Мясникова Ирина Николаевна

Возможны варианты

Ирина Николаевна Мясникова

Возможны варианты

Жара. Асфальт плавится под ногами, знойный воздух прозрачными струями поднимается вверх, к синему-синему небу. На небе ни облачка, но Надя Давыдова этого не видит. Небо слишком высоко и далеко, а на Наде панамка, и она мешает смотреть вверх. Панамка застегивается сзади на пуговицу и похожа на трусы, которые для чего-то носят на голове. Видимо, для того, чтобы в панамные дырочки можно было просунуть Надины тоненькие, мышиного цвета хвостики. Из-за этой дурацкой панамки Надя видит только мамины ноги. Ноги у мамы красивые, очень. А еще красивей мамины белоснежные остроносые туфли на тонюсеньких каблучках-шпильках, которые застревают в расплавленном асфальте. Асфальт пачкает эти замечательные туфли, и мама злится. Мама у Нади очень красивая. На ней ярко-красное платье с белыми ромашками и прическа, похожая на башню. А еще на маме чудесные солнечные очки. Мама похожа на иностранную артистку, ей все говорят об этом. Сама Надя никогда иностранных артисток не видела, но понимает, что на свете нет ничего лучше, чем быть похожей на иностранную артистку. Она гордится, что идет с такой красивой мамой, но видит она все равно только мамины ноги. По правде сказать, Надя Давыдова видит все ноги, попадающие в ее поле зрения. Вот красивые мамины, а вот какие-то неказистые в коротких брюках и сандалиях, надетых на полосатые яркие носки.

– Ой, здрасте! – говорят эти ноги противным голосом.

– Здрасте, здрасте! – отвечают им мамины ноги. Удивительно, мама тоже, оказывается, умеет говорить противным голосом.

– Это ваша дочка?

– Да. – Мама гладит Надю по панамке.

– Надо же, какая уже большая! Еще недавно в колясочке возили. Быстро, быстро время бежит!

И еще какое-то «бу-бу-бу», а потом опять мягкий асфальт и мамины остроносые туфли. Хорошо, спокойно и ясно. И можно совершенно не волноваться, куда и зачем мы идем по этому мягкому асфальту. Надя Давыдова знает – все будет хорошо. И действительно, вот и замечательные ботинки, самые лучшие в мире, и крепкие папины руки, которые подкидывают Надю к самому синему небу. И она летит, а панамка ни капельки не мешает смотреть на самую красивую в мире маму и на самого лучшего в мире папу. Они смеются, они знают, что нужно Наде для счастья. Как хорошо, когда можно вот так беззаботно кувыркаться в родительской любви! И зачем только дети вырастают?!

– Мы подумали и решили, что тебе надо поступать в электротехнический.

– Почему в электротехнический? Я хочу в художественный. – Надя Давыдова стояла, привалившись к дверному косяку, и разглядывала своих любимых, самых лучших в мире родителей. Ей уже исполнилось семнадцать лет. Мышиные хвостики, когда-то торчавшие из детской панамки, превратились в замечательные густые темно-русые волосы, которые Надя собирала в хвост на затылке. Иногда она вплетала в хвост шелковый шарф и закручивала из него настоящую дулю, тогда она становилась особенно похожа на свою маму. Вообще, Надя Давыдова уже начинала подозревать, что стала настоящей красавицей. Однако этот факт пока еще всерьез не воспринимался ни ею, ни ее родителями. Мало ли на свете красивых людей. Вот умных – действительно мало! Давыдова заканчивала школу, и перед семьей всерьез встал вопрос о ее дальнейшем образовании. Родители периодически занимались промыванием Надиных мозгов и всеми силами вбивали ей в голову мысль о необходимости высшего образования. С этим Надежда не спорила, она вообще редко спорила с родителями. Можно сказать, практически никогда не спорила. Родители всегда знали, как для нее будет лучше. Поэтому Надя Давыдова сама себе удивилась, когда вдруг ляпнула, что не хочет идти в электротехнический институт.

– Вот как? – Мама строго поглядела поверх своих невозможно красивых очков и небрежным движением откинула в сторону журнал «Новый мир». – Почему именно в художественный?

– Я хочу быть модельером! – смело заявила Надя. От этой неожиданной смелости у нее внутри аж все похолодело.

– Да ну?! У тебя к этому есть талант и призвание? – Мамин голос был переполнен сарказмом.

– Мне это нравится, я хорошо рисую и хорошо шью, ты же знаешь! – Надежда искренне удивилась материнскому сарказму. Уж кто, как не родная мама, лучше всех знала, что Надя легко может принарядиться, используя для этого какие-нибудь совершенно негодные старые мамины одежки. Надежда их перешивала, перелицовывала и давала вещам вторую жизнь. Порой совершенно неожиданную. Это позволяло ей прослыть среди одноклассников настоящей модницей. К сожалению, переделывать туфли и перешивать зимние вещи она еще не научилась, поэтому иногда тайком от родителей заимствовала парадные мамины туфли или надевала на себя осенний мамин сверхмодный плащ из жатой кожи.

– Хорошо шить и рисовать для высшего художественного училища совершенно недостаточно. Там конкурс – двадцать человек на место, поэтому для поступления необходимы соответствующие знакомства, то есть блат. А у нас никакого блата там нет. Ты провалишься на экзаменах, пойдешь в ПТУ, поступишь на фабрику «Пролетарская победа» или «Большевичка» и будешь там пришивать воротничок. – Мама разговаривала с Надеждой как с несмышленой пятилеткой.

– Какой воротничок?

– Обыкновенный воротничок. На фабрике обычно одна работница пришивает воротничок, вторая манжет, а самой высококвалифицированной поручают пришивать рукав – и так день за днем. Ты готова пришивать воротничок всю оставшуюся жизнь?

– Нет. А вдруг я поступлю?

– Не мели ерунды. Но если вдруг случится чудо, тебя перепутают с какой-нибудь блатной абитуриенткой и ты поступишь, то после окончания тебе светит распределение в город Замухинск на тамошнюю фабрику «Пролетарская победа», ну, или, в конце концов, на фабрику «Знамя труда», и там ты будешь разрабатывать модель фланелевого халата в цветочек.

– Почему халата? – удивилась Надя. В ее представлении модельер придумывал новые фасоны и устраивал разные показы модной одежды, как в фильме про приключения итальянцев в России или в «Бриллиантовой руке». Давыдовой очень нравился момент, когда «брюки превращались в элегантные шорты». Конечно, она понимала, что кино – это кино, а жизнь от фильмов с участием не только иностранных артистов, но даже и наших советских, можно сказать родных, отличается очень сильно. В фильмах наши артисты были ослепительно красивыми и одетыми во все иностранное. Ведь если открыть советский журнал мод, посмотреть на безликих манекенщиц, их натужные, приклеенные улыбки и их якобы модную одежду, то всю ночь будут мучить кошмары. Но неужели так уж невозможен вариант, согласно которому Надежда Давыдова станет выдающимся модельером и изменит ситуацию в советской легкой промышленности?

– Конечно, халата! А чего еще? Ты разве не знаешь, что производит наша советская легкая промышленность в городе Замухинске? Чего там про Замухинск говорить, она и в Москве-то ничего путного не производит. Не хочешь халат, будешь разрабатывать сапоги «прощай, молодость» на «молнии» спереди. Советская легкая промышленность работает по утвержденному плану. Ты готова стать винтиком в этом механизме?

– Нет. – По всему выходило, что мама, как всегда, права, и вариант, в котором Надя Давыдова совершит переворот в советской легкой промышленности, выглядит совсем уже призрачным.

– Тогда марш в электротехнический. – Мама опять взялась за журнал.

– Нет, лучше на журналистику. – Надя решила, что уж если нельзя в модельеры, то в журналистах-то всяко поинтересней, чем в инженерах-электриках.

– Час от часу не легче! Ты думаешь, туда конкурс меньше? И там у нас тоже нет никакого блата. Для журналистики мало хорошо писать сочинения на свободные темы. Там надо уметь писать на заказ. А ты на заказ писать не умеешь. Из тебя постоянно прет какое-то свободомыслие, а это в советской журналистике штука неприемлемая. Опять же, это только в том случае, если случится чудо и ты поступишь. По окончании тебя распределят в тот же Замухинск, где ты будешь работать корреспондентом газеты «Вперед!» и всю оставшуюся жизнь писать статьи про передовиков производства. Тебе нравится такой вариант?

– Нет. Но почему ты уверена, что меня отправят в Замухинск?

– Потому что в Москве и Ленинграде журналистов хватает и без тебя. У нас же нет никаких знакомых ни в газетах, ни в журналах, ни на телевидении. Так что районная газета – это максимум, на который ты можешь рассчитывать.

Надежда тяжело вздохнула, опять мама камня на камне не оставила от ее предложения.

– А если пойти в театральный? В артистки? Я ж в кружке занималась, у меня вроде бы хорошо все получалось. Ты же помнишь, меня хвалили. И внешне я на артистку похожа, на иностранную, вся в мать! – Надежда решила уже выдать родителям и свою тайную мечту. Чего уж там, раз такой приступ смелости накатил.

Мама засмеялась:

– К сожалению, этого опять мало. Конкурс в театральном не меньше, чем во всех остальных вышеперечисленных тобой местах. Однако я не исключаю, что при поступлении в театральный вероятность чуда все-таки выше. Но! Что потом?

– Неужели опять Замухинск?

– Определенно! Местный театр драмы. Роль горничной – «Что, барыня, чай подавать?» в смысле «Кушать подано».

– Но почему, почему даже в Замухинске «Кушать подано»? – возмутилась Надя.

– Потому что в Замухинске есть ведущая артистка, местная прима, жена главного режиссера Загоруйко.

– Она же не может одна играть все роли?

– Конечно, не может, для этого у нее на подхвате жена директора театра и жена заведующего литературной частью, а также артистка-травести Петушинская и артистка Пупкина.

– Ну, с женами все ясно, с травести тоже понятно, я с ростом метр восемьдесят в травести не гожусь, но что с Пупкиной-то не так?

– Пупкина актриса хорошая, но она страшнее атомной войны, поэтому не представляет собой никакой угрозы для примы Загоруйко. Сидит на характерных ролях и в примы не лезет. А тут выходишь ты вся в белом, ленинградская штучка, ноги от ушей. Мало того что сам главный режиссер Загоруйко слюни развесит, так еще и директор вместе с заведующим литературной частью поплывут. Кому ж это понравится? Так что «кушать подано» – это в лучшем случае, в худшем – эти бабы разорвут тебя на части.

– А в электротехническом? Я же больше всего на свете не люблю физику! – Наде очень хотелось заплакать. Ей стало жалко не только себя за то, что придется изучать эту противную физику, но и артисток Пупкину и Петушинскую, прозябающих в театре драмы города Замухинска.

– Зачем тебе ее любить? Физику, моя милая, надо знать! Ты у нас девушка усидчивая, ответственная. Я ни минуты не сомневаюсь, что ты эту физику осилишь, да еще и будешь знать ее лучше всех!

– Зачем мне знать физику лучше всех? – удивилась Надежда. Ну ладно еще выучить какой-то минимум, чтобы сдавать экзамены. Но чтобы знать эту мутоту лучше всех! Нет, подобное в планы Нади Давыдовой никак не входило!

– Чтобы остаться на кафедре, закончить аспирантуру, защитить диссертацию, стать преподавателем, доцентом, затем профессором.

– И?.. – Надя представила себя профессором. Профессор был в белом халате и похож на доктора Айболита.

– «И»! Ты знаешь, какая зарплата у профессора? А престиж, связи? И заметь, это все не в Замухинске, а дома в замечательном городе на Неве.

– Да, но тебе не кажется, что профессоров в Москве и Ленинграде ничуть не меньше, чем модельеров, журналистов и артисток?

– Даже если ты не пробьешься в профессора, хотя я ни минуты не сомневаюсь, что ты как раз пробьешься, то пойдешь работать в научно-исследовательский институт. Будешь сидеть там за столом в белом халате. Это лучше, чем пришивать воротничок или бороздить просторы Замухинска.

– Господи, ну откуда вы все это знаете?

– Что?! – хором ответили родители. Папа даже оторвался от своей пишущей машинки, на которой он стрекотал на всем протяжении этого важного разговора.

– Ну, про мое будущее! Откуда вы так хорошо знаете, что и как будет?

– Как это – откуда! – возмутилась мама. – А личный опыт на что?

– Ты пришивала воротничок?

– Нет, я перебирала овощи на овощебазе, а потом работала продавцом в овощном магазине! – Мама явно рассердилась, наверное, ей совсем не хотелось вспоминать о малоприятных фактах своей биографии. – А отец твой, между прочим, работал матросом на буксире.

Папа развернулся от письменного стола и строго посмотрел на Надю поверх очков. Теперь они оба смотрели на нее поверх своих очков.

– Видишь ли, дочка, – сказал папа исключительно добрым голосом. – Ты сейчас стоишь на перекрестке. Или, вернее будет сказать, находишься в большой комнате с кучей дверей. Ты можешь открыть любую из этих дверей. А дальше за дверью уже будет коридор, по которому ты пойдешь, и свернуть будет некуда.

– И чего плохого в этом коридоре?

– Может быть, и ничего, а может быть, там окажутся грабли. – Отец как-то странно горько усмехнулся.

– Какие такие грабли?

– Грабли судьбы, ну, или кармические, кому как нравится. Лежат себе тихонько в коридоре, именно для тебя, такой замечательной, приготовленные. Другой, может, пройдет и не заметит, а ты на эти грабли обязательно наступишь и получишь ими по лбу.

– Почему это другому – ничего, а мне по лбу? – возмутилась Надежда.

– Все зависит от того, твой это путь или нет. Если не твой, то судьба тебе обязательно эти грабли подбросит. И будет этими граблями тебе по лбу стучать до тех пор, пока ты не поймешь, что выбрала не тот путь. Тогда тебе останется только вернуться назад и выбрать другой вариант своей судьбы, то есть попытаться открыть следующую дверь, а там опять коридор. Хождение по коридорам занимает некоторое время. Но это не просто время, час, другой, третий. Это твоя жизнь. Некоторые, кстати, на эти грабли судьбы внимания не обращают и прут дальше. А там новые грабли. Так и ходят по граблям. Бац, бац, бац! А потом начинают возмущаться, мол, за что это им такая нелегкая доля… Жалуются, но ничего в своей жизни не меняют. Мы с твоей матерью, слава богу, это вовремя поняли. А так как в свое время шишек наколотили, время упустили, хотим, чтобы ты не повторяла наших ошибок.

– Но это же ваши ошибки и ваши грабли. А вдруг у меня совсем другие и поджидают они меня именно в электротехническом институте?

– Нам почему-то кажется, что мы с тобой одной крови и ошибки у нас должны быть схожие, – заметила мама.

– То есть, чтобы не повторять ваших ошибок, я должна пойти в электротехнический институт, в который никто не хочет идти.

– Почему никто не хочет? – удивился папа.

– Как – почему? Туда же нет конкурса двадцать человек на место.

– Действительно. Туда нет конкурса двадцать дураков на место. Туда есть нормальный конкурс – два умника на одно место. – Мама встала с дивана, всем своим видом показывая, что разговор закончен. Она сунула под мышку свой «Новый мир» и гордо проследовала мимо Надежды в сторону кухни.

Папа развернулся к столу и опять застрекотал на своей машинке.

– Пап, ну пап!

– Что?

– Я не хочу в электротехнический! – Надя попробовала поныть. С папой обычно этот фокус удавался.

– Я знаю, но так будет лучше. – Папа не переставая стучал по клавишам, всем своим видом давая понять, что нытье Надежде в этот раз не поможет.

– Кому будет лучше?

– Тебе.

– Нет, не мне, а вам с мамой.

– Хорошо, пусть будет нам с мамой. Сделай это для нас, ладно? – Он опять повернулся лицом к Наде. – Закончишь электротехнический, получишь диплом, и валяй потом хоть в театральный, хоть в крестом вышивальный. Мы с матерью будем спокойны и счастливы. Наша совесть будет чиста.

– Почему?

– Как – почему? Мы дали своей дочери высшее образование. А уж что ты потом с ним будешь делать – нас не касается. Главное, мы будем знать, что с голоду ты не помрешь. В любом случае у тебя будет стабильная зарплата, пока ты из года в год будешь штурмовать свой театральный. Причем зарплата, которую тебе будут платить за нормальную, не пыльную работу. Вон твой дядя, сколько лет он поступал в этот театральный! Сначала в промежутках вагоны разгружал, а потом в таксисты пошел. Там, как тебе известно, и остался. Так что получи профессию и поступай потом, сколько тебе влезет, куда хочешь!

– Я сейчас хочу! – заупрямилась Надя.

Папа поправил очки, посмотрел на дочь удивленно и сказал:
– Я думал, что моя дочь умная девушка, а не безмозглый пенек!

Макс и Стас. Вариант первый

Дискотеку готовили всей группой. В электротехническом институте было такое правило: группы каждого факультета на втором курсе по очереди устраивали факультетскую дискотеку. Дошла очередь и до группы Нади Давыдовой. К тому моменту Давыдова уже полностью освоилась в институте и ей, как ни странно, там очень понравилось. Училась она хорошо, даже повышенную стипендию получала, кроме того, Надя стала активным участником институтской команды КВН и с упоением играла в театральной студии. Вообще, в электротехническом институте собрались очень талантливые ребята. Наверное, не только родители Нади Давыдовой хорошо знали про пришивание воротничков и славный город Замухинск. Поэтому среди выпускников электротехнического позже оказались и известные писатели-юмористы, и рок-музыканты, и парочка режиссеров, а уж актеров после электротехнического была и вовсе тьма-тьмущая.

В центре танцевального зала из институтских парт соорудили бар, его оклеили ватманом и разрисовали гуашью. Это была изюминка вечеринки. До бара не додумалась еще ни одна группа. Наверное, оттого, что в институте было запрещено распивать спиртные напитки. Когда бар еще только начали строить, в зале сразу нарисовались активные комсомольские вожаки со строгими рожами. Однако им вежливо объяснили, что бар не всамделишный, а игрушечный и в нем будут продаваться соки и лимонад «Колокольчик». Для убедительности вожакам даже продемонстрировали заранее закупленные трехлитровые банки с яблочным и томатным соком. Портвейн и водку комсомольским вожакам показывать не стали. Комсомольцы повеселели лицами и выдали свое одобрение хорошей задумке. «Задумка» – это было настоящее комсомольское слово. «Задумка», а еще «человечек». У Нади Давыдовой от этих слов почему-то все внутри переворачивалось. Так и тянуло дать активному комсомольцу по башке. Конечно, сама Давыдова тоже была комсомолкой. Куда ж без этого? Правда, приняли ее в комсомол только с третьего раза. Она, хоть и мнила себя артисткой, никак не могла сыграть отведенную ей роль в простецком комсомольском ритуале. Когда ее одноклассник, а по совместительству главный школьно-комсомольский председатель Ленька Крылов с серьезным видом спрашивал у нее, сколько орденов у комсомола, Давыдова начинала ржать как ненормальная. Во-первых, ответ на этот вопрос знали даже октябрята, во-вторых, они с Ленькой всегда договаривались заранее, какие вопросы он ей будет задавать, а в-третьих, она никак не могла всерьез воспринимать Леньку, который как-то раз, напившись портвейну, катал на себе такого же пьяного Юрку Семенова. А больше всего Давыдову веселили строгие, надутые лица присутствующих при приеме комсомольцев…

Итак, на третий раз Давыдову все-таки приняли. Надо было принять, она уже одна в школе такая осталась. Завуч вызвала ее к себе и сказала, что если Давыдова не собирается поступать в институт, то может продолжать свои хихоньки и хахоньки. В ПТУ просто ждут не дождутся таких милых барышень, воспитанных, начитанных, а самое главное, веселых. А так как страшными словами «ПТУ» и «пэтэушница» Надю пугали с детства, на очередном приеме в комсомол ей пришлось так завязать свой хохотунчик в узел, что на вопрос об орденах она ответить не смогла. Просто строго и внимательно посмотрела Леньке Крылову в глаза. Тот быстро сам ответил на поставленный вопрос и сообщил заседающим, что Давыдову можно принять. В райкоме история повторилась, видимо, Давыдова и им портила отчетность. Главный районный комсомолец, которому на вид было уже лет сорок, никак не меньше, задал ей вопрос про ордена и тут же, не дав Давыдовой даже вздохнуть, сам на него ответил. После этого Надя стала комсомолкой. И даже собирала комсомольские взносы. Как-то эта обязанность прилепилась к Давыдовой. Видимо, деньги ее любили и так и тянулись к ней. Или она к ним. Скорее всего, эта любовь была взаимной. На самом деле по сбору комсомольских взносов Давыдова всегда была впереди планеты всей. Она это делала быстро, аккуратно и в полном объеме, чем вызывала одобрение комсомольских начальников.

В группе долго спорили, кому поручить такое ответственное дело, как торговля в баре. В результате прием денежных средств решили доверить Давыдовой, как опытной сборщице комсомольских взносов, а изготовление напитков отдали на откуп Игорю Шестопалову. Шестопалов был родом из очередного сибирского Замухинска и в деле приготовления коктейлей не знал себе равных.

Дискотека имела огромный успех, торговля шла бойко, группа была в большой прибыли, и Давыдова с Шестопаловым уже мечтали об очередной такой же дискотеке. В это время спиртное закончилось. За соком и «Колокольчиком», как ни странно, публика в бар не повалила, и решено было отрядить в ближайший магазин группу товарищей с большими портфелями. Портфели на входе в институт никогда не проверяли. Мало ли, людям книги надо в библиотеку сдать или еще что полезное сделать в вечернее время. Ведь вечернюю форму обучения, несмотря на факультетскую дискотеку «дневников», никто не отменял. Главное было, чтобы бутылки в портфеле ненароком не загремели, для этого их предусмотрительно обматывали тренировочными штанами.

Короче, пока засланные в магазин товарищи исполняли свой долг, в торговле образовалась пауза. Воспользовавшись моментом, Давыдова пересчитала барыши и сдала деньги старосте группы Титову.

– Надюш! Иди хоть потанцуй пока! – сказал ей Шестопалов. – А то всем веселье, а нам с тобой работа.

Шестопалов организовал себе рабочее место ниже барной стойки, где его не мог засечь ни один особо ретивый комсомолец. Там, сидя на складном стульчике для зимней рыбалки, он и создавал свои замечательные напитки.

Давыдова радостно выкатилась из бара и кинулась в толпу танцующих. Танцевать она могла легко и свободно под любую музыку, потому что, наградив Надю сногсшибательной внешностью иностранной артистки, Боженька совершенно обделил ее чувством ритма. Но по этому поводу Давыдова ни минуты не переживала и танцевала всегда с большим удовольствием. Ведь современные танцы – это ж вам не мазурка какая-нибудь с полонезом. Знай себе дрыгайся да попой верти, по возможности, в такт барабанам или топчись в обнимку под медленную музыку.

Когда Давыдова самозабвенно задергалась прямо в эпицентре дископляски, рядом с ней сразу нарисовались двое парней. Один постоянно дрыгался и был похож на ртуть. Глаза этот ртутный молодой человек имел ярко-зеленые, как виноградины. Давыдова никогда в жизни не видела таких глаз. Кроме того, длинные черные волосы красавца были забраны на затылке в тугой хвост.

«Чингачгук, да не просто, а в исполнении популярного югославского артиста Гойко Митича», – уважительно подумала Давыдова. Вот только солидный Гойко Митич вряд ли стал бы так дергаться.

– Макс! – Ртутный Чингачгук стукнул себя кулаком в грудь. – А это Стас! – Тем же кулаком он ткнул в живот второму парню.

Тот не шелохнулся. Он вообще стоял очень спокойно, как будто музыки никакой и не было вовсе. Этот Стас имел абсолютно белые волосы до самых плеч и ярко-синие глаза. В представлении Нади Давыдовой так должны были выглядеть настоящие викинги. Что ни говори, а оба парня были весьма видными. Давыдова мельком огляделась и поняла, что появление этих парней около нее не осталось не замеченным ни для кого из ее группы.

– Надя! – ответила она Максу и тоже стукнула себя кулаком в грудь.

Они еще немного подрыгались, а потом заиграла медленная музыка. Тут Стас отодвинул Макса в сторону от Давыдовой, спросил:

– Можно? – и, не дождавшись ответа, взял ее за талию и повлек за собой. Макс, не переставая подергиваться, последовал за ними.

Так они и протанцевали весь вечер. Быстрые танцы Надя дергалась с Максом, а Стас в это время спокойно стоял рядом. Иногда, правда, он позволял себе слегка притопывать ногой в такт музыке. Зато все медленные танцы Надя танцевала со Стасом, Макс же плавно извивался неподалеку. Его зеленый модный свитер с высоким воротом, под названием «бадлон», делал Макса похожим на водоросль. Вся Надина группа внимательно наблюдала за протекающим процессом, даже Шестопалов стал выглядывать из-за стойки и путать коктейльные ингредиенты. На кассу вместо Нади заступил староста Титов, но и он пару раз обсчитался со сдачей. В результате самый ядреный шестопаловский коктейль был продан преподавателю физики вместо томатного сока, при этом его еще и обсчитали на целый рубль. Самое удивительное, что физик нисколько не обиделся, а затребовал себе добавки.

С дискотеки Надя ушла вместе с Максом и Стасом. Однако заботливый Шестопалов посчитал своим долгом ее предостеречь.

– Ты, Надька, того-этого! Смотри осторожней с незнакомыми парнями. Время-то позднее, мало ли чего! – строго сказал он, подозрительно оглядывая парней. Даже глаза для пущей важности прищурил.

– Ага! – согласилась с ним Давыдова. – Время, действительно, позднее, и одной через наш пустырь от метро ходить гораздо безопаснее, чем с двумя здоровенными бугаями.

Макс и Стас честно проводили Надю до двери ее квартиры. Всю дорогу Макс веселился и балагурил, а Стас многозначительно молчал. Давыдова хохотала над шутками Макса и поглядывала в сторону Стаса, пытаясь определить его реакцию. Реакция никак не определялась.

«Снежная королева, не иначе!» – думала Давыдова о Стасе. О Максе она не думала. Чего о нем думать, когда веселиться надо?

С того дня так и повелось: где бы ни появлялась Надя Давыдова, рядом с ней обязательно была эта парочка – Макс и Стас. Оба обычно были одеты в одинаковые синие джинсы, ковбойские сапоги со шпорами и модные обтягивающие свитера. Только у Макса свитера были зеленые, а у Стаса синие или голубые. Надя Давыдова и сама не заметила, как стала одеваться так же, только во все черное. Даже хвост перестала подвязывать своим любимым шелковым шарфом.

– Надька, как-то вы всей вашей троицей на лошадей смахиваете, – не раз говорил ей Шестопалов.

– Завидуешь, Игорек? – отвечала ему Давыдова и добавляла картавым противным голосом в нос: – Порода, батенька, с этим ничего не поделаешь!

Сам Шестопалов был добродушным толстяком и ухаживал за такой же пухленькой первокурсницей.

Родители Давыдовой сначала смеялись над «Надькиными ухажерами», а потом как-то привыкли и перестали обращать внимание. Дольше всех веселилась бабушка. Каждый раз, когда она приезжала в гости и обнаруживала в квартире Макса со Стасом, бабушка всплескивала руками и удивлялась:

– Опять дежурные! Ой, все те же, а я уж думала – новые!

И неизвестно, сколько бы все эти дежурства продолжались, ведь парни ни на минуту не оставляли Давыдову с кем-нибудь одним, если бы Макс не сломал ногу. Они, как всегда втроем, возвращались из кино. Провожали Давыдову домой. Буквально в трех метрах до Надиной парадной Макс вдруг поскользнулся и со всего маху рухнул на асфальт. От боли он слегка зарычал, правда, при этом все равно пытался пошутить, но Надя почему-то сразу поняла, что дело нешуточное. Она велела Стасу как можно бережней тащить Макса до скамейки, а сама побежала вызывать скорую помощь. Скорая ехать отказалась и велела обращаться в ближайший травматологический пункт. Пришлось просить папу. Папа, ругаясь на чем свет, отправился в гараж, и вскоре они уже грузили поскуливающего Макса в папин «москвич». В травматологическом пункте Максу сделали рентген, наложили гипс и прописали постельный режим. После этого дежурными стали Надя со Стасом. Они вместе дежурили около Макса со сломанной ногой. Однако после дежурства Стас шел провожать Давыдову домой, и дело кончилось тем, что, подходя к дверям ее квартиры, они начинали целоваться. Как-то само собой получалось. Ну, может, и не совсем само собой. Уж больно Давыдовой нравились белые волосы, голубые, почти синие глаза и загадочная молчаливость. Стас ей казался сказочным принцем, ведь он тоже, не меньше, чем Давыдова, был похож на иностранного артиста. Каждый раз, когда она видела его, идущего ей навстречу в распахнутой куртке и с развевающимися белоснежными волосами, у Давыдовой замирало сердце. Она сразу представляла его на белом коне, в серебристой кольчуге и с мечом в руках. Ах, как бы Стасу подошла серебристая кольчуга! И слов-то никаких и не надо вовсе. Суровые северные мужчины в серебристых кольчугах должны быть молчаливы и неприступны.

В результате к тому моменту, когда с ноги Макса сняли гипс, Надя со Стасом объявили ДРУГУ? что решили пожениться. Макс на них обиделся. На свадьбу не пришел и даже перевелся в другой институт. Наде никогда в голову не приходило, что Макс настолько серьезно к ней относится, уж больно он сам был несерьезным.

Надины родители, к ее большому удивлению, про ее выбор ничего такого навроде воротничка и Замухинска не сказали. Видать, в отличие от предыдущего раза они не смогли бы предъявить ей какую-нибудь печальную историю из собственного опыта. Посмотрели оба поверх очков, а потом мама заметила:

– Девушка обязательно должна побывать замужем.

– Баба с возу – кобыле легче! – резюмировал отец.

После свадьбы началась семейная жизнь, и Надя вдруг заметила, что очень сильно скучает по Максу. Его откровенно не хватало. Стас молчал. Надя говорила. Стас молчал. Смотрел на нее своими голубыми глазами и молчал. Потом начались занятия на военной кафедре и замечательные длинные белые волосы Стаса отстригли. Однако хуже от этого Стас не стал. Если раньше он был похож на викинга, то после стрижки стал напоминать американского морского пехотинца. Эти ребята тоже нравились Давыдовой, пожалуй, даже не меньше, чем герои в серебристых кольчугах. Американские морские пехотинцы обычно выбивали двери ногами и спасали разных иностранных артисток из безвыходных ситуаций. И опять же, делали они это без лишних слов. Чего говорить, когда все ясно – ломай дверь и спасай девушку. Тем не менее в нормальной жизни, когда не надо никого спасать и ломать двери, оказалось, что Давыдовой почему-то хотелось с этим возможным спасателем о чем-нибудь поговорить. Конечно, красиво, когда голубоглазый блондин тащит кого-то из огня, но одними фантазиями на эту тему сыт не будешь и на романтических грезах семью не построишь. В семье возникают различные бытовые проблемы, и могучий с виду герой, сталкиваясь с ними, вдруг превращается в беспомощного, невразумительного субъекта. Безусловно, Стас являлся украшением окружающей среды, но Давыдовой оказалось этого мало. Для украшения среды можно использовать вазы разные или картины какие-нибудь. Собаку красивую, в конце концов, завести. Но собака и то тебе всегда рада, а у Стаса никогда не поймешь, радуется он или в печали. В гости Стас ходить не любил, в театр тоже. Единственное, что ему нравилось, – так это музыка. Каждый вечер он включал магнитофон, надевал наушники, закуривал сигарету и наливал себе пива. Что есть человек, что нет его. Хотя, наверное, если б человека не было, то никто бы не вонял табаком и пивом. Давыдова никогда не думала, что этот запах такой противный. Ее просто тошнило от пепельниц, полных окурков, ей не нравились разбросанные по дому вещи, раздражали бутылки из-под пива, стройными рядами стоящие на подоконнике. Бутылки Стас не выбрасывал, собирая их, чтобы сдать в пункт приема стеклотары. Однако сам он их никогда не сдавал, ему было недосуг. Обычно это Давыдова не выдерживала, относила посуду в пункт приема, проводя в очереди практически полдня. Стас этого попросту не замечал, постепенно заполняя подоконник новыми бутылками.

И так день за днем. Стас молчал в наушниках, а Давыдовой все не нравилось. Говорить о чем-либо со Стасом было бесполезно. Он смотрел на Давыдову своими ясными голубыми глазами, и было совершенно непонятно, что происходит у него в голове. Может быть, там очередная музыка звучит. Какой-нибудь «Пинк Флойд» или «Куин». А может быть, он просто пытается сложить из осколков льда слово «Вечность».

После окончания института на работу Стас ходил не за деньгами, а по необходимости. Существовала уголовная статья за тунеядство. Стас приходил в свой проектный институт, отсиживал там от звонка до звонка и шел домой, чтобы погрузиться в свою музыкальную нирвану. Одежду ему покупали мама с папой, а зарплату свою он тратил на различные музыкальные прибамбасы и новые пластинки. Пластинки привозились из-за границы и стоили бешеных денег.

После института Надя Давыдова, конечно, ни на какой кафедре не осталась, хоть и получила красный диплом. Дело в том, что диплом она защищала уже на девятом месяце беременности. Ясное дело, такая аспирантка никому на фиг была не нужна. Поэтому распределили Давыдову в номерной институт, другими словами в «почтовый ящик». Распределение ей было по барабану. Она ждала Степку. С самого начала Давыдова была полностью уверена, что в ней зародился мальчик и зовут его Степка.

Когда Степка наконец появился, первым делом он пописал на папин магнитофон. Сразу, как из роддома принесли, одеяло развернули, чтобы посмотреть, что там такое Давыдова родила, вот тут Степан и пустил струю. Причем весьма прицельно, как-то наискосок, именно в магнитофон. Видимо, надоела ему эта музыка до чертиков еще в материнском животе. Описанный магнитофон, как ни странно, работать отказался. Даже несмотря на то, что свекровь радостно сообщила всем, что детские писи все равно что божья роса. Стас на сына всерьез обиделся и выкинул магнитофон на помойку. А потом пошел в магазин и на всю зарплату купил себе новый. Других денег в доме не было, и Надя Давыдова наконец поняла, что является матерью двоих детей. Так как Стаса переделать было уже невозможно, она стала растить себе помощника и защитника из Степана.

Со временем Стас перешел с пива на портвейн, а потом и на более крепкие напитки, в результате чего он становился патологически говорливым и нес невозможную ахинею. Давыдова не могла слушать всю эту чушь и с тоской вспоминала недавнее прошлое. Пришлось себе признаться, что в свое время она выбрала себе в мужья дурака. Как только Давыдова это уразумела, со Стасом все чаще и чаще стали случаться самые настоящие запои. И все больше и больше времени Стас стал проводить в горизонтальном положении, распространяя вокруг себя невозможно гадские запахи. Музыку он почти уже не слушал.

Когда Степан немного подрос, он на полном серьезе предложил матери развестись со Стасом. Услышав от ребенка такие страшные слова, Давыдова не на шутку перепугалась. Она вспомнила разговор с отцом про грабли судьбы. Ведь эти самые грабли вот уже несколько лет лупят ее по башке почем зря, а она прет и прет, как танк, по выбранному в юности коридору и непонятно на что надеется. Давыдова поставила перед Стасом вопрос ребром. Стас разводиться не хотел, бросать пить тоже. Наверное, ему было очень удобно, ведь Давыдова его ни капельки не беспокоила. А когда тебе удобно, зачем что-то менять?

Давыдова совершенно не могла и не умела устраивать скандалы, она мягко уговаривала Стаса, пытаясь достучаться до его разума. И все чаще и чаще она стала задаваться вопросом, а есть ли там этот разум вообще. О наличии разума свидетельствовал тот факт, что Стас все-таки никогда ничего не делал во вред себе. Разве это не признак разумности существа? Даже пил он до определенного предела, никогда не допиваясь до бибиков и зеленых человечков. Когда его всерьез поглощала пучина запоя, он с пьяными слезами кидался в ноги к Давыдовой и просил вызвать доктора. При этом он клялся и божился, что больше в рот не возьмет алкогольную гадость. Добрая Давыдова знала, что за этими словами стоит его искреннее желание именно так и поступить, но знала она и то, что он слаб и слова эти останутся словами. Однако Давыдова никогда не осуждала Стаса за его слабость, понимая, что это уже болезнь, и доктора вызывала. Мало того, еще и оплачивала. В результате разводиться с Давыдовой Стас категорически отказывался. А потом, как же можно разводиться, когда после развода жить негде будет? Не устраивать же коммуналку в квартире, с таким трудом вырванной у родного государства. О том, чтобы Стас вернулся к своим родителям, речи быть не могло. И тут Давыдова тоже его понимала, ведь там его заклюют и отправят лечиться.

И неизвестно еще, сколько бы Давыдова маялась со своим Стасом, если бы в стране не началась перестройка.

* * *

В обеденный перерыв она обычно пулей выскакивала из своего «ящика» и летела по магазинам отоваривать карточки. Если удавалось урвать американские куриные ноги, Давыдова была на седьмом небе от счастья, но и пролетарской тушенке с розовой хрюшкой на банке она была несказанно рада. Тушенка замечательно готовилась с картошкой, мешок которой удалось запасти через подшефный «ящику» колхоз. В тот день она металась по близлежащим магазинам в полном смятении. Ничего не было. Так, с перекошенным лицом, она и налетела на Игоря Шестопалова. Тот неспешно шествовал по улице в модных черных очках и с теннисной ракеткой в кожаном футляре. Вообще весь вид Шестопалова свидетельствовал о постигшем его благополучии.

– Надька! Привет! Вот здорово, что я тебя встретил! – завопил он, целуя Давыдову в обе щеки.

Давыдова затравленно огляделась по сторонам, посмотрела на часы и плюнула на асфальт. До конца обеденного перерыва оставалось двадцать минут. Ясное дело, что теперь она уже точно ничего не успеет, придется сюсюкать и изображать радость от встречи с однокурсником.

– Тьфу на тебя, Шестопалов! Ну тебя к бесу! – злобно проворчала она. – Чем я теперь Степку вечером кормить буду?

– Какого Степку?

– Моего собственного! – Давыдова заулыбалась и похлопала себя по животу. – Помнишь, мы, когда с тобой последний раз виделись, он у меня еще в животе сидел, а сейчас вот несколько лет как вылез и все время кушать просит. В магазинах, видал, пусто. Если я в обед пожрать не куплю, вечером точно ничего не получится.

– Погоди, Надь, не волнуйся. Хочешь, я тебе сегодня вечером куриных ног привезу прямо домой?

– Хочу, а у тебя откуда? – удивилась Давыдова. В ее окружении было не принято делиться отоваренными по карточкам продуктами.

– Так я ими торгую!

– Молодец какой! – Надежда искренне порадовалась за однокурсника. Ей всегда нравилась его предприимчивость. Не зря говорят, что приезжие ребята от местных, ленинградских, сильно отличаются. Нигде не пропадут.

– Ага! Я молодец, и ты мне очень нужна. Прямо-таки очень-очень!

– Я замужем! – осторожно заметила Давыдова. Совсем этот Шестопалов ошалел, что ли? Знает же, что никогда ей не нравился. В смысле, как мужчина.

– Я не в том смысле, я тоже женат! – засмеялся Шестопалов. – Помнишь Лилю?

– Ту пухляшку, за которой ты хвостом ходил? Конечно, помню, она очень миленькая, глаза добрые. – Давыдова облегченно вздохнула.

– Вот, я на ней и женился, у нас две девочки, двойняшки!

– Вот здорово! А я-то тебе на фига понадобилась?

– Как – на фига? Совсем не на фига, а на деньги. Мне верный человек на финансах нужен. Верный и честный. Я тебя все время вспоминал. Искал тебя, только вы же со старого адреса переехали, а новый телефон мне там ни в какую давать не хотели. Шпионы какие-то, блин, разведчики! Понимаешь, я тебе бы бабосы доверил не задумываясь.

– Спасибо, а Лиля чего? Обычно жену на такое дело сажают, – честно удивилась Давыдова.

– Во-первых, ей не до бизнеса, она вся в детях, во-вторых, с арифметикой у нее полный ноль. Даже не ноль, а минус. Никак не пойму, как она в нашем институте училась? Ну, что скажешь?

– Да я вроде не против, терять мне нечего, но все как-то неожиданно. Тем более я толком не понимаю, чем ты занимаешься. Ну, кроме торговли куриными ногами, конечно! – Все это было очень интересно, но у Давыдовой заканчивался обеденный перерыв, а за опоздание ей светила разборка в первом отделе. Она нервно посмотрела на часы и прикинула, что к проходной придется бежать с ускорением. Видимо, Шестопалов все это понял, потому что сказал:

– Давай так договоримся. Ты сейчас беги в свой «ящик», а вечером я за тобой заеду сюда вместе с ногами и доброшу тебя до дому, по дороге все обсудим, а ты подумай пока. Во сколько в вашей богадельне рабочий день заканчивается?

– В пять пятнадцать.

– Отлично, договорились. – Шестопалов чмокнул Надю в щеку и неспешно последовал к своей ярко-красной «девятке» «Ладе». Давыдова знала, что этот автомобиль так называется, потому что это была несбыточная мечта Стаса.

Когда Шестопалов в пять пятнадцать на своей чудо-машине поджидал Давыдову у проходной, вся ее лаборатория, да что там лаборатория, весь отдел кинулся смотреть на это диво дивное. Никто не бежал бегом к автобусам и троллейбусам, все неспешно проходили мимо, оглядывали авто и вежливо прощались с Давыдовой. После этого решение уйти из «ящика» стало твердым и бесповоротным. Об этом своем выборе Надя Давыдова потом не жалела никогда.

Шестопалов не только торговал куриными ногами, он торговал всем подряд, в том числе и спиртными напитками. После прихода в бизнес Давыдовой они стали торговать еще и компьютерами, которые собирали с привлечением Надиных бывших сотрудников из «ящика». Надя Давыдова не просто «села на деньги» в уже выстроенном бизнесе Шестопалова, она с удовольствием развивала и новые направления, такие как те же компьютеры и офисная техника. Особо удачным ее изобретением было создание ремонтно-строительного подразделения. Начали с ремонта крыш и квартир, а потом всерьез занялись промышленно-гражданским строительством. С учетом того, что староста их институтской группы Титов ринулся в политику и подвизался в мэрии, их строительную компанию ждали очень даже интересные перспективы. Шестопалов выделил Давыдовой вполне приличную долю, и они стали полноценными компаньонами. Оба были довольны друг другом, понимали друг друга с полуслова и дружили семьями. Вернее, Давыдова со Степкой дружили с семьей Шестопаловых. Ходили к Шестопаловым в гости и вместе ездили отдыхать. Стас продолжал существовать в жизни Давыдовой как досадное недоразумение, которое при первой же возможности необходимо было устранить.

Стас

Когда Стасик был совсем маленьким, он был похож на ангелочка. Он вообще рос очень красивым ребенком. Единственным и неповторимым. Родители души в нем не чаяли, особенно мама. Мама работала заведующей районной санэпидемстанцией, а папа начальником участка в строительно-монтажном управлении. Папа зарабатывал деньги, и не маленькие, а мама имела такие связи, что семье было куда и на что эти деньги потратить. Стасика всегда очень хорошо кормили и одевали. У мамы по поводу питания был настоящий бзик. По ее мнению, ребенок в первую очередь должен быть накормлен, во вторую – обут, в третью – одет. Остальное считалось неважным. Книг в доме не держали, языкам и музыке ребенка не обучали. Некогда было. Зарабатывали деньги и прирастали связями, чтобы было что поесть и во что нарядиться. В результате сытый и обутый Стасик рос сам по себе. Конечно, мама, придя с работы, всегда интересовалась его делами и оценками. Но, странное дело, задав вопрос, она никогда не слушала ответов Стасика. Со временем у него даже выработалась привычка молчать, пожимать плечами или, в крайнем случае, говорить: «Не знаю».

Когда Стасик немножко подрос, у него открылась непреодолимая тяга к музыке. Учительница пения в школе определила, что у него незаурядный музыкальный слух, хороший голос и явно выраженные музыкальные способности. О чем через классного руководителя и было сообщено родителям Стасика. Даже порекомендовали отдать мальчика в музыкальную школу. Родители тогда очень сильно веселились. Будучи выходцами из маленьких провинциальных городков, с трудом пробившись в люди, и не где-нибудь, а в Ленинграде, родители считали, что такими глупостями, как музыка, пусть занимаются еврейские дети. Их же сын должен получить крепкую, надежную специальность, а еще лучше – стать инженером. Видимо, во времена далекой родительской молодости инженеры хорошо зарабатывали и пользовались уважением окружающих. Однако, так как Стасик ни в чем отказа не знал, гитару ему все-таки купили. Купили бы и пианино, просто ставить его было некуда. Оно никак не вписывалось в полированный мебельный гарнитур. Гарнитуром мама Стасика очень гордилась. И гарнитуром, и цветным телевизором, и мягкой мебелью немецкого производства.

Стасик научился играть на гитаре при помощи самоучителя, сам же подбирал модные песни и даже пробовал сочинять разные мелодии. Чуть позже он выпросил у родителей денег на хороший магнитофон и проигрыватель и целые дни проводил с гитарой и в наушниках. По картинкам на иностранных пластинках и музыкальных журналах у Стасика сложилось твердое впечатление, как должен выглядеть и вести себя настоящий музыкант. Музыканты на картинках обычно имели длинные волосы, они сидели в клубах дыма с полуприкрытыми глазами, что-то мечтательно наигрывая на своих великолепных гитарах. В статьях из иностранных музыкальных журналов, которые Стасик с трудом переводил при помощи словаря, говорилось, что известные музыканты много пьют и даже используют наркотики. Мол, таким образом они попадают в нирвану, с помощью которой и сочиняют свои замечательные песни.

Загадочный и молчаливый Стасик с гитарой пользовался огромной популярностью среди девчонок. Но девчонок он побаивался и старался избегать. Он совершенно не знал, о чем с ними разговаривать. Когда родители определили его на учебу в электротехнический институт, он спорить не стал. Стасик с детства твердо знал, что с родителями спорить – все равно что против ветра плевать. Он сдал экзамены и даже без помощи материнских связей поступил в институт. Учился он неплохо, просто связно высказывать свои мысли толком не умел. Так в электротехническом этого и не требовалось. В институте Стасик познакомился с Максом, после чего его жизнь изменилась кардинальным образом. Во-первых, он стал Стасом, а во-вторых, совершенно перестал стесняться своего косноязычия. Он теперь мог спокойно загадочно молчать, так как говорил за него обычно Макс. Макс дразнил Стаса Вяйнемяйненом. Стас поначалу даже обижался, но со временем ему очень понравился этот образ. Быть Вяйнемяйненом было даже лучше, чем загадочным музыкантом. Уж больно хорошо это соотносилось с суровой нордической красотой и молчаливостью Стаса.

Макс перезнакомил его с кучей разных девчонок, девчонки буквально вешались ему на шею, но ни одна из них Стасу не нравилась. Максу тоже все эти девчонки не особо нравились, но он всегда умел воспользоваться их расположением. У Стаса почему-то так не получалось. Конечно, к тому моменту, когда они с Максом познакомились с Давыдовой, у обоих было за плечами не одно разбитое девичье сердце. Давыдову, конечно, углядел Макс. Сначала он приметил ее за стойкой бара. Она озорно смеялась, пересчитывая деньги, а вокруг нее клубилась толпа пацанов. Одни чего-то покупали, другие просто болтали и смеялись. Один все время выныривал из-под стойки бара и что-то дул ей в уши. Макс стукнул Стаса локтем в бок.

– Стас, ты видишь это солнце? – спросил он, закатив глаза.

Стас узнал взгляд, означавший, что Макс принял охотничью стойку. Если бы у Макса был хвост, как у собаки, то тот наверняка в этот момент натянулся бы струной. Стас, наоборот, при взгляде на Давыдову ощутил себя большим и глупым сенбернаром, распустившим слюни прямо до пола.

В этот момент Давыдова бросила свои дела за стойкой, послала окружающим ее парням воздушный поцелуй и вприпрыжку кинулась в толпу танцующих. Когда она выбралась из-за стойки, Стас и вовсе обомлел. Она оказалась еще красивее, чем он мог себе представить. Таких девушек он видел только в иностранных журналах и кино. При этом он почувствовал что-то такое, чего не чувствовал никогда и что описать словами, наверное, не смог бы даже Макс. Макс ринулся следом за Давыдовой, а Стас поспешил за ним. Обычно в таких случаях он не лез поперек Макса, но в этот раз ничего поделать с собой не смог. Уступать такую девчонку Максу было никак нельзя. Вот тогда он впервые пожалел, что не умеет говорить, не умеет шутить, как Макс, и вообще стоит пень пнем. Он только и сподобился, что краснеть, глядя на Давыдову, и глупо улыбаться. Хорошо еще хоть потанцевать с ней удалось. Когда они танцевали и Стас нежно прижимал к себе Давыдову, он вдруг понял, что она совершенно не чувствует музыку. Напрочь. И этот ее недостаток немного примирил его со своим собственным несовершенством.

Потом они с Максом долго ходили за Давыдовой, как нитки за иголкой. Она упорно не отдавала предпочтения ни одному из них. Дружила с обоими. Стас надеялся, что Макс долго этой осады не выдержит, уж слишком он был нетерпелив, но, как ни странно, тот отступать не собирался и даже позабросил всех своих временных подружек.

Когда Стас все-таки отбил Давыдову у Макса, воспользовавшись тем, что тот сломал ногу, он даже не поверил собственному счастью. Более того, он совершенно не знал, что с этим счастьем делать дальше. Ведь цель завоевания Давыдовой, так или иначе, была обозначена Максом. Других целей Стас вокруг себя больше не видел. Еще бы, у него была теперь самая красивая в мире жена и еще у него была музыка. Может быть, в этом и есть смысл жизни?

Неприятности начались, когда Давыдова родила Степку. Стас изо всех сил готовился к этому мероприятию и считал себя настоящим везунчиком. Конечно, еще и сын у него теперь будет. В том, что будет именно сын, Стас ни минуты не сомневался. А как иначе? Как там говорят про то, что мужику положено сделать? Правильно, дом построить, дерево посадить и родить сына! Деревьев Стас на родительской даче насажал в свое время целую кучу. Так что осталось дом организовать.

Однако рождение сына оказалось совсем не таким праздником, каким представлял себе его Стас. Для начала этот поганец просто написал в его любимый магнитофон. Пришлось даже себе новый покупать. Ну не ремонтировать же обоссанный? Потом начал все время орать. Так орал, что было слышно даже в наушниках. К тому же Стасу теперь нельзя было курить в одной комнате с ребенком. А куда ж ему деваться, когда у них комната всего одна? На лестницу, что ли, идти? А как там музыку слушать? В результате Стас стал все позже возвращаться с работы домой. По дороге он заходил к своему школьному приятелю, у которого не было никаких соплей-воплей, можно было курить, пить пиво и слушать музыку. Нельзя сказать, чтобы Стас не любил своего сына, просто все это было как-то напряжно. Он все ждал, когда Степан наконец вырастет и они смогут слушать музыку вместе. Постепенно Стас стал выпивать, это как-то мирило его с несоответствием жизни его ожиданиям. Опять же, приближало к вожделенной нирване. А кроме того, и это, наверное, было самым важным, выпивка развязывала Стасу язык. Он казался сам себе невозможно свободным и остроумным, прямо как Макс.

Жизнь немного стала налаживаться, когда они наконец смогли получить отдельную квартиру. У Степана организовалась своя комната. Можно было считать, что Стас свою задачу выполнил, типа, построил дом. Конечно, дом этот построил не Стас, а квартиру выбила у государства Надька при помощи связей матери Стаса. Но кого это волнует? Вот он, дом, есть уже. Вроде бы живи да радуйся, но Надьке все время не хватало денег, совсем на деньгах баба помешалась. То сапоги ей надо, то Степке велосипед. Вот у приятеля с работы жена семь лет в одних сапогах ходит, и ничего! А где Стас денег на эти сапоги возьмет, если зарплата у него меньше, чем эти сапоги стоят? Вот ему, например, ничего не нужно. На пластинки да на курево, ну и, само собой, на пиво или на портвейн. Не бог весть какие деньги. Правда, одежду ему мама с папой покупают, но он их об этом и не просил никогда. Сами несут. А почему бы тогда и Надькиным родителям ей с сапогами не помочь? Вот эти все дурацкие бытовые проблемы и достали Стаса до самой печени. От расстройства он даже начал пить еще больше и очень удивился, когда с ним случился первый запой. Это было фигово. Стас перепугался не на шутку и решил больше не пить ни грамма. После этого он, конечно, несколько раз сорвался, но нельзя сказать, чтоб уж очень надолго. Надька, правда, про развод что-то вякать начала. Но эти разговоры Стас всерьез воспринимать не стал. Куда она денется? Вон Бутусов правильно поет – «скованные одной цепью». Это как раз про них. Жилплощадь-то общая. Вот, прописка в паспорте черным по белому проставлена. И никто Стаса с места его законной прописки вытурить никакого права не имеет. Даже если он по потолку бегать начнет. А из отдельной квартиры коммуналку делать Надька сама ни за что не будет. Да еще на глазах у ребенка. Так что про развод Надежда может мечтать хоть до посинения. Шиш ей на масле!

И тут у Давыдовой вдруг появились деньги. Она ушла с работы и стала заниматься бизнесом вместе со своим институтским дружком Шестопаловым. С тем самым, с которым она тогда в баре мутила, когда они с ней познакомились. Сначала Стас ревновал ее к этому Шестопалову и с горя опять запил, а потом он уже ревновал ее к деньгам, которые она стала зарабатывать. Будто бы он сам таких денег заработать не мог… Очень хотелось Давыдовой насолить, и Стас уже пил практически беспробудно. Давыдова вызывала докторов, доктора выводили Стаса из запоя, некоторое время он держался и снова сваливался в запой. Давыдова опять заговорила о разводе. На этот раз Стас понимал, что квартирный вопрос ее не остановит. Теперь, с ее деньгами, квартиру можно было купить. Он с перепугу подшился, но это уже не помогло. Тогда он начал выставлять ей условия, пытаясь всеми правдами и неправдами развода избежать. Но Давыдова всегда была упряма как баран, и Стас понял, что теряет все. Не только Давыдову и Степана, но и вообще всю свою, на его взгляд, такую вполне даже приличную и отлаженную жизнь. А вот за это Стас по-настоящему возненавидел Надьку Давыдову и решил, что за его разбитую жизнь она должна заплатить, причем по-крупному.

* * *

Надя Давыдова с большим трудом наконец накопила деньги на квартиру для Стаса и была очень собой довольна. Часть, правда, все равно пришлось взять в долг у Шестопалова. Разводиться Стас согласился только на определенных условиях – квартира, мебель и машина. Когда Шестопалов узнал об этих проблемах, он всячески порывался набить Стасу морду, но Надя не позволила.

– Понимаешь, Игорь, – объясняла она ему свою позицию, – за ошибки надо платить. Я сделала в свое время серьезную ошибку. Моя ошибка даже не в том, что я, не подумав, выскочила замуж за голубоглазого блондина, который все время молчал. Моя ошибка заключалась в том, что я выбрала этого человека в отцы для своего мальчика. А мой мальчик достоин лучшего отца. Ошибки можно делать, когда их можно исправить. Так или иначе, я могу избавиться от мужа, но я не могу дать ребенку другого отца. Может быть, я не права, но мне кажется, чем больше я заплачу за эту свою ошибку, тем меньше будут для меня ее последствия.

– Дура! – ругался Шестопалов. – Пенделя ему дать хорошего, чтоб летел подальше. Какой он на хрен отец? Захребетник чертов.

Тем не менее развод был произведен на условиях Стаса, и свободная во всех отношениях женщина Надя Давыдова начала заниматься бизнесом с удвоенной силой. Шестопаловы изо всех сил старались ее с кем-нибудь из мужчин познакомить, но Давыдова решительно отметала все их попытки.

– Все, наелась я этими глупостями, мне и одной хорошо! – гордо заявляла она Шестопаловым.

Врала, конечно. Кому ж хорошо в одиночестве? Безусловно, лучше, чем вдвоем со Стасом, но это не аргумент. Совсем не аргумент. Однако после стольких лет, прожитых со Стасом, Давыдова четко понимала, что больше права на ошибку не имеет. Она часто вспоминала свой разговор с отцом про двери, коридоры судьбы и кармические грабли. И так лучшие свои женские годы проболталась в таком тупиковом и скучном коридоре. Вот уж грабли так грабли настучали ей по лбу! Теперь Давыдова имела совершенно твердое представление о пьянстве и алкоголизме. И уж лучше, наверное, все-таки быть одной, чем с кем попало, пусть у него хоть и волосы до плеч да глаза синие. Она решила, что будет ждать настоящего мужчину своей мечты. На меньшее теперь уже наученная горьким опытом, умная и красивая Надя Давыдова согласиться никак не могла. Действительно, она же не пенек с глазами!

Вот только стоял вопрос, как этого мужчину мечты найти, узнать и не пропустить. Но на это ведь есть совершенно четкие инструкции в романтических книгах и фильмах! Эти источники в свое время научили Надю Давыдову тому, что мужчина мечты вряд ли приходит по газетному объявлению или по знакомству через друзей. Мужчина мечты должен свалиться как снег на голову, чтобы «хоп» – вспышка молнии и большая чистая любовь тут как тут. Ну, что-то, наверное, типа того – вот едет Надя Давыдова на своей лошади где-нибудь по Елисейским Полям, а Он навстречу в коляске едет. Вернее, наоборот, Он на лошади, а Надя в коляске. Увидели друг друга и обомлели. Но это вариант для старинной жизни. Пожалуй, лучше так – приехала, например, Надя по делам в министерство какое-нибудь и идет по лестнице, пачку важных документов к груди прижимает. У нее этих документов важных целая куча, даже в портфель не влезают. А навстречу ей по лестнице бежит Он. Лучше, конечно, чтоб сам министр. Налетел на нее случайно, бумаги рассыпались, и начал Он ей помогать их собирать, тут глаза их встретились – и все! Любовь с первого взгляда. Вот где-то так. Ну, кого, скажите, с принцем мечты друзья знакомят?!

Как известно, у некоторых дамочек мечты иногда сбываются. А может быть, все гораздо проще и судьба каждому, кто свернул из ошибочно выбранного коридора, всегда дает возможность открыть новую дверь? Причем независимо от того, дамочка он или нет.

Это случилось в апреле, ближе к середине. Надежда Михайловна Давыдова наконец вылезла из шубы и нарядилась в роскошное белое пальто и не менее выдающиеся белые сапоги. Солнце уже пригревало вовсю, поэтому она надела еще и красивые солнечные очки. Прическа у нее напоминала мамину прическу-башню из далекого детства. Ну чем не иностранная артистка? В таком замечательном виде она не спеша плыла от метро в сторону нового офиса. На работу можно было не торопиться. Ведь начальство, которым она теперь была, никогда не опаздывает, оно задерживается. Кто бы мог подумать, что еще несколько лет назад она неслась с выпученными глазами к проходной, чтобы успеть сдать свой пропуск не позднее восьми утра. Иначе капец! Разбор полетов в первом отделе, заведующим режимом на предприятии, и, как следствие, депремирование. И всем по фигу, что ты едешь с другого конца города на двух автобусах и метро. Никому не интересно, что при живом супруге ты существуешь вместе с сыном на свою зарплату и любая копейка у тебя на счету. А с другой стороны, все это, конечно, правильно. Это твои проблемы, ты их и решай. Почему другие люди должны идти тебе навстречу? Это ты выбрала себе такой коридор судьбы, сама на лежащие в нем грабли наступила, а теперь окружающие должны входить в твое положение и всячески помогать? Не нравится – меняй, это твоя жизнь. В конце концов, никто же не заставлял тебя выходить замуж и рожать ребенка.

Сейчас жизнь Давыдовой изменилась коренным образом. И офис недалеко от дома, и квартира в центре, и ребенок в элитной гимназии учится, и матери с отцом есть чего подкинуть. Уж про сапоги белые и говорить не приходится. Мама их, как увидела, аж чуть не задохнулась, да и папа одобрил.

– Вещь, безусловно, красивая, но бесполезная, – отметил он, почесав затылок, – хотя, если все время ездить на такси или завести себе машину с шофером, то вполне даже можно и такие носить.

До машины с шофером им с Шестопаловым было еще далеко, а вот на такси ездить Давыдова себе позволяла уже практически постоянно.
Однако в тот день машину было никак не поймать, и Давыдова поехала на метро. Слава богу, ноги в белых сапогах ей не отдавили, народ даже как-то расступался, видимо боясь такую белую красоту помять и испачкать. И Давыдова шествовала по улице, довольная собой, своей жизнью и погодой. Как вы думаете, что представляет собой человек, выделяющийся самым наглым образом из окружающей серой действительности? Правильно, мишень. Злые силы ведь на то и злые, чтобы не давать всяким там выскочкам из общей массы выскакивать. Он ведь выскочка, как выскочит, так тут же по голове и получает. Конечно, злобные силы могли бы извернуться и запустить какого-нибудь джигита на «жигулях»-«копейке», чтобы он всю эту белоснежную красоту из грязной лужи облил с удовольствием. Но во-первых, джигит от такой красотищи может и притормозить, а во-вторых, ведь надо этого джигита за каким-то бесом заставить свернуть на данную улицу, рассчитать его скорость, совместить со скоростью движения белоснежной Давыдовой, организовать в нужной точке глубокую лужу да еще прикинуть траекторию движения водяной массы так, чтобы она непременно окатила белоснежное чудо. И зачем так заморачиваться, когда все можно сделать гораздо проще. Небольшая ямка на асфальте, шпилька в нее попадает, и даже если и не ломается, то нога все равно подворачивается, и глядь, а дамочка уже стоит на четвереньках прямо посередине вполне приличной лужи! Так, собственно говоря, и случилось с Надей Давыдовой, настоящей красавицей, похожей на иностранную артистку.

Макс и Стас. Вариант второй

Когда у них с Шестопаловым в баре закончилось спиртное, они оба очень удивились. Так увлеклись своей бойкой торговлей, так радовались, что даже не заметили, как портвейн, продаваемый под видом яблочного сока, закончился. Вскоре подошла к концу и водка, которую Игорь мешал с томатным соком. Староста Титов срочно организовал гонцов в магазин, уж чего-чего, а денег теперь хватало с избытком. Это перед дискотекой они сбрасывались всей группой, собирали с миру по нитке. Давыдова все строго фиксировала в отдельной тетрадке. Планировалось полученный доход распределить четко в соответствии с вложенными средствами. На тот момент, когда спиртное закончилось, доход составлял уже два рубля на рубль вложений. Такую бы дискотеку да каждый месяц устраивать, а лучше раз в неделю.

– Когда вырасту, обязательно в бар работать устроюсь! – мечтал усталый Шестопалов, изнутри привалившись головой к стойке бара.

– Кто ж тебя туда возьмет, там после кулинарного техникума целая очередь стоит, – со знанием дела прокомментировала Давыдова и тут же вспомнила маму с рассказом про воротничок и город Замухинск.

– Ну, тогда свой подпольный бар открою, – не сдавался Шестопалов.

– Ага! А милиция на что? Повяжут тебя, Игорек, и отправят в Сибирь.

– Испугала! Я сам оттуда. Из самого центрального сибирского Замухинска. – В голосе Шестопалова сквозила гордость.

– А газета «Вперед!» у вас там есть?

– А как же! И «Вперед!», и «Замухинская правда», у нас даже свой краевой театр драмы есть!

– Знаю. С примой Загоруйко.

– Откуда знаешь?

– Мама рассказывала.

– А! – кивнул Шестопалов, как будто сказанное Давыдовой все объясняло. Действительно, уж если мама сказала, то против этого не попрешь. – Шла бы ты, хоть сплясала, что ли? Пока ребята за водкой бегают. Ты ж вон уже извертелась вся за стойкой. Беги давай.

Давыдова сдала выручку Титову и поскакала в темноту, которую прорезали вспышки лазеров, выхватывая сосредоточенные лица танцующих. Только она завертелась и задергалась в общем ритме, как рядом с ней как грибы выросли два совершенно замечательных парня. Один был чернявый, с яркими зелеными глазами, его длинные волосы были забраны на затылке в хвост. Одет он был в джинсы и модный нейлоновый свитер, который в лазерных вспышках переливался, как ртутный. Второй имел глаза синие и абсолютно белые волосы. Волосы были распущены и струились чуть ли не до самых лопаток этого красавца.

– Макс! – представился зеленоглазый, стукнув себя кулаком в грудь.

Давыдова сразу же окрестила его Чингачгуком.

– А это Стас! – Тут он стукнул кулаком в грудь беловолосого, который сильно смахивал на настоящего викинга.

Давыдова сразу представила его на корабле с развевающимися на ветру волосами. Жуть, до чего красиво!

– Надя! – в ответ представилась Давыдова и сделала книксен.

Зеленоглазый Макс заржал. У Стаса на лице не дрогнул ни один мускул. Давыдова с большим удовольствием подрыгалась с парнями, а потом махнула рукой в сторону барной стойки, извинилась и сказала, что ей пора. Шестопалов с Титовым возвращению Давыдовой явно обрадовались. Выпивка подоспела, Титов с деньгами путался, а Шестопалов все время вылезал из-за стойки, чтобы поглядеть, с кем там Давыдова зависла.

Надя отобрала у Титова деньги, быстро пересчитала их и записала в тетрадь. Шестопалов заглянул к ней через плечо и крякнул от удовольствия.

– Да, Надюшка, у тебя на халяву не проскочишь, полный ажЮр с абажЮром.

– Сам ты ажЮр! – засмеялась Давыдова. – Это ж казенные деньги, в смысле общественные, они любят счет и порядок.

В этот момент к стойке подкатились Макс со Стасом.

– Ну, что у вас тут наливают дископлясам? – поинтересовался Макс.

– Лимонад «Колокольчик»! – строго ответил Шестопалов, выпрыгивая из-под стойки.

– О! А ты кто же такой, мальчик? Уж не известный ли проказник Буратино, который впарил нашему физику томатного сока, нагло разбавленного водкой? – Макс веселился вовсю, и Давыдова не могла удержаться от смеха.

– А кто интересуется? Уж не народный ли контроль? – в тон ему ответил Шестопалов, рожа которого уже тоже сама собой расплывалась в улыбке.

– Нет, народные массы ликуют! А вот профессорско-преподавательский состав в недоумении, почему налили только физику? Мы передовой отряд со старших курсов. Посредники, так сказать. Требуем равноправия и «Кровавой Мэри» для всех! Надеюсь, вы «Колокольчик» с водкой не мешаете?

– Да никогда! Как вы могли подумать! – оскорбился Шестопалов. – Хотите «Мэри» или вам налить портвейну?

– Нам «Мэри». А каков ваш ценник?

Давыдова придвинула к носу Макса ценник на томатный сок.

– Ох, ну и ни фига! – воскликнул Макс.

– Чегой-то – ни фига? – поинтересовалась Давыдова. – А сервис, а доставка?

– Берем, берем, не спорим ни минуты! – Макс протянул Давыдовой деньги.

Шестопалов нырнул под стойку и выставил два бумажных стаканчика.

Макс попробовал изготовленную Шестопаловым смесь, причмокнул губами и сказал:

– Однако хорошо! Это у вас не томатный сок с водкой, а водка с томатным соком.

– Дык стараемся! – ответил Шестопалов.

– Я вижу вы, Надежда, в надежных руках, – сказал Макс, – тем не менее мы со Стасом после окончания этого безобразия вас будем провожать до дому. Правда, Стас?

Стас взял свой бумажный стаканчик, залпом выпил, крякнул, облизал красные усы от томатного сока и значительно произнес:

– А как же!

Шестопалов из-под барной стойки свирепо завращал глазами и дернул Надю за джинсы.

– Отлично! – сказала Давыдова, не замечая шестопаловских знаков.

Ребята отправились обратно в толпу танцующих.

– Ну что? – строго спросила она Шестопалова, когда они ушли.

– Ты, Надь, того-этого, осторожней! Ребята-то незнакомые. Опасно вечером с такими ходить.

– Ага! А одной по нашему пустырю от метро идти не опасно?

– Ну, мы б с Титовым тебя проводили.

– Поздно, батенька! Вы ж не сказали ничего, а я уже с людьми договорилась.

– Хорошо, но я их на всякий случай запомню.

– Запомни, запомни, тем более что они оба такие запоминающиеся.

– Да уж! Красавцы, не то что мы с Титовым, – согласился Шестопалов и погладил себя по круглому животу.

С тех пор эти красавцы окружали Надю Давыдову всегда и везде. Обычно они встречались во время большого перерыва. В этот момент центральная лестница института напоминала большой улей. Там назначались все встречи, именуемые почему-то «стрелками», продавались и покупались различные иностранные шмотки, сигареты и прочая продукция загнивающего западного капитализма. Этакий филиал Невской линии галереи Большого Гостиного Двора, из которой потом вышли многие питерские предприниматели и криминальные авторитеты. В электротехническом институте, конечно, имелись и свои авторитеты, которые назывались «борцы». Учились они в институте по спортивной линии, занимались своей борьбой в соответствующей секции и попутно регулировали и утрясали различные неурядицы, то и дело возникающие в процессе спекулятивной торговли на центральной лестнице. То есть в бизнесе, который вертелся в электротехническом институте, царил мир, покой и порядок. Тем более что сотрудники соответствующих органов свободного прохода в институт не имели.

Надя быстро поняла, что Макс со Стасом имеют к этой лестничной торговле непосредственное отношение. Только Макс все время что-то там продавал, а Стас покупал. В основном музыкальную аппаратуру и пластинки. Давыдова, конечно, никогда не спрашивала, откуда у Стаса деньги на такие дорогие вещи. Дело в том, что Стас наличие у него денег никогда не афишировал. Деньги на разные коллективные мероприятия обычно водились у Макса. Он всегда за всех платил и всех угощал. Потом выяснилось, что родители Стаса ни в чем своему ребенку не отказывают и снабжают того деньгами просто в неограниченном количестве. Отец Стаса работал какой-то важной шишкой. Макс же, наоборот, рос без отца и жил вместе с мамой. Маму он очень любил и слушался беспрекословно. Деньги Макс добывал себе сам, занимаясь разной мелкой спекуляцией.

Родители Давыдовой сначала смеялись по поводу Макса и Стаса, которые всегда появлялись в их доме только вдвоем, и называли их «двое из ларца – одинаковы с лица». Потом родители сделали строгий вид, посмотрели на Надю поверх очков и велели уже определиться, который из этих красавцев ей больше нравится. Наде вроде бы больше нравился Стас. Он был вопиюще красив со своими белоснежными волосами и ярко-синими глазами, да еще так выносливо терпел, когда она ему на танцах оттаптывала ноги. Плюс к этому его загадочная молчаливость. Однако именно эта молчаливость вдруг непонятным образом начала раздражать Давыдову. Какой-то он все-таки был странный и безэмоциональный, что ли. Было непонятно, что там у него в голове. А лучший друг Давыдовой Шестопалов даже высказал предположение, что у Стаса заморожен мозг, от этого глаза такие сине-голубые, как лед, а волосы все белые, потому что в инее. Шестопалов вообще ребят недолюбливал, особенно Стаса. Ревновал, наверное, по-дружески. И неизвестно, сколько бы эти коллективные ухаживания еще продолжались, если бы Макс не сломал ногу. Прямо в непосредственной близости от Надиной парадной. Пришлось просить папу идти в гараж за «москвичом», чтобы отвезти Макса в травматологический пункт. Всю дорогу, несмотря на сломанную ногу, Макс смеялся над собой и вообще проявлял чудеса терпения и выдержки. Ни разу не пикнул, чем очень понравился папе. Надя хоть и хохотала над шутами Макса, но очень переживала за него. Стас, по своему обыкновению, молчал.

«Может быть, и правда, у него мозг заморожен, и он, как Кай из «Снежной королевы», занят сложением в уме слова «Вечность»?» – думала Давыдова, исподтишка поглядывая на Стаса.

В травматологическом пункте объявили, что у Макса сложный перелом, ему наложили гипс и велели провести в кровати не менее месяца. Давыдова вместе со Стасом стали навещать Макса. Привозили ему апельсины и сигареты. Потом Стас провожал Давыдову домой. Всю дорогу от дома Макса до дома Давыдовой Стас загадочно молчал. Это почему-то все больше и больше стало раздражать Давыдову. Особенно на фоне веселой, жизнерадостной атмосферы, которая царила в доме у Макса. Дорога до дому в сопровождении Стаса стала для Давыдовой настоящей пыткой. А когда Стас вдруг решил поцеловать ее на прощание у дверей квартиры, Давыдова и вовсе разозлилась:

– Стас! Ты сдурел совсем? Макс в гипсе лежит, а ты целоваться лезешь!

Стас, по своему обыкновению, промолчал, а Давыдова на следующий день поехала к Максу одна.

– А где же наш могучий Вяйнемяйнен? – удивился Макс, прискакавший на одной ноге, чтобы открыть ей дверь.

– Да ну его! Молчит как рыба об лед. Я соскучилась. – Давыдова имела в виду, что соскучилась с молчаливым Стасом.

– Я тоже! – обрадованно завопил Макс, схватил Давыдову в охапку и поцеловал.

– Дурак! Я не по тебе соскучилась, а со Стасом. – Давыдова с трудом выпуталась из рук Макса. – Будешь приставать, вторую ногу тебе сломаю!

На самом деле целоваться с Максом ей очень даже понравилось, но для порядка необходимо было поворчать.

– Какая же ты, Надька, свирепая! Ни стыда ни совести у тебя нет, никакого сочувствия к больному человеку. Нет чтобы сидеть у кровати и нежно за руку держать, так она, сапоги не снявши, норовит человека угробить окончательно! – запричитал Макс и запрыгал в сторону кухни. – Мало того что мне на джинсах одну штанину порезали, так она на вторую нацелилась! Ты хоть знаешь, злобная девочка, сколько нынче джинсы стоят?

Давыдова не могла долго злиться на Макса, она сняла сапоги и поскакала на одной ноге следом за ним.

– Издеваешься? – спросил Макс, усаживаясь на табуретку.

– Нет, сочувствую на деле.

– Ну, тогда хоть кофе свари, что ли.

Давыдова сварила кофе, и они пили его, закусывая конфетами «подушечки». В это время раздался звонок в дверь.

– Наверное, это Стас, – предположил Макс.

– Сейчас открою. – Давыдова вскочила со своей табуретки.

– Погоди! Вот он сейчас придет, будет глядеть немым укором. Давай я тебя сначала поцелую, немножко, чуть-чуть, а потом мы ему уже дверь откроем? А? – Макс посмотрел на Давыдову жалостно, но на всякий случай вторую ногу подобрал под табуретку.

– Хорошо, чуть-чуть и быстро, а то он заподозрит неладное! – смилостивилась Давыдова.

Макс радостно подскочил и нежно поцеловал Давыдову. Поцелуй получился хороший, но совсем не такой, которого она ожидала. Надя посмотрела на хитрую рожу Макса, взяла его за голову, притянула к себе и поцеловала от всей души. Макс вцепился в нее обеими руками, потерял равновесие, и они чуть не повалились на пол.

– Ну тебя, Макс, по всему видать, тебе одному неохота с гипсом валяться, ты всех за компанию увалить пытаешься. – Давыдова оторвалась от Макса, ухватилась за стенку и, с трудом удержав равновесие, пошла открывать. Макс плюхнулся на свою табуретку.

За дверью Стаса не оказалось, там стоял небритый мужик. Он чего-то бубнил про раковину. Выяснилось, что это водопроводчик, которого вызвала мама Макса. Давыдова засобиралась и поехала домой.

У дома ее ждал Стас. Было холодно, шел небольшой снежок, однако куртка у Стаса была распахнута, а белые волосы развевались на ветру. Шапок Стас не носил. Картина была очень красивая, как в иностранном кино. Стас заглянул своими льдистыми глазами в шоколадные глаза Давыдовой и многозначительно сказал:

– Все понял, не дурак!

Потом он повернулся и пошел со своими развевающимися волосами в сторону метро. У Давыдовой было ощущение, будто сердце ее превратилось в ледышку и соскользнуло куда-то вниз, прямо в пятки. Ей вдруг стало безумно жаль Стаса, Макса, себя и всех людей на планете Земля. Давыдова заплакала и пошла домой. Дома ее ждала бабушка, которая сообщила, что два раза приходил снежный человек, а телефон оборвал тот, который «в жопе гвоздь». Так бабушка почему-то прозвала Макса. Давыдова некоторое время постояла у окна, глядя на падающий снег, а потом набрала телефон Макса.

– Надька, слушай, у тебя там наверняка ведь Вяйнемяйнен под дверью дежурил? – спросил Макс сразу же, как только взял трубку.

– Точно, – ответила Давыдова с болью в голосе. Если бы Макс сейчас вдруг стал насмехаться над Стасом, она бы сразу повесила трубку.

– Надь! Я вот что подумал, выходи за меня замуж!

– Ты серьезно? – Давыдова очень удивилась.

– Я очень серьезно! Я вдруг почувствовал, что если этого не сделаю, то Вяйнемяйнен воспользуется моим ранением и тебя у меня уведет. Так что давай. Решайся.

– А ты у мамы разрешения спросил?

– Давыдова! Я тебе уже говорил, что ты злобная мегера?

– Макс, не обижайся. Просто я знаю, как ты маму любишь и во всем с ней советуешься. Ничего в этом плохого, кстати, нет. Я вот тоже с родителями советуюсь. Иногда.

– С мамой я действительно советовался, а не разрешения спрашивал. Причем еще вчера.

– Ну, если с мамой согласовал, тогда это и вправду серьезно, – многозначительно сказала Давыдова.

– Надька! Ты пользуешься моей неподвижностью. Ох и накостылял бы я тебе!

– Кстати, о костылях! Знаешь, Макс, я вот тут подумала: как ты на костылях жениться-то будешь?

– Легко и просто. Гипс у меня снимут к тому моменту. Я даже штаны зашью, обещаю, что в рваных джинсах жениться не пойду.

– А ты меня любишь-то хоть? – поинтересовалась озадаченная таким поворотом событий Давыдова.

– Дура! Конечно, люблю, чего бы я тогда жениться побежал?

– Ну, не знаю! Разные бывают у людей поводы. Беременность, например.

– Ты, что ли, беременна? – удивился Макс.

– Я нет.

– Так и я вроде тоже нет.

– Хорошо. Правильно ли я поняла, что ты хочешь на мне жениться не потому, что находишься в интересном положении, и не для того, чтобы я за тобой, одноногим, ухаживала, стакан воды подавала и всякое такое прочее. А хочешь ты жениться, потому что любишь меня со страшной силой?

– Надька, хорош издеваться. Я тебя замуж зову, а ты хихикаешь.

– Ну не плакать же мне! Я ж радуюсь, но мне необходимо все-таки досконально прояснить ситуацию. Дело-то серьезное. В принципе я, конечно, согласна. Замуж – это сейчас актуально. Все кругом женятся. Даже Шестопалов нацелился.

– Какой такой Шестопалов? Буратино, что ли?

– Он самый. Короче, жених, когда свадьба? Мне ж родителей вроде позвать надо. Ты-то свою маму уже позвал.

– Я предлагаю так. Завтра ты приезжаешь ко мне, я к этому моменту уже вызываю такси. Грузимся с костылями и едем подавать заявление. У мамы во дворце на набережной Красного Флота знакомая работает. Она нас будет ждать в два часа. Примет заявление, ускорит процесс, и через месяц мы будем женатики. Гы-гы-гы!

– Гы-гы-гы! Даже жениться по блату будем! Хорошо. По рукам.

– Ура!

– Макс, я вот еще чем интересуюсь. Правильно ли я поняла, что свадьба наша будет происходить не в простом ЗАГСе, а во Дворце бракосочетаний на набережной Красного Флота?

– Ага. У мамы же там знакомая работает!

– Это понятно. Но если свадьба во дворце, значит, надо платье белое, фату и прочие фигли-мигли?

– Конечно.

– Тогда я тебя попрошу об одной очень важной вещи.

– Проси чего хочешь.

– Можно обойтись без поездки по нашим местным достопримечательностям, которые мы с тобой и так хорошо знаем, и без пупса на капоте?

– Легко. Мне этот пупс самому кажется намеком на человеческие жертвоприношения.

– А вот шарики надувные можно использовать в неограниченном количестве.

Через месяц Надя Давыдова вышла замуж за Макса. Оказалось, что Макс очень нравился Надиным родителям. После того, как Давыдова сообщила им, что сделала выбор и решила выйти замуж за Макса, они, по своему обыкновению, поглядели на нее поверх очков.

– Слава богу! – сказала мама.

– Я больше всего боялся, что ты за этого замороженного снежного человека выскочишь! – заметил отец.

– Поживем – увидим! – Так отреагировала мама Макса.

Свекровь приложила уйму усилий, чтобы перевести Макса из электротехнического института в финансовый. Макс перешел и обзавелся там новыми друзьями. Люди эти были слегка постарше Нади и Макса, они собирались не только для того, чтобы выпить водки и закусить селедкой под шубой, а рассуждали на темы экономики, читали переводную литературу и говорили о скором экономическом банкротстве Советского Союза. Более того, они даже строили планы и модели плавного перехода от социализма к капитализму. Давыдова слушала их открыв рот, а Макс говорил, что в совке все равно ничего путного не будет. Он воспользовался новыми возможностями и завязал отношения с иностранцами, которые учились в финансовом. Те поставляли ему иностранную технику и шмотки. Все это он спокойно перепродавал в электротехническом. В результате этих манипуляций жили они с Давыдовой вполне припеваючи. Даже купили кооперативную квартиру.

К окончанию института Давыдова уже была беременна. Макс радовался и сообщал всем, что там, в животе у Давыдовой, растет девочка по имени Ольга. Давыдова с ним не спорила, она твердо знала, что изнутри ее пихает пятками настоящий мужчина по имени Степан.

Степка родился вскоре после защиты диплома. Свекровь влюбилась в него с первого взгляда и стала гостить у молодых родителей при каждом удобном случае. Давыдова не возражала. Свекровь оказалась нормальной теткой, и они с Давыдовой по-настоящему подружились, особенно на почве любви к этим двоим, Максу и Степке. К этому моменту Макс уже закончил институт и работал в отделе по борьбе с расхитителями социалистической собственности. Эта борьба давала Максу удостоверение, которое позволяло беспрепятственно проходить в места, где обитали иностранцы, снабжающие Макса необходимыми товарами. Давыдову свекровь устроила в проектный институт.

– Зачем тебе, Надя, эта секретность и допуски разные? Зарплата на пятнадцать рублей выше, зато всю жизнь сиди за решеткой, работай от звонка до звонка. Зарплата тебя вообще волновать не должна, у тебя Макс для этого есть, пусть он волнуется, а если случай подвернется за границу уехать, допуск и секретность могут стать серьезным препятствием.

Со свекровью были полностью согласны и Надины родители. Вообще, старшее поколение в большинстве своем мечтало, чтобы дети уехали в эту самую заграницу жить, а им самим хотя бы одним глазком на нее посмотреть.

С Максом Наде жилось хорошо. Она действительно не думала о деньгах, и вообще для нее не существовало никаких проблем. Макс всячески заботился о своей жене, а кроме того, им было очень весело вдвоем и они скучали друг без друга.

Макс наращивал обороты своей торговли, денег становилось все больше и больше, и не просто денег, а денег настоящих, в валюте. Таких, за которые в уголовном кодексе имелась статья, и не простая, а расстрельная. Валюту Макс прятал под паркетом. Причем запихивал ее туда всегда в перчатках. На тот случай, если, не дай бог, за ним придут, обнаружат тайник, то хоть отпечатков пальцев его там не будет. Мало ли откуда тайник с валютой! Может, от прежних хозяев квартиры.

В один прекрасный момент Макс пришел домой чрезвычайно радостный.

– Все, Надюха, я нашел способ, как нам отсюда свалить! – сообщил он, усаживаясь за стол на кухне в ожидании ужина.

Давыдовой в принципе и так было хорошо, и сваливать куда бы то ни было ей на самом деле совсем не хотелось.

– И как? – спросила она для порядка, ставя перед мужем тарелку жареной свинины с капустой.

– Легко и просто, но для этого нам нужно развестись!

– Как это? – Этот вариант Давыдовой почему-то сразу не понравился.

– Формально, Надь! Неужели ты думаешь, что по-настоящему? – Макс уплетал ужин за обе щеки. Ей всегда нравилось смотреть, как он ест.

– Я пока еще ничего не думаю. Хотелось бы увидеть весь план. Так сказать, в целом.

– Мы разводимся формально. Я женюсь, тоже формально, на моей знакомой американке. Получаю грин-карту, то есть вид на жительство, устраиваюсь на работу, потом через некоторое время, не знаю, сколько там положено, получаю гражданство, развожусь, женюсь на тебе, вы со Степкой тоже получаете грин-карту, а наша девочка Оля уже родится в Америке сразу полноправным гражданином.

– Иди-ка ты, Макс, со своим планом к своей американской знакомой! – Надя не на шутку разозлилась. Ей очень захотелось стукнуть Макса по лбу ложкой, которой она накладывала ему еду. Надо же, даже уже и девочку Олю спланировал с американским гражданством. Как будто нет других способов уехать в эту проклятую Америку!

Других способов, конечно, не было. В этом Давыдова не сомневалась, она и в способ, придуманный Максом, не очень-то верила. Можно подумать, эта Америка – дура непроходимая, ждет не дождется, когда к ней Макс пожалует да начнет плодиться и размножаться.

– А что ты в Америке делать будешь? – ядовито спросила она расстроенного Макса. – Там спекулянты не нужны. У них в Америке этих «филипсов» с «панасониками» да джинсов «Монтана» и без тебя завались.

– Надь, я ж не дурак, чего ты, в самом деле? У меня же заначка кое-какая есть, она позволит мне обосноваться и начать свой бизнес. Я буду оттуда товар сюда поставлять. У меня ж тут ребята надежные есть.

– Ага! А как ты заначку свою в Штаты повезешь? В трусах со специальным тайным карманом?

– Зачем? Деньги жена моя повезет! Ей можно.

– Я – твоя жена! Пока. А план твой считаю дурацким и непродуманным. Кроме того, хочу, чтобы ты имел в виду, я с чужим, хоть и американским, мужем спать не буду. Так что, как только ты женишься на своей Сьюзан, обо мне забудь!

– Надька! Прекрати глупости молоть! Знакомую мою зовут не Сьюзан, а Марша. И для нее эта процедура является бизнесом. Я ей за это деньги заплачу.

– Отлично! Вот и за остальное тоже заплати! – Давыдовой безумно хотелось плакать, а еще хотелось треснуть Макса по голове, а еще хотелось обцеловать его всего-всего, обнять крепко-крепко и никогда с ним не расставаться.

Макс обнял ее, поцеловал, и она заревела горестно и сладко, как маленькая девочка, у которой отняли любимую игрушку.

Процедура развода, в отличие от последующего за ним международного бракосочетания, большого времени не заняла. Судья равнодушно выполнила все формальности, никто разводящихся уговаривать и давать время на размышление не стал. Даже несмотря на наличие общего ребенка. В кино, конечно, все показывали по-другому, и Надя Давыдова в очередной раз огорчилась, что высокохудожественная советская культура совершенно не совпадает с жизнью. Закралось подозрение, что судья все-таки была очередной знакомой ее свекрови, но в это верить совсем не хотелось. А вот в ЗАГСе на Петроградке, в котором женили иностранцев, без знакомых свекрови уж точно не обошлось. В американском консульстве знакомых у свекрови не нашлось, и Америка, в соответствии со всеми подозрениями Нади Давыдовой, убедительно продемонстрировала всем участникам процесса, что она совсем не дура. Максу даже пришлось ехать в Москву в американское посольство и там доказывать, как любит он свою Маршу.

Маршу Давыдова не видела ни разу. Еще не хватало! Свекровь изо всех сил уговаривала Давыдову не переживать так сильно. Ведь Макс же не умер, не ушел от нее к другой женщине. Он просто старается выбраться из советской действительности и вытащить оттуда саму Давыдову. По правде говоря, Давыдовой совсем не улыбалось ехать ни в какую Америку. Да что там в Америку! Она бы и в Москву никогда не поехала. Ей почему-то было очень хорошо в родном Ленинграде. Не в том смысле, конечно, что она каталась как сыр в масле или там была неотъемлемой частью питерского бомонда, ну, сами понимаете. Просто Давыдова не представляла себе жизни в других стенах. Она, как ни странно, любила практически постоянный питерский осенне-весенне-зимний мелкий дождик, любила июльскую жару с тем самым запахом расплавленного асфальта и притихшими пустынными улицами, когда жители прячутся за толстыми стенами в прохладе старых домов. Эти самые толстые стены Давыдова тоже любила. Даже местных городских комаров Давыдова допускала к существованию в своей жизни. Не может быть, чтобы американские комары были такими же, как ленинградские. Ленинградские комары, как настоящие философы, прежде, чем напасть, долго размышляют, примеряются, рассчитывают оптимальную траекторию. Ленинградский комар не будет, как дурак, бросаться на первую попавшуюся на лестничной клетке жертву. Он терпеливо дождется, когда жертва откроет дверь в квартиру, а потом уже кинется туда. Ведь в квартире может оказаться много чего разного вкусного и полезного для комара. Опять же, высота потолков в старых питерских домах не позволит этого комара достать без помощи пылесоса. Американские комары в представлении Давыдовой должны кидаться на еду со скоростью и тупостью морских пехотинцев. А кроме того, Макс рассказывал, что в Америке придумали такие штуки, которые вставляют в розетку, и комарам наступает кирдык. Давыдова была абсолютно уверена, что со временем от этого устройства кирдык наступит и американцам. Когда они прощались с Максом перед его отъездом, она взяла с него твердое обещание, что никакие штуки от комаров он в розетку вставлять не будет.

Визу ему все-таки дали, билет был на руках, вещи собраны, и Давыдова категорически отказалась ехать провожать его в аэропорт. В последнюю их ночь она ревела практически постоянно, а Макс пытался ее отвлечь разными разговорами, в том числе об этих дурацких комарах.

Давыдова откуда-то твердо знала, что больше Макса она не увидит.

Первое время после отъезда он буквально заваливал ее письмами. Она тоже писала ему каждый день. Письма ходили плохо, вскрывались цензурой, и писать друг другу о любви означало открыть тем, кому не надо, свои планы о воссоединении семьи на американской земле. Поэтому писали они о разных разностях, включая тех самых комаров. Макс присылал ей посылки с разными шмотками, иногда приходили какие-то люди и передавали ей от него деньги. Свекровь тоже получала американскую матпомощь. Несмотря на то что Давыдова четко понимала, что свекровь приложила ручку к этой американской истории, после отъезда Макса они сблизились еще больше. Свекровь с удовольствием занималась со Степкой, забирала его из садика, оставалась с ним дома, когда он болел.

Со временем письма от Макса стали приходить все реже и реже, а потом приехала свекровь и со слезами на глазах сообщила, что в Америке у нее родилась внучка Ольга. Давыдова почему-то даже не расстроилась. Наверное, внутренне она уже была готова к такому повороту событий и все свои слезы по этому поводу выплакала заранее.

– Говорила я ему, что фумигаторы до добра не доведут! – сказала она, мягко обнимая озадаченную и удивленную свекровь. К тому моменту фумигаторы уже появились и в совке.

Вскоре началась перестройка. Макс продолжал, уже через мать, передавать Давыдовой какие-то деньги на Степку. Но деньги вопроса не решали, потому что ввели продуктовые карточки, которые иногда было не отоварить никакими деньгами. Все сотрудницы института, в котором работала Давыдова, целыми днями занимались тем, что рыскали по магазинам в поисках пропитания. В один из таких дней, когда Давыдова отчаялась уже купить что-нибудь на ужин, она и налетела на Шестопалова. Тот шествовал по улице, всем своим видом являя картину полного благополучия. Хороший костюм, теннисная ракетка под мышкой и манерные солнечные очки. Ни дать ни взять Марчелло Мастроянни, только раза в два толще.

Шестопалов искренне обрадовался Давыдовой.

– Надюха! Здравствуй, как поживаешь? Чего такая печальная? – спросил он, радостно целуя Давыдову в обе щеки. От Шестопалова разило успехом и дорогим парфюмом.

Давыдова чуть не разревелась.

– Игорюш! Очень рада тебя видеть, но я бегу, мне еще карточки как-то отоварить надо.

– Ты карточки отовариваешь? Вот никогда бы не поверил! А муж твой чего? Он вроде у тебя очень предприимчивый был.

– Муж у меня, Шестопалов, объелся груш и в Америку свалил. Мы со Степкой одни остались.

– С каким Степкой?

– Здравствуйте! Помнишь, я беременная еще была?

– А как же! У тебя живот был больше моего! Так это и был Степка?

– Именно так!

– Здорово! Слушай, не мечись по лабазам. Приходите вместе со Степкой к нам с Лилькой сегодня вечером ужинать. Там все обсудим, а я тебе куриных ног подкину. Тебе килограмм пятнадцать хватит?

– Конечно, хватит!

– Вот и отлично, адрес запиши, ждем вас к семи часам.

У Шестопаловых Давыдовой понравилось. Лилю по институтским временам она помнила плохо. Еще бы, тогда Давыдова была местной примой и на всякую мелкоту с младших курсов внимания не обращала. Лиля рассказала ей, что с Шестопаловым она, можно сказать, познакомилась исключительно из-за того, что всегда восхищалась Давыдовой, вот и углядела рядом с ней такого замечательного колобочка. Было видно, что ребята живут дружно и любят друг друга.

«Почти как когда-то мы с Максом», – печально подумала Давыдова.

Шестопалов с Лилей никак не могли взять в голову, как Максу удалось так лопухнуться, однако все вместе решили, что все в жизни происходит только к лучшему.

После отличного ужина Шестопалов предложил Давыдовой работу в своей фирме. Он объяснил, что ему просто необходим человек, которому он смог бы доверить все финансы растущего как на дрожжах предприятия. А так как Давыдова с деньгами на дружеской ноге и, вообще, во всех отношениях человек проверенный, то лучшей кандидатуры ему просто не найти. Давыдова поглядела на Лилю.

– А ты чего? – спросила она ее.

– Не, Надь, я с арифметикой в полном пролете, и вообще мне это неинтересно. Ведь меня родители в электротехнический пихнули. Я все думала, для чего? А потом поняла: чтоб Игоря встретить да детей ему нарожать, – с этими словами пухлая Лиля погладила себя по животу, – вот третий у нас уже образовался, так что работать еще где-то, кроме дома, мне некогда! А Игорю помощь нужна.

– Поздравляю вас с третьим. Молодцы, представляю, Макс бы точно сказал, что рожать детей в таком бардаке – полное безумие!

Лиля рассмеялась:

– Безумству храбрых поем мы песню!

– Игорь! Я, конечно, согласна, это в моей ситуации просто царское предложение, но я хочу выдвинуть тебе предложение встречное, – сказала Давыдова. Не хватало еще, чтобы Шестопалов предлагал ей работу из жалости к ее бедственному положению.

– Это звучит как встречное требование, – рассмеялся Шестопалов, – слушаю тебя.

– У меня есть кое-какие деньги. По теперешним меркам вполне приличные. Я хоть и мотовка по натуре, но накопила кой-чего из Максовых отчислений. Причем исключительно в зеленых конвертируемых знаках. Так вот, я предлагаю тебе эти деньги взять и запустить в оборот своей конторы, а мне за это выделить долю в твоем бизнесе, чтоб я была не наемным работником, а полноценным компаньоном.

– Хорошее встречное предложение! Надюш, я не буду сейчас спрашивать тебя, о какой сумме идет речь, но я согласен, а детали давай в офисе у меня обсудим.

Давыдова засобиралась домой, Шестопалов достал из морозильной камеры куриные ноги и вместе со Степкой пошел загружать их в свою машину. Степке не терпелось прокатиться в автомобиле.

Лиля на прощание поцеловала Давыдову и сказала:

– Я теперь спокойна, мой муж в надежных руках. Ты его там сдерживай, если что. Женщины они все-таки существа осторожные. Это я так при нем храбрюсь, а на самом деле страшно мне, Надя, времена сейчас лихие. Прав твой Макс тысячу раз, что не детей рожать, а сваливать отсюда надо. Но мы, как говорил вождь мирового пролетариата, «пойдем другим путем»!

Давыдова при этих словах чуть не заплакала, она обняла Лилю, погладила ее по спине и пока спускалась к машине, размышляла о том, что любящая женщина всегда идет на поводу у любимого мужчины. Сказал – фиктивный брак и Америка, и она, как юный пионер, отвечает – всегда готова! Сказал – детей рожать в родном совке, и она опять готова, и рожает. И ждет, и рожает, и едет на край света.

С тех самых пор Давыдова и вошла в бизнес Шестопалова полноправным партнером. Ее деньги, выраженные в зеленых американских купюрах, оказались как нельзя кстати. Сама она сняла с плеч Шестопалова огромную нагрузку, связанную с учетом, контролем и распределением, и он с удовольствием стал заниматься новыми проектами. Работа Давыдовой нравилась, нравилась дружеская атмосфера, царящая у них в офисе, нравились доходы, позволяющие хорошо питаться, хорошо одеваться, хорошо обучать Степку, даже родителям можно было кой-чего подкинуть.

Макс

Сколько Макс себя помнил, по жизни его всегда вела мама. Она и вообще-то руководила всеми, кто только под руку подворачивался. Отец умер, когда Максу было двенадцать лет, и Макс оказался с маминым руководством один на один. Хотя, в отличие от отца и бабушки, ничего плохого Макс в этом не видел. Она сказала идти в электротехнический, он пошел. Сказала, что переведет его в финансовый, он согласился. Единственное, в чем ему пришлось с мамой все-таки поспорить, – это насчет своей женитьбы на Наде Давыдовой. В свое время он даже засомневался, кого он любит больше – маму или Надю.

С Надей он познакомился на институтской дискотеке. Сразу увидел ее, как только они со Стасом вошли в зал. Она вся светилась, как солнце. И Макс даже ощутил какое-то странное жжение в районе солнечного сплетения. Щекотку какую-то. Глупо, конечно, было показывать Давыдову Стасу. Тот распустил слюни и кинулся в атаку. Таким напористым Макс Стаса никогда не видел. После этого, наверное, их дружба со Стасом и закончилась. Надя же, как назло, никак не могла определиться, кто из них лучше. Так и ходили все втроем. Тяжелее всего было, распрощавшись с Надей, идти вместе со Стасом к метро. Они шли рядом и молчали. Конечно, Стас и так всегда молчал, но после их знакомства с Надей его молчание стало каким-то зловещим. В метро они садились на разные диваны и старались друг на друга не смотреть. Первым выходил Макс. Мама его воспитывала хорошо, поэтому он с трудом сквозь зубы выдавливал из себя «Пока» и быстро выскакивал из дверей. Он знал, что Стас в ответ ничего не говорил, но предпочитал делать вид, что это не так.

Ногу Макс сломал совершенно случайно – упал практически на ровном месте – и от досады чуть не заплакал. От злости он даже боли никакой в первое время не чувствовал. Пришлось, чтоб не разреветься, некоторое время даже поглумиться над собой и своей неуклюжестью. Он понимал, что проиграл и Стас этого шанса не упустит. Вечером, когда Надин отец привез Макса домой, он решил, что будет биться до последнего, и серьезно поговорил с матерью. Тогда они поссорились в первый раз. Оказалось, что у матери на него есть свои планы и она хочет женить Макса на дочери какого-то важного партийного функционера. Она даже уже провела какие-то предварительные переговоры.

– Мама! Ты что? Это же какая-то Азия, средневековье какое-то! – вопил Макс, размахивая костылями.

Мать сдалась только тогда, когда он пригрозил ей, что уйдет из дома к бабушке, отцовской матери, и все равно женится на Наде Давыдовой. Конечно, если Надя еще согласится. Бабушка давно звала Макса жить у нее, в большой квартире на Петроградской стороне. Там им с Давыдовой места хватило бы за глаза и за уши. Честно говоря, Макс не очень рассчитывал на то, что мама испугается его угроз. Однако та не на шутку перепугалась. И Макс понял, что уловка с бабушкой оказалась в его руках серьезным оружием против материнского давления.

– Хорошо! – сказала мама. – Женись на своей принцессе, но жить будете здесь, у меня на глазах! А там посмотрим.

Победив маму, Макс задумался, как теперь убедить Давыдову выйти за него замуж. Нельзя же так, с бухты-барахты, человеку позвонить и сказать «Выходи за меня». Вот ведь все не как у людей! Большинство его друзей и однокурсников женились только тогда, когда девушка была уже совсем не девушка, а даже ждала их общего ребеночка. С Давыдовой в условиях жесткой конкуренции со Стасом такой номер никак не пройдет. Поэтому Макс не поверил своему счастью, когда Давыдова приехала навещать его одна, без Стаса. Да еще так хорошо было с ней целоваться! А потом пришел водопроводчик и все испортил. Конечно, матушка все подстроила, не иначе. Не делать же девушке предложение при водопроводчике. Когда Давыдова ушла, Макс чуть не разбил себе голову об стену от своей дурости. Надо же, водопроводчика постеснялся. Стас небось сейчас ничего не постесняется. Наверняка уже у дома Давыдовой круги нарезает. Он кинулся к телефону, и его сердце замерло от тоски, когда Надина бабушка сказала, что Надя еще не пришла, а вот снежный человек заходил уже два раза. Конечно, когда Давыдова ему перезвонила, он уже не стал ходить вокруг да около, а выложил ей все, включая план подачи заявления. И потом ни минуты не пожалел об этом. Макс был счастлив. Они с Надей жили очень хорошо, дружно и весело. Даже матушка вроде бы смирилась, а уж когда родился Степка, мать и вовсе стало не узнать. Макс старался для семьи изо всех сил, и у него получалось. Он гордился собой и своими достижениями. Однако мать не переставала дудеть ему в уши насчет того, что надо уезжать. Конечно, операцию «фиктивный брак» с Маршей придумала она. И Макс согласился, уж больно перспективы были заманчивые. Потом, уже в Америке, когда ему было так тоскливо без Нади и Степки, он понял, что сделал огромную глупость. Но со временем боль притупилась, и он начал на всю катушку жить своей новой американской жизнью. В конце концов, он живой человек, мужчина в расцвете лет, вот Марша и залетела. Надо же было так напиться и быть полным идиотом! Это в Америке-то, где презервативы, можно сказать, раздают бесплатно на каждом углу и в широком ассортименте! Аборт делать Марша категорически отказалась, пригрозила разводом и высылкой из Штатов. Потом, уже после рождения дочери пугала разделом имущества. А делить к тому моменту уже было чего. Макс в Америке добился успеха и наладил серьезную торговлю с родиной. Вначале подпольную, а вскоре, после начала перестройки, самую настоящую – с большими оборотами и широким ассортиментом. Макс погрузился в бизнес с головой и проводил дома минимальное количество времени. Несмотря на то что раньше он очень мечтал о собственной дочери и хотел назвать ее Ольгой, к дочери, родившейся в Америке, Макс относился более чем прохладно. В его мечтах дочь Ольга должна была быть похожа на Давыдову, а никак не на Маршу.

Макс всерьез озадачился проблемой развода, нашел хороших адвокатов и готовил Марше большой сюрприз. На дочь он не претендовал, лишая тем самым Маршу серьезного орудия в деле манипулирования супругом. Гражданства его теперь никто не лишит, он добропорядочный налогоплательщик. Да и фиктивным брак признать уже невозможно, опять же благодаря наличию общей дочери. Так что вопрос упирался исключительно в деньги. А эту проблему при известной ловкости и хороших адвокатах можно было решить вполне безболезненно.

Хоть и лопухнулся, сделав Марше ребенка, но он не какой-нибудь там американский лох, а самый настоящий русский фарцовщик. Уж что-что, а деньги спрятать от государства, а тем более от Марши он сумеет. Придется, конечно, поделиться, но в разумных пределах. За глупости свои нужно платить, никуда тут не денешься!

В офисе на его письменном столе стояла фотография Нади и Степки. Макс глядел на эту фотографию и не мог поверить, что когда-то он был настолько счастлив, а потом от этого счастья взял и сам отказался. Однако виноватым себя не считал. Виноваты деньги и проклятая Америка. Столько лет его искушала, манила из-за океана своими джинсами и долларами… По мнению Макса, любую ошибку можно было исправить, и он решил, что после развода заявится к Давыдовой полноценным американским гражданином с большим капиталом. И она его простит. Обязательно простит. В конце концов, он купит для нее домик где-нибудь на побережье, и она просто не сможет его не простить.

Свекровь наконец-то исполнила свою большую мечту и съездила в Америку, но вернулась оттуда в совершенно расстроенных чувствах.

– Знаешь, Надя, у меня одна невестка – это ты, и один внук – это Степан. Не бросай меня, пожалуйста! – заявила она, роняя слезы и целуя Степку.

– Ну вот еще! Глупостей не говорите, никто вас бросать не собирается. Вы же наша бабушка! Лучше про Америку расскажите, как там? – Давыдовой и в самом деле было очень интересно, чего там такого в этой Америке, что все рвутся туда правдами и неправдами.

– Ой, ничего хорошего. Все искусственное, даже помидоры не портятся. А на вкус – такое пластмассовое «гэ». Ясное дело, что у сына моего от этой дряни мозги совсем набекрень съехали.

– На мой взгляд, мозги у него набекрень гораздо раньше съехали! Но внучка-то чем вам не угодила?

– Ой, Надь, представь себе пятилетнюю соплю в памперсах и с соской!

– Пятилетнюю? С соской?

– Именно! Наш Степка уже в год горшком пользоваться научился! А эта и ссытся, и в штаны кладет, и говорит плохо, и жирная. Эта дура, Марша которая, тоже жирная как свинья!

– Тоже ссытся?

– Не знаю, – свекровь захохотала, – умеешь ты, Надя, человека утешить.

– А с бизнесом у Макса как дела обстоят? Все в порядке?

– Да вроде. Они люди богатые, это точно. Уж не знаю, чем его эта корова так повязала! Опоила, не иначе. Он ведь не любил ее ни минуты. Дома практически не бывает. Жаль мне его, сил никаких нету! Надь, а вдруг вернется? Что скажешь? – Свекровь проникновенно заглянула Давыдовой в глаза.

– «Нет» скажу. Категорически. На порог не пущу! И даже не думайте, я вас знаю. Это вы на самом деле великий комбинатор, а Макс – так, жалкая копия.

– Так ты все с самого начала знала, что это моя идея была?

– Не знала, но догадывалась. Макс без вашего одобрения ничего никогда не делал. И хватит, тема закрыта. Я на вас не злюсь и в старости стакан воды вам организую.

– Надюш! Но одной же тоже ничего хорошего!

– Все, хватит. Вы одну семью уже сломали, не смейте вторую ломать. А я как-нибудь без мужчин проживу, тем более без Макса.

Тут Давыдова, конечно, покривила душой. Без Макса она иногда скучала, даже очень, но допустить его назад в свою жизнь никак не могла. Как ни крути, а Макс ее предал. Как там папа говорил про грабли? Ведь что такое предательство, как не самый что ни на есть удар по лбу граблями судьбы. Живешь себе, радуешься, а потом исподтишка так – на! На! Получи!

С остальными мужчинами, периодически появлявшимися у Давыдовой на горизонте после отъезда Макса, тоже как-то не особо складывалось. Шестопаловы изо всех сил старались ее с кем-то ужасно великим и крутым познакомить, но Давыдова отбивалась, как могла. Считала, что все знакомства должны происходить естественным путем, иначе может быть нарушена их предопределенность свыше.

– А ты не допускала, что свыше, допустим, Боженька сидит и упарился уже, чтобы познакомить тебя с хорошим человеком? И мне, например, мысль в голову закладывает: «Ну-ка, мил-человек, познакомь эту дамочку со своим дружком школьным Константином, сдается мне, что они идеально подходят друг другу!» – убеждал упрямую Давыдову Шестопалов.

– Нет, Игорь, это не Боженька тебе мысль в голову закладывает, а ты нагло берешь на себя его функции! – упиралась Давыдова и ни за что не соглашалась знакомиться с тем самым таинственным Константином. – Мой принц прискачет ко мне на белом коне, где бы я ни находилась!

– Ага, например, в луже бы валялась!

– А хоть бы и в луже, принцу настоящему это море по колено.

Давыдова никогда бы не вспомнила об этом разговоре, если б где-то примерно через неделю на глазах всего честного народа не увалилась в огромную лужу.

Была середина апреля, солнышко уже припекало, снег растаял, и на тротуарах образовались гигантские лужи. Давыдова наконец-то смогла надеть новое белое итальянское пальто невозможной красоты. С белыми сапогами все это смотрелось просто сказочно. Давыдова любовалась на себя в зеркало и понимала, что, как никогда, похожа на иностранную артистку. Только никак не могла вспомнить, на которую. Наверное, на всех сразу. Она отправила Степку в школу и во всем своем белом великолепии вышла на улицу поражать воображение всех, кто встретится ей на пути.

На метро Давыдова не ездила уже практически целый год. Во-первых, от дома до метро надо было топать минут пятнадцать быстрым шагом, во-вторых, в метро приходилось толкаться, отбиваться от назойливых мужиков и нюхать, как они воняют потом и перегаром, а в-третьих, от метро до офиса тоже надо было шкандыбать на каблуках довольно приличное расстояние. Поэтому Давыдова копила деньги на машину, она даже закончила водительские курсы. Шестопалов их устроил туда вместе с Лилькой. Он тоже копил на машину для жены, чтобы Лиля с детьми не толкалась в общественном транспорте и не цепляла там разную заразу, типа гриппа и прочих вирусов. Курсы-то они с Лилей закончили, права получили, а вот с автомобилями у Давыдовой с Шестопаловым дела обстояли пока неважным образом. Всю зарабатываемую предприятием прибыль они вкладывали в развитие.

И бизнес благодарно рос, а компаньоны удовлетворялись своей зарплатой. Надо сказать, что зарплата эта была далеко не маленькой, поэтому Давыдова ездила на такси. Вернее, на частнике. В те годы многие пытались подзаработать частным извозом. Обычно стоило только Давыдовой подойти к краю тротуара и поднять руку, как тут же, откуда ни возьмись, подлетал свободный частник, а то и сразу два. В тот день частника поймать не удалось. Давыдова потащилась к метро, однако шла вдоль тротуара в надежде, что частник все-таки нарисуется. Все частники как сквозь землю провалились, и Давыдова во всем белом спустилась в метро. Основная масса трудящихся к этому времени уже стояла у станков, сидела, приникнув к мониторам, поэтому в метро оказалось свободно и прохладно. Ничем таким нехорошим вовсе даже не пахло, и Давыдова решила, что, наверное, стоит все-таки иногда таким дешевым видом транспорта пользоваться. Глядишь, деньги на автомобиль быстрее соберутся. Из метро до офиса Давыдова шла не спеша, жмурясь под симпатичным апрельским солнцем. Она старательно обходила встречные лужи и думала, что на таких каблуках, не ровен час, можно в такую вот лужу запросто грохнуться. Вот люди-то порадуются бесплатному цирку…
В народе бытует мнение, что то, чего боишься, скорее всего, и случается. Нельзя сказать, что Давыдова так уж боялась очутиться в луже, нет, Давыдова исключительно боялась только одного – испачкать белое пальто. Чего уж тут удивляться, когда она уже практически рядом с родным офисом со всего размаха плюхнулась в самую большую и грязную лужу!

Макс и Стас. Вариант третий

Конечно, Давыдова поступила в электротехнический институт, как ей и велели родители. Но на этом праздник послушания закончился. О том, чтобы она осталась на кафедре и защитила диссертацию, родители теперь могли мечтать хоть до посинения. Ничего такого Давыдова делать не собиралась. Безусловно, жить как родители, считая каждую инженерную копейку, она не хотела. Но раз уж они лишили ее прекрасного будущего – стать известной артисткой, знаменитым модельером или выдающимся журналистом, – дальше идти на поводу родительской мечты было бы просто глупо. Необходимо сделать поворот, используя возможности того самого пресловутого электротехнического. Надя попробовала играть в институтском театре-студии, писать статьи в институтскую малотиражку, но вскоре поняла, что это тупиковые пути, ведущие в никуда. Распределение раскидывало всех этих несостоявшихся артистов и журналистов по всей стране, не исключая тот самый славный город Замухинск. Распределению было наплевать, кого распихивать в замухинские секретные оборонные заводы. Ясное дело, что ленинградскую девочку Надю Давыдову никто в Замухинск на завод не отправит, а вот замухинскому парню Игорю Шестопалову такая возможность светила в полный рост. Давыдова с Шестопаловым подружились прямо на первом курсе и сразу поняли друг друга. Шестопалов не хотел обратно на малую родину, а Давыдова не хотела инженерить в каком-нибудь НИИ или КБ всю оставшуюся жизнь. Решили прорываться вместе. Первым их коммерческим проектом стала дискотека, которую организовала их группа. Шестопалов придумал продавать спиртное под видом сока, а Давыдова отвела глаза местных комсомольцев от этого мероприятия. Главный комсомолец института при виде Давыдовой млел, исходил слюной и разрешал ей все. Необходимо было только соблюсти конспирацию и правила игры. Мол, не пойман – не вор, а поймали – сам дурак. Комсомольцы крепко зажмурились, и Давыдова с Шестопаловым мероприятие таки провернули. Давыдова пересчитывала выручку и радовалась. Шестопалов не разгибая спины мутил под стойкой бара свою огненную воду, местные аборигены танцевали как заведенные, стробоскопы сверкали, прожекторы ерзали по счастливым лицам. Праздник удался. Даже небольшая накладка, когда закончилось спиртное, настроения комбинаторам не испортила. В магазин заслали гонцов, а Давыдову Шестопалов отправил танцевать.

– Надька, ты такая красивая, тебя за этой стойкой никто не видит, иди потанцуй хоть! А то чего наряжалась, зря, что ли?

Давыдова, действительно, на дискотеку старательно наряжалась. Джинсы она себе сшила сама из ткани, которую бабушка купила у спекулянтов ей на день рождения. Джинсы получились отличные, а ткани еще осталось на маленькую жилеточку. Под жилеточку она надела мамин нейлоновый черный свитер. Туфли на толстенной платформе тоже были мамины. Свитер и туфли Давыдова сперла из родительского шкафа заранее. Эти вещи у мамы были выходными, поэтому была вероятность, что их исчезновения на некоторое время она не заметит. Тем более что нейлоновый свитер после стирки сох практически на раз-два. Выручку от дискотеки Давыдова планировала использовать для покупки модных сапог. Ясное дело, чтобы собрать на сапоги, надо было провести три таких мероприятия, не меньше, поэтому Давыдова очень сосредоточенно шевелила мозгами на тему того, каким образом устраивать дискотеку регулярно. И пост свой за стойкой она покидать не хотела, но Шестопалов был прав, торговля все равно стояла.

Когда Давыдова во всем своем великолепии вклинилась в толпу танцующих, к ней тут же подкатили два выдающихся из общей массы субъекта. Один с абсолютно белыми волосами, голубыми глазами и в таком же, как у Нади, свитере, только голубом, второй с черными волосами, зелеными глазами и в зеленом свитере. Длина волос обоих могла соперничать с длиной волос у самой Давыдовой. Парни были высокие, выше Давыдовой в маминых платформах. Ребята чего-то там пытались шутить, но сквозь музыкальный грохот Давыдова все равно ничего не услышала. Поняла только, что одного зовут Стас, а другого Макс. Так в сопровождении этой группы товарищей она и вернулась на свое рабочее место. Ребята балагурили, шутили, выпили фирменной шестопаловской «Кровавой Мэри», а потом предложили после дискотеки проводить Давыдову до дому.

– Ничего не выйдет, спасибо, конечно, – ответила на их предложение Давыдова, – но я тут по делу, и до дому меня вместе с выручкой будет провожать мой подельник – Шестопалов.

При этих ее словах Шестопалов даже вынырнул из-под стойки, открыл было рот, но промолчал.

– Ребят, не обижайтесь, но вы идите развлекайтесь, а мы тут продолжим наши гири пилить. – Давыдовой совершенно не хотелось терять время на пустую болтовню, пусть даже и с такими красавчиками.

– Понимаем, бизнес превыше всего, – сказал зеленоглазый Макс и, подхватив белоголового Стаса, скрылся в толпе танцующих.

Шестопалов не удержался и спросил:

– Нюсь, я, конечно, не возражаю, до дому я тебя провожу, не вопрос, но чего ты таких парней классных отшила? Ты представляешь, какие это люди? Это ж самые настоящие фарцовщики, я их верхним чутьем чую. Макс и Стас – классно. Интересно, как бы ты у них в компании позиционировалась? Надю на иностранный манер не так-то легко переделать! Это вам не Аня какая-нибудь. Аню в Энн переименовать больших мозгов не надо. Остается только Надхен. – Шестопалов мечтательно закатил глаза.

– Во-первых, не называй меня Нюсей. Это мое тайное имя. Ты его знаешь, значит, я тебе доверяю. Понял? Но другим его знать не надо. Во-вторых, фарцовщики – это те, которые пристают к иностранцам со словами «Дяденька, гив ми чувингу, плиз». По-моему, такие здоровенные балбесы на фарцовщиков никак не похожи.

– О! – развеселился Шестопалов. – Чувингу у иностранцев выпрашивают фарцовщики юной смены – пионеры и октябрята. Старшее поколение фарцовщиков подходит к иностранцу, берет его за штаны и спрашивает «Митта макса?», что на финском языке означает «Сколько стоит?».

– Ну да! Это если иностранец по-фински понимает, а если нет? Представь только, когда такие, как эти Макс со Стасом, к человеку подойдут и за штаны схватят! Он сразу с себя эти самые штаны скинет и даст деру с криком «Грабят, убивают!». На своем иностранном языке, конечно!

– Нет, ты не права. Такие ребята подержанными штанами промышлять не будут. Эти как раз соответствуют определению правоохранительных органов – лица, пристающие к иностранцам с целью скупки у них товаров иностранного производства для дальнейшей перепродажи. – По всему выходило, что Шестопалов в отношении уголовного кодекса весьма подкован.

– Выходит, они спекулянты!

– Нет. Спекулянты – это те, которые имеют связи с работниками торговли, покупают у них товар по магазинным ценам, а потом перепродают в тридорога. Ну и, конечно, с работниками торговли делятся. Иначе чего бы они так хорошо жили, и конкурс в торговый институт был бы как в Институт международных отношений?

– Поняла. Это сапоги австрийские я хочу себе купить у спекулянтов, а вот джинсы «Монтана» надо покупать у фарцовщиков. Так?

– Почти. Джинсы можно еще у моряков. Но это все примитивно. А вот фарцовщики – это круто. Опасно, да еще, бывает, они валютой балуются. А это вообще по нашим законам означает расстрел. – Шестопалов опять продемонстрировал свои знания уголовного кодекса.

– С ума сойти. А с чего ты взял, что эти Макс со Стасом фарцовщики? – справедливо поинтересовалась Давыдова. На ее взгляд, эти парни ничем особенным от других не отличались, разве что красотой и размерами.

– Ты посмотри, как они одеты, на них же ничего совкового нет. Уверен, что у них даже трусы не иначе как «Кельвин Кляйн», – с восторгом аргументировал Шестопалов.

– Ну, это мы проверять уж точно не будем! Но признаков для определения деятельности этих типов у тебя откровенно мало. Может, они просто мажоры?

– А это что еще за зверь такой? – Шестопалов явно удивился. Выходит, Давыдова тоже кое-чего знала, чего не знал он.

– Ну, это дети разных товарищей, которые имеют прямой выход на ту самую «чувингу». За границу в командировки ездят и так далее.

– Нет. Те, у кого родители при «чувинге» состоят, мою «Мэри кровавую» в рот не взяли бы. Они знаешь, что пьют? Ликер «Адвокат»! – Теперь Шестопалов демонстрировал уже недюжинные знания о красивой жизни.

– Ага, и мизинец при этом оттопыривают примерно вот так. – Давыдова показала Шестопалову оттопыренный мизинец. – А еще они коньяк «Наполеон» употребляют.

– Никогда б не подумал, что мизинец они оттопыривают, как моя прабабушка, когда чай из блюдечка пьет. У тебя хорошо получается, а вот «Наполеон» они не пьют, это для плебеев. Его в магазине купить можно, хоть и очень дорого – за пятьдесят рублей бутылка. Они не пьют того, что в магазине купить можно. Коньяк они пьют «Хеннеси» или, как его, «Курвуазье», вроде правильно сказал.

– Точно, от слова «курица»! Ты-то откуда знаешь?

– У меня школьный друг Константин в финансовом учится, у них там этих мажоров как грязи. Мы с ним у одного такого в гостях были. Не поверишь! Колбасу сырокопченую каждый день едят на завтрак. Да еще режут ее шматами толщиной в сантиметр! – При этих словах Шестопалов судорожно сглотнул.

– У меня мама к Новому году всегда колбасу такую достает, так потом слюни весь год текут от воспоминаний. – Давыдова мечтательно закатила глаза.

– Вот-вот! В электротехническом нашем мажоры уж точно учиться бы не стали. Так что, Давыдова, эти парни нормальные, свойские, наши. Они не выделываются, но при этом жуть до чего крутые!

– Слушай, Шестопалов, может, позвать их назад, пусть тогда тебя до дому проводят, раз они тебе так нравятся.

– Дура! Они мне нравятся, потому что я уважаю таких людей, которые сами крутятся, типа как мы с тобой. Я вот только одного понять не могу, почему ты-то всех подряд отшиваешь? Ну ладно еще Жумейкина с параллельного потока, но этих-то за что?

Давыдова задумалась. Действительно, она тоже уже заметила за собой эту особенность. Когда к ней подходил какой-нибудь парень, чтобы познакомиться, она вежливо, но твердо отправляла его восвояси. С одной стороны, ей почему-то казалось, что жизнь ее после такого знакомства будет напичкана неприятностями, с другой стороны, какой-то внутренний голос говорил ей, что этот парень совсем не тот, кто ей нужен.

– Знаешь, Игорь, я откуда-то точно знаю, что это не принцы моей мечты и ничего, кроме неприятностей, у меня с ними не получится.

– Может, я принц твоей мечты?

– Нет, – задумчиво ответила Давыдова, – принца я сразу узнаю.

Шестопалов захохотал:

– Ну и каша у тебя в башке, Надюха. Только ты это, мои слова про то, что я принц, в голову не бери, это я так, для порядка спросил. Мне на самом деле одна девчонка с первого курса очень нравится, Лилей зовут.

Давыдова потрепала Шестопалова по макушке:

– Дурак ты, Игорь, какие такие промеж нас амуры могут быть, нам дело делать надо. Я вот что думаю. Если раздобыть оверлок, то можно еще и не таких денег заработать. Будем штаны модные шить и через этих фарцовщиков продавать.

– Штаны – это здорово! А что такое оверлок?

– Это машина такая специальная для обработки швов.

– Знаю, у моей мамы есть, «зигзаг» называется.

– Нет, «зигзаг» – это для лохов-самоделкиных, смотри, как у меня на штанах. – С этими словами Давыдова поставила ногу на скамейку одной из парт, из которых была сооружена барная стойка, и завернула свою штанину. – А в нормальных джинсах швы обработаны оверлоком.

Давыдова велела Шестопалову поставить ногу рядом со своей и отвернула кверху его штанину. Шестопалов удивленно разглядывал швы на своих джинсах и на джинсах Давыдовой.

– Надька! Вот никогда бы не подумал, что ты так здорово шьешь. Я думал, у тебя штаны настоящие, фирменные.

– Так-так-так! Вы тут что, товарищи бармены, еще и стриптиз показываете? – раздался за их спинами противный скрипучий голос.

Шестопалов с Давыдовой разом обернулись. На стойку их самодельного бара опирался главный комсомольский вожак института Анатолий Максимов. На лице у него блуждала самодовольная улыбка, и сам он был явно «под газом».

– Нет, Анатолий! Как ты мог такое подумать? У нас тут конкурс на самую волосатую ногу. – Давыдова всегда отличалась находчивостью.

Конечно, она испугалась, решив, что сейчас их лавочка накроется и сами они, скорее всего, вылетят из института, как белые лебеди. Ей-то что, только черная метка в биографии, а вот Шестопалова сразу загребут в армию.

– И что? Кто побеждает? – ухмыльнулся Максимов, нагибаясь через стойку, чтобы получше разглядеть ногу Давыдовой.

– Конечно, я! Разве можно было в этом сомневаться? Ноги Шестопалова ярко свидетельствуют о том, что обезьян у него в роду не было. Надо бы разобраться. Может быть, Шестопалов инопланетянин? Кто вы, «доктор Зорге»?

Максимов заржал, хлопая руками по барной стойке.

– Вы б уже налили мне чего-нибудь, – сказал он, утирая выступившую слезу.

– Чего изволите? – поинтересовалась Давыдова. – У нас в ассортименте соки фруктовые и с ними один овощной – томатный. А также всем известный студенческий напиток – лимонад «Колокольчик».

– Кала-, кала-, калакольчик! Калакольчик озорной! – пропел Максимов. – Обижаешь, Давыдова. Давай натуральный продукт гони, чистяком. Да не бойся. Я к вам не народным контролем, а по делу.

Шестопалов, не вылезая из-под барной стойки, выставил под локоть Давыдовой бумажный стаканчик с водкой.

– Значит, Анатолий, минералочки? – Она подвинула Максимову стакан.

Максимов легким движением руки опрокинул стакан в рот, крякнул и занюхал рукавом.

– Эх, хороша минералочка! – сказал он с довольным видом.

– Что за дело? – строго спросила его Давыдова.

– Дело в том, что дискотека ваша мне очень нравится. И дисциплина, и музыка. Опять же никто не приносит с собой спиртных напитков и не распивает их в туалете, не пристает потом к девушкам, пьяных драк не устраивает. Водку-то с собой нести стремно, а у вас ценник хоть и божеский, но финансовые возможности все-таки накладывают некое ограничение. Поэтому все веселы, так сказать, в меру. Я вот все думаю, как бы это дело устроить на постоянной основе.

– А я знаю, – сказала Давыдова. – Смотри, у нас в институте есть театр-студия, есть своя малотиражка, почему бы не устроить постоянную субботнюю дискотеку? На фига эти конкурсы между группами, если будет одна постоянно действующая команда дискотеки. Знаешь, сколько у нас в институте музыкально отмороженных рокеров? И все мечтают сидеть на дискотеке за пультом и ставить свои пластинки. Заметь, не фирмы «Мелодия», а свои, которые денег немалых стоят! Можно вначале сделать заставку типа рассказа о какой-нибудь выдающейся зарубежной рок-группе, это можно как раз делать на конкурсной основе. А потом уже перейти непосредственно к гулянке.

– Хорошая мысль, а может, стоит и спиртное официально разрешить? Ну, чтоб не париться?

– Ни в коем случае! Тут же набегут всякие заинтересованные лица из наших столовских торгашей. Не успеешь глазом моргнуть, как ценник будет как в баре «Шайба» гостиницы «Советская». И, как следствие, опять распитие из-под полы и пьяные драки.

– Мне, Давыдова, твоя задумка очень даже нравится, пойду обмозгую ее как следует. Сколько с меня? – Максимов посмотрел Давыдовой в глаза.

– Нисколько, в счет заведения!

– Давыдова, ты что, не знаешь, что гусары с женщин денег не берут?

– Так то гусары, а у нас с тобой отношения совсем другие, можно сказать, совершенно деловые отношения!

– Ох, Давыдова! – Максимов погрозил ей пальцем и нетвердой походкой проследовал в сторону туалета.

– Обмозговывать пошел! – Шестопалов наконец высунулся из-за стойки. – Молодец ты, Давыдова! Я ведь чуть не обделался.

– Я сама не лучше, зато мы теперь знаем, что делает главный герой скульптуры Родена «Мыслитель». Он задумку обмозговывает!

После окончания дискотеки Давыдова пересчитала выручку и сообщила Шестопалову результаты. Шестопалов сидел на своем складном стульчике, прислонившись к стенке бара. Он явно устал.

– Все-таки хорошо быть барменом! – обрадованно сообщил он Давыдовой, когда они поделили выручку. На спиртное они скидывались пополам и в результате утроили свой вклад, даже несмотря на то, что поделились деньгами с ребятами, которые проносили спиртное в институт.

– Хорошо, – согласилась с ним Давыдова. – Спекулянтом тоже хорошо, и фарцовщиком, и товароведом, и моряком, и иностранцем, а еще лучше взяточником быть. Сидишь себе при должности и только ящик стола своего открываешь, чтобы страждущие в него конверты складывали.

– Точно! Как бы во взяточники устроиться, не знаешь?

– Знала бы, в электротехническом не училась!

По дороге к дому Давыдовой, когда они шли от метро через огромный пустырь, на котором практически круглосуточно, невзирая на погодные условия, тусовались собачники, Шестопалов сказал:

– Я вот все думаю про штаны и этот оверлок и подозреваю, что у нас в Замухинске, как в Греции, все есть. Я поговорю с мужем сестры. Он у нас на швейной фабрике завскладом работает.

– Лучше б сторожем! – засмеялась Давыдова.

– Да ладно. Воровать он точно не будет, а вот какой-нибудь списанный инструмент нам с тобой, вполне вероятно, устроит.

– Было бы здорово.

– Только я никак не пойму, почему ты про штаны говоришь, лучше же джинсы шить, их вернее продать можно.

– Ага, только фирменные джинсы, кроме оверлочного шва, еще имеют специальный петельчатый шов, а уж для него машинки ни на одной швейной фабрике в совке не найдешь. Такой шов делает только детская игрушечная швейная машинка, но я на ней пыталась джинсы прострочить – это невозможно. Тем более что джинсы уже не так уж и актуальны. Сейчас в моду входят брюки-бананы. Ясное дело, из всякого говна их шить нельзя, необходим хороший материал. Но это вопрос решаемый. Через мою одноклассницу можно наладить контакт с моряками, они же и фурнитуру всякую привезут. Кнопки, заклепки, мулечки и тюлечки.

– Ты-то откуда все это знаешь? Я имею в виду, брюки-бананы?

– Я, Игорь, давно за модой слежу, я ж хотела на модельера учиться.

– Не, тебе в артистки надо!

– Ага, в иностранные. Я вот только, знаешь, сегодня тебе говорила, что иностранцем быть хорошо. Так вот ошибалась! Представь только, в магазинах все есть, все одеты одинаково. Ну, в джинсы там и сапоги модные.

– И чем плохо?

– Ску-ко-та! Вот я себе джинсы сшила и сразу самая красивая сделалась по сравнению с теми, кто эти джинсы разве что во сне видел!

– Согласен, только ты, Надя, и так самая красивая.

– Но в джинсах-то лучше?

– Точно. А я про принца твоего знаешь чего подумал? Давай я тебя со своим лучшим другом Константином познакомлю? Он тебе понравится, факт.

– Нет, с принцами не знакомят, принцы сами на голову валятся. Я подожду своего собственного, мне ж торопиться некуда. Девятнадцать лет всего.

– Ну да, – согласился Шестопалов.

После того как Анатолий Максимов обмозговал задумку, дискотека в электротехническом приобрела регулярный субботний характер. Давыдовой с Шестопаловым даже выделили маленькую кладовочку «для технических нужд». Там они хранили запасы спиртного. Спиртное проносили через проходную в течение недели. Вообще, наличие в институте строгого пропускного режима имело для комбинаторов свои преимущества. В институт не могли просто так попасть ни народные дружинники, ни прочие активисты и органы, блюдущие социалистическую законность. Поэтому вечера в электротехническом в свое время стали местом некоего вольнодумия и свободомыслия. В институте выступали разные артисты, в том числе не очень любимые советской властью, подпольные рок-группы и популярные в народе барды. На время этих выступлений дискотека отменялась, однако бар не отменялся никогда. Деньги в мероприятие вкладывали Давыдова и Шестопалов, впрочем, прибыль делили на троих, с учетом Максимова. Максимов тоже делал свое дело, прикрывая комбинаторов со всех сторон.

У Давыдовой завелись деньги. Она купила себе австрийские сапоги, настоящие джинсы «Ливайс», кожаную куртку и всерьез задумалась о том, где бы достать шубу. Свою повышенную стипендию она полностью отдавала родителям на питание.

– Надя, откуда у тебя такие деньги? – строго спросила мама, оторвавшись от журнала «Иностранная литература», и, по своему обыкновению, поглядела на Давыдову поверх очков. Давыдова собиралась на свою субботнюю работу и вертелась перед зеркалом в новой модной трикотажной кофточке под названием батник.

– Какие – такие? – вопросом на вопрос ответила она матери.

– Не придуривайся, мы с отцом вдвоем работаем и прекрасно знаем, что такие вещи не только студенту, но и инженеру не по карману!

– Ну, во-первых, я черчу на кафедре тушью за тридцать три рэ в месяц! – Давыдова начала загибать пальцы перед суровым родительским лицом. – Во-вторых, я за двух уборщиц мою в столовой самые грязные и противные цеха – мясной и овощной, за сто пятьдесят рэ в месяц, в-третьих, я по субботам вечером торгую спиртными напитками на институтской дискотеке. Эта часть моего дохода переменная, но она составляет львиную долю моих заработков.

– Что значит – торгуешь?

– Ну, мы с Шестопаловым покупаем спиртное, а потом продаем его с наценкой.

– Надя! Это же спекуляция! Дожили! Наша дочь стала спекулянткой! – неожиданно по-деревенски заголосила всегда интеллигентная и сдержанная мама.

– Мам! Ты чего голосишь-то? Какая ж это спекуляция? Я же работаю как лошадь! Устаю, между прочим! Вас с отцом ничем не обременяю. Вы хотели, чтобы я в электротехнический пошла, – я пошла. Учусь хорошо, стипендию повышенную получаю. Чего вам от меня еще надо?

– Нам с отцом надо, чтоб мы гордились своей дочерью, чтоб она стала настоящим человеком, а не спекулянткой какой-нибудь!

– Очень пафосно! Тебя прям хоть сейчас можно в программе «Время» показывать в сюжете «Образцовая мать наставляет дочь на путь истинный». Хватит. Я теперь буду жить только своим умом и совершать свои ошибки.

– Совершай, совершай! Вот выпорю тебя, не посмотрю, что ты дылда.

– Попробуй только, думаешь, у меня денег не хватит, чтоб себе комнату в коммуналке снять? – Давыдова разозлилась не на шутку. Она выскочила на лестницу, с трудом сдерживая слезы. Если бы она была иногородняя, как Шестопалов, ей было бы легче. Могла бы устроиться дворником за служебную комнату, однако с ленинградской пропиской в паспорте дворникам служебная площадь не полагалась.

В результате коллективного обмозговывания очередной задумки Давыдовой дворником за служебную площадь устроился Шестопалов. Ему выделили комнату в коммунальной квартире на первом этаже. Давыдова собрала свои пожитки, сказала родителям «Адью» и переехала в эту комнату. Она сократила объем своей работы в институтской столовой до одного цеха, выбрав овощной, там все-таки было мух поменьше, и стала работать дворником вместо Шестопалова. Дворницкое начальство за определенную мзду зажмурило на это глаза. Также за мзду Шестопалова не лишили койки в институтском общежитии. Мзда эта в суммарном выражении была гораздо меньше платы за съемную комнату, кроме того, Давыдова еще имела хоть и очень тяжелый, но все-таки дополнительный заработок. Понятно, что долго такая ситуация продолжаться не могла, рано или поздно Шестопалов женился бы на своей Лиле, получил бы ленинградскую прописку и потерял бы право на служебную площадь.

В дело вмешались родители Давыдовой, вернее, папа. Мама так и не смогла смириться с нетрудовыми, по ее мнению, доходами дочери. Даже заявила, что дочери у нее теперь нет. Однако папа, наоборот, ничего плохого в деятельности Давыдовой не углядел и сказал, что не потерпит, чтоб его умная дочь работала уборщицей или дворником. Он устроил обмен их с матерью квартиры, в результате которого у Давыдовой появилась своя собственная комната в большой коммунальной квартире, заселенной в основном молодыми семьями. Ремонт делали всей компанией: Шестопалов, Максимов и даже та самая замечательная Лиля. Покрасили потолок, поклеили обои и покрыли лаком пол. Получилось замечательно.

– Ну вот, теперь есть куда Степана принести! – довольно сказала Давыдова, оглядывая свою новую хоромину.

– Какого такого Степана? – удивился Шестопалов.

Давыдова похлопала себя по животу:

– У меня, ребята, в животе сидит замечательный парень. Мой сын Степан!

Шестопалов непроизвольно разинул рот и вытаращил глаза.

– Ой, как здорово! – Лиля захлопала в ладоши.

– Чего здорового? – строго спросил Максимов. – А кто отец?

– Да какая разница! – рассмеялась Давыдова. – Я Степану буду и мать и отец в одном флаконе.

– Мать-одиночка, что ли? – опять поинтересовался Максимов.

– Ну да!

– Я знаю, это непорочное зачатие! – сказала Лиля, с любовью поглядев на Шестопалова.

Давыдова по этому взгляду сразу поняла, что у Шестопалова с Лилей все уже было, и порадовалась, уж очень они подходили друг другу. Оба пухлые и добродушные.

– Знаю я это непорочное зачатие! – возмутился Шестопалов. – Одного Максом зовут, а другого Стасом.

– Ты, Надька, дурью-то не майся, скажи, кто отец! Мы с ним быстро разберемся по комсомольской линии, вмиг жениться побежит! – сурово объявил Максимов.

– Сдурел, что ли? Толик, неужели ты мог себе представить, что кто-то не захочет на мне жениться? – удивилась Давыдова.

– Действительно, странно, – согласился с ней Максимов. – Давыдова, поясни-ка друзьям свое поведение.

– Я хочу быть матерью-одиночкой. Ясно вам?

– Ясно, но почему? – удивилась Лиля.

– Потому что мне пора рожать Степана, я все рассчитала. Сейчас диплом защищаю, выхожу на работу – и сразу в декрет. Бар-то наш в связи окончанием учебы прикрывается, а жить на что-то надо. Игорь, молодец, оверлок достал. – Она кивнула в сторону замысловатой машинки, стоящей у окна. – Надо производство штанов налаживать. Хорошо б еще нам всем в одно предприятие распределиться. Или ты, Толик, по комсомольской линии попрешься?

– Попрусь обязательно, только это нашему предпринимательству не помешает, а, наоборот, поможет. Новые возможности откроются. Только я в толк не возьму, почему тебе замужество-то помешает?

– А зачем? Сажать себе на шею балбеса с инженерной зарплатой, который жрет больше, чем домой приносит, да еще убирай за ним, стирай и гладь. На хрена, спрашивается?

При этих словах Давыдовой Лиля плотнее прижалась к Шестопалову и встревоженно поглядела ему в глаза.

– Слушай, а если он будет деньги нормальные зарабатывать?

– А в этом случае я не хочу от него и его денег зависеть. Они ж, знаете, балбесы эти, нынче здесь, завтра – там!

– Где там? – поинтересовался Максимов.

– Ну, не знаю, за границу, например, уедет, и пишите письма мелким почерком.

Максимов и Шестопалов переглянулись. Шестопалов потрогал у Давыдовой лоб:

– Ты не заболела, Надюша? Почему ты заранее какие-то гадости от людей ждешь? Ты ж не знаешь, что дальше будет?

– Знаю, ничего хорошего. Во всяком случае, до тех пор, пока я своего настоящего мужчину не встречу. Я его еще не встретила, это факт. А рожать пора.

Степка родился в апреле. По этому поводу Давыдова даже помирилась с мамой. Та, вместе с отцом, вся в слезах, приехала встречать Давыдову из роддома. К этому моменту Давыдова уже наладила производство своих замечательных штанов. Даже удалось прикупить еще один оверлок. Штаны шили в основном такие же матери-одиночки. Одна жила этажом выше и знала всех одиноких матерей в округе. Девчонкам нужны были деньги, и они трудились не разгибая спины. Давыдова работала наравне со всеми. Штаны шли нарасхват. Ими торговали предприимчивый Макс, Шестопалов и комсомольский Максимов. Сидя за машинкой, Давыдова не раз вспоминала слова матери о том, что она будет работать на швейной фабрике и пришивать воротничок. Конечно, никакой воротничок она не пришивала. Она кроила ткань и выдавала девчонкам заготовки в виде простроченных клапанов для карманов и прочих ответственных деталей. Это была достаточно тяжелая работа, но она обеспечивала Давыдовой очень приличный заработок.

Когда началась перестройка, в страну сплошным потоком хлынули разные штаны и прочие колониальные товары. Тем не менее штаны их подпольной фабрики продолжали пользоваться спросом. За хорошее качество. Шестопалов и Давыдова уволились с работы и организовали свою собственную фирму. Штаны уже продавали в своем магазине, даже видеосалон учредили, да еще торговали съестным. Со временем подключились к компьютерной сборке и строительным работам. Максимов крутился при городской власти и оказывал предпринимателям всяческую поддержку, организовывал различные льготы и послабления. Естественно, за долю. Слава богу, было чем делиться! Давыдова уже перестала участвовать непосредственно в швейном производстве, переложив свои обязанности на ту самую толковую мать-одиночку, живущую этажом выше. В предприятии Давыдова теперь занималась учетом, контролем и распределением. Собственные доходы всех комбинаторов с началом перестройки и развитием собственного бизнеса существенно выросли. Давыдова даже обменяла свою комнату с большой доплатой на двухкомнатную квартиру. Квартира была в центре, ремонт делала бригада их с Шестопаловым предприятия.

Давыдова пригласила всех на новоселье. И Шестопалова с Лилей, и Толика Максимова с женой, и родителей. Когда гости уже разошлись и Давыдова стояла в прихожей, провожая родителей, мама вдруг с гордостью в голосе сказала:

– А все равно, что бы ты ни говорила, а комнату тебе выделили мы с отцом!

– Да я, собственно, ничего такого не говорю, – удивилась Давыдова. – Постойте-ка.

Она побежала в комнату, открыла ящик стола и достала оттуда пачку долларов.

– Вот, – сказала она, протягивая деньги маме. – На эти деньги сейчас можно купить очень хорошую комнату.

Мать переменилась в лице и отодвинулась от денег.

– Пап, только не обижайтесь, ладно? – Давыдова поняла, что сейчас получит не совсем нужную реакцию, и повернулась к отцу. – Я хочу, чтобы вы взяли эти деньги и как можно быстрей обменяли свою квартиру обратно. Только лучше прежней, в центре. А мои ребята вам ремонт сделают. Я заплачу.

– Все-то ты деньгами меряешь! – возмущенно все-таки высказалась мать.

– Спасибо, дочка! – Папа взял деньги и поцеловал Давыдову. – Я тобой горжусь.

– Чем это ты гордишься, интересно? – Мама явно не собиралась сдавать позиции.

– Тем, что наша дочь умнее нас и идет своим путем. Заметь, достаточно трудным. Но у нее все получается. Она живет гораздо лучше нас, а будет жить еще лучше!

– Спасибо, папа! Ты не представляешь, как я рада, что ты меня понимаешь. – На глаза у Давыдовой навернулись слезы.

– Все равно. – Мама никак не унималась. – Девушка должна побывать замужем!

– Это другой вопрос. Всему свое время! – рассмеялась Давыдова.

Она проводила родителей, закрыла за ними дверь и пошла кружить по своей замечательной квартире. Степка уже спал, она поцеловала его в макушку и задумалась о том, что пора бы уже и появиться главному мужчине ее жизни.

На следующий день резко потеплело и Давыдова наконец надела свое новое замечательное белое итальянское пальто и белые сапоги. Из зеркала на нее смотрела невероятно эффектная дамочка. Как из модного журнала.

Конечно, в таком виде надо ездить в машине с шофером, в крайнем случае на такси, но Давыдова ездила на работу в метро. Копила деньги на собственную машину. Даже курсы уже автомобильные закончила и получила права. Правда, деньги, отданные вчера родителям, слегка отдаляли эту ее мечту, но деньги дело наживное. Ее машина от нее никуда не денется.

Давыдова сосредоточенно шла от метро к офису, старательно обходя большие лужи, караулившие ее на всем пути. В уме она считала деньги – конечно, не свои, а их с Шестопаловым предприятия. Свои-то чего считать? Это разве деньги? Раз, два – и нету! Другое дело деньги фирмы. Их и считать-то интересно. Здесь убыло, там прибыло. Давыдова прикидывала, не купить ли еще один магазин. Она почему-то была твердо уверена в том, что со временем недвижимость очень сильно подскочит в цене, особенно коммерческая. В самый разгар своих меркантильных мыслей она вдруг подвернула ногу и со всего маху брякнулась в огромную лужу. До входа в офис оставалось всего каких-то пятнадцать метров. Было жалко пальто, нога болела, и жутко хотелось плакать. Давыдова стояла на четвереньках, не в силах подняться на ноги, и думала, как «красиво», наверное, она выглядит со стороны.

Гарик. Вариант первый

Вот есть такое странное выражение «взять за шкирку». Например, щенка там какого-нибудь или котенка. Малыша, например, тоже за шкирку взять можно, ну, если он одет во что-нибудь, что предполагает наличие этой самой шкирки. Вся вышеперечисленная компания являет собой пример полной беспомощности и зависимости от того, кто в данный момент держит индивидуума за эту самую шкирку. Взять за шкирку кого-нибудь другого, кроме указанных товарищей, вам вряд ли удастся. Сил никаких не хватит, чтоб дядьку кого-нибудь взрослого за шкирку взять. Да что там дядьку, кота большого и то не больно-то и возьмешь. Пупок развяжется.

А вот совсем даже не маленькую Давыдову кто-то вдруг взял за шкирку и резко поставил на ноги. Как только воротник ее белого роскошного пальто при этом не оторвался? Уму непостижимо! В этот короткий миг, когда невидимая сила вытаскивала ее из лужи, Давыдова ощутила себя тем самым беспомощным котенком. Сразу почему-то вспомнилось детство, когда взрослые водили ее за руку и говорили, что ей делать. Даже то самое детское ощущение счастья и спокойствия на короткое мгновение вернулось к Давыдовой.

Когда она уже стояла на ногах и смогла наконец оглядеться, перед ней вырос здоровенный мужик. Ростом он был не менее двух метров и не менее метра имел в поперечнике. На затылке абсолютно лысой большой головы каким-то чудом держалась маленькая клетчатая кепка. Мужик широко улыбался, отчего на его румяных щеках играли практически девичьи ямочки. Ресницы у него тоже были какие-то девичьи, однако под ними скрывались хоть и веселые, но одновременно с этим довольно жесткие глаза серого, стального цвета. Подбородок тоже был совсем не девичьим, а квадратным и слегка небритым. Давыдова даже подумала, что он похож на уже сложившийся в девяностых образ джентльмена удачи, промышляющего рэкетом.

Только что пиджака малинового не хватало. Одет был мужик в явно дорогой свитер крупной вязки, модную куртку с вельветовым воротником и такие же вельветовые штаны. Ботинкам на толстой подошве была не страшна никакая лужа. На вид он был постарше Давыдовой лет на десять. Не меньше.

– Что же это вы, тетенька, по лужам валяетесь-то? Рановато для купального сезона. Вот в мае уже можно, а сейчас и простудиться недолго! – сказал мужик, заботливо отряхивая зажатыми в кулаке перчатками белое великолепие Надиного пальто.

– Какая я вам тетенька? – Давыдова не нашла ничего лучше, чем возмутиться. Чувство юмора куда-то исчезло. На самом деле ей было неловко за то, что какое-то мгновение она находилась в полной зависимости от этого типа и эта зависимость почему-то ей даже понравилась. Она разозлилась в первую очередь на себя.

– Ну не дяденька же? – удивился мужик.

– Ну и не тетенька! – отрезала Давыдова.

– А кто? – поинтересовался мужик.

Давыдова впервые в жизни растерялась и не нашлась что ответить. Уж не девушкой же именоваться в тридцать пять лет!

– На дамочку вы не похожи. – Мужик пришел ей на помощь. – Дамочки обычно в шляпках, на тетку в кофте тоже не тянете, девушкой вас назвать язык не поворачивается. Девушки, они глупые, а у вас интеллект в глазах светится. Так что тетенька! Кстати, я – дядя Гарик.

При этих словах мужик переложил перчатки, которыми он отряхивал Давыдову, из правого кулака в левый и протянул ей свою здоровенную лапу. Давыдова пожала эту лапищу и представилась:

– Надежда Михайловна.

– Тетя Нюся, стало быть! – резюмировал дядя Гарик и потряс ее руку.

– Вы опять за свое, – возмутилась Давыдова, – никакая я вам не тетя Нюся.

– Это вы кому-нибудь другому расскажите. Я-то знаю, что ваше тайное имя Нюся, а так как вы тетенька, то, значит, называть вас надо – тетя Нюся. Я же вам сразу свое тайное имя открыл. Я, может быть, тоже для чужих не дядя Гарик, а вовсе даже Игорь Сергеевич!

– А с чего вы взяли, что я вам не чужая? – удивилась Давыдова. На самом деле все рассуждения этого мужика ей очень понравились. Тем более что он, действительно, знал ее тайное имя. Нюсей Давыдову звали только бабушка и папа. Ну, иногда Шестопалов тоже себе позволял ее Нюсей назвать.

– Чувствую.

– Интересно. И чем же вы занимаетесь, Игорь Сергеевич?

– Дядя Гарик я!

– Хорошо, дядя Гарик! Так чем?

– Пилю, строгаю помаленьку.

– Чего пилите? – Давыдова почему-то сразу представила, как он отпиливает пальцы должникам.

– Известно чего! Бабосы, конечно. – Дядя Гарик махнул рукой, показывая на противоположную сторону улицы. – Вон у меня тут магазин какой-никакой имеется да ресторан. Ну и еще всяко-разно производим, веслом мешаем да по сосудам разливаем.

– По каким сосудам? – Давыдова ни черта не поняла.

– Ясное дело, по стеклянным.

– Духи, что ли?

– Не, духи наш народ не употребляет.

До Давыдовой наконец дошло. Она развеселилась:

– Так прямо веслом и мешаете?

– Ага. Удобно.

– Приятно было познакомиться, дядя Гарик, спасибо за спасение утопающих.

– Обращайтесь.

– Мне на работу пора. Я вот тут работаю, в этом самом офисе. – Давыдова махнула рукой в сторону двери.

– Осторожней, пожалуйста. Жалко будет, если вы такие ноги переломаете. Вы во сколько заканчиваете?

– В шесть.

– Я вас до дому отвезу.

– Спасибо, не надо.

– Что, так и пойдете с ободранными коленями, в драных колготках и замызганном пальто?

Давыдова наклонилась и посмотрела вниз. Зрелище было не из красивых.

– Разберусь как-нибудь. – С этими словами она юркнула в подъезд офиса.

Когда Шестопалов увидел влетевшую в приемную Давыдову, он начал ржать как ненормальный.

– Надька! Тебе только бланша под глазом и туши размазанной не хватает! Это где тебя так угораздило?

– Где, где? Известно где! Прямо у наших дверей, на глазах у изумленной публики. Цирк был что надо. Неужели тебе не доложили? Наши сотрудники, по-моему, все носами к окнам прилипли. – Тут Давыдова заметила хитрый взгляд секретарши Кати.

Она показала Кате кулак и скрылась в своем кабинете.

– Ой, вы себе не представляете! – услышала она сквозь открытую дверь захлебывающийся от восторга голос Кати. – Надежда Михайловна наша упала прямо в огромную лужу, и тут к ней прискакал принц на белом коне, спас ее и поскакал дальше.

– Никакой лошади не было! – закричала Давыдова из кабинета.

– Так это он без коня такой огромный был? – Екатерина изобразила удивление. И они вместе с Шестопаловым залились счастливым смехом.

Давыдова скинула с себя пальто, сняла сапоги и выглянула в приемную.

– Смейтесь, смейтесь, поганцы! Вот зашлю сейчас кое-кого в магазин за колготками! – строго сказала она, глядя на Катю.

Катя тут же уткнулась в компьютер и начала что-то сосредоточенно печатать. В это время раздался звонок во входную дверь, и Катя кинулась открывать.

– Кого это там принесло? – поинтересовался Шестопалов. Он налил из кофеварки крепкий кофе и подал чашку Давыдовой. Давыдова взяла чашку и плюхнулась на диван в приемной.

Шестопалов ушел в свой кабинет и вернулся с автомобильной аптечкой. Он взял Катин стул, придвинул его к дивану, сел напротив Давыдовой и начал обрабатывать ей ссадины на коленях сначала перекисью, потом зеленкой. Давыдова пила кофе и тихонько поскуливала. Из прихожей вернулась Катя, казалось, она вот-вот лопнет от хохота.

– Там это, Надежда Михайловна, принц ваш приходил, просил вам передать. – Катя протянула Давыдовой пачку колготок.

– Действительно принц, – заметил Шестопалов. – Заботливый.

Давыдова рассматривала колготки и второй раз за день испытала ощущения далекого детства, когда все хорошо и мама с папой знают, что нужно делать. Колготки все были четвертого размера, то есть подходили Давыдовой по росту как нельзя лучше. Кроме того, все они имели любимый ею бронзовый цвет и плотность двадцать ден. И что самое главное, в колготках категорически отсутствовал всякий совершенно ненужный блеск. Блеск недавно вошел в моду и был, наверное, отголоском тех самых тканей с люрексом, так любимых советским народом. Давыдова терпеть не могла ни ткани с люрексом, ни этот блеск. И не только на своих ногах, но и на ногах окружающих ее дамочек. Как соплями намазано, ей-богу.

– Хорошие колготки, – заметила Катя.

– Ага, – согласилась Давыдова.

– Может, и правда принц? – задумчиво произнес Шестопалов.

Вечером, когда Шестопалов уже отправился домой к своей любимой Лиле, Давыдова тоже засобиралась. Она успела надеть сапоги и искала в груде бумаг на столе свои модные солнечные очки. В этот момент к ней в кабинет ввалился Шестопалов.

– Ты ж вроде ушел? – удивилась Давыдова.

– Ага, только там не выйти. Принц твой на этот раз на коне приехал. Перегородил выход и требует тетю Нюсю. Давай пошевеливайся, а то меня Лилька ругать будет.

Давыдова накинула пальто, схватила сумку и заспешила к выходу. Сотрудники фирмы толпились в прихожей и вовсю веселились. На выходе, прямо у дверей, на тротуаре стоял черный автомобиль марки «Вольво» с открытой пассажирской дверцей. Из машины раздавалась песня «Вот перед нами лежит голубой Эльдорадо, и всего только надо – поднять паруса!». Рядом с дверцей стоял невозмутимый дядя Гарик. Любой выходящий из офиса попадал прямо на пассажирское сиденье либо вынужден был возвратиться назад. Давыдова плюхнулась на сиденье «вольво», дядя Гарик захлопнул дверь, сел на водительское место, и они отъехали.

– Ну и что это за концерт вы тут учинили? – поинтересовалась Давыдова. Как ни странно, она ни капельки не разозлилась. Очень давно ей не было так весело и интересно.

– Цыганочка с выходом. Иначе вы бы начали отказываться, тогда мне пришлось бы бить чечетку. Я не могу позволить вам на таких ногах по улицам болтаться да по лужам лежать. Такие ноги надо беречь. Куда едем?

Давыдова послушно назвала адрес.

– Отлично, – сказал дядя Гарик. – Я теперь вас буду по вечерам возить домой. К сожалению, с утра никак не смогу, у нас, у торгашей, рабочий день начинается ни свет ни заря.

– И что на это скажет ваша жена?

– А что она должна сказать?

– Ну, ей вряд ли понравится, что вы будете чужие ноги туда-сюда по городу возить.

– Это точно. Не понравится. Но я с собой ничего поделать не могу. Я ценитель прекрасного. А ваши ноги на сегодняшний день являются самым прекрасным из того, что я видел в жизни.

Давыдова промолчала, она огорчилась и подумала, что ей только шашней с женатым человеком не хватает.

– Чего притихли? – поинтересовался дядя Гарик.

– Расстроилась, – честно сказала Давыдова.

– По поводу чего?

– По поводу того самого. Я шуры-муры с женатым дяденькой крутить не буду.

– Ну и на здоровье! Вас никто на шуры-муры не склоняет. Я же сказал, что буду возить ваши ноги. Ну и вас с ними вместе. Куда ж деваться?

– Это точно, деваться некуда.

С того дня так и повелось. Утром Давыдова добиралась до офиса сама, а вечером ее вез домой дядя Гарик. С шурами-мурами он к ней действительно не приставал. Ее это даже начинало беспокоить. Правда, на все праздники он обязательно дарил ей цветы. Большие букеты и всегда разные. А потом перешел исключительно на белые тюльпаны. Где он их доставал в любое время года, для Давыдовой оставалось загадкой.

– Я долго подыскивал для вас, тетенька, подходящий цветок, пока не понял, что это должен быть тюльпан и непременно белый.

– Почему тюльпан? – поинтересовалась Давыдова.

– А он такой же беззащитный, как вы. При этом он, однако, морозоустойчив. И нога у него хрупкая и длинная. В точности как ваши. А белый, потому что цвет этот вам несказанно идет. Я вас как увидел во всем белом, обомлел сначала, а потом сразу понял, что сейчас тетенька ляпнется! Слегка не успел поймать.

– Так вот из-за чего я тогда увалилась! Очень уж вам этого захотелось. Силой мысли на меня воздействовали. Все вы, дяденьки, гады!

– Это точно! – согласился дядя Гарик. – Гады и сволочи, а я – гад самый главный!

Конечно, гадом он прикидывался. Наговаривал на себя всячески. Дядя Гарик оказался очень даже приличным человеком. Давыдовой было с ним не просто хорошо, а весело и интересно. Они по-настоящему подружились. И так бы все это, наверное, и продолжалось без всяких там шуров-муров и коварных измен, да в дело вмешалась жена дяди Гарика.

Однажды он появился в офисе Давыдовой в совершенно безобразном виде, с подбитым глазом и расцарапанным лицом. Шестопалов, успевший уже тоже подружиться с дядей Гариком, пожал ему руку, но вопросов задавать не стал. Гарик расположился на диване в приемной, куртку он кинул рядом с собой и положил на нее сверху свою любимую кепку. Давыдова стояла посреди приемной, уперев руки в бока и ожидая продолжения. Катя кинулась варить дяде Гарику кофе. При этом она жалостно заглядывала ему в глаза.

– Да, Екатерина, все вы правильно поняли, меня избила жена и выгнала из дома! – заявил он, принимая чашку кофе из рук Кати.

– Опаньки! – удивилась Давыдова. – Чего же это вы отчебучили?

– Переоценил ваши ноги. – Дядя Гарик шумно прихлебывал кофе и пристально разглядывал ноги Давыдовой.

– При чем тут мои ноги? – поинтересовалась Давыдова, одергивая свою юбку.

– При всем! Жена моя женщина энергичная и любознательная. Наняла детективов за мной шпионить. Они все зафиксировали и представили ей отчет в виде фотографий. А на всех фотографиях, тетя Нюся, только представьте, ваши ноги! Правильно, чего там еще фотографировать? Только как ваши ноги ко мне в машину садятся. А еще интересней, как они выходят!

– Подумаешь, ноги! Ничего, помиритесь. Объясните женщине, что ничего такого не было, только перевозка ног. Хотя, надо сказать, я вас предупреждала сразу, что ей это вряд ли понравится. И, вообще, дядя Гарик, у вас самый настоящий переходный возраст. У мужчин в районе сорока (плюс-минус) такое бывает. Начинают дурью маяться, и жена у них все делает не так. И летает-то она не как Змей Горыныч, и свистит совсем не как Соловей-разбойник! Некоторые даже из дома уходят. Ничего, потом возвращаются как миленькие! Статистика есть такая. Научная, между прочим. Из ста процентов товарищей, ушедших из дома в кризисе среднего возраста, девяносто процентов возвращаются. И только десять! – слышите? – только десять процентов начинают новую жизнь. И жизнь эта не всегда хорошо заканчивается. Согласитесь, на пятом десятке увлекаться роликовыми коньками, прыжками с парашютом и разными сексуальными излишествами не слишком хорошо для изношенного мужского организма.

– Видите ли, тетя Нюся, разница есть большая, когда дяденьки из дома сами уходят и когда их выгоняют! И кризис среднего возраста тут совершенно ни при чем.

– Ну и какая в этом разница?

– Уйти самостоятельно из дома мужик может, когда, как вы правильно заметили, бес его стукнет в ребро. А вот когда его из дома выгоняют, тут дело гораздо серьезнее обстоит. Это говорит о том, что дяденька проделал большую работу, чтобы из дома уйти и при этом выглядеть еще и обиженным. Это самый что ни на есть трезвый расчет, потому что я возвращаться не собираюсь. Я теперь, тетя Нюся, буду с вами шуры-муры крутить на полном основании!

– Ах вы, интриган! Хитрый манипулятор и обманщик! Я с такими ничего никогда не крутила и не собираюсь!

– Врете вы все, тетенька! Ну да ладно, я поеду сейчас квартиру снимать, а то у меня вся машина забита трусами и зубными щетками. Вечером я вас приглашаю в ресторацию отмечать мой выход в свободное плавание.

Конечно, шуры-муры у Давыдовой и дяди Гарика получились прямо на следующий день, причем по полной программе. Видать, есть все-таки кое-что во всех этих долговременных ухаживаниях. Кроме того, у Давыдовой возникло ощущение, что она, наконец, после долгих и одиноких мытарств вернулась домой и теперь все ее проблемы будет решать кто-то другой. Вернее, не кто-то, а именно дядя Гарик. Он же знает, как лучше делать и что нужно делать. Он даже знает, что и когда Давыдовой надеть. В Давыдову вселилась уверенность, что теперь у нее будет все, что она захочет, все, что ей нужно и полезно. Как в детстве, когда папа подкидывал ее к самому синему небу. Дай дяде Гарику волю, он тоже ее подкидывать начнет.

В его день рождения, который они отмечали уже вместе, дядя Гарик пришел к Давыдовой в офис и объявил собравшимся в приемной Шестопалову, Давыдовой и Екатерине, что решил сделать себе важный подарок, на который желающие могут посмотреть из окна. Желающие тут же кинулись к окнам и увидели стоящую на тротуаре, на месте злополучной лужи, маленькую красную машину марки «Пежо».

– Странно! – Екатерина высказала общее мнение. – А зачем вам маленькая красная машинка, когда у вас уже есть большой черный автомобиль?

– Так эту красную маленькую машинку я купил не себе, а тете Нюсе! – пояснил свои странные действия дядя Гарик.

– Дяденька, а почему это подарок вам, а не мне? – поинтересовалась совершенно счастливая Давыдова.

– Да мне надоело вас, тетенька, с работы возить. Одну вас к частникам отпускать опасно. Приклеется кто-нибудь и уведет вас от меня, а так будете сама на машине туда-сюда ездить. Новую и дорогую машину вам пока еще рано, а эту будете бить-колотить в свое удовольствие. Только не увлекайтесь, помните про ноги, которые надо беречь.

– А вы, однако, дяденька, джентльмен! – заметил Шестопалов. – Примите мои самые искренние поздравления. Я обязан сказать, что теперь могу смело доверить вам нашу тетю Нюсю.

– Весьма польщен, – ответил Гарик и шаркнул ножкой.

– Ох, мужчины, что же вы делаете! – запричитала Екатерина. – Как же нам, остальным, дальше жить? Ведь нам никто машины не дарит! Да что там машины! Колготок никто никогда не купит!

– Ничего вам делать не надо, надо только кавалера себе нормального найти, а не тратить время со шпаной всякой, с шантрапой и прочими свинопасами, – поучительно заявил Шестопалов.

– Верно сказано, – согласился с ним Гарик.

– Ага! Где ж его, нормального-то, взять? – поинтересовалась Екатерина.

– Ну, кто где находит, некоторые вон прямо в луже! – ответила довольная Давыдова. – Только ты определись сначала, кто именно тебе нужен.

– Спасибо вам, Надежда Михайловна, за науку! – Катя поклонилась в пояс. – Пойдемте уже ваш новый автомобиль рассматривать. Нет ли там каких изъянов.

Все дружно высыпали на улицу и изъянов не обнаружили.

Автомобиль как следует обмыли, и Давыдова на следующий день села за руль. Сначала она от этого вождения похудела на десять килограммов, так ей было страшно, а потом освоилась и даже стала слегка лихачить. Она полюбила кататься по вечернему Питеру. Брала с собой Степку, и они катались по набережным, прыгая по горбатым питерским мостам.

Ездить на своей машине вместе с Гариком у нее никак не получалось. Для начала он садился только на заднее сиденье.

– А то убьете ненароком! – говорил он каждый раз, с большим трудом втискиваясь в маленький автомобиль.

Затем всю дорогу Гарик пытался руководить Давыдовой. Он рассказывал ей, какую передачу включать, где тормозить, куда поворачивать и где прибавить газку, а когда она не слушалась, начинал яростно ругаться.

– Мужчина! – объявляла Давыдова бушующему Гарику. – Вон видите столб у дороги? Вы очень хорошо будете смотреться рядом, когда я вас высажу!

– Пригрел змеюку! – Гарик моментально успокаивался. – Везите меня в обратный зад. Срочно. Пусть с вами самоубивцы ездят!

Несмотря на их уже более чем дружеские отношения, несмотря на самые настоящие шуры-муры, они продолжали называть друг друга на «вы». Это было весело.

Через полгода после того, как Гарик ушел из дома, он предложил Давыдовой переехать к нему, для чего необходимо было снять новую большую квартиру. Они вместе ездили по объявлениям, пока не нашли себе замечательную трехкомнатную квартиру в новом доме.

– Тетенька! Только гляньте, тут все прямо для нас! – радовался Гарик, обходя предлагаемые к сдаче площади. – Во! Даже угол есть, куда Степку ставить. И кухня вместе с гостиной в одном флаконе! Я буду на диване, вот здесь, с газеткой полеживать, а вы со своими ногами у плиты стоять будете. Класс! А телик в это время «бу-бу-бу» делать будет. Все, берем!

Хозяйка квартиры глядела на Гарика испуганными глазами.

– Не бойтесь, женщина, мы к вам надолго заедем. Вот вам залог, а вот оплата за полгода вперед. – Гарик полез в карман штанов и вытащил толстую пачку денег.

Лицо квартирной хозяйки просветлело.

– Вы, ребята, только котов и собак здесь не заводите, – сказала она, написав расписку и спрятав деньги в сумку.

– Не, не заведем. У нас только мальчик Степан школьного возраста! А если еще какой заведется, то места нам пока хватит. Иэх-х! – С этими словами Гарик хлопнул Давыдову по заднице.

«А чего? – подумала Давыдова, пихнув Гарика в живот, отчего тот сложился пополам, притворяясь, что ему больно. – Можно и еще одного мальчика завести. Даже двух».

Ей казалось, что теперь, наконец, можно все.

Гарик

Гарик, сколько себя помнил, всегда выглядел упитанным ребенком. Он был выше всех и шире всех. Это его сильно угнетало. Приходилось постоянно доказывать окружающим, что он еще и сильнее всех. Сильнее, быстрее, умнее и лучше. Почему-то в народе бытует мнение, что большие люди добрее маленьких. Конечно, мальцы со своими наполеоновскими комплексами – те еще штучки, но и большие парни тоже могут содрать с вас три шкуры. Так что в деле покорения окружающего пространства размер уж точно не имеет никакого значения. Легко пространство не отдается никому, ни маленькому, ни большому, ни красавцу, ни уроду. Так уж оно устроено, что у каждого вновь прибывшего покорителя возмущенно спрашивают: «Да ты кто такой, вообще? Ишь, покоритель выискался!» И по морде его бамс, бамс. А чтоб по морде человеку настучать – тут уж все средства хороши. И детишки окружающие могут «пухляком» прозвать, а то и вовсе скажут – «жиро-мясокомбинат, промсосиска, лимонад!», и мама родная оладушками закормить, да «сюсюками» разными при посторонних засюсюкать. А уж папаша, тот вообще – просто скажет «тюфяк» и как отрежет. Вот и приходится претенденту в покорители вертеться, как ужу на сковородке, чтобы всем окружающим доказать, что он достоин исключительно первого места. И Гарик вертелся. Для начала решил свои невиданные размеры обратить себе на пользу и пошел заниматься гандболом. Там его пухлость очень быстро переросла в мощь, и эта мощь распространялась от него волнами, после чего про «промсосиску» в школе забыли начисто. Мамины плюшки с их калориями перегорали на тренировках моментально, а папин «тюфяк» утерся после твердых пятерок по основным предметам. Гарик очень рано понял, что нельзя давать себе спуску и останавливаться на достигнутом. Он поступил в университет, закончил его с красным дипломом, поступил в аспирантуру и защитил диссертацию. После этого он слегка притормозил, огляделся и обнаружил, что наукой выбиться в люди не так-то просто, да и, собственно говоря, не особо интересно. Ему нужны были приключения, а какие уж там приключения на университетской кафедре.

«Это развлечения все больше бабские», – решил Гарик и круто поменял свою жизнь. Он поступил в мореходку. Это было гораздо интересней, но к тому моменту, когда он только развернулся и начал уже возить в страну большие партии джинсов и ткани с люрексом, началась перестройка и морская профессия перестала быть актуальной. Драйв без денег Гарика не интересовал. Он опять круто поменял свою жизнь и пошел ловить расхитителей социалистической собственности. В результате непримиримой борьбы с расхитителями Гарик прирос собственным бизнесом в виде пары продовольственных магазинов, двух кофеен и ресторана. Практически безотходное производство. Но этого было мало, все вокруг бурлило и из ничего производило нечто, и Гарик ввязался в производство ликеро-водочных изделий. Спирт возили из Белоруссии и путем нехитрых манипуляций превращали его в водку и разные настойки. К тому моменту, когда он в первый раз увидел Давыдову, Гарик был очень доволен собой и считал, что окружающее пространство у него прямо-таки в кулаке.

Он увидел Давыдову из окна своего кабинета, она шла по противоположной стороне улицы и олицетворяла собой некий Монблан, требующий срочного покорения. Такие женщины были только в кино, причем исключительно иностранном. Сначала он решил, что ему все показалось и эта красота просто случайно промелькнула мимо. Типа спустилась с небес на питерскую тихую улицу, посмотрела под ноги, сказала «Фу, какая гадость!» и исчезла навсегда. Вернулась в мир, где синее небо, синее море и вечно зеленые пальмы. Только там, в этих райских кущах, и место для таких красоток. Однако, когда он увидел ее на следующий день, выходящую из машины у дверей какой-то конторы напротив его магазина, Гарик сначала не поверил своим глазам, а потом сделал охотничью стойку. Со своего наблюдательного поста из окна кабинета он определил, что красотка появляется в офисе напротив в районе десяти часов утра, а потом сидит безвылазно до шести вечера. И он стал поджидать ее, слоняясь по тротуару у дверей своего магазина. Познакомиться никак не удавалось. Она приезжала все время на разных автомобилях, подкатывала к самым дверям, быстро заходила в офис и исчезала. Вечером она выходила обычно в компании каких-то людей, что тоже никак не способствовало случайному знакомству. В том, что знакомство должно быть именно случайным, Гарик ни минуты не сомневался. Еще бы! Не подойдешь же к девушке, гуляющей в компании своих сотрудников, и не скажешь:

– Я тут, дамочка, за вами давно слежу, так что разрешите познакомиться. Гарик!

Или поймать ее на выходе из машины, перекрыть подходы к офису:

– Здравствуйте, тетя! Я дядя Гарик из магазина напротив.

Этак недолго и сумкой по балде получить.

Гарик долго ломал голову над тем, как обставить это случайное знакомство, и чуть было не упустил момент, когда судьба сама принесла ему Давыдову на блюдечке с голубой каемочкой. Он стоял около дверей магазина, кроя на чем свет стоит своих грузчиков, которые разбили ящик водки. Грузчикам и самим было невмоготу от содеянного. Все взгляды были прикованы к водке, разливающейся по грязному апрельскому асфальту, и в этот момент Гарик краем глаза уловил нечто белоснежное на противоположном тротуаре. Это была она. Вся в белом. Гарик еще не отошел от скандала с грузчиками и злобно ухмыльнулся.

«У нас тут не Рио-де-Жанейро, чтоб во всем белом гулять! Ведь ляпнется же сейчас, ей-богу, ляпнется!» – подумал он.

И дамочка ляпнулась. Со всего размаху. Гарик аж рот открыл от такого совпадения. Ему стало безумно стыдно за свои злые мысли, и он в три прыжка оказался рядом с красоткой. Схватил ее за шкирку и поставил на ноги. Как только воротник не оторвал?

Вблизи она оказалась еще красивее, чем издали. Он никак не мог сообразить, на кого из иностранных артисток она больше похожа: на Софи Лорен или на Фанни Ардан. Потом решил, что все-таки на Фанни Ардан, но это было уже не важно. Гарик влюбился. Ее ни в коем случае нельзя было отпускать, и он начал методично и последовательно добиваться Давыдовой. Гарик был человеком основательным и уж если делал что-то, то делал это качественно. Сначала ему даже в голову не приходило уходить от жены. Одно другому не мешает. Вон, сколько народу живут на две семьи, и ничего. Но, казалось бы, уже покоренное Гариком пространство внезапно встрепенулось и стало устанавливать свои правила игры. И женщины, обитающие в пространстве Гарика, как оказалось, очень сильно отличались от всех других женщин, которых он видел в телевизоре и о которых он слышал от знакомых. Жить на две, три, четыре, а то и пять семей можно было с кем-нибудь другим, но только не с женщинами, которых выбирал себе Гарик. Основательный Гарик выбирал себе основательных женщин. Давыдова категорически отказалась крутить шуры-муры с женатым мужчиной, а жена Гарика категорически отказалась делить его с какими-нибудь другими женщинами. Гарик долго думал. С одной стороны, была его жена, с которой он прожил более десяти лет. С женой было удобно, много совместно нажито и надежно, но с ней было нестерпимо скучно. Жена постоянно руководила Гариком, и он вынужден был делать вещи, которые ему делать совсем не хотелось. Ехать на дачу и копать картошку, которую Гарик мог покупать вагонами, идти в гости к людям, которых он терпеть не мог, надевать на себя какие-то немыслимые шмотки. Короче, никакой свободы. Вот тебе и покоритель пространства!

А с другой стороны была совершенно неизвестная ему Давыдова. Однако с ней было весело, она, безусловно, была гораздо умней и добрей его жены. Кроме того, Давыдова просто потрясала его своей красотой, и еще он чувствовал в ней что-то очень родное. А самое главное, Давыдова его ни на что не напрягала. Она никак не ограничивала его свободу и ничего от него не требовала. И Гарик сделал выбор. Он устроил все таким образом, что жена его выгнала. Дальше можно было бы оставить все как есть и наслаждаться обретенной свободой, встречаясь с Давыдовой, когда ему заблагорассудится. Жениться еще раз он не хотел категорически. Кто его знает, как Давыдова изменится в замужестве, вдруг начнет капризничать и посылать его за лимонадом или еще какой-нибудь подобной пургой?

Однако жить этаким плейбоем у Гарика почему-то не получилось. Рядом с Давыдовой он вдруг как-то вырос сам над собой. Ему самому почему-то захотелось делать для нее приятные вещи. Построить дом, посадить дерево и родить сына. Для начала, например, хотя бы проживать с ней вместе. Может быть, даже и лимонаду привезти. А чего такого-то? Но самое главное, хотелось защитить ее от всех возможных и невозможных опасностей. Гарик задумал уж если не жениться на Давыдовой, то увезти ее в безопасное место обязательно. Таким безопасным местом Гарик посчитал Испанию. Там можно было купить дом и проживать без страха за семью. Без наездов ментов и бандитов. Среди законов, защищающих частную собственность. Гарик присмотрел дом в Каталонии и озаботился сбором денежных средств. Денежные средства, поступавшие к нему от псевдоводочного производства, были вполне приличными, но они делились с партнерами и на покупку дома никак не накапливались. И тут ему пришла в голову блестящая идея ввязаться в торговлю таможенным конфискатом. Там деньги выгорали вполне приличные. На дом хватало с лихвой. Еще бы и на шубу для Давыдовой осталось. Хотя на фига в Испании шуба?

После возвращения из Испании, где Гарик с загадочным взглядом изучал каталоги местной недвижимости, он позвал Давыдову в театр. Он вообще был завзятый театрал и не пропускал никаких значимых гастролей. А тут «Гамлет» Райкина! Да еще места в третьем ряду! Давыдовой очень понравилось, сначала она хохотала до упаду, а потом плакала, как маленькая девочка. Степка был в ссылке у бабушки, и после театра Гарик предложил заехать в ресторан поужинать.

Вечер обещал быть очень даже романтичным. По дороге от театра до ресторана в машине они слушали свою любимую песню «Вот перед нами лежит голубой Эльдорадо, и всего только надо – поднять паруса!». Давыдова чувствовала себя совершенно счастливой, но внезапно Гарик вдруг начал сильно нервничать. Она всегда чувствовала, когда он нервничает, переживает или боится чего-то. Большие и сильные мужчины тоже иногда могут чего-то бояться. Например, зубного врача. Но тут дело было явно не в зубном. Давыдова учуяла, как говорится, верхним чутьем какие-то серьезные проблемы. Надо сказать, что это чутье ее никогда не подводило.

Обычно дядя Гарик вел машину как настоящий король дороги. Ехал не спеша и обязательно посередине, чем очень веселил Давыдову. Он объяснял ей, что солидные люди не ерзают по дороге, как вошь на гребешке, а едут степенно, зная себе цену. Но тут вдруг Гарик начал как-то странно, причем очень умело, лихачить, челноком обходя неспешно ползущие машины, и затем резко, через двойную сплошную левым поворотом свернул во двор. Такого Гарика Давыдова не видела никогда. Лицо его приобрело жесткий и даже какой-то хищный вид.

– Пристегнись! – крикнул он ей, резко набирая скорость.

Давыдовой казалось, что они несутся прямо в стенку, ей хотелось визжать. А дальше началось что-то и вовсе невообразимое. Он с бешеной скоростью гнал по дворам, резко сворачивая в подворотни. Слава богу, в позднее время людей на улице практически не было. Давыдова знала, что надо вести себя тихо, иначе можно напугать и без того нервного водителя. Наконец они выскочили из опасного лабиринта на освещенный проспект, встроились в ряд движущихся автомобилей и поехали спокойно.

– Гарик! Что это было? – прохрипела Давыдова. От страха у нее даже пропал голос.

– Это, тетя Нюся, я показывал вам, как надо уходить от наружки. – Гарик рассмеялся и похлопал ее по коленке.

Однако смех этот Давыдову не успокоил, а, наоборот, насторожил и еще больше испугал.

– Какой еще наружки? – Давыдова не могла понять, как она должна реагировать на происшедшее. Она вообще ничего не понимала. Рядом с ней в машине сидел какой-то совершенно другой Гарик. Хотелось плакать.

– Какой, какой? Обыкновенной.

– Кто за тобой следит? Опять жена? – спросила она на всякий случай, хотя прекрасно понимала, что от слежки жены с такими опасными для жизни выкрутасами никто отрываться не будет.

– Если бы! Я не знаю кто, но кто-то следит. Уже несколько дней. Может, менты, а может, и не менты, а совсем наоборот.

– Ты серьезно? Надо же что-то делать! – Давыдова не на шутку перепугалась. Действительно, нельзя же вот так спокойно сидеть сложа руки, зная, что за тобой следят какие-то неизвестные люди. Вряд ли они сотрудники инюрколлегии, выслеживающие наследников богатого усопшего, чтобы вручить им наследство.

– Что тут сделаешь? Мне мужики наши предлагали телохранителя, но я отказался.

– Почему? Как ты мог отказаться?

– Не хватало еще, чтоб я за пьяным телохранителем пистолет носил!

– Почему за пьяным?

– А откуда они, по-твоему, берутся, эти телохранители?

– Не знаю. Из органов, наверное.

– Правильно. И я не знаю никого, кому когда-нибудь помог бы телохранитель. Особенно из органов, где через одного запойные.

– Гарик! Но неужели нормальных телохранителей не бывает? Вдруг есть?

– Нюсь! Ты же взрослая тетенька! Как ты себе представляешь нашу жизнь с телохранителем? А потом, если кто-то чего-то задумал учудить, то хрен ты его телохранителем отпугнешь. Тут вопрос надо решать кардинально. Понять, где и кому я перешел дорогу! – Гарик крепко задумался.

– Давай с Шестопаловым поговорим, а еще лучше с Максимовым Толиком. – Она предложила ему единственное правильное, по ее мнению, решение, которое пришло ей в голову в эту минуту. Случись с ней такое, она, не задумываясь бы, кинулась к Толику Максимову.

– Зачем?

– Ну, у Толика Максимова люди разные есть знакомые, и в правительстве, и в ФСБ. Он теперь в Москве большая шишка.

– Еще не хватало! Значит, делать будем так. Завтра поедешь Степку заберешь, и поживете пока у тебя на старой квартире. Вас я в это дело впутывать никак не могу. Сам пока разузнаю по своим каналам, что это было и кому я дорогу перешел. Да! И запомни раз и навсегда – случайностей не бывает. Если одна и та же машина попадается тебе в зеркале заднего вида второй раз на дню, то сразу же звони мне.

– Нет! Я с тобой!

– Нюся! Не дури! Если тебя к стулу привяжут, я не знаю, что я сделаю!

– К какому такому стулу? Ты с ума сошел! Мы где живем-то? – Давыдова представила себя привязанной к стулу, а вокруг небритых страшных мужиков с утюгами. Сразу же захотелось в туалет.

– Вот именно там и живем, где мы никому, кроме себя, не нужны. Да это и правильно, наверное. Сами делаем, сами потом расхлебываем!

– А ты чего сделал-то?

– Сам пока не знаю. Но узнаю, даю тебе слово! Все будет хорошо. Не дрейфь, решим проблемы. – Гарик повернулся к ней и подмигнул.

Давыдова ему поверила, она ему всегда верила, во всем. На следующий день она сделала все, как он ей велел. По дороге даже всматривалась в автомобили, едущие сзади, но ничего подозрительного не обнаружила. Вечером Давыдова впервые за этот год ночевала у себя дома. Одна, без Гарика. Было холодно, она никак не могла согреться и позвонила Гарику. Они поговорили, и Давыдова согрелась. Потом ей уже перезвонил Гарик, и так они проговорили почти всю ночь. Практически ни о чем, но ощущение было такое, что они вместе.

На следующее утро при выходе из подъезда Гарика застрелили. Тремя выстрелами, последний был контрольный – в голову. Пистолет Макарова бросили рядом. Стрелявшие, по словам нескольких случайных свидетелей, скрылись на белой «Волге», номерных знаков которой никто не разглядел.

Несколько дней, которые ей пришлось прожить после этого события, Давыдова просто не помнила. Наверное, мозг включил какой-то защитный механизм. Так, отдельные обрывки. Морг, где ей выдали его окровавленную одежду, пьяного священника в Никольском соборе, который отказал в отпевании из-за того, что никто не знал, крещен Гарик или нет, похороны, где какие-то совершенно незнакомые ей люди гладили ее по голове и велели обращаться, если будут проблемы, молоденький следователь, который утешал ее, говоря, что убийство было заказное и дорогое. Тогда Давыдова даже улыбнулась и сказала:

– Спасибо, утешил. Выходит, мужика моего не за бесплатно угрохали. Потратились.

А еще приехала Светка Михайлова. Со Светкой они крепко дружили с самого детства, все десять лет школьной жизни. В первом классе они были одного роста, а где-то в классе в пятом Давыдова вдруг стала стремительно расти, а Светка так и осталась самой маленькой в классе. Давыдова так и звала Светку: Мелкая. Светка же, в свою очередь, дразнила Давыдову Макарониной. После школы они поступили в разные институты, разъехались по разным концам большого города, у обеих начались какие-то проблемы с личной жизнью, разные страсти-мордасти, народились дети, и встречаться стало практически некогда. Так, иногда перезванивались или ходили друг к другу в гости по большим праздникам. Светке позвонила мама Давыдовой, и Мелкая, не раздумывая, тут же примчалась. Даже несколько раз оставалась у Давыдовой ночевать. Держала Давыдову за руку и что-то бубнила такое успокаивающее, после чего Надя даже засыпала. Короче, Светка Михайлова действовала на Давыдову как хороший транквилизатор.

Туман отступил от Надежды на девятый день. До сорокового дня она ездила каждый день на кладбище, сидела на могиле, ревела и разговаривала с Гариком. А Гарик всяческими способами пытался убедить ее в существовании жизни после смерти. Он подавал ей разные знаки, о которых она никому не рассказывала. Один раз, правда, попыталась рассказать матери, но та как-то странно посмотрела на нее, и Давыдова поняла, что если не хочет попасть в психушку, то лучше помалкивать. На сороковой день ей приснился Гарик и сказал, что на этом их пути расходятся. Он стоял у дверей вагона, почему-то в армейской фуражке. Она просилась ехать с ним, но он строго посмотрел на нее и распорядился:

– Тетя Нюся! Оставь меня в покое. У меня теперь другие задачи. А тебе надо Степкой заниматься, самый вредный возраст у парня.

И уехал в этом своем поезде, а она стояла и смотрела, как исчезают вдали красные фонарики последнего вагона.

С этого момента Давыдова вернулась к своей прежней одинокой жизни. Она с головой окунулась в работу и Степкино воспитание. На кладбище она теперь ездила только по церковным праздникам да еще в день рождения Гарика и в день его смерти. В глубине души она твердо знала, что Гарик где-то там существует и присматривает за ней. Ведь с момента его гибели, все, кто как-то пытался обидеть Давыдову, получали сильнейшую отдачу от окружающего пространства. Убийц Гарика, как водится, не нашли. Однако выяснилось, что некоторые люди, пересекавшиеся в жизни с покойным Игорем Сергеевичем, вдруг тоже странным образом отошли в мир иной. Одного убили простецким железным прутом, вдарив им по сильно умной голове, а другой скоропостижно скончался от неизвестной болезни.

Кроме того, Давыдова считала, что там, на небе, Гарику поручили такое ответственное дело, как руководство питерской погодой. Погода всегда соответствовала настроению Давыдовой. Если ей было тоскливо и хотелось плакать, то шел дождь, если настроение ее было прекрасным, то на улице светило солнце.

Когда с момента смерти Гарика прошло около трех лет, на Давыдову вдруг снизошло удивительное умиротворение, и Гарик устроил ей просто фантастическое, невиданное в Питере, длиннющее бабье лето. Даже в конце октября было около пятнадцати градусов тепла при полном безветрии. Муж Светки Михайловой улетел в какую-то важную командировку, и она позвала Давыдову прокатиться вечерком к заливу, поужинать в каком-нибудь из прибрежных кафе и полюбоваться суровыми северными красотами, пользуясь невиданным теплом. После ужина они устроились на открытой террасе прибрежного ресторана и пили кофе, любуясь лунной дорожкой на воде. Летом в Питере, как известно, белые ночи, поэтому никаких лунных дорожек на заливе просто быть не может. В обычном же октябре, когда северная природа вовсю готовится к ночам черным и луна на небе появляется очень рано, увидеть лунную дорожку также невозможно. Эта роскошь для питерских жителей просто непозволительна, потому что в обычном октябре летние террасы уже все закрыты, льет всегдашний питерский дождь, бушует ветер и никто даже не догадывается, что в этой непроглядной хмари может быть такая же лунная дорожка, как и на теплых южных морях.

Светка взахлеб рассказывала, как хорошо живет со своим новым супругом, как ей повезло, и уговаривала Давыдову по ее примеру заглянуть в Интернет, чтобы подыскать себе подходящую пару. Давыдова усмехалась и думала, что после смерти Гарика на ее личной жизни можно поставить жирный крест. Конечно, одной ей было плохо, но рассчитывать на появление принца мечты уже не приходилось. Еще бы! Ведь он уже был в ее жизни. Самый, что ни на есть, настоящий, лучше которого не может быть никого.
– Макаронина! Кончай придуриваться! В сорок лет жизнь только начинается. Это я тебе совершенно ответственно заявляю, а нам с тобой еще и сорока нет! – Светка скинула на свободный стул свой роскошный палантин, связанный из щипаной норки, и осталась в одном костюме. Ее лучистые хитрющие глаза сверкали за стеклами очков. Светка была очень хорошенькая и выглядела гораздо моложе своих лет. Давыдова считала, что это объясняется Светкиным ростом. Мол, маленькая собачка до старости щенок.

– Свет, оставь свои непотребства при себе. Я примерная вдова. Мне не положено по Интернетам шляться.

– Обратно дура! Одна моя сотрудница, которая тоже в свое время похоронила мужа, мне рассказывала, что траур не человек сам на себя цепляет. Траур обусловлен какими-то законами сверху! – Светка потыкала указательным пальцем с длиннющим красным ногтем куда-то в сторону темного неба. – И заканчивается этот траур где-то в районе двух или трех лет с момента печального события. Эта дамочка тоже была примерная вдова, вроде тебя, сидела сиднем, страдала своими горькими страданиями и ни с кем даже и не думала знакомиться, а через два года после смерти мужа потеряла сережку. Знаешь примету народную?

– Нет. – Давыдовой стало интересно. Она вообще в последнее время очень полюбила рассказы про разные народные приметы и сверхъестественные события.

– Если дамочка теряет сережку, которую ей подарил ухажер, то это означает, что она через некоторое время с ним расстанется. Имеется в виду, не физически, а морально. Ну и физически тоже! Мол, он не будет уже ей так интересен.

– И что сотрудница твоя? Потеряла сережку, поняла, что свободна, и кинулась во все тяжкие?

– Ни фига подобного! Она ревмя заревела и застрадала пуще прежнего. Говорила, что ничего-то уже ей от ее любимого не осталось. А на следующий день пошла в музей. Она дамочка интеллигентная, воспитанная. Если что, то сразу в музей идет. Ты же знаешь, наши дамочки питерские одинокие, кто в музей, кто на выставку, кто в филармонию, а кто в театр ходят. Плохо человеку, и он сразу – хоп! Приобщается к чему-нибудь великому и прекрасному. Глядишь, сразу и полегчает. – Михайлова затянулась сигаретой и поглядела на Давыдову со знанием дела.

– Это точно. Я вот, когда мне плохо, люблю по Большому проспекту Петроградской стороны гулять. На дома смотреть, там красиво, как в Стокгольме. Или даже лучше! И магазины красивые, – согласилась с подругой Давыдова.

– Ясное дело! Все люди как люди – в филармонию, а Макаронина в магазин приобщаться к прекрасному бежит!

– Ничего плохого в этом нет. Были б деньги. В магазине любой стресс моментально на нет сойдет. Купишь себе сумочку, ну, или туфли модные, и плевать тебе после этого на все проблемы с высокой колокольни! Во всяком случае, часа на три-четыре о неприятностях забудешь. Факт!

– Ага! А у этой дамочки, сотрудницы моей, с деньгами не все так распрекрасно, как у Надьки Давыдовой, поэтому она все по музеям норовит. Намного дешевле там стресс снимается. И уж если ей совсем невмоготу, то идет она непременно в Русский музей в зал Карла Ивановича Брюллова. Садится там и, глядишь, через некоторое время улыбаться начинает.

– Я ее понимаю. Сама, когда на автопортрет Брюллова смотрю, непременно улыбаться начинаю. Мне кажется, он за мной наблюдает и как бы говорит «Ну, ну, Надежда Давыдова, чего ты еще отчебучить собралась?». И тут я ему все как на духу и рассказываю.

Светка подскочила, потрогала Надин лоб и по-матерински приложилась к нему губами, как бы проверяя наличие температуры.

– Слушай, Макаронина! – продолжила она, усаживаясь на свое место. – Ты не бредишь? Может, ты, часом, Карла Ивановича с кем-то другим перепутала? Обычно как на духу люди в церкви все рассказывают. Деве Марии, например.

– Деве Марии я тоже все как на духу рассказываю, – обиделась на подругу Давыдова. – Но, должна тебе сказать, художники тоже ребята не простые, а особые.

– Это как? – И без того большие глаза Светки Михайловой округлились, и она, подперев голову рукой, приготовилась внимать Давыдовой.

– Смотри. Всем известно, что художник видит окружающее пространство немного не так, как все другие люди. Про это нам в детстве все уши прожужжали – «особый взгляд художника», «что он этим хотел сказать» и всякая остальная байда из учебников. Так вот, художник видит невозможную красоту, которую ты не замечаешь. Ну, стоит цветок в вазе, или там солнце восходит. Думаешь, делов-то. А художник эту невозможную красоту запечатлевает в своих бессмертных полотнах. И не просто красоту, а красоту в квадрате. В смысле, слегка действительность нашу приукрашивает. Ну, чтобы все посмотрели и непременно обалдели. Все смотрят и радуются. Действительность тоже смотрит сама на себя и удивляется. Мол, приврал парень, тут на самом деле на столешнице заусеница, вода вовсе не такая прозрачная и так далее. Смотрит, смотрит, но ей-то тоже эта новая красивая действительность больше нравится, чем старая с заусеницей. Поэтому действительность сама не замечает, как начинает к изображенной художником красоте подтягиваться. Мир становится лучше. Так что художник – это своего рода тоже творец, создатель прекрасного мира.

При этих словах Давыдовой у Светки Михайловой немного отвисла челюсть.

– Да! Давыдова, чего же это такое у тебя в голове копошится? Может, тебе к доктору сходить?

– Ага, мне к доктору, а тем, которые в автомобиле своем портреты всего святого семейства и Николая Чудотворца вешают, – тем куда? Они ж на полном серьезе в церковь как в магазин идут. Мол, я вот буду себя сегодня хорошо вести, бить поклоны, даже службу отстою, а ты мне пошли прухи несусветной и манны небесной, да побольше.

Михайлова рассмеялась и попросила у официантки еще бокал вина. Давыдова ей позавидовала. Сегодня за рулем была она и свой лимит спиртного в виде рюмки вина перед ужином уже исчерпала.

– Хорош пьянствовать и водителя искушать, – проворчала она и заказала себе еще кофе. – Я из-за этого кофе теперь всю ночь дежурить буду. Давай дальше про тетку рассказывай.

– Никакая она не тетка, а такая же примерная вдова вроде тебя. В самом соку! Так вот, пришла она в музей, уселась в зале Брюллова, а рядом с ней на лавочке пристроился мужичонка. Слово за слово, разговорились они. Оказалось, тот тоже любит в Русский музей ходить, когда ему не по себе. Только он не на Брюллова любуется, а на работы скульптора Аникушина.

– И что? Не иначе как поженились? – Давыдова засмеялась и чуть не вылила на себя кофе.

– А то! Мужичонка оказался музыкантом из Мариинского театра. И не какая-нибудь там шантрапа с барабаном, а чуть ли не первая скрипка!

– Врешь ты все, Мелкая!

– Ей-богу! – Светка перекрестилась, сунула палец в рот, чпокнула щекой и добавила: – Век воли не видать!

– Знаешь, ты, конечно, мастер волшебных историй, но я всю жизнь ждала своего принца мечты. И дождалась. А двух принцев у одной тетки быть не может!

– Это еще почему? – удивилась Михайлова.

– Не может быть, потому что не может быть никогда! Мечта-то одна, как к ней два принца приспособятся?

– А это уже не твоего ума дело. Это они там наверху как-нибудь без тебя решат. Без сопливых разберутся. А потом, с чего ты вдруг решила, что твой Гарик, царствие ему небесное, принц твоей мечты? Может быть, он просто похож на него. Ты с ним всего ничего и пожила-то вместе и не знаешь, что было бы дальше.

– Знаю. Все было бы хорошо.

– Не знаешь, и знать не можешь. Может, он бы тебя как-нибудь обидел, а ты бы ушла от него. Так что завязывай со своими перуанскими страданиями и живи, пожалуйста, на полную катушку. Будут еще и на твоей улице принцы. Я тебе обещаю!

Давыдова рассмеялась. Уж если Светка Михайлова чего-то обещала, то, будьте спокойны, так оно и будет.

Вы не поверите, но на следующий день Давыдова потеряла сережку, которую Гарик подарил ей незадолго до своей гибели, и почему-то сразу поняла, что эта дверь в коридоре ее судьбы захлопнулась навсегда. С этого момента питерская погода перестала зависеть от настроения Надежды Михайловны Давыдовой.

Гарик. Вариант второй

Когда чья-то сильная рука схватила ее за шкирку и выдернула из лужи, Давыдова почувствовала себя маленьким котенком, и это ощущение очень ей понравилось. Вот так бы все время кто-нибудь выдергивал ее из разных неприятностей. Но дела никому до ее неприятностей не было. Конечно, Боженька мог бы уже о ней и позаботиться, но Давыдова понимала, что Боженька далеко, заботиться обо всех не успевает и ей придется как-нибудь выпутываться самой. А тут – рраз! И ты уже не в луже. Давыдова подняла глаза. Перед ней стоял здоровенный детина и улыбался самой замечательной в мире улыбкой. Конечно, так вытащить ее из лужи мог только такой огромный дядька. Сама Давыдова со своими каблуками была никак не меньше метра девяносто, но этот дядька смотрел на нее сверху вниз и почесывал свою совершенно лысую голову под смешной клетчатой кепочкой.

– Мерси! – Давыдова сделала книксен.

– Хм… Позвольте представиться. Дядя Гарик. – Мужик снял кепочку и помахал ей в воздухе.

– Тетя Надя! – радостно ответила Давыдова.

– Ответ неверный. Вы тетя Нюся! – заметил мужик.

Давыдова удивилась. Нюся – это было ее тайное имя. Она точно знала, что внутри никакая не Надя, а самая настоящая Нюся. Так ее всегда звала бабушка, а иногда и папа. Шестопалову она тоже разрешала себя Нюсей называть.

– Откуда знаете? – поинтересовалась она на всякий случай.

– А я про вас все знаю.

– Следили?

– Как можно? Это внутреннее знание.

– Ну-ну. А что еще вы знаете своим внутренним знанием?

– Я знаю, что вам необходимы новые колготки и в химчистку.

Давыдова глянула вниз и расхохоталась. Ее белоснежное пальто было испачкано вдрызг, колготки зияли дырами, из которых торчали измазанные грязью колени. Да, папа был прав, в таком виде только на лимузине разъезжать.

– Что ж это вы так вырядились-то? Чай, у нас тут не Рио-де-Жанейро какой-нибудь, чтобы во всем белом разгуливать. У нас надо надевать нечто цвета хаки, желательно камуфляжного исполнения, тогда и в луже поваляться можно. А с вашими ногами и вовсе надо в бронетранспортере ездить.

– Почему?

– Ну, чтоб не покусился никто. Такие длинные. Я вот, например, таких никогда не видел.

– Это они из-за каблуков такими кажутся. Вы лучше обратите внимание на мои недюжинные мозги. Я деньги ими зарабатываю, а вовсе не ногами.

– Точно? Вот никогда бы не подумал, что с такими ногами еще и мозги комплектуются. Это какая-то шутка природы.

– Мне на работу пора. Вон вся фирма уже в окнах торчит. Можно сказать, своим падением сорвала предприятию производственный процесс.

– Да вы с вашими ногами там этот процесс регулярно срываете. Вот я уже точно сегодня работать больше не смогу. Вы во сколько заканчиваете?

– В шесть.

– Я вас до дому довезу, ладно?

– Отлично. Спасибо.

Дядя Гарик открыл перед Давыдовой офисную дверь, и она прошмыгнула туда, сияя как медный грош. В приемной ее ожидал Шестопалов и их общая секретарша Катя.

– Нюсь, ты чего по лужам с утра пораньше валяешься? – поинтересовался Шестопалов.

– Да вот вырядилась во все белое, понадеялась, что лужа меня не заметит. Зато видали, какого я принца в луже встретила?

– Видали! – заметила Екатерина, – только какой же это принц, если без коня. Принц должен на «мерседесе» ездить, а этот пешком ходит.

– Как бы он, спрашивается, на «мерседесе» Надежду Михайловну из лужи спас? Ничего-то ты, Катя, в принцах не смыслишь. Я вот тоже без «мерседеса», а чем не принц? – наставительно заявил Шестопалов.

– Вы, Игорь Александрович, настоящий принц. Даже без «мерседеса», а такие редко встречаются. Я ж про среднестатистического принца говорю.

– Нашей Надежде Михайловне среднестатистический не нужен. Она самого лучшего поджидает, не знаешь разве? Где у нас аптечка, надо бы первую помощь оказать, пока микробы не внедрились.

– Аптечка вот. – Катя достала из ящика стола автомобильную аптечку и протянула ее Шестопалову. – А самого лучшего принца можно всю жизнь прождать и не дождаться.

В это время раздался звонок от входной двери.

– Дождалась! – радостно заявила Давыдова. – Иди, Кать, дверь открой.

Давыдова уселась на диван в приемной, а Шестопалов начал обрабатывать ее коленки перекисью водорода.

– И правда дождались, Надежда Михайловна! – В дверях приемной появилась Катя с пачкой колготок. – Там принц ваш колготок вам принес. Ишь заботливый какой! Вот так. Одним – все, а другим – ничего!

Давыдова с улыбкой перебирала принесенные колготки, дорогие и качественные.

– Бессовестная ты, Екатерина! – резюмировал Шестопалов, заканчивая оказание первой помощи. – Сразу завидовать начинаешь! А ты сама в луже полежала? Пальто измазала? Колготки порвала? Коленки расшибла? Думаешь, так просто принца настоящего поймать?

Пристыженная Екатерина уселась за свой компьютер и начала ожесточенно барабанить по клавиатуре.

Вечером Катя заглянула в кабинет Давыдовой, чтобы попрощаться, а через несколько минут ее голова вновь возникла в дверях.

– Чего тебе? Ты ж ушла уже, – удивилась Давыдова. Она сама уже собиралась домой и натягивала сапоги.

– Там это, принц ваш примчался. «Вольво» у него, большой такой и черный. Этот конь получше, пожалуй, чем у нашего Игоря Александровича. Просил меня передать, что ждет вас.

– Бегу! – обрадовалась Давыдова и, на ходу натягивая пальто, поспешила за Екатериной.

Около офиса стоял большой черный автомобиль. При виде Давыдовой из него выскочил дядя Гарик и галантно открыл для Давыдовой дверь у пассажирского сиденья. В машине звучала совершенно замечательная песня «Вот перед нами лежит голубой Эльдорадо, и всего только надо – поднять паруса!». Давыдова довольно плюхнулась в машину и назвала дяде Гарику адрес.

– Принято. – Дядя Гарик поднял руку в пионерском салюте. – Я вас, тетя Нюся, теперь буду каждый вечер с работы возить. С утра, к сожалению, занят, а вот вечером завсегда пожалуйста.

– Обратно мерси. Только мне не ясно, как на это посмотрит ваша супруга.

– Супруга… Супруга… – задумчиво забормотал дядя Гарик. – Какая супруга?

– У вас нет супруги?

– Есть, и не одна.

Брови Давыдовой поползли наверх.

– Бывшие. Три штуки, – засмеялся дядя Гарик. – Я, знаете ли, очень большой женолюб, однако при этом свободолюбив, как настоящая сволочь. Не люблю, когда меня кантуют. А тетеньки – существа в большинстве своем очень странные. Как выйдут из ЗАГСа, так сразу начинают дядек кантовать.

– Это как?

– Ну, в смысле: беги на левый борт, потом беги на правый борт. Подай тапки, привези лимонаду и так далее.

– Вы команду «сидеть» пропустили.

– Точно.

– Странно, я всегда думала, что так только родители с детьми поступают. Оказывается, и тетеньки тоже. Может, это они пока детей нет?

– Может быть. Но я как-то проверять не стал. А у вас дети есть?

– Есть. Сын Степан. Только не я им руковожу, а он мной. Я только слежу, чтоб он зубы почистить не забыл.

– Здорово. Дядя Степа, значит.

– Вот-вот. Вредный, надо сказать, дядька. Не любит, когда я после работы задерживаюсь. Страшно ругается.

– А муж?

– Вот интересно, вы у меня сначала про детей спросили, а потом про мужа. Это почему?

– Потому что муж, у которого жена с такими ногами одна по улицам шастает, не заслуживает большого внимания.

– Правильно. Поэтому у меня никакого мужа и нет. Я все ищу такого, который подобного безобразия не допустит.

– Ага! Значит, нам есть куда стремиться!

– Безусловно.

С этого дня так и повелось. Дядя Гарик возил Давыдову с работы домой. Иногда звал обедать. По всем праздникам дарил цветы, а иногда делал и другие подарки, типа дорогой косметики и духов. Но никогда не пытался даже поцеловать ее, не то что там всякие естественные для одиноких людей шуры-муры. Из этого Давыдова сделала вывод, что у него кто-то есть. И это стало ее раздражать. Она даже поделилась своими сомнениями с Шестопаловым.

– Игорь, ты мужчина и все про мужчин знаешь, – заявила она ему после окончания очередного рабочего совещания, когда они, по своему обыкновению, остались вдвоем посекретничать и выпить кофейку.

– Я мужчина. Это точно. Но все про мужчин может знать только доктор. А что?

– Вот скажи, может такое быть, чтобы здоровый мужчина ходил вокруг да около, но близко не подходил?

– Поясни, ты про что?

– Я про дядю Гарика. Он мне нравится. Очень. Я ему тоже очень нравлюсь. Это точно. Я такое всегда чувствую. Он вокруг меня вьется вот уже скоро полгода, но у нас с ним ничего не было! Ни-че-го! Это нормально?

– Нет.

– Вот и я так думаю. Как думаешь, у него есть другая женщина?

– Вполне возможно. А может быть, он болен и лечится.

– Венерическим заболеванием?

– Ну, может, и им. Только эти заболевания вряд ли по полгода лечат. Хотя кто его знает? Может, он просто стесняется?

– Ага! Три раза уже был женат, а тут вдруг застеснялся!

– Надь! Но ты себя-то с другими не равняй. Ты у нас богиня. К тебе так просто не подкатишься.

– Да брось ты! Я нормальная, как все.

– Но он-то этого не знает, вот политесы разные и разводит. Завоевывает твою благосклонность, так сказать.

– Ну и дурак тогда.

– Это точно.

Однако уже в следующую субботу дело сдвинулось с мертвой точки и дядя Гарик пригласил Надю со Степкой в кино. В кино он нежно взял ее за руку и так продержал целый фильм. Потом они поехали загород и ели шашлык в известном питерском месте под кодовым названием «У глухих». В первые перестроечные годы прямо на лужайке у приморского шоссе расположился ларек и несколько пластиковых столиков. В ларьке готовили самый вкусный шашлык на всем побережье Финского залива. Шашлык готовили глухие ребята, с тех пор и закрепилось в народе название «У глухих». Со временем ларек расширился и был перестроен в красивое кафе с огромной парковкой. Неизвестно было, сменились ли там хозяева, работают ли в кафе по-прежнему глухие, но народное название и вкусный шашлык остались без изменения. Только теперь шашлык подавали не на бумажных тарелочках с кетчупом, а на красивой посуде, да и меню с винной картой радовали своим ассортиментом.

Сытый и довольный Степка завел с дядей Гариком степенную беседу на темы ядерной физики и остался очень доволен его познаниями. Вечером Степан был отправлен в гости к любимой бабушке, а дядя Гарик наконец повез Давыдову к себе.

У Гарика оказалась большая квартира в новом доме в центре Петроградской стороны. Дом был облицован полированным мрамором, в подъезде сидела охрана, а машину Гарик хранил на подземной парковке. Давыдовой больше всего понравился лифт с большим зеркалом, прямо до пола. В лифте было такое интересное освещение, при котором Давыдова выглядела особенно хорошо. В огромной квартире у Гарика было идеально чисто, и она вся сверкала хромом и стеклом. В гардеробной комнате на специальных подставках стояли вычищенные ботинки, куртки висели в строгом порядке, а на полке аккуратно лежали разномастные кепки. Сапоги Давыдовой были тут же определены в чистку, и, пока Гарик приводил их в порядок, прежде чем поставить в гардеробную, она быстро обошла квартиру. Присутствием постоянной женщины не пахло, зато чистота везде царила просто хирургическая.

– Люблю порядок! – заявил Гарик. – И чувствую, что вы, тетя Нюся, воплощенный хаос.

– Вам к доктору, мужчина, пора. Вы маньяк чистоты и порядка, – сообщила ему Давыдова, разглядывая белоснежно-зеркальную ванную комнату.

– А вы любите носки, висящие на люстрах?

– Нет, это тоже маньячество. Все хорошо в меру. Чистота притягивает к себе грязь. Как мое белое пальто притянуло к себе лужу. К вам ходит домработница?

– Да, два раза в неделю.

– А где ее тапки?

– Да вы детектив в юбке! Ее тапки стоят на специальной полке вместе с остальной спецодеждой.

– А мне тапки дадите? Не люблю без тапок.

– Я тоже не люблю. – Гарик достал из какого-то ящика пластиковый мешок с новыми тапками и протянул тапки Давыдовой. Она надела тапки и отбила ими чечетку.

– Подходяще. Вам надо завести одноразовые. Чтоб потом раз – и утилизация.

– Прекратите издеваться. Я, можно сказать, серьезно готовился к вашему появлению. Сначала квартиру ремонтировал, потом ликвидировал последствия ремонта. Потом вот, тапки закупал. – С этими словами Гарик взял Давыдову за руку и притянул к себе. Он заглянул в ее глаза и поцеловал Давыдову так, как ее еще никто и никогда не целовал.

– Господи, как же я соскучился!

Они провели в кровати весь вечер, всю ночь, а потом и весь следующий день, вылезая только затем, чтобы чего-нибудь съесть из холодильника. К концу дня Давыдова поехала за Степкой, а Гарик отправился по каким-то своим важным делам. Он позвонил ей поздно вечером, когда Давыдова со Степкой уже вернулись домой.

– Тетя Нюся! Я тут вот что подумал. Давай-ка жить вместе! Чего кота за хвост тянуть?

– А Степка? – поинтересовалась Давыдова.

– А чего Степка? У меня квартира большая, места всем хватит. Поселим его в кабинете. Я даже знаю, куда будем его в угол ставить.

– Но ты понимаешь, что я, как воплощенный хаос, нарушу твой идеальный порядок.

– Немножко можно. Только немножко. Зато я уверен, что ты меня кантовать никогда не будешь.

– Это точно.

С понедельника они стали жить вместе.

Надо сказать, что жизнь Давыдовой с дядей Гариком очень даже удалась. Дяде Гарику нравилось все, что делала Давыдова, а Давыдова была в полном восторге от всех начинаний Гарика. Степка тоже вписался в эту компанию, правда не без некоторых шероховатостей. Сначала ему очень импонировало, когда его стали звать дядей Степой, но потом, когда он, по своей привычке руководить Давыдовой, вдруг попытался отруководить и Гариком, то был хорошенько отщелкан по носу.

– Дядя Степа! – сказал ему Гарик. – При всем моем к вам уважении, я твердо заявляю, что никому не позволю мною командовать. Более того, если некто продолжит беззастенчивым образом командовать своей матерью, то этот некто может получить и по лбу. Я в нашей семье главный, я – межгалактический генералиссимус, и только я могу давать здесь ценные указания. Но я, в отличие от вас, дядя Степа, веду себя скромно, своим положением пользуюсь редко и стараюсь не командовать, а советоваться с контингентом. Командовать будете в своей семье, когда ею обзаведетесь. Там и будете решать, куда вам ехать на своей машине. В гастроном, книжный или к любимой бабушке.

Степка после этого разговора полчаса ходил букой, а потом пришел к Гарику и, улыбаясь во весь рот, спросил:

– Господин межгалактический генералиссимус, не будете ли вы столь любезны отвезти меня завтра в школу на вашей замечательной черной машине?

– Ну, это же совсем другой разговор! – обрадовался Гарик. – Но с этим безобразием пора завязывать. Надо либо переводить ребенка в школу поближе, чтобы ходил сам, либо…

– Покупать ему персональную машину с водителем! – радостно закончил Степка.

Гарик показал ему здоровенный кулак, а на следующий день купил Давыдовой маленькую красную машинку марки «Пежо». Машинку он пригнал прямо к ее офису и поставил под окном приемной.

– Вот, тетя Нюся, «пегеот»! – сообщил он Давыдовой, показывая ей машину из окна. – Ваш теперь, вот ключи и документы. Возите на нем дядю Степу в школу и обратно. На работу тоже можете ездить или еще куда. Хотя еще куда вам лучше ездить со мной.

Давыдова радостно заверещала и повисла на шее у Гарика.

Шестопалов и секретарша Катя тоже с любопытством поглядели в окно.

– Да, «пегеот» – это вам не «ренольт»! – заметил Шестопалов.

– Красный! – горько вздохнула Екатерина.

– Издалека видать. – Шестопалов, видимо, решил добить Екатерину.

– А я вот интересуюсь, – противным голосом заявила Екатерина. – Чем это вы, дядя Гарик, на жизнь зарабатываете? Чтобы и себе на большой черный автомобиль хватило и на красный маленький еще для Надежды Михайловны осталось?

– А это, Екатерина, не вашего ума дело! – в тон ей таким же противным голосом ответил Гарик. – Я вон еще дяде Степе велосипед куплю и теще любимой стиральную машину!

Екатерина тяжело вздохнула и уселась за свой компьютер.

– Кать, не переживай. Я теперь тебя до метро подвозить буду, – постаралась утешить Екатерину Давыдова.

– Да уж! Небось угробить вконец хотите! Вы ж, Надежда Михайловна, известный мастер автомобильного вождения, – проворчала Екатерина.

– Зависть в нашей фирме – явление позорное и недопустимое! – глядя в потолок, сообщил Шестопалов. – Если некто начнет вдруг кому-то завидовать, то придется этого некто выметать поганой метлой! Даже несмотря на вкусный кофе, который этот некто варит по утрам!

Екатерина возмущенно фыркнула и спросила:

– Кстати, а не сварить ли вам кофе? А то машина так и стоит необмытой!

– Спасибо, – поблагодарил Гарик. – Только кофе сварить надо тем, кто за рулем, а те, которые до метро пойдут пешком, могут и шампанского по такому случаю дерябнуть.

С этими словами он достал из портфеля бутылку французского шампанского, батон и банку красной икры. Все это он водрузил на стол секретарши.

– Ну, так это же совсем другое дело! – обрадовалась Екатерина. – Сейчас я все в лучшем виде организую, а тем, кто за рулем, по граммулечке тоже не повредит. Небось ехать-то не скоро еще. До вечера все и выветрится, зато автомобиль помчится как ужаленный. Они, машины эти, ужасно капризные штуки. Если не обмыть как следует, так ведь ни хрена ездить не будут!

Такая вот невообразимо сказочная жизнь вдруг организовалась у Нади Давыдовой на четвертом десятке ее жизни. Она иногда просыпалась ночью, лежала и боялась, что вдруг откроет глаза, а ничего этого и нет вовсе. Опять она у себя в своей квартире, одна в пустой спальне. Но рядом тихо похрапывал дядя Гарик, и этот звук казался ей самым прекрасным звуком в мире. Все складывалось просто прекрасно, и жизнь казалась расписанной на годы вперед. Счастливые годы, где тетя Нюся и дядя Гарик любили бы друг друга и красиво старели бы вместе. Ведь в любви и старость не так страшна.

Гарик

Гарик, сколько себя помнил, всегда был самым большим и сильным. Он никому не давал спуску. Он терпеть не мог, когда на него давили. Даже родители. Единственным человеком, который мог как-то повлиять на решения Гарика, была его мама. Она никогда не командовала им, не приказывала. Она просто нежно просила его о чем-то, и Гарик бежал высунув язык и стараясь в точности выполнить ее просьбу. Маму он очень любил и хотел, чтобы она им гордилась. Для нее он получал спортивные награды, для нее хорошо учился в школе, для нее закончил институт и защитил диссертацию. Однако в определенный момент именно ей он сказал свое первое решительное «хватит».

Это случилось, когда он вдруг понял, что живет не своей, а чьей-то чужой жизнью. Жизнью Гарика в восторженных маминых глазах. Он вдруг понял, что мамин восторг и одобрение тоже является определенным способом давления на него. Ведь самому Гарику эта ядерная физика, которой он занимался, чтобы порадовать мамочку, была, как говорится, по барабану. И не просто по барабану, а по большому барабану. Это мама мечтала, чтобы ее сын был ядерным физиком, а сыну в это время хотелось морских приключений, белых штанов и прогулки по набережной Рио-де-Жанейро. Гарик видел себя морским волком из песни «Моряк вразвалочку сошел на берег…». Он бросил работу на кафедре и поступил в морское училище имени Адмирала Макарова. Скольким поколениям ленинградских мальчишек название этого учебного заведения звучало настоящей музыкой в ушах! Однако Гарик быстро понял, что ныне морская романтика сводится к чрезвычайно выгодной спекуляции колониальными товарами. Из этой спекуляции следовала совершенно роскошная жизнь, что, безусловно, нравилось первой жене Гарика. Она с нетерпением ждала его из рейса, ведь с ним приезжали подарки и деньги. А Гарику было скучно. Жизнь его стала какой-то примитивной. И опять это была чья-то чужая жизнь, выгодная его жене, но совершенно неинтересная Гарику.

Гарик ушел от жены и из пароходства. После этого было много всяких дел и делишек, пока он не пристроился к своему основному бизнесу – реализации таможенного конфиската. Конфискованные товары исчезали с таможенных складов в неизвестном направлении, а потом всплывали совсем под другими документами в различных торговых точках. Бизнес был криминальный и опасный, но Гарику это нравилось. Те самые приключения, адреналин, которых ему так не хватало раньше, теперь он имел в ассортименте. Более того, его жесткий характер и аналитический склад ума позволили Гарику внедриться в этот бизнес как следует, занять серьезные позиции и закрепиться на них. Пару раз в Гарика даже стреляли, но он всегда просчитывал ситуацию на семь ходов вперед и наверняка знал, откуда и когда может прилететь пуля. Врагов своих он истреблял планомерно и безжалостно. Держался он независимо, не примыкал ни к какой группировке. Вернее, создал свою собственную организацию с жесткой дисциплиной, но работал исключительно в своем узком сегменте криминального рынка. В дела и на территорию других Гарик не лез, но и к своему бизнесу никого близко не подпускал. Делился с кем надо, покупал кого надо и, можно сказать, наслаждался жизнью и деньгами. Он купил себе дом в Испании и летал туда два раза в год, каждый раз с новой девушкой. Девушки любили Гарика. Они буквально липли к нему, ведь от него так приятно пахло деньгами. Большими деньгами. Гарик тоже любил девушек и никогда им не отказывал в своей любви и подарках. Когда девушка вдруг почему-то решала, что стала для Гарика единственной и неповторимой (а это у девушек обычно выражалось в каких-то капризах или руководящих указаниях), Гарик безжалостно возлюбленную бросал и переключался на следующую. Мало ли в городе Санкт-Петербурге красивых девушек! О том, чтобы впустить кого-то из них в чистоту своей хромированно-стеклянной квартиры, у Гарика даже мысли не было. Но чего-то не хватало. Определенно не хватало.

Давыдову Гарик увидел совершенно случайно и обалдел. Он приехал в офис к одному из своих подельщиков, тот задерживался, а Гарик не хотел ждать в душной приемной под завлекающим взглядом секретарши. Решил подождать на улице под апрельским солнышком. Так он стоял и жмурился на солнце, когда краем глаза вдруг увидел нечто невозможное. В смысле невозможное здесь, в Питере, среди грязных луж и серых домов. Такое могло быть только где-нибудь в иностранном кино, на набережной Круазет или, на худой конец, на Вандомской площади или Елисейских Полях. Дамочка шла вся в белом. Не просто шла, а плыла. Ее короткое белое пальто открывало невозможно длинные ноги в белых сапогах. Но если б только ноги и белые одежды! Этого добра можно было, если сильно постараться, все-таки и в Питере найти. К длинным ногам прилагалось невозможно красивое все остальное. Ослепительно красивое лицо этой дамочки показалось Гарику до боли родным и знакомым.

«Наверное, на какую-то иностранную артистку смахивает», – решил про себя Гарик и инстинктивно подался ей навстречу. Он обязательно должен был что-нибудь придумать, чтобы познакомиться. Гарик был далеко не тем человеком, который упустил бы что-нибудь столь нужное ему и прекрасное.

И в этот момент случилось ужасное. Дамочка грохнулась, как подкошенная, аккурат посередине грязнющей лужи. Даже брызги во все стороны полетели. Гарик оказался ближе всех и смело шагнул в лужу. Он ухватил дамочку за шкирятник и резко поставил на ноги. Вблизи она оказалась еще красивее, чем издали. У Гарика аж дух захватило. А когда дамочка улыбнулась ему во все свои белые и крепкие тридцать два зуба, Гарика можно было уже намазывать на хлеб.

Так он встретил женщину своей мечты тетю Нюсю Давыдову.

Нюся была не похожа на его бывших жен, не похожа на всех его предыдущих девушек. Она была совершенно уникальная и потрясающе красивая. А самое главное, она была очень умная, что было Гарику и вовсе в новинку. В его прежней жизни он знал только одну умную женщину – свою маму. Но мама даже близко не была такой красивой, как Нюся. Кроме того, Нюся была абсолютно самостоятельная и независимая женщина. Она занималась бизнесом и делала это довольно успешно. То есть Надежда Михайловна Давыдова могла вполне себе обходиться без Гарика. Так нет же, хрен вам! Нужен ей оказался Гарик, ой как нужен, хотя непонятно зачем. Наверное, вот это и есть любовь? Когда мужчина сам по себе нужен? Не деньги его, не подарки, а сам он такой весь, может быть, даже и неказистый. С лысиной и большой задницей, да с намечающимся животом.

Гарик держался из последних сил, понимая, что, как обычно, дело тут не прокатит. Всячески оттягивал момент их близости, короче, трепыхался, как бабочка на булавке. Думал, что уж если и с сексом окажется все отлично, то конец придет его замечательной свободной жизни. В результате все-таки сдался. И сам вцепился в Давыдову мертвой хваткой, сам позвал ее жить к себе, в идеально космически чистую квартиру своей мечты. И не только Давыдову позвал, но и ее сына, Степана. Хотя попробовал бы он Степана не позвать! Без Степана она бы к нему ни за что не переехала. И теперь по утрам, когда он шел в туалет, глаз его автоматически отмечал беспорядок, царящий в квартире. Правда, Надежде каким-то образом удавалось этот беспорядок в мгновение ока изводить на нет. Но Гарик все равно периодически ворчал и указывал на недостатки.

– Мужчина! – говорила ему Давыдова, гладя его по гладко выбритой щеке. – Вы несносны! Абсолютный порядок может быть только в склепе, а живые люди выдыхают углекислый газ, шевелятся и тем самым привносят хаос в ваш безжизненный космос. Вы, в силу принадлежности к своему полу, являетесь воплощением логоса, а я, как вы уже правильно ранее заметили, воплощением хаоса. И ваша задача – упорядочить мой хаос, а моя задача – расшевелить ваш логос.

Гарик ни хрена не понимал про этот космос, логос и хаос, но ему очень нравилось, как Давыдова рассуждала. Сразу хотелось затащить ее в кровать и показать ее хаосу, что такое настоящий логос и космос в придачу. И он делал это с превеликим удовольствием. Однако в душе всегда боялся. Боялся, что вдруг это опять никакая не его жизнь. Вдруг это просто жизнь Гарика глазами Давыдовой? Хотя, надо признать, эта жизнь Гарику очень даже нравилась.

Давыдовой пришлось лететь в командировку. С тех пор, как они с Гариком стали жить вместе, она это делала с большой неохотой. Боялась, что с ней что-нибудь может случиться, когда она полетит над землей в этой железной дребезжащей коробчонке. Почему-то особенно не хотелось, чтобы какая-нибудь незадача приключалась именно в тот момент, когда жизнь так хорошо наладилась. И Давыдова перекладывала все разъезды на плечи Шестопалова. Благо плечи у него были дай бог каждому. Правда, Лилька тоже ворчала, когда Шестопалов улетал по делам, но Давыдова всегда успокаивала свою совесть рассуждениями о том, что Лилька с Шестопаловым давно уже живут счастливой жизнью, а ей вот только что выпал такой замечательный лотерейный билет. Но в этот раз пришлось лететь именно ей. Заказчик на одном из объектов, возводимых их с Шестопаловым фирмой, окончательно запутался в платежах, дополнительных соглашениях, этапах сданных и несданных работ, сметах и прочей финансовой документации. Он категорически затребовал к себе непременно Давыдову и дал ей неделю на то, чтобы разобраться с его собственными финансистами и экономистами. Иначе он пообещал остановить все платежи. Давыдовой, у которой такая стройка была не одна, да и не только стройка, совсем не улыбалось снимать руку с пульса предприятия. Однако заказчик всегда прав, и она, взяв с собой парочку сотрудниц, вооружившись папками с документами и ноутбуком, подключенным в удаленном доступе к серверу предприятия, отправилась в очередной сибирский Замухинск. Степка на время материнской командировки был отправлен в старую квартиру под присмотр любимой бабушки. Там он мог посещать школу самостоятельно без автомобиля с персональным шофером, а также правильно и регулярно питаться. Гарик сказал, что будет очень скучать, но прокормится как-нибудь самостоятельно. Действительно, жил же он как-то раньше без Нюсиных котлет и щей. В ночь накануне командировки они практически не спали, упорядочивали хаос при помощи логоса. Давыдова перед отъездом строго-настрого наказала Гарику не открывать дверь посторонним, особенно злым водопроводчикам, много не пить и не тянуть в рот всякую гадость типа беляшей, сосисок в тесте и сухариков к пиву.

Путь в Замухинск лежал через столицу нашей родины город-герой Москву. И ничего удивительного в этом нет. Вот Нью-Йорк, например, считается некоторыми господами центром мира. Москва, между прочим, ничем не хуже, так как является центром особого своего бескрайнего Замухинского мира. А надо сказать, что любой наш даже самый захолустный Замухинск разительно отличается от Замухинска американского. В нашем и краевой театр драмы, и газета «Вперед!», и какой-нибудь промышленный градообразующий завод-гигант обязательно имеется. Это вам не сто домов вокруг супермаркета. А уж если вблизи Замухинска скважина какая-никакая имеется, то тут вам и казино, пожалуйста, и рестораны не хуже московских, и отель пять звезд стоит, огнями ухмыляется. Даже свой международный аэропорт имеется. Вот! Правда, из него только в Москву да в Турцию самолеты летают. А где вы видели, чтобы из американской деревни самолеты в Турцию летали? Так что нельзя сказать, чтобы Давыдова летела в какую-то там особую «жопу мира». Нет, летела она бизнес-классом самолета американского производства под названием «боинг», проживание ей было забронировано в пятизвездочном отеле, в аэропорту ее встречал черный «мерседес» заказчика, в кошельке ее лежала золотая кредитка и большая пачка наличных. Давыдова вспомнила, как они с Шестопаловым ездили в командировки в начале своей предпринимательской деятельности. Холодные, в своих питерских семисезонках на рыбьем меху, голодные, они были счастливы горячему чаю и пельменям в буфете какого-нибудь замухинекого Дома колхозника. А сейчас совсем другое дело, летай не хочу. Полный сервис и комфорт.

«Именно «не хочу»!» – думала Давыдова, когда самолет заходил на посадку.

Встретили их хорошо, разместили быстро. Отель действительно оказался довольно приличным, построенным на бескрайних замухинских просторах не кем-то там, а настоящими турецкими строителями. Из-за сдвига во времени очень хотелось спать, однако Давыдова дала всем час на то, чтобы привести себя в порядок, и велела шоферу доставить их в офис заказчика. Девчонки поворчали, но через час при полном параде уже сидели в «мерседесе». Несмотря на демократическую обстановку и свободу слова, в фирме Шестопалова и Давыдовой царила железная дисциплина. Опозданий и халатности они оба не терпели и дружно искореняли.

Заказчик встретил Давыдову с распростертыми объятиями.

– Надежда Михайловна, голубушка, что же вы не отдохнули с дороги-то? – удивился он, лобызая Давыдову в обе щеки.

Мужчина он был из себя видный, значительный, украшенный благородной сединой и модным итальянским галстуком. Впрочем, все заказчики, по мнению Давыдовой, с ростом своего благосостояния рано или поздно становились похожи либо на президента Ельцина, либо на бывшего мэра Москвы Лужкова. Разница заключалась исключительно в габаритах и количестве волос на голове. Такой типаж руководящих мужчин Давыдовой всегда импонировал. В большинстве своем это были люди широкие душой, пьющие и незлобливые. Нельзя же всерьез считать злым человека, который всех подряд кроет матом. А без мата в Замухинске далеко не уедешь, не поймут. Давыдова поначалу нервничала от таких методов руководства персоналом, а потом попривыкла и иногда даже позволяла себе поучаствовать в разговоре на настоящем русском языке.

На троекратные поцелуи заказчика Давыдова ответила взаимностью и вытащила из портфеля подарочную бутылку любимого большим начальством коньяка «Реми Мартин».

– Некогда отдыхать, у меня там хозяйство без пригляду осталось. Вот вернемся домой, там и отдыхать будем.

– Чего вашему хозяйству-то сделается за недельку? – Увидев бутылку, начальство засуетилось и притащило из комнаты отдыха рюмки и огромную коробку конфет.

– Не скажите, глаз пастуха увеличивает надои! Девонькам моим не наливать, им сегодня работать как проклятым. – Давыдова с заказчиком чокнулись рюмками, залпом, на сибирский манер, выпили коньяк и занюхали выпитое конфетами. – Так что никакой недельки. Три дня на все про все. Знакомьте меня с вашими финансистами, и приступим.

Девчонки испуганно таращили глаза, но помалкивали. Наверное, понимали, что работа предстоит тяжелая и серьезная. Впрочем, в фирме знали, что ни одна успешная экстренная работа не останется без вознаграждения. Уж если Давыдова за эту командировку спустит с них три шкуры, то, значит, и получат они по возвращении соответствующую мзду в крупных размерах.

Когда Давыдова ознакомилась с состоянием учета на предприятии заказчика, глаза у нее полезли на лоб. Такого бардака она еще не встречала.

– Крошки мои! – сказала она притихшим сотрудницам. – Сдается мне, что нам придется помочь заказчику с постановкой учета.

За обозначенный Давыдовой срок им, однако, удалось произвести сверку расчетов и восстановить документооборот по своему строящемуся объекту. Работали по двенадцать часов в день и договорились с заказчиком, что в ближайшие дни он вышлет в Питер доверенного человека, которого Давыдова пристроит на обучение к своей лучшей подруге Светке Михайловой. Светка на постановке управленческого учета, как говорится, собаку съела и промышляла этим делом через разные консультационные компании. Естественно, обучение у Светки обойдется заказчику в копеечку, но эта копеечка потом окупится сторицей. Ведь ничто так не вредит предприятию, как бардак в финансах и отсутствие хозяйского контроля за расходованием денежных средств.

Заказчик такому предложению очень обрадовался и даже уже связался с Михайловой, оговорив деньги и сроки. Однако он сильно огорчился столь быстрым отъездом команды Давыдовой.

– Ну как, скажите, с вами, с женщинами, бизнес вести? – жаловался заказчик, подписывая восстановленные документы. – Ни тебе выпить как следует, закусить, проблемы обсудить насущные! Прискакали, раз-два-три, все сделали и ускакали!

– Как говорится, уж лучше вы к нам! – веселилась Давыдова. – У нас и посидим, и закусим, и выпьем, и проблемы насущные обсудим. Но тоже не слишком долго. Женщины в бизнесе от мужчин отличаются тем, что их труба зовет домой, к плите, любимому супругу щи варить.

– А я думал, что бизнесвумен все незамужние?

– Щас! Как же это такие замечательные женщины и незамужними могут быть? Это они временно незамужние, потому что им тяжелее, чем другим, себе мужа найти.

– Это почему?

– Потому что бизнесвумен отличаются умом и хорошим вкусом! На все подряд, что в широком ассортименте представлено на российских просторах, не бросаются, а ищут себе пару с толком, чтобы и мозгов и денег у кандидата было не меньше. А таких, как вам самому известно, в природе встречается не так много.

– Точно. И этих в большинстве своем с самой юности прибирают к рукам какие-нибудь вредные дуры!

– Не скажите, если они еще в юности разглядели, что из парня толк получится, то не такие уж они и дуры. Они по сути своей тоже некоторым образом бизнесвумен. Только бизнес у них другой.

Билеты заказчик им поменял, и они вылетели обратно на два дня раньше. Правда, бизнес-класса Давыдовой уже не досталось, но зато она представляла, как обрадуется Гарик, когда она вернется раньше, чем собиралась. О своем приезде она решила Гарика не предупреждать. Хотела сделать ему сюрприз.

«Вот уж где дура так дура! А еще думает, что она бизнесвумен!» – скажет какая-нибудь мудрая женщина.

Конечно, дура. Давыдова же на тот момент, хоть и считалась бизнесвумен, но никакая не мудрая была, а, наоборот, влюбленная. А влюбленные, они, как всем известно, настоящие круглые дураки! Вот и ввалилась эта дура средь бела дня в хромированную квартиру Гарика вместе со своим полетным чемоданом, компьютером и портфелем с документами. Когда, раздеваясь, она открыла гардеробную, то несказанно удивилась наличию там женского пальтишка и бот на высоких каблуках.

«Может, Таня, домработница, пальто новое купила?» – решила она и поволокла чемодан в спальню. Конечно, она очень устала, но представляла, как недоволен будет Гарик, если она оставит чемодан неразобранным, тем самым нарушив идеальный порядок в квартире. Поэтому она решила в первую очередь разобрать чемодан, а потом уже принять душ и немного поспать. Сдвиг во времени, напряженные двенадцатичасовые рабочие дни и два самолета в день все-таки давали о себе знать, и глаза Давыдовой практически слипались.

Лучше бы она никогда не открывала дверь этой спальни. С тех пор у Давыдовой развился страх перед закрытыми дверями. Каждый раз, открывая какую-нибудь дверь, она на всякий случай зажмуривалась, потому что память услужливо подсовывала ей эту картину. Она так и назвала ее для себя: «Исследование хаоса».

В каком-то женском журнале Давыдова однажды прочитала, что если вы попали в подобную ситуацию, то есть застукали свою вторую половину за коварной изменой, то надо не впадать в панику, не реветь, не кричать и не стреляться. Надо спокойным голосом произнести какую-нибудь значительную фразу типа «Сделать нам, друзья, предстоит, больше, чем сделано!». В смысле, что впереди у нас, голубчики, теперь развод и раздел имущества. Это, по мнению автора статьи, должно уязвить изменщиков похлеще, чем пуля в живот. Давыдова была категорически с автором не согласна. Ей казалось, что, случись с ней такое безобразие, она голыми руками порвет предателей.

И все же в тот момент, когда она открыла дверь и увидела всю картину, как говорится, маслом, на нее вдруг сошло ледяное спокойствие. Ей совершенно не хотелось реветь, кричать, протыкать любовников саблей, а тем более рвать их голыми руками. Она вдруг почувствовала огромную усталость и абсолютно спокойно произнесла:

– Гарик, количество в качество только у Маркса с Энгельсом переходит. Будь любезен, привези все мои вещи ко мне домой сегодня вечером. Отдай все маме.

Она подхватила свой чемодан, портфель и компьютер и, как была в тапках, забыв надеть пальто, прямо в костюме спустилась в гараж к машине. Из гаража она выехала спокойно, но, свернув за угол, неожиданно для самой себя вдруг начала реветь, горестно и взахлеб. Тем не менее сил доехать до дома Михайловой у нее хватило. Повезло, что Светка оказалась дома. Она открыла Давыдовой дверь, провела на кухню и, ни о чем не спрашивая, налила водки.

– Макаронина! Жаль, что ты не куришь, даже не представляешь, как это помогает. – Светка придвинула Давыдовой стакан с водкой. – Пей и рассказывай.

Давыдова залпом выпила водку. Светка сунула ей в руку вилку с соленым огурцом. Давыдова съела огурец, достала из лежащей на кухонном столе пачки сигарету и сунула ее в рот.

– Ты уверена? – поинтересовалась Светка, протягивая Давыдовой зажигалку.

Давыдова подожгла сигарету, затянулась и зашлась в немыслимом кашле.

– Вот и хорошо! – сказала Светка, забирая сигарету у Давыдовой и вставляя ее себе в рот. – Очень вредная привычка, не стоит начинать. Зато, заметь, реветь ты уже перестала.

– Мелкая! Я всегда знала, что ты психотерапевт по призванию. – Давыдова засмеялась и засунула в рот еще один огурец. Во рту после сигареты было гадостно, но реветь действительно расхотелось. И Давыдова все рассказала лучшей подруге. Со всеми подробностями про хаос и логос. Светка слушала внимательно, лишь изредка восклицая:

– Вот сволочь!

После рассказа Давыдовой странным образом полегчало, и она позвонила матери, оставшейся на время ее командировки со Степкой. Сказала, что у нее все в порядке, она расходится с Гариком, видеть его не хочет и если он появится, то у него надо принять ее вещи. Ночевать она останется у Михайловой, а домой приедет завтра с утра. Потом она позвонила Шестопалову, сообщила ему, что вернулась раньше и что у нее возникли непреодолимые разногласия с Гариком. Вдаваться в подробности она не стала. После разговора с Шестопаловым Давыдова решительно отключила свой мобильный.

Чуть позже приехал с работы Светкин муж. Они съели приготовленный Светкой ужин, еще выпили, а потом Светка уложила уставшую Надежду спать. Сквозь сон Надя слышала, как Светка с мужем обсуждали что-то на кухне.

Наутро Давыдова отправилась домой все в тех же тапках из квартиры Гарика. Светка выдала ей свой роскошный вязаный норковый палантин, но обувью снабдить Давыдову лучшая подруга не смогла. Ее тридцать пятый ни при каких обстоятельствах не мог налезть на ногу Давыдовой тридцать восьмого размера.

Дома Надежду ждала перепуганная мать, Степка уже ушел в школу. Оказалось, что Гарик никаких вещей не привез. Он весь вечер названивал Надиной маме, выясняя, не пришла ли еще Надежда домой. Давыдова включила свой мобильник и обнаружила там кучу непринятых звонков и сообщений от Гарика. Она опять выключила телефон. Достала из полетного чемодана самый теплый костюм, отыскала в кладовке чудом не выброшенные старые туфли и отправилась на работу. Как назло, выпал первый снежок, и в туфлях даже в автомобиле было весьма прохладно. Слава богу, у Светки оказалась такая отличная вещица, как этот безразмерный норковый палантин. На работе она привычно раскидала накопившиеся за время ее отсутствия дела и села, подперев голову рукой с единственной мыслью о том, как же теперь жить дальше.

– Шить платья из ситца! – весело сообщил ей Шестопалов, заглядывая в кабинет. Он всегда читал ее мысли, даже на расстоянии.

– По теперешней погоде лучше из норки. Особенно с учетом того, что весь мой гардероб во вражеских руках. А я ни видеть, ни слышать этого аспида проклятого больше не могу и не хочу.

– Это я уже понял в связи с тем, что твой телефон отключен. Я тебе на всякий случай новую сим-карту купил. Держи, а то без телефона как-то неудобно. – Шестопалов положил ей на стол конверт с симкой.

– Спасибо, Игорюш! И номер какой модный!

– Для лучших людей по специальным ценам и номера специальные.

Давыдова вынула из своего телефона сим-карту, сломала ее и выбросила в урну.

– Эк ты, а вдруг там какие-то важные номера остались? – забеспокоился Шестопалов.

– У меня все важные номера в записной книжечке продублированы, я этой вашей бесовской электронике ни на минуту не верю.

– Давыдова! – присвистнул Шестопалов. – А не ты ли, часом, вместе со мной заканчивала электротехнический институт? И не просто, а с красным дипломом?

– Институт тут ни при чем! Там последствия изучают, а не причины. А электрический ток, как был волшебным колдунством, так и остался. Вон, к нему теперь еще и Интернет добавить можно. Ведь никто толком не понимает, как эта штука работает!

– Люблю я тебя, Надька! Скажи лучше, чем помочь тебе в твоей неурядице с принцем мечты? Может, толком объяснишь, что случилось?

– Объяснять ничего не буду, скажу одно – принц оказался липовым. Слушай, а ты не мог бы у него мои вещи забрать? Я его видеть не могу.

– Да легко! Он, правда, может послать меня куда подальше. Спросит, кто я такой и чего не в свое дело лезу, но попытаться можно. Давай мне телефон фраера этого.

– Спасибо, Игорь! Огромное спасибо. – Давыдова написала на липкой желтой бумажке телефон Гарика и протянула его Шестопалову.

– Не за что пока. И еще. Мы тут надумали квартиру менять на большую. В новом доме хотим. Предлагаем тебе с нами вместе тоже свою поменять. Погляди-ка пока картиночки, может, что-то тебе на сердце ляжет. – Шестопалов протянул Давыдовой проспект. – У меня застройщик знакомый, он нам скидки большие даст, если мы у него сразу две квартиры купим. И тебе полезно, отвлечешься на плитки, обои и прочую мутотень.

Шестопалов отправился вести переговоры с Гариком, а Давыдова углубилась в изучение планов. Как же ей все-таки повезло с Шестопаловым! Ведь страшно подумать даже, что бы было, если б она его не встретила.

Вечером Шестопалов привез к Давыдовой домой все ее шмотки и вещи Степана, однако на следующий день Гарик все-таки прорвался в приемную. Екатерина честно попыталась было перегородить ему вход в кабинет Давыдовой, но Гарик посмотрел на нее таким взглядом, что Екатерина сразу поняла, какой она была дурой, спрашивая в свое время об источнике его доходов.

Он влетел в кабинет Давыдовой и плюхнулся в кресло для посетителей. Давыдова молча глядела на него. Гарик поерзал в кресле и вдруг заканючил:

– Тетя Нюся! Прости дурака старого. Я ж со страху, а не от большого желания.

– Ага! Спать один боялся, не иначе. И по дамочке этой елозил явно с перепугу и с отвращением! – ухмыльнулась Давыдова. Она сама поражалась своей выдержке.

– Нет, Нюсь, я на самом деле тебя испугался, чувств своих, которые у меня к тебе возникли. Я ж по натуре одиночка, а тут ты, и я вдруг понимаю, что мне без тебя никак. Вот и испугался. Решил проверить, смогу ли, так ли это?

– Ну, вот видишь, как хорошо. Проверил, теперь можешь смело ничего не бояться и продолжать свои одинокие эксперименты.

– Нюсь, прекрати! Я только одно и понял, что я без тебя все равно что умер!

– Так ты и умер для меня, Гарик. Уходи. Это предательство, а я с предательством ничего поделать не могу. Не терплю я предательства. Ни разу!

Гарик встал, тяжело вздохнул, надел свою смешную кепочку.

– Я надеюсь, что ты все-таки передумаешь, телефон мой знаешь. Я буду тебя ждать. Всегда. Только позвони.

– Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети.

Давыдова встала из-за стола, прошла мимо Гарика и вышла из кабинета.

– Катюша, сделай-ка нам с Игорем Александровичем кофейку, – сказала она перепуганной Екатерине и скрылась в кабинете Шестопалова.
Когда Екатерина принесла кофе, Гарик уже покинул офис. Больше Давыдова никогда его не видела.

Гарик. Вариант третий

Давыдова даже толком не поняла, отчего она вдруг, ни с того ни с сего увалилась в эту лужу. Вот шла, шла себе, мысли приятные думала о приросте недвижимости. Даже, чем черт не шутит, думала про организацию собственного бизнес-центра путем выкупа квартир в целом подъезде. И тут, здрасте вам, она уже стоит на четвереньках посреди огромной лужи. А потом – рраз! – и она уже на ногах, а здоровенный, абсолютно лысый детина в смешной клетчатой кепочке держит ее за шкирку.

– Отпустите, дяденька, пальто новое, итальянское! Не ровен час, воротничок оторвете! – заканючила она, с ужасом думая о своих разорванных вдрызг колготках. Мужик был очень симпатичный, но глаза его Давыдовой решительно не понравились. Глаза были какие-то смутно знакомые, и, хоть и искрились веселыми смешинками, внутри их чувствовалась сталь.

– Извините, тетенька, за что успел, за то и ухватил. Все лучше, чем в луже валяться. Вы ж небось трезвая? Так что вам в луже пока еще делать нечего. Кстати, а как вас зовут?

– Меня зовут Надежда Михайловна. Я дама руководящая, вот в этом самом офисе, – Давыдова махнула рукой в сторону двери, – работаю заместителем директора.

– Тетя Нюся, значит! А я дядя Гарик. – Мужик снял кепочку, помахал ею в воздухе и ногами изобразил некое подобие книксена. – Работаю сам на себя, чему очень рад.

– Очень приятно познакомиться, дядя Гарик, только тетей Нюсей меня не зовите. Так меня только очень близкие люди могут называть. А вы, пожалуйста, соблюдайте субординацию.

– А может, я хочу вашим близким человеком стать? – Мужчина напялил кепочку на затылок и расплылся в добрейшей улыбке.

Давыдовой вдруг захотелось залезть к нему под мышку и никогда оттуда не вылезать. И от этой минутной слабости ей почему-то стало нестерпимо больно, до слез. Она поборола в себе эти непонятные сопли и строго сказала:

– Вполне верю, но спасение утопающего из лужи пока не дает вам этого права.

– Так я вас домой сегодня вечером подвезу. Вы когда заканчиваете? – Мужик внимательно смотрел на Давыдову своими странными, одновременно и веселыми и жесткими, стальными глазами.

– Домой меня сегодня везет мой компаньон и директор. А за предложение спасибо, но как-нибудь в другой раз.

– А ваш компаньон и директор, он что? Близкий вам человек? – поинтересовался мужчина. Он даже наклонился поближе к ее лицу.

– Конечно. Мы с ним еще в институте вместе спекуляцией занимались. – Давыдова слегка отстранилась.

– Правильно ли я понял, Надежда Михайловна? Чтобы стать вашим близким человеком, необходимо с вами вместе замутить какую-нибудь замурцовку. – Мужик почесал затылок под кепочкой.

– Хорошее слово, обязательно надо запомнить. А чего это вы, мужчина, так стремитесь стать моим близким человеком? – удивилась Давыдова, потихоньку продвигаясь в сторону двери, ведущей в офис.

– А я, Надежда Михайловна, чувствую в этом насущную необходимость.

Давыдова похлопала себя по бокам, посмотрела на рваные колготки и ответила:

– А я вот чувствую насущную необходимость выпить кофе, который чудесно варит наша секретарша, и сменить колготки. Хорошо, что у меня всегда при себе запасная пара! Так что до свидания вам, дядя Гарик! Еще раз спасибо.

С этими словами она проскользнула в дверь офиса и захлопнула ее прямо перед носом своего спасителя.

В приемной ее ждала секретарша Екатерина и улыбающийся во весь рот Шестопалов.

– Ну? Что там за принц такой тебя из лужи спасал? На вид вполне мужчина симпатичный, – спросил Шестопалов, открывая автомобильную аптечку. – Садись, сейчас буду тебе первую помощь оказывать, пока Катюша нам кофе сварит.

Екатерина кинулась заправлять кофемашину.

– И мне этот дяденька тоже понравился, – заявила она. – Большой такой, решительный. Вполне подходящий. Надо было его к нам позвать кофе пить.

– Чегой-то вы? – удивилась Давыдова. Она зашла к себе в кабинет, скинула пальто, сапоги и надела туфли. – Никак сбагрить меня первому встречному хотите?

– Не сбагрить, а пристроить. И не первому встречному, а благородному спасителю из лужи, – наставительно пояснил Шестопалов. – Садись, давай я тебе коленки зеленкой намажу.

Давыдова плюхнулась на диван, Шестопалов устроился напротив на Катином стульчике.

– Не надо меня пристраивать! Сама как-нибудь пристроюсь! И зеленкой мазать не надо.

Сам испачкаешься и меня измажешь. Хватит мне уже пятен на сегодня.

– Не хочешь зеленкой, получи перекись. Рану надо продезинфицировать, иначе образуется свищ и придется, Надежда, делать тебе ампутацию головы. Приедет твой принц на белой лошади и не узнает тебя, без головы-то! – Шестопалов достал из аптечки перекись и начал сосредоточенно обрабатывать коленки Давыдовой.

– У принца не лошадь белая, а конь. И принц, если он на самом деле мой, меня обязательно узнает, даже и без головы! Только ты меня сегодня до дому довези, а то меня мужик этот везти хотел, вот я ему, чтобы отвязаться, и наврала, что ты меня повезешь.

– Ну куда теперь от тебя деваться? Только с условием! Лильке моей сама объясняй, чего это я вдруг тебя повез, вместо того чтобы домой бежать.

– Лилька поймет. Я ж все-таки пострадала. В смысле, в луже! Вдруг действительно зараза какая ко мне по дороге пристанет и доведет меня до ампутации самого важного.

Екатерина грохнула чашкой об стол, уперла руки в бока и укоризненно посмотрела на Давыдову:

– Нет, что же это делается? А? Игорь Александрович! Я уже ничего не понимаю. Надежда Михайловна! Объясните нам, пожалуйста, какого черта происходит? Вы ж не замужем, женщина из себя замечательно красивая, почему вы всех подряд мужиков от себя отшиваете?

– Катя! Почему всех? Не всех, а только некоторых, – обиделась Давыдова.

– Ага! А где тогда, спрашивается, те, которых вы не отшили? Что-то я никого вокруг вас не вижу. Никто вам колготки не покупает, домой не возит, цветов и ценных подарков не дарит. Уж на что у меня теперешний мой, заморыш, ни в какие подметки этому вашему из лужи не годится, и то кольцо вот мне подарил. Гляньте-ка. – Екатерина выставила вперед средний палец, на котором красовалось золотое кольцо с вполне приличным изумрудом.

– Хорошее кольцо, Катюша, с глазами твоими сочетается! – одобрил Шестопалов.

– А я вот ни минуты не завидую! – оглядев кольцо, заметила Давыдова.

– И не завидуй, – сказал Шестопалов. – А то тебе не идет, когда ты губы надуваешь.

Давыдова прикусила губу и расхохоталась.

Вечером, когда она с гордым и независимым видом садилась в машину Шестопалова, в стоявшем напротив офиса черном «вольво» она увидела дядю Гарика. Тот помахал ей ручкой и отъехал.

На следующий день, когда Давыдова выходила с работы, «вольво» опять стоял напротив офиса. Она проследовала мимо, демонстративно не обращая никакого внимания на зазывные бибики. Уже отойдя от офиса на приличное расстояние, Давыдова услышала музыку и заметила удивленные взгляды прохожих. Оказалось, что «вольво» едет за ней прямо по тротуару, а из открытых окон машины раздается песня «Вот перед нами лежит голубой Эльдорадо, и всего только надо – поднять паруса!». Давыдова очень любила эту песню, у нее почему-то всегда слезы наворачивались, когда она ее слышала. Она даже остановилась как вкопанная. «Вольво» тоже замер. Из машины выскочил дядя Гарик, помахал своей кепочкой и радостно сообщил:

– Надежда Михайловна! Вы не ждали, а мы и приперлися!

– Я вижу, что вы приперлися!

– Садитесь в ландо, не смешите публику. Я вас в лучшем виде до дому доставлю.

Давыдову вдруг разобрала страшная злость на этого человека. Ишь, король манежа нашелся, покоритель пространства и окружающих женщин! Странно заболело сердце, затосковало и заныло. Она подошла к Гарику вплотную, заглянула ему в глаза и сказала:

– Уходите из моей жизни немедленно! Не тратьте время. Мое и ваше.

– Зачем вы, тетенька, так вот резко? А вдруг получится? – обиделся Гарик. Он печально смотрел на нее своими жесткими, стальными глазами.

– Ничего у нас с вами не получится. Я это точно знаю. – Давыдова развернулась и быстрым шагом пошла в сторону метро.

На следующий день он прислал ей в офис роскошный букет белых тюльпанов, к ним прилагалась записка:

«Тетя Нюся! Эти цветы, безусловно, Ваши. Они такие же длинноногие и на вид беззащитные, но на самом деле очень выносливые и морозоустойчивые. Я буду ждать!»

Далее прилагался номер мобильного телефона.

Шестопалов, который читал записку, заглядывая через Надино плечо, чертыхнулся.

– Слушай, Давыдова! Я тебя уже совсем не понимаю. Ну ладно мой Константин, которого ты никогда не видела и знакомиться с ним категорически отказываешься! Но этот-то чем тебе не угодил? Ты что? Так до самой старости своего несбыточного принца ждать будешь?

– Сколько надо, столько и буду!

– А если ты ошибаешься? Если вот он, твой принц, сейчас от тебя на черном «вольво» ускакал? Хотя, не совсем ускакал, вон ждать обещается!

– Игорь, скажи мне, ты веришь в реинкарнацию? – Давыдова достала из сумки сигарету, щелкнула зажигалкой и с удовольствием затянулась.

– Это когда человек умирает, а душа его родится в новом теле? – уточнил Шестопалов, открывая в ее кабинете форточку. Давыдова была единственным человеком в офисе, которому разрешалось курить на рабочем месте. Курила она редко, только в моменты сильного душевного волнения. Сама не любила, когда от одежды воняет табаком.

– Ну, где-то так, – согласилась она с версией Шестопалова.

– А что? Вполне может быть! Кому ж умирать насовсем охота? Да и у жизни тогда бы смысл был неясен. А так вроде бы логично – из жизни в жизнь учишься, совершенствуешься. Только непонятно, почему про прежнюю жизнь ни хрена не помнишь, и куда потом со всем этим жизненным опытом берут? Не иначе в ангелы? – Шестопалов расположился в кресле для посетителей. Он не любил, когда Давыдова курила, но, видимо, решил все-таки провести с ней воспитательную работу по поводу ее личной жизни.

– Может, и в ангелы. Это было бы справедливо. А вот насчет того, что из прежней жизни ни хрена не помнишь, так это абсолютно правильно и логично. Если ты будешь помнить все, то сразу же свихнешься. Представь только себе взрослого мудрого дяденьку в теле маленького ребенка, девочки например. Но даже если и мальчика! Все равно психике триндец.

– Это точно! – развеселился Шестопалов. Ему эта беседа явно начинала нравиться. Так что неизвестно еще, кто с кем проводил воспитательную работу.

Поэтому из прежней жизни ты помнишь на подсознательном уровне только какие-то свои успехи, мастерство достигнутое, например.

– Поясни-ка насчет мастерства.

– Ну, самый простой пример. Откуда я умею так хорошо готовить? Ведь меня же не учил никто. Я сама придумываю блюда, знаю, сколько положить соли и других приправ. Чувствую, какой продукт с каким сочетается, а какой нет. Ведь я же никогда даже не пробую то, что готовлю. Да и не люблю особо это дело. Само получается.

– Это точно! У тебя все время такая вкуснотища! Пальчики оближешь. Лилька завидует, между прочим. То есть ты хочешь сказать, что в прежней жизни была поварихой?

– Может быть, поварихой, а может быть, и поваром! Или матерью большого семейства. А вот еще пример. Меня очень сильно угнетает атмосфера ночного клуба. Гремящая музыка, задымленное помещение и все прочие атрибуты запретного плода. Мне почему-то это не интересно. Меня не привлекают бледные юноши с порочными лицами падших ангелов, мне не интересны наркотики, я терпеть не могу богемную публику. И это говорит мне только об одном: когда-то в нашей школе жизни я все это уже проходила.

– Наркоманкой, что ли, была? А что? Повар-наркоман или повар в притоне каком-нибудь!

– Не обязательно все это было в одной и той же жизни. Может, сначала поваром, а потом наркоманом. Ну, или просто вела какую-то вредную для здоровья жизнь. Или возьмем другой пример. Твое чувство бизнеса. Ты же нутром чуешь, куда бежать надо, чтобы в нужное время оказаться в нужном месте. Или Степку моего взять. Он языки ведь ни фига не учит. Они сами у него в голове укладываются. И заметь, то, что мы уже знаем и умеем делать, нам не особо-то и интересно. Мы осваиваем новые знания. Нам интересно все новое.

– Это ты все к чему сейчас? Что мне не интересно нашим бизнесом заниматься, потому что это у меня хорошо получается?

– Я о другом. В этой теории есть еще один интересный момент. Ты можешь не только новую жизнь прожить, а по новому разу прожить свою старую. Исправить ошибки. Как бы начать с чистого листа.

– «Мы с чистого листа опять начнем сначала!» – пропел Шестопалов. – А другие люди в это время, пока ты свои ошибки исправляешь, что будут делать? Тоже по новой проживать свою жизнь? Как актеры? А если они не захотят? Тут ты, Давыдова, явно перемудрила!

– Шестопалов! Другие люди как жили, так и живут. Каждый свою жизнь. Только ты во времени возвращаешься в самое начало. Потому что там, куда ты попадаешь после смерти, времени нет. То есть оно есть здесь, на земле, а со стороны оно выглядит как дорога, по которой можно попасть в любой момент своей жизни.

– Хорошо, допустим! И что из этого следует?

– Из этого следует, что когда мне родители велят идти в электротехнический институт, а я хочу в театральный, то я с ними не особо спорю, потому что где-то внутри себя я знаю, что в электротехническом мне понравится. То есть сейчас, с высоты прожитых лет, я могу предположить, что когда-то раньше, в прежней жизни, я в этот театральный ходила и ничего хорошего из этого не вышло. Но ходила я и в электротехнический, и это мне ни капли не повредило. Если я на первом курсе знакомлюсь с Игорем Шестопаловым, то я совершенно четко откуда-то знаю, что он мой друг, настоящий, и я могу с ним идти в разведку, ну или водкой с портвейном торговать. И он меня органам не сдаст!

– Мерси, конечно! Получается, я тебя ни в одной прежней жизни еще ни разу не предал и не подставил. Но при чем тут это? Мы ж про принцев вроде рассуждали.

– Игорь, я откуда-то очень хорошо знаю этого Гарика. Я ему в глаза заглянула. А там боль. Моя. Я чувствую, что надо посылать его подальше и не связываться. Ты ж, когда с Лилькой познакомился, сразу понял, что она твоя половина?

– Было дело. Так по всему выходит, что и ты и я не первый раз эту жизнь проживаем? И есть вариант, где я на Лильку ноль внимания, фунт презрения, так, что ли? А потом осознал, что упустил свое счастье, и в следующей жизни – сразу хвать ее и к ногтю!

– Неизвестно. Может, и так. Но у меня иногда, правда очень редко, возникает ощущение так называемого дежавю. Мне кажется, что какие-то ситуации повторяются. На переговорах, например, я сижу и думаю, что знаю этих людей, знаю, кто и что сейчас скажет. Даже чувствую, что вот сейчас зайдет секретарша с кофе, и знаю, какие в вазочке будут конфеты.

– Точно. Я тоже замечаю иногда подобные штуки, но боюсь сказать, еще примут за психа.

– Мне все можно сказать, я сама псих.

– Тогда скажу. Мне в детстве всегда казалось, что я не живу, а пребываю в каком-то анабиозе, что жизнь еще впереди. Я ем, сплю, получаю необходимый минимум знаний и навыков, родители меня одевают, обувают и водят за руку туда-сюда, но я ни фига не живу. А жить я по своим ощущениям начал, когда приехал в Питер и поступил в наш электротехнический. Только тогда более-менее стал себя осознавать.

– Это мы с тобой были гусеницами, а потом вылупились в бабочек.

– В бабочку ты вылупилась, а я из маленькой гусеницы вылупился в большую и толстую.

– Нет, ты тоже бабочка, только очень внушительная. Знаешь, а ведь многие люди так в этом анабиозе и застревают до старости лет. Все ждут, когда их возьмут за руку и поведут туда-сюда. Ни фига не хотят за себя отвечать.

– Вся эта твоя теория очень смахивает на американский фильм «День сурка», там человек один и тот же день несколько раз проживает.

– Похоже, но есть большая разница. В фильме главный герой свой предыдущий день помнит очень хорошо, а у нас о прежней жизни только неясные подсознательные воспоминания, которые иногда сигнализируют нам о подстерегающей опасности. Мол, осторожней, впереди лежат грабли судьбы и готовятся хрястнуть тебя по лбу. Поэтому необходимо прислушиваться к своей интуиции.

– Ну хорошо. А что, если этот Гарик тоже не по первому кругу пошел? Допустим, сделал он тебе когда-то какую-то гадость. Может быть, он уже исправился, а ты ему никакого шанса не даешь!

– Не даю. Иначе рискую наступить опять на те же грабли. Мой интуитивный опыт подсказывает, что человек с такими стальными глазами ходит по краю, и нет у меня желания с ним на этом краю оказаться.

– Хорошо, а что тебе твоя интуиция говорит по поводу твоего курения? Или эти грабли тебе еще по лбу не стучали?

– Наверное, ты прав. Пока я курить не брошу, никакой нормальный принц на меня даже не взглянет!

– Конечно. – Шестопалов выглядел очень довольным. Наверное, оттого, что воспитательная беседа, хотя бы в части курения, у него удалась.

Через месяц после этого разговора Давыдова действительно бросила курить. Рычала, ворчала, ругалась, но бросила. Правда, иногда, когда особенно хотелось затянуться, ее посещала мысль, что интуиция никогда ни о каких вредных последствиях курения Давыдову не предупреждала. Хотя это с какой стороны посмотреть! Если со стороны зеркала, особенно утром, то никакой интуиции ничего говорить и не надо.

Через месяц после отказа от курения утренняя тетка из зеркала сильно помолодела, а потом и раздалась лицом, что Давыдову тоже никак не устраивало. Ладно бы только лицо, но попа! Она уже не лезла ни в один из модных дорогих костюмов. Пришлось сесть на диету!

Для чего, для кого? Какая, в конце концов, разница. А вот хотя бы и для любимого бизнеса, так как никаких принцев на горизонте не намечалось! Давыдова нырнула в бизнес с головой. Она летала в командировки по всей стране и за ее пределы, она безумно радовалась новым контрактам и своим примером показывала всей фирме, как надо работать.

Через год напряженного труда фирма приросла недвижимостью, новыми строительными объектами и заказами, а Давыдова купила себе маленькую красную машинку марки «Пежо».

– Вот, гляньте, чем я разжилась! – сказала она Шестопалову и секретарше Кате, поставив новый автомобиль прямо под окнами приемной.

– Вот бы мне такую! – Екатерина тяжело вздохнула и уселась на свое рабочее место.

– Не переживай, зато у тебя кольцо есть, – утешила секретаршу Давыдова.

– Ага! – Катя просияла. – И еще серьги!

Она стала вертеть головой, демонстрируя Давыдовой и Шестопалову изумрудные серьги.

– Лучшие друзья девушек – изумруды! – радостно сообщила Давыдова.

– Знаешь, Нюся, чего я тут подумал. – Шестопалов, по своему обыкновению, задумчиво чесал нос. – Давай-ка съезжаться!

– В смысле? – хором поинтересовались Катя и Давыдова.

– В смысле, что ты очень хорошо за этот год потрудилась, замечательные операции с недвижимостью провернула. Вот я и подумал, что надо бы нам не только для фирмы недвижимость прикупать, но и для себя. Так сказать, частным порядком. Есть у меня знакомый застройщик, строит отличные жилые дома.

– Это из стекла и бетона, с мраморной отделкой? – поинтересовалась Давыдова.

– Вот-вот. Я предлагаю нам в одном таком доме купить у него парочку квартир. Нам с Лилькой и вам со Степкой. Детей в одну школу определим, можно будет их возить по очереди.

– Не соглашайтесь, Надежда Михайловна! – вдруг пискнула Екатерина.

– Почему это? – возмутился Шестопалов.

– Потому что мало того, что вы, Игорь Александрович, здесь ею руководите, так вы еще и дома начнете ей ценные указания давать!

– Это кто кому указания дает? Я, честно говоря, всегда думал, что Надежда Михайловна мною руководит, а уж никак не наоборот.

– Катя, как всегда, права, эдак у меня совсем никакой личной жизни не будет! – согласилась с секретаршей Давыдова.

– Торжественно клянусь в твою личную жизнь не соваться, кавалеров твоих не бить и в друзья к ним не набиваться! – Шестопалов поднял руку в пионерском салюте.

– И мне своих друзей в кавалеры не навешивать! – добавила Давыдова.

– По рукам! – торжественно сказал Шестопалов и протянул Надежде свою лапу.

– Так и быть! – согласилась Давыдова и пожала ему руку.

– Ох, зря это, не к добру, – проворчала Екатерина.

– Не каркай! – хором сказали ей Давыдова и Шестопалов.

Освоение нового автомобиля и покупка новой квартиры выдернули Давыдову из трудоголического порыва, в котором она пребывала в последнее время.

Правда, с квартирой возникла проблема. Дом, в котором Шестопалов и Давыдова купили себе новые квартиры, был построен с так называемыми свободными планировками. То есть в квартире присутствовала входная дверь, а также окна и стены, которые отделяли ее от улицы. В некоторых местах из пола торчали фановые трубы, и все. Получалось, что за бешеные деньги Давыдова приобрела себе огромный ангар в красивом доме. У Шестопалова планировкой и дизайном занималась Лилька, а Давыдова, как ни крутила план этого своего ангара, так ничего придумать и не смогла. Как всегда, выручила лучшая подруга Светка Михайлова, которую Давыдова позвала посмотреть свою новую хоромину. Светка долго ходила по огромному помещению, распевая песни, а потом сказала:

– Макаронина! Тебе, пожалуй, без специалиста не обойтись.

– Да я уже и сама поняла, – угрюмо согласилась с ней Давыдова.

– У мужа моего приятель есть, а у того жена промышляет этим самым дизайном. Только она на заказ не работает. Сама квартиры покупает, перестраивает их, отделку учиняет, обставляет и продает.

– Странная какая! – удивилась Давыдова. – У нас народ гораздо проще, по-моему, устраивается. Покупает на нулевом цикле, а после получения собственности перепродает с большими барышами. И заморачиваться не надо.

– Это точно! Но я одну ее квартиру видела и прямо влюбилась. Мы сейчас серьезно думаем эту квартиру купить. У меня где-то визитка этой дамочки есть. – Михайлова полезла в свою необъятную сумку. – О! Нашла. Давай я с ней поговорю. Ее зовут Анна Сергеевна Панкратьева.

– Ты лучше мужа своего попроси, чтоб с ее мужем поговорил. Если она на заказ не работает, то тебе откажет. Я ее понимаю. Придет дядька с рынка и потребует, чтоб она в его квартире фонтан позолоченный установила. Или русалок на стене нарисовать. Это ж для художника полная вешалка!

Через неделю Светка радостно сообщила, что Панкратьева согласилась встретиться. Сказала, что, так и быть, посмотрит на Давыдову и на месте решит, возьмется она ей помогать или нет. Договорились, что встреча произойдет в офисе Давыдовой.

Панкратьева приехала за десять минут до назначенной встречи, что очень понравилось Давыдовой. Из своего личного опыта она знала, что творческие люди – разные дизайнеры, художники и журналисты, с которыми ей приходилось когда-либо сталкиваться, – отличаются отсутствием пунктуальности.

Когда Катя сообщила о приходе Панкратьевой, Давыдова уловила в голосе секретарши некую лукавинку, а увидев посетительницу, поняла, в чем дело, и расхохоталась. Панкратьева была одета в точно такой же серо-черный костюмчик, что и Давыдова. Увидев Давыдову, Панкратьева в свою очередь тоже развеселилась, и это сразу же исключило всяческую напряженность между ними. Конечно, следом за Панкратьевой в кабинет ввалился и Шестопалов со словами:

– Я тут слышал, что у нас теперь две Давыдовы!

– Ни фига подобного, – из-за его спины заметила Екатерина. – У нашей Надежды Михайловны костюм серый в черную крапинку, а у Анны Сергеевны он черный в серую крапинку.

– Это аргумент, конечно, но, на мой взгляд, они обе на одну и ту же иностранную артистку смахивают! – заметил Шестопалов, разглядывая Давыдову и Панкратьеву.

– Ага! Только никто не может понять на которую! – сказала Давыдова. – Давайте валите отсюда оба, мы тут по делу встретились, некогда нам с вами лясы точить.

Шестопалов с Катей убрались восвояси, а Панкратьева с Давыдовой начали вертеть поэтажные планы новой квартиры.

– Задача, безусловно, интересная, и я, пожалуй, за нее возьмусь, – после недолгого раздумья сообщила Панкратьева.

– Спасибо! – обрадовалась Давыдова.

– Не за что пока. Вы мне лучше скажите, какие помещения вам там нужны.

– Ну, у меня сын скоро школу заканчивает.

– Ага! Эта ситуация мне знакомая. Значит, комнатку ребеночка вашего необходимо устроить подальше от вашей спальни.

– Зачем это?

– А затем, что он уже вышел из того возраста, когда необходимо прислушиваться, заплакал он в своей кроватке или нет, кашляет он или сопли на кулак мотает. И слушать его музыку сумасшедшую вам тоже ни к чему.

– Это вы правы.

– И еще. Вдруг вы там сексом у себя решите заняться. Эта информация для сына вашего тоже совершенно лишняя.

– Ну да!

– А еще ему горшок надо отдельный к комнате пристроить и помывочные площади организовать. Нечего в сортир через всю квартиру шляться, людей будить.

– И мне горшок отдельный, пожалуйста, организуйте при спальне, и большую гардеробную комнату.

– Обязательно. Только вам в спальне необходимо две гардеробные и два санузла.

– А два-то зачем?

– А как же? – Панкратьева аж подпрыгнула на стуле. – Один для вас, а другой для вашего спутника жизни. Вдруг вам одновременно на горшок захочется?

– Нет у меня никакого спутника жизни, – печально сообщила Давыдова.

– Ха! Это сегодня нет, а завтра он появится. Тут от вас ничего не зависит, это дело божественное. Я вот со своим мужем вообще на пляже познакомилась.

При этих словах Панкратьевой Давыдова вдруг вспомнила мужика по имени Гарик, который год назад вынул ее из лужи, и его записку с телефоном.

– С этим я согласна, а вот подруга моя и компаньон мой Шестопалов, вы его видели, хором утверждают, что мне надо самой себе парня искать. В Интернет зайти, например. А я не хочу. Считаю, что счастье меня само найдет.

– Неправильно! – Панкратьева покачала головой. – Небось знаете, что, чтобы выиграть, надо хотя бы купить лотерейный билет. Как вам Боженька и ангелы помогут, если вы им задачу все время усложняете? Одна моя подружка вообще считает, что мужчина ее мечты должен прямо к ней домой заявиться. А я вот думаю, кто бы это мог быть. Доктор, наверное, или спасатель какой-нибудь из МЧС!

Давыдова засмеялась.

– Маньяк тоже может прямо домой прийти! – поддержала она мысль Панкратьевой.

– Вот-вот! Так что почему бы и в Интернет не сходить или на свидание, которое друзья устраивают?

– Ну не люблю я неестественные способы знакомств.

– А естественные – это когда в метро к вам хмырь какой-нибудь привяжется? Вот где, скажите, приличным людям знакомиться? Допустим, вы директор, он директор. Работа-машина-дом-работа. Где?

Давыдова задумалась. По всему выходило, что Панкратьева права.

Общение с Панкратьевой и их совместные усилия по перестройке квартиры привели к тому, что Надежда вновь полюбила выходные и праздничные дни, а вечерами после работы бежала в новую квартиру отслеживать, правильно ли строители наводят там красоту. Есть ли у них все необходимые материалы и не ушел ли в запой какой-нибудь незаменимый специалист по укладке плитки. Строители ругались и говорили, что у них теперь два прораба – Панкратьева и Давыдова.
А однажды Давыдова даже достала из ящика стола бережно хранимую записку от прекрасного мужчины по имени Гарик, перечитала ее, порвала и выбросила в урну для мусора.

Кака. Вариант первый

На пятом десятке своей такой странной, практически мужской жизни Давыдова в материальном плане достигла всего того, чего ей так хотелось иметь в бедной советской юности. У нее была замечательная квартира, и не одна. У нее был симпатичный загородный дом. Даже бассейн в этом доме был. Правда, не очень большой, скорее даже маленький. А зачем, спрашивается, одинокой женщине большой бассейн? На большой бассейн электричества не напасешься. Грей его, мой его. Давыдова же не пловчиха какая-нибудь. Так, иногда, когда на улице особенно жарко, можно в этом бассейне побултыхаться. Степка, правда, затребовал, чтобы к бассейну пристроили горку. Горка удалась, и, когда Степка с радостным визгом с этой горки летел в бассейн, Давыдовой все время казалось, что из бассейна выплеснется вся вода. Но чего не сделаешь для любимого дитяти. Правда, в последнее время дитятя вырос, и заманить его на дачу стало практически невозможно. У Степки всегда оказывались какие-то важные дела, ему было не до матери и тем более не до горки с бассейном. Еще у Давыдовой была красивая спортивная машина, и джип был для езды в зимнее время. Степка после поступления в институт все чаще и чаще стал поговаривать о том, чтобы проживать отдельно от матери. Еще немножко, и Давыдова могла остаться совсем одна, ведь мужчина ее мечты так и не прискакал к ней на белом коне.

Нет, конечно, нельзя сказать, что Давыдова жила эдаким синим чулком и торчала постоянно у окна в башне, чтобы не пропустить своего принца. Ни фига подобного. Давыдова наконец вняла убеждениям лучшей подруги Светки Михайловой и залезла в Интернет. Там оказалось полно разных товарищей ее социального круга и достатка, поэтому Давыдова иногда даже встречалась с некоторыми из этих уважаемых мужчин, но у всех них, рано или поздно, всплывали какие-то недостатки, никак несовместимые с такой распрекрасной Давыдовой и с ее представлениями о жизни. У одних эти недостатки вылезали сразу же, еще при знакомстве, кто-то таил в себе сюрпризы не меньше месяца, а некоторым даже удавалось запудрить Давыдовой мозги на целых полгода. Как оказалось, среди одиноких мужчин было очень много людей, мягко говоря, со странностями, которые психологи называют комплексами. И большинство из них никак не стремилось от этих комплексов избавляться, а, наоборот, холили и лелеяли свои недостатки, даже гордились ими. Кто-то никак не мог оторваться от маминой юбки, кто-то все время стремился доказать, что он в доме хозяин, кто-то не мог вынести рядом с собой женщину, зарабатывающую большие деньги. Давыдовой было нестерпимо скучно с этими людьми, они ее раздражали. Дольше всех, практически два года, рядом с ней продержался господин, казалось бы начисто лишенный всяких таких странностей, но потом случайно выяснилось, что больше всего в Давыдовой его привлекают ее деньги и возможности. Это уже вообще никуда не годилось. Добро б еще она была какая-нибудь рябая и косая, чтобы вот так вот цинично ее использовать! И мужчина этот тоже вроде бы был не бедным инструктором по фитнесу, а вполне даже преуспевающим бизнесменом. Однако при любой возможности старался свои денежки сэкономить и всеми правдами и неправдами пытался пролезть в успешный бизнес Давыдовой и Шестопалова.

В результате всех этих знакомств и связей Давыдова даже заподозрила, что мир пытается убедить ее, что мужики действительно сволочи и никаких таких принцев в природе просто не существует. Но перед глазами существовала дружная семья Шестопаловых и замечательный муж Светки Михайловой. Опять же, дизайнер ее квартиры Панкратьева Анна Сергеевна была несказанно счастлива в браке. А Давыдовой опять оставалась только работа и надежда на волшебную встречу!

В этом году она решительно отмела двух кандидатов в мужчины мечты и уже собиралась дать от ворот поворот третьему, когда в Питер из Москвы притащился Толик Максимов.

Надо сказать, что питерские жители недолюбливают столицу, называя ее большой деревней, а московские жители относятся к питерцам несколько свысока, как к очередным провинциалам. Многие, особенно коренные жители Москвы, считают, что город сильно испортили жители Замухинска, наводнившие столицу. Однако, в какой Замухинск не загляни, везде встретишь замечательных, просто золотых людей. Доброжелательных и отзывчивых. Так что неясно, что с ними там происходит в этой Москве. А может, и не в Москве вовсе это с ними происходит, а уже по дороге на постоянное место жительства в столицу. Откуда берется в них это хамство, отчего так сильно вырастают и заостряются их локти? Конечно, Питер, как бывшая столица империи, вовсе никакой не Замухинск, но по некоторым меркам от Замухинска он ушел совсем недалеко. И питерцы, перебравшиеся в Москву на постоянное место жительства, тоже смотрят на своих земляков сверху вниз, этаким начальником.

Толик Максимов завоевывал Москву, можно сказать, с самых низов бюрократической лестницы. Он отправился туда в разгаре перестроечных революций, некоторое время заседал думцем, но в результате понял, что исполнительная власть милее его сердцу, нежели законодательная. Наверное, потому, что она таки власть реальная, всамделишная, не на бумаге. И всем, кто знал Толика, было ясно, что эта власть манила и дразнила Максимова постоянно, он жаждал ее, стремился к ней всеми правдами и неправдами. А потом, когда он наконец этой власти добился, то холил и лелеял ее, став настоящим царедворцем с собственным кабинетом в цитадели исполнительной власти. Чего греха таить, Шестопалов и Давыдова с замиранием сердца следили за неровным взлетом бывшего комсомольского лидера и своего непременного компаньона. Они переживали, когда он низвергался с высот, и искренне радовались его победам. Правда, Давыдова в минуты падений Максимова обязательно успокаивала его, говорила, что говно не тонет, поэтому все будет хорошо, а наш орел взлетит опять. И Максимов ни фига не тонул и действительно взлетал на очередную высоту. В результате всех этих кульбитов Максимов вполне реально закрепился у власти и вертелся теперь уже на постоянном уровне. Он стал настоящим московским барином. В том смысле, что теперь у него было все, что положено иметь московскому барину.

В это лето Максимов приперся в Питер отрабатывать обязательную программу на очередном экономическом форуме, и Давыдова с Шестопаловым отправились высказывать ему свое уважение в навороченный ресторан, модный среди московских командированных.

С Максимовым они продолжали общаться, однако общий бизнес с ним уже давно сошел на нет. Шестопалов твердо и решительно отказался от тех предприятий, в которых им предлагал участвовать большой московский начальник Максимов.

– Мы с Надеждой как-нибудь сами, без казенных денег перебьемся! – сказал он Максимову, отметая его предложения. – Будем держаться поближе к кухне и подальше от начальства, глядишь, здоровье сохраним, и небо мы любим синее, а не в клеточку.

Максимов смеялся, говорил, что они идиоты провинциальные и своего счастья не понимают. Сидят и питаются крохами, когда можно без особых усилий с таким роскошным административным ресурсом, как сам Максимов, кушать на золоте и ни в чем себе не отказывать. Мол, распил бюджетных денег ничем особым не отличается от продажи из-под полы крепких спиртных напитков своим сокурсникам.

Давыдова была абсолютно согласна с Шестопаловым и заявила Максимову, что как-нибудь обойдется без золотых тарелок, а также и без говна на лопате, которое могут они все в результате поиметь от родного государства.

– Знаем мы ваш бесплатный сыр и все его атрибуты. Тебе, Толик, все просто. Взял свою долю и отвалил, а расхлебывать и против ветра плевать нам придется.

– Так это ж ваша доля такая, предпринимательская, – пытался объяснить несговорчивым компаньонам Максимов. – Кто не рискует, тот пьет сами знаете что!

– Одеколон, не иначе.

Шестопалов с Давыдовой стояли намертво, тем не менее отношений своих с Максимовым они не порывали, более того, такой административный ресурс вполне мог пригодиться в своей всегдашней ипостаси, а именно в качестве прикрытия в случае несправедливого наезда со стороны соответствующих органов. Конечно, в отличие от давних времен, Максимов уже не был так заинтересован в тех деньгах, которые Шестопалов и Давыдова исправно отстегивали ему, как своему партнеру. Тем более что, заняв определенную должность, он от греха подальше официально из их бизнеса вышел. Но карьера царедворца тяжела и полна всяческой непредсказуемости, поэтому Максимов никогда от этих крох не отказывался.

– Бери, Толик, не кочевряжься! – говорила ему Давыдова. – Сегодня ты на коне, а завтра, не дай бог, с той самой лопатой.

Максимов эти копейки честно отрабатывал, знакомя Шестопалова с нужными людьми и делясь информацией, связанной с их бизнесом.

Поэтому в каждый приезд Максимова в Питер они обязательно встречались и вместе ужинали. Последнее время эти ужины случались все реже и реже. Сказывалась серьезная занятость Максимова. И если возникала необходимость встречи с ним по делу, то делалось это в Москве, в деловой обстановке, без всяких там ужинов, водки и детских воспоминаний.

На сей раз ужин обещал быть долгим, в стиле «Бойцы поминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они». Кроме того, Давыдова не сомневалась, что Максимов не упустит случая похвастать каким-нибудь новым достижением. При встрече он обязательно рассказывал что-нибудь этакое, отчего у Давыдовой с Шестопаловым отвисали челюсти, и они сразу начинали понимать, что питерским фраерам московских ни за что не догнать, а уж о том, чтобы перегнать, нечего даже мечтать.

Стояло то самое жаркое питерское лето, когда асфальт под ногами плавится. Степка с Лилей и шестопаловскими девчонками вот уже месяц торчали в Италии. Давыдова с Шестопаловым каждое лето снимали там дом с бассейном и отправляли туда Лильку со всеми детьми. Сами они прилетали туда по очереди на недельку-другую.

То есть во время этого форума Давыдова и Шестопалов откровенно холостяковали и могли сидеть с Максимовым в ресторане хоть всю ночь. Особенно в пятницу.

Слава богу, в полюбившемся москвичам месте можно было припарковать машину. Обычно пустая парковка в эти дни была битком забита черными автомобилями всех мастей со специальными номерами и с российскими флагами за лобовыми стеклами. Охрана и водители маялись на жаре и разглядывали проходивших мимо аборигенов. С трудом втиснув свой кабриолет между двумя огромными «ренджроверами» и пройдя сквозь строй одуревших от скуки служивых людей, Давыдова поняла, что, несмотря на пятый десяток, шорох в ее шороховницах еще очень даже «о-го-го!».

Когда Давыдова вошла в ресторан, к ней с царственным видом подошла девица в форменной ресторанной одежде и, оглядев Давыдову с ног до головы, томным голосом сообщила, что свободных мест нет. Давыдова в свою очередь тоже оглядела девицу, задержав внимание на ее миниатюрной юбке, затем рассеянным взором окинула полупустой ресторан и улыбнулась этой девице доброй и обезоруживающей улыбкой:

– У меня здесь назначена встреча.

Девица посмотрела на Давыдову вопросительно, однако взгляд ее смягчился, и она тоже улыбнулась.

– С господином Максимовым, – уточнила Давыдова.

Девица охнула, присела в каком-то странном книксене и засуетилась.

– Пожалуйста, прошу вас, сюда, пожалуйста, – кланяясь и приседая, зачастила она, пытаясь одновременно пропустить Давыдову вперед и в то же время показывая ей дорогу. Оказывается, вся публика сидела не в зале, а на террасе за столиками, отгороженными друг от друга белой полотняной тканью. Давыдова обратила внимание на то, что посетители в основном упитанные и немолодые мужчины. Все они, как по команде, оторвались от еды и внимательно наблюдали за Давыдовой. Еще бы! Ей почему-то сразу стало жаль эту девицу в короткой юбке.

Максимов вскочил ей навстречу и облобызал Давыдову в обе щеки.

«Господи, как же он постарел!» – мысленно ужаснулась Давыдова, разглядывая абсолютно седого и пузатого Максимова.

– Максимов! Ты себя не бережешь! Ни капли не бережешь! Что случилось? Ты выглядишь как мой папа, если не старше! – Она решила не церемониться, но при этом сочувственно погладила небритую щеку царедворца.

– Большие деньги, Нюся, даются исключительно за счет здоровья! – горестно заявил Максимов.

– А не хрен дрянь всякую жрать, хоть и на золоте, – строго заявила она, усаживаясь за стол рядом с Максимовым.

На диванчике напротив уже сидел Шестопалов, вовсю уплетающий что-то за обе щеки.

– Ты, Давыдова, не права! – сказал он с набитым ртом. – Может быть, кому-то это и дрянь, но очень вкусная!

– А ты чего, сирота, что ли? Морковку по праздникам кушаешь? – удивилась Давыдова.

– Я не сирота, а временно холостой мужчина. А холостой мужчина – это голодный мужчина!

– Знаешь, Шестопалов, ты себя ведешь как какая-то голытьба из Замухинска. Неудобно перед уважаемым московским человеком, ей-богу! У нас в соседнем доме самый лучший в Питере ресторан. Слава богу, начальники московские про него еще не проведали, а то имели бы мы там цены как в этом манерном заведении! С завтрашнего дня буду водить тебя туда на ужин, до тех пор пока Лилька не вернется. А то что-то мне твоя фраза про холостого и голодного не очень понравилась!

– А я вот Игорька хорошо понимаю, потому что все время временно холостой и все время постоянно голодный! – плотоядно ухмыльнулся Максимов.

– Вот-вот! Об этом я и говорю. Об излишествах нехороших. Так и до цугундера недалеко! – Давыдова строго поглядела на Максимова.

К столику подошел официант и предложил Давыдовой меню. Она поблагодарила и, не открывая, попросила:

– Мне, молодой человек, дайте салат какой-нибудь с маслом оливковым на ваше усмотрение самый вкусный и дорогой, а на горячее рыбу тоже какую-нибудь самую дорогую без гарнира. На аперитив несите мне белого сухого вина, опять же самого дорогого, а к горячему уже можно и красного сухого.

– Тоже самого дорогого? – поинтересовался официант.

– Ага. Я с большими боссами пришла, они платят. Так что вы там не стесняйтесь, несите чего получше!

– И это я еще веду себя как голытьба из Замухинска! Рыбу она будет красным вином запивать, да еще самым дорогим! – возмутился Шестопалов.

– Ты на эти лица посмотри, манерные все до безобразия, что посетители, что персонал! Скукота. А так будет что обсудить. Кроме того, не люблю я белое вино, хоть ты тресни.

– Ну да! Пришла тетка в костюме за две штуки баксов и корчит из себя простофилю, – развеселился Максимов.

– Какая я тебе тетка, Максимов? Я красавица!

– Не спорю. Но на мой вкус старовата.

– Ты б со своим вкусом вообще помалкивал. – Давыдова вспомнила жену Максимова Любу. Это была самая неказистая и странная женщина из всех, кого она когда-либо встречала.

– Ха! – сказал Максимов, достал свой мобильник и продемонстрировал Давыдовой и Шестопалову фотографию полуголой красотки. Та позировала на фоне дубайского «Паруса».

– Интересно у вас там в Москве все устроено, – заметил Шестопалов, разглядывая фотку.

– Ты имеешь в виду возраст этой нимфы? – поинтересовалась Давыдова. – Странная штука – жизнь. Одни колют в губы гадость всякую, чтобы сохранить их форму, а другие с помощью все той же гадости из ничего эту форму изображают.

– Вот-вот! И я про это! Они там в Москве все на губы толстые клюют. Какой журнал ни открой, везде девки с губищами. Все на одно лицо, и ни одна на Анджелину Джоли не похожа, – радостно вставил Шестопалов.

– Так у Анджелины, кроме губ, еще и глаза замечательные есть! – отметила Давыдова.

– Завидуете? – поинтересовался Максимов.

– Чему? – хором поинтересовались Шестопалов и Давыдова.

– Молодости и красоте, вот чему!

– Похоже, Толик, ты вошел в тот возраст, когда для тебя уже все молодые стали красивыми, – заметила Давыдова.

– Завидуете!

– Брось, Толька, у нас Надежда самая красивая! Как была, так и осталась, и возраст ни при чем! Если б она тебя сейчас за руку взяла, ты б за ней на край света побежал и свою губастенькую забыл!

– Может, и забыл бы, да чего-то Давыдова меня не очень за руку берет! – проворчал Максимов.

– Вот и нечего тут молодыми девицами трясти, мы с Надеждой за большую любовь и семейные ценности!

– Кто бы говорил, а? Нет, кто бы говорил! Любовь и ценности семейные! Один, кроме своей Лильки, ничего не видел, а другая и вовсе сидит одна с ребенком на руках. Учителя, мать вашу! Критики!

– Дурак ты, Толик! Мне с Лилькой повезло, она моя единственная и неповторимая. Я это сразу понял, как увидел ее. И мне никто, кроме нее, не нужен!

– Не верю!

– Твое дело.

– Ага. А если б Давыдова тебя сейчас за руку взяла, ты б за ней на край света не пошел?

– Я уже с ней на край света пошел. Она у меня тоже единственная и неповторимая. Только друг. Самый настоящий. Тот, к которому спиной повернуться можно, тот, который не продаст. И это я понял, когда мы с ней вместе в нашем баре мутили. Так что повезло мне, Толя. Я их обеих в молодости встретил. А Надежде не повезло. Ну, кроме меня, конечно! Вот и ищет она до сих пор какого-то парня самого лучшего. Найдет, я не сомневаюсь.

– Ага, найдет, только из нее к тому времени уже весь песок тю-тю, высыпется!

– Ты на себя посмотри! Невооруженным глазом видно, у кого из нас песка совсем не осталось! – Шестопалов, как всегда, ринулся на защиту Давыдовой.

– А я, ребята, честно говоря, думал, что вы промеж собой лямур-тужур крутите.

– Дурак ты, Максимов! – Давыдова закинула ногу на ногу и указала официанту глазами в сторону рюмки Максимова. – Молодой человек, не стесняйтесь, наливайте господину, пусть попробует, за что платит.

– Знаешь, – продолжила она после того, как официант разлил всем вина и отошел. – Я долго думала, а потом поняла. Существует равновесие любви в природе. То есть любовь бывает только взаимная. Как ты человека любишь, так и он тебя. Не больше и не меньше. Ровно, как на весах. Люба, жена твоя, ровно так тебя любит, как и ты ее. Девушка эта тоже. И по всему выходит, что, на мой взгляд, никто тебя, Максимов, толком-то и не любит! Вот разве что мы с Шестопаловым.

– Здравствуйте, договорились! А дети?

Давыдова расхохоталась:

– Ну и дети, конечно! Что мне в тебе, Толик, больше всего нравится, так это то, что ты все-таки очень умный и честный мужчина. На критику не обижаешься и смотришь на себя со стороны с большой долей иронии.

– Других там, где я работаю, не держат! – резюмировал Максимов.

За это и выпили. А потом еще выпили, и еще, и еще. Даже песню спели про желтую подводную лодку и про тайгу под крылом самолета. Из ресторана уходили уже под утро. Шофер Максимова развез всех по домам. Давыдова рухнула в свою роскошную двуспальную кровать и проревела весь остаток ночи. Было очень жаль Максимова, убивающегося на своей важной работе за сумасшедшие деньги и власть, но больше всего было жаль себя и свою замечательную красоту, которая увядала с каждым днем. Даже не то было жалко, что красота увядала, а то, что принц, когда прискачет, может не застать эту самую красоту во всем ее великолепии. Так, жалкие отголоски. Поэтому принца тоже нестерпимо стало жаль.

– Господи, Отец мой Небесный, и ты, матушка Дева Мария, и ты, друг мой дорогой, Карл Иванович Брюллов! – заканючила Давыдова сквозь слезы. – Пошлите уж мне поскорей принца этого!

Наконец, наревевшись, Давыдова заснула.

Все выходные она провела на даче, загорая на веранде с книжкой, даже в бассейне своем с горки съехала, а с утра в понедельник к ней в кабинет ввалился Шестопалов:

– Нюська, выручай! Надо Костика встретить.

– Какого такого Костика?

– Моего Костика, помнишь, я тебе говорил, друг у меня есть Константин!

– Ты опять?

– Ничего не опять. Он должен был сегодня прилететь, но там у них забастовка авиадиспетчеров, поэтому прилетит завтра. А я завтра, как тебе известно, должен быть в Самаре и разгребать там наши проблемы с органами. Может быть, ты вместо меня в Самару полетишь?

В Самару Давыдовой не хотелось. Совсем не хотелось. Тем более с органами там разбираться. Мужику все-таки сподручней.

– Фигушки, – сказала она. – Сам лети. Вот только я не пойму, зачем мы целого шофера с автомобилем содержим, если он твоего Константина встретить не может.

– Он может! Только не завтра. Он у меня заранее отпрашивался вместе с машиной, ему жену надо в больницу на операцию везти, а потом оттуда забирать.

– Если я узнаю, что ты это все подстроил, то берегись!

– Нюся! Ничего я не подстраивал! Костика только и всего-то надо в аэропорту встретить да к нам в квартиру выгрузить. В гостевую комнату, ты знаешь. На вот ключи возьми. – Шестопалов положил перед ней на стол связку ключей.

– Откуда он летит-то?

– Он вообще из Чикаго, но залетал в Париж по делам, так что сейчас из Парижа летит.

– А на фига он сюда летит? В Чикаго и Париже всяко лучше. Вон сколько народу туда рвется.

– Филиал своей компании открывать хочет.

– С ума сошел. Все сваливают, а он наоборот.

– Ему видней, Костик очень умный. Ты, это, на него сильно не рычи.

– С чего же мне рычать?

– Ну, не знаю, с чего ты на всех потенциальных принцев рычишь.

– Я не на всех рычу, а только на тех, кто мне навязывается.

– Он не навязывается. Я ему сколько раз предлагал с тобой познакомиться, он тоже не захотел. Я ж говорил тебе, что вы похожи. Оба болваны.

– Так он еще и не хотел со мной знакомиться! Вот это фрукт. Еще встречай его после этого! – Давыдова возмутилась от всей души.

Кака

Какой Костика прозвал Шестопалов. По первым буквам имени и фамилии. Константин Константинов. К. К. Получается Кака. Кличка прилепилась и сопровождала Костика всю жизнь, впрочем, как и Шестопалов. Кака в свою очередь прозвал Шестопалова Гыга. Дело в том, что, когда Шестопалов был маленьким, он не выговаривал некоторые буквы, и имя Игорь в его исполнении звучало как Гыга. Они дружили с самого детства. Вместе ходили в детский сад, вместе закончили школу, вместе поехали поступать в Ленинград. Шестопалов – в электротехнический институт, а Кака – в финансово-экономический. Отец Костика работал главным бухгалтером облпотребсоюза и пользовался в городе огромным уважением. Родители решили, что Костик должен пойти по пути отца и тоже стать главным бухгалтером в солидном учреждении. Тем более что в женской профессии мужчина может продвинуться гораздо быстрее. Костик с родителями не спорил и поступил, как они и велели, на бухгалтерский учет. В институте была очень сильная кафедра электронно-вычислительной техники, и Кака увлекся программированием. В перестройку понял всю выгоду своей специальности и стал писать бухгалтерские программы, а потом и вовсе уехал в Штаты по приглашению фирмы, ищущей талантливых программистов. Фирма разрабатывала программное обеспечение для финансовой сферы. Клиентами были крупнейшие банки и биржи всего мира. Каку в фирме очень ценили, обеспечили видом на жительство, а со временем даже предложили партнерство.

Костик, как и всякий житель советского Замухинска, отличался не только умом, но имел еще и ярко выраженную предпринимательскую жилку. В результате американская фирма ни минуты не пожалела о том, что Кака стал партнером. Во-первых, он обеспечивал американцев качественной и голодной рабочей силой из России. Костик разыскивал способных программистов и перевозил их в Штаты. То есть вовсю занимался организацией утечки мозгов. Во-вторых, многие его бывшие сокурсники достигли в России значительных успехов в банковской сфере. Некоторые даже трудились в правительстве. Соответственно, американская фирма начала прирастать российскими крупными заказами. Со временем Костик и его американские коллеги поняли, что бизнес неумолимо ведет их к открытию в России отдельного филиала, который работал бы на Россию и страны СНГ. Потом решили, что с развитием современной техники филиал вполне может работать и на остальные заказы. Ведь талантливая и дешевая русская рабочая сила гораздо дешевле будет обходиться на месте, без переброски ее в Штаты.

В это лето наконец было принято окончательное решение открыть филиал. Причем открыть его не в Москве, а именно в Питере, где и цены ниже, и талантов больше. Поэтому Кака и отправился в Питер к своему лучшему другу Игорю Шестопалову. Гыга обещал помочь с юристами и помещениями. Шестопалов категорически требовал, чтобы первое время Кака не заморачивался с отелями, а пожил у него. Кака скептически отнесся к этому предложению, он помнил советскую жизнь по коммунальным квартирам в центре города и блочным новостройкам с крохотными квартирками на окраинах. За время жизни в Америке Кака, безусловно, привык к комфорту. У него была прекрасная дорогая квартира с балконом, размер которого мог составить конкуренцию той самой советской малогабаритной квартире. Он представил, как будет ютиться в маленькой комнатке шестопаловской квартиры, за стенкой которой будет жить вся семья Шестопаловых. Однако, когда с помощью видеокамеры, встроенной в ноутбук, Шестопалов показал ему свою огромную квартиру, Кака без колебаний согласился остановиться на первое время у Шестопалова и скрасить ему летнюю холостяцкую жизнь. Предлагаемая Каке для проживания гостевая комната располагалась на отдельном этаже, имела собственный просторный, сверкающий стеклом и никелем санузел, отдельную гардеробную комнату, чуть меньше той, которая была в его собственной спальне в Чикаго, и Кака серьезно задумался о том, не упустил ли он чего, уехав в свое время в Штаты.

В Штаты Кака уехал после развода со своей первой женой Маргаритой. Они учились в одной группе и поженились перед окончанием института. Потом он часто вспоминал эти годы и никак не мог понять, почему он женился на этой женщине. Что его в ней привлекло, кроме ее романтичного имени? Ритка, действительно, изо всех сил изображала из себя булгаковскую Маргариту и считала себя ведьмой. Однако, кроме роскошных черных волос, ведьме, наверное, полагается обладать еще какими-то специальными качествами. А их-то у Ритки отродясь не бывало. Ну разве что кроме злобы. Но это качество присуще обычной, бытовой ведьме, а уж никак не героине бессмертного романа Булгакова. Сносная семейная жизнь с Маргаритой продолжалась примерно полгода, а потом они начали ругаться по любому поводу. В жене Каку раздражало все. Скорее всего, чувство это было взаимным. Ритка впадала в истерику по малейшему поводу. А в истерике она имела обыкновение бить посуду, что и вовсе выводило Каку из себя. Кака любил и ценил вещи. Знал, как тяжело они даются, и терпеть не мог, когда кто-то в порыве злобы эти вещи уничтожал. Слава богу, что во время этих итальянских страстей у них не получилось сделать ребенка. Через год они развелись по обоюдному согласию, а еще через год Кака уехал в Америку.

Шестопалов и во время их учебы, и после развода друга с Маргаритой, и даже в редкие приезды Константина в Россию еще до кризиса девяносто восьмого изо всех сил старался познакомить Каку со своей лучшей подругой и компаньоном по фамилии Давыдова. Все уши ему прожужжал. И самая-то она красивая, и самая умная, и так она Косте подходит, что просто сил никаких нет. Друг отбивался руками и ногами. Не хватало еще, чтобы его специально с девушками знакомили. Сам как-нибудь найдет. Для этого и существует Божий промысел. Шестопалов, правда, сказал, что и эта его Давыдова тоже никакого желания не имеет с Какой знакомиться. Это Константина слегка даже уязвило. Ишь фифа какая! Конечно, если б он жил в России, то Шестопалов обязательно своего бы добился. Но Кака был абсолютно уверен, что ничего путного из этого не получилось бы. Фифы ему никогда не нравились.

В Америке Кака женился во второй раз. На своей сотруднице. Она тоже была русской, а это несколько облегчало задачу. Американки полностью свихнулись на почве сексуальных домогательств. Кака считал, что это способ повысить собственную значимость и привлечь к себе внимание. Потому что все эти американки, на взгляд Каки, были страшнее атомной войны. Все они, как на подбор, были довольно толстыми и неказистыми, а кроме того, имели мелкие черты лица, чего Кака в женщинах категорически не терпел. По его мнению, женщина просто обязана была иметь нормальный нос и выразительный рот. Тех женщин, которых показывали в американских фильмах, Кака живьем в американской природе не встречал. Видимо, они все уехали сниматься в Голливуд. И какой дурак, спрашивается, уж так сильно будет сексуально домогаться американских страшилищ? Разве что с большого перепоя. С очень большого. Однако американские мужики старались на всякий случай ходить глазами в пол, от женщин отворачивались и учили своих русских сотрудников делать то же самое. Вновь прибывшие русские молодые ребята были самой легкой добычей для обвинения в сексуальном домогательстве. Тем не менее наши парни тоже оказались не лыком шиты и стали привозить девушек из России. И тут уже стояла задача оградить наших девушек от внимания американских мужчин. Русские женщины пользовались огромным спросом. Во-первых, они с перестроечной голодухи все были стройными, во-вторых, красивыми и, в-третьих, не обремененными разными глупостями типа этих самых сексуальных домогательств. Русская женщина домогательствам всегда была рада. Это держало ее в тонусе, стряхивало пыль с ушей ее супруга и зачастую открывало новые возможности. А уж постоять за себя, если эти домогательства ей и на фиг не нужны, русская женщина могла легко, не прибегая к помощи американского законодательства. У наших девушек бывает иногда такой особый взгляд, после которого у любого домогателя домогалка может и отвалиться. Взгляд этот вырабатывается с детства и оттачивается в тяжелых условиях российской действительности. В школьных коридорах, где старшеклассники считают хорошим тоном шлепнуть девушку портфелем по заднице, в общественном транспорте, где мозолистые ручонки пролетариата гуляют сами по себе, в офисных коридорах, где властвуют уже шаловливые ручки разных маленьких и больших начальничков.

Вторая жена Константина была очень хорошим программистом и карьеристкой, но больше всего на свете она любила деньги. За ними она и прилетела в Штаты. За ними она и ушла от Каки к богатому американцу. Конечно, к тому моменту Кака и сам уже был вовсе не бедным, но амбиции его жены не имели границ. И все бы ничего, если бы она не забрала с собой дочку Анечку. Любимую девочку Каки. После рождения Анечки жизнь Константина Константинова приобрела особый смысл. Он знал, что ему необходимо вырастить Анечку достойным человеком, дать ей самое лучшее образование, а самое главное – отдать ей свою любовь, которая просто переполняла его сердце. Хорошо еще, что Кака засунул свое оскорбленное самолюбие подальше и смог наладить вполне даже дружеские отношения с новым мужем Анечкиной мамы. Мужик он был неплохой, никаких препятствий для общения Каки с дочерью не чинил и к Анечке относился хорошо. Он сам объяснил Анечке, что называть его папой будет неправильно, папа у нее один, а его можно звать просто Стивен. За это Константин был ему благодарен, и часто они вместе проводили уик-энд. А иногда Стивен привозил к нему Анечку на все выходные. Анечку даже отпускали с Константином в отпуск. И когда этим летом он собрался ехать в Россию, Анечка хотела ехать с ним. К этому времени она уже выросла, училась в школе и на каникулах имела возможность путешествовать с папой. Но Константин справедливо решил, что их холостяцкая жизнь в компании с Шестопаловым не совсем подходит для тринадцатилетнего подростка. К тому же неизвестно было, есть ли в квартире Шестопалова еще одна гостевая комната. Константин пообещал дочери, что обязательно отвезет ее в Россию, когда там все уже будет обустроено. И в плане бизнеса, и в плане жилья. Он еще, собственно говоря, был совсем не готов к тому, чтобы перебраться назад на родину. Планировалось, что он определится на месте. Будет либо сам контролировать деятельность филиала, либо наймет управляющего.

По дороге Константин должен был посетить офис парижского заказчика и разобраться с проблемами странных сбоев в их программном обеспечении. Сбои оказались результатом системной ошибки местных эксплуатирующих специалистов. Константин быстро разобрался с проблемой, но в Париже пришлось застрять из-за забастовки авиадиспетчеров. Вылететь удалось только на следующий день. Шестопалов сообщил ему, что по делам бизнеса должен срочно улететь на пару дней в Самару и поэтому встречать его будет Давыдова.

– Игорь, опять твои штучки? Я же тебе ясным языком сказал, что не хочу я знакомиться с твоей Давыдовой! А ты опять за свое, – возмутился он, представляя себе довольное лицо друга.

– Успокойся! Вопрос давно снят с повестки дня. Она и сама с тобой не хочет знакомиться. Еле уговорил тебя встретить. Наш шофер жену в больницу повез. Кто знал, что такая накладка получится? Это ж ты, между прочим, на день позже вылетаешь! Кстати, не забудь, ее зовут Надежда, – ехидно заявил Шестопалов и повесил трубку.

«Нет, эта Давыдова определенно фифа», – подумал Кака, слушая короткие гудки.

Родина встретила Каку очередями. На паспортном контроле творилось черт знает что. Такую очередь он видел только один раз в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке. Ну так Нью-Йорк, слава богу, центр мира, ему положено. А тут чего? Даже не Москва! В очередях толпились в основном загорелые российские граждане, немножко немцев и пассажиры с парижского самолета.

«Неужели нельзя для иностранцев сделать отдельный проход?» – раздраженно подумал Кака и тут же поразился своей мысли. Ишь ты, всего пятнадцать лет американской жизни, а он уже рассуждает как настоящий интурист. Мистер Твистер, ни больше ни меньше! Кака смиренно встал в очередь и стал слушать, как бывшие соотечественники на чем свет стоит костерят отсутствие кондиционеров и вредность погранцов.

К тому моменту, когда он прошел паспортный контроль, багаж его одиноко крутился на ленте. Слава богу, что чемодан не потеряли. Кака был наслышан, как в российских аэропортах бесследно исчезают чемоданы. Он подхватил свой чемодан, поставил на него портфель и через зеленый коридор выкатился к толпе встречающих. Давыдову он увидел сразу. Она возвышалась над всеми, кто толпился у выхода в зале прилета. В одной руке она держала фирменную табличку с надписью «Константинов», на локте второй руки у нее висела огромная дамская сумка, похожая скорее на баул, чем на сумку, в руке она держала электронную книгу и была полностью поглощена содержанием этой книги. На Давыдовой была надета белоснежная свободная майка и совершенно измятая узкая льняная юбка. Тоже белая. Это очень сильно оттеняло ее темный южный загар. Жакет от этой юбки, тоже невозможно измятый, был перекинут через плечо. Жакет она поддерживала щекой. Явно было, что ей очень неудобно, но она была увлечена содержанием книги и не обращала никакого внимания на окружающую действительность. А еще она была, на самом деле, очень красивая, и все, кто выходили из дверей зала прилета, обязательно обращали на нее внимание. Константин сразу понял, что она напоминает ему Одри Хепберн.

Такая же тонкая кость, благородная внешность, темные волосы. Даже прическа такая же, этакая дуля на голове и челка. Она заметила его только тогда, когда он вплотную подошел к ней и спросил:

– Надежда?

Она оторвалась от книги, подняла глаза, и Кака понял, что попал. Глаза были просто замечательные, большие, шоколадного оттенка и какие-то очень теплые.

– Константин, – подтвердила она. – У вас продается славянский шкаф?

– Нет, осталась только никелированная кровать с тумбочкой. – Слова пароля и отзыва из любимого фильма про разведчиков всплыли в голове сами собой.

– Следуйте за мной. – Она сунула табличку с его фамилией в свою необъятную сумку, туда же последовала ее книжка, повернулась и пошла в сторону стоянки. Константин шел за ней и не мог оторвать взгляда от ее бедер. Очень хотелось за них подержаться. А еще шея с завитком темных волос! Она просто манила Каку.

«Господи, чегой-то со мной?» – удивился он. Такого с ним еще никогда не было.

Они прошли сквозь толпу таксистов, наперебой приглашающих их ехать с ними за хорошую цену. Давыдова вежливо улыбалась, благодарила и каждому объясняла, что у них здесь машина. Константин сразу же вспомнил свою бывшую жену, представив, как она прошла бы сквозь толпу с гордо поднятой головой, изображая из себя царицу. Царица из Давыдовой была ничуть не хуже, только это была царица очень милая и вежливая. Это Константину очень понравилось. Ему стало интересно, какой у нее автомобиль.

«У такой высокой женщины, наверное, должен быть огромный джип, типа «хаммера» или «шевроле-тахо», – решил он.

И действительно, на стоянке она пошла в сторону именно «хаммера», однако проследовала мимо, зашла за этот огромный «хаммер» и остановилась у маленького спортивного БМВ с откидной крышей.

– Я думал, что вы на «хаммере» ездите, – удивился Кака.

– Продала недавно, теперь к зиме надо что-нибудь с повышенной проходимостью подобрать. По нашим нечищеным дорогам без полного привода никак, особенно за городом. А это так, летний вариант – понты кидать.

– Почему понты? По-моему, очень даже красиво, – возразил Кака. – Только вот чемодан мой влезет в нее, как думаете?

– Чемодан влезет. – Давыдова распахнула вполне даже вместительный багажник. – А понты, потому что в нашем климате, если вы забыли, три месяца лето и вечная зима. А когда лето наступает, то в этом кабриолете от выхлопных газов можно рехнуться. Так что я крышу практически не складываю. Редко только, за городом или когда сына везу. Он очень уж любит. Конечно, все девчонки сразу в обморок падают и думают, кто же это едет там – такой прекрасный парень? Не иначе иностранный артист!

– А можно я тоже вас попрошу крышу опустить? Тоже хочу, чтоб девчонки подумали, что иностранный артист едет!

– Хорошо. – Давыдова вздохнула. – Все вы, мальчишки, одинаковые. Только очки черные наденьте, а то за автографами кинутся, не ровен час затопчут!

Кака достал из портфеля очки и послушно надел. Она ему так нравилась, эта фифа Давыдова, и он никак не мог понять, чего это он столько лет упирался и не хотел с ней знакомиться. Вот идиот!

Наконец они сели в машину, и он уставился на ее загорелые колени, которые вдруг оказались прямо перед его носом.

– Что? – спросила она.

– Что? – не понял он.

Давыдова вздохнула.

– Это колени, – пояснила она, полезла в свою огромную сумку, достала из нее белый шелковый шарфик и расстелила его у себя на коленях. – Так лучше?

Кака почувствовал себя бараном, но взгляд отвести не смог.

– Так тоже хорошо, – ответил он. Загорелые колени просвечивали сквозь шарфик и выглядели еще более соблазнительно, чем до этого.

Давыдова усмехнулась, и они тронулись с места.

– Пристегнитесь, а то загундит сейчас, – сказала Давыдова, выруливая со стоянки.

– Вас как зовут? – спросил Кака, послушно пристегиваясь.

– Не поняла? – удивилась Давыдова.

– Ну, Надежда – это очень официальное имя, а как вас называют близкие?

– Нюся, – ответила она, оторвавшись от дороги и внимательно посмотрев ему в глаза. – Некоторые, правда, называют тетей Нюсей.

– Мне не нравится. Какая же вы Нюся? Можно я буду называть вас просто Надей?

– Можно. А вас тогда как зовут?

– Будете смеяться. Меня зовут Какой.

– Странное имя. Не сказать, чтоб некрасивое, но очень эксцентричное. А почему так?

– Это Шестопалов еще в детстве придумал. Константин Константинов. Сокращенно – Ка-ка.

– Мне тоже не нравится.

– Тогда зовите меня Костей.

– Хорошо. А вы, случайно, не Константинович?

– Константинович.

– Дурдом.

– Надя! А можно я вас приглашу ужинать?

– Пригласите.

– Приглашаю.

– А куда?

– А куда – вы скажете. Я же ничего теперь в Питере не знаю. Чувствую себя настоящим иностранцем. Вон сколько всего понастроили. В свое время этот город стал для меня родным, а теперь ничего не узнаю.

– В центре ничего не изменилось, даже еще красивее стало.

Они мчались по шумным, запруженным автомобилями улицам, и Константин не узнавал ничего вокруг. Машина Давыдовой обращала на себя внимание прохожих и других автомобилистов. Таких автомобилей Кака в Америке не видел. Нет, конечно, богатые люди ездили на «мерседесах» и БМВ, но это в большинстве своем были машины большие, представительского класса. Эта же машинка была какая-то игрушечная, имела свое лицо и походила на автомобили из мультика про крутые тачки. Этот мультик он как-то с удовольствием смотрел вместе с Анечкой.

– Надя, мне Игорь говорил, что вы не замужем. Чего так?

– Ну, я не всегда не замужем, а периодически. Вы же тоже, как сообщает тот же источник, вроде бы не женаты.

– Был два раза. Дочке тринадцать лет. Живет в новой семье ее матери. А я воскресный папа.

– А у меня сын Степан. На втором курсе в институте учится. Живет со мной. Я пока еще не готова отдать его какой-нибудь девице.

– Ни фига себе. А я, признаться, даже забыл, что мы с вами ровесники. Как вам удается так выглядеть? В смысле, лет на десять моложе меня.

– Спасибо за комплимент.

– Никакого комплимента. Чистая правда. Так как?

– Деньги.

– Вы их к лицу прикладываете?

– И к лицу тоже.

– В Америке все женщины толстые.

– А я на диете сижу постоянно. Готовлюсь встретить мужчину своей мечты.

– А вы его как узнаете?

– Просто. У него нос особой формы.

– Как у меня?

– Не исключено.

– Когда встретите, на диету плюнете и растолстеете?

– Все может быть. Говорят, что счастливые женщины дурнеют. Лев Толстой такое утверждал, а он зря не скажет. Хотя я уже к этой своей диете так привыкла, что и не замечаю ее.

За этой легкой болтовней Кака даже не заметил, как они въехали в центр и остановились у дома из стекла и бетона. Дом был втиснут в старую застройку и выделялся из окружающей среды. Солидный подъезд был отделан черным мрамором, входные двери выполнены из тонированного стекла. Давыдова подъехала к воротам в подземный паркинг. Ворота открылись, и они скользнули в темноту и прохладу парковки. Давыдова задвинула солнечные очки на лоб, Кака последовал ее примеру. Его поразил представленный на этой парковке автопарк. Безусловно, в Америке люди живут гораздо скромнее. Миновав сверкающие «мерседесы», «порше», «крузеры» и разномастные БМВ, Давыдова приткнула свою машину рядом с красным «астон-мартином». Вылезая из машины, Кака аж присвистнул.

– Богато, однако! – заметил он, оглядывая всю эту роскошь.

– Чиним-паяем, нефть продаем, газ добываем, взятки берем и в сериалах снимаемся. Хотя артисты наши со своими кабриолетами уже практически все в Москву перебрались, – пояснила Давыдова.

– Я бы сказал, это даже несколько вызывающе.

– Банановая республика, чего вы хотите?! Деньги зачастую шальные, потом и кровью не оплаченные, а с другой стороны, голодное советское детство. И вот вам, пожалуйста, – «бентли». И чтоб непременно красный. Так что я со своей малипусенькой тачкой – скромная скромница.

– Тогда пройдемте, скромница, в нумера! – сказал Кака, вытаскивая из багажника свой чемодан.

На лифте они поднялись в холл первого этажа. На пути у них стоял пост вооруженной до зубов охраны.

– Здравствуйте, Надежда Михайловна! – поприветствовал Давыдову дюжий молодец в черной униформе.

– Здравствуйте, Сережа! Познакомьтесь, это Константин Константинович, он будет некоторое время в квартире Игоря Александровича проживать.

– Здрасте, – сказал детина по имени Сережа, обращаясь к Константину. – Я извиняюсь, конечно, но документик ваш какой-нибудь можно? Я ксеру сниму, у нас правила.

Константин достал свой паспорт и протянул его детине.

– О, американец! – уважительно сказал детина. Он ненадолго нырнул в комнатку рядом с постом. Там он снял ксерокопию паспорта Константина. При этом через стеклянную стену он не отводил взгляда от Константина и Давыдовой.

– Как на военном объекте, – заметил Константин.

– Или в тюрьме, – ответила Давыдова.

Наконец они поднялись в лифте на последний этаж. Когда лифт остановился, Давыдова вставила электронный ключ рядом с кнопкой шестого этажа, и дверь раскрылась.

«Действительно, как в тюрьме», – подумал Кака.

В просторном холле со стеклянной стенкой располагались двери только двух квартир.

– Вот, – сказала Давыдова. – Это дверь Шестопаловых, а эта вот – моя.

– Так вы в одном доме живете?

– Ага! Будь проклят тот день, когда я согласилась на эту авантюру!

– Почему? – поинтересовался Кака, хотя он уже подозревал, каким будет ответ.

– Никакой личной жизни! Все на виду. Мало мне Шестопалова в офисе, так он еще и тут в каждой бочке затычка. И если б только он, а то еще Лилька и девочки. С одной стороны, хорошо, Степка мой всегда под контролем, а с другой – стоит мне завести кавалера, как сразу, здрасте вам, Шестопаловы. Как черти из коробки. Кто да что, да откуда, да почему.

– Сочувствую.

Давыдова с подозрением на него поглядела.

– Нет, правда, искренне сочувствую.

Давыдова распахнула дверь в квартиру Шестопаловых. Она провела его по всей квартире и показала гостевую комнату. Гостевых комнат оказалось аж целых три. Вообще, квартира Шестопаловых Каку впечатлила.

– Белье застелено свежее, полотенца тоже. В гардеробной есть утюг. В понедельник и пятницу приходит домработница. Ей можно сдавать вещи в стирку. Если что, я напротив.

– Мы же ужинать идем, – напомнил Давыдовой Кака.

– Обязательно. Я за вами зайду через часик. Надо себя в порядок привести, а то костюм у меня такой, как будто его коза жевала. У вас, кстати, брючки тоже того-этого.

Кака взглянул на свои брюки. Давыдова была права. Действительно, они были жеваные не меньше, чем ее костюмчик.

– А джинсы можно надеть? – спросил он на всякий случай. В этом вопиющем российском богатстве он чувствовал себя не совсем уютно.

– Конечно можно. Я тоже джинсы надену, чтоб вас коленками не смущать.

– Ну и зря.

– Да ладно, до встречи через час! – Давыдова выскользнула из двери. Ключи она оставила на столике в прихожей.

Давыдова

Жара установилась просто невозможная, даже асфальт плавился под ногами. Давыдова балдела у себя в кабинете под кондиционером и совершенно не хотела тащиться в аэропорт. Ну почему, спрашивается, нельзя послать кого-нибудь другого встречать этого Константина! Вон хоть Екатерину, например. У нее тоже машина теперь уже имеется. Вполне бы встретила. И ключи от квартиры Шестопалова ей Давыдова отдала бы. Хотя нет, охрана Катю не знает, не пропустят. Да и показать там надо, что к чему. Так что придется ехать все равно Давыдовой.

В кабинет заглянула Екатерина.

– Чего тебе? – поинтересовалась у нее раздраженная Давыдова.

– Там это, Игорь Александрович звонил, просил напомнить вам, чтоб вы не забыли Константина встретить. Я вот тут вам и табличку уже изготовила. – Екатерина положила на стол начальницы фирменную табличку с фамилией Константинов.

– Он чего, еще и Константинов? – удивилась Давыдова.

– Ага. Константин Константинов.

– Небось еще и Константинович! Родители у него совсем офигели!

– Родителей, Надежда Михайловна, к сожалению, не выбирают.

– Почему «к сожалению»?

– Иначе я бы попросила, чтобы мне родиться у Игоря Александровича и Лилии Викторовны в семье.

– Лилия Викторовна – это кто? – не отрываясь от компьютера, спросила Давыдова.

– Лилия Викторовна – это жена Игоря Александровича. Шестопалов его фамилия. Помните, начальник наш?

– Действительно, был такой. Вот никогда бы не подумала, что Лилька Викторовна! А тебя, Екатерина, пора уже убивать. Ты слишком много знаешь.

– «Убивать»! Да вы все тут без меня пропадете!

– Это точно. Постереги дверь пока. Я колготки сниму. В аэропорту без кондиционеров можно и без политесу.

– Можно. Только костюмчик у вас больно жеваный. – Екатерина скептически разглядывала Давыдову, пока та избавлялась от колготок.

– Сойдет. Небось не принца встречать еду.

– А вдруг принца?

– Нет. Если б принца, я бы почувствовала. Всколыхнулась бы.

– Ну-ну. Я вот слышала, что этот Константин просто красавчик!

– А я красавчиков не люблю. Меня мама учила, что все мужики сволочи, а красавчики сволочи вдвойне!

– Ну, не знаю. А мне красавчики нравятся. Марчелло Мастроянни, например. Или Шон Коннери.

– Пирса Броснана забыла.

– Ну да! – Екатерина мечтательно закатила глаза.

– Я завтра с утра этого Константина сюда привезу, приготовь ему рабочее место в переговорной. И договорись с юристами, чтоб к одиннадцати были как штык. А Митрофановой скажи, чтобы все планы свободных помещений по бизнес-центрам у нее на руках были. А то начнет опять: тут селедка лежала, тут стенка стояла и так далее.

– Бу сделано! – Екатерина встала по стойке «смирно» и щелкнула каблуками.

– Вот-вот! – похвалила ее Давыдова. – Подворотничок поправь. Пошла я.

– Ни пуха.

– Ну тебя, Катька, к черту.

В машине оказалось еще жарче, чем на улице. Однако к аэропорту кондиционер уже сделал свое дело, и покидать машину было жалко. В зале прилета толпились встречающие. Как всегда, одновременно приземлились несколько чартерных самолетов с отдыхающими и пара рейсовых, один из Парижа.

Давыдова поискала глазами стенку, к которой бы можно было прислониться, ничего не нашла и пристроилась со своей табличкой прямо в центре толпы встречающих. По глупости пиджак она не оставила в машине, и теперь пришлось корячиться, снимая его и пристраивая на плече. Редкие пассажиры, прорвавшиеся сквозь паспортный контроль, сообщали встречающим, что внутри у погранцов, как всегда, невероятная мясорубка. Давыдова поняла, что застряла надолго, и достала свою новую электронную книжку. Книжку ей подарили на день рождения. Она сначала отнеслась к подарку скептически. Мало того что от компьютера глаза уже практически ничего не видят, так еще и книжка с электронным текстом! Однако, освоив это новое чудо техники, Давыдова поняла, что была не права. Во-первых, в книжке можно было регулировать размер шрифта, во-вторых, она практически ничего не весила, а вмещала в себя кучу различных литературных произведений. Можно сказать, целую библиотеку. В данный момент Давыдова была увлечена фантастическим сериалом. Пока она ждала в аэропорту неизвестного Константина, главный герой ее книжки благородно шел на смерть и очень удивлялся, что его враги не проявляют такого же благородства. Беднягу предали все, за исключением его личных слуг и родственников, но тех тут же поубивали вражеские наймиты. Враги в борьбе за власть, к огромному удивлению главного героя, проявили невиданное коварство!

Давыдова уже собиралась заплакать, так ей было жалко этого благородного князя, когда вдруг почувствовала запах приятного парфюма.

Она отвела глаза от книги и увидела щегольские ботинки, серые льняные, совершенно измятые брюки, такую же мятую льняную рубашку и льняной же галстук, съехавший слегка набок. Все это имело довольно приличные габариты, поэтому, чтобы рассмотреть лицо этого льняного господина, ей пришлось даже поднять голову. И что это было за лицо! Волевой подбородок, красивый рот с мужественными носогубными складками, совершенно невероятный прямой нос. Нос был немного великоват, но это только украшало его обладателя. Дальше шли хитрые глаза болотного цвета, обрамленные лучиками морщинок. Видимо, господин любил посмеяться. Портрет завершал большой лоб, черные волосы и благородная седина на висках. Таких красавчиков Давыдова видела только в телевизоре. Мужик был в точности как все перечисленные недавно Екатериной красавцы мирового кино. Хоть сейчас в агенты 007. «Смешать, но не взбалтывать!» А каким низким голосом он произнес ее имя. Надежда! Давыдова никогда не думала, что это может звучать так сексуально. Наверно, схожесть мужчины с киношным международным шпионом подвигла Давыдову назвать пароль про славянский шкаф из любимого с детства фильма. Константин оказался молодцом и отзыв назвал верно, чем понравился Давыдовой еще больше.

Конечно, он на нее пялился. А кто из них не пялился на Надежду Давыдову? Но то, как он пялился, почему-то Давыдовой очень нравилось. Одичал небось там у себя в Америке. А когда он пришел в восторг от ее автомобиля, Давыдовой и самой вдруг стала нравиться собственная машина. Она купила ее за смешную мордаху, похожую на лица автомобилей из мультика про крутые тачки, который они как-то смотрели вместе со Степкой. Потом пожалела. Машина привлекала внимание, поэтому Давыдова и не любила опускать крышу. А тут странным образом ей очень понравилось ехать в своем автомобиле с опущенной крышей, понравилось внимание окружающих и больше всего понравилось, как он всю дорогу пялился на ее колени. И беседа их легкая тоже понравилась. Даже понравилось, что Шестопалов прозвал Константина Какой!

Чего, спрашивается, она столько времени упиралась и не хотела с ним знакомиться? Когда он позвал ее ужинать, она даже ни минуточки не удивилась. Это вышло как-то естественно, само собой разумеющимся. Вообще, рядом с ним было странным образом спокойно и надежно.

Удрав к себе, чтобы переодеться, она первым делом приняла душ. Волосы на жаре и под кондиционерами абсолютно потеряли вид. Они прилипли к голове и повисли сосульками. Давыдова после душа высушила их феном, заплела в косичку и кинулась в гардеробную. Там она замерла, не зная, что надеть. Выбрала новые джинсы с ремнем на бедрах. Их ее уговорил купить Степан. Давыдова упиралась, говорила, что штаны эти для подростков. Степка настоял и оказался прав. В этих штанах Давыдова выглядела девчонкой.

– Если бы у всех подростков, мать, была такая фигура! – заявил Степан, радуясь за очередное подтверждение молодости своей мамаши.

Сверху она надела кофточку из марли в стиле семидесятых, оглядела себя в зеркале и осталась довольна.

Константин открыл ей дверь в джинсах и синей футболке. Выглядел он тоже гораздо моложе, чем в официальных шмотках. Когда он выяснил, что в ресторан они пойдут пешком, а не поедут на ее замечательной машине, то расстроился, как мальчишка.

– Ничего, еще покатаетесь, – успокоила его Давыдова. – Завтра вместе на работу поедем, у вас встреча с юристами в одиннадцать.

– С юристами – это хорошо. Я, знаете ли, с юристами завсегда встречаться рад. Однако должен заметить, что вы в своем буржуйстве явно опасаетесь дубины яростного пролетариата. Охрана у вас до зубов вооруженная, везде телекамеры стоят. Неужели у моего друга Шестопалова совесть нечиста?

– Костя! А ведь вы действительно Кака! Неужели не знаете, что яростный пролетариат в своей классовой ненависти, если дойдет до дела, не будет разбираться, у кого из буржуев совесть чиста, а у кого нет. Но пролетариат тут совершенно ни при чем. На самом деле вся эта охрана и камеры больше для понтов и красоты. Чтобы буржуям было чем друг перед другом хвастать.

– Это правильно. У меня в свое время один буржуй жену увел только потому, что у него есть свой домик на побережье. А у меня его нет.

– Свободная конкуренция, чего ж вы хотите.

– Ага. Только мне кажется, что Лилька от Шестопалова из-за домика не уйдет.

– Во-первых, у Шестопаловых домик на побережье есть.

– Надя! Я ж не про побережье Финского залива говорю, а про берег Атлантического океана!

– Какая разница? В каждом Замухинске свои приоритеты и, соответственно, свое побережье. А во-вторых, Шестопаловы – это одно целое! Половинки друг друга не продают и не обменивают. Им повезло.

– Да, и я о том же. Я вот, как развелся, себе слово дал, пока настоящую половинку не найду – никаких интрижек.

– Получается?

– Не-а.

Ресторан, открывшийся недалеко от дома Давыдовой и Шестопалова, славился хорошей кухней и стильным интерьером. В нем была какая-то непередаваемая атмосфера чеховских пьес. В ресторане Константину тоже явно понравилось. Он ругал американскую кухню, вернее, ее отсутствие. Ему хотелось попробовать все блюда, и в результате они объелись.

– Надь! – сказал он, когда они ждали, когда официант принесет счет. – Я там у Игоря видел большой запас хорошего вина. Может, пойдем выпьем?

– Сначала надо растрясти съеденное, пойдемте прогуляемся, белые ночи сейчас. Жарко, правда, но на Неве от воды будет прохладней. Здесь недалеко.

И они пошли гулять. Константин пару раз брал ее за руку, но потом, словно чего-то опасаясь, засовывал руки в карманы. Когда они вернулись домой, охрана сменилась. Охранник вежливо поздоровался с Надеждой и добавил:

– Добрый вечер, Константин Константинович!

– Добрый вечер, – ответил ему Константин, а Надежде на ухо прошептал: – Класс!

Давыдову от этого его шепота, от того, как он прикоснулся губами к ее уху, прошибло, словно электрическим разрядом. Она испуганно посмотрела на Константина и увидела, что он и сам обалдело на нее уставился.

– Что это было? – спросила она его, когда они зашли в лифт.

– Электричество! – ответил он, обнял ее и поцеловал.

У Давыдовой было ощущение, что вот прямо сейчас у нее отнимутся ноги. Спохватилась она уже тогда, когда лифт замер на шестом этаже.

– Надо открывать дверь, – сообщила она Константину. – И вообще, здесь тоже есть камера.

– На деревне у нас не уйти от придирчивых глаз, – рассмеялся Константин.

Давыдова открыла дверь электронным ключом, и они вышли в холл.

– Я, наверное, наглец, но я не хочу идти к Шестопаловым, – сказал Константин, снова обнимая ее.

– Наглец, – согласилась с ним Давыдова, – но я тоже не хочу идти к Шестопаловым.

Константин засмеялся:

– Остается одно – всем вместе идти к Давыдовой.

– Определенно, наглец, – вздохнула Давыдова и открыла дверь в свою квартиру.

– А у тебя там камер нет? – поинтересовался Константин, заглядывая внутрь.

– Еще не додумались, – ответила Давыдова, скидывая босоножки. Без каблуков она рядом с ним казалась себе чуть ли не миниатюрной.

Константин тоже скинул ботинки. Они начали целоваться и не заметили, как оказались на диване в гостиной. Потом они лежали, обнявшись, а Давыдова разглядывала раскиданную по всей гостиной одежду.

– Всего полчаса в квартире, а уже такой бедлам учинил, – проворчала она.

– Слушай, а у тебя спальня есть? – поинтересовался Константин.

– Есть. Так и быть, пойдем.

И они пошли в спальню. Там на огромной кровати они повторили то, что уже проделали в гостиной. Давыдова в ажиотаже даже покусала свою подушку. Она не могла припомнить, когда ей было еще так хорошо. И было ли вообще?

Когда они уже почти заснули, Константин вдруг спросил:

– А на фига в спальне столько дверей?

– Надо, – сказала Давыдова и стала объяснять: – Вот здесь с моей стороны вход в мою ванную комнату и гардеробную, а с твоей стороны вход в гардеробную и ванную комнату моего спутника жизни.

– Какого еще спутника? Он где?

– Он в плане. Ты что думаешь, я до старости одна буду жить?

– Нет, со мной.

– Поживем – увидим.

– Поживем – увидим, а горшок там есть?

– Конечно есть. В каждой ванной комнате есть горшок.

– Это грамотно. У каждого свой горшок. Это чтоб на старости лет не драться, кому первому идти на горшок и думать о вечности. Мне нравится.

– Я рада.

– А тебя не смущает стеклянная стенка? Мне как-то неловко, кажется, что я сексом занимаюсь в центре города.

– А мне нравится.

– Ты извращенка?

– Дурак. Стекло тонированное, снаружи ничего не видно, а кроме того, вокруг все дома ниже. Так что секс получается не в центре города, а над ним. Это здорово.

– Все равно, я люблю по старинке, чтоб за занавесочкой.

– Темнота ты американская! Вот смотри, у меня тут пультик на тумбочке есть. Раз! Нажал на кнопочку, и занавесочка приехала. – Давыдова нажала на кнопку, и из стены выехала белая занавеска, закрыв стеклянную стену с видом на крыши.

– Батюшки-светы! Нет, Америка определенно отстала от жизни! Оставь, пожалуйста. А то ваши белые ночи меня смущают. Надо спать, а в окно солнце светит. Вот я спать-то и не могу.

С этими словами Константин притянул к себе Давыдову, и они опять занялись любовью.

Заснули они только под утро и оба подпрыгнули от рева будильника. Впервые в жизни Давыдовой не хотелось идти на работу. Она попыталась выбраться из кровати, но эта ее попытка была пресечена Константином, который опять набросился на нее.

– Тебе очень к лицу, когда ты лохматая и сонная, – пояснил он свой порыв.

Уже стоя под душем, Давыдова задумалась о том, что будет дальше. Ведь сегодня приезжает Шестопалов. И как в результате будут выстраиваться их отношения? Давыдова представила, как поздно вечером Константин будет красться через холл, чтоб попасть в ее квартиру, и от ужаса даже замотала головой. Когда она вышла из душа, Константин уже вовсю хозяйничал на кухне. Он надел на себя ее шелковое кимоно в цветочек, и этот наряд очень ему шел. Пахло кофе, и Давыдова удивилась, что он смог разобраться с ее итальянской кофеваркой.

– Как ты справился с кофеваркой?

– А у меня такая же. В Америке с кофе дело плохо обстоит, вот я и пер кофеварку из Италии.

– И я из Италии перла, а потом увидела такую же у нас в магазине. Расстроилась и купила ее Шестопаловым. Так что у них тоже такая есть.

– Я тут в холодильнике у тебя похозяйничал. – Константин кивнул на гору приготовленных им бутербродов. – Я не знаю, что едят диетчики, и сделал еды на американский манер.

– Диетчики после таких физических упражнений едят все подряд и с большим аппетитом! – Давыдова вцепилась зубами в бутерброд.

Константин налил ей и себе кофе, и они со вкусом позавтракали.

– Слушай, я тут подумал о наших отношениях.

При этих его словах Давыдова замерла.

– Сегодня Гыга приезжает, в смысле наш общий друг Шестопалов. Я представил, как мы начнем политес соблюдать, а потом я покрадусь из его квартиры к тебе… Дурдом какой-то.

– Не забудь, что за твоими перемещениями при этом будут наблюдать охранники внизу. Что ты предлагаешь? – поинтересовалась Давыдова.

– Можно я у тебя останусь?

– Можно, но до Степкиного приезда. Он взрослый мальчик, и я его оберегаю от знакомства с моими мужчинами.

– А как же твой спутник жизни будет пользоваться горшком у тебя в спальне?

– Со спутником жизни я Степана познакомлю.

– А вдруг это я?

– Поживем – увидим.

– Поживем – увидим. Сколько времени осталось до приезда Степана?

– Полтора месяца.

– Я за полтора месяца привыкну к собственному отдельному горшку. Так что придется жениться.

– Не торопись.

– Я и не тороплюсь. Сейчас вот только сбегаю к Шестопаловым в квартиру за вещичками своими, принарядимся да поедем на твоей машине замечательной кататься.

Константин ушел прямо в кимоно, Давыдова убирала посуду в посудомойку, представляя, как сейчас веселятся охранники. Ей тоже было весело.

В офис они приехали к одиннадцати. Екатерина, увидев Константина, завращала глазами и стала делать Давыдовой непонятные знаки. Наконец, когда он удалился с юристами в переговорную, Давыдова спросила ее:

– Ну что? Что ты тут за партизанщину развела?

– Ой, мамочки! Надежда Михайловна! Это ж уписаться можно, какой мужик! Он как из журнала или из рекламы. Того и гляди, скажет «Я ваш мужчина, ведь вы этого достойны!».

Давыдова развеселилась:

– Значит, тебе тоже понравился?

– Не то слово! А почему тоже? Ага! Значит, вам все-таки понравился! Есть Бог на свете! – Екатерина перекрестилась.

– Ладно, кончай кудахтать. Как юристы уйдут, познакомь его с Митрофановой. Он должен себе помещение под филиал подобрать.

Митрофанова в фирме занималась эксплуатацией бизнес-центров. Тех самых, которые Давыдова прикупила в смутные перестроечные годы, и тех, которые они уже построили после.

Шестопалов прилетел к концу рабочего дня и сразу из аэропорта приехал в офис.

– Ну, как тебе Кака? – спросил он Давыдову, вваливаясь к ней в кабинет.

– А-бал-деть!

– Вот-вот. Он про тебя то же самое сказал. Так и есть, два болвана! Чего упирались?

– Ты не понимаешь. Упирались, потому что не готовы были. А сейчас, наверное, готовы.

– Слушай, я тут думал мальчишник организовать, а потом решил, что ты нам не помешаешь. Приходи к нам вечером. Хорошо?

– А угощать меня чем будешь на вашем мальчишнике? Пельменями?

– Ну, я могу суши заказать в ресторане.

– Давай лучше я чего-нибудь вкусненького приготовлю, а ты к нам придешь!

– Чего-то я не понял насчет «к нам придешь»? Вы чего, того-этого уже, что ли?

На Шестопалова было смешно смотреть. Он таращил глаза, и брови его стремились вылезти за пределы лба.

– Ага! Того-этого.

– То-то я смотрю, ты какая-то не такая. Вы чего, обалдели совсем? Ну ладно Костя, он мужик. Но ты-то чего?

– Шестопалов! – возмутилась Давыдова. – Что-то я тебя не понимаю! Я думала, ты обрадуешься. Ты вообще чего добивался, когда нас знакомил?

– Ну, я думал, что вы познакомитесь, потом, как все приличные люди, – конфеты, букеты, ухаживания! А того-этого уже потом, когда узнаете друг друга получше!

Шестопалов так разнервничался, что не заметил, как перешел практически на крик. А самое главное, не заметил, как в дверях кабинета Давыдовой появилась испуганная Катя, за которой возвышался Константин. Сказать, что на лице у Константина было написано удивление, – это не сказать ничего.

– Игорь! Ты мне, случайно, не папа? – поинтересовалась Давыдова. Она не на шутку разозлилась и, что самое главное, совершенно не понимала своего бессменного друга и компаньона.

– Нет, я тебе не папа! – все еще не видя Катю с Константином, продолжал гневаться Шестопалов. – Но я несу за тебя ответственность и беспокоюсь за твое аморальное поведение.

– Простите, девочки! – сказал Константин, придвигаясь сзади к Шестопалову. – Но я сейчас его ударю.

– Ой! – пискнула Екатерина.

– Ой! – испуганно пискнул Шестопалов.

Константин положил свою тяжелую руку на плечо Шестопалова.

– Гыга, давай ты будешь нести ответственность за себя, а мы с Надей как-нибудь сами разберемся! – сказал он и легонько тряхнул Шестопалова. – И если тебе на самом деле интересны скоростные моменты наших с Надей отношений, то я тебе их поясню. Нет у нас времени на всякие глупости с букетами и конфетами. Мы тебя в свое время оба не послушались и целую жизнь друг без друга прожили. Признаем – болваны! И я, мой друг, нравится это тебе или нет, вцепился теперь в Надежду, как клещ. А насчет конфет с букетами не волнуйся. Куда без них? Только мы их совмещать будем, вручать, так сказать, параллельно!

– Костя! Ты забыл самое главное! – заметила Давыдова.

Константин вопросительно посмотрел на нее.

– Про отдельный горшок. Это аргумент очень серьезный, – напомнила Давыдова.

– Точно! И горшок отдельный. Я от него отказываться не собираюсь! – С этими словами Константин положил на стол перед Давыдовой плоскую коробочку.

– Что это? – удивилась Давыдова.

– Конфеты с букетами.

Екатерина придвинулась поближе к столу и, увидев надпись на коробочке, схватилась за сердце и присела на переговорное кресло.

– Микимото, – прошептала она.

– Это что еще за хрень? – поинтересовался Шестопалов.

Давыдова открыла коробочку и уставилась на лежащую там нитку жемчуга. Жемчужины были совершенно необыкновенные, крупные и черные. Таких Давыдова никогда не видела. Драгоценности вообще прошли как-то мимо ее жизни.

– Ты где взял? – поинтересовалась она у Константина.

– Купил, конечно! Где же еще?

– Когда успел-то?

– Я знаю, – сообщила Екатерина, подняв руку в пионерском салюте. – Это когда они с Митрофановой офисы смотреть ездили.

– Это ж безумно дорого!

– Ты надевать-то будешь? – поинтересовался Константин.

– Сам купил, сам и надевай. – Давыдова протянула ему коробку.

Константин подошел к ней, надел жемчуг ей на шею и начал возиться с застежкой.

– Лучшие друзья девушек – все-таки никакие не изумруды, а жемчуга от Микимото, особенно черные! – со вздохом пояснила Екатерина.

Жемчужная нитка удивительно шла Давыдовой.

– Ну вот, как тут и было! – Константин наконец справился с застежкой и любовно оглядывал дело своих рук.

Красный как рак, Шестопалов с шумом плюхнулся во второе переговорное кресло.

– Приехал тут, понимаешь, фраер залетный американский! Микимотами разными трясет, – заворчал он, вытирая пот со лба.

– Гыга, прости, я тебе букет-то купить позабыл. Или тебе конфет лучше подбросить?

– Иди ты! Еще неизвестно, как у тебя с филиалом твоим сложится! А Надьку я в Америку не отпущу.

– Тебя, Игорек, никто, конечно, спрашивать не будет, – заметила Давыдова, поглаживая свой замечательный жемчуг. – Но я сама ни в какую Америку ехать не собираюсь.

– Здравствуйте, приехали! А почему это вы решили, что у меня с филиалом проблемы могут быть?

– А потому что, как говорится, ты не в Чикаго, моя дорогая! – со значением заметил Шестопалов. – У нас тут бизнес по особым законам устроен.

– Знаю я ваши законы. Откат и наезд называются.

– Вот-вот! Никто тут тебе особо-то развернуться не позволит!

– А это ты, Гыга, Толику Максимову расскажи.

– Почему Толику? Ты Максимова, что ли, знаешь?

– А то! Я что, лох американский по-твоему? На ровное место сюда приехал без козырного туза в рукаве? У меня уже несколько контрактов с вашими самыми уважаемыми господами подписано, на правительственном, так сказать, уровне. В свете новых решений и концепций развития страны. Так что придется тебе терпеть меня тут еще очень и очень долго. А там посмотрим.

– Поживем – увидим!

Давыдова встала, подошла к Шестопалову и поцеловала его в щеку.

– Не переживай, ты все равно лучше всех, и я тебя люблю.

– И я тебя люблю, – заявил Константин. – Только целовать не буду. Раньше, может быть, и поцеловал бы, а теперь точно не буду, пока прощения не попросишь за свое вредное поведение.

– Давайте кофе пить! – предложила Екатерина. – Игорь Александрович, а хотите я вас тоже поцелую?

* * *

Надя Давыдова и Константин Константинов. Как там у них сложится дальше? Поживем – увидим. Возможны варианты. Главное – радоваться каждому счастливому моменту.

Не исключено, что все сложится просто замечательно и в следующей жизни Надя Давыдова захочет встретить своего Константина не на пятом десятке, а гораздо раньше. Чего, казалось бы, проще! Позвал бы Гыга своего лучшего друга Каку на ту самую дискотеку в электротехнический институт. Увидела бы Надя Давыдова этого тощего, длинного и лохматого парня в очках и обмерла бы вся. Ни минуты не поглядела бы на хищных местных красавчиков Макса и Стаса, а взяла бы за руку своего Константина и позвала с собой через пустырь с собачниками.

А потом, глядишь, все и устроилось бы. Можно было бы сына, например, ему родить Степана, а может, даже еще и сына Володю, да и девочку Анечку можно родить, и девочку Женю. Ведь женская задача в основном состоит не в том, чтобы по стране с портфелем бегать, ну, или деньги лопатой загребать, а чтобы воодушевлять своего мужчину на подвиги разные и при этом в любви и радости рожать ему детей.

Детей растить и воспитывать их хорошими людьми – тоже непростое дело. Ведь хороших людей должно быть больше. При этом можно и артисткой быть или журналисткой, да хоть модельером, а можно и распределением денежных средств в крупных размерах заниматься или развитием производства, заводы строить или картины писать. Это уж кому как нравится. В свободное, так сказать, от основного женского счастья время.

Content

Мясникова Ирина Николаевна Возможны варианты

Ирина Николаевна Мясникова Возможны варианты

Макс и Стас. Вариант первый

Стас

Макс и Стас. Вариант второй

Макс

Макс и Стас. Вариант третий

Гарик. Вариант первый

Гарик

Гарик. Вариант второй

Гарик

Гарик. Вариант третий

Кака. Вариант первый

Кака

Давыдова