Расулзаде Натиг

Золотая монета

Натиг Расулзаде

Золотая монета

– Готовься, – сказал он. – К концу недели возьму тебя на бульвар.

– Правда?! – она просияла, счастливая, постоянно по-детски озабоченное лицо ее разгладилось, губы обнажили ряд великолепных блестящих зубов, румянец наплыл на щеки, глаза пылали радостью, будто он Бог весть что пообещал ей, и он с щемящим сердцем подумал, как мало ей надо, как мало она просит, почти ничего, и как мало из этого малого он дает ей. – Но ведь… А как же твоя работа? Ты не будешь занят в конце недели?

– Один день можно и отдохнуть, – сказал он тоже улыбаясь, ее радостное настроение передалось ему, она умела это, это был, пожалуй дар у нее – она заражала радостью и весельем, несмотря ни на что, окружающих ее людей. – Раз в месяц – это не так уж много, а?

– Да, – сказала она. – Ты прав, – она всегда так говорила, когда соглашалась с ним: «Ты прав», понимая, что это придает ему уверенности в его намерениях.

Она подошла к нему и он обнял ее.

– Подышим свежим воздухом, – буднично сказал он. – Тебе сейчас необходим свежий воздух.

– Да, – безропотно согласилась она. – Тебе тоже.

– А мне зачем? – горделиво выпятил он грудь, продолжая обнимать ее. – Лично я могу дышать чем угодно…

– Ты не представляешь, – часто говорила она. – Малышка только внутри меня, а я уже чувствую себя мамой, так хочется, чтобы она поскорее родилась, прижать бы ее к груди, кормить ее моим молоком, целовать ее попку… Боже, я во сне ее вижу… Сегодня видела, что ей уже три годика…

– Я в сотый раз все это слышу, – ворчал он шутливо-недовольным тоном.

– Ты просто ревнуешь, – говорила она. – Ведь тебе никогда не испытать, что значит быть матерью.

– Ну, надеюсь, что никогда.

Она смеялась, целовала его в небритую щеку, говорила:

– Мне кажется, когда, дай Аллах, дай Аллах, родится малышка, я буду любить тебя еще больше.

– А малышку?

– И малышку еще больше.

– Как это можно?

– Можно. Это такое чувство, волшебное чувство, чем больше его тратишь, тем больше остается.

– Иногда мне с трудом верится, что тебе всего лишь девятнадцать.

– Скоро двадцать… Как много мне лет, Боже!

– Теперь поверил, что тебе скоро двадцать.

Они поженились год назад, ждали ребенка, ей было девятнадцать и сама она была еще похожа на ребенка, жили они в самом убогом районе города, который городскими жителями был назван «Нахалстроем», что соответствовало действительности, так как в этом месте лачуги были выстроены именно нахально без всякого на то разрешения и территория эта была для городской мерии, как бельмо на глазу. У него была маленькая сапожная мастерская в одном из подъездов, под лестницей старого семиэтажного дома, и от их жилища до его места работы путь был неблизкий, приходилось вставать очень рано и ехать туда с двумя пересадками на автобусе. Но публика здесь была подходящая – люди в этом и соседних домах жили далеко не богатые, даже, можно сказать, бедные, дотягивающие от зарплаты до зарплаты, которая никак не могла угнаться за инфляцией, труженики жили, такие же как и он, сапожник, и часто приносили ему свою изношенную обувь, не будучи в состоянии купить новую. И в работе у него не было недостатка, работой, можно сказать, он был завален, все спорилось в его руках, и брал он за свой труд более чем умеренную плату, не жадничая, понимая, что количеством наверстает необходимый для маленькой его семьи заработок. И все были довольны, но, конечно попадались и такие, которые несмотря на низкие цены, что просил за свою работу сапожник, все-таки торговались, желая снизить эту цену, и во многих случаях он уступал, если дело касалось только его труда, а не материала, за который он тоже, разумеется, платил деньги и никто ему даром этот материал не собирался давать. Труда он не жалел, он был молод, полон сил и надежд на будущее, дома ждала его молодая, верная жена, оба они ждали своего первенца, что еще нужно человеку? И выполняя различные мелкие ремонтные работы, он старался раз от разу делать это все более добротно, качественно, чтобы люди оставались довольны, чтобы не ругали и не проклинали его за халтурку, и потому клиентов у него становилось тут все больше и больше. Работал он до позднего вечера, потом запирал мастерскую, заходил рядом в магазинчик, круглосуточно открытый для жильцов этого дома во дворе, покупал продукты на завтрашний день, и с продуктами отправлялся домой, заранее радуясь встрече с женой так, будто не видел ее целую вечность.

На вырученные деньги он ухитрялся покупать ей какое-нибудь лакомство – пирожное, кусочек пирога, конфеты, орешки в меду, которые она так любила, и она часто укоряла его за лишние траты.

– Ну зачем это? – деланно возмущалась она. – Я же не ребенок. Мне не нужны лакомства. Ох, ты такой транжира…

Потом после ужина он с удовольствием смотрел, как она ела это самое лакомство, как ребенок, жмурясь от удовольствия, и, замечая его взгляд на себе, радостно улыбаясь ему, и предлагая отведать кусочек на протянутой ладони. Конечно, окружение их в том районе, где они обитали, мягко говоря, оставляло желать лучшего, близкие и дальние соседи, проживавшие в примерно таких же лачугах, как у них, в полуразвалившихся домишках, крытых ржавыми листами жести, с общим туалетом во дворе и непролазной грязью на улице осенью и зимой, почти каждый вечер скандалили, мужья часто возвращались домой пьяные, избивали жен, или же бывало и наоборот – жены избивали пьяных сожителей за то, что ничего не приносит домой, дети орали, пищали, бывали и криминальные проблемы, нанесение ножевых ран и прочее, когда появлялась полицейская машина и виновного увозили, а потом несколько дней вызывали в полицию то одного, то другого из ближних соседей для дачи показаний, всякое бывало, но эти двое-молодые супруги выделялись на общем фоне, были как цветы в куче мусора, среди разросшегося бурьяна, они никого не замечали вокруг, так были наполнены друг другом, ничто грязное, непотребное, что взрывалось и произрастало бурно и незаконно кругом, не могло пристать к ним.

Так проходило время, и жена его уже была на пятом месяце беременности, когда вдруг над его головой разразилась гроза – в один прекрасный дождливый грустный день, когда тянет на воспоминания старых людей, а молодых – просто бесцельно пройтись под накрапывающим дождиком, к нему в будку-мастерскую вошли двое представителей районного исполнительного комитета, показали предписание и велели освободить площадь под лестницей.

– Как же так? – наивно удивился он. – Я же платил вашим за это место, платил участковому, даже пожарникам, хотя тут нечему гореть, платил санэпидемстанции, я еще даже не отработал эти деньги…

– Нас это не касается, есть распоряжение главы райисполкома – в течении трех дней освободить площадь, занимаемую вами под сапожную мастерскую, – сказали ему и предупредили. – В противном случае вами займется полиция…

– Которой я тоже платил… – напомнил он.

– Нас это не касается, – сказали двое, и он только теперь, оглушенный сообщением, внимательно поглядел на их лица – они были похожи, как близнецы, и даже говорили разом, потом посмотрят друг на друга, запнувшись, и кто-то один из них доканчивал фразу, это и побудило сапожника внимательно посмотреть на их лица, и тогда его поразило, что у них обоих были птичьи глаза, совершенно бессмысленные, как две пуговицы, только у одного серые пуговицы, а у другого черные, как ночь без звезд.

Жена дома утешала его, как могла.

– Не связывайся с ними, – говорила она. – Накличешь беду.

Он послушал ее и отказался от мастерской, от суда, который вытянул бы из него жилы, хотя они практически оставались без средств, он не успел еще ничего накопить, на что можно было бы прожить хоть какое-то короткое время.

– Я пойду работать, – сказала она. – А что? Я слава Богу, прекрасно себя чувствую, хорошо переношу свое состояние, где-нибудь, наверное, можно будет устроиться.

Хотя бы уборщицей… Вон сколько объявлений дают, столько новых домов, в них живут богатые люди, им нужно делать уборку в квартире…

– Не говори глупостей, – сказал он, обнимая и гладя ее по животу. – У нас будет сын.

– Или дочь, – сказала она. – Я ей и имя придумала.

– Все благо, что бы ни дал Аллах – все благо, – сказал он.

Конечно, он мог бы, как и многие такие же беженцы, не работать, не искать работу, и попытаться прожить вместе с женой на пособие, полагавшееся беженцам, но он был молод, энергичен, деятелен, хотел работать, зарабатывать, чтобы жена могла гордиться им, и когда он приносил ей деньги, заработанные за день, и она с деловым видом прятала их на полке шкафа под чистым бельем, как будто это было Бог весть какое надежное место и озабоченно морщила свой чистый детский лобик, прикидывая, что в первую очередь необходимо будет купить на эти деньги завтра, сердце его обливалось горячей волной радости. А что такое пособие? Конечно, оно необходимо, раз правительство, столько умных людей решили давать его беженцам, ведь и работа на улице не валяется, но сидеть, бездействовать и ждать пособия, или гуманитарной помощи, приносить в дом незаработанные деньги и продукты, нет, это не для него, он не инвалид и будет работать, он найдет, что делать.

– Да, – сказала она. – Ты прав.

Ей было три года, ему – двенадцать, когда на маленький их городок обрушилась большая беда, город был сметен войной, убиты и ранены сотни людей, и… дети, дети, дети! Трупы детей, которые потом много раз показывало телевидение равнодушному миру. У нее осталась в живых мать, у него погибла вся семья. Им чудом удалось бежать из этого ада и спастись, война превратила их жизнь, жизнь мирных людей в кошмар, перевернула всю их прежнюю жизнь, их планы, надежды, мечты, как выворачивают наизнанку перчатку, обнаруживая ее неприглядную внутреннюю сторону. Что-то дьявольское было во всем этом. Четыре года они жили в большом городе, в палаточном городке для беженцев, зимой трясясь от холода, летом изнывая от жары, и тут новое несчастье обрушилось на них – умерла мать девочки. Соседки в палаточном городке помогали семилетней девочке, но своих забот им хватало с лихвой, и шестнадцатилетний парнишка стал ей отцом, матерью, братом. Надо было работать, он уже заканчивал школу, но не мог бездействовать, не в его характере было сидеть сложа руки. Он, мальчик общительный и добрый, познакомился случайно со старым сапожником и научился у него его ремеслу, как уверял старик – «всегда нужному, пока у людей есть ноги» – мальчик схватывал на лету, быстро осваивал тонкости этой работы, руки его оказались руками настоящего мастерового, труженика, всякая работа давалась ему легко и весело, и старый сапожник с удовольствием следил за его успехами и все чаще доверял ему серьезную, относительно дорогую работу, а потом и вовсе передал ему свою мастерскую под лестничной площадкой на первом этаже семиэтажного дома, оформили все бумаги, честь-честью, и стал он зарабатывать и школу не забывал, окончил, и за девочкой следил, чтобы хорошо училась; по вечерам усталый после рабочего дня, но готовый служить ей, помочь ей, объяснял математику, физику, в которых она была слаба, толковал ей доходчиво, не в школьно-скучной форме, а с шутками, примерами из окружающих их предметов. А когда исполнилось ей восемнадцать, женился на ней. Стоит ли говорить, что она никого из мальчиков, парней, мужчин не замечала вокруг, кроме него, так же как и для него существовала только она, его девушка, его женщина, его любимая, ради благополучия которой он готов был пожертвовать собой. Была она красива и нежна, и нежная внешность ее никак не вязалась с окружающей их действительностью и нелегкой, сиротской жизнью, но, видимо, он хорошо о ней заботился, да, так оно и было, он изо всех сил старался, чтобы в первую очередь она хорошо питалась, всю почти гуманитарную помощь и пособие тратил на нее, да и зарабатывать теперь старался больше, чтобы она ни в чем не нуждалась, баловал порой, когда появлялась возможность, покупая ей обновки, фрукты, сладости, которые она очень любила. Вскоре они покинули палаточный городок, в котором многие мужчины были безработными и уже привыкали к своему иждивенческому положению, и порой посматривали на него косо, как на отбившегося от стаи, и переселились в этот район, называемый «Нахалстроем», но и тут публика была не лучше, ну Бог с ней, какая есть, они все равно мало что замечали вокруг, кроме самих себя, ей нужен был только он, ему – только она.

Так они жили, входили уже в колею своей жизни, пока не разразилась над его головой эта гроза, у него отняли место работы, его мастерскую, которая кормила их маленькую семью, ждущую прибавления.

– Не связывайся с ними, – повторила она, боясь за него, и он послушал ее.

Он приобрел ящик и все необходимое для чистки обуви на улицах, поехал на центральную улицу города, где гуляли богатые горожане и только расположился, чтобы заняться делом, как тут же к нему подошел полицейский, и даже не считая нужным заговорить с ним, помахал рукой, чтобы он убирался.

– Разве тут нельзя чистить обувь? – наивно спросил он.

– Тебе нельзя, – сказал страж порядка.

– А кому можно?

Тут полицейский снизошел до объяснений – правда опять же жестами – и указал дубинкой, находящейся при нем, вдоль по улице. Сапожник взглянул и увидел соперника, но какого! – ящик у того так и блестел, переливался на солнце, и было на нем много всяких блестящих штуковин, что сапожник за дальностью не мог рассмотреть, но что делало простой ящик для чистки обуви чем-то вроде храма, на который не всякий мог бы покуситься, а только обладатели дорогой и очень дорогой обуви. Сапожник собрал щетки и кремы, побросал в свой ящик, моментально утративший привлекательность в его глазах и побрел прочь. Он останавливался то на одной, то на другой улице и так прошел день, и он ничего не заработал, и не мог зайти в магазин, чтобы купить продуктов, как раньше, на завтрашний день. Дома они поделили его ужин на двоих и оба остались голодными, но жена не давала ему пасть духом, она смешила его, веселила, говорила, что все наладится, образуется, и в конце концов вселила в него надежду на то, что завтра ему повезет больше.

– Вот увидишь, – говорила жена уверенно. – Я знаю. Недаром моя бабушка была гадалкой.

Они легли спать, и он, окрыленный надеждой, ее словами, хотя понимал, как далеки они от реальности, но непонятное, непостижимое чувство бодрило и придавало сил, он нежно и горячо, ненасытно и страстно брал ее раз за разом до самого рассвета.

– Малышке это не понравится, – сказала она отдышавшись. – Прекрати. У тебя завтра важный день.

– Важный день? – не понял он, но она не ответила, уже заснула, утомленная. Он с щемящим сердцем посмотрел на нее и подумал, что так и не выполнил своего обещания, не сводил ее гулять на бульвар.
Когда они спали, то вдруг среди ночи, словно по какому-то внутреннему у обоих сигналу просыпались, распахивали глаза в темноту комнаты, поворачивались друг к другу, улыбались, или же во сне одновременно поворачивались на правый, левый бок, закидывали руки за голову, как, обычно, бывает у близнецов, или у очень спаянной, долгие годы живущей вместе, любящей супружеской пары.
Несколько дней он мыкался, слонялся безрезультатно по центральным улицам, откуда сгоняли его полицейские, пока не согнали в микрорайон, уставленный новыми, нежилыми пока высотками, там тоже к нему моментально, как из-под земли выросши, подошел с важным видом пузатый, неряшливый человек в форме и объяснил доходчиво, что это его территория и нельзя бесплатно заниматься бизнесом на его территории и что платить надо вперед, а потом уж работать с чистой совестью. Из последних денег он отдал полицейскому требуемое, а через пол часа тот же полицейский согнал его с улицы, ссылаясь на то, что сейчас должны появиться представители райисполкома, а когда он потребовал вернуть ему деньги, пригрозил дубинкой.

Так до позднего вечера слонялся он со своим ящиком по улицам, не находя клиентов и не смея возвратиться домой, денег у него оставалось только на проезд до дому, он присел на край тротуара, поставив перед собой ящик, и впервые подумал, что, наверное, не так уж это хорошо, что он не пьет и не курит, все-таки какое бы ни было успокоение, забытье, хотя и то сказать, на что теперь выпить, в кармане мыши танцуют…

Так он сидел довольно долго на краю тротуара, обхватив голову руками, ночное небо было мрачно, стал накрапывать дождик, несколько холодных капель попали ему на шею, он поднял голову и увидел перед собой роскошный автомобиль. Он несколько мгновений рассматривал машину, не понимая, почему она остановилась в таком неудобном для парковки месте, когда задняя дверца открылась и из машины высунулась мужская нога в таком красивом, блестящем ботинке, который он никогда в жизни не видел. Ботинок, казалось освещал эту темную ночь, темную улицу, темную жизнь.

– Почистить, – послышалось ему из нутра автомобиля, хотя что тут было чистить?

Он попытался увидеть лицо клиента, но это ему не удалось, густая тень скрывала человека в салоне машины и только нога в этом прекрасном ботинке, казалось, была реальной.

– Но тут нечего чистить, – несмело возразил он.

– Молчать, – тихо донеслось до него из машины.

И тогда он принялся за дело. Он, словно проснувшись, сноровисто надел кожаный фартук, вытащив его из ящика, разложил возле себя щетки, сапожные кремы и мази соответствующего цвета, вытер предварительно о фартук щетку с которой собирался работать, подложил в обувь клиента картонные вставки для того чтобы не запачкать ему носки и принялся за дело. Щетка так и бегала по блестящему ботинку, делая его непостижимым образом еще более блестящим, хотя в начале, при первом взгляде на эту фантастическую обувь, ему казалось, что еще более невозможно. Постучав щеткой по краю машины и не поднимая головы, он попросил второй ботинок, что и получил. Через пять минут работа была закончена, и он успел полюбоваться плодами своего труда, прежде чем обладатель ботинок убрал ноги в салон машины, откуда через секунду высунулась на этот раз рука с огромным перстнем и небрежно бросила ему монету. Дверца захлопнулась и шофер тут же рванул машину с места, обдав его выхлопными газами.

– Что это? – запоздало и разочарованно спросил он, не разглядев еще толком монеты и приняв ее за мелкую монетку национальной валюты, что странно было бы получить от обладателя такой респектабельной машины, на одну стоимость обуви которого он с женой могли бы прожить целый год.

Он устало собрал вещи в ящик, стянул с себя фартук и решил еще раз взглянуть на монетку, которую уже положил в карман вместе с другой мелочью, оставленной на уплату за проезд до дома. Нет, монетка отличалась от обычной мелочи, очень яркая, словно золотая, с двуглавым орлом, с чьим-то портретом на решке… Да! Это и была золотая монета! Эта догадка словно ожгла его. Такую он видел в ювелирном отделе универмага, когда перед женитьбой покупал тоненькое обручальное колечко для своей невесты. Золото! Давно он не держал в руках золотой монеты, да, впрочем, что значит – давно? Никогда он не держал в руках…

Дома он показал монету жене. Она обрадовалась.

– Вот видишь, я же говорила тебе, – сказала она, но что-то неспокойное, тревожное промелькнуло в выражении ее лица, как тень скользнула по лицу и исчезла, и можно было подумать, что тень эта привиделась, потому что тут же появилась ее обычная мягкая и добрая улыбка. – Интересно, сколько это может стоить?

Он пожал плечами.

Назавтра они вместе отправились в универмаг, на одном из этажей которого находились сплошь ювелирные отделы, так что этаж сверкал и искрился от избытка света, испускаемого золотыми изделиями и драгоценными камнями. Они робко подошли к одному из отделов и стали рассматривать кольца и серьги под стеклом. Тут же к ним подошел продавец с не первой свежести щетиной на лице и стал рассматривать их. Рассматривал он их долго, нагло и по всей видимости, остался недоволен тем, что увидел. А увидел он двух бедно одетых молодых людей, мужчину в грязной обуви и беременную женщину с теплым старым келагаем на плечах, который, верно, носила еще мать этой женщины, а может даже бабушка.

– Что желаете? – тем не менее спросил продавец, заинтересованный в любом покупателе. Но недовольного выражения на лице не сменил.

– Смотри, – сказала жена и показала ему на витрину пальцем, под которым он обнаружил точно такую же монетку, какую они принесли с собой.

– Сколько стоит эта монета? – спросил он продавца.

– Это золотая николаевская десятка, – сказал продавец. – Хотите купить? Четыреста долларов.

– Четыреста долларов, – повторил он восторженно, это для них была большая сумма, и он машинально стал прикидывать, что в первую очередь необходимо приобрести для дома, для ожидаемого малыша, для жены, но продавец прервал его размышления.

– Вы хотели купить? – спросил он.

– Нет, – сказала жена. – У нас точно такая же монета, мы бы хотели продать ее. Значит, вы говорите – четыреста?

Он подивился деловым ноткам в голосе жены, впервые им услышанные сейчас. Но тут вторгся голос уже откровенно улыбающегося продавца.

– Нет, – сказал продавец. – Четыреста это – продажная цена, а покупаем мы за двести…

– Как же так… – растерялся он. – Вы же сказали – четыреста…

– Я думал, вы хотели купить, вот и назвал продажную цену, – уже нетерпеливо пояснил продавец и рукой несколько оттеснил их от прилавка, к которому подошел пожилой, очень важный с виду мужчина, молча указал пальцем на перстень под стеклом, взял его, бросил пачку денег, купил, как картошку и ушел.

Они восхищенно поглядели вслед мужчине и тоже отошли от прилавка.

– Нет, – сказала ему жена. – Мне это не нравится. Он хочет купить у нас эту вещь вдвое дешевле.

Он покивал, соглашаясь с женой, и они вышли из универмага.

Два дня они обдумывали, что предпринять, так и эдак рассматривали, разглядывали, гладили, трогали, лелеяли золотую монету, но так ничего и не придумали.

– Надо показать ее настоящему ювелиру, – сказала жена. – Только он может назвать правильную цену.

– Ювелиру? – сказал он. – Но ведь ему надо будет заплатить за это самое… за консультацию…

– Да, ты прав, – сказала жена. – И еще неизвестно, сколько он потребует. Чем дороже вещь, тем дороже и консультация.

– Главное сейчас – не продешевить, – сказал он. – Видишь, сколько вокруг жуликов?

– Да, ты прав, – сказала жена, а мелькнувший, как молния в глазах мужа алчный огонек немного испугал ее, но она решила, что он ей привиделся, потому что за все время, что они вместе она ни разу не замечала в его глазах ничего подобного. – Ты прав, – повторила она. – Такое везение может быть только раз в жизни.

– Вот именно, – сказал он, завернул монету в тряпочку и спрятал под подушку, под большую подушку, на которую они оба клали головы, но она заметила, что положил он монету с той стороны, на которой лежал он сам.

«И что с того? – подумала она с досадой – Какие глупости лезут в голову!»

Наутро он вышел из дому довольно поздно, не взяв с собой сапожного ящика, но захватив золотую десятку в тряпочке.

– Что ты решил? – спросила она.

– Еще не знаю, – сказал он. – Но я чувствую, что решение придет ко мне сегодня, я должен походить по улицам, подумать.

– Хорошо, – сказала она. – Что бы ты ни решил, я – с тобой.

Она улыбнулась ему, и он ушел.

До вечера он блуждал по улицам города и все думал. Что же делать с таким подарком судьбы? Конечно, хотелось бы с толком, как можно с большим толком использовать неожиданную удачу, но как? Купить жене дорогую обновку? Но что она будет делать с обновкой в их убогой лачуге, к ним не приходят гости, им тоже не к кому идти, они одни, одни в этом мире. Может, употребить деньги на то, чтобы заделать дыры в их жилище? Но ведь они поселились временно в этой убогой лачуге без всяких удобств, и скоро, уже совсем скоро им должны дать, как беженцам нормальное жилье, которое в первую очередь получали многодетные семьи. А что если оставить для ребенка? Положить в копилку, а? Но если так будет продолжаться их жизнь, этот ребенок будет жить на гроши, что зарабатывает его отец, и золотая монета – всего лишь случайный эпизод в их жизни, и права жена – такое бывает раз в жизни.

Он остановился посреди незнакомой ночной улочки, возле входа в подвал, из которого как раз отворив железную дверь, вывалился какой-то толстый господин в шляпе, криво надетой на голову, в съехавшем галстуке и, кажется, основательно пьяный.

– Не ходите туда, – сказал ему господин, приблизив усатый рот к его лицу, будто собирался поцеловать, и обдав перегаром смешанным с тонким запахом дорогого одеколона. – Вас там ограбят и заразят триппером.

– Хорошо, – покорно согласился он, отстраняясь от господина как можно дальше. Тогда, отстав от него, господин исчез в соседнем переулке, а он, потянув на себя тяжелую железную дверь, очень неприятную с виду, вошел именно туда, куда обещал не входить. Что-то, независимо от его воли, ума, желания словно толкнуло его в этот подвал. И он стал спускаться по длинной винтовой каменной лестнице, пока в полутьме не наступил на чью-то ногу.

– Это еще кто? – недовольно спросил голос, обладателя которого он пока не видел. – Что этот болван охранник делает наверху? Вас кто впустил? Деньги есть?

Из четырех вопросов, заданных ему один за другим без всякой паузы, он решил ответить только на последний, засунул руку в карман, вытащил тряпочку, развернул и продемонстрировал золотой. Тут в лучах золотой монеты, которая немного осветила место, где они стояли, он увидел человека с зеленым лицом, одетого как паж и почему-то с зонтиком в руке.

– О! – сказал зеленолицый. – Золото! Можете войти, – и распахнул перед ним дверь в зал, настолько ярко освещенный, что ему на миг пришлось зажмурить глаза.

Он шагнул в зал – и что же там творилось! Бриллианты на пальцах, ушах, шее, порой на голове фантастически разодетых женщин слепили глаза, запах дорогих сигар, который он слышал впервые за свои двадцать восемь лет, мужчины во фраках и, как минимум, дорогих костюмах, приобретенных в Париже и Лондоне, женщины в эксклюзивных платьях, стоивших целое состояние, пахнущие так, что проходя мимо них, казалось, ты взлетаешь плавно над землей, и все они – многие с бокалами в руках – сгрудились возле игорных столов с рулеткой, тут играют в карты, там бросают жетоны в автомат, мягкий, усыпляющий гул стоит в зале, никто не обращает на него внимания, а он бродит, как во сне, как сомнамбула между игорных столов, видит этих пресыщенных людей, которых даже выигрыш не волнует и не радует. Официанты в белых смокингах и полуфлотских фуражках с кокардой с ловкостью обезьян, перелетающих с ветки на ветку, снуют между посетителями с подносами в руках. На столах блестят кучи золотых монет, которые передвигаются то к крупье, то к счастливому игроку, точно таких же монет, что у него в кармане, что открыла ему дорогу сюда. Он вдруг ловит себя на том, что уже давно стоит у края стола, где играют в рулетку и наблюдает за игрой, ничего в ней не понимая. Никто не обращает внимания на его внешность, на его старые, правда чистые и отутюженные тщательно брюки, на его нечищеную обувь, хотя он резко отличается своей внешностью от всех тут присутствующих. Он видит нарядную молодую женщину, сидящую напротив него, замечает ее мимолетный взгляд на себе, абсолютно лишенный любопытства, видит, как она хладнокровно проигрывает свои деньги, прикуривая у официанта, согнувшегося угодливо с горящей свечкой перед ней, толстую, странно выглядящую в ее тонких губах сигару. Он на миг представляет на ее месте свою жену, что и она так же шикарно одета, и это бриллиантовое колье на ней и огромная брошь на платье под стать колье. Он достает из кармана и ставит свою монетку на первый попавшийся квадратик, рулетка вертится, шарик бежит по желобку и попадает на ту же цифру, которая нарисована на квадратике, где одиноко лежит его монета. Он как сквозь сон слышит непонятные слова крупье, видит, как тот лопаточкой с длинной ручкой тащит к себе его монету, не в силах помешать этому, будто руки и ноги, и все тело его онемело, одеревенело, не в силах противиться хотя бы словами, потому что язык во рту тоже онемел и одеревенел. Но тут же крупье, отсчитав, придвигает к нему той же лопаткой кучку блестящих близнецов его монеты…

Когда он утром – только-только начинался рассвет – выходил из этого подвала в переулок, карманы его были набиты крупными купюрами и золотом. Он, как пьяный побрел по незнакомой узенькой, подозрительной улочке, на углу которой с невозмутимостью старожила находилась и издавала вонь большая мусорная куча, еще не зная, куда он должен идти, потом понял, что утро, что всю ночь его не было дома, что жена вероятно беспокоится, да что – беспокоится, с ума сходит. И зашагал по направлению к дому. Не привыкший разъезжать на такси, он так и шел бы пешком, если б на него чуть не наехал автобус нужного ему маршрута, не веря глазам своим, он долго рассматривал номер маршрута на лобовом стекле автобуса в этот предутренний час, когда все автобусы спят, не веря ногам своим, поднялся в салон, не веря своей заднице, уселся на теплое место, будто специально нагретое кем-то для него возле окна, хотя он был здесь единственным пассажиром.

Жена ждала его на улице, лицо ее осунулось от бессонной ночи, заострилось, глаза беспокойно остановились на его лице, ожидая, что он скажет.

– Пойдем домой, – сказал он. – Не дай Бог, простудишься.

– Да, – сказала она. – Ты прав.

– У нас теперь начнется другая жизнь, – сказал он, когда они вошли домой, и он тщательно запер входную дверь.

– Другая жизнь? – с тревогой спросила она, всего боясь, а пуще всего всяких изменений, привычная, что изменения почти всегда не к добру.

– Да, – сказал он. – Другая, – и стал доставать и вываливать из карманов на стол пачки денег и золото.

– Ах! – воскликнула она, будто ее ударили по лицу, смотрела некоторое время на это неожиданное великолепие, так не вязавшееся с убогой обстановкой их убогого жилища, и вдруг тихо, беззвучно заплакала, слезы текли по ее лицу, а она не могла объяснить, почему плачет.

– Я устал, – сказал он мрачно, подошел к неразобранной постели и повалился, как был в одежде и грязной обуви.
В эту ночь он не трогал ее, хотя, проснувшись от смутных предчувствий, она среди ночи застала его за столом, сидящим на шатком табурете и при свете свечи считающим деньги. Некоторое время она тихо наблюдала, как он считает, собирает купюры в аккуратные пачки, золотые монетки в маленькие столбики, оглядывается, прикидывая, где бы надежнее можно было бы спрятать это добро, потом закрыла глаза. Лицо его было страшно. Она еще никогда не видела у него такое выражение лица.

Утром, когда она проснулась одна в постели, он только вернулся из магазина с пакетом продуктов в руках. Выражение лица у него было обычным. Она улыбнулась.

– Ты пришел, – сказала она, не переставая улыбаться, потому что видеть его обычного было ей радостно. – А я сегодня проспала, ночью плохой сон видела.

Она живо поднялась, прибрала постель, вышла во двор умыться под общим краном, а когда пришла и стала разбирать продукты, что он принес, то увидела, что это вполне обычные продукты, которые он покупал ежедневно в пору, когда работал сапожником у себя в далекой от дома мастерской. Возясь с покупками, она вдруг обратила внимание на то, что лакомства, чего-нибудь вкусненького для нее, за что она раньше укоряла его, на этот раз не было, в сердце ее кольнуло, но продолжалось это только короткий миг, и она не придала значения, а когда сели завтракать, вдруг спросила, сама не понимая, как у нее вырвался этот вопрос:

– Теперь у нас много денег, правда? – она улыбаясь посмотрела ему в лицо и что-то заставило ее поправиться. – У тебя много денег…

– У нас, у нас, – сказал он. – Муж и жена – одна сатана. – И он неожиданно захохотал глупо, бессмысленно.

Она переждала его хохот и спросила, чтобы еще раз уточнить сказанное им вчера и успокоиться окончательно:

– Ты уверен, что это законно?.. Ну… этот выигрыш?..

– Конечно, законно, – не так уверенно, как ночью, когда она вдруг разбудила его, чтобы задать этот вопрос, ответил он. – Там были такие люди, ты бы видела… Разве они пошли бы на незаконное?

– Кто их знает? – как умудренная жизнью женщина сказала она. – Может и пошли бы, да потом отвертелись, мало ли что… А разве в этом городе есть такие дома, где играют?

Говорят, они были в одно время, потом их закрыли. Значит, это незаконно, да?

– Ну… Я же никого не ограбил, не украл… Это мой законный выигрыш, – сказал он, стараясь говорить уверенно и твердо, чтобы не давать ей повод для беспокойства, но тем не менее червь сомнения уже прокрался в его душу и он решил еще раз побывать там, да, еще раз… и… прямо сейчас… сейчас же после завтрака.

– Ну, тогда я спокойна, – сказала она, на самом деле спокойно вздохнув, да так, будто все это время задерживала дыхание, дышала боясь. – Теперь на эти деньги мы могли бы, наверно, купить нормальную квартиру, правда?

Он ответил не сразу.

– Надо подумать. Квартиры сейчас так подорожали. И потом, зачем покупать то, что нам и так может достаться бесплатно?

– Что ты имеешь в виду?

– Государство же обеспечивает беженцев жильем, и нам скоро полагается… Приличные домики, я видел, все удобства, зачем нам торопиться и швырять деньги?

– Да, – сказала она задумчиво. – Ты прав.

– Вот видишь, – сказал он и поднялся из-за стола.

Он долго блуждал по улицам, прежде чем отыскал еле знакомый переулок с благоухающей уже огромной кучей мусора на углу, походил взад-вперед, но никакой железной двери в стене, ведущей в подвальное помещение не обнаружил. Он исходил вдоль и поперек всю окрестность, другие улицы, улочки и переулки, но ничего похожего не было. Он вспомнил ориентир, когда он вчера вышел на магистраль, где на него чуть не наехал странный ночной автобус, когда он краешком памяти запомнил все-таки большую горевшую в ночи ярким светом надпись над входом в магазин – «Супермаркет», да, супермаркет был с неоновой надписью, которая и сейчас горела, хотя был день, автобусы проезжали мимо него, вот и нужный ему проехал… Он снова углубился в извилистые улочки без названия, опять вышел на нужный ему переулок с неприятным ориентиром, вопиющим к человеческой чистоплотности, но как и раньше не обнаружил здесь никакой неопрятной железной дверцы в стене.

Вечером он жене ничего не сообщил, пребывал в растерянности, лег спать после обычного легкого ужина, сказав жене:

– Врачи, между прочим, советуют не наедаться на ночь.

Она ничего не ответила, но подумала, что неплохо бы было как раз наесться ей на ночь, вдруг нестерпимо захотелось шоколаду с орешками, который он ей покупал несколько раз в бытность сапожником, захотелось набить рот этим тягучим шоколадом и медленно жевать, ощущая деснами, языком, нёбом тающую сладость, липнущую к зубам. Но она ничего не сказала. А проснувшись вдруг среди ночи, обратила внимание, что спят они, отвернувшись друг от друга.

Утром она напомнила ему, что они давно уже хотели при первой возможности купить малышу кое-что необходимое на первое время – одежду, пеленки, разную мелочь, и может даже – коляску. Он как раз возился с деньгами – пересчитывал уже в который раз, рассматривал на свет купюры, пробовал на зуб золотые, с таким видом, будто иметь дело с золотом ему приходится каждый день, потом, рассовав по пакетам, спрятал в тайнике под полом, придавив половицу тяжелой тумбочкой, и только, закончив, произнес:

– Будь осторожна, когда остаешься одна, не открывай дверь всякой швали, сейчас воров, как собак нерезаных… – помолчал и прибавил. – Конечно ребенку нужно будет купить… разные вещи… Коляску, я думаю, необязательно. Ты посмотри, у кого здесь есть коляска? Сразу заподозрят, еще грабить полезут, всего лишимся… И потом – ты сначала роди, купить недолго, сейчас все магазины полны чем угодно, были бы деньги… А деньги у нас есть, есть денежки! – тихо захихикал он, потирая руки, и она не на шутку перепугалась и ничего не ответила ему.

Постепенно она стала замечать, что и продукты, которые по необходимости покупает он, становятся все более дешевыми, все менее калорийными, а уж лакомствами он ее давно не балует, и когда однажды она попросила его купить еще банку сгущенного молока, он недовольно проворчал:

– Нечего деньги швырять… Обойдемся… Смотри, ты становишься транжирой.

В последнее время, уходя из дому, он забирал с собой все деньги из тайника, наполнял ими старый, где-то добытый портфель, и уходил.

– Не дай бог, грабители еще нагрянут, район этот неспокойный… Может, уже пронюхали, что у нас есть деньги? Вломятся, когда ты одна дома, приставят тебе нож к горлу, ты и покажешь место… Жить всем хочется… Покажешь, а как же?.. И тогда мы останемся с голой задницей, как голодранцы, что живут вокруг нас…

Они давно уже не спали вместе, она стала бояться его, он изменился, и не делала попытки сблизиться ночью, а он как-то пробормотал, что скоро ребенок появится, и лучше им воздержаться, но сам по ночам спал неспокойно, часто поднимался, думая, что она спит, вытаскивал из тайника деньги и в темноте долго рассматривал, перебирал, трогал, гладил. Когда он уходил утром неизвестно куда, часто забыв купить продукты для обеда, но не забыв захватить свой тяжелый портфель, она, закрыв за ним дверь давала волю слезам, долго плакала, глядя на свой округлившийся живот.

Однажды поздно вечером он принес несколько пирожков таких страшных, что при одном только взгляде на них можно было заработать язву желудка.

– Как будто в отцовском доме ты ела лучше, – ершисто, сам себя заводя и злясь на ее покорность и безропотность, заявил он, заметив ее мимолетный, недоумевающий взгляд.

– Я всю жизнь жила с тобой, – напомнила она мягко. – Ты был мне и отцом и мужем.

Только потом, когда фраза ненадолго повисла в воздухе между ними, она сообразила, что сказала о нем в прошедшем времени.

Он уходил рано утром, будто спешил на работу и возвращался поздно вечером, часто ночью, ни на миг не расставаясь с портфелем. Куда он ходил, чем и где питался, оставалось для неё загадкой. Он и сам плохо помнил это, экономя из последних сил деньги, ел всякую дрянь на улицах, и однажды ночью его стошнило, он свесился с кровати и проблевался желчью. Она испугалась, зажгла свет, увидела его желтое, как у мертвеца лицо, хотела бежать, звонить от соседей в «скорую», но он, еле ворочая языком, не позволил, тут же подумав, что врачам «скорой» надо будет заплатить, а лекарства сейчас подорожали. Но к утру успокоился, пришел в себя. И она успокоилась, а утром, умываясь, посмотрела на себя в маленькое дешевое зеркальце с пластмассовым ободком, которое еще было с ней с той поры, когда трехлетней девочкой она убегала от войны с матерью и с соседским мальчиком, своим будущим мужем, и поглядев на холодную, равнодушную поверхность, не узнала себя – морщинки появились на лбу, возле глаз, и две горькие – по краям увядающего рта.

Отдав подушку в полное её распоряжение, он теперь клал под голову свой портфель, и, порой, просыпаясь среди ночи, приподнимал голову и подозрительно смотрел на нее, спящую, прислушивался к ее дыханию – спит ли на самом деле, не притворяется ли? Но она спала, спала тревожно, но тем не менее, не просыпалась вместе с ним, как некогда, когда никакой тревоги не испытывала, потому что рядом был он, когда она ощущала за своей спиной надежную опору, и сон ее был крепок, как у младенца, не озабоченного житейскими проблемами. Теперь он становился чужим ей, она стала бояться его, как раньше боялась остаться одна в этом чужом мире без него.

Чтобы не вызывать подозрений он в обнимку с портфелем остался сидеть до утра в зале ожидания железнодорожного вокзала, притворяясь, будто ждет ночного поезда. Она среди ночи, посмотрев на часы – было три часа – сама не зная, почему, куда, охваченная паникой, решила побежать в полицейский участок, чтобы разыскали его, может, что-то случилось, она привыкла к его поздним в последнее время возвращениям, но так поздно еще никогда он не оставался на улицах… Набросив на плечи старый келагай, она выбежала из дома, забыв надеть обувь, шел дождь, вокруг была непролазная грязь, она тут же у дома поскользнулась в луже, упала и ударилась животом о край соседского забора.

В больнице, когда она очнулась, медсестра, приняв ее за бездомную нищенку, безжалостно, как мясник заявила, что у нее случился выкидыш, мертвый ребенок, если не верит, ей могут показать, и что если она уже пришла в себя, нужно освободить эту койку. Она полежала еще немного, потом через силу встала и поплелась домой, то и дело останавливаясь от слабости и опираясь о стены домов, а придя легла на кровать, ничего не соображая и ничего пока не чувствуя, не в силах ни соображать, ни чувствовать.

Той ночью, он вдруг охваченный непонятным беспокойством, поднялся с места в зале ожидания, и будто кто-то подтолкнул его, вышел на улицу, торопливо зашагал куда-то, не понимая куда и зачем, ноги сами вели, и вскоре оказался в знакомом переулке, со знакомой на углу кучей мусора, и столь же знакомой дверью в стене.

Он потянул дверь на себя, но она не подалась. Тогда он толкнул ее внутрь, и дверь, тихо завизжав, будто ей делали больно, распахнулась и открылся вид на винтовую лестницу, каменные ступени которой были загажены плевками и окурками…

В этот миг дома она поднялась с кровати, чтобы выпить воды, голова кружилась, во рту пересохло и жажда уже давно мучила её. Наливая трясущейся рукой в стакан из чайника, она оглядела комнату и, словно только очнувшись, все вспомнила, провела рукой по животу и тут из горла её вырвался давно подавляемый нечеловеческий вопль, она потеряла сознание, упала на пол…

Он пошел вниз по лестнице, которая на этот раз была ярко освещена, увидел охранника, загородившего ему вход в зал, молча открыл портфель и показал ему содержимое, охранник почтительно отстранился, а он вошел в зал.

В зале, казалось, была все та же публика, что и в первый раз – роскошные дамы и пресыщенные господа во фраках и изумительно начищенной обуви. Он, опустив голову, медленно шел по залу, разглядывая ботинки незнакомцев, когда вдруг что-то поразительно знакомое показалось ему в одной из черных пар, он поднял голову, чтобы посмотреть в лицо обладателю знакомых ботинок, но лицо этого господина как раз в этот момент обволакивало облако табачного дыма из его благоухающей трубки. Господин прошел мимо, не обратив на него никакого внимания, а он нерешительно, но дрожа от жадности, страстно желая выиграть побольше, удвоить, утроить, удесятерить свой давний выигрыш, шагнул к столу с рулеткой…

Примерно через час он вышел на улицу без гроша в кармане, без портфеля, который неизвестно куда задевался, вышел, проигравшись в пух и прах, и, еще не понимая что с ним произошло, пребывая, как во сне, побрел оглушенный по улице. Был уже день, солнце ярко светило, ноги сами вели его к дому, и он дошел, дотащился, усталый, растерзанный, несколько раз от бессилия упав на мокрой после дождя улице, расшибив лицо, в разорванных на коленях брюках, но дошел, толкнул незапертую дверь своей каморки и первое, что привлекло его взгляд, это – висящая на его ремне, привязанном к балке потолка, жена, посиневшее лицо её с распахнутыми глазами, в уголке которых затаился страх, было обращено к нему.

Content

Расулзаде Натиг Золотая монета

Натиг Расулзаде Золотая монета