правительственную телеграмму.

Необходимо привести себя в нормальное состояние, чтобы трезво мыслить, решил Сан Саныч. Он долго принимал прохладный душ, затем заварил крепкий кофе, надел черную футболку, траурного цвета джинсы. Одевался машинально. Посмотрев на себя в зеркало, Александр Куликов неободрительно покачал головой, вид как на похоронах. Потеря больших денег потрясла его до глубины души.

В дверь позвонили. Он открыл и увидел ее, в глазах беспокойство. Просьба шефа срочно приехать к нему домой Евгению Комисар изрядно взволновала, раньше шеф себе подобного не позволял. Впрочем, раньше и отношения у них были исключительно деловые. Женька внимательно посмотрела на шефа, ее встревожили колючие глаза Куликова и не свойственный его победоносной натуре траурный вид.

– Я в редакцию газет так и не доехала, вы позвонили, я бегом к вам, – протараторила Женька.

– К тебе, мы, Женя, не в офисе, – злобно пробурчал Куликов и повел гостью на второй этаж к себе в кабинет.

Он налил ей немного конька, хотя знал, что Женька не любит крепкие напитки.

– Я не пью, ты знаешь, мне от коньяка плохо, – тоном отличницы, которую заставляют, по непонятным причинам, прогулять урок, сказала Евгения Комисар.

– Не спорь, выпей, я тебя прошу, тебе сейчас это поможет, – тоном начальника, ответил хозяин дорогого коньяка, дома и Женькиной трудовой деятельности за последние пять лет.

Она выпила.

– Ты мне должна 350 тысяч долларов, – слова шефа прозвучали как выстрел, как приговор, как удар по лицу.

– Что?

– А то, – перешел на крик Куликов – сегодня в офис явился Ковбасюк и потребовал деньги за документы, которые к нему попали. Это бюджеты на размещение всех информационных материалов о нашем кандидате. С расценками, с превышением положенных лимитов на предвыборную агитацию. Скажи, как эти паршивые документы оказались в руках жирной крысы, в руках нашего злейшего врага. Скажи Комисар, ведь я доверил самый важный участок работы именно тебе! Только тебе. Ты думаешь, те расценки, по которым мы работаем…

– Я все знаю шеф, – перешла на официальный тон Женька, – нужно содержать сотрудников Пиар Центра и вам зарабатывать.

– Так если ты такая умная и проницательная, почему документы оказались в руках наших оппонентов по предвыборной гонке? Почему? А главное, как они попали в руки жирной крысы?

Женька подошла и налила себе еще коньяка. Шеф бесцеремонно остановил ее намерение забыться.

– Это мой коньяк, – Александр Куликов отобрал у гостьи бокал и сам выпил его залпом.

– Простите шеф. Бюджеты я составляю в офисе, – стала рассуждать Женька, она и сама не могла понять, каким образом произошла утечка информации. – Мы с вами общаемся исключительно по корпоративной сети. Эта информация доступна только мне и вам. Я составляю бюджеты, вы их утверждаете. Можно собрать информацию у главных редакторов СМИ, что маловероятно, так как главные редактора не заинтересованы в разглашении подобных сведений, им главное заработать больше денег, а не следовать букве закона. Все штабы работают с превышением лимитов на размещение предвыборной агитации. Думаю, утечка произошла у нас.

Уверена. К секретной информации еще есть доступ у того, кто обслуживает в Пиар-Центре корпоративную сеть.

– Это мой двоюродный брат, если ты не забыла, я работаю с ним более 10 лет и ни разу, слышишь Комисар, ни разу утечки не происходило.

– Значит, это не он. Вы, что шеф? Ты что, Саша, подозреваешь меня? – Женька посмотрела на Куликова таким растерянным взглядом, что тот не выдержал.

– Ты, Женька, самый близкий человек. Я просто хочу знать, где прокололся на 350 кусков зеленых! После выборов я планировал вложить их в развитие бизнеса. Помоги мне. Где я прокололся?

– Еще на флешке, – почти шепотом проговорила Женька.

– Что?

– Я говорю, информация хранится на флешке, она всегда в моей сумке, – вспомнила Женька – Дай мне ее.

Женька открыла кожаную любимую сумку, долго искала в ней маленькую, но такую важную вещь, как флешка, искала, но не нашла.

– Я вспомнила, флешку у меня несколько дней назад взял Громов, – он что-то скачивал в интернете, говорил на пять минут, но назад в сумку не положил.

– Я понимаю, это твой муж и все такое, но факты, – Куликов уверен, утечка найдена. И эта утечка информации ему дорого стоила. Слишком.

– Да, муж, я и подумать не могла, – сдалась Женька, – я не хотела тебе говорить. На днях Наташка Благова призналась, отец ее ребенка Громов.

– Что? Столько лет молчала! Вы же подруги, ты же рекомендовала и убедила Артура Лысого назначить ее главным редактором телеканала, – Куликов понимал, смеяться некрасиво, неэтично, но он не сдержался и засмеялся. Женька услышала истерический хохот шефа.

– Черт, Комисар, я даже не знаю, кому хуже, тебе или мне.

– Не смешно, – злилась Женька.

– Прости, вот сволочи, столько лет за одним столом, вы же отмечали все праздники, делились сокровенным. Да, девочка моя, женской дружбы не существует.

Женька никогда не позволяла плакать в присутствии посторонних. Куликов ей не чужой, и она разрыдалась на его плече, как маленький ребенок. Он нежно обнял ее за плечи, погладил волосы, поцеловал в заплаканные глаза и тихо по-отечески прошептал:

– Малыш и это пройдет, не плачь, в жизни и не такое происходит. Эта ситуация напоминает мне дешевый сюжет мыльной оперы. Так смешно, что плакать хочется.

– Пропал Вик, что я только не делала, как сквозь землю провалился. Это не просто собака, Вик – как ребенок для меня. Муж предатель… – Женька исповедовалась, а кому еще она могла довериться, как не Александру Куликову.

Этот вечер и ночь они провели вместе. Тихую, звездную ночь. И только хозяйские собаки на улице время от времени нарушали городскую тишину на частной территории владельцев престижных коттеджей. Соседский кот нагло уселся на подоконник спальни, расположенной на первом этаже дома Александра Куликова и бессовестно наблюдал за людьми. В открытую форточку до него доносились стоны, смех, тихие всхлипывания. Куликов несколько раз упомянул о сволочной, жирной крысе, важная информация возбудила кастрированное сознание породистого кота. Крыс он давно не ел, в основном фирменные консервы, и отварную форель, но ради азарта и развлечения, готов тряхнуть стариной. Интересно, где эту крысу видел хозяин, дома, на крыше или в подвале? Чтобы получить точную информацию, соседский кот набрался наглости и прыгнул в чужую форточку. Как канатоходец, он удерживал равновесие своего обезображенного калорийной пищей тела. Увы. Упал, больно ударился, возвратился в исходную позицию, на подоконник. Его обнаружили.

– Ах, ты сволочь, – с матами и криком хозяин дома метнул в кота башмак из натуральной крокодиловой кожи. Не пожалел. Дорогой фирменный башмак.

Кот, как пробка от фирменного шампанского покинул проем форточки и кубарем скатился по ступенькам. Ему больно и обидно. Хотел соседу помочь, освободить его дом от жирной крысы и вот, благодарность.

Кот рассердился не на шутку. Месть – единственное, что могло успокоить его мохнатую породистую душу. Он долго напрягался и кряхтел, переминая задние лапы, и навалял огромную кучу в кожаный куликовский башмак. Пусть Александр Куликов знает, как пахнет настоящая месть.

Кот с гордо поднятым к верху хвостом, как у павлина, победоносно прошелся вдоль соседского длинного забора и отправился мирно спать к себе домой в трехэтажный, благоустроенный коттедж. Доброе утро господину Куликову гарантировано.

Чужой муж на всю оставшуюся жизнь

Наташка Благова не отходила от зеркала, новая прическа ее молодила, делала чертовски обаятельной и привлекательной. За последний месяц она похудела на семь килограммов. Для женщины средних лет это результат. Любо дорого посмотреть. На первую зарплату главного редактора Благова приобрела пару новых платьев, добротную обувь, посетила косметолога, хорошего парикмахера. Ей не нужно, как раньше бегать с микрофоном по жаре и холоду, искать темы для журналистских расследований, жить, перебиваясь с хлеба на воду. Она главный редактор телекомпании «Полет», теперь она с Богданом Степановичем Сюсюткиным на равных. С ней считается Артур Лысый, хозяин телевизионного канала, постепенно к ее новому статусу привыкают коллеги, главные редактора других телеканалов и газет города Задорожья. Жизнь удалась. Но в этой бочке меда без отходов творческой жизнедеятельности акул пера не обойтись. Стерва в контрах и постоянно настраивает журналистов службы информации против распоряжений главного редактора.

Женька! Женька, знает всю правду, что у Наташки и ее мужа растет общий ребенок, которого, так же как и Громова, зовут Сашкой. Четыре года назад Женька Комисар уехала в длительную командировку и поручила Благовой кормить благоверного. Наташка старалась, ходила к подруге домой, варила супчики, жарила мясо, пекла пироги. Ежедневно в квартире собирались художники, поэты, непризнанные гении журналистики. Наташкину стряпню гости без стеснения хвалили, творческие люди жадные до пищи, не только духовной. Благова и Громов незаметно для себя, в угаре ежедневных застолий, творческого общения, обилия откровений и неоднократной встрече рассвета с одной чашкой кофе на двоих, почувствовали единым целым – семьей. Секс это лишь продолжение чувств. Рождение ребенка оказалась вне творческих планов. Благова поздно заподозрила неладное, две полоски на тесте для беременных зафиксировали факт, Наташка на третьем месяце. Она могла догадаться об этом раньше, не маленькая. Работа, суета, вот и результат. У журналисток очень часто из-за нервной работы происходят сбои в менструальном цикле, конкретный случай удачно вписался в общую схему информационной суеты. Сегодня сыну Наташки Благовой больше трех лет. Александр Громов настоял на рождении ребенка, он помогал, чем мог. Женька по заверению врачей не могла иметь детей, а Сашке очень хотелось почувствовать себя отцом. Громов стал крестным мальчика, что дало ему железное алиби публично заботиться и воспитывать малыша. Комисар, как и ближайшие родственники Наташки, рассуждали житейски просто: Громов любит детей, любит крестника. На самом деле он любил своего родного и единственного сына. Наташка Благова больше всего на свете обожала смотреть, как два Саньки, большой и маленький каждый выходной идут вместе гулять во двор. Как малыш ждет выходного целую неделю, каждый день, ждет дядю Сашу. Дядю, который и есть его настоящий отец. Три года Наташка Благова молчала. Ради Женьки, ради подруги. Потому, что понимала, женщина, которая не может иметь детей, известие о том, что у мужа появился ребенок, не переживет. Больно. Страшно, невыносимо больно. У Комисар пропала собака, это показалось ей вселенской трагедией, а здесь – ребенок от подруги, и причем лучшей.

В это благостное утро Наташка Благова хотела почувствовать угрызения совести, но она смотрела на себя похорошевшую в зеркало и ничего не чувствовала. Ничего, как ни крути головой. Голова в порядке, прическа к лицу. Она, как и Женька молодая, красивая женщина. Она тоже хочет любви, тепла, семейного счастья, праздников, цветов, подарков, смеха и улыбок. Полноценного секса, а не два раза в месяц, когда Громову под разными предлогами удавалось вырваться из дома. Ситуация рано или поздно должна разрешиться.

Если Сашка Громов остается с Женькой, тогда мне нужно подумать о себе, я молодая, подумала Благова, нанося на лицо остатки боевой раскраски из тонального крема, водостойкой туши, светлых теней для век и, нескромной, яркой малиновой помады.

– Крысавица! Ох, замуж девке хочется, – прокомментировала вслух Наташка свое теперешнее положение.

Сегодня она проснулась в собственной квартире одна, дочка и сын у родителей. Спасибо старикам за помощь, они как никто другой понимают, как их дочке сейчас тяжело.

Наташка, не торопясь, сделала два бутерброда с маслом и любимым копченым сыром, пока коварный напиток творческих людей не закипел от переполнявших это раннее утро женских чувств и сокровенных мыслей. Как хорошо! Спокойно, тихо. Благодать. Никто не кричит, не требует внимания. Чудно. Удивительный миг одинокого блаженства неожиданно нарушен пронзительным криком старого попугая, который время от времени напоминал домочадцам, что он еще жив.

– Кеша, ну что еще? Я тебя сегодня уже кормила, – прервав таинство приготовления завтрака, сказала Благова, а про себя подумала, – скорее бы ты издох.

Попугая завела старшая дочь, Наташка с крылатым квартирантом в душе не смирилась. Она любила театр, живопись, телевидение, но не птичек, кошек и собак. Кеша это чувствовал, и каждый раз, завидев Наташку, рвал перья, кричал, истерически мотал головой. Эту взаимную нелюбовь матери семейства и обитателя круглой клетки в полной мере компенсировали дети, для которых пушистый кабысдох являлся объектом постоянного внимания и беззаветной любви.

– Значит, не любишь меня, не любишь, – ругался на птичьем языке Кеша и продолжал рвать на себе выцветшие от старости голубые перья.

Жалкое зрелище, местами на теле попугая отсутствовала растительность. Тщедушное тельце птички выглядело крайне непрезентабельно, как синяя, испортившаяся в супермаркете курица, которую уксусом не реанимировать.

Господи, сколько от тебя шума, подумала Благова и накрыла клетку кухонным полотенцем. Кеша замолчал, что такое просидеть целый день под покровом кухонного полотенца, от которого пахло селедкой, луком и чесноком одновременно, он знал не понаслышке.

– Руки нужно мыть тщательней, а потом вытирать их полотенцем. Фу, как воняет, – вырвался жалкий, нравоучительный крик Кеши. Как на его смелый протест прореагировала хозяйка, он не видел, так как ему бесцеремонно корчили рожицы дешевые лютики, симметрично украшавшие края бездушного льняного кухонного полотенца.

Кофе готов. Благова откусила бутерброд и от удовольствия зажмурила глаза. Вот так, подумала она, крутишься, суетишься, прыгаешь с ветки на ветку всю жизнь, как Кеша в тесной клетке, будто в телевизоре, а потом кто-то приходит, бац, накрывает тебя полотенцем, нет эфира и мир – разрушается. Ты старый, больной, никому не нужный. Жил, пил, ел, смеялся, плакал, болел, и вот – нет тебя. Нужно жить, пока ты молод, пока перья не пожелтели, пока хочется любить, творить, чувствовать. Благова смилостивилась, она убрала полотенце с клетки, живи пичуга, смотри на мир, радуйся. Кеша молчал. Он нахохлился, показывая своим видом, что обижен.

– Ну, наконец-то, тишина, – вслух сказала Наташка Благова и рассмеялась, нарушая благодатную тишину.

Живительный глоток кофе, еще один. Хорошо! Собственно, ничего хорошего. В дверь позвонили. Звонили настойчиво. Кто это?

Благова не успела стереть с лица раздражение, она нервно дергала ручку двери, замок подчинился. Открыто. В проеме входной двери стоял он. Небритый, неглаженный, голодный, злой, с двумя чемоданами.

– Выгнали? – прямо спросила Наташка Благова.

– Нет. Сам ушел. Навсегда к сыну. Кофе есть? Не вздумай выгонять, я все равно не уйду. Чемоданы куда поставить?

Благова рукой указала на комнату. Он понял, теперь это и его дом. Александр Громов сначала пошел в ванную, быстро принял душ, а затем по-хозяйски принялся завтракать. Трапезничали молча. Кеша тоже молчал, он сразу понял, в дом пришел серьезный мужик. «Этот хуйдожник, – подумал попугай, – полотенцем накрывать не станет, если что не так, выбросит в форточку, как использованный окурок». Сермяжная правда жизни, пару минут назад льняное полотенце в лютиках казалось Кеше концом птичьего века, а сейчас угроза оказаться в стае бездомных воробьев грозила реализоваться в любую минуту.

«Мог же я онеметь от старости!» – придумал реальный сценарий проживания на одних квадратных метрах с непредсказуемым художником потрепанный жизнью попугай. «Буду молчать», – решил Кеша. Старый попугай хорошо знал свой характер, поэтому на всякий случай шустро подскочил к поилке и набрал полный клюв воды. Так надежней.

– Хорошо у тебя, тихо, – сказал Александр Громов, допивая кофе.

– Ага, тихо, – ответила Наташка Благова и озабочено глянула на попугая. Кеша полоскал полость клюва и считал 526, 527, 528…

– Я думал, тебя не застану, думал, ты убежала на работу. Комисар окончательно сошла с ума, домой ночевать не пришла. Работает по ночам! – откровенничал Сашка.

– А я тебя ждала. Всегда ждала. Не понимаю, как ты решился от Женьки уйти?

– А что тут решать, представляешь, Комисар прилетела, как мегера, под утро, всю квартиру перевернула верх дном ищет флешку. Я ее, кстати, у тебя забыл, эту проклятую флешку. Кричит, истерику закатила, – Громов нервно закурил.

– Флешку, так ее дочка забрала, ей она нужна для реферата в институт. Обещала возвратить, вот поросенок, вот дети, вот поколение, ничего не помнят, – Благова взяла мобильный телефон и позвонила дочери.

Информация, полученная от старшей дочери, ее не обрадовала.

– Представляешь, флешки у нее нет. Она позавчера виделась с отцом в кафе и тот случайно ее захватил. Так вышло. Наверное, подумал, что это его.

– Получается, флешка попала к Ковбасюку! Они – политические оппоненты, враги. Понятно, почему Комисар все утро меня уничтожала.

Я не выдержал, это стало последней каплей, терпение лопнуло. У Женьки на первом месте работа, а потом семья, – расстроился Сашка Громов.

– Слушай, мне на работу пора, время. Да, нехорошо получилось. Вот жирная крыса! Может, бывший муж специально флешку взял, когда узнал, кому она принадлежит. Ой, я уже опаздываю… Пора, пора, – засуетилась Благова.

– А где наши дети?

– У родителей, вечером приедут, Сашка обрадуется, когда узнает, что ты с нами живешь, – улыбнулась Наташка, ей стало приятно, что Громов сказал «наши дети». Старшая дочь у нее от первого брака. Об этом вспоминать не хотелось. Ковбасюк – это нагативное прошлое по форме и по содержанию, напоминающее картину Малевича «Черный квадрат».

– Может, пора сказать сыну, что я его отец. Не крестный, а настоящий, родной отец?

– Скажем, обязательно скажем.

Маленькая флешка, так дорого стоит и способна так круто изменить жизнь творческих людей города Задорожья.

Неодушевленные предметы, атрибут нашей жизни, малозначимое обрамление. Так, пустяк, пыль на сбитой набойке каблука. Ошибка. Тайна высших сил. Все взаимосвязано. Все процессы и события находится в системе информационных координат. Нет ничего случайного, каждый пустяк это знак, символ. И только избранным предоставляется уникальная возможность считывать знаки. Двигаться по жизненному пути, имея в руках карту желаний. Один телефонный звонок, задержавший вас в пути, может спасти вам жизнь. Вы опоздали на тридцать секунд к месту встречи, зато не попали в ДТП. Вы помогли слепой старушке выйти из метро, потратив на это семь минут личного времени, взамен не стали жертвой террористического акта. Ваша собака любила, чтобы ее гладили по холке, она постоянно задерживала мужа у входной двери квартиры. Вы беспричинно сердились. Кричали на домашнего любимца. Хозяин опаздывает на работу! Напрасно. Благодаря безвозвратно утерянному времени, ваш муж виртуозно разминулся с женщиной, которая могла навсегда увести его из семьи. Как вписаться в систему житейских координат, как стать органичным, как выжить, как научиться считывать знаки судьбы, как научиться любить мух, тараканов, глистов, грязь, начальников, страну? Любить несовершенную окружающую среду, которая есть, которая существует вне зависимости от нас и наших знаний о ней. Система. Живая и неживая, как одна целостная материя, в которой каждый из нас – песчинка, капля, старый попугай, кошка, собака, неверный муж. Все связано между собой тонкими информационными нитями, потоками космической энергии. Каждый в непостижимо запутанной, сложной, квантовой системе координат получает то, что он заслуживает. Ты считываешь знаки судьбы, работаешь над ошибками, управляешь собственной жизнью, тебя ведут высшие силы мироздания. Ты живешь по их сценарию, по их правилам. За малейшее нарушение правил, за неточность, глупый поступок, за маленькую злую мысль, зародившуюся в твоей голове, последует наказание. Урок не пройден, экзамен не сдан. Все повторяется снова и снова и так бесконечно.

Старый попугай Кеша держал воду в клюве так долго, что незаметно для себя уснул. Он упал, захлебнулся во сне и умер. Через час Александр Громов обнаружил скрюченное тело старого папугая на дне клетки. Громов брезгливо вытащил окоченевшее тельце за лапку из птичьего домика. Что делать с мертвой птицей, художник не знал. Александр замотал добровольно покинувшего несовершенный мир Кешу в кухонное полотенце. Нужно срочно купить детям нового попугая, подумал художник. На улице Александр Громов выбросил в переполненный мусорный бак сверток и поспешил на птичий рынок.

Кеша изменил себе единственный раз в жизни! Он решил замолчать. Поступил разумно, как человек. Но разве попугаи молчат, разве птицы созданы для этого? Последовало наказание. Не изменяй самому себе. Теперь тело попугая находится в окружении ненавистных ему при жизни увядающих лютиков, украшающих кухонное полотенце. Жизнь продолжается, но без Кеши.

Оранжевая стерва

Татьяна Васильевна Стервозова принесла в редакцию информацию телекомпании «Полет» оранжевую символику: флажки, ручки, блокноты, значки. Революционное богатство конспиративно поместилось в большой черный полителеновый пакет с яркой надписью известного косметического бренда. Вместо помады, лаков, пудры и тонального крема пакет доверху заполнен оппозиционной агитацией, отчего роль обычного полителенового пакета расценивается, как революционная. Пакет рад избавиться от содержимого, но кто его, собственно, спрашивает?

«Как реализовать агитационную атрибутику на телеканале так, чтобы мое имя не фигурировало в скандале?» – размышляла Татьяна Васильевна Стервозова. Внешне редактор информации спокойна, как никогда.

– Лара, Волкодав, а не пора нам перекурить, а то от такой интенсивной работы на ниве политики кони дохнут, – сказала шеф редактор новостей тоном заговорщика.

– Не понял, а меня Татьяна Васильевна вы не зовете… – возмутился Ромка Безухов.

– О! Про тебя, мой голубь сизокрылый, я как раз и не забыла, ты же вчера бросил курить? – недоумевала Стервозова.

– Вчера бросил, а сегодня начал, – парировал начальнице Ромка. Он журналистским нутром чувствовал, что-то в редакции информации затевается. Грандиозное.

– Ладно, пошли, – милостиво разрешила начальница поучаствовать в информационной постановке, которая грозила по величине и силе превзойти известные в задорожской губернии театральные спектакли.

В курилке только свои. Татьяна Васильевна медленно достала из пиджака новую пачку ментоловых сигарет. Открыла и с барского плеча предложила сотрудникам присоединиться. Журналисты ментоловую добавку в табачных изделиях на дух не переносили, но раз сама Стерва предлагает ментолом поотравиться, как в такой милости информационной императрице отказать? Никак. Руки журналистов потянулись за противными на вкус сигаретами.

– Классные сигареты, – первым сдался Жорка Волкодав.

– Ага, романтический вкус, – поддержала Лара Лисичкина.

Рома Безухов промолчал, молод, а потому не понимает – начальников, как родину, не выбирают.

– Вы за событиями следите? – начала Стерва.

– Мг, – дружно промычали журналисты.

– Вы думаете, результаты первого тура действительные? Кто по-вашему станет президентом, Юбченко или Япанович?

– Япанович, – дружно ответили журналисты и захихикали.

– Смешно, что хором отвечаете. Смешно! – Стерва наполнила легкие очередной порцией едкого ментолового дыма, табачная отрава придала ей силы. Стервы всегда нуждаются в дополнительной порции яда.

– Нужно разворошить осиное гнездо. Хватит так жить. Людей за быдло считают. Виктор Япанович ставленник Леонида Кучкиста, нужно что-то менять!

– Так систему, Татьяна Васильевна, не поломаешь. Кучкистский клан не задушишь, не убьешь. Они сами, кого хочешь, в Таращанском лесу закопают. Ищи потом, доказывай, где тело, а где голова, – занервничал Жорка.

– Не дай Бог, – Лара Лисичкина перекрестилась.

– Мы журналисты, мы четвертая власть. Вон на пятом канале журналисты молодцы. Видели вчера новости? Жесть, они Виктора Юбченко открыто поддерживают, – не унималась Стерва.

– Так, это канал Порошенкова, он его учредитель. А мы, если пикнем, нас под зад коленом, у нас учредитель Артур Лысый, он за Япановича. Свобода мысли присутствует, свобода слова отсутствует, – рассуждал Жорка Волкодав.

– Слушайте, я уверена, если не жить по принципу страуса, голова в песке, а остальное врагу на расправу, а объединится и поддержать Виктора Юбченко, то можно победить эту преступную, бандитскую власть. Лара, Волкодав, Ромка мы не быдло! Я уверенна, результаты первого тура это фальсификация. Да все голосовали за Виктора Юбченко, кого не спроси, – вошла в дискуссионный вираж Стервозова.

– Я знакомых спрашивала, они голосовали за Япановича, говорят симпатичный мужик, премьером работал, – брякнула Лисичкина и пожалела о сказанном.

– Кто, бабки безмозглые, работяги? Дауны, им все равно. Мы совесть нации, мы интеллигенция. За нами пойдут люди, историю перечитайте. Я не хочу сидеть, сложа руки, – разволновалась Стерва.

Ромка Безухов, желторотый журналист восхищался начальницей, ее железной хваткой, ее реальной властью на телекомпании. Взамен, Стерва частенько покрывала его недочеты в работе, а потому он первый почувствовал пограничное состояние начальницы.

– Татьяна Васильевна, я готов. Готов помочь, чувствую, на телекомпании «Полет» пахнет революционной ситуацией. Давайте ребята захватим центральную аппаратную, закроемся там и выйдем в прямой эфир. Агитировать за Виктора Андреевича Юбченко, – возбужденно предложил Безухов и сам испугался предложенного сценария. Одна надежда, коллеги его не поддержат.

– Нет, ну ты точно дурак, нас гонецкие ребята за пять минут повяжут, – возмутился Жорка.

Жорка Волкодав не из робкого десятка, качался в спортивном зале через день. Дать в челюсть противнику мог без объяснений, но чтобы революцию на телеканале организовывать, это без него.

– Нужно дождаться результатов второго тура голосования, посмотрим, может Виктор Юбченко победит, ему и поддержка наша не понадобится, – здраво рассуждал он.

– Я вас в начале разговора спросила, кто, по вашему мнению, выиграет эти выборы и вы хором, заметьте, хором втроем мне ответили «Япанович», – возмутилась Стерва.

Докурив сигарету, редактор информации вдохнула жизнь в следующую сигарету, от волнения Стервы новая сигарета дымила, как в последний раз. Чем больше Татьяна Васильевна нервничала, тем быстротечней становилась жизнь обычной ментоловой сигареты.

В курилке повисла тишина, она угнетала участников разговора на подсознательном уровне. Жора Волкодав, Лара Лисичкина и Ромка Безухов боялись ее нарушить. Они понимали, Стервозова на взводе, одно неосторожное движение, слово, затяжка, выбившаяся из ритма коллективного перекура, и грянет гром. Что такое словесный гром из уст Стервы, объяснять журналистам службы новостей излишне.

– Нужно агитировать ближайшее окружение, объяснять людям, что нужно голосовать за Виктора Юбченко, я принесла ручки, блокноты, флажки с символикой «Нашей Закраины», как это раздать – ума не приложу. Я шеф-редактор новостей, скажут «некорректно, непрофессионально», – рассуждала Татьяна Васильевна.

Так вот, чего она хочет, подумал Жора Волкодав, так бы и сказала, нужно раздать агитацию, чтобы никто не догадался.

– Можно в туалете на подоконниках ручки разложить, гелевые ручки журналистам нужны, из других редакций у нас постоянно тырят.

Надоело! И дело хорошее сделаем, и свое имущество сбережем, – предложил рачительный Жорка Волкодав.

– Я, в женский туалет подкину парочку флажков, – поддержала коллег Лара Лисичкина.

– У меня тоже есть пару креативных идей, – обрадовался Ромка Безухов.

Заговорщики не поинтересовался идеями Безухова. Предвидеть ход событий в таком пустяковом деле, как распространение политической агитации во время рабочего дня, дело неблагодарное. Главное – действовать, без промедления, считали журналисты и от слов перешли к делу.

Татьяна Васильевна принесла судьбоносный пакет к условленному месту. В конце коридора на телекомпании «Полет» существовал пожарный выход, где и обосновались заговорщики. Каждый, из них, кроме, Стервы наполнил карманы оранжевой символикой.

Прошло полчаса. Пора. Татьяна Васильевна решила с инспекцией пройтись по телекомпании. В кабинете, где работали журналисты молодежной редакции, она увидела, прикрепленные канцелярскими кнопками прямо на новеньких обоях, маленькие оранжевые ленточки, на концах которых изображена подкова и заглавными буквами написано ТАК-ТИК-ТАК. В спортивной редакции на столах журналистов лежали блокноты с узнаваемой оппозиционной символикой, а сотрудники вещательной аппаратной прикрепили к рабочей одежде оранжевые значки. Приветствуя Татьяну Васильевну, работники телекомпании «Полет» прятали от нее оранжевые символы. Начальство. Стерва делала вид, что ничего странного не происходит. Идет рабочий процесс.

«Боже! Что же будет! Что будет с нашим дорогим директором, товарищем Сюсюткиным?» – дивилась масштабам содеянной провокации Татьяна Васильевна. Нагрянет проверка – не сносить Богдану Степановичу головы. Так ему и надо! Пусть уволят! Такого дурака еще поискать нужно. Сегодня говорят, ОНО пришло на работу в лиловом костюме, педераст что ли? Удивительно, что жена есть у лилового индюка, сокрушалась Стерва, озабоченная сексуальной ориентацией шефа, хотя на самом деле, ее волновала политическая бесхребетность Богдана Степановича. Он за оранжевых, а с виду прислуживает Артуру Лысому.

Стервозова вышла покурить на улицу, тучи сгущались. Темнело. Скоро пойдет дождь, подумала Татьяна Васильевна. Она подняла голову и долгим взглядом внимательно осмотрела солидный фасад здания телекомпании «Полет», вот бы и сюда пару флагов вывесить. На ее лице медленно родилась довольная улыбка. Редчайшее явление для редактора службы информации. Жаль никто не увидел. Стерва набрала знакомый номер мобильного телефона.

– Олег, я все сделала!

– Шутишь? – спросил начальник городского оппозиционного штаба «Наша Закраина» Олег Рогов.

– Нет, не шучу, оранжевая символика повсюду, во всех редакциях, ребята в центральной аппаратной надели значки, – радостным тоном сообщила новость Стерва.

– У тебя возникнут неприятности, – неподдельно заволновался Олег Рогов.

– Нет, никто не знает, что это я принесла, – ответила Стерва.

– Молодец, я всегда знал, что ты наш человек, деньги за прошлый месяц получишь у Петра Антоновича Ковбасюка, я распоряжусь. Тебе сегодня позвонят. Ты нам очень помогла, особенно с сюжетами. Это здорово, что на телекомпании, которая обслуживает продажную губернскую власть, появилась оранжевая символика. Супер! Отличная новость. До связи Татьяна! – в трубке послышались гудки.

Через сорок минут на рейтинговых интернет-сайтах Закраины появилась информация о том, что журналисты в регионах активно поддерживают кандидата в президенты Виктора Андреевича Юбченко. Они демонстративно выставляют на рабочих столах оранжевые флажки. Инициативу задорожских журналистов поддержали в Днепробратанске, Харьевске и даже в Гонецке, откуда родом оппонент Виктора Юбченко.

В это время Богдан Степанович Сюсюсткин отправился с докладом к хозяину телекомпании «Полет» Артуру Владимировичу Лысому. Богдан Сюсюткин директорским креслом дорожил, а потому на встречу с патроном приехал заранее. Две машины, Лысого и Сюсюткина, одновременно припарковались возле головного офиса Артура Владимировича. Богдан Степанович, завидев шефа, искренне оголил 23 фарфоровых зуба, остальные у директора «Полета» не коронованы фарфором, но и они участвовали в создании голливудской улыбки.

– Решил пораньше вот, чтобы не опоздать, здравствуйте Артур Владимирович, – пресмыкался перед шефом Сюсюткин.

Сейчас прозвучит приветствие в ответ, а вместо этого лицо Артура Лысого побагровело, губы затряслись.

– Ты что, сволочь, меня подставить хочешь!!! – завопил Артур Лысый.

– Я, не специально, так вышло, просто приехал раньше, могу уехать, как скажете, ше-шеф, – со слезами на глазах, заикаясь, пролепетал Сюсюткин.

– Уехать, ты у меня сейчас так уедешь, улетишь! – Артур Владимирович схватил Сюсюткина за ворот пиджака и стал трясти, как нашкодившего школьника.

– Я больше не буду, отпустите, – взмолился Богдан Степанович. Он не понимал, в чем, собственно, его обвиняют, но готов полностью признать вину и немедленно исправиться.

Артур Лысый грубо толкнул несчастного директора телекомпании на капот и стал тыкать носом в забрызганный грязью автомобиль.

– Ты что ж, сволочь, делаешь? А!!!

– А что я делаю? – удивился обладатель нового лилового костюма.

– Вот, – Лысый пальцем указал на оранжевую ленточку, которая предательски развивалась на антенне автомобиля.

– Это провокация, это не моя, – закричал, как перед казнью Богдан Степанович.

Картина «Учредитель убивает бедного директора». Зрители – случайные прохожие города Задорожья. Мужик в ярком костюме, как клоун на арене, сильно корчится от боли. Другой мужик его интенсивно воспитывает.

– Машина твоя? – начал допрос с пристрастием Артур Лысый.

– Моя…я…я…

– А ленточка чья?

– Ей-Богу, не знаю. Не вешал, не привязывал. Да разве я, Артур Владимирович, посмел бы такое сделать? Матерью клянусь, женой, детьми – агитация не моя. Я сел и поехал, я не видел, – Сюсюткин сорвал ленточку, демонстративно бросил на асфальт, и стал интенсивно топтать ее ногами. Со стороны казалось, он убивает не атласную, оранжевую ленту, а ядовитую гадюку, которая смертельно ранила его в отважное и бескорыстное директорское сердце.

В кармане у Сюсюткина зазвонил мобильный телефон.

– Ответь, – разрешил Артур Лысый.

Разговор короткий и роковой, секретарша взволнованным голосом сообщила Богдану Степановичу, что на телекомпании появились оранжевые ленточки, значки, ручки и другая, не менее интересная предвыборная агитация. И этот неприятный факт известен широкой интернет-общественности.

– Это… это…это…у нас на телекомпании беда, Артур Владимирович, на телекомпании висят такие же ленточки, там флажки, а в Интернете про это подробно написано.

– Что!!!! – завопил Лысый. Он позвонил и приказал людям из службы безопасности перекрыть все входы и выходы на телекомпании «Полет», просмотреть камеры наблюдения на стоянке и выяснить, кто распространил предвыборную агитацию. Найти, наказать, обезвредить. Лысый жаждал крови, он понимал, сейчас провокационная информация попадет в Киевск, в центральный штаб, а с гонецкими ребятами шутки плохи. Завтра у него не то, что телекомпанию, бизнес отберут, пустят по миру. Хорошо, что Артур Владимирович совершенно лысый от природы. Утратить от волнения последние волосы на голове ему не грозит.

Десять минут и шестнадцать секунд понадобилось ребятам в штатском, чтобы блокировать работу телекомпании. Камеры слежения зафиксировали личность, благодаря которой на машине Сюсюткина появилась злополучная оранжевая ленточка.

– Где он? Я хочу видеть этого… Этого изверга!!! – Кричал директор в лиловом костюме. На фирменном пиджаке под мышками выступили влажные пятна пота, неприлично фигурировала грязь, оставшаяся от совокупления с капотом машины. Испытанное унижение директор жаждал выплеснуть на Ромку Безухова. Ребята из службы безопасности Лысого, заломив руки за спину, привели Ромку в кабинет Богдана Степановича и без сожаления отдали журналиста на растерзание руководству канала.

– Ах, ты мразь, гад, сволочь, подонок!!!!

– Я бы попросил вас, Богдан Степанович, держать себя в рамках. Я журналист и требую, – держался с достоинством Ромка.

– Ты журналист? Да ты сопля поганая!!! Меня, меня, Богдана Степановича Сюсюткина подставил. Ты мог деньги у коллег украсть, семидесятилетнюю тетю Галю, которая на проходной дежурит, изнасиловать, разбить дорогую камеру. Я бы тебе, подонок все простил. А ты? В политику полез. Меня подставил, коллектив опозорил? Убью!!! – чашка с недопитым кофе полетела в голову Безухова. Ромка успел увернуться, черная густая жидкость медленно разлилась на помпезной, зеленой дорожке в центре директорского кабинета. На месте падения директорской любимой чашки сиротски валялась отбитая керамическая ручка, на дне изувеченной чашки образовалась глубокая трещина.

«В меня самый маленький кактус теперь не посадят», – подумала чашка, – «выбросят на помойку. Списали за доли секунды, а какой статус имела – директорская чашка. Все, прощай кофе, сахар, молоко, кипятка не нальют. Ромка Безухов, это он виноват в безвременной кончине.

Прощай, родненький Богдан Степанович!» Последний вздох, последний взгляд в сторону хозяина, чашка умерла.

– Богдан Степанович, это всего лишь оранжевые флажки и ручки, а вы ко мне, как к преступнику, – оправдывался Ромка.

– Где ты все это взял?

– Да нашел, в коридоре, пакет стоял. Я открыл, ну пошутил. Думал, посмеемся, и всё.

– Посмеемся!!! Я к Артуру Владимировичу Лысому, руководителю городского штаба «Партии Губерний», хозяину телеканала с оранжевой символикой на машине приехал. Так меня еще никто не подставлял. Я тебя по статье увольняю, за злостное хулиганство. Подонок! Мальчишка!

– Богдан Степанович!

– Вон из моего кабинета! Пошел вон с телекомпании! Вон, я сказал! Я за себя не ручаюсь! – глаза Богдана Степановича налились кровью, ноздри расширились, пот выступил на лиловом костюме еще сильнее. Директор безапелляционно вытолкнул Безухова из кабинета.

– Вызовите ко мне Стервозову, и еще главного редактора, срочно! – крикнул директор секретарше и, как женщина, истерично хлопнул дверью своего кабинета. Сюсюткин заперся, выпил залпом стакан водки, закусил ломтиком лимона. Скривился, плюнул прямо на ковер, чего никогда себе раньше не позволял. Утерся рукавом лилового пиджака и в ожидании Татьяны Стервозовой и Натальи Благовой совершенно без сил рухнул в кожаное директорское кресло. Кресло не издало ни звука. Оно нежно обволокло напряженное тело начальника и только.

Они встретились в коридоре, многозначительно обменялись взглядами и парой фраз.

– Истерика?

– Хуже. Я уволен.

– Ромка, не переживай. Сейчас все урегулируем. Как они тебя вычислили? – поинтересовалась Стерва.

– Я привязал ленточку к машине Сюсюткина, а на стоянке камеры слежения.

– Черт!!! Ты про меня говорил?

– Я что, предатель?!

В последний путь директорскую чашку провожал веник, совок и секретарша. Музыка отсутствовала, слова благодарности – тоже. У изголовья директорской чашки, почившей в мире битой посуды, неожиданно появились главный редактор телеканала «Полет» Наталья Павловна Благова и шеф-редактор службы информации Татьяна Васильевна Стервозова. Секретарша, бросив небрежно отбитую ручку от чашки в совок, быстро выбежала из кабинета, чтобы не попасть под словесный директорский обстрел. Но успела заметить, что Богдан Степанович водочки уже хлебнул, к вечеру налижется и начнет приставать, расстроилась секретарша. Противный!

– Садитесь, разговор предстоит серьезный, – предупредил подчиненных Богдан Степанович Сюсюткин.

– Вы главный редактор, а вы, Татьяна Васильевна, отвечаете за работу службы информации. Как могло произойти, что в рабочее время наш сотрудник телекомпании «Полет» Роман Безухов распространял агитационные материалы? Вы только представьте, на мою машину он привязал оранжевую ленточку, и я приехал с агитацией к человеку, хозяину телеканала, который исповедует губернскую политическую философию.

Сюсюткин всегда пространно изъяснялся, он нудил, пыхтел и упивался собой, он непревзойденно играл роль директора. Стерва смотрела на него и думала, что предпринять, чтобы дело замяли и Ромку не уволили. Наташка Благова злилась на Сюсюткина, он дальше носа картошкой ничего не видит, она понимала, эта история с распространением оранжевой агитации – проделки Стервы.

– Я хочу услышать от вас, как от руководителей, что делать, как избежать подобного скандала в дальнейшем, впереди второй тур голосования и кто из вас мне сегодня может гарантировать, что подобное безобразие больше не повторится? – завершил спич Сюсюткин.

– Я, Татьяна Васильевна Стервозова, могу гарантировать вам, Богдан Степанович, что это произошло в первый и последний раз. Своего сотрудника Романа Безухова редакция информации берет на поруки. Я лично вам гарантирую.

У Сюсюткина сдали нервы.

– Вы что, Стервозова, издеваетесь, какие поруки?! Безухов уволен и об этом я доложу хозяину телеканала, а иначе уволят все руководство. Речь сейчас идет не о Безухове, а о том, чтобы подобное больше не происходило!

– Богдан Степанович!

– Татьяна Васильевна!!!

– Богдан Степанович, это журналисты, мы живем в демократической стране. Может сначала выговор, а то сразу уволить… Зачем увольнять профессионала, Ромка хороший журналист.

– Еще слово Татьяна Васильевна и выговор – ваш. Слышите! Демократы, это вы Артуру Лысому расскажите про демократию, он вас послушает с большим удовольствием. Лицом об капот, и вся демократия, – после этих слов Сюсюткин прошел точку невозврата, с этой сукунды подчиненные не могли вить из него веревки, а только молчать и слушать.

– Богдан Степанович, я лично прошлась по телекомпании, изъяла все агитационные материалы, провела с сотрудниками разъяснительную работу. Поговорила на проходной с охраной. Вопрос, как агитационные материалы попали на телекомпанию? Если бы Ромка не нашел провокационный пакет, скандала бы не произошло, – рассуждала Благова.

– Нужно издать приказ, досматривать на проходной все пакеты, чемоданы, кроме дамских сумочек, – осенило Богдана Степановича Сюсюткина.

– Это вызовет больший скандал, журналисты общаются между собой, в Интернете такое напишут, мол, на телекомпании «Полет» производится личный досмотр журналистов, – возмутилась Стерва.

– Да, перебор, – согласился Сюсюткин.

– Я буду несколько раз в день обходить телекомпанию, чтобы подобное не повторилось, – успокоила Благова директора.

– И еще, сообщите всем, что Ромка Безухов уволен, и так я поступлю с каждым, кто вместо работы занимается распространением политической агитации, – подытожил разговор Сюсюткин.

В кабинет директора вошла секретарша. Она несла на подносе травяной успокаивающий чай. У Богдана Степановича появилась новая чашка, которой секретарша почетно присвоила статус директорской. Чашка сияла от счастья, престижной вакансии она ожидала долгих пять месяцев. Керамическая чашка не знала, что во время избирательной кампании риск разбится настолько велик, а статус настолько непрочен, что лучше заранее не радоваться.

«Родной город» в опасности

Этот день Женька Комисар не забудет никогда. Через два часа начало эфира, начало ток-шоу «Родной город», которое она ведет. Через два часа предстоит телевизионный бой между Олегом Роговым, начальником городского оппозиционного штаба «Наша Закраина», и Артуром Лысым, начальником штаба «Партии Губерний», представителем власти. Это специальный выпуск программы. Завтра состоится второй тур голосования, а сегодня 20-го ноября 2004 года в эфире телекомпании «Полет» два политическим оппонента борются за лояльность избирателей к своему кандидату, за их голоса. Анонсы специального выпуска ток-шоу вышли в газетах. Радио не умолкает, напоминая время и главную тему эфира, ролик на телевидении идет с неприличной частотой. Зрительская аудитория обеспечена. Сегодня жители города Задорожья соберутся у голубого экрана. Александр Куликов нервничает, звонит Женьке часто.

– Да не переживай, я прочитаю сценарий, все хорошо. Приезжать не надо, я справлюсь. Я практически дома. Приведу себя в порядок, поем и поеду на телеканал. Хорошо, вызову такси, и тебя целую – на самом деле Комисар нервничала, но вида не подавала.

Она ехала в лифте к себе домой на 9 этаж и думала о любимой собаке. Пропал Вик, он такой умный, мудрый, сильный пес. Как он мог потеряться? Если Вик побежал за сучкой, что у кобелей случается, все равно он должен найти дорогу домой и вернуться ко мне, к единственному другу, к своей маме, страдала Комисар. Она украдкой вытирала слезы. Она не знала, как жить дальше, когда все против нее, а рядом нет надежного друга, защитника, преданного пса. Когда Вик потерялся, жизнь моя превратилась в ад. Все, что я любила и чем дорожила, рассыпается, как карточный домик, подумала Женька. Она должна готовиться к эфиру, а ей хочется теплоты, собачей ласки, преданности. Всего, чего Женьке Комисар не хватает в повседневной жизни. Лифт без остановок доставил ее к месту назначения, Женька ключом открыла квартиру и поняла, мир перевернулся. На полу в коридоре валялись коробки от обуви, пакеты, старый свитер мужа. Ограбили, подумала пиарщица. Первым делом она вбежала в свою комнату, новый компьютер на месте, царит привычный творческий беспорядок. Непонятно. Эпицентр разрушения ее жизни находился прямо по курсу в комнате Громова. Женька открыла шкаф, вещей нет. Картины? Остались старые этюды, книги отсутствуют. На столе лежит записка.

«Я ухожу. Ты все знаешь, у меня есть сын. Для тебя работа это главное. Я хочу семью, детей. Прости, что не сказал раньше о ребенке. Не хотел тебя поссорить с лучшей подругой. На Наташку не сердись, она не виновата. Во всем виноват только я.

И еще. Сегодня звонил мужик, он нашел собаку. Я ходил, смотрел, это не Вик. Прощай».

У Женьки подкосились ноги, затряслись губы. Она села на пол среди старых, разбросанных вещей, которые даже Громову не нужны. Комисар хотелось плакать, кричать, рыдать, рвать на голове волосы и кататься по полу. Вместо этого она молчала, и слушала, как громко стучит ее маленькое сердце, заглушая все звуки, существующие в пространстве. Слез нет, сил тоже, она не может дышать, думать, чувствовать. Сильные удары сердца учащенно травмируют мозг, нарушая кровообращение всего организма.

Сашка Громов ушел из ее жизни, ушел потому, что ему нужна семья. Совместный ужин, вечно кричащий попугай на подоконнике, сонный ребенок по утрам, который просит тебя обнять покрепче. Сашке нужны стираные носки и отутюженные рубашки. У Женьки работа, работа и еще раз работа. Она работала, как сумасшедшая потому, что нужны деньги на лечение, на зачатие ребенка, ей нужно кормить Громова и Вика. Все в прошлом. Кормить некого. Осталась одна работа.

Захотелось напиться. Жаль, что сегодня прямой эфир на телевидении. Я бы подчинилась низменному инстинкту самосохранения и напилась, подумала Комисар. Все предали, собака сбежала, муж тоже, лучшая подруга теперь не подруга, осталась работа. Работа ее никогда не предавала. Женька мужественно встала и, шатаясь, медленно пошла в ванную. Теплая вода сняла душевный спазм, она медленно смывала негатив с комиссарского хрупкого тела. Вода – мощный информационный проводник, она считывала Женькины тягостные мысли, недовольно морщилась, противно бурчала, унося в канализационные стоки негативные энергетические потоки. Тело почувствовало облегчение, душа сжалась в маленький тщедушный комочек и забилась на самое дно глубоко в подсознание, где ее никто не потревожит. Комисар нанесла шампунь на влажные волосы, тщательно массируя кожу головы, она подумала, что… Отключили горячую воду, мысли закончились. Женька громко выругалась, но продолжала смывать намыленные волосы холодной водой. Она, завернувшись в большое махровое полотенце, вышла из ванной. Комисар стучала зубами, тряслась, как малярийная больная и неожиданно заплакала, громко на всю квартиру. Зарывшись с головой в теплую постель, Женька обняла единственную подругу, старую пуховую подушку и позволила себе слабость быть просто женщиной. Время неумолимо шло. Комисар согрелась, могла здраво мыслить.

– Громов сделал выбор, он умер. Он умер для меня, его больше нет. Сашка ушел сегодня, когда у меня прямой эфир, дал понять, что меня просто больше нет в его жизни, и не будет. Никогда. Все. Точка.

Женька вскочила с постели, стала собираться, она ела, гримировалась и одевалась очень быстро, четко. Ни одного лишнего движения, ни одной напрасно потраченной секунды. До прямого эфира оставалось 55 минут, за это время Комисар необходимо доехать до телеканала, подготовится, переговорить с гостями об условиях прямого эфира. Женька вызвала такси. Ее не подвели, как и обещали, такси приехало вовремя. Она ехала по городу, погруженному в вечернюю дремоту, и думала о том, что жизненные обстоятельства не сломят ее комиссарский дух, что она сильная и все преодолеет.

На входе в телекомпанию Женька встретила охранников Артура Лысого, она знала ребят атлетического телосложения в лицо, поэтому первая поздоровалась. Те добродушно кивнули ей в ответ. Началось.

Женька вбежала в гримерку, быстро переоделась. Без стука ворвался помощник режиссера, сказал, что Артур Лысый два раза интересовался, где ведущая ток-шоу «Родной город».

– Олег Рогов пришел, – торопилась Женька.

– Этот пришел еще раньше Лысого, и нам порядком надоел. Везде сует нос. Расспрашивает, лезет, отвлекает глупыми вопросами, – ответил помощник режиссера.

– Хорошо. Я готова.

Евгения Комисар в новом костюме сиреневого цвета спокойно вошла в огромную студию, залитую светом. Она поздоровалась с присутствующими гостями ток-шоу «Родной город», поприветствовала телевизионщиков, которые показательно суетились. Еще бы, в студии находился хозяин телеканала «Полет» Артур Владимирович Лысый. Женька, настоящий профессионал телевизионного дела, объяснила участникам ток-шоу концепцию программы, какие в эфир выйдут сюжеты. Она просила гостей студии не перебирать хронометраж во время выступления, который согласно сценарному плану составляет две минуты. Программа «Родной город» должна быть динамичная, яркая, а иначе зрители предпочтут телесериал, который в это время идет по одному из центральных каналов. Доводы телевизионной ведущей ток-шоу «Родной город» впечатлили его участников, они клятвенно заверили, что телезрителей Задорожья сегодня ожидают жаркие споры, но в рамках строгого регламента. Женьке верилось с трудом. Она снисходительно улыбнулась. До эфира оставалось 5 минут. У Евгении Комисар в голове звучала песенка из кинофильма «Карнавальная ночь», которую пела Людмила Гурченко:

«пять минут, пять минут…».

– Эфир, – поступила команда от режиссера.

В эфир телекомпании «Полет» ворвалась, как вихрь заставка ток-шоу «Родной город».

На экране в полный рост появилась Евгения Комисар.

– Добрый вечер. В эфире программа «Родной город». С вами, как всегда Евгения Комисар. Сегодня мы говорим о выборе, в широком смысле этого слова. Страна Закраина стоит на пороге судьбоносного решения. Мы не просто выбираем президента, мы выбираем политический курс нашей страны, ее будущее. Хочу представить гостей студии. Слева от меня Олег Рогов, представитель оппозиционной партии «Наша Закраина», справа – Артур Лысый, «Партия Губерний». До начала эфира гости попросили Женьку не представлять их, как руководителей политических штабов, а позиционировать как активных и преданных членов партии, что она и сделала.

– Артур Владимирович, название вашей партии «Партия Губерний», не кажется ли вам, что в самом названии есть противоречие. Вы делите страну на губернии. А как же единство, целостность государства?

– Да, это не то, что «Наша Закраина», – перебил Олег Рогов ведущую.

Артур Лысый улыбнулся левым уголком рта. Вопросы, в отличие от Олега Рогова, он знал заранее, поэтому хорошо подготовился.

– Мы сильны губерниями. У каждой губернии свои особенности, но вместе мы сила. Вместе мы одна большая, мощная, сильная страна Закраина.

– Вы призываете к федерализму, – визгнул от волнения Олег Рогов.

– Мы призываем каждого закраинца в своей губернии быть хозяином, иметь свободу выбора и вероисповедания, быть важной частью одной большой страны. Мы, «Партия Губерний», вместе с Виктором Япановичем готовы взять на себя ответственность за каждую губернию в отдельности и за всю страну в целом. Виктор Япанович на посту Премьер Министра показал лучшие качества управленца. Раз он смог успешно управлять экономикой, значит и политика ему по плечу, – подытожил Артур Лысый.

– Виктор Япанович это наше прошлое, это ставленник Леонида Кучкиста, а наша страна, наша Закраина должна развиваться и строиться. Мы хотим жить не в тоталитарной Закраине, где нет свободы слова, а в демократичной стране, где журналисты свободны, – утверждал руководитель оппозиционного штаба, Олег Рогов.

– А разве журналистов кто-то обижает? – возмутился Артур Лысый.

– Сегодня на телекомпании «Полет», учредителем которой вы, Артур Владимирович, являетесь, уволили известного журналиста Романа Безухова.

– Не понял, – искренне удивился Артур Лысый.

– Его уволили за то, что он носил оранжевый значок со словом «ТИК-ТАК!», – врал Олег Рогов, он знал, что Роман Безухов распространял агитацию на телекомпании и умудрился привязать оранжевую ленточку к машине директора.

Женька Комисар решила спасти Артура Лысого.

– Насколько мне известно, приказ об увольнении не подписан. К Роману Безухову применено административное взыскание, так как он в рабочее время занимался не своими прямыми служебными обязанностями. Безухов должен репортажи снимать, а не значки и флажки на телекомпании раздавать. Люди из штаба «Наша Закраина» принесли агитационные материалы на телеканал и дали журналисту их для распространения. Подставив его под удар. На работе нужно работать, а не распространять агитационные материалы.

Артур Лысый улыбнулся. Он доволен фактами и аргументами ведущей. Олег Рогов занервничал. Если бы Евгения Комисар могла знать, что происходит сейчас за кадром.

В редакции информации после работы остались два человека – Ромка Безухов и Татьяна Васильевна Стервозова. Они искренне надеялись, что после обнародования информации об увольнении журналиста в прямом эфире ток-шоу «Родной город» ситуация изменится. Ромку Безухова реабилитируют. Они оба внимательно смотрели телевизор и громко комментировали происходящее в прямом эфире. В большой студии решалась судьба Ромки Безухова.

– Вот сука, эта Комисар, – злилась Стерва.

– Как все повернула, теперь, меня точно уволят, – расстроился Ромка Безухов.

– Еще не вечер, что-то придумаем. Я Женьке этого никогда не прощу. Слушай, она в перерыве в туалет побежит. У нее почки больные, я знаю, побежит. Рекламный блок шесть минут, – рассуждала Стерва.

– И что? – не понимал Ромка.

– Ты закроешь дверь в туалете на ключ, пусть там посидит. Вот ключ, его в нашей редакции с прошлого эфира режиссер забыла. Он валялся, я его в стол положила, хотела отдать, но запамятовала. Пригодился. Какая удача!

– Я не понял, какой ключ, какой туалет?

– Служебный. Очнись. Она пойдет в служебный туалет, для гостей, тот, что находится недалеко от студии. Раньше я думала, какая глупость туалет для вип-персон, а теперь радуюсь, как ребенок. Ромка, мы сегодня отыграемся. Устроим Комисар вырванные годы. Предательница!

Она, Ромка, тебя не пожалела, она сейчас в эфире Лысого спасла. Сука, сука, какая она хитрая сука!!! – злилась Татьяна Стервозова.

Евгения Комисар с нетерпением ожидала рекламной паузы, чтобы решить насущные физиологические потребности. Она переминалась с ноги на ногу и отсчитывала последние секунды до начала рекламного блока. Пока ток-шоу шло неплохо. Провокация с увольнением не удалась, но озвучена в эфире. Куликов будет недоволен. Эфир острый, как и планировали. Артур Лысый на высоте, Женька сама писала ему ответы на вопросы, а вот Олегу Рогову пришлось попотеть, чтобы выглядеть достойно перед избирателями. Режиссер в наушник строго сказала одно-единственное слово – реклама. В глубине души Комисар обрадовалась. Она выпрямила спину, разровняла плечи и максимально спокойным и доброжелательным голосом сказала:

– Мы продолжим нашу программу через шесть минут. Не переключайте, впереди вас ожидает еще более острая дискуссия. Это программа «Родной город» и я, ее ведущая, Евгения Комисар. Реклама.

Артур Лысый вышел покурить. Возле Олега Рогова собрались телевизионщики, у которых в ходе эфира возникли к нему острые вопросы, к разговору демонстративно присоединилась Татьяна Васильевна Стервозова.

Женьку Комисар волновало одно, ее больные почки требуют участия и внимания. Она закрылась в туалете и через пару минут вздохнула с облегчением. Вымыла руки, внимательно посмотрела на себя в зеркало. Тушь осыпалась. Женька достала из кармана носовой платок, послюнила его немного и стала устранять мелкие дефекты в ее идеальном образе телевизионной ведущей.

Два щелчка в замке Комисар не насторожили, ей показалось, что один из охранников, который периодически ходил по коридорам телекомпании, закрыл дверь, соседствующую со служебным туалетом. Странно, что раньше эту дверь не запирали. Прямой эфир, мало ли кто с улицы может зайти, подумала Женька и продолжила осторожно, чтобы не попасть в глаз, носовым платком убирать с лица осыпавшуюся тушь. Она открыла кран, подставила руки под мощную струю холодной воды, пытаясь максимально расслабиться. Женька корчила в зеркало смешные рожицы, но не смеялась. Ей не до смеха. Через пару минут опять в бой – информационный. Комисар внимательно осмотрелась вокруг, и про себя отметила, туалет для вип-персон классный. Ее окружал новенький кафель, современная сантехника, импортные средства гигиены. На стене висела картина, Женька вспомнила бывшего мужа-художника и оценила ее по достоинству. Его картины она не любила. А здесь в туалете для вип-персон висела достойная акварель. Море, солнце, песок. Собаки не хватает. Должен же кто-то ожидать тебя на берегу. В таком туалете приятно просто руки помыть, успокаивает. Не то, что общественный туалет для работников телекомпании, выщербленные унитазы, текущие краны, отсутствие туалетной бумаги и мыла. Пора. Комисар вытерла руки полотенцем, еще раз пристально посмотрела на себя в зеркало и категорично заявила:

– Хороша, чертовка!

Она повернула ручку входной двери вниз, безуспешно. Дверь закрыта. Еще раз и еще. Женька нервно дергала ручку двери, пытаясь расшатать дверной механизм, который заклинило.

– Черт! Что это? Меня что, закрыли? Не может быть!!!

– Может, – сказала туалетная дверь, но Евгения Комисар ее не услышала.

Женька била кулаком по деревянному фасаду, царапалась и звала на помощь.

Дверь хотела недовольно хлопнуть в ответ телевизионной звезде, мол, себя так приличные люди не ведут, но она основательно закрыта на замок, поэтому терпеливо молчала.

– Я здесь, кто-нибудь, меня слышит? Эй, я здесь, – Женька изо всех сил колотила ногами в дверь. Сдаваться нельзя. Настоящие закраинские комиссары никогда не сдаются.

Она повернулась к двери спиной и железными набойками на каблуках стала выбивать сигнал бедствия.

На новой двери появились царапины. Дверь крикнула хулиганке:

– Больно!!!

Хулиганка звала на помощь и продолжала царапаться. Дверь косилась единственным глазом замочной скважины на бьющуюся в истерике ведущую ток-шоу «Родной город» Евгению Комисар и не понимала, что плохого в пребывании в благоустроенном вип-клозете. Вода есть, свет, тепло сиди и наслаждайся, рассуждала дверь. А утром уборщицы тебя освободят в семь часов пятнадцать минут. Уборщицы практически никогда не опаздывают, потому что они люди ответственные, поучала затворницу новая деревянная дверь. Женька прислушалась, ей показалось, дверь скрипнула.

– Нет, показалась, – сказала вслух звезда голубого экрана.

– Не показалось, это я с тобой разговариваю, – недоумевала дверь.

Но ее никто не слышал, Женька Комисар продолжала звать на помощь и стучать.

За 30 секунд до прямого эфира режиссер обнаружила, что ведущей нет в кадре. Операторы, помощники режиссера, технические сотрудники метались в поисках Евгении Комисар, рекламный блок закончился, а ведущей нет. Что делать? Мобильный телефон, не умолкая, звонит в Женькиной сумке, а кожаная сумка весит в помещении группы прямого эфира.

– Что делать? – кричал помощник режиссера.

Режиссер прямого эфира, дама климактерического периода, положив три таблетки валидола под язык, смело шагнула в залитую светом студию, где два злых, словно тигра, мужика жаждали эфирной крови.

– У нас проблема, ведущая пропала, – заявила режиссер.

– Найдите замену, – окрысился Артур Лысый. – У вас, что на телекомпании журналистов нет?

– То…то…только Татьяна Васильевна Стервозова, редактор службы информации, – заикаясь, ответила режиссер.

– Мне все равно, кто ведущая ток-шоу, но если вы сорвете прямой эфир, вы и ваш Сюсюткин здесь больше не работаете. Понятно? – заявил Артур Лысый.

Через 15 секунд режиссер нашла Татьяну Васильевну, благо та находилась в редакции информации. Климактерический динозавр, именуемый в должностной инструкции, как режиссер прямого эфира, вцепился мертвой хваткой в рукав новой блузки мадам Стервозовой. Стерва хотела спастись, но сразу поняла, ей нужно пожертвовать блузкой или…

Стоп, не надо нервничать, это ее звездный час.

– Хорошо, только ради тебя, отпусти мою блузку, порвешь – сказала Стерва режиссеру, у которой от волнения перекосило лицо.

Внимание, студия. Прямой эфир продолжается. Татьяна Васильевна заходя в студию, незаметно выбросила сценарий, у нее есть свои интересные вопросы к присутствующим. Артур Лысый пожалел, что разрешил постороннему человеку вести стратегически и политически важный прямой эфир. Вопросы, к которым он так тщательно готовился, больше в студии не звучат. Олег Рогов счастлив, он увидел Стерву в качестве ведущей ток-шоу «Родной город» и понял, сегодня ему улыбнулась удача, искренне, открыто, на все тридцать два зуба. Подобное событие равносильно выигрышу в лотерею миллиона. Татьяна Васильевна, как ведущая, тактически тонко ослабила позиции Артура Лысого и открыла для телезрителей проницательный ум, искренность и правоту оппозиционных сил в лице молодого и перспективного политика города Задорожья Олега Рогова.

Александр Куликов нарушая правила дорожного движения, мчался на телеканал, он понимал, случилось очевидное, но невероятное. Он хотел посмотреть в глаза человеку, который отстранил Евгению Комисар от роли ведущей прямого эфира ток-шоу «Родной город», а вместо нее на информационную арену выставил Татьяну Стервозову. Как такое могло произойти, недоумевал Куликов, права на программу принадлежат ему, а в кадре стоит не Женька. Да он любому глотку перегрызет.

Машина резко притормозила у входа в телекомпанию «Полет». Куликов, не здороваясь на проходной и не предъявляя документов удостоверяющих его личность, благо личность он в городе известная, с завидной скоростью добежал до студии. Сан Саныч ворвался в служебное помещение, где шла запись прямого эфира и без реверансов в сторону режиссера прямого эфира спросил:

– Куда делась Комисар?

Дама климактерического периода с растрепанными рыжими буклями на голове и потекшей тушью под глазами, видимо от слез, узнала Куликова и подавлено ответила:

– Она пропала во время рекламной паузы, Сан Саныч, мы везде искали. Артур Лысый требовал замены ведущей, а на телекомпании находилась только Стервозова, поэтому она сейчас в кадре. Ужас, ужас и кошмар, – режиссер отвернулась, ей нужно сменить планы и дать указания помощнику режиссера.

Александр Куликов терпеливо ждал. За несколько минут он оценил ситуацию, Артур Лысый медленно, но уверенно терял в прямом эфире политические баллы. За эфирные художества придется отвечать, точнее – платить, Куликову.

– Ставьте рекламную паузу, минуты на две.

– Еще рано, – возмутилась режиссер.

– Дура, я веду ток-шоу, ставь рекламу, я сказал!

Режиссерша не обиделась. Она на самом деле чувствовала себя большой дурой. В кадре должен появиться третий ведущий, такое в ее практике впервые! Ужас!

– Рекламная пауза, – приказала режиссер.

Александр Куликов решил тряхнуть стариной. В кадре он не появлялся лет семь, если не больше. Он спокойно вошел в раскаленную от софитов и жарких политических баталий студию. Поблагодарил Татьяну Васильевну за помощь и объявил участникам программы, что теперь он ведет ток-шоу. До конца эфира осталось 25 минут. Олег Рогов помрачнел, Артур Лысый оживился. Александр Куликов взял у режиссера ее экземпляр сценария, а это означало, что Артур Лысый теперь знает все ответы на поставленные в прямом эфире вредные вопросы.

Свое появление в кадре бывалый пиарщик объяснил просто.

– Рад приветствовать телезрителей, самое объективное и правдивое в городе Задорожье ток-шоу «Родной город» сменило третьего ведущего. С вами я, Александр Куликов. Это сделано совершенно сознательно, ради объективности программы, которой сегодня доверяют горожане.

Услышав спич, режиссер невольно подпрыгнула и, потеряв на секунду самообладание, впервые в жизни сказала то, что думала на самом деле.

– Молодец Куликов, старая лиса! Молодец! За работу ребята, похоже, наши задницы спасены! Первая камера возьми крупный план ведущего, да не спите вы там, черти!!!

Идеологически прямой эфир повернут вспять, к первоначальной концепции. Оппозиции в лице Олега Рогова оставалось одно – оправдываться, а электорат этого не любит. Публично оправдываешься, значит слабый, значит, неуверенный в своих действиях политик.

Шли последние секунды прямого эфира, по спине Куликова стекали горячие ручейки пота, рубашка под пиджаком неприлично взмокла. Завершающий спич Артура Лысого ведущему особенно понравился, Александр Куликов отметил про себя, что Женька чертовски талантливая журналистка. Куликов знал, что ответы Артура Лысого, озвученные в прямом эфире, написаны Комисар собственноручно.

– Спасибо гостям студии Артуру Лысому, «Партия Губерний», которая представляет Виктора Японовича и Олегу Рогову, «Наша Закраина», агитирующая за Виктора Юбченко, телезрителям города Задорожья. Увидимся на избирательных участках и по результатам второго тура голосования оценим, кто из гостей студии сегодня наиболее убедителен. В эфире откровенничал Александр Куликов, вы смотрели самую актуальную и объективную программу «Родной город». Увидимся.

Свет погас, аппаратура остывала, телевизионщики торопились домой.

Александр Куликов и Артур Лысый первые минуты молчали, углубившись в послеэфирный транс, курили на улице. Им казалось, что они достойно прошли по информационному минному полю, главное уцелели. Артур Лысый первый нарушил тишину.

– Где твоя ведущая? Я не понял!

– Я сам пока не понял. Говорят, Женька пропала. Я знаю ее много лет. С ней что-то случилось.

– Могу предложить в помощь силовиков, – предложил Артур Лысый.

– Спасибо. Если что, я позвоню. Ума не приложу, куда она могла деться, – Куликов почувствовал знакомый позыв, на самом низменном физиологическом уровне, он вежливо попрощался с Лысым и пошел к машине, где его застала врасплох режиссер. Куликов переминался с ноги на ногу, он стойко терпел. А она все говорила и говорила, без знаков препинания, пауз на выдох. Словесная рвота женщины климактерического периода затянулась. Рыжая тетка захватила Александра Куликова в эмоциональные тиски. Сан Саныч пытался задавать ей наводящие вопросы, чтобы выяснить, как пропала Женька. Все напрасно, режиссер словесно поносила, она открывала рот, лишь для того, чтобы выпустить накопившиеся за время прямого эфира негативный пар.

– Спасибо, спасибо. Я очень спешу, извините, – остановил режиссера прямого эфира Александр Куликов.

Наконец, он не выдержал, пожал ей крепко руку и побежал обратно в здание телекомпании. Туалет служебный, там чище, принял мгновенно правильное решение Александр Куликов. Вот дверь. Вот спасение. Он дернул ручку в надежде на облегчение.

– Кто там? – отозвался уставший голос.

– Женька, это ты?

– Я!

– А что ты в туалете делаешь?

– Меня закрыли, ключ внизу, открой, а то я здесь останусь до утра!

Куликов нашел ключ, открыл дверь служебного туалета и без объяснений снял штаны, чтобы совершить задуманное. Женька на корточках сидела в маленьком коридорчике возле раковины, и с грустью отвечала на вопросы Куликова, который ухитрялся совершать два важных дела одновременно.

– Прости, что при тебе, не сдержался. Ну, здравствуй, радость моя, – Александр Куликов обнял Женьку, и та расплакалась, как маленькая девочка, которую обидели злые дети.

Дверь подозрительно посмотрела на странную парочку. Нашли где обниматься, в служебном туалете, подумала она. Впрочем, нет ничего странного, если эти двое – герои служебного романа, у них всегда все наспех и в служебных помещениях. Глазок бы мой дверной вас не видел, злорадствовала дверь и неприлично громко произнесла:

– Ходят тут всякие, а потом туалетной бумаги на всех не хватает, – тишину нарушил звук несмазанных дверных петель.

– Разве люди способны услышать что-то, помимо себя любимых, – бесновалась дверь, на которую никто не обращал внимания.

– Пошли, пошли голубки, обнимаются. А свет кто выключит? Я говорю, свет нужно выключать. Ушли. А ты спи всю ночь с включенным светом. Безобразие! Куда только охрана телекомпании смотрит!

Голосуй, не голосуй, все равно получишь…

Вот и настал самый важный день, который с таким нетерпением ждали закраинцы – 21 ноября 2004 года. Медленно просыпается любимый, родной город Задорожье. Осыпается последняя листва, наглый ветер рвет провода, сильный туман. Природа красноречиво иллюстрирует происходящие события в Закраине, материализовались желания потенциальных избирателей, не видеть, не слышать политиков, которые надоели. Делать нечего, нужно идти на избирательные участки и голосовать. Время. Самый невосполнимый ресурс на свете. На что закраинцы его тратят? На очередные выборы.

Николай Кузьмич Пузиков, начальник жилищно-эксплуатационной конторы хмурым утром особенно сосредоточен, он брился. Держать в руках острую бритву в день выборов, дело опасное.

– Коля, суп разогревать? – поинтересовалась жена, заглянув в ванную, где ее муж совершал привычный утренний ритуал, уничтожал свежевыращенную щетину на своем лице.

– Нет, я кофе выпью, крепкий завари мне, – отозвался Пузиков и продолжил монотонно царапать бритвой по щеке.

Ой, не к добру это, подумала жена. Николай Кузьмич любит по утрам завтракать горячим супом, если отказался, значит, сильно расстроен. Кофе варить жена не любила, и к его вкусовым качествам относилась скептически, так как пила исключительно индийский чай.

Из ванной послышались характерные хрюкающие звуки, указывающие на то, что хозяин дома завершает утренний ритуал, обливаясь холодной водой. Николай Кузьмич надел чистую белую майку, штаны на подтяжках, зачесал на лысине остатки выцветших рыжих волос, брызнул себе на лицо любимый одеколон «Шипръ». Теперь к столу. Жена привычно суетилась на уютной кухне, помимо кофе она выставила на стол бутерброды, печенье, варенье, яичницу, котлеты, успела нарезать салат из свежей капусты.

– Буди их, – распорядился Николай Пузиков и сел на руководящее место за семейным столом.

– Может, пусть поспят, еще рано, – заискивающе попросила жена.

Пузиков сурово посмотрел на главную хозяйку кастрюль и сковородок, жена без слов поняла, спорить бесполезно. Из комнаты долго доносились протестные лозунги и возмущения. Через десять минут на пороге кухни появился сын Николая Кузьмича с любимой девушкой. Обе жертвы родительского деспотизма сильно дезориентированые в пространстве, с трудом стояли на ногах. С помятыми лицами, и в такой же измятой одежде, они, словно маятники на старых кухонных часах, двигались вне точного времени, но с чувством собственного достоинства.

– Па, ну ты даешь, спать хочется, – возмутился Петька.

Его девушка угловатым движением убрала с лица сильно слипшиеся от лака волосы.

– Утро доброе, – промычала невнятно Люся.

Пузиков испугался. Тушь на ресницах у потенциальной невесты сына осыпалась, под глазами образовались черные круги, а растертая красная помада на заспанном лице, очертила контуры губ до самых ушей.

– О господи, – занервничал Николай Кузьмич, – Люся, иди, умойся, а то я инфаркт получу.

– О, кофе, – Люся схватила чашку Пузикова и дрожащими руками стала пить хозяйский кофе.

Петька сел рядом с отцом на жесткую деревянную табуретку. Он демонстративно тряс головой, в надежде на перезагрузку системы мышления. Винтики и шурупчики в его голове тарахтели и только, а вот голова, как главный центр управления системы мужского организма, отказывалась работать.

– Пиво есть? – жалобно спросил у матери Петька.

– Вот, кофе и бутерброды, сиди тихо, папа идет голосовать, – прошептала на ухо Петьке его ангел-хранитель и по совместительству родная мать в пестром отглаженном фартуке.

– Значит, так. Вы сейчас завтракаете, умываетесь, хорошенечко подмываетесь, и через полчаса мы с вами торжественно идем на избирательный участок. Берем бюллетень и дружно, но каждый в своей кабинке, голосуем за нынешнюю власть, за «Партию Губерний», за кандидата в президенты Закраины Виктора Федоровича Япановича. Чтобы круглый год в ночных клубах отдыхать, оплачивать учебу, одним словом, жить, как люди. Голосуем за стабильность!

– Батя, это слишком! – возмутился Петька.

– Слишком, – тявкнула Люська и откусила бутерброд с маслом и сыром. – Лично мне нравится Юля Тигрюленко, она стильная телка, мужики ее оттеснили, а потому я голосую против всех. За кого в этой убогой Закраине голосовать! Виктора Юбченко подпортили, не поцелуешься, Япанович хорош собой, но я его как-то побаиваюсь. Девчонки с окружной трассы предупреждали, с пацанами из Гонецка лучше в контакт не вступать.

Пузиков злобно глянул на Люську.

– Что у тебя общего с девками с окружной трассы, а ну рассказывай! – взорвался Николай Кузьмич.

В ответ Люська удавилась большим куском бутерброда, стала неподдельно кашлять и задыхаться. Петька и мать наклонили протестный электорат вниз головой и колотили по нему кулаками. Застрявший в горле кусок с большим трудом, но выпал. У Люськи из глаз ручьем потекли слезы, смывая на своем пути засохшую черную тушь под глазами. Теперь она выглядит еще страшнее.

– Вы можете давиться бутербродами, вешаться и даже топиться. Но я решение не изменю. Не проголосуете за Виктора Япановича, пеняйте на себя, – категорично заявил детям Николай Кузьмич Пузиков.

– Ладно, батя, только ради тебя, – задавив самолюбие на корню, сказал Петька, чтобы успокоить отца. Он взрослый, скажет за Япановича, а проголосует за Юбченко. Делов-то!

Люська, прибывающая в коматозном состоянии, есть могла, а думать – нет, искренне удивилась неадекватному решению Петьки. Она доподлинно знала, за кого собирался сегодня проголосовать ее парень. Петька, увидев в глазах невесты смятение, стал демонстративно ей моргать, мол, молчи дура, потом объясню. Провести старого, закаленного в коммунальных боях начальника жилищноэксплуатационной конторы непросто. Николай Кузьмич сделал вид, что нашел с сыном полное взаимопонимание. За кухонным столом переговоров установилась доброжелательная атмосфера, дальше в семье Пузиковых говорили о погоде, хвалили хозяйку дома за вкусный и сытный завтрак. Наполнив пищеварительный тракт энергией жизни, Николай Кузьмич Пузиков встал из-за стола.

– Ну, спасибо, мать, спасибо. Пойду на избирательный участок, и вы дети мои собирайтесь, приведите себя в порядок, не позорьте нас с матерью. А ты, мать, обед свари и на участок, голосовать.

– Мг, – отозвался Петька, доедая вкусный салат.

– Да, и на мобильный телефон сфотографируйте мне ваши бюллетени, чтобы я точно знал, за кого вы проголосовали, а иначе, пусть вас мама финансирует.

Мать у Петьки домохозяйка, поэтому в кухне на секунду повисла зловещая тишина, как перед бурей. Но только на секунду…

Петька удавился капустой, он стал громко кашлять и биться в эмоциональных конвульсиях. Люська и мать самозабвенно принялись спасать ценный голос избирателя, который согласно Конституции и свободному волеизъявлению граждан, принадлежал Виктору Андреевичу, но, похоже, сегодня достанется Виктору Федоровичу.

– И вам доброго здоровья, Петр Николаевич, – сказал на прощание сыну Пузиков, он громко хлопнул входной дверью и вышел из собственной квартиры безоговорочным победителем.

Щенок, хотел меня провести, злился на сына Николай Кузьмич, он шел по городу и одновременно инспектировал участки подчиненных. В день голосования не должно быть политической агитации. Дворников он еще вчера проинструктировал, чтобы никакой самодеятельности не проявляли на своих участках, а иначе административный штраф. В худшем случае за пособничество в распространении политической агитации в день голосования им грозит командировка лет на пять в места не столь отдаленные. На этом участке порядок, так хорошо, здесь чисто, успокаивал себя Николай Пузиков.

– Доброе утро! Рад вас видеть Исаак Маркович, – любезно поздоровался Николай Кузьмич Пузиков с уважаемым в городе человеком, главным врачом кожно-венерологического диспансера.

В чем полезность выборов, подумал Николай Кузьмич, так это в массовости политического мероприятия. Сколько хороших людей встретишь за один день.

– Здравствуйте, как ваше здоровье? И вас. Да, голосуем за стабильность страны, нашей любимой Закраины. И вас Павел Антонович, – искренне отрапортовал Николай Пузиков давнему приятелю, начальнику коммунального предприятия в сфере ритуальных услуг ГКП «Земля пухом». Втайне Николай Кузьмич завидовал главному гробовщику города Задорожье. Дело у него сверхприбыльное. Прогноз на ритуальном рынке услуг для населения оптиместичекий, имеет позитивную тенденцию к росту, и в ближайшие двадцать лет не измениться. Контингент тихий, не спорит, не скандалит. Везет ритуальщикам, не то, что коммунальщикам, подумал Пузиков. Вот у меня – скандал на скандале и скандалом погоняет. Всё почему, живые люди. И хочешь, не хочешь, коммунальный негатив достается мне. А кому захочется на покой, к Павлу Антоновичу пожалуйте. Деньги заплатил, и спи спокойно, а если денег нет, вторым ярусом в старую могилу определят усопшего. Кому хочется, чтобы его папа лежал на том свете с незнакомой женщиной? Вот родственники и суетятся, бьют челом главному гробовщику города Задорожья. Уважаемый человек! Дом у него хороший, машина престижной марки, дети в Англии учатся. Николай Кузьмич глубоко вздохнул, тайком вытер скупую мужскую слезу. Везет же людям! Хорошая, благородная профессия – людей с почетом в последний путь провожать. На городских кладбищах даже в день голосования тихо и спокойно, никакой предвыборной агитации. Никаких оранжевых и синих ленточек, а то, что мертвые души в городе Задорожье регулярно на выборах голосуют – выдумки журналистов. Если сенсации нет, они ее придумают.

В пятидесяти метрах от избирательного участка Николай Кузьмич заметил толпу, люди размахивали руками, кричали, громко смеялись. Пузиков решил выяснить причину несанкционированного митинга. То, что он увидел, повергло Николая Кузьмича в шок, и подтвердило истину, что работать с живыми людьми – дело опасное и крайне неблагодарное.

Высоко на тополе сидел гигантский попугай оранжевого цвета. Он энергично размахивал большими крыльями. Народ смеялся. Ничего смешного, обыкновенная провокация, подумал Пузиков, и, деловито раздвинув толпу руками, шагнул в эпицентр конфликта.

– Ой, Николай Кузьмич, мне вас сам Бог послал, – увидев начальника, обрадовалась баба Дуся.

– Доложите обстановку, что здесь происходит!

– Нехорошее происходит, Николай Кузьмич, мне дети говорят, что это какой-то какаду, порода такая у попугая, только он крашенный.

– Что значит крашеный? – не понял Пузиков.

– Так его с баллончика кто-то покрасил, в природе таких попугаев не бывает и не это, Николай Кузьмич, самое страшное, – схватившись рукой за левую грудь, где предположительно находилось больное сердце у бабы Дуси, дворник сообщила главное. – Этот попугай, Кузьмич, политический провокатор, он такое говорит…

– Дуся, что за чушь! Разговорчики в строю. Товарищи, сознавайтесь, кто хозяин этого кенкиду?

– Какаду, – поправила начальника Евдокия.

– Один черт, чей каркаду, я вас спрашиваю?

Попугай сидевший высоко на ветке, казалось, только этого и ждал. Еще бы, пристальное внимание к его пернатой персоне. Он расправил крылья и громко выкрикнул:

– Этот варюга мне за все ответит, варюга, смотри в глаза Вите, варюга!

Горожане знали Николая Пузикова, а потому реплика попугая, адресованная начальнику ЖЭКа, показалась им актуальной. Толпа, как по команде взорвалась от смеха. На лице Николая Кузьмича появились красные пятна. Пузиков стал трясти ствол дерева в надежде на спасение своей безупречной репутации.

– Ничего не выйдет, я пыталась его согнать, дерево старое, большое, а он высоко сидит, – резонно заметила баба Дуся. И добавила. – Надо же имя, какое попугаю дали, Витя. Значит Виктор!

– Разом нас багато, нас не поламати. Юбченко, Юбченко! – скандировал попугай.

Пора выдавать памперсы, народ смеялся от души. С каждой минутой желающих поучаствовать в этом уличном представлении становилась все больше.

– Тебя посадят, а ты не воруй, – веселил толпу какаду.

– У меня рогатка есть, – сказал, между прочим, белобрысый мальчишка.

Пузиков выхватил рогатку из рук ребенка, нашел у подножья дерева маленький камень, прицелился. Николай Кузьмич выстрелил и сразу попал. Камень угодил в ствол дерева и рикошетом ударил в глаз мужику очень внушительных размеров. Громила, не раздумывая, стукнул в челюсть Николаю Кузьмичу Пузикову. Начальник коммунальной конторы упал, как подкошенный. Баба Дуся мужественно вступилась за падшего начальника:

– Люди, что это делается, человек при исполнении служебных обязанностей. А вы его бить. Милиция! Я пойду свидетелем. Это статья. Это вам не шуточки. Господи, Кузьмича покалечили, люди!

– Он первый начал, он мне в глаз попал, – оправдывался, как нашкодивший школьник, мужик, тыча указательным пальцем себе под левый глаз, где образовалась гематома внушительных размеров, – я и сам пострадавший.

– Кузьмич не специально, издержки производства, а вы, уважаемый, с кулаками, на уважаемого человека руку подняли. Милиция, на помощь! – кричала хриплым голосом баба Дуся.

Но милиции рядом не оказалось. Николай Кузьмич встал, его штормило баллов на шесть, он мужественно ухватился за ствол дерева, как за последнюю соломинку, способную вернуть его телу вертикальное положение. Баба Дуся заботливо отряхивала от грязи его костюм, новый, подумала старушка.

– Витя хороший, Витя красивый, дай червонец, дай червонец, а то похудеешь, бррррр, – кричал озабоченно попугай, расправляя на солнце оранжевые крашеные крылья.

Николай Кузьмич злобно посмотрел на нарушителя общественного порядка.

– Евдокия, это провокация. Этот каркаду точная копия Виктора Юбченко, клюв, глаза. Сама посмотри. Вылез, сволочь крашеная, на дерево и агитирует. Что же нам делать с этим Витей? Нам только третьего не хватает, в день голосования!!! С утра имелось в Закраине два главных Вити, а теперь появился третий. Господи, ну зачем они плодятся с такой скоростью.

– Вот и я говорю, люди страх потеряли, такое придумают, – сочувственно покачала головой баба Дуся.

– Постой, у меня телефон мобильный есть, в управлении дали на случай провокаций. А это провокация!

– Дурак, большой дурак, тьфу на тебя, тьфу, тьфу – обозлился попугай.

Еще и плюется, сердился Николай Кузьмич, вытирая идеально побритое лицо. Необходимо действовать, промедление срыву избирательной кампании подобно. Николай Пузиков дрожащими руками нашел известный ему номер телефона товарища Куликова, которого лично не знал.

– Ало, это Николай Кузьмич Пузиков, начальник ЖЭКа, мне ваш телефон дали в управлении коммунального хозяйства, значит так, здесь по улице Правды…

– 13-г, – подсказала ближайший номер дома баба Дуся.

– 13-г идет политическая провокация, агитационный материал находится высоко на дереве.

На том конце телефона заинтересовались информацией.

– Что на нем изображено? Да все, и цвет, и глаза, и нос, как живой. Сидит и за Юбченко агитирует. Вы приезжайте, сами увидите этот цирк. Здесь избирателей собралось две сотни. Я ситуацию контролирую, как могу. Мне по челюсти дали, больно. Так, что ждем вас, уважаемый товарищ Куликов, приезжайте скорее. Скорее. Очень вас прошу.

Уважаемый, состоявший в телефонной связи с Николаем Кузьмичом, не понял, кто собственно сидит на ветке. Но этот кто-то собрал внушительную толпу потенциальных избирателей, а это в день голосования Александру Куликову показалось важным.

– Где этот мужик, здоровый такой, – поинтересовался Николай Пузиков. Обидчика, как ноябрьским сквозняком, сдуло. Баба Дуся зорко вглядывалась в лица почитателей какаду, но мужика, избившего ее начальника, так и не нашла.

– Сбежал ирод, физиономию я его запомнила, найдем. Кузьмич, не переживайте.

Как не переживать, подумал Николай Кузьмич, день только начался, а какие грандиозные неприятности.

– Витя, Витя, – провоцировала на активные действия попугая толпа. – Витя, хороший мальчик, – картавила маленькая девочка и рисовала мелком на асфальте портрет попугая.

– Чей ребенок? – возмутился Николай Кузьмич.

– Мой, – уверенно ответила женщина.

– А почему ваша девочка рисует голубого попугая, на ветке сидит оранжевый, – поинтересовался Пузиков.

– Доченька, а почему у тебя на рисунке попугай голубой? – поинтересовалась мама у дочки.

– У меня только голубой мелок есть, – ответил писклявым голосом ребенок.

Николай Кузьмич вспотел от волнения, сейчас приедут люди из штаба «Партии Губерний», а на асфальте фальсификация. Каркаду на ветке сидит рыжий, а его портрет голубой, этого еще не хватало.

– Я последний раз говорю, уберите ребенка, затопчут. Всем молчать. А ну разойдитесь. Не провоцируйте птицу, она заразная, – неожиданно поставил диагноз попугаю Николай Пузиков.

– А вы что, ветеринар? – выкрикнул из толпы молодой парень. Собравшиеся добродушно рассмеялись.

– А вы что, не видите, что птица неадекватная, не говоря о ее расцветке, где вы видели оранжевого попугая?

– А шо, прикольно, стильно, последний писк! – встал на защиту пернатого провокатора парень.

– Наконец-то, – обрадовался Николай Пузиков, увидев автомобильный кортеж.

Милиция, патрульно постовая служба, представители МЧС, телевидение, пожарная машина, три легковых машины из штаба «Партии Губерний». Попугай один, а техники и людей, как при террористическом акте.

Николай Кузьмич, как главный герой многосерийного боевика, попавшего в зону особого внимания, уверенно поднял правую руку, чем обратил на себя внимание присутствующий.

– Товарищи, прошу предельного внимания, прошу вас не делать резких движений, не кричать. К нам для наведения общественного порядка прибыли соответствующие органы, они сейчас разберутся, найдут зачинщиков и обезвредят их, – театрально махнув вниз рукой, Николай Кузьмич закончил пламенную речь.

На мгновение воцарилась тишина, стало слышно, как шелестит пожухлая листва, и павшие духом и телом листья безропотно опадают, оголяя крону могучего дерева, на котором сидел нарушитель общественного порядка.

– Александр Куликов, – представился незнакомец, – А это моя помощница Евгения Комисар.

– Здравствуйте, – вступила в контакт с незнакомцем Женька.

– Я, как вы поняли, Николай Кузьмич Пузиков, начальник ЖЭКа.

– Что у вас происходит, мы спешим, на четвертом участке украли избирательную урну, на втором пропал председатель комиссии, по дороге заскочили к вам.

В глубине души Николай Кузьмич обиделся, значит, полный боевой комплект техники и все эти люди заскочили, между прочим, по дороге. Ну, я вас сейчас озадачу, господа хорошие, разозлился Пузиков.

– Вот, смотрите, – Николай Кузьмич указующим перстом ткнул в небо.

Александр Куликов не сразу понял, куда ему смотреть. Хорошо, пернатый террорист добровольно подал голос.

– Меня голыми руками не возьмешь, редиска. Врагу не сдается наш гордый варяг, варяг не сдается, варяг не сдается, – у попугая в голове произошел сбой в звуковоспроизводящей системе. Известная песня не воспроизводилась. Какаду гордо расправил крылья и, чтобы окончательно не потерять авторитет в глазах почитателей своего таланта, жалобно, как настоящий городской беспризорник произнес:

– Витя хороший. Витя хороший, он не какает, он чистюля, Витя чистюля.

– Слышали, все слышали, как его зовут, – закричал не своим голосом Николай Кузьмич.

Толпа разразилась неуправляемым смехом, смеялись все работники милиции, ППС, представители штаба, Александр Куликов и даже его молодая помощница. Не смеялся один Николай Кузьмич Пузиков, у которого ныла от боли челюсть, и от волнения учащенно стучало сердце.

Вытирая слезы, что образовались в уголках глаз от смеха, Александр Куликов добродушно сказал:

– Николай Кузьмич это просто попугай, птичка…

– Мне рассказали, вчера на детской железной дороге состоялся праздник, кубинский карнавал, дети специальной пищевой краской покрасили попугая, а он улетел, его до сих пор ищут, – информировала шефа Евгения Комисар.

– Какая детская дорога, попугая зовут Витя, он неплохо политически подкован, он специально обучен, это политический террорист. Смотрите, «Юбченко-Юбченко» сейчас повторит за мной, – Пузиков интенсивно наматывал круги вокруг дерева, и отчаянно кричал. – Виктор Юбченко! Виктор Юбченко!

Попугай нахохлился, он замерз. Оранжевый провокатор медленно вертел головой, наблюдая за поведением начальника ЖЭКа.

– Юбченко, Юбченко! – скандировали горожане, решившие помочь Пузикову в нелегком деле, дрессировке какаду.

– Николай Кузьмич, что вы делаете!!! Остановитесь, голубчик! Со стороны это выглядит, как агитация! Остановитесь, прекратите кричать!

Я все понял. Вы, несомненно, правы, действительно, попугай – террорист и мы его сейчас обезвредим, – дипломатично заявил Александр Куликов.

Он понял, уличный цирк не прекратится, пока существует арена, то есть дерево и два клоуна на ней – какаду Витя и начальник жилищноэксплуатационной конторы Николай Пузиков. Не говоря о зрителях, которых с каждой минутой становилось все больше.

– Петрович, – дружески обратился Александр Куликов к начальнику районного отделения милиции, стоящему рядом с ним, – пора это представление заканчивать.

– А как мы его снимем? Он высоко на дереве сидит. – недоумевал человек в погонах.

– Послушай, это твоя задача, устранить причину беспокойства избирательного процесса, – слова Александра Куликова «твоя задача» подействовали на милиционера отрезвляюще. Александр Куликов для служивого относился к категории вип-персон, а с особой категорией граждан в Задорожье считались.

Петрович думал недолго, милиционер вообще не любил думать, от этого у него болела голова. Он взял у стоящего рядом мальчишки рогатку внушительных размеров, нашел на полу камень, прицелился. Толпа, как по команде, присела. Горожане прикрыли головы, кто сумкой, кто газетой, кто пакетом молока. Милиционера молниеносная реакция граждан удивила, он не знал, что это попытка номер два. Первая попытка закончилась дракой и выяснением отношений с применением ненормативной лексики. Вторая попытка оказалась удачной. Камень попал какаду в голову, экзотическая птица потеряла равновесие и с криком: «Да здравствует детская железная дорога!» рухнула вниз.

Толпа ахнула. Петрович, главный страж района, самообладание не потерял. Он ловким приемом ухватил крашеную в радикально оранжевый цвет птицу за два мощных крыла и заломил их позади туловища. Попугай закричал пронзительным голосом. Баба Дуся усердно перекрестилась несколько раз.

– Арестовали, отлетался сердешный, – лаконично прокомментировала старушка инцидент.

– Дяденька, дайте мне птичку подержать, – попросил милиционера собственник рогатки.

Петрович насупил брови.

– Иди мальчик домой, пока я тебя не привлек за хранение. Рогатка относится к категории особо опасного оружия. Понял? И я, согласно закону, ее конфискую.

– Вы же сами из нее стреляли, – удивился ребенок.

– Мне можно, я при исполнении, а тебе нет. Брысь отсюда.

Николай Кузьмич Пузиков расправил плечи, поправил кожаный пояс на штанах. Он деловито подошел к Александру Куликову, пожал руку, поблагодарил его помощницу Евгению Комисар за предоставленную информацию о попугае, выразил публично восхищение Петровичу за точный выстрел из рогатки, развернулся к толпе и молвил:

– Товарищи, попугай – это собственность детской железной дороги.

После оказания помощи керкаду…

– Какаду, – подсказала Кузьмичу в очередной раз баба Дуся.

– Прошу не перебивать. После оказания ветеринарной помощи каракату, тьфу, попугаю, мы обязательно доставим птицу по месту ее постоянной прописки. Расходитесь, товарищи, идите, выполняйте гражданский долг. Нужно всем сегодня проголосовать, за стабильность, за будущее Закраины.

Послышались аплодисменты, в ладоши хлопала одна баба Дуся, но очень громко. Старушка искренне гордилась деловой хваткой своего непосредственного руководителя.

– Смешной мужик, настоящий, а ведь он как мы, пиарщик. Ты поняла, что он сказал? Нужно голосовать за стабильность, намек понятен. Уважаю. Если бы этого попугая не существовало, его стоило придумать, – сказал на ухо помощнице Александр Куликов.

– А разве сама история с попугаем не смешная? Кому расскажи, не поверят. Может, в СМИ пустить информационную волну, что оппозиционеры из «Нашей Закраины» подготовили мастабную провокацию, не пожалели даже пернатую птицу, – вошла в привычный рабочий ритм Женька.

– Знаешь, за что я тебя люблю?

– Ну-ну.

– Ты от Бога пиарщица, девочка моя. Хочешь пустить волну, пускай. Свидетели у нас есть. Вон их сколько!

Начало противостояния

Мобильный телефон Олега Рогова, руководителя оппозиционного штаба «Наша Закраина», не умолкал, он жужжал, как навозная муха, безжалостно травмируя музыкальный слух хозяина. Рогов метался, словно загнанный зверь строго по периметру офисного кабинета, который по стечению обстоятельств находился на территории задорожного цирка. Он понимал, процесс становится неуправляемым, наблюдатели, которых он лично инструктировал, будто цепные псы, лаяли на избирательных участках, отстаивая интересы оппозиции. Они вносили смуту в избирательный процесс, скандалили, составляли акты о всевозможных нарушениях и непрерывно звонили Рогову, чтобы отчитаться. Если в начале дня Олег Рогов оказывал наблюдателям юридическую поддержку, обеспечивал их видеотехникой, чтобы они могли зафиксировать нарушения, то к концу дня он уставшим голосом звонившим отвечал штампованной фразой: «Я все понял. Разберемся. Спасибо». На самом деле разобраться в количестве нарушений во время избирательного процесса физически и даже теоретически невозможно. Информационная лавина накрыла с головой руководителя штаба «Наша Закраина», она разрушила его устойчивое психическое состояние, сместила точку равновесия, но он держался, держался из последних сил и стойко, как оловянный солдатик, твердил в телефонную трубку: «Я все понял. Конечно, разберемся. Большое спасибо, что позвонили». Скоро. Очень скоро закроются избирательные участки, начнется подсчет голосов, и Рогов переведет дух. Глубокий вдох, задержка дыхания, выдох. Еще раз, легче.

Быть оппозиционером Олегу Рогову нравилось, скандал это его стихия. Еще в студенчестве он организовывал различные акции протеста, затем, после окончания вуза, менял работодателей, как перчатки, потому что формула «я начальник, ты – дурак», для Олега Рогова ненеприемлема. Наконец-то его революционный нрав нашел достойное применение, он вступил в партию «Наша Закраина» и быстро выбился в местные лидеры. Работа в штабе хорошо оплачивалась, а главное, она давала ему возможность реализовать скрытые таланты. В глубине души Олег Рогов не верил в победу своего кандидата на главное кресло страны, но глянцевая сторона его кипучей политической деятельности демонстрировала окружающим обратное – Виктор Юбченко победит. Так, он победит. Победит систему, которая словно монолит, китайская стена, сильна и крепка. Он сломает старую, прогнившую до каркаса, погрязшую в коррупции, разложившуюся морально Хохляндию и построит новую справедливую страну, где начальник подчиненному друг, товарищ и брат. Где взять неприлично большое количество хороших начальников в Закраине, Олег Рогов не знал, но верил, где-то в природе они есть, существуют. Всегда хочется защитить тех, кого обижает власть. А власть на этих выборах, в представлении Олега Рогова, сильно обидела Виктора Андреевича, она посягнула на святое, на его здоровье. Лицо вождя оппозиционных сил после отравления напоминало маску прокаженного, любить такое лицо нельзя, поклоняться можно, обожествлять. У индийского Бога Изобилия Ганеши голова слона, но это не мешает тем, кто ему искренне поклоняется, переживать по поводу странного внешнего облика божества. Главное – вера. А Олег Рогов верил в Виктора Андреевича Юбченко. Поэтому он считал, что нужно бороться, грести против течения, вгрызаться зубами в каждый бюллетень. Закраинская власть безапелляционно включила административный ресурс, она навязывает мнение, выбор, свой алгоритм ценностей в Закраине. А Рогов хотел, чтобы демократические стандарты, такие как свобода слова и свобода выбора диктовали закраинцам, как им жить в собственной стране. Ему нравилась символика партии, ему нравился оранжевый цвет, ему хотелось, чтобы эта борьба продолжалась вечно. Это так интересно, так захватывающе, борьба – это движение.

Олег Рогов любил все крушить на своем жизненном пути. Год назад он купил дачу, сломал старый, но еще вполне добротный домик, выкорчевал кусты и деревья, разровнял территорию участка, завез чернозем. И вдруг понял, что утратил к этому семейному проекту всякий интерес. Семью он не создал, Олег Рогов предпочитал гражданские отношения с женщинами, которые через полгода, как правило, разрушались. Участок земли он продал за меньшую сумму, чем купил дачу. И совершенно не расстроился. Удовольствие получено, на один старый дачный домик в Закраине стало меньше, разве это не позитив, разве это не движение вперед?

В кабинет начальника штаба бесцеремонно ворвался Петр Антонович Ковбасюк, он недовольно раздувал крысиные ноздри и неприятно пах.

Его потовые железы непрерывно работали, спасая владельца массивного и до неприличия жирного тела от перегрева.

– Нет, ну я так не работаю. Олег, где деньги, через час закроются избирательные участки. Как, по-твоему, я должен контролировать процесс, или ты думаешь, наблюдатели за твои красивые глазки будут демократию в стране защищать. Я, конечно, понимаю, у тебя много дел, ты на разрыве, изломе и все такое. Короче, гони бабки, – шипела жирная крыса.

– Деньги наши наблюдатели получили, я послал своих людей на избирательные участки, успокойтесь Петр Антонович, – пытаясь из последних сил найти утраченную точку равновесия, голосом священника в исповедальне сказал Олег Рогов.

– Деньги, четыреста тысяч доверить непонятно кому! Олег, я отвечаю за финансы, это мне отчитываться за них перед кураторами из Киевска. Ты отдал деньги и мне ничего не сказал? Как такое, возможно, я сплю? Ущипните меня, – заверещал истерически Ковбасюк.

Олег Рогов подошел к Петру Антоновичу Ковбасюку и демонстративно ущипнул его за жирный, мокрый от пота живот.

– Больно, – запищал финансист, и прикрыл ладоннями обеих рук уязвимое крысиное чрево.

– Надеюсь, вы проснулись, Петр Антонович, и вспомнили, что я пока начальник штаба, что я отвечаю за все процессы, за выборы в городе Задорожье. И если я посчитал нужным так поступить, значит, у меня на то есть веские причины. И я не обязан вам отчитываться за свои действия, – Рогов резко повернулся спиной к Ковбасюку, давая ему понять – разговор завершен.

Мобильный Олега Рогова снова зажужжал, как навозная муха. Рогов молча, исполнил штабной долг, выслушал очередную жалобу наблюдателя из Ленинского района и без сентиментов осчастливил борца за чистоту избирательного процесса дежурной фразой: «Я все понял, разберемся. Спасибо».

Петр Антонович ждал, пока Рогов освободится. Он не намерен отступать. Слова Рогова, «я посчитал нужным так поступить», Ковбасюк воспринял как намек на свою нечистоплотную финансовую деятельность. Плевать он хотел на догадки начальника штаба, поймать за руку Ковбасюка никому не удавалось. Догадываетесь, пожалуйста, сколько угодно. Деньги, вот, что самое главное. Выборы закончатся, легких денег не будет. Петр Антонович испытал слабую тошноту в желудке, это верный признак потери денег, а такого допустить рачительная натура финансиста не могла.

– Олег, прости меня за эмоциональность, мы все на взводе. Рискуем.

Если власть победит, оппозиционерам непоздоровится. Мы с тобой это понимаем. Мы рискуем многим, – начал крысиную проповедь Петр Антонович.

– Ладно, – устало махнул рукой Олег Рогов. Когда он приглашал работать в штаб Ковбасюка, иллюзий по поводу финансовой чистоплотности жирной крысы, Олег Рогов не испытывал. Ему нужен профессионал, который умеет грамотно составлять финансовые отчеты и сможет избавить руководство штаба от тотальных проверок, которые мешают работать. С отведенной ролью жирная крыса справлялась. А в остальном, одни догадки. Пошили двести оранжевых флагов, а в наличии сто пятьдесят, и так по всем финансовым фронтам. Чуть что, Ковбасюк заламывает руки, кричит и обвиняет во всем исполнителей. Крайнего не найдешь. Скандал внутри штаба Олегу Рогову не выгоден, он им руководит. Его штаб должен быть образцово показательным, это верный путь наверх по карьерной партийной лестнице.

– Я чего волнуюсь, у меня есть свои люди среди наблюдателей в «Партии Губерний». Они готовы нам помочь. Их заставили работать. Они готовы на подвиги ради свободы и демократии, но страшно рискуют. Десять участков, на каждом по одному человеку. В одни руки по десять тысяч закраинок. Получается сто тысяч. Все очень конспиративно. С другими людьми они побоятся иметь дела. Все строится на абсолютном доверии.

А доверяют они исключительно мне. Олег, тебе решать. Если ты мне, конечно, доверяешь. Выбор за тобой. Сегодня решающий бой, каждый голос на счету, – у Ковбасюка закончился словарный запас. В математике он силен, а вот в ораторском искусстве серьезно проигрывал.

– Идея хорошая, – задал тон разговора Олег Рогов.

– Вот и я говорю, партия власти не ожидает от нас такой прыти, десять участков будут наши. Утрем нос губернским собакам. Посчитаем голоса избирателей, как надо, – раскраснелся финансист.

– В смысле, как надо?

– Я говорю, по справедливости.

Оба рассмеялись. Олег Рогов подумал, а почему нет? Идея хорошая. Город Задорожье покажет отличный результат на выборах, потому что оппозиционным штабом руководит молодой, перспективный Олег Рогов.

– Значит так, Петр Антонович. Я дам вам 50 тысяч закраинок, а вы в финансовый отчет внесете цифру 100 тысяч.

– Они не согласятся за меньшую сумму, люди рискуют, если их поймают – уголовная от-от-ответственность, – стал заикаться Ковбасюк.

– 50 тысяч я забираю, мне для погашения финансовых долгов. Есть вещи, о которых даже вам, уважаемый Петр Антонович я не могу сказать. Конспирация. Об этом никто не должен знать. Понятно?

– Само собой!

Ковбасюк от волнения прикусил язык, вырастил на свою голову мальчика. Штабная акула подросла и стала большие куски заглатывать. Значит, пополам?

– Олег, может наблюдателям 60 тысяч, а ты возьмешь 40 тысяч закраинок, а я потом, после выборов 10 тысяч найду для тебя, – заискивающим тоном пропел Ковбасюк.

– После выборов? Я сказал, 50 тысяч. – твердым, как сталь голосом отрезал Олег Рогов.

– Как скажешь, как скажешь, ты начальник штаба, – Ковбасюк нервно хлопнул дверью, покидая кабинет босса. Петр Антонович шел темными коридорами, специфический запах цирка перебивал запах его собственного крысиного пота. Навстречу Ковбасюку выбежал маленький вьетнамский поросенок, за ним неуклюже гнался мужик с даунической физиономией, помощник дрессировщика.

– Ловите, ловите, его, – закричал мужик в надежде, что Ковбасюк ему поможет.

Петр Антонович не растерялся, он ударил со всей силы маленького поросенка, а когда тот упал, стал добивать его ногами.

– Ты его убьешь, – заорал мужик и закрыл своим телом пострадавшего циркового артиста, который жалобно хрюкал и пускал липкие слюни.

– Наведите, товарищ, порядок. Почему свиньи бегают, они порядочным людям мешают работать.

– Это ты что ли порядочный? Я просил тебя поймать Олежку, а не убивать его, – злился мужик.

Ковбасюку стало ясно, кого напоминает эта маленькая, хитрая свинья. Олежка, а фамилия у нее случайно не Рогов?

– Чтоб он издох, твой Олежка!

– Ах, ты жирная гадина, – закричал мужик и погнался вприпрыжку за финансистом.

Ковбасюк успел добежать до кабинета и закрыть дверь на ключ. Он тяжело дышал, казалось, что сердце сейчас выскочит из груди и заживет самостоятельной жизнью донорского органа. Давно Петр Антонович так не бегал, точнее не убегал. Хорошо, что жив остался.

– Мы еще с тобой встретимся, живодер, – прокричал за дверью мужик и отправился в сторону подсобных помещений, где содержались цирковые артисты.

Петр Антонович с грохотом рухнул в кресло. Он, солидный человек, обладатель безупречного таланта в финансовой области, стал жертвой мужика со свиньей и мальчишки, который возомнил себя большим боссом. Где это видано, чтобы Ковбасюк деньгами делился. В душе у жирной крысы затаилась злоба на товарища Рогова. Петр Антонович открыл нижний ящик письменного стола, оттуда с грохотом выкатилась бутылка водки. Он взял граненый стакан со своего письменного стола, вытряс из стакана остро отточенные карандаши и, не задумываясь о последствиях, налил водки. Выпил залпом, не останавливаясь. Огненная жидкость приятно растеклась по телу, расширила сосуды, усмирила перевозбужденный мозг. Ковбасюк оглянулся, закусить нечем. В поле его крысиного зрения попал комнатный цветок. Жизнь офисного планктона ранее финансиста не интересовала. Петр Антонович смело подошел к зеленому растению, оторвал листок, стал жевать. Лицо жирной крысы перекосило, цветок на вкус оказался запредельно кислым. За окном бушевал ветер, Ковбасюк глянул на дорогие швейцарские часы, украшавшие его волосатую руку. Через 15 минут закроются избирательные участки. Начнут подсчитывать голоса закраинцев, но внутренний голос Петру Антоновичу Ковбасюку подсказывал, ночь предстоит бурная, все интересное только начинается.

Битва экзит-поллов

Александр Куликов сидел в офисном кабинете и непрерывно курил, на все возражения Женьки Комисар прекратить никотиновую атаку на ее ослабленный организм, подобающей реакции не последовало. Александр Куликов всегда курил много, когда думал, а если он думал сосредоточенно, то окружающим оставалось одно – надеть противогазы. Если средство защиты отсутствовало, то оставалось только терпеть. И Комисар терпела, периодически покашливая, и как выловленная из привычной среды обитания рыба жадно заглатывала остатки живительного кислорода в прокуренном кабинете шефа.

– Команда Юбченко объявила результаты экзит-полла, по их данным Виктор Андреевич набрал более 51 % голосов, – сообщила новость боссу Женька.

– На пятом канале сказали? – уточнил информацию Александр Куликов.

– Угу, – подтвердила Женька.

– Я пять минут назад звонил в Киевск, там сейчас готовят результаты нашего экзит-полла, который утверждает обратное. Победу одержал Виктор Япанович, он набрал более 51 % голосов избирателей, так что пусть оранжевые не радуются раньше времени.

– Сан Саныч, а на самом деле, каковы результаты? На что ориентироваться?

– А хрен его знает. Ночь, Женька, только начинается. Мне прислали данные по явке избирателей. Смотри, в лояльных к нам центральных областях явка избирателей больше, в западных областях Закраины, которые в первом туре поддержали оппозицию, явка меньше или осталась на прежнем уровне.

– А этим данным можно верить? – не унималась Комисар.

– Нужно, а иначе мы проиграем, моя девочка, – ласково сказал Александр Куликов и посмотрел на Женьку взглядом, далеким от деловых отношений между начальником и подчиненной.

Дверь в кабинет Александра Куликова с грохотом распахнулась, на пороге стоял Артур Лысый собственной персоной. В одной руке он держал бутылку водки, в другой – не первой свежести пучок петрушки.

О какой свежести может идти речь, если три часа ночи. Биологические часы всех участников политической гонки предательски напоминали, пора спать, однако решающий бой по подсчету голосов избирателей заставлял штабных работников проявлять небывалую активность. Артур Владимирович, возглавлявший городской штаб «Партии Губерний», стоя на пороге кабинета главного пиарщика Задорожья, тяжело дышал, как человек, преодолевший марафонскую дистанцию. Только Куликову он мог доверить свою главную тайну, Лысому до чертиков, до коликов в животе хотелось выпить водки. Не откладывая, прямо сейчас.

– Стаканы у нас есть, – сказал Александр Куликов, хотя вопрос вслух не прозвучал. И без слов понятно. В наличие закуска, дорогая бутылка водки, ее можно распить на троих, не считая секретарши, которой согласно должностной инструкции, расслабляться в такую значимую для Закраины избирательную ночь не положено. Александр Куликов на правах хозяина офиса налил в три стакана по 50 граммов водки, Лысый нервно отобрал бутылку и наполнил граненый стакан до краев. Выпили залпом. Секретарша принесла нарезанный на тарелке лимон, бутерброды с сыром и соленой семгой. На фоне знатной закуски поникший пучок петрушки потерял конкурентную привлекательность. Он съежился, не смея нарушить гармонию водочно-закусочного ритуала, вместо него это сделал новенький телевизор, который предусмотрительно включила секретарша. Приятной внешности дикторша сообщила хорошую новость:

– Центральная избирательная комиссия Закраины сообщает, что после подсчета тридцати трех процентов избирательных бюллетеней лидирует кандидат Виктор Япанович с 50 % голосов, за Виктора Юбченко проголосовало 46 % закраинцев. Эти данные резко расходятся с результатами нескольких групп социологов, которые после окончания голосования объявили о победе Виктора Андреевича Юбченко, – диктор продолжала щебетать на своем информационном языке. Но ее никто из тех, кто с большим аппетитом жевал бутерброды с семгой, не слышал, потому что все пространство в кабинете заполнил совершенно другой голос. Голос самого Артура Лысого, который приобрел слегка заметный алкогольный акцент.

– Какая победа Юбченко, мы этих оранжевых давили, давим, и задавим, до последнего бюллетеня. Победа, вот у меня ваша победа, – Лысый поднес кулак к экрану телевизора, демонстрируя диктору центрального телевизионного канала лысую правду. Александр Куликов снисходительно улыбнулся. Женька не изобразила на уставшем лице подобия улыбки, выдавить, как зубную пасту из засохшего тюбика, умиротворенное выражение лица, у пиарщицы не получилось. Не выдавливалось, не шло. Что-то подсказывало ей иное развитие событий, чем просто констатация факта – президентом Закраины этой темной ночью станет Виктор Федорович Япанович. Артур Лысый на радостях налил второй стакан водки. Выпил. Все шло по сценарию. Хорошо шло, огненная жидкость обжигала пищевод и заползала в сокровенные места его кишечника. Водка сняла нервный спазм, который словно пробка, перекрывал главную пищеварительную систему организма. Всему виной политика. Лысый целиком проглотил большой бутерброд с семгой и зажмурил глаза от удовольствия. Теперь, когда хорошо, то хорошо. Можно расслабиться, теперь все можно.

– Не слышу, сделай звук громче, – обратился Лысый к Женьке Комисар. Она взяла пульт и быстро нашла нужную кнопку.

– Как нам стало известно, сейчас Виктор Юбченко едет на встречу с председателем Центральной избирательной комиссии Сергеем Считаловым, так как он не доверяет результатам предварительных подсчетов, – не скрывая волнения в голосе, сказала диктор.

– Ой, как страшно. Щаз Считалов испугался. Ой, как страшно, а ну, налей… А ну, налей мне еще водочки, – тоном, не терпящим возражений, сказал хозяину кабинета Артур Лысый.

– Может, рано праздновать победу, Артур Владимирович? – поинтересовался Александр Куликов.

– Ты не веришь в силу «Партии Губерний», в победу Виктора Япановича? В нашу с тобой победу! Ты случайно не засланный казачок, а, Куликов?

– резко вскочив с места, сказал Артур Лысый.

– Верю, чтоб я издох! – покорно произнес Сан Саныч.

– Возьми ручку и блокнот, пиши, Комисар. Пишешь? Пиши, Александр Куликов верит в победу Виктора Япановича, нашего кандидата. Ура! – Артур Лысый напивался. Остановить его нельзя, уважаемый, большой человек, поэтому нормы потребления водки у него масштабные. Женька Комисар с рабочим блокнотом в руках снисходительно корчила гримасы Куликову, мысленно спрашивая совета, что ей делать, выполнять прихоти Лысого или послать его подальше. Выполнять, сигнализировал Сан Саныч, главное продержаться до утра. С пьяным Лысым или трезвым Лысым, но продержаться. А там кто-нибудь, да станет президентом великой и могучей Закраины. Пронзительно зазвонил мобильный телефон. Александр Куликов ответил:

– Да. Артур Лысый у нас. А что вы хотите? Да, он очень занят. Конечно, перезвонит. Мы сейчас над этим работаем.

– Кто там еще? – поинтересовался Артур Владимирович.

– Да так, мелочи. Утро вечера мудренее. У меня в кабинете есть потайная комната для отдыха с хорошим, а главное – новым кожаным диваном. Пойдемте Артур Владимирович, – сказал Куликов и взял под руку гостя.

– Еще 50 граммов, и на боковую, а завтра будем праздновать победу по-настоящему. Закатим пир на весь мир. Приятно, что мы победили, а не эти оранжопики, – Артур Лысый почувствовал, водка в организм больше не помещается. Сильно шатаясь, он пошел пристраивать потерявшее равновесие тело на модный кожаный диван.

– Выпил на голодный желудок, целый день в напряжении, ух, – оправдался перед Куликовым гость. Он укрылся собственным пиджаком и сладко засопел. Сознание Лысого отключилось. Кожаному дивану приятно и престижно принять в дружеские объятия важного гостя.

– Впервые вижу Лысого пьяным, всегда такой серьезный, деловой, подтянутый – сказала Женька шефу.

– Это все от нервов, в штабе думают, что мы разрабатываем стратегические направления, анализируем, проводим мозговой штурм, а мы тут сильно заняты раздражением слизистой оболочки желудков. Давай выпьем.

– Опять водки?

– Кофе, и покрепче, а то голова не работает.

Куликов попросил секретаршу сварить им крепкий кофе и принести информацию с избирательных участков, которая поступала в штаб «Партии Губерний» в оперативном, телефонном режиме. Наблюдатели отзванивались каждый час. Информация автоматически дублировалась для Пиар-Центра.

– Сигареты кончились, – удивился Александр Куликов.

– Слава Богу, – искренне обрадовалась Женька.

– Спокойно, у меня есть неприкосновенный запас, – Куликов открыл сейф и достал оттуда новенькую пачку никотиновой отравы, без которой он не мог прожить и часа.

– Пойду, подышу свежим воздухом, – сказала Женька и вышла на порог Пиар Центра.

Ноябрьский холод пробирал до костей. Женька застегнула пиджак на все пуговицы. Ночь темная, как и избирательный процесс в Закраине. Комисар подняла вверх большие карие глаза и ничего не увидела.

Звезд нет. Темнота. Неизвестность. В душе бурлит революция чувств, в мозгу пульсируют даты, имена, события, тело ломит ко сну. Где-то далеко на соседней улице залаяла собака. Женька внимательно прислушалась, это не Вик. У него грубый, сильный бас. А это лает обычная дворняжка, для которой порывы ночного ветра представляют потенциальную угрозу. Как одиноко, подумала Женька. Как одиноко и больно, когда твоя собственная жизнь в один день меняет систему координат, ценностей, приоритетов. Подруг больше нет. Благова не звонит, Стерва в оппозиции, все журналисты службы информации не здороваются. Она для них чужая. Сашка Громов ушел к лучшей подруге, любимый пес пропал. Где ты Вик? В ответ послышался глупый лай незнакомой дворняжки. Начальник вступил во временные права любовника, что в корне противоречило жизненным принципам Евгении Комисар. Там, где работаешь – не люби. То, что она осуждала в жизни других людей, происходило в ее жизни. В воздухе запахло приближающейся грозой, но явных признаков дождя не наблюдалось. Женьке вдруг стало страшно, как в детстве. Пугала неизвестность.

Время неумолимо близилось к рассвету. Стрелки часов безжалостно отсчитывали новое время. Интересно, подумала Женька, кто станет президентом Закраины? Шансы у обоих кандидатов равны, только победа достанется одному. Кому?

Пора возвращаться в реальность. Объективную реальность.

– Где тебя носит, тут такое происходит! – сказал взволновано шеф Женьке, которая, окоченев от холода, переступила порог его кабинета.

– Что опять случилось?

– Да уж, случилось. В Киевск зашли бронетранспортеры.

– Что? Не может быть!

– Может. У здания Центральной Избирательной Комиссии! Все здания администрации президента взяты под охрану, в полной боевой готовности отряды специального назначения.

– Что делать?

– Для начала разбуди Лысого, пусть едет в штаб, там неспокойно. Черт, черт…Что-то пошло не так. Ой, боюсь я, Женька, власть на этот раз дала маху. На административный ресурс, дураки, понадеялись. Самодовольные индюки. Тьфу. Хлебнем, чувствую, мы с тобой, с административными мутантами. Буди Лысого быстро! Говорил я, нечего победу раньше времени обмывать. Плохая примета, – неподдельно злился Алесандр Куликов.

Артур Лысый проснулся оперативно. Надел мятый пиджак, кофе не попросил и побежал к машине. Оказывается, все это время его на улице ждал водитель с включенным двигателем. Так шеф велел. Всю ночь водитель глаз не сомкнул, отчего сосуды у него в глазах подозрительно расширились.

– Чего глаза красные, пил? – спросил взвинченный Артур Владимирович.

– Никак нет. Вас ждал, – отчеканил тот.

– Ждал, знаю я вас алкашей, на минуту оставить нельзя. Поехали, ты оштрафован на 500 закраинок, и хватит мне врать. В штаб «Партии Губерний», и поскорее, вечно ездишь, как черепаха!

Водитель терпеливо молчал. В Закраине происходили большие-пребольшие неприятности, раз в кармане простого водителя мгновенно денег поубавилось. Верный признак революционной ситуации.

Информационный прорыв

Татьяна Васильевна Стервозова шла по коридорам родной телекомпании «Полет» в оранжевой и откровенно прозрачной, декольтированной кофточке. Работники телекомпании, встречающиеся на ее пути, мило улыбались, понимая, невероятно яркая кофточка с глубоким вырезом – это не просто привлекательная часть одежды редактора службы информации, это символ, это акция протеста.

– Доброе утро, – в очередной раз ответила Стерва проходящему инженеру и задумалась, а доброе ли это утро на самом деле. Скорее тревожное. Революционное.

22 ноября 2004 года.

Город Задорожье. ЗАО «Полет». Утро, 9.05. Татьяна Васильевна Стервозова открыла дверь редакции информации и расплылась в довольной улыбке. Журналисты на работу не опоздали, наоборот, они пребывали в невероятном активе. И это с раннего утра, когда обычно после второй чашки кофе их не выгнать из теплой редакции на ноябрьский холод снимать новостийные сюжеты.

– Татьяна Васильевна, тут такое в Интернете пишут… Вы читали? – поинтересовалась Лара Лисичкина.

– Читала. Читала. Всем доброе утро.

– Уже обработано более 90 % бюллетеней. Разрыв между Юбченко и Япановичем то сокращается, то снова увеличивается, цена вопроса какие-то три процента, – цитировала сообщение из Интернета Лара Лисичкина.

– Идут нога в ногу, – констатировал Жорка Волкодав.

– Я думаю, победит Виктор Юбченко, и тогда, – сделала театрально паузу Стерва, – мы вспомним всех поименно, кто нам мешал честно выборы проводить.

– Власть не допустит, чтобы Юбченко стал президентом, Леонид Кучкист с Япановичем – ребята непростые. Ох, не простые. Они все рассчитали, все продумали, – рассуждал Волкодав.

– А мы в своей стране, значит, ничего не решаем? – возмутилась редактор службы информации «Новый день» Татьяна Стервозова.

– А когда, Татьяна Васильевна, народ что-то решал в Закраине? Посчитают, как им надо, а не как мы голосовали, – возмутилась Лара Лисичкина.

К разговору присоединился директор телекомпании «Полет», Богдан Степанович Сюсюткин, который в новом серебряном костюме ворвался, словно ветер перемен, в редакцию информации. Костюм решил показать, или почувствовал, что запахло жареным. Цвет нового директорского костюма Стерве пришелся не по душе, она скривилась, демонстративно пристально рассматривая Богдана Степановича.

Придурок!!! Такой серебряной краской оградки на кладбище красят, она так и называется «серебрянка», возмущалась про себя Татьяна Васильевна, а он одел дурацкий костюм и радуется, как ребенок. Нет, ну точно идиот! Серебряный идиот. Богдан Степанович, глядя на перекошенное выражение лица редактора службы информации, не обиделся, зависть к модным трендовым вещам ему хорошо знакома. Это пагубное чувство поедало его изнутри каждый раз, когда Богдан Степанович посещал самый дорогой в Задорожье бутик. Шикарный костюм, мысленно подбодрил себя Сюсюткин, и нервно стряхнул с левого рукава несуществующую пылинку. Чертовски шикарный костюм, цвет модный, пуговицы стильные.

– Богдан Степанович, как вы думаете, кто станет президентом многострадальной Закраины, Юбченко или Япанович? – этого вопроса Сюсюткин, не ожидал услышать от Лары Лисичкиной. Он думал, журналистка спросит, где в Задорожье продают такой модный, необыкновенный костюм, а она! Ух уж, эти женщины, политика деформировала их проницательные умы. С мужиками понятно – борются за власть, но женщины, да еще молодые… Кошмар!

– Лара, я и сам волнуюсь. Видишь, нарядный костюм одел по случаю завершения выборов, но события так спонтанно развиваются, так непредсказуемо идет подсчет голосов. Страсти накаляются. Вчера я был уверен, что победит Виктор Япанович, а сегодня не знаю. Не знаю, Лара, честно говорю, не знаю.

– Не сомневайтесь, Богдан Степанович, президентом нашей Закраины станет Виктор Юбченко. Зря вы Ромку Безухова уволили. Вспомнят вам и оранжевые ленточки, которые вы срывали с машины и как поддерживали во всех начинаниях Артура Лысого, – злорадствовала Стерва, понимая, что бьет начальника ниже пояса.

– Татьяна Васильевна, да что вы такое говорите? Мне сказали, я уволил. Есть собственник телеканала, Артур Лысый. И потом, – не на шутку взбудоражился Сюсюткин, – приказ об увольнении я, по-моему, еще не подписал. Или подписал? Вы думаете, легко быть директором? Все на мне, все на нервах. Я эти выборы не переживу!

– Несомненно, вас очень жаль. Мы понимаем, как вам тяжело. Но и вы поймите, Богдан Степанович, если к власти придут оранжевые, всем, кто поддерживал нынешнюю власть, всем кто лоббировал ее интересы, не поздоровится, – не без удовольствия запугивала начальника Татьяна Стервозова.

– А вы думаете, победит Виктор Юбченко? – по-детски наивно спросил Сюсюткин. Спросил у главной информационной стервы Задорожья, а то и всей страны?

– Так, – не сговариваясь, хором ответили телевизионщики, чем еще больше озадачили директора ЗОА «Полет».

– Ужас, нет, вы действительно так думаете? Что Юбченко, Виктор Андреевич, станет президентом?

Журналисты многозначительно смотрели на Богдана Степановича, отчего ему, действительно, стало не по-детски страшно. Что произойдет с Артуром Лысым, с его бизнесом, с телевизионным каналом, который обличал оранжевую команду, что станет со мной, подумал Сюсюткин. Не видать мне новой машины, трендовых костюмов, заграничных командировок, уважения, директорского кресла, дорогого коньяка. Все, конец сытой жизни. Накопившиеся в директорском организме сильные эмоции быстро воспринял самый рациональный орган Богдана Степановича – мозг, они вызвали непредсказуемую химическую реакцию. Неожиданно для окружающих, а главное – для самого себя, Богдан Степанович произнес:

– Нужно Ромку Безухова возвратить, пусть работает. Ромка хороший журналист. Да, пусть работает.

– Ура! – закричали журналисты. Они стали по очереди трясти потную руку директора и благодарить его за смелость, за принципиальную жизненную позицию и пару раз вскользь упомянули о его шикарном новом костюме, который ему к лицу.

Не атласный, серебряный костюм красит человека, а его смелые поступки. На мгновение Богдан Степанович почувствовал себя героем, человеком-пауком, которому любые, самые невероятные повороты судьбы по плечу. Достаточно бросить пострадавшему Ромке Безухову, как спасательный круг, липкую нить паутины, чтобы стать героем журналистской хроники, где модный, дорогой костюм и гордый профиль, немаловажные детали в пропаганде и визуализации настоящего человека-паука. Видеть в глазах молодых журналистов восхищенные взгляды – для Богдана Степановича верх эмоционального блаженства. И тем не менее…

Если кинематографический человек-паук безрассудно совершал благородные поступки, то в реальной жизни человек в роли героя-директора сто раз подумает, а стоит ли ему выбрасывать липкую нить паутины пострадавшему, или пока повременить. Покинув редакцию информации, немного остынув от переполнявших его эмоций, Богдан Степанович решил сбросить скорость, притормозить. Он попросил секретаршу сделать так, чтобы приказ об увольнении журналиста Романа Безухова можно было, при необходимости, аннулировать. Приказ есть, но в законную силу он еще не вступил, по документам не зарегистрирован, не значится. Как это сделать, секретарша, настоящий профессионал подковерных игр, знала. Сказано – сделано. Точнее – не сделано ничего.

В полдень ЦИК объявил, что обработал более 99 % бюллетеней. 49 % избирателей проголосовали за кандидатуру Виктора Федоровича Япановича и 46 % закраинцев хотят видеть президентом Закраины Виктора Андреевича Юбченко. Председатель российской Госдумы Борис Грызловский, выступающий в роли наблюдателя, расценил эти данные, как окончательные и официально поздравил Виктора Япановича с победой, вслед за ним нового президента Закраины привествовал первый человек России Ф.С.Бутин. Какое скоротечное развитие событий!

Узнав об этом, Богдан Сюсюткин настежь открыл дверь директорского кабинета и безапелляционно скомандовал секретарше дать ход приказу об увольнении журналиста Романа Безухова. Она подобной перемене в настроении директора не удивилась. Скорее наоборот. Как очень мудрая женщина, секретарша решила заморозить проект под названием «увольнение журналиста Безухова». Политика дело тонкое, секретарша Сюсюткина, как в телевизор смотрела. И не она одна.

Акулы телевизионного эфира из редакции новостей «Новый день» не отходили от голубого экрана. Они обсели информационную кормушку, откуда доносились столичные новости и жадно поглощали свежеприготовленные сюжеты коллег. Главная политичекая интрига дня происходит на Майдане Незалежности, на главной площади Закраины. Задорожные журналисты завидовали коллегам и с творческой ненасытностью слушали их комментарии из Киевска.

– Тихо, вот опять, да не шумите вы, я ничего не слышу, – злилась Стерва на Лару Лисичкину, которая непрерывно болтала. Диктор на экране телевизора насупила брови, Лара притихла. Диктор расправила информационные крылья и хорошо поставленным голосом произнесла:

– Несмотря на промозглую ноябрьскую погоду и на страх, вызванный передислокацией военной техники и специальных подразделений, сосредоточенных в Киевске, сторонники Виктора Юбченко прибывают на майдан. С каждым часом их становится все больше и больше. Сейчас на Майдане сосредоточено около 150 тысяч закраинцев, которые считают результаты выборов недостоверными. На митинг главной площади страны пришли все лидеры оппозиционных сил: Виктор Юбченко, Юлия Тигрюленко, лидер Закраинской социалистической партии Александр Морозко, глава Партии заводчиков и коммерсантов Анатолий Кинахао. Люди на Майдане скандируют «Юбченко! Юбченко!», повсюду видны оранжевые флаги.

Татьяна Васильевна Стервозова не могла оторваться от телевизора, она курила прямо в редакции информации пятую сигарету с ментолом и боялась пропустить хотя бы слово из уст столичных журналистов. К этой беспрецедентной акции по уничтожению свежего воздуха в редакции информации присоединились Жорка Волкодав и Лара Лисичкина. Курить в помещениях телекомпании строжайше запрещено. Пожарная безопасность. Но о какой безопасности может идти речь, когда горит оранжевым пламенем Майдан Незалежности, когда решается судьба всей Закраины. Ментоловые клубы дыма заполонили свободное пространство в редакции. Специфический запах впивался в одежду, пропитывал волосы, затмевал ясность ума и существенно притуплял зоркость зрения, но журналистов это не останавливало. Они протестовали, курили, не работали и демонстративно смотрели телевизор. Диктор, понимая важность исторического момента, была великолепна в интонационной подаче сенсационного материала. Она выделяла ключевые слова и виртуозно делала смысловые паузы:

– Виктор Юбченко призвал закраинцев к организованному движению сопротивления. Его ближайшая соратница Юлия Тигрюленко считает, что пора начать массовые забастовки на предприятиях, в вузах, перекрыть все дороги, остановить работу аэропортов, железных дорог.

– Она всем сейчас покажет мощные коготки, Юля-Тигрюля! Смелая тетка, – не удержался от комментариев Волкодав.

– Сам ты тетка, – разозлилась Стерва и по-дружески стукнула Жорку кулаком в плечо. – Выглядит Юля прекрасно, хотя видно, что не спала всю ночь.

– Как я хочу в Киевск, боже, как это здорово, оказаться в гуще событий. Это революция… Это революция, господа! Это настоящая революция! – театрально произнесла последние три слова Лара Лисичкина и судорожно стала вспоминать, в каком художественном фильме звучали пафосные слова. Но так и не вспомнила. Потому, что в это мгновение в редакцию новостей вошла главный редактор телекомпании ЗАО «Полет» Наталья Павловна Благова.

– Боже, что здесь происходит, у вас что-то горит, – Наталья Павловна закашлялась от удушливого ментолового дыма, из глаз главного редактора непроизвольно брызнули слезы. Это не помешало Благовой напрячься и резко открыть огромное редакционное окно. Холодный ветер ворвался в помещение, сметая на пути сценарии, недописанные сюжеты, обертки от конфет и неоплаченные квитанции за коммунальные услуги, все, что в творческом беспорядке хранилось на письменных столах журналистов. Теперь не разобрать, где чей сюжет, и у какой квартиры не оплачены счета, исписанные листы бумаги, квитанции, рекламные буклеты плотным слоем укрыли пол информационной редакции. Бумажный снегопад вызвал соответствующую реакцию журналистов. Где это видано, чтобы в ноябре выпал бумажный белый снег исключительно на территории редакции информации?

– Где мой сюжет? Куда он улетел? – нервно кричала Лара Лисичкина.

– Что вы натворили, Наталья Павловна! – возмутился Жорка Волкодав, – который в ворохе бумаг стал искать рекламное объявление об установке в жилом доме бесплатного Интернета. Понятно, рекламная утка, но Жорка не успел позвонить по указанному на визитке телефону.

– Я не специально. Простите. Вы так накурили здесь, дышать нечем. Хорошо, что я зашла сюда, а не Богдан Степанович, вы же знаете, что курить в помещении запрещено. Категорически. И потом, Татьяна Васильевна, почему ваши журналисты не поехали на пресс-конференцию в Дом Печати. Заявка на транспорт выписана.

Стервозова демонстративно молчала, будто главного редактора в эфирном пространстве редакции информации не существовало. Жорка Волкодав понял, словесный камень брошен главным редактором в его творческий огород, это он должен поехать на пресс-конференцию, а вместо этого нагло смотрит телевизор.

– Зачем ехать? Слушать бред Артура Лысого про прозрачность избирательного процесса? – возмутился Жорка.

– Вам что, Ромки Безухова мало? Его уволили! Вы что, нрав Артура Владимировича не знаете? Волкодав, ты не поехал на пресс-конференцию человека, который является собственником «Полета», телеканала, на котором ты работаешь! У тебя ум в голове есть? Хоть какие-то извилины работают, шевелятся, подают признаки жизни?

– Подают. Шевелятся. Кстати, Наталья Павловна, именно сегодня Ромку Безухова реабилитировали. Приказ об его увольнении аннулирован. Сюсюткин обещал позаботиться о Ромке, так что не надо нас запугивать. Пуганые мы, отбоялись, хватит! – огрызнулся Жорка Волкодав.

– С утра он уволен, а к обеду его реабилитировали, а я, значит, об этом ничего не знаю, главный редактор не в курсе, – пошла в штыковую атаку Наташка Благова.

– Да какой ты главный редактор? И кто с тобой здесь будет считаться? – спустила словесный курок Стерва.

– Татьяна Васильевна, давайте не будем выяснять отношения при посторонних.

– А мы не посторонние, – подлил масла в огонь Жорка Волкодав.

– Послушай, Благова, твое время истекло. Вы с Комисар проиграли, не на того поставили. Все, капец пришел Япановичу. Президентом Закраины станет наш Виктор Юбченко. Криминальной банде пришел конец, и вы за свои проделки, которые называете пиаром, ответите. Как сюжеты с эфира снимали, как прогибались перед властью, – странный монолог Стервы обескуражил Благову.

– Первое, причем здесь прогибы перед властью, второе есть элементарные служебные обязанности. Съемочная группа сегодня не поехала на пресс-конференцию, я хочу знать, почему. Почему вы позволяете себе смотреть телевизор вместо того, чтобы работать.

– Да, пошла ты! Главный редактор больших интриг!

Благова задыхалась от остатков ментолового дыма, отравившего помещение редакции, от обиды на бывшую подругу и на свой неопределенный статус, который не соответствовал занимаемой должности. Формально Наталья Павловна Благова числилась на строчке главного редактора, а фактически Сюсюткин к управлению каналом ее не допускал. Сотрудники телекомпании это чувствовали и всячески давали понять бывшей коллеге по микрофону, что она лузер, что назначение ее временное. Всем известно, должность главного редактора телеканала стратегическая. Журналисты понимали, карьерному росту Наташка Благова обязана лучшей подруге Евгении Комисар, которая под политический шумок подсунула Артуру Лысому на должность главного редактора кандидатуру Благовой. Коридорами телекомпании «Полет» упорно ходили слухи о том, что муж Евгении Комисар ушел к Наташке Благовой. Журналисты слухам не верили, Женька, Наташка и Стерва являлись лучшими подругами на протяжении многих лет. И вот, случилось. Стерва публично уничижала Благову, а Наташка Благова увела у Женьки мужа. Мексиканский телесериал с единственной ремаркой – герои настоящие. Они любят, обижаются, страдают, обливаются слезами.

– Татьяна, как ты можешь! Что же ты делаешь? – укоризненно глядя на Стерву, произнесла Благова.

– А ты у нас святая, от святости видать мужа у подруги увела, – после этих слов Татьяны Васильевны в редакции новостей образовалась информационная тишина.

Благова резко покинула территорию редакции, она шла по телекомпании «Полет» и никого не замечала. Наталья Павловна вошла к себе в рабочий кабинет и закрылась изнутри. Она закрыла руками рот, чтобы не закричать и стала беззвучно рыдать. Цена семейного счастья.

В редакции информации, наоборот, журналисты чувствовали собственную значимость, подъем творческих сил. Если можно послать главного редактора телеканала и наказание не последует, значит в отдельно взятой редакции, на телекомпании, в губернии, Закраине зарождается демократия. В воздухе пахло свободой, и привкус ментола не помеха.

– Да не кури мне в лицо, – сердилась Лара Лисичкина на Волкодава.

– Ой, ой, какие мы нежные.

– Так, господа журналисты, кого мы пошлем за водкой? – поинтересовалась Стерва у коллег.

– За водкой схожу я, деньги давайте, – деловито сказал Жорка Волкодав.

– На сотку, поторопись, потом мне отдадите сдачу и колбаски, сыра, а главное хлеба купи, – по-матерински ласково сказала Стерва.

– Вы, Татьяна Васильевна – человечище, – подлизываясь к начальнице, с пристрастием произнес Жорка Волкодав.

Стерва вздохнула, глядя как Лара с усердием собирает бумагу на полу. Вот почему Волкодав убежал за водкой, ему просто лень наводить в редакции порядок, подумала Стерва и улыбнулась. Подчиненных она хорошо знала, как прочитанную многократно книгу, все страницы зачитаны до дыр. Стерва развернула экран телевизора в свою сторону и полностью погрузилась в информационное пространство Закраины, история вершилась на ее глазах, нельзя пропустить ни одного вздоха, ни одного кадра, ни одной секунды. Слова диктора, как свежий ветер перемен, вселяли надежду, будоражили воображение:

– Горсоветы на западе Закраины признают законно избранным президентом Виктора Андреевича Юбченко. Горсовет Ивано-Фрунковска призывает трудовые коллективы поддержать всеукраинскую забастовку. Хмельной и Кугуцкий горсоветы выражают недоверие Центральной избирательной комиссии и объявляют о неповиновении Виктору Федоровичу Япановичу.

– Класс, класс, – кричала довольная редактор службы информации.

Диктор в телевизоре с большим придыханием деловито произнесла, чтобы окончательно доставить удовольствие Татьяне Васильевной Стервозовой:

– Нам стало известно, что Киевский городской совет открыто высказал недоверие Центральной избирательной комиссии и обратился к депутатам Верховной Зрады с требованием не признавать результаты подсчета голосов.

– Класс, класс! – кричала Стерва, как будто от этого зависела вся ее дальнейшая жизнь.

Диктор нервно поправила прическу, давая себе возможность передохнуть, затем продолжила:

– Представители штаба и многочисленные сторонники Виктора Юбченко требуют в срочном порядке созвать экстренное заседание Верховной Зрады. Они требуют отменить результаты выборов в Гонецкой и Пуганской губерниях, где по результатам выборов-2004 лидирует Виктор Япанович. Представители оппозиционных сил открыто заявляют, что после закрытия участков на них не допустили наблюдателей и журналистов. Достоверно известно, что в указанных областях более 10 % закраинцев проголосовали по открепительным удостоверениям.

– Фальсифицировали выборы, во гады, – негодовала Стерва.

Диктор деловито продолжила шокировать сенсационной информацией Татьяну Васильевну Стервозову.

– Молодежная организация «Спора» на Хрещатике и прилегающих к нему улицах и площадях установила палаточные городки. Оппозиция обещает, что, несмотря на ветер и прохладную погоду, закраинцы готовы стоять до победного конца, пока власти официально не признают победу Виктора Андреевича Юбченко. Организаторы акции раздают членам «Споры» противогазы на случай применения в их адрес слезоточивого газа. Оппозиция не скрывает, что готова к осуществлению грузинского сценария «революции роз».

– Черт, где Волкодав, без водки сегодня не обойтись, – Стерва нервно посмотрела на часы, ей страшно захотелось выпить, снять напряжение.
В стране такое происходит! Настоящая революция чувств.

Штормит по-взрослому

Петр Антонович Ковбасюк второй час смиренно сидел на общем собрании задорожского оппозиционного штаба «Наша Закраина». Периодически финансист зевал и демонстративно ерзал на стуле, который не вмещал откормленную на штабных харчах задницу. Ковбасюка не смущал голодный рев льва, беспричинный лай собак и чисто женское блеянье дрессированной козы Юльки. Звериные звуки придавали явную пикантность собранию. «Кому только в голову пришло арендовать для работы штаба помещение на территории цирка?» – в который раз раздраженно подумал Ковбасюк. Вот, опять коза заблеяла! Рогатая бестия сена хочет, или отсутствие молодого козла в нелегкой кочевой жизни ее сильно тяготит?

Нет, ну, настоящий цирк! Происходящие события в Закраине напоминали хорошо спланированное цирковое представление с участием политических артистов и потенциальных избирателей. Одни, согласно законам жанра, бессовестно чудили на политической арене: жонглировали яйцами, публично травились. Другие – вынужденно рукоплескали избирательным чудачествам. Хотите цирка – получите. Будете смеяться до боли в животе, а если нет, плачьте, но тоже до боли. Потому, что цирк…

Олег Рогов на минуту умолк, он внимательно вчитывался в документ, который принесла ему секретарша. Штабные крысы зашумели, расслабились. Часть из них, воспользовавшись паузой, побежали за горячим кофе. Остальные оппозиционеры вспомнили о низменных человеческих инстинктах и добровольно затерялись в темных, витиеватых коридорах цирка в поисках туалета. В ораторских способностях начальника городского задорожского штаба «Наша Закраина» Олега Рогова никто не сомневался, второй час он упражнялся в риторике. Все, хватит, народ устал, штабной люд требует не только постных зрелищ, но и хлеба с маслом, есть хотелось без исключения всем участникам собрания. Петр Антонович Ковбасюк решил незаметно покинуть политическое коллективное совокупление мозгов. Он медленно и тихо прошелся вдоль длинного ряда пустых стульев, незаметно протиснулся грузным крысиным телом за спиной Олега Рогова, когда до заветного выхода осталось полтора метра, начальник резко окликнул штабную жирную крысу. На секунду Ковбасюку показалось, что его несуществующий в реальном мире хвост больно прищемило, хорошо, что он человек. Придется смириться и все стерпеть. Ой.

– Петр Антонович, а вас я попрошу остаться. Спасибо всем, объявляю технический перерыв, далеко не расходитесь, – командовал Олег Рогов.

Не повезло. В желудке у Ковбасюка послышались жалобные стоны, заглушавшие голос финансового разума. Большая аудитория, полностью удовлетворяющая изголодавшиеся ораторские амбиции молодого политика Олега Рогова, мгновенно осиротела.

– Я хочу есть! Точнее сказать – жрать! – безапелляционно заявила жирная крыса, у которой ремешок на поясе заметно ослабел.

– Петр Антонович! Терпение! Я тоже хочу есть, но сначала дело. Вот документ из Киевска пришел, здесь говорится, что…

– Олег, давай поговорим в кабинете. Кто нам мешает совместить полезное с бутербродами.

Рогов понял, Ковбасюк информацию не воспринимает, пока его рот пуст. Олег смиренно повел Петра Антоновича в рабочий кабинет, где его секретарь на скорую руку соорудила высокую горку из бутербродов с колбасой и копченым сыром.

Ковбасюк жевал, не останавливаясь, жирная крыса протягивала маленькие, пухленькие ручки к немаленькой горке бутербродов и методично отправляла их по очереди в прожорливый рот, как в топку. У Петра Антоновича пищевая зависимость, утверждал его знакомый диетолог. Ковбасюк видел тарелку с едой и забывал обо всем на свете, пока на ней оставалась хоть одна хлебная крошка. Он ел, и ему еще больше хотелось есть. Олег Рогов не знал о приговоре диетолога, однако страсть Ковбасюка к еде его страшно раздражала. Человек-желудок хороший финансист, поэтому в сознании Олега Рогова он амнистировался автоматически – с ним стоит работать.

– Петр Антонович!

– Му-гу, – отозвалась жирная крыса, отправляя очередной бутерброд с копченым сыром в пищевую топку.

– Нам с вами предстоит организовать митинг в поддержку Виктора Андреевича Юбченко, директива из Киевска пришла. В столице на центральной площади собралось около ста тысяч наших сторонников. Сегодня состоится сессия Верховной Зрады.

– Скажи честно, Олег, тебе не страшно? Ты понимаешь, куда мы влезли?

– с огромной грустью в голосе, сказал Ковбасюк.

– Уже влезли. Что говорить! Мы в самом эпицентре революционных событий!

– А если разразится военный конфликт, еще неизвестно кто победит. Дадут нам с тобой по самое не хочу. Ой, волнуюсь я, Олег, ой, как я волнуюсь, – Ковбасюк демонстративно икнул, пора остановиться, но Петр Антонович потянулся за очередной порцией хлеба и колбасы.

– Значит так. На митинге должно присутствовать не менее десяти тысяч человек, если будет больше, получим премию. Три тысячи транспарантов, маленькие флажки в руки, шарфы оранжевые, лозунги типа: «Юбченко победит!», «Долой продажную власть», «Мы за честные выборы». Главное, Петр Антонович, составить бюджет и в кратчайшие сроки утвердить его в центральном штабе.

– А какими цифрами мы располагаем? – поинтересовался Ковбасюк – Думаю, бюджет нам никто урезать не будет. Бизнес спешит финансово поддержать оппозицию, понятно почему. Как говорится, на всякий инвестиционный случай. Сначала бизнес вкладывает во власть, а потом новая власть дает своим спонсорам возможность нормально работать, – рассуждал Олег Рогов.

В ответ Рогов услышал, как желудок собеседника без тени смущения освобождается от лишнего воздуха, который с копченым сыром и колбасой попал в пищеварительный тракт Петра Антоновича. Ковбасюк громко и аппетитно отрыгнул.

– Может, воды? – предложил Олег Рогов.

– Не-а, – икнул в ответ Ковбасюк, – само пройдет.

– Задача поставлена, цели ясны, я жду от вас, Петр Антонович, бюджет.

Ковбасюк замотал головой, понял, сделаю. Кто бы сомневался в способностях великого финансиста?

Петр Антонович вышел в темный коридор. В кабинете Олега Рогова тепло, сытно, как у начальника, а в коридорах цирка наоборот. Здесь царит сырость и темнота, а в воздухе пахнет четвероногими артистами. Передвигаться темными коридорами цирка Ковбасюк не любил. Переодически питомцы цирка выбирались из клеток. Недавний инцидент с поросенком оставил в душе финансиста неприятные ощущения, как от горчицы, которая, по мнению Петра Антоновича, могла испортить любое блюдо из свинины. Ковбасюк внимательно присмотрелся, в коридоре тихо. Он смело шагнул вперед. Первая половина пути пройдена финансистом без особых приключений, но как только он завернул за угол, здесь его поджидала крупная и рогатая особь женского пола. Коза смело разгуливала по служебным помещениям цирка, строгие правила пребывания животных на территории задорожского цирка Юльке не писаны, она всегда делала то, что считала удобным. Сейчас коза аппетитно доедала герань на подоконнике и косилась на откормленного Ковбасюка, как на потенциального конкурента, претендовавшего на ее вкусную зелень.

– Mo…e-ё…ё, – заблеяла коза.

Неприятный опыт общения с цирковыми артистами подсказал Петру Антоновичу, что не стоит связываться с рогатой стервой. Нужно торопится, шеф ждет бюджет. Да и Ковбасюку необходимо учесть в новом бюджете на проведение митинга собственный интерес. А тут коза.

– Э, подруга, дай дорогу, пошла вон, а ну давай, брысь, брысь отсюда, – что надо говорить козе, Петр Антонович Ковбасюк наверняка не знал.

Коза злобно замотала головой и угрожающе подпрыгнула, ударив перед собой очаровательной парой копыт.

– Мо…ёё…ё, – заблеяла на неприятеля она.

Все, кто посягал на ее зелень, считались потенциальными врагами. «Маленькая, а боец, – подумал финансист, – такая не то, что коридор в цирке перекроет, такая все стадо поведет за собой». Время шло. До заветного кабинета и волшебного компьютера, составляющего универсальные бюджеты, в этом политическом сезоне оставалось каких-то двадцать метров. Как их преодолеть, когда на твоем пути стоит настоящая коза?

Петр Антонович Ковбасюк ругался и по матушке и по батюшке. Злыми и очень, громкими словами штабная крыса поминала российского дрессировщика товарища Владимира, который совершенно не следил за питомцами. Рогатые бродили коридорами цирка, объедали герань, пугали штабных работников, что делало совершенно невозможным выполнение их служебных обязанностей.

Петр Антонович – прирожденный дипломат, когда его деятельность касалась денег. Он мог составить так финансовый документ, что у компьютера дебит с кредитом сходились вопреки основным математическим законам. Но в темном коридоре цирка Ковбасюк чувствовал себя совершенно незащищенным. Боевой нрав козы и ее сплетенные в замысловатый узор рога пугали его утонченную крысиную натуру. Необходимо срочно придумать креативное решение, чтобы избавится от любительницы чужой зелени. Решение снизошло свыше. Вспомнив, что дрессировщика зовут Владимир финансист начал новый этап в общении с цирковыми артистами:

– Дорогая Юлия Владимировна, ваши любимые друзья очень ждут вас. Волнуется ваш дрессировщик. Не могли бы вы, дорогая Юлия Владимировна, пройти в свою конюшню, это опасно – ходить темными коридорами цирка. Вы дама, вы очень известная цирковая артистка, которой каждый день рукоплещут зрители города Задорожья. Даю честное слово финансиста, сегодня самый большой горшок со свежей геранью я доставлю к вам в стойло, простите, в номер, где вы изволите проживать. Я готов составить бюджет с учетом ваших ежедневных потребностей. Я понимаю, что представляет собой государственное финансирование, когда о свежей зелени вы можете только мечтать, – несмотря на филологическую скудность речи Ковбасюка, его в данном конкретном случае, как прорвало. Вместо жонглирования цифрами, он виртуозно оперировал словами.

К концу длинной речи задорожского финансиста коза успела съесть практически всю герань. Дожевывая последние листья, она с недоумением смотрела на жирного мужика в темном коридоре цирка, на его нервные движения короткими крысиными лапками и цинично рассуждала, сколько зелени нужно иметь, чтобы раскормить свое тело до таких неприличных размеров. Странно, что он находится в цирке, подумала коза Юляка, на арену очень жирных мужиков не выпускают. Может клоун? Нет, мужик похож на жирную крысу, не клоун. Касательно свежей герани и обещаний, в них коза не поверила, она не верила мужикам, все они козлы. Сначала обещают, а потом… Дрессировщик на арену цирка выманивает Юльку морковкой, а после представления съедает ее сам. Козлы! Юлька обидчиво вильнула обрубленным хвостом и с гордо поднятой головой пошла в сторону цирковой конюшни. И чего финансист называл ее Юлией Владимировной, разве дрессировщик Володька ее родной отец? Коза искренне недоумевала. Странно! Нужно завтра внимательней к дрессировщику присмотреться. Владимир стольким цирковым мужьям рога наставил, вылитый козел.

Ковбасюк радовался, как ребенок, ему удалось победить Юлю. Путь свободен. Петр Антонович вприпрыжку преодолел заветные метры пути до своего кабинета. Стол, компьютер. Работать, думать, считать, обсчитывать и получать удовольствие от жизни. Удовольствия? За час я составлю бюджет, рассуждал Петр Антонович, а потом удовлетворю другие насущные потребности. Ковбасюк набрал знакомый номер телефона:

– Дорогая, привет, как жизнь, я страшно за тобой соскучился.

Услышав в ответ недовольное мяуканье, Петр Антонович, сгорающий от жгучего желания совокупиться, перешел к решающей стадии телефонной связи.

– Люся, я хотел сделать тебе подарок, на улице очень холодно, хотел, девочка моя, купить тебе чернобурку, но подумал, что лучше деньгами. Ты сама подберешь дорогую шкурку по вкусу. И потом, я должен тебе денег. По счетам я всегда плачу.

В телефонной трубке послышался писклявый, довольный, женский голос, который бессовестно кокетничал.

– Нет, сегодня, через час, – настаивал Ковбасюк, – Я жду тебя в цирке. Дорогая, это не обсуждается. Деньги ты получишь сегодня. Обещаю.

Отключив мобильный телефон, Петр Антонович не сдержался и выругался вслух.

– Проститутка, коза дранная, вздумала отпираться. Сказал сегодня, значит сегодня. Точка.

Половое возбуждение штабного финансиста мешало работать, думать, воровать. Ослабить сексуальную дрожь в коленках мог шоколад. Ковбасюк вспомнил о наличии плитки шоколада в письменном столе, он нервно открывал каждый ящик. Согласно неписаному закону подлости, успокоительная доза шоколадного наркотика находилась в самом нижнем ящике стола, где хранились черновики отчетной документации. Погрузив в пищеварительную топку большую половину плитки шоколада, Ковбасюк стал неэкономно расходовать полученную энергию, бессмысленно наматывая круги в офисном кабинете. Ему так думалось легче. Митинг в поддержку Виктора Юбченко. Так. Нужно пригласить артиста, пусть поет революционные песни. Затраты: аренда оборудования, сцена, свет, расходы на доставку артиста. В обязательном порядке необходимо учесть затраты на освещение митинга в СМИ. Гениально! Транспарантов сто штук – мало. Сто двадцать. Я такого накручу. Так, деньги, денюшки, деньжища!!!

Петр Антонович достал калькулятор, цифры, появляющиеся на его маленьком экране, искренне радовали финансиста количеством растущих нулей.

– Хватит мне любимому на хлебушек и на чернобурку еще и на герань зловредной козе останется, – подумал Ковбасюк и задумчиво посмотрел в окно. Старая, ветвистая герань, украшавшая подоконник остановила оптимистичный ход мыслей финансового гения. Петр Антонович не поленился благополучно катапультироваться из удобного штабного кресла, подошел к окну. Он деловито потрогал руками вышедший на пенсию офисный цветок. Герань радовала глаз зрелой зеленью и породистыми листьями. Без малейшей капли сожаления и жалости Ковбасюк одним движением руки выставил в темный коридор горшок с комнатным растением. Герань, как настоящая женщина, завопила:

– Товарищ, товарищ Ковбасюк! Петр Антонович, что за шутки, что вы себе позволяете!!! Меня сам директор цирка поливал, а его любовница посадила! Я не позволю так обращаться, я буду жаловаться!

В ответ громко хлопнула дверь.

Темнота, холод. На листьях герани появились слезы.

А у Петра Антоновича открылось второе дыхание. Он бойко застучал по клавишам калькулятора, минус долг козе, пусть есть казенную герань рогатое создание. Итого, разница с отчетными штабными цифрами получается пятьдесят семь тысяч 98 гривен 41 копейка. Это моя зелень!

– Ай да Ковбасюк, ай да молодчина! – похвалила себя жирная финансовая крыса.

В дверь постучали, на пороге стояла она. Загадочная, сексуальная, хищная.

– Люсьена, детка, как я тебя ждал, – похотливо засопел Ковбасюк.

Петр Антонович предусмотрительно закрыл дверь офисного кабинета изнутри на ключ. Попалась птичка, подумал он и стал снимать с Люси шерстяное красное пальто. Девушка знала, зачем пришла на эту встречу. Люся надела оранжевую кофточку с глубоким вырезом и зеленую короткую юбку, любимый цвет Ковбасюка, цвет денег.

– О какой чернобурке ты говорил? – замурлыкала Люся.

– Потом, – буркнул Ковбасюк и стал интенсивно снимать с девушки лишнюю одежду. Он хотел по-быстрому совокупиться.

Люся строила из себя недотрогу, чем еще больше возбудила финансиста. Она оглянулась, диван стоял все там же. Интересно, подумала девушка, скольких женщин Ковбасюк отколбасил на этом старом цирковом диване? Петр Антонович нагло полез ей в трусы, а она все никак не могла сообразись, сколько денег штабная крыса готова заплатить за физиологическую расправу над ее молодым и совершенным во всех пропорциях телом. Вот дура, подумала девушка, повелась на чернобурку, а лучше брать деньгами. Впрочем, я не проститутка. Чернобурка, так чернобурка. Пора застонать, и Люська вошла в роль, она театрально вибрировала телом и мысленно представляла себя героиней фильма «В джазе только девушки». В разгар грехопадения оппозиционного финансового гуру в дверь настойчиво постучали. Еще раз и еще.

– Это кто? – отвлекаясь от процесса, поинтересовалась Люська.

– Не отвлекайся! Постучат и уйдут. Ну, давай, Люся, детка!

– Что давай, меня стук отвлекает, я сосредоточиться не могу. С ритма сбиваюсь, – пожаловалась девушка.

Ковбасюк и сам сбился с ритма, он сильно волновался, не мальчик. А тут стучат и стучат.

– Убью, – разозлился Петр Антонович. Он резко натянул штаны, и нервно приоткрыв дверь, выглянул в коридор. Юльку? Коза билась рогами в дверь, мотала головой и скандально трясла обрубком нечесаного хвоста.

– Вот твоя герань, прекрати скандалить, тут тебе не майдан, тьфу – не арена, не цирк! – Ковбасюк ткнул указательным пальцем правой руки в сторону горшка. – Видишь, вон твоя зелень!

Коза сфокусировалась на горшке с геранью не сразу. Говорят, дрессировщик, любитель покурить травку, приучил бедное животное к этой вредной привычке. Вечерами, после пары затяжек Юлька бродила коридорами цирка и вела себя неадекватно, отчего страдали сторожа цирка и работники оппозиционного штаба.

– Вон твоя герань, отстань, наркоманка! – закричал не своим голосом финансист и непозволительно громко стукнул дверью.

Юлька сосредоточилась. Она увидела комнатное растение, которое от страха скукожилось, понимая, что участи закуски ему не избежать. Коза медленно пережевывала каждый лист, каждый стебель, она резко отрывала от комнатной герани ее хрупкие руки, плечи. Рогатое чудовище с мясом вырвало из горшка беззащитный корень растения. Хищница не обращала внимания на похотливые людские стоны, доносящиеся из-за двери кабинета штабного финансиста, которые заглушали в темном коридоре цирка предсмертные мольбы комнатного растения. Через пятнадцать минут все кончилось, стоны стихли.

– Кто это был? – отдышавшись, спросила Люся.

– Юля.

– Та самая?

– Шутишь?

– Какие шутки, мы с тобой в цирке.

– Да. Жизнь это сплошной цирк.

– А ты еще сомневаешься?

Хмурое утро

Утро для работников жилищно-эксплуатационной конторы Ленинского района города Задорожья выдалось хмурым. Штукатуры, слесари, маляры и плотники, как и сам начальник ЖЭКа товарищ Пузиков, деморализованы. Как жить, работать, пить водку, опохмеляться, изменять женам, ссориться с детьми, делать заначки, если на их глазах разрушается государственная система. Система трещит по швам. Действующая власть теряет позиции, оппозиция набирает обороты. Работники ЖЭКа чувствовали себя важными винтиками мощной государственной машины, они не могли себе позволить расслабиться, раскрутиться, развинтиться, иначе все окончательно разрушится. Ломать – не строить.

– Советский Союз просрали, – безапелляционно заявил сантехник Косой хлебнув дешевого пива из горлышка темной бутылки. – Теперь Закраину, мать нашу, погубим. Куда страна катится! Выбрать президента спокойно, по-человечески, не можем.

– Сядь, еле на ногах стоишь. Пить меньше надо. Тоже мне оратор нашелся. И от телевизора отойди, ничего не видно, – закричала на пьяного сантехника образцовая мать, бабушка, теща, маляр-штукатур высшего разряда товарищ Букашкина.

Официально о начале собрания трудового коллектива никто не объявлял, но почему-то все работники ЖЭКа собрались, как по команде, в актовом зале родной эксплуатационной конторы. Мужчины курили, уставившись в старый деревянный пол. Женщины смотрели на «5-ом канале» новости в прямом эфире, и только нетрезвые комментарии сантехника Косого нарушали коллективную идиллию хмурого утра. Грязные, красные, бархатные шторы на окнах, убогие полы и стены, выцветший от времени портрет Владимира Ильича Ленина, висевший на стене под углом в 45 градусов – прямое подтверждение слов товарища Косого «Советский Союз существовал, но рухнул». Нет большой, могучей, непобедимой страны. Осталось в прошлом время, в котором лица простых сантехников и штукатуров украшают доски почета в парках и скверах. Когда существует культ человека труда, когда на хозяйские пять рублей, полученные в качестве взятки в особо мелких размерах за отремонтированный кран, можно не только выпить и хорошо закусить, но и с размахом опохмелиться на следующий день. Сейчас время белых воротничков, компьютеров, бюджетных откатов, время политиков. Их время светится на голубом экране и просвещать заблудшее население, которое в равной степени легко зомбируется как от свежеприготовленных политических телевизионных новостей, так и от малокалорийной рекламы. Реклама есть, а хороших и качественных товаров в Закраине нет. Собственно, как и политиков. Сплошь товар залежалый.

– Я сегодня утром новости успел посмотреть. Верховная Зрада кворума не собрала. Коммунисты и сторонники премьера Япановича в Раду не пришли. Оппозиционеры кричали, кричали, а что толку? Большинство депутатов на рабочих местах отсутствуют. Решение не приняли. Представители власти утверждают, что выборы честные, а помаранчевые – что всех нас, избирателей, обманули. Что в стране делается? – искренне сокрушался плотник Котов.

– Давайте тут, без комментариев. Тихо. А ну сделайте звук громче… И когда нам новый телевизор купят? На этом ничего не видно, не слышно. Тихо, тихо, Виктор Юбченко к трибуне пошел, давайте послушаем, сейчас он будет делать заявление, – зашипела на присутствующих Букашкина.

– Ну и рожа у него, хуже, чем у меня, – возмутился опухший от постоянных запоев Косой.

– Да тихо ты, заткните его, кто-нибудь, – зашумели работники ЖЭКа, но Косой не унимался. Его куражило с раннего утра, выворачивало наизнанку, тянуло на откровенность.

– Шо, тихо? Не закрывайте рот пролетариату. Вы подумали, что будет, если Юбченко станет президентом Закраины?! Поедет на переговоры, так ему руки не подадут. Видно, что человек серьезно болен. Это лицо всей страны! Аж глядеть страшно. Родина, уродина. Прости меня грешного.

– Косой заткнись!

– Я-то заткнусь. А может, нам знак свыше делают, мол, не тот это человек, мол – не голосуйте за него.

– Его отравили, какой знак? Думай, что говоришь. А может, это новый миссия, человек, который изменит нашу жизнь. Тебя, дурака, на путь истинный наставит. И не тебе судить Виктора Юбченко, пьянь подзаборная! – разозлилась Букашкина.

– Муха ты назойливая. Букашка недобитая. Если Юбченко мессия, то почему Бог допустил, чтобы его отравили. Почему не защитил? Вот подумайте. Я хоть и пьющий, но не все мозги окончательно пропил. Мой мозг политики не засрали, я его еще до того заспиртовал. А с вами, граждане, с вами все ясно…

– Косой, я слов на ветер не бросаю, ты знаешь. Щаз в рожу вцеплюсь. Сядь на стул и залей рот пивом. Заткнись, дай людям телевизор спокойно посмотреть, – сквозь зубы процедил Котов. Плотник мужик серьезный, непьющий, его слова подействовали на сантехника отрезвляюще. Косой недовольно побурчал себе под нос и сел на свободный стул.

На мгновение в актовом зале жилищно-эксплуатационной конторы воцарилась тишина, чуть слышно поскрипывали рассохшиеся от времени стулья, за окном хулиганил ветер. Он пробовал на прочность старые деревянные рамы, но они мужественно выстояли. В бывшем Советском Союзе существовали стандарты качества, поэтому, несмотря на почтенный возраст, старые деревянные рамы выдержали натиск непогоды. А вот политическая погода вызывает серьезные опасения.

Любители мыльных сериалов переключились на экстренные выпуски новостей, рейтинг «5-го канала» возрос до небес. Работники коммунальной сферы не исключение, их мир сузился до размеров старенького телевизора. Вот она, живая история Закраины, создается на их глазах. Телевизор старый – история новая.

Виктор Юбченко в зале заседаний Верховной Зрады провозглашает себя президентом Закраины, он приносит присягу закраинскому народу на Библии. Спикер Верховной Зрады Владимир Павлин утверждает, что самозваная присяга юридически никакого значения не имеет. Ведущий новостей «5-го канала» безапелляционно заявляет, что сотни сторонников Виктора Юбченко пытаются пробиться в здание Верховной Зрады.

Сантехник Косой не выдерживает внутреннего перенапряжения, он бежит к старенькому телевизору, еще бы, с утра все краны перекрыты, Букашкина ходит за ним по пятам, не дает опохмелится.

– Видели, нет, вы видели? Сам себя провозгласил президентом, – Косой театрально тычет в экран черно-белого телевизора указательным пальцем. Сантехник схватил мирно дремавшую рядом с телевизором книгу по технике безопасности, положил на нее правую ладонь, левой схватился за сердце и артистично произнес:

– Дорогие друзья, я клятвенно вас заверяю, что буду самым лучшим начальником ЖЭКа в нашем городе. Нет, в Закраине. Обещаю платить каждому зарплату в размере э-э тысячи долларов, премию в размере пятисот условных единиц, отпускные в размере, – в зале послышались аплодисменты, и возгласы «давай Косой, мы за тебя!»

– Каждой бабе – по мужику, каждому мужику – по две бабы, а дитЯм – мороженое. Нет, горло будет болеть, детям пирожное, – публика дружно скандировала «Косой, Косой». Госпожа Букашкина, вытирая слезы, появившиеся на ее немолодом лице, подумала, что зарплата в тысячу долларов – весомый аргумент на стадии принятия судьбоносного решения. Если бы кандидатура Косого реально рассматривалась на должность начальника ЖЭКа, она смогла бы подавить в себе ненависть к пьющему контингенту в лице сантехника Косого. Она проголосовала бы за красную, вечно пьяную рожу.

– Я обещаю вам коммунальный рай, только изберите меня, сантехника Косого, начальником нашего дорогого ЖЭКа!

– Щаз в морду тебе дам, сразу протрезвеешь!!!

Шум, смех, аплодисменты, в актовый зал походкой вождя мирового пролетариата вошел настоящий хозяин многоквартирных домов, повелитель канализационных стоков, Джек-Потрошитель злостных неплательщиков коммунальных услуг, сам начальник ЖЭКа, товарищ Пузиков. За ним хвостиком плелась дворник баба Дуся. Увидев начальника в сопровождении грозного дворника, не выпускающего из рук метлы, Косой занервничал. Он выбросил справочник по технике безопасности, стал в позу нашкодившего школьника и тихим голосом человека, с ну очень нетрадиционным поведением, сказал:

– Николай Кузьмич, шутка, простите дурака. Я так, чтоб народ развеселить. В стране такое происходит!

– Косой, книгу подбери и соблюдай технику безопасности, – деловым тоном сказал Николай Кузьмич.

Сантехник подчинился, книгу поднял, сдул со справочника пыль, плюнул на нее, растер грязь на обложке и с чувством выполненного долга, вместе со спасенной «Техникой безопасности», плюхнулся на стул.

– Товарищи! Товарищи! Попрошу тишины, – обратился к подчиненным Пузиков, но народ, возбужденный обещаниями самозванца, продолжал напоминать птичий рынок в худшем его проявлении, как это бывает на птичьем рынке в воскресный день.

– Тихо! Роты позакрывайте! Николай Кузьмич говорить будет! – скомандовала дворник баба Дуся.

Страсти остыли до температуры, когда работники коммунальной сферы могли воспринимать официальную информацию.

– Товарищи! Страна, наша любимая Закраина, в опасности. Сегодня оппозиционеры хотят захватить власть в стране. Мы с вами знаем, выборы прошли без нарушений, – Пузиков закашлялся, он так и не научился врать, хотя ежедневно ему приходилось кривить душой, прятать во внутреннем потайном кармане своего пиджака не только грязный носовой платок, но и совесть, – Товарищи! Оранжевые, партия «Наша Закраина» хотят провести митинг в Задорожье в поддержку Юбченко! А мы с вами должны поддержать нашего президента Виктора Федоровича Япановича.

– Странно, – шепнула Букашкина на ухо плотнику Котову, – Его сын поддерживает оппозиционеров. Петьку обещали из института выгнать, помнишь, как они с другом забросали грязью плакат Япановича. А Кузьмич, значит, за «Партию Губерний» агитирует?

– Одна семья, два фронта, – сочувственно произнес Котов.

– Тихо, хватит галдеть, дайте начальство послушать, – оборвала диспут коллег баба Дуся.

Глядя, на уверенные жесты Николая Кузьмича, его пламенную речь в защиту действующей власти, подчиненные не догадывались, какие страсти бушевали в душе старого коммунальщика. Кузьмич и сам не знал, кто лучше для Закраины, «Партия Губерний» во главе с Япановичем или «Наша Закраина» с Юбченко. Кто из противоборствующих политических сил способен улучшить жизнь простых людей, накормить их досыта, одеть, обуть, отремонтировать дороги, крыши в домах, починить прогнившие канализационные стоки, сделать жизнь удобной и комфортной, человеческой. Кто из закраинских политиков способен о людях думать, а не жить схемами, как присосаться к бюджетному корыту, чтобы обескровить двуногий человеческий скот, сделать его еще более голодным и зависимым. Жить в стране, где безукоризненно действует система тройных стандартов, для Пузикова привычно: думать одно, говорить другое, делать, как прикажет начальство, третье. Что человек чувствует, чего он хочет, у закраинцев не спрашивают. Люди превратились в электорат, а до и после выборов в нем никто не нуждается. Расходный биологический материал. Сегодняшний день – не исключение. Руководство вызвало и приказало вывести народ на митинг в поддержку Виктора Япановича. Николай Кузьмич не сомневался, часть его подчиненных голосовала за кандидатуру от нынешней власти, другая за оппозицию, за Юбченко. На митинг в поддержку Виктора Япановича приказано вывести всех работников ЖЭКа, без права на личные политические убеждения. Узнав, что его подчиненные самостоятельно собрались в актовом зале, и в рабочее время смотрят телевизор, Николай Пузиков страшно рассердился. Потом осознал, в Киевске сейчас решается судьба страны, люди хотят знать, чем закончится противостояние, поэтому выключить телевизор и разогнать работников мести дворы, ремонтировать водопроводные сети он не в силах.

Николай Кузьмич деловито плюнул на большую ладонь правой руки и одним отработанным движением убрал растрепавшиеся редкие волосы со своего вспотевшего лба, откашлялся и продолжил:

– Значит так, граждане, митинг в поддержку Виктора Япановича состоится сегодня в 20.00 на площади Фестивальной. Явка обязательна, – народ зашумел, особенно женщины. В это время они смотрят сериал, сегодня в 35-й серии главная героиня должна сообщить возлюбленному, что она ждет от него ребенка. А здесь митинг, явка обязательна!

Николай Кузьмич почувствовал недовольство коллектива, он нервно почесал небритое лицо и продолжил:

– Товарищи, нам с вами поручена высокая миссия, родину защищать. Ломать государственный строй мы не дадим. Пусть оранжевые дерьмократы кричат громче всех, а мы поможем власти. Букашкина!

– Я здесь Николай Кузьмич.

– Составь список всех наших, кто придет на митинг, а на тех, кто не придет, мы найдем управу. Я лично буду разбираться.

– Будет сделано, Николай Кузьмич. Однако от нашего женского коллектива есть небольшая просьба.

– Да, да.

– Можно на следующий день, после митинга мы выйдем на работу в 9.45?

– Не понял?

– Завтра повтор сериала, Николай Кузьмич, пожалуйста. Четыре месяца смотрим фильм и на самом интересном месте – митинг.

– Сериалов вам мало, девчата. Не насмотрелись еще, вон, на клоунов в Верховной Зраде, посмотрите, обхохочетесь, – с улыбкой на лице сказал Пузиков.

Работники ЖЭКа автоматически посмотрели на экран черно-белого телевизора, куда рукой нравоучительно указывал начальник.

– Тихо, – закричала собравшимся Букашкина.

Телевизор сместил акценты, принял информационный огонь внимания на себя. У работников ЖЭКа перехватило дух. Один кадр сменял другой, и даже близорукий понимал – страна на пороге глобальных перемен. Общий план – Майдан Незалежности. Крупный план – Виктор Юбченко собственной персоной, в его руках роза необычного оранжевого цвета. Он подходит к микрофону и тоном победителя произносит:

– Отныне я президент Закраины. Я принял присягу на верность народу Закраины, и я не могу признать результаты сфальсифицированных выборов.

Николай Кузьмич Пузиков заметно занервничал, а вдруг произойдет невозможное, и Виктор Юбченко, действительно, станет президентом Закраины! Советская закалка и жизненный опыт успокаивали Пузикова – власть голыми руками в стране не возьмешь. Его сын Петька, будущий историк, любил разгуливать дома в оранжевой футболке, он аргументированно убеждал отца, что этот случай особенный – революционный. Пузиков понимал, сын прав, но продолжал инерционно поддерживать власть. Он, начальник ЖЭКа, часть губернской власти, а против себя бороться глупо.

– Ой, Юля Тигрюленко идет, красивая, смотрите, косу распустила, – закричала Букашкина.

– Оранжевых не люблю, за исключением Юли-Тигрюли! Какая женщина, ух, попалась бы мне она, – не выдержал Косой.

– Рот, закрой! – раздраженно крикнула Букашкина.

Старенький телевизор утратил четкость изображения. На экране появились характерные полосы. Косой подошел к телевизору и без предупреждения стукнул его по уязвимому темечку. Телевизор закряхтел, он понял, с Косым шутки плохи.

– Только не бейте, – закричал телевизор, – я настаиваюсь, сейчас будет картинка, – но его никто не слышал.

Косой перестал избивать телевизор, когда черно-белый обладатель ценой информации в прединсультном состоянии начал выдавать-таки последние новости. Работники жилищно-коммунальной сферы, затаив дыхание, стали свидетелями того, как Юлия Тигрюленко призвала оппозицию выстроить живой коридор до здания администрации президента, чтобы обеспечить Виктору Юбченко возможность занять главное крело страны. Общий план, камера медленно меняет ракурс, количество людей, собравшихся в центре закраинской столицы, впечатляет. Митингующие, разделившись на две колонны, движутся к улице Танковой, где расположена президентская администрация. Выясняется, президента Закраины в здании нет, офицер охраны сообщает, что Леонид Кучкист находится в загородной резиденции Кончите-Заспе.

Николай Кузьмич вдруг ясно осознал, информационные сообщения с политических полей деморализуют коллектив. Он набрался смелости и выключил телевизор.

– Кузьмич, ну! На самом интересном месте, Николай Кузьмич включите телевизор, – послышалось из зала.

– Щаз, я вам включу! Значит так, бабам я разрешаю завтра прийти на работу на час позже, смотрите кино. А всем остальным повторяю, явка на митинг обязательна. Сейчас все встали и работать. Работу никто не отменял.

Народ расстроился, поступок Николая Кузьмича Пузикова его очень огорчил. Сантехники, плотники, электрики, маляры-штукатуры с недовольным видом расходились. Работать не хотелось.

– Пошлите, девчонки, у меня радио есть, – прошептала коллегам по штукатурному делу Букашкина.

Проходя мимо начальника, она мило улыбнулась, демонстрируя Николаю Кузьмичу свои золотые коронки. Пузиков ласково посмотрел вслед располневшей женщине, чья фигура напоминала климактерический контрабас, и с грустью подумал о том, что политическая суета погасила в нем природные инстинкты. А он – мужик!

Мы за ценой не постоим…

Курить вредно, Александр Куликов это знал, но продолжал уничтожать стратегический запас сигарет. Сотрудники недовольно морщили лбы, демонстративно кашляли, секретарша бесконечно проветривала кабинет Александра Александровича, но это не помогало. Командный пункт, он же Пиар-Центр отравлен табачным дымом, пропитан канцерогенными веществами, которые вредили здоровью, но помогали думать, так искренне считал Куликов. Он пил девятую чашку крепкого кофе за это утро, курил, традиционно кричал по мобильному телефону, чертил ручкой сюрреалистические картинки в рабочем блокноте и непрерывно думал. Думал, думал и еще раз думал. Левое и правое полушария мозга пиарщика вступали в непримиримый, физиологический конфликт. Левое полушарие кричало – срочно капитулировать, победят оранжевые. Правое твердило – не паниковать и бороться за власть до конца, власть это платежеспособный заказчик. Кто платит, тот девушку гуляет. Я так и знал, что губернские проиграют, злился Александр Куликов. Включили по-старинке административный ресурс и решили, дело сделано, за них проголосуют. Леонид Кучкист хорош, на Виктора Япановича поставил, с его судимостями, интеллектуальным уровнем. Он, может, и неплохой премьер, хозяйственник, а президент из него, как из меня охотник. Дичь-то в природе есть, да ружье соседское, стрелять не умею. Юбченко – закраинский мессия с американской женой в придачу, не удивлюсь, если спустя годы выяснится, что она агент иностранной разведки. Неоспоримый факт, народ доверяет Юбченко, всеобщее головокружение от свободы. Интересно, каким окажется похмелье? Ситуация непростая. Кто станет президентом Закраины, Виктор Юбченко или Виктор Япанович? Кто? Кто? Кто?

– Сан Саныч, вот отчет из штаба «Партии Губерний» пришел, – прервала ход интимным мыслей секретарша.

– Вижу, лучшие новости с политических полей! Пострадавшие есть?

– Ох, Сан Саныч, тревожно мне. Пострадавших нет, но чувствую, будут, – с грустью в голосе ответила секретарша.

Сан Саныч взял бумаги, стал внимательно изучать информацию.

– Да, заварили мы, интересно… завари еще кофе.

– Может, хватит на сегодня? – заботливо спросила секретарша.

– Не хватит!

Оперативная информация Александра Куликова не утешала. Наоборот, тревожила. Митинги с требованием признать президентом Закраины Виктора Андреевича Юбченко сегодня вечером состоятся: в Чернобровках, во Львовске, Жмотомире, Ужроде, Ваннице, Кумах, Адессе, Задорожье, Харьевске, Несоне, Каменец-Подоле, Чмыркассах. Более двух тысяч студентов бастуют в Днепробратанске, более пяти тысяч человек вышли в поддержку Виктора Юбченко в Гивно. Победу Юбченко признают закраинцы, сегодня проживающие в Спускавце, в Рогобычах, в Шмельницкой области.

– Черт, черт, я так и знал, – прокричал Александр Куликов, запуская в который раз механизм уничтожения свежего воздуха в своем кабинете. Щелкнула зажигалка, еще раз и еще, появился слабенький язычок пламени. Очередная сигарета получила вид на жительство, увидела свет, загорелась, и бесцеремонно пустила дым в глаза пиарщику. Он не растерялся и продолжил читать вслух информационные донесения:

– Парламент республики Крымск выступил в защиту Виктора Япановича. Депутаты крымского парламента осудили действия Виктора Юбченко, как угрозу раскола Закраины. Такие же решения приняли депутаты Гонецка, Харьевска, – Александр Куликов тяжело вздохнул, все ясно, подумал он, запад Закраины за Юбченко, центр и восток страны за Япановича.

В дверь тихо постучали.

– Да, – занервничал Куликов. Евгения Комисар открыла кабинет шефа, вошла, закашляла, в ее глазах появились слезы.

– Все понял, ничего не говори, открываю окно, – Александр Куликов сделал обещанное, и в его кабинет ворвались леденящие, революционные потоки ноябрьской непогоды.

– Теперь холодно, – закапризничала Комисар.

– Вам, женщинам, никогда не угодишь! Что у тебя?

– С начальниками ЖЭКов я переговорила, они своих людей на митинг приведут. Пузиков тебе привет передавал, классный мужик, обещал обеспечить стопроцентную явку на митинг.

– Что со студентами? – поинтересовался Александр Куликов.

– Здесь хуже, молодежь поддерживает Виктора Юбченко. Хотела посоветоваться. Нам применять административный ресурс в виде деканатов и ректоров вузов, или без молодежи обойдемся?

– Не обойдемся, – сказал Александр Куликов и закрыл окно, потому что сам начал замерзать.

– Тогда я предлагаю на площади Фестивальной организовать концерт, если найдем классного исполнителя, студенты сами на площадь придут, – предложила Комисар.

– Что у нас с артистами? Они не перессорились. Кто платит, тот музыку заказывает? Схема старая.

– Нет. И здесь конфронтация, Юбченко поддерживают Куслана.

– Подожди, она советник по культуре у Япановича?

– Уже нет. Куслана за Юбченко. Его также поддерживает «Океан Брунхильды», «Крики Видоплясова», боксеры братья Злочко и бывший капитан киевского «Дильнамо» товарищ Нужный, а еще Национальный союз писателей Закраины, – компетентно заявила Комисар.

Шеф расстроился, он достал очередную сигарету из пачки и стал ее разминать в руках.

– Опять!

– Прости, дорогая, я нервничаю, – Александр Куликов положил сигарету назад, – за Япановича кто?

– Таисия Подвалий, Наталья Могилевич, известный футболист Олег Насекомка. Подвалий на сегодня занята, она выступает в Гонецке, телефон Натальи Могилевич не отвечает. Насекомка, сам понимаешь, хорошо бегает, но не поет. Предлагаю местную задорожскую группу «Морда».

– А эти, что поют?

– Говорю, что группа задорожская.

– Все ясно, группа есть, петь некому. Значит, студентов не соберем, тогда Женька включай административный ресурс. Гони студентов на площадь. С ректорами вузов я лично переговорю. Они обеспечат поддержку Япановичу. У них есть один выход, нас поддержать, отступать им некуда.

– Саша, ты понимаешь, что мы делаем? – используя личностный ресурс и влияние на Александра Куликова, сказала Женька.

– Девочка, я все понимаю, но деньги нужно отрабатывать. Иди сюда, устала? – Женька утвердительно махнула головой, Александр Куликов нежно ее обнял и усадил на мягкий диван для важных гостей. – Нас наняли, мы работаем. Приказы не обсуждаются. Хотят митинг в поддержку Виктора Япановича, они его получат.

– Знаешь, Саша, я бы многое отдала, чтобы заглянуть в будущее. Никто не знает, что для Закраины лучше, Япанович или Юбченко, а это принципиально важно. Решается судьба Закраины. Наша судьба.

– Хорошо, допустим, ты узнала, что для Закраины лучше Япанович, а люди проголосовали за Юбченко, и что? – поинтересовался Куликов. – Твои действия? Евгения Комисар выходит на площадь и кричит: «люди не совершайте ошибки, Япанович ваш кандидат», или наоборот – «голосуйте за Юбченко!»

– Мы с тобой непревзойденные пиарщики, мы бы что-нибудь придумали. Куликов, ты мой учитель, и я в тебя верю, – с детской наивностью произнесла Комисар.

– Женька, ты как ребенок! Именно такой я тебя и люблю.

– А кто мне говорил, что я должна работать, как прожженная сука, чтобы побеждать!

– Это на работе.

– А мы где?

– Да, мы, к сожалению, с тобой сейчас на работе, – Куликов резко встал, подошел к письменному столу, сел напротив Женьки и тоном начальника рассудительно сказал, – черт с тобой, давай, заказывай «Морду», но ректорам вузов я все-таки прозвоню. СМИ за тобой, будь внимательна к подружке Стервозой, чтобы она нас не подставила в очередной раз. Все остальные организационные моменты обсуждать некогда, встретимся вечером на площади. Ты знаешь, я тебе доверяю, не подведи меня.

– Спасибо за доверие, Сан Саныч, – перешла на официальный тон Комисар, – Так на какой бюджет я могу рассчитывать?

– Мы за ценой не постоим! – с улыбкой на лице сказал Александр Куликов.

– Отлично, пообещай мне больше сегодня не курить. Это какая пачка сигарет, вторая? Саша, подумай о своем здоровье, – в голосе у Женьки послышались материнские нотки, чего Александр Куликов за ней раньше не замечал.

– Обещаю, дорогая.

Женька нежно чмокнула в небритую щеку шефа, крепко обняла его на прощание. Она, маленькая и хрупкая пиарщица, звезда голубого экрана, пошла защищать дееспособную, как Титаник, власть, чей не менее внушительных размеров кандидат Виктор Япанович за очень короткий срок умудрился вызвать у Закраины самопроизвольные акции протеста.

В задорожной губернии гасить пожар оранжевых восстаний доверили Евгении Комисар, она обязана ювелирно выполнить эту работу.

– До вечера, – сказала она шефу.

– До вечера, береги себя, – напутствовал ее Куликов.

Хлопнула дверь, Сан Саныч достал сигарету. Его злили любые ограничения, когда это касалось спиртного, сигарет и женщин, с остальным он готов смириться. Долгая, вкусная затяжка, как будто Куликов не курил вечность. На пороге появилась секретарша со свежим кофе. Она поставила маленькую, белую с золотой каемочкой, чашку на стол. Уходя, допустила непростительную для верной помощницы оплошность.

– Вы опять курите? – тихо спросила секретарша.

Куликов без слов запустил в нее пепельницей. Помощница подпрыгнула на месте, ойкнула, но успела вовремя увернуться от малахитовой пепельницы и закрыть за собой тяжелую дверь. Дурак, подумала секретарша. Вот, дурра, разозлился Куликов. Через десять минут о конфликте офисного масштаба никто из его участников не вспомнил, за исключением пепельницы, которая, приземлившись на пол лицевой стороной, вынуждена вдыхать своим изящным углублением грязную пыль с ковра. Дураки, подумала малахитовая пепельница, подаренная владельцу на юбилей Пиар-Центра. Какие неотесанные дураки эти пиарщики!

В подтверждение данной формулировки, Александр Куликов скрутил кулек из информационного отчета и стал интенсивно стряхивать в него пепел. Зеленая малахитовая пепельница пыхтела, ее пучило от злости, как лягушку на болоте, она чувствовала себя падшей, никому не нужной пепельницей.

Александр Куликов, равнодушный к судьбе офисных предметов, с тревогой посмотрел на свои золотые. Время – неуправляемый ресурс, остановить его, повернуть вспять невозможно. Опытный пиарщик с грустью вспомнил, как уверенно стартовала предвыборная кампания-2004, как под административные гусеницы попадали закраинские села, города, районы, большие губернии. И что?

Результаты выборов ставят под сомнение. Доморощенным закраинским пиарщикам оказались не по зубам западные политтехнологии. В том, что политические процессы, происходящие в Закраине, режиссируются извне страны, Александр Куликов не сомневался. Он просто хотел математически точно просчитать весь драматизм политического сценария. Оранжевой революции предшествовала революция чувств, которая неконтролируемо бушевала в душе каждого избирателя, каждого штабного работника, каждого пиарщика, журналиста и дворника. Ощутив революцию чувств в своей коммерческой душе, Александр Куликов понял, страна на пороге большой политической войны. Он взял телефон в руки и, недолго думая, позвонил Женьке:

– Нам необходимо усилиьтся, созвонись с ветеранскими организациями, руководителями коммерческих предприятий, общественных организаций, нужно обзвонить всех. Обещай им то, что они попросят. Я хочу, чтобы поддержать нашего кандидата пришел весь город. Женька, мне нужно, чтобы на митинг пришло неприлично большое количество людей. Нет, ты не ослышалась, неприлично большое! Да, я знаю, что ты умница. Сейчас едешь на телекомпанию, не задерживайся там, действуй.

Евгения Комисар ехала в такси и понимала, подобные звонки от Александра Куликова – это нервы, нервы и еще раз нервы. Шеф перестраховывается. Если сегодня вечером на главную площадь Задорожья выйдут не только губернские, но и оранжевые, Пиар-Центр по куликовским меркам должен оказаться на высоте. Раз Александр Куликов работает на «Партию Губерний», на штаб Виктора Япановича, значит, «бело-голубых» флагов на площади Фестивальной должно быть больше. А сторонников власти неприлично большое количество. Приказ!

– Вы, дамочка, прошу прощения, за кого голосовали? – поинтересовался таксист у Женьки, который своими габаритами напоминал самого Виктора Япановича. Это программа «Розыгрыш», подумала Женька Комисар, а за рулем сидит будущий гарант. Классная идея для телевизионного ролика. Виктор Япанович работает таксистом и спрашивает пассажира:

– Я говорю, за кого вы голосовали? – не унимался таксист.

– За кого, за кого, за будущего президента Закраины, за Виктора Федоровича Япановича. Как будто у нас в стране есть другая достойная кандидатура? – отчеканила Женька, представляя себя в роли героини ролика.

Машина резко затормозила. Все пошло не по сценарию. Комисар испугалась, больно ударилась лбом о переднее сидение, уронила телефон.

– Боже, что, что происходит?

– Выходи!!! – заорал нервно таксист.

– В смысле «выходи», мы еще не приехали.

– Выходи, глупая женщина, пусть тебя твои «губернские» возят! Достойный кандидат! Я за него не голосовал, мой брат не голосовал, мой отец не голосовал, сосед тоже, а он победил!?

– Вы что, с ума сошли? Мало ли кто за кого голосовал. Вы таксист, вот и возите пассажиров. Где это видано, чтобы таксисты по политической принадлежности людей возили. Прекратите, гражданин, хулиганить. Везите меня на телекомпанию «Полет». Что, адрес забыли? Напоминаю, улица Победная – 48. Поехали.

– Удавлю! Удавлю сучку, вот этими руками! – заорал таксист. Женька смотрела на его перекошенное от злости лицо, и не сомневалась, такой сначала удавит, а потом подумает над тем, что собственно он совершил.

– Я жаловаться буду, вы не имеете права!

– Удавлю сучку!!! Ты хочешь, чтобы я всю жизнь горбатится на хозяина?! На Кучкиста, на Япановича! Я за Юбченко, за свободу! Выходи из моей машины! Я не шучу! Уйди от греха! Убью!!! – таксист вышел из машины. Женька схватила сумку и выбежала из такси. Водитель демонстративно погнался за Комисар, но через десять метров понял, девушка умеет не только быстро говорить, но и бегать.

– Сумасшедший!!! Лечить таких надо!

– Бандитка!!! – крикнул на прощание таксист. Причем здесь бандитка? Потом Женька догадалась, что имел виду неуравновешенный таксист.

Он вспомнил о судимости Япановича.

Она хотела позвонить Александру Куликову, но телефон остался в такси. Женька слышала, как ее маленький компаньон, благодаря которому она имела надежную сотовую связь, громко звонил в отъезжающей машине.

– Черт, черт!!! – на улице пошел дождь, который с каждой минутой усиливался. Зонта нет, телефона тоже, до телекомпании идти больше километра. Женька попробовала проголосовать, безуспешно. Сплошная траса, слева и справа лесополоса. Этот отрезок дороги на нее всегда нагонял тоску. Неслучайно. Женька знала, в ее жизни случайностей не бывает. Одна грузовая машина остановилась. Водитель, чью улыбку украшал сплошной ряд зубных коронок из дешевого желтого металла, принял ее за проститутку. Комисар решила не рисковать и любезно отказалась от предложенных автотранспортных услуг. Водителей в этой стране она теперь боялась больше, чем политиков. Замерзая от холода, вымокшая от дождя Женька отказала во взаимности мужчине средних лет с незабываемой лучезарной улыбкой, которая не смогла ее согреть в поистине пасмурный день.

Евгения Комисар шла вдоль скоростной трассы, обхватив промокшее комиссарское тело рукам, с ее волос стекала черная вода. Вчера она покрасила волосы в любимый цвет. Комисар плохо вымыла краску на голове, и теперь не только волосы, но и жизнь задорожной пиращицы выкрашивалась в радикально черный цвет. Дождь шел сплошным потоком, Евгения с трудом различала проезжающие по дороге автомобили. Силуэт девушки, идущей вдоль скоростной трассы, напоминал картину известного сюрреалиста Дали «одинокая странница», как привидение, случайное слияние красок, которые замешаны на дождевой воде. И только истинный художник смог оценить трагизм происходящего. Он резко затормозил, открыл настежь дверь забрызганного грязью автомобиля, и громко сказал:

– Садитесь скорее! Ну, что же вы!!! – Дождь усилился.

Женька Комисар, промокшая до нижнего белья, решила отдаться в руки очередного маньяка, ее тело жаждало тепла. На минутку, на одно мгновение. А потом, хоть…

– Боже, да вы совсем вымокли! Закрывайте дверь скорее, а то мы утонем. Ой! Вы похожи на дождевую русалку. Сознайтесь, вы Мавка! – водитель весело улыбался, пытаясь рассмотреть лицо девушки, которую подобрал на трассе.

– Я что, так изменилась, Громов, что ты меня не узнаешь? – с грустью в голосе произнесла Комисар.

– Женька это ты, ну ты даешь!!! Что ты делала на трассе, да еще в такой дождь? – искренне удивился бывший муж.

– Сашка, вези меня домой, пока я окончательно не заболела.

– Будет сделано, товарищ Комисар, только флаги мне не намочи.

Женька осмотрелась, на заднем сидении машины она увидела аккуратно сложенные оранжевые флаги.

– А флагштоки где? – профессионально поинтересовалась она.

– Доставку флагштоков мне не поручали, наверное, на грузовой машине привезут.

– Готовитесь к митингу…

– Да. А вы что, разве не готовитесь?

– Не понимаю Громов, что ты нашел в Юбченко? – начала пропаганду Женька. Но вспомнив историю с таксистом, она решила заткнуться. Ехать в теплой машине комфортнее, чем идти пешком вдоль трассы, да еще без зонта. Черт с ней, с этой политикой, подумала она. У Женьки от холода неприлично стучали зубы, тело покрылось характерными в подобных случаях красными пятнами.

– Что ты сказала? – переспросил бывшую жену Сашка Громов.

– Да так, ничего. Боже, как я замерзла. Как я замерзла и вымокла. Ужас. Еще и телефон в такси остался, – причитала Женька.

Остальную часть дороги бывшие супруги преодолели молча, говорить им не хотелось. Громов периодически поглядывал на вымокшую Женьку, которая казалась ему беззащитной маленькой девочкой. Ему вдруг захотелось ее крепко прижать к себе, обнять, согреть, поцеловать, пусть в лоб, как ребенка. Но Женька не ребенок, она пиарщица, а пиарщицы не женщины, они воины невидимого политического фронта. Им к трудностям не привыкать. Старенький автомобиль подъехал к многоэтажному дому. На улице Пионерской дождь не шел. Удивительно! Здесь все как всегда. Чистота, порядок и тишина.

С невозмутимым видом баба Дуся сметала в кучу пожухлые листья, от которых отвратительно пахло, как впрочем и от всего, что прогнило за последний месяц в стране.

Увидев Сашку и Женьку вместе, старушка вместо стандартного приветствия бесцеремонно произнесла:

– Милые бранятся, только тешатся! А я смотрю на вас, голубки, и глазам не верю. Вот так история, Сашка и Женька снова вместе.

– И вам здравствуйте, и вам не хворать баба Дуся. Давно не виделись, – отреагировал Сашка Громов на дворовую полицию нравов, в обязательном арсенале которой имелись метла и острый, как лезвие от хирургического скальпеля, язык.

– Не виделись давно мы с вами, Александр, потому что некоторым дома не сидится. Говорят, вы нашу Женьку на другую бабу променяли. Или бессовестно врут злые языки?

– А вы как думаете, баба Дуся? – включился в забытую игру «Что? Где? Когда?» Александр Громов.

– Я думаю, создали семью, живите как люди, берегите очаг. А не бегайте по свету в поисках, где слаще. Наша Женька лучшая. Вот, умница, красавица, деньги зарабатывает, – баба Дуся никогда не испытывала любви к Комисар, а тем более, к ее собаке. В глубине души старушка радовалась, когда Вик пропал, но сейчас, из женской солидарности, решила порвать Сашку Громова на мелкие лоскутки. Потому, что еще больше, чем собак, которые гадят где попало, она не любила художников. Вот на кого нельзя в жизни положиться. Она Женьку предупреждала. Наплачешься ты с этим любителем натурщиц, как в воду смотрела.

– Батюшки, да ты вся дрожишь. Деточка, моя. Сашка, разотри ее водкой хорошенько, да чаю с малиной и в постель. Немедленно в постель. Этак, воспаление легких заработать можно, – Женька благодарно улыбнулась старушке. Удивительное поколение наших стариков. Мудрое, доброе, подумала пиарщица, которую жизнь учила цинизму и холодному расчету, а не проявлениям участия к чужим людям. Доброе слово и пиарщице приятно!

Находясь в медленно движущемся на девятый этаж лифте, они пристально смотрели друг на друга. На мгновение в лифте стало темно, на всем пути следования это происходило с завидной периодичностью, но даже в эти мистические доли секунды, когда кабинка лифта погружалась в кромешную тьму, их взгляды и тела притягивались. Женьку трясло от холода, руки онемели, ног она не чувствовала. Почему так издевательски медленно движется лифт, подумала Комисар. Сашке захотелось согреть ее, обнять, пожалеть. Он впервые в жизни увидел Женьку в непривычной роли слабой и беззащитной женщины, фамилия «Комисар» принадлежала другой особе, от которой Сашка Громов сбежал. Она хотела заплакать на его широком плече, но Сашкино плечо занято ее лучшей подругой. Лифт послушно затормозил на девятом этаже, выпуская на волю горькую парочку с маркировкой «бывшие». Лифт пробубнил им вслед невнятные слова, потарахтел на прощание разболтанными, изношенными механизмами и, как старый шаман, исчез в темной шахте, откуда прибыл.

– У тебя водка есть? – спросил он, переступая порог бывшего дома.

– Да.

– Снимай одежду, я разотру тебя. Сейчас поставлю чайник. Малина, как всегда, на второй полке?

– Да.

Сашка Громов ставил на кухне чайник, Женька успела найти сухое белье. Обычное хлопчатобумажное оказалось в стирке. Со своей ненормированной работой, Комисар вспоминала о бытовых нерешенных проблемах в крайних случаях. Она стирала, когда одеть было нечего, стряпала еду, когда умирала от голода, убирала в квартире, когда это мешало ей свободно передвигаться среди коробок, залежей одежды, обуви минувшего сезона, бестактно путавшейся под ногами. Когда Женька в своем шкафу не обнаружила очередной смены белья, пришлось надевать комплект радикально эротический, красного цвета. Это нижнее белье Женька купила себе в подарок на восьмое марта в прошлом году. Увидев Комисар в красном эротическом белье с ценником в 500 у.е., провокационно болтавшимся сзади, Громов чуть горячим чаем не облился.

– А, а в-вот чай я принес, вот, горячий он, – промычал неуверенно Сашка. Она хочет меня вернуть, решил Сашка Громов. А что еще мог подумать художник, увидев женщину, вымытую под проливным дождем, в одежде, состоящей из двух красных полосок. Мысль о залежах грязного нижнего белья и непредвиденно возникших обстоятельствах в голову товарищу Громову не приходила.

– В-в-водка, е-есть – заикаясь, спросил художник.

– Да, – безапелляционно ответила Женька и указала рукой на сервант, где стояла водка.

Сашка открыл литровую бутылку, налил себе в ладонь первую порцию огненной жидкости и стал интенсивно растирать Женьку. Она молчала и на все вопросы, которые возникали в ходе спасения от холода ее комиссарского тела, отвечала односложно – да. Он предложил выпить, чтобы согреться и они выпили, не закусывая. Выпили вместе. Потом еще раз, и еще раз одним залпом, выпили, как в последний раз…

Через час оба разгоряченные, без присутствия нижнего белья на их телах, бывшие супруги, молча, курили в постели. Красные трусы и бюстгальтер, разбросанные по полу, не скрывали обиды на Женьку. С неоторванным ценником, неразлучная парочка красного женского белья чувствовала себя заброшенной, забытой, невостребованной, как и год назад.

Комисар курила, смотрела в потолок и напряженно думала, кому она изменила. Куликову или Громову, и тот и другой в равной степени могли предъявить ей претензии. Бывший муж официально развод не оформил, просто сбежал, а Куликов ничего еще не оформил как на бумаге, так и словесно. Прожженный пиарщик не удосужился сформулировать, какими будут их отношения после выборов. Для Евгении Комисар ее жизнь разделилась на два этапа – до и после выборов. Женька не хотела разговаривать, Громов молчал. Он изменил Наташке Благовой, с которой сегодня жил вместе. Странная штука, подумала Женька, когда Сашка был моим мужем, он так на меня не кидался, как сегодня, пребывая в роли любовника. Да, мужики, с вами не соскучишься. Я и сама хороша. Меньше надо растираться, вот она магическая сила водки. Выпил и переступил черту, а когда переступил, остается каяться. Евгения Комисар – каялась.

– Надеюсь, все останется между нами?

– А может, мы снова попробуем жить вместе, – предложил Сашка.

– Нет.

– Подумай. Не спеши с ответом.

– Нет.

– Хорошо. Как скажешь, я люблю тебя, и ты это знаешь.

– Тебе пора. Уходи. Уходи Саша, мне необходимо работать.

Сашка Громов по привычке недовольно хлопнул входной дверью.

Женька Комисар осталась одна. Она надела белоснежный, теплый, махровый халат на голое тело, методично сварила крепкий кофе и в течение часа обзванивала общественные организации города, приглашая их на митинг в поддержку Виктора Япановича. Лидеры общественных организаций, чувствуя свою значимость в столь важный для Закраины час, качали права. Женька бессовестно врала им, шла на все мыслимые и немыслимые уступки. В течение получаса она решила текущие вопросы с выступлением артистов на митинге, приглашением журналистов для его освещения, утрясла с коммерческими директорами телеканалов оплату за информационные услуги. Последний звонок с городского телефона предназначался для Александра Куликова. Холодным, металлическим голосом Евгения Комисар сообщила шефу о проделанной работе, а так же рассказала, что мобильный телефон она забыла в такси.

– Я думал, что-то случилась, раз на звонки не отвечаешь! – сердитым голосом в конце разговора констатировал Куликов.

– У меня все в порядке, конец связи, – и связь между Женькой и Куликовым действительно прервалась, в телефоне послышались одинокие гудки.

Собачьи бои среди людей

Место встречи изменить нельзя, город Задорожье, площадь Фестивальная, восемь часов вечера. Возле здания областной государственной администрации собрались сторонники Виктора Япановича, они активно машут голубыми влагами и скандируют «Япанович – наш президент». Возле городского фонтана на площади доминируют оранжевые флаги, с этой стороны проспекта толпа скандирует «Юбченко – президент? Так!». Митингующих разделяет дорога, движение транспорта на которой остановлено. На территории, где в мирное время проходит трасса, окопались представители правоохранительных органов. Милиционеры с металлическими касками на голове и внушительными щитами выглядят угрожающе. Воины правопорядка в душе спокойны, они осознают, это хорошо организованный политический спектакль, по обе стороны дороги стоят свои, задорожцы. Справа теща митингует, слева тесть и брат, шепчет на ухо товарищу в погонах молодой лейтенант. У меня тоже вся семья в сборе, отвечает тот. Мать в жилищной конторе работает, ее заставили идти на митинг, брат студент за бабки на площади парится. Главное, чтоб без провокаций, мирно покричали и разошлись.

– Разговорчики в строю, – прервал мирную беседу двух милиционеров майор в штатском. Представитель службы безопасности, подумали милиционеры и, как по команде, выпрямили спины. Работники службы безопасности фиксировали всех участников митинга на видеопленку, всех тех, кто стоял возле фонтана, высоко поднимая над головами оранжевые флаги и транспаранты. Петька, сын начальника ЖЭКа Николая Кузьмича Пузикова, отличился и на этот раз. Невзирая на предостережения отца «не светиться на митинге», студент исторического факультете строгий запрет главы семейства проигнорировал. Петька вышел на сцену и неожиданно для самого себя произнес:

– Хватит нас душить. Мы студенты и хотим свободно говорить, то, что думаем. Наш президент – Виктор Андреевич Юбченко!!! Я верю, победит правда, мы вместе, только вместе мы сможем отстоять наш выбор, – аплодисменты, одобрительные возгласы, толпа поддержала молодого оратора. Петька не по-детски петушился, он не боялся, что отец его отшлепает, как в детстве. И все-таки мимолетом он глянул в сторону синих флагов и от неожиданности на мгновение запнулся. Там, на той стороне проспекта, стоя на импровизированной сцене, выступал его отец. Заметит меня или не заметит, нужно сматываться, мелькнуло в голове у Петьки и он очень коротко подытожил свою эмоциональную речь:

– Мы победим, победа будет за оппозицией, за нас народ! – сказав это, Петька спрыгнул со сцены и затерялся в толпе.

На противоположной стороне проспекта имени вождя мирового пролетариата горожане аплодировали товарищу Пузикову. В окружении голубых, почти синих по насыщенности цвета флагов, Николай Кузьмич выглядел воинственно. Он, как Владимир Ленин, в левом кулаке душил свой новый пыжиковый картуз, а правой рукой указывал верный путь трудовому народу, которому предстояло жить в стабильном будущем.

– Заметила, шапка у мужика, который сейчас выступает на сцене, пыжиковая, не порядок. Это он что, на судимость Япановича намекает, как тот в юности с добропорядочных граждан шапки снимал? Провокация! – прошептал офицер службы безопасности Евгении Комисар.

– Я его знаю, это наш человек, товарищ Пузиков, здесь нет провокации, мужик простой, послушайте, что он говорит.

Николай Кузьмич как раз вошел в эмоциональное пике выступления и единственное, что не давало ему покоя, это мысль о сыне, не его ли он видал пять минут назад говорящим на противоположной стороне проспекта? Пузиков глубоко вдохнул ноябрьский холодный воздух и, взбодрившись не на шутку, произнес:

– Товарищи, родина в опасности. Оппозиционеры хотят расшатать государственные устои. Они же анархисты вместе с Виктором Юбченко. Какая свобода??? Нам нужен порядок, стабильность, уверенность в завтрашнем дне. Надо крыши ремонтировать, канализации, дороги. А не байки про свободу травить. Кто мешает нам сегодня говорить то, что мы думаем? Я вот, вышел и говорю. Работать надо, хорошо работать. А не болтать. Я и наш ЖЭК № 13, мы все как один поддерживаем Виктора Япановича. Он крепкий хозяйственник, за ним Закраина будет, как за каменной стеной, – первой оратору стала аплодировать баба Дуся, которая стояла возле края сцены, за ней последовали и остальные участники митинга. Николай Кузьмич Пузиков утер со лба пот, ослабил узел галстука, который давил шею, как удавка на протяжении выступления, и медленно по ступенькам спустился со сцены, уступая дорогу начальнику ПРЭЖО.

– Ох, молодец, какой вы молодец, – искренне хвалила начальника баба Дуся, заботливо стряхивая с его пальто невидимую, но такую въедливую пыль. В искренности ее слов и жестов Николай Кузьмич не сомневался, баба Дуся для него являлась чистым человеком, отличным дворником, заботливой старушкой.

– И вам добрый вечер, – отреагировала Дуся на проходившую мимо нее Женьку Комисар. Задорожская звезда голубого экрана, пиарщица всех времен и народов вежливо кивнула старушке в ответ. Затем Женька резко схватила Николая Пузикова под руку и увела в сторону, дальше от сцены.

– Как я выступил! Слышали, мне хлопали? Впрочем, я не оратор, сказал все, что думал. Как видите, все получилось. Неплохо выступил. Да? – радовался Николай Кузьмич, это у них с Петькой семейное, петушиться.

– Слушайте меня и очень внимательно, Николай Кузьмич, вами заинтересовался офицер СБУ. Видите, он такой высокий, стоит возле дерева.

– Ага, вижу. За что, я ничего не сделал, сын опять что-то натворил? Сын? Вот, паразит, говорил ему, Петька… А он опять, – разволновался Николай Пузиков.

– Причем здесь ваш сын? – занервничала Женька.

– Тогда что?

– Вы зачем с пыжиковой шапкой в руках выступали? Махали ею нарочито. Это что за намеки, спрашивает меня офицер СБУ, думать надо, Николай Кузьмич, думать, а еще начальник жилищно-коммунальной сферы, солидный человек. Это я вас в списке выступающих подавала. Отвечать будем вместе, – Женька взяла из рук растерянного товарища Пузикова шапку и вывернула ее наизнанку.

Новая пыжиковая шапка, вывернутая рыжим мехом вовнутрь, недовольно сморщилась. Где это видано, выставлять на всеобщее обозрение непрезентабельную стеганую изнанку?

– Не понял, причем здесь пыжиковая шапка? Она моя, она новая. Мне ее жена на день рождения подарила, и чек есть у жены, она всегда хранит чеки. Я ее не украл, вы что, – искренне возмутился Николай Кузьмич Пузиков, – отдайте шапку, Женя, мне холодно, я старый человек, лысина мерзнет.

– Вон, видите, Николай Кузьмич, этот офицер опять на вас смотрит. Вы, может, и ни при чем. Но пыжиковая шапка и Япанович – история темная, и не место на митинге вспоминать о ней. Это я вам, как пиарщица, говорю. Раз у офицера СБУ плохая ассоциация возникла, не провоцируйте службу безопасности. С ней шутки плохи. Смиритесь. Ради всего святого, прошу вас.

От удивления уши пыжиковой шапки остолбенели, вытянулись ввверх. А как еще пузиковский пыжик мог протестовать? Теперь зимняя шапка Николая Кузьмича напоминала собой обыкновенный театральный реквизит, ее форма была обтянута серой атласной подкладкой, а по бокам предательски торчали рыжие, оппозиционные меховые уши. Женька уверенно надела эту дизайнерскую разработку на голову начальнику ЖЭКа № 13 товарищу Пузикову.

– Пыжиков вы наш!

– Я Пузиков, я не понимаю…

– И не надо понимать. Считайте, Николай Кузьмич, что это приказ. Приказ по законам военного времени. Приказ.

– Чей?

– Вам что, нужно письменное уведомление от офицера службы безопасности Закраины?

– Ничего мне не нужно, – обиженно произнес Николай Кузьмич, повернулся, и, опустив голову, коронованную вывернутым на изнанку пыжиком, пошел прочь. Задорожцы дружно скандировала «Япанович, Япанович, Япанович!!!»

Женька понимала, что незаслуженно обидела нормального дядьку, что офицер шизофреник, но смеяться или плакать над щекотливой ситуацией некогда. Нужно работать.

Она с завидным напором и усердием протискивала свое комиссарское тело сквозь толпу, от которой веяло холодом и агрессией. Над головой нервно реяли синие флаги, фальшивое шипение уличных колонок заглушали громкие призывы задорожских ораторов поддержать Виктора Япановича. В противоположном политическом лагере оппозиционные активисты кричали «Юбченко! Юбченко! Юбченко!» Над площадью под шквал аплодисментов в небо взлетели сотни оранжевых воздушных шаров. Студенты раздавали участникам митинга апельсины.

– А чего наши регионалы ничего не раздают? – послышался старческий голос позади. Женька обернулась. Группа немолодых людей, тем, кому за шестьдесят, стуча от холода зубными протезами, выражали недовольство происходящими событиями на противоположной стороне проспекта Ленина.

– Дмитриевич, у тебя есть чикушка?

– Наливаю, мужики, держите одноразовые стаканчики прямо. Ой, мимо. Руки крюки. О! Получилось.

– Закуска есть?

– У оранжевых через дорогу, хи-хи. Там все есть.

– Я пойду, пару цитрусовых фруктов свисну, мужики держите бутылку, я сейчас, – Женька всполошилась. Она с детства не любила штрейкбрехеров и дезертиров.

– Мужчина, вы куда?

– Туда…

– Я представитель штаба «Партии Губерний», митинг в поддержку Виктора Япановича проходит здесь. Вы ничего не перепутали?

– Так я хотел противника лишить продуктовых припасов, я за апельсинами. Одна нога там, другая здесь.

– Ваша фамилия. Вы откуда?

– Понял. Все, тихо. Митингую тут. Я понял. Дамочка, не надо нервничать.

– И помните, я за вами наблюдаю. Спасибо за понимание.

Женька строго посмотрела на подвыпивших мужиков и пошла дальше. Апельсины, креативный ход, подумала пиарщица, дешево и сердито. А губернские товарищи с горя пьют водку, хорошо – не поют.

Кто сказал, что не поют?

– Ой, мороз, мороз, не морозь меня… – послышалось из толпы. Комисар работая локтями, быстро достигла цели. Группа товарищей, тех, кому за сорок, с плохой координацией в движениях и еще худшей в произношении слов всенародной, застольной песни распивали пятую по счету бутылку. Четыре пустых валялись возле старого тополя.

– Вы что себе позволяете? Товарищи! Это же митинг, а не день рождения, в конце концов, – возмутилась Женька.

– Вот именно, день рождения. А меня с ребятами на митинг выгнали. Мы сейчас где должны быть, у меня дома за столом, кушать оливье. А мы где? Правильно, на митинге. Мы замерзли, как черти. Слушай, тебя как зовут? – спросил у Комисар усатый мужик.

– Евгения Комисар.

– О, слушай, Комисар, давай за меня. Мне сегодня сорок лет стукнуло. Вот тебе апельсинка, закуси.

– Оттуда? – укоризненно спросила Женька.

– Обижаешь, дядю Жору. Я из дома принес. Вот, на банан, если вражеских фруктов не ешь. Пей, солнышко. Все-таки день рождения. Сорок лет бывает только один раз в жизни. Полжизни Жора прожил. Сколько пережито и выпито! – Женька осознала, усатый именинник не отвяжется.

– Я пью за вас, Жора. И на этом точка, мужики, завязываем. Обещайте больше не пить и не петь.

– Обещаем, если выпьешь!

– Уважаемый, как вас?

– Николаевич.

– Уважаемый Георгий Николаевич поздравляю вас от всей души с 40-летним юбилеем. Желаю здоровья, счастья, благополучия вашей семье. Пусть будет радостным будущее в Закраине. За понимание! За стабильность!

– За стабильность!

Митингующие одобрительно улыбнулись и чокнулись пластиковыми стаканчиками с именинником. Не успела Женька опрокинуть пятьдесят граммов за незнакомого дядю Жору, как ее окликнул знакомый голос.

– Комисар!!! – Куликов осуждающе посмотрел на Женьку.

Ей некогда оправдываться, но она объяснилась с шефом.

– Саша, поверь, я пила для дела, – он поверил. В последнее время все, что Женька делала, вызывало у Куликова одобрение.

От строгого шефа нагоняя не последовало. Александр Куликов отвел Комисар в сторону, подальше от истеричных уличных колонок и митингующих, чтобы поведать последние новости. Он подробно рассказал ей о том, что из западной и центральной Закраины акции протеста перекинулись в восточные губернии. Так же как и в Задорожье, оппозиционеры сегодня митингуют в Харьевске, Неровном Рогу, в соседнем Днепробротанске. В столице на майдане Незалежности многолюдно. Оранжевые закраинцы в здании, где раньше размещался музей Ленина, обосновали свой штаб. Они окружили живым кольцом здание правительства, сейчас идет мирная осада администрации президента. Представители оппозиции заявили, что нынешняя власть может пойти в открытое противостояние, как только действующий президент Леонид Кучкист в Санкт-Петербурге встретится с российским президентом Ф.С.Бутиным и получит негласную санкцию на применение силы. Пресс-службы обоих президентов опровергают информацию о готовящейся встрече. Сам Леонид Кучкист утверждает с телеэкрана, что силового варианта развития событий не будет. Последняя информация, прозвучавшая от Александра Куликова, потрясла Евгению Комисар своей безысходностью. И это было еще не все. Спикер Верховной Зрады Владимир Павлин и Виктор Япанович пригласили на заседание Закраинского Национального Совета представителей губернских органов власти и местных советов, чтобы прекратить их массовый переход на сторону лидера оппозиции Виктора Юбченко. Выслушав внимательно Александра Куликова, глубоко вздохнув, и страстно выдохнув, Женька Комисар спросила у шефа:

– Саша, как ты думаешь, кровь на майдане будет?

– Подумай лучше, что будет, если Виктор Япанович проиграет. Мы с тобой на него работаем. На власть. Власть прямолинейную, коррумпированную, развращенную административным ресурсом. Нам отступать некуда. Будем принимать бой.

– Это революция?

– Да, девочка моя, мы в эпицентре. Это революция, оранжевая революция. Чтоб ее…

В подтверждение слов Александра Куликова на противоположной стороне проспекта Ленина оппозиционеры стали громко скандировать «Ганьба, Ганьба Япановичу! Ганьба!».

– Ганьба власти! – громко поддержала оранжевых соратников жирная крыса, пропищав себе под нос протестные слова.

Петр Антонович Ковбасюк собою доволен, транспаранты в наличии, флаги есть, раздачей апельсинов оппозиционеры обеспечены. Как заказывали. Получите и распишитесь, подбадривал себя незаурядный маг-финансист, товарищ Ковбасюк. Если так пойдет дальше, и этот митинг не последний в борьбе за правое дело, деньги потекут рекой. Предчувствие солидного барыша улучшало настроение, нормализовало давление, обостряло зрение, формировало новые мечты, на которые виртуозный финансист мог истратить заветные купюры. Ай да Петр Антонович, ай да сукин сын, без зазрения совести хвалил себя Ковбасюк. И митинг не хуже, чем у власти и денег заработал. Кого я вижу? Ковбасюк прищурился, пристально рассматривая политических оппонентов на противоположной стороне проспекта. Комисар и Куликов собственными персонами! Воркуете, голубки. Пиарщики доморощенные, недолго вам осталось прислуживать губернской власти, злорадствовала жирная крыса.

– Петр Антонович, вы хотите сказать, что раздали студентам двести флагов? По-моему, здесь и транспарантов гораздо меньше, чем планировалось, вы обещали грузовик апельсинов, а сколько привезли? – доставал наивными вопросами студенческий активист.

– Давайте, каждый будет заниматься своей работой. Вон видишь, твои студенты вместо того, чтобы раздавать, сами казенные апельсины жрут, а ты с претензиями. Они разбежались по домам, а ты только сейчас решил флаги на площади пересчитать. Идите уважаемый, работайте, – огрызнулся Петр Антонович Ковбасюк и недружелюбно оскалился вслед студенческому лидеру. Ох, уж эти дети, все им надо знать, везде нос сунуть. И не только им. Петр Антонович застыл в напряжении, он увидел, как Александр Куликов поздоровался за руку с главным милиционером города, любезно перекинулся с ним парой слов и уверенным шагом пересек нейтральную территорию проезжей части, которая одновременно служила разделительной полосой между приверженцами власти и оппозицией. Неужели, главный пиарщик «Партии Губерний» решил внедриться в ряды оппозиционеров, недоумевал Петр Антонович Ковбасюк, у которого от нервного перенапряжения участился пульс.

Стучало в висках и у Александра Куликова, который почувствовал совершенно иной дух на противоположной стороне проспекта Ленина. Здесь пахло молодостью, одержимостью, уверенностью в собственных убеждениях. Чего не скажешь о митингующих в поддержку действующей власти и ее кандидата. Все ради галочки, обязали прийти на митинг, отметился и домой в койку. На оранжевой стороне проспекта студенты пели под гитару песни Цоя и Высоцкого, аппетитно ели сочные апельсины. На противоположной стороне главной улицы Задорожья пили водку, украдкой поглядывали на часы и томились в ожидании выступления местных артистов, которые за триста долларов будут исполнять попсу, песенки лучшие из худших.

– Сан Саныч, как я несказанно рад видеть вас в наших рядах, – войдя в роль домашней, покладистой крысы, нарочито медленно произнес Ковбасюк.

– И вам добрый вечер, Петр Антонович, – ответил сдержанно Александр Куликов, хотя на дух не переносил оппозиционных крыс.

– Какими судьбами?

– Вот, перенимаю опыт западных пиар-технологов. Впечатляюще. Создали вы, Петр Антонович, себе кумира, неужели не понятно, что Виктор Юбченко мажор и удачный зарубежный проект, не более того.

– Куда нам до вашего Япановича с его блистательными победами и виртуозными фальсификациями!!!

– Фальсификаций не было, не спорю, нарушения были и с нашей, и с вашей стороны. Юбченко не дотянул до победы. Нет, чтобы достойно принять поражение…

– Достойно принять поражение? Да вы его отравили, губернские изверги!

– завелся Ковбасюк.

– Петр Антонович мы с вами не на митинге выступаем, вы не хуже меня знаете, что Юбченко производил косметические процедуры по омоложению лица, неудачно.

– Хватит ерундить. Ваш Япанович в юности пыжиковые шапки с добропорядочных людей снимал, а теперь в президенты рвется, чтобы обокрасть весь народ. Он же сидел в местах не столь отдаленных, и не один раз, – ликовал Ковбасюк, и, как ему казалось, словесно убивал наповал политического конкурента неопровержимыми фактами.

– Япанович отсидел, а Юбченко еще сядет, за все свои проделки. А по поводу обокрасть народ – начните с себя, Петр Антонович, вы же у нас непревзойденный, честный во всех отношениях финансист, – разозлился Александр Куликов.

– На что это вы намекаете, Александр Александрович?

– Я разве намекаю, я утверждаю, вы, уважаемый Петр Антонович, достойный бухгалтер оппозиционного штаба.

– А вы, вы-то, Сан Саныч, ну, сама финансовая непорочность, святой, с вас можно иконы писать.

– Вот и обменялись любезностями!

– Да, обменялись, и вам скатертью дорога.

Куликов внутренне понимал, разговор с Ковбасюком – пустая трата времени и сил, но отказать себе в удовольствии потрепать нервы Петру Антоновичу не смог. Наблюдая, как от нервов у оранжевой жирной крысы интенсивно плавится подкожный жир, Александр Куликов торжествовал, как мальчишка. В детстве он крыс боялся, а повзрослев, стал их дрессировать с помощью острых слов и пиар-трюков. На вопрос, зачем Александр Куликов публично посетил стан врага, мог ответить сам Александр Куликов. Опытный пиар-технолог хотел показать Олегу Рогову, руководителю городского оппозиционного штаба, что хорошо знаком с Ковбасюком, что у них есть тайная история отношений. Побочное действие этой смелой выходки Александра Куликова, деморализовать жирную крысу, заставить нервничать, оправдываться. Цель достигнута. Покидая оранжевую территорию проспекта, Александр Куликов оглянулся и увидел, как Олег Рогов с пристрастием допрашивает Петра Антоновича, пытаясь разгадать ребус их дружеских взаимоотношений. Действительно, что общего между финансовым гуру штаба «Наша Закраина» и главным пиарщиком «Партии Губерний»?

«Так тебе и надо, – мысленно куражился Александр Куликов, – денежная вонючка, вздумал меня шантажировать, я тебе устрою веселую жизнь в разноцветных красках, я тебе припомню, как ты залез в мой карман». Куликов радовался недолго. Не успел он прибыть быстрым шагом на землю обетованную, где сторонники Виктора Япановича дружно кричали «Гонбасс – порожняк не гонит!!!», как в поле его зоркого зрения снова попала Женька Комисар. Она в режиме скоростного поезда бессистемно металась среди митингующих. Поймать хрупкое комиссарское тело в толпе, схватить его за руку оказалось делом непростым, но Александр Куликов справился. Он и не такие сложные задачи способен в оперативном режиме решать.

– Что случилось, остановись! Женька, приди в себя, – Александр Куликов схватил Комисар за руку и по-мужски притянул к себе, обнял. Сердце у Женьки билось, превышая все мыслимые нормативы.

– Я, я….я – Женьке трудно говорить.

– Дурочка, успокойся, что с тобой случилось, бегаешь по площади, как заведенная юла. Все, я с тобой. Что? Что случилось?

– Там Вик, я его точно видела. Увидела и потеряла. Саша, мой пес жив. Ты представляешь! Вик сейчас здесь, на площади. Помоги мне его найти. Я тебя очень прошу, умоляю. Саша!

Александр Куликов понимал абсурдность просьбы – найти бегающую собаку среди митингующих людей. Но спорить не стал. Он хладнокровно набрал номер мобильного телефона главного милиционера Задорожья и попросил срочно разыскать на площади Фестивальной стаффордширского терьера в возрасте 4 лет и сообщил ему особые приметы собаки, ее масть, объем холки, которые нашептала ему на ухо хозяйка. Главный милиционер воспринял это как шутку, тогда Александру Куликову ничего не оставалось и он сообщил правоохранительным органам, что на ошейнике у собаки сотрудниками его Пиар-Центра установлена скрытая видеокамера. Отснятый видеоматериал не должен попасть в руки оппозиционных сил. Женька понимала, Куликов бессовестно врет, но именно это и сработало. Через пять минут милиционеры системно прочесывали площадь в поисках собаки. Еще через тридцать пять минут Александру Куликову по мобильному телефону сообщили, что собака с указанными приметами на площади Фестивальной не найдена. По показаниям многочисленных свидетелей, ее никто не видел.

Женька разрыдалась на плече у шефа.

– Может тебе показалось?

– Я своими глазами видела его вон там. – Женька повернулась и рукой указала на сцену, где выступали скверно поющие местные музыканты, – Он бегал возле сцены, я его узнала. Это был Вик.

– Тихо, ну что ты, мы твою собаку найдем. Женя, успокойся.

– Это не собака, это мой единственный член семьи, это мой Вик, мой ребенок, если хочешь, – сквозь слезы твердила Комисар.

– А я, значит, так, не твой?! Так, просто приблудился на работе, – укоризненно шептал плачущей хозяйке потерявшегося пса Сан Саныч.

Он понимал, любовь к животным и все такое. Но чтобы так плакать из-за собаки, непонятно. Собака, она и есть собака! Не человек, в самом деле.

Время собирать камни или бросить их во врага своего…

Артур Владимирович Лысый за последние сутки мог поседеть, если бы на его лысой голове рос хоть один волос. Но он не постарел, не поседел, просто закалился еще больше, заматерел, возмужал, стал расчетливее и мудрее, чем до начала безумной избирательной кампании. Артур Лысый поставил на карту слишком многое: телеканал «Полет», бизнес, будущее. Как в казино, выиграл или проиграл – третьего не дано. Артур любил играть в казино, но в жизни политические игры оказались опаснее и коварнее, чем проигранные за один вечер пару тысяч долларов. В Закраине, сделав неправильный политический выбор, можно проиграть сразу все. Был бизнесмен, уважаемый человек, а стал никто и ничто, так, завсегдатай СИЗО. От замешанных на жизненном опыте мыслей Артур Лысый покрылся испариной, с его отполированного косметическими процедурами покатого лба интенсивно стекал пот. Соленые капли выедали глаза. Артур взял со стола бумажную салфетку, вытер лицо. Он терпеливо ждал, сидя перед телевизором, результатов президентских выборов. Внутреннее чутье бизнесмена и заядлого игрока в казино подсказывало, кандидат от власти придет к политическому финишу первым. Артур посмотрел на дорогие швейцарские часы, висевшие на стене в его рабочем кабинете, каждая секунда ожидания для него дороже, чем сам часовой механизм, изготовленный из дорого металла и драгоценных камней. Маленькая стрелка показывала шесть часов вечера, большая – тридцать пять минут. Шла прямая трансляция с заседания Центральной Избирательной Комиссии Закраины:

– Ну, не тяните кота за хвост! Давайте, я хочу знать, кто победил, – прокричал Артур Лысый новенькому телевизору, который показывал членов избирательной комиссии, не торопившихся публично оглашать результаты второго тура президентских выборов 2004 года. Артур Владимирович Лысый не любил словоблудия, но терпел согласно протоколу витиеватые формулировки членов избирательной комиссии. Наконец, ее председатель Сергей Считалов произнес заветные слова: «Президентом Закраины стал Виктор Федорович Япанович». Ура, кричали его сторонники, «Ганьба» – не сдерживали себя оппоненты. Артур Лысый присоединился к первым, его «ура» услышала охрана за дверью и молоденькая секретарша. Слава Богу, что победил Виктор Япанович, подумала она, радуясь больше за шефа, чем за страну. Артур Лысый налил себе в бокал фирменного французского коньяку, приготовленного для празднования долгожданной победы, выпил его залпом, закусил ломтиком лимона.

– Класс, класс. Виктор Япанович президент. Супер!!! Супер! Ура!!! Сюсюткина вызови мне, немедленно, – скомандовал он секретарше по офисной внутренней связи и снова налил себе коньяка. Выпил, закусил лимоном. Артур Лысый чувствовал прилив сил, по его телу медленно распространилось тепло. Раньше Артур Владимирович любил закусывать фирменный алкогольный напиток исключительно апельсинами, однако после революционных событий он готов был килограммами глотать лимоны, только бы на глаза ему не попадались оранжевые провокаторы. Странно, подумал Артур Лысый, я никогда не считал себя эмоциональным человеком, такая мелочь, как апельсины, вызывает у меня гнев и раздражение. Он лихорадочно переключал телевизионные каналы, вещавшие из столицы многострадальной Закраины, везде шла прямая трансляция из Центральной Избирательной Комиссии. Журналисты наперебой комментировали результаты выборов, брали интервью у представителей конкурирующих штабов. В зависимости от комментариев Артур Лысый четко понимал, кому сегодня принадлежит средство массовой информации, потому, что сам являлся владельцем одного из губернских телевизионных каналов Задорожья. Он снисходительно улыбался, когда слышал о свободе слова. Какая свобода, когда у эфирного пространства есть собственник. А у собственника бизнес, чтобы его сохранить и приумножить, собственнику приходится в родной, любимой Хохляндии делать крупные ставки. Кто сделал ставку правильно, примкнул вовремя к правящей партии, дал денег на избирательную кампанию партийным боссам, будет жить до следующих выборов спокойно. Люди в черных масках, из налоговой полиции к нему на предприятие с проверкой не нагрянут. Раньше все было понятно, кому, сколько давать и с кем по пути. От власти существовал приемник, она сама его растила и лелеяла, были и оппоненты, но для галочки. Выборы 2004 года продемонстрировали совершенно иную драматургию выбора. Слава Богу, подумал Артур Лысый, все закончено. Через месяц в Закраине никто не вспомнит об апельсинах, оппозиционных лозунгах и кто это такой смазливый, без юбки смотрит с глянцевого плаката на них, по фамилии Юбченко. Замигал индикатор внутренней связи, Артур Лысый нажал кнопку.

– Артур Владимирович, к вам Богдан Степанович Сюсюткин, – доложила секретарша.

– Пусть заходит.

Лысый представил, как сейчас распахнется тяжелая дверь его кабинета и сюда с распростертыми объятьями ворвется, во всем блестящем, товарищ Сюсюткин и театрально, как третьесортный актеришка, громко произнесет: «Голубчик, я так рад, я так ждал этого момента. Слава Богу, победил наш Виктор Федорович, а не их Виктор Андреевич. Разрешите вас, любезный Артур Владимирович, обнять и расцеловать». Артур Лысый представил, как слюнявый директор телекомпании «Полет» начнет его тискать в своих потных объятиях, извергая на него щенячий восторг. От воображаемой картинки у Артура Лысого заведомо начался тик на левом глазу. Изумление, дверь медленно открылась, и на пороге рабочего кабинета Артур Лысый увидел мрачного, одетого в черные джинсы и такую же землистого цвета шерстяную водолазку Богдана Степановича. Лысый присмотрелся, перед ним, действительно, стоял незабвенный Богдан Степанович. Слюни истощились, поцелуев не будет. Неужели?

– Вечер добрый, Артур Владимирович, надеюсь, я не опоздал, готовим специальный выпуск новостей, – сказал Сюсюткин похоронным тоном.

Артур Лысый налил директору телекомпании коньяка в бокал. Директор телеканала покорно выпил, не закусывая.

– Еще, – предложил Лысый. Сюсюткин одобрительно замотал головой. Артур Лысый налил второй бокал до золотистой каемочки, что означало полное расслабление нервной системы директорского организма. Богдан Степанович чувствовал, что он абсолютно трезв, как сегодняшний эфир, много слов и эмоций, а результат вызывает большие сомнения. Поведение Сюсюткина заинтриговало Артура Владимировича, он не выдержал и спросил напрямую:

– Богдан Степанович что случилось?

– А вы разве не читали?

– Об чем это вы, не пойму.

– Так это, в интернете от имени Виктора Япановича распространено заявление, что Япанович не принимает результатов выборов.

– Что!!! – закричал обескуражено Артур Лысый и погрузился в интернет-пространство. Он судорожно дергал мышку и стучал по клавиатуре офисного компьютера. – Это провокация, это провокация, – судорожно повторял он.

Сюсюткин взял пульт управления от телевизора и увеличил звук, симпатичная диктор центрального телевидения, лишенная всякой жалости к сторонникам Виктора Федоровича Япановича, тоном фельдфебеля отчеканила:

– На официальном сайте «Кфорума», полчаса назад появилась эксклюзивная информация. Виктор Япанович сделал сенсационное заявление, цитирую: «Я не приму результаты выборов президента Закраины до того времени, пока всеми предусмотренными конституцией методами мне и закраинскому народу не будет доказана правдивость и легитимность этих результатов».

– Слышали, слышали, – занервничал Богдан Степанович, подбегая к телевизору поближе.

– Мне не нужна фиктивная победа, которая может привести к человеческим жертвам и насилию, – дочитала до конца сенсационное заявление Виктора Япановича миловидная диктор, которая в эти секунды показалась Артуру Лысому отъявленной, беспощадной сукой.

– Твою мать, твою мать!!!! – кричал, как ошпаренный информационным кипятком Артур Лысый.

– Помощь нужна? – вежливо спросила секретарша, приоткрыв дверь кабинета.

– Нет, – гаркнул на нее шеф.

– Безобразие!!! Мы тут в регионе за каждый голос боремся, удерживаем ситуацию под контролем, как будто это легко при таком разгуле оппозиционных сил. Мне журналисты пришли и говорят – Япанович от результатов выборов отказался. Я не поверил. Думал, провокация. И вот, слышали, Артур Владимирович? Слышали? – распинался Сюсюткин.

– Совсем, япанулся наш драгоценный Виктор Федорович!!! Дурдом, политический дурдом! Раз он так заявил, значит, действующая власть «Партии Губерний» не может контролировать ситуацию. Пожар разгорелся слишком быстро и на большой территории. Тянут время. Боятся кровопролития. Дурдом!!! В Америке такое возможно, во Франции?!! А у нас, пожалуйста. Выборы состоялись, результаты оглашены, а кто президент Закраины – непонятно!!!

– Артур Владимирович, столичные журналисты с задорожскими журналистами переписываются. С теми, кто уехал работать в Киевск. Раньше они работали у нас на «Полете», а теперь делают материалы для центральных СМИ. Так вот, сообщают, что на Хрещатике оппозиционеры установили около 700 палаток. Сейчас активисты от оппозиции огромной толпой движутся к зданию Центральной Избирательной Комиссии. Само здание окружила милиция и военная техника. Студенты захватили «Закраинский дом», в котором вчера размещался информационный центр Российского клуба, а также пресс-центр штаба Виктора Япановича.

– Я не понимаю, что происходит в Закраине? Я не понимаю!!! Это за пределами здравого смысла!!!

– Я тоже ничего не понимаю. Как нам теперь делать специальный выпуск новостей? Артур Владимирович, жду ваших указаний.

– Я вызвал тебя, Богдан Степанович, чтобы в новостях торжественно и с размахом рассказали о победе Япановича. Чтобы ты уволил оранжевую журналистскую свору, которая завелась на моем канале. А сейчас говорю, делайте материал нейтрально. Нейтрально, факты, сухие факты. Я хочу сохранить телеканал и после выборов.

– Как скажете.

– Не трогай их. Будут смердеть. Не время. Подождем. Я сейчас поеду в штаб. Нужно переговорить с Куликовым. А ты дуй на телеканал, контролируй ситуацию, лично контролируй. Давай выпьем на посошок, а то голова кругом, – предложил Артур Лысый.

Собственник телеканала ЗАО «Полет» и его директор, не чокаясь, выпили по сто граммов коньяка. И каждый из них подумал о том, что коньяк, наверное, хорошая подделка, раз он после третьего бокала не действует на организм.

Коньяк купила секретарша Лысого в задорожском фирменном магазине, как французский элитный алкогольный напиток, но произвели его на свет божий в Адессе. В настоящем подпольном цехе, в антисанитарных условиях с помощью спирта и порошка создавались известные во всем мире марки коньяков, вин, элитного шампанского. Спирт рабочие воровали безбожно, а недостачу покрывали за счет воды из крана, благо с водопроводной водой перебоев не было.

Трезвый и злой Артур Лысый нашел, куда сбросить накопившийся в его организме негатив. Он по третьему кругу материл водителя, который, по его глубокому убеждению, ехал медленно, как старая, отжившая свой век черепаха. Настоящий коньяк способен нейтрализовать нервное перенапряжение господина Лысого, подделка – никогда. «Сделанное в Адессе» напрямую отразилось на зарплате волителя, его оштрафовали. Второй раз за месяц. Если так пойдет дальше, к концу месяца водитель будет должен денег Артуру Лысому за свою работу. Чего только не случается в Закраине!

Водитель, обливаясь пролетарским потом, считал про себя: «сто двадцать пять, сто двадцать шесть»… Главное не сорваться, главное молчать и терпеть. Очередное хозяйское словоизвержение я выдержу, успокаивал себя мысленно шофер. Мое дело крутить баранку, вот я ее и кручу. Причем здесь старая черепаха? Я молод, я мужчина. А черепаха – самка, то есть особь женского рода. Был бы я голубым, намек бы понял, но я-то по женщинам вечный ходок. Странно.

Хозяйской логики водитель постигнуть не мог, но пытался. Сто тридцать один, сто тридцать два, не сбиться бы со счета. Откуда водителю знать, что работать на Артура Лысого означает совмещать профессию водителя с ролью мальчика для битья. Куда еще Артур Владимирович мог ежедневно сливать накопившийся негатив?

С каждым днем негатива становилось все больше и больше. Не утонуть бы в нем, подумал водитель, подъезжая к центральному входу Пиар Центра.

Встреча с Александром Куликовым прошла в сугубо деловом формате. Куликов хорошо информирован о происходящих в стране событиях. Он бесстрастно сообщил Артуру Лысому, что Виктор Юбченко объявил о создании «Комитета национального опасения», который обязан спасти демократию в Закраине. Виктор Юбченко призвал закраинцев к общенациональной забастовке. Он считает, решение ЦИК «серьезным преступлением». Это решение, уверен лидер оранжевой революции, «поставило страну на грань гражданской войны».

– Так и сказал? – переспросил Артур Лысый у Александра Куликова.

– Да, так и сказал, что решение ЦИК признать Виктора Япановича президентом Закраины, это означает «поставить страну на грань гражданской войны».

– Сан Саныч, ты думаешь, все, что сейчас происходит на Майдане – это революция?

– По сути – нет, по форме – похоже. Да, и еще, объявленная накануне встреча Юбченко, Япановича и Леонида Кучкиста так и не состоялась. Публично не состоялась. Кулуарно переговорный процесс не прерывается, идет активно. А вот и самые последние новости, – Куликов зачитал Лысому отрывки из предоставленных ему отчетов, составленных на базе мониторинга центральных СМИ.

– Виктор Юбченко заявил, что единственный возможный компромисс в создавшейся в Закраине непростой политической ситуации, это проведение нового тура голосования. Перед его проведением должен быть подписан закон о запрете открепительных талонов и утвержден новый состав ЦИК.

– Не понял. Какой новый тур голосования? Это же нарушение всех конституционных норм!

– Я не удивлюсь, если мы, Артур Владимирович, с вами вместе доживем до третьего тура голосования. Вот такая политическая каша заварилась. Мешали мы ее с вами, мешали, а она пригорела. Пожара бы не было! – Александр Куликов бросил отчеты на стол и с грустью посмотрел в окно, как будто там горела ярким пламенем закраина, которую он как политический технолог не смог уберечь от надвигающейся гражданской войны. Он отвечал за избирательный процесс в задорожской губернии. Но разве это оправдание для настоящего профессионала? «Партия Губерний» катастрофически теряла позиции на политической шахматной доске под названием «Выборы в Закраине – 2004».

Лысый последовал примеру Александра Куликова, подошел и посмотрел в окно, по улице тянулся густой дым. Артур Владимирович озабочено сосредоточил внимание на картинке за окном, он увидел, как сотрудники Пиар-Центра жгли бумагу. Артур Лысый узнал Женьку Комисар, контролирующую процесс уничтожения особо ценной документации.

– Следы заметаете? Первыми знаешь, кто бежит с корабля, пиарщики! – злобно сказал Артур Владимирович Лысый.

– А ты меня не стыди. Кто дал распоряжение делать специальный выпуск новостей нейтрально? Своя шкура ближе к телу? – пристально посмотрел, гостю прямо в глаза Александр Куликов.

Деловой формат встречи не предполагал эмоций и взаимных обвинений. Два деловых человека с полуслова понимали друг друга. Отсутствие алгоритма развития событий, точнее невозможность его прогноза, пугали в равной степени обоих предприимчивых бизнесменов. Общим знаменателем для них стал информационный рынок, благодаря которому они зарабатывали на жизнь. Выдвинув друг другу возможные версии дальнейшего развития событий в стране, Куликов и Лысый пришли к выводу, что им для ясности не хватает достоверной информации о событиях, происходящих сегодня в самом центре Закраины на Майдане. Им нужен свой человек, который сможет точно просканировать происходящие события в реальном времени, проанализировать и спрогнозировать их на месяц вперед. Таким человеком, по мнению информационных гуру, является Евгения Комисар, молодая, умная, образованная. Главное преимущество Комисар – она женщина. Такая пиар-дама в штаб к оппозиционерам свободно войдет и ни у кого из представителей вражеского штаба не возникнет сомнения, что она засланный казачок. Куликов и Лысый обрадовались совместно принятому решению. Евгения Комисар едет в Киевск, на сборы задорожские вип-персоны выделили ей сутки. Сутки, чтобы доделать все дела, собрать чемоданы и под видом активистки оппозиционных сил раствориться на Майдане. Ее согласия для участия в подобной диверсионной миссии не требовалось. Все решено, Киевск, Майдан, уличная палатка.

Женька сжигала на улице в огромном костре вещественные доказательства деятельности Пиар Центра не только за период выборов президента, но и за последние пять лет. Шеф решил основательно подготовиться к грядущим переменам в жизни Закраины и задорожской губернии в частности. Александр Куликов не сомневался, черный политический четверг не за горами. Он наблюдал из окна кабинета за хрупкой фигуркой Женьки, которая в только ей свойственной жесткой манере командовала сотрудниками центра. До предания огню ценных бумаг Евгения Комисар внимательно их просматривала и, судя по жестикуляции в адрес нерадивых пиарщиков, находила ценную документацию, которая не подлежала уничтожению. Артур Лысый с любопытством рассматривал зачистку деятельности Пиар Центра. Документацией можно при желании обогревать здание центра в течение недели.

– Как я погляжу, от клиентов отбоя у вашего центра не было. Хорошо работаете Сан Саныч.

– Главное – оперативно, – ответил Александр Куликов.

– В чем, в чем, а в оперативности вам не откажешь. Бывай. – Артур Лысый крепко по-мужски пожал руку Александру Куликову и пошел сбрасывать порцию очередного негатива на беззащитного водителя, который мерз в машине и думал о беременной жене и горячем супе.

Женька возвратилась в офис замершая, голодная и злая. Она спасла пачку важных документов, которые сотрудники Пиар-Центра по невнимательности обрекли на утилизацию. Огонь на улице еще подавал признаки жизни. В пламени политического кострища догорали остатки смет, отчетов, аналитических записок, письменных распоряжений директора, о существовании которых лучше забыть. Секретарша, увидев замершую повелительницу огня, радушно налила ей горячего чаю с медом и сделала пару любимых Женькиных бутербродов с российским сыром. Женька с большим удовольствием согрелась и подъелась на казенных харчах. Где, где, а в родном Пиар-Центре ей не дадут уметь с голоду. Узнав от секретаря, что Александр Куликов просил ее зайти после завершения конспиративной акции «Долой все улики незаконной деятельности центра», Женька без стука вошла в кабинет любимого шефа.

– Дай пиарщикам волю, так они и меня на костре сожгут, как Жанну Дарк.

– Видел из окна, как ты спасала документацию.

– Саша, неужели все так серьезно?

– Девочка моя, все более, чем серьезно. Пока ты там во дворе разжигала маленький костер, в Закраине такое вспыхнуло… Вот смотри. – Александр Куликов выложил перед Женькой последние сводки, которые только что поступили из центрального штаба «Партии Губерний». Евгения Комисар принялась обстоятельно изучать информацию, чем больше она вчитывалась в ее истинное содержание, тем более неконтролируемо в ее голове вызревала мысль, добром подобные политические эксперименты не заканчаться. В донесении черным по белому сообщалось, что Министерство Образования Закраины ситуацию в столице не контролирует. Практически все учебные заведения не работают. Школьников на занятия не пускают родители, студенты и преподаватели участвуют в многочисленных акциях протеста. Киевское управление образования объявило в школах и некоторых вузах карантин. После того, как студенты захватили здание Министерства Образования, министр вынужден был подписать декларацию с обещанием не преследовать студентов за их политический выбор в пользу оппозиции, занятия в вузах приостановлены. Митингующие захватили здание Октябрьского дворца и Дома Профсоюзов. На здании Национального банка, которым в прошлом руководил Виктор Юбченко, реет оранжевый флаг.

– Ого, что же будет дальше?

– А это дорогая, я хочу услышать от тебя. У меня был Артур Лысый, мы совместно с ним приняли решение отправить тебя в командировку, в Киевск. Наши люди тебя прикроют. Я хочу знать, что там происходит на самом деле. Не вот эти сводки читать, написанные неизвестно кем, а владеть полной, достоверной информацией о происходящем. Лысый очень сильно озабочен, если вдруг придет к власти партия «Наша Закраина» во главе с Виктором Юбченко, телеканал у него отберут. Произойдут и в нашей жизни перемены, Пиар-Центр окажется без работы. Мы с тобой, Женька, будем выброшены на свалку истории.

– Значит, Киевск?

– Это не обсуждается, – жестко отрезал Александр Куликов. И Женька сразу почувствовала, где именно в их отношениях проходит граница между работой и личными отношениями.

– Ты едешь завтра, вечерним поездом, секретарь заказала билеты. Ты – Евгения Комиссар, преподаватель вуза города Задорожье, приехала в столицу помочь своим студентам, которые бросили занятия и отправились в Киевск поддерживать оранжевую революцию. Будут проблемы, звони, контакты киевских коллег у секретаря, инициативу не проявляй. Главное – смотри, слушай, запоминай. На этом все, аудиенция закончена, мой водитель тебя ждет, поезжай домой, хорошо отдохни, выспись, впереди тебя ждут напряженные дни.

Женька в деловом формате попрощалась с шефом, но даже она, прирожденная пиарщица? не могла себе представить, насколько напряженные дни ее ждут, начиная с завтрашнего дня.

Смеркалось. По небу плыли унылые ноябрьские облака. Облетала последняя листва. К оранжевым ленточкам на голых ветках присоединились голубые атласные полоски ткани, которые вчера поздним вечером появились на деревьях благодаря активистам местного штаба «Партии Губерний». Городские деревья, облаченные в агитационную экипировку, смотрелись нелепо и вызывающе. Ничего удивительного, конкурировали партии, штабы, семьи, люди и отдельные ветки на одном дереве. Здесь оранжевый цвет, а здесь, будьте любезны, голубой. Согласия в политических предпочтениях у деревьев никто не спрашивал. Кто мог предположить, что у изможденных городских старожилов есть собственное мнение по поводу ленточных украшений? Городские деревья пережили не одни выборы, злостных хулиганов, отсутствие дождя летом и обледенение зимой. Их терпению и стойкости мог позавидовать сам Виктор. Неважно какой, Япанович или Юбченко. Кандидатам в президенты Закраины, как и обычным уличным деревьям, предстояло выстоять, уцелеть и победить. Друг друга, свой народ или самого себя?.. Главное – уцелеть.

– Мне оранжевый цвет идет больше, а губернские привязали к моим ветвям голубые ленты. Куда мэр Задорожья смотрит? – возмутилась липа, средних лет, миловидной наружности.

– А он сам голубой, – уверенно ответил ей молодой тополь.

– Так, у него молодая жена есть, – удивилась липа.

– Есть и жена, и партийная принадлежность. Помнишь, как они вон там, в десяти метрах от нас высаживали молодые саженцы? Прессу позвали, фотографировались на память. Мэр с лопатой, его секретарша с ведром.

– Помню, это происходило весной, так мэр не педераст, значит! – обрадовалась липа, придерживающаяся традиционной ориентации во всем и особенно в высадке деревьев.

– Педик, еще какой. Все саженцы погибли. Поливать надо, а не языком молоть.

– А может, градоначальник специально так сделал, чтобы деревья погибли. Может, он решил власти подножку подставить. Говорят, мэр раньше симпатизировал «Нашей Закраине», а потом стал власти прислуживать, «Партии Губерний», – рассуждала липа.

– Ох, ты и умница, недаром из тебя хорошую мебель делают, – искренне восхитился тополь и потянул к липе свои клещевидные ветки, чтобы обнять лучшую подругу за располневшую талию.

По паспорту зеленых насаждений липа принадлежала к дамам бальзаковского возраста. Мужское внимание ей льстило, она неприлично громко засмеялась, нервно всплеснула хрупкими ветками, и в небо взмыли полсотни голубых атласных ленточек.

– А что, голубой цвет тебе идет, – искренне сказал тополь.

– Мне идет, когда весной ствол известью белят, летом поливают, осенью удобрение подсыпают, зимой ветки на дрова не рубят. И вообще, когда эти выборы закончатся? Сил моих больше нет. Всем в Закраине нужна абсолютная власть и бюджетная зелень. Относительно зеленых насаждений, здесь, друг мой тополь, абсолютная безнаказанность. Чуть что не так, одно необдуманное движение веток в сторону – топор, на дрова и в топку.

– Я не хочу в топку, – расстроился молодой тополь.

– Тогда размахивай ветками и делай вид, что ты за «оранжевых», а я буду агитировать за «бело-голубых». Время, сам знаешь какое, революционное. Время, когда люди берут в руки топоры.

– Ура!!! – дружно закричали деревья и стали синхронно размахивать ветками, как будто они всю жизнь занимались политической агитацией.

Евгения Комисар ехала в автомобиле, уткнувшись лбом в холодное стекло, как в бесплатное средство от головной боли. Она бесстрастно смотрела на город, деверья, украшенные разноцветными ленточками, бежавших вдоль дороги бездомных голодных псов, людей без определенного места жительства, облюбовавших остановки общественного транспорта, пьяную шумную молодежь, мрачные дома, темные улицы и трубы на горизонте, отравляющие Задорожье едким промышленным канцерогенным дымом. Это мой любимый город, моя малая родина, подумала Женька. Хотя, согласно женской логике, она должна думать о мужчинах. О муже, о любовнике, о своем месте в любовном треугольнике. Комисар сознательно старалась избегать в мыслях зоны личной жизни, которая способна причинить ей сильную боль и страдание. Нелегко быть женщиной в статусе пиарщицы, повелительницы информационных технологий. Мало, кто из простых обывателей догадывается, что занятия пиар-технологиями сродни войне. Информация – товар, только высокотехнологичный. Его можно сравнить с радиоактивным веществом. Доза маленькая, а последствия непредсказуемые. Особенно, если это касается информационных войн в сфере политики. В 90-е конкурента убивали просто, щелкнул затвор, пуля вылетела. Нет человека, нет проблем. Сегодня бренное тело политического конкурента интереса не представляет. Достаточно уничтожить репутацию человека, смешать его имя с грязью, и он в одночасье потеряет статус, имя, бизнес, станет политическим трупом. Куликов всегда успокаивал Женьку, с моралистами нам не по пути, пиар – специфический род деятельности, есть цель – не вижу препятствий. Есть задача сделать человека депутатом – сделаем, а хороший человек или лукавый во плоти – это к высшим силам мироздания, их зона ответственности. Женьку никто не спрашивал, хочет она, Евгения Комисар, чтобы президентом страны стал Виктор Япанович.

Куликов пришел в Пиар-Центр и поставил перед его сотрудниками задачу, озвучил политический проект, на кого работаем, и сколько за свою работу получат пехотинцы информационной войны. Все понимали, за победу придется бороться. Цена политического проекта для Женьки Комисар оказалась слишком высока: уход мужа, ссора с лучшими подругами, потеря любимого пса, сна, душевного равновесия. Как итог? Панический страх будущего. Что она могла изменить в своей жизни? Изменить ход предвыборного противостояния – компетенция политических богов, возвратить мужа – поезд ушел безвозвратно, а вот помириться с подругами, простить обиды еще не поздно. Женька набрала знакомый номер телефона, сначала Стервы, потом Благовой, обе согласились прийти на встречу завтра в два часа дня. Совместный обед трех некогда закадычных подруг в их любимом, уютном кафе «Маленький Париж» обещал стать занимательным.

Утро добрым не бывает

Богдан Степанович Сюсюткин вышел из образа лояльного директора телекомпании «Полет» и не мог в него возвратиться в течение последних тридцати пяти минут насыщеной телевидением жизни. Он метался по периметру рабочего кабинета, грыз ногти и кричал уравновешенной в телесных пропорциях секретарше накапать ему успокоительных капель.

Та сексуально дышала грудью и определила для самой себя поведение начальника одним единственным словом – истеричка.

– Я просил делать новости нейтрально, а меня в очередной раз Стервозова подставила. Стерва, какая она страшная стерва, гремучая змея, – выпивая маленький стаканчик воды с настоем валерьянки, кричал Богдан Степанович.

– То, что Татьяна Васильевна стерва по образу и подобию – совершенно не новость. Нужно просматривать сюжеты новостей перед началом выпуска, – укоризненно сказала секретарша. – А теперь нервничать бесполезно, первый выпуск вышел вэфир.

– Я сказал, чтобы монтажеры перемонтировали последний сюжет. Как ты думаешь, Артур Лысый успел посмотреть первый выпуск?

– Не успел, так доброжелатели найдутся и расскажут, как на его губернском канале оппозиционеров обожают.

– Ой, не трави ты мне душу, ты представляешь, какие сволочи! Вечерний выпуск нормальный, а к утреннему блоку добавили один-единственный сюжет. Провокационный! И он вышел. Вышел!

– Утро, добрым не бывает. Успокойтесь, Богдан Степанович, все обойдется.

– Шутишь, Лидочка, вчера Артур Лысый меня специально вызывал, а он вызывает к себе в кабинет в особо важных случаях. Хотел эту суку уволить, вот хотел. Теперь все! Нет больше добренького Богдана Степановича, есть змей Горыныч. Уволю, чтобы глаза мои Стервозову не видели. Зови ко мне в кабинет эту с-с-с-с, слов нет, как ее назвать.

– Может, вы сначала успокоитесь, чаю попьете, Богдан Степанович? Чай у меня новый, фруктовый, сегодня купила. Кусочки фруктов натуральные.

– Какие фрукты?

– Апельсины.

– Издеваешься!

– Там манго и бананы сушеные есть.

– Некогда мне чаи распивать, зови Стервозову.

– Есть и вкусное печенье, как вы любите.

– Лидка, еще одно слово и ты уволена.

– Поняла. Молчу. Через две минуты она у вас.

Как пережил Богдан Степанович Сюсюткин две долгие минуты ожидания, осталось для Лидки тайной. Секретарша не сомневалась, что отполированные в модном салоне ногти директор сегодня сгрызет окончательно.

Татьяна Васильевна Стервозова, шеф-редактор службы новостей телекомпании «Полет», вошла в кабинет с гордо поднятой головой, за порогом директорского кабинета она оставила старую привычку сутулиться.

Стерва без приглашения села напротив Богдана Степановича Сюсюткина, тот сделал вид, что подписывает важные бумаги. Время шло, а Богдан Степанович шеф-редактора новостей не замечал, ему хотелось помучить Стерву демонстративным невниманием. Он чувствовал, что за две минуты ожидания эмоционально перегрелся и, если сейчас начнет говорить, его речь будет истеричной, а он хотел казаться в глазах подчиненных строгим, уравновешенным руководителем. Татьяна Васильевна догадывалась, по какой причине ее вызвал директор, поэтому самостоятельно вызывать огонь на себя не спешила.

Новая директорская чашка, занимавшая среди прочих предметов почетное место на рабочем столе Сюсюткина, стала оценивающе рассматривать уверенную в себе мадам Стервозову. Мужские черты лица, строгий брючный костюм, недобрые глаза, отсутствие маникюра, короткая стрижка. Единственный женственный элемент в ее образе, подумала директорская чашка, это блондинистость, правда плохо прокрашенная, черные корни волос, по мнению чашки, требовали немедленной коррекции и вмешательсва парикмахера.

Сюсюткин успокоился, подписал все документы, даже те, над которыми еще стоило задуматься. Отступать некуда.

– С каких пор, Татьяна Васильевна, информационный сюжет на телекомпании «Полет» выходит без моей визы и моего согласия? Кто разрешил в утренний блок новостей ставить сюжет провокационного содержания?

– Я не считаю, Богдан Степанович, сюжет провокационным, как редактор информации хочу, чтобы наш телеканал не стал рупором партии власти, а объективно освещал события.

– А я хочу, чтобы собственник, который содержит телеканал «Полет» и благодаря которому вы получаете заработную плату, не вызывал меня на ковер. Есть распоряжение, – Сюсюткин указательным пальцем, на котором фигурировал обгрызеный ноготь, показал в потолок. – Распоряжение самого Артура Владимировича, он хочет, чтобы на канале не прославляли деятельность оппозиционных сил, и это означает, что «Нашей Закраины» и Юбченко не будет на канале «Полет», – еле сдерживаясь, процедил сквозь зубы Богдан Степанович.

– Это что, вмешательство в редакционную политику? Богдан Степанович, вы готовы представителям независимого столичного профсоюза журналистов повторить слово в слово то, что сейчас мне сказали?

Если чеку в гранате выдернули, то взрыва не миновать. Три, два, один.

– Я долго, Татьяна, терпел твои выходки и жалею, что не уволил тебя!!!

– Богдан Степанович, а собственно, когда мы с вами перешли на «ты»?

– Сними корону с головы, госпожа Стервозова. Оглянись вокруг. Ты думаешь, что если завтра победят оранжевые лидеры, Артур Лысый исчезнет из Задорожья? Это его канал, его личная собственность. Они наверху договорятся, общая баня, бабки и бабы. Какая свобода слова у нас в провинции? Это столичные журналисты пыжатся, из себя умников изображают. Да они за хорошие бабки родную мать продадут. Ты думаешь, я тебя не уволю! Решение принято. Ты уволена.

– Хорошо, – тихим голосом сказала Стерва.

– Как… Как хорошо? – расстроился Богдан Степанович. Он настроился на грандиозный скандал, а вышел пшик, не более того. Странно. На Стерву не похоже.

Директорская чашка, потирая единственную имеющую в ее арсенале керамическую ручку, вскипела от переполнявших ее душу чувств. Она искренне порадовалась за Богдана Степановича – конфликт исчерпан. Сейчас чаю попьем, расслабимся. Ура! Так ей и надо, этой Стерве. Не баба, а недомужик. Тьфу!

– Я сегодня сделаю последний выпуск новостей. Предлагаю специальный выпуск, рассказать о событиях, которые происходят на территории всей Закраины. Сначала дайджест, а потом перейдем к событиям в Задорожье, – деловым тоном сказала Стерва.

Богдан Степанович не знал, что и думать. Что-то здесь не так!

– Ну, Татьяна Васильевна, давайте расстанемся по-хорошему. Я рад, что мы нашли точки соприкосновения. Я не против специального выпуска новостей, но хочу знать его содержание.

– А вот, – Стерва достала заранее заготовленный лист бумаги и стала читать вслух – На внеочередной сессии львовского областного совета депутаты отстранили от должности губернатора Львовской области, а также руководителей правоохранительных органов и силовых структур, руководителей государственных служб. Львовские депутаты создают комитет по самоуправлению города, – у Богдана Степановича, округлились глаза, он стал задыхаться. Татьяна Васильевна пристально на него посмотрела, многозначительно сделала паузу и продолжила зачитывать текст:

– Как стало известно нашим корреспондентам, сегодня агрессивно настроенная молодежь пикетирует Генеральное консульство Российской Федерации во Львовске. Российский МИД сделал заявление о том, что работа российского консульского учреждения фактически заблокирована. Российская сторона требует от властей Львовска принять меры по обеспечению безопасности Генерального консульства РФ и его сотрудников. В срочном порядке прекратить антироссийские акции.

– Откуда такая информация? Может, она недостоверная, – театрально развел руками Сюсюткин.

– Достоверная, Богдан Степанович, достоверная и еще напоследок, – Стерва медленно, как змея, гипнотизирующая жертву, посмотрела на Богдана Степановича и прочла последнюю информацию:

– Ситуация в Закраине накаляется каждый час, наша страна остается в центре внимания зарубежных лидеров. Госсекретарь США Николай Пауэр заявляет, что Штаты не признают объявленные результаты закраинских выборов.

Богдан Сюсюткин вскочил с насиженного директорского кресла и, как домашний, цепной пес стал бегать по периметру рабочего кабинета.

– Что это за новости, что вы хотите этим сказать?

– Что Артур Лысый завтра окажется на обочине жизни и вы с ним заодно. Закраина стоит на пороге грандиозных событий и, кто не держит нос по ветру, автоматически оказывается в аутсайдерах. Президентом Закраины станет Виктор Юбченко. А ваш многоуважаемый Виктор Япанович поджав хвост, уйдет из большой политики, – безапелляционно заявила Стерва.

– Как ты не понимаешь, по закону третьего тура голосования быть не может. Прочти Конституцию!

– Какой закон? Народ восстал. Разгорелся пожар, и только один Богдан Степанович Сюсюткин, директор телекомпании «Полет» в богом забытом городе Задорожье, наивно полагает, что монолит власти устоит. Посмотрите, что происходит на площадях, в Задорожье, в других городах… Сегодня выбора у власти нет. Есть два варианта развития Закраины: гражданская война или смена политической элиты. Учитывая международную оценку, влияние Америки на ситуацию в стране, ответ очевиден. Вы такой рассудительный, мудрый руководитель. Богдан Степанович, вы можете меня уволить. Подумайте о последствиях, о рейтинге статусного руководителя. Оппозиция победит, и я все равно вернусь на канал, правда, не знаю в каком статусе. Мне бы не хотелось воевать с вами. – Стерва знала, что, как и каким тоном говорить. Сейчас Сюсюткин от ее слов дрогнет. По глубокому убеждению редактора информации, он являлся лицемерным трусом и больше всего на свете боялся потерять теплое директорское кресло.

Сюсюткин любил пить дорогой коньяк в кабинете и бегать по бутикам в поисках нового дизайнерского костюма. Богдан Степанович ничего полезного не делал для телеканала «Полет», которым на протяжении многих лет руководил. Самым главным недостатком начальника Татьяна Стервозова считала «житейский кретинизм». Это когда человек не способен адекватно оценивать ситуацию, он воспринимает лесть и насмешки в свой адрес, как признание несуществующих у него талантов и заслуг, им легко манипулировать, как ребенком, страдающим болезнью Дауна.

Директорская чашка интенсивно делала знаки любимому хозяину, мол, не слушай ты эту Стерву, она водит тебя за нос, она тебя обманывает. Чашка выпускала пар из остывшего чая и тихо позвякивала алюминиевой ложкой. К потусторонним явлениям из мира посуды люди оказались слепы и глухи.

Стерва презренно наблюдала за мечущимся по рабочему кабинету директором, который время от времени тихо поскуливал, как нашкодивший породистый щенок, который мог одним росчерком судьбы оказаться вышвырнутым на улицу.

«Что делать? Получается, мне невыгодно ее увольнять. Стерва дружит с оранжевыми. А вдруг, и правда в стране грянет революция и все такое? Артур Лысый барин, но при этой власти. Ой, все может быть, ой, что ж мне делать», – лихорадочно думал Сюсюткин. Ему предстояло принять решение в оперативном, пожарном режиме. Богдан Степанович не обладал хорошей памятью, поэтому он не вспомнил, что первая попытка уволить Татьяну Стервозову, закончилось ее победой. Стерва мастерски убедила Богдана Степановича, что ее увольнение чревато для директора потерей кресла. А какой директор без кресла?! Сюсюткин поджал хвост, и прочно вошел в роль нашкодившего щенка.

– Давайте, увольнение отложим, возможно, все перемелется. Выпуск новостей делаем, как всегда. А то, что вы сейчас мне читали, пусть останется на бумаге. Для таких новостей есть центральные СМИ, не будем отбирать у них хлеб.

– Как скажете, Богдан Степанович, как скажете, – еле сдерживая улыбку, сказала Стерва.

Татьяна Васильевна вышла победительницей из директорского кабинета. Видя ее горделивую осанку и высоко поднятый подбородок, секретарша догадалась, Сюсюткин в очередной раз сдал позиции. Она заглянула в кабинет директора.

– Что, опять?

– Оставьте меня в покое!!! – закричал, как укушенный, директор телекомпании «Полет» и нервно махнул рукой, чем окончательно подписал приговор очередной директорской чашке. Она упала на пол и с грохотом разбилась на две части и шесть маленьких осколков. Хорошо, престижно быть директорской чашкой, но недолго.

Последнее, что успела узреть керамическая чашка перед смертью, это недовольное лицо секретарши, которая, держа в руках совок и веник, выполняла ритуальные услуги. Душа керамической чашки покорно взметнулась к потолку директорского кабинета, где повстречала души шести предшественниц. Бывшие деректорские чашки окружили ее заботой, вниманием и попробовали убедить вновь прибывшую душу смириться с судьбой. Новенькая плакала навзрыд.

Неожиданно, на директорский лоб закапало. Богдан Степанович злобно посмотрел на потолок. Неужели протекает! Откуда он мог знать, что это слезы любимой чашки, которую он жестоко убил.

Благополучно пережив утренею истерику директора, Татьяна Стервозова до запланированной встречи с Евгенией Комисар активно занималась информационной текучкой. Она выписывала заявки на выезд съемочных групп, вычитывала сюжеты, ругала журналистов за плохо отписанные материалы и все время думала, зачем Комисар ищет встречи с ней. Эта мысль, как дятел, больно травмировала ее мозг. Хочет денег предложить или разместить в новостях очередной политический опус? Стерва успокоилась лишь тогда, когда пришло время вызывать такси. На встречу она приехала последней, за столом в кафе «Маленький Париж» сидели Наташка Благова и Евгения Комисар. Много лет назад закадычные подруги неслучайно выбрали это уютное заведение.

Парижем здесь, конечно, не пахло, но кофе был отменный и салаты вкусные, недорогие. Они собрались за тем же столиком возле окна, что и всегда.

– Добрый день!

– Здравствуй, Таня.

– Что будешь?

– Как всегда, салат «Наполеон» и кофе. Да, три кусочка хлеба.

Улыбчивая официантка обрадовалась, она рада снова увидеть постоянных клиентов, которых шутливо про себя назвала «три девицы под окном».

Видимо девицам сегодня не до смеха.

– Я вечером уезжаю в Киевск, сами знаете, что там происходит. Девчонки, мы много лет дружим…

– Дружили, Женя, дружили – уточнила Стерва.

– И это страшно, что дружили. Страшно Татьяна, что ты говоришь о нашей дружбе в прошедшем времени. Когда тебе далеко за тридцать, трудно найти новых друзей. Я предлагаю зарыть топор войны. Что бы ни происходило, на кого бы мы ни работали, на «бело-голубых» или «оранжевых», давайте пообещаем друг другу сохранить человеческие отношения.

– Я поддерживаю это предложение, – обрадовалась Наташка Благова.

– Ты поддерживаешь? – мгновенно вскипела Стерва.

– А что?

– Да ты мужа у Комисар увела, родила от него ребенка и скрывала от нас правду все эти годы. Вот это цинизм, что теперь будем дружить семьями?

– Таня, мы с Наташкой до встречи с тобой все обсудили. Есть и ее вина и моя. На ее месте могла оказаться другая женщина. Громов все равно бы от меня ушел, он страшно хотел детей. А я… – на глазах у Женьки появились слезы. Она замолчала. Официантка вовремя подошла к столику, она принесла заказ и, не путаясь, расставила салат «Наполеон» для Стервы, а плов и жареную рыбу для Благовой и Комисар. Как заказывали. Три задорожские девицы приступили к поглощению пищи, они практически не разговаривали и не смотрели друг на друга. «Подай соль», «вкусная рыба», «это чей кусок хлеба» – все, что прозвучало во время обеда.

– Я не понимаю, зачем ты нас собрала. Наша дружба в прошлом, и этот «Маленький Париж» тоже, – прервав трапезу, сказала Стерва.

– Послушай, Татьяна, и этот «Маленький Париж» и этот город и телеканал «Полет» будут существовать всегда. Мы будем пересекаться, и общаться по работе…

– Ах, вот в чем дело. Профессионализм взял вверх. Да, Женечка? Тебе нужно сохранить с нами нормальные отношения ради работы.

– Девочки, а может, правда, нам стоит помириться, – встряла в разговор Наташка Благова.

– А может тебе лучше помолчать, девочка моя? Какая ты надежная подруга, мы уже знаем, – слова Стервы словно лезвие ранили и без того уязвленное самолюбие Наташки.

– Не обижай ее, – встала на защиту подруги Комисар.

– А я еще и не начинала это делать. Я знаю, вы боитесь, что Япанович проиграет этот политический раунд. Благова сразу пойдет с вещами на выход. Она лишится статусной должности, главного редактора и работы в Задорожье. Твоя судьба, Женька, не безоблачна. Куликов за его проделки в губернии ответит по всей строгости закона, а это значит, и ты Женечка лишишься работы. Ты хочешь в моем лице найти для себя страховку, думаешь, я буду просить за тебя Олега Рогова. Мол, спасите, Олег, моих лучших подруг от справедливого возмездия. Это из-за вас меня каждую неделю увольняют. Так что, девочки, на войне, как на войне.

– Татьяна, послушай себя, что ты говоришь? Причем здесь политические раунды, когда речь идет о нашей дружбе? Сколько всего прожито, пережито. Мы всегда помогали друг другу. Политики приходят и уходят, а наши семьи и наши друзья всегда остаются с нами.

– Особенно твоя семья, Комисар, осталась с тобой. Твой Громов оказался рядом и поддержал тебя в трудную минуту. Только почему он каждое утро просыпается в постели твоей лучшей подруги, а ее сын похож на твоего Сашку? А!? – Стерва ликовала.

Официантка, наблюдавшая со стороны, как три девицы под окном ссорились, поняла, хороших чаевых сегодня не будет. Она цинично потеряла всякий интерес к этому столику и стала с особым усердием обслуживать столик, находившийся ближе к кухне. За ним студенты праздновали сдачу курсовой работы. Надежда на чаевые мизерная, но она есть. Через пятнадцать минут столик у окна оказался пуст. Недопитый кофе свидетельствовал о том, что разговор по душам не состоялся. Обычно дружеские посиделки девчонки заканчивали парой бокалов белого вина и плиткой шоколада. Убирая со стола грязную посуду, официантка сожалела об утраченной женской дружбе, от которой на память у нее не осталось даже крохотных чаевых.

Сны, которые сбываются

Евгения Комисар стояла посреди вокзала Задорожье-1, в руках она крепко держала дорожную кожаную сумку. Почему, находясь на вокзале, Женька всегда испытывала одно и то же чувство незащищенности? Случайные пассажиры, бомжи, милиция, водители такси и гнусавый голос, который каждые пять минут объявлял о прибывающих и покидающих Задорожье поездах. Женька на мгновение закрыла глаза. Ее суетливо толкали прохожие, таксист предлагал свои услуги, донимала торговка горячими пирожками. Женька пыталась сохранить душевное равновесие, она стояла, обдуваемая вокзальным ветром с примесью дешевого табака и всячески подавляла в себе чувство ложного беспокойства. Обычная командировка, повторяла она, как заклинание. Это просто обычная командировка.

– Девушка, который час? – послышалось за спиной.

– Восемь часов вечера, – не открывая глаз, ответила Евгения Комисар.

– Значит, через 10 минут поезд на Киевск?

– Да.

– А на какой путь подают?

Гнусавый голос неразборчиво, но вовремя сообщил, что на второй. Женька открыла глаза, собеседника рядом не оказалось, она так и не поняла, с кем разговаривала. Мужчина это был или женщина, впрочем, какая разница? Просто человек. Комисар глубоко вдохнула специфический вокзальный воздух и отправилась покорять узкий темный, подземный переход. На перроне царил аншлаг. Люди с большими чемоданами, челночными сумками в традиционно косую клетку толпились возле края старого, обильно оплеванного и усыпанного окурками перрона. Гнусавый голос не унимался, с приближением поезда он становился особенно назойливым, противным и неразборчивым. Вдалеке показался долгожданный огонек и послышался приветственный гудок скорого поезда. Людской муравейник зашевелился, каждый потенциальный гость столицы пытался угадать, где остановится его вагон, но все расчеты сводились к нулю, так как нумерация вагонов лишена логики и здравого смысла. Женька достала из паспорта билет, чтобы увидеть счастливые номера вагона и посадочного места, которые заказала ей сегодня секретарша Куликова. Вагон тринадцатый, место тринадцатое. Женька поднесла билет к лицу ближе, ей показалось. Увы, факт на лицо, счастливые номера, ничего не скажешь. Поездка обещает быть интересной, подумала Евгения Комисар и не улыбнулась, хотя могла бы. Такое счастливое совпадение цифр выпадет не в каждой поездке. Поезд тормозил долго, визжали тормоза, суетились проводники, терялись чемоданы, кричали пассажиры и каждому суждено занять место согласно купленным билетам.

Собирая билеты в вагоне, и выдавая постельное белье, проводница радикально закраинских габаритов а ля Верка Сердючка, взяв в руки Женькин билет, добродушно улыбнулась и сказала:

– А шо, некоторым везет, так везет. Вчера беременная на вашем месте ехала. Благополучно родила двойню. И вас довезем. Вижу, срок у тебя, красавица, небольшой, – проводница весело подмигнула Женьке.

– Ну и шуточки у вас, Вера Николаевна, – пытался защитить спутницу худосочный парень, расположившийся, напротив в купе.

– Откуда вы знаете, что ее зовут Вера Николаевна? – поинтересовалась Евгения Комисар у соседа по купе.

– Бейджик на форме, мелко написано, но прочитать можно. Где они их только находят? На Верку Сердючку проводница похожа. Ужас! Кстати, меня зовут Вадим, – интеллигентно поправив очки на носу, представился парень.

– Евгения, можно Женя. Слушай, а у нас в купе окно открыто.

– Повезло, – констатировал Вадим.

Поезд тронулся. В купе ворвался холодный ноябрьский ветер, обдувая лица и тела пассажиров, которым посчастливилось ехать в столицу в тринадцатом вагоне на перстижных местах номер 13 и 14. Пятисантиметровая оконная щель за считанные минуты полностью остудила теплое уютное купе, каким оно казалось во время стоянки поезда. На полном ходу щель превращалась в оружие массового поражения живых организмов. И только моржи и энтузиасты, живущие по системе «Детка» Порфирия Иванова, для которых холод – естественная среда обитания, могут рассчитывать на благополучное прибытие в столицу, славный град Киевск.

– Сейчас закрою, – парень сопел, хрипел, ему помогала Женька. Окно не двигалось. Вера Николаевна на «sos» прибыла через 12 минут, 45 секунд. Комисар и ее спутник за это время успели надеть на себя все имеющиеся у них теплые вещи.

– Ну, шо тут у вас? Ой, вы смешные, как фрицы под Москвой. Правильно, оделись. Молодцы!

– Вера Николаевна, закройте окно, прошу вас, – взмолился худосочный парень, которого холод пробирал до костей.

– Закройте. А не получится, милок! Это «южный вариант». Летом было жарко. Пассажиры скандалили. Открыли, а назад окна не закрываются. Их менять надо, а денег нет. Я начальника поезда предупреждала, не надо трогать окна. Так разве Веру Николаевну послушают? Пар костей не ломит. А шо теперь? Согреваемся, чем можем.

– Неудивительно, что у вас беременная в этом купе родила. К утру и у меня двойня на свет появится – Дед Мороз и Снегурочка. Я буду жаловаться, – с улыбкой на лице возмущался Вадим. Ему хотелось понравится спутнице, расположившейся на полке под номером тринадцать.

– Так и жалуйтесь на здоровье. Пишите, я не против. Я сейчас и жалобную книгу принесу, – Вера Николаевна вприпрыжку побежала за книгой жалоб и предложений.

– Странно!!! – удивился парень.

– Ничего странного, – Женька популярно объяснила попутчику, что Вера Николаевна еще та пиарщица железных дорог. – Видимо, у нее затяжной конфликт с начальником поезда и ей эта жалоба в письменном виде, дороже любой взятки. Как только ты напишешь жалобу, – сказала Женька Комисар напарнику по несчастью, – наша тетя Вера найдет способ ликвидировать южный вариант. Так и произошло. Вера Николаевна с ухмылкой на мясистом лице обстоятельно прочитала опус молодого парня в книге жалоб, одобрительно взвизгнула. Она нашла три старых пуховых подушки, которыми собственноручно заткнула щель в окне. Не опоздала проводница и с горячим чаем, в котором нашлось место целебному ломтику лимона. А еще через пять минут грудастая проводница стояла в проеме купе с тремя гранеными стаканами в руках и бутылкой водки, которой нашлось место под ее небритой вспотевшей подмышкой.

– Согреемся, – торжественно произнесла проводница. В литровой бутылке оставалась ровно половина согревающей жидкости. Вопиющий факт, Вера Николаевна нарушила правила и нормы, распространяющиеся на этот вид железнодорожного транспорта. Нарушила ровно на полбутылки. Моралисты считают это скрытой формой алкоголизма, сама хозяйка тринадцатого вагона считала себя лучшим проводником закраинских железных дорог. Она могла открыто нахамить, послать, согреть, накормить, уложить спать на грязные простыни и, если надо, придушить шикарной грудью шестого размера приглянувшего ей мужчину. Вера Николаевна – типичная закраинская женщина по форме и содержанию.

– Спасибо, Вера Николаевна, но мы не пьем, – вежливо ответила на предложение согреться Женька.

– Тю, моль городская, а я тебя не спрашиваю, я с мальчиком пить буду, – сказала проводница и без подготовки 95-ю килограммами живого веса приземлилась на нижнюю полку, где сидел Вадим. Взрослый мальчик от неожиданности подпрыгнул.

– Нет, нет, я… – Женька изловчилась под столом и больно стукнула ногой попутчика. Соглашайся, хуже будет.

– Вера!!! – громко представилась веселая проводница.

– Вадим, – галантно ответил молодой человек.

– Умница, выпьем. За тепло наших сердец! – не договорив тост, Вера взяла руку худосочного парня и наглым образом положила ее на правую грудь. Вадим покраснел, как мальчишка.

– Так сердце слева! Вера Николаевна! – уточнил он, хотел одернуть руку, не получилось.

– Правильно, слева, – Вера переложила костлявую, мужскую пятерню на левую грудь. Женька опустила голову вниз и прикусила губы. Господи, дай мне силы не рассмеяться, обратилась она за помощью к высшим силам.

– Ты похож на моего первого мужа!

– Внешне? – уточнил Вадим.

– Ага, вы как две капли воды похожи. Сволочь редкая, я его пять лет назад похоронила. Все время бегал за бабами, вот и добегался, его поезд переехал. Он к Наташке, к моей куме через пути шел и не дошел. Она тоже проводница, худая, тощая, как селедка не на что посмотреть. Из жалости к ней муж ходил, одинокая у меня кума. Я, теперь совсем одна осталась. Хоронить мужа пришлось мне. Вот она, судьба бедной закраинской женщины. Секс – подругам, а мне, как награда за многолетний труд, достались расходы на проводы в последний путь. Выпьем!

Спорить бесполезно, к трапезе полного одурманивания мозга присоединилась и Женька. А почему не выпить с хорошим человеком? Проводница основательно прописалась в их купе, из ее уст прозвучал четвертый тост за верную любовь, а она все не уходила. Вадим, улучив удобный момент, строил Женьки веселые рожицы, копируя полногрудую Веру. В глубине души Вадим боялся таких женщин, родина-мать, танк, точнее скоростной поезд, если вовремя не отдаться, переедет и не заметит. Одно спасение – споить ее и в койку. А утром вокзал, столица, затеряюсь среди толпы, свобода, тешил себя мысленно молодой человек. И никакая проводница не страшна! Вадим дважды за вечер бегал в вагон-ресторан за водкой, одолжил в соседнем вагоне самогон у нефтяников, но организм Веры Николаевны оказался на редкость крепким. Вадим не отчаивался. Парень пообещал проводнице любовь до гроба, самостоятельно довел под руки Веру Николаевну в служебное купе. Раздел, укрыл теплым одеялом, сказал, «жди», и как настоящий джентельмен, не прощаясь, исчез. Она ждала ровно пять минут, потом сон взял ее в крепкие объятия. История с завидным постоянством повторялась, мужчины бросали Веру Николаевну, так и не познав ее тонкую, добрую, отзывчивую душу. Очень большая, живая душа. Вера Николаевна вошла в активную фазу сна, в вагоне воцарился страшный, рычащий в три, а в особых музыкальных диапазонах и в четыре октавы храп. Пассажиры, что спали, проснулись, остальные так и не смогли до утра сомкнуть глаз. За спокойным сном доблестной проводницы Веры зорко следил худосочный Вадим и все попытки пассажиров разбудить ее или удавить подушкой, он пресекал на корню. «Разбудите Веру Николаевну, и нас всех ожидает южный вариант до утра», – пугал он пассажиров. Закраинцы не знали, что такое южный вариант, но опасались непредвиденных последствий и с горя шли в вагон-ресторан. Этой темной, холодной, загадочной ночью от пассажиров тринадцатого вагона в ресторане на колесах не было отбоя.

Александр Куликов трижды звонил Женьке по мобильному телефону. Он подробно оговаривал ранее поставленные задачи, называл фамилии людей, с которыми Женьке предстоит встретиться в Киевске и в конце последнего разговора не выдержал и спросил о странных звуках, доносящиеся через мобильный телефон. Женька подробно рассказала ему о Вере Николаевне, чей храп распугал пассажиров. Они весело посмеялись.

– Я целую тебя, береги себя, Женька, – сказал на прощание Куликов очень тихо, интимно, почти шепотом. Женька Комисар сделала вид, что не расслышала слов шефа и отключила телефон.

– Боже, как я устал, – Вадим вошел в купе и упал на нижнюю полку, – Если ее разбудят, мне конец, придется жениться. Вот это женщина, в горящую избу войдет, поезд на ходу остановит, два с половиной литра водки откушала, еле отошла.

– Надеюсь не навсегда?

– До утра будет спать, как миленькая, последние поллитра – это практически чистый спирт, в соседнем вагоне нефтяники одолжили. Можно сказать, спасли меня. Давайте, Женя, знакомиться поближе. Кто вы по профессии?

– Преподаватель вуза, психолог, – соврала Комисар, – А вы, Вадим, чем занимаетесь?

– Я бывший школьный учитель, который переквалифицировался в частного предпринимателя, на рынке шубами торгую. Еду на Майдан поддержать оппозицию, поддержать Виктора Андреевича Юбченко. Мои друзья поставили палатку на площади, в ней есть место и для меня. Надеюсь, вы не за Виктора Япановича голосовали?

– Конечно, я голосовала за нашего Виктора, – на этот раз Комисар не соврала, выкрутилась.

– Значит, мы с вами, Женя, одной орнажевой крови, близкие по духу и убеждениям.

– Да, Вадим. Но больше всего нас сегодня сблизила Вера Николаевна, – они весело рассмеялись. Проводница во сне учуяла, очередную потерю кавалера и угрожающе захрапела, взяла без подготовки четвертую октаву. Женька и Вадим еще больше рассмеялись. Им вместе не только весело, но интересно общаться. Комисар пыталась понять мотив, почему Вадим решил ехать в Киевск поддержать своих друзей, участвовать в оранжевой революции. Она задавала вопросы, а он откровенно ей отвечал.

– Знаете, Женя, как раньше назывался майдан Независимости, его историческое название?

– Нет.

– Козье болото.

– Не может быть.

– Это правда.

Женька вдруг явно представила болото, на котором в центре Киевска пасутся помаранчевые козы, ей стало по-детски смешно, однако своими визуальными фантазиями с попутчиком она так и не поделилась.

– Уже третий час ночи, может на боковую?

– Согласен с вами, Женя, нам необходимо выспаться. Господи, что же она так храпит?

– А не надо ей спирта наливать.

– Видно, мало. Я бы от такой дозы просто умер.

Они оба не спали в холодном купе, скорее, мучились сном. Из окна сквозило, старые подушки герметично не закрывали оконную щель. Закраинский «Южный вариант»!

Ночной стук колес поезда это особый органичный звук, как шум прибоя, порыв ветра за окном, как дыхание любимого человека рядом.

Ночной стук колес монотонностью и функциональностью напоминает стук сердца, ритм жизни, быстрые фазы человеческого сна.

Колеса стучат, вращаются, бегут. И за окном купе, в щели которого нелепо торчат уголки старых, потрепанных подушек, мелькают нелепые названия поселков, сел и маленьких городов. Уголок подушки на пути к столице напоролся на колючую ветку старой акации и за окном начал, как в сказке, идти снег. Красиво! Сказочно! Снег из белого гусиного пуха. Каждое перышко, будто в замедленном кино совершает свой последний, романтический полет и покорно оседает вдоль железнодорожный путей. Южный вариант посреди холодного, промозглого, бездушного ноября. Стук колес, непрерывный стук колес, как азбука Морзе тук-тук-тук – тук-тук.

Киевск встретил Женьку Комисар холодным ветром и мелким капризным дождем. Она села в такси и одним словом назвала водителю конечный путь назначения – Майдан. Странно, я должна приехать в Киевск утром, а сейчас вечер, подумала Комисар и посмотрела на часы, украшавшие ее тонкое запястье. Стрелка на часах вращалась с бешеной скоростью, что за черт, подумала Женька, потрясла часы, они успокоились и стали идти в привычном режиме. За окном такси мелькали улицы Киевска, как на слайдах, ярких, рекламных. Стоп машина. Евгения Комисар расплатилась с таксистом, она находится в трех минутах ходьбы от главной площади страны. Вдалеке слышится гул толпы и отзвуки фраз выступающих. «ТАК!!!! ТИК! ТАК!»– кричит дружно толпа. «Мы победим!!!» Майдан на расстоянии показался Евгении Комисар единым ярким пятном, он утопал в ядовито-помаранчевом цвете. Сюрреализм, подумала Женька и ускорила шаг. Если жизнь – это разноцветная радуга, то почему доминирует один ядовитый цвет? На вопрос, который она задавала сама себе, ответа не последовало. Расстояние до заветной цели сокращалось с каждой минутой. Сейчас она все увидит собственными глазами, она увидит Майдан. Сейчас. Еще немножко, еще чуть-чуть, последний бой он трудный самый, эти слова старой советской песни назойливо воспроизводились в Женькиной голове. Она остановилась, отдышалась и последние двадцать метров пробежала, дороги каждая секунда, каждое мгновение, пролетающее на майдане Независимости.

Увиденное повергло сознание Комисар в неописуемый, животный страх. Руки задорожной пиарщицы затряслись, она вспотела, голова кружилась, и Женьке вдруг захотелось проснуться или умереть. Она не проснулась и не умерла. Испугано смотрела на происходящее.

Сцена, музыка, оранжевые флаги и живое море тел. Рога, острые, как вилы. Повсюду рога. Козы протестуют. Внимание оппозиционеров приковано к вожаку стада. Козел с изувеченной шкурой на лице, закатив рукава модного пиджака по локти, протянул маленькие, интеллигентные копытца и, обращаясь к парнокопытным, с придыханием проблеял:

– Наша акция протеста мирная. Мы с вами можем взять приступом администрацию президента и Кабинет министров. Поставить на место этих властных собак. Но мы должны добиться, чтобы они сами принесли нам ключи от административных зданий. Мы не уйдем с этой площади, пока злобные собаки не сдадут свои позиции. Свободу закраинским козлам!!! ТАК!

– ТАК! ТИК ТАК! ТИК ТАК! – послышалось в ответ и благодаря безответственности эха, обитающего на Майдане, этот понятный всем призыв повторился многократно. Сочетание звуков, которое в такт скандировала толпа обезумевших животных, Женьке напомнило ночной стук колес. Тук-тук, так-так.

Присутствующие на главной площади страны дружно заблеяли. На импровизированной сцене рядом с козлом, в чей адрес звучало бурное блеяние, стояла белая ухоженная коза с очаровательными козлятами. На них надеты белые шерстяные курточки. Их ангельские мордашки украшают кружевные оранжевые береты, сквозь которые пробиваются маленькие острые рожки. Порода.

– Разом нас багато, нас не поламати, – на закраинском языке скандировала толпа.

– А ты чего не блеешь? – спросила Женьку старая коза, вокруг головы которой туго намотан оранжевый платок.

– А что, надо? – поинтересовалась Женька.

– Делай, как мы. Нужно поддержать нашего президента, а то властные собаки его разорвут в клочья.

– А как вас зовут? – поинтересовалась Женька у старой козы.

– Баба Параска, а тебя как величать деточка?

– Евгения.

– Тихо. Молчи, детка. Он опять говорит.

Животные, задрав головы, смотрели на козлиного вожака, как на мессию, они ловили каждое слово, каждый его жест.

– Сегодня я издал первый декрет о создании Комитета Национального Опасения, который я и возглавлю, – козы одобрительно заблеяли. – Я, призываю вас к защите конституционного строя в Закраине, к созданию организации «Народное самонаступление». Мы, козлы, истинные патриоты страны призываем все органы местного самоуправления переходить в подчинение Национального Комитета Опасения.

– ТАК! ТИК! ТАК! ТИК! ТАК! – послышалось отовсюду.

Коза Параска подпрыгнула на месте, как будто она была молода и полна жизненных сил. Она легонько боднула Женьку в бок и проблеяла:

– Мы побе-е-едим. Мы обязательно победим свору злобных собак. Если они добровольно не отдадут нам власть, будет война, настоящая, живая бойня. Мы обречены на победу. Наш лидер – козел номер один в Закраине. За нами правда. Как я ненавижу стаю властных собак. У них сейчас тоже проходит митинг. Догавкаются они, ох догавкаются.

– Где? Где проходит митинг?

– На центральном железнодорожном вокзале. Эти собаки съезжаются со всей страны, их везут эшелонами. Они хотят нас запугать. Пусть едут, я старая, но рога у меня острые. Кстати, деточка, а где твои рога? – поинтересовалась Параска.

– Я их дома забыла, – закричала Женька и бросилась бежать в сторону вокзала. По пути она поймала такси, таксист оказался тоже старым, нудным козлом. Всю дорогу Комисар молчала. Что происходит? Нужно срочно уезжать из Киевска, из этого политического зверинца, думала она, находясь в дорожной пробке. Стрелки на часах снова вращались с бешеной скоростью. Женька нервно трясла свои часы на руке, как будто она пыталась сбить градусник. Странно, сейчас часы идут нормально.

Женька искала ответы на интересующиеся ее вопросы, но ответов не было. После митинга на Майдане Комисар точно знала, что страшнее всего на свете – это процесс загрязнения мозгов. Когда люди превращаются в козлов, в козлов отпущения. Почему они позволяют собой манипулировать? Почему они верят первому подвернувшемуся козлу?

За спиной остались столичные пробки на дорогах. Внимание.

Предельное внимание! Комисар увидела перед собой центральный железнодорожный вокзал Киевска. Более двадцати тысяч крупных и мелких собак в голубых майках с транспарантами в зубах сидели вокруг огромной сцены, где надрывным голосом выла революционную песню кучерявая болонка, с выпученными от собственной значимости глазами.

Комисар животных любила, но такое количество собак ее испугало. Она очень медленно и, как ей казалось, незаметно для митингующих, приблизилась к огромной стае. Болонка перестала выть, псы одобрительно завиляли хвостами и залаяли. На сцену вышла накачанная овчарка и объявила, что сейчас свою партию публично отгавкает настоящий президент Закраины, за которого проголосовало большинство собак в стране. Поднялся ужасающий лай, Женька присела и закрыла уши руками, спасая от расрушения тонкие перепонки.

Он вышел на сцену, породистый, красивый, с купированными ушами, мощной холкой и высоко поднятой головой. Глядя на вожака, стая собак одобрительно заскулила, как будто собакам разных мастей и пород показали копченую колбасу, куриную грудку или, на худой конец, связку столичных сосисок. Вожак гавкнул, из его мощной пасти появился горячий пар, неудивительно, холодный ноябрь на дворе. Женька стояла в неудобном месте, за деревом, ей в глаза светил большой прожектор со сцены, поэтому она как следует не могла рассмотреть огромную, породистую собаку. Пес сделал паузу, а затем громко прорычал:

– Здоровых собак намного больше, чем этих козлов, которые нам постоянно мешают жить, – поднялся страшный лай. Собаки интенсивно замотали хвостиками, маленькими обрубками, гладкими колечками, пушистыми веерами, острыми, как сабли, хвостами. Свет от самого яркого фонаря, освещавшего сцену, на мгновение ослабел, и Женька четко различила в надвигающихся сумерках знакомый силуэт.

– Вик, это же мой пес, это мой Вик, – закричала задорожная пиарщица.

Собаки, как по команде повернули оскалившиеся морды в сторону, откуда доносился вопль обезумевшей от счастья молодой женщины. Как она посмела, эта мелкая, писклявая особа, эта человеческая тварь претендовать на вожака стаи? На вожака!!!

Вик, это наш Виктор. Он не какая ни будь домашняя болонка, которую можно водить на поводке и кормить из миски плохим собачим кормом.

Он – стаффордширский терьер, он номер один в стране.

– Вик, ко мне, иди ко мне, – громко закричала Женька Комисар. Это прозвучало, как оскорбление. Стая, состоящая из собак известных в мире пород и мастей, бездомных псов, без команды стала медленно двигаться в сторону потенциальной угрозы. Псы скалили зубы, прижимали уши, приспустили хвосты, и на полусогнутых лапах синхронно двигались на Женьку.

Кому, как не Комисар, знать, что это очень, ну очень дурной знак. Она закричала.

– А…а…мама, мамочка, помогите!!! Помогите! – Она кричала, как умела из последних, не человеческих сил. Да и как можно почувствовать себя человеком, когда на тебя движется стая агрессивных, злых собак, готовых за секунду превратить комиссарское тело в кусок окровавленного мяса.

– Помогите, Боже, помогите!!!!

– Открой глаза, слышишь, открой глаза! Женя, да что же это такое!!!

– Помогите!!!

– Открой глаза. Просто открой глаза.

Женька открыла глаза и увидела лицо худосочного соседа по купе.

– Мало того, что ты кричишь, как укушенная, на весь вагон, я разбудить тебя не могу. Слава Богу, открыла глаза, – выглядел Вадим смешно, редкие волосы на голове сбились в гнездо неправильной формы, одежда помята, изо рта дурно пахнет.

– Я что, спала? – удивленно спросила Женька и быстро вскочила с нижней полки, чтобы убедиться, она действительно спала.

– Спала? Ты так орала, что перекричала храп доблестной проводницы Веры Николаевны. Прости господи, что вспомнил имя святой женщины в железнодорожной, мирской суете.

– Представляешь, сон, как реальность. Я приезжаю в Киевск, а там, боже… Мне реально стало страшно. Спасибо, Вадим, что разбудил. Спасибо. Приснится такое! Бр-р. Ужас!!!

– Что тебе приснилось? А, Женя?

– Я хочу чаю, горячего, с лимоном.

– Вот, с женщиной так всегда. Задаешь ей вопрос, а она тебя посылает. Правда, в этот раз, за чаем. Попробую достать целебный напиток, если я тебя от страшного сна спас, то стакан казенного кипятка достану.

Отправляясь в служебное логово к Вере Николаевне, худосочный Вадим думал, что путешествие по вагону не связано с риском. Женщина после водки, спирта и еще раз водки спит сном младенца, так что бояться нечего.

Вадим, как человек паук, решил исполнить благородную миссию, достать эликсир для успокоения нервной системы милой дамы, тенью промчался по вагону. Он вошел в служебное купе, где очень громко спала Вера Николаевна, взял со стола граненый стакан положил в него пакетик чая, сахар, нашелся и порезанный лимон. В служебном купе у Веры Николаевны господствовал порядок, хозяйка она отменная, хотя и пила крепко, как нефтяник в отпуске. Вадиму осталось налить кипяток из бака, установленного на выходе из купе, и дело сделано. Осталось определить на небритой щеке место для благодарного и заслуженного поцелуя Женьки, подумал человек-паук и сделал решающие движение из эпицентра храпа, но крепкая рука Веры Николаевны его схватила с поличным.

– Наконец-то!!! Где ты ходишь? Масяня, я тебя хочу, – вспотевшая ото сна проводница схватила Вадима за футболку и страстно притянула к себе, точнее, к роскошной груди шестого размера. В планы человека-паука не входило спасение двух женщин за раз. Налить чаю – это одно, а угомонить разбушевавшуюся Веру Николаевну, совершено другое.

– Я не Масяня, я пассажир из вашего тринадцатого вагона, Вера Николаевна. Вот за чаем пришел. Вы спите. Не надо волноваться. Я пошел.

– Воруешь? – повысила голос проводница.

– Я заплачу.

– Я не сомневаюсь. Сейчас и заплатишь, – грудастая тетка схватила, как ей показалось, отощавшего от женской ласки мужика, за самое уязвимое место. Мужик упирался. Вера Николаевна расстегнула сначала блузку, потом лифчик, она хотала произвести неизгладимое впечатление на представителя противоположного пола. Впечатление оказалось настолько выпуклым, что Вадим мгновенно сбросил с себя образ благородного человека-паука, оттолкнул сладострастную проводницу, которая превысила служебные полномочия, и бросился бежать. Вера Николаевна, как женщина, могла сглотнуть обиду и простить, но, как заслуженный проводник закраинских железных дорог, неоднократно награжденный за доблестный труд почетными грамотами, стала действовать. Она решила догнать правонарушителя, позарившегося на посуду, чай и сахар в кусочках. Такой сахар являлся визитной карточкой тринадцатого вагона. Во всех вагонах в чай добавляли сахарный песок, а в тринадцатом вагоне – только кусочки.

Картина, возникшая перед глазами бодрствующих в три часа ночи пассажиров, не спившихся и не сбежавших от храпа Веры Николаевны в соседние вагоны, гарантировала полное и безоговорочное отсутствие сна до самого утра. Со словами «Держи вора!!!» Вера Николаевна топлес гналась за худосочным мужчиной, который бежал железнодорожную стометровку, как в последний раз.

– Ого-го-го!!!

– Твою маму!!!

– Вы видели, нет, вы видели!!! Это же наша проводница!

– Я прозрел, ущипните меня!

– Ого, город Гонецк порожняк не гонит!!!

Вера Николаевна бежала, не сбавляла темпа, скорее наоборот. Вадим хотел закрыться в своем купе, но понял бесперспективность затеи и побежал дальше. В четырнадцатом вагоне комментариев существенно меньше, здесь пассажиры, как и положено, отдыхали. В пятнадцатом нефтяники, мелькнуло в голове у Вадима, главное не растратить силы понапрасну и добежать. Мужики помогут, у них оставался спирт, нефтяники тетку усмирят. Где берут озабоченных проводниц, Вадим не знал. Но четко осознал, для Закраинских Железных Дорог одинокие женщины – серьезная проблема, которую необходимо рассматривать на заседании Комитета Государственной Безопасности. Одинокие женщины угрожают здоровью закраинцев, подвергают их жизни опасности. В тамбуре между четырнадцатым и пятнадцатым вагонами нерадивый пассажир разлил жидкое мыло, Вадим поскользнулся, упал, ударился.

– Больно, ах как больно, мамочки, – застонал он, пытаясь, стать на четвереньки и уползти от сладострастной Веры Николаевны. Сломал ногу, испугался Вадим, корчась на полу от страшной боли.

– Ага, попался, голубчик? – проводница крепко схватила за плечи измазанного в жидком мыле мужика и стала его со всей силы трясти. А сил Вере Николаевне не занимать. Худосочный, изможденный бегом по вагонам мужчина понял, глубокой ночью в тамбуре ждать помощи не от кого. Где вы, нефтяники? В ответ, если бы тишина!

– Ты украл мой чай и мой сахар! – кричала разъяренная проводница. Вадим понимал, что дело здесь не в нарушении правил чайной церемонии, просто у Веры Николаевны случился грандиозный нервный срыв. Собачья работа, отсутствие постоянного мужчины в жизни, лишний вес, все в жизни закраинской проводницы значилось под номером тринадцать. Единственное, на чем природа отказалась сэкономить и чем щедро наделила Веру Николаевну, так это бюст. Вадим и раньше слыхал о запредельных женских достоинствах, но то, что он сейчас видел перед собой, без силикона и участия пластических хирургов, с небритыми и потными подмышками, вызвало в нем бурю смешанных чувств. Удивление, страх, желание потрогать, наконец, выйти из злополучного тамбура. Выйти, мне нужно выйти, еле слышно шептал себе под нос, как заклинание Вадим. Действия самой Веры Николаевны напоминали игру хозяйской собаки с большой плюшевой игрушкой. Собака рвала ткань на мелкие кусочки, доставала из внутреннего чрева жертвы синтепон и не помнила, что собственно ее раздражает в безобидной плюшевой игрушке. В полуобморочном состоянии, крича от невыносимой боли в колене, Вадим заметил на стене тамбура красную ручку. Стоп-кран!!! Чуть выше тормозного оборудования кто-то из пассажиров написал красным фломастером «Если ехать стоя лень – дерни эту по. бень». И Вадим, не размышляя над последствиями, со всей силы – дернул. Дернул стоп-кран! Красная ручка оторвалась, Вера Николаевна закричала противно, пронзительно. Вместо торможения железнодорожный состав стал стремительно набирать скорость. Вадиму показалось, что они едут не на поезде, а передвигаются по воздуху. Вера Николаевна отобрала у жертвы оторванную ручку стоп-крана.

– Ты, что натворил? Дурак!!! Какой ты дурак!

– Не-не-не знаю, – заикаясь, ответил Вадим.

Проводница подошла к маленькому, забрызганному грязью окну тамбура и, словно из дверного глазка, оценила обстановку снаружи. Скорость поезда здравому смыслу и законам физики не соответствовала, пейзажи за окном сливались в сплошной скоростной поток. Поезд свирепо гудел, с каждой секундой набирая скорость. Вагоны бросало в непрогнозируемую дрожь, как женщину климактерического периода. На стеклах появились мелкие трещины, стены и пол ходили ходуном.

– Нам конец, а все из-за тебя, молокосос. Ты зачем дернул ручку стоп-крана? – огрызнулась проводница.

В вагонах среди пассажиров моментально, как цепная реакция, распостранились: паника, страх и суета. Вера Николаевна бросила на произвол травмированную жертву в тамбуре чужого вагона и побежала в свой тринадцатый спасать пассажиров. В течение часа машинист поезда и его помощник не могли понять, что происходит с их подвижным составом, приборы не работали, скорость запредельная, попытки остановить поезд еще больше увеличивают его скорость. Связь с диспетчером отсутствует, мобильная тоже. Им уже начинало казаться, что железнодорожный состав оторвался от рельсов и передвигается по воздуху, как реактивный самолет. Откуда простым труженикам закраинских железных дорог знать, что оторванный стоп-кран в тамбуре и крик одинокой проводницы по имени Вера – это ключ, открывший информационный портал их скоростному поезду, попавшему в пространственную петлю времени. Поезд кружило во временном водовороте. На вопрос «что делать?» ответа не было даже в романе Достоевского. Поэтому, силовыми методами усмирив пассажиров в своем вагоне, Вера Николаевна вернулась на место унижения, где она, как женщина, потерпела фиаско, в тамбур. Тело Вадима отсуствовало, уполз гаденыш, решила проводница. Вера Николаевна начала интенсивно думать, на нее это не похоже. Ничего не поделаешь. Внештатная ситуация. Ручка стоп-крана оторвалась из-за поломки детали тормозного оборудования. Найти пимпочку в темном тамбуре непросто. Вера Николаевна стала на четвереньки и руками обследовала каждый сантиметр пространства между двумя вагонами. Проводница справедливо не любила тамбуры, в них постоянно происходили внештатные ситуации. Она измазала свои полные коленки жидким мылом с противным запахом фиалки, выругалась, как настоящий нефтяник, но то, что искала так усердно, нашла.

Проводница прикрутила ручку стоп-крана к системе торможения, механизм моментально сработал, и поезд резко отбросило назад. Вера Николаевна, в мыле и в прямом и в переносном смысле, от страха и отчаянья, от полной потери физического равновесия рухнула на пол. С каждой минутой она все больше трезвела, ее сознание становилось ясным, на смену нереализованным сексуальным желаниям в женской душе робко и несмело выбралась совесть. Маленькая такая, но заговорила. Зачем ей нужен худосочный мальчишка, мысленно казнила себя заслуженная проводница и тут же оправдывалась, выпила лишнего, потеряла контроль, нарушила технику безопасности, стоп-кран оказался сорван. Вера Николаевна, приложив немало усилий, встала с пола, внимательно посмотрела в окно, поезд сбавлял скорость. Чертовщина, мистика. По прибытию в Киевск начнется служебное расследование, Вера Николаевна скажет, что ничего не видела, ничего не слышала. У нее в тринадцатом вагоне полный порядок, а проводники четырнадцатого и пятнадцатого пусть собственные версии происходящего выдвигают, их тамбур, их стоп-кран.

Перепуганные ночным происшествием пассажиры, до утра не сомкнули глаз, даже чай не просили. Сидели на своих полках, как воробьи на ветках, взъерошенные, злые, боялись пошевелиться, вдруг чертовщина повторится. Киевский поезд прибыл по расписанию, в шесть часов десять минут. Проходя с чемоданами мимо Веры Николаевны, Вадим потупил взор, сделал вид, что они незнакомы. Проводница ответила зеркальным отображением, она не оторвала больших зеленых глаз от асфальта столичного перрона.

В плену у будущего

Пережив ночной, реалистичный сон, с собаками и козлами, мистическими полетами поезда Женька, ступив на столичную землю, решила удостовериться в подлинности происходящего. Комисар вежливо спросила у проходящей мимо женщины, который час, та с точностью до минуты ответила. Задорожская пиарщица посмотрела на свои часы, время совпало, стрелки больше бешено не вращались, и Женька успокоилась. Не сон. Ну, слова богу. Обратно полечу самолетом, подумала Комисар, хватит с меня сегодняшней ночи, парящего в воздухе поезда и душки Веры Николаевны.

Столица – настоящая, суетливая, могучая, таинственная, город номер один в Закраине. Факт. Евгения Комисар быстро поймала такси и уверенным голосом сказала водителю: «На Майдан!». Тот, без лишних слов, взял курс на площадь, где сегодня решалась судьба страны. Из забрызганного грязью окна такси Женька рассматривала столицу, которая лениво просыпалась. Она всегда хотела жить в Киевске, она любила каштаны, обожала маленькие, уютные кафе, где варят вкусный кофе. Здесь не только территориально находится пуп власти, бизнеса и культуры, именно здесь в огромном мегаполисе можно затеряться в толпе, раствориться, почувствовать себя песчинкой. Маленькой песчинкой в эпицентре политических страстей.

– На Майдане оранжевые бастуют? – осторожно спросила Женька у немолодого таксиста.

– На Майдане тихо. Майдан стоит, что ему будет. Это у Лукьяноского СИЗО сегодня аншлаг.

– В смысле?

– Сегодня же 27 ноября.

– Я знаю, 26-го я выехала из Запорожья, а 27-го ноября приехала в Киевск, и что? Что за дата?

– Так у Юлии Тигрюленко день рождения, – удивился таксист.

– Хорошая новость, почему ее день рождения не отметить на Майдане?

– Это что, шутка такая?!

– Шутка?

– Юля сидит в СИЗО, а народ под стенами собирается ее поздравлять. Вчера в новостях рассказывали. Вы, девушка, не с Марса случайно прилетели? Ой, простите, если я что лишнее говорю. Может, вы телевизор не смотрите, так и в интернете про это пишут.

Женька Комисар решила срочно позвонить Александру Куликову и выяснить, почему она не в курсе последних новостей. Когда это Тигрюленко успели в следственный изолятор посадить? Вчера по телевизору выступала, а сегодня сидит. Странно! Александр Куликов оказался вне зоны доступа. Как всегда, расстроилась Женька, когда он мне нужен, скорая информационная помощь оказывается вне доступа. Женька расплатилась с таксистом и попросила его не уезжать. «За простой я заплачу», – крикнула она, громко хлопнула дверью и убежала. Таксист, глядя вслед бугущей гостье столицы, насупил брови. Он семнадцать лет работает таксистом, и все эти годы не может понять, почему молодые девушки так громко хлопают дверью. Это же не входная дверь в их квартире, не холодильник, не дверь в кабинет начальника, это машина, а они хлопают. Громко хлопают. Отвратительно! Я ее дождусь, решил таксист. Дождусь, чтобы сказать все, что думаю о ней, привыкли, хлопают и хлопают, как у себя дома.

Пострадавшая дверь такси выпрямила спину и нескромно сверкнула хромированной ручкой. Приятно, подумала она, когда о тебе так мужчина заботится, не то, что эта любительница Майданов.

Женька смотрела на площадь Независимости, на этот пресловутый Майдан и ничего не понимала. Где палатки, где транспаранты, толпы людей, блокирование административных зданий, крики, шум и политическое противостояние. Она приехала посмотреть на оранжевую революцию, а здесь мир, тишь, да благодать. На площади работала техника, люди в оранжевой спецодежде устанавливали искусственную елку. Отличить коммунальщиков от митингующих Комисар еще в состоянии. Что происходит? Получается, революция бурлит только в информационном пространстве, а на самом деле в столице ничего не происходит. Евгения Комисар решила получить достоверную информацию от студентов, которые на лавке мирно пили пиво и неприлично громко смеялись. Я слишком рано приехала, слишком рано, занервничала Женька.

– Молодые люди!

– Тебе что, закурить? – сразу пошли на контакт студенты. Они возвращались из ночного клуба и плохо ориентировались в пространстве и во времени.

– Нет, спасибо, я не курю.

– Тогда, чего тебе, тетя? – Женька обиделась и на тон и на тетю. Какая она тебе?.. Ох уж эти столичные детки, цветы опустевшего Майдана.

– Я журналистка, здесь сегодня должен проходить митинг оппозиционных сил, выступать Виктор Юбченко. Вы, случайно не знаете, когда митинг состоится. Я приехала из города Задорожья, по заданию редакции.

– Тетя, ты что, на коксе? Какой митинг? Какой Юбченко, с какого такого перепугу он должен выступать. Его время истекло.

– Что значит истекло?

– А то и значит, был и сплыл, твой Витя Юбченко. Хочешь пива? Свежее.

Комисар обиделась, но виду не подала. Его убили, мелькнула у Женьки в голове крамольная мысль. Оппозицию перебили. Юлия Тигрюленко в СИЗО, Юбченко сплыл.

– А Луценко где? – вырвалось у Комисар.

– Там, где и Тигрюленко – за решеткой, в СИЗО, – удивились студенты, – Иди тетя, проспись. Все сидят за решеткой в темнице сырой.

– А Япанович?

– Ты всех будешь по фамилии перечислять? Этот не в тюрьме, давно отсидел, – студенты стали наперебой ерничать. Женька поняла, разговор окончен.

Она прошлась по Майдану, подходящих кандидатур для сбора информации пиарщица не обнаружила. Елку на главной площади страны устанавливали искусственную, и Женька терялась в догадках, почему. Как такое может быть? Елки везли из Закартатья, красивые, породистые, пушистые. Что случилось в этом году? Женька ненавязчиво приблизилась к коммунальщикам и разговорилась с пожилым мужчиной, который убирал мусор.

– А почему елка искусственная?

– Денег в бюджете нет. Кризис.

– Какой кризис?

– Денежный, деточка, во всем мире кризис. Я и сам думаю, что неправильно на главной, государственной елке экономить. Ребятишкам радость, а тут – пластмасса, ни тебе запаха, ни цвета. Время сейчас такое.

– Какое?

– Тревожное время, вон чернобыльцам льготы урезали, матерей детских денег лишают. Нам зарплату задерживают.

– А выборы? Вы за кого голосовали? Говорят, сегодня здесь должен состояться митинг оппозиционных сил.

– Так они все к Лукьяновскому СИЗО поехали. Ты думаешь, чего елку так рано устанавливают, чтоб на Майдане не митинговали, – шепотом сказал пожилой человек.

Закраина всегда находится в перманентном состоянии кризиса. Но чтобы за одну ночь стало нечем социальные льготы выплачивать, и правительство Закраины приняло решение на главной площади страны установить искусственную елку – это слишком, искренно изумлялась задорожская пиарщица. Она решила поехать, посмотреть на митинг под стенами СИЗО и там выяснить, что в стране происходит. Расстроенная и обескураженная Женька рухнула на переднее сидение такси.

– А можно вас попросить дверью не хлопать? – еле сдерживая гнев, сказал таксист.

– Простите, я нервничаю.

– Я тоже очень нервничаю.

– Больше не буду хлопать дверью. Еще раз простите.

– Куда ехать?

– В СИЗО.

– Все митинг ищите?

– Да. Митинг.

Евгения Комисар еще раз попробовала дозвониться любимому шефу Александру Куликову. Он снова оказался в зоне абсолютной недосягаемости. Женька пыталась дозвониться секретарю Пиар-Центра, его сотрудникам, безрезультатно. Женька Комисар стала обзванивать всех, кто значился у нее в списке телефонных номеров, связь отсутствовала. Очевидное и невероятное. Но факты вещь упрямая, ей тоже никто не звонил, как будто она умерла. А разве она умерла? Телефон подозрительно молчал.

– Приехали, вот Лукьяновское СИЗО, за всю поездку и простой машины 180 гривен, – заявил таксист. Женька удивилась названной сумме, но спорить не стала и ринулась в бой. Она хотела скорее разобраться в информационной головоломке.

У Лукьяновского СИЗО многолюдно. Звучит музыка, со сцены доносятся поздравления. Забор пенитенциарного учреждения оклеен красными сердцами, на которых написаны поздравления с днем рождения. Люди складывают живые цветы прямо у забора.

– Замуровали, ироды, – закричала старушка, скрестив руки на груди.

– А за что замуровали? Я это, за границей долго в командировке была. Вот приехала, ничего понять не могу. Может, расскажете мне, что происходит? – оправдывалась Женька за свою неосведомленность и политическую безграмотность.

– Так, Юлю посадили за газовые контракты, мол, она виновата, что газ в стране дорогой.

– А это неправда? – осторожно поинтересовалась Женька.

– Тогда обстановка такая была. Мы все могли замерзнуть. Зима, а газа нет. Все подтасовка. Политика. Сейчас деточка, Бурчинов будет выступать, и ты все поймешь.

Действительно, через пару минут на сцену вышел Александр Бурчинов, из его речи, которая длилась пятнадцать минут, Женька поняла все хитросплетения криминального дела. Тигрюленко дали 7 лет, в высшую инстанцию подана апелляция. Женька к столичной узнице иллюзорных симпатий не испытывала, профессиональная пиарщица считала Юлю Тигрюленко отличным продуктом современных политических технологий. Но простым людям не объяснишь, они верят политикам, их обожествляют. По глубокому убеждению Евгении Комиссар, в Закраине нет политиков с безупречной репутацией. Подымаясь по политической лестнице, все участники большой политики грешат, предают, лгут, отмывают народные деньги и преследуют сугубо клановые интересы. О благе народа политические боги, как законодательной, так и исполнительной власти, думают в последнюю очередь. Система ценностей в политике определяет правила игры, а белым и пушистым места нет.

– Юля, Юля, Юля, – скандировали гости импровизированного дня рождения.

Александр Пономарь запел вкрадчивым голосом, у присутствующих на глазах выступили слезы. Интересно, подумала Комисар, если бы Тигрюленко не сидела сейчас в СИЗО, могли бы все эти простые закраинцы оказаться с ней за одним праздничным столом? Увы. А сегодня они приближены к божеству. По-человечески жалко Юлю, красивая женщина и ей не место в следственном изоляторе, подумала Женька. Она вдруг на мгновение представила, как за стенами следственного изолятора сидят извесные закраинские политики. Как они перестукиваются, обмениваются малявами, их выводят на совместные прогулки. Комисар улыбнулась, потому что точно знала, что и здесь, за решеткой закраинские политики будут драться за тюремную пайку. Выяснять, кто из них первый, кто из них самый главный, у кого в камере лучшие условия и кто благодаря адвокатам и взяткам раньше всех выйдет на свободу, чтобы с новыми силами ринуться спасать закраинский народ от лютой зимы, бедности и вечной безнадеги.

Антонина Материнко сменила на сцене коллегу по шоу-бизнесу. Женька задумалась над словом «шоу-бизнес». Над его скрытым смыслом, тут тебе и шоу, здесь тебе и бизнес. Тоня уверенно взяла высокую ноту. В ее искренности Евгения Комисар не сомневалась, отлично поет, выставила оценку молодой закраинской певице пиарщица. Если закрыть глаза и не смотреть на сцену, голос Тони – абсолютная вокальная копия голоса ее матери Нины Материнко. На заре своей молодости Нина Материнко работала на заводе в городе Задорожье. Земляки, от этого слова в душе Комисар потеплело. Хорошо поет, душевно, наверное, из глаз именинницы сейчас катятся слезы, подумала Женька. На днях Тигрюленко перевели в другую камеру. Власть хотела нейтрализовать празднование дня рождения под стенами СИЗО. Поэтому Юлия Тигрюленко песен и поздравлений не услышала. Ее сторонники знали, что именинница поздравлений не слышит, но все равно пришли под стены СИЗО, получилась своеобразная акция протеста. Действие равно противодействию. Политики об этом забывают. Чем жестче власть относится к Тигрюленко, тем быстрее растет число ее сторонников. Неужели не понятно, мысленно возмущалась Комисар? Кто подсказал действующей власти такой опрометчивый политический шаг, за которым обязательно последует мат? Политические игры напоминают шахматы. Есть королева, король, их свита и пешки, которыми жертвуют, без сожаления, в первую очередь.

У властных структур много глупости и официоза. А вот оранжевые – молодцы, умеют сделать мероприятие душевным. У них акции продуманы до мелочей, хорошо организованы. Александру Куликову в глаза такое не скажешь, анафеме предаст, подумала Женька и снова предприняла попытку дозвониться шефу. Поделиться впечатлениями от дня рождения Юлии Владимировны ей так и не удалось, Куликов пребывал вне зоны досягаемости. Хорошо, что он находился не в лукьяновской зоне, перед которой сейчас стояла Женька Комисар. Итак, революции нет, в стране экономический кризис, Юлия Тигрюленко за решеткой, это вся информация, которую узнала за несколько часов пребывания в Киевске задорожская пиращица. Она не верила своим глазам. Факты противоречили тому, что знала Комисар до 27 ноября, до приезда в столицу. Женьке казалось, что она попала в совершенно другую страну, с другими людьми, событиями, политическими интригами. Евгения Комисар тяжело и глубоко вздохнула, сердце пронизала острая боль, Женька машинально приложила к месту, где у нее находилось сердце, теплую ладонь. Тихо, тихо все будет хорошо, просто я устала, успокаивала себя пиарщица. Комисар знала, с сердцем у нее все в порядке, а если главный моторчик в организме сбоит, это от нервов. Интересно, что пишут на поздравительных открытках?

«Дорогая Юля! Поздравляем Вас с Днем Рождения. Желаем здоровья, счастья, поскорей выйти на свободу».

– Мг, понятно, – пробурчала про себя Комисар. А вот еще, «поздравляем вас, дорогая Юля, с 51-й годовщиной и желаем»… Странно, Тигрюленко мне казалась моложе, лет этак на семь. На одной из поздравительных открыток стояла дата, 27 ноября 2011 года. Ошибка, подумала Женька. Но когда она просмотрела с десяток подобных открыток в форме сердца, сомнение развеялось, дата 27 ноября 2011 года существовала в реальности. Как я раньше не догадалась, Тигрюленко посадили на 7 лет, вот закраинцы и пишут на всех поздравительных открытках эту дату. Сегодня 27 ноября 2004 года, а выйдет на свободу Юлия Тигрюленко 27 ноября 2011 года. Все просто. Но собственное сердце Женьки Комисар продолжало тупо ныть, оно хотело ей помочь разгадать важный жизненный ребус, ответ на который содержался в поздравительных открытках, по форме напоминавших большое человеческое сердце. День рождения под стенами СИЗО шел к завершению, последнюю песню исполняла музыкальная группа, название которой Женька не могла вспомнить, как ни пыталась. Артистам сложно решиться выйти на эту сцену под стенами следственного изолятора, фактически участвовать в мероприятии против власти. «Смело, смело», – подумала Женька Комисар и направилась в сторону автостоянки, где намеревалась поймать такси или водителя, промышляющего частным извозом. Она хотела принять теплый душ, позавтракать, выпить чашечку, и не одну крепкого кофе, зайти в интернет, обстоятельно все обдумать и найти способ связаться с сотрудниками Пиар-Центра, чтобы выяснить, куда подевался ее любимый шеф. Женька бойко пробиралась сквозь толпу.

– Девушка, выпейте с нами шампанского, за здоровье Юлии Владимировны, – предложил мужчина и протянул Комисар пластиковый стаканчик, наполненный до краев игристым шампанским.

– За здоровье? С удовольствием! – Женька оказалась в окружении людей, которые праздновали день рождения своего лидера. Их тосты были простыми, искренними.

– А помните, как нашей Юле подарили на день рождения тигренка маленького такого? Ее потом все называли Тигрюля!

– Да, хорошие времена. Теперь день рождения модно справлять за стенами следственного изолятора. Губернские всех политиков не пересадят, кто с ними не согласен! Прорвемся, ребята! За Юлю!

– Это гнусный политический заказ. Правда восторжествует! И скоро, очень скоро Юлия, наша Юлечка выйдет на свободу. За скорейшее освобождение тебя, дорогая наша Юля! Юля! – начали скандировать любители Советского шампанского. Их дружно поддержали многочисленные гости, пришедшие праздновать день рождения Тигрюленко перед стенами следственного изолятора.

– Стаканчики, молодые люди, бросайте сюда. Соблюдайте чистоту, – послышался за спиной знакомый голос, который не спутаешь ни с кем и никогда.

Евгения Комисар резко обернулась, перед ней стояла постаревшая, но такая родная и знакомая баба Дуся. Она держала в руках черный мусорный пакет и деловито собирала у гостей на импровизированном дне рождения использованные пластиковые стаканы.

– Бутылка пустая? Хорошо, ее тоже в пакет, – сказала баба Дуся и шагнула дальше в толпу. Не узнала, подумала Женька.

– Баба Дуся, родненькая. Неужели я так изменилась, что вы меня не узнаете, – закричала Женька старушке вслед. Баба Дуся обернулась и выцветшими от катаракты глазами стала вглядываться в толпу.

– Кто меня зовет?

– Это я, Женя Комисар. Как вы здесь оказались? Я так рада вас видеть, баба Дуся, так рада, – Комисар бросилась с распростертыми объятьями обнимать старушку.

– А Женя, сколько лет, сколько зим, – улыбнулась старушка и обнажила беззубый рот.

– Пойдемте туда, где народа поменьше, и спокойно обо всем поговорим. Мне нужно столько у вас расспросить. Как я рада вас видеть, баба Дуся! Родненькая вы моя. Это просто счастье, что мы встретились здесь.

Они долго искали уединенное место, надеясь спрятаться от толпы и посторонних глаз. Баба Дуся рукой указала укромное местечко, где стояла одинокая лавочка.

– Вот, деточка, я теперь здесь, в следственном изоляторе работаю.

– Так вы и Тигрюленко видели?

– Издалека. Я в здании не убираю, только на территории СИЗО и возле него. На свежем воздухе работаю. Повезло! Там в камерах смрад, теснота, дышать нечем, мне мои напарницы рассказали. Чтобы в самом здании работать, нужен особый доступ. У них он есть, а я так, дворник одним словом. Но кое-кого видела. Здесь наш Ковбасюк сидит, помнишь Петра Антоновича? Похудел, вместо жирной крысы остались одни уши и нос, как у Буратино. На маленькую плешивую мышь он теперь похож. Конечно, Ковбасюк страшная крыса, воровал безбожно и попался, но все равно жалко его дурака. Ведь наш, задорожский, земляк.

– А когда его посадили?

– Так два года назад. Значит, у нас сейчас 2011 минус два, получается, в девятом году посадили. В феврале.

– Я правильно поняла, сейчас 27 ноября 2011 года?

– Ну да, вот люди, день рождения Тигрюленко празднуют. Ты же сама видишь.

– Баба Дуся вы ничего не путаете?

– Деточка, я хоть и старая, но не выжившая из ума старушенция. Да ты любого спроси, какой год на дворе и тебе скажут – две тысячи одиннадцатый.

Женька ожидала услышать что угодно, но такое! Получается, она попала в будущее. Из Задорожья уехала 26 ноября 2004 года, а в Киевск приехала 27 ноября 2011-го. И поздравительные открытки, прикрепленные к забору следственного изолятора, где указана дата 27 ноября 2011 года, реальность. Женька вспомнила вещий сон в поезде, испугалась.

– Баба Дуся, а кто победил в 2004 на президентских выборах Юбченко или Япанович? – спросила пиарщица.

– Так Виктор Андреевич Юбченко, а Юля Тигрюленко у него премьер-министром работала. Она принимала участие, в подписании контрактов с Россией. Говорят, что из-за нее газ нам продают по высокой цене.

Грянул кризис во всем мире, а в Закраине совсем все плохо. Гречка по 20 гривен за килограмм. Хлеб три пятьдесят, когда такое было. Пенсия у меня маленькая, вот я и вынуждена подрабатывать. Внучек мой умер, говорят, наркоманом был. Я этого не замечала. Любила его сильно. Квартиру он мою обманным путем продал. Я осталась на улице. Вот, работаю здесь, мне угол выделили. Одним словом, детка, бездомная я. Бомжичка.

– Баба Дуся, а кто президент сейчас, в 2011 году? – направила разговор в нужное русло Евгения Комисар.

– Так Япанович, Виктор Федорович. Япона мать! Я за него голосовала.

Все они одинаковые. Вон, Юбченко пришел к власти, обещал, будем жить, как в Европе. Кричали, шумели, обещали, а теперь где он? Укакался со своей оранжевой революцией, переругались энти лидеры Майдана, перегрызлися. А нынешние ничем не лучше, они дворцы себе строят, неугодных политиков по тюрьмам гноят. Уж ты мне, Женька, поверь, полный следственный изолятор бизнесменов. Кто не понравился власти – за решетку, сажать некуда. Говорят, скоро новые тюрьмы строить начнут. То «оранжевые» к власти придут, то «бело-голубые». Фильм мой любимый «Свадьба в малиновке», старый, советский, помнишь?

– Нет, баба Дуся не помню.

– А ты посмотри, детка. Очень интересное кино. Там люди нормальные в деревне живут, а их то белые захватят, то красные. Вот и в Закраине политики захватили в плен собственный народ и мучают его своими, как их, реформами. А жить когда? Вся жизнь сплошная революция. На старости лет, будьте любезны, ваше место под забором следственного изолятора, извольте умереть, баба Дуся. Не побрезгуйте! Ладно, что это я, старая карга, раскричалась? Как там девочка твоя поживает? Как ее здоровье?

– Какая девочка?

– Дочка твоя, Машенька.

– У меня что, дочь есть? – удивилась Женька Комисар.

– Ну, ты сходи, милая, сдай анализы, сходи к врачу. Я сейчас сериал смотрю, там главная героиня память потеряла, а потом, случилось так, что…

– Баба Дуся, у меня есть дочь?

– Ну, да. Ты ее в 2005 родила. Машка – копия ты. Кто отец, мне так и не сказала, может Громов твой бывший муж, а может этот твой хахаль, ну, начальником у тебя еще был.

– Куликов?

– Ну, тебе лучше знать, детка. За вами молодыми не усмотришь. Ой, мне пора идти! Работать надо. А ты, если будешь в Киевске проездом, заходи, все родная душа. Со здоровьем не шути, сходи к врачу. Может, про жизнь свою и вспомнишь.

Старушка покорно встала с лавки и пошла работать, собирать мусор. Где много людей, всегда много мусора. Женька с ней и не попрощалась. У меня есть дочь, у меня есть дочь и ее зовут Маша, девочка маленькая, хорошенькая дочка, твердила она, как умалишенная.

Какой нормальный человек захочет заглянуть в будущее, тем более, если он живет в Закраине. Но ради такой новости, ради дочери, Комисар готова еще раз сесть в загадочный поезд Задорожье-Киевск в 13 вагон, с не менее счастливым местом под номером 13.

Евгения Комисар поймала такси и поехала в ближайшую гостиницу. Стоимость номера за сутки выбила ее из равновесия. Две тысячи гривен!!! Потом Женька вспомнила, что она находится в будущем времени, поэтому удивляться нечему. Комисар заказала в номер ужин и попросила девушку на ресепшене принести ноутбук с возможностью выхода в интернет. Старая гостиница плохо сочеталось с новой современной мебелью внутри здания. Как и будущее, плохо укладывалось в сознании Евгении Комисар, которая пришла в 2011 год из прошлого.

– Ваш ключ, – вежливо сказала девушка и добавила, – Сожалению, ваш номер 13, другие заняты. – Женька рассмеялась ей в ответ.

– Меня не испугаешь!

Ноги болели, ныл позвоночник, Комисар испытывала жгучее чувство голода, ей хотелось поскорей снять с себя одежду и принять горячий душ. Она открыла дверь ключем. Гостиничный номер 13 выглядел, как обычный стандартный номер: кровать, телевизор, холодильник, санузел. Поезд сначала тоже не вызывал опасений, подумала Женька, несмело передвигаясь по временному пристанищу. Она выглянула в окно. Темнело на улице рано, ноябрь в будущем такой же сумрачный, хмурый, что и всегда. Комисар раздевалась, чтобы принять спасительный, согревающий душ, по инерции, знаток информационного пространства включила телевизор. Когда он заработал, Женька поняла, она не просто включила телевизор, она открыла информационное окно в будущее. Диктор на первом канале с лицом, лишенным эмоций и человеческих слабостей, формально сообщила многочисленным телезрителям, что:

– В Гонецке 27 ноября во время демонтажа палаточного городка умер 70-летний чернобылец, участник акции протеста. Согласно заключению медицинских экспертов, его смерть наступила в результате сердечного приступа, – после чего пошел информационный сюжет, из которого Комисар узнала, что чернобыльцы объявили бессрочную голодовку, так как их лишили социальных льгот, предусмотренных законом ранее.

– Улучшение жизни уже сегодня, – повторила Комисар вслух лозунг избирательной компании Виктора Япановича.

Новость о праздновании дня рождения Юлии Тигрюленко под стенами СИЗО на этом телевизионном канале не показали, что покажут на других каналах, догадаться несложно. В чем, в чем, а в информационных технологиях Женька разбиралась. Информация о Венецианском биеннале, который сегодня должен пройти в рамках арт-форума, задорожскую пиарщицу не впечатлила. Она знала, подобных новостей во время экономического кризиса, а тем более политического, должно появляться в информационном пространстве много. Чем меньше хлеба, тем больше зрелищ. Главное не переиграть, если совсем будет мало хлеба, люди выйдут на площади. Впрочем, те, кто ездит каждый год в Венецию, о цене хлеба и социальных льготах не задумываются. У больших и очень больших людей другая шкала жизненных ценностей, другие ценники на одежде, дорогие машины и женщины, успешные дети, острова и вертолетные площадки, подумала Женька, и пошла в душ смывать унылые, грязные мысли. Теплая вода – лучший убийца негативных мыслей, которые, как пчелиный рой в любое время года и дня безжалостно жалят мозг. Женька пыталась максимально расслабить свое комиссарское тело, уйти от назойливого жужжания слов и фраз, запущенных в ее голове, как ядерная цепная реакция. Она подставляла лицо, руки, плечи под теплые потоки дождя, управляемого дождя, струившегося из нержавеющей лейки душа. Она представила себя бегущей по весеннему зеленому полю, а ей на встречу, раскрыв маленькие пухленькие ручки, бежала кучерявая маленькая девочка и громко кричала: «Мама!!!». Комиссарский стойкий дух дрогнул, Женька заплакала. Соленые слезы, смешиваясь с потоком теплой воды, ласково бежали вдоль тела, укутывая его трогательной теплотой. Она плакала, потому что знала свое будущее, будущее страны. Ей и ее маленькой дочурке предстоит жить в Закраине. Где политики профессионально умеют врать, воровать, создавать материальные ценности за счет обычных мыслей. Мы стали жить стабильно, заверяют политики закраинцев, оставшихся без работы, надежды, карманных денег. Предприятия остановлены, земля непахана, нет денег в бюджете на выплату социальных льгот, а стабильность наступила. И нет никакого противоречия с основным законом Закраины, мысль материальна. А это значит, закраинцу достаточно представить, что он сыт, и голод отступает. И только маленькая горстка недовольных закранцев скажет действующей в стране власти открыто – нет.

Бесправные люди с белой полоской на голове, с надписью «голодаю», отважатся тихо умирать на площадях, посмертно заслужив право размещения их фотографий на первых полосах оппозиционных газет. Какая разница, кого мы выбираем, красных, синих, помаранчевых или белых, в придачу с вечно-голубыми и наглыми. Цвет разный, состав краски тот же. Не проходят закраинские политики испытание властью и деньгами, как огнем и медными трубами. Их тела не плавятся от жира, их жир состоит из золота и эквивалентен счетам в оффшорных зонах. Медные трубы их не прельщают, они стремятся преимущественно к газовым. Присосется к газотранспортной трубе известный закраинский политик, в миру отъявленный олигарх, и вся страна на него батрачит. Бабушки-пенсионерки себе отказывают в лекарствах, спеша оплатить коммунальные платежи. Дети умирают от тяжелых болезней, потому что медицина не финансируется. В государственном бюджете пусто, одни мыши живы, но не здоровы, все как на подбор, лилипуты. Страна банкрот! Плохо всем, даже маленьким, беззащитным грызунам. А отъявленный олигарх пухнет от денег и богатства, позволяя себе покупать в собственной стране: недра, землю, воду, воздух, а тем более – голоса избирателей. Женькины грязные мысли плохо смывались. Она привыкла мыться дома гелем для душа, а здесь непристойный кусок мыла, величиною с кирпич, убить им можно, вымыться – никогда. А ей хотелось вымыться. Комисар закрыла глаза и стала медитировать. Вот бегу я по весеннему полю, дует легкий ветерок, колышется трава, слышно, как поют птички, стучит копытом маленькая белая сказочная пони, пасущаяся на лугу.

– Тук-тук, – в дверь постучали.

Дует ветер. Нет, дует теплый ветер, сдувая с подсохших желтых стеблей маленькие лохматые зонтики одуванчиков. Пони посмотрела мне в глаза и спросила:

– Ужин заказывали? – послышался крик из-за двери, а затем опять, – Тук-тук.

– Черт, черт, черт, – Комисар остановила благодатный поток теплой воды. Она обмоталась большим зеленым махровым полотенцем. Выпрыгнула из душа. Поскользнулась на плитке. Упала, выругалась. Это только в Закраине горничные забывают постелить в ванной коврик! Добежала до входной двери номера. Фу-ух, открыла ее.

Ужин удался, горячая курица, салат с креветками, крепкий кофе. На десерт Женьку ожидал Интернет, там, в лабиринтах всемирной паутины, хранилось информационное лакомство специально для ее пытливого ума, как заказывали. Комисар не знала, сколько времени она сможет находиться в будущем, поэтому торопилась. И если курица, салат и кофе, начиная с 2004 года, в течение долгих 7 лет, не утратили свой вкус, цвет и предназначение, то в Интернет-среде произошли глобальные перемены. Со словами «итак посмотрим», Женька Комисар смело нырнула в загадочное Интернет-пространство.

31 декабря 2004 года Премьер-министр Виктор Япанович подал в отставку, его обязанности временно исполнял Николай Хазаров. На смену ему пришла Юлия Тигрюленко, она стала премьером. «Так, а кто у нас в это время был президентом?» – спросила у всемирной сети Комисар.

Ответ последовал незамедлительно, Виктор Юбченко, теперь понятно, почему выбор пал на Тигрюленко.

2005 год, что у нас здесь?

Надо же, Премьер-министр Юлия Тигрюленко отправлена в отставку. Опять Николай Хазаров колядует в Кабмине. Во цирк, удивилась задорожная пиарщица, и продолжила путешествовать интернет-сетями.

Далее пост принял Юрий Нехануров, год мужику удалось продержаться. И то, хорошо, шептала себе под нос Женька.

Ничего себе, в 2006 году Кабинет Министров возглавил Виктор Япанович. Вот это драматургия, 271 депутат в Верховной Зраде проголосовал за этот выбор. Но уже через год Япанович сложил полномочия премьера на первом заседании Верховной Зрады нового созыва.

С 18 декабря 2007 года и по 11 марта 2010 главным прорабом строительства Закраины стала Юлия Тигрюленко. После нее Николай Хазаров работал Премьер-министром нашей многострадальной страны.

Предположим, Закраина это женщина, рассуждала про себя образно Евгения Комисар. За семь лет, начиная с 2004 года, у нее сменилось 8 мужей, то есть Премьер-министров. В задаче спрашивается, как называется такая страна, которую трудно сравнить с порядочной женщиной.

Да, отымели Закраину, как хотели. О каком благополучии страны и стабильности в экономике может идти речь? Женька долго бродила социальными сетями интернет-пространства, смеялась и плакала, просматривая политические ролики на Ютубе. Политики показались ей смешными и жалкими. Они дрались в Верховной Зраде, ошибались по Фрейду в своих пламенных речах, заискивали, ради рейтинга, с народом. Комисар всю ночь напролет поклонялась голубому экрану ноутбука, как информационной иконе будущего, Интернет поработит, и полностью овладеет через семь лет сознанием закраинцев. Хорошо это или плохо? Женька не знала, просто зафиксировала в своем сознании этот неоспоримый факт.

Прозрение

Нужно уезжать из Киевска, утром, на свежую голову, решила Женька, когда ей принесли счет за вчерашний ужин. Жить в будущем с суммой денег из прошлого можно, но недолго. Она заказала билеты на самолет, предварительно поинтересовавшись номером рейса и посадочного места. Слава Богу, 13-м числом не пахло. Можно остаться в тревожном будущем, чтобы не мучатся семь лет в ожидании перемен и несбывающихся надежд. Но Комисар хотела видеть, как взрослеет ее дочь, как у нее прорежутся первые зубы, как она скажет «мама, я тебя люблю», и Женька ответит, не задумываясь, «а я люблю тебя еще больше». Покажи, как ты меня любишь, попросит девочка. И Женька до боли широко расставит свои длинные руки, чтобы продемонстрировать материнскую любовь, а потом крепко обнимет ангельское создание.

Пусть ребенок знает, у него есть свой, собственный, профессиональный пиарщик, который будет развивать его таланты, раскручивать его имя. И никакой, никакой политики.

– Ваше такси, как заказывали, – сказал в телефонную трубку бойкий девичий голос.

– Спасибо.

Женька ехала в такси и мысленно прощалась со столицей. Дорога в аэропорт показалась ей утомительной.

Комисар не любила летать самолетами, но возвращаться домой поездом боялась. А вдруг, попадется очередная Вера Николаевна, которой захочется того, что инструкцией не предусмотрено, и проводница закраинских железных дорог сорвет не джек-пот в лотерею, где она хронически проигрывала, а очередную ручку стоп-крана, этак лет на 50 в будущее… Женька улыбнулась и вошла в зал ожидания. Оставался час до вылета. А если не сработает, и в Задорожье я окажусь снова в том же будущем? Комисар грызли сомнения, она подошла к ларьку, где продавались газеты, и внимательно посмотрела на дату. 28 ноября 2011 года, все правильно, ничего не изменилось.

– А вы лотерейные билеты продаете, называется «Кто здесь?»

– Сколько берете?

– Так это, на сто гривен дайте.

– С вас еще пять копеек.

– Ой, та у меня нету, еще сто гривен есть, а вот пяти копеек нету.

– Возьмите, у меня есть пять копеек, – вежливо вмешалась в разговор двух женщин Евгения Комисар. Она внимательно изучала газеты за стеклом витрины, поэтому не смотрела в сторону любителей лотереи «Кто здесь?».

– Ой, кого я вижу, старая знакомая!!! Как тебя, Галя, нет – Женя, кажется, зовут.

Напротив Евгении Комисар стояла та самая проводница поезда Вера Николаевна, грудь на месте, юмор тот же, чисто закраинский.

– И шо, опять встретились. Ну, давай свои пять копеек, были ваши – стали наши. Вот вам сто гривен и цельные пять копеек. Где билеты?

Женька безвольно смотрела на Веру Николаевну, которая донимала продавщицу газетного ларька и пыталась разгадать очередной жизненный сценарий. Вера Николаевна зажала лотерейные билеты в кулаке, без объяснений переложила часть тяжелого багажа в руки Евгении Комисар и потащила ее в кафе праздновать встречу. Они заказали кофе, Женька одно пирожное, Вера Николаевна шесть. Большому человеку – многие сладости.

– Вера Николаевна, а что с поездом произошло той ночью, служебное расследование проводили?

– Я знала, Женечка, что на железной дороге страшные идиоты работают, но что такие… Ничего они не нашли. Механизмы все в порядке, все крутится, все работает. А наш машинист поезда любит смотреть передачу «Войны экстрасенсов», на СТТБ видела такую программу?

– Не видела, но по названию догадываюсь, о чем она.

– Так, от. Этот идиот, направил им письмо. Мол, так и так, с нашим 666-ым поездом ночью произошла необъяснимая история, парили, значит, мы в небе. И от нашего коллектива решили послать меня.

– А номер поезда действительно 666?

– Ну, да. А ты шо, на билеты не смотришь?

– Я только запомнила, Вера Николаевна, что вагон 13 и место со счастливым номером.

– Вот, кому надо лотерейные билеты покупать. Счастливица ты наша. Слушай сюда, слушай тетю Веру и не перебивай. Сейчас расскажу самое интересное. Так от, я сегодня ходила на эту передачу «Войны экстрасенсов». Меня посадили в павильон, большой такой, как этот зал ожиданий. Света, глазам больно! Три камеры смотрят на меня, как удавы на кролика. Стол стоит. Я, значит, сижу, как на рентгене. Первый приходит. Думаю, сейчас как скажет мне, на вас порча Вера Николаевна. А он, дурак, говорит, вот, мол, она и есть, та самая виновница произошедшего ЧП на железной дороге. Ее говорит, это значит, про меня он так рассказывает, значит, сексуальная энергия способна приводить к серьезным сбоям в работе механизмов и смещать временное пространство. И это на всю страну. Второй экстрасенс повторил слово в слово, а третий посоветовал купить лотерейные билеты. Хоть какая-то польза от энтих магов и колдунов. Передача выйдет, меня Женька уволят. Я не представляю, как буду жить без железной дороги. Вся жизнь на колесах, семь аварий за 15 лет, это шо, много?

– Успокойтесь, Вера Николаевна. Я поговорю, у меня друзья в Киевске на телеканалах работают, мы что-нибудь придумаем.

– Ой, спасибо тебе, Женечка. Тебя мне сам Бог послал. Я в спокойном состоянии не опасная. Тихая, домашняя женщина. Ну, а если выпью, теряю контроль. Для меня водка и мужик в одном вагоне – гремучая смесь. Вот, лечу к родной сестре в Задорожье на самолете. Тут час лета, надеюсь, ничего не случится.

– Я буду за вами присматривать.

– Ой, присмотри Женечка, если из меня будут выходить неконтролируемые сексуальные потоки, гаси, бей меня, дуру. Летим на самолете, это тебе не поезд – полетал, полетал, да на рельсы и сел.

– Вера Николаевна, а как насчет временного смещения пространства? Какой сейчас год?

– Ну, 2004-й, а шо?

– А в газетах пишут, что сегодня 28 ноября 2011 года.

– Доця, не читай ты этих дурных газет. Про Баскова писали, что он три раза женат, а он как первый раз развелся, так ни с кем и не сходился. Потому, шо натуральный блондин, на всю страну такой один. А Галкин, писали, ушел от Пугачевой, а они вдвоем на гастроли уехали. Все брехня. Я газет не читаю, телевизор не смотрю. И тебе советую, покупай лотерейные билеты и спи спокойно. Но не одна! Ха-ха.

– Интересно, а за кого вы, Вера Николаевна, голосовали на президентских выборах?

– Я всегда голосую против всех. Мужики мне много горя принесли. А в политике одни мужики.

– А Юлия Тигрюленко?

– Тоже мужик, но в юбке. Ха-ха.

– Вы мудрая женщина.

– Это же меня мужики, детка, и довели, что от этой мудрости, как ты говоришь, во мне вихри враждебные воют на сексуальной почве и поезда на полном ходу в пространстве перемещаюся. Пошли, посадку объявили. Будем взлетать.

Миниатюрная стюардесса усердно инструктировала пассажиров лайнера, что им необходимо делать в аварийной ситуации. А ситуации в полете происходят разные. Вера Николаевна инструктаж пропустила, она уговаривала соседа Женьки поменяться с ней местами.

– Будем лететь вместе, ты за мной присматривай, я такая переменчивая, – весело подмигнула проводница поезда пиарщице. Вере Николаевне тесно, она ерзает в узком кресле самыми аппетитными частями тела и злобно бурчит. Свой уютный вагон с непрезентабельным номером 13 она полюбила еще сильнее. Вера Николаевна на мгновение закрыла глаза и представила себя посреди вагона в красивой наглаженной форме, в короткой юбке и фирменной пилотке. Она стоит, машет руками, не так, как эта тощая стюардесса кудахчет, жестикулируя тонюсенькими рученками. Она красиво широко машет с расстановкой, чтобы каждому кретину стало понятно, как себя правильно вести в случае пожара или резкого торможения. Странно, подумала Вера Николаевна, почему в самолете принято инструктировать пассажиров, а в поезде – нет. Да наши закраинские поезда не хуже их самолетов по воздуху летают.

– Пить будем? – этот вопрос спустил проводницу поезда на грешную землю, вопреки тому, что самолет набирал высоту.

– Коньяк есть? – поинтересовалась проводница.

– Нам только воду и без газа, пожалуйста, – строгим голосом сказала Женька.

– Ага, только воду, два, а лучше три бутерброда, чай, печенье, сок и колбаски нарежьте свежей, – разошлась Вера Николаевна. Глядя на любительницу свежей колбаски, миниатюрная стюардесса, напоминающая собой дорогую фарфоровую статуэтку, мило улыбнулась. Вера Николаевна почувствовала конкуренцию в образе представительницы воздушного судна, поэтому строгим голосом добавила:

– И побыстрей, милочка, чтобы у меня не случился голодный обморок, и сахар не подскочил до небес.

Пока борт-проводница резала миниатюрными ручками свежую колбаску, Вера Николаевна внимательно рассматривала мужской контингент. Да, отметила она про себя, глянуть не на кого. Вот бабы в Закраине – красавицы, а мужики… На картинках в журналах есть, а в действительности, где они? Справа от Веры Николаевны сидел плюгавый профессор, впереди бизнесмен, у которого кроме денег в его мутных зеленых зрачках других ориентиров в жизни не было. В хвосте салона самолета ютились четверо веселых студентов, которых опытная проводница и профессиональная охотница за особями мужского пола охарактеризовала просто – недозревший виноград. Кислятина. Тьфу. И пробовать не стоит. Вера Николаевна привстала с посадочного места, насколько ей позволяла ее телесная комплекция и внимательно посмотрела вперед. Мужчина средних лет, крупных габаритов, с пышными гусарскими усами мельком зафиксировал внимание на любвеобильной проводнице. Женька Комисар дремала рядом, но как только Вера Николаевна стала проявлять любопытство к противоположному полу, встрепенулась.

– Где ваши лотерейные билеты?

– Не шуми, Женька. Девушка, девушка, это я вам говорю, где мой кофе, – закричала Вера Николаевна борт-проводнице хорошо поставленным голосом проводницы железнодорожного транспорта. Мужчина с гусарскими усами оторвался от кроссворда и с нескрываемым любопытством посмотрел на Верочку. Началось. Комисар напряглась.

– Вера Николаевна, где ваши лотерейные билеты?

– В сумке.

– Значит так, или вы сейчас заполняете лотерейные билеты, или я за свои действия не отвечаю. Хватит нам приключений в поезде. Вы знаете, какой сейчас год? – спросила Женька Комисар у спутницы.

– 2004-й, – ответила та.

– Как бы не так, 2011 год!

– Шутишь?

Евгения Комисар наклонилась вправо, где сидел плюгавый профессор и тихо спросила его.

– У моей тетушки Веры провалы в памяти, скажите, пожалуйста, какой сейчас год. Она верит только посторонним людям, а вы – человек, внушающий ей доверие. Мнимая тетя скривилась, доверие у нее вызывал совсем другой мужчина. Однако, профессор был польщен вниманием к его скромной персоне и тоном, не терпящим возражений, сказал:

– 2011-й год. Год экономических проблем и политической нестабильности.

– Как! – закричала Вера Николаевна истерическим голосом и схватилась за правую грудь, которая ей всегда казалась больше, а потому значительнее, чем левая.

– Тихо-тихо, успокойтесь, все будет хорошо. После 2011-го года будет 2012-й, после – 2013-й, 2014-й, – нудным голосом бубнил профессор.

– Я что, дура по-вашему? Я что, считать не умею?! Женя, что происходит, что он такое говорит? – борт-проводница вовремя принесла воды.

– Девушка, какой сейчас год?

– 2011, а что, есть проблемы? – улыбнулась фарфоровая кукла, владычица поднебесной.

Вера Николаевна выпила стакан воды залпом. Громко отрыгнула.

Вытерла рот мужской, грубой ладонью.

– Так, значит это не ерунда и экстрасенсы настоящие, и все, что они говорили, правда. Я что, на 7 лет постарела, дай мне зеркало. Где зеркало? Женя, немедленно дай мне зеркало.

– Вера Николаевна, нужно успокоиться, есть надежда, что, когда мы приземлимся в Задорожье, то вернемся с вами в исходную точку, в 2004 год.

– А мы вернемся?

– Да. Обязательно. Только обещайте мне на мужчин не смотреть, спиртные напитки не распивать и ради всего святого, заполняйте лотерейные билеты, хоть какая-то польза.

– Ты думаешь, с поездом – это я, это из-за меня чертовщина произошла?

– Вера Николаевна, что случилось на самом деле, мы не знаем, вы просто ключ, который подошел к загадочной двери будущего. Нам с вами нужно возвратиться назад. У меня должен родиться ребенок, между прочим.

– Я ключ. Меня называли дурой, алкоголичкой, сукой, вздорной бабой, но ключом – никогда. Я ключ!

– Обещайте с места не вставать, резких движений не делать, и я вас заверяю, мы благополучно приземлимся в Задорожье.

– Не двигаюсь! На мужиков не смотрю! Чтоб я издохла!

Весь оставшийся воздушный путь Вера Николаевна преодолела молча. Для нее это было сродни подвигу. Она нервно зачеркивала числа в лотерейных билетах, шмыгала носом, вытирала слезы, произвольно катившиеся из ее больших глаз. В таком состоянии Вера Николаевна не опасна для общества, в этом убедилась Евгения Комисар, когда воздушный лайнер успешно приземлился в задорожском аэропорту. Женька с содроганием рассматривала рекламные щиты, где могла указываться дата, год, она надеялась увидеть знакомые политические плакаты, хотя бы маленький намек на возвращение.

Евгения Комисар больше всего на свете хотела возвратиться домой в, 2004-й тревожный год, который полностью перекроил ее судьбу, впрочем, как и судьбу всей Закраины.

– Спроси, который год, спроси, который год, – не унималась Вера Николаевна. Она бежала за Женькой по залу ожидания аэропорта и напряженно дышала ей в спину. Руки проводницы заняты тяжелой кладью, помочь ей некому. Чужие мужчины несли за чужими женщинами их большие чемоданы.

Как в кино, стеклянная раздвижная дверь автоматически распахнулось, и на центральном входе в аэропорт появились две знакомые для Женьки Комисар фигуры. Олег Рогов и Петр Антонович Ковбасюк. Они красиво шли нога в ногу в черных кашемировых пальто, в стильных шляпах с большими полями, с дорожными кожаными сумками через плечо. Вера Николаевна, увидев Ковбасюка, выровняла спину, выставив напоказ самое большое женское достоинство – грудь. Жирная крыса на лакомый кусок женщины прореагировала мгновенно, но тут же дала задний ход, рядом с дамочкой необъятных размеров Петр Антонович заметил Евгению Комисар. Когда пары поравнялись, Вера Николаевна осмелела и неожиданно для Комисар пошла на контакте незнакомыми мужчинами:

– Господа, у моей племянницы, Женечки, амнезия. Не будете ли вы так любезны, сказать ей, какой сейчас год на дворе. Вы такие представительные мужчины. Она мне не доверяет. Знаете ли, вечный конфликт тети и племянницы.

Евгения Комисар ожидала всего чего угодно, но такой наглости!!!

Рогов и Ковбасюк к такой драматургии развития событий оказались не готовы, от неожиданности они на несколько секунд остолбенели. «Это провокация партии власти», – подумал Олег Рогов. «Тетка такая же сука, как и ее племянница», – обозлился Петр Антонович, и как на замедленной кинопленке, любезно приподнял свою шляпу, поздоровался кивком головы и медленно произнес:

– Передайте вашей замечательной племяннице, у которой неожиданно развилась амнезия, что на дворе 2004-й год. Да-да, любезная тетушка 2004-й, Оранжевая революция, поэтому уйти от ответственности ей и ее шефу Куликову не удастся. У нас, у оппозиции, память очень хорошая. И мы вытравим из нашей любимой Закраины зловредных провластных крыс.

Женька закрыла глаза и улыбнулась. Кошмар закончился. И дело не в том, что сказал Ковбасюк. Евгения Комисар точно знала, в 2011 году Петр Антонович, худой и изможденный, будет находиться в столичном следственном изоляторе. И о ядах, которыми там травят крыс, он сможет узнать сам, находясь в маленькой, прокуренной, пропахшей парашей камере.

– Я шо-то не поняла, Женя, шо этот мужчина сейчас сказал? – спросила Вера Николаевна.

– Какая разница? Все закончилось, все позади. Я вас поздравляю, мы опять в 2004 году.

– Ой, какая радость, какая радость!!! Надо по этому поводу выпить, Женечка!

– Только без меня, Вера Николаевна. Прощайте.

– Не прощайте, а до скорого свидания.

– Я уверена, мы еще с вами встретимся. Обязательно.

– В будущем – точно, – и они рассмеялись, как девченки.

Мобильный телефон сильно штормило в кармане комиссарского пальто. Женька снова улыбнулась, как все-таки мало нужно человеку. Возврати все как было, и он безмерно счастлив. Ей звонил Куликов. Он не просто злился, он кричал, ругался и называл Женьку дятлом-отморозком. Затем подробно рассказал, сколько людей он подключил к ее поиску в Киевске, как он унижался перед большими чинами в силовых структурах, и все ради нее, любимой Женьки Комисар. Задорожнюю пиарщицу накрыла с головой отеческая забота шефа. Ей стало приятно, что Александр Куликов переживал, искал ее, но виду Женька не подала. На вопрос, «когда приедешь в офис Пиар-Центра?», Комисар откровенно призналась шефу – через два часа, ей необходимо принять душ, поесть и переодеться с дороги. Еще бы, преодолено расстояние в семь долгих лет.

Она ехала домой на попутной машине и интенсивно размышляла о том, что ужасный 2004-й год теперь ей кажется милым и безобидным.

Политиков не сажают в СИЗО, не полыхают голодные бунты, нет финансового кризиса, правительство не урезает социальные льготы, которые для потенциальных избирателей являются узаконенной взяткой. Хочешь выиграть выборы, подними выплаты матерям по уходу за ребенком, на сотню больше заплати пенсионерам, инвалидам и малоимущим гражданам, и они поставят жирный крестик в бюллетене в твою поддержку.

В 2011 году в бюджете страны образовалась аномальная дыра, из нее, словно пылесосом высасывались деньги на подготовку Евро 2012 и предстоящие парламентские выборы. Новые выборы старая власть осуществит по принципу «кто не с нами, тот против Гонбасса и президента»… Дальше шло нелитературное слово, рифма, ставшая бестселлером интернет-пространства будущего. Женька вспомнила ролик на Ютубе, который она успела посмотреть. Общественный позор, хорошо организованный оппозицией на открытии нового стадиона, навсегда войдет в историю Закраины вместе с гениальными пассажами самого гаранта конституции. Если человек «номер один» в стране называет Анну Ахматову Анной Ахметовой и убежден, что Антон Павлович Чехов – великий закраинский поэт, то так тому и быть. Согласно новому закону Закраины о материальности мышления и благодаря личной инициативе президента страны в новую школьную программу внесут изменения. Закраинские дети с чувством глубокого удовлетворения начнут изучать поэзию Анны Ахметовой.

В 2011-ом в Закраине начнется эпоха сплошного общественного одобрямса. И только хвойный венок с мемориального комплекса в Днепробратанске, нарушая существующие в дипломатии протоколы и правила, решит публично покуситься на президента Закраины. В то время как охранники другого президента из дружественной нам страны успеют остановить хвойного агрессора на полпути.

2011 год Женька считала годом сплошного конфуза. Власть – не могла, а народу стыдно признаться в недееспособности власти. Комисар вспомнила фразу на одном из социальных форумов, которую написал известный сексопатолог: «Ничто так не понижает либидо нации, как импотенция власти». Женька знала об этом лучше других, она знала изнутри все слабые стороны нынешней власти, она пиарила «Партию Губерний», мифологизировала. Она создавала мыслеформы, которые полностью вызрели, и дали червивые плоды через семь лет.

Это шутка Бога – отправить меня в будущее, чтобы я смогла посмотреть на плоды своего труда. Мне поручали обманывать людей. Бессовестно врать им, манипулировать их сознанием, получать результат любой ценой. Пиарщица, как мошенница только отбирает она у доверчивых граждан не деньги или имущество, а их голоса, их души, их выбор, их будущее. Сейчас я приеду домой, приведу себя в порядок, и снова поеду на работу. Мне поручат провести очередной митинг в поддержку, разместить бравурные статьи, придумать информационный повод для поднятия рейтинга действующей партии власти. И я знаю, к чему это приведет через семь лет. Если менять будущее Закраины, нужно начинать с себя. С себя. Просто не врать ни себе, ни людям. «На что я буду жить, есть, где возьму деньги?» – вопил голос разума в Женькиной истрепанной душе. Ответа не последовало.

Конечная точка длинного, утомительного пути. Она приехала, приехала к подъезду родного дома, расплатилась с водителем, который на протяжении всей дороги не проронил ни слова. Видимо почувствовал, молодая женщина принимает судьбоносное решение. Хороший мужик, подумала Евгения Комисар и улыбнулась, закрывая за собой дверь. Дверь в прошлое.

– И где это мы все ходим и ходим? Все нам дома не сидится, – послышался знакомый голос бабы Дуси. Это она, гроза всех дворовых собак и котов, повелительница мусорных баков, борец за чистоту песка на детских площадках. В жизни Комисар это единственная пожилая женщина, которая с метлой в руках смотрелась органично.

– Добрый день, баба Дуся. Вы не представляете, как я рада вас видеть, – Женька вспомнила встречу со старушкой в будущем, и сердце ее сжалось от боли.

– А ты не представляешь, как я рада тебя видеть!

– Что случилось?

– Случилось. Иди за мной.

Баба Дуся уверенным шагом повела Женьку Комисар к старым гаражам, где у нее есть свой ржавый гараж и погреб, который она использовала для хранения овощей. Странно, подумала Женька, она мне что, картошки хочет дать?

– Баба Дуся, а что, собственно, случилось?

– Сейчас сама увидишь.

Старушка молчала, как партизан. Женька захлопнула дверь в прошлое, и теперь она абсолютно свободно позволяла себе тратить время на прихоти дорогих ее сердцу людей. Баба Дуся метлы из рук не выпускала, по дороге она нашла пустую бутылку от пива, не поленилась и подобрала ее. Пятая бутылка за сегодняшний день.

– Что за люди? Нет, чтоб сдать бутылку, так они не только деньги на ветер выбрасывают, еще и мусорят. Дармоеды! О, народ! А я сдам, не побрезгую.

– Баба Дуся, а вы квартиру продавать собираетесь?

– Да, внук со мной разъехаться мечтает. Отдельно хочет жить.

– Не делайте этого, сейчас столько квартирных аферистов развелось. Я очень вас прошу. Одна моя знакомая старушка осталась без квартиры. Обманули ее.

– Ужас!

– Обещаете свою квартиру не продавать.

– Спасибо, что сказала. Буду внимательной. Внук для меня – это моя жизнь. Если ради его счастья я окажусь под забором, роптать не буду. Вот мы и пришли.

Старушка достала из кармана гаражный ключ, долго открывала дверь, когда она распахнулась, на Женьку с визгом и лаем набросился Вик. Он лизал ей руки, лицо, бегал вокруг, интенсивно вилял хвостом, прыгал на руки. Женька упала, закрыла лицо руками и от радости плакала.

Нашелся ее любимый Вик. Как долго она его искала! Запавшие от голода бока, облезлая шерсть, разорванное ухо. Женька, стоя на коленях, гладила своего пса и плакала, как ребенок.

– Мой знакомый работает на живодерне, на коммунальном предприятии, где отлавливают собак. Я ему указание дала, мол, пропала собака. Все про нашего Вика рассказала, какой породы, сколько лет. Два дня назад он мне позвонит и говорит, есть собака с вашими приметами. Я пришла. Смотрю. Ну, точно Вик. А ты куда-то уехала. Так я этого беглеца два дня стерегу, кормлю. За это время он съел две кастрюли борща, три буханки хлеба. Троглодит!

– Баба Дуся, родненькая, я вам денег дам, сколько скажете.

– Ну, ты дура, Женька. Я ж не ради денег, он же, как ребенок для тебя.

А разве за ребенка деньги берут?

Женька вскочила, схватила в охапку бабу Дусю, крепко обняла и шепнула ей на ухо.

– Я вас никогда не брошу. Мы будем жить вместе. Я, вы, Вик и моя дочь.

– А у тебя, что, есть дети?

– Будут. Баба Дуся, обязательно будут.

– Дети это хорошо, – тихо сказала баба Дуся. Старушка не поняла, почему она должна жить с чужим ей человеком, но спорить не стала.

– Домой, – скомандовала Женька Комисар любимому псу.

Вик от радости намотал семь кругов вокруг любимой хозяйки, а потом рванул в знакомый подъезд.

– Вы что, его все это время в ржавом гараже держали? Там холодно, – сказала Женька повелительнице мусорных баков.

– Не в квартире же мне его держать! Не президент, потерпит.

Комисар вспомнила свой сон и с грустью в голосе сказала:

– Дорогая баба Дуся, в нашей стране любая собака может стать президентом!

Баба Дуся пожала плечами, как будто хотела сказать Женьке: «тебе детка лучше знать ты пиарщица, человек образованный».

Не бойтесь поставить все на карту. И жизнь свою перевернуть Женька набрала полную ванну теплой воды, налила детского шампуня и нырнула в одну теплую ванную со своей любимой собакой. Они плескались целый час, как дети. А в это время непрерывно звонил мобильный. В жизни Женьки Комисар происходило что-то более важное, чем работа в Пиар-Центре. Она отмывала от уличной грязи любимого пса, себя, свои мысли и чувства, без которых любые события обретали бесчувственный формат информационных сводок и статистических цифр.

– Вик, пообещай мне, что когда ты станешь президентом Закраины, мне не будет за тебя стыдно.

Пес вынырнул из ванны, помотал мокрой головой и довольно гавкнул в ответ. По белому кафелю медленно, но уверенно потекли мыльные грязные разводы. Женька включила ручной душ и стала из него обильно поливать себя и домашнего любимца. Это негигиенично – мыться с собакой в одной ванне, но так здорово делать то, что хочется, минуя все законы здравого смысла, приличия и санитарных норм.

– А лучше оставайся обычным домашним псом. Я обещаю тебя хорошо кормить, долго гулять.

– Гав.

– И запомни, Анна Ахматова к Ахметову не имеет никакого отношения. Антон Павлович Чехов – русский писатель, а не известный закраинский поэт. И вообще, я серьезно намерена заняться твоим воспитанием. Слышишь, Вик. А то, мне за державу обидно.

– Гав. Гав.

Они вылезли из ванны довольные, мокрые и разгоряченные. Женька сушила Вика веном, отчего он страшно злился и отчаянно лаял на потоки горячего воздуха. Женька Комисар не пожалела для своего пса нового голубого махрового полотенца, о которое тот тщательно вытирал купированные уши. Пес с большим удовольствием ерзал банным полотенцем по полу. В доме оказалось голодно, как после командировки. Женька заварила чай с малиной, а Вику высыпала в миску остатки сухого корма. Тот громко грыз и довольно вилял хвостом, демонстрируя хозяйке добрый нрав и пристойные манеры. Женька мирно пила ароматный чай и смотрела в окно. С высоты девятого этажа баба Дуся, ловко орудовавшая метлой, казалась ей маленькой девочкой, у которой вся жизнь впереди. Но Женька знала, что это не так. Время безжалостно. И вдруг, ей открылась самая главная истина жизни, на кухне, за чашкой чаю, в домашних тапочках на босую ногу она осознала – мы все умрем. Рано или поздно нас не будет на этой земле. И неважно, кто ты – дворник или президент, собака или человек, ты смертен. Смерть нельзя купить или продать, обменять или инвестировать, передать по наследству, выиграть в рулетку. Пока мы молоды и сильны, мы не думаем о смерти. И только старики, чьи скукоженные силуэты обличают молодых в расточительности жизненной энергии, способны ценить время, дорожить им, блаженствовать от слабенького лучика света в самый непогожий и промозглый день. Нужно ценить жизнь, жить сегодня, сейчас. Жить, как хочется.

Телефон зазвонил в очередной раз, он бился в истерике, нарушая гармонию и тишину, царившую на кухне, своим противным писклявым голосом.

– Да.

– Открой дверь. Я стою у тебя под дверью. Открывай. Немедленно или я за себя не ручаюсь.

Комисар узнала голос шефа. В ярости Александр Куликов прекрасен. Шеф в минуты яростного гнева уверен в правильности своих действий и поступков, резок, чертовски красив, убедителен, одним словом, мастер пиара.

Дверь распахнулась и на пороге Женька увидела его:

– Я звоню, как идиот. Три дня ты вне зоны доступа. Наконец, приехала и снова к телефону не подходишь. Комисар, я тебя убью.

Вик вышел в коридор и грозно зарычал на мужика, который грозился убить его дорогую хозяйку.

– Р-ры-р.

– Вик, фу, свои, это свои, – успокоила пса Женька.

– Гав.

– Собака нашлась! Ну, привет, бродяга.

Вик гордо посмотрел снизу вверх на гостя и всем собачьим видом продемонстрировал пренебрежение к незнакомцу. Развернулся и пошел в кухню доедать несвежий, но такой питательный для организма сухой корм.

– Гордый? – глядя, на уходящего пса спросил Александр Куликов.

– Умный, – ответила Женька.

Они пили чай вдвоем. Куликов требовал отчета, а Женька, как одержимая рассказывала о Вере Николаевне, летающих поездах, столичных приключениях и будущем времени, где каждый из фигурантов президентских выборов 2004-го года стал по очереди человеком «номер один» в Закраине. Сначала Виктор Юбченко, затем Виктор Япанович. В ответ Куликов кричал, как ужаленный, крутил пальцем у виска и требовал от Евгении Комисар справку из психоневрологического диспансера.

Пес, сидевший на мокром махровом полотенце посредине кухни, интенсивно крутил головой. Сцена, когда сначала мужчина кричит на женщину, а потом женщина отгавкивается, Вику хорошо знакома. Он это видел много раз. «Интересно, посуду бить будут или так обойдется?»-подумал пес. Комисар, в порыве отчаянного спора, махнула рукой и сбила со стола чашку с недопитым малиновым чаем. Вик подошел, не погнушался, лизнул. Чай действительно сладкий.

– Тебе необходимо лечиться. Тебя послушать, так я сейчас вижу перед собой президента, который лижет с пола чай.

– Дурак, хватит надо мной издеваться. И над моей собакой тоже, – кричала раздраженно на любимого шефа Евгения Комисар.

– Какой Виктор Юбченко? Он никогда не станет президентом. И Тигрюленко никогда не будет сидеть в следственном изоляторе. Это политическая аномалия, если ее посадят, тогда любой пришедший к власти политик сможет посадить политического оппонента. Женька, тюрем на всех не хватит, – топал ногами на свою подчиненную Александр Куликов.

– А их в 2012 начнут строить. Тюрьмы и стадионы.

– Стадионы зачем? – удивился Куликов.

– Евро-2012 будет в Закраине.

– Ну все, к врачу. Немедленно. Женя, ты больна. Ты веришь в собственные фантазии. Евро-2012 в Закраине? Я футбольный фанат. Этого никогда не произойдет.

– Я ухожу от тебя. Я ухожу с работы, из Пиар-Центра. Саша прости, я свое решение обдумала хорошо и основательно. Пусть я сумасшедшая, идиотка, шизофреничка, но я точно знаю, как через семь лет изменится жизнь в Закраине. И я не хочу эти семь лет потратить на восхваление одного кандидата в президенты и уничтожение другого. Они все одинаковые, одноклеточные, однополые вне зависимости, мужчина это или женщина, просто политики, просто главные лгуны нашей с тобой, Куликов, большой страны, – дух Евгении Комисар сломлен и шеф впервые в жизни почувствовал это.

– У меня такое впечатление, что в голову тебе вживили чип. Ты пиарщица, ты профессионал. Женя, детка, какая разницы, кто станет президентом в этой стране в 2004 году, и кто будет управлять Закраиной через семь лет? Я зарабатываю деньги на политике. Чем больше там, на самом верху, дерутся, тем больше денег оседает в Пиар-Центре. Цинично? Да. Ты хотела правды? Слушай. Страны нет, есть стадо баранов, собаки, которые это стадо охраняют, пастухи и волки. Больных и слабых волки не щадят. Так есть и так будет. Всегда, вне зависимости от времени и твоего желания переделать этот несовершенный, безумный мир.

– Саша, что ты говоришь? Тогда, кто я по-твоему?

– Ты Евгения Комисар – пиарщица, а значит собака, ты управляешь стадом, ты ведешь его туда, куда тебе укажет пастух. Хочешь перейти в разряд баранов, стать, как все?

– Я хочу стать, как все, – подписала приговор, отреклась от престижной работы в задорожской губернии Женька.

– Жить на что собираешься?

– Я буду просто жить. Саша, прости и прощай.

– Мой телефон ты знаешь. Замену я тебе найду. И черт меня дернул послать тебя в эту дурацкую командировку, – закричал на прощание Женьке ее шеф.

Входная дверь хлопнула так, что осыпалась штукатурка и в правом верхнем углу над дверью образовалась глубокая трещина. Трещины всегда появляются там, где отторгаются души, тела, мировоззрения, а тем более, когда непростительно громко хлопают дверью.

Его можно возвратить, сказать, что это розыгрыш, подумала Комисар, но решила просто жить дальше. Что делать, она не знала. Женька просто сделала выбор.

– Я хочу сменить профессию, – уверено сказала вслух бывшая пиарщица.

Вик удивленно посмотрел на хозяйку, которую словно подменили.

Работа и Комисар, две косточки, соединенные одним мощным сахарным хрящом. Вик облизнулся. Кем теперь будет его хозяйка? Учительницей, молочницей, дрессировщицей? О люди, о нравы. Он не мог себе в страшном сне представить, что его хозяйка сама бросит любимую работу. Вик не знал, что Женька за время его отсутствия потеряла еще и мужа. Хорошо, что пес возвратился домой, преданней собаки нет существа. Он рядом, он защитит, оближет, пожалеет.

– Вик, я в магазин, за продуктами. Ты остаешься дома, ты у нас нагулялся на год вперед. Будешь хорошо себя вести, получишь колбаску, – пес радостно завилял хвостом, провожая хозяйку за продуктами.

Женька Комисар шла улицами Задорожья, дышала полной грудью, жила настоящим временем. Она внимательно рассматривала оранжевые и синие шарфики, украшавшие куртки и пальто задорожцев, маленькие флажки в руках у детей, деревья с разноцветными ленточками, плакаты, растяжки над проезжей частью с призывами к справедливости. Люди, уставшие и злые от затянувшегося политического маскрада с одержимостью в глазах и потрепанными авоськами в руках, брели по своему жизненному маршруту. Революция чувств, ноябрский холод, тонкий запах собственных духов, одиночество – все, что сегодня принадлежало Женьке Комисар. Она остановилась возле букинистического магазинчика и стала внимательно рассматривать витрину. Магазин закрыт. Нужно накупить книг и погрузиться в мир главных героев, спасающих мир от катастрофы, любовных интрижек, убийственных детективов, подумала Женька Комисар и прильнула горячим лбом к оледеневшему стеклу. Она читала названия романов и предугадывала их содержание. Книги, чужие мысли, выставленные напоказ, на продажу, в редких случаях на понимание. Понимание, как это важно и ценно, чтобы тебя признали и поняли. Ты думаешь, просто записываешь свои мысли, а они находят отклик в других, совершенно незнакомых людях. Женьке Комисар до тошноты, до обморочного состояния захотелось поделиться собой, чувствами, мыслями, словами и междометиями. И никакого пиара! Ни запятой, ни точки, ни многоточия.

«Я напишу роман. Я напишу всю правду, горькую, дерзкую, злую и жестокую. И пусть скептики назовут этот роман фантастическим, а праведники – глупым вымыслом, и только избранным откроется истина,»

– подумала Евгения Комисар, с просветленным лицом и обмороженным лбом повернулась спиной к витрине книжного магазина, чужим романам, мыслям, любви и страданиям.

Пошел снег. Тихо, бесшумно и нежно, как будто каждая снежинка нашла себе пару и место в этом динамичном мире. Все тает, все меняется в природе, в законах, мироздании. Комисар аппетитно вздохнула, и захлебнулась свежим морозным воздухом, как будто все это время ее мозг живился отходами промышленного мегаполиса.

– Хорошо, как хорошо жить! – закричала Женька Комисар, вызывая явное неодобрение у случайных прохожих…

Хвост уходящего поезда

Евгения Комисар решила написать роман, с этого судьбоносного мгновения прошло долгих четыре месяца. Кавалькада предвыборных страстей, судебные тяжбы, третий тур избирательной кампании, противоречащий здравому смыслу и Конституции, завершились победой на президентских выборах Виктора Юбченко. Все долгие зимние вечера, впрочем, как и хмурые полдники, обеды и завтраки, Евгения Комисар посвящала новому для нее собственному проекту – написанию книги.

Она не умела этого делать, писать книги. Просто для бывшей журналистки и пиарщицы открылся новый информационный портал, откуда она черпала силы, слова, эмоции. Женька назвала этот проект «социальным». Она торопилась поделиться знаниями, обладательницей которых стала по счастливому, или не очень, стечению обстоятельств. Несмотря на занятость и сосредоточенность, нехватку финансовых средств, Евгения Комисар абсолютно счастлива. Как может быть счастлив человек, у которого молчит телефон, есть время выгулять послушного пса. Человек, которому не нужно сидеть на диетах, ждать непрошеных гостей, зарабатывать на жизнь аморальным пиаром. Единственное, что ее выводило из равновесия – тошнота по утрам. Комисар собралась с духом и в один из таких дней, когда штормил женский организм, и выворачивало внутренности наизнанку, она купила тест на беременность. Ощущение, что внутри тебя зародилась и растет новая жизнь, присутствовало. Осталось получить доказательства, получить и предоставить их самой себе. Страшно. На тесте для определения беременности четко проявились две красные полоски. Увидев хвост уходящего поезда, Евгения Комисар таки сумела вскочить в последний вагон, без билета, без надежды на свободную нижнюю полку, без удостоверения личности и права на последний звонок.

Она беременна!!! Бьется еще одно женское сердце. Будет девочка, маленькая, пухленькая, глазастая. Будет Машенька, как она мечтала. Процесс идет, крутятся колеса, гудит гудок, заварены стоп-краны, запрещены стоянки, только вперед. Женька заплакала, как умеют плакать женщины от счастья.

– Вик, у нас будет ребенок!

– Гав, гав, – интересно от кого, подумал пес и преданно заглянул в заплаканные глаза Комисар.

– Я не знаю, чей это ребенок, Громова или Куликова, – ответила Женька псу, как будто телепатически считала его мысли.

– Гав, гав.

– Вот и я говорю, это наш с тобою ребенок. Родим и будем воспитывать.

Вика заполнила гордость, впервые в жизни у него появится человеческий щенок, которого нужно нянчить, гулять и воспитывать.

Пес подошел к зеркалу, пристально посмотрел на себя и подумал, хорошо, если человеческий детеныш будет похож на него, есть же на что посмотреть – порода!

В этот, знаменательный для Евгении Комисар день, она отправила по электронной почте в издательство роман. И стала ждать. Ждать, когда на свет появится книга и ее долгожданный, любимый, родной ребенок.

Content

Кураре Зоя Революция чувств

Зоя Кураре Революция чувств

Пиар – не собачье дело

Родина уродина…

Стерва – это не профессия, это образ мыслей

Сила женщины в ее слабости

Сука кобелю не товарищ

Женская дружба бывает?

Серый кардинал информационного пространства

Право на ошибку

Жирная крыса

Запах сигарет с ментолом

Ручное управление метлой

Полет крутого яйца

Яиц много не бывает

Отец за сына всегда в ответе

Благие намерения, как диагноз

Если ты козел, то это навсегда

Хочется убить, а придется любить

Женщина-воин

Кто станет хозяином тайги?

Деньги или репутация

Чужой муж на всю оставшуюся жизнь

Оранжевая стерва

«Родной город» в опасности

Голосуй, не голосуй, все равно получишь…

Начало противостояния

Битва экзит-поллов

Информационный прорыв

Штормит по-взрослому

Хмурое утро

Мы за ценой не постоим…

Собачьи бои среди людей

Время собирать камни или бросить их во врага своего…

Утро добрым не бывает

Сны, которые сбываются

В плену у будущего

Прозрение

Хвост уходящего поезда