Алданов Марк Александрович

Полковник Пикар и дело Дрейфуса

Полковник Пикар и дело Дрейфуса

I

Есть такой рисунок Валлодона: человек, проснувшийся ночью в кошмаре, поднялся с ужасом на постели. Все черно на рисунке: тень человека, его волосы, подсвечник, ночной стол, кайма одеяла. Надпись: «Он невиновен!» Рисунок сделан в пору дела Дрейфуса и посвящен полковнику Пикару.

Художественные достоинства рисунка спорны. Мысль достаточно ясна.

В Эльзасе с незапамятных времен жила семья Пикаров. Члены этой семьи верно служили своим герцогам, потом французским королям и императорам, то в магистратуре, то в армии. В начале XVII века они получили дворянство, но частицы «де» к своей фамилии не приставили. Были зажиточны, но не богаты.

Семейному кодексу чести, приличий, мыслей был верен и Жорж Пикар, родившийся в 1854 году в Страсбурге. Его отец принадлежал к числу Пикаров-штатских. Сам он стал военным. Ему было шестнадцать лет, когда вспыхнула война и Страсбург отошел к Германии. У французской молодежи появился общепризнанный идеал: реванш. Теперь это идеал молодежи немецкой. Так дело может продолжаться долго.

Жорж Пикар определился в Сен-Сирское военное училище, вышел из него пятым, поступил в Академию генерального штаба, окончил ее вторым. Служил в строю и в штабах, во Франции и в колониях — везде служил с исключительным блеском. Пикар оказался самым молодым подполковником всей французской армии. В чине подполковника он был назначен профессором Высшей военной школы. Там его учеником был Альфред Дрейфус. Он терпеть не мог этого своего ученика. Причины мне неизвестны. Дрейфуса, впрочем, не любил почти никто.

О взглядах, настроениях, вкусах молодого Пикара судить трудно — почти никаких материалов нет. Есть лишь указания, что он много занимался музыкой, чрезвычайно почитал Вагнера, хорошо знал несколько иностранных языков, в том числе и русский. Любил радости жизни, «науку обжорства», как называл гастрономию Рабле. Взглядов держался консервативных, не занимаясь и не интересуясь политикой.

Еще одно: Пикар был убежденный, ревностный антисемит. Об этом есть несколько кратких указаний в литературе; вскользь упоминает об этом и Золя. Слышал я то же самое и от человека, который хорошо знал Пикара.

II

Разумеется, я не имею намерения излагать в этой статье историю дела Дрейфуса. Напомню лишь вкратце некоторые его главы, — более подробно те из них, которые как бы стали главами необыкновенной биографии Жоржа Пикара.

На rue de Lille с давних пор помещается германское посольство. Здесь жил в девяностых годах прошлого века со своей дочерью посол, граф Мюнстер. Здесь же помещалась и германская военная агентура, во главе которой стоял полковник фон Шварцкоппен. Почти напротив посольства, в доме №102 на той же улице, снимал большую квартиру помощник Шварцкоппена, барон фон Зюскинд. У него столовались служащие посольства и агентуры. Граф Мюнстер, старый барин патриархальных взглядов, требовал, чтобы его подчиненные жили одной семьей, под общим его отеческим наблюдением.

У дочери посла была горничная, по национальности француженка, по фамилии Бастиан. Помимо своих работ по дому, женщина эта выполняла еще другие обязанности: она находилась в тайной службе у так называемого статистического отдела второго бюро. Под этим солидным ученым названием значилась тогда французская контрразведка. «Die Bastian», как ее впоследствии со злобой называли немецкие газеты, имела возможность заходить в комнаты агента и похищала все то, что бросалось в корзину, стоявшую под письменным столом полковника Шварцкоппена. В свой выходной день она отправлялась гулять и на placeSte.-Clotilde или в церкви встречалась с помощником начальника французской контрразведки майором Анри, которому и передавала содержимое корзины германского военного агента.

В доме же №102 над квартирой барона фон Зюскинда, одним этажом выше, помещалась другая квартира. Ее сняло, несколько позднее, то же статистическое бюро — разумеется, через подставных людей. Акустические аппараты, связанные с трубами каминов, давали возможность французским контрразведчикам слушать то, о чем за завтраком и обедом беседовали гости барона.

Надо ли говорить, что все это нисколько не мешало самым добрым отношениям между обеими сторонами. Полковник фон Шварцкоппен, кавалер Почетного легиона, был связан личной дружбой с людьми, которых он выслеживал, и которые его выслеживали. Предварительное дознание по делу Дрейфуса вел майор Пати де Клам. Они с Шварцкоппеном очень часто бывали, завтракали, обедали друг у друга. Немецкий полковник был дорогим гостем на свадьбе французского майора.

Разорванные документы, приносившиеся горничной германского посольства, тщательно склеивались и расшифровывались во французской разведке. В 1894 году статистическое бюро стало замечать, что происходит что-то неладное. Полковник Шварцкоппен развивал энергичную деятельность. Надо отметить, что в ту пору под влиянием сближения с Россией французский генеральный штаб коренным образом менял свои стратегические замыслы. Вместо плана №1.1 вырабатывались планы №12 и 13.

24 сентября 1894 года майор Анри принес в свое бюро документ, полученный им, по его словам, от той же горничной Бастиан. Это было знаменитое «бордеро».

Небольшой лист тонкой желтоватой бумаги в клеточках, исписанный мелким, не очень разборчивым почерком...Смотреть на него без волнения трудно: такие бури он когда-то вызывал во всем мире! Не было, кажется, газеты в Австралии, в Китае, в Патагонии, где бы в течение нескольких лет не склонялось во всех падежах это мало кому понятное техническое слово: «бордеро». Так называются на деловом французском языке бумаги, заключающие в себе какой-либо перечень. На листочке, принесенном майором Анри, неизвестное лицо сообщало кому-то — разумеетсяШварцкоппену, — что препровождает ему пять «интересных документов». Они дальше и перечислялись. Документы были действительно интересные, — быть может, не очень важные, но, разумеется, составлявшие тайну военного ведомства Франции.

Дело немедленно было доложено начальнику генерального штаба генералу Буадеффру, военному министру генералу Мерсье, министру-президенту Дюпюи и даже президенту республики Казимиру-Перье. Военные тайны, очевидно, выдавал какой-то офицер, имевший близкое отношение к центральным органам армии. С бордеро были сняты фотографии, — их роздали начальникам отделов: знаком ли им почерк? Розыски оставались бесплодными недели две. 5 октября начальник 4-го отдела Фабр и его помощник д'Аббовилль находят сходство: очень похож почерк офицера генерального штаба, капитана Альфреда Дрейфуса!

Впоследствии это объясняли антисемитскими настроениями высших чинов военного министерства. Но, может быть, роль антисемитизма в начале исторического дела очень преувеличена. Дрейфуса не любили сослуживцы, считавшие его гордым, надменным, самодовольным человеком. Однако военная карьера его была блестящей. Начальство очень отличало молодого капитана. Как раз незадолго до того, на маневрах, сам начальник генерального штаба генерал де Буадеффр, впоследствии главный антидрейфусар, больше часа беседовал с Дрейфусом о военных вопросах, гуляя с ним вдвоем у моста на виду у всех, — честь совершенно исключительная. По всей вероятности, военное начальство было поражено, услышав об измене этого офицера. Разумеется, власти тотчас раздобыли образцы почерка Дрейфуса. Начальник 4-го отдела был прав: сходство есть!

Сходство есть, — признаем и мы. Почерк Альфреда Дрейфуса действительно напоминает тот, которым написано бордеро.

Дознание было поручено майору Пати де Кламу. Дрейфусары позднее изображали этого человека в самом мрачном виде. Антидрейфусары, напротив, засыпали его похвалами. Полковник Шварцкоппен в своих воспоминаниях утверждал, что Пати де Клам был мечтатель-идеалист. Почти не отмечалось, что первый следователь по делу Дрейфуса занимался литературой, притом в роде мало понятном (не чужд он был и спиритизма). Малларме говорил: «Все в мире существует для того, чтобы кончиться книгой». Роль литературы в деле Дрейфуса, как и во многих других таинственных делах, очень велика. Велика и роль авторского самолюбия. Пати де Клам с первого взгляда признал, что бордеро написал Дрейфус, — как было позднее отказаться от авторского права на столь нашумевшее открытие! Во всяком случае, человек этот был довольно странный и чрезвычайно любивший эффекты. Он годился и в персонажи, и в творцы «Рокамболя».

Эффектный способ нашел Пати де Клам для изобличения преступника. Дрейфусу было через вестового предписано явиться 15 октября в военное министерство, якобы по служебному делу. В приемной его встретил Жорж Пикар, служивший тогда в министерстве. Он проводил Дрейфуса в кабинет начальника генерального штаба. Буадеффра в кабинете не было. У окна стоял Пати де Клам с черной шелковой повязкой на пальце и несколько офицеров, очевидно, приглашенных в качестве свидетелей. Дрейфуса посадили против зеркала — это типичный «Рокамболь». Пати де Клам попросил его написать под диктовку одно служебное письмо, — сам он порезал палец и писать не может. Дрейфус сел за письменный стол. Одни свидетели смотрели на него в упор, другие не сводили глаз с зеркала. Пати де Клам уселся рядом с Дрейфусом и стал диктовать что-то странное.

Фокус заключался в том, что на десятой строчке письма внезапно начиналось перечисление тех самых документов, которые значились в бордеро. По «Рокамболю», преступнику полагалось бы на этом месте вскрикнуть от ужасаили, по крайней мере, «покрыться холодным потом». Однако таинственная, зловещая обстановка опыта могла не на шутку напугать ни в чем не повинного человека, — преступника же она, собственно, предупреждала: готовься, сейчас будет удар по темени. Тонкие психологические приемы следователей (ведь существует настоящая следовательская вампука) вообще имеют этот небольшой недостаток: результат их можно толковать и так и этак. Когда Дрейфус дошел до десятой строчки, Пати де Клам вдруг «прошипел» («dit d'une voix sifflante»): «Что с вами, капитан? Вы дрожите?» — «Нет, нисколько, но здесь холодно» (на процессе потом долго обсуждался вопрос, дрогнула ли в этом месте письма рука Дрейфуса). Пати де Клам вскочил, положил руку на плечо преступника и «прокричал громовым голосом» («s'écria d'une voix tonnante»): «Капитан Дрейфус, именем закона я вас арестую! Вы обвиняетесь в государственной измене!..»

В этом человеке пропал кинематографический режиссер.

III

Арест Альфреда Дрейфуса произвел во Франции, как принято говорить, «впечатление разорвавшейся бомбы». Газеты, — не только правые, но и левые, — ничего не зная ни о деле, ни об уликах, печатали неистовые статьи. Клемансо требовал для изменника смертной казни. Не очень отставали и социалисты от будущего вождя дрейфусаров. В «Petit journal» кто-то предлагал посадить Дрейфуса в клетку, провезти его по улицам Парижа и затем расстрелять. Эмиль Бержера с некоторым основанием писал, что над страной носится вихрь умопомешательства. Достаточно сказать, что несчастной жене Дрейфуса было нелегко найти адвоката для защиты мужа. Вальдек-Руссо отказался. Она обратилась к Деманжу. Этот знаменитый адвокат-бессребреник, выступавший в самых громких процессах истории и не так давно умерший бедняком, считался совестью адвокатского сословия. Он сказал г-же Дрейфус, что не может ей ответить, пока не ознакомится с обвинительным актом и не поговорит в тюрьме с обвиняемым.

Через несколько дней Деманж дал ответ: он убежден в невиновности капитана и берет на себя его защиту: обвинительный акт — пустое место.

Обвинительный акт и в самом деле был пустым местом. Мотивов преступления он не объяснял. Дрейфус был богат, перед ним открывалась большая военная карьера. Женщины? Полицейское дознание ничего не установило: «несколько обыкновенных связей перед женитьбой, одна связь после женитьбы». Игра? Один раз проиграл 50 франков. Преступление оставалось непонятным. Что до улик против Дрейфуса, то они целиком сводились к почерку, который старательно изучали эксперты.

Здесь в этой трагедии единственная комическая страница: «научная экспертиза»! Цену ей мы знаем, она с той поры изменилась мало. Не очень подвинули господа эксперты дело правосудия в мире. В гремевшем недавно загадочном деле одни врачи признали, что советник Пренс, без всякого сомнения, отравлен; другие не нашли решительно никаких следов отравления. Но это все-таки химия. То была графология. На процессе 1894 года выступали пять ученых-графологов. Из них двое признали в бордеро руку Дрейфуса, другие двое это отрицали, а пятый — известнейший из всех — доказывал, что бордеро написал Дрейфус, но не своим естественным почерком, а подделываясь под почерк брата и жены!

Этот последний эксперт был великий Бертильон. У него была собственная строго научная, математическая система, основанная на теории вероятности и на точнейшем миллиметровом расчете каких-то эквидистанций, пульсаций, цепей, букв-крепостей и букв-цитаделей. Бертильон был величайший авторитет. Однако весьма правый публицист — и умный человек — Поль де Кассаньяк писал в 1894 году, что «не расстрелял бы французского офицера на основании экспертизы этих шутников» («farceurs»). Другой умный человек, президент республики Казимир-Перье в душевной тревоге пригласил Бертильона заехать к нему в Елисейский дворец и объяснить свою систему. После беседы с ученым экспертом Казимир-Перье высказал робкое предположение: что, если вся система плод творчества психопата? Двенадцатью годами позднее, при пересмотре дела Дрейфуса, назначенная судом комиссия из трех знаменитейших математиков Франции (Анри Пуанкаре, Дарбу и Аппель) признала математическую систему Бертильона безграмотной ерундой.

Процесс был назначен на 19 декабря. Разумеется, он шел при закрытых дверях, в величайшей тайне. Кроме подсудимого, судей, защитника и свидетелей, в зале военной тюрьмы Шерш-Миди было только два человека: префект полиции Лепин и подполковник Жорж Пикар — военное министерство и генеральный штаб назначили его своим представителем для доклада о процессе.

IV

Перед судом прошли эксперты, затем свидетели обвинения и защиты, офицеры, сослуживцы Дрейфуса. В большинстве они отзывались о нем холодно, но ничего компрометирующего не показали. Шесть офицеров определенно признали: «честный солдат».

Был еще свидетель — главный и таинственный актер всего дела Дрейфуса. С ним связана самая загадочная страница этого мрачного дела. Показания давал помощник начальника контрразведки, майор Анри. Что это был за человек, я, по совести, понять не могу. Значится за ним немало тяжких преступлений; в некоторых из них он перед смертью сознался, — как известно, Анри покончил самоубийством. Но какие были его побуждения, почему именно он топил невиновного человека, — это покрыто тайной. Жозеф Рейнак когда-то в своей многотомной истории дела высказал предположение, что Анри был соучастником измены. Такое же мнение высказал недавно Блюм. Однако в вышедших не так давно воспоминаниях полковника Шварцкоппена догадка Рейнака подтверждения не находит: Шварцкоппен, по его словам, никогда не имел дела с Анри; между тем едва ли глава французской контрразведки мог стать тайным шпионом Германии без ведома военного агента. Не выяснил этой загадки и новейший историк дела АрманШарпантье. Указывалось также, что в молодости, задолго до дела Дрейфуса, Анри и Эстергази занимались совместно какими-то финансовыми делами. Однако общих векселей, хотя бы и протестованных, недостаточно для объяснения тайны этого дела.

Анри заявил на суде, что «от одного весьма осведомленного лица» получил важное сообщение: во французском генеральном штабе есть изменник — это капитан Альфред Дрейфус. На требование подсудимого назвать имя осведомленного лица Анри ответил отказом. Ударив себя по лбу, он воскликнул: «В голове офицера могут быть такие тайны, о которых не должна знать даже его фуражка!» — и подтвердил клятвенно обвинение против Дрейфуса. По-видимому, этот человек был прекрасным актером. Префект полиции Лепин, которого, вероятно, взволновать было не очень легко, впоследствии говорил, что показание майора Анри произвело на него сильнейшее впечатление.

Во время перерыва заседания председателю был вручен от военного министра генерала Мерсье запечатанный конверт с предложением вскрыть его только в совещательной комнате и хранить дело в глубокой тайне. О содержании запечатанного конверта говорить было бы долго, — да в точности никто и по сей день не знает, что именно в нем находилось. Был в нем, во всяком случае, один документ, который совершенно не относился к Дрейфусу, но по роковому стечению обстоятельств мог быть отнесен и к нему. Была и своеобразная характеристика капитана, написанная Пати де Кламом и, по всей видимости, исходившая от Анри. Однако содержание конверта само по себе и не так существенно. Поразительно было то, что судьям перед вынесением приговора были втайне переданы документы, не показанные ни подсудимому, ни защитнику!

Каким образом в самой передовой стране мира, имеющей тысячелетние судебные традиции, могло произойти такое грубое нарушение простейших основ правосудия? На это впоследствии не мог ответить никто из судей. Клемансо называл и их злодеями. Согласиться с ним очень трудно. Можно считать почти установленным, что передаточной инстанцией при вручении конверта председателю суда был сам подполковник Пикар, в высокой порядочности которого сомневаться уж никак невозможно (едва ли он мог не знать или не догадываться, какое именно поручение выполняет). Дело, вероятно, объясняется тем же «вихрем умопомешательства» .

Дрейфус был приговорен к пожизненному заключению в крепости.

Совершился страшный обряд разжалования. Происходил он во дворе военной школы. Перед выстроенным отрядом солдат под грохот барабанов с Дрейфуса сорвали погоны и переломили его шпагу. Он закричал: «Солдаты, обесчещен невиновный! Да здравствует Франция! Да здравствует армия!..» Многотысячная толпа, собравшаяся на площади Фонтенуа, ответила ревом: «Смерть!..»

Затем его отвезли на Чертов остров, расположенный вблизи Кайенны. Впоследствии газеты много писали о мученичестве Дрейфуса. Едва ли нужно пояснять, что физические мучения людей, которые тоже без всякой вины находятся теперь на Соловках и о которых в Европе никто не пишет, неизмеримо хуже (с большевиков, правда, что же спрашивать?). Но моральные страдания узника Чертова острова, действительно, ни с чем не сравнимы. Во Франции в ту пору, кроме родных Дрейфуса, не было почти ни одного человека, который не считал бы его изменником.

Занавес опустился надолго.

V

Прошел год. Полковник Сандгерр, глава французской контрразведки, тяжко заболел. Заместить его должен был бы, собственно, майор Анри; но он не знал иностранных языков. Назначен был на эту должность Жорж Пикар. Он с увлечением занялся разведочным делом. По-видимому, дело это в значительной мере сводилось к слежке за полковником Шварцкоппеном.

В марте 1896 года французской разведке было доставлено в изорванном виде письмо Шварцкоппена. После бордеро оно представляет собой главную музейную достопримечательность дела Дрейфуса. Это так называемое «petit bleu»{1},то есть, в вульгарном переводе, «пневматичка». Как оно попало в разведку, в точности и до сих пор неизвестно. Прежде предполагалось, что его также принесла горничная посольства Бастиан. Однако полковник Шварцкоппен в своих воспоминаниях утверждает, что он этого письма не рвал и в корзину не бросал — напротив, сам опустил его в почтовый ящик. По мнению Шварцкоппена, за ним в этот день французская разведка установила слежку на улице: увидев, что полковник опустил в ящик письмо, агент разведки вошел в почтовое отделение, показал свое удостоверение и потребовал, чтобы письмо было ему выдано. Возможно. Но кто порвал petit bleu и зачем порвал, остается непонятным.

В письме этом полковник Шварцкоппен в глухой форме просил своего корреспондента представить ему «более подробные сведения по данному вопросу». Адрес был такой: «Г-ну майору Эстергази, 27, улица Биенфезанс».

Разумеется, такое письмо германского военного агента должно было чрезвычайно заинтересовать главу французской разведки. Пикар навел справки: кто такой майор Эстергази? Сведения были неблагоприятные. По требованию Пикара ему доставили служебные письма майора. В своем кабинете Пикар вскрыл конверт, взглянул на первое письмо и остолбенел: письмо было написано почерком бордеро — того самого документа, за который был осужден, разжалован и сослан на Чертов остров Альфред Дрейфус.

VI

Майор Эстергази впоследствии, находясь в безопасности за границей, сам признал, что бордеро написано им. Но только теперь, после появления воспоминаний Шварцкоппена, мы узнали точно, как было дело.

20 июля 1894 года к германскому военному агенту в Париже явился пожилой французский офицер в штатском платье и, не называя себя, предложил свои услуги в качестве осведомителя: он отлично понимает, что делает подлость, — другого выхода у него нет, ему до зарезу нужныденьги; некоторые интересные документы он принес с собой, вот они.

«Я был чрезвычайно поражен и возмущен, — пишет Шварцкоппен. — Офицер французской армии не краснея предает свою родину!.. Я вернул ему его документы, не взглянув на них, и сказал, что в мои обязанности не входит содействие офицеру в разрыве с долгом и честью; могу ему только посоветовать отказаться от своего намерения».

Полковник фон Шварцкоппен был очень порядочный человек. Тем не менее эти его строки вызывают некоторое удивление: обязанности его ведь именно в том и заключались, чтобы выведывать военные секреты Франции. Как же это могло быть: этакое счастье привалило нежданно-негаданно, а он возвращает документы, не взглянув на них (даже не взглянув!), да еще читает нотации добровольному кандидату в шпионы! Можно предположить, что старый разведчик, правдиво передавая факты, излагает их в традициях немецкой литературы — чуть сентиментальнее, чем нужно. Быть может, не вполне свободен от этой традиции и издатель записок ШварцкоппенаБернгардШвертфегер. В предисловии к книге он рассказывает, со слов вдовы полковника, что в 1917 году на смертном одре фон Шварцкоппен вдруг пришел в себя, поднялся на постели и вскрикнул: «Французы! Слушайте меня! Альфред Дрейфус невиновен! Он ничего не сделал, все было ложью! Дрейфус невиновен!..» Конечно, ничего невозможного нет и в этом. Однако происходило это в 1917 году. Шварцкоппен пробыл на фронте всю войну, видал он и вообще немало, — едва ля уж так могла его волновать судьба французского офицера, который, вдобавок, давным-давно был оправдан.

Как бы то ни было, Шварцкоппен тогда же, в июле 1894 года, в ответ на свой доклад получил из Берлина приказ: непременно принять предложение приходившего французского офицера. Новое свидание состоялось 27 июля. На этот раз офицер представился: начальник батальона 74-го пехотного полка граф Вальсин-Эстергази.

VII

В Эстергази нет ничего загадочного. Если Анри — настоящий герой Достоевского, если Пати де Клам — персонаж из «Рокамболя», то Эстергази точно сорвался со страниц Казановы.

Он принадлежал как будто к одной из самых знатных венгерских семей. Князья и графы Эстергази ведут свой род от Аттилы. Существует и теперь несколько ветвей этого богатейшего рода. ПалатинуЭдинбургскому князю Павлу Эстергази принадлежали 21 замок и 414 имений в Венгрии, Австрии, Баварии, Бадене; титулам своим семья потеряла счет. Каким-то образом одна из ветвей, очень бедная и захудалая, оказалась во Франции. Впрочем, австро-венгерские Эстергази, кажется, признавали ее «ненастоящей», а в пору дела Дрейфуса приходили в ярость, когда читали о своем родстве со знаменитым майором.

Биография у майора была сложная; она сделала бы честь Казанове. Родился он в Париже и много поскитался по свету. Служил в австрийской армии и участвовал, по его словам, в сражении при Кустоцце — а может быть, и не участвовал: это был великий фантазер. Потом он был папским зуавом, потом служил в Иностранном легионе, потом был принят во французскую регулярную армию. По-видимому, он не прочь был завязать связи и с Россией; но русские военные агенты за границей относились к нему холодно.

Это был очень одаренный человек, неврастенический, циничный, остроумный, веселый человек, — я думаю, таких есть немало, например, в Коминтерне. Женщины сходили по нему с ума. Романов у него было множество; он относился к своим любовницам снисходительно: уверял, что у него было в жизни 22 дуэли, «две из-за собак, но ни одной из-за женщин». А может быть, не было ни дуэлей из-за собак, ни даже дуэлей вообще. Главной страстью майора Эстергази были деньги — это можно назвать несчастной страстью: никогда он не имел ни гроша, без гроша и умер в глубокой старости — как Казанова.

Он считал себя неоцененным человеком и был совершенно искренно убежден, что все его обижают. Эстергазипрожил жизнь в состоянии вечной обиды, с твердым сознанием, что пора этому положить конец и всех разоблачить как следует. Может быть, его особенно обидело начальство в тот день, когда он решил предложить свои услуги Шварцкоппену. А может быть, просто понадобились до зарезу две тысячи франков: ему всю жизнь до зарезу были нужны две тысячи франков.

Собственно изменой это можно было назвать только с формальной стороны: майор Эстергази не считал себя французом и вдобавок терпеть не мог Францию. Впоследствии брошенная им женщина из мести передала дрейфусарам его письма к ней. В одном из них, осыпая бранью французских генералов (они его обижали), он пишет: «Поистине безгранично терпение этого глупого французского народа, самого антипатичного из всех мне известных; но мое терпение истощается». Еще выразительнее другое письмо: «Я не способен обидеть собачку, но я с удовольствием перебил бы сто тысяч французов... Париж, взятый штурмом сотней тысяч пьяных солдат!.. Вот праздник, о котором я мечтаю!..» Можно себе представить восторг дрейфусаров: этого человека антидрейфусары провозгласили национальным героем. На процессе Золя при допросе майора «коронным номером» защитников было чтение этих писем. «Господин майор Эстергази, кавалер Почетного легиона, написал ли он следующее?» — с этим предварительным вопросом оглашалось одно письмо за другим. Впечатление было сильнейшее.

VIII

Полковник Пикар впоследствии рассказывал, какой ужас им овладел, когда он увидел, что почерк Эстергази тождественен с почерком бордеро. Он не сомневался до того в виновности капитана Дрейфуса, некоторую, правда, очень небольшую роль сам сыграл в деле его осуждения. Теперь оказывалось, что на Чертов остров сослали ни в чем не повинного человека!

Казалось бы, вопрос разрешался легко: вернуть невинно осужденного из ссылки, уличить и предать суду виновного. Пикар был антисемит, он очень не любил Дрейфуса лично — это не могло иметь значения. Логически все выходило очень просто; в действительности все было много сложнее. Мог ли Пикар не понимать, какой необычайный скандал должно вызвать его открытие?

Мало людей знало, что судьям Дрейфуса были военным министром даны документы, не показанные ни подсудимому, ни защите. По-видимому, не знали об этом и министры. Так, по крайней мере, впоследствии утверждал входивший в тот кабинет молодой Пуанкаре; да в этом и трудно сомневаться людям, знающим характер, взгляды, преклонение перед правом знаменитого государственного деятеля. В грубом нарушении закона участвовало, вероятно, человек десять, не более. Но этого было достаточно, чтобы скомпрометировать все военное ведомство Франции.

Пикар сделал доклад по начальству. Произошло смятение. Столкнулись два понимания мира. Спор их достиг предельного напряжения в чисто шекспировском диалоге, который произошел у Пикара с помощником начальника генерального штаба генералом Гонзом. Этот генерал убеждал начальника разведки, что нельзя — нельзя! — поднимать снова дело Дрейфуса. Пикар в ответ твердил одно:

— Но ведь Дрейфус невиновен!

— Если вы этого не скажете, никто об этом не узнает! — вымолвил, наконец, Гонз.

— Генерал, то, что вы говорите, ужасно!.. Нет, этой тайны я с собой в могилу не унесу!

Государственная тайна. Святая ложь. Очень сильные и страшные слова. Так всегда было. По своим не бьют, своих покрывают.

Поэтому нельзя отнестись к делу с умеренно снисходительным одобрением: человек раскрыл судебную ошибку и не замолчал ее, в чем тут заслуга? Каковы бы ни были его политические, расовые, личные симпатии или антипатии, таков был его элементарный долг.

Древние греки утверждали, что сам Юпитер не свободен: своим окружением связан и он. В той обстановке 1896 года для исполнения долга требовался герой. Жорж Пикар и стал из обыкновенного человека героем. Не стоит подробно рассказывать о тех преследованиях, которым он подвергался под разными предлогами. Пикар был отставлен от должности начальника разведки, отправлен с фиктивным поручением в далекую незамиренную колонию. Позднее — по раскрытии дела — он был предан суду за разглашение служебных тайн{2}.

IX

Но тайна, о которой известно десятку людей, вечно тайной оставаться не может. «Его величество случай» вступает в свои права. Случайно узнал о тайне защитник Дрейфуса Деманж; случайно узнал о ней старый сенатор Шерер-Кестнер.

Как водится, дело осложнилось погоней газет за сенсациями. 10 ноября 1896 года газета «Матэн» опубликовала факсимиле бордеро, купленное ею у одного из экспертов процесса 1894 года. Какой-то банкир, имевший денежные дела с Эстергази, тотчас признал почерк своего клиента и оповестил об этом Матье Дрейфуса, брата осужденного капитана. Несколькими днями позднее Матье Дрейфус открытым письмом на имя военного министра обвинил майора Эстергази в совершении того преступления, за которое был осужден его брат.

Буря разразилась.

Почетная обязанность Франции: внутренние дела ее с незапамятных времен становятся достоянием всего мира. С конца 1896 года во всех газетах вселенной создается ежедневная рубрика: дело Дрейфуса.

За границей общественное мнение сошлось почти единодушно на том, что произошла тяжкая судебная ошибка. Так думали и левые и правые. По случайности почти все европейские монархи были убеждены в том, что Дрейфус невиновен. Убежденными дрейфусарами считались и были императрица Евгения, герцог Омальский. Папа Лев XIII говорил своим родным, что изменник — Эстергази. Королева Виктория, чрезвычайно интересовавшаяся делом, невыдержала и попросила своего внука Вильгельма II в частном порядке сообщить ей, имело ли германское военное ведомство когда-либо сношения с Дрейфусом. Император дал ей слово, что никогда не имело. Вильгельм счел даже нужным заехать лично к французскому послу и честным словом заверил маркиза Ноайя, что в германском штабе никто не имеет понятия о Дрейфусе. В России сенатор Закревский дал заключение, обошедшее всю печать дрейфусаров. Изумлялись за границей два знаменитых человека. Толстой говорил: «Весь мир лежит во зле — а они толкуют о деле Дрейфуса!..» Это был трезвый мыслитель. Бисмарк совершенно недоумевал: «Немцы, немцы почему сентиментальничают? (Вероятно, он имел в виду императора.) Во Франции осудили без вины офицера? И слава Богу: пусть Франция сварится в собственном соку». Это был реальный политик.

Франция действительно была близка к состоянию гражданской войны. Страна разделилась на два лагеря. Среди дрейфусаров были известнейшие писатели, ученые, художники: Клемансо, Золя, Жорес, Анатоль Франс, Ростан, Прево, Жюль Ренар, Марсель Пруст, Викторьен Сарду, Мирбо, Дюкло, Шарль Рише, Пенлеве, Ланжевен, Перрен, Ру, Олар, Клод Моне, Писсаро, Синьяк, Сара Бернар, Режан. Были известные писатели и среди антидрейфусаров: Баррес, Пьер Луис, Эредиа. Разделилась и аристократия (Ноайи, например, стояли за Дрейфуса), и католические круги (образовался «Католический комитет защиты права», требовавший пересмотра дела), и круги еврейские (Ротшильды сохраняли нейтралитет, Поржесы снабжали деньгами антидрейфусаров). Разделились и социалисты. Леон Блюм в своих интересных воспоминаниях, написанных после смерти Дрейфуса, рассказывает о бурной сцене между Жоресом и некоторыми его товарищами по партии, которые категорически требовали, чтобы он покинул лагерь дрейфусаров. «Вы губите нас всех, наши избиратели возложат на нас ответственность за вас!..» «Ваши избиратели скоро узнают правду, — ответил Жорес, — они возложат на вас ответственность за вашу слабость, за вашу трусость, и вы будете меня просить выступить на вашу защиту... Что ж, я себя знаю: я выступлю...»

Очень многие колебались, — и позднее, вероятно, сожалели о своем колебании. Малларме слышать не хотел ни о дрейфусарах, ни о антидрейфусарах. Поль Валери принял участие в подписке враждебного Дрейфусу лагеря: прислал три франка, с оговоркой: «не без колебания». Другой писатель тоже принял участие в этой подписке, но оговорку сделал другую: «За порядок, против справедливости и правды». Слова эти совершенно точно выражали идейный смысл той борьбы, которая сокращенно называется делом Дрейфуса.

X

Порядка, разумеется, было бы гораздо больше, если б Пикар не раскрыл истинного виновника преступления: Дрейфус до конца своих дней оставался бы на Чертовом острове, во Франции спокойствие не нарушалось бы. Однако глубокие политические соображения в духе Великого инквизитора, вероятно, могли быть только у некоторых вождей враждебного Дрейфусу лагеря. Большинство антидрейфусаров были искренно убеждены в том, что капитан Дрейфус изменник.

Чтобы поддерживать своих соотечественников и, в частности, высший командный состав в этом убеждении, таинственный Анри и совершил свой знаменитый подлог, в котором позднее сознался и из-за которого покончил с собой.

В распоряжении французской разведки были перехваченные письма итальянского военного агента Паниццарди к его другу полковнику Шварцкоппену. Письма эти Паниццарди писал синим карандашом; бумагу он в разное время употреблял разную, но обычно пользовался бумагой в клеточках. На одном из писем итальянского агента, содержавшем самое обыкновенное приглашение к обеду, оставалось внизу много неисписанного места. Анри срезал белую часть листка, срезал подпись и приклеил{3} их к верхней части другого письма Паниццарди, на которой значилось только обращение: «Дорогой друг».

Был у майора Анри агент, очень темный человек, много раз сидевший в тюрьме, по фамилии Леман. Кроме этой фамилии у него было много псевдонимов: Роберти, Вандам, Вернь, Дюрье. Любимый псевдоним его был Лемерсье-Пикар. Этот человек умел мастерски подделывать любой почерк. Анри поручил ему написать на склеенном письме почерком Паниццарди следующие слова: «Я прочел, что какой-то депутат вносит запрос о Дрейфусе. Если от Рима потребуют новых объяснений, я скажу, что никогда с этим евреем не имел дела. Если спросят вас, скажите то же самое. Никто никогда не должен узнать, что с ним было».

Это подложное письмо должно было погубить Дрейфуса. Оно его спасло.

XI

13 января 1898 года Эмиль Золя бросил свою историческую бомбу: в газете «Орор» появилось его открытое письмо к президенту республики. Редактор газеты — Клемансо — подыскал подходящее заглавие: «Я обвиняю»; оно тоже стало историческим.

Письмо это было, думаю, крупной политической ошибкой: слишком много людей в нем обвинялось, и слишком тяжки были обвинения. Но в чисто литературном отношении, по силе и энергии стиля, письмо едва ли не лучшее произведение Золя, — говорю это без всякой иронии. От писателей, по общему правилу, мало толка в политике. Однако ни один политический деятель такого письма написать не мог бы. Для него нужно было сочетание бешеного темперамента с большой властью над словом: в этом отношении оно мне напоминает страшное письмо, написанное Пушкиным барону Геккерену накануне поединка.

Золя был предан суду за клевету и за оскорбление высших должностных лиц, — такова, собственно, и была его цель.

«Процесс Золя, — говорит Шарансоль, — одна из самых необыкновенных судебных драм всех времен... Ни счем не сравнимо величие этих дебатов, так и кипящих человеческими страстями». Помимо всего прочего, это было состязание певцов в Вартбурге: перед судом давали показания самые знаменитые люди Франции, говорили и лучшие ее ораторы: Клемансо, Жорес, Лабори, Деманж (превосходными ораторами оказались и генералы Мерсье и де Пеллье); перед зданием суда беспрерывно шли манифестации; на окраинах города, предназначенных традицией для поединков, происходили дуэли.

Главной сенсацией процесса было выступление Жоржа Пикара. Ждали его с интересом необычайным. Никто в публике не знал этого человека, но о нем, о его открытии, о его роли в деле Дрейфуса уже начинала слагаться легенда. Показание его длилось больше часа. Ясно, спокойно, подробно он все рассказал, — кроме того, что раскрывать запрещала служебная тайна. Рассказал, как ему удалось выяснить, что изменник не Дрейфус, а Эстергази. По словам очевидца, судьи, адвокаты, свидетели, публика слушали бывшего главу контрразведки «едва переводя дух», — Эстергази был в числе слушателей!

Затем начались очные ставки. Первая же из них приняла бурный характер. Подполковник Анри{4} публично назвал Пикара лжецом; Пикар ответил вызовом на дуэль. Затем Эстергази заявил, что вызывает Пикара и Клемансо; оба тотчас ответили, что с изменником драться не станут. Происходили совещания секундантов, арбитров, суперарбитров. Анри и Пикар составили завещания. Впрочем, кончился их поединок пустяками: Анри был легко ранен в руку.

По городу, да и по всему миру, ходили самые необыкновенные слухи. Говорили, что французское правительство перехватило собственноручные письма Вильгельма II, подтверждавшие измену Дрейфуса. Говорили также (это была версия Эстергази), что Дрейфус состоял на службе не у Германии, а у России: русская разведка якобы желала выяснить, действительно ли Франция так могущественна в военном отношении. С другой стороны, Жозеф Рейнак, один из главных дрейфусаров, утверждал, «со слов известнейшего русского писателя», будто русский генеральныйштаб имеет доказательства того, что настоящий изменник — подполковник Анри. По случайности, в России ушел в отставку военный министр генерал Ванновский. Газеты с самым глубокомысленным видом ставили это в какую-то связь с делом Дрейфуса. Чтение газет 1898 года кого угодно может убедить в том, что нет предела человеческому легковерию.

В этой атмосфере злобного боя в потемках представитель генерального штаба на процессе генерал де Пеллье огласил письмо Паниццарди к Шварцкоппену (разумеется, не назвав их). Незачем пояснять, что де Пеллье был искренно убежден, как и весь генеральный штаб, в подлинности этого письма. От тяжелого снаряда ряды дрейфусаров дрогнули. Золя был приговорен к году тюрьмы. Именно в это время было изобретено (или, по крайней мере, впервые пущено в обиход) Жоржем Тьебо слово «националист», сделавшее столь блестящую карьеру. Эстергази объявил себя националистом и во имя национализма громил всех своих врагов. Нельзя без веселья читать то, что автор бордеро говорил о будущем «Отце Победы» — Клемансо был в ту пору символом всего антинационального.

В смысле пророческого дара не отставали от своих противников и дрейфусары. Один знаменитый ученый-дрейфусар объявил, что франко-германская война так же вероятна, как война между Генуей и Пизой. Пишущий эти строки видел этого ученого в сентябре 1914 года. Напоминать ему о его предсказании было бы весьма бестактно. Жив он и по сей день и теперь, кажется, несколько изменил формулу: франко-германская война так же разумна, как война между Генуей и Пизой. Это лучше.

XII

В экспертизах и контрэкспертизах, в слухах и опровержениях разобраться было очень трудно. Иные умные люди так и заявляли, что невозможно выяснить истину в деле, в котором замешаны столь важные социально-политические интересы. Они заявляли это несколько демонстративно. «У агностицизма, как у веры, должен быть свой ритуал», — говорит Оскар Уайльд, который, впрочем, в этом деле занял отнюдь не позицию агностика: он был антидрейфусаром и оказывал мелкие услуги Эстергази.

Подлинные документы не дали возможности установить истину. Дал возможность ее установить — подлог.

Через десять дней после осуждения Золя в доме №141 по улице Севр, в маленькой комнатке гостиницы Ла-Манш, повесился на окне «толстый, грузный человек еврейского типа», живший там под чужой фамилией. Полицейское дознание выяснило, что это Лемерсье-Пикар. Это был тот самый агент, который по поручению Анри написал почерком Паниццарди письмо к Шварцкоппену с упоминанием об измене Дрейфуса. Отчего он покончил с собой, осталось невыясненным. Объясняли это позднее и безденежьем, и страхом, и даже угрызениями совести. Смерть его ни у дрейфусаров, ни у антидрейфусаров не вызвала ни большого горя, ни большой сенсации.

Зато необычайную сенсацию во всем мире вызвало вскоре другое трагическое событие.

Ревностный антидрейфусар капитан Кюнье, состоявший при военном министре Кавеньяке, получил предписание привести в порядок секретные документы по делу Дрейфуса. Разбирая их вечером при свете лампы, капитан обратил внимание на странную особенность письма Паниццарди к Шварцкоппену (оно было, повторяю, написано на бумаге в клеточках): ему показалось, что клеточки верхней части листа ни по размеру, ни по цвету ободков не тождественны с клеточками нижней. Капитан Кюнье доложил об этом своему непосредственному начальнику, такому же антидрейфусару, как он сам. Они были поражены: уж очень значительно и грозно было это открытие. Они немедленно отправились к военному министру (отсюда, кстати сказать, достаточно ясно, как неправы были дрейфусары, обвинявшие скопом чуть не все военное ведомство в действиях незаконных и пристрастных). Кавеньяк рассмотрел письмо: да, сомнений быть не могло, оно склеено из двух листков — это подлог!

Военный министр вызвал подполковника Анри для объяснений. К сожалению, я не могу привести протокол допроса, продолжавшегося около двух часов, — это документ поразительный. По-видимому, железные нервы Анри ему изменили. Его сокрушила неотразимая улика: все дело рухнуло из-за ничтожной оплошности, из-за каких-то клеточек, из-за того, что, склеивая листки, он не удостоверился в тождественности ободков! Герой Достоевского потерял самообладание. «Вы подделали все письмо!» — говорил под конец с бешенством военный министр. «Нет, не все...» — «Что было в настоящем письме? Только обращение «дорогой друг»?» — «Вот как было... В письме было несколько слов...» — «Каких несколько слов?» — «О другом... Они не имели отношения к делу...» — «Так вот что: вы получили в конверте письмо незначительного содержания, вы его уничтожили и сфабриковали свое?» — «Да...»

Вечером агентство Гавас разослало газетам следующее сообщение:

«Сегодня в кабинете военного министра подполковник Анри был уличен и сознался в том, что сам составил то письмо, в котором названо имя Дрейфуса. Военный министр приказал немедленно арестовать подполковника Анри и отправить его в крепость Мон-Валериан».

На следующий день сторож, с обедом на подносе, вошел в камеру подполковника. На столе камеры стояла наполовину опорожненная бутылка рома, рядом с ней было брошено бессвязное письмо. На полу в луже крови валялась бритва. На постели лежал глава французской разведки. Подполковник Анри был мертв. Он перерезал себе горло.

Этот человек унес с собой немало тайн. Но главной из них был он сам.

Волнение, вызванное этим событием, именно «не поддается описанию». Самоубийство панамистаРейнака, самоубийство Анри, самоубийство Ставиского — вот совершенно разные, но почти одинаково мрачные даты в новейшей политической истории Франции. Во всех трех случаях публика в самоубийство не верила, — «конечно, их убили!..» Нет людей легковернее принципиальных скептиков. В действительности не может быть сомнения, что Анри (так же, как Рейнак и Ставиский) покончил с собой. Вскоре после его кончины начался процесс Жоржа Пикара. Он потребовал слова и сказал:

«Я сегодня буду отведен в военную тюрьму Шерш-Миди. Вероятно, это для меня последний случай сделать публичное заявление. Я хочу, чтобы все знали следующее: если завтра в моей камере найдут веревку Лемерсье-Пикара или бритву Анри, то это будет убийство. Ибо люди, подобные мне, с собой не кончают...»

«Невозможно передать впечатление, — говорит очевидец, — произведенное этими словами. Перед слушателями встал призрак государственных преступлений, убийств, совершенных во мраке тюремных казематов, мрачных трагедий подземелья, смерти Пишегрю, предписанных самоубийств Лемерсье-Пикара и Анри. Публика замерла...»

Цель была достигнута. «Мы все в день смерти подполковника Анри стали сторонниками пересмотра дела Дрейфуса», — писал один правый политический деятель.

XIII

С самоубийством подполковника Анри в деле Дрейфуса кончился роман-фельетон. Это не значит, что в дальнейшем не было драматических сцен и событий. После назначения пересмотра дела невинно осужденный капитан, снова в мундире и при шпаге, вернулся во Францию — и с изумлением узнал, что судьба его стала мировым событием: единственный человек, который четыре года ничего не знал и не слышал о «деле Дрейфуса», был сам Альфред Дрейфус: ему на Чертовом острове газет не давали, а в письмах об этом писать запрещалось. В течение долгих часов Лабори и Деманж рассказывали своему подзащитному историю его дела.

Драматический характер имел и реннский процесс, — опять были разные сенсации, в том числе одна в новом роде: покушение на жизнь Лабори{5}. Но все это уже не было первым спектаклем: дело Золя, показания Жоржа Пикара, раскрытие подлога Анри почти целиком раскрыли сложную фабулу романа, каким, по воле рока, стала судьба одного французского офицера. Теперь роман шел к развязке сам собой, захватывая все большее число людей. Нарастая с тревожной магией и с магической тревогой.

Отставной полковник Пикар не играл большой роли ни в реннском процессе, ни в заключительных главах дела Дрейфуса, — поэтому незачем о них рассказывать: они достаточно известны. Что делал Пикар в 1898—1906 годах, я вдобавок и не знаю. Была у него еще, все из-за таких же счетов, дуэль с помощником начальника генерального штаба генералом Гонзом. Гонз выстрелил и промахнулся, Пикар отказался стрелять, на этом поединок кончился. Затем снова появилось имя Пикара сразу во всех газетах в самый последний день исторического дела.

Правда восторжествовала, — надо же иногда торжествовать и правде. Настоящий happyend пришел, впрочем, нескоро: через несколько лет. 12 июля 1906 года соединенное присутствие всех камер кассационного суда единогласно признало Альфреда Дрейфуса жертвой тяжкой судебной ошибки. Торжественно и важно звучала длиннейшая мотивировка решения, — нелегко поддается переводу старинный юридический язык французов. «...И поелику после всего указанного ничего не остается от обвинения против Дрейфуса... то объявляется, что по ошибке и без вины был ему вынесен обвинительный приговор...»

На следующий день палата депутатов, большинством 442 голоса против 32, приняла особый закон, в силу которого Альфред Дрейфус был вновь зачислен во французскую армию с производством в начальники эскадрона и с пожалованием ему ордена Почетного легиона. Одновременно другим законом был возвращен на службу и произведен в генералы Жорж Пикар.

Церемония награждения Альфреда Дрейфуса орденом Почетного легиона по распоряжению правительства должна была происходить на том самом дворе военной школы, где двенадцать лет тому назад сорвали погоны с осужденного капитана. Но это место будило и Дрейфусе слишком ужасные воспоминания — по его просьбе церемония была совершена в другом помещении школы. Она носила чисто военный характер. Генерал Гиллен перед отрядом солдат прикоснулся шпагой к плечу Дрейфуса. «Майор Дрейфус, именем президента республики, объявляю вас кавалером Почетного легиона». Затем, обняв его, генерал добавил: «Мне было особенно приятно выполнить это поручение:вы когда-то служили в моей дивизии». Публики было немного, по сравнению с огромной толпой, когда-то собравшейся поглядеть на церемонию разжалования. Однако не надо истолковывать это слитком мрачно. Дело Дрейфуса просто всем надоело. Настроение во Франции переменилось, ненависть к дрейфусарам чрезвычайно ослабела, в них перестали видеть врагов армии и национального знамени. «Заблуждения, — говорит де Местр, — подобны фальшивой монете: изготовляют их преступники, но распространяют и самые честные люди...»

Немного собралось на церемонию и друзей — по-видимому, Дрейфуса не очень любили и друзья. Клемансо, Лабори, кажется, и Деманж не явились (Золя уже был в могиле, так же как Шерер-Кестнер). Был Анатоль Франс, был генерал Пикар. Газеты отметили их появление и рассказали много трогательного о дружеской их беседе с Альфредом Дрейфусом.

XIV

Для трогательного тона этот случай, разумеется, подходил больше, чем какой бы то ни было другой. Но, по существу, думаю, большого восторга не было. Анатоль Франс, вероятно, понимал всю жизнь людей на земле как случайное и не очень удачное биологическое осложнение слепых, никуда не ведущих, ни для чего не нужных космических процессов. После воспоминаний, появившихся в последние годы о Анатоле Франсе, не приходится много говорить о его гражданских добродетелях. Что до Пикара, то он, конечно, мог радоваться заключительной сцене драмы: ведь именно он раскрыл судебную ошибку, бывшую ее основой. Но ни по натуре, ни по взглядам, ни по биографии своей Жорж Пикар не принадлежал к тем людям, которые считались и были главными победителями в этом долгом бою.

Социально-политическое содержание дела Дрейфуса заключалось в переходе власти надолго от правых и умеренных республиканцев к радикально-социалистической партии. Я отнюдь не хочу сказать, что «в конечном счете» всесвелось к торжеству единомышленников депутата Боннора над единомышленниками майора Анри: в такой исторической перспективе была бы лишь небольшая доля правды. Однако не подлежит сомнению, что идеалисты из лагеря дрейфусаров связывали с делом Дрейфуса неопределенные и чрезвычайно преувеличенные ожидания, которых оно оправдать не могло и не оправдало. Очень много было сказано громких слов об «очищающей буре». Не так много эта буря очистила. Для особенного энтузиазма оснований не оказалось. Упрочились некоторые организации, занимающиеся борьбой с людоедством посредством раздачи орденов, выгодных должностей и других наград нелюдоедам. Недавний опыт, впрочем, показал, что и это задание выполнялось не так уж удачно. Один из отставных дрейфусаров в свое время выразил разочарованные чувства в непереводимой забавной формуле: «Дрейфус был невиновен. И мы тоже!»

Жорж Пикар к лагерю радикалов никогда не принадлежал. Не принадлежал он и ни к какому другому лагерю. Он был из тех людей, которым Гёте особенно советует сидеть дома, ибо «как только выходишь из дому, тотчас вступаешь в грязную лужу». В самом Гёте был такой душевный уголок, — в этом смысле он и утверждал, что брань кучера с лакеем занимает его больше, чем столкновение великих империй. Но Пикару сидеть дома так больше и не пришлось: дело Дрейфуса определило всю его дальнейшую жизнь.

Клемансо откровенно сказал, что в случае столкновения между республикой и свободой он выберет республику (в этих случайно уроненных словах кроется оправдание многих диктатур). Пикар больше всего дорожил свободой и свое будущее принес в жертву именно свободе чужого, неприятного ему человека. Правда, благодаря этому он перешел в историю, впоследствии стал министром. Но вот уж поистине выиграл в лотерею, не купив билета, — кто мог предусмотреть в 1896 году, как повернется дело о какой-то измене? К принципу республики, противопоставляемому идее свободы, у Пикара большой любви не было. Он отнюдь не «родился старым республиканцем» и, вероятно, далеко не всем восторгался из того, что делали пришедшие к власти дрейфусары. Круг мыслей Клемансо отлично уживался с идеей государственного интереса, — впоследствии он блестяще это доказал. Расхождение между ним и антидрейфусарами заключалось, главным образом, в том, что государственный интерес они понимали совершенно разно. Для Пикара же Гонз, предлагавший оставить Дрейфуса навсегда на Чертовом острове во имя интересов государства, был некоторым подобием дьявола: «Сатана это браконьер божественного леса...»

Клемансо пришел к власти в 1906 году. Об этой минуте он мечтал всю жизнь, но, по-видимому, совершенно не знал, что будет у власти делать. Пришел с репутацией революционного деятеля, ушел с репутацией закоренелого реакционера. Жорж Пикар был в его кабинете военным министром и до некоторой степени разделил участь своего знаменитого друга. Немногое, в сущности, связывало этих двух людей: и достоинства их и недостатки были совершенно разные. Но работали они дружно — сделали же, во всяком случае, гораздо меньше, чем ждали от них поклонники. Клемансо судьба сберегла до великой войны; а Пикар, с точки зрения романтизированной биографии, вероятно, выиграл бы, если б скончался в день своего назначения военным министром: правда восторжествовала, — торжество правды обычно лучше всего в первый момент. Но Пикар, должно быть, думал о биографических эффектах меньше, чем другие кандидаты на биографию.

Его назначение вызвало особенный восторг в левых кругах: они были убеждены, что «теперь все пойдет по-иному». Некоторые совершенно серьезно рассчитывали, что новый кабинет будет проводить в жизнь «политику интернационального пацифизма». Понятие и само по себе довольно неопределенное; но чего, собственно, эта политика требовала от человека, стоящего во главе военного министерства, уже совсем мудрено понять. Правые, напротив, ожидали от Пикара всяких ужасов — и тоже обманулись, но приятно. Он никому не мстил, никаких репрессий не последовало. Не последовало и глубоких реформ. Вообще не последовало ничего. На посту военного министра и правые, и левые вынуждены делать приблизительно одно и то же. Разочарование было жестокое и у социалистов, и у анархистов, и у «желтых». Достаточно прочесть книгу Эд. Лекока «Против олигархии», чтобы убедиться, в каком тоне писали тогда о генерале Пикаре. Автор книги с гордостью утверждал, что «плюнул Пикару в лицо».

Кабинет Клемансо существовал очень долго — чуть только не побил рекорда Вальдека-Руссо. Но есть во Франции предел жизни кабинетов, объясняющийся преимущественно тем, что надо ведь и другим людям побывать министрами. Предел этот колеблется в разные периоды истории Третьей республики: от месяца до трех лет. Пикар был военным министром почти три года. Затем он получил назначение на должность командующего вторым корпусом. Это один из самых ответственных военных постов Франции. Говорили о Пикаре как о возможном кандидате в генералиссимусы; но для этого он имел слишком прочную, хоть и не очень заслуженную, репутацию политического генерала. Главнокомандующий в военное время должен быть в политическом отношении нейтральным человеком.

Однако до войны Пикару не было суждено дожить. В январе 1914 года, катаясь верхом в Амьене, он упал с лошади. Несчастный случай как будто не имел тяжких последствий, — Пикар верхом с прогулки и вернулся. Но дня через два образовалась зловещая опухоль в мозгу. Врачи не скрыли от больного, что его положение безнадежно. Он принял это известие совершенно спокойно. Длилась болезнь всего несколько дней. 19 января Жорж Пикар скончался. В Амьен тотчас выехали личные друзья: Клемансо, Пенлеве, генерал Жоффр, Лабори, Шерон — и майор Альфред Дрейфус.

Тело было перевезено в Париж. Правительство назначило национальные похороны. Почти вся печать отдала должное мужеству, бескорыстию, душевному благородству генерала Пикара. В Амьене его фоб провожало на вокзал чуть ли не все население города. Он прослужил там несколько лет и пользовался громадной популярностью, отчасти благодаря своей щедрости, Пикар почти ничего после себя не оставил, — впрочем, и семьи у него не было.

24 января его похоронили на кладбище Пер-Лашез.

1

Телеграмма, записка, обычно написанная на голубой бумаге (букв, перевод — маленький голубой).

2

Пикар совещался о юридической стороне дела со своим другом детства, адвокатом Леблуа.

3

Это, разумеется, подозрений возбудить не могло: все письма Паниццарди склеивались разведкой, которая получала их в разорванном виде из корзины полковника Шварцкоппена.

4

Он незадолго до того был произведен в подполковники.

5

Через много лет после того, при перенесении тела Золя в Пантеон, было произведено покушение и на самого Дрейфуса. Его легко ранил двумя выстрелами Грегори.

Content

Алданов Марк Александрович Полковник Пикар и дело Дрейфуса

Полковник Пикар и дело Дрейфуса

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

1