Расулзаде Натиг

Отражения

Натиг Расулзаде

Отражения

Так дальше не могло продолжаться. Это уже вступало в свою патологическую стадию, и, учитывая природную нетерпеливость и суетливость, коими наградил его Господь, хроническое, многолетнее, вернее – всю сознательную жизнь… (жизнь?) – чудовищное невезение, преследовавшее по пятам и настигавшее в самые, казалось, важные моменты… снова чуть не написал – жизни… существования (ибо, какая это, к черту, жизнь, при таком ужасном невезении?), делало пребывание его на земле сплошной мукой еще и потому, что по своему холерически-неврастеническому характеру он стремился как можно быстрее, как можно лучше, а патологическое невезение (что-то врачебное, докторское, белохалатное появилось в воздухе, чувствуете?) противно ухмылялось в ответ и сладеньким голоском верещало: нет, братец, погоди, не торопись, вот пока тебе штука, расхлебывай…

И выкидывало штуку. И приходилось устранять вновь возведенные препятствия, вместо того, чтобы заниматься текущими, ранее намеченными делами… Не хочется здесь останавливаться и приводить примеры невезения, происходившие с нашим героем (героем?) ежедневно, потому что привередливый читатель тут же станет хныкать и утверждать, что с ним постоянно происходит то же самое, ведь каждый считает, что другим в жизни везет и повезло гораздо больше, чем ему, обделенному судьбой. Поэтому придется вам поверить мне на слово, что невезение нашего ге… нашего этого самого приятеля было кошмарным, удручающим, уничтожающим все живое… ну и остальные такие же приятные прилагательные, какие только придут вам в голову… Продолжим. И, таким образом, цели его в результате такого паскудства одна за другой становились все более недосягаемыми, все более расплывчатыми, мечтообразными, как райское наслаждение; как рекламируемое по телевизору сладкое желе, тающее во рту, так и его цели таяли, не приняв еще конкретных форм. И главное – деньги. Впрочем, какие могут быть у человека деньги при подобном невезении? Но отсутствие их унижало, оскорбительно уничтожало, растаптывало ногами прохожих, смешивало с грязью, и прочее, прочее… Но теперь все. Точка. Дальше так продолжаться не может. И не будет. Тем более, что конечная остановка. Вчера он проиграл последние деньги, сев за стол в надежде на выигрыш. Он по горло в долгах, и наверняка его уже ищут не кредиторы, а киллеры, жена от него ушла, хорошо, еще не успев наплодить потомство, что было бы вполне возможно, учитывая одиннадцать лет их совместной жиз… совместной муки, с работы его уволили, утром, час назад, он гладил и прожег на заднице свои единственные брюки, и сейчас практически не в чем было выйти на улицу, зуб со вчерашнего вечера болит адски, несмотря на пригоршню анальгина, что он заглотал с момента боли… Что еще? Пьяный сосед сверху залил квартиру и в ответ на его претензии обещал залить еще. И главное ведь что? Главное – останься он жить и ему будет так же не везти, как прежде, и все так же он будет мучиться, а не жить, как люди живут. Нет, нет, решение принято, надо действовать.

Он приладил веревку к крюку на потолке, попробовал крепко ли держится, и тут, естественно, грохнулся с кухонного табурета, поставленного на колченогий стол, и ушиб лоб. На минуту, казалось, прошла зубная боль, но это была только видимость, просто боль от ушиба заглушила ненадолго зубную, и вскоре зубная, нудная, сверлящая мозг, появилась снова, как краснеет, накалившись, кончик ножа на огне. Он снова терпеливо соорудил свой самодельный эшафот, взобрался на него и решительно сунул голову в петлю, которая, похудев и вытянувшись, невозмутимо ждала его. Прощай, моя поганая жизнь, подумал он несколько патетически (что мы с удовольствием простим ему перед смертью, учитывая интеллектуальный, оставлявший желать лучшего уровень), отбросил ногой табурет, успев заметить с земным сожалением, как последний угодил в зеркало трюмо, которое немедленно бесшумно рассыпалось перед глазами оглохшего от стянутой на горле петли начинающего удавленника.

Петлю, видимо, он соорудил неудачно (сказывалось отсутствие опыта): давление по шее распределялось неравномерно, сильно сдавливало с левой стороны, отчего моментально заложило уши, и он оглох, а справа, напротив, было очень даже свободно, не жало и нисколько не беспокоило. Повисев, таким образом, секунд пять-шесть он, вдруг, как туша кабана, шарахнулся вниз, вместе с петлей на шее и крюком на петле специально для люстры. Ничего удивительного, пора бы привыкнуть к подобным вещам, подумал он, отдышавшись, освободив шею из петли, но, продолжая лежать на полу, усыпанный штукатуркой, песком, цементом, какими-то опилками… одним словом – все готово к бальзамированию. Может, из окна выкинуться, пришла гениальная мысль, но оказалась малопригодной, когда он вспомнил, что живет на втором этаже, в квартире с потолками в 2,3 метра. Можно просто покалечиться на всю оставшуюся жизнь и здорово порадовать свое невезение.

Отклоняется. Конечно, можно подняться к соседям на пятый и попросить об одолжении. Извините, можно выброситься из вашего окна? Разумеется, что за вопрос, проходите, пожалуйста, вам на улицу, или во двор? С северной стороны желаете, или с южной?

– А-а-а-а! – с диким ревом, поднявшись с пола, кинулся он к окну, правильно рассчитав, что если броситься вниз головой, то не избежать летального исхода. Лишь бы не промахнуться, обязательно головой об асфальт, как опытные ныряльщики уходят головой в воду, не поднимая брызг. Очнулся он через минуту в кузове самосвала, среди мешков со строительным мусором, в основном паркетными опилками после циклевки пола. Он, кряхтя, усталый, измученный, доведенный до последнего отчаяния, вылез из кузова и лег под передние колеса грузовика, чтобы самосвал его переехал, как только тронется с места. Никого поблизости не наблюдалось. Он мирно лежал под колесами грузовика. Накрапывал серенький дождик. Был понедельник. Ноябрь. Струйки воды стекали за воротник. Зуб свербил, сверлил, терзал, как плохая, с малым количеством оборотов, бормашина. Хотелось помочиться и плакать, когда в мозгу у него неожиданно раздался чужой, незнакомый, скрежещущий голос. «Встань!» – велел голос. Ему даже почудилось «Восстань!». И что-то было в голосе том, что не допускало даже мысли о неповиновении. Он послушно поднялся, с виноватым видом отряхнул прожженные на заднице брюки, понурив голову, как свежий второгодник перед новым классом, и поплелся обратно домой, из окна которого только что выпал, как птенец из гнезда, и тут, поднимаясь по лестнице, понял, что зуб перестал, совсем не болит. Он для верности пощупал дупло кончиком языка: нет, не болело, будто не болело вовсе и боль приснилась. Сверху, навстречу ему спускался сосед с третьего этажа.

– Прости, старик, за свинство, – сказал сосед добродушно. – Клянусь, больше такое не повторится.

И виноватой крысой прошмыгнул мимо, вобрав голову в плечи, будто ожидая удара.

Он, ничего не понимая, проводил соседа взглядом, вошел в свою квартиру и не успел запереть за собой дверь, как в нее тут же постучали. Он открыл. На пороге стоял незнакомый мужчина.

– Извините, что задержал, – пряча взгляд, проговорил незнакомец, назвав его по имени, и протянул что-то в свертке, но увидя остолбеневшего хозяина квартиры кинул сверток ему за пазуху расхристанной рубашки и мгновенно исчез, будто испарился.

Он вытащил сверток, раскрыл и увидел пачку денег, некоторое время стоял неподвижно с деньгами в руке, но вспомнил, будто проснуться себя заставил, и бросился вниз за чужаком. Того, конечно, и след простыл. Медленно, на ватных ногах, как бывает в снах в предчувствии ужаса, поднимаясь по ступеням, он встретил спускавшуюся вниз пожилую женщину.

– Сами не ходят вовремя, будто им и не нужно, – тихо ворчала женщина, глядя на него. – А я им таскай с моими больными ногами, я им забирайся на этажи…

Он ничего не ответил на это, продолжая подниматься, когда навстречу ему вышла соседка с двумя пустыми вёдрами в руках и приветливо поздоровалась, но заметила у него пачку денег и почему-то испугалась, головой качнула. «За водой пошла», – подумал Он, взойдя на свою площадку, и только хотел толкнуть незапертую дверь своей квартиры, когда увидел бумажку, просунутую в щель. Он вытащил, развернул. Квитанция из химчистки. Число сегодняшнее. Адрес. Телефон. Он пошел в комнату, поднял трубку телефона, забыв, что его отключили еще три дня назад за неуплату. Но телефон почему-то работал. Он набрал указанный в квитанции номер.

– Да, ваш костюм готов, – услышал он в трубке бодрый женский голос в ответ на свое нечленораздельное бормотание.

Костюм?! Впрочем, не вдаваясь в подробности, костюм сейчас был бы как нельзя кстати. Он выбежал из дома и, пробежав квартал в прожженных сзади штанах, очутился возле химчистки-прачечной. Вошел, неся впереди себя квитанцию, как доказательство своей законопослушности: вот, мол, не просто так пришел отвлекать вас от дел, а по законной квитанции.

– Гражданин Мудиев, ваш костюм готов, – почему-то со строгостью блюстителя порядка произнесла работница, взяв у него квитанцию и внимательно изучив ее.

Таким образом, слава Богу, на пятой странице рассказа неудачливый наш смертник приобрел хоть какое-то имя, а то автор уже начинал беспокоиться, путаясь в местоимениях.

Надев тут же, в примерочной химчистки, костюм, который пришелся ему так впору и так изменил весь убогий внешний вид гражданина Мудиева, что он, гражданин Мудиев, моментально преобразился, да так, что впору под венец такому преображенному. Он вышел очень довольный, невольно улыбающийся до ушей, и на улице от избытка чувств похлопал себя по щеке, не без тайной, однако, мысли убедиться, что это на самом деле он, что он здесь, что это с ним происходит. Убедившись, в чем хотел, он в то же время с легкой досадой ощутил под рукой грубую, двухсуточную небритость. И тут же отправился в баню. Совсем недавно, охваченный мрачными мыслями и пронзающей все существо его зубной болью, он не успел перед смертью побриться, помыться и сменить белье, так торопился умереть. Но теперь… Теперь все изменилось, и гражданин Мудиев бодро шагал в знакомую сауну, где восхитительно-говорливый брадобрей принял его многострадальную, как армянский народ, рожу в упоительно-горячий компресс, потом ту же многострадальную шершавую рожу намылил и ее же, усеянную ранними страдальческими морщинами, побрил, после чего гражданин Мудиев был отпущен на свободу, но свободой своей воспользоваться не захотел, а даже совсем наоборот – полез в душную парилку и выкупался до одури. Процесс такого купания был, однако, несколько омрачен в самом своем начале кольнувшим сердце нехорошим предчувствием, но он, отвлекшись на секунду на это нехорошее, больше к нему не возвращался, энергично от него отмахнувшись. «Теперь все будет хорошо, – думал он под ритм какой-то собачьей музыки, создаваемой молодыми импотентами от музыкального творчества, – теперь все будет хорошо».

И правда, когда он вернулся домой и телефон работал, и свет горел и даже пошла вода, непривычно чистая, прозрачная, видимо, отдавшая свою ржавчину нетерпеливым соседям. Так что, вполне можно было бы и дома искупаться, подумал вдруг непривычно экономно гражданин Мудиев.

Один только непорядок и наблюдался в квартире, что следы недавнего, неудавшегося самоистребления через повешение. Но не успел недовешенный подумать об этом, как в дверь постучали, вошел мастер из жилищной конторы и молча, ненавязчиво, как дух видимый, но не слышимый, принялся за дело, которое и закончил в полчаса, добившись блистательных результатов: потолок был, как новенький, крюк находился на своем прежнем месте, будто приглашая повторить попытку, мало того, люстра, полгода ожидавшая своего повешения в углу комнаты и оставленная позади нетерпеливым хозяином, прошедшим вне очереди, была все ж таки повешена, как ей и следовало, и к тому же подключена к электропроводке, так что, вошедший в комнату из кухни гражданин Мудиев был временно ослеплен светом восьми ярких ламп, одновременно сиявших на ней, повешенной.

Что-то бурча, грустно глянув на хозяина и не взяв предложенных денег, работник отправился восвояси, уж неизвестно, вешаться ли пошел или в окошко сигать в таком настроении, а опешивший в очередной раз за этот долгий день гражданин Мудиев уселся перед неожиданно заработавшим телевизором и стал думу думать, когда вдруг услышал объявление о реанимированной государственной лотерее. Было уже поздно, ночь. Все нормальные люди спали. Ненормальные тоже, видимо, спали, наевшись слабо заправленной пшеном больничной каши. Завтра куплю, подумал гражданин Мудиев, уютно кутаясь в теплое одеяло, и поняв вдруг, что в комнате сделалось значительно теплее, чем обычный собачий холод, и услышал шум льющейся воды в трусах системы отопления. Отопление, которого не было девять лет… Ну, и так далее. Одним словом, повезло там, повезло здесь. И пришло везение – открывай ворота, как гласит народная мудрость. Или не гласит. Молчит. Неважно.

Итак, гражданину Мудиеву стало везти. Невероятно, чудовищно. Будто невезение, всю жизнь его преследовавшее, скопившись в критическую массу, взорвалось и стало давать обратные результаты.

– Жить стало хорошо, жить стало весело, – как сказал когда-то вождь всех народов, и гражданин Мудиев был благодарен ему за то, что он сказал.

Удачи одна за другой, собравшись за спиной гражданина Мудиева в очередь, преследовали его, порой расталкивая друг друга локтями и наваливаясь на объект своего обожания скопом. Деньги текли рекой, он выигрывал в различные лотереи, выигрывал в карты в довольно богатых компаниях, видимо, богатеи соскучились по тому, что давненько никто их не драл как липку, любая финансовая операция, куда совал свой любопытный и удачливый нос гражданин Мудиев, была обречена на успех. А женщины! Надо ли говорить, что эти порхающие и стремящиеся существа при виде нашего героя порхали и стремились? Они трепетали и переливались всеми красками вокруг гражданина Мудиева, подобно пестрым бабочкам в произведениях писателя Набокова. Не была забыта и жена. Солидные суммы, посылаемые ей на содержание престарелых и недалеких родителей, сыгравших немалую роль в расторжении их с гражданином Мудиевым союза, звучали (если только деньги могут звучать… а почему бы и нет? Еще как могут.) укором ее скороспелому и необдуманному решению.

С таким невероятным везением наш уважаемый везунчик стал даже подумывать, а не баллотироваться ли в парламент? Что же, в самом деле, он глупее их, что ли? Слыхал, слыхал, какие проблемы там обсуждаются, обхохочешься…

Порой, довольный своей теперешней жизнью, он вспоминал, как жил раньше собачьей жизнью, сколько мыкался в поисках хоть какого-то заработка, сколько рабочих мест поменял, кем только не работал, чтобы иметь самое необходимое ему одежду: конечно, куда им было еще детей заводить? И правильно делала жена, что не рожала, он бы тогда гораздо раньше полез бы в петлю…

Вспоминал, лежа на роскошной софе, покрытой настоящей тигровой шкурой, эпизоды из своей прежней, такой недалекой – и в то же время будто вечность пролетела – невезучей жизни. Как-то даже пришлось недолгое время проработать ночным сторожем в маленькой парикмахерской на окраине города. Тут же половина помещения была отдана под магазинчик парфюмерии, и он, значит, был больше сторожем при магазине, чем парикмахерской, и пропах этой самой парфюмерией, казалось, до конца своих дней. Он даже имя парикмахера помнил – Алимансур. Здоровенный был тип, лет тридцати с лишком, выпить был не дурак. Он приходил по утрам, злой с похмелья, удрученный отсутствием постоянных клиентов, насильно, не принимая во внимание отговорки, усаживал гражданина Мудиева и тренировался на нем – брил его дрожащими руками опасной бритвой.

– Прошу тебя, Алимансур, не брей меня, – просил гражданин Мудиев. – Вчера ты пришел такой сердитый, и пока брил, я со страху чуть Богу душу не отдал.

– Садись! – строго приказывал брадобрей, дыша перегаром.

Из-за этого ежедневного бритья, оставлявшего на лице его следы кровавого сражения, гражданин Мудиев и был вынужден покинуть свое место. Интересно, как там теперь пьяный Алимансур поживает? – подумал аккуратно выбритый гр. Мудиев, лежа на софе перед телевизором, – надо бы навестить его, денег дать.

И когда на следующее утро он приехал в такси в парикмахерскую на окраине города навестить своего давнего приятеля, то первым делом встретил у парикмахерской их общего знакомого, который заходить в парикмахерскую заходил, но в отличие от гр. Мудиева, умел каждый раз отклонять настойчивые приглашения Алимансура побриться или хотя бы постричься, и просто сидел и лясы точил от нечего делать.

– Помнишь Алимансура? – тут же с места в карьер спросил его знакомый.

– Как же не помнить? – заулыбался гр. Мудиев. – К нему и приехал.

– Побриться? – удивился знакомый.

– Нет, – смутился гр. Мудиев. – Просто навестить.

– Не навестишь.

– Почему? – в свою очередь удивился гр. Мудиев.

– Умер.

– Как умер?!

– Как, как? Как люди умирают? Постарел и умер.

– Как постарел?! – все больше изумлялся гр. Мудиев. – Ему же лет тридцать-тридцать пять должно быть, не больше…

– А это мало? Для ишака это уже глубокая старость.

– Ишака… – потерянно повторил гр. Мудиев, но спорить не стал, издали только глянул в окошко парикмахерской, где незнакомый, обросший как Карл Маркс, мастер стриг мальчишку, посаженного на высокий табурет.

Гр. Мудиев нащупал в кармане пачку денег, не доставлявших теперь особого удовольствия, вытащил ее и передал их общему знакомому.

– На, – сказал он, – отдашь семье покойного.

– Да примет Аллах твое подношение, – с готовностью отозвался тот с жадно блеснувшими при виде денег глазами. – Разбогател?

Гражданин Мудиев не ответил на поставленный вопрос, и наплевав в душе на жадно блеснувшие глаза собеседника, сел в поджидавшее такси и уехал.

В первые удачливые месяцы он получал одно только удовольствие, несказанное наслаждение от своих бесконечных успехов и везения, и хоть в мечтах своих и грезах честолюбия был непомерного, в реальной жизни старался не зарываться, действовать осторожно, не замахивался на большие дела, но и того малого, что получал безо всяких усилий со своей стороны, хватало ему с лихвой. Теперь у него было все, о чем когда-то мечталось: большая удобная квартира, в окна которой лезло сине-серое море, дорогая машина, много разнообразных костюмов, совершенно новеньких и не прожженных на заду, много денег: он блаженствовал, окончательно разленился и в долгих паузах между выигрышами и приобретениями нежился на лучших пляжах летом, и в лучших саунах – зимой. Полюбил, между прочим, оздоровительный массаж в четыре руки, в коем не ощущалось никакой необходимости.

Разные дорогие антикварные безделушки приобретались и так же легко раздаривались первым встречным. Какая-то полуграмотная газетенка, штат которой был набран из недоучившихся студентов – родственников учредителя этого печатного органа, даже обратилась однажды к нему с просьбой об интервью, приняв его, видно, за удачливого бизнесмена, чей бизнес был пока для нее, газеты, покрыт несвежим мраком неизвестности. От интервью он деликатно отказался, не зная, что именно огласить для публики, но сибаритствовать и ублажать свою физическую оболочку продолжал.

Съездил в Турцию, между прочим. В Анталью, которую местные богатеи превратили в некогда модный Кисловодск. Знакомился там с фантастическими женщинами, приехавшими из разных частей света, и дорогими как знаменитые марки «Феррари». Ел и пил. Пил и ел. Купался.

Сношался. Вел здоровую животную жизнь и делал все, что только пожелает его левая пятка. Чего и вам желаем. И ничто, никакое предосудительное неосторожное его поведение, никакие с его стороны неблагодарные выпады против судьбы (пробовал) не могли истребить, или хотя бы временно приостановить неуемного, ненасытного везения, пожирающего, растлевающего душу, постепенно стирающего ленью, ничегонеделанием оставшиеся человеческие черты, как на лице, так и в сердце его. Лицо, кстати, что так недавно выражало страдание масс (или за массы), расплылось в бесформенную, тестообразную массу, разгладились морщины, заплыли глаза, превратившись в глазки-щелки, уши стали меньше, зубов стало больше.

Купался в море покупной нежности: одна массировала шею, другая – пятки, а возбуждался почему-то пенис. Конечно, по сравнению с настоящими миллионерами и мультимиллионерами, которые в избытке водились на родине гражданина Мудиева, он был ли пшик, ноль, одна видимость и дутая величина со своей начностью в чемодане и несколькими бриллиантовыми побрякушками, но ему вполне хватало и этого, он не был жадным. Хватало и ему, и жене, и ее недальновидным родителям. У самого же гр. Мудиева родителей не имелось, почили в бозе, верно, сведенные в могилу ежедневными переживаниями за своего неудачливого сына и его мелкие и крупные невезения. Поторопились. И в итоге, им не удалось видеть его в фаворе у судьбы, как он швырнет деньгами направо налево, удовлетворяя свои малые, ограниченные, бескрылые фантазии. Видя такое дело, жена переехала обратно к нему, уже, естественно, на новую его квартиру, обещая на этот раз родить, раз уж судьба улыбнулась им и есть на что растить будущего малыша. Пресыщенный гражданин Мудиев и жену, и ее предложение принял довольно равнодушно, но миролюбиво, что ее, конечно, обидело. Однако цветы. Кое-что из побрякушек, что так любят женщины. И главное – ни слова упрека, а ведь она приготовилась отражать. В результате – реакция положительная. Жена расцвела. Как мало нужно женщине для счастья, философски подумал гражданин Мудиев, наблюдая за женой, но тут же вспомнил и себя, вспомнил, что он – мужчина и отредактировал сие мудрое изречение. Как мало нужно человеку, подумал новоиспеченный Сенека. Мы бы от себя добавили: человеку, лишенному полета фантазии. Ну, Бог с ним. Все это, кстати, неплохо характеризовало его с другой стороны. Говорило о скромных потребностях этого умника, этого благоразумника, этого, так сказать, физического лица. Порой, приходило на ум – а не открыть ли собственное дело? Но гражданин Мудиев ничего по-настоящему не умел, а удача, рассудительно думал он, могла изменить, круто отвернуться, так же, как три года назад круто повернулась лицом к нему. Так что, стоило ли что-то затевать, когда деньги и без излишних затей сваливались на него? Спрашиваете, откуда? Отовсюду. Лотереи, азартные игры, банковские операции, валютные скачки, когда можно было выиграть на понижении, или повышении, скупка крупных бриллиантов и продажа их с прибылью. Короче – делишки делал. И все – с наваром. Будто кто его, неразумного, контролировал свыше, подталкивал под локоть: это купи, а это поскорее продай, упадет в цене, сыграй здесь, сядь по крупной в этой компании, а гр. Мудиев только тупо, бездумно, сонно подчинялся, как робот, не имея сил противиться своему управляемому со стороны поведению.

Так проходили годы, и прошло еще несколько лет, а точнее – сколько-то. И все годы проходили в абсолютной уверенности – во что бы ни ввязывался уважаемый игрок гражданин Мудиев, он обязательно выиграет, какие бы цифры ни зачеркнул – выигрыш падет именно на эти цифры, на какую бы лошадь ни поставил – она придет первая, какую бы женщину ни поимел, она потянет его в круг своих знаменитых, высокопоставленных любовников. Уже хотелось для разнообразия хоть раз проиграть, делал ставки наугад и намеренно глупо, нарывался на беспочвенный скандал с целью прекратить отношения с выгодным компаньоном, вкладывал деньги в гиблое дело, но вскоре выяснялось, что все находилось под контролем: непродуманная ставка давала сказочный выигрыш, необидчивый компаньон обнимал и целовал его, превращая все в остроумную шутку и давая понять, что хорошо сознает, как легко можно сорваться, ведя такой напряженный образ жизни и делая большие дела, которые по плечу лишь таким выдающимся личностям, как гражданин Мудиев, гиблое дело вдруг оборачивалось своей обратной стороной, и оказывалось, что, например, в Рязанской области, куда было отправлено пять вагонов старых носков, очень любят надевать носки с дырочками, и потому старые носки можно продавать по десятикратной стоимости новых, как антиквариат, а в Вологодской губернии, куда поехал эшелон с касторовым маслом, и дети, и взрослые просто обожают касторку, пьют ее, как аперитив перед едой. Заранее было известно – финал удачный. Это нервировало. Гражданин Мудиев чувствовал себя, как кукла, управляемая кем-то… Но кем, кем?! Клал в карман самую ничтожную денежку, словно испытывая судьбу, но тут же на улице выныривал мальчишка с какими-то билетами на лотке, стоимостью именно в ту самую ничтожную купюру, какая была в кармане несчастного Мудиева, и он, невольно купив билет, непременно что-нибудь выигрывал. Шел по улице и спотыкался о тяжелую пачку денег, сверток в газетном листе, похожий на тот, который Настасья Филипповна по наущению мрачного, истерзанного безденежьем писателя Достоевского сжигала и не дожгла до конца в камине. Он отпихивал ногой на глазах у прохожих сверток, но никто на отпихнутое не реагировал, кроме кристально честного мальчишки лет десяти, что, подхватив сверток, бежал за ним несколько кварталов, вопя при этом, как недорезанный:

– Дядя, вы потеряли!

Стало скучно жить. Все было известно наперед. Фиаско не ожидалось. Такая жизнь, лишенная живых случайностей и неожиданностей на протяжении многих лет, начинала приедаться; хотелось острых ощущений, хотелось подыхать с голоду и изворачиваться и пускаться во все тяжкие ради грошового заработка, хотелось потом и кровью зарабатывать на жизнь, напрягаться, быть охваченным со всех сторон позабытым уже невезением. Но ничего такого не получалось. И скоро гражданин Мудиев не выдержал, он стал просто задыхаться, буквально синеть и хрипеть по ночам, бурно, взахлеб дыша, лежа возле жены, которая, наевшись деликатесов, спала мирно, как бревно, что в свое время носил на плече Ленин и, как впоследствии выяснилось, вместе с ним – еще тысяч сто народу. Мудиев хватал себя за грудь, вставал, садился на кровати, курил, пил воду, ходил помочиться в туалет, надеясь, что, может, хоть с мочой часть такого удручающего везения покинет его. Немного успокоившись, возвращался в постель, где заставал жену на том же боку, абсолютно бесшумную.

На почве хронических удач и везения, ничем не оправданных и не заслуженных, у гражданина Мудиева началась депрессия. Он порой сутками не вылезал из постели, а пищу принимал по настоятельному, многократному требованию жены, не чувствуя никакого вкуса, как бы вкусно она его ни кормила. Да, впрочем, что еда… К жизни был потерян вкус. Он лежал, как тень. Тогда деньги под разными неправдоподобными предлогами стали приносить ему домой. Он выл, рвал на себе волосы, впадал в дикую истерику, или, наоборот, в тихую депрессию, и чем хуже он себя чувствовал в подобной атмосфере, тем больше сыпалось на него всяческих благ, в основном в виде денежных знаков, ан которые, как теперь выяснилось, можно было купить все, кроме душевного равновесия и спокойствия.

Жена благоразумно распоряжалась материальными благами, прятала, откладывала, отсылала родителям, помогала всем родственникам, нуждавшимся в помощи, клала в надежные международные банки, подстегиваемая пророческой мыслью, что когда-нибудь у гражданина Мудиева поедет крыша и он, вполне возможно, захочет сжечь все накопленные денежные знаки, как в свое время Гоголь сжег второй том своей знаменитой поэмы. Ей время от времени снился один и тот же сон: муж, став на корточки, лает на прохожих, а она привязывает его за поводок к перилам на улице возле витрины, чтобы самой зайти в магазин за покупками. Как-то она, когда гражданин Мудиев был в более или менее нормальном настроении, рассказала ему свой короткий, повторяющийся сон. Он выслушал внимательно и спросил:

– На мне был ошейник?

– Не только, – хотела успокоить его жена. – Еще много-много медалей с разных выставок.

– Но ошейник был? – нетерпеливо отмахнувшись от знаков признания своей породистости, странно настойчиво стал уточнять гражданин Мудиев. – Был?

– Был, – виновато подтвердила жена и торопливо добавила. – Но не я надевала.

– Ладно, – обречено произнес он и впал в свою обычную меланхолию.

Кстати, обещанный женой ребенок так и не был зачат и произведен на свет по многим причинам: то по независящим от гражданина Мудиева, то именно от него зависящим, и то же самое насчет жены.

И вскоре, когда везение и удачи, успехи и выигрыши окончательно приперли гражданина Мудиева к стенке, готовые теперь загрызть до смерти, он вышел из дому. Посидел в сквере на скамейке под теплым весенним солнышком, чувствуя, как тепло становится макушке, а когда поднимался, зацепился брюками за гвоздь в скамейке и порвал штаны на заднице, на самом видном месте. Так с порванными брюками, из прорехи которых выглядывали белоснежные трусы, он шел по улице, никого и ничего не замечая, погруженный в свои невеселые думы, погруженный в былое, как Герцен. Но в отличие от писателя, он принял решение.

Старая квартирка пустовала, он не продавал ее, не было в том никакой необходимости, а оставил за собой и в пору разгульного веселья бесшабашных дней приводил сюда знакомых и малознакомых женщин. Он вошел, и давно не проветриваемая квартира дохнула на него затхлым, застоявшимся воздухом, будто под полом сдохла крыса. Он поставил на стол кухонный табурет и с петлей в руках поднялся к люстре, снял ее бережно, словно теперь это имело какое-то значение, и так же бережно, сойдя со стола, поставил на пол, в углу комнаты. Потом, не выпуская из рук веревки, снова вскарабкался на стол, оттуда – на табурет и приладил петлю к крюку на потолке. Просунул голову в петлю и вспомнил свой первый опыт много лет назад: тогда болел и сверлил зуб, приумножая нежелание жить от постоянного, убивающего невезения, сейчас – болит душа, приумножая нежелание жить от нечеловеческих удач, какого-то невероятного, страшного, ничем не оправданного, необоснованного везения, устрашающего, жуткого успеха. Нет, нет, это надо было прекратить, положить конец. Он отпихнул табурет ногами и попал в зеркало обновленного трюмо, зеркало бесшумно распалось, рассыпалось на его глазах, заложенные от удавки уши не слышали звуков, петля захлестнула горло и продолжала сжимать его, тем не менее, на миг неясное чувство мелькнуло в душе, что, кажется, что-то изменилось… зеркало… осколки… это что-то напоминало далекое… из той жизни… Но было поздно что-то думать и вспоминать – петля все туже сжимала горло, пока неопытный висельник сучил и дрыгал ногами, раскачиваясь в воздухе, как паяц, стремившийся рассмешить публику, судорожно вцепившись руками в веревку, затянувшуюся (как эта жизнь, как эта жизнь…) вокруг шеи, но на этот раз петля впилась накрепко, и так же крепко и добротно был вбит крюк в потолок, и, покачавшись еще немного, он остался висеть недвижим. Умер.

В самое свое последнее мгновение на земле он вдруг вспомнил голос, много лет назад приказавший ему: «Встань!», когда он лежал на мокром от дождя асфальте под самосвалом, в надежде, что грузовик переедет и положит конец его мучениям: и прожитые с той минуты годы были заполнены страшным, нечеловеческим везением, каждый прожитый миг тех лет был наполнен жутким, сводящим с ума, непостижимым везением, и сейчас, пока не покрылось мраком небытия его сознание, он внезапно пронзительно догадался, понял вдруг, чей голос поднял тогда его из-под колес тяжелого грузовика, заставив надеяться, заставив жить дальше, чтобы в итоге глумиться над ним и издеваться, доказывая что-то свое, темное, пугающе мрачное, чему никто из людей не мог бы поверить. И он жил дальше. Но это была не жизнь, не настоящая жизнь, это были лишь отражения, на первый взгляд – счастливые, радостные, веселые, как в искажающем зеркале, вернее, искажающем в лучшую сторону, отражения той реальной жизни, в которых нельзя было жить по-настоящему.

Content

Расулзаде Натиг Отражения

Натиг Расулзаде Отражения