Аркадий Первенцев

Огненная земля

Часть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вторые сутки непрерывно шел дождь. И хотя кончался сентябрь и листья желтели, дождь был шелковый, как называли его жители Рионской низменности. Словно просеянные сквозь сито, сверху сыпались и сыпались мелкие росинки. Теплыми струйками сбегали они по лицу и рукам, не покрывая кожу рябью, не охлаждая ее. Но невесело было жить под надоедливой моросью, день и ночь дышать паром, поднимающимся над этим влажным краем, покрытым роскошной растительностью. Может быть, и в древние времена вот так же вставали из девственного краснозема могучие стволы грабов и буков, так же текла серая река и по берегам ее, в зарослях папоротников и самшита, плакали и хохотали шакалы, звенели южные лягушки и приникали к воде яркозеленые ящерицы с настороженными глазами.

…По пробитой в приречном лесу дороге возвращался — в город капитан Николай Александрович Букреев на доброезжей кабардинской лошади чисто вороной масти, редкой для этой породы. Букреев, начальник штаба недавно сформированного батальона морской пехоты, ушедшего морем в Геленджик, задержался в тыловом портовом городе П., чтобы закончить служебные дела. Сегодня он сдал стрельбище горнострелковому полку, подходившему сюда из Махарадзе.

Вспоминая сдачу, Букреев улыбнулся, еще раз представив себе унылое, вытянутое лицо майора, принимавшего залитое водой стрельбище, плоские его щеки, обрызганные грязью, и неодобрительное: «Так… так».

Майор покинул его на развилке лесной и шоссейной дорог, отправившись навстречу полку.

Сплетенные вершинами грабы и дубы почти не пропускали дождя, но по дороге, изрезанной колесами арб, текли ручьи. Иногда отягченные листья деревьев как бы отряхивались, и тогда сверху слетало облачко теплой воды. Опутанным лианами деревьям было душно. Букреев невольно расстегнул ворот, распустив завязанный на шее синий казачий башлык. Кое–где лежали мертвые деревья, на их трухлявой коре выросли корончатые грибницы и притаились ящерицы и саламандры. Между деревьями, вперемежку с густыми зарослями боярышника, дуба и лавровишни, поднялись гигантские папоротники.

Много очарования было в этой первобытной природе, в ее открытой красоте, силе и стремлении к солнцу и свету. Все тянулось кверху: травы, кустарники, деревья, и даже плющ, прилипая к каждой трещинке коры, доползал до света.

Капитан держался в седле с той ловкой и завидной осанкой, в которой долголетняя строевая выучка сочетается с непринужденностью горского наездника. Он сдерживал кобылицу на хорошем шаге, почти незаметно «подрабатывая» шенкелями ее поджарые бока и легко пошевеливая поводьями. Кобылица косила глазами, когда через дорогу, поблескивая черно–сизыми кольцами, проползали змейки. Всадник тогда Пригибался к вороной шее лошади и тихонько посвистывал. Лошадь успокаивалась и снова цепко перебирала своими крепкими копытами, чуть покачивая крупом.

Чувствовалось, что всадник и лошадь хорошо понимали друг друга, — давно «сработались», как шутя говорят кавалеристы.

На Букрееве была удобная для верховой езды венгерка, подпоясанная широким ремнем, с пистолетом в обношенной кобуре, плотно прилегавшей к бедру. На лице, сильно тронутом летним загаром, почти не было морщин, хотя по начинавшему тяжелеть подбородку и еле заметным складкам у ушей Букрееву можно было дать не меньше тридцати пяти лет. Его черные влажные глаза иногда непроизвольно хмурились; это меняло его лицо, придавая ему так называемое «командирское выражение».

Позади капитана ехал вестовой — узбек Хайдар; он был в намокшей шинели, заткнутой концами за пояс, с винтовкой за спиной. Хайдар зло понукал низкорослую «черноморку», лошадку с грубоватой головой, с мощным, несколько растянутым корпусом и широким крупом. Вестовой старался держаться уставного интервала, определенного для коновода, то есть быть корпусом не ближе чем на одну лошадь, не наседать и не притираться сбоку. «Черноморка» с трудом нагоняла размашистый шаг «кабардинки».

Выехав из лесу к реке, на битую песчаную дорогу, капитан перевел кобылицу на полуиноходь, или «ходу», удовлетворенно наблюдая, как, вытянув шею, «стелется» его кабардинка. Ритмичное причмокивание подков позади доказывало, что Хайдар не отстал. Тогда Букреев перевел свою лошадь на карьер, используя хороший мах кабардинки, который обычно является ее отличительной особенностью. Кобылица охотно пошла карьером. Букреев чувствовал под собой ход лошади, напряжение ее мускулистого тела, постепенное усиление горячего дыхания; он привычно ощущал теплоту ее кожи, видел ее взмокший подгривок, пену, которая сейчас взбивалась у подпруг, у нахвостника и оголовья.

Дождь теперь стегал по лицу, несмотря на удивительное спокойствие воздуха. На родине Букреева, в Архангельской области, такой дождь называют косохлестом. Будто ветер сорвал его со студеных туч и понес.

Рион катился, облизывая дымные камни. Кое–где на взрябленном плесе реки закручивались ленивые водовороты, плыла щепа, сброшенная в верховьях лесотесами, неслись похожие на толстый камыш стебли бамбука и пожухшие листья лапины.

Впереди, за железнодорожным мостом, повисшим над рекой, угадывалось море. За мостом, в затоне, торчали мачты судов, приведенных сюда с Азовского моря, с Дона и Кубани в период нашего отхода. Возле домика с тонкими очертаниями веранд и крыш росли драцены, напоминавшие пальмы. Стадо коз, позванивая колокольчиками, миновав домик, взбиралось на насыпь. Мальчишка в бараньей шапке, скользя босыми ногами по откосу, сгонял коз, крича и швыряя в них камни. Очевидно, по всему необъятному миру рассыпаны вот такие мальчишки, так похожие друг на друга пастушата, беспокойные, крикливые, созревающие вблизи природы.

Букреев по–новому рассматривал сейчас места, по которым столько раз проезжал равнодушно. Близилось расставание, и, кто его знает, придется ли снова вернуться сюда. В юности также была покинута родная Ар- хангельщина, потом Средняя Азия, где он учился в Ташкентском пехотном училище. Отлично окончив школу, он был направлен в погранвойска на Кавказ. Пятнадцать лет — на заставах, десять из них — на Черном море. Ему приходилось пробираться по тропам, там, где лошадь не могла пройти, скакать по приморскому шоссе, выходить на сторожевиках в море, а то ночами выжидать фелюги контрабандистов и диверсантов, приткнувшись где‑нибудь у темной скалы. Он и сердце‑то испортил себе на своей беспокойной службе, и сейчас приходилось прислушиваться к нему.

Лошадь давно уже перешла на шаг. Букреев оглянулся назад и кивком головы подозвал вестового. Хайдар заехал с левой стороны. На своей мелкой «черно- морке» высокий узбек был почти на голову ниже капитана.

— Не совсем еще раскис, Хайдар? — спросил Букреев.

— Тело еще сухое, товарищ капитан, — ответил Хайдар.

— Может быть, сегодня в последний раз верхом, Хайдар?

— Это очень плохо, — сказал Хайдар и сжал губы.

— Мою «Марфушу» сберегай. Она хорошая лошадка. — Букреев потрепал ее ладонью по шее. — Она умная, Хайдар. Меня понимает. Ишь, как она меня слушает, ухом стрижет.

— Возьмите меня с собой, товарищ капитан, — осторожно попросил Хайдар.

— Ну, брат, — Букреев вздохнул, — видно, не суждено тебе побывать еще и в морской пехоте. Останешься здесь, Хайдар. Дождешься нас… Пока будешь в горнострелковом полку. Я тебя порекомендую хорошемукомандиру, Хайдар.

— Очень плохо, товарищ капитан, — сказал вестовой и отвернулся.

Очевидно, ему было тяжело, и Букреев, прекратив разговор, въехал на мост. Копыта застучали по доскам, кони приободрились, но, перейдя мост, окунулись по бабки в жидкую грязь. Мингрельцы, ехавшие на волах к городу, сидели под бурками, как птицы.

В городе, по бровкам каменных мостовых, с тихим ворчанием катилась как бы уставшая вода. Несколько краснофлотцев, подкатав брюки, перебегали улицы. Под зонтиками возвращались с базара две привлекательные женщины с кошелками, наполненными оранжевыми мандаринами первого сбора. Женщины мило улыбались, оглядываясь на молодых приветливых ребят в гвардейских бескозырках, на которых было начертано: «Красный Крым».

У почтово–телеграфного отделения Букреев соскочил с лошади.

— Выведи коней. Ишь, как мы их нагрели. Да смотри, не давай пить, Хайдар! Видишь, тянется. Ни в коем случае не дай напиться.

Хайдар поддернул поводом уздечки нагнувшуюся к луже кабардинку и прикрикнул на кобылицу, когда она пыталась вырвать повод из его рук.

— Балует! — сказал пожилой крестьянин, проходивший улицей.

Букреев, отбросив концы башлыка за спину, быстро вошел в здание почты. Ему нужно было сообщить жене, жившей с двумя детьми в Самарканде, что он не может сейчас выписать ее сюда, как обещал. Ей, конечно, тяжело будет узнать это, но ничего не поделаешь. Стараясь не показать столпившимся у телеграфного окошечка людям свое настроение, Букреев взял бланк и отошел к столику, залитому чернилами и закапанному клеем. Он написал телеграмму крупным четким почерком, как будто эти отлично выписанные буквы, как бы доказывающие его спокойное душевное состояние, могли видеть жена и две его дочурки. «Связи переездом другую квартиру выезд задержи целую любя. Николай». Он перечитал телеграмму, поджав губы и улыбаясь глазами. «Кажется, никакого разоблачения военной тайны нет, — подумал он. — А из Геленджика я ей напишу подробней о дальнейших планах».

Женщины уступили ему очередь у окошка. Девушка, перечитывавшая его телеграмму, понимающе усмехнулась и выписала квитанцию. Букреев вышел на крыльцо, ловко прыгнул в седло и молча поехал к пристани.

В порту было оживленно. Подходила колонна машин с продовольствием и снарядами. Ящиков было много, их складывали штабелями, и часовые мелом метили их косыми крестами, как обычно метят кирпич в кладке. На баржу катили бочонки с рыбой и солониной, лебедками подавали в трюм ящики со снарядами и авиабомбы. Стоял разноголосый говор, перекрываемый иногда криками старшин, руководивших погрузкой. Пахло сыростью, намокшими пеньковыми канатами и водорослями.

— Начинают тащить снаряды, значит, наступать будем, — сказал военный в дождевике своему спутнику, высокому и худому артиллеристу.

— Не знаю, ничего не знаю, — пробасил артиллерист.

— Бог войны, — ничего не попишешь: его кормить нужно.

Военный в дождевике прислушался к сигналам с кораблей.

— Кажется, Курасов возвращается из Батуми — быстро он смотался. Только позавчера туда прошел…

В бухту на буксире входил танконосец, переоборудованный из корпуса недостроенного тральщика. К нему в свою очередь были прибуксированы понтоны, в кильватер плывущие два металлических эллипсоида. На танконосце виднелась дощатая будочка и вокруг нее десятка два фургонов — «студебеккеров».

Танконосец сопровождался сторожевыми кораблями, резво ошвартовавшимися у пирса. Люди из их команды были очень веселы.

В ночь прибывших моряков окружили офицеры кораблей, стоявших в порту. Послышались смех, шутки.

Знакомый Букреева, дежурный по порту капитан третьего ранга Хохловцев остановился возле него:

— Курасов идет флагманом конвоя. Представьте себе совсем молодой человек. Ну, сколько ему? Двадцать один — двадцать два? А уже два боевых ордена! А все потому, что имел возможность повоевать при таком командире дивизиона, как Звенягин. А тут мокни в этом проклятом Квакенбурге!

Хохловцев с досадой махнул рукой и пошел к веселой группе моряков, окруживших огромного детину, спрыгнувшего со сторожевика.

— Шалунов! Привет, Шалунов! — еще издали крикнул Хохловцев. — Кто это тебя искалечил?

Хохловцев затерялся среди офицеров, столпившихся вокруг Шалунова. На палубе сторожевого корабля–флагмана показался Курасов, невысокий молодой человек, с неулыбчивыми чуть раскосыми глазами. Курасов был в кожаном реглане, сдвинутой набок фуражке и сапогах выше колен. Равнодушно оглядев Букреева, лошадь, коновода, он отвернулся и смотрел теперь в ту сторону, где виднелись серые громады линкора и крейсеров.

Букреев поехал к своему штабу.

В небе ровно гудел самолет. Люди удивленно поднимали вверх головы, вслушивались.

Букреев остановился возле двухэтажного дома с балконом и фигурной орнаментовкой окон. У ограды, под ветвями магнолий, протянувшимися из сада, понуро стояли три оседланные лошади, забрызганные грязью по самые уши. (Коновод, увидев офицера, быстро встал и заморгал сонными глазами.

— Хайдар, сегодня никуда не поедем. Можешь отвести на конюшню, — распорядился капитан, — а потом принесешь обед и купишь бутылку вина.

В доме, куда вошел Букреев, квартирьеры горнострелкового полка, стуча каблуками и оставляя следы на полу, вымеряли шагами комнату и отмечали что‑то мелом на стенах.

— Мы тут думаем перегородить, товарищ капитан, — сказал интендант. — Вот здесь разместим…

— Не советую обживаться, — перебил его Букреев. — Вас здесь надолго не задержат, — сказал он и прошел в свою комнату.

Здесь стояли две кровати, письменный стол и несколько пальм в зеленых кадках. Два окна выходили в сад, куда новые хозяева успели завезти полевую кухню. На дорожке между олеандрами кряжистый красноармеец, сверкая топором, рассекал дубовые поленья. Дорожка, еще недавно любовно посыпаемая песком, теперь была истоптана конскими копытами и сапогами. Ручьи уносили листья и лепестки цветов.

Букреев разделся и переменил все, вплоть до белья и сапог. Красноармеец успел затопить печь в кухне, и из трубы повалил густой дым, поднявшийся выше магнолий и зонтичных верхушек драцен. Хайдар пошел в столовую.

Из окон, обращенных к порту, была видна стоявшая эскадра.

Хайдар принес обед, и Букреев задержал его. Было тяжело расставаться с ним, сопутствовавшим ему уже около трех лет, но кому‑то нужно было оставаться, хотя бы для того, чтобы сохранить лошадей и не отдать их в чужие руки. Да и в морскую пехоту Хайдар не подходил, так как в десанте нужен был безупречно здоровый вестовой, а Хайдар, будучи тяжело ранен при разгроме диверсионной группы врага, не совсем хорошо владел левой рукой.

— Сегодня мы выпьем с тобой вместе.

— Нет, — Хайдар покачал головой.

— Почему нет? — улыбнулся Букреев.

— Потому что мне плохо на сердце, товарищ капитан.

— Вот видишь, кроме корявой руки, у тебя еще и сердце того…

— У меня сердце хорошее.

— Ну, тогда давай выпьем. Может быть, в последний раз с тобой пьем.

Хайдар поднял внимательные, настороженные глаза. Стакан, поданный ему капитаном, дрожал в его руке.

— Будьте живы и будьте здоровы, мой товарищ капитан.

Вестовой залпом выпил стакан вина, вытер ладонью губы.

— Разрешите выйти, товарищ капитан.

— Ну, ты что это, Хайдар? Как тебе не стыдно, дружище?

У Хайдара подрагивали губы, глаза увлажнились.

— Хочу вам… всего хорошего, товарищ капитан.

— Ну иди… Только тебе не идет быть таким…

— Хайдар, я люблю тебя веселым.

Вестовой вышел, и капитан в одиночестве докончил обед. Выпитое вино вернуло хорошее расположение духа, но расслабило тело. Букреев прошелся по комнате, поежился от сырости и хотел было немного вздремнуть, но, вспомнив, что до сих пор не были погружены остатки хозяйственного имущества батальона, позвонил в порт. В трубке послышался глухой голос Хохловцева, уверившего начальника штаба, что все, что должно быть направлено к фронту, грузится сейчас на караван Курасова. «Пока у тебя, Букреев, имеются такие приятели, как некто Хохловцев, можешь спать спокойно».

За дверьми Хайдар затеял с кем‑то перебранку.

— Хайдар! — закричал капитан.

Вестовой вошел. На темной коже его щек проступили красные пятна.

— Ты с кем там, Хайдар?

— Там один моряк.

— Ко мне?

— К вам, товарищ капитан.

— Что же ты там шумишь?

— Я просил его подождать.

— Почему же он должен ждать?

— Я думал, вы легли отдыхать, товарищ капитан.

— Хайдар, ты на моих глазах портишься. Так нельзя. Откуда он, из порта?

Хайдар помялся.

— Чего же молчишь?

— Из Геленджика, товарищ капитан.

— Из Геленджика? И ты его не пускаешь? Пусть войдет!

Хайдар впустил широкоплечего человека в мокром плаще с откинутым капюшоном и в бескозырке с надписью: «Севастополь». Моряк, назвавшийся старшиной второй статьи Манжулой, протянул Букрееву пакет. В коротком предписании командира базы контр–адмирала Мещерякова Букрееву было приказано немедленно выехать в Геленджик, захватив с собой тридцать матросов, списанных с крупных кораблей эскадры в морскую пехоту. Старшим команды назначался Манжула. В частной записке, приложенной к предписанию, контрадмирал, называя Букреева по имени и отчеству, просил поторопиться, «так как с Тузиным дело обстоит неважно».

Тузин был командиром батальона, непосредственным начальником Букреева. С ним Букреев прослужил больше двух лет.

Прочитав еще раз записку, капитан подумал: «Что же могло стрястись с Тузиным»?

— Вы знаете майора Тузина? — спросил Букреев Манжулу.

— Майор Тузин наш командир батальона, товарищ капитан.

— Когда вы его видели, товарищ старшина?

— Перед отлетом, товарищ капитан.

— Так вы сюда добирались по воздуху?

— Так точно, товарищ капитан. Я прибыл сюда на попутном торпедоносце.

— Вам посчастливилось благополучно добраться сюда, товарищ Манжула. А с аэродрома — неужели пешком? Позвонили бы, я выслал бы вам верховую лошадь.

— От аэродрома я доехал на бензозаправщике, товарищ капитан.

На прикладе его автомата было что‑то изображено. Зная не поколебленную запрещениями склонность моряков к татуировке, Букреев не удивился, что и автомат подвергся этой сложной операции. Приподняв приклад, он увидел на нем выжженную фигуру матроса со знаменем в руках и слова: «Мсти за погибших товарищей! Вперед, до Берлина!»

— Ну, что же, вы, очевидно, устали. Идите пока отдохните и покушайте. Понял, Хайдар?

— Так точно, понял, товарищ капитан.

Букреев обратился к Манжуле.

— Примем команду и, вероятно, отправимся в Геленджик морем. В такую погоду воздухом долго не выберемся. Может быть, успеем повоевать на Тамани. Как там дела, Манжула?

— Там хорошо, товарищ капитан. Там сейчас наши ребята из 255 Краснознаменной морской стрелковой бригады. Раненых они мне привезли в Геленджик. Говорили, что бьют немца на Тамани видимо–невидимо, товарищ капитан.

— Да, это уже хорошо. Но нам тоже войны хватит еще, Манжула.

Букреев подошел к окну, снова посмотрел на корабли, серевшие в этой будто подожженной воде. Манжула выхватил из кармана какую‑то тряпицу, быстро вытер на полу лужу от воды, стекавшей с его плаща. В движениях Манжулы была видна сноровка служившего на корабле моряка. Потом он сделал шаг к окну, посмотрел на линкор. Букреев заметил, как сжались кулаки у Манжулы, а на лице появилось выражение скорби и безмолвного восхищения.

— Вы давно с линкора, товарищ Манжула?

— Больше года, товарищ капитан.

— Скучаете по корабельным товарищам?

— Их почти не осталось на линкоре. В пехоту ушли, на берег. Скорее бы в Севастополь, товарищ капитан.

— Вот постараемся вместе до него добраться.

— Скорее бы, а то уже три пары подметок сносил на этом Кавказе.

— Ну, кушать и отдыхать. Даю два часа, товарищ старшина.

Хайдар недовольно насупился и вышел первым. Манжула энергичным движением вскинул руку и на половине лба разжал кулак. Так приветствовали многие моряки, впрочем, как и армейцы. Четко повернувшись кругом, он с левой ноги, печатая шаг, направился за Хайдаром.

Перечитав записку контр–адмирала, Букреев задумался. Он созвонился с Хохловцевым и попросил его помочь устроиться до Геленджика. Хохловцев обещал связаться с Курасовым и одновременно порекомендовал лично договориться с ним. Букреев тотчас же отправился к Курасову.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Капитан–лейтенанта Курасова Букреев разыскал в кают–компании, в обществе молодых офицеров конвоя, шумно заканчивающих ужин. В кают–компании никого, кроме них, уже не было, и румяные, крутогрудые подавальщицы, столпившиеся поодаль у колонны, обвитой можжевеловыми ветвями, Прыскали, наблюдая за веселой молодежью. Офицеры сидели за двумя сдвинутыми вместе столами и следили за Шалуновым, пытавшимся «на спор» разрезать левой рукой крупный белобокий арбуз.

Войдя в кают–компанию, Букреев, незамеченный, остановился у колонны. Курасов с секундомером в руках был, очевидно, «судьей», а может быть, и участником пари. Шалунов черкнул ножом по толстой корке арбуза и только чуть–чуть ободрал ее.

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, — отсчитывал секунды Курасов.

— Не спеши, — попросил Шалунов, придерживая выскальзывающий из рук арбуз.

— Надо уметь, уметь надо, — подтрунивал Курасов, — двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь…

Шалунов решил резать «от себя». Он сел, уперся в стол локтем правой руки, которой прижал к себе арбуз, и повертел в воздухе ножом. Лицо его стало злым. Может быть, и в самом деле трудно разрезать арбуз левой рукой, может быть, мешала рана на руке, но и вторая попытка окончилась неудачей. Арбуз соскользнул с блюда. Подхваченный десятком загорелых рук, под дружный хохот, он был снова водружен на блюдо. Курасов спрятал секундомер. Шалунов дурашливо запричитал: «Проиграл, проиграл, проиграл…» Тогда Курасов вынул небольшой плоский кинжальчик, висевший у него на поясе в ножнах.

— Теперь дайте его мне, астраханцу.

— Флагман! Ставлю дюжину бутылок «Букета Абхазии», если отхватишь шляпку с одного маха, — воскликнул Шалунов, вскочив со стула.

— Держите его, а то откажется! — крикнул Курасов. — Ну, учись, Шалунов, у нас, у астраханцев, у арбузников!

Курасов прикусил нижнюю губу и, схватив арбуз, одним» взмахом срезал макушку, перевернул арбуз и срезал вторую.

— Туш, Курасову, туш! — крикнул он шутливо.

— Я проиграл, Курасов! За мной «Букет Абхазии», если завернешь в Сухуми, а если не завернешь, то в Геленджике ставлю на стол равноценные «Черные глаза». За все убытки я выговариваю себе с этого арбуза серединку, — сказал Шалунов.

— Серединку? — протянул Курасов, подвернув рукава. — Я разрежу его так, что серединки не будет. Это тоже надо уметь. Я делаю так… — Курасов опять прикусил губу, пригнулся и покрутил кинжальчиком. — Девушки, можете учиться, как нужно правильно резать арбуз. Ближе, ближе! При вашей профессии пригодится…

Подавальщицы, стыдливо подталкивая друг друга и пересмеиваясь, подошли поближе. Тут Курасов заметил Букреева, стоявшего в тени колонны и с улыбкой наблюдавшего молодое веселье.

Курасов опустил нож. Сначала вспыхнули его уши, а потом краска расползлась по всему лицу.

— Чего же, Курасов? — спросил Шалунов. — Я мечтал постичь твое искусство.

Но теперь все заметили капитана в армейской шинели и сразу замкнулись.

— Я к вам, товарищ Курасов, — сказал Букреев. — А здорово справились вы с арбузом!

Курасов подал руку и, не глядя на Букреева, сухо спросил:

— Чем могу служить, товарищ капитан?

Курасов слушал Букреева, собрав у глаз мелкие морщинки, это сразу изменило его смуглое лицо, молодого, немногим больше двадцати лет, человека. Одновременно он искоса неодобрительно наблюдал за Шалуновым, неумело разрезавшим арбуз. Нож Шалунова косил и не доходил до середины; арбуз сам не распался на ломти, как должно было быть, середина осталась нетронутой.

— К сожалению, я не могу захватить вас в Геленджик, — сказал Курасов, рассматривая забрызганные песчаной грязцой шпоры Букреева.

— Вам должен был звонить капитан третьего ранга Хохловцев.

— Он мне не звонил, — сдержанно сказал Курасов, — а даже если бы он мне и звонил, что же такого? Он не может приказать мне. Я сам отвечаю за караван, за корабли, за груз и за пассажиров. Но, к счастью, пассажиров мы не берем.

— Но почему?

— Потому что наши «гиганты» не приспособлены для перевозки пассажиров. Да у нас и места нет. Вы же знаете, что такое «морской охотник», товарищ капитан?

Курасов взял ломоть арбуза и сосредоточенно принялся выковыривать острием кинжала семечки, густо усыпавшие сахаристую мякоть.

— Но вы поймите, я направляюсь к фронту, в действующую армию.

— А кто из военных сейчас не направляется к фронту, в действующую армию? Если бы я брал всех, мне бы на корабле негде было повернуться.

Курасов, очевидно, твердо решил отказать. Лицо Курасова как бы говорило: «Все, товарищ капитан. На вашем месте я бы ушел».

Букреев решил сдержать свое раздражение.

— Тогда простите, товарищ капитан–лейтенант. — Он щелкнул шпорами.

Шалунов вздохнул, пожал плечами и дружелюбно улыбнулся Букрееву.

Курасов провел по Букрееву холодным взглядом узких, чуть раскосых глаз.

— К сожалению, ничего не могу.

— Жаль. Если бы меня сегодня не вызвал контр-адмирал Мещеряков, я бы мог не торопиться так..

— Мещеряков? — переспросил Курасов. — Вас вызывает контр–адмирал Мещеряков?

— Я еду к батальону.

— К какому батальону? — быстро спросил Шалунов, отодвигаясь от стола вместе со стулом. — К отдельному батальону морской пехоты в Геленджик. Со мной отправляется команда, тридцать краснофлотцев, списанных в пехоту.

Курасов смущенно улыбнулся.

— Простите, товарищ капитан… — он подыскивал слова. Я обычно отказываюсь брать с собой посторонних людей. Мы идем медленно. Иногда приходится тянуться за тральщиками. Удобств никаких. Но если вы по вызову контр–адмирала…

— А для нашего контр–адмирала мы постараться готовы, — Шалунов прижал к груди свои большие ладони.

— Итак, завтра на рассвете, товарищ Букреев, — сказал Курасов. — Вы знаете, где мы ошвартовались?

— Да, знаю. Команду тоже берете?

— Безусловно. Мы их распределим по кораблям. Они помогут в походе.

— А вы, Курасов, все же здорово арбуз‑то… — сказал, прощаясь, Букреев, делая вид, что между ними ничего особенного не произошло. — Все астраханцы такие?

— Просто я владею левой рукой так же, как правой, вот и весь секрет, — смущенно сказал Курасов. — А вообще левой рукой арбуз разрезать очень трудно.

— Курасов словчил! — шутливо возмутился Шалунов. — Он левша! Дюжина бутылок снова у меня в кармане.

— Не влезет в карман, Шалунов, — почему‑то очень громко прокричал молоденький лейтенант и, сам испугавшись своего голоса, покраснел. Но за столом снова зашумели, разом заговорили, и юноша успокоился.

Букреев вышел; он слышал, как кто‑то крикнул: «Выпить бы за контр–адмирала Мещерякова!» — «Тогда и за Звенягина!» — перекрыл второй голос.

На улице стойко держался туман. Луч корабельного прожектора медленно опускался все ниже и ниже. Букреев задержался на ступеньках у входа в столовую, наблюдая борьбу электрического света и влажных Паров.

Через закрытую дверь доносились взрыва смеха, гомон молодых голосов. Букреев шагнул вниз и сразу же отпрянул от неожиданности: близко возле него стояли вооруженные люди. Это был Манжула, дожидавшийся капитана, и его друг Горбань, старший краснофлотец, списанный с линкора «Севастополь» в морскую пехоту и попавший в «тридцатку».

— Мы вас проводим, товарищ капитан, — сказал Манжула.

И все втроем они пошли к штабу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На рассвете Букреев верхом приехал на пристань. Туман не рассеялся, а еще больше сгустился. Если бы не чрезвычайные обстоятельства, выход в море не был бы разрешен. Шалунов, исполнявший обязанности флаг- штурмана, был озабочен.

— Плавание в таком тумане вообще беда, а когда еще знаешь, что кругом рыщут подлодки… — мимоходом сказал Шалунов, пожимая руку Букреева. — Ну, как‑нибудь, Букреев. На траверзе Очемчир, говорят, ясно…

Шалунов исчез в тумане, и только по скрипу сходни можно было догадаться, что он поднялся на корабль. Хайдар держал под уздцы лошадей и смотрел на капитана грустными глазами. Волны плескались о стенку причала, и плеск, казалось, приходил из какой‑то таинственной глубины.

Кабардинка нервничала, прислушиваясь к звону, несшемуся с кораблей, к стуку ящиков, крикам матросов, грохоту перекатываемых пустых железных бочек. Букреев погладил ее шею, по всему длинному мускулу, бугристо прошедшему под его пальцами. Мокрая чистая шерсть привычно ощущалась им, так же как вихрастый зачес гривы и горячая складка между шеей и головой.

— Хайдар! Ты сам присматривай за ней…

Букреев замолчал, ему не хотелось говорить. Было жаль Хайдара; жаль и лошади, прослужившей ему больше трех лет, жаль города и даже этих бесконечных дождей, перемежающихся туманами.

Было горько, оттого что мечта о приезде семьи не осуществилась, было тревожно: впереди — опасные труды.

Вблизи стали чаще пробегать матросы в рабочей одежде. Фыркнул и заработал сначала один судовой мотор, а потом загудели и еще моторы. Сырые запахи утра как бы прослоились запахами отработанного бензина и машинного масла. Появился Манжула и с ним Горбань — светлоглазый сильный моряк, лет двадцати пяти, с приятным лицом и какой‑то хитровато–безмятежной улыбкой. Манжула и Горбань привели команду. Получив разрешение Букреева на посадку, Манжула скомандовал, и моряки «тридцатки», как они себя сами шутливо окрестили, пошли на корабли. Манжула вернулся и остановился рядом с Букреевым, пренебрежительно поглядывая на Хайдара и лошадей. Хайдар заметил взгляд Манжулы, и его губы недружелюбно искривились.

— По кораблям! — прокричал вахтенный с борта флагманского корабля. — Кто там на берегу!

Букреев обнял Хайдара и пошел на корабль.

— Прощай, Хайдар, — сказал Манжула уже с палубы.

Узбек шагнул вперед.

— Его… товарища капитана…

Манжула понял, что значат эти слова.

— Как‑нибудь, Хайдар!

— За капитана не беспокойся, чернобровый, — добавил Горбань и тревожно сказал: — Что‑то Раечки нет, Манжула. Опоздала. А все потому, что муж приехал из Хоби.

— Муж из Хоби — это все, — заметил Манжула.

Моторы заработали сильнее, палуба под нотами задрожала. Два матроса стали у кнехтов, чтобы сбросить швартовы. Горбань, не скрывая беспокойства, перегнулся вперед, схватившись за поручни.

— Должна прийти проститься, обещала. Одна она у меня, сестренка.

— Для тебя она одна и единственная, — сказал убежденно Манжула, — а для нее ты теперь отошел на второй план, Саша. Муж — это все. Раз есть муж — нет тогда ни отца, ни матери, ни брата, ни свата.

— Александр! Саша! Горбань! — картавя, прокричал из тумана женский голос.

— Она, Раечка!

Горбань перемахнул поручни и пропал в тумане. Курасов сдвинул к переносице тонкие брови, буркнул, но так, чтобы его слышал стоявший у мостика Букреев:

— Вот почему я не люблю пассажиров, — и приказал боцману: — Отдать швартовы!

Корабль как бы выпрямился. Медленно начали покачиваться у борта кони, вскинувшие головы, Хайдар в своей длинной шинели и фуражке пограничника, косо поднятые дышла орудийных передков, подготовленных к погрузке…

Горбаня не было, и раздосадованный Букреев строго отчитал Манжулу, отвечавшего за порученную ему команду.

— Горбань никогда не отстанет, товарищ капитан, — вытянувшись во фронт, оправдывался Манжула.

— Он уже отстал…

В этот миг Горбань выскочил из тумана, побежал вдоль причальной линии, вероятно, думая переброситься на палубу, как говорят моряки, «с параллельного курса». Все на корабле заметили Горбаня. Одобрительными криками моряки сопровождали его. Подлетев к краю стенки, Горбань остановился. Уловив поощрительные крики матросов, он снова разбежался и ринулся вперед. Курасов схватил мегафон, но не успел он крикнуть, как молоденькая женщина в морской офицерской форме выскочила наперерез Горбаню.

— Саша! Саша! — она подняла руки.

Горбань, налетев на нее, чуть не сшиб ее с ног и, поняв, что окончательно упустил время, со злостью выругался и сдернул с головы бескозырку.

— Возьмите его! — закричала женщина. — Что вам жалко?

Последняя фраза рассмешила всех на корабле. Все увидели ее красивое веселое лицо, локоны черных волос, выбившихся на лоб из‑под мичманки–берета, белые зубы. Курасов, решив помочь Горбаню, крикнул в мегафон.

— Товсь, дурья башка!

Корабль стал отрабатывать поворот, и за кормой заворчало и захрипело. Горбань, выждав удобный момент, с разбегу прыгнул на корму. Девушка и подошедший к ней моряк в короткой куртке смеялись и приветственно махали руками. Курасов махнул им рукой в ответ и отвернулся.

Пристань пропала из глаз. И если бы не шум рассекаемой воды, могло бы показаться, что корабль поплыл в облаках.

Шалунов вышел из рубки, вслушиваясь в понятные ему голоса моря.

— Тут пустяки кому‑нибудь пузо пропороть. Тут нужны уши и глаза, — сказал он Букрееву. — Вот выйдем за бон, полегче будет. А ваш парень все же ловко прыгнул. Чуть было из‑за девки не пропал. Видно жох- парень.

— Сестра его, — неуверенно сказал Букреев.

— Знаем мы этих сестер… Давай лево! — закричал он штурвальному и принялся помогать ему, перебирая своими огромными ручищами отполированные ладонями рукоятки штурвального колеса. Мимо прошли высокие борта тральщика.

Манжула привел Горбаня, и он стоял перед Букреевым с провинившимся видом.

— Вы всегда такой, товарищ Горбань? — строго спросил Букреев, все же испытывая чувство симпатии к этому голубоглазому парню, с таким хорошим открытым лицом.

— Прошу прощения, товарищ капитан.

— Прощение прощением, товарищ Горбань, но нужно быть точным. Ведь вы могли отстать от команды. Хорошо?

— Нехорошо, товарищ капитан.

— Вас за что это списали с линкора? — спросил Букреев, припоминая просмотренные им характеристики моряков «тридцатки».

Горбань потупился и молчал. Шалунов пришел ему на помощь:

— Небось, на берегу пошумели? Чего ты молчишь, как красная девица? В морской пехоте все грехи отмолишь, браток.

— Так точно, пошумели, — улыбаясь Шалунову, сказал Горбань. — А сестренка выручила. Сама командира просила, товарищ капитан.

— Я угадал, — сказал Шалунов. — Ну, вышли за бон, теперь дышать будет легче. А на берегу у нашего брата вечные приключения, товарищ Букреев. Вот на меня самого четверо бандитов накинулись в темном переулке, в Батуми. Глаз ни за что, ни про что подбили, вишь, какой фонарь подвесили, в руку ножом пырнули. Беда прямо… Решили изувечить самого красивого парня на Черном море. — Шалунов подмигнул Горбаню глазом с затекшим кровью белком. — Хорошо, что я не растерялся, расшвырял их всех до последнего.

Горбань смотрел на Шалунов а с уважением, а тот, поймав его взгляд, расправил плечи. Курасов, искоса наблюдавший за всеми, сошел с мостика.

— Ты, Шалунов, побудь за меня, а я гостя нашего устрою.

— Есть, товарищ капитан–лейтенант, — бодро ответил Шалунов.

— Пойдемте, я укажу вам вашу каюту, — сказал Курасов Букрееву.

Они спустились по отвесному трапу и очутились в тесном коридорчике с четырьмя дверями. Указав на одну из дверей, Курасов сказал:

— Займите мою каюту.

— А вы, товарищ Курасов?

— Мы дома, — строго сказал Курасов. — Одного из ваших моряков можно поместить здесь же, а второго придется перевести на другой корабль.

Каюта была маленькая, холодная, с жесткой, наглухо пришитой к полу койкой, крохотным столиком–тумбочкой с книгами на нем, сеткой над столиком, где лежали книги. На стене был прикреплен портрет миловидной девушки в морской форме с нашивками главстаршины; на крюке покачивались фуражка и немецкий автомат.

Иллюминаторы были задраены, яркий электрический свет давала лампа, ввинченная в плафон у потолка.

Все было знакомым. Букрееву приходилось ходить на таких кораблях. Но сегодня все было неприветливо.

Сняв фуражку, Букреев зачесал назад свои черные поредевшие волосы, посмотрел на часы. Прошло всего двадцать минут после начала похода. Поговорив с пришедшим к нему Горбанем, Букреев отпустил его и прилег на койку, подложив руки под голову. Он заснул.

Проснувшись, почувствовал присутствие в каюте другого человека. Это был Курасов, решивший с ним позавтракать.

Курасов держался сейчас предупредительно–вежливо. Завтрак, принесенный расторопным вестовым, состоял из кислой, плохо прожаренной вместе с колбасой и салом капусты да мутного теплого чая.

— Камбузов и коков на нашем корабле нет, — сказал Курасов, — приспособили какую‑то дырку, крутится там один краснофлотец в порядке очереди вокруг примуса и калечит продукты. И на том спасибо. У нас дело грязное. Но все же я рад, что приходится воевать на малых кораблях, то ли на охране коммуникаций, то ли в десантах.

Курасов хмурился и, избегая взглядов Букреева, рассказал о том, как он «скучал» на Каспии, как его оттуда переправили вместе с кораблем сухим путем, как он сразу же напал на «золотую жилу», назначенный в боевой краснознаменный дивизион Героя Советского Союза Звенягина.

Курасов был образованным человеком. Он говорил Букрееву о тактике Нельсона, о Макарове, о Павлове; знал художественную литературу, изучал английский язык и, кажется, потихоньку вел дневник. Он сетовал на то, что подчас забывают погибших и, рассказывая о своем однокашнике и друге, убитом в недавнем бою в проливе, мечтал назвать его именем хотя бы какую‑нибудь улицу.

Дребезжащий, продолжительный звонок прервал их беседу. Курасов, торопливо надев пальто и зюдвестку, вышел. Моторы заработали сильней. Мимо стекол иллюминаторов пронеслись зеленые кипящие струи. Через пятнадцать минут тревога окончилась. Горбань сообщил, что невдалеке прошли немецкие самолеты. Букреев поднялся на палубу. Под солнцем, выглядывающим из‑за туч, светились отполированные детали орудий и пулеметов. Вдалеке ломаными курсами шли «морские охотники». Дул ветер, названный Шал у новым трудным морским словом «галфвинд».

Ветер, дувший от скалистых белых берегов, зачерненных поверху кустарниками, гнал по морю барашки.

Иногда ветер срывал с поверхности моря облачка, прилетавшие на палубу мельчайшими брызгами. Шалунов весело отряхивался и смеялся, поворачивая лицо навстречу ветру и брызгам.

— Море‑то, а? Чудесное море! — восклицал он восхищенно. — Я, знаете ли, в море становлюсь во сто раз здоровее, право слово. В любую штормягу дыхание свободней. Тут, братцы вы мои, пыль — минус, газы — минус.

Появились дельфины. Их черные тела, изогнутые, как запятые, всплывали и исчезали. Стая кувыркалась впереди буксира, тянувшего танконосец и понтоны, и приближалась к ним. При той быстроте, с какой передвигаются дельфины, их растопыренные плавники кажутся рогами, что и послужило, очевидно, причиной называть их иногда не только морскими свиньями, но и морскими чертями.

Треск выстрелов раздался почти над головой Букреева. Стрелял из пистолета Kypacoв. Потом краснофлотец принес винтовку. Курасов вскинул ее, вскрыл пачку патронов, в разрезе затвора мелькнуло золото гильз. Корабль пошел наперерез стае, видимо, понявшей опасность и повернувшей снова к транспортам. Курасов стрелял теперь из винтовки. Работа моторов заглушала выстрелы. Пули тюльп аниками вспыхивали на воде. Дельфины пересекли кильватерную струю танконосца, и вскоре их черные выгнутые спины еле–еле различались в волнах.

— Прошлый раз мы устроили охоту, — сказал Курасов, опуская винтовку. — Набили их штук двенадцать. А сейчас нельзя задерживаться. И так тащимся еле–еле.

Манжула и Горбань сидели с группой матросов «тридцатки» на корме возле глубинных бомб, расположенных на специальных рельсах–салазках. Моряки смеялись, слушая Горбаня, который в конце концов вскочил на ноги и прошелся по кругу, ловко отбивая чечетку. Шалунов тронул Букреева за рукав шинели, указал глазами.

— Ребята ваши занимаются проработкой инструкции по десанту, товарищ капитан, а?

— Вероятно, — с улыбкой сказал Букреев. — Кстати расскажите мне, вам приходилось подходить к берегу во время высадки десанта на вашем корабле?

— Так и подходили.

— Осадка все же большая.

— Смотря где. На Новороссийск было самый раз, а вот у Соленого озера сыпали ребяток прямо в воду. Лучше всего, конечно, на мотоботе, на «лапте». Рекомендую. Только, если переход велик, буксировать, а у берега пускать мотоботы своим ходом… Хотя заранее не угадаешь, что лучше, что хуже. Раз на раз не приходится. Дело само подскажет. Лучше я вам посплетничаю, как вы! Курасова подсидели.

— Я подсидел Курасова?

— Классически подсидели. — Шалунов блеснул своим влажным красным глазом и добродушно рассмеялся. — Ведь Курасов в каюте цветы вез.

— Какие цветы?

— Полную каюту из Батуми. Цветы разные, я их названий не знаю… Невесте везет цветы, сам пресную воду меняет.

— Какой невесте?

— Вы видели карточку у него на стенке? Есть такая главстаршина Таня Иванова. В Геленджике работает в военно — морском госпитале.

— Но почему же он убрал цветы из каюты?

— Вас стесняется. Молодой и застенчивый в этих вопросах.

Шалунов наклонился к Букрееву и рассказал о том, как Курасову пришлось перенести цветы из своей каюты в то помещение, которое они использовали под камбуз. Но там и так повернуться негде, и поэтому Курасов приказал не зажигать примусов, чтобы не поднимать на камбузе температуру.

— Но девушка, скажу откровенно, вполне заслуживает. Такая девушка! Я бы и то для нее пальму вывернул с корнями.

Веселый и общительный Шалунов занял Букреева. Он поделился с ним своей мечтой получить корабль. Но мечта оставалась мечтой. Вакантных мест было мало. Пока Шалунов удовлетворялся своей ролью штурмана и помощника Курасова. Шалунов любил свой корабль, говорил о нем, словно о живом существе. Что такого, что это оыло небольшое военное суденышко, с деревянным, обшитым тонким железом каркасом, наполненное моторами, бензином, оружием и боевыми припасами? Что такого, что людям экипажа приходилось жить в коротких и узких клетках? Они сознательно лишили себя всех удобств, чтобы набрать побольше снарядов и бензина. Катер не отапливался и зимой промерзал насквозь, зато летом нагревался так, что хоть зажигай о стены спички. Люди любили свои маленькие корабли, гордились ими и совершали на них подвиги. Вся команда Курасова была награждена орденами. Среди комендоров были люди, сбившие по нескольку вражеских самолетов, были и участники обороны Севастополя.

На этом корабле Букреев как бы приобщился к людям моря, он искал в себе то, что должно было сблизить его в батальоне с моряками и помочь ему в его военном труде.

В Туапсе караван пришел ночью. Здесь было холодней. В осенней дымке угадывался город. Из ущелья доходили запахи осеннего леса. Чернели проломы мола и камни, наваленные кое–где.

Над горами зажигались прожекторы и медленно прощупывали тягучие облака, переваливающие через хребты Предкавказья. Караван бесшумно входил в порт. Суда скользили по темной воде, медленные и настороженные. За пристанью, близко возле берега, жались сторожевые корабли. Их мачты напоминали поредевший после артиллерийского налета лесок. На пирсах двигались люди, вспыхивали и гасли огоньки фонарей.

На причалах были подготовлены к погрузке зерно и мука, прессованное сено, противотанковые пушки в рядах, клети ящиков со снарядами и патронами, бочки с бензином, авиационные моторы, зашитые в сосновые коробки.

Порт жил войной. Здесь по крадущимся огням прожекторов, по затаенному дыханию города и бухты уже чувствовалось приближение фронта.

В Туапсе решили пробыть до утра. Побродив по пирсу с Шалуновым и проверив свою команду, Букреев решил вернуться на корабль. Ему хотелось повидать Курасова. Угадав его издали, он прошел к нему на корму. Заслышав шаги позади себя, Курасов обернулся и расставил руки, что‑то прикрывая.

- Идите спать, товарищ капитан, — зло сказал он.

- Что‑то не спится, товарищ Курасов.

— Вам постелили в моей каюте.

— Вы что здесь делаете, Курасов?

— Да какое вам дело? — вспыхнул Курасов. — Что вам, наконец, надо?

Букреева поразил этот тон, неприкрытое раздражение Курасова. Букреев в свою очередь хотел резко ответить командиру корабля, но, присмотревшись, заметил цветы, расставленные на дымовых шашках.

— Простите, — мягко произнес Букреев и пошел от него.

— Там вам постелили, — вдогонку повторил Курасов. — И отдыхайте, ради бога.

В голосе его теперь уже слышались нотки извинения, смущения. Букреев спустился по трапу и вошел в каюту. Горбань писал за столом письмо; он вскочил, но выпрямиться в низкой по его росту каюте не мог.

— Я сейчас уйду, товарищ капитан.

— Устроимся здесь как‑нибудь вместе, — сказал Букреев.

У борта лениво плескались волны. На канонерской лодке, стоявшей на рейде, пробили склянки. Букреев разделся и лег. Через несколько минут Горбань погасил свет и пристроился на полу, прислонившись спиной к двери, зарывшись лицом в ворот бушлата.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В Туапсе Курасов прихватил баржу, груженную бочками с авиационным бензином, предназначенным для анапских аэродромов.

— Караван «разжирел», — заметил неодобрительно Шалунов.

Немцы следили за туапсинским портом, ночами минировали выходы из порта и коммуникацию; поэтому пришлось добавить в конвой еще три сторожевика и итти по фарватеру, проверенному приданными каравану тральщиками. В этих местах недавно германской подводной лодкой был торпедирован транспорт. Конвойным кораблям приходилось итти осторожно. Тральщики, проведя караван по наиболее опасной зоне, оставили его. Теперь наблюдение еще усилилось. Курасов не сходил с мостика. Присланные Мещеряковым самолеты сопровождения до самого вечера кружили над караваном, сменяясь через равные промежутки времени. Воздушная вахта была снята только с наступлением густых сумерек.

Букреев почти весь переход оставался на палубе, хотя ветер усилился и от боковой качки мутило. Транспорты уже не были видны. Горы приблизились и стали выше. Были заметны пролетавшие низко над водой какие‑то птицы; изредка слышался вой шакалов, похожий на хохот и на плач. Букреев удивленно прислушался к шакальему вою. Во время боев шакалы перекочевали на юг.

Флагманский корабль шел среди минных полей. Вся команда была вызвана наверх. На берегу мигали условные световые точки, помогавшие Шалунову провести корабли. Миновали скалистые обрывы Толстого мыса и вошли в бухту. Шалунов появился на палубе.

— Ух! — вздохнул он. — Вы знаете, что такое холодный пот, Букреев? Холодный пот бывает у штурмана и у командира корабля, когда проходишь эти горячие минные поля. Тут свои нашвыряли и немцы засоряют каждую ночь.

На пристани, у коренного причала, слегка покачивались ошвартованные борт о борт баржи. Пахло рыбой и варом. Монотонно поскрипывали швартовы. Сверху иногда срывались капли дождя, и только кое–где, в проломах облаков, поблескивали тусклые звезды.

Горбань первым перепрыгнул на баржу, у которой ошвартовался сторожевик, и принял у Букреева чемодан. Неустойчивая узкая палуба осталась позади. Букреев перебрался через высокий борт баржи. Горбань, посвечивая фонариком, шел впереди Букреева, предупреждая его о попадавшихся на пути швартовах или других препятствиях. Все делалось им с ласковой и не обременительной для Букреева заботой.

Когда Букреев почувствовал под ногами скрипучие, но устойчивые доски причала, Горбань виновато спросил:

— Товарищ капитан, вы никому не говорили про то…

— Про что?

— Как это я тогда на пирсе…

— А, вы вот о чем, Горбань, — сообразил Букреев.

— Не говорите командиру батальона, а то сразу заметит с плохой стороны. Я буду стараться исправиться, товарищ капитан.

— Ладно, — с шутливой строгостью в голосе пообещал Букреев. — Ничего не скажу. Только не подводите меня.

— Спасибо! А то я дал слово своему командиру корабля загладить проступок, и вот опять… тут получилось. — Горбань еще что‑то хотел добавить, но запнулся. Их разговор перебил Манжула.

— Вас ожидают, товарищ капитан, — доложил Манжула. — Я уже справлялся.

— Кто ожидает?

— Капитан Батраков. У машины, товарищ капитан.

Батракова, заместителя командира батальона по политчасти, Букреев знал еще по П., где тот вместе с ним и Тузиным принимал участие в формировании батальона из севастопольцев, бакинцев и раненых, передаваемых через полуэкипаж после госпиталей. Тогда, формируя часть, они жили на окраине города, в центральной усадьбе совхоза, среди тропической растительности. Там же Букреев обучал Батракова верховой езде, прививая ему, бывшему ленинградскому рабочему, любовь к коню. Букреев вспомнил щупленького Батракова, выезжавшего на прогулки в широкополой шляпе, которую шутливо называли «сомбреро», и в полотняной рубахе, чтобы плохой посадкой не компрометировать перед горцами достоинство офицера.

Батраков был боевым офицером, участником обороны Севастополя. Вначале он служил и сражался в батальоне дунайцев. Бои с немцами в долине Кара–Куба прошли при его участии. Там же он был тяжело ранен, почти потерял слух и по настоянию командования был отправлен на Большую землю.

Букреев, правда, близко не пытался сходиться с Батраковым, но то, что именно он встречал его сейчас, обрадовало Букреева.

Букреев бывал в Геленджике и любил этот городок, но сейчас все казалось ему здесь унылым и чужим. Вот здесь был ресторан «Крыша». Сейчас возле полуразрушенного здания, как бы продавленного сверху, шоферы монтировали скат, при свете аккумуляторной лампочки стучали молотками по резине и беззлобно переругивались. Лампочка освещала каменную стену с амбразурами и кучу консервных банок, забросанных картофельными очистками.

Курасов оказался невдалеке от Букреева. Он кого‑то искал. Когда какая‑то девушка в морской шинели и мичманке попалась в свете его фонаря, он окликнул ее, и они исчезли в темноте.

— Видели нашего флагмана, Букреев? — спросил выросший перед ним Шалунов.

— Его встретила девушка. Очевидно, та самая Татьяна?

— Вы угадали… Жаль, что вы не могли разглядеть ее. Пикантна и проста. Сегодня, наверное, опять сбежала к Курасову через забор. Насчет дисциплинки Таня хромает на обе ноги. Ну, до скорого и приятного свидания, как говорят джентльмены. Не забывайте бедных моряков, капитан Букреев.

Шалунов зашагал к будке дежурного.

Манжула подъехал на грузовой автомашине. Краснофлотцы «тридцатки» быстро попрыгали в кузов. К Букрееву направился невысокий человек в таком же ватнике, как у Манжулы.

— Букреев, здравствуйте! Простите за задержку, — глухим голосом сказал подошедший. — Встретил одного человека с базы, договорился, чтобы подали завтра на камбуз свежего мяса. Бычка обещали зарезать… Можно поздравить с благополучным прибытием?

— Товарищ Батраков, здравствуйте. — Букреев радушно пожал ему руку. — Спасибо, что встретили. Такая темнота, хоть глаз выколи.

— Темнота типично южная. Это не ленинградские белые ночи. Ну, пожалуй, поедем. Манжула! Ребята все устроились?

— Устроились, товарищ капитан.

— Добро. Я, Букреев, поеду с ребятами, а вам придется в кабинке с шофером. Хотел вас с шиком доставить на легковой, но не вышло у меня. Господин Тузин куда‑то сами выехали.

— С вами поедет комбат капитан Букреев на Толстый мыс, — приказал Батраков водителю. — Садитесь, товарищ Букреев.

Букреев задержался у кабинки:

— Вы рангом ошиблись, капитан Батраков. Только начальник штаба, а не комбат…

Батраков тихонько засмеялся:

— Мне и невдомек, что вы не в курсе последних событий. Тогда садитесь ближе к шоферу, — мы вместе устроимся. У «доджей» кабинки просторные. Я по пути все расскажу.

Машина выбралась из района порта и пошла при полном свете фар, освещая развалины, дома без изгородей, окруженные деревьями, зачастую с обломанными ветвями.

Геленджик не был похож на прежний, ничем особенно не выдающийся, но все же аккуратненький приморский городок, куда приезжали отдохнуть и полечиться. Мостовые были разворочены, и над дворами, заросшими буйным молодняком, светлели протоптанные по обнаженной земле тропки. За городом пришлось сбавить скорость. Завыли и заскрежетали передачи на ухабистом подъеме. Справа шумело невидимое море.

— Тузина сняли, — сказал Батраков, посматривая на Букреева глубоко запавшими глазами, — сняли и назначили вас. А на штаб поставили Баштового; он был начальником штаба у Куникова. Потому и пришлось так срочно вызывать. Дел уйма, Букреев.

— За что же сняли Тузина?

— За дело сняли. Не тем человеком оказался Тузин. Я могу вам коротко рассказать. Еще когда мы прибыли сюда, в Геленджик, Тузин сразу же схватился за живот, потому что Шагаев, который встречал нас, напугал его.

— Чем напугал?

— Сказал, что скоро в десант. Тут Тузин сразу изменился. «Знаешь начинает, мол, что‑то лома–а-ть меня, живо–от болит». Я ему говорю: «Подожди болеть, надо людей выгружать, устраивать их, кормить». Ушел, и мне пришлось все самому. Дальше такая же история. Вижу, надо работать с батальоном, а командира фактически. А тут стали забирать от нас людей на таманскую операцию, вливать новых, переменили почти весь офицерский состав. Принялся Тузин куралесить, переругался с новым народом. Пришлось докладывать Мещерякову. Тот проверил, доложил члену Военного совета. Он сам приезжал вместе с Мещеряковым в батальон. Тузина, значит, того… вот вас и вызвали. Потому что не сегодня- завтра Тамань кончат защищать, подоспеет Крым.

Машина остановилась возле двухэтажного здания, метрах в пятидесяти от края изрытого траншеями обрыва. Возле второго такого же здания, обращенного тоже фасадом к морю, собрались моряки. Слышались веселые выкрики и быстрый ритмичный топот. Кто‑то под баян отбивал «чечетку». Часовой, моряк с автоматом, узнал Батракова и посвистал в боцманскую дудку, вызывая дежурного.

— Сегодня кто дежурный по батальону? — спросил Батраков.

— Старший лейтенант Цыбин, товарищ комиссар, — сказал часовой, называя Батракова по–старому комиссаром.

— Командир роты автоматчиков Цыбин, — сказал Батраков. — Вы его еще не знаете. Под Новороссийском отличился. Сибиряк.

Цыбин, высокий и стройный офицер, подошел уверенной походкой и представился.

— Вот что, Цыбин, — сказал Батраков, — принимай новичков, а мы с комбатом поедем сразу к контр–адмиралу.

— Есть, товарищ комиссар! А насчет душа и ужина?

— Вернемся, тогда будет видно. Хотя приготовьте. Команду перемыть и накормить.

— Есть перемыть и накормить команду, товарищ комиссар. К какой их роте? Можно у меня устроить?

— Ты уже хочешь их себе прикарманить, Цыбин? Утро вечера мудренее. Завтра командир батальона решит.

Цыбин направился к казарме. Моряки «тридцатки» сошли с машины и стояли кучкой, Манжула что‑то им объяснял.

От казарм со двора, в одиночку и группами, к «тридцатке» стали собираться моряки. Сюда же перекочевал баянист. Закурили. Замелькали красные точки зажженных папирос.

— Ребята! — крикнул еще издали кто‑то. — Новый комбат прибыл?

— Т–с-с… — зашикали на него.

— Кондратенко! — позвал его Манжула.

— А, это ты, друг непромокаемый! Дай пять. Пить, Манжула, привез?

— Хватит! — остановил его Манжула. — Комбат здесь…

— На грузовике?

— Т–с-с…

Букреев перепоясался, отряхнул и расправил на голове фуражку, подождал, пока Батраков расскажет Горбаню, куда снести чемодан и где ожидать их возвращения.

— Ну, поедемте, товарищ капитан, — сказал Батраков, окончив разговор с Горбанем.

— Итак, как Чацкий, «с корабля на бал»? — пошутил Букреев. — Может быть, погладимся, почистимся? Все же с дороги.

— Не успеем. Мы должны быть ровно в двадцать один час. В нашем распоряжении всего тридцать пять минут. А Мещеряков любит аккуратность.

В кузов прыгнул Манжула.

— Манжула тоже с нами? — спросил Букреев.

— Привыкайте, — ответил Батраков. — В морской пехоте вестовые чистое наказание. Глаз с тебя не спускают. Недаром Мещеряков называет их «телохранителями».

«Додж», раскачиваясь своим корпусом, катил теперь гораздо быстрее. Они ехали к городу по прямой дороге над обрывами. Кое–где встречались воронки и мохнатые черные кусты. Букреев молчал, стараясь собраться с мыслями и подготовить себя к волновавшей его встрече с Мещеряковым.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Контр–адмирал Мещеряков сравнительно недавно служил на Черном море. Почти все его подчиненные отзывались о нем одобрительно. В отношениях с подчиненными он умело сочетал разумную и твердую требовательноеть с человеческим отношением. Это, как известно, характеризует умных и дальновидных начальников. Никто не мог указать случаев, когда бы контр–ад- мирал не требовал безусловного выполнения приказания, но никто не мог пожаловаться, что приказание и тон, каким оно отдавалось, ущемляли личное достоинство человека.

Мещерякову было немногим больше сорока лет. Физические недуги не беспокоили его, поэтому он находился почти всегда в ровном расположении духа. Принимаемые им решения не зависели от состояния его нервов. Он был довольно образованным человеком и воспитанным офицером. Завистники находили, что он, часто посещая корабли и подразделения и запросто обращаясь с краснофлотцами, будто бы «завоевывал дешевый авторитет» в матросской среде. Однако ему было совершенно чуждо стремление к дешевой популярности среди подчиненных. Он просто не считал, — в отличие от некоторых других начальников, — что авторитет его может зависеть от редкого общения с подчиненными. Лишь такт и ум руководили им в отношениях с людьми.

Начальник политотдела военно–морской базы капитан первого ранга Шагаев, работая с Мещеряковым, правильно понял цонтр–адмирала, оценил его качества и научился во многом следовать ему. Шагаев с несколько кропотливой добросовестностью, выработанной годами служебных неудач, относился к порученному ему делу. Говорили, что Шагаев до войны был грубоват, менее общителен, кабинетен. В свое время его перевели с Черного моря на Тихий океан, где его и застала война. Только незадолго перед наступательными боями у Новороссийска Шагаев снова был переброшен на юг, и потому ему сразу же посчастливилось участвовать в подготовке и проведении штурмовой десантной операции, закончившейся освобождением Новороссийска. Так же, как и Мещеряков, Шагаев получил высокие правительственные награды, и теперь фамилию Шагаева называли почти всегда рядом с фамилией контр–адмирала. «Война научила Шагаева жить», — шутили сослуживцы.

После удачных боев за Новороссийск и Анапу Мещеряков и Шагаев готовили морскую пехоту и корабли к десантным операциям в Крыму.

Мещеряков точно знал об условиях похода и времени прибытия каравана Курасова в Геленджик. Но все же он смог только тогда облегченно вздохнуть, когда ему, наконец, передали по телефону, что все корабли благополучно вошли в бухту.

Контр–адмирал поджидал Букреева на командном пункте, в одноэтажном здании казарменного типа, расположенном на окраине города. Склонившись над столом, Мещеряков внимательно перечитывал представленный ему политотделом доклад о состоянии батальона. Здесь же, в кабинете, удобно устроившись в кресле, находился Шагаев, крупный, несколько рыхлый человек, с мясистым лицом и очень яркой пигментацией кожи.

Шагаев с услужливой настороженностью наблюдал зз контр–адмиралом. Когда карандаш Мещерякова закручивал на Полях доклада какую‑нибудь завитушку, Шагаев чуть–чуть приподнимался, пытаясь искоса разглядеть, на чем останавливал свое внимание контр–адмирал.

— Парторг Линник всего–навсего сержант, — сказал Мещеряков. — Почему бы ему не присвоить офицерское звание? Все же быть партийным организатором в отдельном батальоне морской пехоты… — Контр–адмирал, опустив глаза, продолжал читать.

— Батраков считает его на своем месте, но офицерское звание…. — Шагаев замялся: — Батраков советует подождать.

— У Линника за плечами Мысхако. Его Куников знал, Старшинов и Ботылев хвалили… В общем, Шагаев, после крымской операции Линника не забудьте — Мещеряков откинулся в кресле, так что его лицо попало в тень, отбрасываемую настольной лампой, зато грудь ярко осветилась, и орден Суворова заиграл рубчатыми гранями золотых лучей. — В переписке с Джервисом Нельсон однажды выразил правильную мысль: «Нужно, чтобы офицеры ожидали от своих адмиралов повышения.

Без этого что будет значить для них хорошее или дурное мнение их начальников». Изречение очень разумное…

— Да, изречение разумное, — подтвердил Шагаев, быстро перебирая в памяти подначальных ему людей, которых, может быть, он обошел представлениями к следующему званию или награде.

— По–моему, люди в батальоне подобраны хорошо, — сказал Мещеряков, не меняя позы. — Хороню и то, что Батраков сразу же раскусил этого Тузина и мы вовремя от него избавляемся.

— Еще до боя — расстройство желудка! — Шагаев рассмеялся. Мясистое и красное его лицо' еще больше налилось кровью, глаза сузились, плечи подрагивали.

— Шагаев, у вас генеральский смех, — пошутил Мещеряков — помните, Гоголь описал генеральский смех?

— А как же, как же, Иван Сергеевич, помню. — Шагаев посерьезнел. — В «Мертвых душах».

— Правильно, в «Мертвых душах». Слава богу, мы, кажется, избавились от последней «мертвой души», от Тузина. И я лично доволен, что наш выбор остановился на Букрееве… Именно на Букрееве.

— Но он еще не воевал, — осторожно вставил Шагаев.

— Ему просто не дали этой возможности.

— Начинать сразу с десанта?

— Он начинал на заставе. А пограничники всегда воевали, Шагаев. А забыли, как штурмовали Новороссийск пограничники подполковника Пискарева! 290 отдельный стрелковый полк войск НКВД! Орлы ребята! Не хуже наших матросов высадились и уцепились за берег. У Букреева пятнадцать лет стажа, опыт! Как он блестяще уничтожил на побережье диверсионную банду! Нашим матросам нужен именно такой командир для боев на суше. В операциях по освобождению Крыма мы будем попрежнему подчинены армейскому командованию, нам очень важно в десантном батальоне иметь хорошего, разумного армейского командира…

Вошел адъютант, худощавый молодой. офицер с безукоризненной выправкой и четкими, но спокойными движениями. Мещеряков вопросительно посмотрел на адъютанта.

— Букреев? Угадал?

— Прибыли капитан Букреев и капитан Батраков по вашему приказанию, товарищ контр–адмирал, — раз- дельно, как будто любуясь каждым аккуратно отрубленным словом, доложил адъютант.

— Просите. Закажите в салоне ужин на четыре персоны и бутылку вина. Подать сюда… Я позвоню, когда. Идите!

Мещеряков поправил абажур на лампе пухлыми пальцами с тщательно отполированными ногтями, приосанился. Увидев входивших в кабинет Букреева и Батракова, он встал из‑за стола и направился к ним.

— Ожидал, ожидал. Не представляйтесь, Николай Александрович. Наслышан.

— Откуда, товарищ контр–адмирал?

— О, вы очень хорошо улыбаетесь! — воскликнул Мещеряков. — Но улыбка, слишком, я бы сказал, гражданская. С нашими орлами нужно что‑нибудь такое… — он прищелкнул пальцами.

— Я…

— Не смущайтесь, — сказал Мещеряков. — А вы, я вижу, с характером, Букреев. Если бы это вам сказал не контр–адмирал, пожалуй бы, сцепились. Ишь, как у вас побледнели уши! Ну, ничего, ничего… Знакомьтесь, Николай Александрович, с товарищем Шагаевым и присаживайтесь.

Мещеряков в непринужденной беседе «прощупывал» нового командира батальона самыми разнообразными перекрестными вопросами: каково здоровье, плавает ли, не охотник ли или рыболов, умеет ли ставить парус, знаком ли с немецким оружием, где семья, какие получает письма из дома, каковы отношения с Тузиным…

Букреев понимал скрытую цель всех этих вопросов. Ему было ясно, что десанту придается большое значение, что дело не за горами, что батальону предстоят тяжелые испытания, что контр–адмирал, заочно назначив его командиром, сейчас проверяет, пока не поздно, правильность назначения…

Пятнадцатилетнее пребывание в армии и в погранвойсках, где изучению обстановки и человека принадлежит первая роль, помогли Букрееву разобраться во всем происходящем сейчас. Узнав теперь от самого Мещерякова причину отстранения Тузина, он не стал отзываться о нем плохо. Он знал Тузина с хорошей стороны. Правда, они еще не воевали бок о бок, а ведь только тогда начинается настоящая проверка… Конечно, поведение Тузина ничем не оправдано. Он никогда не жаловался на болезнь, это был примерный здоровяк.

Контр–адмирал потребовал усиления подготовки батальона.

— Надо учить батальон азартно, —говорил он убежденно, — в обучении должна быть железная логика. Я выделил вам плавсредства, учите людей быстро грузиться, успешно достигать берега, моментально выбрасываться на берег. Подберите здания в городе, учитесь их блокировать, забрасывайте гранатами, штурмуйте. Приучите всех к огню, к настоящей боевой обстановке, к точному, почти механическому взаимодействию.

Букреев сосредоточенно, нахмурив брови, слушал контр–адмирала, и тот, продолжая наблюдать Букреева, окончательно утвердился в первоначальном своем решении.

— К вам, Букреев (контр–адмирал не называл его уже по имени и отчеству), в батальон влились ветераны десантных атак, люди, с которыми вы еще не знакомы. Нам пришлось, так сказать, перетасовать несколько батальонов, чтобы равномерно улучшить их личный состав.

— Мне говорил об этом капитан Батраков, товарищ контр–адмирал.

— Вероятно, он сказал вам, что многих людей из вашего батальона, сформированного в П., мы решили передать Ботылеву и он с ними сейчас воюет, а от него взяли к вам ветеранов, рядовых и офицеров?

— Мне говорил и об этом капитан Батраков.

— Отлично. Конечно, вас не должны особенно радовать такие мероприятия. Лучше прийти в батальон знакомый, но ничего не попишешь, Букреев. Мы должны форсировать Керченский пролив, и это в первую очередь должны сделать морская пехота и корабли. Поэтому мы равномерно укрепляем все звенья штурма. Я хочу предварительно заочно познакомить вас с офицерами батальона.

Мещеряков полузакрыл глаза, откинулся в кресло и, пригибая на руке пальцы, принялся перечислять офицеров, давая им характеристики. Чтобы так говорить о людях/как говорил 'Мещеряков, нужно было знать их лично,' изучив не только на основании донесений и наспех услышанных мнений. Мещеряков хвалил Баштово- го, начальника штаба батальона, назвал его другом Цезаря Куникова и его соратников по борьбе на Малой земле, что служило отличной рекомендацией. Тепло говорил контр–адмирал о командире первой стрелковой роты Рыбалко, как о человеке примерной исполнительности и храбрости: «где нужно проломить — проломит, где нужно удержать — удержит», о командире пулеметной роты Степняке — красавце, песеннике и храбреце, о молчаливом сибиряке Цыбине — командире автоматчиков, герое новороссийского штурма, о Яровом, Горленко, Курилове, молодых, отважных офицерах, о многих других… Букреев понял, что Мещеряков любит всех этих людей, они вырастали на его глазах, ему, может быть, хотелось похвалиться ими. Букрееву стало ясно, что в батальон пришли люди, специально подобранные, — это был цвет офицерского состава морской пехоты. Теперь было понятно и отстранение Тузина. Он не подходил к такому батальону.

— Я вас, кажется, уморил, —закончил Мещеряков, — сами лучше меня узнаете всех. В бою! В бою засияют новые имена… И вот мой совет, Букреев: держитесь Батракова. Он вам первый помощник и друг…

Мещеряков нажал кнопку звонка, в дверях показался адъютант.

— Ужин прикажите подать.

Адъютант вышел, Мещеряков поднялся из‑за стола, посмотрел на часы. Очевидно, прием был закончен. Букреев встал.

— Разрешите итти, товарищ контр–адмирал?

— Нет, нет, оставайтесь и вы, так сказать, на стакан чая. Моряки гостей голодными не отпускают.

Миловидная женщина ловкими движениями тонких рук расставила тарелки на столике, прозвенела ножами и вилками, откупорила бутылку вина. Открыв судки, она кивнула головой и смущенно ушла, чувствуя на себе взгляды мужчин.

— Да… Все мы люди грешные, — сказал Мещеряков после ее ухода.

Шагаев рассмеялся, за ним — Букреев и сам Мещеряков. Только Батраков сидел такой же серьезный, смотря на всех своими ясными глазами и не понимая причины смеха. Мещеряков потрепал его по плечу.

— Или в самом деле аскет, или тонко играешь…

— Я не понимаю, — Батраков покраснел, пожал плечами.

— Иосиф! Пьешь‑то хотя?

— Не пью, товарищ контр–адмирал. Если для компании и то очень немного.

— Скучный у вас будет заместитель по политической части, Букреев!

— Никак не приучу, — пошутил Шагаев, присаживаясь к столу вслед за Мещеряковым и любовно оглядывая пищу. — Начнем, пожалуй, с салатика. Прошу разрешения, Иван Сергеевич.

— Да, — Мещеряков замахал руками, — чтобы не забыть!

Он встал, вышел в соседнюю комнату и вернулся с морской фуражкой в руках.

— Вам, Николай Александрович. Как бы «посвящение в рыцари». Появиться перед моряками должны в этой фуражке обязательно. Ну‑ка, наденьте. В аккурат, как говорит мой шофер. Носите до славы. А она не за горами. Теперь выпьем за нового моряка, капитана Букреева.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Тщетно прождав до ночи Букреева и Батракова, задержавшихся у контр–адмирала, начальник штаба батальона Иван Васильевич Баштовой решил уйти домой. Оставив в штабе командира взвода связи лейтенанта Плескачева, Баштовой вышел на улицу.

Тучи расходились, и на проясневшем небе заблестели звезды. Потеплевший ветерок шевелил на деревьях листья. В темноте слышался их неумолчный, тонкий шелест. Казалось, тысячи бабочек, уцепившись за ветви деревьев, трепыхали крылышками.

Баштовой постоял под деревьями, прислушался к этому странному шуму и, расстегнув китель, пошел цомой по береговой дороге. Под ногами скрипела щебенка. Причудливые кусты боярышника представлялись совершенно недвижными, как скалы. На спуске Баштовой ускорил шаги, предвкушая домашний уют, самовар, диван, на котором можно растянуться и, закурив папироску, поболтать с женой о милых пустяках. «Как все же. быстро, — думал Баштовой, — женщина привыкает к роли жены и матери?» Ведь совсем недавно его жена была автоматчицей их батальона, сражалась вместе с мужчинами. В прошлом году, месяца за три до высадки куниковского десанта на Мысхако, Баштовой, взяв иод руку автоматчицу Олю, пошел с ней в Геленджикский загс и расписался в присутствии группы друзей, вооруженных с ног до головы. Здесь был и сам Куников, взявший с Баштовых слово «иметь его в виду», когда понадобится «крестный папаша».

Ольга, девушка из казачьей семьи, присоединилась в Анапе к отряду Куникова, отходившего тогда к Волчьим воротам. Потом она участвовала в боях под Новороссийском, у балки Адамовича и цементных заводов и высадилась с десантом на Мысхако, где на восточном берегу Цемесской бухты был отвоеван моряками Цезаря Куникова важный стратегический плацдарм, названный Малой землей. Здесь Баштовой получил сведения нашей контрразведки о том, что немцы вырезали в Анапе всю семью его жены — одиннадцать человек — за то, что Ольга ушла с моряками. Баштовой и Ольга вместе переживали это горе. Оно сблизило их еще больше. У Баштового умерла мать, когда он сражался за Одессу, брата–пулеметчика убили под Севастополем, отца давно не было. Судьба соединила на поле сражения Баштового и Ольгу, они любили друг друга. Ольга могла не итти в десант на Мысхако — ее по беременности освободили, но она пошла. Их высаживал Звенягин в зимнюю штормовую ночь. Когда мотобот не мог пристать к берегу, Баштовой бросился в ледяную воду и на плечах вынес Ольгу на берег.

Теперь у них четырехмесячный сын Генька. Так на войне Баштовой познал впервые великое чувство отцовства. Генька был самым молодым «куниковцем» Мещеряков стал его «крестным», заменив погибшего Куникова. И теперь контр–адмирал выбирает время, чтобы заехать в домик Баштовых и поняньчить своего «крестника».

Баштовой замечал, как тоскует жена, с тревогой ожидая часа расставания. Она теперь не могла итти с ним, но знала, что такое десант морской пехоты, что такое «первый бросок».

Вот близок дом. Баштовой почти бежал, то и дело ступая в лужи. Не беда! Он снимет дома сапоги, и жена просушит их. Вместо сапог он наденет домашние туфли, скроенные и сшитые ею из его старой шинели. Она сейчас так удивительно просто и ловко хозяйничала в их домике… Он навсегда запомнит контратаку на школу Станички — предместья Новороссийска. Школа стоила батальону немало жизней, но немцы штурмом снова захватили ее. Тогда при свете германских ракет моряки молча пошли в контратаку. Ольга поднялась вместе со всеми и достигла кирпичной разрушенной стены. Многие были убиты. Ольга упала, и он ринулся к ней, думая, что она тоже убита, но увидел, как сильно ее руки сжимали автомат. Короткие красные с голубым искры вырывались из ствола, и плечо ее дрожало от плотно прижатого к нему приклада. Они отбили школу Станички в ту ночь…

Баштовой, запыхавшись, почти вбежал на крыльцо и постучал. Жена как будто ждала его, где‑то близко притаившись, — так быстро она открыла дверь.

— Ваня! Так долго сегодня!

— Оля, не спишь?

— У нас гости. Ждем тебя. Павел пришел с Тамани.

— Павел Пришел? Отлично. Я давно не видел его.

— У нас Курасов с Таней…

— Тоже отлично, Оля.

— Как может быть иначе, — сказал Звенягин, выходя навстречу хозяину, — хотел бы я знать, как мог ты сказать иначе? Здорово, Иван.

— Здравствуй, Павел! — Баштовой обнял Звеня- гина. — За вами прислали с Тамани?

— Эх ты, муж! Сразу за дела…

Звенягин маленький, с откинутой назад головой, резко покачивая плечами, пошел вперед. В комнате на диване возле Курасова прикорнула Татьяна, полуобняв его и положив ему голову на грудь. Услышав шум, она встряхнула головой, — светлые волны рассыпались, — высвободила из‑за спины Курасова руку и протерла глаза.

— Пришел?

— Пришел, — ответил Курасов.

Таня, не скрывая своей радости, спрыгнула с дивана навстречу Баштовому.

— Танюша, будь готова, — сказал Баштовой, шутливо вытирая губы. Они поцеловались.

— Ольга, смотри, — Звенягин погрозил пальцем Баштовому, — пореже пускай в дом красивых подруг.

— Курасов, ты должен рассказать нам про нашего нового командира. Ты слышал, Павел? Курасов нам его привез.

— А Тузина ты хорошо знал?

— Встречались по службе, — неохотно ответил Звенягин. — Здесь разве узнаешь человека? В деле сразу разбираемся, кто каков. Вот и в новом нашем комбате скоро разберемся…

— Скоро? — переспросил Баштовой, взъерошивая свои белокурые волосы.

Звенягин, старательно размешивая сахар в стакане чая, ответил не сразу.

— К тому идет, — протянул он. — На Тамани доколачивают немцев, на Крым надо выходить, а то и так наш левый — черноморский фланг что‑то отстал. Армия к Днепру вышла. Долго казенный харч зря нам переводить нельзя… Ну, ладно, Иван. Ты видишь, как мы самоварчик сообразили с Татьяной? Сами ставили. Поет, как Лемешев. Ходим к тебе и завидуем, Ваня. Ты же человек необыкновенный.

— Действительно, такое отмочишь…

— Ты счастье на войне нашел, жизнь. Многие теряют сейчас и счастье, и жизнь, и уверенность, а ты находишь. — Звенягин повернулся к Курасову, попрежнему сидевшему молчаливо возле Тани. — Учись, парень, У Баштовых правильной жизни.

— Учусь, Павел Михайлович.

— Врешь, не учишься.

— А вы, Павел Михайлович?

— А что я? — Звенягин засмеялся, его узкое смуглое лицо сразу стало очень юным, живые черные глаза заблестели. Потом он сразу посерьезнел, и в хмури его строго очерченных бровей появилась озабоченность. — Вот мне тоже одна нравится. Тамара есть такая; на Тамани она сейчас. Красивая, ничего не скажешь.

— Тамара девушка с огоньком, — сказал Баштовой, — я знаю ее.

— Если с огнем сравнивать, то… есть у нее огонь, но… какой‑то не тот, — бенгальский. Да, бенгальский, — раздельно произнес Звенягин. — Горит, блестит, красиво! А даже папироски не Прикуришь. Один холодный блеск россыпью.

— Молодая же она совсем.

Звенягин встал, откинул голову, глаза его сияли.

— Ах, все пустое. Курасов, не прогадай. Нашел хорошую девчину, женись.

Курасов смутился, искоса посмотрел на Таню.

— Павел Михайлович, может быть, перейдем на другой курс?

— Говорите, говорите, Павел Михайлович, — попросила Таня.

— Да что мне говорить? Вы вот думаете, я не знаю, чего вы к Баштовым зачастили? Учитесь семейной жизни.

— Да ничего подобного, — смутился Курасов.

— На вашем месте другие бы сейчас где‑нибудь у кустов обнимались, целовались, а вы на огонек к семейным людям. А вот цветы надо было догадаться привезти и Ольге!

Звенягин подошел к чуть повядшим розам, гладиолусам и астрам, расставленным на тумбочках и на комоде, наклонился над цветами.

— Мы и принесли Оле, — вмешалась Таня.

— Ты принесла, а не он… А тебе кто? Курасов. Вез из Батуми, знаю. Необычайное происшествие на флоте: морской офицер в здравом уме и твердой памяти везет из Батуми в Геленджик цветы, в пути ухаживает за

— Неужели это так необычно? — спросила Ольга.

— Необычно. Если бы Курасов утопил подводную лотку и то меньше бы говорили. Так вот, Татьяна, распишем вас, как говорится, в том же самом Геленд- жикском загсе, куда водили мы наших Баштовых. Я принимаю Курасов, ее в свой дивизион. Муж и жена должны быть вместе. Уйдешь, Татьяна, из госпиталя от своего начальника Рудермана?

— Я и так уйду от Рудермана.

— Послушаем, — склонив голову набок, сказал Звенягин, — каким образом? Опять через забор?

— К Букрееву уйду, в батальон… Я хотела сразу перейти в батальон, но Тузин мне не нравился.

— Так, так, продолжай.

— Тузин не нравился. Такой это раскисший сухарь, а Батраков вообще женщин ненавидит.

— Точно, — подтвердил Звенягин.

— Букреев, судя по словам Анатолия, хороший человек. Вот к нему пойду и попрошусь.

— К Букрееву? Тут надо померекать.

— Я была в морской пехоте. На перевалах была, зимой.

— На перевалах! На перевалах матросы бились на земле, а ты позади раненых перевязывала, — строго начал Звенягин. — А морская пехота в десанте совсем другое. Спроси у Ольги, что это значит. Ты знаешь, как немцы побережье укрепляли? Так вот, Татьяна. Повоевала ты достаточно. Кончится война, будете примерными женами, детей будете рожать, бросите автоматы, пистолеты и займетесь своим делом.

— Рано еще об этом говорить, — возразила Таня. — Рано.

— Сами мы с врагом справимся. Ты еще ни одного ребенка не родила, а в десант… Ты должна испытать чувство материнства…

Таня порывалась что‑то сказать Звенягину, но, видимо, сдерживалась. Щеки ее горели.

— Прости, если что не так, — сказал Звенягин, — и давай поставим другую пластинку. Нет, я хочу продолжать разговор. Если хотите знать, если хотите знать…

— Ну, ну… хотим знать.

— Я уже имела ребенка, Павел Михайлович, — выпалила она.

— Имела? — Курасов нахмурился.

— Вот оно что, — Звенягин шутливо почесал затылок. — Как же это так?

— У меня был муж, военный командир. Он был убит под Москвой. Ребенок мой с мамой.

— Мама где? Что же ты молчала до сих пор! — воскликнул Баштовой.

— Мамы нет и нет… ребенка. Не спрашивали, и молчала. — Таня охватила лицо руками и по пальцам потекли слезы. Курасов усадил ее рядом с собой, и по его лицу было заметно, что он не знал, как ему держаться.

— Вот такие дела! — Звенягин покряхтел. — Растревожили раны.

— Что с мамой все же? — спросил Баштовой, присаживаясь к Тане. — Умерла, что ли?

— Не знаю. — Таня отняла руки от лица. — Мама была в Новороссийске, а потом неизвестно где… Когда мы вошли в город, там была всего одна женщина, на Анапском шоссе. Я сразу поехала туда. Это была чужая женщина. Мамы не было…

Таня рыдала. На лице Курасова выступили красные пятна. Баштовой поправлял фитиль лампы, искоса посматривая на Звенягина.

— Да… — Звенягин подошел к Тане и положил руку ей на плечо. — Может быть, мама где‑нибудь на Кубани? Искала?

— Искала, не нашла. — Таня всхлипнула. — Не нашла. Ее, наверное, угнали в Крым. Она старенькая и маленький ребенок…

— Ну, плакать перестань, Таня. А надо было раньше сказать обо всем. Тому же Курасову сказать. Мы высаживали десанты на Тамани, перехватывали караваны, знали бы, искали бы твоих. А теперь что? Надо ждать, пока освободим всю Тамань. А на Тамани не будет — в Крыму найдем.

Таня отняла руки от лица.

— Не хотела говорить. Теперь сказала. И не могу я здесь сидеть спокойно. Потому и хочу опять в морскую пехоту.

— Твое дело, Таня, — строго сказал Звенягин. — Оспаривать твое право не стану. Хотя бы не советовал все же. Матросы ворвутся в Крым и без тебя.

— Я попрошусь к Букрееву.

— Ладно, разве вас, женщин, переспоришь?

Звенягин посмотрел на часы.

— Ого, мы заболтались! Мои матросы, видать, позябли. У них‑то самоварчика нет. До свидания, хозяева. Ты, Курасов, можешь оставаться. Ольга, будь здорова.

Звенягин надел плащ, застегнул все пуговицы. Попрощавшись с Таней, он вышел вместе с Баштовым на крыльцо.

Небо прояснилось еще больше. Были видны припавшие к хребту утренние Стожары, Большая Медведица перевернула свой ковш у тяжелой и сытой, почти неподвижной тучи. На ближних ночных аэродромах вспыхивали и гасли голубые лучи посадочных прожекторов. Звенягин прислонился к замшелому столбику крылечка.

— Вот, Иван, сколько всякого, и хорошего и плохого, в этом мире, — тихо сказал Звенягин. — Меня эта сцена с Татьяной разволновала. Что жизнь? Как тот вон прожектор: засиял на миллион свечей и потух. Сегодня Таня всхлипывала, и припомнилась мне моя мама. Не мать, а именно — мама. Она старенькая у меня, Иван. В Ставрополе живет. Ждет меня день и ночь. Пишет — умывальник медный ежедневно чистит для меня. Думает, вероятно, что мы очень грязными с войны придем.

— Она не ошибается, Павел.

— Ошибается. Кто вернется, тот вернется с войны с чистой душой. А знаешь, хотелось бы вернуться. Помню свой Ставрополь, дожди весенние, теплые, по бровкам па Лермонтовской улице вода несется. А ты, сопливый, бездумный мальчуган, летишь и рад… — Звенягин придвинулся к Баштовому близко. — Ты знаешь, на сердце У меня, Иван, нехорошо, устал я как‑то. Чепуха разная ковыряется, ковыряется.

— Какая чепуха?

— Не стоило бы, но тебе, как другу, скажу. Ты веришь в предчувствия?

— На такой вопрос не решаюсь сразу ответить. Про себя не скажу. Но вот Куников верил, сам предчувствовал… Да ну тебя.

— Ты можешь себе представить, чувствую что‑то такое и я… плохое. Шел сюда с Тамани, выдержал свой сорок четвертый бой. Атаковали пикирующие. Чуть комдив Павел Звенягин овер–киль не совершил. Стал вот я задумываться, подхожу к критической цифре. Сорок четвертый, сорок пятый, шестой, но не может же так долго везти? Нет у меня сзади чертячьего хвостика!

— Зря ты такими мыслями голову себе забиваешь, Павел.

— Знаю, что зря, но Куников тоже предчувствовал?

— Вот сказал тебе на свою голову!

— Я вез его тогда в Геленджик с Малой земли раненого. Он яблоко просил тогда и воды. Ну в общем, конечно, прости меня, но, как с другом, хотел поделиться. Не думай, что я свой долг от этого хуже буду выполнять… Но человек есть человек. Проводи меня донизу…

Они спускались к причалу. Звенягин молчал. Краснофлотцы на малом катере, «каэмке», как называют его черноморцы, при появлении командира дивизиона вскочили. Звенягин, на ходу пожав руку Баштовому, прошел на корму. Вскоре тихая воркотня мотора затихла в направлении Солнцедара. Баштовой поднялся вверх по тропке. Его ожидали жена и Таня.

— А где Курасов?

— Он куда‑то ушел, — тихо ответила Таня. — И пусть уходит…

— Вы что с ним не поцарапались ли?

— Как будто нет, — уклончиво ответила Таня и первая пошла к домику…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Майор Тузин сдавал батальон. Хотя с Букреевым они были давние сослуживцы, Тузин вел себя подчеркнуто официально.

— Ты на меня в обиде, Тузин?

— Дуй, дуй до горы, — просипел тот.

Что означала эта фраза, объяснить, конечно, было

— Вот еще пэ–тэ–эры, — небрежно бросал Тузин, — грозное оружие. Одиннадцать штук с комплектами патронов. Фляг четыреста тридцать.

— Людей, давай людей. Имущество уже Баштовой принял.

— Людей? — Тузин засунул ладони за пояс и изпод своих опухших век смотрел на Букреева с явным недоброжелательством. — Читай списки…

— Может, дадите кому‑нибудь характеристики, товарищ майор? — спросил Букреев, раздражаясь. — Многих я не знаю — влились новые люди.

— Мои характеристики — дым из трубы. Не хочу даже голову ими тебе забивать. Похвалишь кого‑нибудь, присматриваться начнешь: почему Тузин хвалил? Не хочу карьеры кое–кому портить.

— Ну, тогда… Я разберусь здесь с начальником штаба и… если будете сегодня нужны, позовем, товарищ майор.

— Можно итти, товарищ капитан? — с издевкой спросил Тузин.

— Да.

Тузин, повернувшись через левое плечо, вышел из штаба, нарочито печатая шаг. Букрееву было неудобно перед Баштовым.

— Будто его подменили, — сказал он смущенно, — ведь был неплохой командир и товарищ.

— Вы разве не заметили, товарищ капитан, он выпил, — сказал Баштовой.

— Представьте, не заметил. Я совершенно не могу узнавать пьяных. Мне казалось, он просто взвинчен. Ведь все же неприятно сдавать часть и уходить с таким хвостиком.

— Мы его сразу не приняли. Очень неровный он человек. То лебезит перед каждым, то не подступи. Моряки любят искренность в командире. Если его за дело отругают — не обидится, а если ни с того, ни с сего приласкают, удивится и присматриваться начнет. — Баштовой сложил бумаги. — Со всем разберемся, вы не беспокойтесь. Писанина вся на моей ответственности, не забивайте ею себе голову, товарищ капитан. Люди, материально–техническое снабжение в порядке. — Сегодня все закончим, и можете отдавать рапорт контр–адмиралу.

Доносились резкие залпы минометных батарей, стрелявших по щитам в море, и отдаленная, заглушённая расстоянием ружейная и пулеметная перестрелка. Это батальон проводил занятия у мыса и в лесу, у подножья Маркохта.

— Складывайте все эти папки в шкаф да поедемте со мной к батальону, — сказал Букреев.

— У меня есть одно предложение, товарищ капитан, — сказал Баштовой, когда они вышли к машине. — Что, если после ученья мы пройдем к могиле Куникова и… почтим его память? Я что‑нибудь скажу, как его друг, капитан Батраков скажет. В батальоне у нас есть куниковцы, это поддержит людей… Как вы думаете?

— Я согласен. Поговорю еще с капитаном Батраковым. Он знал и любил Куникова.

Баштовой приготовился открыть дверку машины, задержался. Его лицо, прорезанное почти по всему лбу до самой переносицы шрамом, приняло суровое выражение.

— Видите его, Тузина? — Начальник штаба махнул рукой.

Тузин стоял возле камбуза, спиной к штабу. Возле него розовощекий и упитанный кок Кулибаба любовно рассекал на колоде говяжью тушу. Красные с жировой желтизной куски мяса так и летели из‑под его широкого топора на брезент, раскинутый возле колоды. Подручный кока, худой и узкогрудый паренек в бескозырке, которая (сразу было видно) перешла к нему с чужой головы, почтительно слушал майора, опустив по фартуку длинные руки. Вот Тузин присел на корточки к брезенту и, тщательно выбрав кусок мяса, завернул его в газету. Кулибаба облокотился на топор, неодобрительно наблюдая за майором. Когда Тузин встал и что‑то сказал коку, тот, не обращая уже на него внимания, яростно «ухал» топором.

— Так у майора бывает зачастую, — сказал Баштовой. — Свежее мясо достал Батраков, а он тут как тут. Никогда сам о питании бойца не подумает, а только о своем.

Машина бежала по извилистой дороге, изрезанной колеями. Пожелтевшие кустарники, скрученные так, как будто их специально сплетали, все время сопровождали их По–летнему высокое ясноголубое небо оттеняло ломаную линию хребта, заросшего лесом. Стрельба приближалась, и хотя батальона еще не было видно, по звукам можно было определить его расположение.

Батальон только что отштурмовал крутой берег горной речки. Берега носили следы недавней атаки: отпечатки сотен подошв, сломанные ветви и промятые в кустарниках продольные лазы. Еле уловимый сернистый дымок еще не рассосался в воздухе. Батраков, окруженный людьми, сидел на камне и что‑то убежденно и резко говорил. Увидев подошедшего из‑за кустов Букреева, Батраков скомандовал батальону «смирно» и доложил о происшествии.

Командир первой стрелковой роты старший лейтенант Рыбалко только что во время занятий допустил ошибку. Вместо того, чтобы приданными ему пулеметами обеспечить атаку с флангов и в промежутках между взводами, пулеметы отстали от цепей и начали вести огонь поверх голов, тогда как удаление цепей от пулеметов не обеспечивало безопасности такой стрельбы. В результате двух моряков легко ранило.

Букреев сразу припомнил характеристику Рыбалко, данную контр–адмиралом.

— Но Рыбалко все же сломил «противника»? — Букреев ободряюще улыбнулся смущенному Рыбалко.

— Сломил, товарищ капитан, — рявкнул Рыбалко.

— Помолчите, товарищ старший лейтенант, — строго заметил Батраков.

— Виноват, товарищ капитан, — не меняя позы, отрубил Рыбалко.

Его украинский выговор и смешливые глаза с огоньком природного лукавства понравились Букрееву. По тону Батракова и поведению остальных он понял: Рыбалко — один из любимцев, и ему многое прощается.

Букреев догадался и о причине взволнованности Батракова — ведь он проводил занятия, и вот сразу, при новом командире, блин получился комом. То, что замполит выносил на обсуждение поступок офицера в присутствии рядовых, как вначале подумал Букреев, было неправильно. Батракова окружали только офицеры без погонов, одетые в такие же куртки морской пехоты, что и рядовые. Некоторых из них Букреев знал, они вошли в первое формирование в городе П., но большинство было ему незнакомо. Рядовые сидели под деревьями, курили, стараясь не заснуть, вскидывали головы и осматривались сонными глазами. Опыт Букреева подсказал ему, что люди переутомляются, недосыпают.

Букреев приказал позвать раненых. Манжула побежал за ними. Разрешив офицерам курить, Букреев наблюдал, как, узнав о прибытии командира батальона, люди шушукались, поднимались, стараясь рассмотреть его.

— Хорошие ребята раненые, товарищ Рьгбалко? — спросил Букреев.

— У меня плохих нет, товарищ капитан.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан, — сказал командир пулеметной роты старший лейтенант Степняк. — Мне кажется, командир роты старший лейтенант Рыбалко неправильно форсировал речку.

— Почему неправильно? — Рыбалко сразу вспыхнул. — Этот Степняк всегда что‑нибудь…

— Не перебивайте! — Батраков сердито посмотрел на него.

Степняк с подчеркнутой снисходительностью выдержал паузу.

— Рыбалко всегда любит фронтальные прорывы и поэтому безрассудно лезет напролом. — Степняк подчеркнул последнее слово. — Его знаменитое «сломыв» когда‑нибудь выйдет ему боком.

— Завсегда выходило и выйдет, — огрызнулся Рыбалко.

— Я же говорю — боком, товарищ старший лейтенант.

— Сейчас трудно решить, кто прав, кто виноват, — спокойно оказал Букреев, — успех штурма укрепленной полосы иногда в большой мере зависит именно от стремительности, от натиска. Во время же учебных занятий при условном противнике… Я помню еще в военной школе в спорных случаях нам приводили в пример одного капитана, который сорок лет служил в армии, сорок лет на маневрах брал один и тот же холм и все время ошибался.

Офицеры одобрительно засмеялись.

Манжула привел раненых. У одного из них, Воронкова, некрасивого угрюмого человека с широкими сильными плечами, была перевязана рука; второй, Кондратенко, бравого вида, старшина минеров с эсминца «Беспощадный» с двумя орденами Красного Знамени и медалью за оборону Севастополя, совсем не был перевязан. Букреев обратил внимание на то, что Кондратенко, в отличие от всех, был без куртки в одной гимнастерке.

— Ну, что же, Воронков, придется в госпиталь, — сказал Букреев.

— Из‑за этого в госпиталь? Я сейчас моту этой рукой все, что угодно… товарищ капитан.

— А вы куда ранены, Кондратенко?

— Никуда, товарищ капитан.

— Никуда?

— Я не заметил, товарищ капитан.

— Но вы ранены?

— Оцарапало…

Кондратенко стиснул зубы, и Букреев видел, что ему трудно удержаться от стона.

— В чем же дело? — Букреев вопросительно посмотрел на Рыбалко.

— Кругом! — скомандовал Рыбалко.

Кондратенко четко повернулся кругом. Гимнастерка пониже левой лопатки была косо разорвана, свежее пятно крови расползлось к подмышкам, спускалось к поясу.

— Почему до сих пор не перевязывали, товарищ старший лейтенант? — строго спросил Букреев Рыбалко,

— Он не позволял, товарищ капитан. Такой чертяка!

— Кругом! — скомандовал Букреев.

Выгоревшая до белых ниток бескозырка Кондратенко с надписью «Беспощадный» была надвинута немного на лоб, чтобы не был виден чубчик. Крупные капли пота, выступившие на носу и подбородке, выдавали скрытую боль.

— Если ранен, надо постараться перевязать рану, — сказал Букреев. — Потеря крови выводит из строя. Отказ от перевязки равносилен симуляции.

Кондратенко вздрогнул, пошатнулся, но сдержал себя и снова застыл, собрав у настороженных и сразу озлобившихся глаз морщинки.

— Два наряда вне очереди за отказ от перевязки. — Букреев пытливо наблюдал за Кондратенко. Он, как бы изучая эти недобрые огоньки во взгляде Кондратенко, выдержал паузу. — За мужество благодарю, товарищ Кондратенко.

Букреев сделал шаг вперед, протянул ему руку, и Кондратенко пожал ее. Задержав его широкую ладонь в своей руке, Букреев заметил, как исчезло недоброе выражение с лица Кондратенко, глаза стали светлее. Букреев отпустил его руку.

— Немедленно сестру и отправьте его в госпиталь на моей машине.

Моряки, окружившие их, наблюдали заключительную сцену, и по их затаенному дыханию и настороженности командир батальона понял: малейшая растерянность сразу же выбила бы почву из‑под его ног и ничто не спасло бы его от морального поражения; сейчас он пока победил в этой первой встрече с моряками; одобрительный шопот, уловленный им, доказывал это.

— Старший лейтенант Рыбалко, постройте батальон!

— Есть построить батальон, товарищ капитан! — рявкнул Рыбалко. — Батальон, слушай мою команду! Становись! Равняйсь! Смирно! Равнение направо!

— Товарищ капитан, по вашему приказанию батальон построен.

Люди стояли, не шелохнувшись. Букреев внимательно смотрел на их молодые, здоровые лица, и они полюбились ему. Укрепленный ветеранами батальон не стал пестрым. Сейчас даже трудно было отличить ветеранов от новичков, так как ордена и медали были скрыты под куртками. Перед ним стояли молодые сильные люди с внутренним сознанием своей силы, люди, зачастую разукрашенные почетными шрамами, возмужавшие в сражениях. «Тридцатка» стояла и первой шеренге роты автоматчиков. Они отличались от остальных только формой: черными брюками, бушлатами и новенькими бескозырками, на которых сияли названия славных черноморских кораблей.

Батальон! Слушай мою команду! — Букреев поднял голову, напряг тело, сразу забыв про свое плохое сердце. — Напра–во! Направление к могиле Героя Советского Союза майора Цезаря Куникова, шагом ма–арш!

Батальон шел в походных колоннах по грунтовой колесной дороге. Покачивались плечи, бескозырки и оружие.

Букреев шагал рядом с Батраковым. Ему хотелось определить, откуда у этого человека то, что сблизило его с моряками, заставляло ценить и уважать его. По внешнему виду он отличался от любого бойца батальона. Даже в костюме его была допущена вольность: вопреки полевым условиям и службе в морской части он носил цветную армейскую фуражку, неловко сидевшую на голове, отчего его растопыренные уши казались еще больше. Щупленький, узкогрудый, с опущенными, выдвинутыми вперед плечами, он шел сейчас задумавшись, смотря прямо перед собой светлыми, удивительно ясными глазами.

Когда‑то оставив курсы политруков на мысе Фиоленто, Батраков пришел в батальон дунайцев к известному Горпищенко. Тогда его вид впервые родил к нему недоверие как к боевому человеку. Но тогда же он в бою завоевал уважение к себе.

Потом была Малая земля, штурм Новороссийска и другие десанты. Батракова видели везде, он был таким же ветераном, как Рыбалко или Степняк, Цыбин или командир роты ПТР Яровой.

…Кончился обветшалый осенний лес. Дорога привела к окраине города. Одиночные постройки из дикого камня стояли то тут, то там; будто они отбежали от города, не могли туда вернуться и стать в ряды улиц.

Кладбище почти примыкало к окраине и занимало большую, неогороженную площадь. Виднелись старые кресты и заброшенные могильные плиты со съеденными временем надписями. Среди кустов держидерева бродили козы, резвились козлята, поднимая куцые розовые хвосты свои и мелко перебирая копытцами. Возле старого кладбища, что ближе к городу, торчали столбики с прибитыми на них дощечками. Это были братские могилы черноморцев, павших при штурме Новороссийска. Между могилами еще валялись носилки с черной от крови парусиной. На носилках сюда приносили убитых и хоронили в братских могилах.

Изредка выделялись огороженные могилы летчиков. Обломки воздушных винтов, как кресты, возвышались над дощатыми памятниками.

Среди могил ходило несколько женщин. Они читали редкие надписи, смотрели цифры на дощечках, неслышно плакали; может быть, они искали среди погребенных своих родных, может быть, вспоминали близких, идущих по далеким фронтам войны.

Баштовой ускорил шаги и первым подошел к могиле Куникова, огороженной штакетником, выкрашенным в голубой цвет. Памятник — деревянный конус со звездой из жести — был тоже выкрашен голубым, под цвет моря, по требованию моряков–куниковцев. К памятнику была прибита железка с надписью: «Герой Советского Союза майор Цезарь Львович Куников, 1909—1943 г. Погиб смертью храбрых в борьбе с немецкими захватчиками». Баштовой сам хоронил Куникова и своими руками надписывал эту надпись. Все было знакомо и близко.

У ограды стоял Звенягин. На глиняном холмике могилы лежали цветы.

— Павел?

Звенягин медленно повернул голову на оклик Баштового, но остался в прежней позе, положив одна на другую опущенные руки, в которых он держал свою старую фуражку.

— Поговоришь с нашими, Павел?

— Нет. Сами поговорите.

Звенягин натянул фуражку на голову и пошел, не оглядываясь, по кладбищу, всматриваясь в цифры на дощечках и надписи.

Рыбалко разворачивал роты, чтобы удобнее выстроить их вокруг могилы. С восточной стороны мешала ограда, где были погребены артиллеристы. Возле нее оказались пулеметчики Степняка, но так как места нехватало, многие оказались с той стороны ограды и выглядывали, становясь на носки из‑за острых концов штакетника. Стрелки первой роты заняли место впереди по приказу Рыбалко.

Автоматчики Цыбина успели незаметно потеснить стрелков Рыбалко — им тоже хотелось быть впереди и увидеть могилу, которую они не догадались раньше посетить. Среди бойцов Ярового нашлись моряки, хоронившие своего бывшего командира: их пропустили ближе к офицерам.

Женщины, ходившие по кладбищу, приблизились и держались кучкой. Две молодайки, пришедшие за козами, прихорашивались, игриво посматривая на моряков, обративших на них внимание.

В воздушном потоке, почти не взмахивая крыльями, плыл коршунок.

— С автомата бы его, — сказал молоденький русый моряк, стоявший позади и из‑за малого своего роста ничего не видевший за спинами товарищей.

Его приятель, долговязый парень с худой мускулистой шеей и черными неулыбчивыми глазами, внимательно проследил за коршуном.

— Не попадешь, Шулик, — сказал он, — высоко ходит, да автомат, сам знаешь, прицела почти не имеет.

— А нужно бы попробовать когда‑нибудь, Брызгалов, а?

— Один попробовал, да сдох. — Брызгалов тихо рассмеялся, но, сообразив, что смех сейчас не к месту, оглянулся, посерьезнел.

— Опять парит с утра, — сказал Шулик, — к дождю.

Брызгалов, вытянувшись, вгляделся через головы.

— Начальник штаба что‑то будет объяснять.

— Водят по кладбищам, — недовольно пробрюзжал Шулик. — И так не сладко, а тут вспоминают, что у тебя билет с пересадкой.

— Да замолчите вы, чекалки, — укорил их пожилой пулеметчик в рыжей шапке–ушанке.

Присутствие в батальоне пожилого человека объяснялось только тем, что дядька Петро, как его называли, или Курдюмов, был рекомендован командованием флота в морскую пехоту, как знаток побережья, пожелавший добровольно сражаться против немцев.

Шулик хмыкнул и заломил бескозырку.

— Ты что, старшина, дядько Петро?

— Непутевщина, — со вздохом сказал Курдюмов, — охота у вас все по крышам голубей гонять. Подучиться бы вам еще, зеленой вербе.

— Подученным умом до порога жить, дядько Петро, — огрызнулся Шулик.

Курдюмов отвернулся. Шулик, хихикнув, подтолкнул Брызгалова.

— Осечка у дядьки Петра, Брызгалов.

Брызгалов не поддержал приятеля.

Баштовой начал свою речь. Все люди батальона знали, что их начальник штаба — боевой офицер, прошедший и «Крым и медные трубы». Его видели е настоящих перепалках. У него ордена и медали, которые получают не зря.

Брызгалов слушал своего начальника штаба, слушал теперь его и Шулик, подняв голову кверху, слушал Курдюмов, стиснутый двумя пулеметчиками, — слушали все.

Баштовой говорил взволнованно, коротко, взмахивая сжатым кулаком. Баштовой рассказывал о том, как в ночь на 4 февраля этого года десантный отряд майора Куникова бесшумно подплыл к берегам, занятым противником, — к восточному берегу Цемесской бухты.

Люди насторожились. Им, готовящимся к такому же делу, тоже нужно подбираться именно так — бесшумно.

Люди притихли, и теперь слышен был даже назойливый гул шмеля. Начальник штаба говорил простые слова: «Выполняя клятву, данную великому Сталину, моряки шли на подвиг, на смерть или победу».

Лица сосредоточенно напряжены. Сейчас было сказано, на что они должны итти, выполняя клятву вождю. Подвиг, смерть или победа. Баштовой как бы сближает Куникова с этими простыми людьми, описывая его внешний вид. «На груди автомат, в теплом, стального цвета ватнике, в такой же шапке–ушанке, слегка надвинутой на брови, неся на себе две тысячи патронов и десять гранат, майор Куников подошел на флагманском катере одним из первых к вражескому берегу и начал грозный победный бой с врагом. Он быстро парализовал береговую оборону немцев и вместе со своими отважным друзьями–моряками выполнил приказ командования, захватил плацдарм и ворвался в предместье города — Станичку, которую сейчас жители Новороссийска назвали «Куниковкой».

Шулик так внимательно слушал, что дядя Петро, искоса взглянув на него, одобрительно кивнул головой.

Баштовой рассказывал, как восемь дней отряд Куникова вел бой на Малой земле, как не сдвинулись ни на шаг моряки, как погибали боевые друзья майора, офицеры Костиков, Таранов, как, прикрыв его своей грудью, свалился его верный и бесстрашный адъютант Хоботов, прошедший вместе с ним тяжелый путь от Азовского моря. «Мы победили. Плацдарм был взят, отвоеван, удержан…»

Баштовой рассказал, как Куников был в самых опасных местах и как вместе с моряками бесстрашно бросился в контратаку.

Восемь дней сражался Куников, а одиннадцатого февраля не стало «старшего морского начальника Малой земли», как его называли моряки.

Позади Букреева стоял незаметно подошедший Звенягин. Он слушал внимательно Баштового, но ничего не сказал ему, когда тот, еще взволнованный, стал возле него.

Когда Букреев, решив говорить, снял свою морскую фуражку, Звенягин с любопытством приподнял брови. Сейчас, после очень простой и человечной речи Баштового, так легко допустить ошибку. Все ясно, цель достигнута. Что может добавить новый, еще не известный боевыми делами командир батальона?

— Друзья–моряки, — тихо сказал Букреев — Мне еще не пришлось рядом с вами сражаться. Но я — советский офицер, пятнадцать лет своих отдавший армии. Я верю в вас, а вы доверьтесь мне. Клянусь здесь перед могилой героя–майора Куникова, что я буду стараться быть подобным ему…

Букреев хотел еще что‑то сказать, но моряки уже подняли, по традиции морской пехоты, бескозырки на дула винтовок и автоматов и как бы проголосовали доверие своему новому командиру.

— День первый, — сказал Звенягин, представляясь Букрееву, — и потом будет день второй, день третий, четвертый и так далее…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Поручив батальон Батракову, Букреев искал Тузина, чтобы вместе с ним явиться к контр–адмиралу. Манжула хотел сопровождать комбата, но тот приказал ему оставаться на занятиях.

День первый, как выразился Звенягин, начинался неплохо. Букреев был доволен общим состоянием батальона и офицерским составом. Он теперь совершенно не понимал своего предшественника Тузина. «Сказываются годы, — подумал Букреев, — сорок пять лет для строевого майора, конечно, не мало. А потом, после длительного тылового состояния сразу в десант тяжело».

Букреев шел быстро, чтобы проверить сердце.

Тузин появился неожиданно из‑за кустов шиповника, усыпанного яркими плодами, выделяющимися на фоне умирающей листвы.

— Майор, а вы мне нужны, — весело воскликнул Букреев. — Надо итти к контр–адмиралу.

Тузин остановился, зажав потухшую папироску под широкими рыжеватыми с проседью усиками.

— Так… Уже майор, уже — вы…

— Тю, чертило! Тебе, — право, не угодишь, Тузин.

Тузин вынул сделанную из прозрачного авиационного стекла зажигалку с надписью «Участнику отечественной войны майору Тузину». Крутя закопченными пальцами колесико, он старался прикрыть надпись, и это Букреев посчитал хорошим знаком. Холодная голубоватая искра, сверкнувшая несколько раз, фитиль не зажгла. Тузин спрятал зажигалку в карманчик для часов и выбросил окурок.

— Подсидел, подсидел ты меня, Букреев. Не знал тебя, оказывается… Ловок.

— Не глупи, Тузин… — сдержанно сказал Букреев. —

— Все для меня было полной неожиданностью. Я, когда узнал, что с тобой неважно…

— Что же, выслуживайся, — хмуро вглядываясь в лицо Букреева из‑под своих нависших бровей, процедил Тузин. — Не поздно ли только начал? Много времени зря потерял. Хотя тогда не то… отступали. Теперь самый раз… Дуй, дуй до горы, товарищ командир батальона.

— Мне просто странно слышать от тебя… такое, — с раздражением заметил Букреев. — Ведь ты все же офицер, а не базарная торговка. Как не стыдно только…

— Ну, что же, сообщи. Скажи Батракову, у него есть политдонесения. Помог меня сковырнуть, поможет и добить. Да… Не успел с катера сойти, не успел в батальоне появиться и сразу к контр–адмиралу. Далеко пойдешь, Букреев. Ты что же это меня оговаривал по радио или телеф они о–теле граф ной связью? Манжулу за тобой послали, «телохранителя». Специальным самолетом. Фигурой какой ты стал, а?

— Чепуху ты городишь, Тузин. Сколько выпил? Весь исцарапался.

— Выпил двести граммов. Точно. Оборвался, собирая шиповник, или, как некоторые выражаются, витамин цэ… Понятно?

Тузин похлопал по оттопыренным карманам, покачался на широко расставленных ногах, сбил на затылок фуражку. На лбу прилипли редкие волосинки, пояс спустился, сапоги были запылены и исцарапаны.

— Ничего не понимаю, Тузин, — брезгливо разглядывая его, сказал Букреев. — Вижу одно, в таком виде нельзя тебе появляться на глаза контр–адмиралу. Я хотел сегодня закончить все формальности.

— Почему? Пойдем к контр–адмиралу. Я собирал витамин цэ… Мозолил всем глаза и рвал ягоды, — он вывернул карманы, и шиповник посыпался на землю… — Ягоды, или, как там их, плоды, овощи, словом, витамин цэ…

— Заладил «витамин цэ», как сорока, Тузин. Смешно.

— Смешно? Нет, не смешно… Это я для того, чтобы поднять твой авторитет. Меня Батраков учить вздумал: «Не подрывай авторитет нового командира». Вот я и не подрываю. Раз, по заявлению нового командира, сделан — ному самому контр–адмиралу, я люблю витамин цэ, значит, я должен его собирать. Букреев не может ошибаться, врать… Теперь понял?

— А–а-а, — Букреев улыбнулся, — вот ты к чему? Смешной ты человек. Знаешь, давай‑ка я тебя отведу домой, проспись, а потом к вечеру отрапортуем.

— Ты должен теперь говорить по их, морскому: отдавать рапорт… рапорт. Вместо компаса — компас. Ударять на А. А потом еще киль, корма, клотик, трап, гальюн. — Тузин подступил к Букрееву, ухмыльнулся. — Морской картуз надел. Ловко? Ха–ха–ха… Сразу подмазываться. Верный ход. Пятнадцать лет носил такую фуражку, — тут он ударил щелчком по своему козырьку, — и за пятнадцать минут такая перемена. К ним не подмажешься, Букреев.

— К кому это к ним?

— К морякам. Все едино — ты останешься для них чужаком. Какие бы перья себе в хвост не вставлял! Потолкуй с ними. Каждый из них минимум адмирал Нахимов или матрос 'Кошка. У тебя орденов нет, а у них? Звенят от плеча до плеча. Ты знаешь, что такое куни- ковцы? У тебя их душ полтораста. Люди, отравленные славой.

— Чепуха, Тузин. Знаю куниковцев. Герои. И остальные герои. И если ты этого не понял, то вполне правильно тебя отстранили от командования. Какое доверие тебе оказали, а ты…

Букреев со сдержанным раздражением бросал слова, зная, что смысл их вряд ли дойдет до сознания этого обиженного человека.

Не шуми, Букреев. Меня на красивое слово не возьмешь. Герои? Верно. А тебе от этого легче? Ты командир без роду и племени, а они — герои. С ними можно воевать, но не нам. Когда я уходил тогда с батальоном, вел новичков и не верил, что я их сделаю героями. Я! Прибыл сюда, влили ко мне героев, и точка… Им нужен свой громобой. А ты офицер–интеллигент. Глянь, какая у тебя физиономия! Даже наружность у тебя не та. По–моему, ты очень заблуждаешься, Тузин. А вот возьми Куникова — каков он был внешне? Средний че- ловек И интеллигент был Куников и нисколько не ухарь!

Тузин выслушал Букреева, искривив толстые губы и отряхивая карманы. Когда Букреев замолчал, он, прищурившись, посмотрел на него.

— Так, — протянул Тузин. — Так говоришь, Куников? Тузин повысил голос. — Куников шел с моряками от Азова. Узнай у Баштового. Сам Баштовой тоже учителишкой был. Но за ним шлейф: Одесса, морские десанты. Так и Куников. Он для них еще до Мысхако таким же был, как Рыбалко или Яровой. То, что он был каким‑то редактором газеты в Москве, их не касалось. Вон Горленко, — есть такой командир пуль- взвода у Степняка, — игрушки месил из глины когда‑то и сам об этом везде трубит, но теперь‑то он кто? Пойми, Букреев, я хитрее тебя всегда был. Начинать сразу так, как ты решил, опасно. Сломишь голову, сломишь, как пить дать! Вот тогда вспомнишь майора Тузина, своего бывшего приятеля. Даже если батальон выиграет, ты проиграешь. Пустой номер потянешь. Морская пехота это тебе не «раз–два», «левой, правой». Это не просто пехотная армейская часть. Куниковцы были, ботылевцы были, а букреевцев не будет!

Отлично начатый день был испорчен. Сухо расставшись с Тузиным, Букреев изменил направление, решив пройти к центру города окраинными улицами, памятными с далеких дней. Здесь он когда‑то гулял с девушками. Одна его знакомая жила примерно вот на этой, всхолмленной улице, в домике, оплетенном диким виноградником. Ничего не сохранилось: ни домика, ни беседки, ни яблонь. Все было смято войной. «В воронки залилась вода, озеленив щебенку почвы, прививший курослеп окружал почерневшие остатки фундамента. Рассматривая столб калитки и на ней жестянку с номером дома, Букреев увидел Манжулу, стоявшего в нескольких шагах от него, у шелковицы.

— Вы почему здесь, Манжула? — опросил Букреев. — Я ведь приказал вам остаться.

— Комиссар послал спросить, не нужна ли вам машина, товарищ капитан.

Появление Манжулы не вызывало удивления: еще вчера было решено прикомандировать 'Манжулу к Букрееву, а Горбаня — к Батракову.

— Мы пойдем пешком, Манжула. Кстати, вы видели майора Тузина?

— Так точно, товарищ капитан. Я видел его, когда вы с ним говорили.

Они пошли рядом. Манжула односложно отвечал на вопросы и держался скромно, понимая разницу в их служебном положении. Качества Манжулы были хороши для человека, который должен быть все время вместе со своим офицером. Букреева всегда коробила развязность большинства адъютантов.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Большой красный шар солнца опускался над морем, когда Букреев возвратился к казармам. Он прошел пешком довольно большое расстояние, и это освежило его, привело в спокойное состояние. Поведение Тузина теперь казалось просто глупым и недостойным.

Послав Манжулу справиться об ужине, Букреев остановился у обрыва. Скалы, в беспорядке громоздившиеся у берега, горели со стороны, обращенной к солнцу, а с другой стороны все так же темнел мох, и из холодных расщелин поднимались струйки пара. Плёс бухты был позолочен заходящим солнцем; стоявшие на якорях шхуны и сейнеры мирно покачивались. Носились и кричали серебристые чайки, а ближе к берегу плавали перелетные дикие утки. Над хребтом с угрюмым спокойствием поднимались облака, окаймленные красным. Что‑то тревожное было и в окраске скал и облаков и в крике чаек… Песчаный язык Тонкого мыса, покрытый веселой позолотой, вытянулся из сизого мелколесья, придавленного черными зданиями и конусом церковной колокольни. И дальше, на другой стороне бухты — к Кабардинке и Новороссийску, застыли высоты, заросшие деревьями, гребни вздыбленной, мрачной земли. По горизонту на море виднелись катера охраны внешнего рейда, и за ними в каком‑то кровавом сиянии двигался, дымя трубами, караван, возвращавшийся с фронта на юг. С моря, все увеличиваясь в размерах, летел самолет похожий на птицу, схватившую каждой лапой по огромной рыбине. Это был ближний морской разведчик с подвешенными внизу поплавками — устаревшая машина, но на закате своих дней прославленная как бомбардировщик летчиками Канарева и Мусатова под Севастополем, Мысхако, на перевалах и на Тамани.

Послышалась песня. По приморской дороге извивался черной лентой батальон. Букреев, обрадовавшись песне и людям, быстро пошел с обрыва. В голове колонны шла группа офицеров и среди них ссутулившийся и ритмично размахивающий руками Батраков. Поравнявшись с командиром батальона, он остановил колонну.

— Решил сегодня пораньше привести народ, — сказал он, подходя.

Впереди автоматчиков шли песенники, собранные со всех рот, во главе с запевалой Степняком. Моряки шли, расстегнув вороты гимнастерок, чтобы были видны тельняшки. Батраков смотрел на них, не скрывая восхищения, и тоже расстегнул ворот гимнастерки.

— Степняк! — крикнул он. — Софию Павловну!

Степняк, озорной, любующийся собой красавец, сразу же завел высоким и чистым тенором:

Познакомился я с Софой раннею весной,

И из‑за этой самой Софы пропил отпуск свой.

Софа ангел, Софа душка,

Софушка, вы ангел мой!

Автоматчики подхватили припев:

Софушка, София Павловна!

София Павловна, где вы теперь?

Полжизни я готов отдать,

Чтобы Софу повидать.

Софушка, вы ангел мой!

Песня перекинулась к стрелкам Рыбалко, а потом к «пэтээровцам» Ярового. В этой песне привлекало не ее легкомысленное содержание; «Софию Павловну» пели на Малой земле в сражениях за перевалы и в тяжелые дни отхода к южным портам. Теперь, когда шло наступление, ее пели особенно весело.

Как‑то Софа оступилась

И не могла встать.

Трое Софу поднимали,

Не могли поднять.

Трое думали, гадали,

Все надежды потеряли,

И пришлось пожарных вызывать. Софушка, София Павловна!

София Павловна, где вы теперь?

Роты входили в казармы с песней.

— Вот так и живем, пока дела нет, — сказал Батраков? как говорится: «И пить будем, и гулять будем, а смерть придет, помирать будем». Сегодня ребята отличное рагу получат на ужин…

— Я тоже с большим удовольствием съел бы рагу, — сказал Букреев, — кишка кишке марш играет.

— Покушать во–время не вредно.

Они направились к штабу. Из казарм высыпали люди. Они умывались тут же во дворе, поливая водой друг друга прямо из ведер. Стоило только прозвенеть колоколу, двор опустел и к камбузу наперегонки бросились дневальные с посудой. Кулибаба выравнивал черенком черпака очередь.

Еще издали Букреев заметил на крыльце штаба девушку с выпущенным по суконной фланелевке матросским воротником. Она, подчиняясь командам начальника штаба, маршировала по крыльцу, стучала каблуками. Очевидно проходило шуточное обучение строевому шагу. Батраков, заметив недоуменный взгляд командира батальона, безнадежно вздохнул.

— Кто это? — спросил Букреев.

— Еще одна обуза.

— Какая?

— Главстаршина Иванова Татьяна. Курасовская не то невеста, не то не разбери–бери…

— Она ведь работает в военно–морском госпитале, как мне говорили.

— А теперь просится к нам, — неодобрительно произнес Батраков. — Что у нас медом намазано? Столько желающих…Мне ее хвалили… Я ее знаю, правда, по наслышке.

— Смотря за что хвалили! А вот из госпиталя не знают, как ее ловчее сбагрить. Там все вверх дном перевернула.

— Она хочет к нам?

— Хочет…

— Как ваше мнение?

— У нас и так девчат больше десятка. Пулеметчицы, медсестры, две даже ПТР таскают.

— Но, кажется, в штате медчасти не все заполнено. Мне докладывал Баштовой…

— Не только Баштовой. За нее десятка два заступятся. Звенягин и то просит… Дело, конечно, ваше. Но в десанте девчата ни к чему — одна канитель с ними.

Последние слова были сказаны Батраковым так, чтобы их услыхала Таня. Посмотрев пренебрежительно на нее и нехотя ответив на ее приветствие, замполит прошел в штаб, куда направился и Баштовой.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан? —спросила Таня, подбросив руку ко лбу.

— Пожалуйста, товарищ главстаршина.

Букреев мог внимательно рассмотреть девушку, о которой так много говорили. Ему припомнился и Курасов, и его цветы, и разговоры Шалунова, и вообще все слухи, которые сопровождали эту светловолосую девушку с открытым и вызывающим взглядом серых глаз. Золотые нашивки главстаршины на погонах, берет с флотской эмблемой и вся морская форма, отлично сидевшая на ней, — все это шло к ней.

Таня просила о переводе в батальон, приводила какие- то невразумительные доводы и, окончательно сбитая с толку молчанием Букреева, запнулась и остановилась на полуслове.

— Насколько понял, вы хотите перейти служить в морскую пехоту?

— Да, товарищ капитан. И если вы думаете…

Она смотрела на него сразу потемневшими глазами, в которых можно было прочитать недружелюбие.

— Вы обдумали свою просьбу, товарищ главстаршина? — мягко спросил Букреев.

— Я все обдумала, товарищ капитан.

— Ну, что же… Я согласен… — Ему хотелось назвать ее просто Таней, так, как ее называли все. — Товарищ главстаршина…

Таня подсказала:

— Иванова, товарищ капитан.

— Завтра оформляйтесь. Я отдам распоряжение.

— Разрешите итти, товарищ капитан?

Он кивнул головой, и она, подбросив вверх руку, круто повернулась и сошла со ступенек. Букреев, не оглядываясь, прошел в штаб.

— Непонятно героическое, щебечущее и своенравное девичье племя, — поднимая голову от бумаг, сказал Баштовой.

Букреев снял фуражку и, повесив ее на крюк, вбитый в стену; сказал:

— Определение, пожалуй, верное, товарищ Баштовой.

— Слова контр–адмирала. Он, помню, рассказывал, как впервые девушек послали на базу…

— Интересно.

— Ну, можете себе представить! Впервые на флоте девчата… Переворот. Пошла ревность и тому подобный ассортимент. Потом все вошло в берега.

— Все же не женское дело быть автоматчиком, — убежденно сказал Батраков. — Противоестественное дело. Женщина не должна палить из ружья, бросаться в атаки, а может быть, и в рукопашную.

— Тяжело. Но ничего не поделаешь, — заметил Букреев.

— Когда Новороссийск отштурмовали, я видел на ка- ботажке убитых девчат из бригады Потапова, — вспомнил Баштовой. — Одной живот осколком распороло, второй — такая была черноглазенькая Маруся — полчерепа оторвало. Верно, — тяжело и дико.

— Но вот вы скажите, девушки в бою храбрые? — обратился Букреев к Баштовому. — Конечно, ваша жена не в счет.

— Храбрые? — переспросил Батраков. — Храбрые. Но только потому, что всего не понимают.

— Не представляют?

— Может, и не представляют, Букреев.

— Храбрые и самоотверженные, — сказал Баштовой. — Если девушку пошлешь под огнем как связного, пойдет и дойдет. Если прикажешь вперед в атаку, — не задумывается. Если нужно не сойти с места в обороне, — не сойдет. Это мое личное наблюдение, и никто не станет оспаривать его.

— Оспаривать не буду. — Батраков засунул в ящик стола бумаги, которые он просматривал. — А вообще шут с ними! Пойдем есть рагу. Вон, поглядите… — Батраков забарабанил пальцами по стеклу.

Букреев и Баштовой подошли к окну. К Тане, стоявшей у обрыва, подъехал на мотоцикле Курасов.

Поговорив о чем‑то, Курасов и Таня вернулись к мотоциклу. Курасов устроил Таню на багажнике, сел впереди, оглянулся, упираясь ногами в землю. Таня положила ему руки на плечи. Курасов нажал стартер. Мотор затрещал и через минуту голубая полоса отработанной горючей смеси повисла над кустами по дороге в направлении гор.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Выход батальона задерживался. Это помогло лучше провести подготовку. Войска Северокавказского фронта 9 октября завершили разгром таманской группировки противника и полностью очистили от немцев Таманский полуостров, тем самым закончив начатое раньше освобождение оккупированной немцами территории казачьей Кубани. Доведя свои войска до водного барьера Керченского пролива и тем сузив протяженность фронта, командующий, генерал–полковник Петров, выполняя приказ Ставки, отдал на центральные участки советско–германского фронта значительную часть своих дивизий. Еще до того, как была разгромлена группировка немцев за «голубой линией» (как называли ее германские генералы из- за обилия водных преград), командующий отпустил с Кубани кавалерийские полки кубанских казаков, шедших с ним от Каспия. Кавалерия при атаке укрепленного и хол- мистого Таманского полуострова не имела оперативного простора, а переданная на Украину, значительно помогла армиям, действовавшим по северному Приазовью, Днепру далее к Одессе. Теперь уходила еще часть войск — участников освобождения Северного Кавказа и Кубани— для новых подвигов, о которых вскоре узнала вся страна.

Фронт вышел к морю, и потому снова возрождалась Отдельная Приморская армия. Появились новые армии и дивизии, прославившие себя на Кавказе и Кубани; появились новые имена военачальников — Леселидзе, Гречко, Хижняка, Провалова, Лучинского, Вершинина, Ерма- ченкова и многих других.

На фоне грандиозных военных событий были мало заметны имена скромных офицеров батальона.

Букреев отлично понимал свое значение в общем гигантском механизме, собранном руками великого Маршала для окончательного разгрома врага. Он знал одно: ему был доверен батальон, и он должен сделать все, чтобы оправдать доверие и выполнить в полную меру своих сил порученную ему задачу.

…Манжула, своими постоянными заботами напоминавший Хайдара, нашел для своего командира комнатку у тихих хозяев–старичков. При появлении у них такого важного, по их мнению, квартиранта, они еще больше притихли, ходили бесшумно, а по ночам о чем‑то долго перешептывались в соседней комнате. Комнатка, занятая Букреевым, была в провинциальном вкусе: начиная от обязательного фикуса в глиняном горшке и до выпиленных лобзиком настенных украшений. Она обладала одним несомненным, впрочем, достоинством — выходила окнами в сад.

На аллеях лежали мягкие листья, осыпавшиеся с деревьев. С тихим шелестом залетали они на серое дно заброшенного фонтана, украшенного статуей метателя ядра с отсеченной кистью правой руки.

В короткие минуты отдыха Букреев бродил по саду, ощущал увядание деревьев, едва согретых скупым уже солнцем поздней осени.

Дома почти по всей улице были разрушены. Улицу как бы повалили наземь. Прибрежным домам особенно досталось от германских «штукасов». Улица обрывалась у бухты, подрезанная глубокими окопами оплетенными колючей проволокой. Все прибрежные города превращались в крепости, раскидывали в стороны крылья минных полей и траншей… Вражеский десант угрожал приморским городам; к борьбе с ним готовились.

Немцы еще ни разу не рискнули высадить десанты, хотя при стратегическом наступлении в их руках были удобные базы и отличные десантные суда, переправленные на Черное море из Ла–Манша. А сколько раз немцы видели у захваченных ими берегов суда черноморцев и черные бушлаты наших моряков?

В Новороссийске Букреев детально изучил систему германских приморских укреплений. Мины, ползучка, спрятанная в траве, проволока в несколько колов, траншеи с бетонными колпаками для пулеметов и противока- терных пушек, хода сообщения ко второй линии окопов, убежища от бомбежек и артогня. Дальше — бойницы в стенах и фундаментах зданий, баррикады и перед ними снова мины и волчьи ямы. Укрепления были сломлены героями сентябрьского штурма; они были окроплены кровью черноморцев. Это были первые жертвы на пути к освобождению Севастополя.

Букреев требовательно проводил подготовку батальона.

Штурм с моря должен быть молниеносным. Придавленный подготовительным огнем артиллерии противник должен увидеть перед собой стремительных матросов–десантников. «Сломив берег», надо штурмовать в глубину. Врагов, оставшихся в живых, заливает лава второй волны, а группы прорыва, вломившись в глубину обороны, двигаются вперед и вперед. Первый удар — все! Неудача первой волны — провал всей операции. Батальон шел в первой волне штурма Крыма.

Букреев приказал организовать на берегу моря тренировочные площадки. Десантники учились сбегать по трапу на берег, занимать свои места на корабле, высаживаться по трапу и вплавь. Каждый обязан знать, кто за кем сбегает с корабля, чтобы при ночной высадке не вышло беспорядка. Выбирая тип судна, Букреев, так же как и его предшественники, остановился на мелких судах. Они могли вплотную пристать к берегу, и люди, особенно в условиях зимней высадки, не выкупавшись в воде и не промерзнув, конечно, окажутся боеспособней. Кроме того, высадка с мелких судов может пойти быстрее, а в десантной операции приобретает значение каждая секунда-.

Секунда — приготовились; секунда — судно у берега, секунда — бросились и дальше по стуку секундной стрелки — уцепились, полетели гранаты, первый прыжок, пока еще не укатился грохот разрыва, штык и кинжал у горла врага!

Опыт показал, что для удобства управления боем десантный отряд надо делить на небольшие штурмовые группы с таким расчетом, чтобы каждая группа была посажена на одно судно и могла самостоятельно сражаться, но одновременно не утрачивать единства целого. Комок ртути, брошенный на ладонь, вначале рассыпается, но тут же стягивается воедино мускульными движениями собранной воронкой ладони. Так ощущал Букреев опыт предшественников. Ртуть должна обязательно сбегаться к центру. Обязательно. Мельчайшие частички, распыленные на большой площади, — ничто. Букреев инстинктивно сжимал кулак и долго держал его сжатым.

Батальон не мог сразу брать с собой тяжелое оружие— орудия, танкетки. Быстроту «первого броска» ничто не должно стеснять. Артиллерия должна поддержать его с нашего берега. Поддержать не только на том участке, где будут нанесены секретные линии удара, но и на широком фронте, чтобы сбить с толку противника и распылить его внимание.

Букреев посещал артиллеристов и советовался с ними. На Тамань ушли гаубичные и пушечные артиллерийские полки, батареи подвижного дивизиона Солуянова, известные расчеты офицеров Исаюка, Гарматы, Андрианова… Но оставались береговики — опытные люди, понимавшие, чего хотел от них Букреев. Для широкого артиллерийского наступления с элементами демонстрации нужно много пушек. Сотни стволов должны быть направлены на' противника. Кроме того, должно быть и нападение с воздуха. Букреев понимал, что успех десанта зависел не только от подвига группы моряков, но и от объединенных усилий армии, флота и авиации, направленных к одной цели. Порвется одно звено в этой цепи, и может рухнуть в море протянутая через пролив цепь. Летчики и артиллеристы должны точно знать, где находятся люди десанта. Поэтому надо изучить связь, сигнализацию, — тот •условный язык, на котором можно разговаривать, чтобы достигнуть успеха.

Батальон брал с собой все, что нужно: телефонные аппараты, радиостанции, кабель, захватывал с собой артиллеристов–корректировщиков, чтобы они могли по радио направлять огонь батарей. Но нежная аппаратура «высшей связи» могла быть повреждена, — ведь немного нужно, чтобы вывести ее из строя. Поэтому на вооружение поступала дублирующая система «низшей связи». Батраков и Баштовой рекомендовали установить связь внутри боевых групп — рот и взводов.

Батраков внимательно присматривался к деятельности командира батальона, помогал ему, но все же иногда скептически относился к ведущейся Букреевым «кропотливой подготовке».

— Надо, пожалуй, основное постигать на практике, —- сказал однажды Батраков. — Нельзя все предусмотреть. — Он застенчиво улыбнулся и добавил: — Я чувствую, что мы можем «перезаниматься». Получается, как у коровы, когда вымя полное, несдоенное молоко перегорает… Что, если нам дать передохнуть денек. Да устроить… баньку.

После этого разговора последовало решение: «Суточный отдых, баня и культурные развлечения».

Роты направлялись в гарнизонную баню. Наконец‑то они шли по улицам города налегке. Молодые люди, с которых было снято бремя оружия, расправили плечи, повеселели.

Наблюдая за своими людьми, Букреев вспомнил майора Тузина. Он ушел незаметно, куда‑то заместителем начальника в тыловую часть. Букреев припомнил его суждения о сложности роли командира в отряде морской пехоты и невольно потрогал свою морскую фуражку.

Батраков стоял рядом с ним, влюбленно посматривая на своих «орлов». На его голове была все та же фуражка с цветным околышем. Букреев рассказал Батракову свой разговор с Тузиным о «маскараде». Батраков внимательно слушал комбата.

— Чепуха! Что тот Тузин понимает?

— Но вы‑то… носите пехотную фуражку, — заметил Букреев.

— Я? — Батраков расплылся в улыбке. — Ко мне так привыкли. Вроде военной хитрости: красный околышек во время боя видней.

— Для противника?

— Чепуха — для противника! Для противника я не стал бы стараться. Для своих… Ведь у нас ни погон не бывает на ватниках, ни других различий. А в бою все так закоптятся, так становятся похожи друг на друга, что отличить невозможно. Вот тут и нужно отличие. У меня — околыш.

— Вот оно что? Тогда меня могут с кем‑нибудь спутать, — пошутил Букреев.

— Кому надо, не спутает.

…Таня шла рядом с командиром пулеметного взвода Горленко. Девушки гарнизона имели свой банный день, но как медицинская сестра она должна была, проводив роту, дежурить на санпоету.

— Таня и Горленко служили вместе в 144–м батальоне у Острякова. Вместе сражались на перевале, — сказал Батраков.

— Вот оно что! Не знал…

— Такие подробности сразу и не узнаешь, — ответил Батраков, с восхищением вслушиваясь в грянувшую песню:

Не остановит никакая сила Девятый зал десантного броска. Пусть бескозырку за борт ветром сбило, Земля родная, крымская, близка!

— Слышите? Это, пожалуй, получше «Софии Павловны».

— Новая песня?

— Новая… Яровой сам роту получил. Хороший он парень, этот Яровой.

Матросы пели:

Девятый вал дойдет до Митридата, —

Пускай гора над Керчью высока.

Полундра, фриц! Схарчит тебя граната!

Земля родная, крымская, близка!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Ночью Букреев обходил казармы батальона. Он шел уверенными шагами хозяина по выскобленным до желтизны полам коридоров и делал кое–какие замечания дежурному Цыбину. 'Манжула неслышно двигался за ними.

Люди спали, разметавшись после жаркой бани, на соломенных матрацах, на нарах, сшитых из горного дрюка и теса. Букреев с удовлетворением видел, что теперь уже никто не спит на полу в одежде и обуви, под головами у людей подушки, а не коробки с пулеметными лентами или автоматные диски. Оружие, поблескивая сизой смазкой, стояло в пирамидах. Букреев находил, что Геленджик достаточно удален от фронта, чтобы искусственно не создавать здесь фронтовые условия и доматывать силы людей после тяжелых полевых занятий. Солдат должен уметь молниеносно изготовиться по тревоге, но его нельзя беспрерывно держать в напряжении.

Моряки, в свое время приученные на кораблях к аккуратности, быстро возродили и на суше корабельные порядки. Но все же приказание Букреева о побелке стен встретили неодобрением: «Чего их белить? Все равно скоро уходить». Сейчас, видя выбеленные стены, застекленные рамы, чистые постели и полы, Букреев был доволен.

Уставшие за день люди спали тревожным, но глубоким сном. Это были молодые люди, оторванные от семей, от личного счастья.

Ежедневно в батальон приносили сотни конвертов, и, когда почтальон вытряхивал мешок с письмами, их быстро расхватывали сильные, подрагивающие от волнения руки. Люди вскрывали конверты и жадно читали письма, оставаясь наедине с теми, кто называл их в письмах Петями, Колечками, Ванечками… Им писали матери, отцы, жены, сестры, любимые девушки, оставленные там, за чертой фронта. Для них — они прежние: ласковые, нежные, застенчивые ребята; дети — для матерей, братишки — для сестер, сверстники — для девушек, учившихся вместе с ними в школах, маршировавших в пионерских лагерях, танцовавших на вечеринках.

Бойцы разглаживали листки писем, скупо делились новостями с товарищами. Но вот кто‑то крикнул: «Петька, расслюнявился! Мамкину титьку захотел?» Грубая шутка летит, как камень, в раскрытую душу. Уже нет счастливых улыбок на лицах, нет умиротворенного выражения, замерла рука, по–дружески толкавшая приятеля: «А у нас, мол, дома…»

Большие, неуклюжие противотанковые ружья стояли рядами в специальной пирамиде, с гнездами для прикладов. Тут же — ящики с патронами. Яровой спал на койке, строго сдвинув брови и сложив на груди смуглые руки. Любимец своей роты, он заслужил погоны офицера на поле боя. Яровой — лучший пропагандист батальона; о нем неизменно хорошо отзывался Батраков. Позади Ярового спали бойцы его роты. Казалось, рота и сейчас распределилась так, чтобы мгновенно, по приказу своего командира, броситься к оружию.

Каганец отбрасывал на лица спящих неровные световые блики. Букреев заметил, как Яровой чуть приоткрыл глаза и взглядом провожал его, пока он осматривал оружие, обувь, промоченную при высадке.

— Обувь надо просушивать, — сделал Букреев замечание Цыбину. — За этим должны следить дневальные.

Пулеметчики Степняка спали в большом зале на нарах, окруживших поставленные в ряд пулеметы, укутанные промасленными чехлами. Степняк лежал так, что его голова была ниже порывисто подымавшейся от дыхания крутой, волосатой груди. Во сне подрагивали и насмешливо кривились губы, и у глаз, оттененных длинными, словно девичьими, ресницами, собирались насмешливые морщинки. Рядом со Степняком спал сержант Василий Котляров, бывший пулеметчик мотобота, прошедший свой путь от Измаила до Геленджика, а с другой стороны — Шулик и длинновязый Брызгалов. У Шулика совсем юное лицо, русые рассыпавшиеся после мытья волосы, тонкое запястье руки и на ней — татуировка, наполовину прикрытая рукавом тельняшки.

Брызгалов, в отличие от своего друга, спал тревожно, лежал на животе, уткнув лицо в ладони. Он глухо стонал, иногда громко вскрикивал. Тогда стриженая его голова приподнималась от подушки. Поводив сонным мутным взором по комнате, он снова опускал голову на ладони и засыпал.

Дневальный Курдюмов, или дядя Петро, как называли его в батальоне, так как он был единственным человеком старше сорока лет, стоял возле Букреева, осматривавшего пулеметы, и с неудовольствием следил за бормотанием Брызгалова. Брызгалов опять закричал. Курдюмов придвинулся к нему и слегка толкнул его прикладом винтовки.

Брызгалов поднялся, протер глаза.

Тревога?

Спи, спи… тише, — зашипел Петро. — Командира побудишь. Сам знаешь, какой у него сон соловьиный.

Брызгалов, так и не поняв, что от него требуют, повел тем же бессознательным взглядом по Букрееву и Цыбину и заснул.

— Тут девушки, товарищ капитан, — сказал Цыбин, когда они остановились перед закрытой дверью.

Букреев повернулся и своей молодцеватой походкой кавалериста молча вышел на улицу.

— Вы можете итти отдыхать, — сказал он Цыбину.

Цыбин ушел. Букреев, ожидая пока шофер и Манжула заведут остывший мотор «газика», смотрел, как дрожит искристый свет прожектора над острыми верхушками деревьев на той стороне, в Солнцедаре. Сюда, с тяжелобомбардировочных аэродромов, работавших всю ночь, доходили неумолчные шумы. Море плескалось о камни, где‑то далеко подвывал шакал и слышался однообразный шум автоколонн, идущих через Михайловский перевал х Тамани, где собирались силы наступления.

— Куда сейчас, товарищ капитан? —» спросил Манжула.

Мотор урчал на малых оборотах. Водитель пробовал передачи, рычали шестерни сцеплений.

— Домой, Манжула, — сказал Букреев. — Сегодня и мы должны отдохнуть.

…Цыбин постоял у окна, наблюдая, как светлый ус автомобильных фар последний раз скользнул по черепичной крыше невысокого домика и погас.

— Беспокойный командир, — сказал Цыбину незаметно подошедший дядя Петро. — Что бы спать…

— Каждому свои заботы, — ответил Цыбин и пошел через казарму первой роты к девушкам.

Они были устроены в отдельной комнате. Все достали моряки — койки, одеяла, подушки, чтобы скрасить быт Девушек. На окнах висели занавески, сшитые из марли. И у них стояла пирамида с оружием.

Девушки спали, за исключением Тани и Нади Котляро- вой, сестры–хирургички, некрасивой плотной девушки с мужскими плечами и прямыми, коротко остриженными волосами, перехваченными дешевым гребнем.

— Не спите еще? — сказал Цыбин.

— Не спим, — ответила Надя.

— Командир батальона обход делал. Хотел к вам зайти, не зашел.

— Напрасно, — сказала Таня.

Цыбин пристально посмотрел на нее и, ничего не сказав, обратился к Наде:

— Письмо читаешь?

— Письмо, товарищ старший лейтенант.

— Плакала, что ли?

— Может быть. — Надя натянула одеяло до подбородка.

— Меньше к сердцу принимай, что из дому пишут. Помню, стояли мы на Шапсугском перевале… Вы, кажется, там тоже были, Таня?

— Была.

— Так вот… Стоим насмерть, позади море, флоту быть или не быть, досада такая, что, кажется, грыз бы кулаки, а тут письмо от жены… Долго кружило, через Грузию, пока пришло из Сибири на Шапсугский перевал. И в том письме только про одно — телка сдохла. Не знал я той телки, без меня купили, без меня сдохла, и целое письмо про телку. Слезы и тому подобное. А тут за флот душа болит. Что она понимает там, в Сибири, жена моя…

— Ее винить тоже нельзя, — сказала Надя, — у нее свое, у вас свое.

— Может и так, — согласился Цыбин и, постояв еще с минуту, ушел медленными тяжелыми шагами.

Надя заплакала, утирая слезы пододеяльником. Таня, перегнувшись к ней со своей кровати, утешала. Надя плакала над письмом брата, вернувшегося из госпиталя без ноги, и слова утешения были для нее, как часто бывает в таких случаях, какие‑то пустые.

— Хорошо хоть жив, Надюша.

— Без ноги, — всхлипывает Надя. — Девятнадцать ему всего… Всего девятнадцать.

Таня пересела к ней на кровать, накрылась одеялом и сидела, прислонившись к Наде, поглаживая ее волосы.

— Горе везде, Надя. Война принесла много горя.

Я знаю, знаю… Иди, Таня. Ты замерзла. Обулась бы. На мои… Простудишься…

Надя пошарила под кроватью и насильно сунула ноги Татьяны в свои мокрые ботинки. Сырость поползла от них по всему телу, но Таня не могла сразу же сбросить так трогательно предложенную обувь. Дождавшись, когда подруга затихла, Таня сняла ботинки и прыгнула в свою постель. Надя повернулась к ней:

— У тебя тоже есть горе, Таня?

— Есть.

— Прямо не верится. Ты такая красивая, образованная и…

— Что?

— Счастливая с виду…

— Счастливая? Почему ты так решила, Надя?

— У тебя хороший жених.

— Ты разве знаешь его?

— Знаю.

— Кто же?

— Капитан–лейтенант Курасов.

— Кто тебе сказал?

— Все знают. Гарнизон невелик.

— Вот оно что. — Таня задумалась. — Да, он хороший, Надя.

— И все же есть горе и у тебя… Я не спрашиваю — не надо. Зачем? А то опять разревусь… Где бы ему устроить хороший протез? С протезом было 'бы совсем незаметно.

Надя тяжело вздохнула, отвернулась и притихла.

…Батраков сидел за столиком в комнатке небольшого домика, где он жил вместе с начальником особого отдела и помощником комбата по хозяйственной части, и писал письмо жене. Он до обожания любил свою семью, отделенную сейчас от него тысячами километров, но еще более родную от перенесенных страданий. Жена и трое детей ушли из Ленинграда под бомбежками и с трудом дотянулись до кировской области, где и задержались. Там умер их ребенок. Письмо о смерти сына Батраков получил в госпитале в Сочи, где лечился после того, как в Севастополе, отброшенный взрывом артиллерийского снаряда, был тяжело контужен и почти потерял слух.

Мало кто знал, что «комиссар», холодно опускающий в карман письмо жены, оставшись один, торопливо разрывал конверт и десятки раз перечитывал каждую строку, как бы впитывая в себя то, что писали ему жена и старшая дочь, которую он представлял себе только такой, как видел в последний раз, — с тонкими косичками, в коротком сереньком платьице и с папкой нот.

Батраков писал, улыбаясь тем строчкам, где в юмористических, ободряющих тонах расписывал свое житье- бытье, и насупливаясь, когда все же приходилось кое о чем поговорить серьезно и подсказать, как придется поступить, если…

Горбань дремал в проходной комнате на топчане. Он давно бы заснул, но хотелось предложить «комиссару» ужин: молоко, добытое за шесть километров, и вареные всмятку яйца. Он пытался было войти к капитану с ужином, но тот замахал на него руками — пришлось скрыться.

Горбань дремал, свесив одну ногу с топчана, надвинув на лоб бескозырку, обняв левой рукой автомат. В полудреме он думал об оплошности Манжулы, сосватавшего комбату комнату в противоположной части города, куда без машины не так‑то легко добраться. Хотя и Манжулу обвинять было несправедливо: не мог же он поступиться удобствами комбата ради удовольствия постоянного общения двух друзей с линейного корабля «Севастополь»!

Горбань думал, что начальники их батальона, сухопутные военные специалисты, слишком много занимаются подготовкой к такому простому делу, как сражение. Чего, казалось бы, легче — ворваться с моря с «полундрой» на берег и расшвырять неприятеля? Горбаню нужно было отличиться на суше, чтобы загладить свой малый грех и снова возвратиться на линкор. Но когда же представится возможность отличиться в бою? Не придется ли ему всю войну вот так продрыхать на топчанах, таская с собой оружие, могущее истребить не менее сотни оккупантов.

Горбань, вспомнив, что у него против худых мыслей припасена бутыль с вином, поднялся и подошел к шкафчику. Послышались звяканье железной кружки и бульканье. Горбань уже поднял наполненную вином кружку, когда зазвонил телефон.

Медленно поднимая к уху трубку, Горбань услышал голос начальника штаба, срочно требующего капитана Батракова. Тон был такой, что нужно было (хотя этого не мог видеть начальник штаба) вытянуться, произнести «есть» и сразу, ворвавшись в комнату к замполиту, сообщить ему вызов начштаба. Батраков обладал способностью понимать Горбаня с полуслова. Увидев Горбаня, он встал, с шумом отодвинул стул и направился к телефону. Разговор был чрезвычайно короток — он походил на обмен условными сигналами.

— Найти немедленно помощника по хозяйственной части, — приказал Батраков, — ив штаб.

— А вы куда, товарищ капитан? — Горбань бросился за ним.

— Исполнять! — отрезал Батраков, не оборачиваясь. — И с ним ожидать нас в штабе.

Горбань сообразил, что означает слово «нас», бросил вдогонку капитану привычное «есть» и, не. проверив даже, кто подъехал за замполитом на машине, исчез в темноте.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Сняв гимнастерку и сапоги и надев туфли, Букреев расхаживал по своей комнате. Он только что перечитал письма жены, переадресованные ему из П. Письма были ответом на его телеграмму, посланную еще из П., в которой он сообщал, что вызов семьи к нему откладывается на неопределенное время. Занятый по службе, Букреев тогда быстро пробежал глазами неровные строки письма жены; в нем наряду с тоской по мужу были жалобы на быт, на разные домашние дела, которыми жена была обременена в далеком и чужом городе. Тон письма тогда неприятно кольнул его. Предстояло большое и опасное дело, и в сравнении с ним заботы жены показались мелкими. Теперь он мог разобраться во всем «на свободе». Шагая по ком- нате, он прикидывал, чем можно сейчас помочь семье. «Чорт возьми, как все же долго, оказывается, тянется война, если у нее износились туфли и платья и девочки повырастали так, что им уже меняли башмаки! Удивительно! Что же сделать для них? Написать горсовету, чтобы выдали какие‑нибудь ордера на одежду и обувь? Неудобно просить. Сколько сейчас таких, как он. У нее есть аттестат. Но что значит его тысяча рублей в сравнении с теми ценами, о которых она пишет? Лучше всего выписать семыо поближе к себе. Тут легче жить и обернуться. Но как? В настоящее время это неудобно, да и нехорошо сейчас заниматься личными делами».

За тонкой перегородкой слышался голос Манжулы и стариков–хозяев. Букреев невольно прислушался к разговору за стеной.

— Разве можно так, — сокрушенно говорил старик. — Сколько он спит? Три часа в сутки?

— Что потопаешь, то полопаешь, дедушка, — ответил ему Манжула.

— Может, чайку подогреть? — вмешался робкий голос старушки.

— Какой же чай, бабушка, раз достал я два кавуна и парного молока, — ответил Манжула.

— Нельзя мешать молоко и арбуз, для желудка плохо.

— До войны нельзя было, бабушка, а зараз все можно. Зараз все смешалось.

Букреев постучал в стенку. Манжула появился в дверях.

— Я вас слушаю, товарищ капитан.

— Вы, товарищ Манжула… — Букреев подыскивал слова, — дали бы… покой хозяевам. Они же пока не у нас в батальоне.

— Есть, товарищ капитан. Вы приказали…

— Тише. — Букреев вздохнул. — Теперь ответьте мне: где у вас семья?

— У меня нет семьи, товарищ капитан.

— Нет?

— Так точно, нет, товарищ капитан.

— И не было?

— Была, товарищ капитан.

— Где же она сейчас, ваша семья?

— Всю немцы уничтожили, товарищ капитан.

Манжула стоял неподвижно, коричневый и скрученный из мускулов, действительно «корень», как назвал его когда‑то Курасов.

— Отдыхайте, Манжула, — после длинной паузы скатал Букреев. — Вы мне сегодня не понадобитесь.

— Я. приготовил ужин, товарищ капитан.

— Оставьте его на завтрак…

— Есть, товарищ капитан.

За стеной после ухода Манжулы наступила полная тишина. Букрееву даже стало тягостно. Хоть бы кашлянул кто‑нибудь или перекинулся словом. Его приказ был выполнен Манжулой с поразительной точностью. Надо было отвечать жене насчет всего: и когда, наконец, будет встреча, и об обуви детям, и еще о многом другом. Букреев взял чистый лист бумаги, карандаш и долго сидел, задумавшись, не зная, как приступить к щепетильному делу, как ответить на все три письма жены, чтобы она не обвинила его в черствости, в нежелании помочь хотя бы советом… Он знает, что ей не легко, но так же живут другие…

Подъехавшая к дому машина вывела его из задумчивости. Кто‑то шел по саду. Кто бы это мог быть? Букреев раздвинул шторы на окне. На крыльце стоял человек. Стук. Так стучал Батраков. Впущенный Манжулой, замполит вошел в комнату и своим тихим голосом передал срочный вызов контр–адмирала.

Пока Букреев натягивал влажные сапоги, Батраков рассказывал о том, что, вероятно, Звенягин уже поднял корабли по тревоге; по огонькам заметно движение.

Букреев защелкнул пряжку пояса и поправил пистолет.

— Очевидно, идем морем?

— Стало быть, морем.

— Неужели сразу в десант?

— Что? — переспросил Батраков.

— Я говорю, неужели сразу отсюда в десант?

— Не думаю. — Батраков пожал плечами. — Если высаживаться куда‑нибудь на Судак или Алушту, тогда другое дело, но на Керченский отсюда невыгодно.

Они вышли к машине в сопровождении Манжулы. На яблонях покачивались верхние ветви, с шелестом падали последние листья. В проломах туч, идущих от мыса До- оба, как в прорубях, отражались звезды. У причалов Тонкого мыса зафыркали моторы. Машина шла мимо темных редких домов и высоких деревьев, будто только сейчас сбежавшихся вместе. По дороге из Кабардинки, то пропадая, то появляясь, бежали автомобильные огни. Может быть, кто‑нибудь спешил сюда с флотского командного пункта.

Батраков сидел рядом с Манжулой, прикурнув у ветрового окошка, спокойный, молчаливый и как будто равнодушный ко всему. Букреев хотел перекинуться с ним словечком, но неожиданно почувствовал досаду на своего заместителя и одиночество. Он не мог тогда еще понять и оценить поведение человека, для которого приближение бури лучше ненадежного штиля.

У Мещерякова сидел, как всегда, тщательно выбритый, предупредительный Шагаев. В штабе все было попреж- нему спокойно. Карта военных действий советско–германского фронта была исколота булавками, прихватывавшими красный шерстяной шнур. На левом фланге фронта шнур делил на ровные части Керченский пролив, уходя вниз от косы Чушки и западной оконечности Таманского полуострова и обрываясь разлохмаченными линиями на траверзе мыса Панагии.

Мещеряков говорил по телефону с командующим флотом, когда в кабинет вошли Букреев и Батраков. Предложив им кивком головы садиться, контр–адмирал продолжал разговор. Положив трубку, он встал, поздоровался с Букреевым и Батраковым, неторопливо разъяснил им цель вызова и их задачи. Они сводились к тому, что нужно было по тревоге поднять батальон, обмундировать в новое зимнее, погрузить на суда и выйти к фронту. На сборы и погрузку давалось два часа. Все хозяйственное имущество и обоз оставлялись. С собой надо было захватить только носимый запас боеприпасов и провианта.

— Моряки вас доставят в целости и сохранности до Таманского полуострова, — веселым голосом закончил Мещеряков. — С моря вас отлично обеспечат, а с воздуха позаботится генерал Ермаченков… Желаю удачи, Николай Александрович и… Николай Васильевич. Какое совпадение! Сразу два Николая. Добрый знак! Николай‑то Мирликийский всегда был добрым хранителем моряков. А тут сразу два Николая! — Мещеряков провожал Букреева и Батракова.

— Мы с Шагаевым от вас далеко не отстанем. Машиной выезжаем, как только справимся со всеми делами. Но на Таманском полуострове наш старший начальник — командующий фронтом. Ваш начальник и мой начальник.

У дверей, предупредительно раскрытых адъютантом, контр–адмирал остановился, хлопнул себя по лбу.

— Вот память, чуть было не забыл! — лицо Мещерякова стало серьезным. — Насчет ваших семей…

У Батракова сразу вспыхнули уши и побледнели щеки.

— Что с семьями?

— Ничего худого, Николай Васильевич! Просто мы втихомолку от вас договорились с Военным советом и решили ваши семьи выписать в Геленджик. Поближе к вам..

— В Геленджик? — Букреев удивленно посмотрел на Мещерякова.

— Здесь скоро будет вполне безопасно, Николай Александрович.

Букрееву стало неловко, так как контр–адмирал мог неправильно понять его удивление.

— Я не насчет безопасности семьи, товарищ контр–адмирал. Хотя это тоже важно… Но моя семья очень далеко отсюда…

— В Самарканде. Знаем и улицу и номер дома.

— Им будет трудно самим выехать оттуда, так же как из Кировской области семье Батракова. У нас детворы много.

— Моя жена сама выедет отлично, — обрадованно перебил Батраков, — выедет! Ко мне выедет хоть на край света.

— А все же мы направим за ними людей, — сказал Мещеряков, улыбнувшись. — В Кировскую область поедут моряки–вятичи, побывают и у себя дома и поивезут «батрачат». А в Самарканд мы решили направить Хайдара.

— Хайдара? Вы знаете Хайдара, товарищ контр–адмирал?

— О, вы, по всему видно, Букреев, плохого мнения о нас! — Мещеряков указал на себя и смеющегося Шагаева, стоявшего рядом с ним. —Хайдара, кстати, обнаружил товарищ Шагаев. Ему же принадлежит инициатива вызова сюда ваших семей. Ну, спешите, еще раз желаю удачи на переходе. А в Тамани встретимся.

Букреев и Батраков молча сели в машину и поехали, не проронив ни слова, почти до самого порта. Подъехав к порту, они присмотрелись к сторожевым кораблям, подходившим к причалам. Звенягин привел свой дивизион, и порт как бы проснулся. Вспыхивали фонарики, освещая то часовых с автоматами на груди, то конную бричку с высокими колесами, заваленную клеймеными мешками с мукой, то моряков в высоких сапогах и кожаных костюмах.

Когда снова пошли безжизненные улицы, голые деревья и черные кусты, Батраков приник к уху Букреева и громко сказал:

— Умница‑то адмирал, а? Теперь надо воевать хорошо… чтобы вернуться.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Батальон, поднятый по боевой тревоге, выстроился во внутреннем казарменном дворе. Попрежнему неумолчно, дремотно–лениво шумело море и в лесу, у гор, плакали не то совы, не то южные филины.

Вызванные из строя ротные и взводные командиры отдалились от своих шеренг, подошли, откозыряли. Выслушав комбата, офицеры не задавали вопросов — все было известно: получить новое зимнее обмундирование, боевые припасы и выйти к местам погрузки. Командиры разъяснили задачу своим подразделениям, и люди, повинуясь отрывистым, отданным вполголоса командам, побежали в казармы.

— После того как мы сами переоблачимся, я соберу на несколько минут парторгов и комсоргов, — сказал Батраков.

— Хорошо, — согласился Букреев, — и кстати надо посмотреть, чтобы люди ничего лишнего не набирали. Сундучки и все лишние вещи сразу же сдавать.

В казармах люди переодевались в ватные стеганые куртки и штаны, армейские гимнастерки, меняли сапоги и ботинки. Не слышалось обычного при побудках балагурства. Бойцы были внимательно серьезны. Новички, следуя ветеранам, тщательно осматривали свои вещевые мешки, облегчая их, пришивали дополнительные карманчики для запалов. Полученные всеми меховые шапки прятали в мешки и оставались — пусть в старых и холодных, но родных бескозырках. Черные верхи бескозырок затягивали чехлами хаки, чтобы днем при палубной перевозке не демаскировать корабли.

Ровный густой гул стоял в казармах.

Помощник комбата по хозяйственной части, толстый и обычно медлительный человек, бегал по коридорам, покрикивал, суетился. Он побаивался комбата и, заметив его, еще пуще старался показать свое служебное рвение. Он разносил угрюмого старшину, работающего в складе материально–технического снабжения.

— Что случилось, товарищ старший лейтенант? — спросил Букреев.

— Маята, маята, товарищ капитан! — Он вынул платок, вытер потную шею. — Беда, если сам не досмотришь, сам не проследишь. Вот этот, — он указал на старшину, — полторы сотни противотанковых гранат передал пулеметчикам. Все набиваются патронами и гранатами до пазух…

— А что же, консервами набиваться, — строго перебил его Батраков, — или лапшой?

— Но ведь мне разъяснили, что боевые припасы они получат там, а я должен выдать только обычную норму.

— Где там? — спросил Букреев.

— На Тамани. В армейских складах, товарищ капитан. А продпаек выдаю я на пять полных суток. А они все требуют гранаты и патроны…

Букреев посмотрел на Батракова, на его смеющиеся глаза и понял, что такое поведение моряков ему по сердцу. Но приказ его, комбата, должен быть беспрекословно выполнен. Впереди был поход, и неизвестно, когда они Дойдут до конечного пункта.

— Продовольствие, — Букреев помедлил, — должно быть захвачено полностью, до последнего грамма. И вы мне за это отвечаете, товарищ старший лейтенант. Во–вторых, боевые припасы отпускать по норме, указанной мной. Никаких самовольных поступков…

— Слушаю, товарищ капитан. А ваше обмундирование я выдал вашим ординарцам. Они вас ждут… Разрешите сопроводить, товарищ капитан?

— Продолжайте заниматься своим делом.

— Подобрали обмундирование лучшее, что могли. Но извините, не в магазине… — и в этот миг помощник увидел автоматчиков, сваливших вороха старого обмундирования возле бачков с питьевой водой. Не докончив начатой фразы, он вприпрыжку побежал по коридору, мелькая толстыми икрами, обтянутыми хромовыми голенищами сапог.

— Тузина выдвиженец этот, толстомясый, — хмурясь, сказал Батраков.

— Но пока он должностное лицо в батальоне.

— Боеприпасов жалко. Что их солить?

Букреев понимал, что упрек замполита в какой‑то мере относился и к нему, к Букрееву.

— Видите, Николай Васильевич, — мягко сказал Букреев. — Мне очень по душе люди нашего батальона, скажу больше — я полюбил их. Но мне непонятно одно…

— Что именно?

— Почему моряки, образец дисциплины и строевой четкости, сходя на сушу, кое‑что забывают…

Батраков приблизился, поднес ладонь к уху, стал очень внимательным и, как показалось Букрееву, настороженным.

— Приказ есть приказ, — продолжал Букреев, — и я буду всегда требовать от своих людей безусловного выполнения приказа.

— Правильно. Но чем они приказ нарушили? Берут больше гранат? Ну, и пусть берут на здоровье.

— Гранаты пусть берут, но не за счет продовольствия. При операции я могу согласиться — больше боеприпасов, меньше караваев, но на подходе, когда нужно накопление сил для броска…

— Конечно, вы тоже правы, — согласился Батраков, — но десантник научен опытом. Он приучен на тетю не надеяться. Вот увидите, когда пойдем на Крым, ничто его не остановит. Письма будут выбрасывать, белье, а патроны брать.

— Тогда и приказ им будет такой.

В комнате, указанной помхозом, кроме Манжулы и Горбаня, их поджидали парторг батальона Линник, застенчивый, сравнительно пожилой человек, и комсомольский организатор Курилов, молодой лейтенант с узким лицом и волевым подбородком. Батраков на ходу распоясался, бросил сапоги. Он начал переодеваться и одновременно инструктировал Линника и Курилова, наклонившихся к нему, чтобы расслышать его тихий и быстрый говорок. Букреев слышал, что его мысль о беспрекословном выполнении всех приказов разъяснена замполитом со строгой отчетливостью. Букреев мог лишний раз убедиться в том, что его заместитель очень практичен, целеустремлен в политработе, ясно определяет задачу коммунистов и комсомольцев в предстоящей операции. Батраков привык точно и с партийной добросовестностью выполнять свои обязанности на войне, так же как в свое время он на Кировском заводе обтачивал на токарном станке детали; так же, как потом, мобилизованный в политотдел маши- но–тракторной станции, он в башкирской деревне скромно, но с железной настойчивостью проводил линию партии, доверившей ему работу в деревне.

Теперь, в войну, он, уверенный в справедливости того, чему отдавал всю свою жизнь до сих пор, выполнял порученное ему дело. «Хороший Батраков, — подумал Букреев, — с ним как‑то надежно».

С сожалением сбросив свои темносиние бриджи, залоснившиеся от седла, Букреев надел холодные и жесткие ватные брюки со штрипками. Следуя примеоу замполита, он впервые надел тельняшку и на нее армейскую гимнастерку с вышитым на рукаве якорем на черном фоне шеврона, окаймленного золотым сутажем.

— Ворот расстегнуть? Морскую душу показать? — пошутил Букреев.

— Морская душа и без показа видна. Ее нарочно не покажешь, не застегнешь. Вот какие дела, Букреев. — Батраков прикрепил к поясу полевую сумку, повесил на плечо автомат и тихо добавил: — Я пока свой народ обговорю, ты… вы… — поправился он, — черкните письмецо домой, жинке.

— Почему именно сейчас?

— Шагаев просил. Чтобы с человеком, который за ней выедет, передать. А то уйдем в десант, другие дела при- Дут… Письма надо передать сегодня же Шагаеву, просил.

— Хорошо, Николай Васильевич, А ты? …вы?

Батраков, покраснев, вынул из кармана письмо в мятом конверте и застенчиво сунул его Букрееву.

— Вообще примета нехорошая… письма… Но у нас причина иная… Ну, я пошел.

— Через пятнадцать минут тронемся, — сказал Букреев, пристукивая сапогами, тугими от шерстяной портянки. — Сапоги я, Николай Васильевич, решил оставить старые. Не люблю необношенной обуви.

— Они у вас… ничего.

Батраков вышел в сопровождении Линника и Курилова. В коридоре на баяне заиграли «Землянку». Это была, как говорил Баштовой, любимая на Малой земле песня Цезаря Куникова. Букреев придвинул ближе лампу, вынул блокнот, вечное перо. Самарканд, как это далеко… И листок бумаги, на котором он в правом уголке поставил дату, казалось, не мог теперь дойти туда, к границам Китая и Афганистана.

Не изменяя привычке, Букреев писал крупным и четким почерком: «Родная моя Ленушка. Это письмо передаю с Хайдаром, который выезжает за вами в Самарканд. Наше желание быть вместе или хотя бы поближе исполняется в канун очень важного для меня дня. Наша будущая встреча, может быть, явится наградой мне за то, что я должен сделать. Ты догадываешься, о чем я говорю. Оснований для беспокойства у тебя не должно быть. Ведь наконец‑то начинается моя прямая работа по единственной моей специальности, которую я изучал свыше пятнадцати лет. Часто, скажу откровенно, я сетовал на то, что ничем почти себя не оправдал, что спокойствие семьи моей, спасение родины добывалось как бы другими руками. Мне было тяжело, а как профессионалу–военному просто стыдно, хотя, может быть, таких, как я, и приберегали для решительного удара по врагу. Видишь, я начинаю хвастать… Итак, сегодня сердце мое бьется спокойнее, чем всегда…»

Букреев посмотрел на часы. Прошло шесть минут. Он перечитал написанное и понял, что все это не то, — не те слова. «Чепуха какая‑то, — подумал он, — ведь нужно было просто рассказать по–деловому о принятом им решении о переезде и всё». Он продолжал на втором листике блокнота: «Ты выедешь вместе с детьми в Геленджик и займешь мою комнату, где я оставляю кое–какие вещи у хороших старичков–хозяев. Здесь подождешь меня. Береги детей, особенно на пароходе от Красноводска до Баку. Каспий сейчас штормит, и простудить дочурок нетрудно. Во всех дорожных заботах вполне положись на Хайдара. Ты, надеюсь, не забыла его?»

Не перечитывая, Букреев надписал адрес на конверте.

— Манжула, вот эти два письма немедленно отвезите начальнику политотдела базы капитану первого ранга Шагаеву. Оттуда — прямо к пристани.

Букреев вышел из казармы вместе с Манжулой. Батальон, готовый к походу, был уже во дворе. В коридорах на полу виднелись следы сапог, валялась солома, много рваной бумаги. Стало сразу неуютно, холодно. Где‑то хлопнуло окно, и по пустым помещениям разнесся звон разбитого стекла.

Во дворе слышался тихий гомон.

К Букрееву подошли батальонный врач майор медицинской службы Фуркасов, Баштовой и Батраков.

— Я говорю нашему комиссару, что зимой неприятно итти в десант, — сказал доктор, протирая стекла очков.

Фуркасов был известен Букрееву еще по г. П., где доктор «следил за его сердечком».

— Прошу объяснить, Андрей Андреевич.

— Не люблю купаться в холодной воде. У меня — шут ее дери! — нудная и ничуть не романтичная болезнь, люмбоишиалгия. Что‑нибудь говорит вам это название?

Фуркасов был добряком по натуре, любил поиграть в карты, выпить винца, не чурался хорошеньких медсестер. Весь склад его характера был глубоко мирным, воинственных людей он не понимал, в чем откровенно сознавался.

— Вам‑то тонуть еще не приходилось, доктор? — спросил Букреев.

— Если бы мне приходилось тонуть, вы не имели бы удовольствия видеть сейчас перед собой своего начальника медсанчасти, товарищ капитан. Я родился и рос, как вам известно, в Оренбургских степях и плаваю, как английский стальной топор.

Все коротко посмеялись.

Батальон был построен Степняком. Букреев спустился с крыльца. Сырая трава пружинила под ногами, и сырость ощущалась всем телом. Из лощины поднимался туман.

Букреев скомандовал, и голос его возвратило эхо.

Большое извилистое тело батальона поползло мимо кустов можжевельника и боярышника, похожих на огромных птиц, заночевавших возле дороги. Море из‑за кустов было не видно и шумело где‑то далеко внизу. Вот и белостенный домик начальника штаба. В одном окне просвечивала тонкая полоска. И ночь как бы сразу теплеет, головы людей поворачиваются к домику, и все притихают, как будто боясь растревожить его мирный покой. Среди идущих по дороге много тех, кто хорошо знает автоматчицу Олю — теперь жену начальника штаба. Баштовой побежал вперед, проститься. Теперь все слышат женский приглушенный плач, всхлипывания и расстроенный голос Баштового.

Таня, поравнявшись с калиткой, крикнула из строя. «Оля, прощай, родная».

Возглас Тани оборвал чей‑то оклик. И опять тишина, топот ног. Потерянный за изгибом дороги домик многое напомнил всем. Теперь лучше молчать и думать. Под подковками сапог вспыхивали искорки.

Баштовой догнал колонну и пристроился к головной группе офицеров.

Пулеметная рота замыкала колонну. Шулик и Брызгалоз шли в последних рядах. Позади них шли дядя Петро, бывший подводник Павленко, рассудительный украинец с Полтавщины и два друга Воронков и Василенко, вместе отслужившие еще до войны в Тихоокеанском флоте и призванные с орудийного завода, где они собирали «сто- тридцатки».

Шулик придерживал обеими руками тяжелый станок пулемета, прикрепленный к спине. Он недовольно по привычке брюзжал:

— Одна ночь как ночь выпала и ту отняли.

— Война ночи боится, — неопределенно утешил Брызгалов.

— Сейчас, видать, по всему фронту суета, солдату спать некогда, — сказал Воронков.

Шулик полуобернулся.

— Проснулся наконец‑то Воронков. А то чую, кто же позади меня сопит и сопит?

— Суета наперед нас поспешает, — заметил Павленко в ответ на слова Воронкова, — не она за нами, а мы за ней. Такое уж наше дело — мыкать по свету, Шулик.

— Я уж замыкался на этих побегушках. Скоро зарежь,

кровь не пойдет!

— Толк хоть есть от твоей маяты, Шулик, — сказал дядя Петро. — Грешно сейчас судьбу гневить. По всем фронтам немец побег.

— Гонят его везде, дядя Петро, — согласился Шулик, —

— А помнишь деньки–денечки? Коряво нам приходилось. Знай отступали.

— Моряки не отступали, — сказал Павленко.

— Тебе просто посчастливилось, Павленко. Ты тогда под водой плавал… А мне довелось Керченский пролив от Камыш–Буруна до Таманского порта еще в сорок втором форсировать, в мае месяце, друг ты мой…

— Легко его брать, пролив? — деловито спросил до этого молчавший Василенко.

— Смотря, на чем его брать и когда. Я тогда его брал, повторяю, в мае на камере. Надул камеру своим духом и пошел грести отцовскими веслами.

— Руками что ль?

— А то чем же!

— Ты давние времена припомнил. Теперь наши уже Днепр перефорсировали, — сказал Воронков.

— Мне Днепр не довелось оставлять, потому и не могу про него ничего вспомнить, кроме того, что мальчишкой в нем чуть было не утоп.

— Там, по всему заметно, тоже моряки работают, — заметил Брызгалов.

В разговор снова вмешался дядя Петро.

— Моряки? Где же их столько набрать? Пехота немцу копыта отрывает, армия. Под Киевом как будто и работали моряки, но всего одна бригада. Мне невдомек, ребята, Потапова, случаем, не туда перекинули?

— Потапов, слышно, на Балтике, — сказал Павленко.

Воронков тихо рассмеялся.

— Теперь Иван Ефимович Петров так погнал немца с i амани, что камеры не успел приспособить. Передавали раненые ребята из двести пятьдесят пятой бригады, на одной только Чушке тысяч десять его выложили…

— Не видел, не знаю. — Шулик поерзал плечами, затекшими от ноши. — Тамань на этот раз без Шулика размоталась.

Рота шла в положении «вольно», как обычно при ночных маршах. Пулеметчики тихонько переговаривались во всех взводах. Иногда шагавший по обочине Горленко прикрикивал, и разговоры замолкали, но не надолго.

— Побанились хотя во–время, — сказал Павленко после длительного молчания.

— Теперь долго до мочалки будем добираться, — поддержал его Шулик. — Банить будут соленой водой да шрапнельным веником.

— В Крыму сообразим, — сказал дядя Петро. — Ив Феодосьи бани имеются, наверняка знаю.

— До Федосьи вытрусишь кости, — пошутил Шулик. — До Федосьи Керчь надо через пролив взять, а потом — Турецкий вал, Акманайские укрепления, а там еще Три Колодезя и еще.. — После небольшой паузы, во время которой были слышны только трудное дыхание и скрипенье новых подошв по мокрой кремнистой дороге, Шулик тихонько запел:

В Армавире я бывал,

На квартирку раз попал. Там сидели две красотки, На них юбочки коротки.

Гоп тиар–дар–дам!

Чем девчонки виноваты, Что юбчонки маловаты…

— Кому что, а Шулику везде юбчонки, — укорил его дядя Петро.

— Ты бы тоже не против, дядя Петро. Да вот лысина не позволяет.

— И чего тебе далась моя лысина?

— Не тот анфас! — Шулик хихикнул.

— Верба, верба, зеленая ветка, — пробурчал дядя Петро.

Входили в город. На окраине по всей длине улицы остановилась на ночь колонна грузовых машин. В разгороженном саду, под яблоней, выделявшейся своей низкой и округлой кроной, горел костер. Вокруг огня стояли и сидели на корточках красноармейцы.

— Этим чудакам везде, как у тещи на именинах, — неодобрительно заметил Брызгалов. — Тут объекты рядом, а они огни открыли.

— Теперь немцу не до твоих объектов, — перебил его Воронков. — Пущай ребята погреются. Ночи на этом Кавказе холодные. — Он вгляделся в сторону костра. — Василенко, может, машины с Горького идут, наших горьковчан узнаем.

— А что они тебе, если и узнаешь?

— Письмишко бы самый раз подкинуть. Тут шоферы, бывает, по маршруту гоняют машины в оба конца.

— Вряд ли, Воронков.

Красноармейцы, заметив колонну, оставили костер и направились к дороге. Спавшие на грузовиках вставали, спрыгивали на землю. Колонна была разбужена, и везде зачернели силуэты вооруженных пехотинцев.

Роты без взаимного сговора подтянулись, выравнялись в четверках, «взяли ногу». Они шли под взглядами людей другой воинской части — солдат, знавших, что такое настоящий шаг и «выправка» каждого взвода. Может быть, их наблюдали сейчас будущие соратники по штурму Крыма. Моряки вышагивали, как на параде.

Привычное ухо Букреева сразу уловило изменение ритма движения.

— Слышите, комиссар? — спросил Букреев.

Батраков оглянулся, его глаза блеснули, и на лице можно было угадать одобрительную улыбку.

От грузовика к грузовику переходил уважительный говор:

— Матросы пошли!

— Морская пехота тронула! Десантники!

— Раз моряки тронули, на Крым пойдем.

Высокий боец в накинутой на плечи шинели крикнул с трехоски.

— Севастополь брать, морячки?

— Это тебе не пышка, — дружелюбно ответил ему Кондратенко, шагавший во главе взвода матросов «тридцатки». — Его и на ладошку не кинешь, горяч.

И моряки слышали товарищеское одобрение красноармейцев, взаимное уважение друг к другу воюющих советских людей, хотя и одетых в разные формы.

— Морская пехота тронула! Матросы!

— Эти дадут немцам духу!

Букреев прислушивался к этим возгласам, так же как к ритмичному рокоту подкованных сапог позади себя. Как бы то ни было, но и его бессонными заботами создана эта воинская часть. Он чувствовал за собой сильный и слаженный отряд.

…В районе пристани моряков встретили Шалунов, одетый в кожаный костюм, высокие штормовые сапоги, зюдвестку, и Манжула. Они сразу напомнили Букрееву благополучный переход от П. — это было как бы добрым предзнаменованием. Шалунов, как всегда общительный и ве–селый, попросил разрешения комбата развести роты по кораблям. Не один десант сажал Шалунов на корабли. Перешучиваясь с офицерами (почти все ему были знакомы по прошлым операциям), Шалунов каждой роте указал направление. Везде у него были расставлены распорядители и потому никто не толпился на пирсе. Люди paстекались по кораблям с быстротой, похвальной даже для такой хорошо обученной десантной части.

С урчаньем плескалась вода. Доски причала, казалось, то поднимались, то уходили из‑под ног. Ошвартованные борт о борт сторожевые катера выделялись тонкими крестовинками мачт, контурами своих рубок и кругами зачехленных прожекторов.

Подошел Звенягин и, скупо похвалив Букрееву его людей, закурил. Казалось, он хвалил за хорошую погрузку больше по привычке, а думал о чем‑то другом, более важном для него. На кораблях слышались беззлобные перебранки, которые, очевидно, бывают при всех посадках, стук складываемых на палубы пулеметов и металлических ящиков с боеприпасами. Медчасть погрузилась к Курасову. Невдалеке, скрытые темнотой, разговаривали командир корабля, Фуркасов и Таня.

— Жизнь разумного существа, — говорил доктор, — со всеми ее неприятностями — драками, десантами — все же отличная штука. И жизнь именно человека. Ведь подумать только, мог бы я прийти в этот мир какой‑нибудь козявкой, дождевым червем или хуже того…

— Или хуже того — тараканом–прусаком, а еще хуже того — просто немцем, — смеясь вставил Курасов.

— Ну что немец? Тоже человек, к сожалению…

— Не говорите при мне этого, — воскликнула Таня. — Стоит только подумать, что моя мама и ребенок…

Звенягин помычал, вытряхнул из трубки пепел.

— Жизнь. Все о ней говорят. Вы слышали, Букреев, ворон, как будто триста лет живет. И все летает, каркает клюет. За триста лет можно все крылья себе расшатать! А?

Возле пирса остановилась автомашина. Свет фар упал на побеленную будочку дежурного и погас. Кто‑то хлопнул дверкой машины. Звенягин прислушался к быстрым и уверенным шагам.

— Контр–адмирал?

— Неужели сам?

Это приехал Шагаев. Он подошел, поздоровался.

Букреев пожал большую холодную руку Шагаева и доложил о погрузке.

— Итак, через три минуты в поход? — Шагаев поежился. — А где Батраков?

— Он на корабле, — ответил Букреев. — Прикажете его позвать, товарищ капитан первого ранга?

— Нет. Не надо… — Шагаев стоял высокий, полный, заложив руки за спину. — Контр–адмирал просил извинить его за отсутствие. Он срочно вызван на фо–Ка–Пэ. — Шагаев посмотрел на часы. — Давайте, Звенягин. Только не теряйте радиосвязи с берегом. Прошлый раз сами отбивались от авиации, а сообщи нам, подкинули бы истребителей. — Шагаев обратился к Букрееву. — Письма я получил. Иван Сергеевич просил передать вам, что все обещанное будет строго выполнено.

…На палубе — узкой и неустойчивой — сидели и лежали люди. Кое‑кто спал. К мостику пришлось проходить между телами, вещевыми мешками и оружием. Возле палубных орудийных установок стояли комендоры.

С появлением Звенягина на командном мостике все пришло в движение. Его приказания, отданные резким голосом, были повторены всему дивизиону. Разом заработали моторы. Все двенадцать кораблей почти одновременно отвалили от пирса. Горы отодвинулись, и чаша бухты, оттененная мертвым звездным светом, становилась все меньше и меньше.

У мостика флагманского корабля стояли Баштовой и Манжула. Баштовой напряженно всматривался в быстро Уходящие высоты Толстого мыса. Над обрывом мельк-7 нул, погас и снова вспыхнул огонек. Звенягин наклонился к Букрееву.

— Ольга морзит своему, — сказал он. — Тяжело ей сейчас одной оставаться… Все же лучше, когда семья подальше…

На выходе из бухты посвежело. И как это обычно бывает при свежей погоде, море сильнее запахло солью и рыбой, водорослями, прелой древесиной и травами. Корабли проходили фарватер при бортовой качке.

Волны били в один борт, и холодная водяная пыль прилетала на палубу.

У берегов еще была заметна белая кайма прибоя. Но вот она исчезла. Над скалами мыса Дооб засигналил небольшой прожектор. Это был прощальный привет уходившим кораблям от гвардейцев береговых батарей сева- стопольца Матушенко.

Справа лежала пустынная Цемесская бухта, а в глубине ее, у обветренных, неласковых гор, угадывались развалины Новороссийска.

Звенягин круто повернул, и корабли легли на курс к Таманскому полуострову.

Часть вторая

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Обогнув скалистые обрывы Мысхако, Звенягин вытянул дивизион в строгую кильватерную колонну. Светосигнальный «люкас» флагмана бросил последние узкие и прерывистые пучки разноцветных лучей и погас. Корабли подтянулись и теперь неслись вперед, как бы связанные пенной грядой бурунов.

Возле орудия стояла Таня, прислушиваясь к однообразному мрачному шуму моря. Ветер забрасывал на корму соленые брызги, посвистывал в мачте и стволах зенитных пулеметов. Таня видела Курасова, стоявшего позади коренастого штурвального.

Чуть накренившись на правый борт, шел корабль Звенягина, по положению в строю названный передним мателотом. Необычное слово — мателот — казалось Тане сейчас каким‑то таинственным прозвищем и очень подходило к этому темному и как будто крылатому кораблю.

И Курасов и Звенягин представлялись теперь Тане не хорошими друзьями, а людьми недосягаемыми. Курасов не оборачивался, хотя и знал — Таня стоит позади и наблюдает за ним. Она догадывалась, что даже и сейчас Анатолий думает о ней.

С мягким утомительным рокотом работали моторы. Корабль, то окунаясь носом, то припадая на корму, Догонял белые гребни волн и подминал их под себя. Раздавленные волны уходили в темноту ночи.

Лежащие на палубе краснофлотцы взвода связи пошептались. Один из них приподнялся.

— Таня, устраивались бы с нами. Мы бы потеснились.

— Спасибо, ребята, — дружески ответила она. — Я спущусь вниз.

— Внизу битком, Таня.

— Нам капитан–лейтенант уступил свою каюту.

— В каюте затишней, — согласился моряк. — А то мы бы и здесь пристроили вас знаменито…

— Спасибо, ребята.

Таня прислонилась спиной к орудию и смотрела на неясные очертания гористых берегов. Вспомнилось недавнее прошлое, связанное с этими местами… Они плыли на теплоходе «Аджаристан» из Ялты в Новороссийск. Эти же, сейчас темные, берега от Анапы до Абрау–Дюрсо стояли голубой искристой стенкой, и даже скучные известняковые осыпи и срезы радужно играли под солнцем. Каждое деревцо, резко очерченное от комля до верхушки, сверкало блестками листьев и туго натянутой на стволы тонкой корой. С берегов доходили запахи нагретой жарким солнцем виноградной лозы, опьяняющие ароматы зреющего хмеля, пшеничных и кукурузных полей, щедро брошенных золотыми квадратами в долинах и на взгорьях.

Влюбленный в Таню паренек, комсомольский работник, с которым она познакомилась на курорте в Мис- хоре, был рядом с ней. Дельфины, алчно ожидавшие подачки, кружились возле теплохода, один выплыл совсем близко. Таня непроизвольно прижалась к спутнику. И тогда, впервые за время их знакомства, застенчивый белобрысый паренек Матвей (так звали его) вдруг обнял Таню сильными руками и горячо поцеловал ее. Ей было приятно, ново и страшно… Вырвавшись от него, она побежала. Коротко остриженные волосы взлетали над ее головой, в ушах звенело.

В тот же день в ресторане они пили шампанское «Абрау–Дюрсо», чокаясь длинными бокалами. На столике стояла ваза с персиками и бархатными гроздьями муската. Тане, скромной студентке медицинского института, было неловко оттого, что два официанта, пожилых и солидных, с седыми усами, ловили и предупреждали каждое ее желание. Уходя, она не знала, как их отблагодарить, и, покраснев, на прощанье пожала им руки. При подъеме на трапе Матвей полуобнял ее и шепнул: «Ты мило обошлась с ними. Я тебя за это еще больше люблю». Все это ясно припомнилось сейчас Тане.

В Новороссийске Матвей задержался у них в семье на неделю на правах жениха. Мать присматривалась к нему и, наконец, утвердила танин выбор. Неделя прошла очень быстро. Мать пекла пироги, Матвей приносил к обеду вино. Вечерами ходили пить бузу, есть восточные сладости и играть на нардах в кофейне.

Таня перевелась в Москву. Матвей оказался хорошим человеком. Почти ежедневно молодожены встречались у манежа, там, где скрещивается много трамвайных и троллейбусных путей, и вместе возвращались в свою квартиру на Красную Пресню. Счастливые, безмятежные дни!

Потом пришла война. Матвей однажды возвратился домой в скрипучих сапогах и гимнастерке. На рукавах были нашиты красные звезды по тогдашней форме политработников.

Матвей приник к спавшему ребенку. Таня запомнила вид Матвея, сразу возмужавшего, сосредоточенного и решительного, как и его товарищи, комсомольцы, призванные на войну. Все мирное было сразу отброшено и на время забыто. Тогда еще Таня поняла, что немцам придется встретиться с сильным народом, принявшим вызов и идущим на любые испытания во имя победы.

— Езжай к маме, в Новороссийск, — сказал Матвей, — там спокойнее и лучше будет для ребенка…

В Новороссийске она узнала о гибели мужа в боях под Москвой. В зимнюю штормовую ночь она вышла на улицу, завернувшись в платок. Лысая гора гудела от норд–оста. Железный ветер срывал крыши, уносил заборы, переворачивал вагоны. В бухте тревожно ревели корабли. Скрипели и гнулись стволы обледенелых деревьев. В ту ночь Таня увидела бойцов морской пехоты. Они прошли мимо нее, скрипя подошвами сапог. Брови, ресницы — все было бело от мороза, сурово и грозно. Не сознавая, что делает, Таня пристроилась к колонне. Моряки шли спасать от норд–оста корабли, которые должны были уйти в осажденный Севастополь.

Она работала рядом с моряками. Когда ее разглядели, удивились. Командир батальона уставился на нее тяжелым и непонимающим взглядом. «Ты откуда, деваха? — спросил он. — Норд–остом с Лысой горы принесло?» Она не могла сразу ответить на грубый вопрос, заданный хриплым' голосом простуженного человека. Ее поддержал Горленко: «Товарищ майор! Она поработала с нами. Севастопольцы и ей должны сказать спасибо!» — «Так ты‑то чего страдала вместе с нами, деваха?» — более ласково спросил командир батальона. «У меня немцы убили мужа… мужа убили». Майор присмотрелся к ней внимательно: «Где убили?» — «Под Москвой…» — «Под Москвой, — протянул с уважением майор. — Под Москвой не зря гибли наши люди».

Горленко напоил ее чаем из алюминиевой фляжки, дал хлеба и овечьего сыра. Потом приписали по ее просьбе к батальону медицинской сестрой. Уходя из дому, она видела, как мальчишка тянулся к ней пухленькими «перевязанными» ручонками. Мальчишка был похож на Матвея.

Все в ее воспоминаниях было светло до страшной черты, проведенной по жизни беспощадной рукой войны. Радость жизни возвратилась к Тане вместе с Курасовым. Что было на войне до встречи с ним? На ее плечи как будто взвален был непосильный груз, который вот–вот раздавит ее. Она была нервна, грубила начальству, ее перевели в госпиталь. Ее назвали холодным словом: «недисциплинированная». Правда, люди внимательно пытались разгадать причину ее проступков, заглянуть в ее душу, но она не открывалась никому. Она не могла быть ровна и спокойна. Ее мысли были там, в городке, отделенном от нее только невысокой лесистой грядой. Потом город освободили. Но он был пуст и зловещ. Куда‑то угнали ее добрую мать и ребенка. Может быть, по кремнистым дорогам, под кнутом и прикладом пошла она с внуком на руках…

Курасов тоже поздно узнал об ее горе. В домике Баштового она призналась во всем. Да, у нее был ребенок. Анатолий понял ее, утешил и не упрекнул.

Но воспоминания о Матвее и своем поступке перед памятью о нем наполняло сердце Тани ноющей тоской.

Чужим и очень далеким показался вдруг Курасов. Не тот, ласковый и влюбленный, а этот, видневшийся впереди черной тенью.

— Как тяжело! — простонала Таня. — Как нехорошо.

Слова, произнесенные вслух, заставили обернуться к ней стоявшего рядом комендора.

— Шли бы спать, сестра, — сказал он. — Тут зябко. — И, помолчав, добавил: — Кабы не вахта, я давно бы похрапывал в кубрике…

Таня слышала комендора, но что он говорит, не поняла. Она жила сейчас в своем собственном мире и не хотелось уходить из охватившего ее полузабытья.

Низкий по тону гул чужих моторов, нараставший со стороны Крыма, словно разбудил Таню. Теперь она слышала и басовый гул хорошо работавших авиационных моторов и шум моря… Ей показалось, что в разрыве облаков появилась и исчезла большая, крестообразная тень.

Боевая тревога разбудила всех. Повернули пулеметы, матово блеснули спущенные из приемников ленты. Связные перебрались поближе к штурманской рубке. Таня инстинктивно, как бы ища поддержки, очутилась возле Курасова.

— Иди вниз, Татьяна, — резко бросил он.

— Я останусь здесь.

Курасов, не обращая на нее внимания, наклонился к штурвальному, правая его рука легла на коробку машинного телеграфа. Самолеты сбросили осветительные ракеты. Волны, освещенные мертвенным светом, как будто сразу застыли литыми золотистыми гребнями.

На парашютах спускались «лампы», тучи летели теперь растрепанные, дымчатые. Осветились берега, овальные спады высоток, покрытых кудряшками кустов, промоины овражин, выброшенный на песчаную отмель баркас.

— Триста тысяч свечей каждая бомбочка, — сказал Шалунов, вышедший из рубки, — любой семье на всю Жизнь освещения хватило бы.

Корабли пока не открывали огня, чтобы не обнаружить себя.

Парашюты опустились на воду, точно большие белокрылые птицы. Вот они взмахнули крыльями, исчезло последнее белое пятно, и снова стало темно. Гул самолетов постепенно затих к весту.

Курасов тихо, но тоном приказания сказал Тане:

— Спокойной ночи.

Таня быстро окинула взором его неулыбчивое лицо, и оно показалось ей очень далеким, чужим. Так, наверное, не поступил бы Матвей на его месте. Прошлое упрямо и требовательно как бы звало ее к себе. Таня опустила голову и произнесла тихо и недружелюбно:

— Я уйду.

И пошла от него, скользя по мокрой палубе.

— Таня! — тихо позвал ее Курасов, почувствовав недоброе в ее голосе.

Она слышала его, но сейчас почувствовала себя обиженной. Поэтому она не откликнулась на зов Курасова, подумала: «Это мне в наказание за все, за все». Ноги подламывались, когда она опускалась по отвесному трапу. В коридорчике сидели люди, на брезентовых мешках стояли переносные походные рации.

В каюте, на койке, прислонившись, сидел доктор. Надя Котлярова устроилась у столика, поставив локти на раскрытую книгу со страницами, очерченными кое–где зеленым карандашом. Прямые волосы девушки свесились, и на них болтался дешевый гребень. Надя спала, подперев кулаками полные свои щеки, покрытые веснушками.

Таня села рядом с подругой и машинально вытащила из‑под ее локтей книжку. Надя не проснулась. Доктор скосил глаза, исподволь наблюдал за Таней.

— Да… — вымолвила она, смотря перед собой затуманенными от слез глазами.

— Таня, — позвал доктор.

Таня встрепенулась.

— Вы не спите, Андрей Андреевич?

— Дремлю… Таня, вы, по–моему, напрасно раньше времени ослабляете свою нервную систему.

— Не понимаю, доктор…

— Что вы там делали наверху?

— Ничего… Приходили немцы и сбрасывали САБы.

Установим, что САБы — это светящиеся авиационные бомбы, — сказал доктор. — Но зачем вам лишний раз наблюдать подвеску этих небесных ламп. От их света мне всегда становится не по себе.

— Почему?

— Кажется, это тот самый свет, которым освещена дорога туда, к большинству, как выражался Лев Николаевич Толстой.

Таня сняла мокрую куртку, повесила ее на стул.

— Картина была изумительная, Андрей Андреевич.

— Я знаю изумительные картины Иванова, Репина, Сурикова. Но САБы! Собачья кличка. Они недостойны, чтобы их называли культурным словом: картина.

За тонкой обшивкой колотилось море. Поскрипывал корпус корабля. С задраек иллюминаторов капало. Казалось, что море уже просачивается в каюту. На крючке покачивалась фуражка Курасова, в подражание фуражке Звенягина — с узкими полями и прямым козырьком. На стене висела фотографическая карточка Тани. Таня была снята в берете, из‑под ворота морской шинели виднелся китель, окаймленный белым подворотничком, через плечо перекинута лямка санитарной сумки. Таню снимал военный фото–корреспондент после возвращения батальона с перевала. Курасову карточка сопутствовала в походах и, как он уверял, приносила ему счастье. Таня решила снять карточку… Пусть он подумает, почему она так сделала… Она покачнулась к ней, и в это время продолжительно зазвонили колокола громкого боя. Надя приподняла голову, провела сонными мутными глазами.

— Боевая, Таня?

— Да, — опускаясь на свое место, беззвучно произнесла Таня.

— Когда только дойдем до Тамани? Ночи краю нет.

Надя прикрыла уши ладонями и опять задремала.

— У нее великолепная нервная система, — сказал доктор. — Там, кажется, начинается еще одна изумительная картина.

От орудийных выстрелов задрожал корпус корабля. Открыл огонь крупнокалиберный зенитный пулемет.

— Разбудите Котлярову.

Доктор непроизвольно вздрагивал, хотя он делал усилия, чтобы сдержаться. Таня растолкала подругу, и та проснулась, потерла кулаками глаза.

— Воздух, — спокойно установила она.

— Раненых придется перевязывать здесь, Котлярова.

— Есть, товарищ майор медицинской службы.

Надя деловито очистила столик, накрыла полотенцем и принялась извлекать из сумки шприцы, флаконы, коробку с хирургическим инструментарием.

Взрыв авиационной бомбы прошел ржавым скрежущим звуком по всей обшивке. Корабль тряхнуло. Доктор очутился у дверей каюты. Тонкая стальная обшивка корпуса корабля отделяла их сейчас от бездонных глубин моря. Небольшая пробоина, и вода ворвется сюда.

Скорострельные пушки продолжали бить. Корабль, трясясь и напрягая свои машины, мчался вперед…

Доктор понял, что корабль ведет бой и люди там, наверху, не потеряли присутствия духа. Стеснительно оглянувшись, доктор прикрыл глаза. На висках его пульсировали утолщенные, зигзагообразные жилки. Таня смотрела на доктора, не осуждала его и думала о Курасове. Сейчас, в минуту опасности, пришедшей к ним обоим, она сразу простила его. Но, простив, она сейчас же со стыдом призналась сама себе, что прощать‑то нечего.

Что он сделал ей плохого? И неужели теперь они оба из‑за нее будут наказаны?

Стреляли соседние корабли. Звуки боя там, наверху, разлетались по огромным просторам моря и воздуха, а здесь… Их металлическая узкая коробка ныряла в волнах, стучала и гудела. Послышался характерный свист пикирующего бомбардировщика. Корабль круто развернулся, и в каюте всех бросило влево. Грохнуло далеко за кормой.

— Раненых пока нет, — сказал доктор, — но нас самих кажется доколотят…

Таня взяла в руки книгу, страница была подчеркнута Курасовым.

«Всякое живое существо в силу инстинкта боится смерти, — читала громко Таня, — но человеку дана воля, чтобы побороть этот инстинкт. Звери не только боятся смерти каждый для себя, но и боятся смерти других, себе подобных. Когда какое‑нибудь животное впадает в предсмертную агонию, то все окружающее его стадо разбегается. Человек поборол в себе это чувство… более того, человек с древних времен стремится побороть в себе опасение за свою жизнь, и военная доблесть, в которой пренебрежение к смерти есть главное, давно уже была в наибольшем почете…»

— Чего замолкли? — спросил доктор. — Читайте.

Таня захлопнула книгу:

— Я больше не могу.

Орудия палубных установок стреляли реже. Взрывов не слышалось ни вблизи, ни в отдалении.

— У человека с достаточно сильной волей хватит самообладания, чтобы побороть в себе чувство страха, — сказал доктор, будто в чем‑то оправдываясь. — Человек не может не слышать пальбы пушек, прикрепленных почти к его темени, но он должен приучить себя, чтобы шум этих пушек не мешал ему исполнять свое дело, хотя бы оно требовало сильного мозгового напряжения… Я лично любуюсь нашей Надей и прямо‑таки искренно завидую ей.

Надя расчесала гребнем волосы.

— А вы знаете, отбой, — сказала она. — Слышите?

— Слышим. — Доктор погладил усики. — Ансамбль песни и пляски объявил небольшой антра кт. Удивительно, ни одного раненого, а казалось…

— Подождите, доктор, — попросила Таня, прислушиваясь к шуму в коридоре и громким голосам.

В каюту вошел Курасов. Он был возбужден, глаза блестели, струи воды стекали с его кожаного пальто. Он снял зюдвестку, стряхнул ее и рассмеялся.

— Тридцать шесть бомб сбросили на дивизион! И ни одной в цель!

— Поздравляю, — доктор шутливо отвесил поклон Ку- расову. — Только мне не по нутру вся наша статистика. Не попал — и хорошо. Чего вы над ними смеетесь?

— Ну, а как же! Сколько селитры зря сгорело.

— А если бы не зря сгорело, пришлось бы по методу Садко путешествовать, — пробрюзжал доктор. — М–да… — Он прищурился, поманил пальцем Надю. — Мне все же хотелось познакомить вас, Надя, с правилами подъема и спуска тяжело раненых в узкие судовые люки.

— Товарищ майор медицинской службы, нам показывали…

— А вот я еще раз проинструктирую. Пойдемте‑ка.

Курасов и Таня остались одни.

— Я думал о тебе там, — сказал он. — Я только сейчас понял, что значишь ты для меня…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Шла крупная, так называемая спорная волна. Ветер дул теперь в лоб, как бы стараясь развернуть в обратную сторону курчавины барашков. Рассвет прояснил гористые берега, открыл море по всему горизонту, но окраска всего окружающего была по–осеннему серая и хмурая.

После боя с немецкими бомбардировщиками корабли шли снова в кильватерном строю. Букреев, не покидавший мостика с начала перехода, удовлетворенно пересчитал суда. Их попрежнему было двенадцать. Караван не потерял не только ни одного корабля, но ни одного человека. Никто даже не был ранен. Букреев смотрел на Звеняги- на с чувством товарищеского одобрения.

Звенягин засунул руки в карманы кожаного пальто. На нем была фуражка, надвинутая на лоб, высокие сапоги на толстой подошве. Его перчатки–краги лежали на ящике с сигнальными флагами. Командир корабля изредка, обменивался фразами со Звенягиным и внимательно просматривал море. Шумопеленгаторы улавливали в море присутствие подводной лодки, но она была где‑то далеко.

Десантники спали, накрывшись плащ–палатками. Вахтенные краснофлотцы стояли на своих местах. На вороненом стволе крупнокалиберного пулемета, на зубьях патронов тускло поблескивали, словно литые, капли воды. Корабль нырял, то зарываясь в волну, то выбрасывая нос, и тогда по засаленным скулам резво слетали водяные струи.

Звенягин старался не встречаться глазами с Букрее- вым. Ночью, во время боя, когда корабль должен был быстро уклониться от пикирующего на него Юнкерса, растерялся штурвальный. Так как было темно и маневр вначале ограничивался небольшим пространством, они чуть не врезались в корабль Курасова. Звенягин, раньше всех понявший опасность, отстранил рулевого и, быстро переложив руль, спас положение. Никто, кроме него самого, не знал, что он пережил в этот короткий миг. Может быть, их корабль и не налетел бы на Курасова, так как тот тоже успел отвернуть. По всей вероятности, и не нужно было самому бросаться к рулю. Но, припоминая подробности, Звенягин понимал, что иначе он поступить не мог. Это был его сорок шестой бой! Сорок шестой бой! И хотя он сделал все, что положено, и сделал это хорошо, он почувствовал какую‑то гнетущую слабость и душевную тревогу.

Манжула выглянул из люка. Его сосредоточенные невеселые глаза остановились на Букрееве. Потом Манжула, броско выпрыгнув на палубу, направился к мостику, умело балансируя на своих крепких коротких ногах. В его руках был термос и что‑то завернутое в салфетку.

— Я принес чай, товарищ капитан, — сказал Манжула, останавливаясь у мостика.

— Чай? — удивленно переспросил Букреев. — Слышите, Павел Михайлович? А в узелке что?

— Гренки, товарищ капитан.

По лицу Звенягин а пробежала улыбка, разгладившая складки у рта и междубровья. Звенягин поправил фуражку, сбив ее немного набок, подмигнул.

— Удивительный народ наши краснофлотцы, Букреев. Вскипятить чай и нажарить гренки на нашем тарантасе!

— Выпьете чаю, Павел Михайлович?

— Еще бы! И если можно с гренками.

Звенягин взял кружку. Отхлебнув несколько глотков чая, Звенягин передал кружку штурвальному, а сам стал на его месте.

— Мы люди морские, брюки костромские! — крикнул он.

Вахтенные комендоры, услыхав командира дивизиона, заулыбались, принялись расталкивать спящих десантников. Из‑под мокрой парусины показались заспанные лица. На палубе становилось людней и веселей. Неожиданно, пробив узкие облака, скользнули лучи солнца и водяная, бесцветная пыль заиграла всеми цветами радуги.

Дивизион догнали два гидросамолета–разведчика. Они пролетели совсем близко. Были видны летчики в черных шлемах, штурмана, стрелки–радисты под целлулоидными колпаками турельных хвостовых пулеметов. Экипажи са- молетов были известны всем морякам дивизиона, они базировались рядом на Тонком мысу. Моряки читали но- мера машин, махали зюдвестками.

— «Эмбээры» пошарят по проливу, — сказал Звенягин, провожая самолеты глазами, — узнают, что там подготовили для нас фрицы.

Потом появились желтопузые «кобры», быстрые, с острыми змеиными носами, с тонкими, скошенными крыльями.

Все знали летчиков воздушной дивизии Героя Советского Союза Любимова, летавших на «аэрокобрах». Moжет быть, во главе этой шестерки истребителей летел сам Любимов, асс Черного моря, продолжавший свою опасную и почетную службу, несмотря на потерю ноги в бою под Юшунью. «Аэрокобры» поднялись выше и скрылись за облаками.

Вскоре морская авиаразведка предупредила Звенягина о появлении групп из москитного флота противника, крейсировавших на входе в Керченский пролив, очевидно, с расчетом произвести атаку каравана. Звенягин, получивший приказ не подвергать перегруженные корабли риску морского сражения, держал курс к проливу. Казалось, этот герой морских сражений решил пренебречь указаниями командования и здесь сразиться с врагом. Но противник, очевидно, решил не выходить на оперативный черноморский простор, а устроить засаду в устье пролива. Звенягин кодировал: «Прошу немецких разведчиков не отгонять».

Южное побережье Таманского полуострова открылось пустынными, розно срезанными берегами с белой каймой прибоя. В облачной дымке угадывались горы Крыма. Перемычка далекой вулканической гряды как бы связывала западное побережье с заклубленными облачностью высотами Предкавказья.

Тамань! Древняя таинственная земля лежала перед взором Букреева. Вспомнились давно прочитанные книги о коралловых океанских островах, о Саргасовом море. Волны кипели у побережья, и нигде нельзя было обнару- жить признаков жизни. Как будто они были первыми мореплавателями, подходившими к этому полуострову.

На траверзе мыса Железного рога показались два «ягуара». Выполняя приказ флагмана, разведчиков не отогнали. Пройдя над кораблями, «ягуары» скрылись.

— Добро, — сказал Звенягин, — теперь пусть ждут…

Корабли круто повернули к земле, к тому пункту, где сосредоточивались десантные войска.

Букреев передал на все корабли команду приготовиться к высадке. Берег приближался. Теперь были хорошо различимы железные остовы полузатопленных самоходных немецких барж и незаметный издали, прилипший к воде, причал. Крутое прибрежье заканчивалось песчаным отмельным подбоем, по которому неслись длинные, пенные волны. Чайки, отяжелевшие от обильной пищи, уже без крика выхватывали глушеную рыбешку, засеребрившую море. Бакланы охотились в одиночку, подолгу прицеливаясь к добыче и спускаясь на нее с устремленными вперед клювами и хищно разжатыми лапами.

— Недавно бомбили, — равнодушно заметил Звенягин. — Имейте в виду, Букреев, нужно очень быстро произвести рейдовую разгрузку. К причалу нам не подойти, здесь очень мелко.

Корабли бросили якоря, но не глушили моторов. От причала сразу же отвалили многовесельные шлюпки и связанный из бревен плот, идущий на шестах, которыми упирались в мелкодонье. На веслах и на шестах работали моряки, радостно кричавшие еще издали.

Десантники умело подтянули к кораблям шлюпки, распределились, сами сели за весла и быстро пошли к берегу. Плот, нагруженный в первый рейд имуществом взвода связи, возглавлялся лейтенантом Плескачевым, ловко, по–рыбачьи, работавшим шестом. Плот легко подносило на волне, опускало, но не захлестывало.

- Не сломайся, Плескачев, — крикнул Рыбалко, устроившийся на корме шлюпки.

— Сломаюсь, починят, Рыбалко! — отозвался Плескачев, налегая на шест.

Наспех сколоченный причал был оборудован деревянными настилами, разлохмаченными и потертыми при швартовке.

Рыбалко, выскочивший первым на помост, определил по этим признакам, что сооружение недавнее, хотя успело потрудиться. На причале поджидали краснофлотцы. На поясах у них висели кинжалы и трофейные пистолеты. Бескозырки были затянуты маско–чехлами.

— Севастополь воевать, братки? — спросил пулеметчиков широкоплечий краснофлотец.

— Сусликов по степи гонять, — огрызнулся Шулик, не любивший загадывать ничего раньше времени.

— Тут сусликов нет. Тут самые слепыши. А крыс сколько, братки!

— Давай, помогай, — оборвал его Шулик, — любишь ты, вижу, парень, языком ножи точить.

— Как языком? — обидчиво спросил краснофлотец, пренебрежительно измеряя взглядом низкорослого Шу- лика. — Ты с какого корабля будешь?

— С крейсера святого лентяя… Тащи‑ка лучше вот весь этот хабур–чабур подальше от водоплеска. Ишь какая волна играет…

Плот вторично возвращался со взводом ПТР. Люди сгрудились, удерживая на весу свои длинноствольные ружья и ящики с патронами. Яровой приспособил вместо правила доску, и плот двигался теперь спорее и не крутился.

Шлюпка с Букреевьгм, Баштовым и Кондратенко шла под ударами весел опытных моряков «тридцатки». Красиво ошвартовавшись, шлюпка снова полетела к кораблям,! и на веслах остались моряки «тридцатки» с гвардейского крейсера «Красный Крым», очевидно, успевшие соскучиться по своей, моряцкой, работе.

Букреев огляделся. Крутой, метров в тридцать, глинистый обрыв тянулся к западу. В противоположной стороне белело резко отличное от морской синевы соленое озеро, вернее, лиман с солончаковым побережьем и низкими Камышевыми порослями. Ветер гнал по озеру сытую волну и со степи сносил в море бурьяны, которые снова прибивались к берегам, мокли и гнили, смешанные с водорослями.

Батальон быстро выгружался и располагался пока у берегов. Пулеметчики ставили на катки пулеметы, минометчики просматривали лямки. Все проверяли и подгоняли снаряжение, перебирали в ладонях запалы гранат, протирали автоматы и винтовки.

Причалила последняя шлюпка с автоматчиками.

Усиленный рокот моторов донесся с моря. Корабли снялись с якорей и, разделившись на две группы, разошлись в разные стороны. Одна группа направилась к Анапе. вторая под командованием Звенягина пошла к Таманскому порту, куда можно было прорваться даже в светлое время суток прорытым в войну каналом у основания Тузлинчской косы. Три орудийных выстрела донеслись с флагманского корабля. Это был прощальный салют Звенягина. Чайки сбились в стаи, закричали. Моряки подняли на винтовки и автоматы бескозырки и долго приветственно махали уходившим кораблям.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Поднявшись на крутобережье, Букреев и Батраков увидели плоскую побуревшую степь, расцвеченную светло- голубыми островками полыни. Большие лиманы, похожие на озера, отделялись от моря солончаковыми мочажинами. На лиманах табунилась дичь, доносился писк не то бекасов, не то чибисов. По небу двигались длинные сырые облака. Букреев закурил папироску и посмотрел на притихшего Батракова. Хитринка играла в уголках букреев- ских губ и в прищуре его черных умных глаз. Он улыбался по–особенному, не разжимая губ, и тогда подрагивали щеки от этой сдержанной улыбки и подбородок, лежавший на туго затянутом воротничке гимнастерки.

— Квартиру нам дали без мебели, Николай Васильевич, а? И хозяев пока нет.

— Нас должны встретить, Шагаев говорил.

— Встретят. Где‑то в этих травах расположилась целая дивизия, а посмотреть — пустыня.

В глубине степи виднелась какая‑то ферма. Туда вела Дорога, но возле нее не замечалось никакого движения. Еще дальше чернели плохо различимые строения, похожие на кошары — степные загоны для овец.

Оттуда по направлению к пристани бежала легковая машина. Машина шла напрямик, по бездорожью. Батраков, из‑под ладони наблюдая за машиной, сказал:

— К нам.

Роты располагались на завтрак. Моряки ломали бурьяны на топливо. Пресной воды поблизости не нашли, и Букреев приказал подошедшему Баштовому пользоваться водой из фляг, костров пока не разжигать.

С Керченского полуострова слышались глухие, но сильные взрывы. Букреев внимательно вслушался.

Машина остановилась возле роты Ярового, шагах в пятидесяти от того места, где стояли Букреев и его заместитель. Из машины неторопливо вылез невысокий армейский офицер в сером плаще с полевыми погонами полковника.

— Наверное, сам полковник Гладышев, — догадался Букреев.

— Пойдем‑ка представляться.

Полковник направился навстречу. Его сопровождали Баштовой и незнакомый худощавый офицер с тонким бледным лицом, одетый в меховую дубленую безрукавку.;

На сырой траве оставались ясные следы, или, как говорят степняки, оставалась сокма. На полынной кружа- винке, покрытой кучками глинистой земли, выброшенной слепышами, полковник остановился, поджидая Букреева и Батракова. Когда они подошли и откозыряли, он представился: «Командир Н–ской стрелковой дивизии, 18 армии Гладышев». Офицер в меховой безрукавке оказался подполковником, начальником штаба дивизии.

— Поздравляю вас с благополучным прибытием, товарищи, — сказал Гладышев. — Вас немцы хотели подхватить?

— Вы уже знаете? — удивленно спросил Букреев.

— Слухом земля полнится. Или, как говорится, у каждого слуха найдется свое ухо, — пошутил полковник и серьезно добавил: — Я был как раз у командующего фронтом, когда Звенягин радировал о нападении бомбардировщиков.

У Гладышева оказался глуховатый голос, не соответствующий его плотной фигуре. На гладко выбритом упитанном лице пролегли морщины, доказывающие, что ему далеко за сорок. Во всем, начиная от новенькой фуражки и замшевых перчаток до отлично начищенных сапог, правда, сейчас забрызганных росой, чувствовалось, что полковник подготовился к встрече. Аккуратный Букреев с сожалением оглядел свой ватный костюм, прошитый полосами, вымазанные грязью головки сапог.

Командир дивизии держался вначале начальнически небрежно, но после нескольких минут разговора, словно рассмотрев и оценив новых, подчиненных ему, офицеров, стал более прост.

— Костров пока не разжигайте, — сказал он в подтверждение приказания Букреева, — немцы следят. Перед вашим приходом бомбили причалы. К счастью, кроме трех раненых пленных румын, никакого результата.

— И рыбки наглушили, товарищ полковник, — заметил Баштовой.

— Рыбу они мастера глушить. Да… Ваш маршрут вот к той фактории, — Гладышев указал в сторону фермы. — Располагаться придется в степи, не прогневайтесь. Место выберете сами, только биваки должны быть скрыты от воздушного наблюдения. Вы придаетесь полку майора Степанова и от него получите продовольствие и пресную воду. Сегодня же свяжетесь с ним и представитесь начальнику политотдела. Вы их найдете в той же фактории.

Полковник с удовольствием произносил слово «фактория». Это не резало уха, так как на фоне пустынной степи, напоминающей какие‑нибудь льяносы или пампасы, подходило именно такое слово.

- Мы хотели попросить вас добавить нам автоматов, — сказал Букреев. — Нам нужно еще примерно полтораста или двести…

— Для кого?

— Для минометчиков и пэтээровцев. Обычно в десанте, когда выходят из строя минометы и противотанковые ружья, расчеты используются в качестве автоматчиков.

— Отлично. — Полковник подумал. — Автоматы получите. Вы учтите, товарищ подполковник… Видите, как важно быть опытным десантником. Кстати, товарищи моряки, у меня полки не плохие, но в десантах не участвовали.

— Мы знаем, — многозначительно сказал Батраков.

- Не участвовали, — повторил полковник, внимательно присматриваясь к Батракову, — хотя и штурмовали Новороссийск. Очень просил бы вас помочь. Выделите опытных десантников и пришлите в наши подразделения для обмена опытом. Нам предстоит дело серьезное. Слышите?

В направлении Керченского полуострова снова грохнуло одновременно несколько взрывов, пронесшихся над степью рокочущими, как горное эхо, волнами.

— Что там происходит? — спросил Букреев. — Мы тоже обратили внимание.

— Готовятся к приему гостей. День и ночь идут взрывные работы. Строят укрепления…

— Вот оно что. — Баштовой повернулся и прислушался. — Там местность позволяет укрепиться с моря.

— Вы там бывали?

— Как же, товарищ полковник. — Баштовой помял-1 ся. — Вместе с майором Степановым, если мне память не изменяет. Ведь он там воевал в сорок втором?

— Он был там. — Гладышев посмотрел на часы. — Мне пора. Да, я лично в десанте буду впервые. Приходите, кое‑что подскажете. Вы специалисты этого сложного дела.

Букреев, поймав дружеский, но хитроватый взгляд зам-| полита, невольно покраснел.

— Я тоже молодой десантник, товарищ полковник, — признался Букреев.

Полковник приподнял черные, но уже с проседью брови, рассмеялся.

— Впервые? Шутите? Но вы же… — он щелкнул себя по козырьку, — моряк?

— Моряк, так сказать, по призванию, но не по специальности. Я пограничник.

— Пограничники, особенно если с Черного моря, все равно моряки. Одна закваска… Заходите и… тем более потолкуем…

Гладышев дружески распростился со всеми, сел в машину. Вскоре брезентовый кузовок. его автомобиля скрылся на приозерной дороге.

— Ну, как? — спросил Букреев.

— Сказал слепой, побачим, — уклончиво ответил Батраков.

— А вы, Иван Васильевич?

Баштовой помялся. Лицо его было хмуро и совсем невесело.

— Я ничего…

— Тут что‑то не так, Баштовой. Чего опечалились?

— Гладышева я не знаю, а вот майора Степанова помню. Неужели к нему попадем?

— А что майор Степанов? — заинтересовался Батраков.

— Знаю я его, к сожалению.

— Знаешь? Давно?

— Давненько. Еще по керченской операции. Не могу похвалить при всем желании.

— Керченская операция 1942 года, — раздумчиво произнес Букреев. — Наше отступление? В мае?

— Ну, не десант, конечно.

— Как же вел себя майор Степанов во время керченской операции?

— Плохо, — зло выпалил Баштовой. — Попалил людей не за цапову душу.

— А он вас знает?

— Меня? — Баштовой рассмеялся. — Еще бы… Напомните ему Камыш–Бурун. Мы с ним столкнулись на переправе. Дело у нас почти до пистолетов дошло.

Ты парень кипяток, — сказал Батраков, заминая разговор. — По–моему, пойдемте‑ка выполнять приказ и двигать к этой, как ее, фактории…

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Вечером командир полка майор Степанов поджидал Букреева в «фактории». По стенам комнатки ползла грибковая плесень, кое–где штукатурка была отбита и виднелись косые сплетения дранки. В окнах, заколоченных жестью от консервных банок, посвистывал ветер. На койке лежали соломенный матрац, прикрытый верблюжьим одеялом, и тощая подушка. На столике, сшитом из ящичных Досок, возле полевых телефонных аппаратов стояли бутылка водки, выложенная на тарелку свиная тушонка и миска с помидорами и огурцами «желтяками». В углу, возле поставленной торчком мохнатой кабардинской бурки» виднелись два автомата с залосненными ремнями, насыпанные на пол гранаты и с полдесятка крупных таманских арбузов.

Степанов, человек средних лет, худощавый лицом, но округлый в поясе, разговаривал с дежурной по медчасти сестрой, молоденькой девушкой, вызывающе–красивой, с осиной талией, перетянутой желтым ремнем.

— Все же я так и не понял, освободили ли вы южную ферму для медчасти батальона? — спросил майор и окинул печальным взглядом нехитрую снедь, расставленную на столе.

Девушка тряхнула головой, пожала плечами.

— Я спрашиваю, — повторил майор.

— Не можем же мы выгнать своих в степь, чтобы поместить этих… краснофлотских девушек, товарищ майор.

— Что? — Майор сделал строгое лицо.

— Я уже сказала. — Девушка облизнула яркие губы, выпрямилась, опустив руки по швам.

Майор остановил взор на ее высокой груди, подчеркнутой туго затянутым ремнем и гимнастеркой.

— Выполнить мое приказание, товарищ сержант медицинской службы.

Девушка подбросила руку к пилотке.

— Вы приказали мне…

— Погодите, — остановил ее майор, — представьте себе, Тамара, вы дома, к вам приехали гости… Неужели вы так негостеприимны по натуре. Ведь это совершенно не в русском характере.

Девушка тряхнула кудряшками, ловко уложенными в блестящие пряди, опускающиеся из‑под пилотки.

— Можно итти, товарищ майор?

— Идите…

Майор, оставшись один, посмеялся и, подойдя к столу, удобней переставил закуску. Потом вынул из кармана перочинный нож, снабженный десятком необходимых в походе принадлежностей, и, отщелкнув вилку, положил нож к одному из приборов.

— Куприенко!

В комнату вошел, пригнувшись в низких дверях, Куприенко, веселый и предприимчивый украинец.

— Я вас слушаю, товарищ майор.

— У нас больше ничего нет в запасах, Куприенко?

— Ничего нема, товарищ майор.

— Может быть, найдется, что‑нибудь на полковой кух- не. Пригласили гостей, моряков, и вот нате… Вот если ты попадешь к морякам…

Вобче я в гостях у моряков ни разу не був, товарищ майор, — весело ответил Куприенко, — но насчет кухни… Ячневая каша к выпивке ни то ни се. Да и моряки ее не уважают.

— А ты откуда знаешь?

Куприенко улыбнулся, показав белые, как сахар, зубы.

— Сегодня в обед выдали морякам ячневой каши. Зашумели, товарищ майор.

— Зашумели? Мне никто не докладывал.

— Докладывать и нечего. Просто зашумели и все. Начиняют, мол, нас, моряков, шрапнелью. Вроде они к такой пище непривычные.

— Вот оно что. Но ели все же?

— Мало кто, товарищ майор. У них свои харчи. И колбаса в банках, и сало, и печенье. И с выпивкой со своей. А воду как пьют… Посчитать, бочек десять отвезли им в степь. Действительно моряки, товарищ майор.

— Тебе уже и воды стало жалко, Куприенко, — отечески пожурил майор, — экий ты жадный. Ну, иди, друг, раз у тебя, кроме тарыбары, ничего к столу не припасено.

Куприенко помялся у дверей.

— Ты не договорил всего, Куприенко? А?

— У меня есть банка бекона, товарищ майор. Могу принести.

— Вот видишь, а темнил.

— Мне один морячок подарил, земляк оказался. Он адъютантом у командира батальона. Манжула по фамилии.

— Земляков успел разыскать. Общительный у тебя характер.

— Який от батько достался.

Через несколько минут после разговора с Куприенко в коридоре послышались голоса, и в комнату вошли Букреев и Манжула. Майор приветливо потряс руку командиру батальона, предложил раздеваться.

— Батракова почему не прихватили?

— Устраивает ночевку. Как бы дождь не пошел ночью. Да… Путешествовал к вам с опаской. Такая темь. Чего Доброго, на мину наскочишь.

— Тут этого добра сколько угодно. Случаи были… В окрестности появились собаки одичавшие. Ну, им, конечно, невдомек, куда люди мин понасовали. Подрывались. Откуда‑то чорт корову принес приблудную, тоже взлетела на воздух. Ну, та пошла, конечно, на говядину…

Куприенко принес банку бекона и долго раскладывал ломтики на тарелке, изредка лукаво посматривая на застывшего у двери Манжулу.

— Куприенко, вы оформляете, как в «Астории». Хватит вам упражняться. Товарищ капитан, если вам не нужен ваш…

Купрненко подмигнул приятелю и увел его за собой. Вскоре за дверью послышались их приглушенные голоса. Майор пригласил гостя к столу. Сам же, попросив разрешения, снял сапоги и переобулся в домашние туфли.

— Предпочтительнее мне, конечно, служить в авиации и, в крайнем случае, в кавалерии, а не в пехоте, — сказал майор, разливая водку. — Мозоли и, очевидно, что‑то подагрическое. Были на юге, лимоны уничтожал. Один знаменитый доктор порекомендовал.

— Помогало?

— Ничего себе. Длительное действие лимонной кислоты и прочая чепуха. Ноги я простудил под Туапсе, когда перевалы держали. Вот была кудрявая служба, Букреев. Ну, с первым знакомством! И за успех нашего совместного и, так сказать, дерзкого по замыслу десантного предприятия.

Настороженный намеками Баштового, Букреев с невольным предубеждением отнесся к майору и утром окончательного мнения о нем не составил, хотя распоряжения Степанова говорили в его пользу. Полк сразу же пришел к ним на помощь всем, чем мог; потеснился в своих мизерных помещениях, снабдил дополнительными плащ–палатками, брезентами, отпустил свежий хлеб. Батальон, лишенный пока своего хозяйства, был огромным, бесприютным детищем, потребности которого не так‑то легко удовлетворить. Требования ротных старшин иногда встречали противодействие хозяйственников полка. Днем вспыхнуло несколько коротких перепалок. Но всегда- последнее, решительное слово оставалось за «хозяином», и на Степанова обижаться нельзя было.

Утомленный хлопотами и проголодавшийся Букреев много и аппетитно ел, это нравилось майору. Незаметно беседа перешла на щепетильную тему, затронутую сегодня Баштовым. Степанов узнал Баштового и догадался, что начальник штаба не мог умолчать о своем знакомстве с командиром полка. Степанов организовал сегодняшнюю встречу без офицеров своего полка, чтобы объясниться.

— Видите ли, Букреев, — начал майор, — я, конечно, мог и не оправдываться перед вами. Но сами знаете, идем на большое дело, и такое дело, где главное — уверенность в каждом. Вернее, доверие к каждому. Мы проверяем солдат, младших командиров, подбираем достойных людей для десанта, так что надо говорить об офицерах, а тем более о старших начальниках. Вы давно в партии, Букреев?

— Членом партии с 1929 года. До этого был, как и полагается в моем возрасте, комсомольцем.

— Я вступил в партию несколько раньше. Но мне и лет побольше. Словом, мы можем говорить сейчас с вами на равной ноге, если только можно так выразиться. По- честному, напрямик. Я не хочу обиняками голову морочить, Букреев… Баштовой очень меня хаял?

— Не так чтобы очень,.. Вернее, он толком ничего и не рассказал. Какая‑то у вас горячая встреча произошла на Камыш–Бурунской переправе. Где‑то вы… «людей попалили». Я понял, вашу часть разбили?

— Понятно. — Степанов вздохнул, веки его дрогнули. — Ну, что же, Букреев. Если прямо сказать, я, конечно, командир битый и, может быть, этим наученный. Правда, другому зад, как говорится, нахлещешь, а голову не набьешь. Про себя этого я не могу сказать. Из Дальнейшего моего рассказа можешь сделать вывод. С Баштовым мы встречались на Керченском полуострове, в апреле–мае 1942 года. Сами знаете, Букреев, тогда время было отличное от сегодняшнего. Отступления, неудачи, нервное время… На полуострове у нас получилось вообще плохо в мае 1942 года. Были ошибки у командования фронтом, были ошибки у нас, у среднего звена. Словом фельдмаршал Клейст воспользовался и тем и другим. Баштовой тогда также был в морской части. Ничего не скажешь, моряки были кристаллом, вокруг которого как бы собиралось все наиболее решительное, смелое, я бы сказал, безгранично смелое. А у меня был молодой состав в батальоне, новички. Опыта не было еще ни у них, ни у меня. Да… Если Баштовой сказал, что я «попалил людей», может, и так. 'Мне самому тяжело до сих пор. Тогда у меня из бока снарядом первый фунт дурного мяса вырвало, Букреев. Но в госпиталь я не лег, и дырка на ходу заросла. Это не особая заслуга моя, но, может быть, и это штришок для ретуши моего портрета… — Степанов встал, прошелся по комнате, пришлепывая туфлями и заложив руки в карманы бриджей.

Ветер посвистывал за окном. Невдалеке выли одичавшие собаки. Через короткие промежутки времени стреляли орудия, донося сюда, в заброшенное степное жилье, рокочущие звуки, напоминающие о войне.

— Потом мне пришлось хлебнуть и горячего и холодного, — продолжал Степанов. — От рубежа Дона я отступал в арьергарде. Надо было прикрывать отход армии к глазному Кавказскому хребту. Местность вам известная, зацепиться не за что. В то время я понял смысл слов — оперативный простор. Помню, влезешь на скирду, замаскируешь в копнах полковые полуавтоматические пушки и ждешь. Появились… Бегут по этому оперативному простору, как по ладони, словно гончие собаки, черные германские танки. Бегут то кучей, то врозь, обнюхивают каждый стог, каждую левадку, каждый полевой домик. Именно гончие собаки! Такими я их запомнил. Шарят, нюхают, стойку делают и чуть что заметят, прут во весь дух, и за каждым танком пыль до небес, позади — дым космами: скирды поджигают, копны, хатенки. И могли бы те танки бежать таким макаром хоть до Ирана, но вот на пути сидят подобные моим орлята и ждут. Обвяжутся снопами, подтянут снарядов к себе побольше, и вижу только, оборачиваются ко мне, к моему командному скирду, ждут моего сигнала. — Степанов взъерошил волосы. — Вот в те денечки и побелело у меня наполовину мое оперение. До самого Терека так отходили. Вот желаю тебе всякой удачи в твоем предприятии, но если что случится? Война очень сложное дело. И, главное, на грани жизни и смерти, между двумя крайностями, балансируешь, как на канате. Под Тереком меня немного чиркнуло, — майор ткнул пальцем куда‑то себе в грудь, — лечился, выздоровел и через Грузию на перевалы, под Туапсе… Скажу откровенно, тянет рассказать о пережитом. Под Туапсе вам театрик известный. Все эти знаменитые горы Индюки, скалистые гребни, террасы, теснины, седловины и котловины. Потянули мы свой полк на передовую. Чем дальше, тем ущелье уже, горы выше и выше. Осень, тучи низкие, дождь идет беспросветно и кругом — стрельба. Какая! Бои в горах и в степи различны. Звуки совсем иные. Эхо звуки множит, ущелья то хохочут, то ухают, то гремят. И кажется, стреляют только в тебя. Ехали мы все медленней и медленней, а затем и совсем остановились. Помню, подходит к нам часовой, по штыку вода катится, руки синие, и говорит: «Дальше ехать нельзя. В полутора километрах немцы». Выгрузились. Заняли оборону возле Шаумяна — знаете это место? — оседлали дорогу. Какие там лили дожди, Букреев! Мы стоим внизу, а немцы вверху. А на нас и потоки дождя льются и пули летят. Красноармейцы мои стояли в воде круглые сутки, недели. Пухли ноги, появились болезни, чирии, дизентерия. И ничем нельзя помочь. Блиндажи строили, но их заливало. Грунт такой скалистый, что вода стояла, как в бассейне. Ведрами вычерпывали. Продовольствие доставить невозможно. Сколько лежало на взгорках убитых с наплечными термосами! За каждым человеком немцы охотились. Не знаю только, сумеет ли кто‑нибудь описать правдиво то туапсинское наше стояние «насмерть». Сейчас некоторые стараются легонько все представить, так сказать, на тормозах спустить. Никаких, мол, трудностей, советские войска не переживали, все было размечено, расчерчено, дождик и тот шел по приказанию… Помню, как мы мокли. Ужас. Сухого дерева пет, а раз нет сухого дерева, нельзя развести бездымный костер. Нет костра — нет горячей воды, пищи. А если задымишь, начнет бить батарея, чаю не захочешь. Сидим близко от немца. За их спиной были дороги, Кубань–матушку захватили, и жареное, и пареное, а за нами что? Море. Этого Баштовой не знает обо мне… После того мне такая хибарка дворцом кажется. — Майор неожиданно Рассмеялся. Щеки запрыгали и усы задвигались, как у таракана. Поймав недоумение во взгляде собеседника, майор заглушил смех. Но щеки вздрагивали и губы кривились от сдерживаемого смеха. — Вы не подумайте, Букреев, что я с ума схожу, просто ни к селу, ни к городу — вспомнил одного моего приятеля, тоже командира полка. Такой был замечательный украинец. Вояка, каких мало. Один у него был недостаток: плохо разбирался в истории и изящной словесности. Он категорически уверял, что Тарас Бульба действительно существовал как историческое лицо, и чтил его очень трогательно. Его однажды командование решило представить к ордену Александра Невского. Позвонили ему в блиндаж. Что же вы думаете, он делает? Отвечает вполне серьезно комдиву, нельзя ли подождать с награждением до того, пока не выйдет орден Тараса Бульбы. Ну, посмеялись, прислали все же ему Александра Невского. Гордился, но ожидал и Тараса Бульбу…

Букреев и Степанов посмеялись, закурили. Сизые полосы дыма повисли в комнате.

— Как там мои ребята? — побеспокоился Букреев. — На бурьянах спят. Правда, получше вашего Туапсе, но все же…

— Ничего с ними не будет. Ребята у вас молодые и крепкие. Я сегодня глянул на них. Ну, батенька мой, один к одному. Вот экземпляры человеческой природы. Жаль таких парней под огонь пускать.

Да, ребята у меня великолепные. Надежное войско. А главное, отлично подготовленное. Вы говорили о боях у Туапсе, скажите, разве не лучше было использовать там специальные горнострелковые части.

— Разве напасешься горных стрелков, Букреев? Приходилось держать весь Кавказский хребет. У немцев были горные части. Убивали мы их, в плен брали. Хорошее спецобмундирование: короткие куртки, шаровары, высоко- горные ботинки, штурмовые костюмы. Снаряжены были альпийскими веревками, альпенштоками, кошками, скальными крючьями. И мы отобрали из полков более здоровых ребят, послали учиться в Лазаревскую. Спустя немного и у нас появились «горные орлы» в ботинках с когтями, в специальных куртках, в гольфах и шерстяных чулках. Получили навыки горной войны, знали, как ды- шать на подъемах, спусках и тому подобное… А потом интересное дело получилось с этими башмаками. Погнали мы немцев, и представьте себе, в азарте некогда было переобуваться. Попали в Краснодар в ботинках с когтями. Ребята смеялись: «Товарищ майор, дайте хоть какую- нибудь горку отштурмовать…»

Степанов замолчал, искоса посматривая на собеседника. Букреев покуривал, наблюдая, как ветерок, забивавший в окно, разрывает кольца табачного дыма и относит их в угол.

— Спать будете у меня, Букреев, — — предложил Степанов, — на моей кровати.

— Зачем же вас стеснять? Я устроюсь где‑нибудь.

— Не выдумывайте и разоблачайтесь. Я вас, очевидно, уморил своими воспоминаниями?

— Нисколько.

— Я доволен, что очистил душу. Но вы почему‑то не реагируете, Букреев?

Букреев глубоким взглядом посмотрел на майора, и тот понял, что слова иногда бывают излишни.

— Я все же пойду проверю людей, товарищ майор.

— Только возвращайтесь сюда. Иначе вы не друг Кесарю.

— Я не друг Кесарю, но вашим другом постараюсь быть… И если вы разрешите, я расскажу о нашем разговоре Баштовому.

— Как хотите. Если для пользы службы, как говорится, пожалуйста.

Букреев вышел из домика. Манжула отказался остаться и следовал за командиром. Во дворе стояли повозки и лошади разбрасывали сено. Часовой осветил Букреева и Манжулу карманным фонариком. Небо было затянуто облаками, воздух сырой и холодный. Все предвещало непогоду. Бурьяны ломались под ногами, казалось, они намерзли.

— Как бы не легла ранняя зима.

— Может, пролив тогда замерзнет, — отшутился Манжула, и Букреев почувствовал запах водки.

— Вы хорошо встретились со своим земляком?

— Хорошо, товарищ капитан, — Манжула понял намек, тихонько посмеялся.

По бурьянам шмыгали мыши и с тихим посвистом перебегали крысы. Море и лиманы шумели волной. По ветру стлался приторный запах мертвечины. Вероятно, трупы убитых закапывали мелко. Доносилась собачья азартная грызня. Низко пролетела какая‑то ночная птица, пропала в темноте, но взмахи ее крыльев еще слышались. В степи, среди высоких бурьянов, стоявших в темноте, как камыш, спал батальон. Часовые прохаживались возле оружия, связанного шатровыми кучками. Дежуривший по батальону Рыбалко подошел к Букрееву.

— Дождя не будет, Рыбалко?

— Уже срывается, товарищ капитан.

— Где комиссар?

— Он с Яровым. Я могу проводить, а то зараз не разберешься, где кто.

— А начальник штаб а где устроился г

— Он на ферме, ось там, — Рыбалко сунул куда‑то рукой. — Манжула знает. Манжула, чуешь? Ферма, что биля лиману?

— Найдем, Рыбалко.

— Коли там будете, товарищ капитан, пожурите дежурную сестру с полка. Ни в какую душу не хотела пустить наших девчат под крышу. Я ее хотел прикладом уломать…

— Вы приклад оставьте для немца, Рыбалко. Разве можно женщину прикладом? Никогда не поверю, лучше на себя не наговаривайте.

— Да, другая баба похуже фрица. Ох, и субъектки есть среди их…

— Не ожидал от тебя такого, Рыбалко. Больше никому не говори, а то оконфузишься…

— Да я пошутковал, товарищ капитан. — В темноте сверкнули его зубы. — Ежли вы к ферме, то вправо не берите, там минное поле. Манжула, держи леворучь, ты же знаешь…

На ферме играла гармоника. У полуразрушенной ко- шары собрались девушки и с ними Шулик, Горленко и неизвестный офицер из армейской пехоты. Букреев узнал среди девушек Тамару, двух автоматчиц из роты Цыбина и Таню. Увидев Таню, он нерешительно задержался в тени кошары.

— Послушаем, — сказал Букреев, словно извиняясь перед Манжулой.

Шулик тихо подыгрывал на гармонике и пел приятным тенорком. Букреева заинтересовала не известная ему, грустная песня. В войну рождалось и жило или скоропостижно умирало множество песен известных и неизвестных авторов. Неужели сам Шулик придумал эти слова? В песне была тоска по городу Николаеву, а Шулик был оттуда.

Он был из Николаева,

Ходил он по морям.

Война, война несла его,

Как парус, по волнам.

Моряк уходит в плаванье,

Где моря синева,

И слышатся у гавани

Прощальные слова:

— Если скажут, если скажут, что погиб я,

Вы не верьте,

Не пришел еще последний час!

Ах, милый город Николаев,

Николаевские верфи,

Я уверен, мы еще с тобой увидимся не раз.

Припев подхватили, и голос Шулика потерялся, но зато возникли голоса Тани, Котляровой и еще чей‑то женский высокий, сильный голос, вырывавшийся из общего тона. Это пела Тамара. Припев плавно угас, вступила гармоника, и снова тягучий и выразительный голос Шулика:

Гремят, грохочут выстрелы

Лавиной с темиых гор.

Ах, ночь новороссийская,

Суровый разговор…

Лежит моряк израненный,

Разбита голова.

Дружку он шепчет тайные,

Заветные слова:

— Если скажут, что погиб я,

Вы не верьте..

Манжула, уставший от ходьбы и, главное, от теплой встречи с земляком, вздремнул, ухватившись за дрючко- вину, торчавшую из стены. Палка лопнула под тяжестью Манжулы, с кошары обрушился слеглый кусок крыши.

— Кто там? — крикнул Горленко.

Узнав комбата, все поднялись.

— Надо бы спать, товарищи. Время позднее.

— Сейчас разойдемся, товарищ капитан, — сказал Горленко. — Ну, друзья, по казармам…

— Шулик, вы чудесную песенку пели, — похвалил Букреев.

Шулик последний раз «рыкнул» басами, сдвигая меха. Потом перебросил ремень через плечо и простился.

Тамара подошла к Букрееву.

— Товарищ капитан, разрешите узнать, который час?

— Половина двенадцатого, — сухо ответил Букреев.

Тамара ушла к дому, подхваченная армейским лейтенантом и Шуликом, а Горленко сопровождал автоматчиц и Надю Котлярову. Таня осталась одна.

— Как вам на новом месте, Таня? — спросил Букреев, поздоровавшись.

— Ничего, товарищ капитан.

Они пошли к домику.

— Вы не можете ли сказать, Николай Александрович, — она вдруг назвала его по имени, отчеству, — благополучно вернулась в Тамань вторая группа кораблей, ходившая в Анапу?

— Группа Курасова?

— Да.

— Была небольшая стычка в проливе, но корабли не пострадали.

— И личный состав не пострадал?

— Кажется, кто‑то из командиров кораблей…

Таня встрепенулась, близко поднесла к нему свое лицо, и он почувствовал ее обжигающее дыхание.

— Убит? Ранен? Кто именно?

— Только не Курасов, Таня. Уверяю вас. Но, кажется, ранен тяжело…

Таня постояла, порывисто подала руку и ушла.

Букреев направился к «фактории».

От Тамани стреляли.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Ранним утром, при первом же прикосновении Манжулы Букреев вскочил, быстро оделся и вышел на улицу. Степанова нигде не было видно. А хотелось поблагодарить его за гостеприимство.

Тамара, искоса посматривая на Букреева, чистила сапоги. Два солдата–санитара пришивали мелкими гвоздями парусину к носилкам. Дробные удары молоточка по перекладинам напоминали работу дятла по сухому дереву. Возле сарая, откуда тянуло запахом свежего конского навоза, Куприенко чистил светлорыжего трофейного венгерца с желтыми подпалинами на морде и в пахах. Букреев взглядом знатока осмотрел лошадь и позавидовал Степанову. Порода проглядывала в передних, сухих, с отлично развитой мускулатурой ногах, в такой же сухой и нервной голове с раздувающимися ноздрями, во всем сложении. На конечностях под тонкой и эластичной кожей были ярко выражены впадины, выступы, очертания костей, связок, сухожилий и сосудов. В строении экстерьера и горячности что‑то напоминало Букрееву оставленную им кабардинку. Куприенко умело работал щеткой. Со сноровкой кавалериста он оббивал ее ловкими и быстры, ми взмахами о скребницу и беззлобно покрикивал на венгерца, когда тот, боясь щекотки, приплясывал или отпрыгивал.

Тамара прошла мимо Букреева, напевая вчерашнюю песенку Шулика. На светлой и чистой коже щек девушки играл алыми пятнами румянец.

Идет волна, колышется,

Спешит издалека,

И над волною слышится

Нам голос моряка:

— Если скажут, что погиб я,

Вы не верьте,

Не настал еще последний час!

Ах, милый город Николаев, Николаевские верфи…

Манжула неодобрительно посмотрел на девушку, и она состроила ему гримасу, засмеялась и нырнула в двери.

Ночью шел дождь. По небу медленно передвигались удлиненные облака, уходя к синей гряде Предкавказья. Кругляки перекати–поля приникли возле похожих на казачьи бунчуки татарников, изредка сохранивших малиновые чалмы своих цветов. Травы после дождя теперь не свежели, а горкли и гнили. Только кое–где, вероятно, по старым овечьим тырлам или стоянкам кавалерии тонкими жальцами выдиралась брица.

Букреев направился к южной ферме, куда его с утра Батраков пригласил притти позавтракать. Вокруг поротно врылась в землю и замаскировалась бурьянами пехота. Автомашины и повозки, так же как полевые кухни и орудия, были спрятаны в ямах–капонирах, прикрытых сверху Камышевыми снопами и бурундуком. Степь жила своей новой подземной жизнью.

Серый легкий чернозем, смешанный с солончаками, задерживал дождевые лужи, и они поблескивали под лучами встающего солнца. Казалось, между травой набросаны серебряные блюда. Кое–где валялись немецкие гранаты, похожие на весовые гирьки.

— Вы зря, товарищ капитан, напростец идете, — предупредил Манжула. — Надо по дорожке. А то здесь подрываются.

К ферме вела телефонная линия. Столбы были спилены немцами. Заржавевшая проволока скрючилась над дорожкой. Пленные румыны лениво копали ямы для новых столбов и заискивающе посматривали на русских, проходивших мимо.

Моряки проснулись, ломали полынь на костры, умывались соленой водой, принесенной из лимана. На траве проветривались плащ–палатки. Кое‑кто брился, некоторые чистили и смазывали оружие. Невдалеке от биваков кружилась и каркала воронья стая.

Возле кошары, невдалеке от того места, где вчера собиралась «улица», за низеньким казачьим столиком уселись Батраков, Рыбалко, Баштовой и комсорг Курилов. Горбань хлопотал, то бегая в домик, то возвращаясь. Таня посыпала золой дорожку.

— Хозяйничаем?

— Приходится, товарищ капитан. — Таня откинула со лба светлую прядку волос.

— Завтракали? Или пойдемте с нами…

— Спасибо. Мы уже с девушками позавтракали.

Букреев подсел к столу, снял фуражку и перевернул ее донышком кверху. Баштовой подвинул ему миску с вареной картошкой, отрезал кусок хлеба.

— Если только у героического майора не попотчевались, Николай Александрович, в самый раз картошечки перехватить. Чистый крестьянский продукт.

Букреев прищурился на начальника штаба, усмехнулся уголками губ.

— А вы все‑таки майора забыть не можете, Иван Васильевич.

— Прямо скажу, не могу. Сейчас он в кавалеристы переквалифицировался, говорят?

— Напрасно вы на него. — Букреев перебросил в руках дымящуюся картофелину. — Напрасно…

— Не думаю.

— После завтрака потолкуем, Иван Васильевич. — Букреев разрезал картофелину на четыре части, круто посыпал солью и принялся есть. — Кстати, Николай Васильевич. Сегодня обещали доставить двести автоматов и еще кое‑что из снаряжения.

— Неужели доставят? — недоверчиво спросил Батраков.

— А почему бы и не так?

— Такая аккуратность в глухой степи…

— Воюем давно, пора привыкнуть.

Под обломанной сучковатой акацией на колоде сидел старик с белой, почти позеленевшей бородой, и чинил сеть. Его старческие с синими жилами руки медленно перещупывали сеть, глаза, почти лишенные ресниц, слезились. На старике были надеты латанные немецкие штаны, на плечах внапашку висел тулупчик. Возле деда, натянув холстинную рубаху на колени, притих мальчонка, с любопытством и несколько испуганно поглядывая на новых людей.

— Деду, а деду, кто это?

— Русские. Говорю, русские…

— Из Москвы?

— Может быть, и из Москвы.

— Это от их немцы убегли? От них…

Дед шевелил белыми губами, покачивал головой над ветхой снастью.

— Что же это внученок своих не узнает? — спросил Батраков.

— Не узнает? — Дед приставил ладонь к уху.

— Своих внук не узнает, — покричал Горбань старику.

— Да, сколько ему было, когда вы ушли? Посчитать, еще был несмысленыш. Для него сейчас тот свой, кто по шее не колотит.

— Горбань, пригласи старика к столу, — сказал Батраков и очистил место возле себя.

Старик подошел, степенно сел. От картошки отказался, но чай пил с удовольствием, откусывая сахар довольно крепкими еще зубами.

Вдали все еще раздавались взрывы.

— Еникаль [1] гудит, — сказал дед. — Раньше, когда рыба шла, говорили — «Еникаль гудит». Теперь все порох и порох. Вот чиню сеть–самоловку, затоплял ее при немце. Была ловкая снасть–перетяга, на три длинника была, а теперь наполочала не выгадаешь. Она и султанку не удержит…

— Как при немцах жили? — спросил Баштовой.

— Жили? — Старик провел по бороде, охватив ее ладонями сверху донизу. Жизни не было. У меня семья была, я сам шестнадцатый. Всех угнали… — Две мелкие слезинки покатились по изъеденной морщинами коже и потерялись в бороде.

— Прямо не могу такие картины видеть, — Баштовой сжал кулаки, — бил бы их сволочей. А у моей Ольги… всех в Анапе вырезали.

Старик кивнул головой, открыл глаза.

— В Анапе то же самое… Вор крадет не для прибыли, а для гибели. Земля пустует. Какую непашь развели. Вот тут для вас степь, а пахали здесь… совхоз был когда‑то. Мышвы никогда столько не было, как теперь. Был немец спервоначалу гордый и злой и на глаз колючий, все видел на три сажени в землю. А потом как загудели ваши пушки, напала на них будто куриная слепота. Бегит на тебя и не видит. А думали мы, у их, как у голодных волков, кости из зубов не вырвешь. — Старик запахнул полу кожушка, пошевелил бескровными губами. — Спасибо за чай–сахар. Дай бог вам помощи.

— Чего мальчонка к столу не идет? — спросил Горбань. — Зову его, зову. Дичок совсем…

— Не пойдет, — ответил старик. — Мальчишка уже большой, стыдится. Без штанов он. Одна рубаха, да и та светит, как сетка–наметка.

Старик, поблагодарив «за чай–сахар», степенно направился к своему месту под акацией. Батраков встал и, по. манив Горбаня, пошел с ним в хату. Вскоре оттуда долетели голоса Батракова и его адъютанта, разговаривающих в повышенном тоне.

— Что там у них?

Букреев недоумевающе приподнял брови.

— Нельзя адъютантов называть Сашками, — сказал хмуро Баштовой, — сколько раз предупреждал нашего комиссара.

Батраков, выйдя на крыльцо, позвал старика.

— Опять душа открылась у комиссара, — одобрительно заметил Рыбалко. — Ишь, як до старика нахилився.

Замполит в чем‑то тихо убеждал старика. Тот отнекивался, и доносились его: «Ни, ни». Но в конце концов старик покричал в хату: «Трошка, возьми». Трошка вышел. В руках он держал шаровары Батракова. У мальчишки было сияющее, но и испуганное лицо. Горбань рассерженно подтолкнул мальчишку под бок. Батраков уселся за стол смущенный, но с тем особенным ясным взглядом, который словно отражал чистоту души этого человека.

— Ты, Сашка… чтобы больше не было…

— Последние штаны, товарищ комиссар, — буркнул Горбань. — Да и велики они на мальчонку. По голову в них влезет.

— Перешьют. Не будь дядькой Гринева.

Горбань был сбит с толку непонятным укором.

— Каким дядькой?

— «Капитанскую дочку» читал?

— Читал. Но где ж там, товарищ комиссар?

— Заячий тулупчик помнишь? Савельича–дядьку?

— А–а-а, — Горбань заулыбался. — Штаны еще совсем новые. Я бы мог свои отдать, краснофлотские…

— Перестань, Добряк Иванович. Знаю тебя.

— Наделил еще один заячий тулупчик, Николай Васильевич, — насмешливо установил Баштовой. — Очевидно, это последнее из вещевого мешка?

— Горехваты. Все немцы вычистили. Тамань! Слышали, у старика семья была, шестнадцать человек. Всех!

— Моих на Полтавщине теж растрепали, — угрюмо сказал Рыбалко. — Братишка у меня був, тринадцати годив. Ни разу мороженова ни ив… Письмо получил… Вбили…

Минуту все молча прихлебывали чай. Батраков поглаживал выгоревшие волосы мальчишки.

— Я в ямки пересидив, — тихо сказал мальчишка, — а мамку угналы.

— А знаешь, куда угнали?

— В Немечину, — строго ответил мальчишка.

— Вот ты, Горбань, Сашка, чорт твоей душе! Лучше бы вот такие дела матросам рассказывал. А то штаны, штаны…

— Да я теперь все понял, товарищ комиссар.

— Курилов, — обратился Батраков к комсоргу, — сегодня собери комсомольцев. В ротах проведите беседу о зверствах немцев на Тамани. Мне начполитотдела груду материалов дал, возьмешь. И вот такие примеры имей в виду.

— Есть провести собрания, — ответил Курилов.

— У меня сынок помер, — сказал Батраков, ни к кому не обращаясь, — доголодался в Ленинграде до дистрофии и в Кировской области не оправился. Ему, правда, пришлось испробовать мороженого, в Питере все же жили… А вот хлеба…

— Дистрофия? — Рыбалко наморщил смуглый лоб. — Ей бо, не чув такой хворобы.

— Дистрофия. — Батраков страдальчески искривил губы. — Да… Вот если еще раз доведется встретиться с немцами, буду молотить их только за одно это слово.

— До немца рукой подать, — сказал Баштовой.

Батраков встал, отряхнулся.

— Что же, Николай Александрович, пойдем к ребятам.

— Сегодня надо немного поразмять их, позаниматься, — сказал Букреев, — чтобы от такой ночевки не простудились.

По дороге к батальону Букреев рассказал о своей беседе с майором Степановым.

— Что же, есть причины для раздумья, — сказал Баштовой.

— Подумайте… Но я бы просил…

— Вы насчет такта, товарищ капитан?

— Да.

— Не беспокойтесь. После войны я решил пойти на дипломатическую работу. С иностранными представителями разговаривать хочу. А со своим соотечественником как‑нибудь столкуюсь…

На грузовых машинах, в клейменых ящиках, привезли автоматы. Машины окружили моряки, щупали ящики. Техник–лейтенант, еще юноша, с девичьим румянцем на щеках, пошел навстречу командиру батальона, на ходу оправляя пояс и желтые наплечные ремни. Споткнувшись на холмике, нарытом слепышом, застеснялся и покраснел еще больше. Подойдя, смущенно всматривался то в Букреева, то в Батракова, то в начальника штаба. Поднесенная к козырьку фуражки рука повисла в воздухе.

— Чего вы растерялись? — Букреев улыбкой подбодрил техника–лейтенанта.

— Вероятно, вы капитан Букреев?

— Я капитан Букреев, командир отдельного батальона морской пехоты. Вы, очевидно, из гладышевской дивизии?

Техник–лейтенант четко отрапортовал. Автоматы были присланы Гладышевым.

Приказав разгрузить машины, Букреев направился к «фактории», где его встретил Степанов, сидевший на крылечке рядом с Тамарой.

— Букреев, могу обрадовать.

Тамара встала и ушла.

— Чем порадовать, товарищ майор?

— Вызывали нас с полковником в штаб фронта. Вон туда, над лиманом ездили. Через три дня в Тамань.

— Вся дивизия?

— Вся целиком. Дело приближается, Букреев… — майор помедлил, поиграл плеткой, потом как бы мимоходом спросил: — Говорил с Баштовым?

— Да…

— Шут его знает, вот если что западет мне в голову, никак не отвяжется. Таким стал докукой. Ну, пойдем в хатку, расскажешь, да кстати за арбузом обсудим, как нам за эти три дня получше сдружить наших людей…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Дни проходили в усиленной подготовке. Бойцы батальона в предчувствии приближавшейся операции рьяно занимались с утра и до вечера. Люди на заре поднимались из‑под плащ–палаток, ломких от наморози. Бурьяны трещали под ветром. С лиманов снимались стаи птиц и уходили к югу. Море билось о берега, и на сплошь забеленной барашками его поверхности почти не показывались корабли. Самолеты летали на низких высотах, наполняя тревожным ревом моторов мокрую застуженную степь. Ночами, пробивая облака, опускался красный свет луны, освещая серые туманы, ползущие над землей. Стаями ходили теперь по степи крысы; то и дело слышались нервные автоматные очереди, отгонявшие грызунов.

Вдали, почти у вулканической гряды, с сумерек и до утра вспыхивали фары автомобилей, и, лежа на земле, можно было ясно слышать гул бесчисленных моторов автоколонн. Атака Крыма готовилась по начертанию чьего‑то всеобъемлющего разума. И батальон был только ковшом воды, влитой в кипучий поток, текущий к окраинам Таманского полуострова.

Букреев в который уже раз подсчитывал свои силы. Ему иногда казалось, что внимание, которым его окружили, не оправдано им. Может, и он сам и командование преувеличивают значение одного батальона в таком деле, как штурм огромного полуострова.

В батальоне находилось в строю восемьсот тридцать два активных бойца. По численности это немного, если сопоставить батальон с колоссальными массами войск, двинутых в наступление. Но восемьсот тридцать два здоровых, обученных, готовых на все моряков — это значительно.

Батальон имел шестнадцать станковых и тридцать пять ручных пулеметов, пять тяжелых минометов, двадцать три противотанковых ружья, около четырехсот автоматов, полуавтоматические и трехлинейные винтовки. Человек двести были вооружены пистолетами, и все, рядовые и офицеры, были снабжены кинжалами, которыми искусно владели.

Все десантники дополнительно вооружались ручными и противотанковыми гранатами. Каждый десантник брал с собой до двух тысяч патронов, по десять ручных и две–три противотанковых гранаты. Пулеметчики, минометчики, бронебойщики, кроме первых номеров, вооружались автоматами с полутысячью патронов к ним, а также гранатами.

Что представляли собой пехотинцы Степанова, с которыми нужно было штурмовать Крым? Букреев вспомнил одну из встреч еще в первый день высадки на полуострове.

Опустошив фляги с пресной водой, моряки подошли к «фактории», где не обнаружили ни одного колодца.

Первой заволновалась вторая стрелковая рота, самая «шухарная» рота, как называл ее Батраков. Неожиданно всем захотелось пить. Тогда лейтенант Стрелец прибыл, сидя на пожарной бочке, запряженной двумя трофейными строевиками. Моряки бросились наполнять фляжки. В это время после ночных занятий возвращалась стрелковая рота из полка Степанова.

Усталые, запыленные красноармейцы шагали, перекрещенные шинельными скатками, с котелками у пояса и саперными лопатками в брезентовых чехлах.

От строя отделились два красноармейца и трусцой, как бегают пожилые и уставшие люди, приблизились к бочке с водой. Рассматривая их, Букреев видел седоватые бороды, лица, смятые морщинами. Это были солда- из поколения отцов, воевавшие в прошлую войну и тыс «германом» и с турком. На них все было аккуратно пригнано, гимнастерки собраны позади чубчиком.

— Пехота чай пить спешит! — крикнул какой‑то мо- рячок из второй роты.

Его дурашливый выкрик не поддержали. Моряки внимательно присматривались к подошедшим к ним бойцам. У них были нашивки ранений на груди и по ордену Отечественной войны.

— Испить бы, — попросил один из них.

Моряки указали на командира батальона, и красноармейцы по всей форме обратились к нему за разрешением. Когда Букреев разрешил им напиться и наполнить вязанку фляг, принесенных ими, красноармейцы с чисто крестьянской умелой аккуратностью, не пролив ни ' одной капли, открыли чек и наполнили фляжки.

— Где были ранены? — спросил Батраков.

— Оба еще на Тереке, товарищ капитан.

— Там же и ордена получили?

— Никак нет. Ордена за штурм Новороссийска, товарищ капитан. Тогда нашу дивизию Маршал товарищ Сталин приказал именовать Новороссийской…

— Хорошо, — похвалил Батраков. — Ишь, какие молодцы! Выходит, вместе с нами брали Новороссийск.

— Как же, моряки нам помогли. А мы… им…

— А сейчас знаешь, что впереди?

— Говорят Крым… Керчь.,.

— Ну, как, возьмем?

Оба красноармейца с недоумением переглянулись, точно не понимая вопроса, а может быть, искали в нем другой, скрытый от них смысл. Их встретившиеся взоры как бы говорили: «Ну, кто такое спрашивает? И можно ли задавать такие вопросы?»

Молодые ребята в бескозырках, с полураскрытыми, как у детей, ртами, притихли и ждали ответа.

— Ну, как? — повторил Батраков.

— Как же иначе, товарищ капитан. Надо взять… В него уперлись.

Красноармейцев провожали с озорной веселостью. Кондратенко, участник новороссийской операции, догнал их на дороге, и в руках его мелькнула голубыми полосами тельняшка…

— Ты что тельняшку им подарил? — спросил лейтенант Шуйский из пульроты.

— Ребята больно хорошие, товарищ лейтенант.

— Какие же они ребята тебе?

— Ну… воюем вместе, значит, ребята. Придем по домам, тогда может и назову его папашей.

— Зачем тельняшки лишился? — Цыбин неодобрительно покачал головой.

— Я загадал, товарищ старший лейтенант… Вместе с тем солдатом будем брать Севастополь…

Этот эпизод вспомнил сейчас Букреев.

…Вечером был получен приказ командира дивизии о выступлении. Букреев отдал все распоряжения и вышел во двор. Связисты быстро сворачивали провода, поскрипывая катушками. Тамара набрасывала на высококолесную тавричанскую бричку матрацы, подушки, клеенчатые пакеты с бинтами и медикаментами.

Ей помогали бородатый красноармеец с плутовскими глазами и миловидная медсестра с двумя косами, достигавшими хлястика шинели. Куприенко подседлывал венгерца. Конь приплясывал и храпел, когда Куприенко, сунув ему кулаком в бок, туго затягивал переднюю подпругу.

— Теперь вы с нами вместе, товарищ капитан, — сказала Тамара. — Сидеть на одном месте не в моем характере. Товарищ капитан, вы, кажется, хорошо знаете капитан–лейтенанта Звенягина?

— Во–первых, Звенягин капитан третьего ранга. А во- вторых, откуда он вам известен?

— Во–первых, — Тамара улыбнулась, — я познакомилась с ним, когда он был капитан–лейтенантом. А во- вторых…. неважно… Хотя скажу, мы с ним виделись в Геленджике перед новороссийской операцией, когда он еще не был Героем. И здесь не так давно встречались… Но неважно… Он сейчас в Тамани?

— Должен быть в Тамани.

— Спасибо, — Тамара, напевая, отошла.

Солнце погружалось в густые облака. С северо–востока тучи еще больше уплотнялись и прижимались свинцовыми краями к овальным вершинам, похожим на естественные бастионы.

Моряки снимались с биваков и выстраивались на дороге.

— Облачка сгущаются, опять захолодало, — сказал Батраков. — Как бы вместо дождя снег не вывалил.

Баштовой стоял невдалеке. Он осунулся за последнее время и замкнулся. «Тоска по семье», —определил Букреев.

— Штормить бы не начало. Закипит пролив, плохо переправляться.

— Переправимся, Баштовой, — убежденно сказал Батраков. — Саша, собирай пожитки и распределяй поровну, сам не пыхти.

Горбань встряхнул плащ–палатку и принялся ловко сворачивать ее. Из капониров выезжали автомашины, ору- ; дия, повозки конного обоза. Земля выбрасывала из своих кедр людей, машины, лошадей, и все, что радушно приютила.

Степанов в бурке выехал из «фактории». Оттуда же покатили брички. Последние лучи солнца, пробившие облака, скользнули по всаднику, и на секунду показалось, что человек в черной бурке едет на огненно–золотом коне. Потом солнце спряталось в сырую, далекую облачность, и все стало, как обычно.

Майор подстегнул венгерца, и он пошел мелким, петушьим ходом, усиленно приталкивая задней левой ногой, что было признаком шпата. Теперь, видя лошадь в ходу, Букреев определил ее пороки: шпат и плоское копыто, неправильно кованное, с сильным обрезыванием пятки, сбитые маклаки и быстро вспотевшие бока.

— Через две минуты трогаем, Букреев, — сказал Степанов, свешиваясь с седла. — Вы, как и полагается по правилам десанта, — впереди. Под Таманью придется развести колонну пожиже. Немцы сегодня активно обстреливают Тамань.

Венгерец мелькнул, подрагивая ляжкой, протавренной латинской вензельной буквой, и пошел тропотом в хвост колонны.

— Илья Муромец, — сказал Батраков вслед майору. — — Ну, что, Букреевич, может, песенку на первом километре рванем?

— Можно и песню.

Колонна тронулась. Букреев шагал впереди, по дороге, окаймленной помятыми кустами бурундука, полыни и кавалерника. Манжула нес два вещевых мешка, автоматы (свой и командирский) и четыре диска патронов. Он не позволял командиру батальона перегружаться, несмотря на его требования.

Из‑за кустов татарника выпрыгнул земляной заяц, поднялся на задние лапы, повел длинными стоячими ушами и как будто застыл. Автоматчики грянули морскую, десантную. Заяц мелькнул белым брюшком и хвостом с кисточкой черных и светлых волос и сразу пропал.

Автоматчики пели:

Девятый вал дойдет до Митридата, —

Пускай гора над Керчью высока.

Полундра, фриц! Схарчит тебя граната!

Земля родная, крымская, близка!..

Батальон шел в том направлении, где ясно возвышалась на другой стороне пролива гора Митридат. Оттуда долетали громовые раскаты, и казалось, гора вспыхивала и гасла. Степанов промчался вперед. Горько и пряно дышала степь. Тяжело махая крыльями, пролетел на ночевку орел. Он летел над древней землей, которая видела и скифов, и венецианцев, и монгольские туманы, и курени опальных запорожцев. И сам он был похож на какую‑то древнюю мудрую загадочную птицу.

Внезапно упала такая темнота, что, казалось, невозможно было выйти из этой вязкой черни в ясную звездную ночь, ощутить степь, напоенную легкими запахами, веселую степь с верещаньем кузнечиков и криками засыпающих птиц.

Песня давно смолкла. Душный сырой воздух разрядился дождем. Позади зачавкали сапогами. На спуске с холма блеснули яркие огни «студебеккеров». Мимо пронеслись трехосные фургоны, выхватывая фарами из темноты фигуры моряков, сникшие мокрые бурьяны и блестки дождя, сыпавшегося сверху. После автоколонны, пролетевшей словно встречный поезд, с волнами теплого воздуха, гари и освещенными окнами еще больше ощутилась непроглядная ночь.

Подъем в горку осиливался с трудом. Дорога раскисла, грязь липла и тащилась за подошвами. Намокший ватник стягивал разгоряченное тело. Букреев скорее чувствовал, нежели видел, возле себя Батракова, Манжулу, Горбаня и немного отставших начальника штаба и Плескачева. Букреева догнал доктор Фуркасов; по своему обыкновению, он побрюзжал насчет «собачьей службы и разных затей».

— У вас почти нормально, Николай Александрович, сказал Фуркасов, — почти. Но ускорять движенья нельзя.

— Есть отставшие?

— Нет, что вы. Может быть, в пехоте?

— До Тамани не больше двадцати километров. Скорее дотянем, скорее на отдых, Андрей Андреевич.

Поднявшись на горку, Букреев увидел поблескивающее вдали море и светлые выгнутые линии летевших через пролив снарядов. Насыщенный озоном воздух разносил орудийные выстрелы.

Доктор отстал, но вместо себя прислал Таню. Букреев слышал за своей спиной приглушенный шопот Манжулы и Тани. Букреев нарочито замедлил шаг. Таня, продолжавшая итти в прежнем темпе, натолкнулась на него.

— Простите, товарищ капитан.

— Как ваше самочувствие?

— Несколько приподнятое в предчувствии… Наконец- то приближается…

— Понятно, Таня.

Он с удовольствием выговаривал ее имя.

— Я смотрю, Николай Александрович, на эту чудесную картину… И думаю… Война издалека красива, а?

— Возможно, Таня.

— На перевале, помню, было плохо. Там давили, стискивали ущелья. А вот чтобы так снаряды оставляли следы, я не видела там. Если расскажешь, не поверят. Сочинила, мол, девчонка…

Таня засмеялась.

Смех ее заставил Батракова очнуться от нахлынувших дум о семье.

— Кто тут?

— Главстаршина Иванова, Таня, — ответил Горбань. — Она ничего. Пускай…

— Ну их! — Батраков, чтобы не раздражаться, прибавил шагу.

Через несколько часов марша Тамань выросла неясными очертаниями низеньких домиков, мелких деревьев. На окраине поджидал Степанов. Сюда же подъехал на машине Гладышев.

— В кюветы! В кюветы! — закричали красноармейцы, выставленные у въезда в город.

Два снаряда упали в полукилометре. Взрывом осветило домик под очеретовой крышей и голую высокоствольную акацию. Грохот еще долго затихал в степи.

Квартирьеры подъехали на грузовой автомашине и доложили Гладышеву о местах расквартирования дивизии. Колонна втянулась в Тамань.

— Вы видели, Николай Александрович, как два бризантных упали, — сказал Фуркасов. — Невольно вспоминаю прославленного кавказского офицера в бурке, с двумя пистолетами; как там у него: «Тамань — самый скверный городишка из всех приморских городов России. Я там чуть–чуть не умер с голода, да еще вдобавок меня хотели утопить».

Дождь стучал по брезентовым крышам фургонов. Попалась заночевавшая на улице батарея тяжелых орудий. Артиллеристы сидели у тягачей и у лафетов.

Батальон прошел почти через весь городок, опускаясь и поднимаясь по холмистым скользким улицам. Все было темно, неприветливо, сыро. Наконец, остановились у каких‑то домиков и сараев. Люди с фонарями развели роты на постой. Моряки наполняли дома, сараи, навесы, крытые камышом и соломой. Полк Степанова передвигался дальше, в конец улицы; он растянулся темной лентой уставших, молчаливых людей.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Утром северный ветер перегонял облака от Азовского моря к Черному, но проглядывало и солнце. Дождевые туманы не долго задерживались на местных почвах, растворенных песком и как бы согретых близко залегающей нефтью. Поля и заброшенные огороды лежали мокрые, затоптанные войсками. На участках с изломанными будыль- ями кукурузы и подсолнуха ржавели брошенные немцами пушки и снаряды. В степи валялись автомашины, перевернутые, сожженные или просто брошенные впопыхах и ооодранные теперь до скелетов. Вот прилетевший на знакомые места подорлик поджал крылья и опустился на побитую пулями кабинку. Но не успел подорлик осмотреться после дальнего перелета, отдохнуть, распушить перья, — ветер, погнавший по степи перекати–поле, долетел сюда, засвистел, закрутился вентилятор мотора. Подорлик оттолкнулся сильными лапами, испуганно взмыл кверху. Две вороны, завидев его, упали комьями вниз и ушли, черные, лохматые, почти касаясь макушек кустов кермека и кровохлебки.

По дороге от Соленого озера к Тамани мчались легковые машины. Здесь и «Зисы», забрызганные грязью, и «Виллисы», с тактом прилично воспитанных подчиненных бежавшие на почтительной дистанции.

В одной из машин ехал маршал — представитель Ставки. Он — высок, и ему пришлось изловчиться, чтобы удобней устроить себя в машине.

Маршал воевал с юных лет, — ему привычны были поля сражений и хлам на них, всегда остающийся после разбитого противника, и воронье над полем недавней битвы, издалека чувствующее поживу.

Сидевший позади молодой подполковник внимательно и жадно рассматривал брошенные орудия, скелеты машин, воронки, залитые водой и окруженные вырванной взрывами землей.

Маршал скосил глаза к подполковнику.

— Фанагория…

— Где товарищ маршал?

Маршал указал на холмистое, поросшее дикими травами место, господствующее над степью и над морем.

— Та самая, суворовская Фанагория, товарищ маршал? — спросил подполковник.

— Та самая. — Маршал полуобернулся. — Суворов командовал пять лет Кубанским казачьим корпусом и много сделал для этого края…

— Я этого не знал.

— Неудивительно. — Маршал, не поворачивая туловища, посмотрел на подполковника и шутливо добавил: — В этот период своей деятельности Александр Васильевич заслужил всего только один орден Владимира с девизом: «польза, честь и слава».

Дорога приблизилась к морю. По Таманскому заливу катилась волна–белогорбец. На приглубых близ отмелей местах волны встречались, поднимались стеной, бросались на обрывы и убегали, шипя и стуча камнями. Крутояр гудел по всему побережью. Кое–где выныривали и окунались в пенистом нагоне трупы германских солдат, опутанные, как пряжей, морской травой–камкой. Больше двадцати тысяч трупов оставили немцы в этом месяце на землях и водоплесках освобожденной Тамани. Конные и мотоциклетные патрульные появлялись над обрывами, просматривали море, проверяли овраги и мелкокустье.

Во второй машине ехали командующий фронтом — генерал армии, Мещеряков и Шагаев. Командующий пригласил к себе Мещерякова и Шагаева за тем, чтобы проверить некоторые свои решения, принятые перед сегодняшним совещанием. Мещеряков был назначен командовать предстоящей десантной операцией на этом участке.

Задуманный план штурма Керченского полуострова был рискованным по замыслу и трудным по исполнению. Войска подтягивались к побережью, и, конечно, нельзя было скрыть передвижения крупных соединений пехоты, авто- бронечастей, переброски артиллерийских парков, складов боеприпасов, амуниции, продовольственных баз; нельзя было не заметить сосредоточения пловучих средств с Черного и Азовского морей. И задача командования состояла не в том, чтобы скрыть факт сосредоточения войск и материалов, а в том, чтобы не дать противнику разгадать направление главного удара. Пусть противник думает, что под угрозой нападения находится все побережье Крыма, пусть распыляет внимание и средства. Разведка доносит, что немцы поспешно укрепляют Феодосию, Судак, Алушту и даже Ялту и Евпаторию. Для прыжка на Крым удобным, естественным трамплином были песчаная коса Чушка, подходившая к Керченскому полуострову. Коса Чушка тянулась на восемнадцать километров, являясь как бы насыпью недостроенного через Керченский пролив моста. Немцы ожидали отсюда нападения и укрепляли противоположные берега, лежавшие у подножья отрогов горного кряжа, запиравшего пути с моря в глубину Керченского полуострова. Чушка на всем протяжении простреливалась германской артиллерией. На узкой и плоской, как лезвие кинжала, песчаной полосе, обмываемой двумя морями, должны были сосредоточиться к местам посадки советские дивизии со всей техникой. На косе нельзя было оборудовать причалы, скрытые от огня и наблюдения, нельзя было выко- пать укрытия и артиллерийские позиции. На глубине пятидесяти сантиметров появлялась вода. Ночь тоже не помогала; лучи прожекторов достигали причалов, и батареи противника могли даже ночью вести прицельный огонь.

И все же Чушка оставалась единственно удобным пунктом для нанесения главного удара. Нехватало десантных судов, а здесь можно было использовать все вплоть до сейнеров, самоходных и буксируемых понтонов. Отвлечь внимание противника, обмануть его, заставить броситься к другому месту, а в это время высадить с Чушки стратегический десант — такие задачи ставились перед демонстративным тактическим десантом.

Подтянутые к городу Тамани группировка войск и части флота и должны были провести тактический десант. Подготовка проводилась так, что все считали это направление главным. И никто, в том числе и старшие офицеры десантных войск, не знал подлинных замыслов командования. Противник, почувствовав угрозу с Тамани, начал перекидывать на участок южнее Керчи артиллерию, прожекторные установки, солдат. Приходилось спешить. Если немцы отобьют атаку, не позволят высадиться Гладышеву и Букрееву, — задуманная операция может потерпеть неудачу.

Командующий говорил об этом с Мещеряковым, нервно поглаживая рыжеватые, с проседью, усики.

— Я не считаю нужным слишком засекречиваться перед своими доверенными офицерами, если дело касается их жизни и смерти. Но здесь нужно на время поступиться этим принципом. Никто не должен знать общую стратегическую задачу. Пусть каждый будет уверен, что ему нужно вцепиться в берег и держаться, пока не подоспеет вся армия. Скажи офицерам, — попадет к рядовым, а там просочится к населению, а там и к тем шпионам, что оставлены немцами.

— Я согласен с вами, — сказал Мещеряков.

— Когда мы высадим главные силы северо–восточнее Керчи, тогда только пусть они узнают о значении своего подвига… Такое же мнение маршала.

Генерал посмотрел в окно усталым и задумчивым взглядом.

Машина подходила к окраине Тамани.

Красноармейцы контрольно–пропускного пункта, заметив командующего, вытянулись во фронт, откозыряли. Генерал нехотя поднял морщинистую руку к голове, но оживился, 'Обернулся назад.

— Узнали кого‑нибудь?

— По–моему, ребята из моей, 25–й Чапаевской. Я их, пострелов, всех в лицо знал. Как дрались! Чудесный был народ… — Генерал откинулся на сиденье, обратился к Мещерякову: — Прошу довести до сведения и сознания всех матросов и офицеров десанта: храбрецы, наиболее отличившиеся при форсировании пролива, будут щедро представлены к званию Героев и награждению орденами…

В городе машины рассредоточились и пошли к назначенному месту не одновременно.

Командующий взглянул на часы.

— Мы потеряем лишние полчаса, — сказал генерал, словно извиняясь. — Я хочу проехать к памятнику запорожцам.

Машина повернула в боковую улицу.

— При обороне Одессы интерес к истории города принес большую пользу, — сказал командующий. — Это помогало в беседах с моими людьми… Помогало, так сказать, «обратить взор». Севастополь был для меня действительно священным русским городом. Я не мог без волнения ходить по Малахову кургану, мимо могил Нахимова и Корнилова… Как тяжело, помню, я расставался с Севастополем. Мне казалось, что может быть почетнее умереть на каком‑либо бастионе подобно севастопольским адмиралам. Но приказ Верховного Главнокомандующего и чувство долга были выше. И все же день оставления города был самым тяжелым днем моей жизни…

Машина буксовала на рыхлом подъеме, размятом гусеничными тягачами и танками. Автомобиль рычал и повизгивал.

С пригорка свалилась гурьба мальчишек и наперегонки понеслась к машине.

— Сохранились ребятишки, — тепло заметил генерал, — так и прорастет молодняк. Туго, не сразу, но прорастет.

147

Одолев подъем, машина мягко покатила по мокрому песку. По бокам менялись редкие домики с черепичными и Камышевыми крышами и частые развалины; торчали почерневшие трубы. Иногда за огорожами угадывались махровые астры или в поблекших бурьянах палисадников мелькали гвоздики.

— Древний городишко, — сказал Шагаев, — а наружно — станица и станица. Крымская или Абинская, пожалуй, почище и побогаче были.

— Крымская и Абинская в праправнуки Тамани не годятся, — заметил Мещеряков. — Здесь, как в Египте, с каждою камня на тебя смотрят века…

— Интересно, как люди древности, располагая примитивными средствами сообщения и такими же познаниями в географии, умело и точно определяли стратегические пункты, — задумчиво произнес командующий, словно отвечая на собственные мысли. Он поднял глаза, сразу повеселевшие и очень добрые: — Как вам известно, Тамань отвоевал у хазар еще Святослав. Из Киева именно сюда пришел он и создал здесь свое удельное княжество. Когда мы взяли Тамань, мне принесли высеченный на камне герб города. Я приказал отправить его в музей. На гербе сверх эмблем рыболовства и соляного промысла — великокняжеская шапка. Видите ли, .какая штука! В честь удельного русского княжества. Тамань, или, как ее называли, Фанагория, Тмутарха, может быть, самое давнее поселение и крепость в Предкавказье…

— А Новороссийск, Краснодар? — спросил Шагаев.

— Новороссийск, по–моему, основан что‑то еще при понтийском царе Митридате, а Краснодар, или бывший Екатеринодар, в сравнении с Таманью просто младенец. Полтораста лет ведь Краснодару‑то всего. Это — не давность. А ведь отсюда, с Тамани, может быть, для пиров Александра Македонского вино вывозили. Тамань раньше считали островом, очевидно, река Кубань выливалась в Азовское и Черное моря двумя устьями, отделяла полуостров от материка… Но это все древняя история. А вот немцы недаром избрали Таманский полуостров плацдармом. Отсюда они решили броситься на Кавказ, на Баку и дальше по своему сумасшедшему плану. Удобный стратегический пункт, проверенный древними. Кажется, — подъехали… На минутку выйдем, хоть кости разомнем. Здесь кстати я вижу наших хорошо знакомых моряков! — Контр–адмирал вылез из машины.

— Кто же эти моряки?

— Звенягин и Курасов, — угадал Шагаев, — тоже, вероятно, любители древностей.

— Если только у вас поворачивается язык назвать древностями тех прекрасных девушек, которые их сопровождают, — Мещеряков засмеялся. — Звенягин! Не уходите! Застеснялись?..

Девушки эти были Таня и Тамара; они благоразумно решили удалиться. Откозыряв высокому начальству, они юркнули за памятник и робко выглядывали оттуда.

Командующий поздоровался с Курасовым и Звенягиным и подвел их к памятнику.

Запорожский казак смотрел на Тамань, и в его бронзовом лице были выражены и величие, и гордость, и угадываемая в небрежно спущенном усе и в уголках губ добродушная усмешка гуляки–бражника. На жупане и на складках его шаровар, которые, как говорила молва, были пошире Черного моря, виднелись свежие осколочные царапины и пулевые отметины — следы недавнего бои. На цоколе памятника были высечены слова Антона Головатого, наказного атамана и поэта кубанского казачьего войска:

«В Таманi жiти — вiрно служiти. Гряницю держати, хлiба робити, а хто прийде з чужих — як ворога бити».

На дороге с песчаными намывами и следами буксующих грузовиков валялась фанерка в форме стрелы, и на ней было по–немецки написано: «Taman».

Солнце, пробив облака, бросило сверху ослепительный пучок лучей. Генерал зажмурился и поднял вверх голову. Лучи многоцветно рассыпались по памятнику запорожцам храброго полковника Саввы Белого, позолотили потеки песка, сбежавшие по бугру к морю. И вдруг заискрила водяная пыль, летавшая над хмурой белогорбой волной, и чайки блеснули перламутровыми брюшками.

Наползла туча, все потемнело.

Командующий машинально снял фуражку и стоял так, с обнаженной головой, седеющий, задумчивый. Оглянулся, заметил, что за ним наблюдают, вытер лысеющую голову платком, надел фуражку.

— «В Таманi жiтi — вiрно служiти, гряницю держа- ти, хлiба робити, а хто прийде з чужих — як ворога бити», — генерал весело сказал: — Ей богу, товарищи, нам не стыдно перед этим дядькой стоять, а?

С крымского берега долетел гул. Генерал задержался у дверки машины.

— Что вы думаете насчет этой музыки, контр–адмирал?

— По–моему, укрепляют Камыш–Бурунский участок.

— Этого мне не хотелось…

— Вчера мы щупали береговые укрепления, товарищ генерал армии, — сказал Звенягин.

— Каким образом?

— Ходили туда на двух бронекатерах…

— И что же?

— Огонь сильный. Один катер еле дотащили обратно.

Генерал оглядел Звенягина и, ничего больше не сказав, сел рядом с водителем. Машина быстро покатила по скосу.

…Совещание проходило в саду. На яблонях шелестели редкие пожелтевшие листья. Сучья были сырые, а на вишнях слезилась размоченная клеевина, и с северной стороны, по морозобитной части, уже белели ознобы.

Сад был окружен ротой Цыбина. В просветах деревьев и за изгородями покачивались бескозырки автоматчиков. Высшие командиры сидели за столом под деревьями, остальные участники совещания расположились на траве, на мутовках деревьев, на колодах. Здесь были морские офицеры — командиры малых кораблей, сил прикрытия, поддержки, охранения, коменданты посадки и высадки и вперемежку с ними пехотные армейские офицеры — командиры десантных частей, артиллерийские офицеры, флотские и армейские, и десантники и группы поддержки.

Букреев был вместе со своим замполитом, начальником штаба и майором Степановым. Полковник Глады- шев сидел невдалеке от маршала на табурете и что‑то аккуратно и неторопливо вписывал в блокнот, лежавший у него на коленях. Маршал внимательно разглядывал всех собравшихся офицеров, а те в свою очередь глядели на него с любопытством и уважением. Маршалу сопутствовала большая и ранняя слава издавна, когда большинство этих молодых офицеров были детьми, (восхищенно по школьным книгам изучавшими его жизнь.

Красные хлыстики молодого вишенника, отмякшие от мороза и дождей, пахли клеем и горечью. Вишенники опутаны паутинкой, и, нарушая тишину сада, тонко и жалобно жужжала попавшая в сети осенняя серо- крылая муха.

Звенягин снял меховую канадскую куртку, бросил ее на развилину сучьев. Среди офицеров, одетых с щеголеватой старательностью («при полном звоне орденов и медалей»), было странно видеть его в поношенном смятом кителе и без орденов. Букреев подошел к нему.

— Поздравляю, Букреев. Сегодня ты именинник.

— Все мы именинники, Павел Михайлович.

— Мы что? Извозчики. Подадим тарантасы, ссадим… получим на чай и готово…

— Тарантасы‑то хотя подадите на всех четырех колесах?

— Колес хватает да по дороге кочки. Сегодня всю ночь дизельные самоходки гудели, мины швыряли. Самолеты тоже пельмени сбрасывали.

Звенягин сломал былинку и отвернулся. За забором неподвижно стоял часовой–автоматчик. Звенягин знал его, но фамилии не вспомнил. Кажется, с «Ташкента»? Звенягин хотел прочитать надпись на ленточке, но она потускнела.

Букреев докладывал одним из первых. Его сообщение о состоянии батальона вызвало одобрительный топот за столом. За Букреевым пристально и с удовольствием наблюдал Мещеряков, поддакивал ему, кое–где поддерживал репликами.

Когда Букреев поделился своими соображениями о переброске через пролив артиллерии, командующий ут- вердительно кивнул головой.

— Хороший офицер, — сказал он Мещерякову.

После Букреева доложил Гладышев и, наконец, выступил Звенягин. Прислонившись к яблоне, он говорил тихим голосом, запинаясь и подыскивая слова. Мещеряков наклонился к Шагаеву.

— Что‑то Звенягин плох.

— Волнуется. Сколько начальства…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Звенягину поручалась почетная боевая задача: первому прорваться к берегам, занятым противником, и высадить штурмовые группы десанта. На совещании Звенягин доложил подробности операции. Командующий, повидавший за годы войны разных людей, — и храбрецов и трусов, — слушал его внимательно.

Командующий знал Звенягина и доверял его военному опыту. Перед высоким военным собранием стоял человек, на которого вполне можно положиться. За ним слава блестящих десантов, где счастье неизменно сопутствовало ему.

Но почему Звенягин явился на совещание в изношенном кителе, небритый, без орденов и медалей?

«Ему необходимо передохнуть», — подумал командующий, пытливо изучавший во время доклада каждый жест и выражение лица Звенягина.

Но не время…

После совещания командующий подозвал Звенягина и пошел с ним в дом. Там, оставшись наедине, генерал спросил его:

— Вы уверены?..

— Уверен. Только бы не разыгрался штормяга, товарищ генерал армии.

— Проведете операцию, и я походатайствую перед вашим начальством… вам будет тогда самый раз отдохнуть.

Звенягин изменился в лице. В глазах мелькнула затаенная тревога. Это не ускользнуло от внимания генерала, но он отогнал от себя дурные мысли и на прощанье дружески положил свои руки Звенягину на плечи.

— Желаю удачи и… следующей награды. Куда только вы будете вешать ордена, Звенягин, а?

Разговор с командующим приободрил Звенягина, но стоило ему остаться одному, как тревожное чувство снова завладело им. Двадцать километров сквозь минные поля, под артиллерийским огнем, под прожекторами и прицельными снарядами противокатерных батарей. Первому прорваться и проложить дорогу через пролив! Но ведь раньше было еще похуже! Хотя бы под Новороссийском. 'Может, тогда не все понималось им. Лучше бросаться на опасность как бы с завязанными глазами. Как плохо потерять доверие к собственным силам, к своему счастью! Тогда почему сегодня он откровенно не признался командующему, которого он любил, как отца, и уважал как военачальника? Остановила гордость офицера и бремя ответственности за славу?

… В тесной казачьей хатенке было накурено и шумно.

Своего командира дивизиона офицеры встретили приветствиями, расспросами. Звенягину всегда были по душе веселые товарищеские «сборища», как он выражался. Но сейчас он не мог отрешиться от своих мыслей, хотя внешне старался держаться спокойно.

— Наши расчеты приняты командованием фронта!

Шалунов протиснулся к нему с двумя чашками в руках.

— Тогда следует выпить, товарищ капитан третьего ранга.

— Нет, Шалунов.

Комдив присел рядом с Курасовым, и тот один только понял, что Звенягину не по себе. Он осунулся за последнее время, пожелтел как‑то. Куда пропала обычная щеголеватость командира дивизиона. Потертый и облинявший китель — в нем был он при новороссийском десанте — почти не снимался; не изменял Звенягин и своей старой фуражке с узкими полями и выцвет- Щей тульей, предпочитая ее новой фуражке с дубовыми листьями по козырьку.

Звенягин молча чистил огурец. Курасов отставил стакан и в его скошенных узковатых глазах появилась тревога.

— Павел Михайлович, — тихо сказал Курасов.

— Ну? — Звенягин тяжело повернулся к нему.

— Выпьем за успех, Павел Михайлович.

— Нет.

— Почему?

— Потому что за успех.

— Не понимаю.

— Перед успехом не пьют.

Звенягин поднялся, оперся кулаками о стол. Клеенка на столе была липкая и мокрая. Он брезгливо отнял руки, посмотрел на них. Опущенные его веки подрагивали. Говор сразу утих. Все встали.

— Продолжайте ужинать, садитесь.

— Так и не составили нам компании, товарищ капитан третьего ранга, — пожалел Шалунов.

— Водки не хочу, Шалунов. Вот если бы хорошего борща.

— Борща? Где же его найти? Хотя я сейчас смотаюсь.

Курасов остановил его.

— Я знаю, борща нет ни на камбузе, ни у хозяйки.

— Воюем на Кубани, — Звенягин ухмыльнулся, — а вот когда захочешь борща… в последний раз, — тихо добавил он.

Только Курасов услышал эти слова. Наклонившись к нему и прихватив его руку, он спросил:

— Почему, Павел?..

— Сам знаешь… Ну, пусти, Анатолий. Только им, — он указал глазами на офицеров, — ни… ни… Это у меня пройдет.

— Ты куда?

— Пойду проветрю чердак… Вы здесь не задерживайтесь. А то скоро начнется месиво. Дай‑ка мой макинтош…

Погода опять испортилась. Сверху сыпался не то дождь, не то мелкий снежок. Звенягин расстегнул ворот, поднял голову. «Скоро я, может быть, не буду этого ощущать, — подумал он с каким‑то умиротворенным спокойствием. — Все будет холодно, темно». Он вспомнил приветливый Ставрополь, где протекло его детство, мелкую речушку Ташлу, архиерейские пруды, где научился плавать, раскаленные суховеи, прилетавшие из ногайских степей, — такие суховеи, что не раскрывай на улице книги — враз скрутит трубками все листы, вспомнил мать — трудолюбивую и любящую, она ждет — не дождется его. А где теперь товарищи его игр? Как мелькали их босые, растресканные пятки, покрытые песчаной пылью. А когда ливень, такая теплая вода неслась по Лермонтовской улице, по голым ногам били щепки…

— Чорт! — воскликнул Звенягин. — Неужели подходит?

Вот Куников… перед десантом подолгу просиживал в его комнате на Тонком мысу, пил из кружки чай и все думал, соображал. Нельзя ли, мол, приспособить камышинки, чтобы его десантники, высадившись вдали от берега, могли подобно древлянам незаметно подкрасться к врагу. Он не переставал думать о своих людях до самого конца… Зимой, в феврале, Звенягин на каТере вез его с Малой земли тяжело раненого. Куников просил воды и почему‑то яблоко. Воды ему дали, но яблок не было. Он предчувствовал свою гибель… так говорил Баштовой.

Звенягин спустился к морю. На берег с шипеньем выносились волны. Ноги промокли, — ничего! Как в детстве, в ливневую ставропольскую весну… Вдали вспыхивали прожекторы над Керчью, у Эльтигена. С горы Митридат точно бросили золотой меч, размельчивший в искристую пыль крупинки дождя. С горы Митридат уже ищут его, ставропольского мальчишку…

Потом пришли воспоминания совсем недавних мирных заокеанских походов — Порт–Саид, Сингапур, яркие гавани Цейлона… Он, капитан торгового судна, мог позволить себе шелковую безрукавку, белые туфли. Легкие и какие‑то светлые ветры ходили под шелком рубахи, по мускулам, запеченным тропическим солнцем…

Звенягин, скользя по глинистой тропке, поднялся на берег.

Захотелось человеческой ласки, тепла. Кто мог восполнить ему сейчас хоть частицу того, что уходило, напомнить о прошлом? Звенягин вспомнил Тамару и направился к ней, не разбирая, где лужа, где вязкая, словно тесто, грязь. Тамара еще не спала и, казалось, поджидала его. В этой восемнадцатилетней девчонке как бы проснулась мать. «Павлуша, — ома испуганно и ласково проводила подрагивающими пальцами по его спутавшимся мокрым волосам, по лбу, — Павел, мой милый!» В комнатенке с маленьким заплаканным окошком и стенами, пахнущими сырым мелом, Звенягин снял плащ и поцеловал Тамару холодными губами.

— Меня не берут в десант, — сказала девушка тихо.

— Хорошо,

— Я очень просилась у командира полка…

Тамара говорила не то, что ей хотелось бы сказать. Звенягин увидел, как она дрожит и как ее глаза налились слезами.

— Ты озябла, Тамара, — он натянул на нее одеяльце, сшитое из лоскутков, и поверх одеяла приник к ней своим истосковавшимся телом.

— Мне как‑то не по себе, — сказал он, еле раздвигая губы.

— Что ты, Павел?

Откинув одеяло, Тамара схватила его голову руками и целовала его немного по–детски, толкаясь то в щеку, то в шею горячими губами и мокрым от слез носом.

Звенягин прижался щекой к ее ладони. Казалось, стоит только встряхнуться, чтобы вылетело все из головы, сейчас такой тяжелой, словно налитой ртутью. Он обнял Тамару и сильно прижал к себе. Ее белокурые, с золотистым отливом, волосы рассыпались по оголенным плечам, и даже при свете чадной коптилки она была удивительно красива. Звенягин приник к ее груди, поцеловал ее. Тамара полузакрыла глаза, чуть откинулась… Но Звенягин видел сейчас в ней только то живительное и священное, что скрыто в женщине, — мать.

— Вот и все, — Звенягин прикоснулся губами к ее руке.

— Павлуша, Павлуша, — зашептала Тамара, — будь собой… Улыбнись, ну, ради бога…

Но ничто уже не могло вернуть его к прежнему. Что- то словно разрывало тяжестью своею тонкие нити, связывающие его с жизнью.

Дождь перестал, но усилился ветер. Ставни стучали и скрипели в петлях. Невдалеке стреляли артиллерийские батареи. Позванивало плохо укрепленное замазкой стекло. Эти удары пушек шли за ним от Геленджика до Тамани. Сопутствовали, помогали и… подстегивали его Они преследовали врага и одновременно и его, Звенягина, мозг и нервы. Палил киевлянин Солуянов, командир дивизиона, вместе со своими офицерами Исаю- ком, Гарматой, Андриановым — молодыми людьми, не устающими от артиллерийской стрельбы, от постоянных поисков тригонометрических совпадений целей, возмужавшие в боях офицеры, последовательно, с фанатичным упорством идущие как возмездие по пятам германской армии.

Светильник мигал, и при свете его Звенягин прикрепил к кителю все ордена и медали. Так всегда он поступал перед боем. Ордена с двух сторон сомкнулись на груди, сойдясь у пуговиц кителя. От рукава до рукава— боевые ордена, приносившие ему гордость.

«Неужели уходит? — подумала Тамара. — Может быть… насовсем, как говорят дети». Она обняла его и зарыдала от предчувствия чего‑то непоправимого. Звенягин нагнулся, прикоснулся губами к ее обнаженному плечу и вышел.

По улице шли бойцы морской пехоты. Перегруженные люди тяжело дышали. Ни смеха, ни шутки, ни песни; ночь и люди как бы наедине с собой. Это шли к пристани пехотинцы Букреева. Где‑то он сам, счастливый тем, что идет на такое крупное дело.

Люди проходили мимо. Своими острыми глазами Звенягин различал их простую форму. Все, начиная от рядового стрелка до командира роты, — он знал — до комбата, одеты в одни и те же ватники. Узбекская хлопчатка, подбитая ватой, прошитая нитками. Бескозырки или шапки. Ничего не жаль, если сгорит или утонет. Оружие — пулеметы, автоматы, винтовки, длинные и тонкие тела противотанковых ружей, положенные на плечи. Патроны везде: в подсумках, в карманах, в вещевых мешках… Все сделали рабочие Урала, Волги и Сибири, почти не отходящие от своих станков, призвавшие свой дух на дело победы. Не доедая и не досыпая, люди тыла прислали сюда, к морским окраинам Кубани, воинам, подготовленным для прыжка на запад, оружие, патроны и одежду. Все идет, как надо. Дух напряженной до предела страны как будто носился здесь — грозный, благословляющий и торжественный.

По Керчи била береговая артиллерия. Сюда подтянулись окрашенные в шаровой камуфляж морские орудия гвардейцев, помогавшие и ему и Ботылеву в огненную новороссийскую ночь сентября. Все, как нужно…

Звенягин понимал великую справедливость всего, что окружало его, но он… Трудно ему бороться с опасностью и напряжением в течение трех лет беспрерывно, круглыми сутками, строго, по часовой стрелке, беспощадно отсчитывающей время…

Его догнала Тамара, одетая в шинель и подпоясанная широким ремнем. Девушка запыхалась, но не отставала, стараясь итти вровень с ним. Звенягину пора сворачивать к пристани, а появляться там в такое время с девушкой нельзя.

— Вот тут мы должны разойтись в разные стороны, Тамарка.

Она обняла его; мокрое сукно, рукава ее шинели прикоснулись к его разгоряченной щеке. На миг ему стало жаль всего, что он терял, жаль расставаться с этой теплой и ласковой девушкой, в которой сейчас сосредоточена неизъяснимая теплота вселенной… Кто обвинит ее за то, что она легко связала с ним свою жизнь. Ведь никто толком не вникал в ее душу. «Бенгальский огонь! Холодная блестящая россыпь искр, от которых не прикуришь и папироски!» — так говорил он в маленьком домике Баштовых.

Насильно напрягая мозг, он вспомнил: она работала до войны на военном заводе, у нее мать и две сестренки в Москве, и живут они где‑то у Павелецкого вокзала. Недавно с летчиком она послала им посылку: кусок мыла, теплые свои носки («в Москве холодней, и мама мерзнет») и килограмм анапских яблок.

Звенягин полуобнял ее.

— Прости меня, Тамарка.

— Береги себя, Павел, — ее влажные губы прикоснулись к его носу, потом щеке. — Береги себя… Сегодня ты какой‑то не такой.

Злость вспыхнула в его сердце. Она угадала то, что он сам старался подавить в себе. Он сердит на нее, как может в грубой запальчивости. рассердиться мужчина. Эта девушка для него опять далекая, чужая и… опасная.

— Иди… — Звенягин почти отодрал от себя ее руки.

Тамара осталась у дощаника, у мокрых кустов, протянувших через забор колкие и мокрые ветви. Девушка, облокотившись на забор, тихо плакала, по–детски всхлипывая и растирая слезы мокрыми ладонями… Мимо памятника запорожцам шла пехота. Тамара узнала по голосам офицеров свой полк, и ей показалось, что все незаслуженно бросили ее и она осталась совершенно одна, беспомощна… Девушка зарыдала навзрыд… Никто не слышал ее. Пехота шла и шла…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Бойцы подтягивались к пристани в сплошной темноте, Ветер свежел. У пирса ошвартовались моторные боты. Стрельба почти прекратилась и с той и с нашей стороны. Разделенные водами пролива, противники притихли. Так почему‑то всегда было перед штурмом. Потому так страшна на войне тишина.

Посланный Курасовым Шалунов разыскивал командира дивизиона, освещая фонариком попадавшихся ему людей. Шалунов находился в особенном состоянии душевного подъема. Еше бы: наконец‑то ему дали свой корабль. И в такой момент! Предшественник Шалунова, командир «морского охотника», в последнем бою в устье пролива был тяжело ранен осколком снаряда. Его в безнадежном состоянии свезли в армейскии госпиталь, и место освободилось. Курасов охотно отпустил своего помощника.

Шалунов разошелся с комдивом совершенно случайно. Когда Звенягин, постояв у пирса, направился в каморку коменданта причала, Шалунов задержался возле Горленко, проводившего «напутственную беседу» со своим взводом.

— Лучше вести себя в бою трезвым, а не пьяным, — Раздельно, с начальнической строгостью говорил Горленко, известный Шалунову еще с Севастополя, когда тот был в отдельной бригаде морской пехоты полковника Жидилова. — У трезвого всегда победа за ним. Водка ударяет на размышление. Выпивший человек не может вести себя хладнокровно; он или без толку храбр или сразу теряется.

Идешь на операцию — выпей сто граммов, не больше, тогда, еще подходя к тому берегу, ты трезв. Так мы делали, когда брали Керчь… Бывает, подорвешься на мине или подобьют судно снарядом, надо сообразить, как помочь если не катеру, то другим, если не другим, то самому себе.

Вижу я, кое‑кто к волне прислушивается, баллы прикидывает. Задание есть задание. Чем хуже погода, тем нас меньше там ожидают. Не пугаться, держаться друг друга. При любом плохом случае все будет тогда в порядке. Сплочение — сила. Любой ценой, вплоть до потери катера, вы должны выбираться к берегу и греться только в атаке. Нырнете, будет, с головой, пулеметы не бросать, тяните их по дну, пока дойдете по шею. Выскочишь без оружия, кому ты нужен? Автомат автоматом, а пулемет для пульвзвода — основное оружие. Пулемет — жизнь…

Горленко окончил беседу и, осмотревшись по сторонам, заметил Шалунова, узнал его.

— Как ты возле нас очутился? У нас тут свой семейный разговор.

— Ты вот насчет потери катера зря. Ишь, как ты легко с чужим добром расстаешься. Только бы пулеметы вытащить, а катер пропади пропадом.

— Каждый баран за свои рога отвечает.

— Так‑то оно так… — Шалунов огляделся, хотя по- прежнему было темно; дождик прошел, и небо чуть–чуть прояснилось. — Нашего комдива не видел, Горленко?

— Где ж ему быть? С Букреевым?

— А Букреев где?

— Вот в той стороне, под обрывом, халабуда. Да ты должен знать. У коменданта.

— Так бы и говорил. Халабуда, халабуда! Прощай, браток, — Шалунов задержался, решив все же похвалиться Горленко. — Мне‑то корабль дали. Небось, слыхать уже?

— Нет, не слыхал. Что же, поздравляю. Теперь ты сам хозяин своему счастью.

— Скажи гоп, когда перескочишь. — Шалунов игриво толкнул в бок Горленко. — Ну, я потопал. На том свете встретимся!

Звенягин уточнял обстановку с Букреевым. Вошедшего Шалунов а он поманил к себе; тот шагнул на цыпочках и опустился возле него. Звенягин положил руку на плечо Шалунову и внимательно смотрел на Баштового, азартно разъяснявшего расчеты высадки. Все было заранее обсуждено, и Звенягин с трудом воспринимал причины возбуждения начальника штаба. Почти ничего не менялось, несмотря на то, что ветер усиливался и низкобортные мотоботы могло залить, несмотря на то, что на том берегу, в пункте высадки, агентурная разведка обнаружила еще одну роту и две батареи; в Керчь перебрасывались германские солдаты, доставленные воздухом из Франции. Ничего нельзя было изменить. Пересматривай — не пересматривай нагрузку судов, но их больше не станет. Все расписано и рассредоточено в разных пунктах погрузки. Кроме авангардного батальона Букреева через пролив перебрасываются дивизия Гла- дышева, батальон Краснознаменной бригады морской пехоты и гвардейская стрелковая дивизия.

Можно облегчить суда, сняв часть людей для второго броска. Но тогда расчленилась бы ударная сила батальона. Звенягин одобрил Букреева, категорически требовавшего не дробить батальон, «удар нанести сжатым кулаком, а не растопыренными пальцами». Так действовал и Куников перед высадкой на Мысхако. Куников своего не уступал, горячо «выторговывал» у командира высадки каждое лишнее место на корабле.

Батраков и Линник тихонько занимались своим делом. Нужно было проверить и передать политотделу письменные клятвы, данные десантниками. Звенягин знал: в предыдущих десантах случаи нарушения клятвы были редки. За выполнением клятвы, помимо командиров, следили сами моряки и обычно наказывали клятвопреступников смертью.

Звенягин подтолкнул комиссара и попросил показать ему клятву командира батальона. Батраков передал фотографическую карточку Сталина, на обороте которой букреевским почерком было написано:

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Мне поручена почетная и ответственная задача командовать батальоном морской пехоты в десантной операции по освобождению родного Крыма. Я как офицер–большевик даю Вам, товарищ Сталин, клятву, что не пожалею своих сил, крови, а если потребуется, и жизни для победы над злейшим врагом человечества — германским фашизмом. За все муки наших родных — отцов, матерей, жен и детей — буду мстить беспощадно…»

Звенягин держал в руках глянцевитый лист бумаги с портретом Сталина. Простые слова клятвы вдруг стали дли него как бы физически ощутимы. Вспомнилось появление Букреева в Геленджике, его черные испытующие глаза и весь он, собранный и настороженный перед новыми незнакомыми людьми, вспомнилась могила Куникова и речь, по смыслу напоминавшая эти слова клятвы: «Не пожалею своих сил, крови, а если потребуется, и жизни». Букреев, поклявшийся пожертвовать всем, даже жизнью, сидит сейчас весело–возбужденный, деловитый, и ничего трагического не заметить на его смуглом лице. Звенягин невольно пощупал свою небритую бороду. Хорош, видно, он со стороны. Черный, одичавший. Смотреть противно.

— Прочитал?

— Прочитал, Батраков.

— Давай‑ка сюда…

— Подожди… А еще?

— Что еще?

— Еще покажи!

— Интересуешься политработой? Полезно. Вот прочитай, краснофлотец Зубковский.

— Автоматчик, что ли?

— Пэтээровец.

Звенягин читал вначале текст размашистый, как будто ухарски распахнулась матросская душа, но затем буквы сдвигались в словах и строчки притирались друг к другу. Человек задумался, посерьезнел, может, даже мелкие росинки пота выступили на лбу, и весь он душевно собрался и медленно гравировал каждое слово, наполнял его огромным смыслом.«Я клянусь тебе, дорогой товарищ Сталин, и тебе, горячо любимая Родина, что не пожалею своих сил и жизни для борьбы с заклятыми врагами — немецко–фашистскими захватчиками. Буду драться до тех пор, пока сердце 'бьется а моей груди».

— Зубковской — молодой парень? — прочитав, спросил Звенягин.

— Молодой.

— С какого корабля?

— Не помню… Линник, не помнишь, откуда Зубковский?

— С «Червонной Украины».

Звенягин знал матросов «Червонной Украины». Экипаж «Червонки», как называли свой крейсер моряки, сошел на сушу с клятвой отомстить за свой погибший корабль. «Червонцы» дрались под Севастополем, на перевалах, летали на транспортных самолетах в Донские степи навстречу наступавшим войскам 6–й германской армии, бились за Сталинград, за Волгу. «Червонцев» знали и в морской пехоте и в воздушно–десантных частях, это были бесстрашные разведчики и опытные охотники за «языками». «Червонцы» мстили за свой корабль и мечтали построить такой же корабль. Среди моряков гуляла легенда о моряке с «Червонки», которого в боях под Сталинградом увидел и узнал сам Сталин (ведь он был некогда на крейсере у них) и обещал построить новый, еще лучший крейсер и назвать его «Червонной Украиной».

…Линник мастерил самокрутку со старательностью и бережливостью к каждой крошке табака, свойственной людям, пожившим в нужде и простоте. Шалунов попросил у Линника кисет и тоже закурил. Дым плохого и крепкого табака повис полотнами. У Звенягина закружилась голова.

— Брось курить, Шалунов.

— Есть, товарищ капитан третьего ранга…

Шалунов смял папироску.

— Развели зелье, людей не видно, — мягко укорил Звенягин.

Линник погасил недокурок, вытряс оставшийся табак в кисет.

— С зельем туговато, — сказал он.

Баштовой свернул кальки, где были начертаны пути движения десантных судов, места выгрузки направления ударов каждого взвода, и спрятал их в полевую сумку.

Снаружи раздались громкие голоса, без стука распахнулась дверь, в комнату вошел Мещеряков, вслед за ним Шагаев и высокий адъютант, пригнувшийся в дверях.

— Вот где они, заговорщики! А накурили, а надышали! Моряки, а не любят озона.

Контр–адмирал снял перчатки и поздоровался со всеми. Здороваясь, весело, но испытующе смотрел каждому в глаза, и все заметили, что под внешней беспечностью контр–адмирала скрыто и отеческое беспокойство и тревога старшего начальника за успех операции.

— Шалунов! Получил корабль, теперь, смотри, Держись!

— Есть держаться, товарищ контр–адмирал!

Шалунов просто светился от радости. С ним первым заговорил контр–адмирал.

Мещеряков говорил с Букреевым.

— Командующий лично исправил ваших хозяйственников. Догадались выдать десантникам консервы в больших банках. Вот таких! — Он показал руками. — Звенягин, вы не помните, сколько весит вот такая банка свиной тушонки?

— Банка свиной тушонки?… — Вопрос Мещерякова застал его врасплох. — Разные бывают, товарищ контрадмирал…

— Сразу видно, никогда сами не имели дела с провиантом. Конечно, у вас такими делами занимается кок.

— Нет… Почему кок?..

— Большие банки не годятся, — сказал Мещеряков: — Вскроет парень, сразу не съест, куда ее девать? Там хранить негде — выбросит, а потом зубы на полку. Баштовой… Это ваше упущение.

— Я говорил Стрельцу, предупреждал его, товарищ контр–адмирал. Просил обменять на маленькие банки. Разрешите исправить.

— Все уже сделано, обменяли, выдали, командующий распорядился.

Букреев понял, почему контр–адмирал с хода, как говорится, затеял разговор о таких мелочах. Мещеряков старался рассеять их дурные мысли.

Пока Шагаев занимался с Батраковым и Линником, контр–адмирал бегло проверил обстановку: число подведенных плавсредств и кораблей поддержки, как налажена связь с армейскими частями, как доведена задача до каждого…

На прощанье Мещеряков сказал:

— Сообщите морякам, что наши войска, наступающие между Днепром и побережьем Сиваша, продолжают преследовать отступающего противника. Сейчас маршал по прямому проводу говорил с командующим 4–м Украинским фронтом. Войска генерала армии Толбухина атакуют Турецкий вал и завязали бои у Армянска. Сегодня ночью Крымский полуостров будет совершенно отрезан и немецко–румынская группировка в Крыму будет изолирована… Вы начинаете с востока атаку Крыма. Высадиться, вцепиться и держаться… Держаться во что бы то ни стало. Понятно, Букреев?

— Понятно, товарищ контр–адмирал!

— Звенягин?

— Понятно, товарищ контр–адмирал.

— Надеюсь на вас, товарищи. Сегодня к вам обещал приехать сам командующий фронтом…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

За несколько минут до посадки на суда моряки еще раз проверили свои мешки и карманы, выбросили все лишнее, вплоть до белья и писем, и добавили патронов. Армейские водители автомашин с удивлением наблюдали моряков, разбивающих ящики и расхватывающих боезапас. Нехватка судов, хорошо известная морякам, почти штормовой ветер и повторный приказ контр–адмирала «вцепиться» и «держаться» усилили жадность к патронам и гранатам.

Командующий, незаметно въехавший во всю эту сутолоку, вышел из машины и направился к причалам. Букреев, извещенный Горбанем, пошел навстречу генералу. Командующий, отставив рапорт, поздоровался с Букре- евым и присел на кнехт. Он молчал, как будто прислушиваясь к гудению людей и треску разламываемых ящиков.

— Люди распределены по судам? Задача доведена до каждого?

— Распределены, задача доведена до каждого, товарищ генерал армии.

Командующий устало поднялся.

— Сколько у вас плавсредств, товарищ Букреев?

— Четыре катера «МО», восемь мотоботов, два гребных барказа и один катерный тральщик, товарищ генерал армии.

— Когда‑нибудь историки удивятся, анализируя те силы, с которыми мы атакуем Тавриду… Да–а-а…

Узнав о присутствии командующего, к причалу подходили моряки.

Командующий не видел лиц людей, но чувствовал движение матросской массы, дыхание, шопот и тревожное ожидание. Он хорошо знал, что предстоит людям, посылаемым им на трудный, жертвенный подвиг.

В этот важный момент, на грани жизни и смерти, нужно было напомнить о целях борьбы, которую вели эти молодые, но зрелые люди, сгрудившиеся возле него и ожидавшие поддержки и оценки их грядущего подвига, для которого созвало их боевое товарищество, скрепленное долгом, дисциплиной и совместно пролитой кровью.

— Матросы и офицеры десанта! — бросил он своим хрипловатым голосом. — Мы должны очистить наши земли от немцев. Мы радетели русской земли. Нам довелось… нам довелось. — Он поднял голос, махнул плотно сжатым кулаком туда, в сторону Крыма. — Пришло время, когда мы придем к их границам! Дорога в их разбойничьи государства лежит для нас, черноморцев, через Крым, через Севастополь. Для нас обходных путей нет, ребята! Нет! Мы появимся на их границах! Мы перейдем их и ворвемся к ним. Мы привезем матерей наших, отцов, жен и детей, разоренных ими и обиженных и скажем: «Возьмите все, что они отняли у вас».

Сегодня ночью вы начинаете новый поход. Надо сломить заслоны. Сломить во что бы то ни стало. Потомки будут вспоминать вас со славой. Сам Сталин, первый радетель нашей земли, смотрит на вас! Желаю успеха, орлы! Вперед на врага, букреевцы!

Он еще раз взмахнул кулаком, постоял, опустив голову, затем, попрощавшись с Букреевым, Батраковым, расцеловав Звенягина, быстро пошел к своей машине.

По тому, как моряки двинулись за ним, окружили машину, было понятно всё. И прежде всего это понял сам командующий.

—- До свиданья, ребятки, — попрощался он.

Вот тут‑то и крикнули матросы «ур–р-а!», перекрывая шум вспененного моря.

— Тише… тише… Еще услышит… — сказал растроганный командующий. — Вот наломаем ему рога, тогда и покричим…

Он обратил внимание на стоявшего перед ним Кондратенко. Ничем не отличался этот моряк от других: та же одежда и обувь, то же оружие и диски в брезентовых чехлах, висевшие вокруг пояса, как круглые пироги, но надпись на бескозырке, освещенная светом включенных фар, остановила его взгляд.

— «Беспощадный»?

— Так точно, товарищ генерал армии.

— За всех!

Он обнял Кондратенко, троекратно, по–русски, расцеловал его и, еле сдерживая волнение, скрылся в машине. Фары отбросили два тонких светлых уса, машина фыркнула и медленно тронулась, провожаемая множеством приветственно машущих рук.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Иду на сторожевике, товарищ капитан, — сказал Баштовой, — двое суток глаз не сомкнул. Хоть часочка два вздремну до того берега. Вот и доктор составит компанию.

Фуркасов, широкий и короткий, — ватное обмундирование, сумки, навешенные накрест, — неумело подтягивал снаряжение на переводчике Шапсе, только вчера прикомандированном к десанту от политуправления.

— Чувствуете, товарищ капитан, идеальное отношение начальника штаба к своему здоровью? — пыхтя возле Шапса, говорил доктор. — Ну, повернитесь, товарищ старший лейтенант. Так, хорошо. Автомат можете пока снять с загривка, неудобно. Пристройте его на плече, вот так, как я. Теперь отлично. Никто не поверит, что вы впервые идете в десант. — Доктор вынул платок, вспорхнувший в его руках, как голубь, вначале у лба, затем у затылка. — Держусь начальника штаба. Верю в его звезду…

— Правильно, доктор. Начальник штаба в подобных переделках проверенный, не то, что комбат, — пошутил Букреев.

Батальон выстраивался. Люди почти сливались с темными, словно срезанными огромной лопатой, высокими стенами обрыва. Сочная волна выносилась на берег, пробегала по песку и уходила накрытая белыми шапками пены, потом другая, третья… Волны возникали из темноты, шумели, обрушивались холодом и брызгами и хрипели, запутавшись в сваях причалов. Звенягин прошел на пирс в сопровождении трех моряков, одетых в кожаные регланы и зюдвестки.

— На катерах посылать народ в трюмные отсеки, — говорил на ходу Звенягин. — А то набьются на палубах. Попал, не попал снаряд, а месиво…

Каблуки застучали по свеженастланным доскам причала. Шум моря поглотил еще какие‑то приказания командира дивизиона. Подъехал «Студебеккер», осторожно нащупывая дорогу. Из кабинки высунул голову водитель.

— Хлопцы, патроны винтовочные. Кто принимает?

— Давай сюда, — крикнул Баштовой, направляясь к машине. — Стоп. Тут ямка…

«Студебеккер» заворчал на малых оборотах. По приказанию начальника штаба стрелки второй роты быстро расхватали ящики и понесли к тральщику.

— В хорошем хозяйстве каждая веревочка пригодится, — сказал Баштовой через несколько минут, запыхавшийся, но веселый.

— Документы оформить… — Человек с погонами сержанта разворачивал бумажки, водил по ним пятнышком карманного фонарика, — стрелковый полк майора Степанова? Вы знаете, как мы спешили из Сенной? Дорога — ужас… сами знаете…

— Спешили к майору Степанову, а попали к капитану Букрееву. — Баштовой рассмеялся. — Давайте распишусь…

— Не туда доставил, — мелькнули испуганные глаза сержанта. Потом свет фонарика погас и послышалось невнятное бормотанье: — Как же так… обминулся… А мне указали…

— Не беспокойтесь, что Степанов, что Букреев — одно и то же. На тот берег перебросим патроны, не обидим пехоту, — весело сказал Баштовой.

— Я спросил у пристани. Указали налево, — оправдывался сержант.

— Там же, у пристани, тоже свои моряки. Налево, направо — все будут в конце концов в одном месте. — Баштовой возвратил бумаги. — Давайте‑ка обратно в Сенную, товарищ сержант.

Сержант откозырял. «Студебеккер» мягко, но сильно сдал задним ходом. Баштовой инструктировал Плескаче- ва, как лучше предохранить рации при высадке, и сверял позывные пехотных частей и своих рот, занесенные в аккуратно разграфленную записную книжку.

— Как все же я подсидел Степанова, — похвалился начальник штаба, отпуская Плескачева. — Грузовик винтовочных, а?

— Все равно там делиться придется…

— Конечно придется… Но все же ловко.

Шагаев подъехал на «Виллисе» и, выйдя из машины, направился к Букрееву. Рядом с Шагаевым очутились Батраков и Курилов. Они казались очень маленькими в сравнении с начальником политотдела. Шагаев поздоровался, и Букреев ощутил его полную, немного вспотевшую руку.

— Контр–адмирал у Гладышева, — сказал Шагаев, — просил передать вам пожелание успехов.

— Спасибо, товарищ капитан первого ранга.

— Скоро начнете погрузку?

— Через три минуты.

— А как у вас дела, Батраков?

— Все в порядке, товарищ капитан первого ранга.

— Пить чай теперь будем в Крыму, — пошутил Бук- реев.

— Кавказ надоел?

— Нагостевались на Кавказе, — серьезно ответил Батраков.

— Разрешите начать погрузку батальона, товарищ капитан первого ранга.

— Добро.

Букреев скомандовал. Его приказание, повторенное ротными командирами, сразу, привело в движение весь батальон. Каждый десантник знал свою «посуду», нацелился на нее и теперь побежал к своему месту. Не нужно было ни понукать, ни беспокоиться. Но все же Степняк больше по привычке, чем по необходимости, подбадривал своих пулеметчиков крепко проперченными словечками в отличие от Цыбина, молча пропускавшего мимо себя автоматчиков. Его стройная, неподвижная фигура казалась олицетворением спокойствия и разумного отношения к делу.

Острые пики флагштоков судов колыхались из стороны в сторону, и в такт их покачиванию тонко и однообразно поскрипывали швартовы. Букреев поднял голову. Над обрывом, на фоне мутной белесоватости угадывались домики и деревца, растопырившие свои голые ветви. Там, вверху, тепло жилищ и, может быть, бормо- танье сонного ребенка; где‑нибудь на лавке пыхтенье опары, кисловатые запахи теста… А здесь.., будто на дне заброшенного колодца — ознобно, темно, мокро.

Берег быстро опустел.

— Счастливого пути, Николай Александрович.

Шагаев секунду помялся, но потом обнял Букреева.

И тот почувствовал мокрую кожу пальто, близко увидел блестящие глаза Шагаева и услыхал сдавленный от волнения голос:

— Успеха, успеха…

— До свидания…

В мотоботе Букреева подхватили чьи‑то сильные руки. Люди потеснились, освободив командиру батальона место на боковом сиденьи, рядом с Таней. Она наклонилась к нему.

— Здесь будет хорошо, пожалуй. Вы даже можете немного прикорнуть, Николай Александрович.

Ее дружеский и заботливый тон, и это «Николай Александрович», произносимое всегда тихо, чтобы не слышали другие, подействовали умиротворяюще. Пропали томительные мысли. Нервный подъем сменился приятной, не расслабившей тело усталостью.

Корабли стартовали одновременно. Теплый чадный воздух пронесся мимо. В борт ударила лохматая вода, отброшенная винтами.

Сторожевой корабль буксировал два мотобота и гребной барказ, на них была погружена вся рота Рыбалко с приданными средствами усиления — пулеметчиками и минометчиками.

Мотобот — судно, рожденное нашей изобретательностью и горькой необходимостью, — представлял собой подобие большого низкобортного корыта, сваренного из толстого листового железа, рассчитанного на переброску при благоприятной погоде до пятидесяти человек с соответствующим вооружением. Два автомобильных мотора являлись двигательной силой этого несложного суденышка. Любовно окрещенный моряками «лаптем», мотобот пришел на помощь морякам, когда нужно было начинать наступательные действия в черноморском бассейне против захваченных и укрепленных противником берегов. Мотобот явился тем же оружием, каким в свое время была тачанка или теперь самолет «У-2», превращенный в ночной бомбардировщик.

Первая рота должна была захватить дамбу и причалы рыбачьего поселка и, выйдя на господствующие высоты, подавить противокатерные. батареи противника. Рыбалко считался мастером таранного удара и поэтому ему поручали решать основную задачу. Выбор почетный, связанный с большим риском и потерями. Но Рыбалко предпочитал опасные задания, где можно было полностью применить свою решительность, инициативу и личную отвагу.

Не остывший еще от посещения командующего с его впервые произнесенным «букреевцы», Букреев чувствовал внутреннее удовлетворение от того, что ему повезло пойти в первое серьезное дело именно с людьми Рыбалко, исповедующими боевой закон: «победа или смерть». Неужели эти моряки, сломившие железобетонный обвод Новороссийской бухты, прошедшие сотни километров полями битв и улицами пылающих городов, когда‑нибудь сами назовут себя «букреевцами?»

Корабли еще не вышли из Таманского залива, все же сравнительно защищенного от северо–восточного ветра. С угрюмой последовательностью катились гривастые валы. Скрепленные тросами суденышки взлетали на гребни, опускались и снова плавно взлетали, словно на ярмарочных качелях. И, как всегда, трудолюбиво пыхтел впереди буксирный корабль, то припадал кормой, то поднимался, и тогда гудел туго натянутый трос.

На носу устроился сержант Котляров. Отсюда были видны броневой щиток пулемета, поставленного строго по ходу, и сидевшие возле него люди. У румпеля, рядом с рулевым, старшиной мотобота стоял Рыбалко, когда‑то работавший рулевым. И теперь по его фигуре с широко расставленными ногами, по веселым окрикам было заметно, что он доволен, попав хотя бы на короткое время, как говорится, в родную стихию.

Пока все казалось простым и обыденным. Так было на десятках учений или в погоне за контрабандистами. Манжула, присевший на вещевые мешки, сваленные на дне бота, напоминал большую прикорнувшую птицу. И Котляров, и Рыбалко, и Манжула, и шестьдесят молодых моряков, пробиравшихся по морю ночью, чтобы напасть на противника, наружно были спокойны. Рядом близко сидела женщина и тихо, запинаясь и не скрывая смущения, рассказывала сейчас Букрееву о ребенке, об убитом муже, обо всём.

— Я все знал, Таня, — сказал Букреев, когда Таня замолкла…

— А почему не перебили?

— Хотелось вас слушать… Таня.

— Так бывает, — подумав, сказала она, — все знаешь, а слушать хочется.

— Смотря, от кого…

— Понимаю… Бывает… — Таня потерла ладони, спрятала кисти рук подмышки. — Так теплей. А мне нужно сохранить руки. Придется работать… там..

Ветер свежел. Корабли только первое время старались держаться намеченного порядка, не перегонять, не отставать, но потом строй изломался, ощущение единства потерялось. Радиосвязь на переходе не разворачивали, чтобы не выдать себя противнику, и потому сейчас Букреев мог положиться только на искусство и опытность морских офицеров и в первую очередь флагмана.

Рыбалко, умело лавируя среди мешков и ящиков с патронами, подошел к командиру батальона.

— Ну як, товарищ капитан?

— Пока ничего, Рыбалко.

— Ще в нашей зоне идем, а вот скоро минные поля пойдут.

— Поглядите, Рыбалко. Вот справа, по–моему, был корабль, куда‑то отстал.

— Ни, Он вперед пошел, товарищ капитан. — Рыбалко догадался об истинной причине беспокойства. — Так завсегда, товарищ капитан. Шнура не протянешь. Выскочим, як нужно.

Рыбалко обошел мотобот и вернулся на корму.

— Вы вообразите, — продолжала Таня, нагнувшись к Букрееву, — когда были у меня на сердце только мама и ребенок, я была свободней. А теперь… любовь, или как там ее назвать… к Анатолию, — сказала она, — по рукам и ногам связала.

— Такая любовь связать не может. Это вам кажется, Таня…

— Говорите, Николай Александрович…

— Как может связать… Я не сумею сейчас точно выразиться. Желание встреч и… встречи. Расстались… Мысли у одного и другого, тревоги, беспокойство. Но от любви тревоги. Тут есть много хорошего, благородного и необременительного…

Букреев умолк. «Подыскал время для таких разговоров. Может быть, Манжула, склонившийся на автомат, слушает и потому так неодобрительно покачивает головой. Хотя нет, он дремлет и потому покачивается».

Потерялись берега Тамани. Переход в двадцать километров рассчитывался на три часа. Дурная погода предохраняла от наблюдения, но до тех пор, пока десант не поймают прожекторы, с методической последовательностью вспыхивающие на том берегу.

Буксируемый мотобот, потеряв одно из двух качеств — подвижность, был подобен жестяной коробке, набитой людьми. Волнение усилилось, и трудней было управлять. Рыбалко, не отходивший от рулевого, то появлялся, то пропадал вместе с кормой, падавшей книзу. Ветер, холодный и резкий, дул с каким‑то ноющим свистом.

Высокая волна. Еще издали видны кипящие по вершине гривы. Они не падали, не сшибались позади идущим валом, а катились вместе с облачной вязкой пылью.

Мотобот не успел увернуться, и волна обрушилась на него. Моряки растащили мешки и принялись вычерпывать воду. Казалось, большое многоголовое и многорукое чудовище встревоженно зашевелилось на днище.

Сталкивались и стучали автоматы, позвякивали диски патронов, слышалось тяжелое свистящее дыхание. Позади, за вторым мотоботом, взлетал и опускался барказ с растопыренными веслами. Где‑то близко прошел торпедный катер, потом второй. Катера принесли встречную волну.

Корабли вступали в канал, в могучий поток, стремительно выносивший сквозь горловину Тамани и Крыма высокие воды Азовского моря. Здесь еще не было минных полей, но могли бродить штвучие мины, сорвавшиеся с якорей. Четыре человека всматривались в» темноту, выставив шесты. Оттолкнули шлюпку, плывущую вверх килем. Вынырнул труп. Плюхнувшись мягко по борту, перевернулся и исчез за кормой.

Снова вкатилась волна. Из трюма кричали мотористы, чтобы быстрее откачивали, так как заливало моторы.

Работая наряду со всеми, чувствуя, как немеют руки и ноги, Букреев понимал — люди могут подойти к крымскому берегу вымотанными, неспособными долго сражаться.

Он заметил, что, бросаясь вычерпывать воду, люди оставляли боковые сиденья и разрывали «кольцо спин», каким‑то образом предохранявшее низкобортное судно. Если «кольцо» будет неразрывно? Ведь борты как бы поднимутся. Трудно будет прорваться воде. Матросы снабжены плащ–палатками. «Если к тому же надеть плащ–палатки и спустить их на борту?»

Манжула, лавируя между мешками, привел мокрого и злого командира роты.

— Черты, шо, товарищ капитан. Николы такого ни ждал. Штормяга начался, товарищ капитан… Кабы только…

Букреев Притянул к себе Рыбалко и, не дав договорить, высказал свою мысль. Рыбалко своим практическим умом мгновенно сообразил все выгоды предложения командира батальона.

— И як я, дурило, ни догадався, товарищ капитан.

По его приказу моряки заняли боковые сиденья, надели плащ–палатки и спустили их по борту. Теперь они сидели, плотно Прижавшись друг к другу. Волны по- прежнему били в судно, но их принимали теперь спины людей.

Кончался второй час похода.

Букреев сидел вместе с бойцами. Волны колотили по спине, взлетали над головой. Промокли и одежда, и обувь, и фуражка. Тело остыло, ноги затекли и почти не ощущались.

Корабли пересекали стержень керченской быстрины. Мимо них промелькнул плот; на нем были орудие и красноармейцы в башлыках. Плот, очевидно, оторвало от буксира. Заметив судно, они что‑то кричали, поднимали руки и потом пропали в гремящей волне.

Таня наклонилась к Букрееву, простонала.

— Таня, что с вами?

— Я больше не могу… не могу…

— Старшего лейтенанта Рыбалко ко мне, — передал приказ Букреев.

Рыбалко добрался к командиру батальона быстрыми прыжками.

— Смените‑ка главстаршину, — приказал Букреев. — Вы мне нужны.

Рыбалко осторожно высвободил Таню и умостился, поерзывая Плечами и что‑то бурча себе под нос. Повозившись с плащ–палаткой, он приблизил к Букрееву свое лицо. Сверив друг у друга часы, они еще раз обговорили порядок подхода к берегу и детали атаки.

Таня лежала на мешках, прикрыв голову палаткой.

— Может, задремлет, — сказал Рыбалко. — Вот лихо. Сами мучаемся, да ще девчат мордуем. Такой войны мабуть ще свит ни бачив.

Волны неслись и неслись, жестокие, бесчисленные и ко всему безразличные. Они били в человеческие спины, обтянутые парусиной хаки, сделанной руками женщин Трехгорки. Знали ли они сейчас, засыпая в каменных домах Красной Пресни После утомительной ночной смены, что где‑то, среди двух вздыбленных морей, ткань, сработанная ими, спасает от гибели хмоло- дых людей, плывущих навстречу подвигу.

Черная ночь, — в ней не чувствовалось ни конца, ни просвета. Вода взлохмачена ветрами, прилетевшими, может быть, от Карского моря и с вершин Урала. Тучи рвались в клочья, иногда брызгали дождем и пролетали вверху, словно птицы, размахивая тяжелыми, намокшими крыльями.

Озябшими пальцами Букреев отвернул рукав ватника. Тонкая фосфорическая минутная стрелка подошла к цифре «25», тупая часовая стояла между «4» и «5». Изучая расчеты штурма, Букреев смотрел на эти же часы и мысленно представлял себе тот миг, когда стрелки укажут «4–30», время артиллерийского налета. Сейчас на Большой земле возле орудий поддержки стали комендоры, в каналы стволов досланы снаряды.

Приближался Крым. Неясные контуры берега возникали впереди белых гребней. Встал Рыбалко и молча, опираясь на ходу на плечи сидевших на боковых балках людей, перешел в корму. Все зашевелились, но не поднялись. Страшный миг, разграничивающий жизнь и смерть, приближался. Что будет через несколько минут? Что ждет каждого из них? Справа блеснуло, и одновременно со светлым столбом, взметнувшимся кверху, донесся густой гром взрыва, усиленный морем. Столб распался на части, упал, но не весь, а наполовину, а волны с рокотом несли еще отголоски взрыва, как будто кто‑то гремел огромным куском жести. Один из кораблей попал на мину. Вскочившая на ноги Таня стояла поддержанная Манжулой и напряженно всматривалась туда, где освещенный прямыми бледными пучками, как будто сверху упавшими на рубку, вспыхнул сторожевой корабль параллельного с ними курса. Прожекторный луч упал на буруны, дотянулся до корабля. Черные фигурки шевелились у носового орудия, и до них долетели звуки выстрелов. Прожектор отвернулся и погас.

И тогда открылась своя земля, разлука с которой, казалось, продолжалась так долго. На западных обрывах казачьей Кубани зажглось узкое колючее пламя. Свист тяжелых снарядов, быстрый и певучий, пронесся над головами, и сразу на крымской земле корончато вспыхнули сотни разноцветных разрывов.

Всегда угрюмый и немногословный Котляров первым поднялся возле своего пулемета и озорно заорал:

— Тамань и Тузла дают жизни!

Но осветился и крымский берег. Красные полоски вы. тянулись из‑за высот. Стреляли немецкие орудия. Прожекторы вспыхнули и уже не гасли. Теперь впереди, позади и с боков были видны корабли десантной эскадры. За первым эшелоном шел Курасов с армейской пехотой. Его корабли стреляли. Изредка, оставляя красные дымчатые следы, выли ракетные снаряды.

Люди повеселели, скатали плащ–палатки, осмотрели оружие, закрепили лямки заплечных мешков.

Итак, скоро начнется. Как тогда говорил Баштовой: «На груди автомат, в ватнике, в шапке–ушанке, слегка надвинутой на брови, неся на себе две тысячи патронов и десять гранат, Куников одним из первых подошел к вражескому берегу и начал грозный, победный бой с врагом».

К горевшему сторожевику быстро Приблизился флагман Звенягин. Букреев перевел взгляд на берег. Рокот прибоя достиг его слуха. Итак, вот–вот он должен начать славу «букреевцев». Образ командующего встал перед ним. Букреев вспомнил его мягкий взгляд, нервное подергивание головы и его слово, от которого нет отступления: «букреевцы».

— Зараз отчипляться! — крикнул Рыбалко. — Пойдем своим ходом.

Рыбалко не успел сделать нескольких шагов. Огонь, грохот и горячий воздух пронеслись над мотоботом. Их буксирный «охотник» со сломанной мачтой быстро кренился влево. С узкой палубы, облитой каким‑то жидким текучим пламенем, прыгали в воду люди. Потом они выныривали. Шары голов и выброшенные в саженки руки сбивались в кучки и, то проваливаясь, то снова вылетая, плыли к берегу.

Заработали моторы. Дрожание железного корпуса сразу успокоило нервы.

— Людей хватать на ходу, — приказал Букреев, — только на ходу.

Волны окатывали их, борта оседали, где‑то близко рвались снаряды. Падали смерчи, подкрашенные голубым светом прожекторов. На минах подорвались еще два судна. Первая группа десантников успела пристать к берегу. Противник почти оставил в покое корабли, перенеся огонь на пляжи. Скорее «туда»! Все напряженно смотрели вперед, и на лицах всех можно было прочитать одно желание — быть там скорее, на твердой земле, скорее помочь товарищам.

— Цыбин там! Автоматчики!

— Вторая рота!

Где‑то должна быть дамба. Ее надо штурмовать. Но дамбы не видно, а только однообразная линия высокого берега. Очевидно, суда снесло влево от цели. Букреев приказал итти напрямик к берегу, высаживаться и на суше уже ориентировать удар.

Но что это? Судно уже не дрожит и не слышно рокота моторов. Откинув крышку трюмного люка, что‑то, захлебываясь, кричал моторист, и его измазанное, исковерканное от крика лицо освещает прожектор и, кажется, крутит и жжет.

— Ду–ду–ду, — стучит пулемет с берега.

Гребной барказ проскакивает мимо, и раскачиваясь яростно и в такт, гребут матросы.

— Моторы стали!

Рыбалко пригнулся и, кажется, готов Прыгнуть туда, где идет бой, где их ожидают. Второй мотобот поднят на гребень волны, и с пестро раскрашенных клепаных бортов, овально загнутых к днищу, сбегают светлые засаленные струйки. Моторы работают. До слуха доносятся шум, резкие выхлопы глушителей и видна стремительная и тугая линия натужно выброшенной отработанной горючей смеси. Букреев пытается приблизиться ко второму мотоботу. Все работают досками, баграми. Наконец, борта стукнулись и оттуда протянуты десятки рук. «Трос намотался на винт!» Крик падает и уходит за ветром. Два суденышка крепко сцепились. Их несет по течению. При свете прожектора Букреев видит словно покрытые фосфором окаменевшие лица и волны, падающие с каким‑то металлическим шумом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Отходя от Таманского порта, Звенягин невольно смотрел туда, где осталась обиженная им девушка. Вспыхивали и гасли створные огни, как последний привет друзей. А не стоит ли она где‑нибудь там? В прошлый раз, когда он уходил в Геленджик, Тамара сумела вырваться из полка и прикатила от Соленого озера на велосипеде. Долго тогда виднелась на крутобережье ее тонкая фигурка с поднятой рукой. Теперь не увидишь… «Обидел все же я ее, — подумал Звенягин, — грубо обошелся…» От сознания своей вины легче не стало.

Шалунов командовал, опьяненный долгожданными ощущениями неограниченного хозяина корабля. Приятно было наблюдать его со стороны. По личному опыту Звенягин знал, — сейчас Шалунов ни в коем случае не может думать об опасностях, о неблагополучном конце похода, он только начинал. Перед походом Шалунов обходил корабль и, думая, что его никто не слышит, любовно прикасаясь к разным предметам, ласково произносил: «Резвунчик ты мой… Резвунчик». У бесшабашного Шалунова это слово звучало очень трогательно. И почему именно «Резвунчик»? Экое придумал! Может быть, новый командир уловил какие‑то особые качества корабля, довольно тяжелого на ходу, мало того, рыскливого и во всяком случае не лучшего в дивизионе. Сегодня корабль действительно шел резво. Чувствовалась легкость руки командира. Шалунов умело сочетал ход с направлением ветра, с длиной волн. Корабль не ломало, круто не кренило и не сшибало боковой волной. Если приходилось окунаться, то корабль свободно взрезал гребень волны и выносил свою носовую часть, отбрасывая устремившуюся к палубе воду. Звенягин щадил самолюбие Шалунова, не подменяя его как командира. Но когда Шалунов слишком быстро забрал вперед и потерялись остальные корабли, Звенягин покричал:

— Не спеши, Шалунов. Флагман должен следить за своими кораблями, как квочка за цыплятами.

Случайно найденное сравнение понравилось самому Звенягину. Почему‑то вспомнилась одна из ставропольских весен, вспомнились двор, огороженный известняком, нарубленным отцом в каменоломнях по дороге к селу Татарке, розовое цветение кураги и мать в платке, по–крестьянски повязанном под подбородком. Мать выпроваживала из сеней цыплят и тревожно квохчущую серую клушу. Желтенькие пушистые шарики попискивали, неумело перебирали по земле розовенькими лапками и часто, как будто обжигаясь, отдергивали их. Он, мальчишка, не раз запускавший в курицу или гуся палкой, смотрел на эту птичью семью, и ему было стыдно за свои жестокие поступки. Курица попылила крыльями, уселась. Цыплята, наклевавшись мелко нарубленного яйца, сбежались и запутались в ее перьях.

Шалунов повернул и, близко пройдя мимо «СК», на котором шел Баштовой, направился к группе кораблей, стартовавших второй очередью под командованием Курасова, переправлявшего армейцев Степанова.

Баштовой спал в носовом кубрике сторожевика. Рядом с ним спал Плескачев, лежали, прислушиваясь к наружным шумам, доктор и переводчик Шапс. Тут же устроилось еще несколько связистов. Вначале они не решались спускаться, зная, что отсюда в случае чего не выскочишь. Но Баштовой первый показал пример и за ним последовали другие.

На корме, у дымовых шашек, сидел Линник. С хитроватой смекалкой опытного десантника он все же помедлил лезть вниз и остался наверху. Тут же пристроились с пулеметами Шулик, Брызгалов и два друга — Воронков и Василенко.

Поставив пулеметы строго по ходу корабля, чтобы в случае чего отразить атаку противника (в проливе бродили и «бэ–дэ–бэ» и торпедные катера), все четыре пулеметчика, уплотнившись в кружок, достали фляги с водкой.

— Ожгло, — крикнул Василенко.

— Не закусывай сразу, Василенко, — порекомендовал Воронков.

— Ожгло, говорю, — сказал он уже с набитом ртом.

— Пущай бы погорело внутри, дурень.

— А я тоже не люблю, чтобы горело. Выпил и — сразу закуска, — вмешался Шулик.

Воронков степенно произнес:

— Водку тоже с умом надо употреблять.

Снова забулькала жидкость. Все выжидательно притихли, наблюдая, как крупные пальцы Воронкова, подхватив фляжку, почти неподвижно держали ее надо ртом. Когда Воронков отнял фляжку ото рта, Шулик наклонился снизу к нему.

— Уважаю… Ни слезы.

— Сколько выдержишь без закуски? — спросил Брызгалов.

— Сколько хочешь, на спор.

— А без спора?

— А без спора нет смысла. Дай‑ка, Василенко.

— Погорело?

Воронков со звоном раскусил сухарь.

— В аккурат. Как закрепимся на том берегу, еще можно.

— Оставил разве? — спросил Шулик.

— А ты думал? У меня фляжка румынская.

— Литр тянет.

— Тысяча сто граммов, — поправил Шулик Воронкова. — Вымерял… Знаю…

— У меня немецкая, — Шулик добавил с сожалением. — Восемьсот пятьдесят помещается всего. Надо бы все же румынскую иметь.

— Брал бы две сразу, — сказал Брызгалов, собирая остатки пищи на ладонь.

— Что я баталер? У меня и так двенадцать гранат, четыре диска да еще тысяча пятьсот автоматных, да «максимка» со всей снастью. А я сам тяну чуть побольше румынской фляжки.

— Нищего представляешь, — с голенищею. Все одно, никто не подаст. — Василенко прислонился к пулемету… — Полагается посопеть после чарки.

Ветер свистел. Изредка корму перехлестывало волной. Все спали или притихли.

Старый коммунист, рабочий судоверфей и в прошлом рыбак, Линник изучил побережье от Одессы до Херсона и потому в начале войны попросился в морскую пехоту, думая помочь своим знанием берегов, лиманов, засад. Но война отнесла его от родных мест, и вот он— десантник, парторг батальона. Кто‑то говорил, что Линник ничуть не рыбак, а учитель, кое‑кто хотел приписать ему службу у Котовского и еще какие‑то лихие дела в Молдавии во время гражданской войны. Слухи эти Линник не подтверждал и прикрикивал на моряков, романтизировавших своего парторга.

Он сражался осторожно, без выкриков, свойственных матросской молодежи, но в тяжелую минуту его грузная и спокойная фигура появлялась «в самый раз». Шуметь и браниться он не любил, но его побаивались, хотя в звании он был невелик.

Все знали, что придется проходить минными полями, и все приготовились к разным неожиданностям. Но все также думали, что именно о н и не попадут в беду и все обойдется. Баштовой так измотался, что вообще ни над чем не задумывался. Ему хотелось выспаться, так как по примеру прошлых десантов хорошо знал — уцепившись за берег, вряд ли придется хотя чуток вздремнуть в первые дни.

Сторожевик натолкнулся на мину на третьем часу похода. Взрыв пришелся в носовую часть. Баштовой проснулся от удара в голову. Глазами, залитыми кровью, он мог все же увидеть, как Плескачев, разрезанный надвое, исчез в проломе, куда хлынула вода. Баштовой видел доктора, поднявшего руки и словно прилипшего к обшивке, койку, сорванную с пазов, мелькнувшую перед глазами розовую раздробленную кость руки переводчика Шапса. Потом Баштового опять ударило в голову чем‑то тяжелым, и он потерял сознание. Холодная вода, продолжавшая врываться через пробоину, возвратила его к жизни. Он пополз, переваливаясь через трупы, обломки мебели. Где‑то он слышал голос доктора, и это придало силы. Корабль накренился, и потому легче было, привалившись боком, выбираться вверх по узкому трапу. Он судорожно хватался за скользкие поручни, разжимал сцепившиеся пальцы и передвигал руки, не отрывая ладоней. Ухватившись о закраину люка, он почувствовал, что силы окончательно оставили его. Еще немного, и он сорвется туда, где клокочет и хрипит. И вдруг невыносимая боль: доктор схватил его за волосы и вытащил на палубу. Гремящая волна окатила их, загасив зеленоватое пламя, ушла.

— Доктор, доктор, — Баштовой беззвучно шевелил губами и, как слепой, шарил пальцами по мокрой палубе.

Но доктора вблизи не было. Подхваченный волной, доктор расшибся о штурманскую рубку и был смыт в море вместе с щупленьким переводчиком. Очнувшись в воде, доктор пробовал плыть, но обмундирование стянуло тело. Доктор последний раз вынырнул, хватил жадно воздух. Все закружилось, заплясало перед глазами. Он еще понимал, что мимо него прошел малый катер, слышал крики. Белые, светящиеся пузырьки пролетали, как пули. Доктор погрузился в воду. Шум винта погас…

Малый катер, или «каэмка», как называли его черноморцы, приблизился к тонувшему сторожевику. На катере стояли матросы, здоровые, сильные, вооруженные кинжалами и пистолетами.

— Живых! — предупреждающе орали они. — Только живых!

— Идем к берегу!

Десантники столпились у бортов. Матросы «каэмки» с силой, словно срывая злость за задержку, хватали с борта десантников и швыряли их на дно катера. Шулик возился с пулеметом. Ему помогали Брызгалов и Воронков.

— Бросьте пулемет, мать вашу так…

— Что же мы без пулемета, — орал Шулик, — катись, если некогда.

Матросы сняли пулемет, а Шулика и его друзей сорвали с палубы. Брызгалов смеялся жутко нервным смехом только что спасшегося от гибели человека.

На сторожевике оставался освещенный заревом Линник.

— Начальник штаба здесь! Баштовой!

— Сигай, — закричал старшина катера, — сигай, чорт пузатый…

— Начальник штаба…

— — Сигай вместе с начальником штаба.

— Ранен начальник штаба.

— Берем только живых.

Катер проскользнул по борту. Брызгалов и Василенко схватили Линника за ноги и опустили его вниз головой.

«Каэмка» была уже в полукабельтове от корабля. Шулик устанавливал на носу пулемет, заправляя ленту в приемник.

— Пока суть да дело, прогрею ствол.

Шулик открыл огонь туда, где искрили крупнокалиберные пулеметы, повернутые немцами для кинжального действия по пляжу высадки.

— Хорош «Максимка», — сказал Шулик. — Ишь, притихли. Ну, пора готовиться. Сейчас начнут нас крестить фрицы…

— Баштовой, — убивался Линник. — Человека бросили.

— Спасут его, — прикрикнул на него старшина катера, — начальника штаба спасут. Не такой человек, чтобы бросили. Ты готовься штаны полоскать, видишь, где ты нужен…

…Звенягин видел, как подорвался на мине сторожевик.

— Начинается, — выдавил он сквозь зубы. — Туда.

Звенягин стал рядом с Шалуновым, но, несмотря на осложнение обстановки, оставался верен себе и подавал только советы. Шалунов мчался по заданному курсу. Когда сторожевик был близко, Звенягин скомандовал:

— Ошвартоваться с правого борта.

Шалунов блеснул на него белками глаз и оскаленным ртом.

— Есть.

Звенягин, схватившись за поручни и изогнувшись вперед, подождал, пока борта стукнулись, перепрыгнул на горевший корабль и побежал. Заметив Баштового, Зве- нягин остановился, обнаружив, что он еще жив, позвал последовавших за ним двух моряков из экипажа Шалунова.

— Взять на корабль.

Моряки понесли Баштового, лавируя среди обломков и брошенных десантниками вещевых мешков.

С треском занималось и вспыхивало внутри корабля смолистое дерево, ветер разносил копоть и искры. Матросы передали Баштового на палубу флагмана и возвратились к Звенягину.

Шалунов видел, что комдив задерживался слишком долго. Немцы успели пристреляться, и снаряды ложились все ближе и ближе. Еще пять тяжело раненых было перенесено на корабль. Теперь горело все, жарко плавилось железо, трескалась, вскипала и текла краска. Моряки, погрузив всех раненых, сталкивали в море дымовые шашки. На палубе становилось трудно дышать. Огонь перебрасывало через рубку. «Что же он делает?» — беспокойно думал Шалунов, понимавший, что дальнейшая задержка опасна. Скользя по скошенной палубе, Звенягин нес человека, безвольно опустившего руки. Звенягину было тяжело. Это легко было заметить по его откинутой назад фигуре, по слишком осторожному движению ног. Шалунов взял мегафон.

— Помогите комдиву!

К комдиву перепрыгнуло сразу несколько человек. Звенягин крикнул им: «Назад!» Люди попятились. Дойдя до поручней, Звенягин бережно с рук на руки передал человека с развороченной грудью. Шалунов и вся команда узнали командира корабля, молоденького и веселого капитан–лейтенанта, в прошлом году прибывшего из Тихоокеанского флота.

Звенягин постоял, отдышался. Облитый пламенем и закрученными поверху багровыми рассыпчатыми дымами, он сам, казалось, был подожжен, как на костре.

Шалунов, до боли в суставах сжавший коробку телеграфа, смотрел на Звенягина, и его и возмущало и восхищало странное поведение комдива.

Звенягин схватился за поручни и легко прыгнул. Шалунов дал полный вперед и, только очутившись в темноте, снял зюдвестку и ладонью обмахнул пот со лба.

Торчком поднялась корма корабля, огонь округлился, напомнив жирный восклицательный знак, перевернутый вверх ногами, и погас.

Звенягин держал в руках фуражку, ветер играл его волосами.

Раньше в десантах Звенягину приходилось самому выбрасываться на берег, бешено торопить людей, а потом лететь за второй, третьей партией, а теперь он, флагман, бродил по морю и следил за порядком.

Раньше, охмеленный непосредственным риском, он мог только после десантной ночи здраво разобраться во всем и оценить свои дела. Сегодня ему было трудней.

Звенягин ощущал все разумом, очищенным и светлым, и как бы замкнутыми чувствами. Ему хотелось забыться, но он не мог. Его самого начинало пугать спокойствие его сердца. Хотя бы пришли опьяняющие чувства опасности.

Шторм спутал расчеты. Десантные суда относило от намеченных пунктов высадки. Пока еще никто не атаковывал дамбу. Бой шел левее, на холмах и в рыбачьем поселке. Звенягин чаще отдавал приказания, чаще менял курс корабля. Флагмана заметили, цепляли прожекторами, и батарея противника у дамбы вела активную пристрелку только по их кораблю. Радист принес запрос Мещерякова: «Доложить обстановку». Звенягин ответил медленно, взвешивая каждое слово.

Мещеряков снова радировал. Его беспокоил правый фланг, где должен высаживаться Букреев со стрелковой ротой Рыбалко. Звенягин заметил снос и приказал радировать буксирному кораблю Букреева, чтобы тот брал правее. Радист ушел в свою рубку, чтобы выполнить приказание, и может быть, через какую‑нибудь минуту буксир подорвался на мине.

Звенягин видел, как быстро, точно проглоченный морем, затонул буксир, заметил, как мотоботы сразу остановились, сдвоились и куда‑то пропали. Надо было спешить на помощь таранной роте и командиру батальона.

Волны догоняли с кормы, обкатывали. Звенягин промок. Мотоботы несло бугристое течение стрежня. Теперь нельзя рассчитывать доставить и высадить роту Рыбалко. Нужно спасать роту для дальнейшего удара и постараться вернуть ее в исходное положение. Мотоботы с заглохшими моторами теперь не могли приблизиться к берегу и были мишенью для германских противотанковых батарей. Немцы обнаружили мотоботы и обстреливали их артиллерийским огнем. Надо было забуксировать мотоботы, вывести из‑под огня и оттащить обратно к Тамани. Такое решение Звенягин передал Мещерякову.

Мало кто мог бы решиться на спасение роты Рыбалко с большей отвагой и уменьем, чем это сделал Звенягин; нужно было сблизиться, точно пройти, чтобы не задеть или не захлестнуть, подать буксирные тросы. Темнота мешала ориентировке. Здесь должен быть точный, математический расчет.

— Шалунов, прожектор!

— Прожектор? — переспросил удивленный Шалунов, зная, что так поступать нельзя.

— Луч! — приказал Звенягин.

Сдержанность не покидала теперь Звенягина. Наступило радостное состояние духа, знакомое и привычное ему по прежним походам. То, что он искал, пришло теперь к нему. Шалунов казался слишком медлительным, неуверенным. Теперь нужно, чтобы его приказы, продиктованные обстановкой и всем его долголетним опытом, исполнялись с молниеносной быстротой. Флагманский корабль вел сам. Звенягин рывком расстегнул пальто, китель, сбросил фуражку и, подставив всего себя морю, ветру, чувствовал, как слетает с него все, что мучило его. «Жизнь, жизнь, жизнь», — озорно, захлебываясь от счастья, как будто кричал кто‑то в его груди. Жизнь — волны, пенные гребни, которые он привык раздавливать, побеждать, соленый ветер с разбуженными запахами.

Прожектор выхватил из темноты полузатопленные суденышки, людей, сидевших на боковых банках, и лохматые гривы волн везде, куда достиг луч. Звенягин мчался, рассчитав все. Сбавить ход, оглянуться. Так, хорошо… Мотоботы были ловко взяты на буксир. Зве- нягин переменил курс. Радист уже несколько минут стоял возле командира дивизиона. Контр–адмирал утвердил решение Звенягина и приказал передать флагманские функции Курасову, а самому итти к Тамани.

— Ты чего, брат? — спросил Звенягин, наконец‑то заметив радиста.

Радист передал содержание приказа контр–адмирала.

— Добро! — Звенягин подтолкнул Шалунова на свое место.

— Продолжай. Не серчай на меня… Вытанцевались, парень. Сегодня гульнем, Шалунов. Небу будет жарко.

Все начнется снова, и все будет хорошо. Звенягин как бы содрал кожу с души. Враг будет разбит, и брызнет снова солнце, и он увидит его. Он увидит тех, кого не забывал: семью свою, близких, родных и друзей, тоскующих в длинной разлуке. Мать примет его, принесет мохнатое полотенце к медному умывальнику, памятному с детства, тогда он не доставал до него ладонями…

— Вытанцевались, парень, — снова сказал он Шалу- нову. — Ты счастливый, бродяга.

Шалунов стоял за спиной рулевого, чтобы всегда были под рукой и штурвал и телеграф, связывающий его с моторными отсеками. Звенягин облокотился о мостик. Рядом, но повыше его стоял сигнальщик, а внизу сидел раненый армейский лейтенант, снятый с катера.

Звенягин ощутил холод и застегнулся, откинул волосы взмахом головы и натянул фуражку.

…Снаряд разорвался невдалеке от мостика, и Звенягин почувствовал, что ему обожгло спину и бок. Звенягин покачнулся, ухватился за перегородку мостика, но пальцы безвольно скользили по железу, и он рухнул на палубу.

«Нет… Как же так…»

Беспощадная сила, способная в любой миг расправиться с любым живущим на земле, пригнула его к палубе, и он больше не мог подняться. К нему на коленях подполз раненый комендор.

— Товарищ капитан третьего ранга…

Кровь его лилась и смешивалась с кровью Звенягина.

Ставропольские теплые дожди и босые пятки сверстников, зоревые росы первых трав у Холодного рудника и морщины… морщины матери… запах потухающих самоварных углей… принесли ему море и летящий к своей цели корабль…

Звенягин глотнул воздух. Кровь хлынула в легкие, забурлила. Дух его еще боролся. Он приподнялся, но снова рухнул, и последние конвульсии потрясли его тело.

Шалунов, размазывая какой‑то жир по лицу (это были мозги убитого армейского лейтенанта), наклонился над Звенягиным, сунул руку, и она вошла в спину всей кистью. Шалунов в ужасе отдернул руку.

Разорвался еще один снаряд. Шалунов видел падающих людей, но слышать уже ничего не мог — барабанные перепонки лопнули, в голове гудело, стучало.

Корабль получил много пробоин и сразу потерял скорость. Надо было спешить. Рулевой, убитый осколком, обвис на штурвале. Шалунов оттащил рулевого и сам взялся за мокрый и липкий штурвал. Экипаж облетела весть о гибели комдива. В моторных отсеках, затыкая пробоины, по колена в воде, работали люди. Они сражались и с морем, и с врагом, и с горем.

Сверху летели команды, их нужно было немедленно исполнять. Корабль продолжал вести Шалунов по курсу, заданному теперь уже мертвым комдивом.

А в это время Звенягин лежал рядом с Баштовым, маленький, щуплый, прикрытый куском парусины, и возле него стали в почетный караул два комендора.

…Шалунов ткнул о берег наполовину затопленный корабль.

— Есть раненые? — спрашивали его.

Шалунов не слышал вопроса, но он знал, что так всегда спрашивают.

— Есть убитые!

— Убитые после…

— Есть убитые! — заревел Шалунов. — Павшие есть.

— Кто?

— — Звенягин. Комдив Звенягин.

Шалунова вызвали к Мещерякову. Узнав о гибели Звенягина, Мещеряков невидящими глазами смотрел на Шалунова, измазанного сажей, кровью и чем‑то жирным и липким.

— Звенягин убит? — переспросил он.

— Да, убит, товарищ контр–адмирал.

Мещеряков не мог скрыть своих чувств. Он поднес руки к лицу, опустив голову, тяжелыми и неуверенными шагами вышел в соседнюю комнату.

Начальник штаба спрашивал Шалунова о ходе высадки. Тот ничего не слышал. Начальник штаба положил перед ним лист бумаги и письменно задавал вопросы. Шалунов отвечал ему, оставляя на бумаге следы ладоней.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

«Все должны с презрением встретить нас, — думал обескураженный Букреев, подваливая к пристани, — так позорно ни с чем возвратиться». Все смешалось: тонкие расчеты, длительная подготовка, пламенные речи, клятвы… Северо–восточный ветер оказался сильнее всех расчетов, всего того, что они употребили для достижения своей цели.

Весть о гибели Звенягина ошеломила Букреева. Звенягин погиб, спасая их, — подумал Букреев, — погиб потому, что они замешкались и пришлось их «няньчить». Командир дивизиона, может быть, погиб из‑за их нерасторопности.

Манжула принес новое известие — тяжело ранен Баштовой, убит Плескачев и, кажется, убит доктор. Выход из строя начальника штаба и начальника взвода связи тяжело отразится на судьбе высадившейся части батальона, лишенной теперь раций, телефонных аппаратов, запасов ракет…

Неужели убит жизнерадостный доктор Андрей Андреевич?

На пристани все шло, как обычно, по–деловому. Краснофлотцы подтянули баграми боты, ошвартовали их своими привычными мускулистыми руками с посиневшими и мокрыми, как у прачек, пальцами. Комендант причала на ходу пожал Букрееву руку и пошел на край помоста, заложив руки в карманы новенького клеенчатого плаща, которым он, очевидно, гордился. Катерники, приставшие раньше, возвращались с дымящимися ведрами кипятка и караваями хлеба. Они весело зубоскалили и шутливо стучали зубами, показывая, что утро холодное. «Хозяйка спит еще», — крикнул какой‑то матрос, спрыгивая с катера навстречу идущим товарищам. Напоминание о хозяйке носило особый игривый смысл, потому что все засмеялись. Торпедники участвовали в конвое, могли тоже погибнуть, и, может, их радовало то, что сегодня «опять пронесло».

Люди первой роты и сам их командир были наружно тоже совершенно равнодушны к тому, что произошло. Они лениво, как будто неохотно расставаясь с обсиженными местами (многие успели вздремнуть), выгрузились. Поторапливаемые взводными, построились, отойдя от пирса, поеживались, притоптывали ногами, с завистью посматривая на торпедников. Им тоже хотелось попить чайку, поесть и отдохнуть. На некоторых лицах Букреев заметил даже радость, она притаенно светилась изнутри. На том берегу сражались и многих нет, конечно, в живых, а им пока отсрочка.

С того берега доносился скрадываемый расстоянием гул боя. Высоты Крыма стояли вдали строго и мертво, но у берега в сизой дымке дугообразно горело пламя. Вспыхивающий и притухающий свет, то светлый с голубизной, то красноватый, острый, напоминал электросварку. Моряки внимательно наблюдали за тем берегом, и лица их суровели.

— Дерутся.

— Ребятам достается. А мы тут…

— Перефорсировать бы пролив…

— Штормит.

— Гляди, немец «козлов» пустил. Мало с земли, еще и с воздуха начал гад молотить.

— А где же наши?

Стайки неприятельских пикировщиков или «козлов», как их называли, покружив в высоте, ринулись вниз. Так ястребы бросаются на высмотренную добычу.

— Влепили, гады! — крикнул какой‑то моряк и быстрым движением пальцев расстегнул ватник, гимнастерку. — Влепили!

Позади нарастал низкий, басовой гул, сразу заставивший всех повернуться. Из‑за крыш домов, мокрых и скучных, из‑за полуоголенных стволов деревьев вынеслись штурмовики. Над ними, переворачиваясь и словно купаясь в воздухе, попадая в лучи далеко встающего солнца, летели «Яки».

Штурмовики двумя стаями понеслись к Крыму. У всех вырвался вздох облегчения. Это «была реальная помощь. Пехота любила штурмовой самолет. «Летающие танки» делили с ней все тяготы наземной страды, появлялись в самую нужную минуту и не гнушались помогать ей в «мелочах», вплоть до уничтожения вражеского взвода, отдельной пулеметной точки или прочесывания траншеи.

— Дали!

— Смотри, еще идут.

К тому берегу пришли еще две стаи, и снова кувыркались в воздухе истребители сопровождения.

— Огненная земля, — сказал кто‑то, смотря в ту сторону.

И вот впервые услышанное всеми слово определило название первого куска земли, откуда началось освобождение Крыма — второй тур причерноморского похода до Измаила и Констанцы.

— Огненная земля, — сразу повторили многие.

— Огненная земля, — раздумчиво произнес Манжула.

— Ну, хватит спектакля, — крикнул Рыбалко. — Становись!

Скомандовав, он сорвал голос, хотел что‑то еще сказать, но досадливо отмахнулся и, повернув взводы направо, повел их согласно приказанию Букреева.

— Як собака побитая, а не рота, — сказал он Букрееву, хмуря черные, сросшиеся на переносице брови.

И тогда Букреев понял, что наружно невозмутимый Рыбалко тоже не меньше его переживал неудачу.

— Вы организуйте людям горячую пищу, — приказал Букреев Стрельцу, оставленному на этом берегу для организации снабжения батальона и переотправки на плацдарм. — Обязательно горячую и мясную пишу- Только из свежего мяса.

Стрелец, высокий мужчина с атлетическими плечами и словно сдавленным с боков смуглым лицом, неумело откозырял и потрусил вперед, придерживая рукою кобур с пистолетом. Вы бы не трудили себя, товарищ командир, — просто сказал Рыбалко, — шли бы отдыхать.

В это время с корабля сносили Звенягина. Букреев приказал остановить и повернуть роту.

Звенягина несли на санитарных носилках, прикрыв парусиной. Голова его, со слипшимися волосами, чуть покачивалась, умиротворенная улыбка сохранилась на его лице, в изгибе насмешливых губ.

Букреев опустил руку, взятую под козырек, и снял фуражку. Впереди шел Шалунов, без шапки, в своем кожаном костюме, в высоких сапогах с голенищами, сбежавшимися гармошкой. Шалунов шел, склонив голову и сгорбившись, стараясь не оскользнуться на пригорке. Здесь еще сохранились следы многочисленных подошв, отпечатанных на мокрой глине, рубчатые следы автомобильных баллонов, окурки, вдавленные в грязь, и разорванные на мелкие части письма, выброшенные десантниками. К пристани подбегали матросы и солдаты, останавливались, снимали шапки.

Парусину откинул порыв ветра. Все увидели разорванный китель, ордена, залитые кровью.

— Никого не щадит, — сказал шофер. — Вот генерала нашего тоже угадала бомба. Какой был! Тоже Герой! Сносу, кажись, не было бы.

Непрерывно били по Крыму артиллерийские батареи. Море шумело и выносилось на берег, почти достигая обрывов.

Среди военных, сбежавшихся к пристани, находилась Тамара. Она всю ночь продежурила на берегу и не ушла домой, поджидая возвращения десантных судов.

За столпившимися на пригорке солдатами стояла Тамара, не понимавшая еще, что происходит, для чего собрались люди. Она была, как обычно, подчеркнуто затянута ремнем, волосы аккуратно уложены. Она хотела встретить Звенягина после операции такой, какою он любил ее видеть.

Таня подошла к подруге и что‑то сказала ей. Тогда Тамара, расталкивая солдат, быстро пробилась вперед, она, очевидно, хотела броситься навстречу процессии, но заколебалась. На красивом ее лице появились и скорбь, и испуг, и еще что‑то детское: подрагивают, кривятся губы, и ребенок старается проглотить слезы, чтобы не разреветься.

Носилки приближались. Тамара приподнялась на носки, взглянула на покойника и, уже не раздумывая, бросилась вперед, прижав к груди сжатые кулаки.

Солдаты загомонили, подвинулись. Каждому захотелось быть впереди. Моряки раздвинули толпу и очистили дорогу.

Матросы бережно несли командира дивизиона. Они осторожно ступали и, почти не покачивая плечами, медленно шли в ногу с Шалуновым.

Шалунов заметил Тамару. Не поднимая головы, он недружелюбно скосил на нее глаза. После встречи с Мещеряковым Шалунов успел ополоснуть лицо, но все же кровь и жирная копоть остались на ушах, шее и лбу. Тамара хорошо знала Шалунова и сейчас взглядом спрашивала его разрешения подойти ближе, но тот, как бы не заметив этой молчаливой просьбы, опустил голову.

Тамара сделала несколько робких шагов навстречу. Сблизившись с ней, Шалунов тихо, со сдержанным озлоблением прошептал:

— Уходи отсюда.

Тамара вздохнула, отшатнулась.

— Мне? Уйти?

Тогда он решительно перебил ей дорогу. Тамара словно застыла на месте, пропуская мимо себя носилки, экипажи кораблей, стрелковую роту Рыбалко, солдат, шоферов, причальных матросов в брезентовых плащах, с откинутыми капюшонами. Гудели возвращавшиеся от Крыма самолеты.

Таня, взяв под локоть Тамару, повела ее по истоптанной дороге к главной пристани. Еще издали были видны сваи разбитых причалов и высоко взлетавшие белохвостые буруны.

— Тамара… что сделаешь?..

— Почему они так?

Тамара больше не могла сдерживаться, она рыдала, всхлипывала, и лицо ее сразу стало некрасивым.

— Успокойся, Тамара.

Таня, утешая ее, думала о Курасове. Кто‑то сказал, что корабли Курасова пристали к Тузле, как и полагалось по плану. Но пока его не было, и кто знает?.. Кто думал, что Звенягина сегодня понесут на плечах?

— Перестань, Тамара… Перестань, а то я тоже разревусь. Хорошо будет? И так про нас, девчат, говорят. А ты…

— Как он мот? Почему он так сделал?

— Шалунову тоже тяжело и всем им. Они друзья Звенягина. Иногда не хочется делить с кем‑нибудь горе.

— Что я им сделала плохого?

Подруги поднялись на пригорок. Справа остался памятник, знакомый им обеим по недавним воспоминаниям. Запорожец на гранитном цоколе смотрел в их сторону. Девушки свернули в первый переулок. За ними увязалась худая собачонка, полаяла и убежала в кусты засохшей бешенюки. Девушки шли теперь молча — одна стройная, худенькая, в шинели с разрезом позади, так что видно было мельканье ее подколенных сгибов, обтянутых тонким чулком, вторая, как увалень, в намокшей одежде морского пехотинца, в сапогах, озябшая, уставшая, с санитарной сумкой, автоматом и кинжалом у пояса. Горе сблизило их. И может, надолго вот с этого таманского утра сохранится их военная дружба.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Мещеряков, незаметно почти вплотную подъехавший к Букрееву, пригласил его ехать с собой. Спокойствие контр–адмирала вернуло мысли Букреева в тот спокойный мир, который, казалось, был им потерян. Он вел себя так, как будто они только что расстались и, пока они не виделись, ничего не случилось.

Но сначала отдавшийся утешительному чувству спокойствия, Букреев вдруг встрепенулся. Он стал сбивчиво объяснять причину неудачи, но понял, что все, что он говорил, неубедительно.

— Все бывает, — мягко остановил его Мещеряков. — Я уже знаю из доклада Шалунова про те условия, которые не позволили вам провести высадку. Стихия, Букреев. Куда вы? Сейчас ко мне, ко мне…

В домике, где остановился Мещеряков, сонная хозяйка жарила пышки. Девушка, дочь хозяйки, с косой, небрежно собранной пучком на затылке, любовно обрамляла селедку кружочками свеклы и лука. Увидев Мещерякова, подняла кулачки к глазам (в одном кулачке был нож) и игриво сказала:

— Противный лук. Все глаза выел, Иван Сергеевич.

— Все не выел, крошка, — Мещеряков пошлепал ее по полной руке, — глазки на месте.

Девушка улыбнулась, на щеках, на подбородке появились ямочки.

— Сегодня опять будут нас бомбить немцы, Иван Сергеевич?

— Военная тайна, — пошутил Мещеряков, снимая макинтош. — Познакомьтесь с капитаном Букреевым… Анна Матвеевна, тоже будьте знакомы.

Хозяйка неприветливо кивнула головой, а девушка растопырила пальцы, показывая, что не можег подать руки, и, прищурившись, закивала головой.

«Положительно мир вечен, — подумал невольно Букреев. — Как трудно изменить установленное однажды движение».

Досада не покидала теперь его и, прислушиваясь к орудийной канонаде, он молчаливо барабанил пальцами по столу. Мещеряков занимался с адъютантом своими делами, бегло просматривая какие‑то бумаги, и здесь догнавшие его. Пухлые его пальцы шевелили бумаги осторожно, словно только что пойманных раков, которые могут еще ухватить его руку.

— Начальнику штаба, — приказал он, захлопывая папку. — Меня сейчас интересует десант. По десанту тут еще ничего нет. Еще не запрашивали?

— Кроме утренней радиограммы, ничего.

— Ветер стихает, но из Азовского моря пошла зыбь. Плохо будет с высадкой, — сказал Мещеряков, отпуская адъютанта. — И все же под вечер вас, Букреев, пустим. Батраков высадился, дерется… Молодец… как обычно…

Букреев вздохнул, ничего не ответил.

— Пехота тоже вцепилась, но не вся. Тоже штормяга, как выразился бы Звенягин, помешала. Туго приходится. В армейской пехоте много горных азербайджанцев, не привыкших к морю.

— Может, прикажете сейчас, товарищ контр–адмирал, не дожидаясь вечера? — спросил Букреев, выжидательно смотря на Мещерякова.

— Э, не спешите. И так потери и в людях и в плавсредствах. А сейчас вышли на охоту «бэ–дэ–бэ». У нас к ним пренебрежительное отношение. Но эти бронированные утюги прескверная штука.

— Бэ–дэ–бэ плохо, — невпопад вставил Букреев.

Мещеряков взглянул на него мельком, но пытливо.

— Все бывает, Николай Александрович… Гладышев и Степанов пока на этом берегу. Насчет вас справлялись и кланялись. Задача не изменилась, и вам придется поработать… — Мещеряков задумался. Девушка, накрывавшая на стол, не получала от него теперь ни веселых взглядов, ни шуток, которые ее подзадоривали. — Звенягина не могу забыть… На моих глазах вырастал. Жаль Баштового… Генька у него, сынок. Мой крестник. Куниковец! Жена хорошая. Кстати, вашим семьям вызов послали. Снарядили за ними целую экспедицию, а то билеты, пересадки. Ваших придется через Красноводск везти…

Букреев понял, что контр–адмиралу тоже не так хорошо, как вначале показалось.

— Можно было подождать с семьями.

— К чему ждать? Теперь наступаем. Движение вперед и вперед. Скоро мы здесь будем глубоким тылом. Скучно покажется первое время.

Мещеряков приподнял бровь, прислушался. Послышался нарастающий звук тяжелых моторов. Зенитные пушки открыли огонь, стекла в окнах задребезжали. Хозяйка вбежала в комнату и снова выскочила, прихватив что‑то вроде старого салопа, висевшего на гвозде. Свист, больше пойманный чувством, чем слухом, прорезал воздух.

— Сбросил! — У Мещерякова приподнялась выжидательно вторая бровь.

Домик тряхнуло, стоявший на столе графин покачнулся.

— В районе порта, — угадал Мещеряков. — Вы своих людей отвел» оттуда?

— Отвел, товарищ контр–адмирал.

— Злится немец за десант. Там где‑то Шагаев. Еще пристукнет.

Он налил две рюмки водки и первый выпил. Снова домик тряхнуло, и рука адмирала, нацеленная на селедку, дрогнула.

— Скоро скучно здесь будет… Да–а-а… — Мещеряков неестественно засмеялся.

Шагаев пришел возбужденный. Он, захлебываясь, рассказывал, как их «накрыло», как он чуть–чуть не был убит, как многие струсили, а он нет. Показывал на плащ, якобы порванный осколками. Сбивчивый его рассказ пересыпался нервным смешком. Когда он умывался здесь же в комнате над тазом, руки тряслись. Он достал зубную щетку, принялся чистить зубы и со ртом, забитым порошком, все продолжал говорить, рассказывая, что ему пришлось пережить.

Мещеряков насмешливо заметил Шагаеву:

— Зубы‑то зря трешь, Шагаев. Чистил же утром…

— Ах, да… — Шагаев виновато засмеялся. Его мясистые щеки покраснели. — Но зубы‑то опять забило. Такая гарь!

Окончив умывание, присел к столу, выпил.

— Да, Иван Сергеевич, Звенягин‑то! Не верится! — Он положил на тарелку котлету, жареной картошки и присыпал сверху мелко нарезанной, по–осеннему свежей петрушкой. — Хоронить где будем? Здесь?

— Хоронить? — Мещеряков отвернулся и сидел теперь ссутулившийся и скорбный. — Хоронить Звенягина? Звенягина?

…Было совершенно мирное, прохладное утро, с установившимся равномерным ветром. Орудийная стрельба стала привычна и не тревожила. По улицам проходила артиллерия. Продавливая глубокие следы в мокром песке, гусеничные тягачи тащили тяжелые гаубицы. Артиллерии проходило много, не меньше бригады. Букреев узнал кое–каких офицеров, присутствовавших на совещании перед десантом. Они стояли на Тузле, а теперь куда‑то перебазировались со всеми своими полевыми ремонтными мастерскими, обозами.

Манжула сидел в машине рядом с Букреевым, стараясь не стеснять его и Шагаева. От него пахло кислотой просыхающей ватной одежды, крепким табаком. Мещеряков иногда оборачивался к ним со своего переднего «хозяйского» сидения и расспрашивал Манжулу, как проходило плавание через пролив. Манжула отвечал односложно, и в этих куцых ответах Мещеряков уловил трудности ночи.

Выйдя из машины невдалеке от морского вокзала, где размещался госпиталь, они повстречали артиллерийского подполковника в короткой морской шинели и в юфтовых сапогах.

Подполковник командовал артиллерией базы. Тонким голоском, зачастую переходящим в фальцет, он самоуверенно докладывал о том, как он «дает флотского огоньку».

Пока еще не стало известно, что артиллерийская подготовка из‑за дальности расстояния и отсутствия передовых корпостов не совсем была эффективна, но разбудила немцев, встретивших десант.

Мещеряков отлично понимал, что не все бывает именно так, как склонны изображать дело в своих докладах некоторые начальники, и приказал связаться с передовыми корректировочными постами, если они высадились, и помогать десанту, не жалея снарядов.

— Дадим флотского огоньку, товарищ контр–адмирал.

Подполковник подбросил короткую руку к козырьку и, попросив разрешения, ушел.

Мещеряков поглядел вслед подполковнику.

— Вот так послушать его, кажется, чуть ли не хвастунишка. А дельный офицер. При штурме Новороссийска отлично работал. Обыграли немецких артиллеристов очень ловко.

… Баштовой лежал на спине со сложенными на груди руками, вымазанными по ссадинам зеленкой. Короткая бязевая сорочка обнажала широкие бледные руки со слабо пульсирующими жилками. Голова была забинтована. Военный врач, введя посетителей, встал в стороне с выражением досады на лице. Ему необходимо было лечить тяжело раненых, только сейчас привезенных, а его оторвали от дела.

Мещеряков взял руку Баштового, легонько ее пожал. Кивком головы разрешив доктору выйти, Мещеряков присел рядом с Баштовым. Тот повел на него глазом и хотел что‑то сказать, но контр–адмирал приложил палец к своим губам и отрицательно покачал головой. Лапчатые морщинки у глаза раненого сдвинулись, видимо, Баштовой хотел улыбнуться.

— Эх, ты, Баштовой, Баштовой! — Мещеряков погладил его руку.

Баштовой скосил глаз на Букреева и еле выдавил:

— Мумка.

— Что, Иван Васильевич? — Букреев нагнулся ближе.

— Мумка…

— Сумка?

Баштовой прикрыл обожженное веко в знак согласия. Он помнил о своей сумке, где так были расписаны все расчеты десанта.

— Все в порядке, — сказал Букреев успокоительно.

— Поправляйся, Иван Васильевич, — сказал Мещеряков. — Отправим ближе к Ольге, к Геньке. В Геленджик отправим.

Баштовой снова моргнул и пошевелил обескровленными губами.

— Сообщили Ботылеву, — добавил контр–адмирал. — Он хочет лично тебя отвезти. Никому не доверяет.

Глаз раненого наполнился влагой, и, когда он прикрыл веко, на щеку скользнула капля и, дальше не покатившись, разошлась в трещинках обгоревшей кожи.

Мещеряков и Букреев прошли через палаты, где стонали раненые, привезенные из Тузлы, и вышли на улицу. Над Огненной землей стояло облако дыма. Там шло сражение. Жители Тамани собирались группами, с молчаливой тревогой смотрели в ту сторону.

Расставшись с Мещеряковым, Букреев направился пешком к домику, занимаемому Рыбалко. В палисаднике на лавочке сидели Таня, Надя Котлярова и с ними две девушки–рыбачки. Они плели венки из астр и гвоздики, венки для Звенягина и остальных погибших в эту ночь офицеров. Тамара сидела поодаль на низенькой треногой скамейке лицом к морю. Светлозолотистые волосы по- прежнему были аккуратно завернуты вальком и обрамляли ее побледневшее, осунувшееся лицо.

Заметив букреева, девушки поднялись. Он поздоровался, махнул им рукой, разрешив сесть, и пошел в сени.

Через полуотворенную дверь он видел Рыбалко, опустившего ноги в бачок с горячей водой, и Котлярова, накрывающего на стол.

— Треба стрелять на разные голоса, Котляров, — говорил Рыбалко. — Чтобы фрицы думали, что пулеметов богато. А сколько, хай сами кумекают. Особо при ночных атаках…

— Кочующая точка? — спрашивал Котляров больше для приличия, так как в пулеметном деле он разбирался и сам неплохо.

— Да… По–цыгански. Надо наводить тоску на фрицев.

В сенях, заваленных тыквами и завешанных по стенам кукурузными початками, Букреев медленно счищал с са- лог грязь. Вошел в комнату. Котляров застыл с полотенцем в руках, Рыбалко сделал вид, что хочет вскочить.

— Продолжайте, — сказал Букреев, вешая куртку на крюк.

На столе были приготовлены к завтраку миска с помидорами, творог, залитый сметаной. На плите жарилась баранина, нарезанная щедрыми кусками. Присев к столу, Букреев взял помидор. Помидор был осенний, с прозеленью у мочки, но вкусный.

— Готовность к семнадцати, — сказал Букреев. — Сколько всего нашлось людей?

— Из второй роты прибило мотобот за Комсомольской пристанью. Да еще один с автоматчиками.

— Сколько всего людей?

— Набирается двести с лишним, считая с моими орлами.

— Кончайте, Рыбалко, завтракайте и пройдемте со мной.

— Война войной, а харчи харчами, — Рыбалко сунул ноги в сапоги и принялся за завтрак.

Котляров медленными и спокойными движениями отвернул рукава блузы, примостился на лавке и потянулся к баранине. Внимательно посматривая на командира батальона и почтительно не вмешиваясь в разговор, Котляров неторопливо обгрызал кость, поворачивая ее в руках, расписанных синими якорями татуировки.

— Кто поведет, товарищ капитан? — спросил Рыбалко.

— Курасов. Он должен зайти сюда.

— Добро. Будет порядок. Звенягин‑то… а? — Рыбалко задумчиво жевал. — Ось так завсегда — живешь, живешь, кричишь, свистишь, а потом раз и все. Как ни було. Я чую, Звенягина порешили в Новороссийске хоронить.

— Решили в Новороссийске.

— Моряков треба хоронить по–морскому, — строго сказал Рыбалко, — в море. Помню, як Звенягин балакал. Треба выстроить в море корабли, дать салют со всех пушек, и в воду…

— Все хоронить да хоронить, — перебил его Букреев, — Не ту песню завели, Рыбалко.

— Тут и так тоска–кручина, — поддержал командира батальона Котляров.

— Насчет похорон балачка первые два дня после того, як копыта отдерут… Без того нельзя. А потом опять — кричи–свисти, лови свою пулю.

— Люди просушились?

— Ваш приказ передал, товарищ капитан. Кто у печки, кто на солнце, а то при кострах. Намокли ночью. Живого места не найдешь. — Рыбалко посмотрел в окошко. — Вот и новый флагман.

Курасов вошел в палисадник. Его сопровождал Шалунов. Оба они были одеты в только что выданные канадские костюмы искусственного меха, крытые хаки, с меховыми квадратами воротников, брошенными за спины, как башлыки.

Курасов остановился возле девушек, Шалунов присел на корточки напротив Тамары и пытался с ней заговорить. Девушка отвернулась, а затем встала и ушла в дом. Очевидно, обескураженный, Шалунов приблизился к Курасову, разводя своими большими руками и виновато улыбаясь.

Заметив появившихся на крылечке Букреева и его командира роты, Курасов оставил девушек и подошел к ним.

В его скошенных глазах чувствовалась затаенная дума. Курасов доложил, что корабли готовы. На пробоины наложили временные пластыри, мотоботы приготовили, моторы наладили. Курасов говорил медленно, подыскивая слова, и, казалось, мысли его были очень далеки. Букрееву вспомнилась их первая встреча на рейде, затянутом туманом и дождем, вспомнилось свидание в портовой столовой, когда Курасов под веселые крики товарищей разрезал арбуз.

— Я полагаю, что мы обо всем договорились, товарищ Букреев, — сказал Курасов, — и вы разрешите мне вас покинуть. Сегодня мы во что бы то ни стало форсируем пролив. Немцы спешно подтягивают артиллерию. Ничто им не поможет. Батраков подавил береговые противока- терные батареи. А те батареи, которые будут бить из глубины, мне не так страшны… Не страшны… — Курасов с натугой повторил последнюю фразу, кивнул головой Тане и поднялся.

Таня, оставив подруг, вышла к калитке. Курасов, не стесняясь, полуобнял Таню и направился с ней вдоль улицы.

— Квартиру подыскал капитан–лейтенант, — сказал Шалунов, — карточки по стенам развесил, кортики. Может, свадьбу там сейчас сыграют.

— А тебе завидно, Шалунов? — шутливо спросил Рыбалко.

— Ты мне, Рыбалко?

— А то кому же?

— Кричи погромче. Ей–богу, ничего не слышу.

— Ну тебя. Я и то горло надорвал. — Рыбалко повернулся к Букрееву. — Идем от того же пирса, товарищ капитан?

— Да.

— Пойду пошурую хлопцев.

Рьгбалко вышел из калитки и, задержавшись у огорожи, долго в бинокль глядел на Огненную землю.

Вероятно, горел рыбачий поселок. Дым стлался тяжелыми полосами. Внимание всей Тамани — и солдат проходящих к северу армейских частей, и женщин, и стариков–рыбаков — было обращено туда, к высоким берегам Крыма, где сейчас шел бой. Пустой пролив катил косо срезанные, плоские, но высокие волны.

Вдали угадывалась расположенная у темных высот Керчь и южнее — ясно очерченная гора Митридат. От Керченского порта, различимые только в бинокль, шли, прижимаясь к берегам, плоские безмачтовые германские суда. Они шли курсом на Огненную землю.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Высадившиеся части армейской и морской пехоты шестой час сражались на крымской земле. В ночной атаке десантники выбили противника из рыбачьего поселка, из прибрежных дотов и противотанкового рва и захватили высоты впереди рва. Утром наступательный порыв десанта угас. Сил для продвижения нехватало, да и нельзя было отрываться от берега. Десантники отбили две ожесточенные контратаки, и немцы готовились к третьей, непрерывно подбрасывая подкрепления из Керчи.

Батраков, принявший командование над батальоном, ни на минуту не покидал передовой линии. Рядом с ним находился Горбань, с изумлением и гордостью наблюдавший своего комиссара в бою. Куда девались его тихий голос и застенчивость? В железной хватке комиссара Горбань почувствовал питерского металлиста, офицера, закаленного в войне. Оправдались слова моряков- ветеранов, неоднократно слышанные Горбанем на биваках: «Вот поглядишь, когда начнется…»

Десант высадился между двумя озерами, на бугристое, поднятое террасами побережье, удобное для противника. Немцы, закрепившись на террасах, могли скрытно накапливать войска в складках местности и также скрытно передвигаться по своим тыловым дорогам. Войска по шоссе подходили из Керчи на автомашинах, сгружались на северной стороне озера, у правого фланга и потом пешком рассредоточивались по фронту. Подвозилась артиллерия. Кое–где вспыхивали стекла стереотруб и биноклей. Десант рассматривали, изучали, намечали места, куда ударить. Неторопливо прошли самоходки «Фердинанды». K левому флангу один за другим направились средние танки. Желтые клубы пыли рассосались в воздухе. Танки появились и против позиций моряков.

Догорали подбитые еще ночью катера. Уцелевшие люди катерных команд влились в десант. Их можно было легко отличить по костюмам из черной кожи, высоким сапогам и кожаным зюдвесткам.

Дым, замеченный с таманского берега, поднимался от катеров. Под высоким солнцем ярко белели стены разбросанных по взгорью домов. Снаряды разрушали рыбачьи домики, «о не поджигали их.

Степняк с Горленко обменивались улыбками, удовлетворенно вслушиваясь в работу батарей Большой земли, но к покашливанию трехдюймовки относились скептически. Горленко лежал на ватнике возле пулеметного расчета Шулика. Батраков смотрел сейчас на Горленко, на беленький ободочек воротничка, подчеркивающий загорелую его шею — «когда только успел пришить?» — и молчаливо одобрил этого всегда подтянутого и спокойного офицера. Конечно, десант попал в опасное положение. Пока не предвиделось ни смены, ни поддержки. Форсировать пролив до сумерек Мещеряков безусловно не позволит. И таким людям, как Горленко, а их было большинство, не нужно ничего объяснять и доказывать. Они отлично понимали свое положение и приготовились разумно расходовать свои силы.

Пока потери численно не велики. Плацдарм простреливался ружейным и пулеметным огнем. Пули свистели, к ним привыкли. Убитых не убирали до ночи, они — свои и немцы — лежали и позади, где прошла десантная атака, и впереди на взрытой снарядами земле. Раненые почти не покидали передовой, хотя можно было перебраться в школу, где армейцы оборудовали госпиталь. Моряки сами перевязали товарищей и, пользуясь сравнительным затишьем, лопатами вырезывали для них укрытия–ниши.

Затишье нервировало. Все чаще головы поворачивались к морю, сверкавшему под солнцем, как стеклярус. Предвиделась штилевая погода, но пока шла высокая зыбь. Берег шумел. Пролив держался под прицельным огнем. Немцы только ради «психического воздействия» через равные промежутки времени выпускали по морю серию снарядов, поднимавших красивые колонны из воды, прикрытые причудливыми шляпами дымка. Выгоревший «морской охотник», подбитый зыбью на мелководье, теплился тонкими, струйчатыми дымками. Возле него то опускался, то поднимался перевернутым днищем мотобот. Казалось, какая‑то огромная рыба подплыла к еще теплому телу и тосковала возле него.

В девять часов десять минут в небе появились черные точки. Из глубины Крыма шли самолеты. Против воздушной атаки десантники пока были бессильны. Батракову невольно представился с воздуха их плацдарм под сиянием солнца. Ярко очерченная, как будто разжатая подкова, упершаяся краями в море, и черные куколки людей, приникших к брустверам. Если придут пикирующие самолеты, куда спрячешься от них? Еще ночью Цыбин обнаружил в захваченном складе батареи дымовых шашек. По его инициативе автоматчики установили дымовые шашки в разных местах, прикрыв поверху сухим бурьяном. Зажечь шашки? Но уже было поздно. Не разгорятся и только помогут врагу ориентироваться. Воздух наполнился оглушительным ревом моторов. Тени машин упали на землю, и сразу же стало как‑то холодно. Батраков увидел побелевшее лицо своего ординарца, округлившиеся глаза, нервное подергивание щек, какое‑то беспомощное выражение на его лице. Батраков притянул к себе Горбаня, толкнул шутливо в бок и прокричал своим глуховатым голосом: «Саша, живы будем, не помрем! Береги самое главное черепок!»

Первое звено пикирующих бомбардировщиков, словно по команде странно перевернулось и ринулось вниз. Гул, свист, блеск крыльев и тупоносых кабин. Их недаром называли «козлами». Они и в самом деле были похожи на горных козлов, бросавшихся со скал вниз головами. Грохот и ураганный вихрь пронесся вместе с осколками и песком. И снова все это повторилось, и еще раз…

Самолеты ушли. Точки становились все меньше и меньше. Батраков приподнялся, поднес руки к лицу. Он «окунулся в лужу»? Руки были липкие и мокрые. К манжетке гимнастерки текла свежая и удивительно алая струйка. Нестерпимая боль в ушах разламывала голову, и все шаталось перед глазами, как бывает во время большой зыби. Потом боль в ушах сменилась тонким звенящим шумом. Невдалеке, охватив бруствер руками, висел почти пополам разорванный солдат в немецком мундире, без пояса и без сапог, с желтыми, закостеневшими ногами и искривленными на них пальцами. Разбитый череп торчал зубцами, спина была забрызгана мозгами. Откуда тут немец? Догадался: его отбросило взрывом перед полетом труп валялся позади, на песчаном пригорке. Еле сдерживая тошноту, Батраков перевалил труп через бруствер и подтолкнул автоматом.

Из носа и ушей продолжала течь кровь. Горбань, почерневший и неузнаваемый, беспокойно перещупывал все его тело.

— Ранены, товарищ комиссар?

— Чепуха, Сашка. Как там, не попало по нашим?

— Ранены, — повторял Горбань и быстрыми движениями закопченных пальцев и зубами раздирал обшивку индивидуального пакета. — Надо перевязать, товарищ комиссар.

Батраков сердито отстранил ординарца.

— Чепуха, говорю. Сейчас ступай на левый фланг, к армейцам. Найдешь КП дивизии. Узнай, что там и какие будут приказания. Готовится третья…

Сгущенный артиллерийский и минометный огонь заглушил слова комиссара. Горбань видел шевеление его губ, воспаленные его глаза, руку, сжатую в кулаке, но расслышать ничего нельзя было. Батраков писал склонившись так, что на спину падали комочки земли, летевшей в окопы. Земля качалась и утробно гудела, неожиданно напомнив Горбаню палубу корабля во время боя или шторма. Так было, когда они ходили на помощь Севастополю, так было, когда их атаковали в открытом море все те же проклятые «козлы». И сознание того, что их плацдарм тоже как бы родной корабль, неожиданно наполнило его сердце и гордостью и уверенностью. Надо вести себя так же, как на корабле. Пусть их отрезали. (Корабль опоясан морем, и близко эскадра, помогут, выручат. Только надо держаться как надо, чтобы не стыдно было потом смотреть в глаза друзьям.

Горбань сунул за пазуху записку комиссара и, не раздумывая, выбросил на траншеи свое сильное, проворное тело так, как обычно бросался в воду, «ласточкой». Ему хотелось как можно лучше выполнить боевое поручение. Горбань попал животом на развороченную, будто только что выброшенную лемехами землю. Здесь плохая, неродящая земля: зеленоватая, сырая, холодная. Но все же близкая ему, крестьянскому парню. Родная Украина! Вишенники и ставки, осенние заморозки при подъеме зяби и дымные полосы над вспаханным загоном. Травы, близкие и милые ему, Горбаню. Тот же полынок, что горит вот там, как сухая еловая стружка, и низкий, прижатый приморскими ветрами татарник, и желтая огудина колкого кавунчика так и хватает, так и впивается в ладони. Горбань полз быстро, ловко и бесстрашно. Солдатские рассказы, слышанные им на завалинке родной хаты, утверждали, что снаряд никогда, мол, дважды не клюнет в одно и то же место. Горбань кругами, словно настигаемый охотниками заяц, петлял от воронки к воронке'. Он был и силен, и молод, и ловок, но чтобы поддержать дух, снова представил себе, что на него откуда‑то с высоты глядит вся команда линкора. Под одобрительные крики, под гром своих корабельных орудий бежал теперь Горбань к командному пункту армейцев.

Достигнув окраины поселка, у развилин маяка ординарец тяжело отдышался у каменной стенки. От Большой земли прилетели «ястребки» и завязался бой с Юнкерсами и Фокке–Вульфами, налетавшими снова с крымских аэродромов. Красные и белые клубы разрывов летели теперь по воздуху, прозрачному и густому, освещенному осенним ленивым солнцем. «Ну, ну, давай, давай»! — шептал Горбань, облизывая губы, — «давай, давай»! Молодые парни — их он часто встречал во время черноморских боев — гоняли по небу немцев. Может быть, тот стремительный «ЯК», так ловко срезавший хвост тяжелой бомбардировочной машине, прославившийся на Кубани Александр Покрышкин, а может Глинка, один из братьев храброй воздушной семьи? Вот зажегся факелом немецкий самолет, но вслед за ним проскользнула к белобрюхому озеру клубчатая струя подбитого «ЯКА».

Погиб какой‑то храбрец, пришедший к ним на помощь. Горбаню стало до боли жалко этого не известного ему паренька. Он сгорел за них, совершив свое дело. Как он завидно дрался, разгоняя в стороны сплоченный строй немцев. Так надо вести себя в бою, чтобы уважали и любовались люди. Горбань отер ладошкой золотые буквы на бескозырке и пошел поселком, не сгибаясь и не прячась. Пусть все видят, как ходят матросы с линкора «Севастополь». По пути попадались солдаты, спешившие к передовой, знакомые Горбаню еще со степных биваков у Соленого озера. Поселок пустел. Чья‑то властная рука вытягивала последние резервные взводы из подвалов, из ям и бросала вперед, где они были нужны.

— Ребята, где КП? — крикнул Горбань одному из красноармейцев, тащившему станковый пулемет.

Красноармеец остановился, осклабился в добродушной улыбке.

— Подожди. Как там у вас, морячок?

— Что у нас, что у вас, одна петрушка. КП ищу, браток.

— Вон там, — указал красноармеец.

Красноармеец поплевал на ладони и покатил за собой пулемет. Номера вприпрыжку бежали по бокам, стараясь прижиматься к стенкам.

Горбань шел по средине улицы и, казалось ему, собирал восхищенные взоры. КП располагалось в погребе полуразрушенного дома. Тут же лежали раненые и возле них суетился доктор, чем‑то напоминавший утонувшего Фуркасова. Сестра с косами, достигавшими хлястика шинели, перевязывала оголенную ногу молоденького азербайджанца, поминутно вскидывавшего тонкими, смуглыми руками и с молящей тоской смотревшего на сестру. Девушку Горбань знал. Это была Зоя, подруга Тамары, из полка Степанова. Горбань кивком головы поздоровался с девушкой и спустился по завалившимся ступенькам в подвал.

Осмотревшись, Горбань увидел пехотного майора с телефонной трубкой в руках, с фуражкой, сбитой на затылок, и орденом на груди. На столике лежала полевая книжка и на ней пистолет. Сержант–радист полулежал на кирпичах и передавал радиограмму, иногда вопросительно посматривая на майора. На сержанте были надеты наушники, спина перекрещена желтыми ремнями, подмокшими по краям от пота. Рядом, на соломе, — две противотанковые гранаты. И пистолет, вынутый из кобуры, и эти приготовленные на случай гранаты свидетельствовали об очень близкой, непосредственной опасности и о том, что ее приготовились как следует встретить. Радист снял наушники. Потные волоски протянулись от волос до шеи.

— Требуйте пока одного, — прокричал майор, — огня! Огня с Тамани по указанным мной целям.

Заметив Горбаня, майор подозвал его кивком головы. Прочитав записку, бросил ее на стол.

— Расскажите, что там у вас и как? — майор наклонился к Горбаню и выслушал его, изредка резко перебивая и поторапливая.

Стрельба заглушала слова, приходилось говорить, близко наклонившись. Горбань видел, как подрагивала выгнутая бровь майора, и по виску одна за другой окатывались капли пота, прокладывая следы по пыльной щеке.

— Все ясно. Пятьдесят моряков сюда! — закричал майор, прижимая губы к уху ординарца. — А то прорвут немцы…

Он взял телефонную трубку и отдал несколько приказаний, из которых Горбаню стало ясно, что левый фланг отбивает атаку танков и самоходных пушек. Майор переложил пистолет, взял полевую книжку и написал приказание Батракову.

— Беги, парень, и… пятьдесят молодцов сюда. С гранатами. Автоматчиков. У меня никого нет за душой… Никого. Гол, как сокол. Если просочатся в глубину, нечем встретить. Беги!

Горбань зажал бумажку в кулак и быстро побежал обратно прежней дорогой. Все время, пока он перебегал поле, в голове билась сказанная майором фраза: «Гол, как сокол!» Запыхавшийся, измученный, но довольный собой, Горбань нашел «комиссара» и на его вопрос неожиданно выпалил только эту фразу.

— Что? — переспросил Батраков, придвигаясь ближе к ординарцу.

— Майор передал: гол, как сокол!

Батраков почти вырвал у Горбаня записку и несколько раз ее перечитал. Теперь в глазах его было раздражение, и губы подергивались в гневе. Знал бы, не посылал, дурья башка.

— Я… Я ничего…

— Пятьдесят человек! Ты знаешь, как отдать сейчас пятьдесят человек?

— Там тоже плохо, товарищ комиссар. Пистолет на книжке.

— Какой пистолет? На какой книжке?

— Из кобур уже вынули пистолеты…

— Сашка… Что ты? Отдохни, Саша…

Пятьдесят автоматчиков, по приказу Батракова, исчезли среди разрывов, как в высокоствольном лесу. Люди в окопах раздвинулись, чтобы заполнить место.

Танки поднялись над буграми и покатились. За ними шла пехота. Были заметны движения ног и колебания темной, пока еще неясной линии голов. По траншеям разбежались связные с приказом комиссара: «Открыть огонь изо всех видов оружия только по сигналу зеленой ракеты».

Чем ближе подходили немцы, тем понятнее становилось, что немцы решили применить свою тактику концентрации всех сил и средств, не считаясь ни с какими потерями. Известная старая тактика, воскресшая в густых колоннах германской пехоты первой мировой войны и неоднократно повторенная ими в эту войну от Фландрии до Сталинграда.

Батраков отметил рубежи, где нужно накрыть противника, и ожидал, сжимая до хруста в пальцах заряженную ракетницу… Когда‑то в Башкирии, прямо в степи, на колеблемом ветром парусиновом экране ему, молодому человеку, согретому еще комсомольским задором, пришлось смотреть кино–картину «Чапаев». Он пожирал глазами кадры, изображавшие каппелевскую психическую атаку и поразительную выдержку чапаевцев. Как все казалось и страшным и прекрасно–героическим, и в сердце горело преклонение перед первыми бойцами революции и зависть к ним: «самому не придется». И вот, так ясно, так близко, в крымской приморской степи, возникли образы далекой любимой картины. Его сегодняшние «чапаевцы», моряки, лежали, почти не шелохнувшись, устремив взоры туда, вперед. Возле длинных стволов противотанковых ружей — бескозырки, а ленточки по штормовой привычке крепко зажаты зубами. Вот краснофлотец Зубковский с «Червонной Украины», славного крейсера, слышавшего на своих палубах спокойные шаги Вождя. А чуть подальше Горленко — красивый офицер из бывших художников–керамистов. Говорят, он мечтал делать игрушки из какой‑то особой, голубой глины. Возле него, на потертом ободке колесика пулемета, где старшим комсомолец Шулик, прикреплена статуэтка, вылепленная Горленко из рыжей глины противотанкового рва. У Степняка полуоткрыт рот, обнажились хорошие зубы, нижняя губа немного отвисла. Порывисто дышит Степняк и на груди колышатся и сверкают под солнцем ордена и медали. Дядя Петро на локтях приподнялся из отлично вырытой и обложенной дерном ячейки, смотрит вперед, а потом опускается и устанавливает переводчик с одиночного на автоматический огонь. А чем не чапаевский Петька его верный Горбань?

На них шли немцы. Внезапно упавшая тишина донесла ревущий стон танковых моторов и скрежет траков, перетирающих попавшие за рубашки гусениц камни. Уже ясно видны фигуры людей, очертились головы, плечи, автоматы, прихваченные у магазинов руками. Впереди армейской пехоты, засучив рукава, шли матросы–автоматчики. Матросы портовых команд, снятые с бездействующих кораблей и разрушенных бомбардировщиками причалов морских крепостей и по воздуху переброшенные в Керчь.

Немецких моряков Батраков хорошо знал. С ними ему пришлось встречаться и под Севастополем и под Феодосией. Их песочные мундиры, принимаемые некоторыми за форму африканского корпуса Роммеля, были ему хорошо знакомы.

Батраков взглянул на Горбаня и их взгляды встретились. У Горбаня налились кровью глаза, вздулись вены на висках и шее, ворот расстегнут, видна тельняшка. Щупленький Батраков сейчас даже физически выглядел сильнее своего могучего ординарца.

На холме, освещенном фиолетовым сиянием, находился лейтенант Шумский с двумя пулеметными расчетами. Шуйскому можно верить, хотя Батраков только впервые наблюдал его в большом деле. Первые две атаки были отбиты при помощи косоприцельного, вынесенного на фланг огня высоты Шумского. Немцы обстреливали, бомбили высоту и, казалось, что там никого в живых не осталось. Но только недавно запрошенный Шумский прислал связного с запиской: «жив… держусь милостью неизвестного бога».

Пехота поравнялась с высотой, и танки медленно прошли мимо, лениво потряхивая гусеницами. Никто из немцев не мот предположить, чтобы на холме кто‑нибудь мог выжить.

Все напряжено настолько, что лишняя секунда промедления опасна. Время пришло. Батраков выстрелил. Линия светлого дыма как бы подняла вверх трескучий огонек ракеты и, загнувшись леской удочки, рассыпала вниз зеленые, яркие даже при солнечном свете, брызги.

И сразу все загрохотало и завыло. Пехота бежала вперед. Тонкие огоньки пулеметов Шумского почти не заглатывались. Лейтенант отсекал пехоту от танков. Было понятно — и по торжествующим выкрикам своих, и по метанию танков, и по залегшей пехоте, — что психическая атака расстроена. Часто били противотанковые ружья, но звука их выстрелов почти не было слышно; Батраков и Горбань стреляли короткими очередями. Танки рассредоточились. Один загорелся и из него выскочили танкисты в черных шлемах.

Перелом еще не наступил. Может 'быть нужна контратака? Батраков пожалел, что возле него нет рассудительного Букреева. Сейчас вся ответственность легла только на него; увлекшись стрельбой, он неожиданно увидел, как один из- танков, вероятно определивший ком- пункт по густоте ПТР и пулеметов, повернул и, мелькнув крестом на боковой броне, полетел на них, стреляя из пушки и пулеметов.

Секунда решила все. Теперь не могли помочь ни автоматы, ни пулеметы. Снаряд взвихрил песок и бурьян возле противотанкового ружья, и Батраков увидел забросанную землей спину Зубковского, отброшенное в сторону ружье и краснофлотца второго номера, зубоскала- весельчака с разорванным боком и лицом, залитым темной кровью. Танк был совсем близко. Зубковский зашевелился, отряхнулся и, схватив гранату, поднялся высокий, чуть ссутулившийся, как будто приготовившийся сразиться врукопашную. Потом он сразу упал. Неужели убит? Но нет… Зубковский быстро пополз навстречу танку к невдалеке от него поднялся, взмахнул рукой и упал.

Вихрь, осколки…

…Батраков приложился к фляге, сунутой ему Горба- нем. Водка обожгла горло. Он хотел обругать ординарца, но отхлебнул еще и почувствовал, как возвращается к нему спокойствие; озноб, охвативший его тело, прошел, и пальцы, в которых он не мог удержать карандаша, теперь свободно повиновались ему.

Он записал в блокнот, ставший отныне журналом бое- вый действий: «После сорокапятиминутной артиллерийской и минометной подготовки в десять ноль–ноль противник силою до двух батальонов пехоты и моряков портовых команд при поддержке одиннадцати танков и двух самоходных орудий «Фердинанд» перешел в третью атаку против позиций батальона. Подпущенный на близкое расстояние, был встречен губительным огнем и откатился, потеряв два танка и много живой силы. Лейтенант Шумский попрежнему героически удерживал высоту 47.7. Краснофлотец Зубковский из роты ПТР в тяжелый момент, когда неприятельский танк угрожал командному пункту, бросился на танк с гранатами и подбил его…»

Матросы бросили свои стеганки на дно траншей, и Зубковский лежал на них, прикрыв глаза, бледный от потери крови, с руками, сжатыми в кулаки, в изорванном чуть ли не на ленточки обмундировании. Бескозырку с потускневшим названием корабля держал в руках дядя Петро, с состраданием смотревший, как неопытные руки Шулика и Брызгалова перевязывали раздробленную ноту Зубковского. Его должны были перенести в госпиталь. Тут же, с самодельными носилками, присев на корточки, поджидали краснофлотцы. Батраков приблизился к раненому и, наклонившись над ним, что‑то тихо сказал. Краснофлотцы возле носилок прислушались, но ничего не расслышали. Комиссар поднялся и кивком головы приказал нести. Дядя Петро бережно опустил бескозырку на грудь раненого и снял шапку.

— Чего прощаешься, — строго сказал Шулик, — жив будет. Героя как никак заработал…

Зубковского подняли и бережно понесли четыре человека, процессии уступали дорогу, прижимаясь к стенкам, и везде по траншее с уважением и товарищеской гордостью повторяли имя героя.

…Четвертую атаку погасили штурмовики, налетевшие с Тамани. Один из самолетов сбросил вымпел контр–адмирала: «Доложить обстановку и непременно держаться до подхода резервов». Горбань снова побежал на КП дивизии.

Батраков вызвал к себе Линника и Курилова, чтобы выяснить, как держатся моряки на остальных участках. Линник сообщил, что моряки сражаются храбро.

— Сказать о нашем моряке, что он сражается храбро, это все равно, что сказать о человеке, что у него две ноги, — сказал Батраков, несколько смущаясь, так как сам вычитал где‑то подобное изречение.

— Держатся, — добавил Линник.

— Продержатся до вечера?

— До вечера? — Линник поднял глаза на замполита, потом перевел их на солнце, стоявшее в зените. — До вечера удержатся. А вообще будут стоять до смерти.

— Понятно, — раздумчиво произнес Батраков. — А тебе, Курилов, придется принимать штаб. Баштового, сам знаешь, нет, Плескачева нет. Тут кой–каких связистов с катера сняли, собери. Ночью, чтобы были телефоны, а то без проволоки, как без рук, гоняю Сашку, скоро ноги парень отмотает.

— Есть, товарищ капитан.

— Если к ночи отобьемся, — а отбиться должны — такой приказ, устраивай ком пункт и орудуй.

— Здесь, что ли? — Курилов осмотрелся вокруг невеселыми глазами.

— Вижу, неопытный ты человек, — ласково укорил Батраков, — по–моему надо будет обосноваться пока у маяка. Там, Сашка говорил, имеются подвалы, домишки и строения из камня. Займись погребением убитых. Обязательно нужно убитых хоронить и могилы замечать. Составь такую памятку себе. Раненых из окопов переведешь. А то здесь они только мешают и настроение портят. Доктор, кажется, утонул, так что свяжешься с армейцами, помогут. Сестры почти все на том берегу… В общем действуй и обживай крымскую землю.

Линник и Курилов ушли. Немцы обстреливали плацдарм по всей площади. Стреляли дальнобойные батареи от крепости и горы Митридат.

Моряки вскрывали консервы, обедали. Воду приносили из колодца. Вода была горько–соленая и плохо утоляла жажду. Немцы пристреляли колодцы. Обживать плацдарм приходилось не так‑то легко. Батраков погрыз сухарь, припасенный в полевой сумке, и, прикрыв глаза, принялся восстанавливать в памяти подробности высадки. Он приводил в порядок впечатления прошедшей ночи и хотя времени прошло очень мало, но ему казалось, что все произошло очень и очень давно.

На мотоботе, на котором шел Батраков, он и люди лейтенанта Стонского вынесли то же, что и люди Букреева — Рыбалко. Но дальше им повезло. Их прибуксировал почти к самому берегу опытный и удачливый командир сторожевого корабля, и отцепленный мотобот, работая на своих моторах, первым пристал к пляжу высадки. Но волна вернулась в шипении и грохоте камней и отбросило суденышко обратно в море. Освещенные прожекторами и пожарами кораблей, мотоботы почти в упор расстреливались из пушек и крупнокалиберных пулеметов. Минута промедления значила очень много. Если ожидать пока мотобот своим ходом подобьется снова к берегу, пройдет столько времени, сколько нужно немцам для того, чтобы утопить судно. Батраков вспомнил с внутренним удовлетворением, как он первым прыгнул в студеную воду, как его вынесло прибоем. А потом уже появились Горбань и лейтенант Стонский, собиравший штурмовую группу.

Моряки залегли на прибрежной гальке, накрытые прицельным огнем. Надо было немедленно поднимать людей в атаку. Батраков первым овладел собой и, подняв людей, перескочил проволочные заграждения и перебежал минное поле. Его пример увлек других. Они отштурмовали прибрежные доты и с налета подавили батарею, стрелявшую по кораблям.

Рассуждая сейчас, Батраков не мог наверняка установить, знал ли он степень опасности, первым перебегая минное поле. Чувство гордости за свое поведение почти убедило его — знал; вступая в пререкания со своей совестью — не знал. Но ведь ему точно было известно о минировании пляжа высадки. В момент боя, конечно, трудно проследить за своими чувствами. Сейчас же хотелось проверить себя.

Что руководило им? Конечно, чувство долга и ответственности. Нужно было до рассвета обязательно разбить сковывающие группы противника, укрепиться, чтобы встретить как надо маневренные группы.

Итак, он первым перебежал минное поле. При новороссийском штурме краснофлотец Прохоров сознательно пошел через минное поле, погиб, но помог товарищам. Батраков, в политбеседе пропагандируя геройский поступок Прохорова, ловил себя на мысли: «самому так не поступить». И вот поступил. Для дальнейшего хода событий было важно — он первым проложил дорогу к прибрежной укрепленной возвышенности и помог внезапно атаковать врага. Первый пример много стоит. Но не будь его, так бы сделал кто‑нибудь другой, тот же Горбань или Стонский, или любой десантник, овладевший собой раньше других. Итак, ему просто повезло опередить кого‑то…

Почему он не подорвался? Саперы–армейцы, присланные для разминирования пляжа, установили — шторм забросал мины камнями, затянул песком и галькой. Но люди все же подрывались.

Только на рассвете Батраков узнал от 'Курилова о подвиге Ярового. Мина взорвалась у его ног. Тяжело раненый, с перебитыми ногами, Яровой приказал положить себя на плащ–палатку и нести вперед. Истекающий кровью, он лежал на плащ–палатке, стреляя из автомата и кричал: «Ребята, за мной!» Он увлек людей, и они выбили немцев из их укреплений.

Самым тяжелым было известие о том, что Букреева и Рыбалко нет. Они не высаживались. Положение сразу же осложнилось. Размеченная линия берега атаковывалась разновременно небольшими группами. Такие атаки могли в общей сложности и не принести успеха. Помня беседы с Букреевым и его образное выражение о ртути, Батраков старался теперь «собрать капельки ртутного шарика, чтобы сжать его в кулаке для удара».

Горбань помог ему связаться с группами высадки. КБатракову, возглавившему батальон, сходились моряки, прорубаясь гранатами и кинжалами. К нему подошел Цыбин с автоматчиками, занявший южную окраину рыбачьего поселка и курганы, и затем, выйдя на шум боя, они обнаружили моряков второй роты, прорвавшихся до высот за поселком и до противотанкового рва.

Сам Батраков, непосредственно командуя центральной группой, к рассвету отштурмовал северную окраину поселка, а к восьми часам захватил артиллерийскую батарею, прожекторную станцию и два склада с инженерным имуществом. Выйдя правым флангом к морю, Батраков увидел при свете солнца болото, залитое водой, в низине между озером и морем и поднимающиеся, словно в тумане, постройки второго рыбачьего поселка, дамбу, откуда палили немецкие батареи.

Закрепив стык с армейской пехотой, Батраков выполнил первую часть задачи, поставленной командованием перед десантным батальоном. Ночная высадка, несмотря на потери и путаницу, принесла свои результаты. Противник, получивший неожиданный удар и смело атакованный, не знал о силе десанта.

Часть третья

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Десант был совершен. Теперь закончился период скрытого сосредоточения сил, ночных маршей, военных хитростей. Две силы — одна наступающая и другая обороняющаяся — встретились в открытой схватке. Немецкие генералы Манштейн, Маттенклотт, Иянэке, ожидавшие десанта, отовсюду теперь увидели его.

Позади немцев лежали обширные просторы Крыма, аэродромы, хорошие автомобильные дороги для переброски солдат и военной техники к угрожаемым местам. Восточный берег Керченского полуострова был заблаговременно укреплен и насыщен войсками.

Позади десантников протянулся широкий пролив, соединявший два моря. Далеко синели возвышенности Тамани.

Казалось, в неравных условиях началась атака Крыма.

Но германские и румынские генералы, собравшиеся в тот же день на совещание близ Керчи, как рассказывали потом пленные, были несколько встревожены, но не теряли присутствия духа. Они тогда не предвидели, что прыгнувший в воду путиловский рабочий Батраков и крестьянский парень Горбань или бывший учитель Степняк были их судьями. Немецкие генералы отдали приказ сжечь кусок земли, захваченный русскими десантниками. Не предвидели эти генералы и того, что именно отсюда пойдут корабли черноморцев к Измаилу, к Констанце, к «дунайским столицам» — Будапешту и Вене. Отсюда началось наступление южного фланга советских войск.

Летняя кампания того, одна тысяча девятьсот сорок третьего, года принесла блестящие успехи советскому оружию. Наши войска изгнали врага с левобережной Украины, из Донбасса, Орловщины, Смоленщины, переправились через Днепр и вступили в правобережную Украину и Белоруссию.

К первому ноября генерал Толбухин подошел со своими войсками к Чонгару, а западнее прорвался через Перекоп к Армянску. Толбухин закупорил горло «крымской бутылки», отрезав полуостров с суши и выйдя на подступы к Херсону.

Крым — огромный аэродромный узел, оказавшийся в тылу наших наступающих армий, угрожал нам не только войсками, но и авиацией. Захваченный немцами Крым стеснял операции нашего Черноморского флота; Севастополь находился в руках противника.

Форсирование Керченского пролива, то есть наступление на Крым со стороны Тамани, должно было оттянуть от Перекопа значительные силы врага и позволить нашим войскам 4–го Украинского фронта свободнее решать свои задачи. Противник понял значение первого десантного броска и не жалел сил и средств, чтобы сбросить десант в море.

К Керченскому проливу были притянуты добавочные войска. Кроме 98 пехотной немецкой дивизии, защищавшей побережье, сюда подошли части 10–й пехотной дивизии немцев с кавалерийской и 3 горно–стрелковой дивизией румын, морская пехота и подкрепления из Франции, перебрасываемые несколькими авиагруппами многомоторных транспортных самолетов. Сюда подошли эскадры самоходных артиллерийских барж, торпедные и сторожевые катера, базировавшиеся на Феодосию, Ялту и Севастополь.

Как видно, силы, с которыми должны были сразиться моряки и пехота десанта, были значительны. Враг не думал дешево продавать свою жизнь. Оперативный десант, высаженный в ночь под первое ноября, мог противопоставить противнику, кроме своего мужества, пока только пулеметы, противотанковые ружья, личное оружие и гранаты. Пушек почти не было, исключая, конечно, дальнобойную артиллерию поддержки, действующую с Тамани и Тузлы. Орудия, взятые армейцами в десант на плотах, почти не достигли этого берега. Плоты разбросал шторм и унес в море или прибил там, где они не могли быть полезны.

Десантники не имели укреплений. Долговременные огневые точки, отштурмованные ночью, были повернуты амбразурами к проливу и, конечно, не могли итти в расчет. Высоты, где можно было укрепиться, стояли в глубине и к ним нужно было еще дотянуться Единственным местом, куда можно было спрятаться и откуда вести огонь, был противотанковый ров, подготовленный немцами. Ров был захвачен в первой атаке; значение его понимали и немцы. Они решили вырвать эту выгодную позицию и в середине дня начали штурм противотанкового рва.

Ров удерживался только моряками, и на них обрушилось все, чем располагали немцы. Левый армейский фланг, хотя в этот миг и меньше подвергаемый непосредственным атакам, не мог оказать поддержки. Там нужно было укрепляться почти на открытой местности.

Высокие волны зыби, чуть подбитые гривками пены, казалось, навсегда отрезали десантников от Большой земли. Ни суденышка, ни шлюпки, ни паруса. Чайки, отогнанные непрерывной стрельбой, носились далеко отсюда, собираясь в крупные стаи. Снаряды глушили рыбу, и птица ожидала затишья, чтобы выловить ее.

На берег выбрасывало трупы утонувших людей. Подхваченные волнами, они снова ныряли в море, пока какой‑нибудь более высокий вал не забрасывал их за колья проволочных заграждений. Погребением нельзя было заняться до вечера. Немцы обстреливали береговую черту. Батраков послал людей к поврежденным кораблям за патронами. Матросы у крутизны раздевались и, мускулистые меднотелые, стремительно перемахнув отмели, бросались в воду. Высокие и узкие смерчи поднимались из воды от разрывов. Пока обходилось без потерь, а патроны и гранаты прибавлялись. Плохо было с противотанковыми ружьями. Расчеты ПТР атаковывались ударными группами немецких моряков, их пытались раздавить танки, их накрывали минометным и артиллерийским огнем. Постепенно из строя выходили противотанковые ружья.

Все несколько перепуталось и произошло не так, как решили перед десантом: не по тем линиям пошли суда и не совсем туда, куда намечалось при атаке, тот или иной взвод не выдерживал строго своего направления. Что поделаешь? Десант — наиболее сложная изо всех операций, применяемых в современной войне, а ночная высадка тем более.

…Шумский продолжал сражаться. Немцы разгадали тайну высоты 47.7 и обрушили на нее свою четвертую атаку. Люди батальона видели приближение драматического конца лейтенанта; они выползли к брустверам и, молча, в затаенной тревоге, наблюдали. Танки атаковали высоту, выбрались на вершину, покружились и снова исчезли. На холме появились немцы. Высота 47.7 перестала числиться за батальоном. Оттуда теперь не дождешься синих язычков, вылетавших как раз тогда, когда нужно. Батраков сполз с бруствера, приник боком к сырой стенке траншеи.

— Милостью неизвестного бога, — прошептал Батраков, вычеркивая из своей книжечки Шумского и парторга Шмитько.

От взрывов снарядов глухо подрагивала земля.

Дым от горевшей невдалеке скирды полз по траншее ленивыми клубами. Вот открылись чьи‑то ноги, обутые в желтые ботинки и обмотки, забрызганные ржавыми пятнами глины; потом показалась бляха, подсумки с расстегнутыми крышками; прояснился человек. Это был Брызгалов. Он что‑то жевал, продолжая выжидательно глядеть вперед, где возле пулемета лежал Шулик. Немецкие саперные лопатки с приметными, новенькими черенками торчали в стенке окопа, и на них висели плащ–палатки, еще мокрые после ночной переправы. Сизый побег ползучей травы шпарыша, напоминавший арбузную огудину, опускался сверху, втоптанный в сырую глину глубоким следом кованого немецкого сапога.

Сняв фуражку, Батраков провел ладонью по вспотевшим волосам. Горбань вытащил из кармана зеркальце, протянул ему. Батраков взял зеркальце и увидел в нем свою вымазанную щеку с характерным провалом — худобой от скулы, голубой ободок расширенного зрачка и прожилки по белку. «Какие‑то плохие глаза, — подумал Батраков, — и, как чорт, грязный. Утереться? Кажется был платок, если только не потерял в суматохе?» Батраков вытащил из кармана аккуратно заглаженный «восьмеркой» и даже надушенный носовой платок. Свои «холостяцкие платки» Батраков обычно втихомолку стирал сам, прямо под краном, надеясь больше на свои кулаки, чем на горячую воду и мыло. Кто же постарался незаметно сунуть ему такой «легкомысленный» платок. Конечно, Татьяна. Она приходила к ним в хату, шепталась с Горбанем, разогревала паровой утюг… Батраков встряхнул платком и быстро окунул в него лицо. Сразу вместе со свежестью и чистотой ткани как бы возникли знакомые запахи магнолии. Гудауты, Батуми и здесь, в Крыму, Ялту, Ливадию, Гурзуф напомнили ему эти далекие, но так хорошо известные запахи. Тут деревца не увидишь порядочного, где там магнолию…

Захотелось, чтобы платок оставался таким же свежим, пахучим, с рубчиками от утюга, заботливо разглаженным женскими руками. Сложить бы его так же? Но веселый огонек, вспыхнувший в глазах наблюдавшего за ним ординарца, заставил Батракова небрежно скомкать платок.

Моторист с подбитого катера, огромный и неуклюжий парень, занимавший окопчик за Горбанем, вдруг сполз на дно траншеи и, уткнувшись головой в стенку, застонал. Моторист вел себя не совсем так, как нужно, все высовывался из‑за прикрытия, балагурил. И вот, кажется, подцепила пуля. Он прижал к боку руку и сквозь крупные пальцы, вымазанные тавотом, проступила густая, клейкая кровь.

— Сашка, помоги.

Горбань бросился к раненому, бранчливо, но очень ловко перевернул его на спину, стащил кожаную куртку и, закатав поверх смуглого его живота тельняшку, принялся окручивать сразу же окровянившееся тело тонкой полоской розоватой марли.

Вскоре появилась сестра, девушка с круглыми, как У куклы, глазами и рыжими завитками волос, упавшими на воротник. Батраков знал эту девушку из пульроты Степняка, прикомандированную к ним из бригады Потапова после новороссийских боев.

— Алло! Алло! Я у телефона! — неожиданно, с веселым девичьим озорством крикнула она, размахивая санитарной сумкой, чтобы разогнать дым. — А вот голубчик–субчик. А–ай–ай, какая неосторожность!

Девушка отстранила плечом Горбаня, вставшего с перепачканными кровью руками, которые он держал на весу, и наклонилась над раненым. Заботливо взяла она в обе руки голову моряка, прижала к себе.

— Ничего, ничего, кудрявый…

И ловко принялась за перевязку.

Бой разгорался влево, там, где был стык с армейской пехотой. Ухающие, тяжелые звуки летели оттуда. Батраков физически, реально ощущал эти звуки, точно в стык вбивали и вбивали костыли каким‑то чудовищным паровым молотом. Такого молота и на Кировском заводе у них не было. Оттуда неслось: ух–ух–ух. Земля тряслась.

Высокий гвардеец в одной фланелевке с широкими плечами и тонкой, как у горца, талией бежал по траншее, почти не пригибаясь. Он высматривал человека с красным околышем фуражки. Наконец он нашел комиссара среди всех этих одинаково закопченных людей.

— Ворвались немцы, товарищ комиссар, — выпалил он, сдерживая порывистое дыхание. — От лейтенанта Курилова! Товарищ лейтенант просит подмогу…

Батраков понял, что там плохо. Курилов не стал бы напрасно просить поддержки. Но чем помочь? Снимать отсюда людей нельзя, атака готовилась по всему фронту.

— Цыбин там?

— Старший лейтенант Цыбин ранен, товарищ комиссар.

— Ранен?

— Во время контратаки. Ранен и лежит впереди…

— Где впереди? Ты что‑то путаешь, брат?

— Впереди лежит, раненый. Кажется в ноги. Не доползти…

— Погоди, — Батраков все ближе и ближе притягивал к себе связною. Глаза Батракова стали сразу холодными и безжалостными.

— Передай лейтенанту Курилову, чтобы принял пока автоматчиков. И передай ему: отходить некуда. Если продержится, — придет поддержка. Не продержится… Не нужна нам, понимаешь, нам будет тогда поддержка. Ничего не нужно. Понял? Передай лейтенанту — Букреев подойдет с Тамани.

— Капитан Букреев? — моряк облизнул пересохшие губы, и лицо его стало сразу другим, словно вымытым… — А разве их не того?

— Что не того?

— Не потопили?

— Букреев подойдет с Тамани, Обязательно подойдет, — как бы убеждая самого себя, повторил Батраков. — План такой… Иди с ним, Саша. Если там будет совсем того… Прибежишь тогда. Сам тогда пойду. Ну, айда, ребята.

Горбань и гвардеец ушли.

Девушка, перевязавшая раненого моториста, приподняла его, помогла уцепить себя за шею. Она нагнулась, и рука моряка прихватила ее волосы на затылке. Она пыталась осторожным поворотом головы высвободить их. Заметив взгляд комиссара, перед которым она, как и все девушки их батальона, робела, она растерянно улыбнулась и затем сразу короткими своими ручками обняла раненого, рывком поставила его на ноги и повела.

— На буксире, товарищ комиссар, — сказал виновато моторист, — цилиндры не сработали.

— Пока не ведите в госпиталь, — приказал Батраков, — положите в нише, ближе к берегу.

— Есть положить в нишу, — прошептала девушка, не глядя на комиссара.

Артиллерия снова начала обрабатывать плацдарм. Теперь шумы куриловского фланга погасли. Везде стало громко, как выразился бы Горбань. Казалось, люди теперь были разобщены стеной густых, железных звуков, вихрями разрывов и воем — всем тем, что приносит с собой ураганный артиллерийский огонь.

Никого близко не было. Отпустив ординарца, Батраков ощутил гнетущее чувство одиночества. Если раньше к нему обращались за помощью, за приказом, то теперь наступил момент, когда каждый знал свою обязанность: биться, не сходя с места. Сейчас, при нарастании огня и пехотных атак, не было необходимости кого‑то убеждать, кому‑то приказывать. Люди сами знали свои обязанности и приготовились ко всему.

И в этот момент, когда впору только следить за своим скорострельным оружием, за мгновенным перемещением целей, Батраков вспомнил о семье. Эти близкие люди, оставленные им далеко–далеко, промелькнули в его сознании удивительно ясно и… исчезли. Потом снова вернулись. Они принесли знакомое сладостное состояние духа и помогли ему сосредоточиться. Они как бы благословили его на подвиг и были вместе с ним. Он дрался сейчас за них, за жену, за сына, убитого голодом, за нарушенный мир его души… Подполз Линник, покачивая своим коротким, мясистым телом и по–тюленьи загребая ладонями. «Зачем он к нему? Неужели не выдержал этот человек, образец спокойствия и разумной отваги? Не хотелось разочаровываться в нем, может быть, в последнюю минуту. Нет, Линник не должен ничего говорить. Если и умереть, то с мыслью, что он до конца оставался настоящим бойцом и коммунистом».

— Товарищ комиссар! — парторг тяжело привалился к нему.

— Назад, Линник! Пришло время выполнить клятву. Каждый отступивший…

— Глуховат… эх–ма глуховат… — бормотал Линник.

Дотянувшись к комиссару, заорал во всю силу своего голоса:

— Корабли…

— Не жди сейчас кораблей… Не разводи панику.

— Корабли! — Линник стиснул его за плечи и рывком повернул назад, к проливу.

Туда давно не оглядывался Батраков, чтобы не расстраиваться. Оттуда, от моря, он сам, взвесив всю обстановку, не ждал помощи раньше ночи. И вот, обернувшись назад, он увидел: ныряя в валах зыби, строем фронта подходили корабли. Батраков, не веря еще своим глазам, приложился к биноклю. Вот, на тонком флагштоке корабля Курасова взвился флагманский флаг. Значит там был командир высадки Звенягин! Он вел свою эскадру наперекор всему, не дожидаясь сумерек, ночи. Его, звенягинский, стиль.

Растрепанный дым относило по норду.

Последние лучи заходящего солнца промчались сквозь багровую облачность, и на общем голубовато–сером фоне моря и темных кораблей вспыхнули яркие звездочки–блестки — не то снарядных гильз, не то зеркал сигнальных ламп. Светлячки перебегали от корабля к кораблю, между массивными валами зыби, взорванными снарядами. От этих неожиданных «зайчиков» сразу повеселело на душе. Корабли, подходившие к ним, сразу связали их надежной цепочкой с Большой землей. Там — всё, и Ростов, и Москва, и Урал, и Кавказ, и Мурманск, и Хабаровск.

Невдалеке от берега корабли открыли огонь. Это был голос своих, черноморцев.

— Наши! Корабли!

Батраков оторвался от бинокля и поддал плечом парторга.

К ним шли все те же бесстрашные сторожевики, морские охотники, тральщики, тендеры, мотоботы. Но это был флот. Поддержка, подходившая от своего, родного моря, в самую нужную минуту.

— Давай к ребятам, чертило. Что хочешь делай: кричи, кувыркайся… но чтобы люди знали. Наши идут!

Линник скользнул по комиссару веселым взглядом, и смешно, как‑то по–мальчишески подпрыгивая, убежал.

«Рад старичина. Теперь еще, пожалуй, сумеет повидать свой Херсон».

Батраков, расправив свои не такие уж широкие плечи, пошел по траншее, налево, на участок Курилова и Цыбина.

Батраков хорошо помнил, когда к Севастополю в памятный день начала второго штурма подошла эскадра тяжелых кораблей. Тогда корабли подоспели и выручили их в самую критическую минуту. Крейсера и эсминцы открыли огонь из мощных корабельных орудий.

— Держаться, ребята! Не подкачать, куниковцы!

Комиссар шел нарочито неторопливо. Он нагибался к раненым и ободрял их все теми же словами: «Наши подходят, корабли». Когда близко падал снаряд, он бросался на землю, ощущая и ладонями, и лицом ее, сырую, тяжелую, животворно–новую. Перележав сколько нужно, поднимался, отряхивался, как гусь на бережку, и продолжал свой путь. Все больше и больше раненых; они были перемешаны с окровавленными и похолодевшими уже телами. Невдалеке рукопашная. Слышалась стрельба, на–коротке в упор, перекатный рокот боевых кличей, которыми поддерживали себя воины всех времен и народов.

Пулеметчики со скошенными улыбками, застывшими на лицах, сберегая патроны, выстукивали короткие, злые строчки, стараясь пригнуть перебегавших по полю немецких солдат.

Горбань появился в изорванном обмундировании, с разбитыми руками.

— Ты что это? — прокричал ему Батраков. — Что такое?

— Я их… Я их…

Он больше ничего не мог вымолвить. Желваки бегали под кожей скул, как свинцовые шарики, зубы ознобно стучали.

— Сашка! Корабли! Видишь, чертило?

— Вижу… Все видят… И они видят…

Он быстро слизал кровь с разбитых до костей суставов рук, сплюнул.

— Так будет ладно… Он меня грызть взялся. Я его кулаками. Посек руки до маслов.

— Успокойся. Ну? Беги навстречу к десанту и нацель их сюда.

Горбань встрепенулся, вгляделся непонимающими глазами. Батраков нарочито грубо повторил приказание, и тогда Горбань, поняв, что от него требуют, прихватил зубами ленточки бескозырки и побежал.

…Корабли вел Курасов. Он командовал уверенно и жестко. Он развернулся фронтом, чтобы достичь наибольших скоростей и одновременно высадить десантные группы. Курасов хотел походить сейчас на Звенягина, и перед ним, как живой, стоял сраженный комдив с горькой своей последней улыбкой.

Нет, не царь Митридат и не крылатые скифы витали над двумя полуостровами, над этим древним проливом. Дух Павла Звенягина, оскорбленный и неотмщенный, носился здесь.

Когда над головой Курасова проревели штурмовые самолеты, поднятые с кубанских аэродромов, он невольно вздрогнул. Тени машин летели туда, куда всей своей жизнью воина стремился Звенягин. На запад! Штурмовики легко пересекли пролив и как бы упали на Огненную землю.

Курасов прорвался к самому берегу и удовлетворенно увидел россыпь морской и армейской пехоты, выброшенную с кораблей как будто гигантскими горстями.

Разозленные утренней неудачей, собравшие себя для удара по врагу, десантники молниеносно достигали берега бродом и вплавь.

Курасов следил в бинокль за тем суденышком, где была Таня. Приметный мотобот, камуфлированный черным и желтым, с Букреевым, поднявшимся на носу во весь рост, высоко подняла волна и боком выбросила на пляж. Вторая волна подхватила мотобот опорожненным и сразу отнесла от берега. Курасов искал Татьяну, но неуклюжие, одинаково одетые фигурки сразу залегли и пропали из глаз. Совместная, плечо к плечу, боевая жизнь, о чем (мечтала Татьяна, окончилась. У каждого из них было свое дело, и с каждым кабельтовым на пути к Тамани Таня удалялась от него все дальше и дальше.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Плетение проржавевшей колючей проволоки, натянутой на сырые столбы, и за ней немецкое минное поле — сюда отнесло мотобот Букреева.

Мотобот подбросило к берегу. Первым выпрыгнул Букреев и за ним — моряки «тридцатки».

Впереди простиралось замытое волнами и покрытое крупнозернистым песком и камнями минное поле. Казалось чутьем угадывались бугорки, где поджидали мины. Противник обстреливал берег и при высадке сгустил огонь точно, по целям.

Букреев бросился вперед и с разгона перепрыгнул «колючку», натянутую в два кола. Перепрыгнув первое препятствие, Букреев видел косые взлеты песка — шов крупнокалиберных пулеметов. Их накрывали. Моряки залегли. Он оглянулся и увидел распластанных на песке людей, мотобот, отшвырнутый на гребень, боцмана, бежавшего зигзагами от носа к корме, и только что вынырнувшего на берег Кондратенко. Вода струями стекала с его плеч, с автомата, с дисков.

— За мной! — крикнул Букреев, рассерженный заминкой.

Кто‑то, повинуясь его приказанию, перепрыгнул проволоку и побежал по минному полю.

— Таня!

Это была она. Она первая последовала приказу командира батальона и бросилась на минное поле. Елочка глубоких следов легла на песке. Матросы поднялись и ринулись вперед по дорожке, протоптанной Таней. Букреев догнал ее. Ведь он обещал Курасову следить за ней, сохранить ее, и вот в первый же миг…

— Что вы делаете, чорт вас возьми? Девчонка!

Таня глянула на его посеревшее лицо, обозленные глаза. Торжествующе блеснув своими острыми зубками, она подбросила руку ко лбу, чтобы поправить упавший из‑под шапки локон, и это походило на озорство, как будто она «козыряла» начальнику. Она снова побежала вперед, и Букреев мог догнать ее только на взгорке возле Рыбалко, собиравшего роту для удара.

— Вы… меня… простите, — Таня стояла возле Букреева.

— Смотрите, вот где вы нужны…

Двое раненых моряков ползли к укрытию, камням, сваленным пирамидой. Мешки на спинах и медленные движения тел делали их похожими на огромных улиток.

Таня вернулась к раненым, а Букреев присоединился к Рыбалко.

Рыбалко бежал, чуть пригнувшись, прихватив ремень автомата пальцами, чтобы не болтался. Букреев невольно подражал ему.

Рыбалко не признавал переползаний, хитроумных перебежек и всяких других тонкостей в тех случаях, когда дело решалось исключительно быстротой. Он пропове- дывал теорию «прямой пули». «Пуля летит прямо, а будешь кружиться, больше нахватаешь», — так говорил он.

Убитые, на которых они натолкнулись, были сложены на восточном склоне рва: задымленные, оборванные и раскромсанные люди с оскаленными ртами и обострившимися носами. Бескозырки были положены на грудь и судорожно прихвачены пальцами.

Рыбалко на секунду задержался.

— Хлопцев яких побили! — простонал он.

Рьгбалко сразмаху прыгнул в траншею, где отбивали атаку автоматчики.

Букреев очутился в траншее рядом с ним. Надо было разыскать Батракова, выяснить обстановку, узнать, где требуются подошедшие резервы. Помог Горбань, спешивший к ним от Батракова.

— Туда! — закричал он, налетев на Букреева. — Туда, товарищ капитан.

По внешнему виду Горбаня можно было определить, насколько за каких‑то полдня износились защитники плацдарма. Не расспрашивая Горбаня, Букреев побежал вслед за ним. Он вспомнил Куникова, и величие приближающегося подвига охватило все его существо. Он знал: его видят моряки «таранной роты». Рыбалко несколько отстал, подбирая своих людей. Манжула только на сотом метре проскользнул вперед и бежал, вобрав голову в плечи. Потом Рыбалко сблизился с ними.

— Немцы вже в окопах, — хрипло орал он, — в окопах!

Букреев чувствовал свое сердце. Стук бегущей по артериям крови бил в виски, в затылок. Сердце как будто вырывалось. Он прислонился к стенке окопа.

— Атаковать сверху, — прокричал он Рыбалко. — Расширить фронт удара.

Он боялся, что его не поймут, и повторил приказание. Рыбалко глянул на него остановившимся взором; вначале он и в самом деле не понял его, но потом широко осклабился и, помогая себе автоматом, выбрался на гребень.

Топот тяжелых ботинок и какой‑то рев пронеслись вблизи Букреева.

Передохнув, Букреев побежал снова вперед. В тумане он узнал Горленко, ставшего на колени у пулемета и что‑то кричавшего.

Дальше Букреев видел спины людей, то нагибающиеся вперед, то отскакивающие, сернистую гарь, налитую в траншеи, разрывы гранат, сразу оглушившие его.

Кондратенко обогнал Букреева, что‑то прокричал и за ним вломились моряки «тридцатки».

… Анализируя потом свой первый бой, свое первое непосредственное участие в «мясорубке», Букреев не мог точно сказать, убил ли он лично кого‑нибудь. Ему пришлось стрелять по фигурам в чужих мундирах, бежавшим по полю, он сшиб кого‑то прикладом и почувствовал под ногами хруст обмершего человеческого тела. Он кричал до хрипоты, потому что все кричали. Он знал, что кричал зря, никто его не слушал, все уже совершалось помимо команд. Все шло само собой, ибо все было подготовлено раньше. Если бы не было предварительного опыта у моряков его батальона, если бы он не закрепил его подготовкой в Геленджике, если бы люди не верили друг в друга, то они не выбили бы немцев из рва, они бы не сумели переломить также опытную военную силу противника.

Выбив немцев из рва, решили исход первого дня. Единственная позиция (дальше было море) сохранилась.

Немцы сразу же пошли в очередную атаку. Но у защитников плацдарма теперь был поднят воинский дух. Теперь каждый снова сражался за десятерых. Люди шли на танки и, одобренные восхищенными взорами товарищей, взрывали машины и зачастую умирали. В первый день родились первые в батальоне Герои Советского Союза.

Батраков разыскал Букреева, подполз к нему и, схватив его обе руки, пожал их.

— Дружище, чертило, — орал он ему в ухо. — Вот во–время ты. Чуть в ящик не сыграли!

Впервые произнесенное «ты» было так понятно и уместно. Букреев взял у кого‑то папироску (свои подмокли), покрутил ее в руках и, прикурив, затянулся. Закружилась голова. Он ничего не мог отвечать сейчас. Голос сорвался совсем, а Батракову нужно было каждое слово кричать, чтобы он услышал. Они любовно смотрели друг на друга, и Букреев улыбался своей милой «гражданской» улыбкой.

— Все же мы их того, — сказал Букреев, ласково вглядываясь в Батракова.

— Я же говорил, начнем, и будет все ясно и понятно… Что у тебя на носу, Букреев?

— На носу?

Батраков пощелкал себя по кончику носа.

— Нос тебе оцарапало. Чепуха! Сколько железа летит кругом и только чуть–чуть кончик носа, а? Смешно прямо…

Букреев провел ладонью по носу, обнаружил кровь.

— Ничего, что оцарапало.

— Что ты? — наклонившись к нему, переспросил Батраков.

— Ничего, говорю.

— Я думал ты что‑нибудь другое. — Он погладил свои колени. — Набегался я, Николай Александрович. Ноги не носят… Сижу за весь день в охотку. А конца–края пока нет. Все же решили нас вытурить отсюда… Ложись!

Вслед за криком Батракова «ложись» снаряд поднял вверх землю и камни. Лежа на пожелтевшей траве, Букреев с тревогой в душе наблюдал, как закрутилось бурое курчавое облачко, как разнесло от конуса взрыва осколки, и на него, больно ударяя по спине, упала земля. Он чувствовал, что на этот раз пронесло, и вместе с радостью пришло чувство страха. За первым должен последовать второй снаряд; вероятно, их группу заметили и накрывают. Надо скорее выкарабкаться и приспособиться где- нибудь в другом месте. К нему подполз Манжула и принялся его раскапывать, отбрасывая под себя горстями землю.

— Комиссара, комиссара, — прикрикнул на него Букреев.

Но комиссар уже без посторонней помощи выбрался из завала. Отплевываясь и отирая шею фуражкой, он оглядел комбата внимательными глазами.

— Кажется, ты опять ничего, — сказал он, — надо нам разбегаться. Если двоих сразу накроет, — непорядок.

Батраков перекинул на плечо автомат.

— Я буду во второй роте, а ты пока здесь, а потом надо находить КП, Букреев. Тебе не стоит рисковать.

Распаханная снарядами, земля дымилась как подожженная. Парные запахи мешались с гарью взрывчатки. Здесь не так давно люди пасли коз и коров, на пригорках резвились детишки–пастушата, пиликая на свирель- ках, на прибрежье сушили сети и выносили в ивовых корзинах живое серебро сельдей, кефали и султанки.

В цепи участилась стрельба, и приятные уху звуки стрельбы из своих автоматов переплетались с длинными и однообразными, татакающими очередями немецких магазинов–рожков. Невдалеке от Кондратенко стреляла Таня. Букреев давно наблюдал за ней, но Батраков только сейчас ее заметил.

— Не в свое дело! — прокричал он комбату. — Не в свое дело влезла.

Батраков ушел и следом за ним, цепляя локтями за стенки окопа, подошел Курилов.

— Лейтенант Курилов прибыл по вашему приказанию, товарищ капитан.

— Я хотел вместе в вами обойти наших…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Внимательно присматриваясь к утомленному лицу Курилова, Букреев выслушивал его соображения о переходе батальона к обороне. Письменное приказание комдива было подписано также Степановым, с короткой его припиской: «Осмотритесь и развивайте укрепления. По–моему ров пристрелян и потому так велики потери, о которых вы сообщаете».

Курилов замолчал. Букреев умостился поудобнее и принялся набрасывать на бумаге схему обороны. Еще не пришедший в равновесие после рукопашного боя, Курилов рассеянно следил за карандашом, рисующим овальные круги, заштрихованные косыми линиями, клеточками и пунктирами. Трудно было сосредоточиться на этих кружочках, когда попрежнему тряслась земля, били скорострельные пушки, а прибежавший от автоматчиков моряк горячо просил разрешения отрывать сап, чтобы выручить их командира роты, попрежнему лежавшего впереди окопов. На выручке Цыбина уже было потеряно четыре человека и Букреев запретил до темноты вести сап. Курилову казалось странным такое жестокосердие Букреева по отношению к лучшему командиру роты, которого всегда ценил комбат. Букреев заканчивал разрисовку кружков.

— Смотрите внимательно сюда, — кончик, карандаша постучал по бумаге. — Надо проследить вам и строго проследить, чтобы было именно так.

— По боевому уставу пехоты?

— По боевому уставу, — глаза Букреева потемнели, — придумывать ничего не будем. Недостаток наших позиций в том, что мы сидим во рву, заготовленном для нас противником, и теряем людей.

— Но атаки…

— При атаках противник потерял гораздо больше нашего. Мы несем потери от огня. Я бы на месте немцев не атаковал. Только огонь. И нам туго пришлось бы во рву. Итак… пока немцы не оценят своих преимуществ… Я наметил здесь ротные районы, главные опорные пункты и распределил средства усиления. Берегите противотанковые ружья и минометы. Сегодня потеряно много ПТР все из‑за этой линии. Земляные работы начинать с наступлением темноты и копать всю ночь, если только противник не возобновит штурм… — Букреев помедлил, по- прежнему пристально наблюдая Курилова. — Вот приходили от автоматчиков. Вы, вероятно, тоже упрекнули меня?

Курилов сделал неуверенный жест.

— Цыбина я люблю не меньше вашего, но если выручать его сейчас, а немцы заметили нашу возню, мы совершенно зря потратим людей. Кстати, каковы потери в роте?

Курилов назвал цифру. Рота быстро истаяла. Отданные армейцам пятьдесят человек пока не были возвращены.

— По–моему сохранять роту автоматчиков как боевую единицу….

— Расформировать? Роту автоматчиков?

Букрееву было трудно принимать решение по этой сплоченной роте смельчаков, к которым он так привык в дни подготовки.

— Распределить… Мы пополним убыль в стрелковых ротах. Укрепим их.

Курилов молчал. Тогда Букреев решительно начертил на схеме еще несколько кружочков.

— Примерно так распределите автоматчиков. А сейчас к ним.

Курилов шел за Букреевым и видел его чуть ссутулившуюся, запыленную спину, локти, плотно прижатые к бедрам по привычке кавалериста, сапоги с задниками, потертыми шпорами. Курилов вспомнил, как вначале Цыбин втихомолку подшучивал над комбатом за эти следы шпор и за бриджи с леями. Теперь Цыбин лежал с перебитыми ногами где‑то за бугром рассыпанной сырыми комьями земли. Автоматчики собрались группкой. Среди них был моряк, прибегавший к Букрееву, и Стонский. Автоматчики о чем‑то горячо спорили и при приближении комбата неохотно разошлись по своим местам. Надя Котлярова спокойно перевязывала раненного в голову русого ясноглазого парня и журила его. Раненый кривился от боли и виновато после каждого витка бинта прощупывал голову:

— Что с ним, товарищ лейтенант?

Стонский так, чтобы слышал раненый, доложил, что несмотря на запрещение, он пополз к Цыбину.

— Командир наш там, — бормотал в оправдание раненый. — Слышите? Опять?

Букреев разобрал, что кричит Цыбин: «Не надо… Не губитесь».

Немцы стреляли редко, но на высотках выжидали снайперы.

— В воронке он сам перевязывался, — докладывал Стонский, — мы ему передали медикаменты, флягу с водой, две плитки шоколаду, табаку.

— Кто передал?

— Их нет… — Стонский замялся. — Побили. Там лежат. Только не высовывайтесь, товарищ капитан.

— Цыбин! — крикнул Букреев, приставив ладошки ко рту.

— Ау, — отозвалось оттуда.

— Я Букреев. Слышите?

— Ау, — снова донеслось сюда.

— Слышишь?

— Слы–шу.

— Подержись до вечера, Цыбин.

— Подержусь…

Букреев опустился на патронный ящик, снял фуражку.

— Вот что, лейтенант, Цыбин сам просит людей больше не губить. Ждать до вечера. А если вот такие штучки повторятся, — Букреев повел глазами на раненого, — то ответите вы, лейтенант.

— Есть, товарищ капитан.

Плотно сжав губы, стоял перед ним короткий и крепкий, похожий на слиток металла, Стонский. Небольшие его серые глаза с жидкими ресницами строго уставились на командира батальона.

Букреев более миролюбиво добавил:

— К Цыбину могут подползти оттуда. Следите, чтобы немцы до вечера не тронули его.

К исходу дня немцы поджали армейскую пехоту вплотную к рыбачьему поселку. Весь плацдарм простреливался перекрестным пулеметным и минометным огнем. Противник пытался раздробить десант на части. Танки и самоходные орудия, чтобы пробиться к морю, подходили и стреляли в упор, буквально разрывая людей на части. Подражая Зубковскому, краснофлотец Киселев с пятнадцати метров подбил гранатой танк и, простреленный пулеметной очередью, отбивался, стреляя из автомата.

Оружие не отдыхало до полуночи. Стволы раскалились и обжигали руки.

К полуночи было отбито девятнадцать пехотно–танко- вых атак. Под светом ракет дымилась развороченная земля. Впереди рва лежали трупы убитых немцев. Были и трупы моряков, ходивших в контратаки. Безлунная ночь спустилась над Керченским полуостровом. Трассирующие пули летели, оставляя разноцветные стежки. Голубыми клубочками вспыхивали разрывные пули. Моряки считали отдыхом такую перестрелку и, привалившись в наскоро вырытых окопчиках, притихли. Кое‑кто пополз за водой к колодцу.

Ночью атаки могли возобновиться. Движение машин и танков не прекращалось на шоссе, у озера.

Командиры передали приказ — окапываться. В складе инженерного имущества были захвачены лопаты, кирки, мотки колючей проволоки, железные колья. Все вытаскивалось и распределялось по ротам. Командиры рот, получив задачу на оборону, должны были организовать наблюдение и охранение, произвести разведку своего района и впереди лежащей местности. Дневное сражение помогло определить рубежи для ведения огня и танко–опас- ные места. Противотанковые ружья переменили огневые позиции, так же как и пулеметы. Приданные средства усиления распределились так, чтобы прикрыть позиции батальона завесой фронтального, флангового, косоприцельного и кинжального огня. Днем приходилось вступать в рукопашные и слишком близко подпускать атакующую немецкую пехоту еще потому, что не совсем хорошо использовались минометы и тяжелые пулеметы.

Пока Курилов устраивал командный пункт, Букреев, отдав распоряжения по обороне, задержался с Горленко, с которым у него еще с Тамани установились отношения, обычно называемые личным контактом.

— Почему так пренебрежительны наши люди к своей собственной жизни? — спросил Букреев. — Я заметил, как скептически все воспринимают необходимость фортификационных работ. Хмурятся, еле–еле тащут ноги. Даже наш уважаемый командир первой роты.

— Моряки не хотят окапываться, — сказал Горленко, — а для Рыбалко это просто нож к горлу.

— Почему?

Горленко засмеялся.

— Трудно понять. На корабле ведь земли нет, не привыкли что ли?

— Но они воевали на суше.

— Воевали. Но обычно при десанте врываются в город. Там здания все заменят, возьмите хотя бы Керчь, Новороссийск, а полевую войну кто же вел. Кто был на перевалах, тоже избалован. Все естественно. Воевали на готовом рельефе.

— А севастопольцы?

— Ну, разве что в Севастополе! Там крепко учили, особенно Иван Ефимович. Если что не так и по шее накладет.

Перещупав всю коробку папирос, Букреев нашел одну непромокшую и, прикрывшись полой, закурил. Светящиеся трессеры бродили над головой, и ракеты отбрасывали на стенку перекрещенные тени от брошенного на бруствере ежа, сваренного из кусков толстого швеллера. Где‑то слышался стук разматываемой катушки. Очевидно Курилов уже потянул связь от КП батальона к ротным опорным пунктам. Букреев курил и думал, что у Степанова придется выпросить саперов — поставить на переднем крае мины, помочь распланировать участок обороны, наметить ходы сообщения, запасные огневые позиции.

— Помню, отступали по степям и потеряли, прямо скажу, интерес к фортификации, — сказал Горленко. — Только создадим рубеж, окопаемся, глядим уже танки где‑то прорвали и вглубь ринулись. Бросай все свои труды. Я сам десятки раз волдыри набивал на ладонях, помню, добирался и до камня и до воды. Все лопатой перевернешь, а потом опять айда.

В окоп спрыгнул Курилов.

— Командный пункт готов, товарищ капитан, — весело объявил он. — Аппараты пока поставил немецкие.

— С КП дивизии связались?

— Повели линию, товарищ капитан. Площадка небольшая, управятся быстро. Я приказал тянуть провод к берегу, а там по мертвому пространству. А то начнет завтра швырять, все порвет.

Поднявшись вверх, Букреев пошел к поселку. По шур- шанью шагов позади себя он знал, — Манжула не отстает. В Геленджике и на Тамани постоянное присутствие ординарца иногда докучало. Теперь же близость его успокаивала. У Манжулы выработались им самим узаконенные нормы поведения: в атаке забегать вперед, как бы прикрывая командира своим телом, в переходах стараться находиться с угрожаемой стороны.

Маяк белел грудой развалин. В поселке горел дом. Языки пламени стоймя поднимались между стропилами, освещая крыши ближних домиков.

Ближе различились разрушенные постройки, вероятно, склады, черневшие на фоне одинокого пожарища.

Поджидавший комбата Горбань провел его и Манжулу через пролом в стене, как будто сохранивший еще теплоту и запахи взрыва, и, присвечивая фонариком, указал на ступеньки, оббитые по закраинам. Ступеньки вели в подвал.

В подвале разливался подрагивающий желтоватый свет коптилки. Возле стола Батраков что‑то быстро писал. Над ним склонился Линник. Пистолет в германской кобуре свисал с его живота, шапка сдвинута на затылок. В одном из углов расположился Кулибаба, успевший расставить на столике консервные банки, кастрюльки, посуду, подобранную, очевидно, в немецких блиндажах. Дежурный мичман наклеивал на коробки телефонных аппаратов ярлычки с цифрами рот. Человек в кожаной куртке, стоя на коленях, мастерил в углу печку. Невольно улыбнувшись этому поразительному уменью приспособляться к любой обстановке, Букреев присел к столу. Замполит намечал план партийно–комсомольской работы на плацдарме и даже готовил копию плана для отсылки Шагаеву. Это было также удивительно, и только сейчас почувствовав страшную усталость, Букреев следил за работой замполита может быть с таким же чувством, с каким недавно за ним самим наблюдал Курилов. Наружные шумы глухо долетали сюда. Лениво взяв трубку, Букреев, не переставая смотреть на тонкие пальцы замполита, снующие по бумаге, соединился с КП дивизии. Ему ответил Гладышев спокойным и тонким своим голоском. Расспросив о ходе фортификационных работ, Гладышев извинился, оборвал разговор. Букреев еще немного подержал трубку у уха, звонкий шум летел по проводам.

— На партийно–комсомольском собрании я прошу обязательно поставить вопрос о фортификации нашего участка, — медленно сказал Букреев, — мной отданы распоряжения на этот счет.

— В плане я поставил этот вопрос первым, — сказал Батраков.

— Уже?

— Конечно, — уголки его глаз засветились, — насчет окапывания надо будет ломать настроения, Николай Александрович. Особенно у Рыбалко.

Мне об этом говорил и Горленко. Горленко тоже, как и я, давно знает Рыбалко. Перед твоим приходом звонил сей доблестный муж. Представь себе, он находит возможным ограничиться тем, что ему отрыли немцы.

Линник незаметно вышел. В присутствии комбата он держался всегда несколько стеснительно. Манжула помогал выкладывать печку, засучив рукава и открыв свои мохнатые руки. Кок консультировал, куда и как класть кирпичи, и просил обязательно достать где‑нибудь духовку. Моряки коротко посмеялись и притихли. Слышалось только их дыханье, стук кирпичей и поскрипывание сжимаемого для труб железа.

— Мне рассказал Линник вот только что, перед твоим приходом, об Иване Васильевиче, — сказал Батраков. — Не повезло парню. Как не повезло! Готовился, готовился и вот на–те… Ты просил контр–адмирала отправить Баштового в Геленджик?

— Мещеряков обещал. Радировали Ботылеву, и он обещал лично отвезти его. А насчет Звенягина знаешь?

Батраков покачал утвердительно головой. На его сразу как бы застывшем лице медленно подрагивали тени.

— Ничего не попишешь, Николай Васильевич. Такая наша солдатская судьба. Представь себе, мне вдвойне тяжело. До сих пор гложет: спасал он кого? Меня. Может потому?

— Не думай, — Батраков шевельнул кистью руки, — это случается всегда по какой‑нибудь причине. Не подвернись ты, другого нужно было выручать, или тот же снаряд шальной. На войне, если во все причины начнешь вдумываться, с ума сойдешь.

— Яровой тоже плох, — сказал Букреев. — Был я у него. Просит не отправлять его отсюда. Хочет быть с нами. Когда, мол, пойдете вперед, все же я ближе буду.

— Пока, конечно, трогать не будем. Как там? Кто- нибудь обслуживает их?

— Назначил я начальника медсанчасти…

— Кого? Уж не Татьяну ли?

— Ее. Одна осталась, если не считать Котлярову. Ты возражаешь?

— Чего возражать. На безрыбье и рак рыба. Доктора- то принесло зыбью, чуть повыше расположения второй роты, — Приказал я закопать под обрывом и приметить.

Дежурный попросил комбата к телефону. Стонский сообщал, что Цыбина вытащили и понесли в госпиталь.

— Я приказал автоматчиков рассредоточить по остальным ротам, — сказал Букреев, отходя от телефона. — Роты почти не существует.

— Ребята не бузили?

— Тихо приняли.

— Конечно, это временное мероприятие, — подумав, сказал Батраков, — когда укрепимся и пойдем вперед, если бог даст, тогда надо просить пополнения у контрадмирала и роту восстановить. Нужно ее целиком довести до Севастополя.

Степанов вошел в сопровождении Куприенко.

— Представьте себе, знакомые все места, — здороваясь, сказал Степанов, — вот в этом самом подвале я держал свой компункт в сорок втором. Жаль нет Баштового. Он оборонял район повыше, за Соленым озером. Возвращаемся к старым местам…

Степанов быстро ознакомился с обстановкой, утвердил мероприятия командования батальона, прощупал Курилова как начальника штаба, а затем дружески разговорился.

— Помните, я рассказывал, Николай Александрович, про туапсинское наше стоянье. Здесь не лучше будет, уверяю вас.

— Почему же? — спросил Батраков, все еще строгий и недоверчивый.

— Как почему? Там хотя позади что‑то было, площадь какая‑то. А здесь аппендицит. Тут, братцы мои, назад действительно ни шагу. Лимит. Море…

Скрывая внутреннюю тревогу, Степанов просидел на КП часа два, а потом обошел позиции батальона у болота и долго смотрел в сторону мыса, где сидели насторожившиеся немцы.

Воспоминания, Букреев. Ведь там та самая переправа, где мы поскандалили с Баштовым. — Степанов снизил голос до шопота и в тоне его послышалась грусть. — Как будто вернулся к родным местам. Там, где горя хлебнул, долго не забудешь. Долго. Не знаю, куда впереди нас кобылка повезет, а вот сюда довезла. Вину искупим, как говорится… а пока пойдемте‑ка вздремнем, а то утром долго спать не дадут. Не у тещи на именинах..

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

День второй начинался в мутном рассвете. Подожженные снарядами, горели дома поселка. Освеженный сном, Букреев обходил боевые участки. На берегу, в пене прибоя возились матросы, вытаскивая из воды крупнокалиберные пулеметы с погибшего катера. Валы зыби поднимались и иногда накрывали людей с головой; они отряхивались и снова продолжали тащить пулемет. Заметив комбата, моряки заработали еще веселей. В одном из них Букреев узнал старшину первой статьи Жатько, служившего вместе с Таней в 144 батальоне Острякова. Жатько сошел на берег с быстроходного тральщика «Мина» и все время работал на ДШК,[2] особенно отличившись в известном бою под станицей Широчанской, когда матросы буквально срезали из таких вот крупнокалиберных пулеметов атаковавшую их румынскую кавалерию. Отступая с боями до Ахтарей, Жатько на шаланде добрался к Темрюку. Шаланды, как рассказывала Таня, потопила авиация и пришлось выплывать. Была ли Таня на шаланде? Вероятно была, хотя, как ему помнится, о себе она умолчала. Но в обороне вместе с 144 батальоном у совхоза «Красный Октябрь», у станиц Курчанской и Вараниковской Таня была.

Жатько тащил пулемет, ухватившись за стоики и напрягаясь так, что на шее вздулись синие жилы. Под темной кожей его напрягались крутые мускулы, мокрый чуб упал на лоб. Ему помогали Воронков, Павленко и еще двое из второй роты. Пулемет волна уже не догоняла, и оставленную на песке борозду затягивало на глазах. Сильные тела моряков дымились на холодном утреннем воздухе.

Катера качали обломками своих тонких мачт, и волны лизали боевые рубки. Два мотобота, побитые осколками, наполненные водой, лежали на берегу возле камней. Солнце поднималось над таманскими высотами. Далеко по морскому горизонту, за острием плоской Тузлы ввинчивался в небо буравчик дыма. Транспорт ли шел? Или может быть пожар? Если проложить линию от этого дымка, пожалуй, попадешь в Геленджик. Что там? Кто сейчас живет в их казармах? Казалось, очень давно они ушли из Геленджика. Букреев подошел к морякам.

— Молодцы, ребята. Кто приказал?

— Сам, товарищ капитан, — ответил Жатько. — Не пропадать же ДШК. Один вытащили, там еще один остался на «охотнике». — У Жатько были смелые глаза и хорошее открытое лицо, усеянное редкими рябинками.

— Продолжайте. Теперь нам нужно самим на хозяйство собираться.

Моряки посмеялись. Похлопав друг друга по мокрым спинам, они снова бросились в воду и, заметив, что на них смотрит комбат, поплыли к катеру наперегонки.

— Жатько на «Молотове» служил, товарищ капитан, — одобрительно сказал Манжула, подгоняя шаг Букреева.

— А разве не на бэ–тэ–ща «Мина»?

— На «Мине» после. Он служил на «Молотове», а потом на «Сообразительном». Жатько ходил с эсминцем на Фидониси в операцию, на порт Сулина. По всему румынскому побережью лазил…

Продолжая обход, Букреев все больше убеждался в том, что люди батальона совершенно точно определили свои обязанности, не сетуют ни на что и приготовились ко всему. Было ли это равнодушие? Конечно, нет! Все эти молодые люди не могли быть равнодушны к своей судьбе, и они знали, что удача или неуспех дела зависели прежде всего от них самих. По разговорам людей, по коротким замечаниям и вопросам Букреев понял, что к нему относятся одобрительно. Все знали о его личном участии в контратаке. Командир батальона появился «в самый раз», и появился на кораблях. Поддержка с моря как бы олицетворялась их командиром. Моряки батальона приняли его в свою строгую семью после первого же опасного дела. Куниковцы (как передал Манжула) стали сравнивать его с Куниковым, остряковцы — находить в нем черты своего командира, так же как бывшие бойцы Хлябича — черты своего командира.

Похвалив Жатько, Букреев заметил, как обрадовала его похвала старшину, как живо моряки бросились в студеную воду.

Блеклые туманы плыли над керченской равниной, над местами, где стояли знаменитые Юз–Оба или Сто курганов. Противник готовился к атаке. И все знали, что войска у него больше и опасность для десанта большая. Но никто не задавал комбату вопросов о поддержке. Люди надеялись на свои силы, на тесное сплочение своего боевого коллектива.

«Тридцатка» Кондратенко готовила завтрак. Горели бездымные костры, и на маленьком, но жарком огне варилась свекла, разрезанная кинжалами. Моряки нетерпеливо посматривали на пищу с голодным любопытством, совали пальцы в закипавшую воду. [Кондратенко приказал выбросить на том берегу все продовольствие и теперь его люди перешли на «подножный корм». Но где они достали свеклу? Оказалось, что немецкие снаряды, упавшие в районе поселка, открыли ямы, вырытые жителями с запасами свеклы, сырого зерна и кукурузы. Зерно можно молоть. В крайнем случае не так трудно размять зерна ячменя или кукурузы. Подсев к Кондратенко, Букреев побеседовал с ним и поручил заняться добычей продовольствия для всего батальона.

— А как с боеприпасом?

— На двое суток хватит, если расходовать тонко, — ответил Кондратенко. — Нажимает немец все время. Кулаками не отобьешь.

— Расходуйте тонко, товарищ Кондратенко.

Шулик сноровисто набивал пулеметные ленты.

Там сидели две красотки.

На них юбочки коротки…

подпевал он в такт, набивая зубатую ленту. А невдалеке от него дядя Петро, нахмурив нависшие брови, сгребал на дно траншеи стреляные гильзы и подталкивал их медленными движениями ног в мокрый, глинистый грунт. При появлении комбата Курдюмов прекратил работу, чтобы пропустить его. Вымазанную в глине руку он поднес к своей ушанке. Старый солдат успел отрыть себе стрелковую ячейку, углубив ее в полный рост и подрубив ниши, и начал выводить ход сообщения. Его примеру следовали другие, но все же окапывание пока шло медленно. Предсказания Горленко оправдывались. Объяснялось ли это усталостью? Пожалуй, нет. Сказывалось пренебрежительное отношение к фортификации. Люди начинали рыть землю только при приближении врата. Земляных работ было сделано за ночь очень мало, особенно ротой Рыбалко.

Рьгбалко он нашел в игривом расположении духа.

— Ты плохо, плохо окапываешься, Рыбалко.

— Окапываюсь плохо? — удивленно переспросил Рьгбалко, поблескивая смешливыми глазами.

— Плохо.

— Як же лучше, товарищ капитан. Земля сырая и та- ка вязка, як резина. Да и вперед пойдем, бросим, а жителям опять зарывать ямки.

— Рыбалко, у вас странное отношение к исполнению приказаний, — остановил его Букреев. — Командир такой отважной и дисциплинированной роты…

Поняв, что командир батальона не шутит, Рыбалко оглянулся, словно стесняясь, и, смущенно сдернув с головы фуражку, принялся вытирать пот, проводя ладонью по своей остриженной под бокс черноволосой голове с жестким чубчиком–ежиком. Букреев выговаривал ему, и этот смешливый и, казалось, бездумный человек вдруг сделался совсем другим. Сдвинул брови, лицо стало узким и острым.

— Вы должны быть примером, Рыбалко, — заключил Букреев, продолжая обращаться к нему на «вы». — Я требую сохранения каждого человека и потому настаиваю на развитии укреплений.

— Я вже все поняв, товарищ капитан.

Когда комбат отошел, Рыбалко еще долго смотрел вслед, на уголок траншеи, где последний раз он увидел его чуть ссутулившуюся спину и выбритый до синевы затылок.

— Взводных командиров ко мне, — приказал он.

Взводные сбежались к нему очень быстро (Рыбалко держал людей в строгом подчинении, и его побаивались). Хмуро смотря в землю, Рьгбалко повторил почти все, что сказал ему командир батальона, и, как будто негодуя сам на себя, что так быстро лично переменил решение, отпустил их. Вскоре замелькали лопаты и наверх полетели комья земли. Соединившись по телефону со своим соседом, командиром пулеметной роты, Степняком, Рыбалко поговорил с ним и сдержанно похвалил комбата,

— Ты чуешь, Степняк. Я его спужался. Як гляне, як гляне на меня. Був тихий, а туточка озлил, на крымской земле… Як ты там окапываешься? Добре. Ось я приду сам побачу.

Букреев возвратился на КП ib хорошем настроении. Ему не хотелось быть мелочно–придирчивым, а тем более прослыть таким–среди моряков, но он отлично понимал беспокойство и Гладышев а и Степанова и решил настойчиво заставить всех врыться в землю. Найдя на КП связного от комдива, Букреев переобулся, подтянул ремни и вышел вместе с Батраковым и ординарцами. Артиллерийский обстрел усиливался по армейскому флангу. В одном месте пришлось «приземляться». Отряхнувшись от кирпичной пыльцы, Букреев встал, чтобы продолжать путь, но вдруг услышал нарастающий гул танковых моторов. Танки подавили своим гулом все остальные звуки и казалось находились совсем близко. Букреев выскочил на пригорье, чтобы ориентироваться. Окраинные домики с сорванными крышами приютили возле себя Несколько десятков серых фигурок в шинелях. Выгон с многочисленными воронками казалось был только что вспахан и по нем, то припадая, то выныривая в косматинах дыма от загоревшейся скирды, бежали темные фигурки, как будто бы всплескивая руками. Стреляли танковые пушки, и их выстрелы сопровождались длинными, ворчливыми пулеметными очередями. Батраков (у него как будто сразу еще больше провалились щеки) стоял, сжимая автомат и глядя вперед. Шевелились побледневшие губы и на висках пульсировали вены.

— Бегут! Драпают!

Батраков побежал по середине улицы, размахивая автоматом. Навстречу ему бежало, пожалуй, не меньше сотни людей. Батраков остановился, поднял над головой автомат и закружил им, как цепом. Люди бежали на него. Снаряд рванул угол дома, подняв пыль и коричневый дым. Букреев услышал треск автомата. Толпа остановилась. Подбежал Батраков и, увлекая за собой людей, бросился туда, где шел бой.

Букреев добрался к Гладышеву только с одним Ман- жулой. Нужно объяснить — почему явился один. Но все разъяснилось само собой. Букреев был свидетелем того, как Степанов, вошедший на КП, недоуменно подал командиру дивизии какую‑то скомканную бумажку и опустился на табурет.

— Здравствуйте, Букреев, — сказал он и усталым жестом снял фуражку.

Гладышев, пробежав записку, молча передал ее Букрееву.

В записке, написанной Батраковым и адресованной майору Степанову, после ругательства было дописано: «Вы выйдете командовать своим храбрым войском или нет?»

— Да–а, — неопределенно протянул Букреев, возвращая записку.

— Нехорошо, — сказал командир дивизии.

Букреев, стараясь быть объективным, объяснил ему только что происшедший на его глазах случай, когда Батраков вынужден был остановить бежавшую группу пехотинцев и повести ее в контратаку.

Командир дивизии, _ внимательно выслушав Букреева, поднял глаза на Степанова с укоризной:

— Что ж это там у вас, товарищ майор?

— Был такой случай, товарищ полковник. Комроты убили и молодняк испугался.

— Записка написана в запальчивости, — сказал полковник, — конечно, так нехорошо, но, товарищ майор… В другой раз не ожидайте, пока вам будут помогать руководить вашими солдатами офицеры других подразделений.

Полковник перешел к оперативным делам. Связные докладывали о положении на передовой. Вслед за второй атакой немцы сразу перешли в третью атаку и потеснили армейскую пехоту еще на пятьдесят метров. Комдив был удивительно спокоен тем спокойствием, которое помогало русским воинам сохранять и умножать свои силы на протяжении веков почти беспрерывной борьбы за родную землю. Может быть Гладышев у было больше известно, чем Букрееву, может быть сказывалась привычка к трудным положениям, так или иначе поведение комдива хорошо действовало. Не подни- маясь с места, он приказал отдать на наиболее угрожаемый участок все, что у него было под руками, даже связных, и там эта небольшая поддержка восстановила положение. Он приказал расстрелять двух солдат, пытавшихся уйти в море на резиновой лодке, и представил к награждению орденами саперный взвод, отбивший гранатами атаку самоходов. Кто его знает, может быть, на душе его было совсем не так спокойно, как казалось, но Букреев уходил от него, будто причащенный его спокойствием.

В мутном голубом небе носились дымки, постепенно рассасываясь в воздухе, и среди этих разноцветных букетов летали «Ильюшины». Чувствовалась поддержка Большой земли, она была очень близка, и потому, может быть, люди плацдарма так крепко держались. Днем дважды прорывались бронекатера с боеприпасами и быстро уходили на ломаных курсах, увиливая от снарядов.

День прошел в каком‑то бешеном темпе. Батальон выдержал четырнадцать атак, отдав только одну высоту; в единоборстве с танками сгорел сержант Василий Котляров. Поддержать Котлярова Букреев не мог. Котляров погиб на глазах всего батальона и вместе с сержантом геройски пал весь пулеметный расчет. На плане Огненной земли появилась высота сержанта Котлярова, отмеченная Куриловым.

Только к вечеру люди могли оторвать руки от оружия. Холодные звезды вспыхнули в небе, и сырой ветер доносил запахи моря. За озером горели костры, но на плацдарме огни не разжигали. Звякали котелки — приносили из колодца воду, звякали и шуршали лопаты — укреплялись. Вблизи берега прошли германские быстроходные баржи, вспыхивающие острыми огоньками. И тогда, глядя на эти гулко стрелявшие корабли, пытавшиеся отрезать защитников плацдарма от моря, впервые было произнесено слово: «блокада». Радиорупоры, подвезенные к переднему краю, неожиданно прокричали это зловещее слово.

— Мещеряковские матросы, вас бросили на смерть. Сдавайтесь, мещеряковские матросы! Сегодня объявлена вам блокада.

Ночью немцы двинулись в пятнадцатую атаку под прикрытием сильного артиллерийского огня. Все стонало, ревело и дрожало. Звезды погасли в дыму. В атаку шли кадровые немецкие батальоны и морская пехота. Букреев и Батраков появились на передовой, в расположении роты Рыбалко. Моряки, приготовившиеся ужинать, отбросили котелки, спрятали за пазухи сухари и легли на обмятые свои места. Может, это был бы последний бой на Огненной земле, но именно в этот критический момент Букреева вызвали к ротному телефону. Удивительно веселый голос комдива кричал ему в трубку: «Поздравляю, Букреев». «С чем, товарищ полковник?» «Наши начали высадку под Керчью, с Чушки. Атакуют Опасную, Маяк, Еникале. Командующий приказал нам радировать фамилии к представлению к Героям и награждению орденами».

Манжула появился с этой новостью в окопах. Пятнадцатая атака была отбита с ожесточенной лихостью. Немцы откатились и затихли.

От локтя к локтю, от дыхания к дыханию передавалось сообщение о высадке главных сил.

Доносилась крупная, раскатистая артиллерийская канонада. Зарево круговыми вспышками окрашивало небо над Керчью, над Митридатом. Волны приносили неумолчный рокот тяжелых калибров. Моряки вслушивались в эти рокочущие звуки, припадали к земле. «Наши в Крыму!», «Наши высадились!» Никто еще не знал, что предстоит испытать им впереди, но успешная высадка стратегического десанта (а они помогли своим подвигом, и может быть подали как никак первый пример), естественно, наполняла их сердца гордостью. Все перенесено во имя общего дела.

Затишье позволило захоронить убитых. Друзья снимали с бескозырок павших ленточки с именами кораблей или названием военно–морских частей для сохранения и памяти. Могил не копали, — достаточно воронок. Требовалось только разделать их чуть–чуть по форме. Из карманов убитых вынимались документы, неотправленные письма (они всегда бывают у бойца), открепляли ордена, чтобы передать их на память родным погибших.

Таня переписывала убитых — она знала их и все они для нее были словно родные, — и в графе: «диагноз» ставила одну латинскую букву «М», это означало: «смерть».

Густой ночной воздух как будто придавил изувеченную землю. Над побережьем тревожно и таинственно кричали не известные Тане птицы. Керчь попрежнему гудела и прикерченские гряды, прилегавшие к морю, выделялись темными вершинами, покоробленными, как спины верблюдов.

— Таня, — сказал Горленко, — слышишь?

От озера, по дороге к Ста курганам скрипели телеги, изредка ржали кони, и доносились русские голоса, плач. Шли обозы. Немцы выселяли последних жителей, остававшихся еще на побережье. Взлетели ракеты, и озеро стеклянно заблестело, погасло. Темноту пронзили трассирующие пули.

Моряки не стреляли. Все слушали. Там, за озером, чей‑то женский голос закричал: «Сынки!» Крик в степи долетел сюда. Таня схватила Горленко за руку и выползла из‑за укрытия. Горленко освободил руку, взял ее за плечи и осадил вниз.

— Нельзя. Подстрелят, Таня.

— Может, мама?

— Чья‑нибудь мама, конечно.

Несколько револьверных выстрелов и снова тишина и примолкшие матросы и рокот над Керчью.

— Я провожу тебя, Таня, на КП, —сказал Горленко. — Пройдем по рву, низом, второй ротой.

Они пошли. Горленко иногда поддерживал Таню под локоть, и они оба молчали. Спустились к морю. Берег был темен и казался очень высок. Расстались у маяка.

— Спасибо, — поблагодарила Таня.

— Не прогневайся, — пошутил Горленко и скрылся в темноте.

Таня опустилась вниз. Ее как будто поджидали, так как сразу заметили ее присутствие, хотя она старалась войти тихо. От столика поднялся Батраков и, подавая руку, смущенно сказал:

— Поздравляю с представлением к званию Героя Советского Союза.

— Меня?

— Вас.

И странно, совершенно по–женски, Таня вспыхнула от обиды и резко бросила комиссару.

— Неужели и здесь можно шутить?

Батраков, не ожидавший такого ответа, запыхтел, сердито присел к столу.

— Бабы бабами и останутся, — проговорил он раздосадованно.

Таня поняла, что с ней сейчас не шутили. Но почему все смотрят на нее с улыбкой, молчат? Даже командир батальона. Она положила список на стол и попросила разрешения уйти.

— Позвольте, Таня, — сказал Букреев, — вас поздравляют, а вы еще… брыкаетесь.

— Неужели… Николай Александрович?

— Пока представили, но думаю утвердят. Все вполне заслуженно, все серьезно.

И в тот момент, когда до нее дошел смысл сказанного комбатом, она показалась самой себе такой маленькой. Она — Герой. Если бы они знали все, что происходит в ее душе… Чтобы броситься на минное поле, она должна была побороть чувство страха. Какое! Тогда она как бы нырнула в прорубь и казалось ей ушла глубоко, глубоко, на дно. А сегодня при десятой атаке… Бредил и ругался Цыбин, срывал повязки, и она, чувствуя, что разрыдается, придавливала его голову к подушке. Ее вызвали в первую роту. Искромсанные валялись ребята, звали ее, надеялись на нее. Остолбеневшая от этих криков, от зрелища изуродованных тел, она опять почувствовала страх. Ей хотелось бежать отсюда. Бежать туда в тихие уже города, где нет этого ужаса, в свою маленькую комнатку в Геленджике.

В подвале появился веселый Рыбалко. Его поздравили с представлением к званию Героя. Рыбалко приподнял свои черные брови.

— Так‑то оно так. Да деж будем только звездочки получать?

Это неожиданное заявление встретили смехом. Даже Кулибаба, повернув свое круглое лоснящееся лицо, смеялся так, что ходили щеки. Рыбалко, довольный впечатлением от своих слов, поставил в угол автомат, присел к столу.

— Ужинать пришел, товарищ капитан.

— 'Каждый день ужинать, — сказал Букреев, не переставая наблюдать за Рыбалко.

— А шо нам, товарищ капитан. Мы люди темни. Нам треба гроши та харчи хороши.

Смех, вызванный Рыбалко, улегся. Букреев читал список, принесенный Таней. В нем значились люди, только что намеченные к награждению орденами Ленина, Красного Знамени. Среди них были такие, как Шумский, Котляров, Шмитько… В подвале школы метались от ран Яровой, Цыбин и многие другие. Их надо проведать. Его проводит Таня.

…Они поднялись по ступенькам. Чистота ночи опьянила Букреева. Тускло светилось море, покоробленное ветерком. Бледный хвост Млечного пути повис между облаками. Огромны и непонятны бесконечные миры вселенной, расположенные вон за теми точками звезд. Но здесь, короткие жизни людей, брошенные на крошечный кусочек земли, может быть выше и уж во всяком случае ясней тех туманных представлений.

'Рядом с ним стояла понятная и в озорстве, и в подвиге, и в бескорыстной своей любви женщина и чуть поодаль такой же кристально ясный человек — Манжула. «Я иду вместе с ними эти дни, — подумал удовлетворенно Букреев, — с такими людьми. Нет, пусть бесконечно существует вселенная, но мы благословляем нашу короткую жизнь…»

От Тамани с сухим треском маломощного мотора летел самолет. Он взял курс на поселок и вот сразу стал огромен, будто накрыв тенью своих крыльев их малую землю. Где‑то слева закашлял зенитный автомат и в ночную темноту пошли косые трассы разноцветных снарядов — красные, зеленые, белые. Выключив мотор, самолет еще ниже спустился; чья‑то черная, в шлеме, голова отклонилась от борта кабинки и сверху донесся сердитый девичий голос:

— Полундра! Лови воблу!

От самолета отделились какие‑то темные предметы и тяжело ударились о землю. Сонно воркоча мотором, вспыхивая голубоватыми блестками глушителя, самолет пошел почти над самым морем.

— Девчата полка майора Шершанской, — сказал Манжула, — гвардейцы–девчата. Они стоят у Ахтанизовско- го лимана.

— Что они нам сбросили?

Таня оживилась и, неожиданно схватив Букреева за руку, побежала вперед. На земле, разбившись при падении, валялись кули; в них оказался сухой азовский че- бак.

Самолета уже не было слышно. Букреев и Таня ушли к госпиталю.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Армейский доктор, рыжеватый, с морщинистыми щеками, поросшими седоватой щетинкой, скользил взглядом по Букрееву. В стеклах его очков отражались тусклые огоньки мигалки. Доктор говорил со злым убеждением расстроенного и уставшего человека, повторяя слова по два, по три раза. Слушая его, Букреев все еще находился под впечатлением посещения раненых. Он видел Ярового, его теперь трудно и узнать, видел Цыбина, кричавшего в бреду только одно: «Не надо… не губитесь», и смирного, спокойного Зубковского, державшего в пожелтевших, как воск, руках обгорелую бескозырку с надписью: «Червонная Украина». В подвале школы, где были собраны раненые, пахло лекарствами, нечистым, больным телом и гноем. Многих тошнило от горько–соленой колодезной воды и их рвало здесь же на солому, которая служила им подстилкой. Шприцы и хирургический инструментарий кипятились на добытой в поселке керосинке, с прожженным слюдяным окошком.

В подвале Букреев увидел Тамару. Не красоту еще больше оттенила эта обстановка. Раненые просили ее подойти к ним. И когда она подходила к ним с высоко поднятой головой и совсем без улыбки, как будто жертвуя своим вниманием, которое просили у нее, раненые успокаивались.

— Живучесть человека невероятна, — говорил доктор, — как велика сила жизни. Вот те же ваши офицеры Яровой или Зубковский. У них или у Цыбина, пролежавшего с открытыми ранами почти целый день, смертельная потеря крови. Живут, тянутся. Точно цветок. Вырван, казалось бы, с корнем, выдран, а потом стоит опять примять землей, хлоп–хлоп и пошел жить. Смял траву, кажется, не подняться. Прошли по ней и колесом, и сапогом, и танком придавили, а вот нет, утро, роса, и встала тихонько, растопырилась, стоит. Мне не нужно бы удивляться, профессия не та, все якобы понятно, а вот удивляюсь. А особенно на войне. Лежит сейчас у меня один азербайджанец, маленький, хлипкий, если его крепкий мужчина, к примеру, ударит кулаком, убьет. Семь пуль прошло насквозь, пулеметная строчка, легкие пробиты, а живет и, если обстановка позволит, вернется в свои горы. — Стекла очков доктора засверкали на молчаливо слушавшего Букреева, жилистые руки, стянутые у кисти тесемками халата, нервно оглаживали салфетку, накрывшую тумбочку. — Есть наука — сопротивление материалов. Там все формулами доказано, все предполагаемое испытано умными машинами, а вот сопротивляемость человеческого организма никто еще толком не измерил, не определил силы совокупности всех его положительных свойств и нервной системы и мышц. А самое главное не нашли точной оценки стремления к жизни. Потеряй это стремление, и пропал. Вот поэтому иногда от фурункула умирают, а от семи пуль ничего. А мы, медики, считаем, когда красных шариков столько‑то, когда желудочный сок содержит определенное количество кислоты, пульс такой‑то, дыхание такое‑то, вот это и есть сопротивляемость. Нет, мы ничего не знаем. Мы не можем многое учитывать. Чем ты можешь измерить в человеке стремление к жизни? Великое дело то, чего мы не знаем, и никакими путями не вольны им распоряжаться. Дух… Воля… Не станет духа, не будет воли и даже практически здоровый человек погибнет, умрет. А воля, сила жизни, желание жить, смотришь, заставляет улыбаться даже обрубок, видал я и таких. Ни рук, ни ног, а улыбается и хочет жить, ищет и находит свои интересы. А не будет этого, никакие кровяные шарики, никакой желудочный сок не поможет.

Вы извините меня, но вы сами попросили меня высказаться. Вы командуете моряками. Вот на ком особенно применимы мои заключения. В одном моряке кажется сидят сразу три человека. Что же, разве они особенные люди? Нет… Помню, у Соленого озера беседовал я с Андреем Андреевичем Фуркасовым. Расхваливал он ваших людей. Относился я тогда к его выводам скептически. А теперь вижу, Фуркасов прав. Силу духа не определишь никакими уставами. Попади вот немцы в наше положение. Давно бы мы сбросили их в море. Танков у них, самоходных пушек, прожекторов, самолетов и войска гораздо больше. А не сдвинули нас. И впредь ничего не получится, пока будет жив дух. Дело не в калибре оружия, ей–богу. Дело в калибре воли, в воспитании человека перед опасностью. Сегодня отбили атаку, потому что загорелось зарево за Митридатом. Силы поднялись внутренние у людей. Они и нам, докторам, помогают. И самое главное, что страшно, Николай Александрович, разрешите вас называть так, как вас называет наша Таня? Самое главное, чтобы не настало безразличие. Самая страшная штука, какая может быть…

— Безразличие? — переспросил Букреев, внимательно изучая доктора и отыскивая у него признаки тех болезней, которые сам доктор боялся обнаружить у других.

Надо бы уходить, но почему‑то хотелось слушать именно здесь, в дурно пахнущем подвале, где люди корчились и стонали, надеялись и отчаивались.

— Продолжайте, доктор, — попросил Букреев. Безразличие это, когда человек потерял себя, потерял свое место в окружающей обстановке, потерял интерес.

— Доктор приблизил свое лицо к Букрееву и за очками глаза его казались огромными и неподвижными. — Ужаснейшая штука безразличие. Это переход к вегетативной жизни, превращение сложного человеческого организма в простейший. Для него тогда все теряет значение, и родные и товарищи, и общее дело, ничего тогда для него не существует. Чувствуете, какое это страшенное дело. Превращается в простейшее существо, в растение. Сопротивляться трудно, но страшнее всего, когда исчезает сопротивляемость. Как доктор я вижу больше, может быть, вашего напряжение на нашем куске земли и предупреждаю вас, страшней всего — безразличие. Не допускайте до него. Поднимайте тонус жизни. Я вот сейчас могу спать в сутки два часа и то высплюсь. У меня сейчас то возбуждение, то торможение, повышенный тонус, а вот если… — Доктор поднялся, тряхнул плечами и как‑то неуклюже махнул кулаком. — Э, сам выдумал. У меня дочка на фронте, о ней думаю. Такая же дочка, как Таня, даже внешне напоминает. Я то сам пошел добровольно. Работал в поликлинике, попросился, вслед за дочкой. Она у меня студентка, медичка, молоденькая. А я… Что я сделал… Представьте, сидит человек в мягком кресле, пьет кофе, и вдруг решил развести в стакане горчицу. Что ты делаешь? Пью кофе с горчицей. Ты же можешь пить чистый кофе? А вот я хочу с горчицей. Давлюсь, а хочу свет удивить. Меня в эвакогоспиталь переотправляли, в Краснодар, а я вот сам напросился в десант…

— Но вы хорошо сделали. Вы честно поступили.

— Честно! У какого‑нибудь молодого врача отбил место. Меня полковник знает давно, он порекомендовал. В общем решил пить кофе с горчицей и должен пить. Извините меня, Николай Александрович. Разговор прямо‑таки скажу не десантный. Всякая чепуха в голове сидит. А ваши ребята хороши. Постараемся всех вылечить. Вы что, Тамара?

Тамара стояла на фоне просвечивающейся на слабом свете простыни–перегородки. Лица ее не было видно, но золотистые волосы короной окружили голову.

— Капитан Турецкий просит понтапон.

— Капитан Турецкий? Это из штаба дивизии? А у вас остался еще понтапон, Тамара?

— Немного есть.

— Дайте, — обратился к Букрееву и извинительно добавил, — очень страдает. У него одна нога ампутирована по колено, вторая по щиколотку, вот так, — нагнувшись, он провел линию на ноге. — Кстати, я сейчас должен сам к нему подойти…

Доктор торопливо распрощался.

— Вы когда же успели сюда? — спросил Букреев, оставшись с Тамарой.

— Вместе с вами. Как говорится — второй волной.

— У нас не были?

Она пренебрежительно скривила губы, отвернулась.

— Отвыкаю от моряков, товарищ капитан.

— Напрасно…

— Может быть.

— Вы работаете с Таней?

— Да. — И вдруг Тамара неожиданно метнула на него быстрый взгляд. — Она вам нравится? Таня?

Этот вопрос, поставленный в упор и с такой беззастенчивостью (будто она ему за что‑то мстила), застал его врасплох.

— Я пошутила, — сказала Тамара, зябко подергивая плечами. — Заметно, как я исхудала? И раньше я не была особенной толстушкой, не то что… Таня. А сейчас. Кости чувствуются везде.

— Вы стали похожи на девочку, — невпопад вставил Букреев.

— Если кто не видит лица, со спины, говорят четырнадцать лет.

Из подвала донеслись протяжные крики. Кто‑то кричал так, как голосят деревенские бабы, с приговором. И потому, что голосил мужчина, было особенно тягостно. Тамара сказала:

— Молоденький один, из станицы Калниболотской. Двадцать шестого года рождения…

— Ну, до свидания.

— До свидания, — просто сказала Тамара и сделала шаг вперед.

— Вы хотели что‑то у меня спросить?

— Да. — Маленькие ее уши покраснели и на чистой бледноватой коже лица появились красные пятна. — Я хочу задать вам всего один вопрос. Только отвечайте откровенно. — Тамара сделала еще шаг вперед и горькая улыбка пробежала в уголках ее губ. — Звенягин хорошо отзывался обо мне?.. Вот когда бывал с вами. С товарищами.

— Я не был с ним настолько близок…

— Следовательно вы ничего не слышали обо мне от него? — Она задумчиво приложила пальцы ко лбу. — Почему меня так оскорбил тогда Шалунов. Вы помните когда?

— Да.

— Но все же я отношусь к памяти Павла… Михайловича с хорошим чувством. Простите, я вас задержала. До свидания. Если увидимся. Сейчас каждый час, прожитый здесь, — роскошь…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

На третий день плацдарм обстреливался дальнобойной артиллерией и минометами с покрытием определенных площадей.

Батраков, пришедший с передовой, был недоволен.

— Немцы окапываются, Николай Александрович.

— Ну что же им остается делать?

— Вот это‑то и плохо. Мне не нравится.

— Нравится или не нравится, Николай Васильевич, но так бы поступил и ты на их месте… На берегу не удержались, присасываются в глубине. Боятся прорыва. Как любят сейчас выражаться… парируют наш выход на оперативные просторы.

— Пока они не влезли в землю, нужно бы нам форсировать расширение плацдарма, именно выходить на простор.

Букреев промолчал, так как не поддерживал экспансивных стремлений своего заместителя. За столиком, приспособленным в углу их КП, сняв куртку, трудился Кулибаба. Быстрыми, сноровистыми движениями он резал морковку. Поверх обмундирования у него был повязан фартук. Рядом был прислонен к стене автомат, и на нем обвисла сумка, набитая дисками. Второй вещевой мешок с провизией и специями висел на гвозде. Кулибаба был корабельным коком, знал и любил свое дело, но при высадке дрался наряду со всеми и из оружия предпочитал автомат и кинжал. Букреев видел Кулибабу в атаке, когда этот невысокий крепыш, круглолицый и добродушный, сцепился с широкоспинным голенастым немцем. «Сам выпотрошу, — рычал Кулибаба, — выпотрошу». Кулибаба подмял под себя противника, потом в руках кока оказался вот этот нож–кинжал. Кулибаба поднялся и вытер кинжал о мундир немца…

Морковка лежала на доске оранжевой кучкой. Кулибаба, покончив с морковкой, бросал в ладонях кочан капусты, осматривая его глазом специалиста. Нож, воткнутый им в стол, покачивался. Манжула, пристроившись на корточках у входа, покуривая, наблюдал за коком.

— Сегодня, борщом угощу, — сказал Кулибаба, отдирая верхние гнилые листья. — Где капусту достал, Манжула?

— На колхозном базаре.

— Шуткуешь, Манжула. — Нож расхватил кочан на две части. — Росистый изнутри. Видать, прямо с грядки.

— Прямо с грядки, Кулибаба. Горбань к ужину хотел рыбу принести. Немец наглушит в море, а он на тузике достанет.

Букреев вслушался в разноголосый шум, доходивший в их убежище. Взрывались мины, снаряды. Землю ощутимо трясло. Кулибабе приходилось выбрасывать из шинкованной капусты комочки земли, падавшие с потолка.

В писке зуммеров телефонных аппаратов чувствовалось что‑то жалобное. Дежурный тихо басил. «Буран. Слушает буран. Да, да… слышу… Жара?»

— Как там? — спросил Букреев дежурного.

— Атакуют левый фланг. У нас спокойно, товарищ капитан, — отвечал дежурный, чуть приподнимаясь и не отрывая уха от трубки.

— Выйдем, Николай Васильевич, посмотрим.

— Лучше бы нас атаковывали. Как‑нибудь отбились бы, — ворчал Батраков, выходя из КП, — вот заметь, опять помощи туда потребуют…

На ротных участках стрелки раздвигали противотанковый ров ходами сообщения, пулеметными гнездами и щелями для укрытия при танковых прорывах. Букреев лег на выброшенную лопатами теплую землю и приложился к биноклю. Справа алюминиевыми блестками рябило плес озера, и за ним террасами поднимались к горизонту плоские высоты. Ближе к ним, у озера и влево улавливалось движение автомашин, танков и пехоты. Взлетевшие столбы земли и дыма, поднятые снарядами нашей артиллерии, стрелявшей через пролив, гасили это движение, но не надолго. Артиллерийский подполковник, встреченный Букреевым в Тамани, обрабатывал глубину удачней, нежели передний край, и, может быть, к лучшему. Надо было тревожить германские батареи, от них все зло, а обстреливая передний край, немудрено было накрыть и своих.

Младший лейтенант передового корпоста устроился в узкой расщелине почвы, прикрытой от противника позеленевшим валуном. У него была рация, и тонкий стержень антенки — покачивался над кустами присохшего молочая. Над пригорками, где засели немцы, поднимались прозрачные маревца, радужно подсвеченные косыми лучами солнца. Маревца поднимались только на предполагаемом изгибе окопов противника, и, вероятно, дымилась парная земля, выброшенная на брустверы.

— Да… Окапываются, — сказал Букреев.

— Попробуй, вымолоти их потом оттуда.

— Вымолотить будет трудно.

— Вот потому и надо наступать.

— Наступать будем, но только оттуда… со стороны стратегического десанта. Чтобы сразу до Турецкого вала…

Дядя Петро остановился возле них с лопатой, вытирая пот с лысины подкладкой ушанки.

— Немец умеет грызть землю, — сказал он, — кротовый нрав.

— Откуда у них к земле привычка, — спросил Брызгалов, поднимаясь от пулемета.

— Как откуда?

— Там же крестьян мало.

— У них может и совсем крестьян нет, не в том суть. Суть у них в приказе. Приказ лезть в землю и лезут. А вы кичитесь, матросы, и второй день боитесь лишнюю жменю земли из‑под себя выкинуть.

— Нам опускаться вредно, — сказал Шулик, выглянув из‑за плеча Брызгалова. — Мы тогда обзор потеряем. Нам неохота палить в белый свет, как в копейку.

— У тебя, Шулик, все с прибауткой.

— У него язык на шарнирах, — Брызгалов посмеялся, искоса посматривая на командиров, прильнувших к биноклям.

— Вы думаете, он больше нашего нашу землю любит, что день и ночь в ней возится, — степенно сказал дядя Петро. — Все для спасения шкуры. Помню, в прошлую войну стояли мы перед ним на Искюльском укреплении, вблизи Риги. Так у него была одна забота рыть под собой До вулкана. Искюль был Искюль, зубом не возьмешь.

— Я прямо скажу, дядя Петро. Рыли вы тогда до вулкана без толку. Не сумели его свалить, а вот теперь мы вашу ошибку выправляем.

— Попробовал теперь сам, Шулик, как его свалить?

— Пробуем. Свалим! Видишь, сколько их землю нюхают. Тут мы с Брызгаловым тоже потрудились, будь здоров.

Впереди траншей в разных позах лежали убитые в первые два штурмовых дня. Как раз напротив пульрасчета Шулика, словно поскользнувшись на бугорке, поросшем полыном и набором, валялся, подмяв под себя руки, немец–моряк. Лица не было видно, но стриженая голова светилась среди травы, как дыня в огудине. Дальше серые и желтые кочки трупов постепенно мельчали с расстоянием. Между убитыми ползали армейские саперы, солдаты в заношенных шинелях и, мелькая худыми подошвами ботинок, вкапывали круглые мины, снятые с прибрежных минных полей. Моряки одобрительно наблюдали их ловкую и бесстрашную работу.

Обстрел усилился. Люди перестали балагурить. Дядя Петро, пригнувшись, пошел к своему месту, перещупал гранаты, разложенные в нишах. На синем фоне неба, как на экране кино, прошли танки.

— На левый фланг кантуются, — сказал Шулик, — опять попадет пехоте.

Послышался ровный гул танковых моторов, пробные клевки пушек. За танками, то падая, то снова поднимаясь, умело передвигалась пехота. Шулик повернул пулемет на вертлюге, покрутил целик.

— Поможем ребятам, Брызгалов?

— Не дотянешь, Шулик. — Брызгалов большими пальцами перещупал ленту, чтобы избежать перекосов.

— Была не была, с милым повидалася!

Щиток затрясся, подрагивая поползли зубья патронов. Стреляя, Шулик прищурился и на лице его легло злое, отчужденное выражение. Возле них появился Горленко. Он был свежий, подтянутый, в начищенных сапогах, чуть измазанных глиной, в синих штанах–галифе. Покачивая плечами, держа красивую голову на мускулистой загорелой шее, оттененной беленьким целлулоидным подворотником, он подошел к пулемету и посмотрел в ту сторону, куда стрелял Шулик.

— Косоприцельным, Шулик?

Шулик обернулся, подморгнул, и снова его лопатки поднялись над головой.

— Отставить, Шулик, — сказал Горленко. — Видишь, зря патроны переводишь.

Шулик отпустил ручки пулемета.

— Думал помочь, товарищ лейтенант.

— Такая помощь с поля ветер, с трубы дым. — Горленко подошел к Букрееву и Батракову, откозырял по всем правилам. — На пехоту сегодня прет, товарищ капитан.

…В середине дня, после повторных атак танков и «Фердинандов», Гладышев потребовал полуроту моряков на поддержку левого фланга. Моряков повел Горленко, а вслед за ним на КП дивизии отправился Батраков, решивший доказать нецелесообразность дробления батальона. Букреев не удерживал, решил не мешать Батракову объясниться с Гладышевым.

Раздосадованный вернулся Батраков. Только после обеда, съеденного на скорую руку, он решил рассказать Букрееву все, что произошло на компункте.

— Пришел к нему и поговорил с ним начистоту. Попросил у него обратно всех наших моряков. Нельзя, говорю я ему, чтобы моряки сражались и тут и там и таяли…

— Так нельзя ставить вопрос, — сказал Букреев, — сражаются не только одни моряки. Солдаты тоже дерутся и стойко и безропотно.

— Видал, как сражаются, — Батраков рассерженно отмахнулся.

— Но то была небольшая группа. — У моряков тоже имеются такие субъекты, Николай Васильевич.

— А иди ты к богу в рай… Тоже заодно…

— Ну, продолжай…

— Что продолжать, если ты…

— Продолжай, горячка.

— Разрешите, говорю, наступать, товарищ полковник. Там, где немцы укрепятся, — плохо. После не выкуришь. Где нужен один человек, понадобятся два. Надо, мол, наступать и расширять плацдарм. А потому и не мельчите нас…

— Что он ответил?

— Подумал и тихо так сказал: «Нельзя». Почему нельзя? Наших, мол, сил не хватит наступать. Нас тогда по частям разобьют на просторе, и мы плацдарм не удержим. А сейчас, мол, самое главное, нервировать немцев здесь, чтобы они не могли сконцентрировать силы на направлении нашего главного удара и не могли сбросить наш стратегический десант. В этом, мол, наша основная задача.

— Он прав, — сказал Букреев, — совершенно прав.

— А я, думаешь, дурак. Я тоже понял, что он прав. Моряков отпущу, говорит, когда отпадет в них необходимость. И рассказал мне, как маленькому, в чем сила единого командования, в чем смысл разумного распределения сил и в чем слабость цеховых интересов.

— И ты, наверное, с ним не согласился?

— Я с ним согласился. Но когда он сказал мне, что если у него нехватит людей для отражения атак, он снова затребует моряков, я не мог удержаться, Николай Александрович. Говорю тогда ему: «Проходил я по берегу, видел, сколько там ваших. Дайте мне право, я возьму десяток матросов и выковырю их из ямок».

— Что ответил полковник?

— Он сказал: «Мы знаем, что вы, моряки, очень храбрые, но берег охранять тоже нужно»… — Батраков помялся. — Если сказать тебе откровенно, он прав может быть и в этом, хотя вряд ли те охраняют берег. Но когда он сказал насчет храбрости моряков, показалось мне, что он смеется над нами…

— Ну, какой ему смысл над нами смеяться, Николай Васильевич, — пожурил его Букреев.

— После я сам догадался, что так. Но тут еще помешала моя глухота. Ты представляешь, я кое‑что не дослышу, а мимику можно истолковать по–разному. А тут еще такая пальба пошла, совсем я оглох. Вот тогда я и ответил ему: «Если бы не было моряков, товарищ полковник, ни вы бы не сидели здесь, ни нас бы не было». Он разгорячился, ну, конечно, перегрызлись с ним, и ушел я восвояси…

— Что же он приказал?

— Наступать не будем. Надо совершенствовать позиции.

— Будем точно выполнять приказ. Что ты на меня так смотришь? Приказы не подлежат обсуждению и критике.

Батраков поднялся.

— Кстати, ее видел?

— Кого ее? Тамару, что ли?

— Татьяну.

— Где?

— В санбате. Доложила мне все под козырек, по–настоящему.

— Оказалась все же Таня настоящим человеком, а?

— Что такое оказалась? Да пусти на ее место любую нашу женщину, то же будет делать, так же. По–моему у нас все такие, только вот ей повезло попасть в самый раз…

— Но ты всегда против женщин, Николай Васильевич.

— Против женщин может быть только идиот. Ведь у меня жена есть, детишки — девочки. Как я могу быть против женщин. Я только против того, чтобы они шли в десантные части. Нечего им тут делать. У Степняка вчера убило двух пулеметчиц. Увидел я девчат, убиты, такая на меня тоска нашла… Лежит раскромсанная девушка, руки раскинула, голова пробита. Эх, ты, Букреев. Тяжело. Степняк слезы заглатывал. А его трудно до- шкурить. Хотя и стишки пописывает, но парень железный и нервничать не любит. Рыбалко не уступит.

— Чую, тут за мэнэ балачка? — спросил ввалившийся Рыбалко.

— Ты зачем пожаловал, Рыбалко? — спросил Букреев. — Кто вызывал?

Рыбалко посерьезнел.

— Просить хочу, товарищ капитан.

— Чего?

— Взять высотку, ось той бугор, что праворучь. Ну, прямо‑таки той бугор меня зарезал. Ни пройти, ни проползти. Со вчерашнего дня снайпера уже третьего у меня сняли. Торчит той, як бородавка на носе.

— Нужно взять высотку? Так что ли?

— Да.

— Кто же ее возьмет?

— Я сам возьму.

— Сам?

Букреев остановил на Рыбалко выжидательный взгляд;.

— Я возьму, товарищ капитан. Дышать нельзя через той клятый бугор. Без потерь возьму, ось побачите. Я все обкумекал, товарищ капитан.

— Ну, иди к роте. Поджидай меня, решим на месте.

Высотку атаковали при поддержке минометного огня.

Рыбалко повел ударную группу. Букреев руководил операцией и выдержал сильный огневой налет, открытый немцами по позициям первой роты. Через час, при сгущенных сумерках, высотка была отштурмована и закреплена. Пьяный от удачи, Рыбалко хвалился трофеями. Им было захвачено три пулемета, ротный миномет и восемнадцать винтовок.

— Хоть подремать зараз можно, товарищ капитан. Цеплялись за нее фрицы, не дай боже. Отчаливать пришлось вручную…

Букреев возвращался в хорошем расположении духа. Манжула с удивлением услыхал, как его командир насвистывал арию из Травиаты, известную ему, — не один раз исполнялась на линкоре шефами.

Высоко поднимем наш кубок заздравный

И жадно прильнем к нему устами…

Из темноты вышла Таня и незаметно приблизилась к Букрееву, когда он выходил из траншеи, подрытой к маяку.

— Я очень рад, Таня. Очень рад вас видеть.

— Вы сегодня себя неправильно ведете, — мягко укорила она, — зачем рисковать.

— Ну, какой риск! Мы вот здесь, на этом месте не меньше рискуем: в любую секунду можем протянуть ноги от шального снаряда. Давайте в КП. — Он взял ее за руку. — За мной, Таня.

— Я прошу вас, Николай Александрович, — говорила она, наклоняясь к его уху, когда они спускались, — если батальон лишится вас, будет очень плохо.

— Разве? Не может быть!

В кубрике пахло рыбой. Кулибаба жарил на консервном жире султанку и ставриду, наглушенную немецкими снарядами и выловленную в море Горбанем.

— Вот и готов ужин! — Букреев снял ватник, фуражку, с удовольствием расчесал волосы гребнем. — Можно и умыться.

— Давайте я вам полью, Николай Александрович.

— О, нет, Таня, — расстегивая воротник и заворачивая его, сказал Букреев. — Умыванье дело интимное. Мне, как и обычно, поможет Манжула.

Букреев мылил озябшие руки, наблюдая, как Таня, склонившись у печки, жарила семечки, выдираемые Горбанем из розовотелой тыквы, разрубленной надвое тесаком.

— Высоко поднимем наш кубок заздравный, — мурлыкал Букреев.

— Скоро октябрьские праздники, Николай Александрович, — не оборачиваясь, сказала Таня, — в Москве театры, кино. Есть счастливцы, которые сходят на «Травиату». Я любила, например, «Пиковую даму». Какая там чудесная музыка: «Три карты, три карты»… Помните вступление к картине «В спальне графини»?

— Помню… Но в Москве я не слышал «Пиковой дамы». Только в Ленинграде. Арию Германа пел, кажется, Нэллеп…

Букреев застегнулся и присел возле Тани, посвежевший, пахнущий мылом.

— Опять стреляют. Третий день и сколько шума на таком крошечном кусочке земли, — сказала Таня.

— Кончится война, будем вспоминать этот день.

— Я определенно буду вспоминать, Николай Александрович. — Она подняла на него свои лучистые приветливые глаза. Огонь, гудевший в печурке, освещал ее исхудавшие щеки.

— Приедем сюда, Таня, а?

— Выберем времечко и приедем. Вернее, придем. Мой Курасенок тогда будет командовать крупным соединением. — Таня сложила руки на колене, покачивалась, наблюдая пламя. — Он, вопреки законам моря, возьмет меня на свой флагманский корабль. Именно флагман. Он любит быть флагманом…

— Да–а-а, — неопределенно протянул Букреев.

— Мы будем бродить по берегу, среди вновь отстроенных домов поселка… и никто нас не признает. Никто. Ведь никого сейчас из жителей нет. Как странно. Бьемся, страдаем, защищаем каждый камень, а никого нет. И даже полюбоваться нами некому со стороны.

— Все едино побило бы их, жителей, — сказал Горбань. — Лучше, что нет.

— Да, их бы побили, — задумчиво сказала Таня. — Они меньше нас были бы приспособлены к этой бойне. А мы живем, — и она вскинула волосами, словно стряхивая какие‑то ненужные думы. — Вы сегодня веселый, особенный, Николай Александрович.

— Сегодня все удачно получается. Кажется, чепуха — высотка, или, как ее назвал Рыбалко, «клятый бугор», а вот взяли ее и, главное, без единой царапины, и приятно. Отобрали все же у них. Нравится мне Рыбалко. Помните наш переход через пролив? И знаете кто еще мне по душе? Горленко. Сегодня вижу его, начищенного, красивого, уверенного в себе.

— Вы его послали на левый фланг?

— Послал. Там необходим был решительный офицер. Он хороший товарищ. Я ведь знаю его давно. Первый, кто помог мне по–дружески в морской пехоте, это Горленко. Незадолго перед войной он был студентом керамического техникума. Вы же знаете, как хорошо он лепит из глины игрушки. Помню, в Геленджике он мне подарил голубого Будду. Сам вылепил, тонко…

Кулибаба стоял, выжидая, когда разговор окончится.

— Ты что‑то хочешь нам сообщить, Кулибаба?

— Рыба готова, можно к столу. Только вот с посудой… Вилок нету, товарищ капитан.

— Природные вилки тоже в плохом состоянии. — Таня посмотрела на свои пальцы. — Горбань, ну‑ка покажи свои лапы. Ей–богу, смотрите, Николай Александрович, разницы никакой.

У стола Таня развеселилась, шутила, и Букреев с удовольствием видел ее какой‑то совершенно новой. Может быть вот такой она будет тогда, когда можно будет пойти в театр, сесть за настоящий стол со скатертью, вилками и может быть даже с цветами. «Курасов сделал хороший выбор, — подумал он. — Мне вот и самому приятно, весело и как‑то легко, когда она здесь, с нами, со мной».

Писк зуммера позвал его к телефону. Дежурный встал, уступая ему место. Присев на табурет, он слушал голос Степанова.

— Что? Горленко? — переспросил Букреев. — Но почему вы ему позвонили? Вы знаете, кто для нас Горленко?

Отодвинув табурет, Таня встала.

— Горленко? Убили?

Оттуда, от земли, обстреливаемой тяжелой артиллерией, долетало: «Горленко ранен. Мы представляем его к ордену Ленина…»

— Горленко ранен, Таня. И, кажется, тяжело, отбивая танковую атаку…

— Где же он? Где?

— Отправили в санбат. Где же он может быть!

— Тогда я пошла в санбат.

— Я пойду с вами, —- сказал Букреев. — Манжула! Вы со мной! Горбань, скажите капитану, что я буду в санбате.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

«Если раньше я предъявляла к тебе какие‑то требования — одежда, нужна ' обувь, и мне казалось почему- то, что вам легче, то теперь я хочу только одного — чтобы ты остался жив.

Я переживу все материальные невзгоды. Дети ежедневно спрашивают о тебе, и я рассказываю им, придумывая. Ты скуп на письма и мне приходится, рассказывая подробности о тебе, конечно, фантазировать и, извини меня, если что‑нибудь не сходится.

Много тревог и сомнений выпадает женщине в этой войне. Может быть, ты глянешь на меня другими глазами. Кто‑то вчера сказал мне, что я постарела, подурнела. А ведь здесь меня видят ежедневно, и то для них я изменилась, а ты в разлуке со мной долгих три года. Плохо, когда говорится — подурнела. Вчера, когда я чистила картошку у своей маленькой плитки, ко мне зашла знакомая, жена майора,

«У моего, оказывается, есть боевая подруга», — сказала она и заплакала. И я смотрела на нее, некрасивую, с жидкими волосами, морщинами на шее, на ее рабочие руки, красные от стирки, и думала… Нет, я не скажу, что я думала, Николай. Мы страдаем не только от каких‑то бытовых неурядиц, а больше всего от предчувствия. Какого? Не забыли ли вы нас, но самое главное — живы ли вы будете.

Судя по твоему последнему письму, тебе предстоит что‑то очень важное. Хайдар настойчиво предложил мне собираться и как можно скорее. Сейчас он спит на диване и во сне бормочет что‑то по–узбекски. Я не могу понять, что он говорит. Я смотрю на него и вижу тебя возле него. Ведь Хайдар не так давно был счастливее нас и видел тебя. Твое письмо короткое, а я люблю длинные письма. Как мало вы, мужчины, обращаете внимания на мелочи. Для нас все ново, что вам примелькалось. Ты перешел в морскую пехоту, и мне кажется, что ты обязательно должен быть сейчас в бескозырке, с автоматом на груди, с татуированными руками. Я смотрю на карточку, еще ту, с тремя кубиками, долго смотрю. Вспоминаю своего кавалериста. Как жаль, что ты не взял с собой Хайдара.

Тоскливо и грустно без тебя. Детишки прибегают: «Мама, дай хлеба», и уносятся и, если я задумываюсь, они ищут в моих глазах ответа, не о тебе ли, не случилось ли чего‑нибудь с их папкой. Они чрезвычайно обрадовались отъезду. «Мы поедем на корабле! — кричит Тоня. — Мой папа теперь моряк!» Мне ничего не нужно теперь, Коля, ничего. Я еду ближе к тебе, и все в мыслях моих, чтобы ты был жив, чтобы судьба сохранила тебя для семьи…»

Письмо от жены было помечено 7–м ноября. В этот праздничный день на Огненной земле узнали об освобождении Киева. Украинцы, а их было много в батальоне, кричали «ура»; это всполошило немцев, открывших по позициям беглый артиллерийский огонь. Вспоминая день седьмого ноября, Букреев представил себе умирающего Цыбина, еле перебирающего губами, мутные его глаза, черные курчавые волосы, оттенявшие его желтоватый, словно стеклянный, лоб. Храбрый офицер–сибиряк шептал: «Телушка сдохла, телушка сдохла». И это было, может быть, предсмертным продолжением дум о семье, жене, писавшей ему о своих крестьянских заботах.

Тамара сидела на табурете и смотрела на Цыбина невидящими, сухими глазами и держала в опущенной руке алюминиевую расческу, которой она только что расчесала волосы умирающего.

«И я смотрела на нее, некрасивую, с жидкими волосами, морщинами на шее, на ее рабочие руки, красные от стирки, и думала…» — Букреев снова прочитал: «У моего, оказывается, есть боевая подруга…»

Манжула стоял перед командиром батальона. Выжженные на прикладе автомата слова: «Мстим за погибших товарищей. Вперед, до Берлина», зучали, как клятва.

— Бронекатер идет с Большой земли.

— Выяснили у старморнача, кто?

— Капитан–лейтенант Шалунов.

— Капитан–лейтенант Шалунов? Его повысили в звании?

— Не могу знать, товарищ капитан. Старморнач звонил: идет капитан–лейтенант Шалунов.

— Какое сегодня число, Манжула?

— Двадцать первое ноября, товарищ капитан.

— Спасибо. Идите, Манжула. Бронекатер разгрузить быстро…

Букреев находился на командном пункте, перенесенном с маяка в подземное помещение немецкой противокатерной батареи, отштурмованной Батраковым еще в первую десантную ночь.

Батарея стояла на высоком, пятидесяти метров ом обрывистом берегу, с хорошим обзором, и хотя орудия были повреждены, но орудийные дворики и железобетонная часть сохранились. Чтобы попасть на командный пункт, нужно было опуститься из орудийного дворика вниз, метра на три, и через тамбур попасть в первую комнату или, как ее называли моряки, — кубрик. В кубрике в целости сохранились двойные нары, стояла печь, стол с телефонными аппаратами и штабными бумагами и несколько табуреток. При немцах сюда была проложена электропроводка от полевой станции укреп- района. Сейчас кубрик день и ночь освещался только мигалкой, сделанной из гильзы зенитного снаряда, закоптившей стены, как в кузнице.

Железная дверь вела в другую комнату, занятую связными и ординарцами. Туда через амбразуру, вырезанную в бетонной стене, проникал дневной свет и открывался вид на море и на берега Таманского полуострова. Здесь при прежних хозяевах располагался наблюдательный пункт батареи. До сих пор вдоль амбразуры по секторам сохранились прицельные отметки по угломеру наряду с выщербинами–укусами моряцкой гранаты. Эту комнату называли кубриком НП.

Вторая железная дверь НП выходила к морю. Отсюда по ступенькам можно было спуститься к берегу.

Противник узнал новое место компункта батальона морской пехоты и обстреливал его. Прямых попаданий пока не было, а боковые удары только трясли кручу, и всегда при активном обстреле людям, находившимся на компункте, казалось, что они сползают к морю.

Артиллерийские самоходные суда ночью или днем в туманы подходили почти до самых отмельных наносов и били в упор по наблюдательному пункту. Это обычно вызывало только раздражение и брань ординарцев, но существенного вреда не приносило'. Морские самоходы неприятеля не отличались меткостью.

Противник мог рискнуть высадить десант, чтобы атаковать компункт. На этот случай подходы были минированы, и пляж простреливался косоприцельным пулеметным огнем, за что лично отвечал Степняк, вынесший на крайние приморские точки обороны лучшие расчеты Шулика и Воронкова.

В первые дни после ухода из маяка немцы не оставляли в покое новый компункт, и Горбань назвал это новое убежище двумя словами — «гамак» и «трясогузка».

Манжула сидел у амбразуры с биноклем в руках, продолжая наблюдать за морем.

Зимняя, крутая, с белым завитком волна шла по проливу и, вырвавшись на берег, шипела в камнях–ва- лунцах. Дробный дождь рябил волновые отвалы и песчаные намывы. У Керчи беспрерывно погромыхивало и, если бы дело было весной или летом, можно было бы подумать, что это гром. Но какой гром в ноябре месяце? Манжула с завистью наблюдал, как умело и бес- страшно маневрирует бронекатер Шалунова, идущий к Огненной земле. Белые колонны воды взлетали и падали, но катер продолжал свой ход. Стрельба отдавалась на НП со звоном, как будто кто ударял по этой железобетонной коробке.

Дремавший Горбань полуоткрыл свои голубые насмешливые глаза и перевел взгляд на дружка. Он видел только его спину, ремень матросского пояса, низко прихватившего ватник, пистолет в морской кобуре на удлиненных поясных портупеях и возле кобуры кожаный мешочек, набитый патронами, затянутый у горлышка как кисет.

На ржавых дверях, заклепанных крупноголовой заклепкой, было написано мелом: «Смерть немецким оккупантам».

— Точка номер три кашляет? — спросил Горбань.

— А тебе какая разница?

— Побудила.

— Сон у тебя будкий, девичий.

— Поспать, пока мой опять за собой не потащил. — Горбань потянулся. — Сейчас бы чего‑нибудь на зуб положить. Чудной я был человек, не любил пирожков с картошкой. На всю, может, Украину один. А теперь бы пирожка с картошкой, а, Манжула? Ты слышишь?

-— Не дражни…

— Опять дают. Точка номер четыре, из‑за озера.

— Издали бьют. Может быть, Митридат, — не оборачиваясь, сказал Манжула.

— Митридат бьет, — у нас почти не слышно. Как бронекатер?

— Кабельтовых в двадцати.

— Самая жара. У берега немец бьет резво.

Горбань пристроился возле амбразуры.

— Вот те всплески, толстые — «бэ–дэ–бэ», бьют с Буруна.

— Узнал? По всплеску?

Манжула недоверчиво взглянул на друга, увидел его белокурую бородку и волосы, отросшие так, что свисали на ворот.

— Ты, Сашка, — все «нехай» да «нехай»; вернешься все девчата откажутся.

— Не откажутся, Манжула. Прическу сделать легко, а вот такой орден заработать…

— Гляди, гляди, как крутит! Вот тепло команде. Небось, на пятом поте ворочают. Проскочил! Опять проскочил! У Шалунова, видать, позади чертячий хвостик.

— Не сглазь.

— Вот сидим мы тут три недели. Жрать нечего, патронов нехватает, гранат тоже по тихому счету. А держимся. А посади на наше место немца. Давно бы отдал концы. Вчера приходил Степняк, завел беседу. Знаешь, что он говорит о нашем комбате?

— Что хорошего может тот Степняк сказать, — неодобрительно заметил Манжула. — Для него все не то. Вроде он всю жизнь в золотой люльке качался.

— Хвалил комбата. А знаешь, за что? За фортификацию. — Горбань с наслаждением произнес слово «фортификация» и посмотрел на приятеля со снисходительной улыбкой, зная, что тот никак не отвыкнет от своей «хвор- тификации».

— Ну и что?

— Фортификация помогла. Сколько комбат с нашим братом повоевал. А вот врылись и сидим. Теперь нас ничем не выклюешь из земли. Копают ребята до сих пор. Копает, копает, свалится, передохнет и опять. Ниши везде, укрытия, канавы–водоотливы, колодцы для водосброса. — Горбань подтолкнул в бок приятеля. — Гляди! Опять выпрыгнул. Н^, теперь ближе. Эх, туманцу бы еще такого вот больше подпустить.

— Не туман это, Горбань. Дымзавесы идут, что наши от Чушки ставят.

— Сюда доходят? — недоверчиво спросил Горбань.

Сырость, погода давят к воде дым. В кубрик вошел Букреев, нагнулся к амбразуре. Ординарцы встали. Предложили бинокли. Комбат отказался. Теперь даже невооруженным глазом был хорошо виден бронекатер, его серые борта, резавшие волны, покачивание мачты, пенистый след. Но ни одного человека не было видно на палубе судна. Обстрел у берега усилился, но бронекатер мчался к ним, ломая курсы, и чем ближе подходил, тем заметнее становилась его скорость. Какой‑то давней, слышанной в детстве легендой о «летучем голландце» повеяло на Букреева, зорко наблюдавшего за катером. На судне — Шалунов. Флагштурман каравана в том памятном переходе к Геленджику. У гористого берега тогда летали большие птицы, и в лесной кромке выли шакалы. Шалунов проводил караван через минные поля, огромный, настороженный, в кожаной, шапке, склонившийся над лоцией в своей крохотной рубке.

— Манжула, — сказал Букреев, — я уже предупредил старморнача и рекомендовал ему ошвартоваться между погибшими «охотниками». Как ваше мнение, моряки?

Польщенные обращением комбата, ординарцы переглянулись.

— Серьезно спрашиваю…

— Больше негде ошвартоваться, товарищ капитан, •—• ответил Манжула, — бронекатер не тузик, его на берегу меж камней не сховаешь.

— Идите и помогите Шалунову. Плотами разгружать, да и тузик в ход пойдет. Тузик еще не угнали, Манжула?

— Вчера его опять кто‑то ближе ко второй роте перетащил. Я уже думал…

— Что ты думал? — рассеянно спросил Букреев.

— Может, кто готовится уйти…

— Уйти? — внимательно переспросил Букреев. — Кто же думает уйти?

— Во второй роте есть несколько субчиков из штрафников, товарищ капитан. Подбивают уйти.

— Ты их знаешь?

— Почти что. Только нужно еще раз проверить.

— Проверь. А Шалунова — сюда.

Ординарцы ушли. В кубрик влетели запахи моря и сырой земли. Дежурный прикрыл за ординарцами дверь на засов. Букреев присел к амбразуре. Бронекатер приблизился к остовам погибших кораблей, сбавил ход и ошвартовался. Через несколько минут оттуда отделилась лодка. В ней сидел Шалунов и с ним двое моряков. Лодка попала в береговую волну–толкунец и скрылась из поля зрения. Одинокая чайка с криком летела низко над водой. Спугнутая разрывом снаряда, она рванулась кверху и замахала острыми крыльями, похожими на запятые.

Пришедший с передовой Батраков снял мокрую плащ- палатку, отряхнул ее и повесил на крюк.

— Мы следили с Рыбалко за бронекатером. Надо запретить засветло к нам добираться. Дуриком могут утопить хороших ребят.

Озябшими и мокрыми пальцами Батраков расстегнул ватник, стащил его, поерзывая плечами, и остался в гимнастерке. Золотой шеврон морской пехоты на левом рукаве испачкался и почернел; на спине белели пятна и видны были потертости от ремня автомата. У Батракова была худая шея и заросшее лицо, но глаза его были все так же ясны — серые, с обычным, недовольным прихмуром.

Между Букреевым и его замполитом сложились и не нарушались хорошие, чистые отношения, очень помогавшие им. И тот и другой ценили и понимали друг друга, и каждый из них старался взять на свои плечи побольше забот, которых было, конечно, не мало. Мужская их дружба не оттенялась внешне, но внутренне все бывало иногда очень трогательно. К примеру, был такой случай. У Букреева протерлись подметки и сапоги его протекали и с наступлением дождей почти не успевали высохнуть. Запасной обуви не было, и комбату приходилось трудно. Однажды, прийдя из окопов особенно раздосадованный, Букреев сбросил сапоги и забылся тревожным сном. Компункт обстреливали. Проснувшись от настойчивых ударов, Букреев увидел сгорбившегося у коптилки замполита, пристукивающего молотком. Что он мастерит? Букреев присмотрелся, и краска залила его лицо. Замполит прибивал к его сапогу подметку.

— Николай Васильевич, — сказал не без дрожи в голосе Букреев. — Ну, зачем, Николай Васильевич?

Батраков смущенно повернулся к нему.

— Проснулся не во–время. Хотел тишком–мишком подкинуть.

— Зачем же ты сам? Мог бы Манжула…

— Он не специалист. А я по старой привычке. Я всегда сам себе починял. — В словах Батракова слышалось смущение. — Попросишь кого‑нибудь, еще испортит.

— И колодки где‑то достал?

— Сам вырезал.

— Когда же?

— Между делом. Простудишься, что с нами будет? Ты же голова всему.

Растирая захолодевшие руки, Батраков склонился над Куриловым, записывавшим приход бронекатера в журнал боевых действий. Дверь во второй кубрик была полуоткрыта, и оттуда доходил свежий воздух. Поддежурный главстаршина спал на верхних нарах, и в кубрике слышалось его тяжелое всхрапывание.

В это время Шалунов, выйдя из лодки и выгрузив при помощи двух своих матросов и ординарцев тюки, завернутые в парусину и перевязанные джутовым шпагатом, пошел к командному пункту глубинными ходами.

Старший морской начальник, как громко именовался молоденький лейтенант, получив приказание комбата разгрузить боеприпасы, доставленные бронекатером, позвонил Рыбалко. От него к блиндажу старморнача, вырытому в обрыве, уже спускались несколько автоматчиков, чтобы начать выгрузку.

Ход сообщения — ровик в человеческий рост — выходил к обрыву. Оттуда по извилистой промоине текла желтая грязь. Тяжело нагруженные моряки катера, Манжула и Горбань шли позади Шалунова. Встречаемые по пути подносчики патронов, связные или саперы, попрежнему улучшавшие предполье, пропускали гостей, притираясь к стенкам. В нишах, накрывшись плащ–палатками, отдыхали люди резервных взводов. Дождь стучал по брезентам. Шалунов сразу, всем своим существом, ощутил промозглую сырость и понял, как тяжелы условия окопной жизни. Если вначале, взбираясь по обрыву и увязая в грязи, он бранился и подтрунивал, то теперь замолчал, посерьезнел.

Только что Шалунов был еще горд самим собой — как же, прорвал блокаду на виду у людей, понимавших толк в таких делах. Хотелось немедленно в кругу друзей похвастать хитростью, ловкостью, мастерством. Но теперь… Здесь испытали больше, здесь никого не удивишь. Встречались люди строгие, худые, грязные, но серьезные. Просидев три недели в земле, под открытым небом, под огнем, они приобрели совершенно новые черты и нисколько не были похожи на тех моряков, которых он поторапливал при посадке в геленджикском порту. Ими командовал тот самый офицер–пограничник со шпорами, в кавалерийской Шинели, забрызганной песчаной грязцой, которого они встретили в портовой столовке, в задымленном туманами приморском городе.

За Шалуновым, сгибаясь под тяжестью тюков, завернутых в парусину, брели матросы. И Шалунов вообразил себя каким‑то восточным ханом, идущим с богатыми дарами на поклон к победителю.

Траншея поднялась в горку и вывела к орудийному дворику.

Войдя на компункт, Шалунов осмотрелся со света, шагнул вперед и, чувствуя, как у него закипают ненужные слезы, принялся тискать в своих объятиях и Букреева, и Батракова, и Курилова, и кока…

Гурьбой ввалились Рыбалко, Линник, Степняк. Шалунова любили и как хорошего боевого офицера и как общительного товарища.

— Яки новости на Большой земле? — допытывался Рыбалко, толкая Шалунова кулаками в грудь. — Яки новости?

Быстрыми ловкими движениями • Шалунов разрезал шпагат на тюках, раскатал парусину. В тюках не было ни патронов, ни сухарей, но были газеты — и «Правда», и «Известия», и «Красный Флот», и «Красная Звезда», и своя флотская, сопутствовавшая их радостям и горю — «Красный черноморец». И газеты, освобожденные от тугого шпагата, рассыпались, к ним потянулись озябшие, обветренные руки. Все замолчали и только читали, а Шалунов, спрятав в ножны кинжал, смотрел на всех и качал головой. Неужели этот человек, похожий на цыгана, — с узкой черной бородкой и есть Рыбалко, а этот с большими, словно обведенными сажей, глазами и запавшими обожженными щеками — красавец Степняк? А Букреев, всегда чистый, выглаженный, подчеркнуто подтянутый, неужели это он этот человек с некрасивой щетиной, закрывшей почти все лицо? А Батраков…

В газетах, привезенных Шалуновым, был опубликован Указ Верховного Совета о награждении их за форсирование Керченского пролива. Указ правительства передавали по радио, но всем хотелось прочитать свои фамилии собственными глазами. К единственному светильнику склонились напряженные и озабоченные лица. Вот послышались восклицания, смех, похлопывание ладоней по коленям и спинам. Все было написано в газетах, изданных на Большой земле. Там узнали о них, никто не представлял себе их страданий, но их подвиг стал известен. Их страдания остались здесь, с ними, а там гуляла о них крылатая, красивая слава. Они не были одиноки. Страна следила за ними, помогала, ценила, одобряла.

Букреев несколько раз перечитал свою фамилию под портретом. И ощущение удовлетворенной радости какой- то теплотой разлилось по его телу. Он жал чьи‑то протянувшиеся к нему руки, сам кого‑то поздравлял, расцеловался с Рыбалко, с Манжулой, награжденными орденами Ленина, и ласково назвал Горбаня Сашей.

— Теперь держись!

— Напишем на линкор, товарищ капитан?

— Напишем, конечно. Кстати, надо будет в госпиталь отнести газеты, там у нас несколько героев: Таня, Цыбин, Зубковский…

— В госпиталь я сам схожу, — предложил Шалунов. — У меня поручение к Тане от Курасова. Да… совсем забыл. Вам тоже посылки есть от адмирала и Шагаева.

Шалунова мяли в объятиях, благодарили. Большой и неуклюжий в своем кожаном костюме и высоких сапогах, он стоял по середине кубрика и улыбался. Газеты и листовки разобрали и унесли на передовую. Компункт опустел. Шалунов ушел к берегу за посылками.

Букреев писал Мещерякову.

«Батальон держится на прежних рубежах. Немцы не сумели сдвинуть нас ни на один шаг и пока, отказавшись от фронтальных атак, как вам известно, блокировали нас и хотят, вероятно, добить артогнем и измором. Награды Родины воодушевили моряков на новые героические дела. Вы спрашиваете в своем письме, переданном через капитан–лейтенанта Шалунова, каково положение с питанием и боеприпасами. Надо признаться, что люди батальона, в большинстве своем молодые и физически здоровые и к тому же все время пребывающие в сражениях, требуют много пищи. Оперативный паек был съеден в первые два Дня, так как состоял всего из двух килограммов подмоченных при высадке сухарей, плитки шоколада и консервов. Прорывающиеся корабли подвозят боеприпасы, но мало. Парашютные сброски почти прекратились. Приходится вступать в рукопашные схватки. Мы обшарили дно моря на небольших глубинах, очистили погибшие катера и мотоботы, чтобы пополнить запас патронов, но собрали немного. Продовольствие, сброшенное самолетами, мы отдаем раненым. Таким образом, единственным средством питания являются кукуруза в кочанах и пшеница, найденные нами в ямах, оставленные жителями. Но и эти запасы кончаются. Мы выкопали свеклу на огородах, съели тыквы. Мы не имеем табака. Люди курят вату, выдирая ее из своего обмундирования. Но, несмотря ни на что, батальон держится и готов выполнить любой ваш приказ…»

Перечитав написанное Букреевым, Батраков поднял набрякшие веки.

— На бумаге мрачно. Мы как будто жалуемся.

— Все так.

— Ты даже приуменьшил. Съедена вся кукурузная бодылка, перещелкали все семячки. Люди потеряли в весе ровно вдвое.

— Ну и что же?

— Мы привыкли… а на Большой земле покажется мрачно. Еще снимут корабли с главного направления. Ты читал, как нас в газетах расписали… А если бы ленинградцы разрисовали все, что им приходится испытывать? От кручины бы все позеленели.

— Как же ты рекомендуешь ответить адмиралу?

— Спрячь донесение в свою сумку. После войны детишкам покажешь, а командование флота не волнуй.

— Надо ж объяснить обстановку.

— Напиши так адмиралу: «Будем держаться, несмотря ни на что. Если есть возможность, подбросьте еше патронов, табачку и воблы». Тем более, что в таком духе информируют и армейцы.

Батраков потер виски и внимательно посмотрел на Букреева.

— Нам приходится вести политическую работу… Многие спрашивают, почему нас бросили, почему не выручают. Для недальновидного ума кажется и в самом деле странным. Такая огромная страна, столько ресурсов, а вот сидим на клочке в пять квадратных километров.

— Ну, я надеюсь, объяснение нашли, Николай Васильевич?

— Объяснение, конечно, очень простое. Приказ есть приказ. Но это формально. А нам приходится решать, могут ли нам сейчас помочь, пока не накопились силы у Керчи, или нет. Моряки знают, что сюда нельзя бросать крупные корабли. Что они сделают на наших отмелях, на минных полях? Не пошлешь же эскадру. А мелкий флот весь на учете. Перебираем все корабли, все дивизионы и черноморцев, и Азовской флотилии и ясно видим, пока керченская группировка накапливается, надо драться.

— Правильно, — сказал Букреев, — мы свою первую задачу выполнили и теперь будем ожидать дальнейших приказов командования. Мне, кстати, сообщил Манжула, что во второй роте имеются нездоровые настроения.

— Не целиком во второй роте, а имеются. У них, может быть, один–два человека с длинными языками и короткими мозгами, Николай Александрович. Вторая рота вся, до одного человека, давала клятву еще на Тамани. Если кто нарушил ее, ты сам знаешь, моряки не пощадят.

— Манжула следит за какими‑то людьми, которые перетащили тузик в другое место. Манжула думает, что кто‑то попытается бежать через пролив.

— Такого позора нельзя допустить. — Батраков сжал губы, нахмурился. Его пальцы нервно забегали по столу. — Если даже выгребут подальше от берега, из пулеметов снимем, — потопим. Я не представляю себе даже в мыслях: к Тамани вдруг пристанут беглецы. Кто? Моряки. Не представляю. Не было такого случая среди морской пехоты.

С НП было видно море, шумевший прибоем берег, ржавые остовы кораблей, приютившие возле себя шалу- новский бронекатер. На шлюпках и плотах перевозили боеприпасы. С мыса Бурун глухими, отдаленными звуками «ду–ду–ду» доносилась работа крупнокалиберных пулеметов. Им отвечали минометчики.

Ввалился Шалунов мокрый, веселый, в сапогах, вымазанных глиной по самые колени. За ним внесли посылки от Мещерякова и Шагаева для Букреева, Батракова и Курилова.

Кулибаба восторженно устанавливал на стол все, что добывали его руки из фанерных ящичков.

— Вот так харч! Колбаса! Полтавская, ах, ах… Мы ее поджарим. — Кулибаба нюхал, закатывал глаза, причмокивал. — Печенье. А, водочка, натуральная московская, с пробкой! Ни с яким там капсюлем, а с пробкой. Водочка ты моя, водочка..А вино! Му–с-кат! Нема картофельной муки. А то бы я с цего вина наварил киселя, якого киселя, товарищ капитан!

— Не верится, что где‑то запросто подают к столу такие продукты, — с удивлением сказал мичман.

— По всей базе искали, насилу нашли, — ответил Шалунов. — Где там, запросто. На Тамани тоже с продуктами плохо. Дороги раскисли, транспорт занят подвозкой снарядов к Чушке. Морем — штормит, да и немец рыщет…

Отведя в сторонку Батракова, Букреев что‑то шепнул ему, и тот утвердительно закивал головой. Букреев взял телефонную трубку.

Кулибаба вытаскивал шоколад, складывал стопкой и любовался ею. На столе, рядом с бутылками, появились папиросы в твердых коробках, табак, спички.

— Только, товарищ капитан, чтобы я сам распоряжался продуктами, — просил Кулибаба. — На всех нехватит, а я потяну с кое–каким добавком. И сыты будете в кают–компании и нос в табаку…

С улыбкой наблюдая размечтавшегося кока, Букреев вызвал к аппарату Таню. Почувствовав неладное уже в первых словах комбата, кок замахал руками, как будто предупреждая его против того, что могло непоправимо нарушить все им задуманное.

— Таня, — сказал Букреев. — Наш общий знакомый Шалунов привез посылки для раненых. Передать ему привет? Хорошо. Передам. Эти посылки сейчас я вам переотправлю и распределите их по–божески и между нашими и между армейцами… Праздник? Ну, задним числом пусть отпразднуют…

Кулибаба стоял с опущенными руками. На его лице застыло горькое, обидное чувство.

— Ты чего, Кулибаба, живот что ли болит? спросил Букреев.

— Шож вы… Их не накормишь, а мы…

— А мы люди здоровые. Складывай‑ка обратно, Кулибаба. И отнесешь вместе с Манжулой в госпиталь. Вот, если контр–адмирал мыльца прислал, отрежь полкусочка. Хочу, наконец, домыть свои лапы и спилить проклятую щетину. Не привык… И не откажемся от удовольствия закурить по чудесной папироске.

Они сидели и курили. Коробка с изображением скачущего всадника в черной бурке лежала на столе. Дымок вился колечками, наслаивался и тащился в кубрик НП через открытую дверь.

Рассказывая о том, как высадилась армия с Чушки и как там благодарили «букреевцев», Шалунов вдруг шутливо ударил себя по голове.

— Самое главное забыл. Письма я привез от ваших. В Геленджике они. И он вытащил письма.

«Я пропитала о представлении тебя к званию Героя Советского Союза, — писала Букрееву жена. — Неужели? Неужели мой тихий и скромный, и такой спокойный Николай и вдруг Герой! Я побежала к Ольге Баштовой, с которой мы сразу же по приезде моем подружились. Мы сидели обнявшись, как девочки, и… плакали. Она только что пришла из госпиталя. Ее муж награжден орденом Ленина. Но он очень плох. «За форсирование Керченского пролива». А может быть, тебя нет в живых? Ведь героев даже и посмертно награждают. Вот почему я плакала. А вечером через штаб базы мне позвонил из Тамани контр–адмирал Мещеряков и успокоил. Живи, живи! Возвращайся. Что нам победа, если ты погибнешь! Все будут радоваться, а мы? О вашей Огненной земле говорят все. Говорят, что на базу приходят сотни добровольцев–моряков, чтобы итти к вам. Я горжусь тобой, но тоскую. Теперь я знаю, где ты, и мне страшно…»

— Пишите ответ, как‑нибудь довезу, а мне нужно еще к Татьяне забежать. Поручение Курасова выполнить, — сказал Шалунов, поднимаясь. — Передал он ей кое‑что по мелочи. Хотел еще арбуз сунуть. Что бы я с ним делал на таком подскользье, как у вас. Все равно расколол бы. Такую чушь придумал — арбуз. Только влюбленный мог такую штуку отмочить.

— Курасов на Тамани? — спросил Букреев,

— На сутки приезжал машиной из Сенной. Они оттуда ночами ходят на коммуникацию, к Чушке. Я тоже там был, жарко. Квартирку они еще вместе с Таней подыскали в Тамани. А сейчас распустил Анатолий по стенам паласы, картину приволок, что‑то вроде «Аленушки». Ждет свою Татьяну. Ничего не скажешь, хорошо ждет. Мечтателем стал…

После ухода Шалунова Букреев тщательно выбрился, теперь явственно ощущая свою худобу. Бритва проваливалась в тех местах, где ходила когда‑то округло, как по яблочку.

— Эге–е-е, — протянул он, поворачиваясь перед зеркальцем то одной, то другой стороной. — Кощей бессмертный, — и того хуже. Что же вы, мичман, молчали! Видите такого худородного комбата и не протестуете.

Дежурный мичман понимающе усмехнулся и ничего не ответил.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

…Вечерело. Холодный туман, прижавшись к земле, засеребрил кочки, закраины воронок и вмятины следов. Куда ни ступишь, везде слякотно, нехорошо. В окопах читали газеты. Люди бережно держали в руках печатные листы и вряд ли кто‑нибудь посмел бы теперь использовать такую газету на перекурку. Букреева встречали радушно и дружно отвечали на поздравления. Многих из перечисленных в списках не было в живых. Много сил было положено Букреевым, чтобы сохранить каждого человека, который был для него не только бойцом: с каждым он свыкся, и чем дольше его люди находились на плацдарме, чем ближе он узнавал их, тем тяжелее переживал каждую потерю. Моряки оценили его настойчивость в проведении фортификационных работ, созданный им укрепленный узел сохранил не мало жизней.

По траншее, от взвода к взводу Букреев вышел к морю.

У противника на всхолмках горели костры. Вместе с туманом покачивался слоистый дымок, и сейчас казались глубоко мирными все эти картины приморья. Обрывки обветшалых сетей с прилипшей чешуей завернулись вокруг редких стеблистых бурьянов, о камни стучались обгорелыми краешками гильзы, бакланил морской ворон, и приятен был его резкий, отрывистый крик.

Где‑то ворчали машины «бэ–дэ–бэ». Кажется, кто‑то на судне командовал по–немецки в мегафон. Тендер Шалунова еле угадывался между «охотниками», вынесенными штормами к отмелям. Погибшие корабли были тщательно выпотрошены моряками, и последнее время оттуда таскали щепки для печурок.

Под склоном берега два моряка, стоя на коленях, рыли могилу в мокром песке. Моряки трудились медленно, для сохранения сил часто отдыхали, присаживаясь на лопаты.

Над берегом, с автоматом наготове, не обращая внимания на волны, захлестывающие его по колена, крался Манжула. Так хороший охотник выслеживает дичь. Манжула мог также слышать крик баклана, и желание угостить этой дурно пахнущей птицей своего командира, может быть, и заставило его брести по прибою. Последние дни Манжула и Горбань отдавали все свое время поискам пищи.

Букреев хотел уже окликнуть ординарца, но тот бросился вперед, разбрызгивая воду, и пропал в тумане. Вскоре с той стороны, куда он исчез, донеслась короткая очередь автомата, крики и площадная брань. Букреев, выхватив пистолет, побежал на помощь ординарцу.

Манжул а то отпрыгивая, то наскакивая, размахивал прикладом, дрался с двумя неизвестными людьми. Один из них, очевидно, только что раненный им, получив от- машной удар прикладом, зашатался и упал, раскинув руки. Пальцы его несколько раз конвульсивно сжались, разжались — и застыли. Второй, сшибленный кулаком ординарца, подняться не мог, так как на нем верхом сидел Манжула и крутил на спине руки.

Уткнувшись лицом в песок, рыча и отплевываясь, человек пытался вырваться. На шее вздулись жилы, лицо густо налилось кровью.

— Не уйдешь, — бормотал Манжула, сдавливая пленника коленями и упираясь в его спину локтями. — Не уйдешь!

— Пусти, мать твою… — рычал тот. — Пусти, кудла! Шестерка, проклятая…

— Шестерка?

Манжула крепче стиснул его и с размаху ударил кулаком по затылку.

Снова выплеснулись грубые ругательства и какой‑то хрипящий клекот. На выстрелы прибежали пулеметчики крайней точки и среди них возбужденный Шулик с гранатой в руках и в бескозырке, отброшенной на затылок.

— Манжула! Те самые? — кричал Шулик.

Заметив комбата, Манжула встал, но не отпускал ногами лежавшего человека.

— Что вы делаете, Манжула?

— Те самые, товарищ капитан, что я говорил, — прерывающимся голосом ответил ординарец и опустил свои побитые до крови руки. — Я за ними третьи сутки слежу. Позавчера не мог опознать, утекли по яру… Хотели на бочке–перерезе уходить. А сегодня по туману хотели тикать на нашем, на тузике…

Тузик подбивало волной. В лодке виднелся вещевой мешок, чайник, доски, обструганные под весла, кастрюля, вероятно, прихваченная для выкачки воды, винтовка, автомат, несколько патронных дисков в чехлах.

Возле лодки орудовал Шулик, выбрасывая оттуда все эти предметы. Диски перекинул в ладонях.

— Краденые, товарищ капитан, — возмущенно выпалил он, подбежав к Букрееву, — вот метины чужие! Сами тикали, да еще других подбивали.

— Ты хотел бежать? — спросил Букреев.

Связанный перемялся с ноги на ногу и отвел в сторону глаза.

— Отвечай командиру батальона! — запальчиво пригрозил Шулик.

Пулеметчики, собравшиеся вокруг, зашумели. Ни в одном лице Букреев не нашел сочувствия. Если мертвому как‑то было уже прощено, то этот живой, хмурый человек, сразу переставший быть их товарищем, сделался врагом.

— Ты решил предать своих друзей?

— Все равно побьют.

— И потому решил бежать?

— Все равно побьют, — с озлобленным раздражением, не поднимая глаз, повторил он.

— Перед десантом ты давал клятву?

— Давал.

— Присягу принимал?

— Как полагается… Принимал.

— А если каждый из нас так поступит? Ты знаешь, что делают с такими, как ты?

— Деваться некуда… Что тут, что там… — связанный рванулся вперед, закричал: — вы тут за орденами сидите, а мы…

— Разрешите, товарищ капитан, — горячо запросился Шулик. — Я его срежу по уху за такие слова. Ах, ты, ряшка!

— 'Мы — военные люди и сидим здесь потому, что выполняем приказ, — медленно сказал Букреев. — Если каждый будет думать по–твоему и так поступать, некому и негде будет и орденов давать, а самое главное, не з а что. Понимаешь?

— А пошли вы… развяжите! Развяжите!

Букреев вгляделся в лица окружавших его людей и прочитал приговор.

— Убить его, как собаку! — крикнул Шулик, и его поддержали остальные.

Человек упал и натужно пополз к Букрееву, оставляя в песке колею. Он полз и как будто тихо повизгивал. На губах его, растресканных и обветренных, появилась кровь, в глазах был ужас, такой ужас, что Букреев не мог смотреть на него. Еще немного, и он не в состоянии будет проявить ту твердость духа, которая сейчас от него требуется.

— Манжула!

— Я слушаю вас, товарищ капитан.

Сдерживая свое волнение огромным напряжением воли, Букреев сказал:

— Манжула, исполняйте приговор…

Он видел, как полились слезы из глаз осужденного, как, всхлипывая, он поднялся на ноги и, повинуясь Манжуле, покорно повернулся лицом к морю. Осужденный неожиданно напомнил Букрееву ходившего по дворам в их городке парня–огородника, продававшего редиску и зеленый лук. Он ходил с корзиной, настороженный, худой, вздрагивая, когда из подворотни выскакивала собака. Тогда, в детстве, ему было жалко парня, тяжело было смотреть на худые опорки и рваные штаны.

Букреев отошел в сторону, но заметил, как Шулик зло ударил осужденного кулаком, и услышал голос Манжулы: «Не тронь, Шулик».

Выносилась длинная и сильная волна, как это бывает при отмелях. Тузик повернуло и захлестывало, и он, словно живой, кивал носом. На армейском фланге редко стреляла полевая пушка и какими‑то озябшими очередями стучали пулеметы.

Манжула крикнул:

— Гляди последний раз на море, шкура!

Раздались два негромких пистолетных выстрела. Кажется на сырой песок рухнуло тело. Не оглядываясь назад, Букреев поднимался к командному пункту.

Ночью Шалунов ушел к Тамани, захватив раненых и письма. Моряки поднимались в траншеях и своим чутким слухом улавливали постепенно затихающий шум моторов бронекатера. Говорили о своих кораблях, вспоминали мирные дни и боевые походы, а потом отправлялись на поиски пищи. С щупами и лопатами тщетно искали ямы с зерном и овощами, варили листья свеклы с консервами — на десять человек одна банка — и ужинали. Кое‑кто ходил в разведку, просачиваясь через линию фронта. Разведка связывалась с продоперацией. Теряли людей, но все же приносили галеты, сухие овощи, консервы, кофе и редко — спирт.

Разведчики добывали сведения о противнике, иногда приводили «языка». Пленные показывали, что от плацдарма отведены войска, штурмовавшие первые дни, а на их место пришли свежие части с южного побережья и от Сиваша. Этой же ночью, после того, как утихла стрельба, Гладышев прислал красноармейцев за газетами, привезенными Шалуновым для дивизии. Вместе с ними пошел Букреев, решивший проведать Таню. Его тянуло к ней, хотелось быть возле нее, говорить с ней. Это непреодолимое влечение можно было объяснить по–разному, но только не в дурную сторону. Никаких плохих замыслов по отношению к Тане у Букреева не было, и во время их коротких встреч он старался это подчеркнуть. Она отлично понимала его своим женским чутьем и, в свою очередь, тепло и доверчиво относилась к нему. Между ними установились дружеские отношения взаимной симпатии и доверия. Еще с Геленджика, с памятной встречи у крыльца штаба, устанавливались эти отношения.

Отделившись от красноармейцев, Букреев повернул к школе. Он нашел Таню радостной и возбужденной.

— Жаль, что темно, Николай Александрович, — сказала она, пожимая его руку, — я прочитала бы вам, что пишет мой Анатолий. Он, оказывается, умеет писать чудесные письма.

Бумага шелестела в ее руках. Белое пятно то шевелилось у ее коленей, то вспархивало, как голубь, повыше. Они сидели на камнях. Серые облака напоминали им их первое становище на Таманском полуострове, возле Соленого озера. Букрееву хотелось о многом поговорить, рассказать о письмах жены, многим поделиться. Но он молчал и видел только этот порхающий лист бумаги, светлые глаза своей собеседницы, поблескивающие даже сейчас, в темноте.

Она перестала говорить о Курасове, о себе, и, приблизившись к нему, тихо и извинительно произнесла:

— Я так счастлива за вас, Николай Александрович.

— Вы… насчет награды.

— Нет, нет. То мы уже пережили, порадовались. Я говорю о вашей семье. Она в Геленджике. Совсем близко отсюда. Анатолий и об этом мне написал.

— Да, Таня. Они уже в Геленджике. Сегодня я получил от жены два письма. Одно еще из Самарканда, а второе, привезенное Шалуновым, уже из Геленджика. Такие случаи могут быть только в нашем неестественном положении.

— Действительно, неестественное положение, — сказала она задумчиво.

— Вы что‑то вспомнили.

Таня приблизила к нему свое лицо, и теперь были видны ее глаза и губы и ощущалась теплота ее дыхания.

— Когда ранили Горленко и я тогда, помните, прибежала к нему, он вспомнил нашу первую встречу в Новороссийске. Тогда дул страшный нордост. Тогда еще дрались в Севастополе, но здесь, где мы сейчас, стояли немцы. И, знаете, что еще он сказал мне: «Я подарю тебе, Таня, игрушку. Сам вылеплю ее из синей глины. На нее будут смотреть люди и никогда не захотят войны…»

— Что же за игрушка?

— Не знаю, не объяснил. Игрушка из синей глины. Игрушка… — задумчиво протянула Таня, — кто же ею будет забавляться? Сколько лет вашей старшей дочери?

— Через восемь лет ей будет столько же, сколько сейчас вам.

— Пусть не будет похожа на меня…

— Почему?

— Пусть не придется ей воевать. Очень тяжело.

Слева поднялись ракеты, осветили серые рваные края облаков, цеплявшиеся за крутые обрывы, где прятались в траншеях стрелки Рыбалко, пулеметчики Степняка… Отдаленный гул долетел от Керчи. По причалам Чушки, песчаной косы, похожей на копье, нацеленное к бедру Крыма, били батареи Митридата.

Из школы кто‑то выходил, слышались негромкие голоса: «Не завали, Иван»… «Живой — легкий, а мертвого будто свинцом наливает»… «Держи выше».

— И все же мне хотелось бы, чтобы моя дочь была похожа на вас, Таня, — сказал после короткой паузы Букреев.

— Что вы, Николай Александрович. Я плохая, злая, вернее, вспыльчивая. Помню, как меня прорабатывали в Геленджике, в госпитале. Не человек, а сплошные грехи. Ходячее зло, — она тихо засмеялась, охватив колени руками. — К тому же у меня имеется еще один крупный недостаток. Я… тщеславная.

— Неверно.

— Вы же меня мало знаете. Совершенно верно. Я мечтала стать Героем и стала. Честное слово, мечтала.

— Наговариваете на себя, Таня. А это не плохо… мечтать и осуществить свою мечту. Вот мне хочется сейчас, сидя вот на этом камне, в рыбачьем поселке, куда вряд ли нас снова забросит судьба, хочется дожить до победы, до мира. Вернуться в Москву, пройтись по улице Горького, пройти в нозень- кой форме, с погонами, с золотой звездочкой, пожить в хорошей гостинице, пойти в Большой театр, в партер и чтобы на тебя все смотрели… Как чудесно… Я мало жила в Москве, но об этом городе у меня самые лучшие воспоминания. Там жил Матвей, там родился наш мальчик… Тоска, тоска, товарищ комбат. Вот вы пришли, думали отвлечься от всех забот, поболтать с веселой девушкой, и нате… Вчера мы сидели с Тамаркой и так же серьезно говорили, как вот сейчас. Говорили о прошлом и будущем. Тамарка вспомнила своего Звенягина, плакала и смеялась, нервно смеялась… Окончится война и назовут нас, воевавших девушек, тяжелым мужским словом — ветераны. Придем мы с войны грубые, «с тоской во взоре», как сказала Тамара. Будем мы первое время еще в моде, а потом девушки з шелковых чулках, вот с такими завитушками оттеснят нас. Зачем мужчинам лишняя грусть? Не знаю, так или не так будет, Николай Александрович, но смутила меня Тамара. Она последнее время много плачет и себя нисколько не бережет, ловит пули. Вчера ее прямо‑таки притащили красноармейцы с передовой, ругались — неосторожна.

— Но вам, Таня, нельзя так думать. Вас любит хороший человек. Кончим операцию, отправят пас на Большую землю, отпущу вас. Надевайте шелковые чулки, делайте эти самые завитушки, живите. За примером далеко ходить не нужно. Возьмите хоть Ольгу Башто- вую.

— Я и не думаю. К слову пришлось, рассказала. А насчет тихой семейной жизни… Не знаю. Пока своих не разыщу, от вас не откочую. Правда, странное слово о т- кочую. У нас санитаром работает тамбовский колхозник, очень серьезный пожилой человек. Он ввел это слово. Только он другой смысл вкладывает. Вы слышали, недавно пронесли кого‑то из школы, это он и называет о т к о ч е в а л с я. — Таня встрепенулась, потерла ладони. — А, впрочем, не будем отравлять себе немногие хорошие минуты на необитаемой нашей земле. Если по правде вам сказать, мне сейчас хочется одного — есть.

— Вы голодны.

— Нет, нет, не очень…

— Я вам организую кое‑что. Пришлю… Кстати, вам Шалунов передал посылку Курасова?

— Передал. Но я последовала вашему «дурному» примеру.

— Напрасно. Мы одно, вы другое.

— Совсем не напрасно. Да и что такое шоколад? Что я, ребенок? Вот бы покушать чего‑нибудь вкусненького. Нажарить бы картошечки с салом, с луком, а? Вилкой бы положить на тарелку. Понимаете, вилкой. Сегодня раздавала раненым ваши посылки, а у самой слюнки текли. Пришел Батраков. Достал стаканчик серебряный с голубой эмалью, и мы всем по такому стаканчику вина роздали. Как мало все же человеку нужно — выпьет раненый, ляжет, зажмурится от удовольствия.

Кто‑то позвал: «Таня».

— Это ты, Тамара?

— Я…

Тамара приблизилась к ним, поздоровалась.

— Горленко хочет тебя видеть.

— Хуже ему?

— Нет… Попрежнему… но хочет видеть.

— Вы решили задержать пока Горленко? — спросил Букреев. — Мне докладывали. Не лучше ли его все же увезти отсюда?

— Эвакуировать тяжело. Можем изломать и не поправим. Пусть свои шесть недель здесь перележит. Я его на щите держу. Я пойду. До свиданья.

— До свидания, Таня.

По знакомой дорожке Букреев спустился к морю и пошел выше минного поля. Под ногами скрипели камешки. Глухо выплескивались тяжелые, зимние волны. Возле моря было несколько теплей, но сырость пронизывала. Возле подъема на компункт его поджидал Манжула.

— Я уже чего только ни передумал, товарищ капитан.

— Что же ты передумал, Манжула?

— Нет и нет вас. А вдруг что?

— Отдыхал бы…

Ординарец пропустил его вперед.

— Мы с Горбанем пышек достали. Повечеряете.

В кубрике НП, лежа на спине, похрапывал Горбань. Возле амбразуры сидел Кулибаба, мгновенно вскочивший при появлении комбата. Во второй комнате на нижних нарах спал Батраков.

Поужинав лепешкой, испеченной из плохо размолотой ячменной муки, Букреев выпил воды и присел на нары возле Батракова. Тот проснулся и открыл глаза.

— Заждались тебя. Куда ни звонили, никто не знает.

— Я был возле госпиталя.

— А–а-а… Я и не догадался. Думал, ты к Степанову пошел калякать. Разувайся, Николай… Ноги‑то не казенные.

Букреев прилег, заложил руки под голову. Дежурный сидел облокотившись на стол и лениво поправлял фитиль в коптилке. Тишина не успокаивала. Букреев не мог уснуть. Повернувшись, он увидел пытливый взгляд Батракова, устремленный на него.

— Чего не спишь?

— Думаю о своих. Добрались откуда! За тысячи километров! А молодец контр–адмирал! Сказано сделано. Тебе передавали происшествие, Николай Васильевич?

— Насчет дезертиров?

— Да.

— Еще бы. Мы этот случай в ротах проработали.

— Успел уже… Да… Пришлось израсходовать.

— Правильно. Их хотели сами ребята того…

— Люди все же…

— Что попишешь. А мы кто? И сами люди и для людей стараемся.

Засыпая, Букреев слышал ровный голос Батракова, рассказывавшего ему о своей семье, о дочках. А ночью приснился убитый, глубокие следы на песке и хмурое море, по которому носились как бы свитые из тумана толстые шипящие змеи.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Утром, проснувшись с сильной головной болью, Букреев позвонил в госпиталь. «Э, батенька мой, — пошутил доктор, — никакие пирамидоны вам сейчас не помогут. Свежий воздух и соответствующая пища». В госпитале оказался майор Степанов, который радушно поздравил Букреева с представлением к званию Героя и просил забежать к нему. Букреев уже несколько дней не видел майора, ограничиваясь телефонными разговорами, а повстречаться с ним хотелось.

На табурете сидел дежурный офицер — молодой лейтенант командир взвода автоматчиков, когда‑то лихой, или, как его называл Цыбин, «забубённый» парень. Строгому Цыбину приходилось не раз заниматься им. Теперь его не узнать. Землистое лицо, борода, так изменяющая облик людей, стоптанные ботинки, вымазанные глиной, и ватник со следами дождя. Дежурный сменился утром, до этого был в окопах, и теперь, придя в «помещение с крышей», был, как говорится, рад месту. Коптилка не горела, и тусклый свет распространялся из открытой двери НП. Оттуда слышался разговор Манжулы и Курилова.

— Выручать нас не нужно, — говорил Курилов, — не тот термин выручать. Понимаешь, почему не тот термин?

— Понимаю, — густым голосом отозвался Манжула.

— Теперь мы навязали свою инициативу, мы наступаем, и пусть выручают немца из Крыма, а не нас, — продолжал Курилов. — Мы продержимся сколько нужно. Главный удар у Керчи, а мы будем помогать.

— Ослабел народ, охлял очень, — сказал Манжула. — Я вот на своего комбата смотрю. Еще на две дырки пояс подтянул. А он и так не очень‑то был справный.

— Кости останутся, а мясо нарастим… Я вот думаю: если нас начнут выручать, худо для нас будет. Потом не оберемся стыда.

— Верно. Засмеют потом. Красная Армия почти три четверти Украины отвоевала, а вы что делали, спросят нас? На подсобках воевали?..

Дежурный тоже прислушивался к тому, что говорили в кубрике, и изредка то подымалась, то опускалась его бровь, но позы, в которой выражена была крайняя усталость, он не менял, а так и сидел, облокотившись о стол и широко расставив ноги.

— В окопах тоже об этом разговоры, товарищ лейтенант? — спросил Букреев, умываясь над эмалированным тазиком.

— В большей или меньшей мере, товарищ капитан, — дежурный приподнялся, но, повинуясь разрешительному взмаху руки комбата, снова присел. — Морякам, сделавшим свое десантное дело, нудно сидеть, закопавшись в землю. Мы, откровенно сказать, привыкли к действию, товарищ капитан. Привыкли все делать на нерве, на порыве. Вот когда нас гоняли, на занятиях в Геленджике или у Соленого, все было нормально. А такая стабильность положения — хуже нет. Армейская пехота, мне пришлось изучать их на стыке, дело другое. Сели, окопались, вросли, привыкли. Прикажут итти вперед — пойдут и пойдут. Удивлялся им. Ничего не скажешь — молодцы. У них другая структура, если детально разобраться.

Разговорившись, лейтенант оживился и уже не казался таким безнадежно изнуренным человеком, с вялыми движениями рук и тусклыми глазами.

После холодной воды Букреев почувствовал себя свежее, и голова меньше болела и воспоминания вчерашнего дня, так мучившие его, отошли в сторону.

— Вы, очевидно, на флот попали только во время войны? — спросил он дежурного.

— До войны учился в Севастополе, в училище имени ЛКСМУ.

— Следовательно, артиллерист?

— По призванию. А вот попал в морскую пехоту и пошел, товарищ капитан. У Куникова был, у Потапова. А там уже не хотелось переходить, расставаться с товарищами, бросать товарищей.

— Вас Цыбин что‑то всегда… поругивал.

— Цыбин? У нас с ним характеры разные. Он сибиряк, я южанин, — лейтенант смутился и, не поднимая глаз, принялся обтирать приклад автомата, выпачканный свежей грязью. —Я вытаскивал тогда Цыбина. Со мной был еще один, с «Бодрого». Жаль Цыбина. К званию Героя представили, а что ему теперь? Человека‑то нет…

В кубрик вошел Курилов, отрапортовал. За его спиной виднелось широкое лицо Манжулы, его спокойные и внимательные черные глаза.

— На рассвете стреляли, Курилов?

— Зенитка била. Прорывались наши штурмовики. Пошли в глубь полуострова.

— Я ухожу на КП полка. Останьтесь за меня, Курилов. Где Батраков?

— В расположении первой роты, товарищ капитан…

— Вы что‑то не договариваете, Курилов?

— Рыбалко звонил, товарищ капитан. Сказал, что Горбаня ранило.

— Горбаня? Где же?

— На берегу. Дали немцы пулеметную очередь, зацепило.

— Серьезное ранение?

— Кажется ранение не серьезное, товарищ капитан.

— Еще не хватало, чтоб вышел из строя Горбань, — Букреев натянул перчатки, взял автомат на цлечо. — Манжула! Ты отправляйся к первой роте и узнай, что с Горбанем. Что же это, — твой друг, а ты даже не поинтересовался?

— Ждал пока вы… товарищ капитан.

— Что я? — с улыбкой спросил Букреев.

— Встанете, товарищ капитан. Снедать я приготовил…

— У майора чего‑нибудь перехвачу, а ты поделись всем, что ты приготовил, вот с ними. Что там у тебя? Бифштекс по–гамбургски?

— Пышку спекли пулеметчики для вас, — Манжула развернул какую‑то тряпицу, и в руках его появилась круглая лепешка, серая от золы.

— Пулеметчики сказали для вас, товарищ капитан. Так и оставлю для вас, товарищ капитан.

— Ох и скупой ты, Манжула! Скажи пулеметчикам спасибо, и комбат, мол, просил еще одну спечь, если можно, а эту разделишь. Позавтракаете. Курилов, когда вы обедали?

— Вчера.

— А ужинали?

— Позавчера.

В расположении армейцев наблюдался тот особый солдатский порядок, за которым следил и сам Гладышев и командиры его полков. На поверхности, поскольку южная окраина поселка всегда усиленно обстреливалась, никого не было. Связь с передовой проходила искусно вырытыми траншеями полного профиля. Командные пункты в подвалах домов усилились бревнами и каменными рубашками. Красноармейцы продолжали совершенствовать свои позиции. Казалось ни одного метра земли не осталось не поднятой лопатами.

Степанов, поджидавший Букреева на компункте, гостеприимно подвел его к столу, где был приготовлен чай. Куприенко налил кружки.

— Тебя, Букреев, наш полковник назвал однажды полпредом фортификации у моряков, — сказал Степанов, грея руки о кружку и посматривая на гостя своими умными глазами.

— Неожиданный титул.

— А получилось так, — Степанов очень осторожно, не роняя крошек, разломил пышку, — у всех твоих связных в первые дни мы только и слышали «фортификация». «Как дела?» — спрашиваем. «Идет фортификация, товарищ полковник». Мы тогда еще стали с вами соревноваться.

Букреев прихлебывал чай и наблюдал за постаревшим лицом майора, за его неторопливыми движениями. Эту неторопливость он замечал у многих. Люди в силу какого- то подсознательного чувства старались делать меньше движений, чтобы не растрачивать силы.

— Я боюсь одного слова, которым напугал меня ваш доктор, — сказал Букреев.

— Чем же это мог напугать такого смельчака наш тихонький доктор?

— Одним страшным словом — безразличие.

— А–а-а, — — протянул Степанов, — его теория. Он наряду с перевязками, ампутациями и другими делами своей профессии занимается, по–моему, психологией войны, если можно так выразиться. Я думал, он только нам излагает свои теории…

— Я опасаюсь этого проклятого слова безразличие. Не хочу, чтобы мои моряки переходили, как выразился доктор, в вегетативное состояние. Сегодня просыпаюсь, сидит дежурный лейтенант. Такие бывало коленца откалывал, удержу не было, молодой парень, комсомолец. А глянул я на него, сейчас тяжело на душе стало. Можно так сказать — видоизменился. У него даже своя теория неожиданно появилась: морская пехота не может пребывать долго в бездействии. Должна жить на порыве, на нерве…

Почти полтора часа пробеседовали Степанов и Букреев. Трехнедельное сиденье на плацдарме сблизило их и внесло ясность в отношения. Если раньше, при первом знакомстве, им приходилось верить друг другу на слово, то теперь они видели один другого в деле. Степанов рассказал, что Маршал на одном из совещаний назвал их операцию эпопеей.

— Так что нужно держаться и не подвести, — сказал Степанов. — Для немцев мы бельмо на глазу и непонятное явление. Вчера прихватила наша разведка двух пленных, один из них небольшой офицерик из Бранденбурга, с образованием. Он прямо показал на допросе, что наш плацдарм непонятное для них явление и заставляет их много думать. Буквально так сказал «заставляет много думать».

— Пусть думают. Им это полезно.

— Показал также, что подтягиваются еще и еще силы. Нас крепко обвязывают. Хотят сделать, как они тоже выражаются, мышеловку. Даже не котел, а мышеловку. Это они уже от злости. Ты собираешься уходить. Извини, что попотчевали так слабовато. 'Мой Куприенко, кажется, буквально из‑под земли может все достать и то последние дни оплошал.

— Под землей ничего нема, товарищ майор, — сказал Куприенко, — все выкопали, до последнего буряка.

Степанов вывел Букреева с командного пункта и простился с ним тепло, задержав в ладонях его руку. По лужам с затвердевшими уже от утреннего морозца краями ветерок гонял слабую рябь. Красноармеец с подоткнутой шинелью, не разбирая дорожек, шел по лужам, опустив голову, и, казалось, ничего не видел под собой. К плечам его лямками был прикреплен термос и висела винтовка с привернутым штыком, густо смазанным ружейным маслом, на поясе висели туго набитые подсумки. Все казалось тяжелым: и термос, и винтовка, и подсумки с патронами, и, казалось, красноармейцу, невысокому и узкоплечему, не под силу таскать весь этот груз. Но стоило ему только увидеть командира полка и рядом с ним известного каждому солдату комбата морской пехоты, как боец приободрился, сразу перешел на дорожку, подтянулся. Поздоровавшись, солдат той же твердой походкой завернул за угол, где начинались ходы сообщения.

— До безразличия еще далеко, — сказал Степанов. — Ты знаешь, откуда этот красноармеец? Из хорошей, хлебной Ставрополыцины. Был председателем колхоза «Первая пятилетка», а началась война, добровольцем на фронт попросился. Оставил за себя женщину, переписывается с ней. Сюда даже, на плацдарм, письмо недавно пришло. Пойдем‑ка, я низом поведу, а то опять из крупнокалиберных бьет, шут его дери.

Низовой тропкой Букреев дошел до капонира старшего морского начальника. Узкое отверстие, пробитое в глинище, вело в блиндаж, напоминавший какую‑то часть корабля. Все здесь было оборудовано в результате рискованных заплывов, все снято было с погибших «охотников». Матросы на плотах доставили койки, отвинченные в кают- компании, стол с внутренним ящиком, тумбочки, резиновые маты, вешалки и даже плафоны, привинченные к потолкам.

Горбань лежал на корабельной койке, возле него расположились Таня и Тамара с аккуратно уложенными локонами, видневшимися из‑под ушанки. Девушки встали при появлении комбата, а Горбань тоже сделал попытку подняться.

— Лежи, лежи, — Букреев поздоровался со всеми за руку, присел у койки, — что говорит медицина, Горбань?

— Пятку пробило, товарищ капитан.

-— Что скажет медицина?

— Не хотел перевязываться, — сказала Таня, — еле уговорили. Ранили, намял еще дополнительно и развезло. Видите, жар. Температура даже поднялась.

— Что же ты, Саша?

— Я думал — так себе.

— Так себе! Деревенщина, — строго пожурила его Таня.

— Придется отправить на Большую землю.

— Не поеду.

Если нужно будет, — поедешь, — сказала Тамара, поглядывая веселыми глазами на Букреева. Товарищ капитан, я прошу, — Горбань приподнялся. — Перевязали и ладно.

— Ладно, помолчи. Отлежись пока.

— А кто с комиссаром будет, товарищ капитан?

— Не твоя кручина.

— Будут еще катера? — спросила Таня.

— Обещали прислать. Надо вывезти тяжело раненых.

— Меня только в тяжелые не зачисляйте.

— Хорошо, не зачислим, Саша, — Таня погладила его спутавшиеся волосы, — до свидания, Санчо–Пансо.

— До свидания, Таня.

Тамара тоже собралась уходить и стояла возле Тани, покусывая губы и с тем же лукавым вниманием изучая смущавшегося под ее взглядом Букреева.

— Если будет катер, товарищ капитан, узнаете насчет Курасова? — спросила Таня.

— Все узнаю. Он наверное опять у Чушки.

— Где же? Вероятно там.

Тамара кивнула головой и вышла из капонира с пренебрежительно откинутой головой и таким же выражением, застывшим на ее красивом, тонком лице.

— А она не похожа на ту, что вы мне тогда описали?

— Это все напускное, Николай Александрович.

Букреев остался один возле Горбаня.

— Когда же письмо на «Севастополь» будем писать?

— Придется с Большой земли.

— Теперь можешь отчитаться.

— Вот когда вручат орден, тогда и напишу на линкор.

— Примета?

— Просто так, — Горбань замялся. — Придумал сам для себя такой морской порядок.

Они поговорили о разном и заговорили о Батракове. Горбань беспокоился, как будет обходиться без него комиссар, что будет кушать, «не попадет ли в какой‑нибудь случай».

— Трудно стало с ним, — искренно сетовал Горбань, — очень он смелый человек, ходит, куда надо и куда не надо. Ранили меня тоже по дурному случаю. Идем по берегу, вижу песок бьет по рукам, стреляют. А он идет себе шагом и идет. Ну, пока уговорил его свернуть, мне и попало. И то еще плохо, что он дюже глуховат стал.

— Как же вы с ним обходитесь?

— У нас морской порядок, — если потеряемся, он меня окликнет, а не я его. А я старался нарошно теряться, а сам слежу. Он обо мне беспокоится, и не так спешит. Живу с ним, как с отцом, товарищ капитан. — Горбань застенчиво улыбнулся. — Он меня, слышали, называет Сашкой. Сначала не привыкал никак. На корабле так не положено…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Три дня пролежал Горбань в капонире. И ежедневно Батраков навещал его, приносил что‑нибудь из пищи и долгонько просиживал у кровати своего ординарца. Беседы их, — если послушать со стороны, — носили странный характер; казалось, они все время ссорились между собой. Батраков, чувствуя, что так или иначе виноват в ранении ординарца, говорил с ним как‑то нарочито грубовато. Горбаню же казалось, что комиссар на него гневается, и он пытался искупить свою неизвестную вину, приступив к исполнению своих обязанностей.

Попытки Горбаня раньше времени покинуть койку встретили сердитый отпор Батракова. Так и уходил комиссар, досадуя на себя и в то же время оставляя Горбаня в растерянном состоянии.

Иногда раненый ковылял к телефону и разговаривал по душам с приятелем Манжулой, хотя тот обычно только выслушивал друга. Лежа на койке, Горбань в который уже раз пересчитывал заклепки на бортовом листе, содранном с катера и теперь приспособленном к потолку. С тоской сильного человека, вынужденного бездействовать, Горбань прислушивался к непрерывной стрельбе и рокоту моря. Волны шуршали камешками и навевали дурные мысли, такие естественные в одиночестве.

Нога распухала. Горбань боялся, что она теперь не влезет в сапог. На утро после посещения комбата Горбань обнаружил возле койки домашние туфли, сшитые из шинельного сукна. Он подумал, что их забыл Букреев, но спрошенный по телефону Манжула недовольно буркнул: «Подарил товарищ капитан».

На четвертые сутки в пасмурную погоду от Тамани прорвался катер с продовольствием и боеприпасами. С появлением судна старший морской начальник оживил свое «учреждение», и в капонире за корабельный столик уселся дежурный, а сам старморнач отправился на берег для спешной разгрузки:

Вскоре после прихода катера из КП позвонил Манжула и сообщил приятелю о приезде его сестры Раи.

Пораженный неожиданной новостью, Горбань пробормотал в трубку что‑то невнятное, но вдруг услышал такой знакомый, быстрый с картавинкой, голос сестры. «Я здесь, Саша… Мы будем воевать вместе, Саша. Я быстренько пойду к тебе».

Как ни скучал Горбань по оставленной на Большой земле сестре, но ее приезд расстроил его. Сюда, в такое время! Он прилег на койку и с какой‑то ненавистью разглядывал свою забинтованную ногу, поджидая сестру.

Рая пришла веселая, одетая в чистенькую шинель (от таких шинелей давно здесь отвыкли). Сестру сопровождал сам старморнач. С шумными восклицаниями сестра набросилась на брата, принялась его целовать, тормошить. Горбань почувствовал давно забытые им запахи духов, пудры; целовал ее тугие, холодные щеки, покрытые смуглым румянцем, смеющийся рот.

— Отпусти, медведь, — вывернулась она, — я привезла тебе подарок.

— Покушать?

— Покушать? Нет. Я подарю тебе наган, Саша. Помнишь, ты еще мальчишкой мечтал именно о нагане?

Из санитарной сумки она вытащила быстрыми своими пальчиками с розовыми ногтями наган в обмятой кобуре.

Подарок был отложен Горбанем в сторону без особого ликования, что несколько обидело сестру. Она приподняла свои черные брови, подбритые поверху, покривилась.

— Какое равнодушие, подумайте!

— Как ты попала сюда? — тихо спросил Горбань, — и зачем тебя сюда принесло?

— Принесло? — Рая засмеялась, хлопнула брата по лбу, быстро сняла шинель, оставшись в хорошо сшитом кителе с беленькими погончиками лейтенанта медицинской службы. — Видите, слышите? — ее глаза блеснули в сторону старморнача, молоденького офицера с полными, юношески свежими губами, алевшими под жесткой ше- тиной небритых усов. — Сказано, брат! А если бы девушка–невеста приехала, не обижал бы так… Отвечаю тебе, непутевый. Попала сюда благодаря любезности контрадмирала. Узнала, что ты ранен, и попросилась.

Что‑то напевая и покачивая плечами, она быстро опорожнила свою сумку, встряхнула белую клееночку и разложила на ней привезенный с собой хирургический инструмент.

— А теперь посмотрим рану, — она раскрутила бинты, сняла пропитанную мазью повязку. — Перевязывался три дня назад? Угадала?

— Верно. Угадала.

— Так… так… Распутаем… Опухоль! Так больно?

— Нет.

— А так? — она нажимала пальцами припухшую загорелую ногу брата, внимательно вглядываясь в него. — Больно? — Тут тоже больно… Чего же молчишь? Вылечим и пустим в строй.

Задержавшись на Огненной земле, Рая сразу сдружилась с Таней и помогала ей в госпитале. Тамара почему‑то недружелюбно приняла Раю и скептически наблюдала за ней.

— Мне не нравится эта несносная болтушка, — призналась она Тане. — Стоило ей появиться, что стало со всеми мужчинами. Переполох.

— Уже и переполох, — укоризненно заметила Таня.

Подходил к концу ноябрь. Горбань, почувствовавший себя лучше, вылез из своей норы и снова укрепился обеими ногами на земле. А выйдя из капонира, Горбань загрустил. Уже не бродила по его открытому лицу безмятежная улыбка, не был спокоен тот короткий сон, который редко теперь ему доставался. Ординарец бегал прихрамывая, выполнял разнообразные поручения комиссара и всегда, если это было по пути, сворачивал в сторону белокаменного здания школы. Он засиживался у сестры и с видимым удовольствием, от которого разглаживались ранние морщинки на его лице, слушал болтовню сестренки, как он ее и мысленно и вслух называл, и в свой подземный «дворец» возвращался в плохом расположении духа.

Чуткий Батраков, уловив эту перемену, по душам, когда они остались вдвоем, объяснился со своим Сашкой. Не потому грустил ординарец, что кое‑кто не спроста начинал отдавать предпочтение его сестре, не потому, что все больше фыркала Тамара. Горбань боялся потерять сестру на Огненной земле. Он знал о концентрации немецких войск вокруг плацдарма, знал о тех испытаниях, которые должны вот–вот обрушиться на их голову, и глубокая тоска разъедала его сердце. «Тоска по сестренке» — откровенно, как отцу, признался он комиссару.

Батраков с болезненной ясностью восстанавливал в памяти первые дни борьбы за плацдарм и первые стычки и с майором Степановым и с самим командиром дивизии. В душе ничего плохого не тая, он все же избегал лишних встреч с ними, сознательно замкнулся только на своем батальонном участке и предпочитал все оперативные вопросы и зачастую даже связь с политотделом дивизии проводить через своего комбата. Но выслушав очень понятные ему тревоги ординарца, комиссар лично отправился на КП дивизии и попросил передать радиошифровку Мещерякову. По своему обыкновению контр–адмирал не задержал ответа и в тот же день поступило его приказание.

Обеспокоенная неожиданным вызовом, Рая прибежала к брату и, узнав от него всю правду, поругалась с ним.

— Наконец‑то уедет от нас эта женщина, — торжествовала Тамара.

Горбань не отрывался теперь от моря, стараясь распознать в его шумах приближение спасительного судна. Кто‑то должен был прийти за ранеными из Тамани и увезти сестру. Но успеют ли? Глухая артиллерийская канонада доносилась с северо–востока. «Работала Чушка» — как говорили здесь. Когда «работала Чушка», корабли притягивались туда и побережье пустело от Тузлы до Сенной. Разорванные в клочья дымовые завесы, прикрывающие переправу, клубились вместе с туманом над проливом и напоминали облака заводского дыма, отработавшего свое и выброшенного трубами в пространство. Тендер пришел тогда, когда Горбань, повесив на крюк у амбразуры морской великолепный бинокль, высказывал свои горькие мысли попрежнему румяному Кулибабе, — пытавшемуся «смастерить» подобие супа из каких- то малосъедобных трав, добытых им с риском для жизни на огородах, простреливаемых немецкими снайперами, занявшими господствующую высоту сержанта Котлярова.

— Сестренка Раичка последняя во всем может быть нашем роде, — говорил Горбань, беспомощно разводя широкими кистями своих рук, — мамашу пока не обнаружили, выжила или нет после немца, не знаю… И кто ее заставлял ехать сюда? Что ей мало было места на Большой земле?

Свежий ветер ворвался из двери, открытой Манжулой. Он вошел нагруженный ящиком с патронами. Свалив ящик с плеч, он прикрыл дверь, захлопнул засов, с ржавым стуком упавший на скобку.

— Тендер пришел, Сашка.

— Где?

— Уже ошвартовался.

— Что же ты молчишь?

— Суета — неодобрительно пробасил Манжула, — что же я тебе…

Манжула хотел возразить приятелю и собрал уже в мыслях кое‑что, чтобы наконец‑то хоть раз осадить его, но Горбаня не было.

Рискуя сломать себе шею, Горбань, не считая ступенек, скатился по обрыву, измазавшись глиной по самую макушку, придерживая готовую слететь от ветра и бега бескозырку. Горбань достиг «причала», как громко именовалась дощатая кладка, где принимались шлюпки и плоты.

Командир тендера боцман с сизыми щеками, украшенными бакенбардами, как какой‑нибудь шотландский матрос, с трубкой в прокуренных зубах и в сдвинутой набекрень мичманке поторапливал довольно крепкими словами двух красноармейцев, неумело вязавших плоты из досок и сельдяных бочонков.

— Не ночевать сюда пришел, — хрипел боцман, сплевывая желтую слюну, — шевелись! Вяжи схватку рифовым узлом! Все одно, уйдем, плоты на дрова пустите. Рифовым вяжи!

Плоскодонная лодка и тузик, тяжело окунаясь, перевозили боеприпасы. Плоты же вязались для переотправки на тендер тяжело раненых, которых должны были поднести из госпиталя. Боцману нужно было поскорей убраться отсюда во–свояси, поэтому приходилось торопить солдат. Заметив Горбаня, боцман осмотрел его матросский костюм.

— Браток, помоги им! — крикнул он и вдруг захохотал. — Парень! Тебе не жалко скоблить каждое утро свою морду? А? Вот бородка!

Боцман смеялся, на его сизых щеках дрожали бакенбарды, волны крутились у его ног, и вода скатывалась по смазанным жиром выс оким сапогам с раструбами голенищ, поднятыми почти до самых пахов. Пена летела на его спину, на грудь, будто зашитую в порыжевшую кожу реглана, покрытую жемчужными каплями. Завидным очарованием дышала вся его фигура на кромке прибоя, в мокром песке, среди пены, брызг и соленого пасмурного ветра. От всего этого был теперь практически далек Горбань. Море даже стало недругом, отделив его от своих. И может быть от этой горькой зависти захотелось ему сбить спесь с «торгаша», поставить его на свое место.

— Эй ты, салага! — небрежно сказал Горбань. — Ты не грузил еще в свое корыто девушку, лейтенанта, медика?

— Салага? — боцман сунул трубку в карман. — Я салага! А ты, что плавал на гальюне, рыбья чешуя?

Ординарец решил уже сцепиться с человеком, так неуважительно ступившим на их землю. Но к берегу спускались сестра, комиссар и за ними в сопровождении Тани и Котляровой несли раненых, завернутых в серые трофейные одеяла. С другой стороны из хода сообщения выскочили моряки и среди них был сам Рыбалко. Моряки на ходу снимали пояса, ватники, стаскивали через головы гимнастерки. Казалось, они, разгоряченные зноем, стремились быстро искупаться в море.

Батраков направился к плотам.

Горбань очутился возле сестры.

— Я думал, ты уже в тендере. Сашка, где ты так выпачкался. Повернись. Ай, ай, ай, — она всплеснула руками. — Таня, видишь моего милого братца?

— К тебе спешил, кувырком.

Он пошел рядом с ней. Она попрежнему болтала без умолку и с ним и с Таней, сдержанной и грустной.

Окончив вязку и проверив прочность креплений, моряки, быстро и не стесняясь присутствия женщин, разделись теперь догола. Тяжело раненых положили на два плота.

Надо было осторожно довести плоты до тендера. Для этого люди и разделись, чтобы фактически на руках доставить тяжело раненых. Еще смуглые от летнего загара, сильные, с хорошо развитыми бицепсами, игравшими под эластичной кожей, матросы вошли в воду и легкий пар окутал их тела. Боцман теперь уже не бранился, не покрикивал. Он стоял наклонившись и, затаив дыхание, следил за людьми, так просто вошедшими в ледяную воду и машинально повторял все их движения.

Люди шли по пояс в воде. Волна накрыла их спины. Руки приподнялись, чтобы удержать плот. Виднелись наполовину погруженные бочки, носилки и раненые, прикрытые поверх одеял зелеными плащ–палатками. Не различишь спин, а видны только головы и светлые точки сжатых кулаков у окрайков плотов.

— Холодно, — сказала Таня, вздрагивая всем телом.

— После такой баньки спирту бы, — боцман повернул к Тане свое украшенное странными бакенбардами лицо.

— Спирта нет, — сказала Таня, смотря туда, где между остовами «охотников» в бледном тумане потерялись и плоты и сопровождавшие их люди.

Через несколько минут вслед за тузиком, низко осевшим под грузом патронов, на волнах показался пустой плот, потом второй, послышались крики, и моряки быстро пригнали плоты к берегу.

— Давай скорее, а то в предбаннике дует, — крикнул выпрыгнувший на песок Жатько. — Не надо мне шубы- бы–бы, шубы–бы–бы. У меня есть два халата–та–та, та- та, та–та–та…

На плот перенесли Горленко. Завернутый в одеяло и привязанный вначале ремнями к самим носилкам, а потом уже стеклинями к плоту, он мог только чуть–чуть поворачивать голову и со страдальческим удивлением посматривать на людей.

— Сейчас доставим голубым экспрессом, — сказал Жатько, опускаясь возле Горленко и дело–вито проверяя вязку.

От тела Жатько уже не шел пар. На спине шевелились лопатки и под кожей ходили клубки мускулов.

— Ты озяб, — тихо сказал ему Горленко.

Жатько ничего ему не ответил, поднялся, подозвал товарищей.

Таня прикоснулась губами ко лбу Горленко, а Батраков, очень любивший его, боясь «разрюмиться», буркнул ему на прощание что‑то невнятное.

Моряки повели плот. Пена летела на согнутые спины, на головы. Вот они окунулись в воду. В тумане закричал баклан. Волна пришла и замыла впадины в песке от голых ступней.

Рядом с притихшим боцманом жадно курил Рыбалко, с хозяйской настороженностью наблюдавший за плотами.

— Дотянули, — облегченно выдавил он, — довели Горленко.

На передовой противник начал огонь длинными, богатыми очередями и сразу из нескольких пулеметов, а десантники отвечали редко и зло. Рыбалко повернулся и прислушался к перестрелке, как к фразам, написанным на хорошо понятном ему языке.

Моряки быстро одевались. Из госпиталя пришла Тамара. Сидя на камне, она искоса посматривала на одевавшихся моряков. Подошла проститься Рая. Тамара лениво и как будто нехотя протянула ей руку. Рая расцеловала Таню.

— Помни наш уговор, — сказала Таня.

— Все, все передам ему. Передам все наши длинные разговоры.

— Не расстраивай только его. Скажи, что здесь все в порядке. Скажи ему обязательно… — Таня взглянула своими серыми глазами на подругу и решительно добавила: — Люблю его. И… хочу встретиться с ним.

Рая устроилась на тузике вместе с боцманом. На весла сел Горбань. Перегруженный тузик внесло на волну. Гор- бань осторожно повел шлюпку и пристал к тендеру. Моторы тендера заработали, и дым топлива клубился между ржавыми остовами кораблей. С борта протянулись чьи‑то руки, приняли боцмана и сестру, и Горбань остался один.

— Саша, прощай, — сказала Рая, наклонившись сверху.

— Прощай, Раичка.

Тендер отвалил задним ходом, погнав по заводи кудрявый бурун. Тузик подбило к проломленному борту «охотника». Горбань увидел водоросли, зацепившиеся за перегородки, набухший пробковый пояс, повисший на ржавом моторе, чуть–чуть торчавшем из воды. Тендер пропал в полосе густого тумана. Горбань оттолкнулся и, выскочив на свежую волну, понесся к берегу, со злым наслаждением работая веслами, которые скрипели в его сильных матросских руках.

Брошенные плоты раскачивались на волнах. По морю стреляли противокатерные пушки. Оттащив тузик подальше, Горбань вернулся и не заметил, как очутился по колени в воде. Его чуткий слух уловил гуденье дизелей «бэ–дэ–бэ», и это наполнило все его существо тревогой… Неужели «бэ–дэ–бэ» пошли на охоту и настигнут тендер?

Дежурный по причалу вышел из капонира в тайной надежде зацепить удочкой что‑нибудь для своего голодного желудка.

— Нельзя так, — сказал он Горбаню, — нога‑то еще еле–еле, а ты мочишь и трудишь ее. Сеструха будет в порядке, а ты какую‑нибудь холеру подцепишь.

Дежурный почти силой отвел Горбаня в капонир и долго рассказывал ему что‑то, пытаясь развеять его тревожные мысли.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Вечером из Тамани сообщили о благополучном возвращении тендера. Это было последнее судно, навестившее Огненную землю. Погода окончательно испортилась. Пенные валы грызли обрывы, вымывали даже колья заграждений и минные поля. Часто брошенные волной камни падали на мины, и грохот взрывов на берегах заставлял тех, кто дежурил на компункте, бросаться к амбразуре. Может быть десант? Самоходные баржи ходили на виду у всех, за отмелями, обстреливая плацдарм. Призванная на помощь таманская артиллерийская группа била по морю, но за все время только одна баржа была подожжена и то только потому, что попала ночью на мель и не могла сняться до рассвета. Самолеты встречались бешеным огнем многослойного зенитного пояса. Бомбить можно было только с больших высот и только тылы немецких войск. Девушки–гвардейцы больше не появлялись на своих «У-2». «Забыли женихов», — шутили моряки, посматривая вверх и тщетно пытаясь услышать трескучий шумок легких авиационных моторов.

Артиллерия врага била теперь прицельно, и приходилось переносить пулеметные и минометные точки на новые места. Немецкие радиоустановки кричали почти круглые сутки, предлагая нашим капитулировать. Им отвечали выходившие на передний край Степняк и краснофлотец Бычков. Их слова никак нельзя опубликовать.

К концу ноября противник начал подтягивать пехоту и танки, насыщая ближайшие села свежими войсками. Захваченные пленные на допросах не скрывали замыслов своего командования. Гладышев прощупывал кольцо во многих местах и везде оно было сжато. Боевые разве- дывахельные группы не могли проникнуть далеко в глубину, хотя возглавлялись опытными и смелыми офицерами. Казалось, — никакой отдушины нет, словно из барокамеры, отсасывали отсюда последний воздух.

Реально представляя себе положение, Букреев как разумный человек не мог ни на кого сетовать. Противник ставил в безвыходное положение группу Гладышева, чтобы вынудить советское командование принять меры к их выручке и тем самым ослабить и лишить коммуникаций десантные войска главного удара. Задача десанта Огненной земли, несмотря на вынужденное бездействие, — сковывать крупные силы врага и лихорадить германское командование, даже при нынешних обстоятельствах по- прежнему оставалась неизменной. Возникал только вопрос: «Насколько долго это могло продолжаться?

»В батальоне морской пехоты оставалось триста восемьдесят человек. Локти давно разомкнулись и люди стояли далеко друг от друга. Они сражались не только с врагом, но и с голодом, с холодом, с общей усталостью от атак первых дней, затем от огня с моря, с земли и с воздуха. На Огненной земле не могли разжечь костров, не могли согреться, почти не спали. Моряки просили передать по радио всей стране только одно — Огненная земля держится. Им казалось, что даже во время таких крупнейших событий за их подвигом следят все. Они не знали, что их страдания пока еще не известны всему народу, и только войска их фронта и жители прибрежных районов Таманского полуострова следят за огнем, горящим на туманных берегах Крыма.

Второй день на командном пункте питались только супом, сваренным из гнилых свекловичных листьев и заправленным кусками свиной кожи, найденными в рыбачьих домах. Последний запас сухарей отдали на передовую.

В ночь под третье декабря Букреев поручил Манжуле и Горбаню точней разведать болото, лежавшее между озером и морем. Ординарцы ушли, и Букреев до зари просидел в окопах второй роты. По кочковинам ползли лучи прожекторов. Редкие, как их называли, «дежурные» снаряды поднимали столбы грязи и за ними с хрипом затягивались воронки. У озера слышалось фыркание моторов, крики немецких солдат, и, как всегда, поднимались и повисали над водой ракеты. Заметно было, что болото мало привлекает внимание противника; очевидно, оно считалось трудно преодолимым естественным препятствием. Болото могло стать той отдушиной, откуда прорвется свежий воздух.

Отпустив ординарцев, Букреев не был спокоен. Он прислушивался к винтовочным редким выстрелам, долетавшим из мрака, к разговору Степняка с каким‑то краснофлотцем, но думал больше всего о том, оправдаются ли его предположения, будет ли болото «отдушиной».

Заря начиналась по–зимнему. Темнота постепенно бледнела. Вырисовывались высоты, задымленные туманом, бугры брустверов и воронок, и люди, лежавшие в нишах возле своего оружия. Кто‑то прошел по траншейному зигзагу, и послышалось хлюпанье ног, и чей‑то негромкий голос сказал: «Павленко, чем будем снедать?» Павленко ничего не ответил. Снова — «хлюп–хлюп–хлюп», покашливанье и предрассветная, сонная тишина.

Степняк казался похожим на утопленника, а когда‑то контр–адмирал называл его красавцем…

По болоту кто‑то шел. Медленно, осторожно. Но как ни таился человек, топь «хлюпала» и выдавала его.

— Возвращаются, — сказал Степняк.

Первым в окоп спрыгнул Манжула, за ним Горбань.

— Как свиньи в калюжине, — хихикнул краснофлотец, стоявший в узкой нише, невдалеке от Степняка, — как только можно так вымазаться?

Ординарцы заметили комбата, приблизились к нему. Манжула хотел было доложить результаты разведки, но Букреев прервал его и повел разведчиков за собой.

На компункте он заставил ординарцев умыться, снять куртки и только тогда выслушал их. Они прошли все болото, добрались до дамбы, перевалили ее и достигли поселка, куда решили не заходить. Там — немецкие части. Манжула рассказывал медленно, продумывая каждое слово, и Букреев его не торопил.

— Итак, болотом пройти можно?

— Мы прошли.

— Дамба укреплена?

— Стоят крупнокалиберные, товарищ капитан.

— Сколько, Манжула? Только не вскакивай, сиди.

— Трудно подсчитать, товарищ капитан, штук пять.

— А дальше?

— Артиллерия, как положено. А потом степь.

— Когда мы пробирались, прислуга, видать, спала, —• добавил Горбань. — Можно было ее взять….

— И все, товарищ капитан, — добавил Манжула. — А харчей только ось…

Он засунул руку за пазуху гимнастерки и вытащил бутылку, заткнутую кукурузной кочерыжкой, и узелок с лепешками, сплющенными, очевидно, оттого, что приходилось много ползать.

— Где же вы достали?

— Там у ровчака нашли в хате одну старушку. Сказали ей: «Мамаша, наши командиры дюже охляли, спеки чего хочешь?» Спекла старушка и самогонки дала…

И у Манжулы неожиданно задергались губы, увлажнились глаза и он замолчал, отвернулся. Букреев позвонил командиру дивизии об успешных результатах разведки.

…В десять часов началась воздушная атака Огненной земли. Весь день, без перерыва, налетали пикирующие бомбардировщики и со свистом бросались вниз. Земля тряслась, стонала. Бомбы вырывали огромные ямы. Ночью после ураганного огня поднялась в атаку германская пехота, поддержанная танками и самоходными пушками. Немцы атаковали позиции стрелковой дивизии, и моряки видели, как разгорался бой на левом фланге.

— Самое страшное, — крикнул Курилов, лежавший в окопе рядом с Букреевым, — атакуется сосед, а мы в стороне.

Его глаза блестели очень близко и искривленный рот выбрасывал еще какие‑то слова, которых нельзя было расслышать.

Гладышев приказал немедленно подбросить сотню моряков. Мимо быстро шли люди, пригибаясь и разбрызгивая грязь. Люди шли молча, один за другим, слышалось их тяжелое дыхание. На помощь дивизии пошли куников- цы, герои новороссийского штурма, бойцы за перевалы. Вместе с ними ушли последние из «тридцатки» Кондратенко.

Днем было выведено из строя двадцать восемь человек, теперь было отдано еще сто. В батальоне осталось двести пятьдесят два человека.

Захватившие южную окраину поселка немцы были выбиты моряками врукопашную.

Поднялась оранжевая луна с выщербленным краем. Кровавый ее свет лег на поле боя, покрытое трупами и обломками оружия…

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Все ждали утра, и оно пришло, но не для всех. Рассвет был бледен и холоден. Гребни волн летели, накрытые белым кружевом. Далеко отсюда, между двумя полуостровами, носились, как голуби, стаи чаек.

— Мне приснилось, Шулик, будто я в станице, — сказал Брызгалов, — и сижу на лавочке возле хаты. Пыль приснилась и камыши, и лодка, и сеть–раколовка приснилась.

Брызгалов напился воды и лег. в свое нагретое, глинистое место.

— У меня зашлись ноги, — сказал Шулик, в свою очередь, — мне ничего не снилось. А я люблю, когда снится что‑нибудь. Интересно. Давай, готовь пулемет, Брызгалов. Что‑то вчера два раза заедало на подаче и в замке.

Шулик и Брызгалов пришли на левый фланг помогать армейской пехоте и сейчас разговаривали, сидя в окопе вместе с красноармейцами, которые чистили винтовки, мазали их синим ружейным маслом. Солдатам тоже нечего было есть и мало было боеприпасов, но они снесли к пулеметам винтовочные патроны и сами черными от ружейного масла пальцами набили ленты. Полотняные ленты сделались сразу тяжелыми, скрутились и были похожи на змей, свернувшихся в клубок в утренней дреме.

Штурман–штрафник, широкоплечий мужчина, с таким же широким, квадратным лицом и белесыми бровями, лежал на боку, прислонившись щекой к автомату. Вчера штурман дрался великолепно. Сам командир полка Степанов поблагодарил его и записал фамилию в книжку. «Боевое Красное знамя заработал, — говорили вчера красноармейцы. — Полковнику майор доложит, а тот зашифрует штурмана командующему и готово боевое Красное Знамя».

— Спишь, штурман, — сказал Брызгалов.

— Не сплю, — ответил тот лениво, разлепив набрякшие веки.

— Ты все знаешь. Скажи, когда немец начнет?

— В десять ноль ноль начнет немец, — сказал штурман и снова прикрыл веки.

— Ой, дай бы дожить бы до свадьбы, женитьбы, — сказал Шулик.

— Птица не поет, трава не растет, — неопределенно заметил Брызгалов, подставляя худое лицо скупым лучам солнца.

Возле школы в яме курился дымок. Тамара, присев на корточки, подкладывала щепки под закопченное днище ведра и удивленно раскрытыми глазами смотрела на синие язычки огоньков, бежавших по щепкам. Она варила кофе для раненых.

Из подвала вышла Таня с полотенцем на плече, с кружкой и зубной щеткой в руках. Зубы она будет чистить мелкоистолченным мелом, найденным в школе. Таня обязательно забрызгает мелом ватник, а потом, умывшись, рассмотрит, вскрикнет: «Опять», и быстрыми движениями ладошки почистит пятнышки.

Все это Тамара знала раньше, и поэтому ей было скучно. Ночью она устала: до утра раненых принимали и укладывали вповалку, использовав даже койки, где спали девушки–санитарки. Тихое утро предвещало недоброе. Таня умылась. Аккуратными движениями пальцев опустила подвернутые для умыванья рукава, застегнула пуговки и на рукавах гимнастерки и, накинув на плечи ватник, подошла к Тамаре, присела возле огня.

— До десяти закипит?

— Трудно сказать, закипит ли. Ведрище какое.

— В десять штурм. У них расписание.

— Скучно жить по расписанию даже на войне.

— Сегодня мне придется итти на передовую.

— А тут кто?

— Котлярову оставим. А завтра она пойдет. А тебе все время здесь придется быть. Ладно?

— Ладно.

— Я пойду, Тамарка. — Таня встала, помедлила. Милая, горькая улыбка дернула ее губы. — Будем когда- нибудь вспоминать это утро, Тамара. Сядем это такими старушечками–одуванчиками и прошамкаем: «А помнишь?»

— Не хочу быть старушкой–одуванчиком.

— У старости есть тоже свои прелести. — Таня сделала шаг вперед, потом быстро обернулась. — Давай поцелуемся…

— Зачем? — Тамара поднялась и ее красивое лицо выразило испуг.

— До вечера не увидимся.

Они поцеловались. Таня, опустив голову, пошла в подвал. Вдали громыхнуло, и рокот тяжелыми отдаленными звуками долетел сюда от моря. Стреляли у Керчи.

Из подвала, согнувшись под рельсовой балкой, вышел доктор. Провалившиеся его щеки заросли рыжеватым волосом, глубоко запавшие глаза смотрели остро, внимательно и не совсем добро. Приложив ладонь к глазам, он смотрел в сторону Керчи. Опустив ладонь, повернулся, кивнул Тамаре.

— Я сейчас бы съел бутылку кефира, — сказал он, — с сахаром.

— Меня удивляет, почему люди в такие, казалось бы, трагические минуты говорят пустые фразы, говорят не то, что думают. Неужели вы думаете о каком‑то кефире, доктор?

— Конечно, нет.

— А к чему же вы о нем говорите?

— Я думал, вы думаете о кефире…

— Не обижусь. И знаете почему?

— Почему?

— Мне все равно.

— А если сейчас очутиться там?

Доктор указал в сторону Керчи.

— А что там?

— У наших… с нашими… не сидеть в этой проклятой мышеловке.

— Я еще не продумала, — Тамара усмехнулась, но потом посерьезнела, подняла на доктора грустные глаза и уже без тени нарочитой шутливости сказала, — я хотела бы очутиться в Новороссийске.

— Именно в Новороссийске?

— Да… Повидать это место и его, Павла Звенягина.

— А–а-а, — доктор углубился в свои мысли.

— Странное желание?

— Нисколько. Мелинит, или, как там их называют, иницирующие взрывчатые вещества, все эти источники метательной силы не могут заглушить человеческих чувств, — сказал доктор очень серьезно. — Я лично ценю больше Роберта Коха или Сеченова, чем французского химика Бертолле, открывшего секрет взрывчатых свойств хлоратных составов, или инженера Нобеля, научившего мир пользоваться гремуче–ртутным капсюлем- детонатором. Я чрезвычайно жалею, что химия обогнала медицину. Нельзя так, если хотите знать. Зачем изобретать все более и более разрушительную взрывчатку, если у человека попрежнему остается одно сердце, ослабленные легкие, подверженная простуде носоглотка, желудок, ежедневно требующий пищи, чтобы поддержать столь хрупкий организм.

— Пацифист, — сказала Тамара.

— Я не пацифист, миленькая, — строго глянув на нее из‑под очков, заметил доктор. — Но хочу, чтобы эта война наконец‑то разучила кое–кого затевать сумасшедшие драки, которые не укладываются ни в какие кодексы человеческого поведения. Может, меня сегодня или завтра укокошат, как утопили моего коллегу Андрея Андреевича Фуркасова, но нельзя так дальше. Мне кажется, что только большевики разумно решили все эти вопросы, и от них в конце концов будет зависеть проблема движения вперед химии и медицины. Хотя, когда человечество будет отучено от мясорубки, пусть развиваются все виды наук. Даже и химия, если она прыгнет вперед, не страшна… — доктор вздохнул, выпустил воздух через усы и поднялся. — Кофе закипает, девушка. Если вам не трудно будет, нацедите и мне кружечку. Сегодня, очевидно, предстоит адская работа…

Вслед за уходом доктора началась артиллерийская подготовка. Снаряды рвались по всей площади и залетали в море. Тамара схватила ведро с дымящимся кофе и побежала в подвал. У входа на нее наскочила Таня с сумкой через плечо и автоматом.

— Опоздала я, Тамарка, — крикнула она.

— Только началась подготовка. Еще минут сорок в твоем распоряжении. Переждала бы, Таня.

— Пусти, родная.

Таня почти оттолкнула ее и выскочила наружу. Где‑то близко упал снаряд. Взвился вихрь земли, золы и щепок. Не выпуская из рук ведра, Тамара прильнула к стене. Горячее ведро обжигало ей колени. Только не упустить бы, не разлить кофе. Переждав вихрь, она быстро распахнула дверь и вбежала в подвал. Навстречу ей попался доктор в халате.

— Французский химик Бертолле напугал? — на ходу спросил он.

— Начали… там начали…

— Заметно и невооруженным глазом.

Сверху гудело, трясло. С расшатанных креплений осыпалась земля. Раненые стонали, бредили. Тяжелый устойчивый запах нечистого тела и лекарств держался в сыром подземелье.

— Сестра, — орал кто‑то требовательно. — Воды!

— Воздуха!

— Пустите меня!

В подвал вносили новых раненых, обсыпанных землей, черных, с оскаленными от страдания ртами. Доктор ампутировал руку сержанту, лежавшему, крепко стиснув зубы. Сержант не кричал, никого не ругал, хотя операцию делали без наркоза. Доктор ворчал на Надю Котлярову, помогавшую ему, и по временам тихонько приговаривал: «Бертолле, Бертолле…»

Атака снова пришлась на левый фланг. Геройски сражавшиеся красноармейцы полка Степанова вынуждены были отойти на двести метров. Букреев бросил на помощь Степанову еще полуроту своих моряков. Положение не изменилось. Немцы подвозили десантные группы на танках в самую гущу боя. К двум часам дня на позиции батальона двинулись свежие пехотные части немцев.

Сто пятьдесят моряков приняли ожесточенную атаку и с большими потерями для противника отбили ее.

Стреляли артиллеристы с Тамани по высотам, по приозерным складкам. Корректировщики лежали у своих раций оглушенные, окровавленные и передавали цели на Большую землю.

Незадолго перед атакой Букреев встретил спешившую в роту Рыбалко Таню. Путь ей преградил завал. Подниматься было опасно, так как участок простреливался пулеметчиками. Пока Манжула разделывал проход в завале, Букреев поговорил с Таней. На прощанье она подала ему руку и сказала с хорошей своей усмешкой: «Не обращайте внимания на мой маникюр».

Встреча произошла час тому назад. И вот она тяжело ранена. Манжула и Горбань несли ее. Таня сидела на их скрещенных руках, сразу ставшая какой‑то маленькой.

— Ножки мои, ножки, — шептала она, покусывая губы, чтобы не разрыдаться.

В школе с нее сняли сапоги, разрезав их. Обнажились ноги, розовая кость перебитой голени, кровь.

Доктор, осмотрев раны, неутешительно покряхтел:

— Не повезло, — сказал он Букрееву, — перебили обе ноги. Такая несуразность.

Надя Котлярова прикрыла подругу простыней, отвернулась. Ткнув ее пальцем в спину, доктор строго сказал: «Нельзя, нельзя». Потом у кадушки, куда сбрасывали использованные бинты и вату, вымыл мылом и щеточкой руки.

— У меня самого такая же на фронте. Помните, я говорил вам?

— Ее можно вылечить? Таню?

— Вылечить? — доктор протер очки, и на Букреева глянули увеличенные стеклами глаза. — Где вылечить? Когда?

Букреев наклонился к Тане, прикоснулся к ее лбу.

— Я поправлюсь, Николай Александрович?

— Поправитесь, Таня.

— Пока не расстраивайте его…

— Обещаю.

— Спасибо.

Белое пятно простыни, кадушка с бинтами и сырые, липкие ступеньки подвала. Кто‑то толкнул его у выхода и даже, кажется, обругал. Небо было затянуто дымом.

Он прошел по дворику школы, где когда‑то бегали беззаботные, перепачканные чернилами дети. Букреев не обращал внимания на посвистывание осколков. Откинув фуражку на затылок и расстегнув ворот, он думал только о Тане.

Любовь? Возможно. Но если есть чистая любовь, то это была именно она. Она помогала ему в тяжелых испытаниях. Букреев только сейчас понял, что он все время невольно старался быть мужественным и необычным, чтобы поймать одобрительный взгляд ее серых вдумчивых глаз. Она частенько наведывалась в кубрик компункта, и ее приходы были неизменно приятны его сердцу. Теперь она уже не могла притти, уже не было ног. У нее не было ног! Как ее вывезти отсюда? Может быть сообщить Курасову, но она просила ничего ему пока не говорить. Пусть горе наступит для него днем позже.

Холодное море било в берега. Скрученные волны набегали и снова мчались обратно, таская и обгладывая камни. Вечные, надоедливые волны. Тамани не было видно. Ветер словно раздробил и развеял те наши берега. Оттуда стреляли батареи поддержки.

В кубрике не было Батракова. Букреев знал, что сейчас он сражается как рядовой. Вот так и свалится, когда придет его час, придавив своим телом натруженные руки.

Командир дивизии больше не требовал поддержки. Бой шел везде, и везде нужны были люди. В сумерки немцы предприняли огнеметную атаку. Жидкое пламя, выброшенное стволами десятков ранцевых огнеметов, сжигало травы, обугливало трупы. На людях загоралась одежда и ее тушили, бросаясь в жидкую грязь на дно траншеи. Задыхались в дыму, срывали и выбрасывали обгоревшие куртки, но отбивали атаки, и никто не ушел, никто не струсил, не подвел товарищей…

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

В декабрьское утро, когда от приморских отрогов еще падали тяжелые и холодные тени, командующий объезжал десантные войска, укрепившиеся на плацдарме северо–восточной Керчи. Цепкий и сильный Виллис взбирался по крутым дорогам, прижимаясь к скалам, осторожно ныряя в свежие воронки, не засыпанные еще саперами, и выпрыгивал снова на дорогу.

В это раннее утро командующего видели на артиллерийских позициях, где, подняв длинные стволы с ажурными дульными тормозами, подготавливались к стрельбе уральские пушки–гаубицы, переправленные ночью с Чушки; его видели в траншеях пехоты, пробитых у русла речки на окраине Керчи; у полевых кухонь за развалинами крепости Еникале. Везде, где бы он ни находился, с кем бы и где ни беседовал, его внимание, его слух обращались туда, где сегодня за высокой грядой Митридата непривычно молчала Огненная земля.

Противник обычно начинал с десяти. Но сегодня гораздо раньше срока стартовали пикировщики Кессельринга и навстречу им полетели истребители воздушной армии Вершинина, завязавшие бой над степью за Акмонаем. К аэродромам врага были посланы «Петляковы», и где‑то в небе гудели возвращавшиеся с Дуная дальние бомбёры.

В окопах, на пристани, на аэродромах, у артиллеристов знали, что начался штурм Огненной земли. В глазах людей командующий читал обращенный к нему вопрос: «Как же быть?» Этот молчаливый вопрос казался ему упреком и заставлял его недовольно хмуриться и придирчиво относиться к мелким неполадкам. В дурном расположении духа он возвратился на командный пункт — небольшой, под железной кровлей дом, стоявший на возвышенности, правее причалов у Опасной. Выходя из машины, генерал почувствовал боль в пояснице, хотел остановиться, размяться, но, заметив его, уже замерли офицеры и рядовые, находившиеся у штаба. Генерал подбросил руку к козырьку и, не глядя ни на кого, прошел на крылечко.

Дом штаба с двух сторон, обращенных к противнику, был одет глухими, вровень с карнизами, стенами из дикого камня, усиленными брусовыми подпорами. С домом соприкасалась крыша подземного салона–убежища, накатанная бревнами и рельсами и поверху замаскированная дерном и маскосетями. Во дворе были отрыты щели полного профиля для укрытия при воздушных налетах и активном артиллерийском обстреле.

Командующий прошел к себе в кабинет, снял плащ и фуражку и, быстро поглаживая голову, присел к столу.

Адъютант — высокий черноватый подполковник с туго застегнутым воротником кителя, вошедший вместе с командующим, с учтивой предупредительностью ожидал приказаний генерала. Адъютант видел багровую, в крупных складках, шею командующего, коротко остриженные волосы и небольшую не по фигуре руку, прикрывшую приготовленные для просмотра бумаги. Сверху лежала расшифрованная радиограмма–сводка полковника Глады- шева. Командующий достал очки, заправил за уши роговые дужки.

— Попросите сюда начальника оперативного отдела, — не оборачиваясь, приказал он своим хрипловатым голосом.

Адъютант вышел. В приемной послышались негромкие голоса, осторожное шарканье подошв. Командующий не обращал внимания на эти посторонние шумы и вдумывался в скупые строки донесения. По личному опыту ему было хорошо известно, что значило для людей, занимавших площадь в пять квадратных километров, донесение: «Снова потеснили на двести–триста метров». Когда‑то также неумолимо уменьшалась севастопольская земля, и воспоминания о тех ушедших днях сейчас не оставляли его. «Букреев отдал на восстановление положения двести человек». Вчера Мещеряков, разговаривая по телефону, намекнул, что, пожалуй, можно будет разрешить десантной группе Гладышева самостоятельно прорвать блокаду. Но как прорваться! Оперативные сведения о противнике, обложившем Огненную землю, аккуратно подкалывались вместе с донесениями «оттуда». Соотношения сил изменялись с каждым днем. У Гладышева таяли и люди и территория, а у противника за последние сутки появились еще две новые гаубичные батареи, танковая рота и свежая команда, сформированная, по данным контрразведки, из немецких матросов, обслуживавших феодосийский порт.

Из окна был виден узкий, всегда задымленный язык Чушки, пролив, косо расчерченный белогривой волной, и мачты подвесной дороги, перетянутые сюда с перевала Небержет. Канатка поможет доставлять сюда боеприпасы, чтобы не загружать понтоны и катера. Все накапливалось, но с каким трудом! Все до последнего гвоздя, как говорится, нужно тащить сюда водой на этот небольшой кусок земли, завоеванный кровью людей, первыми форсировавших с Тамани Керченский пролив.

Несколько минут до прихода начальника оперотдела командующий мучительно думал, не поднимаясь из‑за стола. Он чувствовал почти физическую тяжесть, пенимая, что сейчас от него зависит судьба смелых людей, посланных им на Огненную землю. Он говорил с ними перед посадкой на суда, и они ждут сейчас от него поддержки. Нельзя рисковать кораблями, артиллерией, нельзя разрешить безрассудную операцию. Оставить сражаться? Люди сгорят в неравной борьбе. Что же делать? Вчера маршал сказал: «Мы наступаем!»

Выход только в наступлении. Так думает и маршал и член военного совета, так думают на ФКП. Для защитников Огненной земли наступать — это прорваться к главным силам. Но осилят ли они?

Дверь отворилась и, мягко ступая по ковру, вошел полковник с усталым худощавым лицом и настороженным взглядом. У начальника оперативного отдела установились правильные служебные отношения с командующим еще с моздокского степного фронта, отношения взаимного уважения и постоянного такта. Сегодня решался щекотливый вопрос, и полковник понимал душевное состояние командующего.

Левый фланг советско–германского фронта, в перспективе нацеленный на Балканы, держался под пристальным, неослабевающим вниманием Ставки. Начальник оперот- дела, присев у стола, высказывал свои соображения с осторожностью, выбирая из своего предыдущего военного опыта то, что могло при вынесении решения пригодиться сейчас. А решение об Огненной земле, хотя дело касалось небольшого числа людей, не относилось к ординарным вопросам, разрешаемым в штабах крупных воинских соединений. Кто‑то недавно выразился, что бойцы Огненной земли были людьми государственного масштаба. Правительство наградило многих из них орденами, а некоторые были представлены к званию Героев Советского Союза. Только среди «букреевцев» — тринадцать Героев Советского Союза. Солдаты и матросы и их офицеры, находившиеся на Огненной земле, выполнили одну из основных задач генерального наступления — показали пример форсирования водных преград, лежавших на трудном пути наступающей Красной Армии.

Стояла одна задача, предрешенная всем ходом событий, — наступать.

Командующий соединился по бронепроводу с Мещеряковым. Контр–адмирал в этот час находился в районе Сенной, в дивизионе Курасова, куда прибыл вместе с Шагаевым из Тамани. Мещеряков сообщил дополнительные сведения об Огненной земле. «Провианта нет. Вчера выдержали огнеметную атаку. Количество тяжело раненых увеличилось почти вдвое».

— Они могут прорваться, Иван Сергеевич?

— Единственный выход. Пустите вперед моряков, букреевцев. Только как быть с тяжело ранеными…

Закончив разговор с Мещеряковым, командующий глотнул из стакана чай, крепкий чай с сахаром.

В выжидательном, прямо устремленном взгляде полковника не было вопроса. Все было ясно. Сейчас нужно только оформить решение — вывезти раненых. Снова ответственность перед страной, перед семьями, женами, матерями и отцами, невестами и возлюбленными тех, кто должны беспрекословно выполнить его приказ.

— Уточним еще раз положение, — сказал командующий.

Положение Огненной земли известно, определено, вычерчено на штабных кальках. Полковник знал, как решение, созревшее в мыслях, превращается в неумолимое слово — п р и к а з. Он отвечал так, как будто все докладывал впервые. Командующий ходил по комнате, заложив руки за спину. Поскрипывали подошвы сапог. Он остановился у окна, внимательно прислушался. До его слуха дошел все нарастающий гром. Значит, Огненная земля еще держится. Было восемь часов. Штурм начался на два часа раньше обычного.

— Там нет пещер Севастополя или хотя бы таких гор, которые вначале нас сюда не пускали, а теперь помогают нам, — сказал командующий.

Отсюда были видны голые скалистые возвышенности и дорога, вырезанная в круто падающем взгорье. По дороге, под обстрелом гаубичных батарей, расположенных у Феодосийского шоссе, поднималась колонна грузовиков. Командующий наклонился к столу, не сгибая колен, положил на стол руки и смотрел на подвинутую ему кальку, испещренную условными знаками.

— Они должны сами прорваться, — сказал командующий. — Поставьте Гладышеву такую задачу… Прорваться. Захватить вот эти высоты, Митридат, причалы. И тогда мы от Чушки и наших крымских переправ пошлем и войска и корабли. Выполнение поставленной задачи в деталях предоставим Гладышеву. Ему там, на месте, видней. — Командующий приподнялся и посмотрел на полковника из‑под нахмуренных бровей. — В шифровке укажите — все вышедшие к главным силам будут награждены боевыми орденами. Все без исключения…

Отпустив полковника, командующий задумчиво загляделся на пролив, забеленный штормовой пеной, и на далекий срез открытого моря, будто зажатого между двумя гребнями гор.

Стреляли зенитки Чушки: очевидно, переправу опять беспокоили самолеты. По дороге к маяку поднимались тупоносые грузовики–фургоны, а ниже, возле стоявшего у обрыва домика, солдаты носили ведрами воду и ящики. Там же стоял «газик» заместителя начальника административно–хозяйственной части — суетливого, но делового подполковника, любившего хорошо поесть, щеголевато одеться и покуражиться над подчиненными ему из хозяйственных рот людьми.

На скамеечке, под деревцом, сидел пехотный офицер и внимательно пересчитывал деньги, вынутые им из сумки- планшета; два шофера курили у машин и хохотали. По тропке, от ветгоспиталя поднимался на белоснежном прихрамывающем полуарабе начальник ветгоспиталя полковник ветслужбы — самоуверенный и недалекий человек, на которого уже неоднократно жаловались подчиненные ему офицеры. Полковник проезживал полуараба под окнами командующего со специальной целью лишний раз попасться на глаза генералу.

Отведя взгляд от всадника, горячившего коня неумелыми покалываниями шпор и туго выбранными поводьями, командующий снова глядел на море, на далекие берега Тамани, плохо различимые отсюда. Ветер усиливался; погромыхивал лист железа, и схваченные с дорожки камешки и песок застучали по крыше. Генерал посмотрел на часы. Его, вероятно, заждались. Надо итти завтракать. Медленно закрыв папку с бумагами, командующий осмотрел себя в настенное зеркало и остался недоволен своим внешним видом, набрякшими веками, синими прожилками на щеках и каким‑то нездоровым, припухлым лицом. Он вздохнул и вышел из кабинета. В коридоре, у входа в салон, стоял часовой — бравый гвардеец в короткой шинели английского темнозеленого сукна. Часовой «по–ефрейторски» взял на караул и впился в генерала голубыми, на выкате, глазами. Командующий внутренно одобрил и выправку гвардейца, и броско сделанное «на караул», и это русское белобрысое лицо, сочетавшее в себе и уважение к начальству и гордость самим собой.

Командующий опустился вниз по крутой лестнице, освещенной электрическими лампочками.

Постепенно уходили шумы орудийной стрельбы, запахло отсыревшим неокрашенным деревом и еле уловимой плесенью подземелья. Кто‑то в салоне играл на пианино и очень фальшивил. Командующий, любивший хорошую музыку, поморщился и вошел в салон. От пианино поднялся полковник.

— Немного побренчал, товарищ генерал армии, — сказал полковник.

За стол усаживались тихо. Разноголосый говор, стоявший здесь до прихода командующего, прекратился.

В небольшом помещении салона стояли кровать и диван. На стенах, обшитых неокрашенными хорошо пригнанными досками, висела картина с деревенским пейзажем и карта советско–германского фронта. Одну стену занимало фальшивое венецианское окно, прикрытое занавеской. К салону примыкала кухня, куда было прорублено окошечко для подачи пищи. Из кухни доходили запахи пищи и приглушенные голоса прислуги, а в полуоткрытую дверь, ведущую в прикухонный тамбур, виднелись ступеньки второго, запасного хода, выводившего на площадку, противоположную фасадному дворику, откуда открывался вид на горы, Еникале и лощину, занятую ветгоспи- талем и резервными войсками, ископавшими землянками все склоны гор. Свежий воздух поступал сейчас не через вентиляционное устройство, а через эту полуоткрытую дверь. Но вместе со свежим воздухом доносились приглушенные подземельем звуки канонады, ближней — с плацдарма, более отдаленной — с кордона и Батарейки — с Тамани и устойчивый, нервирующий гул артиллерийского штурма — «оттуда».

Молчание за столом нарушалось только тихими вопросами обслуживающей салон пожилой женщины и стуком ножей и вилок. Командующий знал, что положение Огненной земли является предметом разговоров и обсуждений во всех сферах фронта. Сидевшие с ним, конечно, хотели бы узнать, что решено наверху. В конце завтрака, после коротких, малозначащих вопросов, командующий внимательно оглядел всех и негромко сказал:

— Я приказал им наступат ь…

И все присутствовавшие в салоне поняли, к кому относилось слово: «им».

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

— Командующий приказал выходить к главным силам, к Керчи, — сказал Гладышев, внимательно изучая вызванного им Букреева. — Вот радиошифровка.

Букреев, сняв свою морскую потрепанную фуражку, затянутую маскочехлом, провел ладснью по зачесанным назад волосам. Белые нити, незаметные раньше, увидел полковник в волосах комбата. Расшифрованное и написанное карандашом на серой оберточной бумаге приказание командующего Букреев сжимал пальцами, черными от въевшейся в кожу копоти и сплошь в заусеницах.

— Понятно?

— Понятно, товарищ полковник. Но… Как быть с нашими ранеными?

— Раненые пойдут с нами.

— А тяжело раненые?

— Надо смотреть правде в лицо, — сказал Гладышев, — что мы можем сделать с тяжело ранеными? Нести их на плечах? Нужен стремительный бросок, штурм на прорыв.

Букреев молчал.

— Тяжело раненых, тех, кого не успеем вывезти морем, придется нести. А как мы сумеем вывезти морем? — полковник прошелся по блиндажу, уперся в стенку, вернулся.

Дежурный радист, принимавший радиограмму, настороженно посмотрел на него и снова принялся за свое дело.

— На берегу валяются старые шлюпки, — сказал Букреев, — мы не чинили их, чтобы не давать повода, не соблазнять…

— Шлюпки дырявые. Их побило и осколками и камнями. Их, очевидно, нужно, как это там у вас, у моряков, делается, — конопатить, смолить? А чем их конопатить и смолить и когда? Я поручил Степанову выискать все, что может послужить переправочными средствами. Но ведь это все паллиатив…

— Бутылка с «каэс» против танка тоже паллиатив, — осторожно сказал Букреев. — Однако пользовались и… помогало. Вообще подумайте. Но… думайте недолго. В нашем распоряжении меньше суток, если только противник даст нам эти «меньше суток». Потом, чтобы переправлять тяжело раненых, нужны опять‑таки опытные моряки. А нам дорог каждый человек для выполнения боевой задачи. Прорывать придется вам, морякам. Мои красноармейцы втрое больше выдержали атак за эти дни… Большие потери… А оставшиеся в живых так поизносились… — Полковник твердо, будто досадуя на какую‑то допущенную им слабость, сказал: — Приказ командующего пока объявите вашим офицерам, а детали операции обсудим сообща.

…Офицеры батальона, собранные Букреевым на компункте, мало походили на прежних геленджикских молодцов, любивших пошутить. Офицеров оставалось немного. Многие погибли или временно выбыли из строя.

После дневного напряженного боя офицеры пришли из траншей какие‑то обугленные, взвинченные. Они пили воду, нервно пересмеивались, а потом сразу замыкались и притихали. Степняк прищурил глаза, откинулся спиной к стене. Казалось, он спит. Из‑под шапки у него по вискам и лбу скатилась черная струйка пота. Рыбалко зубами потуже затягивал бинт на руке, перевязывая «пустяковую» рану.

Никто еще не знал причины сбора. Вечерами обычно подытоживались результаты дня, и заснувший Степняк, вероятно, рассчитывал, что и сейчас будет такой же разговор. Его роль теперь была невелика, так как пульрота давно была расформирована и, по шутливому выражению Рьгбалко, Степняк теперь как командир роты ничего не стоил.

Но когда Букреев объявил о том, как будет с тяжело ранеными, Степняк открыл глаза.

— Мы так всегда поступали, — сказал он медленно и провел кулаком по запекшимся губам.

— Как должны поступить мы в данном случае?

— Биться до конца.

Степняк встал, схватился за ослабленный пояс, туго подтянул его и долго не мог попасть острием пряжки в нужное отверстие. Руки его дрожали, и он старался сдержать гнев. Букреев отлично понимал его состояние, понимал и свое трудное положение. То, о чем предупреждал Тузин, случилось. Рыбалко горячо поддерживал Степняка.

— До конца? Но наш конец — выигрыш для немцев, — ответил Букреев, стараясь не быть резким^.

— Вы слышали, как погибал один наш военный корабль у Констанцы, товарищ капитан? — проговорил Степняк. — Ребята не покинули своих раненых друзей, никто не ушел. Они отстреливались до последней минуты. Они вели себя, как матросы «Варяга». Они, утопая, махали бескозырками и ушли с кораблем на дно моря. Но мы их помним и чтим…

— Но гибель корабля со всем экипажем все же выгода для противника? — попрежнему испытывая товарищей, спросил Букреев.

— Пусть так, — твердо отрезал Степняк. — Но самим уходить нельзя, оставив раненых товарищей.

Перед мысленным взором Букреева встала картина, как будто навсегда застывшая в его зрительной памяти. Розовая раздробленная кость голени и ее, танины, пальцы, теребившие полу ватника. В подвале школы могла также лежать и его жена или сестра… За будущий покой всех приняла страдания эта женщина. Степняку было легче, так как он отвечал только перед собой, перед своей совестью.

— А если невозможно будет захватить с собой тяжело раненых, — тихо сказал Букреев. — И если невозможно будет всех отправить на Тамань. Погода тяжелая… И не на чем…

— Тогда нужно защищаться до конца.

— Самим наверняка стать добычей врага?

— У нас есть для себя личное оружие, товарищ капитан.

— Застрелиться?

— Хотя бы.

— Как думают остальные офицеры?

Наступило тягостное молчание и никто не хотел встречаться со взглядом командира батальона. Все знали, что этот обычно сдержанный человек шутить не любит и может пойти наперекор всему, чтобы заставить выполнить свою волю.

Порывистый Курилов поддерживал Степняка и молча сжал его руку, вызывающе глядя на комбата. Командир второй роты Захаров, плотный, широкогрудый морской офицер из бывших инженеров–нефтяников, понимал Букреева очень хорошо, сочувствовал ему, но все же симпатии свои в этот момент должен был отдать опять‑таки Степняку. Захаров старался попасть в тень своим большим курносым лицом, чтобы не встречаться глазами с командиром батальона; тут ему изменила обычная храбрость. Присутствовавший на собрании офицеров Линник также был на стороне Степняка и Рьгбалко.

— Разрешите мне, — сказал Батраков, подняв свои светлые глаза. — У нас сравнительно много тяжело раненых, и мы не можем так, просто, оставить их на произвол судьбы. У нас в одной только школе вместе с армейцами, пожалуй, наберется полсотни, а то и больше раненых, которые не могут двигаться без посторонней помощи. Если бы мы имели дело с честным противником, можно было бы оставить командованию противника письмо, поручить раненых своему медперсоналу. Но так, на беду, писали только в старых романах. Где‑то я читал такое… Против нас немцы, а они вырежут всех наших… Вот что тяжело.

— Разнесут, — поддержал его Рыбалко, — порежут…

— Что же делать? Как поступить, товарищи? — Батраков подернул плечами. — Может быть командующий прикажет выслать катера, вывезем тяжелых, а тогда и на прорыв. А пока удержимся.

— Правильно! — воскликнул Степняк, ловивший слова замполита, шевеля пальцами, будто проверяя каждое из них наощупь.

Выступление замполита, казалось бы занявшего какую‑то половинчатую позицию, было продиктовано исключительно опытом и хорошим знанием собравшихся здесь офицеров морской пехоты. Слова Батракова, произнесенные тихо, вдумчиво, в противовес бурным высказываниям Степняка, разрядили атмосферу. Степняк теперь виновато поглядывал на Букреева, может быть досадуя на слишком резкий тон своего выступления. Рыбалко тоже был смущен. Теперь последнее слово принадлежало комбату.

Букреев поднялся. За ним, гремя оружием, поднялись все, сразу же заполнив тесный кубрик.

— Я поставлю в известность командира дивизии о принятом вами решении, а он снесется с командующим. Отправляйтесь по своим местам, товарищи.

Кубрик опустел. Степняк нарочито замешкался у входа.

— Товарищ капитан, можно обратиться?

— Говорите.

— Ваше мнение, товарищ капитан?

— Я его высказал.

— Но вы решили передать комдиву наше решение, а не ваше…

— Меня, знаете ли, товарищ Степняк, пятнадцать лет учили безусловному выполнению приказаний. В этом я видел отличие армии от завкома, месткома или провинциальной ячейки Осоавиахима.

— Вы меня извините, товарищ капитан, я не хотел вас обидеть… Я сказал то, что хотел, но может быть не так… не в удачной форме. Как тяжело покинуть своих друзей, покинуть из‑за того, что они были храбры, не щадили своей жизни. И вот… мне показалась странной постановка вопроса о раненых… Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли.

По выражению глаз, окруженных удивительными, какими‑то девичьими ресницами, по дрожи в голосе и внутреннему порыву, сдерживаемому только усилием воли, Букреев почувствовал искренность Степняка и понял его как бы вторично. Сейчас, оставшись наедине, говорили два человека, говорили просто и откровенно. Сейчас Букреев мог объяснить ему свое душевное состояние, поведать свои мысли, не стесняя себя своей ролью старшего начальника, не думая о том, что его высказывания, будучи неправильно истолкованы, могут повлиять на характер решения. Букрееву хотелось самому оправдаться как человеку, чтобы никто не мог обвинить его в жесткости, в пренебрежении к раненому солдату. У Букреева всегда находились свои горячие возражения против тех, кто думал только о живых и здоровых. Он ненавидел подобного рода ничем не оправданное жестокосердие и без обиняков объяснялся со Степняком, чувствуя, что тот в данный момент его поймет, правильно истолкует его мысли. Степняк ушел от Букреева взволнованный и примиренный.

Букреев позвонил командиру дивизии и несколько сбивчиво рассказал ему о результатах совещания.

Командир дивизии потребовал формулировки принятого решения и обещал срочно снестись с командующим. После разговора с Гладышевым Букреев как бы снова вернулся в определенный мир, подчиненный суровым уставам войны, и все вокруг снова приняло привычные формы. Продиктовав дежурному радиограмму на имя командующего и поручив передать радиограмму по телефону на КП дивизии, Букреев вышел вместе с ординарцем. Кулибаба закрыл за ними железную дверь НП.

Густая темнота, какая бывает только на юге при затянутом небе, поглотила все. Букреев спустился по ступенькам запасного хода.

Волны шумели у берега, и в воздухе носился мелкий рассыпчатый дождь прибоя.

Букреев разыскал Степанова на прибрежной окраине поселка, возле домов, куда были стянуты лодки и большие чаны — перерезы, где рыбаки обычно просаливали паровой улов. Майор и несколько красноармейцев на- ощупь — факела не зажечь — проверяли эти подручные переправочные средства. Сюда же подвесили паклю: два человека, сидя в чанах, стучали обушками, законопачивая щели.

— Хорошо, что пришел, Букреев, — сказал майор. — Представь себе, мои орлы уверяют, что на этих бочках можно переплыть пролив.

— По тихой погоде?

— По тихой погоде и на топоре переплывешь. Надо форсировать пролив при подручной погоде. Какие лодки, такая и погода. Я только что решил испробовать. Сел это я в бочку, взял весло, столкнули меня в воду, кипит, колотит. Выбросило меня через минуту вместе с перерезом на берег и еще в добавление ко всему чуть голову не проломило.

— Вот видишь…

— Ничего покамест не вижу. Меня выбросило потому, что проводил испытания, а не всерьез. А когда попал бы в безвыходное положение и стоял бы вопрос: либо жизнь, либо смерть, ушел бы через пролив и на бочке. Тогда и силы и уверенности и, самое главное, смекалки прибавляется. Вот только руки порезал. На обручах ржавчина отложилась! Кустами, кристаллами.

Надо ее чем‑нибудь снять, чтобы ребята не пострадали. Прикажи‑ка ты своему Манжуле, пусть своим морским умом моим сухопутчикам поможет, а мы вот тут, где меньше дует, покалякаем.

После ухода Манжулы они укрылись от ветра за стеной турлучносо домика. Здесь ветер был слабее и можно было говорить, не надсаживаясь от крика.

Степанову уже стало известно от комдива решение офицеров батальона. Он говорил Букрееву об офицерах батальона.

— Я их знаю, у них имеется все, что отличало и твоего Баштового. Эмоции! На одних эмоциях воевать нельзя. Иногда, к великому сожалению, приходится эти свои эмоции так прижать, что они запищат. Эмоции после войны, а сейчас — приказ. Нужно быть очень смелым и солдатски устойчивым, чтобы выполнять казалось бы невыполнимые приказы… Вот погляжу я на нас самих… Странно. Немцы уже на окраине. К ним улицей можно пройти, как к куме в гости, а два чудака, из коих один майор, а второй заслуженный капитан, готовят какие‑то бочки, чтобы раненых эвакуировать. Через пять лет, со стороны может быть приглядятся, скажут, не было такого. А? Придумают может быть более чудесные выходы из нашего положения. Ха–ха–ха… — майор хрипло рассмеялся и закашлялся.

Ракеты взлетели над буграми и сюда доходили сухие выстрелы ракетных пистолетов. Бугры обливались прозрачным, мертвым светом, а потом как будто таяли в чистом черном воздухе. Невдалеке слышался рокот моторов, треск слишком перегазованных глушителей. Вероятно поближе к передовой немцы подтягивали артиллерию или танки.

…И наверху, по буграм, и внизу, по берегу, в тяжелых простудных глинищах и зимних песках лежали красноармейцы, решившие драться до последнего. Они приготовились ко всему. В упорстве их чувствовалось прежде всего сознание своей великой мощи. Красноармейцев не видно сейчас и не слышно. Загадочна тишина траншей. Вот сильнее засвистел ветер. Заскрипело дерево, а у берега монотонно стучал обушок, с уверенной настойчивостью врываясь в раскатный шум моря.

Опять взлетела ракета. Осветилось голое дерево, его странно–серебристый ствол, и белые стены домов на взгорье.

— Хорошие у меня ребята, — сказал Степанов, близко — наклонившись к Букрееву. — Ведь, казалось бы, по краю глубоченного оврага ходим на одной ножке, комар крылышком собьет. А никто не скулит. Выберется минута свободная, и пошла шутка, а то еще вприсядку пробуют. Послушаешь их невзначай, что за разговоры! Мечты! Вроде не бородачи, а девушки. Все обсудят. И что раньше было, и что в настоящее время, что им в будущем предвидится. Оригинальный народ, Букреев… У тебя курить тоже нечего. Нудно без табачку. Возьму бумажку и кручу и верчу ее в руках. А где‑то, сравнительно недалеко, какие табаки! Тюками лежат в папушах. Да и резаного сколько хочешь. Немец безусловно всего не сумел вывезти. Начнем двигаться в глубь полуострова, обязательно запасусь крымским табачком.

Степанов, не дождавшись ответного слова собеседника, замолчал. Бесшумно приблизился Манжула. Он остановился в двух шагах от офицеров.

— Что‑нибудь годится, Манжула?

— Шлюпки пойдут, товарищ майор.

— Б арка з?

— Барказ подремонтировать надо, товарищ капитан. Дырявый. До Тамани не дотянет.

— А бочки?

— На них можно попробовать. Посуда остойчивая.

— Лады, — сказал Степанов, — красноармейцев я своих оставлю. Они‑то и помогут, громко выражаясь, экипажам этих самых вновь изобретенных нами судов. С вашего разрешения, мы с Куприенко удалимся.

Майор попрощался, подозвал Куприенко, работавшего вместе с красноармейцами, и пошел вверх, над дворами.

Осмотрев перерезы, Букреев возвратился на свой командный пункт, думая застать Батракова. Но его не было.

Приближались бомбардировщики, налетавшие сегодня пятый раз. Ровный гул моторов как бы проник в самое сердце Букреева как новое, тягостное предупреждение. Бомбардировщики заходили от Митридата, по другому курсу. Все ближе раздавался их тяжелый рокот. В амбразуре были видны яркие, остро отточенные иглы трасс. Пулеметы открыли огонь по самолетам с новых, береговых позиций.

Взрыв. Кубрик тряхнуло. Хлопнула и зазвенела дверь. На пол слетели телефонные аппараты, коптилка.

Дежурный—бывалый мичман, отброшенный взрывом к Букрееву, ударил его всей тяжестью своего тела и видимо инстинктивно, чтобы за что‑нибудь удержаться, охватил его руками у пояса.

Снова взрыв и вихрь. Кубрик качнуло. В голове Букреева шумело, и темнота наполнилась едкой гарью. Надо было скорее зажечь огонь и рассеять этот могильный мрак. Надо проверить проводку, поднять телефонные аппараты.

— Давайте скорее, чорт вас забери! — заорал Букреев, отдирая от себя руки мичмана.

Мичман пополз по полу, поднял аппараты, и в его пальцах запрыгал огонек спички.

— Кажется, пронесло, — сказал мичман, — бетон лопнул, смотрите.

— Соединитесь с подразделениями…

Квадраты их Малой земли 'были расчерчены просто чутьем, и он почти безошибочно мог по звуку определять место поражений. Юнкерсы повесили «лампы» и сбросили с прицельной высоты бомбы на компункт и на поселок. В сторону расположения армейской пехоты связь оборвалась. Манжула, захваченный взрывом на НП, стоял у стенки, пошатываясь и вытирая рот ладонью.

— Ты ранен, Манжула?

— Ничего, ничего, товарищ капитан, — сказал ординарец. — Я выйду, дыхну. Можно?

— Выйди… выйди…

Манжула повернулся, шагнул к двери, лязгнул засов.

Свежий, холодный воздух ворвался в блокгауз.

И в это время Букреев увидел силуэт «комиссара», автомат, приложенный к груди, и глубоко надвинутую фуражку. Он стоял, прислонившись к двери, какой‑то неестественно маленький, с темными впадинами глазниц. На Букреева смотрели два внимательных, настороженных глаза. И вот, не только по внешнему его виду, но и по ощущению страшной тоски, сжавшей сердце, Букреев понял все.

— В школу? — спросил он, не поднимаясь и не делая никаких движений.

— Да…

Букреев ничего не расспрашивал и вышел наружу.

В поселке горели дома. Растрепанные ветром клочья дыма носились, как чудовищные птицы. Ему показалось, что по земле пронеслись тени бомбардировщиков. Вся планета будто пылала и крутилась, и космические вихри разносили огонь и смерть. Со стоном рвались снаряды. Ветер пронизывал. Гудело и ревело обозленное море.

И несмотря на ветер, на брызги волн, почти достигавших вершины, Букрееву было душно. Хотелось сбросить куртку, так рвануть пуговицы гимнастерки, чтобы сразу подставить все свое задыхающееся тело ветру и брызгам.

— Вас просит комиссар, товарищ капитан, — настойчиво проговорил Манжула.

— Комиссар?

— Звонил старший лейтенант Рыбалко, товарищ капитан…

— Ты знаешь, Манжула, мне что‑то плохо… Опять…

Манжула поддержал командира.

— Рыбалко просит поддержки, его атаковали, — сказал Батраков. — Я звонил в полк. Степанов обещал отдать обратно двадцать пять наших…

— Хорошо…

— Есть счастливая возможность вырвать у них Кондратенко. Что с тобой?

Батраков подскочил к Букрееву, и тот опустился на его руки.

Опять оно..

.Кровь как будто покидала его тело, холодели конечности, легкие хватали каждый грамм кислорода. Бессильная злоба против самого себя, против недуга подняла его, но только на одну секунду, а затем он, стиснув зубы, опустился и лег на спину. Ординарец расстегнул воротник, ослабил снаряжение, вытащил из карманов запалы гранат, письма, газету, где был описан его подвиг и где он всенародно назван был Героем.

— Газету оставьте… Ну, что вы меня выпотрошили.

— Потом положим все, товарищ капитан.

Манжула откупорил пузырек с лекарством и приложил кружку к губам Букреева. Эфирное масло и еще что‑то знакомое, освежающее.

— Откуда это у тебя…

— Она, еще тогда принесла.

— Кто она?

— Главстаршина Иванова.

Главстаршина Иванова — и только. Сегодня при атаке немецких пикирующих самолетов убита на крымской земле главстаршина Иванова — и только. Так были убиты капитан третьего ранга Звенягин, сержант Котляров, лейтенант Шумский и сотни других.

Нужно смотреть на все проще. Сжиматься, темнеть, как корень, становиться вот таким, как Манжула, но никто не должен догадываться о твоих муках. Никто не должен знать, что тебе тоже бывает худо, и даже Степняк не должен был знать, как горька для него была самая мысль о невозможности вывезти всех раненых.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Светильник играл тенями на стенах, на потолке. Липкая копоть оседала на руки, цеплялась за волосы и подрагивала. Может они в последний раз видят этот мирный огонь, непохожий на хищное пламя от мгновенно сгорающей взрывчатки. Батраков поглаживал гильзу своими похолодевшими пальцами, ища тепла. Тяжелое топливо — соляр, добытое с погибших кораблей, чуть- чуть нагревало стакан снаряда. Пальцы не согревались, суставы ломило.

— Вместе с командирами в двадцать ноль ноль нужно собрать и парторгов, Букреев.

— Нам надо подыскать людей для заслона. Когда пойдем на прорыв, кто‑то должен остаться, чтобы ввести в заблуждение противника.

— Снова жертвы.

— Что сделаешь? По–моему надо оставить на нашем участке немного: два–три пулемета, несколько автоматчиков. До утра противник не разберется. Тем более, что он не думает ночью нас трогать… отложил до утра.

— Немного людей — тоже жаль…

Морщины очертили с двух сторон рот Батракова и потерялись в спутанной русой бородке. Фуражка его давно перестала считаться боевой приметой комиссара; обожженная, заношенная, она сделалась такой же неразличимой, как и морская фуражка Букреева.

Смотря на Батракова, припоминая все его милые причуды и странности, Букреев все же чувствовал, как глубока его привязанность к нему. Дружба их окрепла строго, по–мужски, без лишних слов и объяснений. Все проверялось делами. Ничего нельзя было утаить — ни хорошее, ни плохое, все проверено на острой грани двух крайностей — жизни и смерти. Много хо–роших судеб погасло на их глазах, и в душе каждый из них одинаково оплакал потери. Пока смерть обходила их, хотя они и не бегали от нее.

Перед уходом Букрееву хотелось рассказать все то хорошее, что он думает о Батракове, вспомнить все, от первых встреч и до сегодняшнего последнего дня. Невольно в памяти встал Звенягин со своими предчувствиями, может быть ослабившими его волю и приблизившими гибель; вспомнился разговор в Тамани с командиром СК, храбрецом Сергеем Поповым. У него на катере два комендора, весельчаки и отчаянные парни, воевавшие больше двух лет, перед одним заданием передали ему прощальные письма домой и были убиты в морском бою. Как будто бы само море, поглотившее много жизней, приносило из таинственных своих глубин все эти предчувствия.

— Николай, — сказал Букреев. — Я верю, что мы останемся жить…

Батраков посмотрел на него.

— Почему ты вдруг сразу об этом?

– Прости меня, Николай, — смущенно ответил Букреев, — — но показалось мне, что ты как‑то нехорошо задумался. И вдруг решил тебя… успокоить.

– Я думал хорошее, — просто сказал Батраков, — ты ошибся.

— Тогда прости.

— Чего ж тут прощать, — Батраков медленно, всем туловищем повернулся к собеседнику. — У тебя родители умерли, Николай Александрович?

— Да.

— Вспоминаешь их?

Неожиданный вопрос застал Букреева врасплох.

— Как‑то ты странно…

— Ты меня извини, если получилось странно. Но вот я вспомнил сейчас родителей почему‑то. И, представь себе, странные ассоциации. В первую очередь припомнил драки, вечные драки у нас на улице. Возле пивной обязательно жена мужа турсучила, сидя на нем верхом. Хорошо помню. Мальчишки меня гоняли, и опять драки. А дома белье на веревках, мыльная пена, руки матери в корыте — бледные, вымокшие. И как только я вспоминаю мать, прежде всего вырисовываются в памяти эти раскисшие руки. Отца я видел мало. Помню его черного, замасленного, с кронциркулем и микрометром в боковом кармане куртки. И толстый у него был карандаш… «Ты чего не даешь сдачи? — спрашивал он меня. — Чего удираешь? Давай им сдачи». И карандашом по лбу меня, легонько так пристукнет, а я отшатывался. Больно казалось… Ты помнишь такое время? Или у тебя германская артиллерия все из памяти выбила?

— У меня был тихий и добрый отец, Николай. Чистые комнаты были, братья, сестры. Ходил я, как сейчас помню, в коротких штанах очень долго, пока мальчишки на смех не подняли. Помню, у меня пенал украли, и это было самое тяжелое переживание моего детства. Пенал… — Букреев запнулся и замолк.

Руки Батракова продолжали медленно оглаживать гильзу.

— У меня никогда коротких штанов не было. Всегда я чьи‑нибудь донашивал. Всегда подворачивал. И вечно бахрома волочилась. — Батраков поднялся и, глядя в упор, спросил:

— Ты чувствуешь, какой сегодня чистый вечер?

— Как чистый?

— Особенный. То все были темные вечера. Ничего на память не приходило. Дрались, отбивали атаки, бросались носом в землю от снарядов и бомб. Ни о чем не думали постороннем. А сегодня все поднялось из большой глубины. Вот мне кажется, как будто я очищаюсь. Было с тобой когда‑нибудь такое, Николай? Раньше было?

— В молодости был у меня такой же день, как сегодня, — сказал Букреев. — Когда я получил партийный билет. Я тогда был еще юношей. Ожидаю, когда секретарь дивизионного партбюро эту самую книжечку мне передаст, а у самого ясно в сердце, прозрачно, как будто только первый день живу на свете. Все, что есть у меня плохого, думал, исчезнет навсегда. Начну новую жизнь — чистую, благородную, такую, чтобы чеоез нее, как через хорошее стекло, было все видно. Коммунист! И вот смотрю я, секретарь что‑то замешкался, по списку водит, мой партбилет откладывает. Все во мне рухнуло, в глазах туман, все колышется из стороны в сторону. Вспомнил я сразу, что не ответил на комиссии по приему на какой‑то вопрос. Но секретарь, конечно, просто так замешкался. Подает партбилет, поздравляет. Вышел я как будто крылья приросли. Легкий, очищенный, как будто освещенный изнутри…

Батраков еще немного подождал, как бы давая договорить собеседнику. Но Букреев молчал.

— Каждый из нас, коммунистов, пережил этот ясный день, — тихо сказал Батраков. — И каждый из нас сгоряча на какой‑нибудь вопрос при приеме не ответил. Пора тебе, кажется, итти, Букреич. Что‑то нас сегодня немцы после сумерек не беспокоят.

— Полковник опрашивал пленных. Нас готовятся с утра свежевать.

— Слепой сказал — побачим. Вот что… Будешь у Гладышева, скажи ему, что я… ничего обидного против него не имею. Это я насчет той горячей записки. Не извиняйся за меня, а просто так, в разговоре втисни. А то не знаю, что еще будет. Может убьют ночью, и останется в памяти у них «комиссар» Батраков с каким- то нехорошим оттенком. Пехота всю войну страдала, а я вроде против. Чепуха же…

— Скажу, Николай.

— Насчет наших домочадцев. — Батраков помедлил, подыскивая слова. — Насчет семей… не вздумай шифровки завещательные посылать, понял? Никаких извещений, намеков…

— Почему?

— Не смейся только. Дурная примета. Все равно не потеряемся. А если и потеряемся, разыщут. На большом деле сидим, на виду. Смотришь с удивлением? Что сделать, морские приметы пришлось освоить.

Пришел дежурный с передовой.

— Всего способных двигаться, вместе со штабом, сто семьдесят человек, — сообщил он.

— Патроны остались на прорыв? — спросил Батраков. — Не растранжирили?

— Патронов и гранат для прорыва хватит, товарищ капитан. Тяжелые пулеметы и ДШК тянуть некому…

— Станковые пулеметы и ДШК придется привести в негодность, — сказал Букреев, — но только в последнюю минуту, перед выходом. Я после медсанпункта зайду к Гладышеву, там окончательно решим…

Букреев шел по тропке, угадываемой чутьем в ранней декабрьской тьме, точно тушью залившей землю. Над расположением противника поднимались ракеты, но свет их не доходил сюда.

— Я было в ящик сыграл, товарищ капитан, — сказал на ходу Манжула.

— Как же так?

— Шальной пулей угодило, товарищ капитан. Как раз возле самого Рыбалко.

— Что же ты молчал? Перевязаться нужно.

— Перевязал. Ну‑ка сюда, товарищ капитан, — Манжула схватил его за рукав, — а то тут страшенная яма от фугаски. Прямо смех… Как нарочно угадала пуля в мякоть, в руку. Но никак кости не захватила.

— Проверить еще нужно, Манжула.

— Сам чую, что ничего, товарищ капитан. Организм сам проверяет.

— А как твой организм без пищи, привыкает, Манжула?

Манжула коротко засмеялся.

— Цыган кобылу без сена приучал, двенадцать дней жила, кабы на тринадцатый не сдохла, привыкла бы. Прошу извинения за присказку, товарищ капитан. Сельщину вспомнил, там так когдась говорили.

— У меня сосет под ложечкой, Манжула. Ты знаешь, где у человека ложечка?

— Знаю, конечно. Воды надо выпить, товарищ капитан. У вас есть в фляжке?

Вода как бы провалилась внутрь холодным комком. От быстрой ходьбы перед глазами кружились черные шары со светлыми ободками. Шум моря напомнил ему Курасова, их переход к Туапсе и Геленджику. Тогда была солянка в железной миске, капуста, покрасневшая от томата, кусочки сала в капусте. «Надо прогонять мысль о еде», подумал Букреев. Но черные шары закрутились снова. — «Дельфины! Дельфинов едят… Где это? Да, в Сочи, продавали мясо дельфинов. Курасов тогда стрелял из пистолета по дельфинам. Пятнышко дула и треск выстрела».

— Вот мы и на траверзе школы, товарищ капитан.

— Что‑то долго тащились.

— Я тут не знаю еще, куда теперь раненых кладут, товарищ капитан. Сейчас пойду спрошу вон тех солдат.

— Давай немного отдышимся, Манжула.

От школы остались только зубья стен. Здесь погибла Таня. Обратилось в ничто ее тело, все… На мотоботе, в десантную ночь, она рассказала историю своей жизни. Звенягин тогда еще жил и спас их. Потом погиб. Таня в палисаднике казачьего двора вплетала в погребальный венок желтые гвоздики…

Солдаты, забравшись в воронку, что‑то варили в котелке, скрючившись у огонька. На том месте, где доктор рассматривал искалеченные ноги Тани, разговаривали люди, отделенные от них курчавинами сгоревшего кровельного железа и швеллерных балок.

— Под рождество, как и положено, кололи кабана, брат, — говорил кто‑то. — Не какого‑нибудь хряка, что шилом не возьмешь, а хлебного кабана–годовика.

Сало в ладонь, брат. Выкармливали не лебедой аль пасленом, а кукурузой, аль дертью. Кишки одни, бывало–ча, через то сало еле отдерешь одну от другой. А гусачок — легкие, печонки — во, брат, в обхват. Пирогов бабы напекут с гусачком. Румяные, по бокам пузы- рики. Кипят, пойми, в смальце. Подмастишься к бабе, она и даст тебе еще до стола пирожок с пылу, горячий. Кинешь его с ладошки на ладошку, крякнешь, да как цапнешь зубами, аж зайдутся, брат, зубы от пылкости. А потом поваляешь во рту, остудишь значит чуток и глотщешь. Пойдет он в тебя, как живой, в сале, пойми. Идет, можно сказать, без всякой задержки…

— Вот мастак! — воскликнул кто‑то. — Давай, давай!

— Что давать, давать нечего, — продолжал тот же булькающий влажный говорок. — Ежели к такому делу прибавить колбасы на сковородке да тоже с салом, не с нутряком, а со спинки, аль того слаще от хвостика, хрящевого. Во, брат, лихо. А лафитник присудобить, а? Да не один сиротский, а в компании…

— Брось, Никита, — перебил его кто‑то в голодном восхищении. — И зубы есть, да нечего есть. Вот жизня была! Это у вас все так, а?

— Наша Ставрополщина — место ветреное, но сытое, брат. Колхозы развернулись лихо. Вот не знаю, как только теперь после немца… — ответил тот, кого только что назвали Никитой. — Когдась тавричане у нас отары водили, — кошары ставили длинные, на версту. Вот был замашной народ, ожги меня со спины, пра слово, брат. Отсюда тавричане‑то приходили к нам, с Крыма. И верно делали, брат. Ну, что здесь? Камни, пусторосль, море, зачурай себя от него. Траву вот хлопцы варют, и то, какая тут трава? Один жабник. От такого провьянту последний причубок вылезет, брат.

Букреев вышел из‑за развалин, спросил, куда сегодня перевезли санбат. Солдаты хихикнули.

— Сказали бы словечко, да волк недалечко, — все еще посмеиваясь, ответил Никита.

— А если толком? — строже спросил Букреев.

Поняв, что перед ними офицер, солдаты поднялись.

— Ниже к берегу берите. Ежели видели днем перекинутый баркас и бочки, так за тем баркасом и бочками. А этот санбат, что тут был, сами видите, е распыл…

Отойдя, Букреев услыхал за своей спиной:

— Кто‑то с букреевцев. Их форма. Ребята такие, что дай бог каждому.

Под ногами твердело, подмерзало. Вода в воронках подернулась легким салом, отсвечивающим в темноте. Часовой, приткнувшийся у разваленного дымогора, указал месторасположение медсанбата.

Они нашли землянку, оборудованную из подполья рыбачьего дома, и спустились по ступенькам. Откинув одеяло, завешивающее вход, Букреев почувствовал запах лекарств и особый, сладкий и тошнотворный, привкус крови. У самого входа, на полу, расставив ноги, сидела Надя Котлярова, стуча медным пестиком в ступке. Раненые лежали на полу, на плащ–палатках, и, увидев командира батальона, сразу повернули к нему головы. Обострившиеся носы, провалины щек и измученные страданиями лица. Здесь лежали последние раненые, доставленные с левого фланга.

Букреев поздоровался с ними, и они тихим разноголосьем ответили ему. Надя приподнялась и стряхнула бережно на ладонь крупинки растолченных ячменных зерен.

— Кофе думаю сварить ребятам, товарищ капитан, — сказала она. — Раньше этим делом Тамара занималась. Ребята ходили в контратаку, у немца отняли и сюда прислали. Шулик просит кофе.

— Шулик тоже здесь? — Букреев вгляделся в лица раненых, до неузнаваемости переменившихся от худобы и копоти.

— Здесь, товарищ капитан.

При неверном свете мигалки этот двадцатилетний парнишка казался чуть ли не стариком. Растопыренные усы, реденькая, кустиками, бородка. Букреев опустился возле него на корточки.

— Что случилось, Шулик?

— Рука, товарищ капитан. Опухла рука.

— Ишь как тебя угораздило, Шулик. Посылали тебя на левый фланг, можно сказать, для перелома положений, а ты сам сломался. Сегодня, что ли?

— Меня вчера еще, товарищ капитан, — виновато оправдывался Шулик. — Кабы одна рука, я бы их крестил, товарищ капитан. А то и боку попало, — Шулик принялся рассказывать со всеми подробностями. — Меня сначала бомбой накрыло, когда вчера после полудня шестнадцать «козлов» пришло. Вижу я, товарищ капитан, завалило Брызгалова, так что только одни ноги наружу торчат. И вижу штурмана рядом с Брызгаловым. Помочь бы им, а не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть — бок. Взял тогда я рукой одной автомат, сумку, восемь гранат, четыре диска и похромал к комвзводу. Видит он, какой я есть, и говорит мне: «Иди в санбат». А я ему говорю: «Как же я уйду в санбат, если надо Брызгалова и штурмана откопать». — «Сам же не сумеешь, а людей дать не могу, потому что людей у меня нет». Вижу я сам, откуда люди, — и говорю тогда комвзводу: «Прикажите мне, я сам как‑нибудь постараюсь». Разрешил он мне, пошел я еле–еле. Откопал и зря, товарищ капитан. Оба готовы, а пулемет цел, только перевернуло. Присыпал я Брызгалова и штурмана, взял пулемет и потащил. Ползу на животе, бок так болит, хоть кричи криком. А тут опять немец пикирует. Перележал я, а когда чорт убрал «козлов», хотел продолжать, но открыл немец огонь пулеметный, потом минометный, потом термитными стал бить, все кругом палить. Дополз я все же кое‑как до комвзвода, доложил и вовремя. Поднялся немец в атаку. Говорит мне комвзвод: «Погоди с санбатом, Шулик. Помоги нам со своим пулеметом». «Попробую», — сказал я. Дал он мне второго номера, узбек не узбек, армян не армян, стойкий парень и отбивались мы с ним до вечера. Я сейчас кончу, товарищ капитан. Вам так неудобно. Сюда можно сесть, тут место чище.

— Давай, Шулик, продолжай, тебе досталось, я вижу…

— Досталось, товарищ капитан. — Шулик улыбнулся, под усами шевельнулись его бескровные, узкие губы. — Как горячка кончилась, отбили их, вижу мне плохо. Послал тогда меня комвзвод продолжать свою дорогу до санбата. Дополз я тогда кое‑как, на карачках, вот сюда, в школу тогда уже угадало. Сидит наша Надя, по Татьянке плачет. Узнал я ее, узнала и она меня. — Шу- лик провел рукой по бороде, скосил глаз в сторону внимательно прислушивавшейся Котляровой. — «В чем дело, Шулик?» — спрашивает она меня. «Рука, — говорю, — Надя». «Покажи». Показал я ей. «Да у тебя рука того». Сделала она мне ванночку, наложила досточку. «Не разматывай только, — приказала мне, — а то все напортишь. Лопнула у тебя кость, потому и рука деревянная». Хотел я уходить и не смог, товарищ капитан. Свалил меня окаянный бок. И стыдно, букреевец- букреевец, но когда бок да еще рука… Все едино, думаю, не больше суток отваляюсь и туда опять, к пулемету…

— Не спеши, Шулик, — строго сказала Надя, — а то без руки останешься.

— Товарищ командир, — один раненый приподнялся на локте и прямо смотрел на Букреева лихорадочно блестевшими глазами, — товарищ командир…

— Ну, говори, Татаринцев, — сказал Букреев, зная этого моряка, пришедшего на флот из кубанской станицы. — Что хотел спросить?

— Передавали ребята автоматчики, уходить будем…

— Откуда?

— Отсюда. Будем, товарищ капитан?

— Какой будет приказ, Татаринцев, — уклончиво ответил Букреев. — Будет приказ, уйдем.

Татаринцев, опустившись на спину, скривился от боли.

— Приказа еще не было? — спросил он с закрытыми глазами.

Букреев молчал.

— Если будет, скажите… Мы… тут… решили… сами себя кончим. Тащить нас некуда и некому…

Взяв руку Татаринцева, Букреев почувствовал, как пальцы его благодарно сжались. Букреев поднялся, простился со всеми и вышел наружу. Ветер свистел в развалинах, в обрубленных ветвях деревьев. Тучи и ветер. Ни луны, ни звездочки, ничего.

Рядом с ним стояла Надя. Кажется она была подругой Тани. Надя некрасивая, нос — пуговкой, как говорится, с вечными веснушками, прямыми волосами и грустным взглядом невыразительных глаз. Таня почему- то всегда хвалила ее и всегда отзывалась о ней хорошо.

— Сегодня будем прорываться, — сказал Букреев.

— А их?

— Сделаем все, чтобы отправить.

— Ведь всех трудно?

— Да.

— Я буду сопровождать их?

— У нас вы последняя сестра. Вы будете нужны в прорыве.

— Но как же так? Там же люди беспомощные!

Надя всплеснула руками и неожиданно зарыдала, громко всхлипывая. Букреев понимал, что с ней происходит.

— Перестаньте, Котлярова, — строго сказал он. — Там могут услышать раненые. Что могут подумать?

Она притихла, отняла руки от лица. Прямые ее волосы свисали из‑под шапки, на поясе матово поблескивала бляха. На бляхе был выдавлен якорь. Люди, выполнившие свой долг и лишенные возможности двигаться без посторонней помощи, — тоже якорь.

Букреев резко спросил Котлярову о том, кто из порученных ей раненых может самостоятельно двигаться.

— Может только один Шулик и вот в той землянке еще трое, — после короткого раздумья ответила Надя.

— Приведите сюда Шулика.

Надя вернулась с Шуликом, опиравшимся на нее.

— Вот и еще раз сегодня повидались, товарищ капитан, — сказал он весело. — А темно как! И, кажется, нордовый дует!

— Шулик, — тихо произнес Букреев. — Сегодня мы уходим к главным силам. Сегодня мы прорываем блокаду и уходим.

— Здорово! — воскликнул Шулик. — То‑то когда Татаринцев вас спрашивал, товарищ капитан, вы не сразу… Конечно, при всех такое нельзя было сказать.

— Сумеешь ли ты, Шулик, пройти сам, без всякой помощи, примерно… двадцать километров?

— Ежели спокойно, чтобы не торопить, смогу, товарищ капитан.

— А с боем?

— С боем двадцать километров? Не осилю. Мимо и то не смогу. Бок, товарищ капитан.

— А если поручить тебе доставку раненых морем… без Котляровой… Она нужна в прорыве. Сможешь?

— Смогу… так… — Шулик растерялся, но затем, оправившись, горячо добавил: — Только, чтобы помогли разместить раненых по лодкам.

Букреев чувствовал тягостную стеснительность. Но уходило время, нужно было еще обойти лазаретные землянки, попасть на КП к полковнику.

— Так вот, Шулик. Как я тебе и сказал, сегодня ночью мы уходим, согласно приказу командования. Сегодня ночыо мы должны не только прорваться, но взять штурмом кой–какие объекты. Все живые и здоровые пойдут на операцию. Нужно прежде чем немцы догадаются, что мы ушли, вывезти раненых. Даю тебе пятерых матросов. Говорю с тобой, как с боевым товарищем, Шулик. Ты понял меня?

Шулик с минуту молчал, пока слова командира, а в них были и приказание и просьба, не дошли до его сознания, пока в его душе не созрело решение, продиктованное не только долгом, но и всей его короткой и правильной жизнью.

— Есть доставить раненых, товарищ капитан, — сказал он, и его глаза горели каким‑то новым светом.

Букреев ощущал почти физически силу его взгляда. Букрееву стало и горько и неловко, и чувства, возмутившие его сердце, сразу опрокинули все, что он подготовил и укрепил в себе.

— Спасибо, Шулик, — Букреев, помня о его раненой руке, осторожно обнял его и прикоснулся губами к колючей щеке. — Манжула сейчас поможет тебе.

— Только прошу еще…

— Говори, Шулик.

— Мне полагается орден, товарищ капитан. Первая степень Отечественной войны. По указу — еще за высадку. В газете было пропечатано. Если случится что, перешлите его мамке. Кажется, этот орден семье можно оставить… Да подпишите ей от себя, что и как… Вот адрес… И Брызгалова вот адрес… Тоже сообщите…

Букреев взял у Шулика бумажку, скомкал ее в кулаке.

— Встретимся еще, Шулик.

— Да, может и встретимся, — голос его дрогнул.

Не разбирая дороги, не обращая внимания на грязь, вылетавшую сквозь раздавленный ледок и попадавшую на руки и лицо, Букреев шел по улице. Шулик, его колючая щека, его рассказ «сделала ванночку, наложила досточку» — на время погасили все остальные ощущения…

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

К «двадцати ноль ноль» на компункт батальона собирались офицеры, вызванные командиром дивизии. Офицеры сходились либо по глубинным ходам сообщения, попадая вначале на орудийный дворик, а потом уже опускаясь вниз, либо берегом под прикрытием обрыва и входили через НП, где дежурил Манжула.

Когда открывалась железная дверь НП, в кубрик врывались холодный и сырой ветер, шум моря, огонь светильника бросало в стороны, к огню тянулось сразу несколько ладоней, потом слышался лязг запираемой Манжулой двери и руки, прикрывавшие огонь, опускались. Снова ровно потрескивало шинельное сукно фитиля, спиной к двери становился Манжула, и в амбразуре, прикрытой стальным корабельным листом, свистал и ныл ветер.

Офицеры садились на нары, на табуреты, на лавки, ставили между колен свои автоматы и сидели молчаливые, внимательные. Все знали, для какой цели они вызваны сюда, и в их молчании и настороженности чувствовалось затаенное ожидание. Сюда пришли не все офицеры. В окопах в ожидании «рассветного» штурма оставались командиры и бойцы. Все люди в эту последнюю ночь были связаны вторично принятой добровольной клятвой «драться до последней капли крови», клятвой, принятой летучими собраниями коммунистов, комсомольцев и тех, кого принято называть беспартийными большевиками.

Полковник в отличие от многих был чисто выбрит, и черты его сурового исхудавшего лица ярче оттенялись, и многие, в том числе и Батраков, как бы впервые рассматривали его черноватую голову, обрызганную сединой, спину крепкого коренастого человека, развитые мускулы предплечья, хорошо заметные под тонкой шерстью гимнастерки. Полковнику пришлось тихо, незаметно для других, вынести на своих плечах очень много во время их тридцатишестидневного сиденья. Он не любил красивых фраз, подчас был по–солдатски прямолинеен и жесток. Сидевший рядом с ним с полузакрытыми глазами и руками, положенными на колени, майор Степанов напоминал смертельно уставшего человека, но стоило Гладышеву произнести первую фразу, как он встрепенулся, выпрямился. Его глаза из‑под нависших бровей оглядели офицеров морской пехоты, занявших нижние нары, и остановились на комдиве.

— Сегодня ночью нашей группировке приказано прорвать линию вражеской обороны и итти на соединение с основными силами, находящимися в северной части полуострова, — сказал медленно Гладышев, как бы подчеркивая значение каждого слова. —Мы созвали вас сюда, чтобы посоветоваться, как нам лучше выполнить приказ командования. Мы предварительно обсудили у себя кое‑что, посоветовались с капитаном Букреевым, прикинули и как будто отыскали слабое место врага, где мы решили прорываться. Все наши расчеты мы, товарищи, строим на военной хитрости и на внезапности…

Рыбалко устроился рядом с Куриловым и Степняком. Когда командир дивизии говорил о приказе командования, Рыбалко выдвинулся вперед, вытянул свою сильную смуглую шею и весь, как говорится, превратился во внимание. Брови его сошлись на переносице, и лицо из обычно добродушного от этих сдвинутых бровей стало узким, каким‑то твердым и острым, как обнаженный кинжал.

За пятнадцать минут до совещания Рыбалко выслушал сообщение своего дружка Степняка о том, что комбат организовывал у поселка вместе с армейцами переправочные средства для раненых. Сообщение Степняка пришлось не по вкусу Рыбалко. В переправочных средствах, конечно, больше разбирались моряки и жаль, что комбат их не привлек. Гребцов для сопровождения раненых на Большую землю также якобы выделили пехотинцы, что было уж совсем непонятно. Разногласия на совещании теперь уже не имели значения. Бомба, попавшая в госпиталь, решила все. Погибли и Таня, и Тамара, и доктор в очках, и многие боевые товарищи. Об этом тоже думал Рыбалко, слушая командира дивизии, развивавшего свою мысль о прорыве. Рыбалко думал и о заслоне. Почему опять‑таки комбат не привлек к этому делу моряков? Разве кто‑нибудь задумался бы отдать свою жизнь ради спасения товарищей? Рыбалко продолжал слушать комдива. Речь шла об авангардной группе прорыва. Кому итти вперед? Кто должен сломить немецкие укрепления? Кто должен первым разорвать кольцо окружения? Неужели опять обойдутся без них, как обошлись при организации переправы, при создании заслана? Рыбалко почувствовал, что ему невмоготу, что высокое звание Героя, присвоенное ему, им неоправда- но, что в самый решительный миг его обходят. Он сжал руки на своем автомате, чувствуя, как режет ладони ажурная рубашка наствольника. Офицеры положили на колени планшеты, нашли участок в квадрате, указанном комдивом, — чортово болото, где не один разведчик нахлебался вонючей жижи. Степняк подтолкнул Рыбалко и указал пальцем: «здесь». Букреев говорил о целесообразности прорыва именно через болото. Разведка приносила хорошие сведения об этом участке. Высказывая свои соображения, комбат упомянул Манжулу, Горбаня…

Когда окончил Букреев, говорил пехотный капитан, ни на кого не глядя. Он не совсем уверенно высказался о перспективах прорыва и привел в подтверждение цифры по своему батальону, обескровленному последними боями; каждый понял капитана правильно и в душе не упрекнул его. Также правильно понял капитана и Рыбалко, и в душе его неожиданно поднялась надежда.

Комдив внимательно выслушал еще нескольких офицеров и кивком головы разрешил Букрееву говорить во второй раз. Букреев встал, встретился с колючими черными глазами Рыбалко и улыбнулся. И эта улыбка комбата, обращенная к нему, заставила как бы распуститься недовольные морщины на лице Рыбалко. Блеснули его зубы с щербатинкой из‑под несбритых усов, и лицо его теперь не было похоже на кинжал. Рыбалко, снял фуражку, и Букреев увидел, что волосы Рыбалко, когда‑то выстриженные «под бокс», отросли. Раньше жесткий чубчик торчал метелкой, а теперь он спускался на половину лба. Сильная шея и затылок, раньше выстриженные до синевы, теперь тоже «обмохнатели», как выразился бы Манжула. Рука повыше кисти была перевязана. Тело его попрежнему было сильным, напряженным, и длинные руки тоже были очень сильными. Беспощадная воля чувствовалась и в посадке головы, и в упрямом взгляде, и во всей его собранности. Букреев характеризовал группу прорыва и смотрел на Рыбалко, пока не называя его фамилии, но Рыбалко всем своим существом понимал, что речь идет о нем, что его дело «выгорело», что вот–вот его имя будет произнесено вслух. Если так, то вполне понятно, почему моряков приберегали — не распыляли на переправу, на заслоны.

Букреев сделал паузу.

— Кто же будет у вас командовать штурмовой группой прорыва? — спросил Гладышев.

Командир батальона чуть наклонил голову, чтобы поймать из‑под тени, отбрасываемой нарами, глаза своего заместителя, и, как будто глазами посоветовавшись с ним, ответил:

— Во главе штурмовой группы пойдет Герой Советского Союза старший лейтенант Рыбалко, товарищ полковник.

Рыбалко не мог сдержать улыбки, сразу осветившей его смуглое бородатое лицо. Он почувствовал такое облегчение, что казалось за его спиной выросли крылья. Мало того, что ему поручали решение основной задачи… с огромным удовлетворением он услышал ясно и громко произнесенное: «Герой Советского Союза Рыбалко». Ведь даже прочитав в газете о присвоении ему этого звания, он долго не верил своему счастью.

— Прорвете, товарищ старший лейтенант? — спросил полковник, с удовольствием глядя на этого прославленного офицера.

Рыбалко встал, двинул бровью, и словно ласточкино крыло мелькнуло над его лицом.

— Прорву, товарищ полковник!

Рыбалковское «прорву» и самый тон, каким былопроизнесено это слово, развеселило присутствующих.

— Я ему верю, — шепнул Букрееву Степанов. — Он прорвет, право слово.

Рыбалко, победоносно подморгнув Степняку, умостился на прежнее место и горделиво напыжился, чувствуя, что на нем сосредоточилось общее внимание.

Полковник коротко изложил дальнейшие свои соображения о порядке прорыва, о связи, дозорах, дисциплине движения…

Все оперативные документы, исключая журналы боевых действий, уничтожались, тяжелое оружие как свое, так и трофейное приводилось в негодность.

Расходились молча. На прощанье полковник подал руку Батракову и душевно сказал:

— Видите, как объединили нас общие труды, Николай Васильевич…

— Я все понимаю, товарищ полковник, — смущенно сказал Батраков.

— Я знаю, что вы все понимаете. Я просто так…

к слову пришлось… А Рыбалко ваш до меня дошел. Человек, очевидно, с характером, исполнителен и, вероятно, чертовски храбр…

— Рыбалко есть Рыбалко, — многозначительно похвалил его Батраков.

— Желаю успеха и… жизни.

Батраков был несколько обескуражен и как‑то виновато ожидал соответственного слова комбата. Но Букреев после ухода полковника принялся потрошить ящики, сундучок с бумагами, перебирать тряпье на нарах.

— Загнул‑то полковник, — сказал Батраков. — Объединили…

— Ничего не загнул, Батраков.

— Мне все же как‑то было не по себе.

— Естественно. Примирения всегда бывают несколько тягостны.

— Да мы с ним и не ссорились.

— Я не говорю, что ссорились. Так, черная кошка пробежала…

— Степанов что тебе говорил? Шептались вы с ним.

Ярко горела печь. Краснели, как кровяные надрезы прогоревшие колена трубы. В кубрике стало и теплей и уютней.

Батраков вынимал из патронного ящика дела о приеме в партию.

— Ну, что же тебе говорил Степанов обо мне?

— О тебе ничего. Сетовал на самого себя за то, что раньше не понимал вкуса помидоров и чеснока. Говорил: если вырвемся, нажрусь, мол, того и другого.

— Где же он нажрется? Зима, чай!

— Ну в будущем году.

— Надолго он загадывает, майор. — Батраков раскрыл дело Тани: — От главстаршины Героя Советского Союза Татьяны Ивановой. Да–а… «буду достойной дела нашего вождя, учителя, полководца товарища Сталина». Давно ли писала! И твои поручительства…

— И твои…

— И мои. Не ошибся в ней.

Букрееву ясно припомнился день накануне заседания партийного бюро в подвале, на маяке, в холодную ночь 20 ноября. Таня пришла прямо из траншей, в ватнике, в мичманке, в сапогах, с автоматом. Тогда шла сильная ночная стрельба, близко падали снаряды, а Таня сидела на кончике скамьи и взволнованно и торжественно обещала в дальнейшем оправдать звание коммуниста. После того как ее приняли, она встала, неловко попрощалась, уходя запнулась у двери и чуть не упала. Батраков вскочил, хотел ее поддержать, — застеснялся и потом дулся, очевидно, сам на себя. Батраков пересматривал заявления о приеме в партию, и перед его глазами проходили все эти люди, кровью своей доказавшие великую правду того, что писали они на этих клочках бумаги, послюнив химические карандаши, не всегда складно составляя фразы. За тридцать шесть дней было подано сто двадцать заявлений и принято в партию девяносто восемь человек. И все показали образцы мужества и стойкости. Вот радист краснофлотец Смоляр из взвода связи Плескачева. Наткнувшись вместе со своим комвзводом и начальником штаба на мину, Смоляр не бросил порученную ему рацию, выплыл, уцепился за проходивший мотобот и достиг берега. А затем работал на своей рации в штабе дивизии и дрался на передовой с оружием в руках. Или краснофлотец Лопатин — пулеметчик, сражавшийся до последнего патрона при отражении немецкой атаки на противотанковый ров в первый день десанта. Он поклялся защитникам противотанкового рва, что со своего места не сойдет. И дрался, пока не подоспела стремительная рота Рыбалко. Или младший лейтенант Антонович, награжденный орденом Ленина. Его называли душой сражения, образцом распорядительности, смелости и стойкости. Антонович отразил со своими орлами девятнадцать танковых и пехотных атак. Взвод его истаял, кончились патроны и гранаты, но Антонович, так же как и Лопатин, не сдвинулся с места до подхода Рыбалко…

— Беесымянов, Барабан, Слесарев, Шкурогатов, Матвиец, Тоболов, — читал Батраков.

— Если только останемся жить, вот будет чего вспомнить, Николай. Будет о чем порассказать. Ведь потом могут и не поверить. Когда подхарчишься хорошенько, чаю да водки напьешся, в баньке попаришься и возле жинки приляжешь, сам себе не поверишь. Было или не было? Огненная земля! Что за нарушение географии. Магеллан давно открыл ее и никаких там боев не было. Сюда приедем, и то ничего не узнаем. Если даже через год появимся, все восстановят, все закопают, и траншеи, и воронки, дома снова отгрохают, огороды насадят…

— Ты что, жалеешь, что так будет?

— Не жалею. Но вот хочется поглядеть сразу на все эти места, когда уже мы плотно ногой сюда ступим. Исторические места, так их назовут, не сомневаюсь. Гляди, еще обелиски поставят.

— Назовут и что нужно поставят. Вот и Таня мечтала: приедем сюда после войны.

Батраков встал — маленький, решительный, сразу преобразившийся. — Пора! Вот что, Букреич, что бы там ни было, а давай здесь, чтобы никто не видел, простимся.

— Давай, Николай.

Они расцеловались. Оба вытирали слезы, которых они не стыдились. Потом Батраков, как будто отгоняя тоску, размахнулся автоматом и ударил по телефонному аппарату. Треск приклада, ноющий звон мембраны и — тишина. Он прислушался и вышел первым. На орудийном дворике их поджидал вооруженный до зубов Кулибаба.

В девять часов вечера остатки батальона снялись с занимаемых рубежей и сосредоточились в траншеях, обращенных к болотистой низине, ответвленной от озера к морю.

Чтобы атаковать пулеметные гнезда, сосредоточенные впереди дамбы, надо было пробираться около двух километров по этой трясине.

Обессиленные боями и голодом, десантники должны были провести ночной бой, форсировать болото, пробить первую линию блокады, артиллерийские позиции и, пройдя двадцать километров по тылам противника по прибрежному укрепленному району, ворваться на южные окраины Керчи.

Букреев увидел подтягиваемую к месту прорыва пехоту. Темнота препятствовала ему всмотреться в лица, но по походке, по ссутулившимся спинам и ритму движения было заметно, как были измотаны красноармейцы последними трехдневными боями.

Пехотинцы дошли до исходного пункта и легли. Взбугренная земля, казалось, тяжело дышала.

Недвижимо торчали стволы винтовок и автоматов. Дул сильный ветер от Керчи.

Букреев и Батраков шли по рву мимо людей, прильнувших к его стенкам. Разыскивая Рыбалко, они остановились невдалеке от группы моряков, вооруженных ручными пулеметами. Пулеметчики продолжали свой тихий разговор. Букреев узнал Воронкова, его друга Василенко и пулеметчика Павленко.

— Навряд прорвемся, — сказал Павленко, пристукивая от холода сапогами.

— Раз пойдем, значит прорвемся, — степенно заявил Воронков.

— Не прорвемся, — повторил Павленко.

— Рыбалко всегда прорвет. А там уж в поле две воли.

— Болото, разгона нет, Воронков.

— С такими думками и мыша не раздавишь…

— Что ты с ним байки точишь, Воронков, — вмешался Василенко. — Пущай свое крякает. Все одно слушать некому.

Воронков отвернулся, и все трое замолчали.

Рыбалко прислонился у бруса, крепившего пулеметное гнездо. На первый вопрос он не ответил, но после дружеского толчка в бок встрепенулся.

— Це вы, товарищ капитан? Эге, тут и комиссар! Чи не заспал я?

— Еще восемь минут.

— Добро. — Рыбалко поежился. — Ну и ветер. В затишке можно терпеть, но наверху насквозь прорезает, Я вот шо хочу спытать, товарищ капитан. Пулеметы ихние брать с «полундрой», а?

— А как твое мнение, Рыбалко?

— Мое мнение? Мое мнение такое: на подходе треба тихо, як и полагается, а брать с «полундрой».

— Нацельте группы на все пулеметные точки. Подведите как можно ближе и врывайтесь без криков и, если можно, не открывая огня.

— Не спужаем тогда их, товарищ капитан, •— убежденно возразил Рыбалко, — без полундры не спужаем.

— Здесь испугаем, но вызовем на себя огонь из глубины. После дамбы надо дойти и атаковать артиллерийские батареи.

— Ну колы хлопцы утерпят, возьмем без «полундры».

К ним подошел Степняк. В прорыв он шел заместителем Рыбалко.

Чей‑то женский голос упорно напевал один и тот же припев: «София Павловна! София Павловна!» В этом бесконечном повторении, в самом голосе чувствовалась заглушаемая нервозность ожидания. Степняк внимательно прислушался и тихо сказал: «Котлярова».

Степняк опустился на корточки и не видно стало его лица. Уже снизу долетел его голос:

— Шулик‑то мой! Каким молодцом оказался.

Минуты за две до условного времени их разыскали Манжула и Горбань. Они доложили, что раненые уже отправлены морем и что заслон на месте.

Восемь человек добровольцев должны сейчас ввести в заблуждение дивизию немцев, десятки орудийных расчетов, танковых экипажей… Два пулеметных расчета и два автоматчика, вот что называлось у них теперь громким словом «заслон».

Они лежали — эти восемь героев — под свистящим декабрьским ветром на растерзанном клочке земли, готовые отдать во имя своего солдатского долга лучшее, что есть у них, — жизнь.

Стрелка прыгнула к последней минуте.

Оставшиеся в заслоне открыли пулеметный огонь короткими, злыми очередями. Немцы сразу зажгли подкову артиллерийских позиций. Все понеслось на клочок земли, защищаемый сейчас восемью бойцами.

Люди перекатывались через бруствер.

Букреев выскочил из траншеи, пробежал несколько шагов, а затем его ноги потеряли опору и провалились. Ломая тонкую корочку льда и с трудом вытаскивая ноги из донного ила, он зашагал вперед. Позади он видел знакомую феерическую картину артиллерийской обработки плацдарма.

Вместе с Букреевым двигались последние из моряков «тридцатки» во главе с Кондратенко — Курилов, Манжула, Кулибаба и Надя Котлярова, единственная медицинская сестра, оставшаяся в батальоне.

Рыбалко только первую секунду находился рядом с ними, а потом скрылся в темноте вместе со своей ударной группой. Батраков присоединился к Рыбалко. Присутствие этого пылкого решительного человека в первой волне было необходимо.

«Только бы не подвело сердце», тревожно думал Букреев, то окунаясь в грязь повыше колена, то выскакивая на мочажинные островки.

Если вначале Букреев следил, как выбирались из траншеи пехотинцы и моряки, направляя первую и вторую группы, обменивался своими соображениями с офицерами, то теперь вплоть до непосредственного сближения с противником у него была одна задача — пройти эти две тысячи метров и не свалиться. Теперь все уже было направлено, все двигалось. Команды пока были излишни, так как задача была чрезвычайно проста — форсировать болото. Отставать нельзя!

Изнуренной пехоте трудно было сделать первый бросок, и если он удался, то потому, что люди были сцеплены дисциплиной и чувством, естественным в их положении, — «Только бы не отстать и не остаться в одиночестве!»

Их пока не открыли. Не разгадав хитрости, противник обстреливал пустое, оставленное ими место. Болото, пугавшее их, стало другом. Нервный подъем — спутник всякой опасности — и разгорающиеся надежды на спасение прибавили силы.

Болото было покрыто мелкими тускло поблескивавшими озерками с вязким дном и зыбкими моховинами по кромкам. Брести было трудно и по озеркам, где всасывало, и по мочажинам, где на ноги наматывалась грязь. Начавшийся мелкий дождь–ситничек при сильном встречном ветре бил по лицу. Изредка у приозерных террас вспыхивали прожекторы и лениво шарили по болоту. Десантники делали «присадку» и неподвижные залепленные грязью тела людей становились похожими на кочкарник и не вызывали подозрений у противника.

Грязь набилась Букрееву в сапоги. Вначале холодная, она потеплела и чавкала. Руки зашлись. Вот он провалился по пояс. Сердце участило удары. Манжула подхватил его.

— Угадывайте за мной, товарищ капитан! Я був тут тогда, в разведке. Еще чуток…

Букреев старался держаться Манжулы, и тот вел его с опытностью хорошего проводника.

Позади попрежнему горела оставленная земля. Сверху, оставляя метеоритные трассы, с еле уловимым посвистом неслись снаряды.

Второй эшёлон начал сближаться с группой Рыбалко. Точно определить пройденное расстояние было трудно, но, видимо, дело подходило к атаке.

Букреев ускорил шаги. Склонившись вперед, ухватив автомат, висевший на шее, за оба конца, он двигался по узкой полосе воды, уходившей языком куда‑то в черноту ночи.

Наконец они достигли головы колонны. Различить самого Рыбалко было трудно среди круглых спин, катящихся по болоту, словно стая дельфинов. В ожидании первой атаки моряки накапливались, и потому передние несколько замедлили движение.

Букреев сблизился с Рыбалко. Они пошли рядом. Ракеты полетели вверх совсем неподалеку, и слышен был даже треск пистолетов–ракетниц. Яркие цветные дымы открыли группу Рыбалко, но осветили также и насыпанные холмы, ответвленные от дамбы, — те самые пулеметные гнезда, которые нужно было атаковать.

Свет погас. Не успели глаза снова освоиться с темнотой, как послышались знакомые рокочущие звуки крупнокалиберных пулеметов, и над холмиками появились искрасна- голубоватые жальца.

Моряки Рыбалко ответили автоматной стрельбой и криком «полундра», который, казалось, должен был разбудить сразу всех немцев, занявших эти прибрежья Тавриды. Вслед за криком, подхваченным уже инстинктивно в глубине колонны, вслед за быстрым хлопаньем ног пронесшихся вперед людей поднялись звонкие столбы гранатных разрывов.

Букреев бегом достиг холмиков, перепрыгнул неглубокий окопчик и заметил трупы немцев, пулеметы и картонные пакеты патронов, напоминавшие пчелиные соты. Рядом оказался Гладышев, а с ним Степанов со своим ординарцем.

Полковник весело прокричал Букрееву:

— Прорвали дамбу! Вот только орали зря. Впереди еще артиллеристы и минометчики!

Автоматы продолжали трещать. Стреляли и из немецких трофейных. Разрывные пули вспыхивали яркими, моментально гаснущими звездами.

Полковник, остановившись на бугорке, поторапливал пехоту. Красноармейцы поднимались от болота на дамбу и, перевалив ее, уже бегом бросались вперед.

Рыбалко давно потерялся в свистящем ветре и в темноте, сразу упавшей, как бархатный занавес ночи.

Прорыв удался. Впереди была степь. Оттуда неслись зимние запахи и ветер. Первый успех окрылил измученных до крайности людей. Стремясь вперед, они могли увидеть теперь солнце, могли выйти из ночи. Тревожные сомнения сменились слишком радужными мечтами.

Букреев трезво отдавал себе отчет: впереди, до рассвета, еще восемнадцать километров, впереди враг, штурм Митридата и все неизбежно тяжелое, что принесет слово «завтра».

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Десант шел к жизни. Разламывая оборону врага, не ожидавшего атаки в глубину, с фанатичным упорством двигался Рыбалко.

Степь, изрытая глубокими ямами, сморщенная балками, вела к своим.

Рыбалко достиг позиций артиллерийских батарей. Прислуга была вырезана матросами с ожесточенной точностью. Никто из артиллеристов не мог сообщить штабу о продвижении группы прорыва.

От Рыбалко появились вестовые. Он присылал их после того, как разрывал очередную цепь, связывавшую их. Моряки–вестовые появлялись на вершинах курганов, докладывали комдиву и снова исчезали в темноте.

Немцы не могли представить себе, что десант ушел из их рук. Они не могли поверить, чтобы люди, обреченные ими на смерть, могли уйти куда‑то в ночь. Они высылали в степь патрульные автомобили и мотоциклистов. По дорогам вспыхивали фары. Изредка бесцельно стреляли пулеметы. Патрульных пропускали, если они не мешали. Но когда патрульные становились на дороге, матросы бросались на них из засад и закалывали кинжалами. Все было подчинено единственной цели — прорваться к своим. Там будет утро, день, встреча с друзьями, там будет жизнь.

По пути попадались ямы. Здесь до войны на большой площади разворачивалось строительство и были вырыты котлованы. Люди оступались, попадали в котлованы, залитые сточной водой. Бойцы отфыркивались, иногда приходилось окунуться в воду с головой. Их вытаскивали при помощи протянутых винтовок, связанных поясов. Бойцы выбирались, обжимали полы шинели, проверяли винтовки и догоняли товарищей.

Перевалили довольно высокую гряду, опускавшуюся не то к оврагу, не то к морю, и пошли степным твердым грунтом.

Огненная земля пламенела далеко позади. Противник не переставал ее разрушать. На высотах, у моря вспыхивали длинные огни — стреляли батареи Керченской крепости, расположенной южнее Митридата.

Гладышев поторапливал с железной настойчивостью.

Десантники шли кучно, близко друг к другу, чувствуя и локти товарищей, и спины, и дыхание — тяжелое, свистящее. Больше пятнадцати километров было пройдено по бездорожью. Никто не отставал. Какая‑то магнетическая сила сцепила теперь людей и двигала только вперед. Букреев сбросил ватник, намокший при форсировании болота и густо выпачканный грязью. Он шел в одной гимнастерке, с расстегнутым воротом, чувствуя на шее скользкий ремень автомата. Ноги согрелись, подошвы жгло. Впереди виднелся силуэт Кондратенко, развевающиеся ленточки его бескозырки и покачивание прямых его плеч.

Становилось все темней. Воздух как будто сгущался. Ветер затих.

— Митридат, — прошептал над ухом Букреева Курилов.

Отдаленный свет поднялся, перевалил гору и на мгновенье очертил контуры опускавшейся к морю горной гряды. Казалось, огромный, четырехгорбый верблюд приготовился напиться и застыл у моря, успев только согнуть передние ноги. Свет исчез, как и появился, также внезапно, и венец горы растворился в черном воздухе.

Бойцы накапливались под команды офицеров, обтекали комель горы. Моряки авангардной группы сгрудились возле Рыбалко, молчаливые, запыхавшиеся, с гранатами в руках.

— Врывайтесь на вершину, Букреев, — приказал Гладышев. И его тихий голос, еще более приглушенный, чтобы сдержать волнение, зазвенел в ушах. — Мы обвяжем гору, а Степанов подведет людей ко второй вершине, там наиболее крепкий орешек.

Укрепления горы Митридат были изучены еще в предпоследнюю ночь, в блиндаже комдива. Четыре последовательно понижавшиеся к морю вершины, по сведениям разведки и согласно шифрограмме штаба главных сил, были укреплены неравномерно. Вершина, которую сейчас нужно было штурмовать, была наиболее высокой, но менее укрепленной, так как находилась она в глубине, и противник не предполагал, что ее могут атаковать с тыла.

Букреев передал Рыбалко приказ комдива. Моряки тронулись вверх. Проволочные заграждения были разрезаны и колья выворочены «с корнем». В проходы, сделанные умело и быстро, влились люди. Ни кустика, ни скал. Ровный склон, уложенный скользкими от дождя травами. Бойцы обгоняли Букреева, из‑под ног вылетали камешки, ошметки грязи. Чем ближе было к вершине, тем более ускорялось движение, напряжение росло. Никто ничего не говорил, никто никого не подбадривал, но всех объединяла одна мысль: скорее туда, скорее ворваться, скорее отвести душу и стрельбой, и рукопашной, и криком. Букреев откинул на затылок фуражку. Вспотевшие пряди волос прилипли ко лбу. Горячий дух, казалось, вырывался из- под его расстегнутого ворота и обдувал подбородок, щеки. Но лоб был холоден. Быстро стучало сердце, и как будто в такт этому стуку звенели слова той памятной песни. Ее пел батальон еще в Геленджике.

Девятый вал дойдет до Митридата!

Пускай гора над Керчью высока.

Полуядра, фриц! Схарчит тебя граната!

Земля родная, крымская близка!..

Мотив песни и слова не оставляли его. Все движение вперед казалось было подчинено этому песенному ритму: «Де–вя–тый вал дой–дет до Ми–три–дата»…

Когда моряки прокричали свой боевой клич: «Полундра!», это не было неожиданно, это было как бы продолжением песни. Букреев, не стесняясь, что он командир батальона, закричал вместе со всеми. Рокочущее, как боевые барабаны, матросское слово «по–лун–д-р–р-р–р-а» объединило всех и бросило вперед па приступ вершины.

Попрежнему было темно, и гранаты, брошенные в окопы передними атакующими, только на миг осветили каменные брустверы и черные силуэты добежавших до вершины людей. Послышались короткая, какая бывает при прочесывании траншей, автоматная стрельба, пистолетные выстрелы и крики, и шум, воспринимаемый уже почти подсознательно. Букреев добежал до камней, перепрыгнул через них и полетел куда‑то вниз. Казалось, что все ошиблись, никаких немцев нет, а есть каменная стенка ограждения, какая бывает на автомобильных горных дорогах, а за ней пропасть. Это ощущение продолжалось до соприкосновения ног с чем‑то неподвижным мягким, как куль, набитый шерстью. Подумав, что он наскочил на человека, Букреев инстинктивно отпрыгнул в сторону и ударился боком о камень. Он понял, что это стена каменоломни, приспособленной под траншею, и следовательно атака пришлась по заранее намеченному месту. Совсем близко кто‑то несколько раз выстрелил из пистолета «тэ–тэ», кто- то пронзительно закричал по–немецки и сразу же захлебнулся, кто‑то выпустил очередь из «Вальтера», личного оружия немецких офицеров. Светлоогненным раструбом поднялся большой, трескучий столб от разрыва противотанковой гранаты. Возле Букреева появилось чье‑то лицо, мелькнувшее, как лист бумаги, фосфорическим блеском вспыхнули глаза.

— Вы? Товарищ капитан! Первую взяли! Бегут туда!

— Курилов!

— Я! Я! — Курилов охватил руку Букреева повыше кисти липкими горячими пальцами. — Взяли!

— У вас мокрые руки, Курилов.

— Я был в рукопашной, — срывающимся голосом выкрикнул Курилов, — там немного немцев. Но мне досталось! Досталось!

— Выводите людей из каменоломни. Собирайте и выводите. Надо брать вторую вершину.

Курилов мгновенно оторвался и пропал в темноте.

Вскоре послышался хриплый надсадный крик Рыбалко. Сверху прыгали красноармейцы второго полка дивизии. Прыгнув, они притихали, переводили дыхание, потом их точно подбрасывала пружина и они, очень правильно выбрав направление, бежали вдоль высокой, отвесной стены. Букреев выбрался наверх, подхваченный Манжулой и Кулибабой, выпрыгнувшими из каменоломни раньше его.

Десант выбрался на гору, господствующую над Керчью и над тылами германских войск прикерченского укрепленного района. Первое препятствие было взято с хода и почти без потерь. Надо было разыскать командира дивизии. Заранее намеченный план штурма выполнялся, но темнота и какое‑то стихийное передвижение людей возле Букреева (все бежали, стучали по камням сапогами, тяжело дышали после крутого подъема) беспокоили его.

Керчь не была видна, а только предчувствовалась где‑то внизу, огромная, разваленная, опасно притихшая. На линии главных сил стреляли гаубицы и вспышками на короткие мгновения освещался очерк гряды. Слева угадывался немецкий аэродром по светлоголубому свету посадочных прожекторов. Доносился отдаленный рокот снижающихся бомбардировщиков. Кое–где, светлячками, зажигались сигнальные и опознавательные фонарики.

Над Огненной землей попрежнему подымалось пламя и казалось оно полыхает где‑то близко от подножия горы, туда били тяжелые пушки. Ветер летал над вершиной, теперь уже ничем не сдерживаемый. Гимнастерка плохо грела, тело сразу остыло и равномерно дрожало от озноба. Букреев услышал, как кто‑то собирал красноармейцев и командовал ими. Они задерживались и уже не бежали неизвестно куда. Появился запыхавшийся и возбужденный командир второго полка. Он радостно прикоснулся к Букрееву сразу двумя руками, коротко, с каким‑то булькающим смешком сообщил ему, что комдив недалеко, в блиндаже, что там есть свет и что ему приказано помогать морякам. Для этого ему надо спуститься с горы и нанести вместе со Степановым штурмовой удар с другой, противоположной удару моряков, стороны. Комполка отдал приказания офицерам, и колонна двинулась слитной кучей, чтобы не растеряться в темноте, так как местность знали плохо и здесь могли встретиться впадины и обрывы. Из‑за темноты и от возбуждения всё казалось больше — и сама гора, и спуск; увеличивались и размеры опасности. Никто не хотел отставать, потеряться. Всеми руководило глухое, подсознательное стремление — во что бы то ни стало держаться вместе, вокруг были немцы, и только вместе можно было противостоять им и победить их. Солдаты быстро спускались под гору.

Надо было найти Рьгбалко. Букреев пошел вперед. Рыбалко стоял у камня с Батраковым и что‑то горячо ему доказывал. Замполит тихо возражал ему и негромкий его говор сейчас раздражал Рьгбалко. Оказалось, что было получено приказание комдива координировать удар по второй вершине с группой Степанова. Моряки задержались, но Рыбалко не терпелось. Со второй вершины редкими очередями стреляли пулеметы, пока еще не видя врагов, просто в темноту.

— Мы их зараз срубаем, товарищ капитан, — горячился Рьгбалко, — ишь як палит. Один, два, три, четыре… десять пулеметов, повернул.

Трассирующие пули с ясно обозначенной траекторией летели к ним, посвистывали и цокали о камни. От первой ко второй вершине как бы перебрасывались светящиеся пролеты какого‑то воздушного феерического мостика. Моряки лежали, готовые к атаке, молчаливые, напряженные. Букреев, не отвечая Рыбалко, а только, придерживая его подрагивающую мохнатую руку своей рукой, следил за движением тонкой минутной стрелки. Расчеты штурма были согласованы с майором, и красноармейцы, вероятно, уже накопились с другой стороны. Букреев отпустил руку Рьгбалко и приказал ему поднять матросов.

Вторая вершина была немного ниже первой, но сильнее укреплена, и противник теперь поджидал их. На второй вершине располагался штаб ПВО укрепрайона, подземные блокгаузы, радиостанция. Туда вела автомобильная дорога. По данным армейской разведки, вершина была опоясана проволочными заграждениями, но без минных прикрытий.

Моряки поднялись и ринулись вниз. Впадина между двумя вершинами считалась мертвым пространством й предохраняла наступающих от пулеметного огня. Миновав впадину, моряки быстро побежали вверх. Сбежав вниз, Букреев передохнул и медленно, не успевая угнаться за матросами, двинулся вверх. Теперь они выбрались из непростреливаемого пространства и попали под действительный огонь, попали на рубежи, заранее пристреленные. Несколько человек свалилось. К ним побежала Надя, пригибаясь и поддерживая руками сумку. На пологом скате не росло ни одного кустика. Десять пулеметов били теперь длинными очередями. Немцы не жалели патронов. Сверху полетели гранаты. Они пока не достигали атакующих, но, взрываясь, создавали как бы стену, преградившую дорогу к вершине.

Букреев понял, что Степанов не успевает и что поднялись они рановато. Моряки залегли. Рыбалко выскочил вперед, обернулся и закричал. Светящиеся пули летали возле него. Он кричал сорвавшимся, но громким голосом человека, привыкшего командовать в шторм, он не обращал внимания ни на эти фосфорические, свистящие нити пуль, ни на столбы огня, осколков и дыма, возникавшие то тут, то там. Казалось, он был заколдован, этот стремительный и храбрый человек. Замешательство продолжалось недолго.

Но Букрееву показалось, что прошло много времени, что они очень задержались. Ему невольно вспомнился первый бросок с десантных судов, песок, взбуравлен- ный пулями, Таня, побежавшая на минное поле. Букреев пошел к Рыбалко. Вперед выпрыгнул Манжула. Поднялись все моряки, побежали. Они первыми достигли проволочных заграждений и забросали их ватными куртками. Казалось, они срывали с себя все обмундирование и бежали теперь на штурм обнаженные, только с оружием в руках, задерживаясь лишь для того, чтобы метнуть гранату.

С вершины упорно били такими же длинными очередями, и свист пуль смешивался со свистом ветра.

Вместе с Букреевым шли в атаку русские люди, призванные страной, оторванные от своих мирных дел, от крестьянских хат, от земли, от бледных березовых рощ, от семей. Прихватив ремни оружия руками, выкрикивая не то ругательства, не то проклятия, они шли на штурм.

Подступы к вершине обстреливали из Керчи. Люди падали, разрываемые снарядами. Вот свалился Стонский, схватившись за живот. Он упал, поджав под себя ноги и ударившись лбом о камни. Где‑то слышалось перекатное солдатское «ура». Степанов атаковал вершину.

Букреев бросился на врага, как на зло, которое он должен уничтожить, несмотря ни на что, несмотря на то, что он еще хочет жить, несмотря на то, что у него семья, ожидавшая с трепетом его возвращения у высоких обрывов геленджикской бухты.

Еще немного. Еще!

Букреев ворвался в траншею. И как всегда, все было решено еще в тот миг, когда люди подняты чьим‑то примером и брошены вперед. Врага докалывали, достреливали, расходуя остатки человеческой ярости и воинской злобы.

Теперь надо итти дальше, вплоть до моря. И Букреев пошел вперед, заглатывая воздух, который уже не мог напитать его. В ушах стучало. Атака вершины далась нелегко. Он не мог разобрать, зачем зовет его Манжула. Мимо бежали красноармейцы. Подковы сапог высекали искры о камни. Пахло потом, кислым сукном и сернистыми запахами взрывчатки. Букреев ступил еще несколько шагов, почувствовал, как заколебалась под ним почва и вершина раскачалась, как качели, повеял ветер, какой бывает, когда падаешь вниз, и так сладко и больно замирает сердце.

Букреев упал. Надо подняться. Он царапал землю, прелые корневища трав вылетали из‑под его пальцев. Ветер донес к нему шумы атаки, и все провалилось, исчезло…

Десантники ворвались на последнюю, четвертую, вершину Митридата. Многие ползком, на четвереньках, сцепивши судорожными пальцами свое оружие, чуть ли не в зубах держа последние запалы для гранат.

С гранатами и оружием они бросились на врагов, захвативших часовню — последний укрепленный кусок горы, и молча, с хрипом, выбили, вырезали тех, кто там еще пытался сопротивляться.

Заросшие бородами, израненные, ворвались они сюда, принеся ярость мщения и тоску по загубленным немцами жизням. Бойцы Огненной земли взлетали сюда как первые орлы, начавшие полет до Измаила.

Где‑то вставило солнце. Темнота дрогнула. Все увидели блеснувший над обрывом обрез воды, неясные очертания города, лежавшего у подножия горы. Все увидели полковника с хмурым посеревшим лицом. Полковник бросил в кобуру пистолет и потер ладони, поеживаясь от пронизывающего ветра.

Причалы таранил Рыбалко. По улицам Керчи с изумительной настойчивостью двигался Батраков. В это время Манжула вносил командира. На его плече висели два автомата дулами книзу, обмундирование было порвано и забрызгано кровью, колени разбиты до костей. Он бережно опустил Букреева, а потом поднялся медленно на ноги и строго сказал обступившим его морякам: «Жив».

Гладышев стал на колени возле Букреева, подложил руку ему под затылок, приподнял. Букреев очнулся и страдальческая гримаса дернула его губы. Прижавшись локтями к камням, он хотел подняться, но его сразу подхватили десятки рук и осторожно поставили на ноги.

Моряки смотрели на него с благодарностью. Они вышли сюда, к ним идет помощь Великой земли. Букреев был вместе с ними все героические дни.

— Ребята, мы будем жить! — сказал Букреев. И на лице его появилась улыбка, сдержанная, с хитринкой, и смех задрожал где‑то в уголках черных глаз, у сжатых губ.

Снизу, распуская искристый хвост, взлетела ракета— условный сигнал. Причалы были полностью в руках Рыбалко. Полковник быстрыми движениями пальцев застегнул ворот гимнастерки, веселым голосом приказал:

— Сигнал кораблям!

Невдалеке от часовни быстро сложили в кучи обломки патронных ящиков, ивовых корзин от снарядов, выброшенные из блиндажей матрацы и разную рвань. Все это сверху полили керосином из немецких конистров. Костры загорелись. Вначале поднялся черный дым, а потом светлое пламя. Дым посветлел и высоким столбом поднялся кверху. Огни загорелись под рев истребителей. Летчики снижались, проносились низко над вершиной, раскачивали крыльями, на которых краснели советские звезды. Пикировщики сбросили бомбы у подножья первой вершины и не по курсу уходили, атакованные шестеркой «Яковлевых». От таманских берегов снимались корабли поддержки. Их вел Курасов, еще ничего не знавший о гибели своей невесты.

Возле часовни, с наветренной стороны, расположилась группа моряков и красноармейцев. Они сидели на корточках и на ящиках и жадно курили. Степняк с усталым видом протянул вновь подошедшим красноармейцам пачку трофейных сигарет и к ним потянулись окровавленные пальцы. Внизу, по шоссе, открытому первым лучам солнца, бежали автомашины. Германские солдаты умело спрыгивали и сейчас же ложились, а затем перебегали змейкой ближе к горе, накапливаясь у подножия. С хитроватым безразличием смотрел на эту картину Степняк.

Из ночного тумана выплывали высоты крепости, похожей на замок. Крепость стояла над большим серым озером, накрытым длинной ветровой волной. Из крепости, от черных провалов светотени показались острые огоньки и донеслись тяжелые звуки. Снаряды впились в гору, ниже вершины. Раскатный гром пронесся над проливом. Вниз, оттуда, где упали снаряды, летели комья и, смешиваясь с туманом, поднимались коричневые дымки.

О камни стучали и звенели лопаты. Красноармейцы сноровисто рыли траншеи, подтягивали трофейные пулеметы и пушку, подносили снаряды. Они готовились оборонять эту древнюю гору, чтобы немного спустя, когда пойдут корабли, спуститься в поляну, туда, где под первыми лучами солнца, пробившими тучи, засияли курганы Юз–Оба.

Букреев стоял рядом с Гладышевым, чувствовал его локоть и видел крепость, золотое солнце, бурный пролив, бьющий сильной волной по скалам горы Митридат и косое пламя над Огненной землей, пламя, поглотившее много прекрасных жизней, но осветившее будущее.

1944— 1945 гг

Редактор И. Нович

Отпечатано с матриц под наблюдением капитана Заводчикова В. П.

Технический редактор Дозждев И. М.

Корректор Мусатова Е. А.

Г 124 225. Подписано к печати 3/V 1946. Изд. № 2012/Л.

Объем 23¼ п. л. Заказ № 796.

1

Еникаль — крепость в восточной части Керченского полуострова. Еникаль стоит на обрывистом мысе; возле всегда идет сильная волна пролива и во времена нереста — рыба.

2

ДШК — крупнокалиберный пулемет.

Content

Аркадий Первенцев
Огненная земля

Часть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Часть вторая

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Часть третья

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ