Инна Бачинская

Магия имени

Движущая сила Небес непостижима. Она сгибает и расправляет, расправляет и сгибает. Она играет героями и ломает богатырей…

Конфуций

Все действующие лица и события романа вымышлены, любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Птицы пролетные!

И вы обратились в сумрак

Весеннего вечера.

Бонте (? – 1714)

Пролог

Около полуночи повалил обильный липкий снег с дождем. Казалось, зима, спохватившись и мучительно содрогаясь, пытается удержаться под порывами теплых южных ветров. Разверзлись хляби небесные, и гигантские тяжелые хлопья снега устремились с белесого неба вниз, накрывая размокшую землю, озера черной талой воды и серые длинные острова прошлогодней травы, похожие на спины прячущихся там доисторических животных.

Фары медленно двигающегося автомобиля упирались в мельтешащую снежную стену, колеса буксовали в размокшей грязи, машину заносило. Человек за рулем, подавшись вперед, напряженно, до боли в глазах, пытался разглядеть, что впереди, проклиная себя за опрометчивое решение сократить путь и свернуть с окружного шоссе на узкую разбитую дорогу, где если застрянешь, то до утра. Он был за рулем со вчерашнего дня, измотан до предела и голоден – не желая тратить времени на длительную остановку, около трех дня он на ходу перехватил кофе в какой-то дорожной забегаловке, нарушив данное себе слово не отправляться в путь на пустой желудок. Он спешил домой, где его ожидали молодая жена и двухмесячный ребенок, смешной мальчик Коля, и представлял себе свой теплый дом, обед, закутанный в старое одеяло, и горячий душ. Он представлял, как жена, стоя у окна, с беспокойством вглядывается в ночь, и лицо у нее испуганное и печальное. Он считал часы, оставшиеся до дома, и в нетерпении уже у самого города свернул на эту чертову дорогу, проехать по которой под силу лишь танку. Он сжимал руль так сильно, что побелели костяшки пальцев, не замечая, как шепчет, подбадривая машину: «Ну давай, выручай… ну еще чуть-чуть, родная, давай, моя хорошая, моя ласточка, умница… мы доедем, осталось совсем ничего… черт бы побрал эту погоду, весна называется, потонуть можно, пробьемся, уже скоро… скоро…»

Машина продвигалась вперед рывками, натужно ревела мотором, словно жалуясь. Мужчина включил радио, но разухабистый мотив вызывал раздражение и отвлекал, и он выключил его, продолжая разговаривать со своим автомобилем, как с живым существом, обещая, что вот-вот они поднимутся на пригорок, там грунт потверже, и оттуда до дома рукой подать, а там…

Ему показалось, что ослепительно-белая огромная птица, взмахнув крыльями, упала сверху и ударилась в ветровое стекло, и от того места, в которое пришелся удар, тотчас же с легким треском побежала в стороны паутина трещин, затягивая его серебристым инеем. Птица скользнула по радиатору и исчезла так быстро, что водитель не успел ее рассмотреть. Он вдавил до предела педаль тормоза, сила инерции бросила его вперед, и он ощутил боль в груди от удерживающего его привязного ремня. В середине ветрового стекла зияла небольшая дыра с зубчатыми, испачканными красным, краями. Струя ледяного воздуха с силой устремилась в нее. Он почувствовал, как острые кусочки льда впились ему в щеки, лоб, подбородок, инстинктивно зажмурился и отшатнулся. Когда он открыл глаза, смутно надеясь, что ему приснился страшный сон и ничего этого не было, дыра в стекле зияла прямо перед ним по-прежнему и походила на вход в преисподнюю. Мотор уже не гудел, жалуясь, а работал мерно и негромко, и он услышал тяжелое шуршание снега снаружи.

Двигаясь как автомат и слабо представляя, что же теперь будет, водитель поставил машину на ручник и отстегнул ремень безопасности. Помедлив, открыл дверцу, неловко вывалился в белую мутную пелену и тут же почувствовал, что оглох и ослеп, цепкие холодные лапы снега больно сжали его лицо. Порыв ветра едва не сбил с ног. Держась за машину, он побрел почти по колено в ледяной воде на свет фар. Он ничего не видел, а только чувствовал бешено крутящееся вокруг снежное варево. Обогнув машину, он опустился на колени и принялся шарить руками вокруг, вряд ли отдавая себе отчет в том, что он делает, и не чувствуя ничего, кроме пронизывающего холода ледяного крошева под ногами. Перед глазами стоял ослепительный взмах белых крыльев.

Наконец он нащупал онемевшими руками под колесами что-то тяжелое и неподвижное и потянул на себя. Он тянул и тянул, ничего не видя, и ему казалось, что никогда еще за всю его жизнь ему не было так безнадежно и тоскливо, как в эти бесконечные минуты. Когда вытащил то, что принял за белую птицу, в круг света от фар, он понял, что это – женщина. Полураздетая, босая, с разбитым в кровь лицом.

Мужчина стоял на коленях, рассматривая женщину, неизвестно каким образом появившуюся ночью в этом слепящем аду, вдали от человеческого жилья. Он посмотрел вверх, словно ожидая получить ответ, но не увидел там ничего, кроме мутной белесости. Он с трудом поднялся, держа ее на руках, и осторожно пустился в обратный путь. Когда он открыл дверцу, то сообразил, что ему следовало обойти машину со стороны пассажирского места. Он опустил женщину на водительское сиденье. Она сложилась, как деревянная кукла на шарнирах – голова запрокинулась, плечи поникли, руки безвольно упали на колени. Мокрые волосы облепили шею и плечи.

Он видел ее тонкую голубоватую шею с родинкой, узкие запястья, острые колени. Через мокрую ткань рубашки просвечивали темные соски. Пугающе неподвижная, холодная и мокрая, она полулежала на сиденье, и казалось, жизнь вытекает из нее по капле… если в ней оставалась еще хоть капля этой самой жизни.

Ему так и не удалось передвинуть ее на пассажирское сиденье, и он примостился рядом, чувствуя ледяной холод ее тела. Чтобы избавиться от озноба, он включил печку. Теплый воздух с мягким шелестом ударил ему в лицо. Умный и послушный механический зверь, живущий в моторе, работал равномерно и уверенно, и эта уверенность постепенно передалась водителю. Он нажал на акселератор, и автомобиль, вздрогнув, мягко тронулся с места…

Глава 1

Встреча

Он бежал за кем-то, кто мчался далеко впереди, бухая тяжелыми подкованными сапогами, мелькая черным коротким бушлатом, сворачивая за неожиданно вырастающие из ниоткуда острые углы, поджидал Шибаева в темных провалах и щелях, целился из пистолета с удлиненным стволом, нажимал на курок, после чего из дула с грохотом извергались красное пламя и черное облако дыма, а он, делая рывок в сторону, пытался уйти от пули. Дуло смотрело ему прямо в лицо, и он всеми фибрами души ощущал холод вороненого металла у себя над переносицей, в том месте, куда этот подонок влепит пулю… вот сейчас… сию минуту… бах! Грохот выстрела, огонь и дым… еще один выстрел… вслед за ним еще и еще! Он рывком сел на постели, чувствуя испарину на спине, сунул руку под подушку, нащупал холодный металл, подумав мимоходом, что есть предметы, которые даже в самую большую жару остаются холодными. Револьвер послушно лег в ладонь. Он взвел курок. Щелчок получился оглушительно громким. Прислушался. Было тихо и очень темно. Уличный фонарь разбили местные подростки еще неделю назад. Просто так, от скуки.

Едва серел прямоугольник окна, значит, сейчас не больше трех. Храпел сосед Колян за стеной, снова пришел поддатый, гонял свою половину – совсем отбился от рук, сволочь, перестал бояться. Еще немного – и полезет бить морду. Мерно капал кран, тикал будильник, плоский сухой треск – тик-так, тик-так. Звуки были родными и успокаивали. И когда он совсем уже было пришел в себя, грохот, раздавшийся из кухни, заставил его слететь с кровати, больно вдавиться в стену плечом и замереть на секунду, затем в два прыжка преодолеть расстояние до кухонной двери, рывком распахнуть ее ногой и заорать страшным голосом: «Руки!»

Шибаев ожидал вспышки выстрела в ответ, но ничего не произошло. Капал кран, в котором он никак не соберется поменять прокладки. Тянуло сквознячком. Он завел левую руку за спину, нащупал выключатель. Свет полумертвой лампочки залил кухню, осветил страшный беспорядок, какие-то коробки, полиэтиленовые мешки, разбитую фарфоровую чашку на полу в луже темной жидкости, горы немытой посуды не только в мойке, но и на столе и сидящего на нем громадного рыжего кота, который неприветливо смотрел на него, оторвавшись от малоаппетитной снеди в консервной жестянке. Форточка слегка покачивалась и скрипела, показывая, откуда появился зверь. Кот вернулся к жестянке и стал так старательно вылизывать ее, сунув внутрь морду, что она, как живая, толчками продвигалась к краю стола и наконец свалилась, произведя знакомый уже грохот. Кот удивился и вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что стало с банкой. При виде усилий голодного животного хозяин почувствовал угрызения совести, так как прекрасно знал, что такое пустой желудок. Подошел ближе и слегка щелкнул по круглой кошачьей башке. Тут же отдернул оцарапанную руку, пробормотав: «Да что ж ты, гад, делаешь? А если я тебя?» Потянул дверцу холодильника, достал сверток с колбасой. Кот издал громкое мурлыканье, спрыгнул на пол, задрал хвост и побежал к своей давно не мытой миске, стоявшей у двери. Оглянулся на хозяина и сипло мяукнул. «Шевелись!» – было написано на его разбойничьей морде.

Кота звали Шпана, и был он настоящим мужиком, драчуном и ловеласом. Левое ухо у него было разорвано и напоминало перо экзотической птицы, широкий нос – в боевых шрамах, характер он имел нордический – сильный и независимый. Он уходил и приходил, когда хотел, вспрыгивая на широкий карниз дома, оттуда на козырек над подъездом, потом на перила соседского балкона, а потом в родную форточку, открытую и зимой, и летом. Пока кот с аппетитом поедал колбасу, хозяин его, Александр Шибаев, с отвращением рассматривал кухонный интерьер, ночью при свете дохлой лампочки казавшийся еще гаже, и в который раз давал себе обещание немедленно вынести вон ненужный хлам, в первую очередь бутылки, помыть посуду, полить пыльный кактус, неизвестно откуда взявшийся и прозябавший на окне с незапамятных времен, и протереть пол. «Не может нормальный человек жить в таком… такой среде», – думал Шибаев, попадая в смысловую ловушку, так как сразу же вслед за первой появлялась вторая мысль: «А кто здесь нормальный? Разве может называться нормальным человек, который: первое – с трудом себя содержит, зарабатывая гроши, второе – не имеет будущего, так как, третье, ничего из того, чем можно заработать, он делать не умеет». Кухонная среда отражала реальную действительность, от нее на душе делалось еще омерзительнее.

Спать уже не хотелось, тянуло сесть и задуматься о смысле жизни. Общеизвестно, что ночью хорошо думается и разные философские мысли лезут в голову. Он уселся на табуретку и стал внимательно наблюдать за котом, размышляя при этом, что Шпане нужно совсем немного – улица с друзьями и подругами, еда и угол дивана с мягкой подушкой, чтобы сделать его довольным жизнью. Он не беспокоится о завтрашнем дне, видимо, полагая, что если Бог даст день, то он также позаботится и о пище, имея в виду пищу материальную, а никак не духовную. Шпана – естественный прагматик, постигший смысл жизни: живи, радуйся и молись, чтобы не стало хуже. Хотя последнее, пожалуй, лишнее. Не стал бы Шпана молиться, даже если б мог. Не тот характер.

Кот, не подозревая, что его персона вызывает такой пристальный интерес, неторопливо доел колбасу, вылизал миску так, что и мыть не надо, и, умиротворенный, подошел к хозяину. Толкнул боком в ногу, потерся головой о колено, что значило «спасибо». «А поцарапал меня кто?» – спросил Шибаев. «Мр-р-р, – ответил кот, – какие счеты между своими?» И отправился в комнату на диван, а Шибаев уже в который раз задумался о смысле жизни, чувствуя себя глупым сыном мельника, которому достался в наследство умный кот.

«А ведь Шпане все равно, что я собой представляю, – подумал он вдруг. – Ему наплевать на то, что я коррумпированный мент, и на то, что меня вычистили из конторы за взятки, хотя какие там взятки, но, с другой стороны, это еще хуже – ведь если красть, так миллион. А иначе не прожить, все берут».

«Э нет, постойте, Александр Николаевич, – одернул он себя, – что же это получается? Все крадут, берут взятки, обманывают ближнего, колотят жен, упиваются в хлам, убивают друг друга! Значит, можно оправдать любое свинство тем, что все так делают? И между ним, капитаном полиции с высшим образованим и будущим, которое осталось в прошлом, и старлеем Суньковым, который сшибает рубли у торговок на вокзале, нет принципиальной разницы? Выходит, нет. С точки зрения диалектики. И сколько угодно можно жаловаться на судьбу в виде черномазого лоточника, который сунул ему, а он взял. И добро бы хоть продался за нормальную сумму, а то как дешевая шлюха…» Шибаеву самому было непонятно, что хуже: то, что он взял так мало, или то, что он взял вообще. Да нет, конечно, все ему было понятно. Он вспомнил взгляд своего начальника, полковника Баскова, когда тот вызвал его, своего любимчика Сашку Шибаева, и сказал ему… вмазал коротко и по-мужски, одним словом. «Из-за таких, как вы…» – сказал Басков. На «вы». Хорошо хоть до суда не дошло, комиссовали его по здоровью из-за старого ранения, а то припухал бы сейчас зэк Шибаев на нарах на радость разномастному преступному элементу. И поминай как звали! Был Александр Шибаев и весь вышел! Какой смысл в подобном витке судьбы? Если бы не экс-супруга, позвонившая и сказавшая…

Бывшая жена Вера – неплохой человек, но какой-то безрадостный. Все у всех всегда лучше, чем у нее, – и одежда, и мужья, и квартиры, о чем она часто сообщала Шибаеву. Потом у нее случилась большая любовь на почве кризиса среднего возраста.

– Рано вроде, – только и сказал Шибаев, когда она поделилась с ним своими сожалениями, что жизнь проходит, а она никогда еще не была за границей, нет у нее ни одного вечернего туалета от Ива Сен-Лорана или хотя бы от Славы Зайцева, и бриллиантов тоже нет, а новый возлюбленный, будучи человеком состоятельным, чем-то там торговал (а значит, был ворюгой, как подсказывало Шибаеву классовое чутье), обещал, что все у нее будет…

– Что, например? – поинтересовался Шибаев.

– Все! Как у всех! Он меня любит! – ответила гордо Вера.

Расстались они почти дружески, жаль только сына – хороший пацанчик растет. Так вот, позвонила Вера и заявила, что ребенку нужен компьютер.

– Славик, конечно, даст деньги, – сказала она. Славиком звали нового мужа. – Но ведь у мальчика есть отец!

В этом был резон. Шибаев был отцом не особенно хорошим по причине вечной занятости, но и не таким уж и плохим, чтобы не купить ребенку компьютер. Вот только деньги где взять?

Такова предыстория его падения. В редком случае люди падают по своей воле, как правило, существует десяток причин, объясняющих, почему так случилось и кто на самом деле виноват. Но история Александра Шибаева была прозрачна как стекло, и он никого не обвинял. Иногда он спрашивал себя: а что, если бы его не оказалось дома, когда позвонила Вера? Или… Короче, было интересовало, взял бы он деньги, если бы не компьютер? Легко сказать «нет», когда знаешь, чем это кончилось. Моральная проблема «брать – не брать», особенно если дают, на текущий момент была неразрешима. Уж очень данный момент оказался паршивым…

Шибаев обвел взглядом кухню, прикидывая, с чего начать, если, скажем, придет блажь навести здесь порядок. Бутылки в первую очередь. Лишившись работы, доброго имени и имиджа порядочного человека, он, как всякий нормальный мужик, запил. И пил почти неделю, пока к нему не заявился в гости сосед Колян, чмо болотное и пьянь, и не привел дружка по имени Эдик, чье досрочное освобождение они вдвоем праздновали уже третий день. Раньше Шибаев и Колян находились по разные стороны баррикад, а теперь они почти родственники или члены клуба пьющих безработных. Колян бросился обниматься, Эдик смотрел волком – не доверял ментовской натуре. Оба были хороши до такой степени, что хотелось крепко взять их за шиворот, развернуть, дать пинка и спустить с лестницы.

«А чем ты лучше?» – подумал Шибаев о себе, как о постороннем лице.

– Сашок, не пей с кем попало, – поучал его, пацана еще, дядька Гоша, отцов брат, человек пьющий, но головы при этом не теряющий. – Стыдно не пить, а пить с кем попало!

Явление соседа с Эдиком было моментом истины – Шибаев посмотрел на себя со стороны и понял, что если он выпьет сейчас с дружбанами, то уже не отмоется и они его за фраера держать будут.

– А я с тобой пить не буду, – ответил он Коляну на приглашение.

– Чего-чего? – не понял тот.

– Я со всяким г… не пью, – сказал Шибаев и, не слушая отборного мата, закрыл дверь.

Теперь он, конечно, не пьет, то есть пьет, но не нажирается, а как все. А кто сейчас не пьет? Бардак в квартире – это, конечно, плохо. Он посмотрел на часы – тигриная морда с желтыми глазами, глаза бегают туда-сюда. Подарок коллеги из энвайпиди, что расшифровывается как «Нью-йоркский полицейский департамент», где Шибаев стажировался два с половиной года назад, когда еще подавал надежды. Прожил месяц в доме у сержанта тридцать пятого манхэттенского отделения по имени Джон Пайвен.

– Мой дед родом из России, – припомнил Джон, когда их познакомили, – из Киева. «Пайвен» – это распространенная русская фамилия, я только забыл, что она значит. Позвоню своему старику и спрошу.

Они вместе ездили на работу в отделение, участвовали в облавах в нижнем Манхэттене, искали наркотики в притонах Чайна-тауна, дежурили на «Янки-стадиум» во время бейсбольного матча.

– Им труднее, – поделился Шибаев с товарищами, когда вернулся домой, – у них расовые проблемы на каждом шагу. И не дай бог вмазать какому-нибудь черномазому, уж лучше белого отметелить.

Дружка Джона, сержанта Кальендо, судили за превышение власти, когда он дал по зубам черному наркоману, который угнал машину и врезался на ней в газетный киоск. А прохожий, наблюдавший задержание, сфотографировал сцену избиения и отослал снимки в газету как свидетельство полицейской брутальности. Правда, сержанта Кальендо оправдали, потому что наркоман, получивший по зубам, находился в розыске за убийство. Но черная общественность была очень недовольна, устроила пару демонстраций и побила витрины лавок в районе Сити-холл.

Фамилия Джона на письме выглядела как «Пивен», что, оказалось, значит «петух» по-украински. По-русски ли, по-украински – для американца Джона без разницы. Недавно он прислал письмо – несколько строчек: жив, здоров, в отделе у них новый начальник, а самое главное, сын родился, второй уже, назвали Александром. Александр Пайвен! И они просят его, Александра Шибаева, стать крестным отцом новорожденному. Фотография счастливого семейства прилагалась – сам Джон, старший сын, десятилетний Коннор, и Нэнси, жена Джона, с младенцем Александром на руках в крошечном дворике, на фоне собственного дома. Сбоку видны детские качели и барбекюшница, где они с Джоном жарили мясо.

Шибаев не написал Пивену о том, что он сменил профессию. Постеснялся. Вот встанет на ноги, тогда, может быть, и напишет. Жизнь нельзя сказать чтобы наладилась, но какие-то просветы наметились. Два дня в неделю, по вторникам и пятницам, с девяти до двух у Шибаева «присутственные» дни – он принимает граждан, нуждающихся в услугах частного детектива. Офис принадлежит его другу детства, адвокату по бракоразводным делам Алику Дрючину. Сейчас у нас, как за границей, слава богу, все стали грамотными, и без брачного контракта ни один уважающий себя предприниматель или политический деятель не женится. Алик сначала составляет брачный договор, а спустя некоторый срок представляет в разводе одну из сторон – ту, что больше платит, естественно. В свое время Шибаев выручил Алика, и теперь тот выручает его. Он помог Александру с лицензией частного детектива, правом на ношение оружия, дал путевку в жизнь не без дальнего прицела использовать его в будущем с пользой для себя. Объявление об услугах частного детектива и шибаевский домашний телефон периодически печатаются в двух городских газетах. Клиент звонит ему домой, и Шибаев приглашает его в свой офис. Они встречаются, обсуждают проблемы клиента и размер гонорара за услуги, после чего Александр начинает действовать.

Первое дело разочаровало его простотой – нужно было выследить неверного мужа. Где и с кем. Плевое дело, только противно. И баба уж очень неприятная попалась, богатая, самоуверенная, с хамскими манерами. Выследил. Получил бабки. За неделю трудов заработал больше, чем за месяц на прежней работе. И не напрягался, и не подвергал себя риску, и домой приходил вовремя, и еще много других «не», доказывающих, что сейчас ему живется лучше, чем раньше. Только вот с души воротит. Раза два выступил в роли телохранителя другой богатой дамы, потом пришел мужик, которому изменяла жена, как он подозревал – на даче, потом подруга той, первой клиентки, потом первая клиентка пришла снова и попыталась познакомиться поближе… Как тут не выпить?

Вчера он встретил на улице Плюто Михаила Степановича, Мишу, тренера по самбо по прозвищу «Гений дзюдо», маленького сухого человека без возраста с костистым лицом.

– Ши-Бон, – сказал Миша, – ты, я слышал, ушел на вольные хлеба?

Ши-Бон, или Китаец, – так звали Сашу в секции и еще раньше, в школе. Почему Ши-Бон – понятно, из-за фамилии, а почему Китаец не совсем ясно: у Шибаева был типично славянский тип лица, скорее всего из-за «китайской» клички. Китаец Ши-Бон.

Шибаев побагровел и промямлил:

– Да тут, Степаныч, понимаешь, так получилось… – не веря, что Плюто неизвестна причина его неприятностей.

– Ты бы зашел как-нибудь, – продолжал тренер, – мы сейчас за рекой тренируемся, кросс десять кэмэ бегаем, весна, трава молодая, воздух, солнце… Каждое воскресенье сбор в семь ноль-ноль у пешеходного моста. Приходи. – Он скользнул по бывшему воспитаннику взглядом, от которого не укрылась небритость его лица, весенняя грязь на башмаках, некоторая неглаженность брюк.

«Макаренко чертов, – подумал Шибаев, шагая, не замечая луж и вспоминая взгляд Плюто. – Иди ты со своими подходами куда подальше!»

Лицо его горело от стыда, как будто ему надавали оплеух.

Часы показывали четыре утра. В форточку тянуло пьяным весенним духом. Спать по-прежнему не хотелось. Если собрать волю в кулак, заставить себя встать с табуретки, сварить кофе покрепче, погрузить тару в полиэтиленовый мешок, а посуду вымыть, а потом таким же чином прибраться в комнате, то к семи ноль-ноль можно как раз успеть к пешеходному мосту. Увидеть ребят, размяться и заодно поспрошать Степаныча насчет стоящей работы. Тело, истосковавшееся по движению, сладко заныло. Он вдруг испытал радостное чувство ожидания перемен. Плюто – надежный мужик, со связями, если захочет – поможет с работой, не век же ему подглядывать в замочные скважины. Да и по ребятам соскучился. Дурак, какой же он, Шибаев, все-таки дурак! Затаился, спрятался, как таракан в щель, стреляться хотел… Да-да, были и такие мысли. Дурак!

Он уже уходил из дома, чувствуя себя сильным и молодым в новом спортивном костюме, привезенном из Штатов, который берег и носил исключительно в торжественных случаях, вроде показательных выступлений, с чувством морального удовлетворения от непривычной чистоты, царящей в квартире, со спортивной сумкой в одной руке и мешком пустых бутылок в другой, как вдруг подал голос телефон. Голос был непрятный, дребезжащий по причине расколотого корпуса, издевательский какой-то. Шибаев постоял минуту, ожидая, что звонки прекратятся, но телефон все не утихал, и тогда Александр, поставив сумку на пол, поднял трубку, не будучи до конца уверенным, что поступает правильно. Даже то, что позвонили на домашний телефон… В его объявлении об услугах на всякий случай был указан именно этот номер, но по нему никто практически не звонил, и Шибаев уже подумывал отключить его.

– Шибаев, – сказал он официально, – я вас слушаю.

– Здравствуйте, – ответил женский голос, – как хорошо, что я вас застала! А то, знаете, люди теперь в воскресенье уезжают на дачу. А ваш мобильник не отвечает!

– Я вас слушаю, – повторил он неприветливо, ругая себя за то, что взял трубку. – У меня нет дачи. Батарейка, наверное, села…

– Мне нужно поговорить с вами, у меня большое горе. – Женщина судорожно втянула в себя воздух, а может, всхлипнула.

– Что случилось? – спросил он.

Женщина не отвечала, и Шибаев решил, что она сейчас расплачется. Но она не расплакалась, а сказала:

– Пожалуйста, помогите мне, я нашла ваш телефон в газете, вы же частный сыщик… – Она замолчала.

– Хорошо, я встречусь с вами. – Он посмотрел на часы – нужно бежать, Степаныч не прощает опозданий. – Во вторник, в девять утра, запишите адрес…

– Подождите! – вскрикнула женщина. – Почему во вторник? У меня срочное дело, мне нужно сейчас! Немедленно!

– Я занят сейчас! – резче, чем следовало, сказал Шибаев.

– А днем?

– Хорошо! – торопливо согласился Шибаев, понимая, что иначе от нее не отвязаться. – Сегодня, в пять. Записывайте адрес! – Он стал диктовать ей свой адрес, а она перебивала и спрашивала, где это. – Извините, я очень спешу, – прервал он женщину и бросил трубку. Захлопнул за собой дверь, помчался вниз через три ступени, не дожидаясь лифта, и только во дворе вспомнил о мешке с бутылками, который остался в прихожей. – Черт!

За рекой действительно было хорошо. Жарило вовсю солнце, поднимались испарения от влажной еще земли, птицы орали, словно сошли с ума. Радовались жизни. Ребята в секции были новые, молодые и незнакомые. Шибаев расслабился и отдался давно забытому чувству физической радости от движения. Кросс бежать было трудно, не хватало дыхания, и время от времени он переходил на шаг. Плюто, казалось, ничего не замечал, он вообще был немногословен. Зачем лишние слова – если человек не дурак, то и сам поймет. А если дурак, то тем более, зачем зря сотрясать воздух? Шибаев впервые за восемь месяцев своей новой жизни чувствовал себя молодым, здоровым и по-щенячьи восторженным. Жизнь, похоже, налаживается.

«Ничего, – невнятно думал Шибаев, чувствуя, как горит лицо от весеннего солнца, – кто не падал, тот не поднимется! Мы еще постриптизим! После черной полосы наступит белая, еще не вечер», не подозревая, что повторяет стандартный набор утешений всех неудачников.

Поговорить с тренером не удалось, тот спешил прогуливать внучку, дочка попросила посидеть с девочкой – собиралась в кино с подружкой.

– Поговорим, – пообещал Плюто, – непременно. Будем думать вместе, что делать. Приходи, не отбивайся от коллектива, – тем самым он давал понять, что прекрасно понимает шибаевские проблемы.

– Спасибо, – сказал Александр, чувствуя, как защипало в глазах. Да что это с ним такое сегодня – не выспался, что ли?

Он заскочил домой переодеться, с гордостью отметил идеальный порядок на кухне и в гостиной и стал звонить бывшей жене. Вера была недовольна, как всегда, и стала жаловаться, что Славик не вернулся из командировки, хотя обещал, и она, как дура набитая, сидит дома в такой день, беспокоится и ждет его звонка.

– Я хочу взять Павлика в зоопарк, – перебил ее Шибаев, – давно обещал.

– Ты много чего обещаешь, – тут же среагировала Вера.

– Например? – Он удивился своему добродушию.

– Да мало ли… – туманно ответила она.

– Я сейчас приеду. – Шибаев не стал ждать, пока она вспомнит. – Одень сына.

Вера открыла дверь, одетая в красивый белый костюм, на пальцах – кольца, по одному на каждом. Вооружилась к приходу бывшего мужа. Павлик, тоже нарядный, в джинсах и ярко-красном свитере, бросился к нему уже в прихожей – соскучился. Он подхватил сына на руки, отметив, что тот стал намного тяжелее.

– Ты уже совсем здоровый, – сказал, – тебя и не поднимешь!

– Кофе будешь? – спросила Вера, оглядывая бывшего мужа цепким взглядом и отмечая его загар. Она была из тех женщин, которым кажется, что у брошенного ими мужчины ничего нет впереди и вообще самый интересный период их жизни уже миновал. – Ты что, на пляже был? – спросила она ревниво.

– На тренировке, – ответил Шибаев. – Встретил на днях Степаныча, он затянул. Кофе не хочу, и так нагрузка большая. Молоко есть?

Они прошли на кухню, где было так чисто и красиво – вышитые салфеточки, искусственные цветочки (бывший коллега по работе по кличке Тротил говорил «цветуечки»), расписной тульский самовар, – что казалось, ею никогда не пользуются. Вера налила ему молока в большую кружку, и он с наслаждением выпил, подумав, однако, что лучше бы пива…

– Может, и мне с вами? – раздумывала вслух Вера. – Славик сегодня уже не приедет…

– Не надо, – перебил ее Шибаев. – У нас мужская компания!

Вера надулась. Александр прекрасно знал, что, если бы он пригласил ее с ними в зоопарк, она бы не пошла. Но одно дело – отказаться, когда тебя зовут, и совсем другое – когда не зовут вообще.

– Пожалуйста, недолго, – приказала она. – И не покупай ему мороженого, у него болит горло.

– Ладно, – согласился Шибаев, – я и сам не могу долго, у меня встреча.

– С кем это?

– По делу.

– Папа, – кричал Павлик на улице, – смотри, птица прыгает!

– Это воробей, – отвечал он. – Вот пойдешь в школу, узнаешь про всех птиц.

– Я уже скоро пойду, осенью!

– Молодец!

– Я буду учиться на ком… ком… – Он запнулся.

– На кого? – заинтересовался Шибаев.

– На этого, у которого много денег. Ком-м-мер-сан! – вспомнил Павлик. – Как папа Слава!

– Главное, чтобы человек был хороший, – назидательно сказал Шибаев.

– Я буду хорошим человеком, – пообещал сын.

Около клетки с мартышками они простояли около часа. Павлик громко смеялся и кричал:

– Папа, смотри, этот маленький ест банан! А мама гладит его по головке! Папа, смотри, он повис на ней! Почему он висит на ней?

– Это ее сынок, – объяснял Шибаев, – он ленится, не хочет ходить ножками, вот она его и носит.

– И меня мама тоже носит, когда я устану! Как обезьяна! – вспомнил Павлик. Шибаев рассмеялся. Сын, радуясь, повторил: – Как большая обезьяна! Папа, давай купим печенья и дадим маленькому обезьянышу! Или конфет! Или мороженого!

– Обезьяньим малышам нельзя мороженого, у них может заболеть живот, – сказал сзади женский голос.

Павлик и Шибаев обернулись. Незнакомая женщина, молодая и красивая, улыбаясь, смотрела ни них. Павлик открыл рот. Александр рот не открыл, но выражение лица у них стало одинаковое, что еще больше подчеркнуло семейное сходство.

– Как тебя зовут? – спросила женщина.

– Александр, – ответил Шибаев.

– Павлик! – сказал сын.

Она засмеялась. Шибаев тоже рассмеялся.

– Саша, – сказала женщина, – неужели ты меня совсем не помнишь?

Шибаев внимательно посмотрел на ее лицо с маленьким подбородком, тонким ровным носом, серыми, широко расставленными глазами и спросил неуверенно:

– Инга?

– Инга, – ответила она. – Неужели я так изменилась?

– Ни за что бы не узнал!

– А я тебя сразу! – сказала Инга. Она смотрела ему в лицо своими большими серыми глазами.

«Моря ясности!» – вдруг вспомнил Шибаев.

– Красивая пацанка, – сказал однажды его школьный дружок Вадик Стеценко, увидев в вестибюле школы малышку с громадными, как крылья летучей мыши, белыми бантами на голове и портфелем, который был больше ее самой. – Подрастет – головы мужикам будет сшибать не глядя! Посмотри, какие глазищи! Моря ясности! Тебя как зовут?

– Инга, – отвечала первоклашка, робея и глядя на них снизу вверх.

– Подходяще! – похвалил Вадик.

Сколько же им тогда было? Тринадцать? Четырнадцать? А ей не больше восьми, значит, сейчас, стало быть, ей…

«Что за дурацкая манера интересоваться возрастом? – одернул себя Шибаев. – Ментовская манера!»

– Твой? – Инга кивнула на Павлика.

– Мой! – ответил Шибаев.

– Почти такой, как я тогда, – сказала Инга. – Павлик, ты в школу уже ходишь?

– Угу, – соврал тот и покраснел. Ему очень хотелось понравиться Инге.

«Мужик! – с удивлением подумал Шибаев. – Неужели это проявляется так рано?»

Дальше они гуляли вместе. После зоопарка пошли на карусель, потом на картодром, где мальчишки и взрослые гоняли маленькие цветные оглушительно ревущие автомобильчики. Шибаеву пришло в голову, что их принимают за семью. Он бегло взглядывал на Ингу и думал, что прав был Вадик когда-то…

В четыре Шибаев вспомнил, что к пяти ему нужно домой, да еще и Павлика отвозить. Вера уже волнуется.

– Инга, – сказал он с сожалением, – у меня дела сегодня вечером… Я бы с удовольствием перенес их на завтра, но, понимаешь, обещал одному человеку, да и телефона его у меня нет…

– Женщине? – спросила Инга.

– Женщине, – ответил Шибаев, не сообразив соврать. – Клиентке!

– Клиентке?

– Да. У нее срочное дело…

– А ты… кто? – Инга смотрела ему в глаза.

«Конь в пальто», – вспомнил Шибаев дурацкую присказку дяди Гоши.

– Консультант, – коротко ответил он, – по правовым вопросам.

К счастью, Инга не стала уточнять, что такое «консультант по правовым вопросам». И слава богу, а то пришлось бы выдумывать.

– А знаешь, – вдруг решился он, – пошли ко мне. Посидишь на кухне… Или, – спохватился он, подумав, что «на кухне» прозвучало невежливо, – мы с ней на кухне, а ты телевизор в комнате посмотришь. Хочешь?

– Хочу, – ответила Инга, и они отправились возвращать Павлика.

«Ну, везуха, что прибрался, – сказал себе Шибаев, – а то и женщину привести было неудобно!»

Тут только до него дошло, что красивая женщина согласилась зайти к нему в гости. Его обдало жаркой волной, когда он представил себе, как… Сколько он уже живет монахом? Если не считать Алены из первой квартиры, которая иногда напрашивается на огонек, то изрядно.

Глава 2

Новая клиентка

Звонок раздался ровно в пять, и Шибаев мысленно похвалил посетительницу за точность. Его бывшая жена Вера, например, была невероятной копушей. Сколько ссор у них возникало из-за ее бесконечных сборов, когда она меняла платья, не зная, на каком остановиться, выскакивая из спальни то в одном, то в другом и спрашивая поминутно: «Ну, как тебе?» – и они катастрофически опаздывали. Он злился, а Вера кричала, что только дураки приходят в гости вовремя, мол, полагается задерживаться на полчаса, а то и на час.

– Я буду на кухне, – сказала Инга и выскользнула из комнаты.

Клиенткой оказалась обыкновенная тетка из предместья, не по сезону тепло одетая. Шибаев посторонился, и она, впившись взглядом в его лицо, нерешительно вошла в прихожую.

– Это вы частный детектив?

– Да, – ответил Шибаев, невольно оглядываясь на дверь кухни. – Проходите, пожалуйста.

Он привел ее в комнату и усадил на диван. Сам уселся в кресло по другую сторону журнального столика.

– Я вас слушаю, – сказал он, прикидывая, зачем ей понадобился детектив. Только теперь он рассмотрел то, чего не заметил в полутемной прихожей, – у женщины было красное обветренное лицо человека, много времени проводящего на воздухе, заплаканные глаза, огрубевшие от работы руки и черная одежда. Траур? «Траур», – решил он.

– У меня сестра пропала, – начала она, напряженно вглядываясь в его лицо, – уже месяц ни слуху ни духу, даже больше, – сказав это, она замолчала, лицо ее исказилось и еще больше покраснело, а губы сжались в нитку. Шибаев понял, что клиентка сейчас заплачет. Но она не заплакала, удержалась. Стеснялась его, наверное.

– Давайте по порядку, – сказал Шибаев. – Как вас зовут?

– Полина Варламовна, – ответила она. – Мы из Липовцев. Я приехала в пятницу утром… и сразу в полицию… – Она замолчала, посмотрела на него, словно ожидая, что он спросит ее о чем-нибудь, но Шибаев молчал. – Так и так, говорю, девушка пропала, уехала из дома наниматься за границу и пропала… Леночка – младшенькая наша, ей в феврале двадцать исполнилось.

Полина Варламовна говорила и говорила, и ее напевная речь напоминала деревенский плач по покойнику.

– Леночка уехала из дома около двух с половиной месяцев назад, двадцатого февраля. Поехала в город наниматься на работу за границу, как соседская Зинка. Зинка уехала в Италию полтора года назад и уже вышла замуж и ждет ребенка. А девка совсем невидная, Леночка против нее – красавица! Как получила письмо от Зинки, так и загорелась. «Мне, – говорит, – замуж пора идти и се́мью заводить (она сказала «се́мью» – с ударением на «е»), а парней подходящих нет, есть только пьянь подзаборная». Поеду и поеду! И не успокоится никак. Зинка ей и адрес прописала этой конторы по найму, в газете был. И Леночка поехала.

– Я не особенно ее отговаривала, – всхлипнула Полина Варламовна, – за что и казню себя. Если бы я сказала «нет», она, может, и не поехала бы. Я ей вместо матери, двадцать лет разницы – не шутка. А может, и не послушала бы. Леночка у нас с норовом, младшенькая, балованная. У нас еще три брата есть, все в Липовцах живут, у всех хозяйство. У меня парники, уже в марте первая зелень и лучок, и редисочка, и огурчики – все везу в город. Братья скотину держат. А Леночка говорит, ненавижу такую жизнь, вечно в навозе да в земле. Хочу в чистоте жить. Вот и уехала. Говорит, ждите писем из Италии или из Америки. Она позвонила сразу, как приехала, что все, мол, хорошо, все очень удачно складывается, нашла людей, которые помогут с выездом. И письмо сразу прислала, все про то же, нашла верных людей, мол, скоро уеду. Она у нас любит писать письма. И с Восьмым мартом открытку мне написала, с цветочками. И звонила все время, рассказывала, какая погода, что прикупила себе – туфли или кофточку. Последний раз звонила двенадцатого марта, пятнадцатого пришло письмо, и все, после этого как отрезало. Мы особенно не беспокоились: весна, работы невпроворот, то удобрения завезти, то рамы поправить, то еще чего, и налоговая наезжает… Крутишься как белка в колесе, а дни-то и проходят, не заметишь как. У меня еще муж и два сына, на всех работы хватает. А потом спохватились, молчит Леночка, уже почти месяц молчит. Телефон не отвечает, адреса нету – Главпочтамт, до востребования, и все! Вот! – Она, порывшись в большой хозяйственной сумке, вытащила тонкую пачку из двух писем и открытки и протянула Шибаеву.

– У вашей сестры были деньги? – спросил он.

– Были, – не сразу ответила клиентка, сбитая с мысли. – Шестьсот долларов, я ей сама дала. – Она всматривалась в него, пытаясь по выражению лица определить, хорошо или плохо то, что у Леночки были деньги. – Вы не думайте, – вдруг спохватилась она, – у нас деньги есть, мы заплатим, сколько скажете.

– Что вам сказали в полиции?

– Ничего толком. Сказали, что загуляла, с девушками это бывает. А только Леночка наша не из таких, она честная. И в школе училась на одни четверки, и потом, когда пошла на работу нянечкой в детский садик, как отработает, сразу домой. Ну, может, к подружке когда забежит или на танцы в воскресенье. Да у нее и мальчика-то не было… – Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала.

Шибаев, испытывая неловкость, какую сильный мужчина испытывает при виде плачущей женщины, отправился на кухню принести воды. Кухня оказалась пуста. Он ошеломленно остановился на пороге – Инги не было. Ушла! «Идиот! – подумал он с досадой, – даже телефона не спросил!» И фамилии не помнит, а может, и не знал вовсе. Он почувствовал раздражение против тетки, которая пришла и все испортила, и неожиданную боль оттого, что Инга исчезла. Он тут же устыдился своего раздражения и решил немедленно сообщить посетительнице, что ничем помочь ей не сможет. Не его профиль, так сказать. Почему Инга не дождалась его? Соскучилась, раздумала, мало ли! Кто поймет женщину? Особенно молодую и красивую. Вспомнила, что ее где-то ждут. Он вернулся в комнату, увидел плачущую Полину Варламовну и вспомнил, что собирался принести ей воды. Вздохнул и снова пошел на кухню.

– Полина Варламовна, – спросил он, протягивая ей стакан с водой, – чего же вы от меня хотите?

– Как чего? – Она смотрела на него, словно не понимая вопроса. – Найти Леночку! Они сказали, что заявление надо подавать по месту жительства. Как же по месту жительства, если она в город поехала… если она тут была! Она же отсюдова пропала. А они говорят, по месту жительства.

– Полина Варламовна, поймите меня правильно… – начал было Шибаев, но она, почуяв его настроение, молча смотрела на него, и такое страдание было в ее глазах, что Шибаев так и не закончил фразы.

– Они не будут искать, – сказала она вдруг.

– Почему не будут?

– Мне одна женщина в поезде рассказывала, что зятя у ей избили, чуть не убили до смерти. Ну, написали они заявление, все чин-чином, да на том дело и кончилось. Они звонили-звонили, спрашивали, да и перестали. Простой человек никому не нужен, вот если б начальник какой! И заявление даже брать не стали.

– Полина Варламовна, я бы рад помочь, поймите, но… это не совсем мой профиль.

«Черт, – подумал он, – как же ей сказать? Я не хочу заниматься этим делом, я не хочу встречаться с моими прежними коллегами по работе, а встреч не избежать…»

– Они не хотят, вы не хотите, куда же мне теперь?

– Полина Варламовна, – он встал, давая понять, что разговор окончен, – извините, но… – и вдруг услышал, как хлопнула дверь в прихожей. Сердце его дернулось от радости, и он забыл, что хотел сказать. Инга вернулась! – Ладно, – сдался Шибаев, спеша выпроводить клиентку, – позвоните мне послезавтра.

– Так вы беретесь? – Она смотрела на него с надеждой. Так осужденный на казнь смотрит на королевского гонца, спешащего через толпу к палачу.

– Не знаю еще! – Шибаев едва не приплясывал на месте от нетерпения. – Позвоните во вторник!

Больше всего на свете ему хотелось выставить ее за дверь и помчаться на кухню, чтобы убедиться, что Инга снова там и у него не слуховые галлюцинации.

– Мы заплатим, сколько запросите. – Она, кажется, не собиралась уходить. – Митя, старший брат, так и сказал, дай кому следует, лишь бы Леночку нашли! Я и у ворожеи была. Она говорит, живая ваша Леночка, но без сил! Не отпускает ее от себя черный человек, держит в закрытой комнате без окон.

– Без окон? – удивился Шибаев, на секунду забыв, что не собирается заниматься этим делом и деньги брать тоже не будет, страстно желая только одного – чтобы она наконец ушла.

– Без окон! И закрытая! – Она повторяла ему слова ворожеи, видимо, надеясь, что он уловит в них некий тайный смысл. Не дождавшись, сообщила уже в прихожей: – Мы с братом к вам приедем. Вот чуток разгребемся с огородами и приедем! А я завтра загляну.

– Завтра я ничего еще не буду знать, – поспешно сказал Шибаев. – Позвоните послезавтра!

Она наконец ушла. Шибаев тут же забыл о ней и поспешил на кухню. Он стоял, опираясь о косяк, смотрел на Ингу, испытывая такую радость оттого, что она вернулась, какой никак не ожидал от себя. Она, не подозревая, что он стоит у нее за спиной, возилась у раковины, чистила картошку, кажется. На столе лежали пакеты с продуктами. Она сняла свой белый жакет и осталась в легком черном, в белые цветы, платье с короткими рукавами, с глубоким вырезом на спине, в который он видел цепочку круглых нежных позвонков. Красивые руки, короткие светлые волосы, тонкая талия… Она повязала зеленый, в желтые ананасы, фартук, которым соседка Алена «пометила территорию». Настырная Алена думала, что ей в конце концов удастся доказать Шибаеву, что без нее он уже не сможет, и она очень старалась, все время повторяя, что мужчине нужна семья, что его надо беречь, кормить и обихаживать. Это роднило ее с Верой, та тоже считала, что без нее он пропадет. Шибаев, наблюдая маневры Алены, молча ел приготовленный ею обед, а она, сидя напротив, поминутно спрашивала: «Еще соусом полить? Положить салатик?» При этом он испытывал одно лишь желание – чтобы она заткнулась, чувствуя себя при этом неблагодарной скотиной.

Шибаев смотрел на Ингу, у которой даже локти были прекрасны, и задыхался от нежности. Потом не выдержал, подошел к ней сзади и обнял, прижавшись лицом к пряно пахнущим теплым волосам. Она замерла и, казалось, перестала дышать, молчала и не пыталась освободиться. И тогда он развернул ее к себе и стал целовать в лоб, глаза, щеки. Она по-прежнему не шевелилась под градом его поцелуев, а потом запрокинула голову и подставила ему губы.

– Инга, – шептал он в перерывах между поцелуями, отрываясь от нее, чтобы окинуть взглядом обретенное так неожиданно сокровище, – Инга, девочка моя родная, чудо мое, откуда ты взялась на мою голову?

Он целовал ее руки и ладони, он готов был целовать ее платье и туфли, и даже следы ее подошв на полу. Подняв Ингу рывком на руки, он понес ее из кухни, мало что соображая и желая только одного – иначе смерть…

Он не помнил, как они раздевались, он ничего не помнил и пришел в себя, только когда она выдохнула «ах» и с силой вцепилась в его плечи, прижимая к себе, выгнулась и опала…

То, что испытал сейчас Шибаев, ни в какое сравнение не шло с тем, что чувствовал раньше. Была Вера, была Алена, были другие, которых он едва помнил, он желал их, а они – его, овладевал ими, но такого ошеломляющего чувства радости, до звона в ушах, счастья и восторга, он не испытывал никогда. Ему хотелось взлететь – он знал, что сможет, и полетать немного по комнате, а потом устремиться в окно и воспарить над городом, его парками, домами, улицами и прохожими, нырнуть в густые белые снежные облака, прошить их насквозь и винтом врезаться в ослепительную синеву над ними. Сердце его мощно билось, легкие, увеличившись в объеме, вбирали в себя потоки воздуха. Инга тихонько дотронулась ладонью до его плеча, и он отодвинулся, отпуская ее, и с удивлением почувствовал, как щиплет глаза…

«Неужели так бывает? – промелькнула мысль. – Неужели так бывает?» И его охватило чувство благодарности к Всевышнему за то, что свел их вместе нежданно-негаданно…

– А ты помнишь, – спросила вдруг Инга, и он вздрогнул, – как ты подарил мне ящерицу?

– Ящерицу? – удивился Шибаев. Он покопался в памяти – никакой ящерицы там не было. – Не помню!

– Ну как же? – теперь удивилась она. – Маленькую такую, зеленую. Она еще была похожа на человечка, сидела у меня на ладони, вцепившись пальчиками. Все мне завидовали, а я умирала от гордости, что взрослый старшеклассник подарил мне ящерицу.

Шибаев попытался вызвать в памяти образ маленькой зеленой ящерицы, но у него ничего не вышло. А вот Инга запомнила ее и теперь будет помнить всегда. Он подумал, что она запомнила и его, Шибаева, благодаря этому давнему событию, столь важному для нее и совсем не важному для него.

– И что ты с ней сделала?

– Я сначала играла с ней, потом попыталась накормить мухами, но она не ела, и я решила, что она умрет с голоду. Мне стало ее жалко, я отнесла ее в сад и выпустила там. И даже заплакала, когда она удрала в траву, так она мне нравилась.

– Не жалела потом?

– Нет! Даже тогда я уважала права любой личности на свободный выбор. – Он почувствовал, что Инга улыбается.

Мысли его перенеслись в далекое детство, и он спросил:

– А помнишь моего друга Вадика Стеценко? Он сказал, что ты будешь парням головы сшибать, когда вырастешь.

– Конечно, помню. Смуглый красивый мальчик. Неужели так и сказал? Вы мне казались очень взрослыми и страшно серьезными, и у вас были свои, мужские, дела. Ты с ним до сих пор дружишь?

– Дружу. Он служит на Дальнем Востоке, в Находке, военный моряк. Зовет все в гости, а я не соберусь никак.

– А помнишь нашу физичку, Нину Борисовну? Она у вас тоже вела?

– Ядохимикат? Была такая. С вечным насморком. Она нас с Вадиком терпеть не могла и в восьмом классе влепила ему два балла за год.

– А тебе?

– Мне – четверку. Я физику знал.

– А что стало с Вадиком?

– Ничего! Ты лучше спроси, что стало с ней. Исправила на три балла. Это она сгоряча, не подумав о последствиях.

– А помнишь Ансанну?

– Англичанку? Конечно, помню, разве ее забудешь? Она собирала нас отдельно от девочек и учила манерам. Мы со смеху помирали, но ведь осталось что-то. Когда входит женщина, нужно вставать, когда уходит – тоже вставать и подавать пальто, вилку держать в левой руке, нож – в правой.

– Девочек она тоже учила…

– А вас чему?

– Секрет. Знаешь, я встретила ее года два назад в парикмахерской, она пришла делать прическу, у ее подруги день рождения был. Я поздоровалась, она посмотрела внимательно, говорит, помню вас прекрасно, а вот имя забыла. Ей уже за семьдесят, а как держится! Спина прямая, словно у балерины, ярко-красный маникюр, а платье! Ты помнишь ее платья?

– Помню шляпки с цветами и кружевные перчатки!

– А шарфы?

– Шарфы не помню.

– Длинные – белые, розовые, голубые. Она их небрежно так закидывала концами за спину. Над ней смеялись, вертели пальцем у виска, но в ней был шик, правда? Она была другая, и все это чувствовали. И самое главное, она не стеснялась быть другой!

– Не помню. В тебе тоже есть шик!

– По-твоему, я похожа на Ансанну?

Они рассмеялись. Их учительница английского языка, Анна Александровна Блок, была невысокого роста женщиной с непропорционально большой головой и бесформенной фигурой, с романтическим характером старой девы и специфическим чувством юмора. Шибаеву хотелось спросить Ингу, чем она занимается, но что-то удерживало его от вопроса. Он боялся услышать, что она несвободна. Ее одежда, золотая «Омега», мягко светящаяся на тумбочке деликатным бежевым циферблатом, черная сумочка хорошей кожи, даже продукты, которые она купила и сложила на кухонном столе, – все говорило о деньгах. На деловую женщину она не очень похожа, не чувствуется жесткости и хватки. Он представил себе богатого мужика, который оплачивает ее расходы или, попросту говоря, содержит, и понял, что ему было бы неприятно услышать об этом от нее самой, так же неприятно, как отвечать на ее вопрос о том, чем занимается он сам.

– Ты помнишь березы около школы? Каждый год на первое сентября во время торжественной линейки там высаживали березку.

– Не помню, – сказал Шибаев.

– Ты ничего не помнишь! Там теперь целая роща! Я вчера забрела случайно.

– Ну почему «ничего»! Помню, как наш физрук принял с утра и упал с брусьев. Виталий Николаевич, хороший мужик был, зашибал только. Помню, как Фильку Дроздова стыдили перед всей школой и выгнали за хулиганство – он взломал замок в кабинете химии, вынес какие-то препараты, поджег их во дворе и чуть не устроил пожар. Еще помню, как побили окна в кабинете директора, а он топал ногами, угрожал репрессиями, милицией, колонией, требовал, чтобы мы выдали зачинщиков. Мы простояли в его кабинете четыре часа.

– Выдали?

– Нет! Но на другой день он все равно узнал. Мы думали на Мишку Зелинского, его старик работал в школьных мастерских, но Мишка клялся, что не он и что его батя не такой…

– Узнали кто?

– Узнали. Мишка Зелинский. Ему некуда было деваться, но это я уже сейчас понимаю, а тогда нет.

– Тебе не кажется, что кодекс чести в наше время был жестче?

– Не уверен. Я просто не знаю, что такое современная школа. Ребята, у кого есть дети, разное говорят. Вот пойдет Павел в школу…

– Славный у тебя мальчик!

– Славный, – согласился Шибаев и, поколебавшись, спросил: – А у тебя?

– Нет, – сказала Инга. – Никого у меня нет, ни мальчика, ни девочки.

– А ты вообще как?

– Нормально.

– Работаешь?

– Да, работаю, – ответила она и замолчала.

Он хотел спросить, с кем она, но не решился.

– А ты? Что такое «консультант по правовым вопросам»? Юрист? – она все-таки спросила.

– Вроде того, – промямлил он неохотно и подумал, что они оба не расположены говорить о себе. Может, это и к лучшему – язык не поворачивался сказать, что… Хотя на миг он почувствовал потребность поделиться с ней, как с родным человеком, рассказать обо всем, что с ним произошло, и определить, как воспринимается его рассказ. Подобное желание возникло у него впервые. Он не обсуждал того, что с ним случилось, ни с кем – ни с Верой, которая пыталась выяснить подробности, уже зная о случившемся от жены кого-то из бывших коллег, ни тем более с Аленой. Он не стал бы обсуждать это даже с Гением дзюдо. Единственный человек, кому он мог рассказать, как это получилось, был его бывший начальник, полковник Басков. Но тот попросту списал его со счетов, как не списал бы никого другого, и потерял к нему всякий интерес. Он вспомнил, как Светлана Дмитриевна, их школьная математичка, говорила ему, недовольному, выводя тройку в классном журнале: «Вам, Шибаев, за это три балла. Вы должны работать больше!» А Санька Волобуев за такой же ответ получал четверку. Он, Шибаев, видимо, пробуждал в окружающих большие надежды, сам того не подозревая. И они чувствовали себя обманутыми, когда надежд этих он не оправдывал. В жизни ему попадались учителя и начальники, у которых он ходил в любимчиках. Светлана Дмитриевна, например, и Басков. Есть любимчики, с которых спросу нет вообще, а есть и такие, с кого требуется вдвойне, а то и втройне. Как с него. С чувством, похожим на сожаление, он решил ничего не говорить Инге. Откровенность обязывает. Еще не время.

– Саша, – вдруг прошептала Инга прямо ему в ухо, – там кто-то есть! Грабитель!

– Где?

– В кухне! Слышишь?

Шибаев приподнялся на локте и явственно услышал шелест жесткой пергаментной бумаги, в которую были упакованы продукты.

– Пойдем! – он потянул ее за руку. – Сейчас мы схватим его на месте преступления!

Они, держась за руки, осторожно прошли по коридору и остановились на пороге кухни. Шибаев нашарил выключатель. На столе сидел Шпана и пытался откусить от большого куска темно-красного копченого мяса. Он наступил на мясо лапой, дергал головой, отрывая очередной кусок, и урчал от возбуждения. На них он не обратил ни малейшего внимания.

– Кот! – удивилась Инга. – Здоровенный какой! Твой?

– Знакомься, – ответил Шибаев. – Шпана.

Он подошел к столу, схватил кота за шиворот, причем тот так и не выпустил мясо, и оно тяжело висело у него из пасти, и сказал: – Я тебя предупреждал, что бывает, когда берут без спроса?

Он тряхнул кота, тот выронил мясо и тут же попытался цапнуть хозяина за руку. После чего издал утробный боевой клич и предпринял попытку освободиться – с силой извернулся, широко расставив лапы. Шибаев подошел к окну, дернул свободной рукой шпингалет и распахнул раму. Посадил Шпану на подоконник и сказал:

– Брысь!

Если бы не Инга, стоящая у него за спиной, он бы дал коту пинка, но при ней постеснялся.

– Он, наверное, голодный! – Инга схватила кусок мяса, который грыз кот, и бросила за окно ему вслед.

– Избалуешь мне животное, – проворчал Шибаев, закрывая окно. – Он теперь будет все время мясо требовать. Кстати, я тоже умираю с голоду!

Они сидели за столом и ели ветчину с хлебом и маринованными огурцами, пили красное вино, наливая в чашки – рюмки забрала Вера – из длинной, необычной формы бутылки, похожей на колбу, закусывали паштетом и маслинами и поминутно смеялись. Им все казалось невероятно смешным – и то, что Шибаев уронил маслину на пол, а она покатилась, как живая, под стол, и то, что свежий хлеб не хотел резаться, а сминался и хрустел корочкой, и то, что Шибаев закашлялся, подавившись. Инга хлопала его по спине ладонью и приговаривала:

– Ах ты, жадина! Совсем как Шпана! Сейчас я тебя тоже в окно!

Они сидели почти обнаженные, и это воспринималось ими как должное. Они не стеснялись друг друга, и казалось, были знакомы вечность.

Потом они долго пили чай, после чего вернулись в постель. И только под утро наконец уснули.

Утром Шибаев, стоя в дверях ванной, наблюдал с радостным чувством, как Инга красилась. Каждое ее движение было полно прекрасного смысла. Вот она повернула голову слегка вправо, рассматривая себя в зеркале, и что-то отозвалось в нем. Он шагнул вперед и…

– Остановись! – умоляюще воскликнула Инга, протягивая к нему руки ладонями вперед. – Мне действительно нужно домой. Там уже бог знает что думают. Я вернусь, честное слово, только захвачу свои вещи. И почищу зубы!

– Я поеду с тобой! – Он боялся, что она исчезнет, и отмечал это свое чувство, оказавшееся таким же новым для него, как и все, что между ними произошло, и с удивлением прислушивался к своим словам. Да что же это с ним такое творится?

– Хорошо, – смирилась она. – Посидишь в машине. Я недолго.

Глава 3

Оперативная информация и оперативные раздумья

Шибаев, прикидывая, с чего начать новую страницу в своей карьере, и испытывая удовлетворение от неоформившейся еще мысли, что, возможно, ему удастся избежать слежки за очередной неверной женой или загулявшим мужем, если он переквалифицируется, неторопливо набирал номер своего бывшего коллеги, тоже капитана, Олега Владимировича Трефилова, известного в отделении как Димыч, или Тротил, знатока всех цеховых слухов и сплетен.

– О, какие люди! – обрадовался Трефилов, сразу же узнав его. – А мы тут тебя недавно вспоминали. Где, думаем, Ши-Бон теперь обретается? Частным извозом занялся, слух прошел?

– Так точно! – рявкнул Шибаев. – А у вас что? – Говорить о себе ему решительно не хотелось. Кроме того, он был уверен, что Димыч и так все о нем знает.

– Николаев тебя видел в ресторане с шикарным бабцом. Ты что, снова подженился? – Тротил не позволил сбить себя с мысли.

– Нет, это просто клиентка, – ответил скромно Шибаев, прекрасно зная, что за этим последует.

– Клиентка? – преувеличенно поразился Димыч. – То есть рядовая обычная клиентка, каких много? Ну, полный абзац! Нам бы таких! Слушай, а помощник тебе не нужен? Я вполне мог бы помочь с клиентками в свободное от работы время, а то вкалываешь тут без продыху, а толку никакого. Или у тебя всего одна?

– У меня их много. Я подумаю, – пообещал Шибаев.

– Подумай! А вообще как житуха?

– Да как тебе сказать… По-разному.

– А у нас тут поговаривают, что Баскова забирают на повышение, а к нам переводят из города… Угадай кого?

– Теряюсь в догадках.

– Павлюка!

– Гришу Павлюка?

– Ну!

– Он неплохой мужик, – осторожно сказал Шибаев.

– Очень неплохой, – согласился Димыч. – Мы тут все прямо не нарадуемся.

Полковника Павлюка не любил никто за мелочность, придирчивость и злопамятность.

– Димыч, я хотел тебя кое о чем спросить…

– Я думал, ты соскучился по старому другу, а у тебя шкурный интерес. Очень ты все-таки изменился, господин Шибаев. Конечно, конь свинье не товарищ, и клиенты у тебя крутые, – Димыч любил потрепаться, – и начальства над тобой нет, ты сам себе хозяин, и тебе без разницы, что у нас кардинальные перестановки в бюрократическом аппарате…

– Почему все равно, очень даже… сочувствую, – сказал Шибаев.

– Я вас слушаю, – официальным тоном заявил Димыч. – Давайте свой вопрос.

– Тут одна моя знакомая попросила узнать насчет сестры – та уехала из дома и пропала. Зовут Елена Савенко, двадцать лет. Неудобно было отказывать, сам понимаешь… Поможешь по старой памяти?

– Твоя знакомая? Из ресторана?

– Нет, – Шибаев решил быть терпеливым и нежным с Димычем, – другая. Из Липовцев. Их у меня пруд пруди.

– А у нас она была? А то привыкли, понимаешь, все по блату! – строго спросил Тротил.

– Была. Ей предложили подать заявление по месту жительства. Вам лишь бы спихнуть потерпевшего.

– Ты же сам знаешь наши порядки. Правильно ей предложили. У вас все?

– Не все.

– Так я и думал. Давайте ваш следующий вопрос.

– Все тот же. Меня интересуют неопознанные трупы молодых женщин за последние два месяца.

– Ты что, думаешь, эту дивчину…

– Ничего я не думаю. Начинать все равно с чего-то надо. Сделаешь?

– Сделать все можно… – Димыч выразительно замолчал.

Шибаев тоже молчал, зная, что его не стоит понукать.

– А знаешь, что полагается за разглашение секретной оперативной информации постороннему лицу?

– Вышка! Если повезет – четвертак без права переписки, – сказал Шибаев и добавил: – За очень секретную. За несекретную – меньше.

– Ну и жук ты, Шибаев! Секретная – несекретная! У нас несекретной информации не бывает. А благодарность?

– Само собой!

– Слушай, а твой «мерс» на ходу? – вдруг вспомнил Трефилов.

– Бегает. А что? – Никакого «мерса» у Шибаева, разумеется, не было, только старый «Москвич».

– Что, и правда «мерс»? – попался на собственную удочку Димыч.

– Ты ж знаешь, – ответил Шибаев. – Сколько раз на рыбалку ездили!

– А я-то думал… Я и хотел о рыбалке. Может, смотаемся на выходные?

– Куда?

– Как всегда, на Донку, около Дымарей! – Трефилов оживился. Говорить о рыбалке ему было намного интереснее. – Окунь клюет, не поверишь! Сосед ездил на той неделе, так, можешь себе представить, ведро окуней привез и сома взял – здоровый, как конь! Он позвал меня как свидетеля, никто ж, говорит, не поверит, что в Донке сомы водятся!

– А это точно сом? Может, и не сом вовсе!

– А кто? С усами, как бельевые веревки!

– Не знаю! Я не против, давай!

– Тогда я Спиваку позвоню, пусть матчасть обеспечит! – обрадовался Димыч. – Если, конечно, не дернут по службе.

* * *

– Маркетинг? – переспросил Шибаев. – Так ты у нас трудишься в торговле?

– А что, не похоже?

– Не очень, – искренне сказал он.

Была глубокая ночь. Они лежали обнявшись в спальне шибаевской квартиры и разговаривали. В открытое окно тянуло свежим холодным воздухом. Изредка где-то далеко проезжала машина, и шум ее мотора был единственным звуком, нарушающим тишину.

– Вернее, совсем не похоже. Торгового человека видать издали. А ты, я бы сказал… совсем из других сфер.

– Каких же?

– Искусство, кино, театр, интурист… Вот если бы ты сказала мне, что работаешь переводчицей, живешь и там, и здесь, я бы поверил. Что-то в тебе есть такое… вернее, чего-то нет… То, как ты говоришь, улыбаешься, заговариваешь с людьми на улице… – Шибаев запнулся и замолчал, не умея рассказать Инге про нее саму.

Она тоже молчала. Потом сказала:

– Ты считаешь, что я не должна приставать к прохожим на улице, даже если мне очень хочется? – И они оба рассмеялись.

– Ши-Бон, – произнесла Инга, как будто пробовала звуки на вкус. – Ши-Бон! Бон-бон! Знаешь, меня всегда завораживало твое имя. Один человек, болгарин, написал книгу о воздействии звуков на человека. Люди ассоциируют звуки с цветом и чувством. Есть звуки опасные, расслабляющие, тревожные, тоскливые, радостные – всякие! Им соответствуют цвета: черный, фиолетовый, оливковый, красный и так далее. И любое слово воспринимается человеком не только по смыслу, а еще по звуку и в цвете. Например, слово «женщина» состоит из тяжелых, мрачных и зловещих звуков, у него цвет коричневый или черный. От него исходит опасность. Странно, правда? Женщина должна называться по-другому. Ну, например, «люмирта» – светло, нежно и звонко. Правда? Хотя, с другой стороны, далеко не все женщины «люмирты». А слово «трава» – радостное и ярко-зеленое.

– А «Ши-Бон» какого цвета? – заинтересовался Александр.

– «Ши-Бон»? Сейчас определим. «Ши» – конечно, темно-желтого или оранжевого, как платье буддийского монаха. «Бон», «бонн», «боннн» – темно-зеленого, пожалуй. Вместе – сдержанная угроза! Набат. Гудение. Возможно, взрыв. Тайная суть – сила, летящая стрела. И еще – пузырьки газа в стакане с шипучкой, пепси или шампанским.

– Особенно мне понравилось насчет стакана с шипучкой. А какого цвета твое имя?

– Не перебивай! Маленькой я повторяла про себя «Ши-Бон-Ши-Бон-Ши-Бон»! Слово сливалось в гул, и мне казалось, что гудит колокол. А когда вы играли в футбол за школой и твои друзья кричали: «Ши-Бон, пас! Ши-Бон, давай, жми!», я впадала в транс. Наверное, ты был моей первой любовью.

– Той, что на всю жизнь?

– Той, что из детства! Самой-самой! Той, о которой помнишь всю оставшуюся жизнь.

Шибаев притянул Ингу к себе. Она обняла его сильными тонкими руками, и он вдруг вспомнил полузабытую фразу Вадика Стеценко из далеких школьных лет. Вадик поделился с ним своим первым сексуальным опытом и сказал тогда: «У меня голова циркулем весь день!» И Шибаев, целуя Ингу, ощущая запах и вкус ее губ, понял, что стремительно и бесповоротно погружается в оглушительно-восторженное состояние «голова циркулем», так образно описанное его другом много лет назад…

– Я помню девочку, которую ты провожал домой, – сказала вдруг Инга. – Красивая, с платиновыми волосами. Кристина. Я называла ее принцесса Кристина.

– Кристина? Не помню, – соврал Шибаев. Он, конечно, помнил первую красавицу их класса, но всегда следовал неписаному правилу никогда не говорить о женщинах с другими дамами.

– Я тебя страшно ревновала и тащилась за вами после уроков… Она жила за площадью, напротив парка с лягушками.

– Не помню, – повторил он еще раз. – Разве ее звали Кристина?

– А как?

– Забыл. Когда это было!

– Вы, мужчины, совсем не сентиментальны. А я придумала целую историю вашей любви и до сих пор помню…

– А у вас, девушек, одна любовь на уме!

– Мне тогда было девять лет. На переменках я бегала к твоему классу, чтобы хоть одним глазком взглянуть на тебя.

– Почему ты выбрала именно меня?

– Наверное, из-за ящерицы. Я часто думаю, как мало мы, взрослые, знаем о детях. Мы забыли все, что было в нашем детстве, и поэтому не понимаем детей. Вот скажи тебе сейчас, что твой Павлуша любит девочку из соседней группы детсада, как ты к этому отнесешься?

– Теперь и не знаю. Бедные маленькие человечки, ты хочешь сказать?

– Да! В любом возрасте любовь – это боль!

– Никогда об этом не думал. Неужели все специалисты по маркетингу такие сложные?

– Все до одного. К твоему сведению, маркетинговые исследования очень способствуют развитию воображения.

– Мышиный горошек! – вдруг сказал Шибаев.

– Что? – не поняла Инга.

– Твое имя как мышиный горошек. Цветок такой! Синий с белым и розовым, в завитушках!

– Очень поэтично! Инга – Мышиный горошек в завитушках! Всякий на твоем месте сказал бы «роза» или какой-нибудь «тюльпан», что было бы просто неприлично. То ли дело – «мышиный горошек»! Ши-Бон, в тебе пропадает поэт. Ты стихи, случайно, не сочиняешь?

– Сочиняю! Заметно?

– Еще как! Почитаешь?

* * *

– Представь себе, что нужно найти девушку в большом городе. – Шибаев говорит тоном школьного учителя, объясняющего задачу ученикам. – Нам известно, что ее зовут Лена, возраст – двадцать лет, особые приметы – родинка на шее справа чуть ниже уха, блондинка, белокожая, голубоглазая, почти без бровей, нос уточкой. Характер…

– Характер при чем? – перебивает Инга.

– Характер очень важен, – назидательно говорит Шибаев. – Если человек труслив и осторожен, он не пойдет один ночью гулять, и если окажется, что во время ночной прогулки его сбил автомобиль, я подумаю, что это вполне могло быть преднамеренным убийством, инсценированным под несчастный случай.

– Прямо итальянская мафия какая-то. А ты не усложняешь?

– Усложняю, конечно. Чтобы ты поняла, как важны характер и привычки человека. Смерть в результате несчастного случая, да и насильственная тоже, часто зависит именно от характера и привычек.

– Я уже поняла. И какой же у нее характер?

– Серьезная, как сказала ее сестра, честная, не из этих. Хотела семью и детей. Не особенно предприимчивая. Видишь, ехать за границу не сама надумала, а подружка подбила. Легко подпадает под чужое влияние. Доверчивая. Пошла на связь с «нужными людьми», которые, видимо, пообещали выезд за границу.

– И что теперь?

– А теперь возьмем фотографии, любезно предоставленные мне моим бывшим коллегой по кличке Тротил, и сравним с фотографиями, которые нам дала сестра Лены Савенко. – Шибаев достал из кожаной папки толстый желтый конверт и вытащил оттуда пачку фотографий. Задумчиво посмотрел на Ингу и предложил: – Может, я сам?

– Нет уж! Давай вместе! – не согласилась она.

Шибаев не ответил и стал раскладывать в ряд на столе яркие цветные снимки.

– О господи! – вырвалось у Инги при взгляде на первое фото. Она взяла его в руки и принялась рассматривать. Снимок изображал полураздетую женщину с разбитым лицом и короткими рыжими волосами. Взгляд ее, странно неподвижный и невидящий, был устремлен в пространство.

– Это не наша, – сказал Шибаев, мельком взглянув на фото.

– Откуда ты знаешь?

– Этой за тридцать, жизнь она вела бурную и неправедную, и на правом плече у нее наколка, видишь? – он ткнул пальцем. – Бабочка. У нас тут мода пошла на бабочек. Красная бабочка стала профессиональным знаком местных проституток, торговой маркой.

– Как королевская лилия?

– Вроде того. Только королевскую лилию выжигали по приговору суда, и она считалась позором, а бабочку они накалывают сами, добровольно. Времена меняются. Теперь, смотри, эта вот – тоже не наша. Смуглая, черноволосая и узкоглазая. Южная птичка. Наша Лена – типичная славянка. Теперь ты! – он протянул Инге следующую фотографию.

Инга, испытывая странное чувство нереальности и игры, с любопытством взяла фото. На жухлой прошлогодней траве в лесу или парке – вокруг видны деревья, – разбросав руки и ноги, лежала полностью обнаженная женщина. Багрово-синее распухшее лицо, выпученные глаза, оскаленные зубы. На шее – ярко-красная длинная тряпка, похожая на шарф, рядом разбросаны одежда, блестящие тюбики косметики, какие-то бумажки, монеты, брелок в виде Микки-Мауса с тремя ключами. Инга испытала мгновенную сухость во рту, сердце рухнуло в желудок, она вскочила со стула и бросилась в ванную. Шибаев проводил ее взглядом. Она вернулась минут через десять с покрасневшими глазами и мокрыми волосами. Шибаев коротко взглянул на нее, но промолчал.

– И часто такое случается в вашей работе? – спросила Инга, не глядя на него и с трудом выговаривая слова.

– Часто – это сколько, по-твоему? – ответил он не сразу вопросом на вопрос.

– Часто – это часто!

– Часто – понятие относительное. Каждый день, раз в неделю, раз в год – вот конкретные понятия.

Он сам не понимал, почему говорит с ней подобным тоном. Он испытывал раздражение оттого, что затеял нелепые детективные игры. Произвести впечатление захотелось, что ли? Она далека от всего этого, а он просто дурак, пацан недоделанный.

– Вот это! – она показала пальцем на красочные фотографии, лежащие в ряд на столе. – Сколько раз в год?

Шибаев вздохнул и сказал осторожно, намеренно занижая цифру, чтобы не пугать ее:

– Три-четыре, я думаю.

– Бедные вы, – вдруг сказала она, глядя на него со странным выражением. – Как же вы после этого… – Инга не закончила фразу, но он понял, что она имела в виду.

– Привыкли. Человек ко всему привыкает. Знаешь, я передумал, – произнес он внезапно, не глядя на нее. – Хватит страшилок, ставим точку и едем на реку купаться. Вода, говорят, совсем теплая. – Он собрал фотографии со стола и принялся засовывать их в конверт.

– Не хочу! – сказала Инга. – Дай сюда! – она протянула руку.

Шибаев, поколебавшись, вложил конверт ей в ладонь, но не спешил разжимать пальцы. Инга дернула конверт, но Александр все его не выпускал. Инга дернула сильнее:

– Дай!

– Я нашел ее, – сказал он вдруг, и Инга от неожиданности разжала ладонь.

– Покажи!

Она взяла протянутую им фотографию, положила рядом со снимком Лены Савенко, лежащим на столе. Первое фото делали, видимо, в местном ателье. Лена со «взрослой» прической – завитыми, собранными в узел на затылке волосами – сидела в старинном кресле на фоне шикарной драпировки, в неестественной, слегка напряженной позе, с книжкой на коленях, смотрела вдаль и улыбалась кончиками губ. Красиво и помпезно, по законам провинциального шика. На простеньком лице ее написаны простодушие, доверчивость и радостное ожидание подарков судьбы. На другой фотографии оказалась та же девушка, но, боже мой, какая разница была между снимками! Лена, обнаженная, лежала, вытянувшись, на узком длинном столе, покрытом белой клеенкой. Заострившееся бледное лицо в синяках и царапинах, ссадины и следы порезов по всему телу…

– Как это… – начала потрясенная Инга, но Шибаев перебил ее:

– Она побывала в руках маньяка, человека с явными психическими отклонениями. Он нанес ей множество неглубоких ножевых ран…

– Изнасиловал?

– Нет. Она была девственницей. Он держал ее на даче за городом. Ей удалось вырваться оттуда… Она бежала ночью в метель босая, раздетая, и… ее сбил автомобиль, который случайно оказался там, если, конечно, владелец машины рассказал правду. Не вижу, однако, зачем ему врать. Он привез ее в районную больницу. Она умерла утром следующего дня, не приходя в сознание, или, вернее, того же, потому что машина сбила ее около полуночи.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Несправедливо, – сказала Инга тихо. – Она спаслась от убийцы и умерла в больнице. Бедная девочка!

Шибаев молчал, угрюмо раздумывая, что же делать дальше. Самым правильным было вернуть фотографии Тротилу и рассказать капитану все, что ему известно о Лене.

– Они должны были показать сестре эти фотографии, – сказала вдруг Инга. – Они не имели права отправлять ее ни с чем, не выслушав толком. Даже если ты все им расскажешь, они не будут искать этого подонка. – Она словно читала его мысли.

– Ты не права, – ответил Шибаев. – Будут. У них больше возможностей, чем у меня.

– Но и дел тоже больше, – возразила Инга. – Ты уверен, что его найдут?

– Тут ни в чем нельзя быть уверенным, – ответил он, тупо глядя в стол. Он не считал своих бывших коллег глупее себя, нет, но… «Но что? – спросил он мысленно». – «А то, – ответил он себе, – что у тебя руки чешутся по оперативной работе и до смерти надоело подглядывать в замочные скважины чужих спален, тебе хочется настоящей работы, которая у тебя всегда получалась, и ты уверен, что щелкнешь это дело, как орех».

Глава 4

Сентиментальная история

«Хоть и немногие из людей Цезари, каждый из них стоит раз в жизни у своего Рубикона», – сказал пару сотен лет назад граф фон Бенцель-Штернау, писатель, министр и просто умный человек.

Но на вопрос, судьба ли, неумолимая и непреклонная, берет нас за шиворот и толкает через Рубикон или то наш свободный выбор, никто пока не ответил.

Впрочем, у каждого человека есть что сказать по этому поводу…

…Станислав Сигизмундович был поляком, что, собственно, явствует из его имени. Правда, почти всю свою жизнь, исходя из соображений здравого смысла и целесообразности, он именовал себя Семеновичем – времена были такие, испытывая при этом чувство вины перед покойным родителем – паном Сигизмундом. Знание польского языка тоже скрывалось. Хотя это было довольно затруднительно – всякие там куртуазные «цалуе рончки», «цо слыхать в сьвеце элеганцким?» и «пшипадам до нуг пьенкней пани», которыми славится вышеупомянутое племя, так и просились на язык, вызывая чувство ностальгии по ушедшим временам. Правда, он мог тайно перечитывать на родном языке любимые книги, вывезенные и сохраненные, – «Потоп» Генрика Сенкевича, безмерно восхищаясь и гордясь молодым горячим шляхтичем Кмитицем, готовым за прекрасной панной в огонь и воду, или ангелоподобной панной Данусей из «Крестоносцев», смеясь злоключениям пана Заглобы и со слезами на глазах повторяя певучие строки. В книгах была родина, утраченная навсегда. А он не мог обнаружить знание иностранного языка, не мог называться Сигизмундовичем, под запретом было и многое другое, и все это сравнительно недавно, еще след заметен, еще живо в памяти, ну, каких-нибудь… совсем недавно, одним словом.

И как подумаешь о том, что было под запретом, то чувство ностальгии по минувшим временам начинает таять, как струйка дыма из одного старого, популярного когда-то романса. Помните? «Моя любовь – не струйка дыма, что тает вдруг в сиянье дня», и голос такой сладкий, томный! Ну а потом все вдруг переменилось. В один прекрасный день пришла мода на все польское. Магазин открылся «Ванда», духи «Быть может» стали продаваться, шампунь ромашковый и печатные издания, официально одобренные и разрешенные к чтению, правда, в малом количестве, так что на всех не хватало. А чего хватало? Хороших вещей, как и хороших людей, никогда не бывает много.

А потому и духи «Быть может» или «Может быть», и ромашковый шампунь, и замечательные польские грибные супы в пакетиках, а также печатные издания, всякие там «Шпильки», «Пшекру», «Польша» и «Ванда», можно было купить, как правило, по блату у знакомой продавщицы или киоскерши. Все вдруг стали учить польский язык и влюбились в Северина Краевского и его «Червоны гитары». Но это уже потом, потом…

Когда все разрешили, Станислав Семенович снова стал Сигизмундовичем, являя публично сладкий и запретный плод тщательно скрываемой патронимии[1]. И оказалось, что не забыт родной язык, сладко тающий во рту, правда, слегка устаревший и несовременный, как праздничная одежда, хранимая до времени в старом деревянном сундуке с почерневшими железными ребрами. Что значит «устаревший и старомодный»? Это язык Сенкевича, литературного гиганта, язык-эталон и язык-источник, который не просто средство общения, о нет! Для общения нам хватило бы ста пятидесяти слов, как говорят ученые-лингвисты, и вполне хватает, между прочим. Причем сюда включены различные полисемантичные существительные, междометия и восклицания вроде «блин», «ну» и «типа», имеющие по доброму десятку значений. Язык пана Станислава был как музыка со своими законами ритма, фонетики, сочетаемости элементов, интонационными аккордами аллюзий, скрытой иронии, куртуазности, мягкого смеха, цитат из классиков, вкраплениями интеллекта и разговорных связок – божественные, чуть пришепетывающие звуки, какие издает старая граммофонная пластинка, в отличие от грубого и резкого современного наречия, унифицированного географически из-за бесчисленных заимствований из иностранных наречий и перемещения народов.

Лет десять назад пан Станислав похоронил жену, русскую достойнейшую женщину, хирурга по профессии, которая называла его пшеком. У нее было только два… не недостатка, упаси боже, а… а… даже трудно сразу подобрать слово! Ну, скажем, две черты в характере, которые безмерно огорчали пана Станислава. Она любила командовать, что еще можно было стерпеть, и не выносила польской речи, ревнуя мужа к его прошлому, что оказалось намного хуже.

Она сердилась, видя мужа с книгой или журналом на польском языке. «Разве это язык? – презрительно говорила она. – Недоразумение, а не язык! Ш-ш-ш-ш…» – шипела жена, подражая звукам чуждого языка, и даже слегка брызгала при этом слюной. Выучить родной язык мужа или хотя бы попытаться не приходило ей в голову…

История их знакомства весьма романтична и может являть собой иллюстрацию к вопросу о судьбе. Алла Михайловна, так ее звали, была военврачом, успела повоевать на фронте, ценилась за твердый характер и умелые руки. «Если придется идти под нож, – любил повторять начальник госпиталя полковник Брыль, – то только к капитану Самсоновой!», подразумевая не только то, что Алла Михайловна – интересная женщина, но еще и первоклассный хирург. А попасть на операционный стол в те времена было проще пареной репы. Леса наводняли отряды «лесных братьев», которые воевали сначала против немцев, а потом против Советов. Почти каждую ночь они совершали вылазки в села и города, в ответ поднимались по тревоге части НКВД, начинались бои местного значения. Жертвы были и с той, и с другой стороны. Казалось, война в этих местах никогда не закончится.

Военная часть, где служила Алла Михайловна, была расквартирована в небольшом городке, еще совсем недавно польском, – чистеньком, аккуратном, с часами на ратуше, мелодично отбивающими, чуть опаздывая, каждый прожитый час. Часы эти являлись таким же атрибутом городского интерьера, как и деревянные, выкрашенные красной краской мясные ряды на базаре, что рядом с городской площадью, куда ведет спуск по кривоватой, вымощенной «кошачьими лбами» мостовой; как громадный костел в старом тенистом парке – поздняя готика, с узкими сводами мрачноватой витражной мозаики, металлическими ажурными двустворчатыми дверями, выстроенный князем Данилой лет пятьсот назад. На северной стене костела, под самой крышей, как печать, личный знак князя – серого камня стилизованные изображения стопы, кисти руки и головы, что значило – там, куда ступила нога славного князя, его рукой в честь его же головы воздвигнут сей храм.

Городок был очаровательным, со своим особым духом старины, уходящим в темные замшелые века, с историей, похожей на историю любого западноевропейского города, полной нападений подлого врага – вчерашнего соседа, оборон, осад, перехода из одних рук в другие и сменой знамен. Из рук Киевской Руси он попал в руки Польши, затем Австрии, затем снова Польши, пока наконец в 1939-м его не присоединили к Украине. Тротуары городка были вымощены хрупким разноцветным сланцем – серо-лиловым, розовым, голубым и зеленым; кариатиды со слепыми глазами, изогнувшись, поддерживали плечами балконы; били фонтаны, называемые колодцами; двери многочисленных ресторанов, кавярен и кондитерских приветливо открывались навстречу гостям, являя белоснежные скатерти, салфетки, запах хорошего кофе и ванили.

Увы, увы! Все это осталось в недалеком, но безвозвратно утерянном прошлом. Новая власть – новые песни. Костел закрыли – новая власть не верила в Бога. Ресторанчики и кавярни тоже были закрыты – новая власть также не верила и в частную инициативу. Красный флаг развевался на часовой башне ратуши. Перестрелки, облавы, «лесные братья», комендантский час и аресты, аресты, аресты стали реалиями послевоенной жизни.

Пан Станислав, молодой человек приятной наружности, работал провизором в аптеке на Старой браме, а провизоры, как известно, вне политики. Он трудился так же, как и раньше, ни во что не вмешиваясь и стараясь не поддерживать разговоров с клиентами на опасную тему «Советов».

– Слышали новость, пан Станислав? – спрашивал старый одышливый пан Висенты, забегающий якобы за «когуткем»[2] для жены, страдающей головными болями, а на самом деле для того, чтобы перекинуться парой слов и узнать новости. – Арестовали пана Бронислава!

– За что? – пугался пан Станислав.

– «Лесные братья»! – многозначительно понижал голос пан Висенты. – В Сибирь пойдет теперь, если раньше не расстреляют!

Он принимал из рук пана Станислава пакетик с лекарством и, бормоча: «Цо ж то за жице, Матка Боска!», уходил, шаркая старыми ногами и оставляя Станислава в тоске и недоумении. Аптека на Старой браме была семейным бизнесом и принадлежала его отцу, умершему восемь лет назад. С приходом новой власти аптеку отобрали, а пана Станислава, то ли по недосмотру, то ли еще по какой причине, оставили заведующим. Он честно работал, но все время боялся, что власти спохватятся и за ним придут на рассвете, как пришли за старостой Дубовицким, который, по слухам, ушел с немцами, а на самом деле прятался в погребе, или за колбасником Заходяком. И что тогда станется с пани Изабеллой, мамой пана Станислава, уже немолодой, полупарализованной дамой? Ее, может, тоже арестуют, борони боже, и посадят в городской централ или отправят в дом престарелых, хотя кто знает, есть ли у Советов дома престарелых. Ужас, ужас!

Особенно переживал пан Станислав после ночного визита человека из леса, который потребовал медикаменты и перевязочный материал. Станислав дал, что мог, и знал, что придут еще и рано или поздно все закончится плачевно. Он понял, что его собственная судьба не интересует «лесных братьев» так же, как она не интересует и новую власть. Никто не пожалеет маленького человека и его больную маму и не войдет в их положение.

Случай иногда идет навстречу хорошему человеку. То, что произошло с паном Станиславом, подтверждает эту сомнительную истину. Раз в две недели он прибывал на торговый склад за товаром для своей аптеки. Туда же приезжала на «газике» с военными номерами русская дама-врач в звании капитана медслужбы, не доверявшая вороватому снабженцу и предпочитавшая наблюдать за госпитальными поставками лично. Как уже говорилось, Алла Михайловна была прекрасным хирургом, честным человеком и обладала жестким мужским характером, а это значит, что при случае могла тяпнуть стакан неразведенного спирта и послать, как выразился один ее коллега, «по-женски, но далеко». Ей сходило с рук многое из того, чего не простили бы мужчине. Так, однажды Алла Михайловна брякнула военкому, человеку суровому и властному, приехавшему в госпиталь с инспекцией, что лучших милосердных сестер и сиделок, чем две монашки из разогнанного местного монастыря кармелиток, у нее в отделении отродясь не было, а посему она требует трудоустроить еще четверых, а вечно пьяную Тасю Силкину и нечистую на руку Нину Нечипорук гнать к чертовой матери. Полковника Брыля, присутствовавшего тут же, даже в жар бросило – как будто неизвестно, что монашки связаны с «лесными братьями»! А если они потравят медперсонал и больных, к такой-то матери? «Глупости! – сказала, как отрезала, Алла Михайловна. – Головой отвечаю!» И ведь добилась, взяли монашек в госпиталь, а Нину Нечипорук уволили. Тася, правда, осталась. За нее заступился начальник госпиталя – что-то там их связывало.

В один прекрасный осенний день пан Станислав нерешительно приблизился к пани доктору, курившей папиросу в дворике медсклада и любовавшейся красными кленами, и поздоровался. Алла Михайловна кивнула в ответ, мельком взглянув на молодого человека. Видя, что он не уходит, она выжидательно посмотрела ему в глаза. Надо заметить, что пан Станислав был хорош собой. У него было приятное, открытое лицо, карие глаза и тонкие усики по тогдашней моде, он чисто и аккуратно одевался и манеры имел самые деликатные, что выгодно отличало его от окружавших Аллу Михайловну вояк – в сапогах, с оружием, от которых несло кирзой и спиртным. С первого взгляда становилось понятно, что пан Станислав – человек сугубо штатский и воплощает собой все то, о чем Алла Михайловна давно забыла, а может, и не знала вовсе: деликатность, мягкость, преклонение перед дамой и немедленное желание поцеловать ей ручку, словом, тот чуждый Востоку налет изысканности и галантности, которым славятся «пшеки». «Если вы увидите мужчину, в центре Парижа целующего руку женщине, можете не сомневаться ни на секунду – это поляк!» – хвастливо написал однажды журнал «Пшекруй» и был, скорее всего, прав.

Некоторое время молодые люди смотрели друг другу в глаза – серо-голубые жесткие в мягкие карие, чуть улыбающиеся. Судьба сделала стойку. Пан Станислав отвел взгляд первым и сказал:

– Я бы хотел попросить пани докторку… – Он замялся.

– Да? – подбодрила его Алла Михайловна, бросая окурок на землю и наступая на него каблуком.

– Моя мама, проше пани… она есть очень больная, не встает четыре года. Я хотел спросить, может, есть какая новая метода лечения спарализованных больных…

– Что с мамой? – заинтересовалась Алла Михайловна.

– Инсульт, проше пани. Мы живем тут недалеко, на Варшавской… – ответил пан Станислав и испугался – ему показалось, что слова его прозвучали как приглашение.

Алла Михайловна тоже расценила их как приглашение, но не удивилась: местные жители иногда приглашали ее посмотреть больного через квартирную хозяйку, пани Элену.

– Станислав Гальчевский! – склонил голову провизор, спохватившись.

Алла Михайловна отметила, что он очень аккуратно причесан. Она была старше пана Станислава лет на шесть-семь, как сама прикинула, и за свою жизнь нахлебалась всего – войны с ее грязью, потом и кровью, случайных связей, когда подлый организм требует, а с души воротит. Был у нее некий майор, бывший деревенский парень, который приезжал время от времени из соседнего городка, они шли к ней на квартиру, пили спирт и совокуплялись торопливо и грубо, «для здоровья», как называла это ее подруга, гинеколог Прасковья Никитовна Поддубная. Пан Станислав стоял перед Аллой Михайловной такой приятный и элегантный, в черном костюме и белоснежной сорочке с галстуком. И она догадывалась, что он знает о женщинах то, чего никогда не узнать бравому майору. Она как-то особенно явно ощутила свои крупные руки с шелушащейся от йодоформа кожей и коротко подстриженными ногтями, свою грубую военную одежду и туфли на низком каблуке и смутилась. Не то чтобы смутилась, конечно, а просто подумала, что она давно уже не девочка, в годах, карьеру сделала, пользуется уважением коллег и начальства, а вот женская судьба ее не задалась. Ни мужа, ни детей. Бобылка, холостячка, с мужскими привычками и мужским характером. Сама вроде мужика. Вон как боятся ее в отделении, да и начальник госпиталя предпочитает с ней не связываться.

Она навестила пана Станислава и его мать через неделю. Гальчевский очень волновался, ожидая гостью. Он достал из буфета семейную реликвию – кофейный сервиз тонкого полупрозрачного фарфора, настоящий севр, и серебряные ложечки. В обеденный перерыв забежал в кондитерскую лавку и купил миндального печенья, а из-под прилавка – свежемолотого австрийского кофе. Товары из-под прилавка становились знамением времени.

Пани Изабеллу сын строго проинструктировал, что можно говорить, а чего нельзя. Нельзя о политике, арестах, «лесных братьях», нельзя ругать новую власть, жаловаться, что забрали аптеку. Пани Изабелла с нарумяненными щеками, с прической, которую сделала приглашенная на дом парикмахерша пани Ядзя, нетерпеливо ожидала «советку». Развлечений в жизни парализованной дамы было немного.

– Стасюню! – поминутно звала она сына. – Не забудь салфеточки! Возьми те, что я вышивала, с фиалочками! А ликер? Ты купил ликер? – кричала она через минуту. – У Богдановича!

Какой Богданович? Где он, тот Богданович, бывший владелец пивного погребка? Нету! Был, да сплыл. Ушел с немцами, говорят. Старая дама слегка заговаривалась и путалась в событиях.

– Стасюню, а чи ма мы хербатке? Вдруг «советка» не пьет кофе? Они ж больше чай пьют! Есть у нас чай?

– Есть! Нех мама не пшеймуе се, вшистко бендзе добже, в пожондку[3], – отвечал пан Станислав, волнуясь и поглядывая на часы.

Они очень мило посидели тогда. Дом Гальчевских был уютным и старым, с солидной мебелью, оставшейся от родителей отца, с фамильными фотографиями и вышитыми готическими буквами прописными истинами на стенах – под стеклом и в рамочках. Букетики сухих цветов стояли в фарфоровых причудливых вазочках, кружевные, слегка пожелтевшие салфеточки украшали комод, диванную спинку и буфетные полочки. Картины в массивных золотых рамах темнели на стенах. Алла Михайловна даже подошла ближе, чтобы рассмотреть одну из них: дети, бегущие от грозы, а над ними простирает белые крылья ангел-хранитель. Пахло ванилью, мастикой для пола, духами пани Изабеллы, кофе и чуть-чуть нафталином. Всюду царил идеальный порядок, всякая вещь знала свое место.

Старая дама, правда, забывалась иногда и принималась сетовать на «новую власть, ктура забрала аптеке», или порывалась рассказать о соседе Влодеке, которого «заарештовали за ниц», то есть «ни за что», но бдительный пан Станислав тут же переводил разговор на безопасные темы, от души надеясь, что пани Алла не слишком хорошо понимает по-польски.

Он проводил Аллу Михайловну домой и поцеловал ей на прощание руку, которую она, смущенная, лишь усилием воли не отдернула, испытывая при этом чувство умиленной радости, ощущая себя женщиной, молодой и красивой. Уже попрощавшись, пан Станислав вдруг вспомнил, что не отдал пани Алле подарок от мамы.

– Пожалуйста, – сказал он, протягивая маленький, перевязанный сентиментальной голубой ленточкой, пакетик, – на доброе знакомство!

В пакетике оказался хрустальный флакон французских духов, еще довоенных, с запахом, таким сладким и нежным, что у Аллы Михайловны закружилась голова. На другой день она спросила свою квартирную хозяйку, не знает ли она хорошую портниху.

– Ну как же! – всплеснула руками пани Элена. – Пани Халина! Она и материал достанет… – Тут она прикусила язык, вспомнив, с кем говорит.

В ту же ночь пришел «лесной брат» и потребовал у Гальчевского не только лекарства, но и продукты. Увидев его, пан Станислав едва не умер на месте от ужаса – ему показалось, что они уже пронюхали про пани докторку и пришли убить их с мамой.

– Знаешь, Стасюню, по-моему, ты ей нравишься, – сказала как-то пани Изабелла, в который раз поражая сына своей проницательностью. – Неудивительно, такий файный млоды чловек, кажда кобьета мяла бы за щенсьце…[4]

– Да ладно вам, мама… – перебил ее смущенный пан Станислав.

* * *

Пани Изабелла умерла через два месяца после знакомства с «советкой». Ушла тихо и деликатно, как умирают божьи избранники – просто однажды утром не проснулась. Осиротевший пан Станислав, несколько соседей и ксендз собрались на старом кладбище проводить пани Изабеллу в последний путь. День был мрачный и ненастный. С утра не прекращался мокрый снег с дождем и дул пронизывающий ветер. Типичная погода для западноевропейской зимы. Они стояли, укрываясь зонтиками от ненастья, среди города мертвых с его домиками-усыпальницами, с печальными позеленевшими ангелочками когда-то белого мрамора, решетками ажурного литья и урнами с осыпавшимися каменными цветами.

Вернувшись домой, пан Станислав налил себе стопку самогона – сизо-голубого вонючего бимбера, подпер щеку рукой и задумался о том, как жить дальше. Горе его было неподдельным – он любил пани Изабеллу и был примерным сыном, но где-то глубоко внутри тем не менее зрела крамольная мысль о том, что смерть матери освободила его от тяжкой повинности ухаживать за властной и капризной больной и что смерть эта стала в большей степени знаком новых времен, чем красный флаг на ратуше и солдаты в чужих мундирах, марширующие по городским улицам. Былое ушло безвозвратно. И, значит, надо жить дальше и приспосабливаться к новым условиям.

Такие вот философские мысли теснились в нетрезвой голове пана Станислава, когда раздался стук в дверь. Он решил, что пришли от «лесных братьев», но ошибся. Это была Алла Михайловна в новом элегантном темно-синем пальто с высокими подложенными плечами и синей же велюровой шляпе с широкими полями, чужая, красивая, непохожая на себя. С накрашенными губами. Пан Станислав даже не узнал ее сначала. На лице его проступило восхищение. Он отступил в сторону, пропуская Аллу Михайловну. «Это для пани Изабеллы», – сказала она, протягивая коробку с печеньем. Пан Станислав закрыл лицо руками…

В тот же вечер они стали любовниками. Влечение вспыхнуло в них как пожар. Пан Станислав, привыкший подчиняться матери, с готовностью принял лидерство новой подруги, испытывая глубокое уважение представителя буржуазного общества к ее неженской профессии, для которой нужно много и долго учиться.

Через некоторое время начмед пригласил Аллу Михайловну на беседу и по-мужски прямо сказал ей все, что он думает о ее романе с местным жителем. Алла Михайловна так же прямо и по-мужски ответила, что она думает о нем самом и таких мужиках, как он. Слава богу, она уже знала разницу. И подала рапорт об увольнении.

Они уехали с Западной Украины спустя полтора месяца, посетив перед отъездом могилку пани Изабеллы. Положили цветы и задумались о бренности жизни. Алла Михайловна деликатно отошла. Спустя некоторое время пан Станислав, с покрасневшими глазами, присоединился к ней, и они неторопливо пошли по мощеной кладбищенской аллее к выходу. В душе пана Станислава звучала сладко-горькая скрипичная мелодия полонеза Огинского, который на самом деле называется «Прощание с родиной».

Судьба посторонилась и пропустила их вперед…

Они поселились в родном городе Аллы Михайловны, который стоял на спокойной, плавно текущей реке, еще недавно судоходной, а теперь обмелевшей. Алла Михайловна поступила в городскую больницу хирургом, а пан Станислав, перекрестившись в Станислава Семеновича, за что мысленно не раз просил прощения у покойного отца, устроился провизором в пятую районную аптеку, что находилась недалеко от их дома. И стали жить они поживать, тихо и безмятежно, и добра наживать.

Кто-то мог бы подумать, что пан Станислав был обыкновенным подкаблучником, но это не совсем так. Конечно, Алла Михайловна, будучи женщиной решительной, громогласной и рубящей сплеча, являлась лидером в семейном коллективе. Рядом с ней пан Станислав действительно выглядел подкаблучником. Знакомые называли его «военным трофеем» Аллы Михайловны.

Но… Всегда существует «но», не правда ли? Алла обожала мужа и дико ревновала и в то же время прекрасно понимала, что, несмотря на мягкость и деликатность, пан Станислав обладает характером, убеждениями и моралью, переступать через которые он не станет ни за какие блага. Выслушав, например, рассказ жены об очередном конфликте в отделении, где Алла Михайловна пыталась насадить военный порядок и дисциплину, и ее сетования на бардак, царящий на гражданке, он мягко и доходчиво раскладывал конфликт на составные части, а составные части по полочкам – кто прав, кто виноват и кому вообще следовало бы промолчать, а если не промолчать, то какими именно словами выразить свой упрек.

– Подумаешь, – говорила Алла Михайловна, внутренне соглашаясь с доводами мужа, но не желая быстро сдаваться, – нежные какие – не так сказала! Переживут! Мы и не такое переживали на фронте…

Через несколько лет Аллу Михайловну назначили заведующей хирургическим отделением, а затем и главврачом больницы. Ушло несколько недовольных и нерадивых, рассыпая проклятия в адрес бой-бабы и стервы, но ядро коллектива осталось. Областная больница стала образцом для подражания: специалисты прекрасные, взяток не берут, блата не признают, словом, демократия в действии. Но и Алла Михайловна, как львица, отстаивала свой коллектив, выбивая квартиры молодым специалистам, и даже переманила уролога и хирурга из районной больницы, а потом отбивалась от жалоб, аргументируя содеянное тем, что «это вам не крепостное право» и «людям надо создавать условия». И никто не догадывался, что была в том заслуга пана Станислава, которому удавалось без особых усилий смягчать норов супруги.

Алла Михайловна ревновала мужа к посетительницам аптеки, к соседкам, которые забегали к милейшему Станиславу Семеновичу за советом косметического толка, ибо вскоре он стал известным в городе травником и косметологом, делал питательные и увлажняющие кремы с календулой, ромашкой, чередой и китайским лимонником, а его препараты от псориаза и себореи были чуть ли не единственными, которые действительно помогали, обладая вдобавок приятным запахом в отличие от патентованых средств. Начиная с мая и до поздней осени ранним утром в субботу и воскресенье уходил пан Станислав на охоту за растениями. Если кто-то думает, что собирать травы легче легкого – сорвал и запихнул в мешок, то он глубоко ошибается. Для всякого растения есть свой срок – период, когда оно накапливает наибольшее количество полезных веществ. Даже время дня для сбора имеет значение. Для одного это утро, для другого – закат, даже почвы, даже соседи и близость воды. Травоведение – это тонкая наука и религия одновременно, которая дается в руки людям спокойным, терпеливым и доброжелательным.

Алла Михайловна сопровождала мужа в лес сначала из-за подозрения его в тайных встречах с какой-нибудь молодой беспутной бабенкой, которая спит и видит, как отбить его у законной супруги. Потом втянулась и даже полюбила это дело. Ей открылся мир леса и луга с его голосами, запахами, мелким зверьем, птицами и насекомыми. Приятно было смотреть на эту пару немолодых уже людей в спортивных шароварах, ковбойках и кедах, в крымских белых войлочных шляпах с бахромой, с сумками через плечо, где лежал нехитрый завтрак. Пан Станислав знал лес наизусть, мог найти дорогу с закрытыми глазами и по шуму ветра в кроне дерева точно определить место, где они находились. Утомясь, они устраивались у ручья, быстрого болтливого торопыги со светлым песчаным дном и холодной родниковой водой. Лес стоял вокруг, живущий чистой правильной жизнью, без грязи, жадности и подлости мира людей. Оба молчали, и в их молчании были гармония взаимопонимания.

Хозяйством Алла Михайловна заниматься не любила, и они держали домработницу. Так к ним в дом попала семнадцатилетняя девушка Люда, казалось, навечно перепуганная городом, как сельская лошадь, нерасторопная и застенчивая. Люда варила несъедобную еду, била посуду и жгла утюгом постельное белье, гардины, комбинации и платья хозяйки. «Аллочка, она же совсем ребенок, – утешал жену пан Станислав, – научится!» И невдомек было Алле Михайловне, что ее муж испытывает к разгильдяйке и неумехе особые чувства, в которых соединились его тоска по нерожденному ребенку и благодарность престарелого любовника к молодой любовнице.

Да-да! Они стали любовниками. Как это случилось? Да как это обычно случается? Люся плакала после очередной хозяйской выволочки, всхлипывала и подвывала, а у пана Станислава сердце разрывалось от жалости. Он не придумал ничего лучше, как подарить ей на другой день золотое колечко с красным камешком в красной бархатной коробочке. Люська только и сказала: «Это мне? Насовсем?» – и слез как не бывало, и глазки засияли. Алла Михайловна искала любовниц мужа на стороне, а коварные любовники расположились прямо у нее под боком. Как многие подозрительные и недоверчивые люди, она питала собственные подозрительность и недоверчивость исключительно воображением, проходя мимо бросающихся в глаза вопиющих фактов. Застав как-то мужа гладящим ее крепдешиновое платье, она, в отличие от какой-нибудь сметливой бабенки, сразу догадавшейся бы, что дело тут нечисто, ровным счетом ничего не заподозрила. Ее возмутило, что пан Станислав делает работу за человека, которому за это платят. Это был непорядок.

Пан Станислав молча слушал раскаты грома, не переставая осторожно водить утюгом по особенно сложному рукавчику-фонарику, и только потом сказал:

– Аллочка, открою тебе один маленький секрет. Так есть, что этот род деятельности меня очень успокаивает. А так как на работе у меня возникли непредвиденные сложности… Нет, нет, не пугайся, ничего страшного! Просто одна вздорная клиентка подала на меня жалобу, и мне пришлось понервничать и написать объяснительную. Но сейчас благодаря твоему платью я успокоился!

Не раз, пытаясь развлечь девушку, пан Станислав напевал ей куплеты, которые слышал в довоенном львовском кабаре «Мулен руж», разухабистые, двусмысленные и веселые, и танцевал канкан, так высоко вскидывая ноги, что начинала дребезжать посуда в буфете. Все это, разумеется, в отсутствие жены. Люська, глядя на него, переставала плакать, запрокидывала голову и громко смеялась, мгновенно, как дети, переходя от горя к радости. Пан Станислав помолодел и ходил гоголем. Люська попросила продиктовать ей слова смешных непонятных песенок, старательно записала их, как смогла, и выучила наизусть. И теперь оба «преступника» «пускались во все тяжкие», распевая песни о легкомысленной панне Касе и ее кавалерах. Люська задирала юбчонку выше головы и прыгала, как коза. Они поднимли при этом страшный шум. «Панной Людмилой» называл Люську Гальчевский.

– Как панна Людмила сегодня спала? – спрашивал он по утрам, выходя на кухню.

– Дзенькую, бардзо добже, – отвечала она, сияя глазами. – А пан?

Это был ритуал, урок хороших манер и эмоциональная зарядка на весь день.

– А чи можна попросить панне о филижанечке кавы? – церемонно спрашивал пан Станислав, имея в виду чашечку кофе.

– Натуральне! – радовалась Люська. – З млечкем?

Потом на кухне появлялась заспанная Алла Михайловна, и игра тут же прекращалась. Заговорщики не выдавали себя ни взглядом, ни жестом. Закрой дверь перед человеческой натурой – она влезет в окно. Родина, любимая родина, возвратилась к пану Станиславу в образе белобрысой деревенской девахи, живо подхватившей его родной язык и рыдающей о смерти бедной панны Дануты. Они стали близки, им было легко вдвоем, они безоговорочно доверяли друг другу и могли пойти друг за другом в огонь и воду.

В один прекрасный день Людмила попросила у хозяйки расчет – она поступила в торгово-кооперативный техникум и собиралась работать по ночам вахтером в каком-то учреждении, а днем учиться. Убедил ее учиться, разумеется, пан Станислав.

Глава 5

Трембач, Люська и другие

– Эта дура непроходимая дуется из-за каких-то мифических баб! Какие бабы, я вас спрашиваю? Где они, эти бабы? Витек ей как-то сказал: мы, Зой, не бабники, мы пьяницы! Правильно сказал, между прочим. Вполне аргументированно. Но разве им докажешь?

Петр Петрович Трембач замолчал и задумался, держа вилку зубчиками вверх, отчего напоминал какое-то древнее божество – не то Нептуна, не то Бахуса. Перед ним на столе стоял скромный ужин – две тощие котлеты, купленные в магазине полуфабрикатов, черный хлеб, зеленый лук и бутылка дешевой водки из киоска.

– И теперь не приходит уже две недели. Обиделась. Нерациональный пол! Вот так-то, Пушок… тьфу! Какое-то бабское имя… Разве это имя для нормального мужика? Ты у нас будешь… Рюмчиком! Рюмчик! Совсем другое дело. Да, так о чем я? А! Я говорю, что с бабами одни неприятности, но без них тоже нельзя. Или можно?

Петр Петрович снова задумался. Серый скромный котик, которого Трембач звал то Пушком, то Рюмчиком, дремал в центре стола. Он съел уже одну котлету без особого удовольствия и, если бы умел говорить, спросил бы, почему еда пахнет не мясом, а какой-то дрянью.

– Твое здоровье! – Трембач поднес рюмку с водкой к носу кота. Тот дернул ушами, но глаз не открыл. Трембач выпил и сморщился: – Ну и дрянь! Тараканов морить. Ты, Рюмчик, главное, закусывай. – Он откусил от котлеты и снова сморщился. – Человек должен держать ситуацию под контролем! – Он посмотрел на кота и уточнил: – Животное, например, как ты, Пушок… то есть Рюмчик! Так вот, животное, кот например, тоже должно… должен держать ситуацию под контролем! – Он потянулся к бутылке, долго рассматривал этикетку. – Водка «Казачья»… Из чего же они ее делают? Из керосина, что ли? Или из пищевых отходов? Никакого контроля со стороны государственных органов… Качество – гаже не придумаешь! Так лапти сплетешь и не заметишь.

Кот Пушок-Рюмчик обладал особенностью спать в центре стола, если ему позволяли, разумеется, не обращая внимания на разговоры, звон стаканов, шум отодвигаемых стульев. Только при слишком громком звуке он слегка прижимал уши. Даже когда друг Трембача Витек хлопал его картами по ушам и ржал при этом, как табун лошадей, кот оставался невозмутимым.

Петр Петрович был в свое время интересным мужчиной. Даже сейчас, прокуренный и проспиртованный насквозь, он держался с известным шармом, возможно, за счет добродушия, правильного, несколько книжного языка и готовности рассмеяться чужой шутке или пошутить самому. Он был начитан, вежлив с окружающими и уступчив, правда, на трезвую голову. Хмель забирал его своеобразно. Стоило ему выпить, как он начинал говорить и уже не мог остановиться. «Понос слов, запор мыслей», – называл это состояние друг Трембача, грубый Витек. Петр любил поговорить на политические темы, пересказывая прочитанное накануне в газетах, подробно останавливался на обстановке в родном радиомеханическом техникуме, где преподавал физику, причем пользовался при этом ненормативной лексикой, чего никогда не позволял себе в трезвом состоянии.

Когда-то у него была жена, потом постоянная подруга, а теперь осталась лишь приходящая, которую звали Зоя. Сначала Зоя хотела выйти за Трембача замуж, но он все не звал, и теперь она уже и сама не знала, пошла бы за него или нет, если бы он попросил. Она работала бухгалтером в том же техникуме, была вдовой и воспитывала сына Игоря, которому исполнилось восемнадцать, и воспитывать его уже стало поздно. Игорь был неплохим парнем, только очень ленивым и расслабленным, как многие из его поколения. Но зато не наркоманил, не пил, не ходил по казино, а оттягивался, лежа в наушниках на диване в своей комнате и слушая «хеви метал».

Зоя приходила к Трембачу, готовила еду, прибирала, стирала и гладила его рубашки. Она была спокойной женщиой, но очень обидчивой. Иногда Трембач замечал, что Зоя с ним не разговаривает. Он, понимая, что обидел ее неосторожным словом, пытался и так загладить свою вину, и эдак, но Зоя молчала, стиснув зубы. Трембачу было неуютно, когда на него сердились. У него начиналась депрессия. «Ну, скажи хоть что-нибудь! Не молчи! – убеждал он Зою. – Ну, виноват я, ну сволочь, согласен, а ты королева. Пьяный был, не помню ни черта, что я такого сказал? Прости, если можешь!» И он ронял голову на грудь. Зоя, поджав губы, молча вытирала посуду. Даже в позе ее угадывался упрек.

– Она убивает меня своим молчанием, – жаловался Трембач другу Витьку. – Она молчит, а мне выть хочется!

– Пусть лучше молчит, чем пасть разевает, – отвечал грубый Витек. – Моя как разинет хлеборезку, как завизжит, так убил бы, чесслово, и рука бы не дрогнула! Стервида! Скажи спасибо, что твоя молчит.

Зоя обижается и уже две недели не приходит. Витек лежит в больнице с приступом язвы желудка, во власти врачей и стервиды. Трембач вчера зашел проведать его, так стервида, поверите, с места не сдвинулась, сидела, как бельмо на глазу, пасла его, чтоб они, не дай бог, не это самое… Так и унес непочатую в портфеле, провожаемый взглядами обоих – раненым Витька и торжествующе-подозрительным стервиды. Настроение было препоганое. Хоть Рюмчик, живая душа, поддерживает компанию. Трембач протянул руку и погладил кота по спине.

Люська, стоя на коленях на кафельном полу общей уборной, яростно терла мочалкой унитаз, резко вскидывая голову, чтобы отбросить с потного лба обесцвеченные перекисью пряди волос, и вытирала разгоряченное лицо о собственное плечо. Ярко-красная мочалка, синие резиновые перчатки, белый сияющий унитаз в мыльной пене – зрелище по накалу красок вполне импрессионистское.

– Убью, – бормотала Люська, споро двигая руками, – убью паскуду, которая не спускает воду и ссыт мимо! Поймаю и пообрываю яйца на…! Своими руками, и пусть тогда не жалуется! Закрыть и выдавать ключ по графику. Или вообще не давать. Лето на улице, иди сри на пустыре за огородами, нечего тут гадить и не спускать! И говорила же, предупреждала, пьянь подзаборная, алкаш хренов, химик гребаный! П-ф-ф-ф! – оттопырив губу, она пыталась сдуть упавшую на лоб непослушную прядь. – П-ф-ф-ф! Жара чертова, когда же это пекло кончится, сил никаких не осталось! А ведь лето еще впереди! – Люська переключилась на погоду, жалуясь на жару и отсутствие дождей.

В дверь деликатно постучали. Она оторвалась от своего занятия, выпрямилась и рявкнула:

– А ну, кому это так приспичило?

За дверью было тихо, никто не отозвался, потом прошаркали осторожные шаги – кто-то удалялся на цыпочках, видимо, решив отправиться за огороды. Люська рассмеялась.

У Людмилы Ивановны Кочетковой была нелегкая жизнь и взрывной характер. Выходить из трудных жизненных ситуаций ей приходилось самой, не рассчитывая на чью-либо поддержку, и главным ее жизненным правилом стало выкричать громко и визгливо все свои проблемы, причем чем громче, тем лучше, и не один раз. В определенный момент наступало просветление, и она представляла, что нужно делать дальше. Крик прекращался, и Люська начинала действовать.

Она всю жизнь была Люськой – и в семнадцать лет, когда перепуганным насмерть деревенским заморышем-сиротой приехала в город наниматься в санитарки в больницу, где работала ее тетка, сестра покойной матери. Постой, когда же это было? Е-мое! Тридцатник натикало! А кажется, только вчера. Ну, жизнь! Чего только не было! И неудачное замужество, и несчастье с Васенькой, и вечная нехватка денег на лекарства… Спасибо, Станислав Сигизмундович помогал, единственный друг, ближе отца родного. Официанткой вкалывала в ресторане, с ног падала от усталости, от заведующего, кобеля паршивого, отбивалась, а мысли все о Васеньке – как он там? Не плачет ли? Вдруг Андреиха уснула, а сын из кроватки вывалился да лежит голенький на полу, кричит-надрывается? Люська, помня свое бесприютное детство в семье старшего брата, безумно любила сына. И стоило ей уйти из дома на работу и оставить Васеньку на попечение старой глухой Андреихи, как ей сразу же мерещилось, что с ним приключилась беда. Ожиданием несчастья были заняты все ее мысли, и накликала в конце концов!

Она работала во вторую смену, возвращалась домой около часу ночи. Андреиха, накормив и уложив мальчика спать, уходила к себе. Васенька спал крепко и просыпался только утром. А в тот раз все случилось иначе. Как было, толком никто не знал, а Васенька не умел рассказать. Видимо, он проснулся, испугался и заплакал. Ему было пять тогда, маленький еще. Звал мать, наверное, а никто не откликнулся. Он кричал и плакал, сполз с кровати и уже на полу потерял сознание. Люська притащилась с работы, отперла дверь, прислушалась. Тихо, как всегда. «Спит, – подумала она, – ненаглядный мой!» И на кухню, сумки разгружать.

И только потом пошла взглянуть на сына. А он лежит на полу и не дышит! Как она испугалась тогда! Ноги подломились, и она опустилась рядом с Васенькой. Схватила его, а он холодный, застыл весь, как лед! Она давай его трясти и кричать. И что делать, не сообразит. Потом кинулась на улицу к телефону-автомату «Скорую» вызывать. Слава богу, хоть исправный был!

Врач сказал, у сына истерический припадок. У детей с повышенной возбудимостью бывает. Перерастет. Но нужно создать условия. Питание, витамины, никаких стрессов, терпение и ласка. И лучше оставить ночную работу.

– А отец где? – спросил врач.

– Нет отца, – ответила Люська, испытывая такую боль оттого, что у мальчика ее нет папы, такую жалость к нему, обделенному отцовской лаской, что не выдержала и разрыдалась.

– Вы, мамаша, не убивайтесь, – сказал доктор, – ничего страшного не произошло. Мальчик хороший, маленький только для своего возраста. Вы к какой детской поликлинике относитесь? К пятой? Зайдите к заведующей, скажите, от Здоровенко, пусть ребенка обследуют, если надо – поставят на учет. Там и путевку в санаторий получите бесплатную, и лекарства. Все будет хорошо!

И действительно, все так и было, как сказал врач «Скорой помощи». Выправился Васенька. Люська бросила денежную работу в ресторане, перешла завстоловой на завод – тоже место доходное, хотя с прежним не сравнить. Станислав Сигизмундович постарался, устроил ее. И с мальчиком сидел, когда нужно было. Казалось, все ничего, а только через два года припадок повторился и с тех пор нет-нет да и случается опять. Не так чтобы часто, а раз-два в год. Теряет Васенька сознание, часами лежит, как неживой. Люська куда только его не возила! И Станислав Сигизмундович травами отпаивал. Вроде помогало, припадков по полгода не было, а то и целый год, а потом все начиналось снова. И за что, за какие грехи к мальчику подлая хворь привязалась? За ее, Люськины, грехи! А в пятнадцать у Васеньки ноги отнялись. Почему – не знают. Говорят разное. И ничего не помогает. Уж как Люська убивалась, не передать! И массажистку нанимала, и по знахаркам, и по курортам моталась! Да так ничего и не помогло. Васенька умный, ласковый вырос. Учился неплохо, школу закончил, техникой интересуется, компьютерами. Станислав Сигизмундович ему на семнадцатилетие подарил компьютер, вдвоем сидели, осваивали, в игры играли. Да и сейчас – что старый, что малый, оба кричат, смеются громко. А на экране человечки бегают, кричат, стреляют! Цирк! Васенька и курсы компьютерные закончил. Зарабатывает, программы пишет. Музыкой интересуется, друзей много, по компьютеру разговаривают, общаются. В шахматы со Станиславом Сигизмундовичем или с Ростиком, дружком своим школьным, играет. Ростик – умный, серьезный мальчик, брата воспитывает, и бизнес у него. Ездит Васенька по дому на своей американской коляске из гуманитарной помощи, тоже Станислав Сигизмундович устроил. Когда он привез коляску, Васенька нарадоваться не мог – автоматика, сама ездит, да не ездит, а летает! А пять лет назад машину купили с ручным управлением. Все бы ничего, а нет-нет да и подумает Люська иногда, что взрослый Васенька уже, двадцать восемь исполнилось, жену бы ему подыскать…

Люська даром что немолодая, берется за любую работу. Убирает у людей, с детьми сидит, газетами торгует. «Мама, – говорит Васенька, – отдохни! Я заработаю!» Золотой мальчик! Эх, ноги бы ему! Красивый, умный, добрый, за что такое наказание?

Люська и Люська. И в шестнадцать, и в сорок с гаком. Людмилой Ивановной называет ее соседка из второй квартиры, Марина Юрьевна, Мара, пианистка из филармонии, очень культурная женщина. Муж ее, Артур Алексеевич, мужчина видный, осанистый, но говнистый, правда, с подковыркой, тоже «Людмила Ивановна» да «Людмила Ивановна», а сам зубы щерит, Люська у них убирает. Да участковый Владик Чеканюк, который наведывается время от времени (делать ему больше нечего, лучше бы хулиганов ловил!), после того как Люську полтора года назад доставили в райотдел («Замели», – выразился Васенька) за дебош в общественном месте – на базаре. Ну, еще когда ей вручали грамоту и премию от профсоюза за хорошую работу. Ну, и Трембач, бывший интеллигент, просит в конце месяца:

– Людмила Ивановна, займи «лимон» до получки!

– Перебьешься! – отвечает обычно Люська.

– Увы, не перебьюсь! – вздыхает Трембач. – К сожалению, Людмила Ивановна, не перебьюсь, ибо нахожусь в плену у подлого зелья! Так дашь или как? До получки?

* * *

«Год 1647-й был необычным годом – многочисленные знамения на небе и на земле обещали смуты, потрясения и всякие несчастья. Современный автор писал в городских хрониках, что уже весной налетевшие с Диких степей тучи саранчи уничтожили посевы и травы, а вслед за саранчой участились набеги татарской конницы. Летом случилось полное затмение Солнца, и вскоре после затмения комета встала на небе. Над Варшавой видели изображение могилы и креста огненного. По сему случаю был объявлен пост, отслужены молебны во всех городских костелах и даны различные обеты. Многие предсказывали чуму, которая разразится в стране и поразит все живое, и весь род человеческий вымрет. Наконец пришла зима, такая легкая, такая теплая, что даже очень старые люди не помнили подобной…»[5]

Пан Станислав читал вслух свой любимый роман, который знал почти наизусть, «Огнем и мечом», а его друг, священник католического храма Св. Петра и Павла, отец Генрик, лежал с закрытыми глазами, укрытый пледом в зеленую и черную клетку, и внимательно слушал.

Кто мог представить себе еще каких-нибудь восемь-десять лет назад, что дрожащая рука престарелого папы дотянется до их глубинки и благословит открытие у них ватиканской миссии – католического храма? И святого отца пришлют из самой Варшавы? И католики местные откуда-то набегут… Свобода!

– Какие жестокие времена были! – сказал отец Генрик вдруг, не открывая глаз. – Совсем недавно, каких-нибудь триста лет с небольшим…

– Ты знаешь, Ежи Гоффман снял фильм по роману вместе с русскими и украинцами, – сообщил пан Станислав, отрываясь от книги.

– С русскими и украинцами? Ты уже видел? – рассеянно, как показалось Гальчевскому, спросил отец Генрик.

– Нет, только читал в газете.

– Я бы хотел посмотреть…

– Я куплю дивиди, посмотрим вместе. Хочешь?

– Сташек, – сказал отец Генрик, не отвечая на вопрос, – ты извини, я что-то устал…

Пан Станислав внимательно посмотрел на бледное лицо друга, глубокие тени под его глазами, и сердце сжалось. По негласному обоюдному согласию они никогда не говорили о здоровье – какой смысл? Подобные разговоры, как правило, переходят в жалобы, а жалобы расслабляют. Им обоим уже… ох, сразу и не вспомнить, сколько, целая эпоха позади… Какое здоровье в их годы? Руки-ноги двигаются с трудом, как ржавый механизм, и предсказывают погоду получше барометра, сердце стучит с перебоями, давление скачет, как кузнечик, печень пошаливает, а желудок требует овсянки. Слава богу, голова соображает. Есть книги, есть газеты, есть о чем поговорить с другом и есть что вспомнить. И времена, несмотря ни на что, стоят интересные! И если не повторять себе, что все осталось в прошлом, а впереди – очень мало, то жизнь складывается не наихудшим образом. Вот только Генрик беспокоит последнее время…

* * *

…Он забрел в церковь Св. Петра и Павла лет шесть назад, сразу же после открытия, о чем с удивлением прочитал в местной газете. Забрел из-за любопытства – хотелось увидеть ксендза и посмотреть на паству. Он попал на воскресную службу, примостился сзади, не собираясь задерживаться надолго, да так и остался до самого конца. Людей оказалось довольно много, как он отметил, хотя, возможно, так ему показалось, потому что храм был небольшой.

Здание бывшей юридической коллегии, в прошлом барский дом с облупившейся штукатуркой, разбитыми крыльцом и колоннами, исписанными образцами местного субкультурного фольклора, и с заколоченными окнами, потихоньку доживало свой век в тупичке, сразу за рынком, надежно скрытое тогда от посторонних глаз высоким покосившимся деревянным забором, старинным одичавшим яблоневым садом и непроходимыми зарослями малины и крапивы. Забора больше не существовало, сад был расчищен, дорожки посыпаны гравием. Перед крыльцом горела яркими красками круглая клумба – георгины, канны, портулак. Станислав Сигизмундович отметил с умилением, что клумбу окаймляет широкая полоса из наивных круглых листьев полузабытой настурции, сквозь которые сияют оранжевые жизнерадостные цветы. Дом оштукатурен заново, дверной проем расширен, новая дверь, массивная, сверкающая лаком, украшенная металлическими литыми причудливыми растениями в стиле арт нуво, распахнута. Разбитые слепые окна по обе стороны двери заменены новыми, с красно-сине-желтыми витражами.

Пан Станислав постоял несколько минут перед храмом, прислушиваясь к звукам органа. Он вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, счастливым, беззаботным и нарядным, которого мама, пани Изабелла, молодая и красивая, держит за одну ручку, отец – за другую, после службы они все вместе пойдут в городской парк кататься на карусели, а потом в кафе старого пана Лещинского, что на городской площади. Того самого Лещинского, который однажды, как рассказывает местная легенда, съел таракана из пирожного, дабы поддержать честь заведения, доказывая, что это изюм.

– Таракан? Какой же это таракан, проше пани? – якобы сказал, засмеявшись, пан Лещинский возмущенной клиентке, взял таракана с тарелки, положил в рот, пожевал, прислушался к ощущениям. – Изюм! Прекрасный изюм из элитных сортов винограда, импорт из Франции! Честь имею! – Он приложил руку к груди и щелкнул каблуками.

Уже во времена детства Сташека пан Лещинский был глубоким стариком, а кафе принадлежало его сыну, молодому Стефеку Лещинскому, женатому на певичке из венской оперы, которая вскоре после свадьбы сбежала со странствующей цирковой труппой, безумно влюбившись в ее директора, проходимца и жулика. Стефек Лещинский, полный респектабельный мужчина лет сорока, появлялся в кафе ровно в полдень. Здоровался с гостями, называя многих по имени, расспрашивал о здоровье матушки и батюшки, поздравлял именинника, который непременно случался на тот момент, и дарил ему игрушку в нарядной коробке, перевязанной цветной ленточкой. Всегда одно и то же. Мальчикам – автомобиль, девочкам – куклу. Маленькому Станиславу однажды досталась ярко-красная пожарная машина. Такого счастья в своей жизни ему никогда больше не довелось испытать…

Растроганный воспоминаниями, со смутной улыбкой на лице вступил пан Станислав в храм Божий.

Служба заканчивалась. Гальчевский сел на стул в последнем ряду и стал слушать.

– Спасибо тебе, Господи, за то, что я не один, а среди людей, – говорил невысокий, круглый, лысый человек в черной одежде, с белой полоской на стоячем воротнике рубашки – единственном свидетельстве сана, – стоявший на невысокой кафедре, – за то, что вокруг меня единомышленники, разделяющие со мной мою веру и убеждения. Если у вас есть еда, если на плечах ваших есть одежда, если у вас имеется крыша над головой, то вы богаче большинства людей в этом мире, потому что у них этого нет!

Он замолчал, глядя на присутствующих в зале, давая им возможность оценить сказанное. Голос у него был неторопливый, держал он себя удивительно по-домашнему. Казалось, он не читает приготовленную заранее речь, а делится своими мыслями с друзьями и соратниками. Слова его были просты и не похожи на проповедь и оттого необычны. Он верил в то, что говорил.

– Если у вас есть деньги в банке, в кошельке или в старом чулке под матрасом, то вы среди восьми процентов богатых мира сего, потому что у остальных этого нет. Если вы проснулись сегодня утром, чувствуя себя скорее здоровым, чем больным, то вы более благословенны, чем миллионы людей, которые не переживут следующую неделю. Если вам повезло не знать войны, одиночества тюремной камеры, агонии пыток, голода, то вы счастливее пятисот миллионов, которые изо дня в день живут в этом!

От его слов мороз бежал вдоль хребта.

– Если вы приходите в церковь свободно, не опасаясь репрессий, ареста, пыток и смерти, то вы более благословенны, чем миллиард людей, которым в этом отказано. Если живы ваши родители – вы богаты! Если в вашей руке лежит ладонь близкого человека, если вы можете прикоснуться к его плечу, кивнуть ему и улыбнуться – вы более благословенны, чем тысячи и тысячи людей на Земле, у коих этого нет. Даже когда вы читаете вашу ежедневную газету или письмо от друга, вы счастливее тех двух миллиардов населения Земли, которые не умеют читать. Всегда помните об этом. Помните об этом, когда вам хочется пожаловаться на жизнь, на ближних своих – неблагодарных детей и докучливых стариков, на неинтересную работу и маленькую зарплату. Помните об этом, когда вы думаете, что вам не воздают по заслугам и не прислушиваются к вашим словам. Идите и помните о том, как вы благословенны. И не забывайте повторять: «Спасибо тебе, Господи!»

Пану Станиславу проповедь понравилась, а личность священника заинтересовала его. После службы он терпеливо переждал, пока отец Генрик ответит на вопросы прихожан, и, когда тот остался один, подошел к нему, представился, заговорил по-польски. Они оба были рады знакомству – их связывала эпоха, на которую пришлись их детство и юность, а также воспитание и образование. Волею судьбы они оказались в чужой стране, пережив расставание с собственной, попав под жернов истории. Воспоминания их были сходны. Жизненные пути, правда, оказались разными. Отец Генрик служил Богу и людям, а пан Станислав – только людям. С тех пор они стали неразлучными…

– Генрик, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил тот все так же рассеянно, – устал немного. Я хочу попросить тебя… – Он замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать.

– О чем?

– Знаешь, Сташек, я почему-то подумал, что жизнь проходит очень быстро… и человек не успевает подготовиться… – Он снова замолчал.

– Генрик, ты должен показаться врачу. Ты как ребенок, который боится горького лекарства. Давай я договорюсь…

– Не нужно. Ты же знаешь, никуда я не пойду. Я прекрасно себя чувствую. Устал немного… Сташек, я недавно получил письмо от человека, которого видел последний раз лет сорок назад, а то и больше. От человека из моего детства. Это так неожиданно! – Отец Генрик замолчал и задумался. – Письмо из прошлого, которое совсем недавно было настоящим, – произнес он через минуту. – Знаешь, Сташек, я начал вспоминать, как будто меня толкнули…

У меня нет времени на воспоминания, это «консервы» на долгую зиму, как сказал один писатель, я всегда боялся воспоминаний, считая их признаком старости, и я рад тому, что в свои годы живу достаточно насыщенной жизнью… А тут вдруг вспомнил маму, отца и, знаешь, понял, что забыл их лица. Припоминается какой-то жест, движение, наклон головы… кружевной воротничок мамы… смех, ее интонация, такая знакомая, и тут же ускользают бесследно, и удержать невозможно.

Я вспомнил игры наши, своих школьных друзей… Как мы играли во дворе в самом начале зимы, барахтались в снегу, бросались снежками, от мороза горели щеки и уши… Зимы были другие, настоящие, с морозами, не то что сейчас… Отчетливо помню, как щипало щеки, и запах снега, и нашу радость, визг, хохот и ощущение счастья, какое бывает только в детстве…

Он замолчал. Станислав Сигизмундович тоже молчал, думая, что он, в отличие от Генрика, вспоминает детство довольно часто.

– У меня было два задушевных друга, – продолжал Генрик, – Марек и Славомир. У Марека была необыкновенная фамилия – Козак-Бомбера! Как мы только не издевались над ним из-за этой фамилии! Марек утонул в пруду накануне войны, а семья Славомира переехала в Краков, отец его получил там работу в какой-то фирме. Через пару месяцев он прислал мне письмо, и я страшно гордился этим письмом, всем показывал и даже читал вслух. Это было первое послание в моей жизни, адресованное мне лично. Получив его, я подумал, Сташек, что оно, наверное, последнее.

Пан Станислав шевельнулся, словно желая возразить, да так ничего и не промолвил. Как ни печален был смысл сказанных его другом слов, в них не содержалось ни тоски, ни горечи.

– Оно шло ко мне почти полгода. Вообще удивительно, что я его получил. Человек, написавший письмо, указал на конверте наш старый варшавский адрес… Но там уже никого из семьи не осталось. К счастью, вдова, чей муж купил дом, вспомнила, что я учился в духовной семинарии, и, предположив, что я принял сан, стала искать меня через центральную канцелярию Варшавского епископата. После разных бюрократических проволочек ей наконец сообщили мой здешний адрес, и она, вложив письмо в новый конверт и сопроводив его запиской, где объясняла, как она меня искала, и извинениями, что поиски заняли почти полгода, отослала его мне. Редкая обязательность. Несовременная. Видимо, провидению очень хотелось, чтобы я получил это послание.

– Генрик, у тебя такой торжественный тон, что я начинаю думать: а не от женщины ли из прошлого это письмо? – пошутил пан Станислав. Ему было не по себе. Он никогда не слышал подобного тона у Генрика, оптимиста и жизнелюба, который жил в согласии с окружающим миром и собой. Маленький, круглый, он напоминал ему весело катящийся по дорожке мяч. Однажды он застал своего друга играющим в футбол с детьми из воскресной школы. Несколько раз он порывался спросить, как получилось, что Генрик, в котором жизнь била через край, посвятил себя Богу? В его понимании человек, посвятивший себя Всевышнему, должен быть совсем другим.

– Ты неисправимый романтик, Сташек, – отец Генрик улыбнулся. – Письмо это от моего двоюродного брата, с которым я встречался всего два раза в жизни. Первый раз, когда нам обоим было не больше десяти, в нашем доме в Варшаве, и последний – спустя лет двадцать, когда мы стали уже взрослыми молодыми людьми, в его доме в Барселоне.

– Ты никогда не говорил, что у тебя есть брат в Испании.

– Я и сам едва помнил о нем и очень удивился, когда понял, от кого письмо. Мы никогда не были близки, скорее наоборот – мы не симпатизировали друг другу. Я не любил его. Я думаю, его никто не любил, и в этом состояла трагедия его жизни.

– Чего же он хочет?

– Он просит меня выполнить некое поручение. А я хочу просить у тебя, Стах, помощи мне. Самому мне не справиться, да и времени может не хватить… Я могу не успеть.

– Ты успеешь, – перебил друга пан Станислав, – ты все успеешь сам, я даже не хочу слушать… Завтра же мы пойдем к врачу… Вместе пойдем!

– Сташек, ты прекрасно знаешь, что никуда я не пойду! – Старик, лежащий на диване, откинул плед, приподнялся и сел, опираясь на подушки. – Я прожил хорошую жизнь, в которой было все. Счастливую жизнь, несмотря на войны, потерю близких людей, горе и лишения. Счастливую потому, что не было в ней ни предательства, ни подлости. Бог миловал. Знаешь, я иногда даже не верю, что в ней оказалось так много людей и событий, так много всего! Хватило бы на две, а то и на три жизни. Я не боюсь смерти и не нуждаюсь в утешениях. И если я говорю, что могу не успеть, это значит только то, что я действительно могу не успеть. В моих словах нет ни горечи, ни сожаления.

Знаешь, Сташек, один древний философ красиво сказал: «Summum nec metuas diem, nec optes», что значит: «Не бойся последнего дня, но и не желай его», и я полностью с ним согласен. Я просто могу не успеть, и если случится так, что я не успею, то закончишь начатое ты, потому что ты самый близкий мне человек, я верю тебе как самому себе, и мне кажется, я знаю тебя чуть ли не всю мою жизнь. Я даже не прошу тебя ничего обещать, просто говорю: если я не успею – придется тебе. Я все расскажу, дам адреса и имена людей в Варшаве… Хотелось бы увидеть Варшаву еще раз, и я рад, что мне представится возможность поехать. Если хочешь, поедем вместе! – Он помолчал, потом добавил другим тоном: – Ты не слушай меня… я сейчас, как старая ворона… раскаркался! «Не успею… жизнь прошла…» Глупости! Жизнь продолжается. И я безмерно благодарен судьбе за это письмо!

– Почему он просит именно тебя? Если вы никогда не были близки…

– Потому что просить больше некого. Да и не расскажешь всего чужим. Человек этот, видимо, уже умер. Письмо написано под диктовку его секретарем и, по сути, является завещанием. Я рад, что получил это послание, потому что некая история, связанная с людьми, которых я знал и любил когда-то, получила логическое завершение. Я понимаю, что никому теперь от этого не легче, но все равно это лучше, чем ничего. И я все время думаю о тех людях и еще думаю, как бывает жестока жизнь… Перед каким трагическим выбором она иногда ставит человека! Выбором, при котором нет победителей…

Мой кузен просит меня открыть в Варшаве фонд имени его брата, погибшего во время войны, в поддержку молодых архитекторов и художников и дает два миллиона долларов. Задачей фонда будет устройство конкурсов на лучший архитектурный проект, творческих выставок, присуждение денежных премий и стипендий самым одаренным, обучение и стажировка за границей и так далее. Задача сложная, требующая сил и времени и, главное, достойных и честных людей. И я сделаю все, что смогу, и даже то, чего не могу, чтобы фонд этот открылся уже в конце нынешнего года. Я благодарен судьбе за то, что она послала мне это испытание!

Стало очень тихо и почти темно. Пора было зажигать свет. За окном уже царила ночь, шуршал в листьях яблонь теплый дождь и слабо шевелились занавески на окнах от легкого ночного ветра.

Глава 6

Уличные знакомства

– Ты обещал! Подонок, ты же обещал! – Женский голос взвивается под потолок к сияющим люстрам, пронизывая ресторанный гомон и облако сигаретного дыма.

– Лелечка, – урезонивает подругу солидный мужчина, сидящий напротив, – я не отказываюсь, получишь ты свою тачку, не сейчас, так позже, я слово держу, сама знаешь! Ситуация складывается не самым…

– Это твои проблемы! Ты обещал – выполняй! Я, как нищая, езжу на ободранном «вольвешнике»!

Она с ненавистью смотрит на собеседника. Ноздри ее крупного носа раздуваются, она не считает нужным понизить голос, так как изрядно пьяна, а может, просто невоспитанна. Неловким движением она смахивает на пол фужер с водой. Тот, ударившись об пол, разрывается, как небольшая бомба.

«Стерва! – думает мужчина с раздражением. – Акула! Все ей мало! С рукой откусит! Но… хороша, стервида!»

– Лелечка, – он пытается взять ее за руку.

– Не прикасайся ко мне! – визжит, вырывая руку, Лелечка. – Проблемы обсуждай с законной, в койке, все равно там с ней делать больше нечего! Мне нужен мужик, понимаешь, мужик! А ты говно! Что в постели, что в бизнесе, везде говно!

Она швыряет в своего спутника какой-то кусок, подхваченный с тарелки. Он отклоняется, и кусок пролетает мимо. Ближайшие столики наблюдают эту сцену, не скрывая удовольствия. На женских лицах написано: «Я – не такая! Как вы, мужики, можете с такими?!» На мужских однозначно: «Лопух!»

– Понимаю, – говорит мужчина почти спокойно. – Я дерьмо, а ты белая и пушистая. – Он хватает ее за руку, и она вскрикивает от боли. Глаза его становятся светлыми от бешенства. – Шлюха, б…, тебе нужна новая тачка, на старой стыдно? – шипит он. – А на улицу не хочешь? Сука! Жадная, подлая гадина! Все мало, да? Сидеть! – рявкнул он, видя, что Лелечка порывается встать.

– Хам! – врубила она звук на полную мощность. – Пусти!

– Иди! – Он внезапно выпустил ее руку, и она с размаху плюхнулась назад в кресло. – Охолонь! Ключи, быстро!

– Пошел вон!

– Уже!

Он сдернул со спинки ее стула сумочку, раскрыл, опрокинул над столом. Со звоном посыпалась разная женская мелочь, блестящие тюбики косметики. Он сгреб связку ключей, сунул в карман, бросил сумочку в блюдо с салатом.

– Отдай, подонок! – Лелечка бросилась на него.

Он сжал ее плечи, удерживая на расстоянии, процедил:

– Запомни, принцесса, тебе давно не шестнадцать, конкуренция на вашем рынке сама знаешь какая. Посиди без тачки и без денег, покатайся на трамвае, на такси ты не заработала, поищи другого такого идиота, может, и найдешь, если очень постараешься.

Он встал, схватил Лелечку за локоть, бросил на стол деньги и поволок ее за собой из зала.

– Садись, – раскрыл дверцу машины. Она стояла на тротуаре, чуть покачиваясь, широко расставив длинные, по-жеребячьи тонкие ноги в туфлях на высоких каблуках. – Ну!

– Ненавижу! – Она смачно плюнула на боковое стекло машины.

Он, не отвечая, с силой захлопнул дверцу, плюхнулся за руль и ударил по газам. Машина, тяжелый мощный «Бентли», взревев, рванула с места. Лелечка осталась одна на пустынной неуютной ночной улице. Глядя вслед быстро удаляющимся огням автомобиля, подумала, а не перегнула ли она палку.

– Ничего, – попыталась успокоить она себя, – никуда не денется. С его постельными привычками… Жлоб! Нет, ну какой все-таки жлоб! Отправил свою половину и чадо в Испанию, – она вспомнила, из-за чего, собственно, и начался скандал, – на это деньги, блин, нашлись! Ключи забрал от тачки, скотина! Ну, ничего, есть запасные. Надо будет перегнать ее к Анюте… на всякий случай. Да не посмеет он ни фига! Не впервой. Сейчас приползет обратно!

Лелечка стояла на тротуаре, постепенно трезвея. Пустынная и почти не освещенная улица напоминала декорации к пьесе о Гражданской войне. Только развалин не было. Ночь оказалась прохладной и безлунной. Она поежилась в своем вечернем платье с открытыми плечами и спиной. «Бросил на улице раздетую, сволочь!» Она неторопливо пошла на своих высоченных каблуках в сторону площади. Вторично ей в голову пришла мысль, что она, пожалуй, погорячилась. Это от шампанского, она его на дух не переносит, и зачем только пила, дура? Это он нарочно, провокатор! «Ну, ничего, приползет!» – утешила опять себя, чувствуя растущее беспокойство. Цоканье ее каблуков далеко разносилось в тишине ночи. Она поднесла запястье к глазам – ого! Третий час! И такси, как назло, нет. Какое такси? А деньги? У нее с собой всего ничего. Ей вдруг пришло в голову, что ее могут ограбить – она стала торопливо расстегивать колье, серьги, стаскивать с пальцев кольца и запихивать драгоценности в сумочку. Подумав, вытащила все из нее и сунула за вырез платья в лифчик.

Шум мотора сзади, свет фар – она выпрямилась, резким взмахом головы отбросила назад волосы, завиляла бедрами и стала загребать ногами, как моделька на подиуме. «Ни за что не оглянусь, – решила она мстительно, чувствуя радость и облегчение. – Подонок! Вернулся все-таки!»

Машина затормозила, поравнявшись с ней, и незнакомый мужской голос произнес:

– Такси заказывали?

– Это такая шутка? – высокомерно бросила Лелечка, не оборачиваясь.

– Я не шучу! – ответил мужчина. – Куда же вы ночью одна? Говорите адрес!

Леля замедлила шаг, краем глаза окинула тачку – не иномарка и не новая, но в хорошем состоянии. Человек вышел из машины, обошел ее, открыл дверцу и сказал:

– Прошу!

Он, улыбаясь, смотрел на Лелечку. Приятный парень, на хама не похож и не нахал. Такой действительно возьмет и отвезет домой. Они оба были почти одного роста, Леля все же немного повыше. Он смотрел ей в глаза, а не за вырез платья. Аккуратно одетый, в красивом свитере и светлых брюках. Интересно, откуда это он почти в три утра, с работы, что ли? «Молочный поросенок» в ее табели о рангах. Все они животные. Стас, например, козел и жлоб; этот, по молодости, – молочный поросенок; Эдик – фотограф, который зовет ее замуж, – элитный баран; Максим Ивашкин, владелец «хот лайна» толстомордый, с крошечными глазками и бабьей задницей, – Хомчик. Орлов, львов, тигров и прочих благородных животных вокруг не наблюдалось. В жизни их не бывает вообще, они водятся только в американских боевиках.

Она уселась в машину, парень заботливо прикрыл ей колени пледом. Лелю сотрясала дрожь, только сейчас она поняла, как замерзла. В машине было тепло и приятно пахло.

– Хотите кофе? – спросил незнакомец.

– Хочу!

Она шарила глазами по пустой улице, надеясь, что вернется козел и жлоб и увидит, как ее увозит чужой мужик, но того все не было. Зубы ее выбивали дробь о край пластикового стакана – да что это с ней?

– Вас зовут Леля? – полувопросительно сказал вдруг парень. Она вздрогнула и резко повернулась к нему. Кофе выплеснулся ей на колени.

– Откуда вы знаете? – Ей стало не по себе. Она всматривалась в его лицо, по которому скользили красно-зеленые рекламные огни. Он не отрывал глаз от дороги.

– Вы работали с Наташей Кругловой, я ее знал. Она однажды познакомила нас в ресторане. Не помните?

– Наташка Круглова? – У Лели отлегло от сердца. – Не помню. Сто лет ее не видела. Говорят, после смерти мужа она подалась за границу. Это правда?

– Правда. В Париж.

– Ну, и как ей там? На жизнь зарабатывает? Мы с девочками недавно вспоминали – из тех, кто начинал с Хомчиком – это наш менеджер, Максюля Ивашкин, – остались только я и Вика Никольская. Наташка в Париже; Зойка слиняла в неизвестном направлении, хвасталась, что ее берут певичкой в ночной бар чуть ли не в Берлин; Динка, выдра, тоже свалила – и никому ни словечка. Одни мы с Викой остались в дерьме и со жлобами. Ну, у Вики вроде жених наметился, из Франции. Французы наших баб любят. Встретится там с Наташкой. У вас ее адреса нет случайно?

– Есть где-то.

– У Наташки характер легкий, решения принимает с ходу, не то что я. Перелетная птица!

– Перелетная птица?

– Ну! Говорила всегда: «Птица в полете! Расправлю крылья – и вперед, заре навтречу! Ничто нигде меня не держит».

– Как дикий гусь?

– Как дикий лебедь! Ты-то откуда знаешь? Я и забыла уже. Точно, дикий лебедь!

– Делилась.

– Найдешь адрес, ладно? Свалить бы отсюда – и горя не знать. За границей все по-другому, там и культура, и совсем другие отношения, там женщина с головой всегда устроится. А здесь что? Если бы ты только знал, как мне моя работа осто…ела! – Леля закинула ногу на ногу, плед сполз, высоко обнажив бедра. Она чувствовала себя совсем свободно. Достала сигареты. – Слушай, а ты один живешь? Домой не хочется, – сказала она просто.

– Хотите за город?

– Давай!

Мелькнула невнятная мысль, что Стас вернется, а ее нет, он бросится к ней на квартиру – а ее и там нет. Пусть побегает, жмот! Она сдержала смешок и покосилась на парня. «А он ничего, – подумала она, – молочный поросеночек… Руки красивые, не то что у Стаса… лапы». Она уселась поудобнее, юбка задралась почти до пупа, но она не стала ее поправлять, облизнула губы и положила руку на колено парня. С удовлетворением отметила, как он выпрямился и застыл, по-прежнему не отрывая глаз от дороги.

* * *

…Он проснулся, словно от толчка. Слабый серый свет заполнял пространство вокруг и сгущался по углам. Свет был не однородной субстанцией, а дрожащим неверным маревом. Он даже звучал тонко и нежно, звук напоминал свист тонкой струи воздуха. На краю его постели сидела женщина.

– Наташа! – выдохнул он. – Наталечка!

Женщина повернула голову на его голос, смотрела печально черными провалами глаз сквозь пряди длинных светлых волос.

– Мне холодно, – прошептала она, обхватывая себя руками. – Если бы ты только знал, как мне холодно… Смотри, что случилось с моими руками, – она протянула к нему ладони, и он почувствовал, как жесткие ледяные пальцы прикоснулись к его лицу. Ему до слез жаль женщину, и он подносит ее ледяную ладонь к губам в тщетной попытке согреть. – Холодно и одиноко, – жалуется она. Ледяные пальцы касаются его шеи, смыкаются на ней, ему нечем дышать… Он в ужасе отрывает от себя руки женщины… Пальцы с хрустом ломаются и сыплются ему на грудь. – Я люблю тебя, – бормочет она, – тебя одного, на всю жизнь… на всю жизнь… до самой смерти… уже скоро встреча… совсем скоро… нужно только остановить сердце, оно такое живое и горячее… – Ледяные пальцы протыкают ему грудь, добираются до сердца и сжимают его сильней и сильней. Он чувствует дикую боль, такая тоска наваливается, что останавливается дыхание, глазам больно от слез…

– Не надо! – вырывается у него вопль-рыдание. Он с ужасом смотрит на белый костяной кулак с зажатым в нем сердцем… на красные струйки… хватает себя за грудь – там пустота!

– Пошли!

Она скользит прочь, держа над головой бьющееся все слабее сердце, манит его за собой. Потоки темно-красной крови заливают белые простыни. Он хватается руками за спинку кровати в последней надежде удержаться… Но порыв ветра отрывает его и несет следом за женщиной, уже стоящей на пороге двери в никуда. Ладонь ее ложится на ручку… Дверь распахивается… Подвальным холодом тянет из черноты. Женщина молча ожидает, шевелятся на ветру длинные одежды… пряди волос…

– Не бойся, – говорит она. – Не бойся, любовь моя. Ты же сам этого хочешь. Здесь тебе больно и страшно… ты один… пошли… пошли… Мы теперь всегда будем вместе… Скорее!

Черная дыра медленно втягивает его. Далеко за собой он слышит негромкий стук захлопнувшейся двери. Смертная тоска пронизывает его. Он чувствует, что летит в холодных потоках воздуха, и где-то очень далеко впереди разгорается ослепительно-яркий свет…

– Нет! – кричит он. – Я не хочу! Отпусти!

Он судорожно втягивает в себя воздух, почти захлебывается, сбрасывает влажную от пота простыню, с неистово бьющимся сердцем, полный страха и тоски, усаживается в постели. Закрывает лицо руками.

В доме тихо. За окном ночь.

Глава 7

День первый. Внедрение

Мелкий теплый дождь – не дождь, а водяная пыль, – сменивший по-летнему жаркую погоду, продолжался всю ночь и день, на радость молодой траве и листьям. Город в такую погоду выглядит уныло, а пригород, утопающий в яблоневых и сливовых садах, готовых взорваться бело-розовой кипенью цветов, наоборот, расправляет плечи, смотрит радостно и так благоухает зеленью и влажной землей, что даже самый заядлый горожанин, не терпящий деревню и садово-огородные работы, и тот не выдержит и непременно скажет: «Господи, благодать-то какая! Вот где надо жить!»

Улицы Посадовки были пусты, время приближалось к пяти часам, но из-за туч казалось, что уже наступили сумерки. Однако легкие розовые полосы на западе и чистые зелено-голубые небесные озера над головой говорили о том, что дождь уже заканчивается и, возможно даже, под вечер выкатится ненадолго красный шар закатного солнца. А к ночи совсем прояснится, распогодится и засияют на вымытом небе весенние звезды, особенно яркие из-за отсутствия городских огней. И опустится на землю роскошная весенняя ночь, и зеленая майская луна вынырнет из небесных глубин и поплывет неторопливо, как царская ладья.

По выщербленному, в трещинах, мокрому тротуару шла молодая женщина с дорожной сумкой через плечо. Была она одета в потрепанные джинсы и длинный синий свитер, на ногах ее красовались кроссовки, сшитые из разноцветных кусочков кожи. Довершала туалет синяя бейсбольная шапочка, сдвинутая на затылок. Она шла по стороне с четными номерами, присматриваясь к домам, оглядываясь вокруг, и было видно, что она здесь впервые. Увидела дом с нужным ей номером, остановилась, скользнула взглядом по пустой улице, отворила калитку и пошла через старый разросшийся сад по тропинке вдоль забора, которую окаймляли бледно-зеленые листья молодого подорожника, напоминающие звериные уши.

Дом был основательный, из потемневшего красного кирпича, на высоком фундаменте, с большими окнами и почему-то стоял к улице боком. Широкий выступ примерно в метре от земли тянулся по его периметру. Осевший деревянный забор, вдоль которого шла девушка, упирался в боковую стену здания, деля его на две неравные части и уродуя. Казалось, жильцы поссорились и разгородились, не желая ни встречаться, ни видеть друг друга, и им не до красоты. За забором, несмотря на дождь, играл в песочнице ребенок лет семи-восьми, наряженный в толстую, не по сезону, красную куртку с капюшоном. Он сидел на мокром бортике песочницы спиной к девушке, наклонив голову. Казалось, он рассматривает что-то в темном мокром песке. Девушка приостановилась, шагнула к перегородке и, удерживая равновесие, схватилась за ее скользкий, поросший желтым мхом край.

– Эй! – окликнула она мальчика неизвестно зачем. Так человек, завидевший кошку, непроизвольно произносит: «Кис-кис». Ребенок сидел неподвижно, видимо, не услышал. Он напоминал шар в своей теплой курточке. Девушка вернулась на тропинку и тут заметила, что испачкала о доски ладонь. Она нагнулась и провела рукой по мокрым холодным листьям подорожника, потом вытерла ладонь о джинсы. В этот момент что-то стукнуло о доски. Девушка инстинктивно пригнулась. Небольшой осколок кирпича упал в траву рядом с ней. Вслед за ним другой и еще один. Камешки градом летели в нее, падая в траву или ударяясь о забор. Один просвистел над головой, другой попал в плечо. Она не стала выяснять отношения со странным ребенком и побежала по тропинке к дому.

В коридоре дома было темно, пахло влажными деревянными полами и затхлостью, как на старых дачах, и девушка остановилась в нерешительности. Двери, выкрашенные в разные цвета, тянулись по обеим сторонам коридора. Справа – зеленая, коричневая и белая, слева – коричневая в разводах, как дверца сейфа, черная – новая, сверкающая свежим лаком, и две коричневые. Вдруг раздался неясный шум, и белая дверь справа распахнулась так стремительно, что девушка непроизвольно зажала рот рукой, удерживаясь от крика. Сноп света из комнаты вырвался в коридор, и гостья попятилась – уж очень необычным было существо, появившееся на пороге, – женщина в длинном, до пят, белом платье и широкополой шляпе с цветами, из-под которой падали на плечи тугие, круто завитые черные локоны. Она замерла, вглядываясь в темноту и пытаясь рассмотреть чужого человека. Свет, падающий из комнаты, обвел ее фигуру сияющим контуром, отчего она казалась бесплотной и сквозной, словно дух. В молчании прошла минута, другая. Женщина оставалась неподвижной. Девушка не могла глаз оторвать от нее, чувствуя, как страх, иррациональный и необъяснимый, колючкой зарождается в позвоночнике и сковывает руки, колени и спину. Лицо женщины оставалось в тени, отчего она казалась еще более нереальной. Вдруг она шевельнулась, вытянула руку, звякнула браслетами и произнесла тонким высоким голосом маленькой девочки:

– Вы кого-нибудь ищете?

Тут же наваждение рассыпалось, и гостья перевела дух. Не успела она ответить, как распахнулась крайняя коричневая дверь справа, и в коридор выкатилась, перевалившись через порог, инвалидная коляска на высоких колесах с блестящими велосипедными спицами. В коляске сидел бледный юноша. Длинные светлые волосы его были прихвачены на лбу ремешком, как у подмастерья из сказки, крупные кисти рук лежали на ободьях колес. При виде дамы в длинном платье и чужой девушки на его лице отразилось замешательство. Казалось, он раздумывает, не вернуться ли назад в комнату.

– Васенька! – вскричала женщина, бросаясь к юноше. – Как ты себя чувствуешь?

Она обхватила его лицо ладонями и поцеловала в лоб. Громадные поля ее шляпы накрыли их обоих, будто зонтом. Юноша, уклоняясь от ласки, откинулся назад, насколько позволяла спинка коляски. Он встретился глазами с гостьей, побагровел от досады и сказал:

– Хорошо, Тамириса Андреевна.

– А где мама? Мне нужно посоветоваться с ней по одному вопросу. Твоя мать, Васенька, удивительно практичный человек, ее советы для меня бесценны, просто бесценны! – не унималась женщина. Странный был у нее голос, детский и тонкий, странные интонации, странные слова.

– Не знаю, – отвечал юноша, и нетерпение слышалось в его голосе.

– Простите, – сказала вдруг девушка, – я ищу квартиру. Не подскажете, кто сдает внаем?

Она с удивлением отметила просительные интонации в своем голосе и чужие, какие-то корявые слова: «Не подскажете, кто сдает внаем?»

Женщина резко повернулась, видимо, она уже успела забыть о гостье.

– Кто сдает внаем? – повторила она, рассматривая девушку. Та, в свою очередь, рассматривала ее. У этой Тамирисы было маленькое, очень белое лицо, темные выразительные брови и кроваво-красные губы. Она была довольно миловидна и напоминала незлого вампира.

– Вася, – сказала вдруг «вампирша», насмотревшись, – спроси у мамы. Людмила Ивановна, Васенькина мама, иногда сдает. – Она снова уставилась на девушку выпуклыми круглыми глазами светлого льдистого оттенка. Вася проворно включил задний ход, и инвалидная коляска двинулась назад в комнату. Казалось, он спасается бегством.

– Проходите, – предложил он невнятно, не глядя на девушку. – Мама в огороде сажает помидоры. Сейчас придет.

Девушка, поколебавшись, вошла. Молодой человек резко толкнул дверь, которая тут же захлопнулась с громким стуком, от которого гостья вздрогнула. Тамириса осталась в коридоре.

– Садитесь, – он махнул рукой в сторону дивана. После чего подъехал к небольшому металлическому столику с компьютером и уставился на экран. Девушка послушно села, перевела дух, стремясь унять бешено колотящееся сердце.

«Успокойся, – сказала она себе, – еще ничего не случилось. Ты ищешь квартиру, тебя абсолютно не в чем подозревать. Никто не свяжет тебя с пропавшей девушкой. Сейчас придет мать этого молодого человека по кличке Хабалка…»

Удивительно, кличка хозяйки совсем не сочеталась с обстановкой квартиры и парнем, сидящим за компьютером. Женщине с таким прозвищем больше подошло бы… что? Обилие барахла, салфеточки и вязаные дорожки, запах нафталина, что еще? Этажерка с каменными подшивками «Работницы» и старыми газетами, потускневшее трюмо с флаконами столетней давности, пластмассовые слоники на серванте и хрусталь за тусклыми стеклами. «Так вот, придет она и скажет, что комната не сдается. И никогда не сдавалась. Или сдавалась раньше, а теперь все, больше не сдается. Или… что-нибудь в том же духе. И тогда ты с облегчением поднимешься, скажешь: «Извините, как жаль!» – и уйдешь. А если ты все-таки получишь эту комнату, тогда… тогда, значит, все идет по плану, врем и играем дальше. И вообще, не забывай, что ты теперь разведчик, так что твое вранье – не что иное, как прием разведработы. Значит, можно. Успокойся!»

Человек слаб и хрупок, как всякий сложный механизм, и его настрой зависит от массы случайностей – неприветливого взгляда, дурного сна, автобусной двери, захлопнувшейся под самым носом, тоскливого дождя, который на самом деле не тоскливый, а обыкновенный, то есть никакой, разве что мокрый. Заслышав чей-то смех, человек мысленно лихорадочно ощупывает себя – что в нем не так, что вызвало веселье? С беспокойством смотрит на врача – что, доктор? Изводит себя мелочными мыслями, подозрениями, предчувствием и ожиданием беды, ревностью, обидами и завистью. Глотает антидепрессанты, мучается, не спит. То ли недостаток серотонина в организме сказывается, то ли реальная действительность давит – без разницы. Плохо, и все!

«Всегда можно уйти, – подумала она. – Подняться и уйти. Прими то, что происходит, как приключение или игру, которые ты в любой момент можешь прекратить».

Она вспомнила, как они обсуждали «операцию» – не «операцию», а авантюру, – лежа в постели, целуясь и смеясь, и почувствовала, что стала успокаиваться. Она взглянула на парня: он тихо сидел в своем кресле около компьютера и пристально смотрел на нее. Встретившись глазами, оба вспыхнули одновременно. Инга почувствовала, как стало жарко спине и загорелись уши. У парня побагровела шея, потом щеки и лоб. Вот наказание!

«Не настраивай себя так, – сказала Инга мысленно, – обыкновенный дом, обыкновенные люди. Ребенок, круглый, как шар, в красной курточке, бросающий камни в незнакомых людей, вампирическая женщина в платье прошлого века и, наконец, смотрящий исподлобья инвалид без возраста. Ну и что? Мало ли людей со странностями? Если бы ты действительно искала квартиру, а не явилась сюда в качестве подсадной утки, ты бы и внимания не обратила на такие мелочи. Сейчас придет Людмила Ивановна… Интересно, какая у него мать?»

Разглядев парня, Инга пришла к выводу, что, несмотря на нежное девичье лицо, ему должно быть лет двадцать пять, не меньше. А то и больше. Красивый парень, блондин с карими газами, продолговатое лицо – и ускользающий взгляд. Очень красивые руки, сильные пальцы, узкие запястья.

Пойманный на горячем, молодой человек уткнулся в экран компьютера, а Инга принялась рассматривать комнату. Большая, квадратная, очень светлая и почти пустая. «Наверное, из-за коляски», – догадалась она. Ковра на полу нет по той же причине. Громадный, как готический собор, старинный буфет сочного красно-коричневого цвета с башенками, колоннами, разноцветными витражами и фруктово-цветочными гирляндами. Диван, на котором она сидела, тоже циклопических размеров, обитый потертой и выцветшей рыжей гобеленовой тканью, мягкий и благодушный, как сытый хищник из породы кошачьих, усыпан добрым десятком разнокалиберных подушечек. Тонкое кружево на окнах, тяжелые портьеры в тон дивану, пышная китайская роза в фаянсовом горшке с драконами на полу, книжный шкаф, рядом металлический стол с компьютером, справа от стола вертикальное сооружение с гнездами для дискет и компактов. Большой обеденный стол у стены под золотисто-коричневой парчовой скатертью, посередине – хрустальная ваза с ветками нераспустившейся сирени. Центр комнаты пуст, пол сверкает лаком. Четыре картины на стенах. Лес, река, луг. А на одной, по виду очень старой, потемневшей от времени, – дети, бегущие от грозы, а над ними прекрасный ангел распростер белые крылья.

В комнате витал легкий сладковатый травяной запах, показавшийся Инге смутно знакомым. Комната ей понравилась звонкой светлой пустотой. В таких комнатах любит жить эхо. Когда она вышла из автобуса около часа назад на конечной остановке, которая называлась «Посадовка», как и само место, и увидела нечистую кривую улицу, растрескавшийся асфальт, неприглядный продуктовый магазин с покосившейся ржавой вывеской, первой ее мыслью было: это действительно конечная остановка и дальше просто ничего нет. И еще она подумала, что ни за какие коврижки не согласилась бы тут жить. Это как ссылка. Сейчас, сидя в чужой комнате, которая ей понравилась, она подумала, что человек может жить где угодно, и у живущих здесь есть свои преимущества перед городскими жителями. Сад, огород тут же, обилие воздуха, не изгаженного выхлопами, и тишина.

– Если Хабалка спросит паспорт, – говорил Шибаев, – покажешь ей издали, но не отдавай, скажи, что ожидаешь письмо до востребования, поняла? Правда, она может не согласиться…

– А зачем ей вообще нужен мой паспорт? – спросила Инга и сама ответила: – Для прописки! – Она снимала квартиру всего один раз в жизни, когда-то в Сочи. Хозяйка взяла ее паспорт и сказала, что дачников полагается прописывать. – Я не думаю, что Хабалка будет меня регистрировать, сейчас другие времена. Кому это нужно?

Шибаев смотрел на нее и думал, что они затеяли глупую игру, что Инга не умеет врать и жизненный опыт у нее такой, как будто бы она жила в вакууме, несмотря на торговую специальность. Больше всего ему хотелось дотронуться до нее, притянуть к себе, потереться носом о ее макушку и сказать:

– Дурочка ты моя родная, что же ты со мной делаешь? Ты-то ладно, у женщин все навыворот, начитаются романов да насмотрятся фильмов, а там какая-нибудь «Пантера» или «Крылатая ведьма» мстит за убитого жениха, сворачивает челюсти, дерется ногами, сверкает шикарными туалетами на приемах, запросто убегает от погони, и думают, что все именно так и происходит на самом деле. И я тоже… хорош! Планы дурацкие строю… Детский сад! А ведь было убийство!

– Не грусти, – говорит Инга, почувствовав его настроение, – выкрутимся! – Она увлечена и радостно возбуждена.

– А как ты узнала, что она сдает комнату? Кто тебя к ней прислал? – спрашивает Шибаев, проверяя ее легенду.

– Все очень просто, – беспечно отвечает Инга. – Я и не знала. Просто мне надо было где-то остановиться, гостиницы забиты, я села на троллейбус и приехала в пригород. Там всегда сдаются комнаты.

– Там ходит автобус, а не троллейбус. В любой гостинице сейчас можно получить адрес, где сдают комнаты. Незачем ехать наобум.

– Я могла этого не знать.

– Тебе бы предложили адреса прямо в гостинице, они там получают комиссионные с каждого клиента.

– Ну а мне почему-то не предложили! Санечка, ты все усложняешь! Даже если ничего не получится, что мы теряем? Что?

– Почему именно к Хабалке? А не где-нибудь поближе к конечной остановке? Зачем идти так далеко?

– Ну, я просто гуляла, место понравилось, улица тихая. Расслабься! Придуманная заранее история – западня для рассказчика, будем соображать на месте.

«Инга, кончай дурить, хватит, я больше не играю», – хочет сказать Шибаев, но вместо этого говорит:

– Ты не представляешь себе, насколько это серьезно. Если Лена Савенко исчезла внезапно, значит, в квартире остались ее вещи – Хабалка спрятала их или уничтожила, а значит, будет настороже. Она не сообщила в полицию о пропавшей квартирантке. Почему? Потому что никому неохота связываться с полицией. Ну а если она знает, что произошло с Леной? Может ли она знать, что та погибла?

– Может, – говорит Инга, – но это не значит, что она замешана.

– Если знает и молчит – это как раз и значит, что Хабалка замешана, и ты должна помнить об этом и вести себя соответственно, поняла?

– Это как?

– Осторожно. Никаких вопросов. Смотри, но не подглядывай, не подслушивай под дверью. Просто наблюдай. Обращай внимание на мелочи, взгляды, слова. Возможно, кто-нибудь проявит к тебе интерес, захочет познакомиться поближе…

– Насколько близко? – спросила она ехидно.

Шибаев сгреб в кулак Ингины короткие волосы и сказал:

– Можешь познакомиться, но никаких прогулок наедине, поездок в автомобиле, свиданий допоздна в саду на скамейке. Ясно? Узнаю – убью обоих!

– Не узнаешь! – говорит Инга, уворачиваясь и впиваясь зубами в его плечо.

– Обыщешь комнату, – продолжает Шибаев через некоторое время, – возможно, там остались какие-то вещи Елены, мелочи, которых не заметила Хабалка. Деньги! Может, они все еще там, ведь не носила же Лена их с собой. И самое главное, почувствуешь что-нибудь не то – сразу уходи. Бросай все и уходи. Вполне вероятно, что Лена познакомилась со своим убийцей именно там. Будешь звонить мне каждый день, докладывать обстановку. Утром, в десять часов. Уходи подальше и звони. Я буду ждать. Не оставляй мобильник без присмотра, поняла? И вечером, в пять. Не будет звонка – я приеду и разберусь!

В коридоре раздались тяжелые шаги.

– Мама идет! – сказал Вася. Дверь распахнулась, и здоровенная тетка в мокрой одежде, босиком – туфли она, видимо, оставила снаружи, – снимая с головы полиэтиленовую косынку, появилась на пороге.

– Рассада просто чудо, какая хорошая… – начала она и осеклась, заметив гостью. На ее красном лице появилось странное выражение оторопи и еще чего-то – испуга или робости, как показалось Инге. Хабалка молча смотрела на нее блеклыми голубыми глазами, рука с косынкой застыла у груди.

– Мам, девушка ищет квартиру. – Вася подъехал к матери, взял у нее из рук косынку. Инга неловко поднялась с дивана и стояла, не зная, что сказать, как будто впала в ступор.

– У нас нет, – заявила хозяйка враждебно, – мы не сдаем.

– А кухню? – спросил Вася. – Все равно ж пустая стоит.

Женщина перевела взгляд на сына. На лице ее была написана напряженная работа мысли.

– Не сдаем, – повторила она упрямо.

* * *

Ровно в десять утра на другой день в квартире раздались бравурные аккорды «Оды к радости». Инга! Шибаев схватил мобильник.

– Докладывает агентесса ноль-ноль-семь! – услышал он родной голос.

– Инга! – заорал Шибаев. – Я чуть с ума не сошел. Я ездил туда вечером, ходил вокруг дома…

– Все в порядке, – сказала Инга. – Я внедрилась!

– Рассказывай, – потребовал он.

– Она сначала наотрез отказалась: не сдаем, сказала, и все! Но Вася ее уговорил. Я ему понравилась.

– Что он собой представляет?

– Инвалид, ездит в коляске. Красивый мальчик, вернее, не мальчик, а молодой человек. Я сначала думала, что юноша, но ему лет двадцать пять или даже больше. Красивый, но какой-то… как бы это сказать… невзрослый! Женственный, краснеет, волосы длинные, как у девушки. Программист, работает на дому. Неплохо зарабатывает. Я бы не сказала, что они нуждаются. Квартира хорошая, мебель чуть ли не антиквариат.

– А Хабалка?

– Хабалка? – Инга смеется. – Хабалка и есть Хабалка. Очень в точку. Толстая, грубая, крикливая баба. Просто удивительно, что у нее такой сын. Видимо, в отца. Как увидела меня – даже рот раскрыла. По-моему, испугалась. Знаешь, Ши-Бон, она определенно что-то знает. Потому и не хотела меня брать на постой, от греха подальше. Взгляд подозрительный, тяжелый, хмурый, если бы не Вася… Она его обожает. Прямо светится вся, когда на него смотрит. Ему, как я понимаю, ни в чем отказа нет. Я сидела минут тридцать, ожидала ее. Вася посматривал на меня, но заговорить так и не решился. Стеснительный. Тут еще живет очень странная женщина по имени Тамириса. Носит платье в стиле ретро позапрошлого века, до полу, и громадную шляпу с цветами, несмотря на дождь. Голосок, как у девочки, а сама похожа на вампира. И ребенок в красной курточке. Бросал в меня камни, представляешь?

– Постой, какой ребенок? Давай по порядку. Хабалка спросила о паспорте?

– Нет, даже не вспомнила. Не интересовалась, как я к ним попала. Представляешь? Может, сегодня спросит. Вчера ей было не до того. Она устала, полдня сажала рассаду. Помидоры. Хорошо примутся в дождь, говорит.

– Сколько там всего народу?

– Я видела восемь дверей, но номера только на шести, по три с обеих сторон, а две другие, как оказалось, общий туалет, представляешь? И кладовка. Я туда еще не заглядывала. В кладовку.

– Ты комнату обыскала?

– Так, по верхам. Она все время ходила: то белье постельное меняла, то какие-то вещи выносила, то вносила. Ночью я не решилась, там нет штор, только тонкий гипюр, и меня могли увидеть в окно. Сейчас вернусь – и за работу.

– Что за ребенок?

– Он живет на другой стороне дома. У них коридор перегорожен стеной, и за ней тоже живут. И сад перегорожен забором, который упирается прямо в стену здания. Мальчик за забором сидел в песочнице, один под дождем. В красной курточке и капюшоне. Я его окликнула, а он стал швырять в меня камнями.

– Не трогай его больше. Где ты ужинала?

– У хозяев.

– У хозяев?

– Да, я зашла к ним спросить, где можно взять воду для чая. А они ужинали. У них был в гостях обалденный старикан, седой, элегантный, в бабочке. Очень красивый. Когда я вошла, он поднялся. Вася нас представил. Люська сидела с недовольной физиономией. Но была тише воды ниже травы. Старика зовут Станислав Сигизмундович. Похоже, он из поляков. Акцент слегка чувствуется. Манеры, как у аристократа, пригласил меня к столу, отодвинул стул. Люська изобразила улыбку, принесла мне тарелку, вилку и нож. Старик налил красного вина. Сказал, что сам делал его из черноплодной рябины и разных трав. Разговор шел обо всем понемногу. Представляешь, он даже не спросил, зачем я здесь, что собираюсь делать. Очень деликатный. Если бы не ты, Ши-Бон, я бы, наверное, в него влюбилась.

– Тебя ни на минуту нельзя оставить одну. То юноши в инвалидных колясках, то элегантные польские старики. Ты, я вижу, совсем освоилась на новом месте.

– Почти. Знаешь, с этим стариком удивительно легко. У меня возникло чувство, что мы давно знакомы. Одного я не понимаю: что у них с Хабалкой может быть общего? Ну, с Васей он дружит, это заметно. Но с этой женщиной?

– Ревнуешь? – не сдержался Шибаев.

– Ревную. Ты еще не знаешь, какая я ревнивая.

– Мы с тобой вообще едва знакомы. Школа не считается.

– Да, там еще был друг Васи, зовут его Ростик, и маленький мальчик Мишаня, его брат. Ростик – отец-одиночка. Воспитывает брата, тому пять лет отроду. То есть брат-одиночка.

– А где родители?

– Отец умер три года назад, его молодая вдова, особа легкомысленная, бросила Мишаню на Ростика и уехала с новым мужем в неизвестном направлении. И ни ответа, ни привета с тех пор.

– Откуда ты знаешь?

– Тамириса просветила. Вчера вечером, когда я шла из гостей. По-моему, она подстерегала меня под дверью. Мы постояли минут десять, она говорила, я слушала. То есть держала уши открытыми, как ты инструктировал. Она очень хвалила Ростика, говорила, редкой души человек, всегда приветливый, несколько раз подвозил ее в город. И зарабатывает хорошо. А малыш воспитанный, ухоженный, обожает брата. Называет его папой.

– А тебе он как?

– Не знаю. Мне показалось, что Ростик очень серьезный парень, деловой. Но… даже не знаю! На меня он почти не смотрел, мне кажется, стеснялся. Но постреливал время от времени взглядом и краснел при этом. По-моему, он из тех деловых мальчиков, которым не хватает времени на девочек – они просто не знают, что с ними делать. Такие, как он, не ходят на дискотеки, ни с кем не встречаются… Знаешь, Ши-Бон, я думаю, он еще девственник…

– Много думаете, агент Мышиный горошек! В нашем деле нужны голые факты, а не ваши… домыслы. Задание понятно?

– Факты? Мне кажется, есть только один способ превратить домыслы в голый факт!

– Только попробуй! Девственник – недевственник… Эта информация оперативного интереса не представляет. Чем он занимается?

– У него брокерская фирма, продает программистов и берет заказы на компьютерные работы. Вася работает у него. Они учились в одном классе и с тех пор дружат. Мишаня – просто прелесть. Ласковый, как котенок. Похож на твоего Павлика. Мы с ним подружились. Он мне рассказал про… ох, как же его? Лун… Лунтик! Про Лунтика. Это такое странное существо с Луны. Ты случайно не знаешь такую книжку?

– Это мультик, а не книжка. Не работаете над собой, агент Горошек. Ставлю на вид.

– Я больше не буду!

– Посмотрим. А теперь подумай и скажи, что ты о них всех думаешь? Первое впечатление самое верное.

– Обо всех вместе?

– Да. Вот ты пришла в чужой дом и встретила там незнакомых людей. Что подсказала тебе твоя интуиция? Что ты почувствовала?

– Ши-Бон, мы с тобой мыслим одинаково. Я задала себе тот же вопрос: что я почувствовала?

– И что ты себе ответила?

– Я пришла в незнакомое место и встретила незнакомых людей. Мальчика в красной курточке. Женщину в длинном платье по имени Тамириса. Молодого человека – инвалида, похожего на девушку. Еще одну женщину по кличке Хабалка. И восхитительного старика, старомодного, с прекрасной речью и манерами. Всего пять человек. Все необычные, кроме Хабалки. Она – обычная. Но голову даю на отсечение, и с ней что-то не то. Рассматривает меня исподтишка и сразу отводит взгляд. Если бы действие происходило в какой-нибудь мелодраме, я бы решила, что напоминаю ей негодяя, который надругался над ней в дни далекой юности. Я увидела пять человек, и все странные. Ты меня понимаешь? Я не считаю Ростика с Мишкой.

– Кажется, понимаю. Можно подробнее?

– Ши-Бон, так не должно быть. Концентрация странных особей, встреченных мной в первый же день, невероятно велика. Почти сто процентов. Одна Хабалка слегка портит картину. Это невероятно. У меня всегда была развита интуиция, поверь мне… – Инга замолчала, чувствуя, что ей не хватает слов.

– И что?

– Не знаю. Я думаю, это неспроста. Атмосфера дома какая-то… и люди… аура особенная… И за столом я ощущала нечто эдакое… Все было очень мило. Старик и Вася подкалывали Хабалку, она, представь себе, отвечала тем же. Ростик кормил Мишаню. У Хабалки, оказывается, через неделю день рождения. Они оба топтались по ней, допытываясь, сколько же ей исполняется. Двадцать пять? Тридцать?

Станислав Сигизмундович рассказал старинный анекдот об одной немолодой пани, которая выходила замуж за молодого человека и на чей-то вопрос о том, сколько ей лет, ответила: «Двадзесце пьенць!» «Красивым женщинам, – сказал Станислав Сигизмундович, – всегда двадцать пять».

Я давно так не смеялась! На первый взгляд все было удивительно хорошо, дружная семья за ужином, все друг друга любят, но иногда Хабалка так взглядывала на меня, что мне становилось неуютно, хотелось вскочить и убежать подальше. Она как будто ревнует меня к ним. Я бы ушла, но ты же приказал держать уши и глаза открытыми. Вася возбудился, я думаю, не только из-за вина, смеялся, а потом вдруг закашлялся. Хабалка бросилась к нему, стала хлопать по спине. Хлопает и приговаривает: «Васенька, сынок, Васенька», а лицо испуганное… Знаешь, Ши-Бон, она была как тигрица, когда тигренку угрожает опасность. Она для него на все пойдет.

– Что ты имеешь в виду?

– Я и сама не знаю. Если бы я попала к ним случайно, то, скорее всего, на эти мелочи и внимания не обратила бы. Но тут срабатывает заданность восприятия, я их всех подозреваю и в каждом слове, взгляде, жесте ищу подтекст. Они очень близки между собой и… Не знаю! Что-то чувствуется…

– Она может убить – ты это имеешь в виду?

– Не знаю… – нерешительно говорит Инга. – Думаю, может. Гипотетически многие могут, если прижмет. Но это не значит, что они действительно убивают. Мне показалось, что она без тормозов. Ши-Бон, глупости все это, не слушай! Я заигралась в детектива. Кроме того, незнакомая обстановка действует. Сам знаешь, какая наша психика хрупкая и нежная конструкция.

– Что еще?

– Ничего… Глупости!

– Что?

– Ночью мне все время чудились не то шорохи в стене, не то чьи-то шаги… Я долго не могла уснуть… и чуть не проспала сеанс связи. Ужас!

– Запирайся на ночь. Там есть замок?

– Есть.

– Теперь все? – Шибаеву казалось, что Инга чего-то недоговаривает.

– Все. Почти. Ты знаешь, что у Васи на компакт-диске? – прошептала она возбужденно. – Я подошла ближе и увидела – «Энциклопедия убийств» Роберта Нэша, из серии «Коллекция преступлений». Представляешь? На картинке оскаленная морда и кровь. Ни за что бы не подумала, что нашего мальчика могут интересовать убийства. Уж скорее музыка. У него такой артистичный вид… Правда, это многих интересует и ни о чем не говорит, – добавила она справедливости ради. – Но, с другой стороны, его болезнь… я постеснялась спросить, что с ним, и… и… эта энциклопедия… Не знаю!

– Есть такой закон диалектики – о переходе количества в качество, – назидательно сказал Шибаев. – Инга, будь осторожна, очень тебя прошу. Не выходи по вечерам. Закрывайся. Проверяй окна. Обещаешь?

– Обещаю. Ши-Бон, я страшно соскучилась.

– Давай я сейчас приеду и увезу тебя!

– А операция?

– К черту! Я тоже соскучился. Если бы ты только знала, как я соскучился!

Глава 8

День второй. Новые знакомства

– Женщина должна быть женственной. Длинные волосы, кружева, летящие одежды, нежный голос, слабые руки. К сожалению, современные дамы скорее мужественны, чем женственны. Слабой и хрупкой быть не в моде. Сегодня женщина – охотник. Заметьте, охотник, а не охотница. С привычками, манерами, сленгом здоровенного мужика. Она дерется ногами, ругается, как сапожник, пьет алкогольные напитки, носит мужскую одежду и занимается бодибилдингом. Полная деградация. Я не против брюк, поверьте, – Тамириса прижала руки к груди в умоляющем жесте и свела брови домиком, – они достаточно функциональны в определенные моменты, но женская одежда – это нечто другое. Это – утонченность, изящество и, если хотите, тайна. Да-да, тайна. Чисто визуально.

Тамириса смотрит на Ингу широко раскрытыми бледно-голубыми глазами, и Инга, почти впавшая в транс от тонкого голоса маленькой девочки, монотонного и невыразительного, кивает, соглашаясь. Ей кажется, что во рту у нее кислый леденец, от которого сводит скулы, или незрелая ягода крыжовника.

Тамириса в длинном платье, на сей раз розовом, с белым поясом и кружевным воротничком. На шее на длинной цепочке висит овальный медальон, в таких наши сентиментальные бабушки хранили миниатюру любимого человека и пучок его волос. Черные локоны ее уложены в высокую башню, напоминающую прическу Чио-чио-сан. Из башни торчали серебряные пики и высокий, как корона, черепаховый гребень. Лицо Тамирисы можно назвать довольно миловидным, если бы не привычка широко и наивно раскрывать глаза и складывать губы бантиком, что придает ей сходство с куклой.

– У женщины нет возраста, – продолжает Тамириса. – Никто, ни одна живая душа, тем более мужчина, не должен догадываться, сколько ей на самом деле лет. Женщине столько лет, на сколько она выглядит. И кухня красоты – табу для мужчины. Тайна. А в современной женщине, увы, не осталось тайн. Возьмите хотя бы рекламу тампаксов. Сплошная проза! Недаром падает рождаемость и растет количество гомосексуалистов и бисексуалов. Настоящему мужчине нужна настоящая женщина – понимающая, деликатная, гордая, в которой есть тайна. Много ли сейчас таких? – Она вопросительно взглянула на Ингу.

– Ну… – пробормотала та, но Тамириса, оказывается, вовсе не ожидала ответа на свой вопрос. Она сама знала ответ.

– Мало! – сказала она торжествующе. – Совсем не осталось. Увы! Мне иногда кажется, что я последний романтик на Земле. Вы знаете, один из моих учеников, майор ракетных войск в отставке, сказал мне как-то: «Тамириса Андреевна, вы уникальная женщина, вы – единственная в своем роде, я безумно сожалею, что мы не встретились раньше!»

– А зачем ему французский? – невпопад спросила Инга. Тамириса успела рассказать ей, что она преподаватель французского в прошлом, а сейчас частный репетитор.

– Что? – запнулась сбитая с мысли Тамириса. Она смотрела на девушку широко раскрытыми глазами и походила на человека, очнувшегося после обморока.

– Вы сказали, что он ваш ученик, – напомнила Инга. – Зачем майору в отставке французский язык?

– А! Я преподаю ему вокал. Он успешно выступает в клубной самодеятельности на разных праздниках, поет патриотические песни. В дни Военно-морского флота, армии и ракетных войск. Хороший человек, хоть и маленького роста и толстый. А жена у него – просто рыночная торговка. Представляете, она приревновала и закатила мне скандал! Лицо красное, руками машет, никакого шарма!

У Тамирисы небольшой дефект речи. Звук «ш» она произносит как «ф». «Никакого фарма!»

– Деградация полная, – сетует Тамириса. – А ведь женщина должна действовать на воображение, быть романтичной, полной тайны, а эта орет, как на базаре… Баба! Ни манер, ни воспитания.

Тамириса говорит и говорит, а Инга изо всех сил сопротивляется мутным гипнотическим волнам, исходящим от нее. На какой-то миг Инга выключает сознание и, кажется, засыпает. Через минуту приходит в себя и испуганно смотрит на собеседницу – Тамирису. Та ничего не заметила и продолжает:

– Исчезли романтики, вымерли, как кистеперые рыбы. Мы прочно вошли в век прагматизма. Исчезла сентиментальность и… компасьон? – Она беспомощно смотрит на Ингу. Не успевает та подсказать перевод, как Тамириса вспоминает сама: – Сочувствие! Да, сочувствие. Деньги, деньги, деньги! Женятся на деньгах, выходят замуж за деньги. Никого ничто не интересует, кроме денег. Зашоренность полная (она произносит «зафоренность») и никакой романтики! – Последняя фраза звучит как диагноз мерзкому веку прагматизма.

Инга уже не пытается отвечать Тамирисе, поняв, что вопросы ее – это риторический прием, и испытывает безумное желание убраться подальше и не слышать больше пронзительного голоса романтичной дамы. Ей кажется, что у нее ноют все зубы, как после лимона. Выбрав подходящий момент, когда Тамириса сделала паузу, она быстро проговорила:

– Извините, мне срочно нужно позвонить! – И даже посмотрела на часы для достоверности.

– Как жаль! – искренне огорчилась Тамириса. – У нас получилась такая замечательная беседа. Вы, очевидно, заметили, что люди утратили искусство ведения беседы? Они больше не разговаривают, а обмениваются информацией. Это плата за технологический прогресс. – Она вздохнула. – Вернее, расплата. Вы должны непременно меня навестить. Нам есть о чем поговорить.

– Ради бога, извините! – вскричала Инга, вскакивая со скамейки. – Я опаздываю! Очень приятно было познакомиться!

Она летела по дорожке сада, не чуя под собой ног, испытывая не просто радость, а самый настоящий восторг, удрав от Тамирисы. Вбежав в дом, Инга налетела на человека, который задумчиво стоял посреди темного коридора. На Ингу пахнуло густым духом перегара и табака. Она испуганно отшатнулась и пробормотала:

– Извините, пожалуйста, я вас не заметила.

Мужчина сказал галантно:

– Всегда пожалуйста. Очень приятно. За вами кто-нибудь гонится?

– Нет, – ответила смущенная Инга. – Мы с Тамирисой Андреевной сидели в саду… и я…

– А-а-а! – протянул собеседник. – Я тоже от нее шарахаюсь. Удивительно нудная особа. Как вам удалось освободиться? Всякий новый человек – для нее подарок. Небось грузила вас лекцией о роли и задачах женщины в переходный период?

– Ну, в общем, да… Я сказала, что мне нужно позвонить, – призналась Инга.

– Весьма разумно, – похвалил мужчина. – Петр Петрович Трембач! – Картинным движением головы он отбросил назад несуществующую шевелюру. – Живу в первой квартире. Жилец, так сказать. Пока.

– Очень приятно. Меня зовут Инга. Я квартирантка Людмилы Ивановны.

– Рад! Красивое имя. Квартируете на кухне?

– Что?

– Живете на кухне?

– На кухне? Нет, в комнате, маленькой, рядом с их квартирой.

– На бывшей кухне. Там раньше пищеблок был. Людмила Ивановна самочинно захватила территорию и присоединила ее к своим основным владениям, как в свое время Великобритания – Мальдивские острова, поправ тем самым законы общежития и международное право. Ну, да все равно этой кухней давно никто не пользовался. У всех есть плитки в квартирах.

– Хорошо у вас здесь, – сказала Инга для затравки, – удивительно весна чувствуется. Я никогда не жила в пригороде, тут люди близки не только к природе, но и другу к другу.

– Да уж, – саркастически произнес Трембач. – Совать нос в дела ближнего все мастера. Неистребимая черта великого постсоветского народа.

– Без общей кухни это делать труднее, – сказала Инга. Трембач рассмеялся. – А сколько здесь живет семей? – приступила она к делу.

– Шесть. Но не у всех есть семьи. В четвертой квартире, например, проживает одинокий спартанец Володя Кайда.

– Спартанец? Почему?

– Потому что изнуряет себя физическими упражнениями, как древний спартанец. Я тоже занимаюсь спортом, но принципиально отличным. Наш Володя тренер по борьбе. В свободное время бегает кросс, ходит на лыжах, ездит на велосипеде, таскает штангу и пудовые гири… Иногда роняет все это хозяйство на пол, так что не пугайтесь в случае чего. Словом, работает над собой. Хороший незатейливый человек… Так и просится на язык прежнее словцо «советский». Простой советский человек! Но сегодня этот термин не приветствуется и повсеместно шельмуется, как вам известно. И совершенно напрасно, необходимо заметить. Что, позвольте вас спросить, вы можете противопоставить этому устаревшему термину? Что у вас есть такого, что смогло бы выдержать сравнение с ним? Чтобы вы могли с чистой совестью сказать: «Господин имярек не какой-то там презренный совок, а…» Кто? Свободный, честный, гармоничный, киллер, бизнесмен, жулик, коррумпированный парламентарий, путана, террорист? Нет такого слова, которое бы вмещало в себя столько же смысла, сколько вмещал незаслуженно ошельмованный «совок». Нет, и не ищите! – Он смотрел на Ингу смеющимися глазами. – Да, так о чем это мы? Я, кажется, несколько отвлекся. О Володе! Володя спартанец, в отличие от вашего покорного слуги, а также от своей единоутробной сестрицы Тамирисы, все время молчит…

– Тамириса его сестра?

– Я бы не удивился, если б узнал, что Тамирису им подкинули. Но на этот счет мне ничего не известно. Так что давайте будем считать, что она все-таки его сестра. Чисто визуально, как она сама выражается. Наш Володя скуп эмоционально, не пьет и не курит. – В голосе Трембача прозвучало осуждение. – В наше время говорили: если человек не пьет, то он или дурак, или большая, простите, сволочь. Народная мудрость. Но Володя ни то ни другое. В быту выдержан, холост, как я уже упомянул, в порочащих связях не замечен и ни к чему не привлекался. Питается акридами.

– Чем?

– Акридами. Как отшельник. Знаете, все христианские отшельники питались акридами.

– Слышала, но никогда не знала, что это такое.

– Никто не знает. Но думаю, ничего хорошего. Какие-нибудь улитки, кузнечики или сушеные грибы из породы тех, что растут на деревьях.

– А разве их можно есть?

– Нормальному человеку нельзя, а отшельники едят, согласно первоисточникам. Я бы не стал. Может, эти самые акриды – непременный атрибут отшельнической жизни и истязания плоти и от них проистекают галлюцинации. А какого уважающего себя отшельника не посещают галлюцинации?

Инга с удовольствием рассматривала Трембача, который ей понравился – с ним было удивительно легко. Это оказался записной болтун и душа любой компании – тощий, смуглый, с обильной сединой на висках, обаятельной улыбкой, приглашающей вас в сообщники, и с чувством юмора. Такие нравятся женщинам, которые, как известно, любят ушами. Трембач, в свою очередь, как павлин, распустил хвост своего красноречия, радуясь, как и Тамириса, новому лицу, да еще такому приятному.

– А во второй? – спросила Инга.

– Во второй? – Трембач задумался. – Большой человек! – сказал он наконец. – Тезка одного короля, у которого был круглый стол.

– Артур?

– Артур. Артур Алексеевич и жена его, прекрасная леди Годива, которая на самом деле Марина Юрьевна. Или наоборот.

– Что наоборот? – не поняла Инга. Трембач изъяснялся так витиевато, что уследить за ходом его мысли порой было трудно.

– Марина Юрьевна, которая на самом деле леди Годива. Ее зовут Мара.

– А! А чем занимается король Артур?

– В основном блистает как человек, близкий к творческим кругам. Администратор городской филармонии. А леди Годива – пианистка. Причем, как мне кажется, хорошая. Хотя со слухом у меня напряженка, как говорит мой друг Виктор, и судья из меня никудышный. А вот в пятой у нас – темная лошадка.

– Кто?

– Темная лошадка. Поскольку это существо мужеского полу, то правильнее было бы сказать конь. Или жеребец? – задумался он вслух. – Нет, все-таки конь. Темный конь! – Трембач смотрел на Ингу с милым лукавством. – Нет! – решил он через секунду. – Данное словосочетание имеет буквальное значение и не несет скрытого смысла, в отличие от «лошадиной» фигуры речи. То есть смысл, конечно, имеется, но уже совсем не тот.

– А почему он темная лошадка? – Инга не позволила сбить себя с толку.

– По причине отсутствия о нем всякой информации. Живет недавно, купил квартиру у прежнего жильца, Лени Симкина, уехавшего на историческую родину. Я Леню очень уважаю: вот так бросить все, взять и уехать, не принимая во внимание международную обстановку, – это, знаете ли… поступок! И все бочком, бочком… Я имею в виду нового. Шныряет под покровом темноты, как грызун. Исчезает на несколько дней, дома не ночует. Я думаю, он киллер. Если бы он был женщиной, я бы решил, что он, то есть она, путана. – Трембач вошел в раж, найдя в Инге благодарного слушателя, способного оценить его треп, и готов был продолжать хоть до вечера.

– А с той стороны, за забором? Там я видела странного ребенка в красной курточке, сидел под дождем в песочнице.

– Камни небось швырял?

– Швырял. Откуда вы знаете?

– Любимое занятие парнишки. Попал?

– Нет! Я убежала.

– Молодец! Обычно попадает. Это наш болдырь.

– Кто?

– Болдырь! – любезно повторил Трембач. – Так его называет Людмила Ивановна. Она знает много всяких необыкновенных словечек, доставшихся ей по наследству от бабушки. А может, сама выдумывает. Она женщина с фантазией. «Болдырь» – это, судя по всему, выродок. Бастард.

– А кто его родители?

– У него есть мама, зовут Лиза. Мать-одиночка. Тоже странная женщина. Совсем не занимается воспитанием сына. Людмила Ивановна называет ее «блябла».

– Что такое «блябла»?

– Точно не знаю, но, как мне представлятся, это нечто большое, бесформенное, рыхлое, как тесто. Очень метко, я бы сказал. Лиза и есть блябла. Глазливая блябла.

– Какая?!

– Глазливая. С дурным глазом то есть. Может сглазить. Правда, красиво? Тут я полностью согласен с Людмилой Ивановной. Вы тоже, я думаю, согласитесь, когда увидите Лизу. Красиво и очень образно. Людмила Ивановна, если захочет, может говорить на своем особом языке, вроде воровской фени, недоступном для окружающих.

– Я помню рассказ Станислава Лема про растения, которые, защищаясь от людей, развили в себе разные новые свойства, вроде противного запаха, колючек или чернильной струи, – вспомнила Инга. – Там был цветочек, который назывался, кажется, «фиалка вонявая». Ваша «блябла глазливая» звучит очень похоже.

– Похоже, – согласился Трембач, – но я не поручусь, что Людмила Ивановна читала Лема. А знаете, как она называет спартанца Володю?

– Как?

– Кадук.

– Что такое «кадук»?

– Точно не знаю, но думаю, припадочный.

– Володя припадочный? – удивилась Инга.

– У него случаются мигрени. Борьба – грубый вид спорта. Это, правда, не бокс, тот еще хуже, но и в борьбе тебя подвергают различым силовым приемам и бьют головой об пол. Такие упражнения даром не проходят, и в результате – мигрени. В конце концов, за удовольствия надо платить. Да и Тамириса не подарок. От такой сестрицы, даже если она и подкидыш, не только мигрени замучают, а и язва желудка откроется, и крышу перекосит.

– А как она называет короля Артура?

– Артура Алексеевича? Дайте вспомнить… – Трембач озабоченно потер подбородок, демонстрируя интеллектуальные усилия, и наконец сказал: – «Курий». Или «курий гамзатый».

– А это что значит?

– «Курий» – это просто. Ни курица ни петух. Как я понимаю, это гермафродит, такая игра природы. А «гамзатый», видимо, передает его несколько высокомерную манеру держаться и слегка гнусавый голос.

– Артур – гермафродит?!

– Не знаю, – признался Трембач после некоторого раздумья. – Вряд ли. Возможно, не буквально, а передает, так сказать, общее впечатление. Он у нас видный мужчина. Хотя поручиться, знаете ли, не могу.

– А Тамириса кто?

– Лихоманка.

Инга рассмеялась.

– Людмила Ивановна женщина с творческим огоньком. Под настроение она называет Тамирису еще и драной кошкой.

– А вас? – Инга вошла во вкус.

– Меня? – Трембач с удовольствием смотрел на нее. – Если я скажу вам, что Петром Петровичем, вы ведь не поверите?

– Ну, почему же… – начала было Инга, но снова рассмеялась и сказала: – Не поверю!

– Правильно сделаете. Извольте. «Базыга»! – он шутливо поклонился. – Прошу любить и жаловать. Ваш покорный слуга.

– Что такое «базыга»? – спросила окончательная очарованная Трембачом Инга.

– А как, по-вашему?

– Понятия не имею.

– Подумайте! Слово-то на редкость выразительное и точное.

– Старый холостяк!

– Почти. Только покрепче. Старый хрыч. А как вы догадались, что я не женат?

Инга пожала плечами:

– Не знаю… так как-то…

– Понятно. Ну-с, кто у нас остался неохваченным? Соседи странной Лизы, семья скорняков. Спокойные неприветливые люди. Никогда не здороваются и в глаза не смотрят. Наверное, не платят налоги. А вообще, должен вам заметить, наш дом, как Ноев ковчег, тут всякой твари по паре, и в этом, я бы сказал…

Но Инге не суждено было узнать, что собирался сказать Трембач, так как в коридор ворвался новый персонаж – запыхавшийся от быстрого бега мужчина – и зычно закричал:

– Петрович, ты че, ох…л? Магазин вот-вот закроют! Деньги достал?

– Мой друг Виктор, – произнес светским тоном Трембач, проигнорировав вопрос вновь прибывшего. – Моя новая соседка… э… – он пошевелил пальцами в воздухе и вопросительно посмотрел на нее.

– Инга! – напомнила она.

– Инга! Живет у Людмилы Ивановны.

– Здрасьте, – буркнул Виктор, скользнув по девушке скорым взглядом и нисколько ею не заинтересовавшись. – Ты деньги, спрашиваю, достал?

– Виктор только из больницы, измучен процедурами, – Трембач счел нужным пояснить горячность друга. – Денег, к сожалению, нет.

– У меня есть! – вырвалось у Инги. Она открыла сумочку. – Сколько?

– Ни за что! – вскричал Трембач и прижал руки к груди. – Вы меня смертельно оскорбите!

– Давай стольник, – быстро сказал Витек, протягивая руку.

– Виктор, немедленно верни девушке деньги! – строго приказал Трембач.

– Ща! – хладнокровно отозвался его друг. – Пошли! – Он схватил Петра за рукав.

Трембач умоляюще посмотрел на Ингу:

– Большое спасибо! Непременно верну в ближайшее время.

В следующую минуту друзья выскочили на улицу и помчались по дорожке к калитке.

– Надо было просить двести! – бросил на ходу Витек. – Кто такая?

– Новая Люськина квартирантка, – отвечал Трембач, стараясь не отстать от друга. – Хорошая девушка, но задает много вопросов. Кто, да что, да где живет…

Витек приостановился:

– А на хрен ей?

– Не знаю!

Друзья переглянулись.

– Ты думаешь? – спросил Витек.

– Не знаю. Я Люську пощупаю.

– Не лезь на рожон! – посоветовал Витек.

– Не буду! – пообещал Трембач, и друзья наподдали, чтобы успеть в магазин, который уже закрывался.

Инга, все еще улыбаясь, вошла в бывшую кухню и заперла дверь на ключ. Села на кровать. Задумчиво обвела взглядом свое новое жилье. Узкая, длинная, с одним подслеповатым оконцем комната выглядела не особенно уютно. Вернее, совсем неуютно и жалко. А чего еще ожидать от бывшей кухни? Скрипучие вытертые половицы, не паркет, как у Хабалки. Тусклая лампочка под дешевым стеклянным абажуром. На стене приколота кнопками выгоревшая репродукция из «Огонька» столетней давности – верещагинский «Апофеоз войны», гора черепов. Какому извращенцу пришла в голову мысль повесить это здесь?

Инга вдруг представила себе, что жить ей тут придется всю оставшуюся жизнь, и почувствовала такую тоску, что едва не заплакала. Ей захотелось домой, затея с частным сыском уже казалась дурацкой. Зачем она здесь? Зачем ей эти знакомства? Трембач уже казался не милым болтуном, а старым сплетником; Вася – странным и неприятным малым; Тамириса – надоедливой занудой… кошкой драной; ребенок в красной курточке – просто дебилом.

Одна Хабалка оставалась тем, кем была с самого начала – грубой и хамоватой бабой, от которой нужно держаться подальше. И старый польский пан тоже потускнел… Манеры, воспитание, бабочка! Да одна его дружба с Хабалкой чего стоит! Какие еще рекомендации нужны? Инга почувствовала страшное желание позвонить Шибаеву и сказать… сказать: «Забери меня отсюда, мне тут плохо!» Настоящая Паскудовка!

* * *

Шибаев сказал, что местные жители называют Посадовку Паскудовкой. Очень метко! На следующее утро после опознания Лены они разбежались на «оперативные задания». Инга – в агентство, которое обещало трудоустройство за рубежом, Шибаев – в четырнадцатое отделение связи.

Он дозвонился до главпочтамта и узнал, что это отделение связи находится в Посадовке. Посадовка! До нее около пяти километров от дачного кооператива «Радуга», откуда сбежала Лена Савенко. «Разрази меня гром, – пробормотал Шибаев их с Вадиком Стеценко любимую фразу, – если здесь нет прямой связи! Мой нос чувствует запах жареного!» Лена жила поблизости от четырнадцатого почтового отделения, первое письмо сестре она отправила оттуда, как только сняла квартиру, а другое письмо и открытку – с главпочтамта, из центра, куда ездила глазеть на витрины. Это выселки, окраина, частный сектор, там все друг друга знают как облупленных, каждый новый человек на виду, не может быть, чтобы Лену никто не заметил, этого просто не может быть!

– А почему только первое письмо отправлено из этого отделения? – спросила Инга. – Может, она жила в том районе только вначале?

– Не думаю. Первое письмо она отправила оттуда, потому что спешила сообщить сестре, что у нее все в порядке и она познакомилась с нужными людьми. И адрес указала – главпочтамт, до востребования. Четырнадцатое отделение – это случайность, а главпочтамт – нет, она каждый день ездила в город, бродила по магазинам и ходила в кино, и письмо отправила из главпочтамта и там же получала ответы. Поняла?

– А кто ж ее знает? – сказал, подумав, шофер автобуса, усталый немолодой человек, с трехдневной щетиной на хмурой физиономии. – Знаешь, сколько их тут ездит каждый день? В глазах рябит. – Он еще раз посмотрел на фотографию. – Не припомню, извини, друг. – Он даже не поинтересовался, зачем ему понадобилась эта девушка.

«Друг, – отметил про себя Шибаев, – теряю квалификацию и товарный вид. Раньше мента во мне за пушечный выстрел признавали! – Он так и не понял, хорошо это или плохо. – Для дела – хорошо, – решил он после недолгого раздумья, – а в натуре не очень!»

– Видела! – сказала тетка, торговавшая семечками на автобусной остановке. – Она часов в десять-одиннадцать кажное утро ехала в город. А откудова ехала – не скажу, не знаю. Шла вроде от школы…

Шибаев остановился около немолодой женщины в косынке, которая рвала траву на заросшем школьном подворье. Заметив чужого человека, она распрямилась и выжидательно посмотрела на него.

– Извините, – сказал он, – я ищу человека. – Это прозвучало как пароль. – Девушку! – он протянул ей фотографию.

– А вы кто будете? – она по-прежнему пристально смотрела на него, лишь мельком взглянув на снимок.

– Да вроде жениха, – неожиданно для себя ответил Шибаев. «Десятка! – подумал он. – Если бы она не видела Лену, то сказала бы «нет», и дело с концом».

– А что же это от вас невесты бегают? – Несмотря на грубые руки и бедную одежду, женщина производила впечатление образованного человека, говорила громко и уверенно.

«Учительница, – решил Шибаев. – Вранье за версту чует».

– Она замуж хотела, – начал он, – а я… – он замялся, – не был расположен, так сказать… Вот она и сбежала.

– Понятно. – Женщина, казалось, раздумывала.

«Точно, знает! – подумал Шибаев. Он стоял молча, глядя на нее, не проявляя нетерпения, хотя ему страшно хотелось схватить ее за руку и крикнуть: – Да не молчи же ты!»

– Видела я ее с Васей Кочетковым, – произнесла наконец она. – Вася – мой ученик. Хороший мальчик, старательный. Я думала, может, она – его девушка, даже порадовалась за него, а он сказал, квартирантка. Это четвертый дом от школы, с левой стороны…

– Красиво! – сказала Инга. – Даже не верится.

– Мне и самому не верится, – ответил Шибаев. – То есть я бы ее все равно нашел, но не так быстро. А что у тебя?

– Ничего! Там была очередь человек двадцать. Я простояла около трех часов, пока не попала внутрь. Мы все ждали на улице – контора крохотная, едва два стола помещаются, сотрудница и две клиентки. Чего я только не узнала, стоя в очереди! Ты не поверишь! Такие судьбы, такие истории, можно роман писать! Я сказала сотруднице, что ищу сестру, которая уехала из дома наниматься на работу – и ни слуху ни духу, и, как ты велел, ткнула ей деньги. Мне было страшно стыдно, ну, думаю, сейчас раскричится, выгонит меня… Ничуть не бывало! Даже глазом не моргнула, взяла, спрятала в карман, вытащила из сейфа пачку анкет, шлепнула на подоконник – ищи! Лениной среди них не было. Я просмотрела все за февраль, март и апрель, не меньше тысячи! Или они потеряли анкету Лены, или она ее не заполняла.

– Я думаю, она ее не заполняла. Смотри, Инга, что получается. Лена пришла в агентство, встала в очередь. К ней подошла женщина – я думаю, это именно женщина, потому что в очереди, состоящей из одних баб, мужчина бросался бы в глаза, и сказала… Да и Лена при всей ее наивности не ушла бы с мужчиной.

– Девушка, – произнесла Инга зловещим шепотом, – могу помочь уехать… нет, не уехать, а выехать! За рубеж! В Италию или Германию. Тысяча баксов! А если это был старик с внешностью, внушающей доверие?

– Вполне, – согласился Шибаев. – Но, скорее всего, все-таки женщина.

– Саня, а кто с ней все это проделал? – Инга смотрела на Шибаева в упор. Глаза ее потемнели. – Женщина? Не верю! Ты заметил, что среди серийных убийц нет женщин? Хотя, – добавила она после паузы, – он ведь ее не тронул! Нет, не верю! Кошмар какой-то получается!

– В сторону эмоции. Обсуждаем только факты. Лену увели из очереди, увела, возможно, женщина, и в итоге она оказалась в квартирантках у жительницы Посадовки… Кстати, знаешь, как местные жители называют Посадовку? Паскудовка! Сняла у Кочетковой Людмилы Ивановны, по прозвищу Хабалка.

– А это ты как узнал?

– От местных жителей.

– Думаешь, Хабалка увела ее из очереди?

– Не знаю. Не обязательно. Возможно, не она, а кто-то другой, а квартиру Лена сняла самостоятельно.

– Она молодая, Хабалка?

– Не очень. У нее сын взрослый, она вдова, кажется. Подрабатывает мелкой торговлей, убирает в чужих домах. Вся на виду. Держит огород, скандалит с участковым и соседями. С ней предпочитают не связываться. Даром такую кликуху не припаяют.

– Что-то не похожа она на убийцу, – с сомнением говорит Инга.

– А как, по-твоему, выглядит убийца?

– Убийцу окружает тайна! Он появляется и исчезает внезапно, под покровом ночи. Наносит удар, наслаждается криками жертвы, пьянеет от них, и глаза у него делаются сумасшедшими.

– Не забудь про черный плащ и маску. Это убийца из ужастика. В жизни все проще. И страшнее.

Инга, восстанавливая в памяти их разговор, не заметила, как уснула, и проспала до самого вечера.

* * *

Поздний вечер. Человек сидит за письменным столом. Перед ним на столе раскрытая записная книжка. Один из телефонных номеров обведен красным. Имя зачеркнуто до полной неразборчивости. Только цифры сто девяносто четыре двести пятьдесят два. Человек медленно набирает номер. Длинный гудок, один, другой. И вдруг нежный голос сирены в трубке: «Добрый вечер. Меня зовут…» Мужчина вздрагивает – ему кажется, что она назвалась Наташей. «А как зовут вас?»

Он тихо называет свое имя, почти шепчет.

– У вас красивое имя, – говорит девушка, Наташа, кажется. – Я рада, что вы позвонили. Вы и раньше звонили, правда? Я вас узнала. У вас приятный голос. Что? Вы меня боитесь? Не бойтесь, я не обижаю маленьких мальчиков. Мы подружимся, вот увидите. Не надо меня стесняться. Мне можно сказать обо всем. Обо всех своих желаниях. Я буду говорить вам «ты», хорошо? Мы же друзья, правда? У нас тут страшно жарко, что-то случилось с кондиционером… я расстегну блузку. Моя любимая голубая в цветочек блузка, я, пожалуй, сброшу ее совсем. Хочешь мне помочь? – Девушка говорила неторопливо, с придыханием, нежным голосом и очень доверительно. – Я никогда не ношу лифчик… – она издала легкий смешок, словно стесняясь своей откровенности, – только маленькие трусики, черные, кружевные… У меня большая грудь… Тебе нравятся девушки с большой грудью? Я тебя немножко стесняюсь… Закрой глаза, ладно? Дай мне свою руку… Чувствуешь, как затвердел сосок под твоими пальцами? – Она тихонько застонала. – Погладь его… А… хочешь языком? Еще, еще… Ты такой нежный… такой ласковый… Можно, я сяду к тебе на колени? Давай я тебя раздену… рубашку… теперь… расстегну здесь… Ты хочешь, чтобы я… – она запнулась нерешительно, – чтобы я… хочешь… чтобы я сделала это? Я только сяду поудобнее… вот так… вот так… Ах! – Она слабо стонет. – Тебе хорошо? – говорит, задыхаясь. – Тебе хорошо, мой мальчик? Тебе хорошо?..

Глава 9

Старая история

Vitam regit fortuna, non sapienta[6]

– Как ты представляешь себе судьбу, Генрик? Какая она? Молодая женщина, полная сил, или старуха с клюкой, которая варит в котле травы и коренья? А может, она – замшелый мудрец или кто-то маленький и быстрый в красном клобучке, кто мелькает так быстро, что и не разглядеть?

– Ты говоришь, как язычник, – улыбнулся отец Генрик. Сегодня он выглядел бодрее, на впалых щеках появился легкий румянец. – Если замшелый мудрец, да еще и с кореньями, то личность получается очень знакомая.

– Спасибо. Намек на мой замшелый возраст считаю неделикатным. Но я скорее язычник, чем мудрец. Мудрец – тот, кто прячется от жизни и не совершает ошибок. А тот, кто живет, все время ошибается. Все мы язычники, слабые, напуганные, суеверные, и тысячи лет христианства слишком мало, чтобы переделать нас. Так что же такое судьба?

– Судьба – это человек, Стах. Пока он молод, она тоже молода и нетерпелива, а потом человек стареет, и судьба его стареет вместе с ним – у нее начинает болеть поясница, ее мучит ревматизм, пропадает охота к перемене мест…

– Очень образно. Судьба – это мы сами, ты хочешь сказать?

– Да. Судьба – это мы сами. Выбор дороги.

– Не согласен. От человека зависит очень мало. Случай, стечение обстоятельств, нелепость какая-нибудь, глупость, могут сбить с пути, опрокинуть всю его жизнь и разрушить то, что он так старательно строил. Несчастный случай, например, болезнь, авария, предательство…

– Это не судьба. Это… только несчастный случай, болезнь, авария… и так далее.

– А что же такое судьба?

– Не знаю. Жизнь, наверное. Выбор, как я уже сказал.

– А когда нет выбора?

– Выбор всегда есть. Выбор зависит от наклонностей, убеждений, морали.

– Не только. Выбор, Генрик, зависит от других людей. А раз так, то не бывает свободного выбора. Мы очень часто знаем, как должно быть, но делаем иначе. Мы в плену у тех, кого любим и жалеем, кого бережем. Мы несвободны. Не успев появиться на свет, мы должны отвечать за грехи родителей. Как ты считаешь, дети расплачиваются за грехи родителей?

– Да.

– Отцы ели виноград, а у сыновей оскомина? А тебе не кажется, что это жестоко? Пан Бог не должен быть таким мстительным.

– Бог ни при чем, Стах. Их не Бог наказывает. У больных и ущербных родителей дети, как правило, больны и ущербны. У пьяниц и воров дети пьяницы и воры. У преступников и убийц дети – преступники и убийцы.

– Это их выбор?

– Ты хочешь сказать, что им не из чего выбирать? Ты прав, Стах. Им не из чего выбирать, и никто не учил их, что есть добро и зло и что выбрать, ни общество, ни церковь, ни школа. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Они – жертвы, но с них спрашивают за выбор, который за них сделал кто-то другой. Они – жертвы, но им приходится платить! Мир жесток, я с тобой согласен. Но от нас зависит сделать его хоть немного добрее, разве не так? Они жертвы, ты прав, Стах, но общество должно защищать себя, хоть и делает это часто неоправданно жестоко. Однако матери ребенка, погибшего от руки такой жертвы, не докажешь, что у убийцы тяжелая наследственность, что его часто обижали в детстве. Это смягчающие обстоятельства, но никак не оправдательные. Того, кто представляет опасность для людей, нужно изолировать. Насколько он опасен, решает общество… – Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Резко обозначились тени под глазами. – Сташек, о чем мы говорим? – прошептал он.

– Генрик, тебе больно? – Пан Станислав привстал с кресла.

– Нет. Мне хорошо, Сташек. Для меня наступило время собирать камни и подводить итоги. Я ни о чем не жалею. Почти ни о чем. Если бы мне снова представилась возможность выбирать, я бы сделал тот же выбор. Разве что… Я часто думаю, что хотел бы иметь сына… многое отдал бы за то, чтобы иметь сына. Я выбрал Бога, а мог – обоих. Бог понял бы и простил. Я иногда завидовал тебе… – Он вздохнул. – Ты знаешь, я все время думаю о моем испанском кузене, у которого такое красивое и длинное имя – Энрико Ксавьер де Соберон-Наварро. Имя романтического героя из старого романа. Его мать была младшей сестрой моей мамы, четвертой в семье, где имелось уже два мальчика и девочка. Эва, так ее звали, сделала блестящую партию. Они выезжали каждую зиму на несколько недель в Париж – отец брал с собой жену и девочек, сочетая работу с удовольствиями, – он встречался там со своими торговыми партнерами и сопровождал своих «девочек» на балы. Однажды на балу на Эву обратил внимание испанский дворянин, служивший в Министерстве внешних сношений. Дипломат, историк, написавший несколько книг об Испании, человек до мозга костей светский, потомок старинного дворянского рода, очень богатый, он влюбился в Эву, как мальчишка. И через месяц после знакомства сделал ей предложение. Поженились они не сразу, а спустя почти два года, в двенадцатом или тринадцатом году – что-то там ему пришлось утрясать со службой и родственниками, которые, по слухам, были очень недовольны невесткой из семьи, правда, небедной, но совсем не родовитой, из страны на окраине Европы, о которой никто толком и не слышал.

Эве было девятнадцать, сеньору Рикардо Алонзо де Соберон-Наварро – сорок пять. Мезальянс, с какой стороны ни взгляни. Мама рассказывала, что вся Варшава гудела о знатном женихе, и даже заключались пари, женится знатный сеньор на панне Эве или нет. Мнения разделились. Гоноровые патриоты считали: подумаешь, а что, собственно, такое этот Рикардо? Старый холостяк, неизвестно еще, что там за деньги и титулы, а прозападники, в свою очередь, доказывали, что кишка тонка у купеческой семьи, хоть и из самой Варшавы, породниться с представителем старинного дворянского рода, в чьих жилах течет королевская кровь. Но, как бы то ни было, свадьба состоялась. Накануне Первой мировой войны сеньор Рикардо приехал за Эвой, как принц из сказки. Венчались они в костеле Святой Анны, куда набилось пол-Варшавы, после чего состоялся довольно скромный ужин во французском ресторане «Шанз Элизе», где присутствовали только родители, сестры и братья невесты. А потом уже устроили прием для всех родственников, друзей и закомых. Со стороны жениха был лишь престарелый дядюшка, брат отца, глухой, как пень. Праздновали, шумели и буйствовали три дня. На третий день привезли цыганский хор с настоящим медведем, которого напоили водкой. Медведь ревел и лез драться. Потеха была на всю Варшаву! Мой дед, Юлиан Яросинский, сделал все, чтобы не ударить в грязь лицом перед зятем и его родичем. Это была самая богатая свадьба на памяти старожилов. Даже фейерверк устроили! Молодые присутствовали на обеде только в первый день, ночью укатили на юг Франции, где и провели медовый месяц.

Они обосновались в Париже. Сеньор де Соберон-Наварро занимал видный пост в посольстве Испании. Историю варшавской Золушки долго еще обсуждали наши столичные кумушки, завидовали, сплетничали, сочиняли всякие небылицы, но понемногу забыли. Эва сначала писала довольно часто, потом все реже и под конец лишь присылала поздравления к Святкам да на Пасху. Была ли она счастлива? Нет? Трудно сказать. Двоюродные и троюродные тетки были недовольны, что Эва с семьей ни разу за многие годы не приехала навестить родных, кто-то рассказывал, что видел ее в парижской опере, в шикарном туалете, в фамильных жемчугах, ослепительно красивую, в сопровождении мужа, гордого испанского сеньора. Мама моя была убеждена, что Эва, такая нежная, добрая и беззащитная, несчастлива рядом с холодным и чопорным испанцем, чья семья так долго противилась их браку.

И вот в тридцать пятом году, спустя почти двадцать лет, Эва с семьей приехала в Варшаву на Рождество. Я помню, как все в доме стало вверх дном, как обновлялись комнаты, закупалось новое постельное белье, менялись шторы, полировалась мебель, доставались парадные сервизы и чистилось серебро. Прислуга забыла о том, что такое сон. Все находились в приподнятом настроении, мама металась между модисткой, кухней, погребом и лавочниками, отдавала распоряжения, лично проверяла заказы, руководила рабочими, срочно настилавшими новый паркет в гостиной и вестибюле, по-новому расставляла мебель. Мы, дети, путались у всех под ногами, пребывая в состоянии восторженного ожидания испанских кузенов, старшего, уже взрослого молодого человека по имени Рышард, названного так в честь отца, сеньора Рикардо, и младшего, нашего ровесника, Энрико.

Они приехали наконец. Я помню радостные возгласы, смех, объятия и поцелуи! Тетя Эва в собольей шубе, шляпе с вуалью, холодная и румяная с мороза, с мужем – сеньором Рикардо и сыновьями: смуглым, поразительно красивым синеглазым Рышардом и маленьким тощим Энрико. Они казались гостями из сказки, такой далекой нездешней жизнью веяло от них. Мама моя расплакалась от радости, за ней – тетя Эва. Мужчины снисходительно переглядывались.

Сказать, что тетя Эва была красавицей, – ничего не сказать. Красавиц на земле много. Она была ослепительно хороша! От ее красоты дух захватывало, и сжималось сердце от непонятной печали даже у меня, ребенка. Она казалась мне сказочной принцессой. Синеглазая, светловолосая, настоящая северная красавица, цветок польский… Наверное, тогда я впервые понял, что такое женщина. Не мама или тетки и их знакомые, а настоящая женщина! Ее голос – теплый и нежный, ласковый взгляд, и глаза – то синие, как ночное небо, то яркие, как васильки… В ее присутствии даже самый бездарный человек становился поэтом. Именно тогда я и написал свои первые стихи. Такие, как Эва, рождаются раз в сто лет, а то и реже. За всю свою долгую жизнь я не встречал больше женщины, похожей на нее.

Мы, поляки, как дети, любим блестящие пуговицы и звонкие побрякушки. То, что наша Эвуня теперь графиня, что у нее родовой замок в Испании, придавало ей в глазах окружающих особый блеск. Сеньор испанец был не так хорош собой, вернее, вовсе не хорош, очень немолод и совсем не походил на принца из сказки. У него была внушительная внешность, умные глаза, обильная седина на висках и в небольшой бородке. Он словно сошел с картины Веласкеса, и ему очень подошел бы средневековый костюм с круглым гофрированным воротником. Он редко смеялся, постоянно курил вонючие сигары, беседовал с мужчинами нашего многочисленного семейства о политике, самым подробным образом отвечая на вопросы о будущем Европы. Возможно, их рассуждения казались ему, старому опытному дипломату, наивными, но, если даже так и было, он не давал этого понять ни взглядом, ни жестом.

Я сейчас думаю, что приехал он в Варшаву неспроста, а с определенной миссией, скорее всего, по поручению германского правительства, так как последние восемь лет жил с семьей в Берлине. Обстановка в Европе была напряженной, все разговоры велись о войне. В Германии фашисты находились у власти, германская дипломатия прорабатывала возможность создании оси Япония – Германия – Россия в будущей войне против европейских стран, а Россия, в свою очередь, спешно перевооружалась. Знаешь, Стах, я прочитал в мемуарах одного видного русского военачальника, что Россия накануне войны намного превосходила по технологии вооружения Германию. Она готовилась к войне, несмотря на подписание мирного договора. И России, и Германии этот договор нужен был лишь для выигрыша времени. У России не оставалось военных кадров, старая гвардия была полностью уничтожена. Неизвестно, как сложились бы судьбы Европы, если бы Сталин не уничтожил почти всю советскую военную элиту. Гитлер опасался союза Польши и России – в этом случае наша страна стала бы «северным коридором» в Европу для русской армии. И сеньор Рикардо, как я думаю, явился в Польшу прощупать почву насчет возможности создания этого союза.

Рышард, старший сын Эвы, учился на архитектора, прекрасно рисовал. Он был похож на мать, но и отцовские черты угадывались в его лице. Он взял все лучшее, что было в них обоих, – значительность отца и красоту и мягкость матери. Рышард возился с нами, детьми, учил рисовать, набросал карандашом наши портреты, а Энрико, надутый как индюк, не сводил с брата ревнивого взгляда. Уже тогда было видно, какое это неистовое и жестокое существо. Он боялся и слушался только отца, боготворил старшего брата и ревновал его к матери. Как-то раз он толкнул Эву, полный злобы, оттого что Рышард собирался с ней в театр, вместо того чтобы идти с нами кататься на санках. Надо сказать, что Эва и старший сын постоянно были вместе – Рышард сопровождал ее в костел, в театр и просто по магазинам в то время, как сеньор Рикардо был занят, встречаясь с видными правительственными чиновниками.

Мы знали, что Эва очень богата, мы сами являлись небедными людьми, но в том, как она швыряла деньги, было что-то пугающее. Она купила нам всем дорогие подарки, маме – кольцо с бриллиантами, шубу, платья, двоюродным сестрам и братьям – золотые безделушки, портсигары, часы. Даже моим сестрам, Гражине и Урсуле, совсем маленьким тогда, подарила золотые сережки. Казалось, она боялась не успеть одарить всех перед разлукой на долгие годы, а может, и навсегда. Она встречалась со своими школьными подругами, теперь солидными семейными дамами. Они приходили к нам в дом и превращались снова в шумных веселых барышень. Почти каждый день она уезжала в гости кататься на лошадях или в театр – всегда в сопровождении Рышарда. Он говорил по-польски с приятным акцентом, был приветлив, улыбчив и очень хорош собой – смуглый брюнет с синими глазами.

Варшава сияла огнями, всюду гремели духовые оркестры, устраивались вечера и балы, украшались елки, крутились карусели в парках. Я вспоминаю то время, почти две недели перед Рождеством, как нескончаемую вереницу праздничных обедов, блеск хрусталя и серебра, разговоры за столом по-французски о политике, путешествиях, опере, любви. Разные смешные истории, которые мастерски рассказывал отец, смех и звонкие голоса дам, музыку, подарки и запахи, которыми был наполнен дом: крепких сигар, кофе, ванили, жареного гуся с яблоками и черносливом. Большие блюда с хрустящими фаворками, посыпанными сахарной пудрой, шоколадными мазурками, которые пекла, не доверяя кухарке, мама, ромовыми бабами с изюмом и цукатами, щедро облитыми ванильно-сахарной глазурью, стояли на буфете, и мы, дети, воровали печенье, невзирая на запреты старших.

Я помню сеньора Рикардо в смокинге и лакированных туфлях, с бриллиантовыми запонками в манжетах ослепительно-белой рубашки, и Эву, в бальном кремовом платье, на груди приколота белая живая роза, с бриллиантами в ушах и на шее, с высокой прической, чужую, далекую, невероятно красивую – они собираются на бал в испанское посольство. Прекрасная пара, считали все. Он – олицетворение мужества и силы, она – красоты и женственности.

А ожидание подарков от святого Миколая? Мы, старшие, уже знали, что никакого святого Миколая не существует на свете и подарки покупают сами родители, и снисходительно переглядывались, когда малыши рассказывали друг другу, что принесет им святой в этом году. Взрослые наряжали елку в гостиной, а мы подглядывали за ними. Эва, тонкая, изящная, в синем платье, в туфлях на высоких каблуках, с волосами, поднятыми надо лбом по моде того времени и рассыпанными по плечам локонами, в руке – блестящая рождественская звезда из зеркальных бусин, семейная реликвия. Рышард стоит на табурете, а она протягивает ему звезду. Так и осталась в моей памяти эта картина: Рышард наклонился, чтобы взять звезду у нее из рук, а она, подняв к нему лицо, смеясь, говорит что-то. Вернее, две картины, как моментальные фотографии – Эва и сеньор Рикардо перед балом, нарядные, чужие, отстраненные, и Эва с Рышардом около елки…

После Рождества мы уехали под Краков к брату отца, дяде Францишку, который вел уединенную жизнь помещика и землевладельца. Лес окружал его громадный дом, снегу навалило по пояс в ту зиму, и нам казалось, что мы перенеслись из Варшавы двадцатого века в средневековую глушь. Трещали дрова в камине, добродушные собаки бродили по дому – дядя обожал охоту. Тащили со стола все, что могли достать. Там я впервые увидел такс и удивился их странному виду. У дяди их было с десяток, не меньше, ласковых, с выпуклыми глазами, невероятно длинных и, как мне казалось, очень женственных.

Помню катание на санях, звон бубенчиков на конской сбруе и охоту на кабана – самое главное событие праздника, в котором, разумеется, участвовали только мужчины. Помню громадного вепря – охотничий трофей, желтые его клыки, полузакрытые длинными светлыми ресницами глаза, косматую жесткую шерсть…

Третьего января нового года гости уехали. Я помню, как прощались мама и тетя Эва – мама плакала, а Эва нет, но была бледной и печальной. Все понимали, что увидеться снова им придется не скоро. Они прощались навсегда. Дом опустел, праздники закончились, жизнь постепенно входила в наезженную колею. И понемногу память о Рождестве тридцать пятого стала затягиваться дымкой времени.

Через два года Эва неожиданно вернулась в Варшаву. Без мужа, с сыном Рышардом. Они вернулись навсегда. Что произошло у них с мужем, никто точно не знал. Они заезжали к нам раз или два, я видел однажды, как плакала мама, рассказывая что-то отцу. Увидев меня, она замолчала, но я успел услышать, как она сказала: «Эва ни в чем не виновата!» Эва купила дом на Мокотове, Рышард стал работать архитектором в какой-то частной фирме. Жизнь они вели, как я понял, очень уединенную, у нас бывали редко, что было довольно странно, принимая во внимание дружбу между Эвой и моей мамой, я ничего о них не слышал до самой войны. Ходили какие-то слухи и сплетни, всем было интересно, почему прекрасная Эва вернулась домой после двадцати лет супружества. Всякое говорили… Официальной версией стала в конце концов версия о победе аристократической семьи, для которой Эва так и не стала своей, что сеньору Рикардо якобы подыскали более выгодную партию, а гордая Эва предпочла уехать. Глупости, конечно, какая партия в его годы… Да и прекрасные сыновья сеньора Рикардо, Рышард и Энрико, кем бы ни была их мать, принадлежали к его роду. Людям хочется сказки, вот они и выдумывают разные небылицы.

А потом началась война и Варшаву оккупировали немцы. Отец находился в Англии, в штаб-квартире аковцев[7]. Я ничего не слышал об Эве и Рышарде до августа сорок второго, когда нам сообщили, что они оба арестованы за участие в Сопротивлении. Эва, говорили, давала деньги подпольщикам. Мама бросилась к немецкому офицеру, который жил на квартире у ее знакомых, просила его узнать, как и что. Их держали в городской тюрьме, мама носила туда передачи, еду и одежду, но так и не увидела ни разу ни Эвы, ни Рышарда. Да и были ли они там, неизвестно. Так и потерялись их следы.

Отец мой погиб в сорок четвертом при бомбежке Лондона, мама умерла через два года после окончания войны, в сорок седьмом. До самого последнего дня она ждала отца, надеялась, что он жив. Война погубила миллионы людей, а судьбы выживших были так тесно переплетены с судьбами погибших, что война для них продолжалась еще долго, а может, так никогда и не закончилась. Мама часто плакала, перечитывая письма отца. Мы положили эти письма ей в гроб, а еще нитку жемчуга – подарок папы, когда он был еще женихом. Она сама попросила об этом.

Сестры, Гражина и Урсула, учились в частном пансионе, я в колледже Святой Катерины. Дом простоял пустым несколько лет. Я как-то заехал туда за документами, кажется, через два года после смерти мамы. Взял ключи у соседей, открыл дверь, вошел. Тишина оглушила меня – особая тишина дома, из которого ушли люди… Я остановился на пороге гостиной, оперся о косяк двери, закрыл глаза и, поверишь, Стах, увидел их всех – и маму, и отца, и Эву с Рышардом, смеющихся, радостных… Услышал звуки музыки – вальс Штрауса. Рышард подхватил Эву, и они заскользили по сверкающему паркету… запах смолы… трещат разноцветные свечи на елке… Эва протягивает Рышарду серебряную звезду…

Я плакал, как ребенок, не в силах сдержать слез в первый и последний раз в жизни. Рыдания рвались из меня, я забыл, зачем пришел, и бросился вон. Спустя некоторое время я написал дяде Стефану, брату мамы, что согласен продать дом.

Долгое молчание воцарилось в комнате. Два старых человека, чья жизнь была почти прожита, сидели, понурясь, вспоминая… Вдруг пан Станислав, сидевший у письменного стола, включил настольную лампу – щелчок переключателя получился очень громким, и яркий зеленый овал света упал на середину стола. Отец Генрик лежал с закрытыми глазами, сложив руки на груди. Гальчевского обдало жаркой волной страха. Он поднялся, подошел к дивану, нагнулся, всматриваясь в лицо друга. Тот открыл глаза и, увидев пана Станислава, улыбнулся:

– Не бойся, Стах, я живой! Ты забываешь, что у нас с тобой впереди важные дела. И пока мы их не завершим, даже и не думай ни о чем! А потом можешь тащить меня к своим врачам! История моя почти закончена. После колледжа я работал несколько лет в Африке от Красного Креста, а в пятьдесят восьмом меня послали с миссией в Мадрид, и я, естественно, постарался разыскать моих испанских родственников, сеньора Рикардо и Энрико. И удивительное дело, почти сразу нашел их. Позвонил, попросил к телефону Энрико – мне казалось, что это удобнее, чем тревожить сеньора Рикардо. Представился. Он, похоже, не удивился, сразу же вспомнил меня, пригласил к себе. Даже прислал машину, длинный черный довоенный «Мерседес», настоящий музейный экспонат. Он жил в средневековом фамильном замке, вернее, в южном крыле его, где были газ, электричество, телефон. Роскошь дома поражала воображение уже в прихожей. Представь себе, Сташек, громадный холл с полом черного с белым мрамора, с высокими потолками, вдоль стен – старинные китайские шкафы, инкрустированные перламутром, люстра на массивной бронзовой цепи, в глубине винтовая лестница резного черного дерева, ведущая в верхние этажи, по обеим сторонам – высокие двери в комнаты, не двери, а произведение искусства. И запах – особый запах, присущий этому дому, – старого дерева, сушеных трав, воска и чуть-чуть тления.

Энрико был моим ровесником, но выглядел много старше, как мне показалось, он удивительно походил на отца. То же смуглое лицо, черные запавшие глаза, ранняя седина на висках. Только бороды не было, да и значительности сеньора Рикардо тоже не наблюдалось. Сутулый, худощавый, заурядный человек… Признаться, я почувствовал разочарование. Сын Эвы и брат Рышарда ничем их не напоминал. Он рассказал мне, что сеньор Рикардо умер в сорок первом, когда Энрико было шестнадцать, а спустя два года он вошел в права наследства. Он много путешествует по свету, коллекционирует оружие, не женат. Как и отец, пишет книги по истории.

Мы беседовали в его кабинете, мрачноватой комнате, сверху донизу уставленной полками с книгами, старинными фолиантами, переплетенными в кожу, и современными томами. Я обратил внимание на наброски, видимо, цветными карандашами, в тяжелых старинных рамах: городские пейзажи – площади, кривые улочки, уличные кафе, соборы, – выполненные легкими летящими штрихами, полные радости и света.

– Это Рикардо рисовал, – сказал Энрико, и меня поразил его голос, глухой, полный такой неизбывной тоски, что у меня сжалось сердце. Он стоял у окна, спиной ко мне, смотрел на аллею старых лип, покрытых светло-зеленым молодым пухом. Был конец марта, день – серый, тусклый, в воздухе висела сумеречная морось, не то дождь, не то туман. Энрико молчал, всматриваясь во что-то за окном, а я подошел поближе к полотнам. Эти картины мог нарисовать только очень счастливый человек, они были полны света, радости и будущего… Рышард, улыбаясь, смотрел на меня с большой черно-белой фотографии на стене. Распахнут ворот белой рубашки, белый же толстой вязки свитер небрежно накинут на плечи. Он не позировал, просто сидел на скамейке под деревом в саду или парке, а кто-то, возможно Энрико или Эва, подошел неслышно и закричал: «Внимание! Снимаю!» Щелк – и готово! Мгновение остановилось. Навсегда.

И снова меня поразила удивительная красота Рышарда… и еще что-то… Свет! Да! Свет был в его глазах, улыбке, вьющихся волосах… Свет и радость. Я почувствовал, как защипало в глазах… Я не считаю себя сентиментальным человеком, в Африке я попадал в переделки, которые требовали от меня известного мужества и твердости, а тут ничего не мог с собой поделать… «О жизнь, – грустно думал я, – как же больно ты бьешь!»

– Прекрасные рисунки, – сказал я, прерывая тягостное молчание.

– Мой брат был необычайно талантливым человеком, – ответил Энрико, не оборачиваясь. – Выдающимся художником и архитектором… истинным артистом! Иногда я думаю, что он был единственным человеком в моей жизни, которого я любил.

Признание это прозвучало неожиданно и смутило меня своей откровенностью.

– Твоя мать была очень красивой женщиной, – пробормотал я, испытывая неловкость. Он промолчал.

Мы обедали в большом холодном зале с высокими резными панелями темного дуба, увешанными картинами. Мужчины и женщины в старинной одежде строго смотрели на нас из тяжелых позолоченных рам. Оленьи рога на деревянных щитах, потускневшие гобелены, длинный стол, за которым когда-то сидели предки Энрико, испанские сеньоры с неистовой, горячей кровью, – все было как десятки, а то и сотни лет назад. Время, казалось, здесь остановилось.

От сердечности, с которой Энрико встретил меня, не осталось и следа. Он был холоден и сдержан, и я невольно сравнивал его, теперешнего, с мальчиком из далекого тридцать пятого года, каким я его запомнил, – драчливым, страстным, полным ревнивой злости…

Мы говорили мало, он – о своих исторических изысканиях, я – об Африке. О Рождестве в Варшаве никто из нас не вспоминал. И лишь под конец обеда Энрико сказал, что одним из самых счастливых воспоминаний его детства является воспоминание о Рождестве далекого тридцать пятого. Он помнил детали, каких не осталось в моей памяти, – убитого кабана на снегу, а вокруг него кровь…

– Черный мертвый кабан с желтыми клыками, а вокруг головы на снегу кровь! – сказал он со странным чувством, от чего мне стало не по себе. И повторил еще раз: – Очень много крови… на белом снегу!

Я стал было рассказывать о миссии, которая привела меня в Испанию, но он вдруг перебил меня и произнес, глядя мне прямо в глаза:

– Вы знаете, что мой брат погиб в Освенциме?

Я не нашелся что ответить, и стал бормотать о том, будто мы догадывались о судьбе Рышарда и Эвы… но не знали точно… Какая трагедия!

– Если бы он остался в Испании… – продолжал Энрико, не слушая, и казалось, что он уже не помнит обо мне, а говорит сам с собой, в тысячный раз повторяя свое «если бы он остался…». – Мой единственный друг, близкий, любимый друг! – почти выкрикнул он и сразу же напомнил мне неистового маленького Энрико из нашего детства. В его словах была такая страсть, такая боль, что мне снова стало неловко, словно я подсмотрел что-то, не предзначавшееся для чужих глаз.

Расстались мы вполне дружески, обещая поддерживать связь друг с другом. Я с облегчением оставил его мрачный дом. Мой куратор, фра Бартоломео, узнав, что Энрико мой родственник, воскликнул: «Несчастный человек!» – и, видя мое недоумение, рассказал следующее. В сорок третьем Энрико узнал, что его мать и брат находятся в концлагере. Немцы торговали узниками, это общеизвестный факт. Энрико, единственный наследник огромного состояния, связался с немецкими друзьями отца, который перед смертью занимал пост одного из министров в кабинете Франко, и стал добиваться встречи с братом, раздавая бесценные подарки и деньги. Некий крупный гестаповский начальник устроил ему свидание с Рышардом. Энрико безумно любил его, так же как ненавидел мать, которая обесчестила отца и всю семью…

– Не знаю, – сказал фра Бартоломео, сделав отстраняющий жест рукой, – что здесь правда, а что нет. По слухам, они были любовниками… и, когда сеньор Рикардо узнал… – Он понизил голос и закатил глаза. – Ничего точно не знаю. И никто ничего не знает и уже не узнает никогда. А если так было… то… Бог им судья! – Он перекрестился.

Во время свидания Энрико сообщил брату, что спасет его, что все уже устроено… но только его одного, без Эвы. Рикардо отказался. Тщетно Энрико валялся у него в ногах, умоляя… Рикардо и Эва погибли в газовой камере спустя несколько месяцев, зимой сорок четвертого. А Энрико остался. Судья, палач и… жертва! Остался нести свою непосильную ношу, свой выбор, свой крест.

– Он мог бы спасти их обоих, но ненависть к матери оказалась сильнее любви к брату, – сентенциозно закончил свой рассказ фра Бартоломео. – Бедный, бедный человек!

– Страшная история, – не сразу нарушил молчание пан Станислав. – Сколько всего намешано в человеке – и любви, и ненависти…

Отец Генрик молчал. Потом сказал тяжело и глухо:

– Самое трагическое то, что человек принимает решение – и ничего уже нельзя изменить… Ничего! Упаси нас, Господи, от подобного испытания, не ставь нас судьями над ближними нашими! И не дай, милосердный, впасть в искус и соблазн судить их!

– Боги играют людьми, как мячами… – пробормотал пан Станислав.

Глава 10

Рыцарь Круглого стола, Мара и другие

– Я не подозревал, что жена моя – базарная баба! – со вкусом сказал Артур, будто наотмашь ударил. – Ты же интеллигентный человек, как ты могла?

Супруги возвращались домой в собственном автомобиле. Артур обличал недостойное поведение жены. Мара молчала, безучастно глядя в темное окно. Она не воспринимала слова мужа – отключилась, как всегда.

– Лисовская – прекрасный человек, талантливая актриса, человек, заслуживающий всяческого уважения. Никто не заставляет тебя любить ее, но нужно хотя бы соблюдать приличия!

«А ты? – мысленно спросила Мара, пробуждаясь. Мысленно, потому что любая попытка встрять в словесный поток мужа была заранее обречена на неудачу. Артур слышал только себя, а из речей окружающих – лишь то, что ему хотелось. – Ты сам соблюдаешь приличия? Или приличия, по-твоему, улица с односторонним движением – в твою сторону? Весь коллектив взахлеб сплетничает о твоей новой пассии Лисовской, которая ведет себя по-хамски с твоей женой… пока еще женой. Говорит ей комплименты и называет милочкой, как прислугу. «Вы сегодня потрясающе выглядите, милочка! У вас прекрасная кожа, вам совсем не нужна косметика!» Вроде и не придерешься, а хамство. Она, Мара, не пользуется косметикой не потому, что у нее прекрасная кожа, да и не прекрасная она вовсе, а потому, что не привыкла. По молодости стеснялась, ей казалось, что краситься – вульгарно. Так считала бабушка, которая воспитывала ее после гибели родителей в автомобильной аварии. Бабушка придерживалась строгих правил, спорить с ней было бесполезно, у нее обо всем на свете имелось устоявшееся мнение, которого она никогда не меняла. Артур в качестве мужа любимой внучки был ее выбором. Мара подчинилась. Не то чтобы она была против, нет, Артур, воспитанный молодой человек, без цветов в их доме не появлялся, целовал бабушке руку, и вообще казалось, что он имеет виды не столько на Мару, сколько на Евгению Леонидовну, так много у них было общего. И предложение Маре он сделал лишь потому, что не мог сделать его Евгении Леонидовне.

Мара так и не разобралась, любит она Артура или нет. Она слегка побаивалась его – он был взрослым и солидным, а она – вечной маленькой девочкой, которой бабушка запрещает пить кофе, потому что он вреден для здоровья, особенно молодым девушкам, и многие другие вещи, которые разрешались всем остальным. Краситься, например, или постричься, или отрезать челку. «Лоб – самая благородная часть человеческого лица», – утверждала бабушка. Красятся неприличные женщины, короткие юбки – вульгарны, говорила она. Ходить в кино на вечерний сеанс тоже было нельзя. Мара привыкла во всем полагаться на Евгению Леонидовну. Она знает лучше, и если сказала, что Артур завидный жених, значит, так оно и есть, и Маре крупно повезло оторвать такого парня.

– Ты ворвалась в кабинет, как фурия, – продолжал свой обличительный монолог Артур, – поставила меня в неловкое положение, ты оскорбила Лисовскую, вела себя, как… как… – он запнулся.

«Удивительно, – мстительно подумала Мара, – король Артур, кажется, исчерпал весь свой словарный запас!»

– …как базарная торговка! Как законченная хамка! Мне было стыдно перед Лисовской за твою дикую выходку!

Мара почувствовала, что еще слово – и она разрыдается, несмотря на данное себе неоднократно обещание не обращать внимания на Артуровы выволочки.

«Бьет меня, как шкодливое животное, – думала она, чувствуя, как закипает в ней ненависть к мужу. – Ненавижу! – Она сжала кулаки. – Ненавижу!»

– Ты дура! – сказала басом подруга Мары, исполнительница народных песен Зинаида Кулькова, женщина прямодушная, понимай – редкостная грубиянка, и специалист по ненормативной лексике, режущая правду-матку направо и налево. Изъяснялась она короткими рублеными фразами и напоминала киборга, запрограммированного на создание простейших речевых конструкций. – Зачем ты поперлась к нему в кабинет? Ведь эта б…, его секретарша, тебе ясно сказала, что он занят. Чего лезть? Неужели не привыкла? Ну и застала вид на Мадрид! Радуйся теперь.

– Неужели я не могу зайти в кабинет к собственному мужу? – защищалась Мара. – Мне нужно было ему кое-что сказать… Да и потом, ничего я там не застала, они пили кофе!

– А ты хотела, чтобы они там трахались? В рабочее время? Пить кофе тоже можно по-разному. Можно с тобой. А можно с Лисовской. Две большие разницы!

– Я уйду от него.

– Дура! Куда ты уйдешь? У тебя есть куда уходить? Артур уср… а не отпустит! Ему с тобой удобно, кобелине. Понимаешь, удобно! Он же ни одной сучки не пропускает. До Лисовской была истеричка Богданова. До Богдановой – Гребешкова. До Гребешковой – эта, как ее?.. Чучело из пригорода, в котором он рассмотрел подлинный талант! Мэтр гребаный! Все эти бабы для него, как новые туфли. Модно и красиво, но жмет пальцы и натирает пятки. А ты, как растоптанный валенок. Некрасиво, зато удобно. Ну и живи в свое удовольствие! Любовника заведи! У меня сегодня косметолог. В четыре. Пошли со мной. А до четырех двинем по лавкам. Поглядим, где чего дают. Можно в кафешке перекусить. Я знаю одну недалеко. Цены доступные. А потом в киношку. Боевичок с Куртом Расселом. Мордатый такой. Артюша, как я понимаю, сегодня после работы задержится? И хрен с ним! А ты – сразу скандал!

– Да не было скандала! – в который раз повторила Мара. – Я ей просто сказала, что мне нужно поговорить с мужем… наедине!

– А она после этого визжала, как недорезанная, что ты ее оскорбила. Рыдала на груди этой клизмы Рутковой. Тоже мне, целку из себя строит! Пробы негде ставить. А сама всему театру задолжала. Мне Элка рассказывала. Они там уже две недели не просыхают от радости, что она свалила. А все благодаря твоему благоверному, который считает, что переманил такое чудо в перьях. Стратег!

«Растоптанный валенок, – вспомнила Мара с обидой. – Именно!»

Не цветок растоптанный, что было бы печально и красиво и вызывало сочувствие, а валенок, и это не печально и не красиво и сочувствия не вызывает. А вызывает лишь жалость.

«Я его ненавижу! – Она до боли сжала кулаки. – Ненавижу его высокомерный голос, голос человека, который всегда прав, его уверенность в том, что ему все можно, его манеру передергивать, врать, изворачиваться, называть белое черным и черное белым. И все это нисколько не смущаясь, держа всех за дураков. Ненавижу его манеру цитировать классиков, безбожно их перевирая, равно как и латинские афоризмы! Полиглот, блин! Эрудит недоношенный!»

Как ни была Мара расстроена, она не смогла сдержать улыбки – слова «блин» и «недоношенный» были из репертуара фольклорной певицы Зинаиды Кульковой. «Именно недоношенный!» – повторила она с удовольствием и с удивлением почувствовала, как отпускают напряжение и обида и на смену им приходит странное состояние легкости, почти эйфории. Ей вдруг захотелось рассмеяться, и она лишь усилием воли подавила это желание. Она украдкой взглянула на мужа, продолжавшего говорить, и нашла, что в профиль Артур похож на верблюда и у него смешно двигается верхняя губа. «Я схожу с ума!» – сделала она вывод, поспешно отворачиваясь, чтобы не расхохотаться.

Артур вдруг замолчал, будто его выключили. Лицо у него стало высокомерно-печальным, как у человека, незаслуженно обиженного.

«Интересно, – подумала Мара, – что сегодня в меню? Барахлящий мотор, который требует срочного ремонта, или необходимость успокоить нервы и побыть одному?»

– Мне нужно побыть одному, – сказал Артур сухо, не глядя на жену.

Мара молча открыла дверцу машины, ступила на влажную траву, почувствовав ее пружинящую мягкость, и пошла по дорожке к дому. Подойдя к крыльцу, она замедлила шаг. Ей не хотелось уходить из сада. Такая ночь бывает только в мае. Громадная, удивительно яркая луна висела в небе, заливая все серебристым сиянием. Предметы отбрасывали длинные черные тени, отчего мир вокруг приобрел четкую выразительность графики. На скамейке под кустами сирени кто-то сидел. Кажется, Володя, брат Тамирисы, с которым она здоровалась и перекидывалась короткими фразами, вроде «хорошая погода сегодня» или «опять дождь». Он воспринимался ею как представитель чуждого социального слоя, наделенный качествами настоящего мужчины – немногословием, сдержанностью и некоторой угрюмостью. Его невозможно было заподозрить в фатовстве, и самое главное, ей казалось, что он умеет драться – молча набить кому-нибудь морду при случае. По-мужски – не царапаясь, не визжа и не лягаясь, как Артур, приди тому в голову фантазия сцепиться с кем-то. С мужем Лисовской, например, если у той есть муж.

Маре захотелось сесть рядом с Володей, но странная робость охватила ее.

«Может, ему хочется побыть одному, как Артуру», – подумала она и заставила себя сделать шаг, другой…

И вдруг прямо у нее над головой раздалась оглушительная соловьиная трель, чистые, нежные и страстные звуки, исторгнутые трепетным птичьим горлом.

– Ох! – выдохнула Мара и, ощутив слабость в коленках, опустилась на скамейку рядом с Володей, и они стали слушать соловья вместе. Опасное занятие, надо заметить, чреватое разными неожиданностями. То, что происходило вокруг, было до оскомины банальным – майская ночь, луна, соловей. А что тогда не банально? Все банально, все уже было. Люди банальны, их поступки, их чувства, связи, отношения друг с другом тоже банальны и не блещут оригинальностью.

Соловей был влюблен. Только влюбленное существо способно исторгать из себя такие волшебные звуки. Мара и Володя сидели молча, чувствуя себя в некоем физическом поле, наполненном пульсирующими жизненными токами. Соловей все пел, рассыпая по саду хрустальные бусины звуков. Володя вдруг встал, как будто собираясь уйти. Мара, не отдавая себе отчета, тоже поднялась. Потом ей казалось, что она сама потянулась к нему, как страждущий тянется к источнику. Воротник его куртки царапнул ей щеку. Запах, который она втянула вздрагивающими ноздрями, был незнакомым, чужим и… приятным – одеколона, кожаной куртки, его тела. Сердца их колотились, словно собирались выскочить из реберной клетки. Мара чувствовала, как ее отлаженный мир начинает медленно вращаться вокруг них, расплываясь и теряя четкость, и подумала, что сейчас она упадет – ноги не держали ее. Володя помедлил, как будто не знал, как поступить, и сгреб ее так сильно, что Мара вскрикнула. Прикосновение его губ было подобно электрическому удару, отдавшемуся в груди, животе, коленках, каждом позвонке и везде превратившему ее в колокол, вибрирующий мощным густым гулом. Ничего подобного ей еще не довелось испытать в жизни. С Артуром все было иначе.

Какой Артур? Кто такой Артур? Мара обняла чужого мужчину за шею, словно боялась потерять его, с силой прижалась к нему, чувствуя, как нарастают в ней стремительно боль, желание и восторг, и, бесстыжая, целовала, целовала, целовала его…

* * *

– Люсенька, ты обязательно нам станцуешь в свой день рождения, – сказал Станислав Сигизмундович, подмигивая Васе и Ростику.

– Обязательно станцуй, – поддержал его Вася. – Доставь людям радость. А репетировать начинай прямо сейчас! Мы подскажем в случае чего.

Станислав Сигизмундович напевает веселую мелодию, что-то вроде польки или мазурки, отбивая такт ладонью по столу и шевеля плечами.

– Ма! – кричит Вася. – Мы ждем!

Люська, сидящая на диване, смотрит на своих мужчин, как взрослый человек на расшалившихся детей. Она устала до чертиков, от еды и вина ее разморило, и больше всего на свете ей хочется прилечь. Станислав Сигизмундович, изящно оттопырив локти, мелким бесом подлетает к Люське, склоняется в поклоне и протягивает руку. Она, тяжелая, грузная, машет рукой, отвяжитесь, мол.

– Ма! – кричит Вася. – Ну, пожалуйста! Люська кладет свою здоровенную ручищу в изящную сухую лапку старика, поднимается с дивана, жеманно склоняет голову к плечу и начинает подпрыгивать, задирая подол широкой юбки и мотая им из стороны в сторону. Она вскидывает поочередно толстые ноги с синими узлами вен, грудь ее ходит ходуном. Она сейчас похожа на ирландца, танцующего риверданс, или на престарелую одышливую танцовщицу из кордебалета, вспомнившую молодость в веселую минуту.

Трясется пол, дребезжит посуда в буфете, ваза с ветками сирени тихонько съезжает к краю стола, а Люська все пляшет, как плясала когда-то много лет назад молоденькой и глупой деревенской девчонкой на кухне своих хозяев. В конец запыхавшись, она падает на диван, рядом со спящим Мишаней, и с трудом выговаривает:

– Ну вас к богу в рай! Уморили старуху!

Вася хохочет до слез, изнемогая и вскрикивая:

– Ой, мама! Не могу больше!

Ростик смеется сдержаннее, боясь обидеть Люську, посматривает на диван, где спит Мишаня. Сон у того крепкий, он даже не пошевелился.

Пан Станислав говорит галантно:

– Люсенька, сколько знаю вас – вы совсем не меняетесь! В вас столько огня, столько страсти!

Его слова вызывают новый приступ хохота у Васи, он закрывает лицо руками и, всхлипывая, с трудом выговаривает:

– И секса!

* * *

Инга лежала в своей келье без сна, прислушиваясь к шорохам извне. Дом жил своей собственной жизнью, особенно ощутимой ночью. Он постанывал, скрипел половицами, потрескивал штукатуркой, жаловался на возраст и погоду. В стенах шуршали крошечные лапки бегающих барабашек, а на чердаке медленно ходил кто-то большой и тяжелый. Инга проспала около трех часов днем и теперь вряд ли уснет. Кровать была старинной конструкции, на панцирной сетке, провисшей почти до пола. Инге казалось, что она лежит в гамаке. Она тихонько раскачивалась и вспоминала родительскую кровать с такой же сеткой. По выходным дням она, маленькая, забиралась к родителям в кровать и начинала ходить на голове. Инга словно слышит свой радостный визг, смех мамы, притворно строгий голос папы. Потом он их бросил. Ей было семь лет, она как раз пошла в первый класс и умирала от стыда, когда приходилось говорить, что у нее нет папы, вернее, есть, но он с ними не живет.

Отец ушел не сразу. Он сперва исчезал на несколько дней – уезжал в командировки, а когда возвращался домой, то уже с порога начинал скандалить по любому поводу. Немытая посуда, брошенная на спинку стула одежда, ее школьный портфель на полу прихожей приводили его в бешенство. Он накручивал себя, подспудно испытывая чувство вины оттого, что бросает их, и ему хотелось доказать и себе, и им с мамой, что жизнь его невыносима и единственный выход – бросить их и уйти туда, где идеальный порядок, посуда вымыта, одежда аккуратно висит на вешалке, обед приготовлен, хлеб куплен, рубашки выглажены.

Инга помнит, какой ужас испытывала, когда отец начинал кричать. Подавала дневник непослушными руками, тоскливо надеясь на чудо – что он не заметит тройку по математике. Не могла отвечать на его вопросы, стояла столбом, полумертвая от страха. Однажды он ударил ее. Ни за что – придрался к пустяку, сорвал злость. Когда дома была мама, они кричали оба, а Инга, странное дело, как будто выключалась – занималась своими игрушками или читала книгу, словно и не слышала их криков. Между родителями и нею опускалась стеклянная стена. Ей было не страшно – мама дома, и все будет в порядке.

Мама! Ее нет уже восемь лет. Когда она умерла, Ингу охватило чувство горькой безысходности. Года за два до смерти мамы отец вдруг вспомнил, что у него есть взрослая дочь. Он очень хотел подружиться с Ингой, стал делать дорогие подарки, приглашал ее в театр на премьеры. Ему нравилось, что окружающие обращают на них внимание, и он с гордостью объяснял всем, даже совсем незнакомым людям, что это его дочь. Инге было неловко за него, постаревшего и плешивого, изо всех сил старавшегося выглядеть моложе, за его яркую, слишком узкую молодежную одежду, золотые цепочки и браслеты и – о ужас! – крашеные волосы немыслимого баклажанного оттенка. Отец всю жизнь занимал довольно высокие посты, сначала в областном управлении культуры, теперь в мэрии, отвечал за театры, музеи и библиотеки. Женщина, ради которой он бросил их с мамой, была актрисой оперетты, кукольного роста и соответствующей внешности. Отец влюбился в нее, увидев в роли Элизы Дулитл в «Пигмалионе». Роман их был скоротечен, как чахотка в последней стадии. Отец пылал, но семья висела у него на ногах пудовыми веригами. Инга помнит, как мама сказала ей однажды, что папа ушел и больше не вернется, помнит свою мгновенную радость и вслед за радостью растеряннось, обиду и стыд.

С новой женой отец принял и условный мир театра, изменил консервативный стиль одежды на полубогемный – стал носить шейные платки вместо галстуков, отпустил бороду, а отросшие волосы зачесывал назад. Через несколько лет он сменил Элизу Дулитл на Марицу, потом Марицу на гувернантку из «Звуков музыки». В общей сложности у него было четверо детей. Кроме Инги – девочка и два мальчика, которых она не знала. Когда отец попытался возобновить с ними закомство, Инге было уже двадцать. Она помнит, как мама сказала однажды в ответ на ее жалобы, что отец «лезет» в ее жизнь: «Твой папа, каким бы плохим отцом ни был, – он тебе не чужой!»

Удивительно, в маме не было ни обиды, ни ревности. Инга оценила ее слова, когда осталась одна. Отец взял на себя невеселые хлопоты по устройству похорон, и она впервые в жизни почувствовала к нему благодарность. Они вместе ходили на кладбище, разговаривая, неторопливо шли в самый конец его, туда, где лежала мама. Однажды, когда они сидели на скамеечке у могилы, отец признался, что был дураком, не оценил Лидочку, их прекрасные отношения, теплые семейные радости, сменив их на «призрачный и нереальный мир театра»! В его словах звучал не только обычный пафос, который так ее раздражал и без которого он, видимо, уже не мог существовать, но также и боль, за что она простила ему вечное позерство, крашеные волосы и «работу на публику» и почувствовала жалость.

Легкий шум за окном привлек ее внимание. Она повернула голову и вздрогнула, увидев за стеклом чье-то смутно белеющее лицо. Кто-то заглядывал в ее комнату из сада. Замерев от мгновенного ужаса, Инга смотрела на лицо за окном, смутно отмечая некую его странность. Человек в саду был неподвижен, и она постепенно пришла в себя. Окно закрыто, дверь тоже закрыта, она в безопасности. В комнате темно, этот вряд ли видит ее. А что, если осторожно встать, подобраться к окну и рассмотреть его хорошенько? Она поднялась с кровати и сделала робкий шаг. Человек вдруг исчез, словно провалился. Инга подбежала к окну. Никого! Куда же он делся? На кусте сирени, у которого он стоял, против окна не шелохнулся ни один лист. Призрак растворился, как будто его и не было. Тучка закрыла луну, и стало темно.

Инга вернулась в кровать. Она лежала, подтянув колени к подбородку, стремясь унять бурное биение сердца, и думала, что, пожалуй, теперь не уснет до самого утра. Вдруг ей пришло в голову, что человек, заглядывавший в ее комнату, должен вернуться домой. И если дождаться его, стоя под дверью, то можно узнать, кто это. Мысль о том, что он, возможно, живет не здесь, а в другом месте, не пришла ей в голову. Инга проворно вскочила с кровати, подбежала к двери. В коридоре было тихо. Минут через десять, когда она совсем продрогла, раздался слабый звук – кто-то осторожно отворял входную дверь. После чего наступила долгая тишина. И вдруг – шаги, совсем рядом, в коридоре. Инга зажала рот рукой, удерживая рвущийся вопль ужаса. Он что, по воздуху летел? Человек остановился и стоял молча, затаившись, как будто ждал чего-то.

Инга почувствовала, как страх на колючих липких лапках пробежал вдоль позвоночника. Что ему надо? Она до звона в ушах вслушивалась в тишину за дверью. Может, он ушел? Она вдруг вспомнила эпизод из фильма ужасов – рука убийцы с треском проламывает стену и хватает жертву за горло. Она попятилась к кровати, стараясь ступать бесшумно. Предательски скрипнула половица под ее ногой, легкий шум раздался за дверью, как будто прошелестели, удаляясь, шаги, и снова наступила тишина.

Инга торопливо нырнула под одеяло, накрылась с головой и попыталась собраться с мыслями. Ее колотило, как в ознобе. Кто-то заглядывал в ее окно в два часа ночи. «Зачем? Зачем он заглядывал ко мне? Что он хотел увидеть? Ведь в комнате нет света… А что, если, – от внезапной мысли ее обдало жаром, – это тот самый… который мучил Лену? Психопат и садист, которым руководит сумрачная и страшная жажда крови? Присутствие одинокой молодой женщины, лунная ночь возбудили его, и он не мог удержаться?»

И, если бы она спала, кто знает, может, он попытался бы открыть окно и влезть… и тогда… тогда… Ее стало подташнивать от страха – сердце переместилось в горло, спина покрылась холодной испариной, она не решалась шевельнуться. Шум автомобильного мотора на улице, подхваченный гулким ночным эхом, заставил ее вздрогнуть. Он был таким же реальным, как крик петуха на рассвете, разгоняющий всякую нечисть. Инга отбросила одеяло и побежала к окну. Яркий свет фар залил дом и сад. Она отшатнулась в глубь комнаты. Шум мотора стих, громко, металлически лязгнула дверца, и сразу же раздались неторопливые шаги по дорожке сада. Несколько мгновений спустя Инга увидела мужчину, который шел к дому. Он остановился под деревом, прямо против окна, достал из кармана галстук и, к ее изумлению, принялся повязывать его. Покончив с галстуком, мужчина стал смотреть на луну, задрав голову. Потом поднял руки над головой – потянулся. Лицо его, красивое несколько по-женски, возможно, из-за длинных волос, ярко освещенное луной, выражало довольство собой и жизнью. Он вдруг подпрыгнул, ухватился за ветку дерева и повис. Попытался подтянуться, дрыгая ногами, но безуспешно, тут же отказался от этой попытки и тяжело спрыгнул на землю. Поправил галстук, одернул пиджак и зашагал к дому. Инга перевела дух и тихонько засмеялась. Ночной кошмар рассеялся. Нетрудно догадаться, что этот гулена – Артур. Он напомнил ей отца. Как называет его Люська? Сейчас… сейчас… Курий гамзатый! – вспомнила она и снова рассмеялась.

Она стояла у окна, не испытывая ни малейшего желания вернуться в постель, и смотрела в сад. Луна заметно померкла, мир из черно-белого превращался в серый. Светало. Сорвался слабый ветер, пробежался по деревьям. Стали просыпаться птицы. Ночные страхи рассеялись окончательно. Инга почувствовала, что замерзла, и вернулась в кровать. Повозилась, устраиваясь поудобнее, и тут же провалилась в глубокий сон.

* * *

Три дамы вышли из подъезда и стояли, прощаясь и договаривая недосказанное.

– Когда же ты, Вик, предъявишь своего француза? – спросила самая старшая из трех – женщина лет сорока. – Или боишьяся, что отобьем?

– Скоро, – ответила Вика Никольская, которую все называли Вик. – Он приезжает через две недели.

– А свадьба когда?

– В июле. Если я не передумаю, – отвечала она. Женщины рассмеялись: шутница эта Вика – разве отказывают богатому иностранцу, предлагающему не дружбу, а руку и сердце?

– И сразу в Париж?

– До конца года здесь, а там посмотрим. У Фабриса контракт до декабря.

– Вик, ты теперь у нас прямо француженка! Он по-русски как?

– Нормально. Лучше, чем я по-французски.

– Везет тебе, Вик, – сказала тощая, смуглая, некрасивая Лидия. – А я себе не то что иностранца, нашенского приличного днем с огнем… Если у твоего француза есть друг, любой, хоть какой урод завалящий, – я согласна на все!

Они снова рассмеялись. Первой попрощалась женщина постарше – подошел ее троллейбус. Вика и Лидия остались вдвоем.

– Может, сходим куда-нибудь? – предложила Лидия. – Домой неохота.

– Давай завтра, – ответила Вика, не желая огорчать подружку. – У меня голова раскалывается, – соврала она. Голова не болела, но перспектива провести вечер с Лидией, которая после первого же бокала начнет жаловаться на жизнь и выспрашивать подробности романа с иностранцем, ее не привлекала. Она чмокнула ее в щеку и легко сказала: – Не грусти!

Лидия еще некоторое время смотрела вслед Вике, которая танцующей походкой двинулась вниз по улице. Она думала с завистью, что у Никольской интересная жизнь, много друзей, что она красавица, а теперь еще и француз образовался. А ей, Лидии, на роду написано сидеть на «хот лайне» всю оставшуюся жизнь, развлекать опостылевших импотентов и прыщавых недорослей, у которых свербит в причинном месте. Поубивала бы всех к такой-то матери, животных! Тьфу!

А Вика, улыбаясь своим мыслям, дошла до конца улицы и на повороте столкнулась с мужчиной, который рассыпался в извинениях, а потом сказал неуверенно:

– Вика? – И, видя, что она не узнает его, добавил: – Нас Наташа познакомила, неужели не помните?

– Теперь вспомнила, – ответила Вика, улыбаясь. Парень смотрел на нее с таким восхищением, что ей стало смешно. – Как там Наталья? – спросила она.

– Хорошо, – ответил молодой человек. – У нее все хорошо.

– Успокоилась наконец?

Наташу Круглову они называли тигрицей за неистовый взрывной характер. Вика уже собиралась спросить, как ее семейная жизнь, но вовремя прикусила язык, вспомнив, что Наташка встречалась с одним, а замуж вышла за другого, и какой-то скандал, кажется, имел место быть по этому поводу.

– Успокоилась. Я на машине, отвезти вас домой?

– Не нужно, спасибо, – ответила Вика. – Погода прекрасная, я с удовольствием пройдусь.

– Может, поужинаем вместе? – вырвалось у молодого человека. Он смотрел на нее с такой надеждой, что она заколебалась. Окинув его беглым взглядом, она подумала, что у него приятная наружность. Мальчишеская. Парень, словно угадав ее мысли, вспыхнул, и Вика усмехнулась, подумав, что мужики давно перестали краснеть. Да и девушки, впрочем, тоже. Красивый мальчик, как же его зовут? Не вспомнить. Он молча ожидал. Не настаивал, не суетился, в глазах его не появился гнусный лихорадочный блеск предвкушения, который она так ненавидела в самцах.

– С удовольствием, – ответила она наконец. – А где?

– Я знаю одно кафе… – Он запнулся, и она поняла, что на ресторан у него, видимо, нет денег.

– Прекрасно, – сказала она. – Что-нибудь поспокойнее, где подадут легкий ужин. Там есть вегетарианские блюда?

– Не знаю. – Парень, казалось, растерялся, что позабавило Вику. Она привыкла к восхищению мужчин, откровенным и циничным взглядам. Она давно не видела растерянных поклонников.

– Пошли, узнаем, – сказала она, чувствуя себя королевой, осчастливившей пажа.

Кухня в этом далеко не дешевом кафе – у мальчика хороший вкус – оказалась прекрасной. Ей подали озерную форель с тушеными овощами, и Вика подумала, что приведет сюда Фабриса, который вечно жалуется на тяжеловесные русские блюда. Людей было немного, полумрак мешал рассмотреть их лица, что создавало иллюзию полного уединения. Рояль в углу под деревом в кадке, пианист во фраке, мягкие джазовые синкопы. Приятное заведение. Они мило болтали ни о чем – о ее поездке в Италию прошлым летом, о его работе – что-то связанное с компьютерами. Вике стала понятна его отстраненность от мира – несмотря на возраст, ему, как она прикинула, не меньше двадцати семи – двадцати восьми, он производил впечатление какой-то несовременной чистоты. «Может, он девственник?» – подумала Вика. Она опьянела от вина, смеялась и даже слегка кокетничала, прекрасно понимая, что с этим парнем она ничем не рискует.

На улице он заботливо придержал ее за локоть, когда она оступилась. Вика рассмеялась – это же надо, как ее развезло! Она откинулась на сиденье машины и закрыла глаза, чтобы остановить кружение предметов.

* * *

Вика с трудом приходила в себя. Ее сотрясала дрожь – в помещении, где она находилась, было темно, холодно и сыро, пахло плесенью и влажной землей. «Как в склепе», – подумала девушка. Она лежала на спине на жесткой поверхности – на полу? Попытавшись встать, она поняла, что связана. Движение отозвалось болью во всем теле, и она застонала. Ныли связанные руки, затекли спина и шея. Где она?

Мрак слегка рассеялся, и она увидела бледную вертикальную полоску очень узкого окна справа. Не сразу Вика поняла, что окно закрыто портьерой, а может, заколочено. И от вида этого жуткого окна, от мерзкого удушливого запаха нежилого помещения и связанных рук ее окатила жаркая волна ужаса. Она вспомнила ужин в кафе, мальчика… Мальчик? Сексуальный маньяк? Не может быть! Он такой… чистый! Он не похож на маньяка! Маньяки не такие… А какие? Они провели приятный вечер, много смеялись, и он ни словом, ни взглядом не вызвал в ней сигнала опасности, а ей ли с ее опытом не распознать истинной сущности любого мужика? Неужели он притворялся? Так притворяться нельзя. Он сказал, что отвезет ее домой, усадил в машину и… дальше Вика ничего не помнила. Пустота. Дурацкая шутка… насмотрелся фильмов ужасов, заигрался в свои компьютерные игры. Она цеплялась за спасительную мысль о нелепой шутке, но тоска смертная уже заползала в сердце.

«Спокойно, спокойно, – повторяла она, облизывая сухие губы. – Я жива, это главное. Поганец, опоил меня какой-то дрянью! Если бы удалось развязать руки… Без паники, Вик, без паники! Ты попадала и не в такие переделки! Вспомнить хотя бы ту озверевшую пьяную компанию… в новогоднюю ночь… Успокойся!»

Она подергала зубами веревку, стягивающую запястья. Безнадежно. Что же делать? Если бы рядом была острая поверхность… как в фильме, где жертва перетирает путы… Она попыталась сесть. В склепе, как она окрестила помещение, стало светлее. Видимо, глаза привыкли. Или рассвет наступил. Окно проступило отчетливей. Ее не хватятся несколько дней… завтра и послезавтра у нее выходные.

«Зачем? – думала она в отчаянии. – Пугает? Ну, не может же он на самом деле… такой славный мальчик… знаком с Наташей… когда же это было? Лет пять-шесть назад…»

Она вздрогнула от звука открываемой двери. На пороге стоял человек. Лицо его оставалось в тени.

– Послушайте, – сказала Вика, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, – что происходит? Сию минуту развяжите меня! Что за шутки?

Человек в дверном проеме не пошевелился. В его неподвижности и молчании она почувствовала приговор.

Только не молчать, думала Вика лихорадочно. Только не молчать! Она ведь актриса, у нее великолепный голос. Говорить, говорить… неважно, что… Главное – не молчать! Если он псих, то слушает не смысл, а интонацию!

– Послушайте, развяжите меня! – сказала она громко. – Пожалуйста! У меня затекли руки. Мне больно. Развяжите меня, и мы поговорим. Где-нибудь в другом месте, где не так холодно и сыро. Наталя была моей подружкой… мы с вами знакомы целую вечность, правда? Пожалуйста!

Человек подошел к ней и сильно ударил ее ногой, обутой в грубый башмак с металлическим рантом. Вика закричала и попыталась откатиться в сторону. Она испытывала уже не страх, а животный ужас. Удар следовал за ударом.

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – кричал мужчина истерично, и за каждым новым «ненавижу» следовал удар.

– За что? – простонала Вика. – За что?

Боль была такой сильной, что она на мгновение потеряла сознание.

– Дрянь! Я уничтожу ваше подлое грязное гнездо! Из-за таких, как ты… Париж… Ты не выйдешь отсюда! Падаль! Заразная падаль! Ненавижу! Ненавижу!

Исступленный высокий голос метался по помещению, отражаясь от стен и потолка. Заметив, что она без сознания, мужчина выбежал из комнаты и через несколько минут вернулся с ведром воды. Вика очнулась от ледяного потока, льющегося в лицо. Она захлебнулась и закашлялась. Новые удары, боль… которая сводит с ума.

– Не убивай, – простонала она, – я… я все… что хочешь… пожалуйста… пожалуйста…

Мужчина стоял над ней, грудь его бурно вздымалась. Бешенство постепенно отпускало его. Он чувствовал усталость, пустоту и печаль, как всегда, после… Голова его кружилась.

– Я тебя ненавижу, дикий лебедь! – сказал он почти спокойно, медленно, с трудом выговаривая слова. – Я ненавижу вас всех, дикие лебеди! Я объявляю вам войну! Священную войну! – Он со всхлипом перевел дыхание. – Всех до одного! Да!

Он поднял голову к потолку и закричал протяжно, с переливами, подражая крику птицы:

– У-у-у-и-и-и-у-и-и!

«Какие лебеди? – думала Вика, умирая, не чувствуя больше ни боли, ни страха, ни сожалений, а лишь безмерное удивление. – Какие лебеди? Почему?»

Глава 11

День третий

– Ши-Бон, – сказала Инга, – я нашла кое-что!

– Инга, – заявил Шибаев, – я подохну, если не увижу тебя. Я приеду через сорок минут. Жди меня не на остановке, а за школой. Там, где березовая роща. Поняла?

– Ты предлагаешь мне покинуть наблюдательный пост?

– Не предлагаю, а приказываю! Ясно?

– Ясно! Я тоже соскучилась. Если ты не появишься через сорок минут, я уеду автобусом, и мы разминемся.

– В березовую рощу шагом марш! Стоять и ждать меня. Через тридцать минут буду.

Они накупили еды в гастрономе напротив шибаевского дома. Бросив пакеты прямо в прихожей, забыв включить свет, Шибаев стиснул Ингу в объятиях, она встала на цыпочки и подставила ему губы.

– Я люблю тебя, – твердил Шибаев. – Я тебя очень люблю! Я тебя так люблю, что… что… Я люблю тебя!

Он повторял снова и снова, что любит ее, отмечая краем сознания, как легко произносит слова, которые не говорил еще ни одной женщине. Инга стала частью его самого, он уже не верил, что не знал ее всю жизнь. Желание видеть ее постоянно, дотрагиваться до нее, слышать ее голос, смотреть, не отрывая глаз, как она одевается, пьет кофе, накрывает на стол, смеется, желание заласкать и зацеловать ее достигло такого накала, что Шибаев не мог думать ни о чем другом.

– Инга! Девочка моя любимая! Ненаглядная, родная, чудо мое!

Он произносил эти слова постоянно, обращался к ней в мыслях, разговаривал с ней, безумно скучал, даже назвал Алену, попавшуюся ему во дворе, Ингой и покраснел, как мальчик…

«Неужели так бывает? – думал он. – А если бы я не пошел в зоопарк с Павликом или пошел туда в любой другой день, и мы бы не встретились… И я бы так никогда и не узнал, как это бывает…»

Если бы… если бы… Что толку раздумывать, что было бы, если бы случилось не так, а этак… Судьба – сумасшедший изобретатель вечного двигателя, и пытаться доискиваться смысла и логики в ее выкрутасах – пустое занятие.

– Я тебя больше не отпущу, – говорил Шибаев. – К черту! Я места себе не нахожу. Дурацкая затея! Хватит!

– Кто-то заглядывал ночью в мое окно, – сказала Инга.

– Когда?

– Ночью. Около двух часов. Я не спала, к счастью…

– Похож на кого-нибудь из жильцов?

– Не знаю. Темно было. Луна освещала его сзади… Знаешь, я все время пытаюсь понять, что так напугало меня… То, что ко мне кто-то заглядывал ночью, само по себе жутковато, но было еще что-то…

– Что?

– Не знаю. Не могу понять. Какая-то странность.

– Это был мужчина?

– Не знаю.

– Ты думаешь, это могла быть женщина?

– Не знаю!

– Как, по-твоему, можно отличить женщину от мужчины, не видя лица?

– Ши-Бон, ты зришь в корень. Даже не видя лица, мы знаем, кто перед нами – мужчина или женщина. Как правило, знаем. А я не знаю. Именно в этом все дело. Я не поняла, кто это был. А почему?

– Почему?

– Не могу понять.

– Разберемся. Какое расстояние там от земли до окна?

– Метра полтора, я думаю. Там высокий фундамент. Лицо… Ши-Бон, я поняла, в чем дело!

– Он был маленького роста, да?

– Да. Как ты догадался?

– Если бы он был высокий, ты бы не сомневалась в том, что это мужчина.

– Но если он маленького роста, он мог встать на карниз, который идет вокруг дома. Я теперь припоминаю: я видела только голову, запрокинутое лицо, ни шеи, ни плеч… Почему он не встал на карниз?

Шибаев хотел сказать, что, возможно, человек стоял на карнизе, но промолчал. Он видел, что Инга напугана, и не хотел пугать ее еще больше. То, что он услышал, ему не понравилось.

– Если бы я спала, он мог влезть в окно, – сказала Инга.

– Окно было открыто?

– Закрыто, конечно. Но открыть его ничего не стоит. Рамы старые, я утром посмотрела. Поддеть ножом и дернуть хорошенько – и все…

– Инга, – сказал он как можно убедительнее, – одно дело – подглядывать, а другое – взламывать замки. Любителей подглядывать много, поверь мне. Ты сама сказала, что там нет занавесок и ты вся на виду. Может, шел мужичок вечером по улице, увидел случайно да решил присмотреться поближе. Окно с улицы видно?

– Не думаю, дом стоит в глубине сада… хотя… не знаю. Надо проверить.

– Инга, я говорил с моим бывшим коллегой, – сказал Шибаев небрежным тоном, приняв решение, – с тем, от которого фотографии, передал ему всю информацию и…

– Ши-Бон, не сочиняй! – перебила его Инга. – Ничего ты ему не передал. Не бойся за меня, дурачок. Ты знаешь, я сначала испугалась, а потом подумала, если это он… Мы его поймаем! Нас двое, а он один. Мы знаем о нем, а он о нас – нет. И Люську я не могу бросить – у нее день рождения послезавтра, она просила помочь. Да, совсем забыла! – закричала вдруг Инга, вскочила с кровати и побежала в прихожую. Возвратилась через минуту со своей сумочкой, раскрыла, покопалась и вытащила пластиковый пакетик. Протянула его Шибаеву.

– Что это?

– Результаты обыска! Ярлычок от ювелирного изделия! Артикул изделия, название магазина, правда, сокращенно, но поскольку не оригинально, то понятно. «Самоцветы», видишь, «самоцв» – все, что поместилось. И больше ничего. В моей комнате вообще мало вещей. Этот ярлык завалился за матрац. Наверное, Лена держала свою драгоценность под подушкой. Я подумала, Ши-Бон, а если это подарок? Мы можем узнать, от кого?

– Попробуем, – сказал Шибаев. – Что еще, кроме ночных посетителей и ювелирных изделий?

– Ши-Бон, я наконец увидела короля Артура. Возвращался домой под утро. С галстуком в кармане. Страшно довольный, как котяра, сожравший банку сметаны. Пытался подтянуться на дереве. Вел себя легкомысленно, как мальчишка. Но днем, я думаю, он солиден и импозантен. Мэтр.

– Ты что, в засаде сидела?

– Да. Стояла у окна, спать не хотелось… Знаешь, как Люська его называет?

– Как?

– Курий гамзатый!

– Красиво.

– Мне тоже нравится. Она всем им дала клички. А ты знаешь, что такое «болдырь»?

– Знаю! Бастард.

– Откуда? – удивилась Инга.

– Слышал где-то. Это твой дружок в красной курточке?

– Он самый. А еще мы имели долгую беседу с Тамирисой. Она призывала меня работать с энергетикой и надеяться на космос. И убеждала, что женщина должна быть пикантной и женственной. Чисто визуально. Я дала себе слово записывать все, что она говорит. Не забыть купить тетрадку. Люська называет ее Лихоманкой.

– Инга, – Шибаев заглянул ей в глаза, – тебе все это страшно нравится? Признавайся!

– Признаюсь. Нравится. Я чувствую себя зрителем в театре, где дают неизвестную пьесу. Я никогда не подозревала, что люди такие разные. Каждый человек – отдельный мир. Мне интересно, и я с нетерпением жду продолжения. Я умираю от желания посмотреть на Мару – леди Годиву. Особенно после того, как я увидела Артура, гуляющего по ночам. Ши-Бон, я обещаю тебе написать книжку про всех этих людей.

– Напиши лучше про меня.

– Ты будешь в моей книжке самым главным героем! Суперсыщик Ши-Бон Великолепный, или Ши-Бон, Стреляющий-без-промаха. Гроза бандитов, серийных убийц и мафиози, защитник вдов и детей. Хочешь?

– Хочу. Не только в книжке. Хочу быть самым главным героем в твоей жизни.

– Так, а где же наша золотая рыбка? – Инга ткнулась лбом в грудь Шибаева. – Время загадывать желания!

– Инга, – сказал Александр, отрывая ее от себя, чтобы заглянуть в глаза. – Инга, а что будет дальше?

– Не знаю, – ответила она не сразу, серьезно глядя на него. – Не знаю, Ши-Бон. Давай не будем пока про нас, ладно?

– Как хочешь. Но ты…

– Я подумаю! Честное слово, Ши-Бон, я крепко подумаю. Это я тебе твердо обещаю.

* * *

Расставшись с Ингой у школы и в тысячный раз наказав ей быть осторожной, Шибаев поехал к Борису Марковичу Лембергу, известному в городе психиатру, свидание с которым ему устроил адвокат Алик Дрючин. Когда он обратился к Алику с просьбой, тот деловито спросил, даже не поинтересовавшись, зачем ему нужен психиатр:

– Тебе какого – старого или молодого?

Шибаев не знал и спросил, в свою очередь:

– А какая разница?

– Старый с тобой разговаривает, молодой прокручивает на тестах.

– Давай старого! – решил Шибаев.

Борис Маркович оказался действительно немолод. У него было тщедушное тело и большая голова, которая казалась еще больше из-за вьющихся седых кудрей, столбом стоящих над ушами. Мощный лоб переходил в обширную лысину, черные выпуклые глаза прятались за толстыми линзами очков. Он сидел за старинным письменным столом, абсолютно пустым, если не считать маленькой блестящей металлической фигурки дракона с раскрытыми перепончатыми крыльями, присевшего на россыпь остроконечных бледно-лиловых кристаллов аметиста. Руки он сложил перед собой, а туфли сбросил. Шибаеву, когда он вошел, бросились в глаза ноги психиатра в зеленых шерстяных носках.

– Ну-с, молодой человек, – сказал Борис Маркович, наклонив голову к правому плечу и рассматривая усевшегося на стул по другую сторону стола Шибаева. То есть Александр предположил, что психиатр уставился на него, ибо трудно было определить, куда именно смотрит Борис Маркович – взгляд его, мелькающий, как живое существо за толстыми стенками стеклянной клетки, был неуловим. – Какие жалобы?

– Жалоб нет, – ответил Шибаев. – Есть проблемы.

– Да? – удивился психиатр. – Какие проблемы?

– Профессиональные. Я веду расследование убийства…

– Вы из полиции?

– Нет. Я веду частное расследование. Работаю самостоятельно.

– Как интересно! – обрадовался Борис Маркович. – Частный детектив? Как Ниро Вулф? Мой любимый герой. Хотя, должен вам заметить, многие сюжеты о Ниро Вулфе не выдерживают критики. Это только в романах человеческая природа многообразна. Ничуть не бывало, поверьте мне. Поведение человека укладывается в ограниченное число схем. По пальцам можно пересчитать. Рассказывайте! – Он подпер подбородок ладонями и приготовился слушать.

– Погибла молодая девушка, – начал Шибаев. – Садист держал ее взаперти на даче, нанес ей множество неглубоких ножевых ран, бил. Но не изнасиловал, она умерла девственницей.

– Он ее убил?

– Нет, ей удалось вырваться, почти раздетая, босиком, она бежала в снегопад… Помните, в конце марта вдруг повалил снег? Бежала через луг, сама не зная куда. На старой окружной дороге, которой сейчас почти не пользуются, ее сбила машина, и она умерла спустя десять часов, не приходя в сознание.

– Печально, – пригорюнился психиатр. – И что вы хотите?

– Я хочу получить от вас психологический портрет преступника.

– У вас есть ее фотография?

– Вот, – Шибаев протянул конверт с двумя снимками Лены.

Борис Маркович снял очки и уткнулся в фото. Он рассматривал их довольно долго, при этом фальшиво мурлыкал какой-то мотив, покачивая в такт головой. Шибаев терпеливо ждал. Он не видел ног психиатра, но почему-то был уверен, что он пританцовывает под столом в своих зеленых носках. Наконец Борис Маркович отложил фотографии и надел очки.

– Ваш подопечный болен, – сказал он. – Я готов его проконсультировать.

– Его еще нужно поймать.

– Поймаете. Слушайте внимательно. Я, конечно, не фокусник, чтобы сказать, идите, молодой человек по такому-то адресу, он там сидит, вас дожидается. Но в общих чертах я его вижу. Он – мститель.

– Мститель?

– Да. Борец за идею. Он несет миссию. Возможно, ущербен физически, не способен на половой контакт, но не обязательно. Боится женщин, стесняется или ненавидит. Пережил психическую травму, возможно, в раннем детстве или юности, когда психика особенно ранима.

– Какую миссию?

– Не знаю. Любую. Не суть важно. Связанную с женщиной. Допустим, идея освобождения мира от скверны, связанной с женщиной известного толка.

– Но это же была молоденькая девочка! За что ей мстить? Она и нагрешить-то не успела.

– Между прочим, чем не идея? Убивать девственниц, пока они не успели согрешить. Нет! Это было бы милосердие, с точки зрения убийцы. Он не стал бы над ней издеваться. А наш пациент свою жертву ненавидел. Что вы знаете о ней? Проанализируйте все, что вам о погибшей известно. В этой девушке было нечто, подтолкнувшее – назовем его Икс, – толкнувшее мистера Икс на действия.

– Девочка из провинции, приехала в большой город, собиралась уехать за границу на работу… У нее с собой были деньги, довольно большая сумма.

– Деньги – побочный фактор. Допускаю, что Икс взял деньги, но умыкнул ее не из-за денег.

– А… а что можно сказать о его социальном статусе?

– Образован. Относительно молод. Вроде вас. Родился и вырос в городе. Не женат. Прекрасно мимикрирует. Уверен, это не первое его дело. И не последнее. Что еще? – Он развел руками: – Все! Я не волшебник. Хотите чаю?

– Что? – не понял Шибаев.

– Чаю хотите? У вас очень интересная работа, молодой человек. Я бы с удовольствием поговорил с вами и задал кое-какие вопросы. Так какой вам? Чай какой? – пояснил он, видя недоумение посетителя.

– Я вам очень благодарен, – сказал Шибаев, – у вас богатый опыт. К сожалению, мне пора. Я действительно не могу остаться. Сколько я вам должен?

– Борода не делает козла раввином, – ответил психиатр. – Это об опыте. Вы знаете его, правда? – спросил он вдруг, как выстрелил, глядя на поднявшегося Шибаева снизу вверх. – Ничего не должны. Когда поймаете, придете и расскажете. Договорились? И осторожнее, он изобретателен и жесток. Помните: в силу своего состояния Икс практически не обладает инстинктом самосохранения. Ergo[8], – Борис Маркович сделал выразительную паузу и потыкал указательным пальцем воздух перед собой, – не останавливается на полпути!

Шибаев вышел от психиатра, спрашивая себя, что из услышанного можно воспринять всерьез. И кто из известных ему людей подходит к трафарету, нарисованному Лембергом. Он подошел к своей машине, уселся за руль и задумался. Сунул руку в карман, нащупал полиэтиленовый пакетик, удивленный, вытащил его. Ярлык из «Самоцветов»! Он совсем забыл о нем…

– Это ваше изделие? – спросил он мужчину с ошалевшим лицом человека, задающего себе вопрос, а что он вообще тут делает, сидевшего на кассе крошечного пустого магазинчика со всякой ювелирной и галантерейной дребеденью – недорогими украшениями из стекла и пластика, заколками, бантиками, кошелечками, шарфиками и т. д. Тот передвинул папиросу в угол рта, взял ярлык, присмотрелся. Здоровенные ручищи его были покрыты бурой шерстью. Под большим пальцем на левой руке расползлась наколка «Леша» и кривоватый якорь. Он перевел взгляд на Шибаева и сказал сипло:

– Наше.

– А что это было? – спросил Шибаев, отмечая нелюбопытство мужчины.

– Позолоченные сережки с кораллами, – ответил тот.

– А кто купил, не помните?

– Помню, – сдержанно ответил кассир, и в голосе его прозвучало презрение.

– Кто?

На лицо мужчины легла тень. Он пожевал губами, посмотрел в окно на улицу и наконец сказал, как плюнул:

– Пидор в маникюре.

– Кто? – не понял Шибаев.

– Пидор в маникюре, – повторил мужчина. – С длинным волосом, как у бабы. – Шибаев с трудом удержал усмешку. – Приехал на черной «Тойоте», штаны – во! – Мужик расставил руки в стороны. – И одеколон, как у бабы! И прическа тоже!

– Когда, не помните?

– Сегодня у нас что? – задумался кассир. – Десятое? Ну, значит, месяца полтора назад, в конце февраля или начале марта, – выговорив длинную фразу, он замолчал.

– У вас хорошая память, – похвалил Шибаев.

– Их было всего два комплекта, – объяснил мужчина. – Один забрала Светка из гастронома, вон, видишь, через дорогу, а другой – этот. Я почему запомнил – Светка, дура, прибежала на другой день, хотела купить для сестры такой же, а он, этот, ну только что, прямо на глазах, забрал. Знал бы, что Светка придет, не продал бы…

– Торговая точка ваша? – спросил Шибаев уже от двери.

– Женкина, – не удивился мужик, – пропади она пропадом!

«Пидор в маникюре, видимо, Артур, – подумал Шибаев, поворачивая ключ в замке зажигания. – В нашем полку прибыло».

* * *

Поздно вечером позвонил Гений дзюдо и сказал, что надо бы встретиться. Был он, как всегда, сдержан и немногословен.

– Я тут поспрошал насчет работы, есть зацепки. Завтра в десять встреча с заказчиком.

– Степаныч, в десять я никак не могу, занят, – ответил Шибаев, чертыхнувшись про себя.

Плюто продолжал, как будто не слышал:

– Заказчик – серьезный человек, не мелочовка. Если договоритесь, считай, что будущее у тебя есть.

– Я не могу, правда, – Шибаев чувствовал себя неловко, – в любое другое время – пожалуйста. В десять не могу!

– Саша, ты не понимаешь! – Тон у Плюто стал резким. – Это большой человек. Два раза повторять не станет. Завтра в десять – и точка. Не подведи старика. Ты понял?

– Понял, – ответил Шибаев. – Буду.

– Вот и лады, – обрадовался Плюто. – Заеду за тобой в девять тридцать. Бывай.

Шибаев положил трубку, испытывая двойственное чувство. Завтра в десять они условились с Ингой о свидании, она будет ждать. Но и встречу с заказчиком, от которой зависит его будущее, со счетов не сбросишь. Если они договорятся, то можно послать к черту опостылевшее агентство. Передать материалы по Лене Савенко тому же Тротилу и начать новую жизнь.

Он набрал номер Инги, но она не ответила. Он сделал еще три попытки, но Инга не отвечала, видимо, уже спала. Завтра, сказал он себе, позвоню завтра утром, но на сердце у него было неспокойно. Если он не дозвонится до нее утром – неизвестно, что с ее телефоном, – и не приедет, то Инга будет звонить сама, и он скажет ей, что занят и приедет позже. Ничего страшного, она поймет, убеждал он себя. Встреча займет не больше часа. Они с заказчиком присмотрятся друг к другу, а детали обсудят уже потом. И он сразу же помчится в Посадовку и с места не сдвинется, пока она не появится. Шибаев уговаривал себя, испытывая угрызения совести и чувствуя себя предателем. Напрасно повторял он мысленно, что Инга достаточно осторожна и ничего с ней не случится, – настроение было испорчено. Он с трудом удерживался от того, чтобы позвонить Плюто и отказаться от встречи.

* * *

«…– А княжна здорова ли? Где она?

– Догадалась, что не ко мне приехал, мой кавалер, – усмехнулась княгиня. – Здорова, что ей сделается? Любовь молодым паннам только на пользу. Сейчас позову ее, да и переоденусь заодно. Сегодня мы гостей не ждали, уж не обессудь.

Одета княгиня была по-домашнему, в старое линялое платье, поверх него – вытертая меховая жилетка, на ногах – грубые крестьянские башмаки. Она направилась было к двери, собираясь позвать дочь, но не успела. Дверь распахнулась, и Елена стремительно вбежала в горницу – татарин Чехла уже сообщил ей новость. Задохнувшись от быстрого бега, румяная, как вишня, стала она посреди горницы, глядя на гостя. И такая радость светилась в ее прекрасных глазах, что сердце Скжетуского замерло. Он вскочил ей навстречу ручку целовать, а когда старая княгиня вышла, то и к устам приник.

– Я не ждала тебя, ясновельможный пан, – Елена подняла на него сияющий взгляд. – Да не целуй же ты меня так, негоже! – добавила она тише.

– Как же мне не целовать тебя, – отвечал рыцарь пылко. – Мне мед не так сладок, как твои уста, панна. Мне жизни нет без тебя! И если бы не князь, что отправил меня с оказией, то и не знаю, право…

– Князь знает про нас?

– Я рассказал ему все. Чем ты меня приворожила, моя панна? Света за тобой ясного не вижу! Ослепила меня!

– Ослепление твое – не приворот, пан, а промысел Божий!

– Не знаю, не знаю… Божий ли… Ты мне, панна, как живая являешься, а лишь протяну руку – сразу исчезаешь! Как будто дразнишь… Но теперь не исчезнешь, – шептал Скжетуский, покрывая поцелуями ее лицо. – Не исчезнешь, навсегда мы связаны с тобой словом… Скажи, панна, любишь ли?

Елена опустила глаза. Помедлив, сказала дрогнувшим голосом:

– Как никогда никого на свете еще не любила, ясновельможный пан!»[9]

Любимая сцена из любимого романа. Сцена, которую пан Станислав знал наизусть, она отзывалась в нем собственными далекими юношескими воспоминаниями о прекрасной панне… нежных потупленных глазах, тонких загорелых руках, ярком румянце… Первая любовь где-то на туманном рассвете жизни. В начале прошлого века. Боже, какой же он старый!

Соседская девочка Мадзя, гадкий утенок с исцарапанными коленками и локтями, товарищ по играм, сорванец, удиравший с уроков музыки и прятавшийся под балконом в кустах жасмина, в один прекрасный день превратилась в панну Магдалену, удивительное, тонкое, неземное создание. Любовь обожгла его, тринадцатилетнего, ударила под дых, сбила с ног, и он, задыхаясь, судорожно открывал и закрывал рот, как несчастная рыба на кухонном столе. Растерянный и оглушенный, не смел поднять на нее глаза. Он стал стеснительным, угловатым и грубым, подглядывал за ней, прячась за деревьями и занавесками, а она, взрослая барышня в кружевных перчатках, под кружевным зонтиком, проплывала по улице, как маленькая изящная белопарусная яхта. В костеле он сидел позади их семейства – родителей и двух младших братьев, жадно смотрел и не мог насмотреться на светлые завитые локоны, край щеки… Сладкая боль пронзала его. Однажды увидев ее с молодым человеком с тросточкой и при часах на цепочке, он убежал в самый дальний тенистый угол сада и долго рыдал, не в силах остановиться, призывая кару небесную на голову соперника, желая ему смерти… Как мучительно завидовал ему, взрослому и самоуверенному…

Всматриваясь в прошлое, пан Станислав особенно ярко видел себя в свои тринадцать лет. Он пережил войну, страх, унижения и безнадежность, смерть любимых людей… другие любови… Столько всего было в его жизни… Но панна Магдалена, их жаркие поцелуи в кустах цветущего жасмина до сих пор отдавались в нем сладко и томно… Где та панна Магдалена? И след простыл. Закружила, завертела их судьба, разнесла в разные стороны. Если и жива, то вспоминает ли его, окруженная внуками и правнуками?

Милое девичье лицо, веснушки на переносице, тонкие прядки волос – светлые и потемнее, цвета гречишного меда, ласковые глаза… Какого же они были цвета? Он попытался представить себе ее лицо, и на короткий пронзительный миг она появилась перед ним – прищурясь от солнца, смотрела ему в глаза и смеялась… Серые! Яркие, сияющие, серые с голубизной и желтыми точечками вокруг зрачка… О, панна Магдалена, панна Магдалена! Подруга детства Мадзя, смешливая соседская девочка с косичками.

Как быстротечно время! Мчится, не останавливаясь ни на миг, и не догонишь! Оглянуться не успеешь, как ускользнуло оно, а ты сидишь на пороге вечности, перебирая гладкие теплые камешки событий, полузабытых имен и лиц, радостей и печалей… Как быстро… как быстро…

И решения, которые ты принимаешь… жизнь заставляет… и ничего не вернуть, ничего не изменить. Сгибаешься под грузом лет и решений, и неизвестно, что давит сильнее…

Пан Станислав сидел под яблоней, книга на коленях, глаза закрыты. И всякий, кто его видел, думал, что разморила старика жара, задремал он в тени. И невдомек было никому, что он отправился в далекую страну своего детства, туда, где ему тринадцать, где ждет не дождется его подружка Мадзя, машет нетерпеливо рукой, зовет…

Глава 12

День третий (заключение). И четвертый

– Инга! – позвала Хабалка, без стука вваливаясь в келью-кухню. – Ты бы помогла, мы совсем зашились. – Была она озабочена, распарена, видимо, возилась у плиты.

– Конечно, Людмила Ивановна, – отозвалась Инга, откладывая купленную в городе книгу и поднимаясь с постели. – А что делать нужно?

– Поедешь с Васенькой в кондитерский цех, заберешь торт, моя кума там работает завпроизводством, я бы сама, но не успеваю, хоть разорвись. Студень ставить пора, буженину тоже не бросишь… Потом овощи резать надо, когда вернетесь. Ростик погнал за водкой, думала, хватит ее, а посчитала, так лучше докупить, один Петрович пьет как лошадь, ему сколько ни дай – все мало, ведро вылакает и не почешется, алкаш чертов! – объясняла Люська взволнованно, не столько Инге, сколько себе самой, загибая пальцы. – Я на огород, а ты зайди к Васеньке, скажи, что готова!

Инга постучала в дверь Люсиной квартиры, но ей никто не ответил. Она постучала сильнее. За дверью было тихо. Она толкнула дверь и вошла. В комнате никого не было. Шевелилась занавеска на окне, плавали разноцветные рыбки на экране компьютера. Инга, недолго думая, подошла к нему, положила руку на мышку. Рыбки исчезли, и на экране появился английский текст. Вверху название источника – World Encyclopedia of 20th Century Murder. Знакомое издание. Ниже – название главы – De Kaplany, Dr. Geza, 1926 г., U. S.[10] – и текст.

Инга присела на кресло и стала читать скупые строчки истории доктора Гезы и его жены: «Прекрасная модель, миссис Геза де Каплани, была замучена до смерти своим мужем-врачом. В анналах «медицинских» убийств трудно найти убийство, более бесчеловечное, чем убийство доктором де Каплани своей жены. Прекрасная девушка… буквально преследуемая влюбленным молодым преуспевающим врачом госпиталя Шомберга в Сан-Хосе, Калифорния… Пышная свадьба… Очень скоро молодая жена обнаружила, что муж ее – странный и непредсказуемый человек. Будучи импотентом, неспособным иметь секс со своей прекрасной женой, параноидально ревнивый, он подозревал ее в сексуальных контактах с общими друзьями… Решил отомстить… Соседи, услышав душераздирающие крики, заглушаемые громкой музыкой, вызвали полицию… Дверь долго не открывали… наконец распахнулась, и доктор де Каплани предстал перед толпой полицейских и соседей в резиновых перчатках, весь в крови… Полицейские бросились в спальню. Жена доктора лежала на кровати, связанная, изрезанная… море крови…»

Услышав легкий шорох позади себя, Инга вскрикнула и поспешно обернулась. Вася, бесшумно подъехавший на своей коляске, смотрел на нее с непонятным выражением на лице.

– Извините, – пробормотала Инга, – ужас какой!

– Да, – сказал Вася, все так же глядя на нее, – человек – изрядное животное!

Инга опустила глаза. Испуг прошел, осталась неловкость.

– Извините, – повторила она, – вас не было, и я не удержалась… Поехали?

– Я просил маму не беспокоить вас, я бы и сам справился. – Тон у Васи был дружелюбный, он, улыбаясь, смотрел на нее. – Но она не любит, чтобы я ездил один.

– Ничего страшного, – ответила Инга поспешно, – я не занята.

– Тогда вперед! – скомандовал Вася, разворачивая коляску. В коридоре он подъехал к кладовке, дернул за ручку двери, взял стоящие у самого входа костыли, поместил их между коленей. Инга, наблюдавшая за ним, бросилась было помочь, но Вася остановил ее, сказав: – Спасибо, я сам!

Он ехал по дорожке сада, Инга шла рядом по траве. Они направлялись к сараю, служившему гаражом для двух машин – Артуровой и Васиной. Когда они огибали дом, Инга увидела болдыря в красной курточке, изо всех сил удиравшего к забору. Он бежал, тяжело переваливаясь на кривых ногах, достиг забора, отодвинул в сторону доску и с трудом пролез в дыру. Доска, качнувшись, встала на место.

– Странный мальчик, – сказала Инга. – Бросал в меня камни.

– Он так выражает свое восхищение, – улыбнулся Вася. – И я его понимаю. – Он заметно осмелел и часто взглядывал на Ингу.

У сарая Вася, ловко опираясь на костыли, выбрался из коляски и скрылся внутри. Через минуту Инга услышала шум мотора, и небольшая, похожая на жучка белая машина осторожно выползла из ворот. Инга уселась рядом с Васей. Машина, проехав по неширокой аллее сада, свернула на улицу…

Они привезли торт. Инга с трудом затолкала его в холодильник. Из погреба, как из преисподней, появился Ростик, сгрузивший там спиртное – в холодильник оно не помещалось. Опустил крышку, приветливо поздоровался с Ингой, соединив взглядом ее и Васю. Хабалка, как злая мачеха, тут же дала Инге новое задание – резать овощи для салатов, колбасу и сыр, потом разбирать благоухающее лавровым листом мясо для студня, укладывать его на плоские блюда, заливать густым желтым бульоном и украшать звездочками из морковки и дольками лимона, чем та и занималась до наступления темноты, удивляясь про себя, зачем нужна такая прорва еды.

В восемь Хабалка наконец отпустила Ингу, и та без сил свалилась на постель, отказавшись от ужина. Люська не настаивала. Она тоже устала и хотела только одного – дернуть стопарик и добраться до постели.

* * *

Инга проснулась среди ночи, словно ее толкнули. Схватила часы с тумбочки, поднесла к глазам. Половина второго. Уселась на постели, раздумывая. Она уже знала, что сделает, и пыталась доказать себе вопреки доводам рассудка, что поступает правильно. Иначе зачем она здесь? Соскользнув с кровати, не зажигая света, она подошла к окну. Как и в прошлую ночь, было полнолуние. Сад, залитый голубоватым лунным светом, был неподвижен и тих. Инга бесшумно натянула джинсы и свитер, обула кроссовки, постояла минут пять у двери, прислушиваясь. Дом спал. И барабашки не бегали в стене, как обычно. Видимо, тоже спали. А может, резвились в лунном сиянии где-нибудь в укромном углу сада. Она осторожно отворила дверь и выскользнула в коридор. На цыпочках пересекла его и вышла на крыльцо. Двинулась вдоль стены дома, чувствуя себя мишенью в ярком лунном свете, и почти упала в густые кусты сирени. Перевела дух. Было по-прежнему очень тихо. Вчера Невидимка, как она окрестила ночного незнакомца, появился около двух. Если он верен своим привычкам, то и сегодня появится в то же время. Она уселась на принесенную еще днем доску, найденную за сараем, и погрузилась, как в стоячую воду, в густой грибной запах влажной земли и молодой зелени. Юная крапива несильно обожгла ей руку.

Инга укрылась в густой тени кустов, как в домике. Ей была видна кривая скамейка недалеко от крыльца, два ящика под яблоней – на них сидели днем Трембач и Витек, большой камень, на котором Тамириса колола орехи, выщербленные кирпичи вдоль дорожки… Сейчас все предметы утратили объем и казались двухмерными. Инге казалось, что она растворяется в прохладном ночном воздухе. Вдруг ей почудилось, что она перестала отбрасывать тень. Минуту назад она отчетливо видела свою тень на траве в просвете между ветками, и вот ее нет… Исчезла! Инга судорожно вздохнула. Мигом припомнились истории про упырей и нечистую силу, которые, как известно, не отбрасывают тени. Она ощутила дыхание за спиной – и резко обернулась. Никого! Да что это с ней? Она заставила себя протянуть вперед руку. Фу, глупость какая! Есть! Есть тень! Вон она! Черная, густая, странно вытянутая…

Сад замер. Ни шороха, ни звука, ни вскрика ночной птицы. Только в ушах звенит тоненько и остро. Страх, непонятный, иррациональный, нарастал в ней, грозя перейти в панику. Домой! Инга привстала с доски, собираясь со всех ног кинуться к дому, как вдруг услышала рядом легкий шелест. Колени ее подогнулись, и она опустилась назад на доску, вцепившись изо всех сил в ее неровные края. Звон в ушах превратился в громовые раскаты. Кровь билась в висках. Инга хватала воздух открытым ртом, с ужасом глядя на человека, неожиданно появившегося на дорожке. Он стоял так близко от ее укрытия, что до него при желании можно было дотронуться рукой – тонкий, гибкий, в черной обтягивающей одежде. Видимо, она все-таки издала какой-то звук, и человек его услышал. Он повернулся в ее сторону и замер, настороженно прислушиваясь. Луна скрылась в набежавшей тучке, и стало темно. Инга больше не видела человека и даже не знала, стоит ли он там или подбирается к ней… Возможно, он видит ее и нарочно медлит, наслаждаясь ее испугом… Еще секунда – и она выскочила бы из своего укрытия и с воплем бросилась бы к крыльцу, но тут вдруг луна снова появилась из-за тучки и стало светло. Человека не было!

Инга замерла от ужаса, чувствуя, как мерзкая липкая струйка устремилась вниз вдоль позвоночника. Она не услышала ни звука – человек перемещался в пространстве бесшумно, как тень. Мгновение спустя она с облегчением увидела его снова – он бежал, подпрыгивая, через сад. Добежав до забора на улицу, он повернул назад к дому. Инга в полуобморочном состоянии наблюдала его прыжки, прислонившись спиной к стволу дерева. В черном человеке, бесшумно передвигающемся под деревьями глубокой ночью, в его высоких прыжках было что-то противоестественное и жуткое. Когда он выбежал на дорожку, луна ярко осветила его… Инга, не веря своим глазам, впилась взглядом в знакомое лицо…

«Не может быть! – подумала она ошеломленно. – Не может быть! Как же так? Почему?»

Человек взлетел по ступенькам на крыльцо, сел там, запрокинув голову назад, подставляя лицо лунному сиянию. Инга, чувствуя, что сейчас упадет, взмахнула рукой для равновесия и схватилась за куст крапивы. Отдернула руку, ахнув от боли, помотала ею в воздухе. Когда спустя несколько секунд она снова взглянула на крыльцо – там уже никого не было. Не веря глазам, Инга смотрела на пустое крыльцо, залитое призрачным светом, словно надеясь, что человек снова появится. Но его не было. Он исчез так же бесшумно, как и в первый раз. Исчез насовсем. Глубокая тишина стояла вокруг.

«Куда же он делся?» – лихорадочно думала Инга. Ее подташнивало от тоскливого страха, который, казалось, был разлит в воздухе, и сад, такой прекрасный совсем недавно, затаился, был угрюмым и полным угрозы, а лунный свет был уже не серебристым, а мертвенным. Она чувствовала, как затекли ноги, уговаривала себя, что человек ушел и можно выйти из укрытия, но все не решалась. Она не знала, сколько прошло времени. Ей даже показалось, что стало светать.

«Его здесь нет! – повторяла она снова и снова. – Он ушел!»

Больше всего на свете ей хотелось оказаться в ненавистной келье, которая теперь казалась уютной и безопасной. Наконец, решившись, Инга осторожно поднялась, постояла минуту-другую, потом вышла из укрытия и медленно двинулась по дорожке к дому. Дверь в коридор была приоткрыта, и она попыталась вспомнить, закрыла ли ее, когда выходила. Она стояла у крыльца, раздумывая, как вдруг ощутила легкий шум сзади, резко повернулась и оказалась лицом к лицу с человеком, который, бесшумно ступая по траве, подошел к ней совсем близко. Она дернулась в сторону, и он схватил ее за плечо…

* * *

В девять тридцать утра машина Плюто стояла у подъезда. Шибаев, испытывая тревогу, медлил, надеясь на чудо – а вдруг Инга позвонит раньше. Найдет способ позвонить… Ее телефон по-прежнему не отвечал. Он стоял нерешительно посреди комнаты, сжимая в руке мобильник. С нарастающим чувством беспокойства он вслушивался в равнодушные механические сигналы, с трудом подавляя желание немедленно помчаться в Посадовку…

В девять тридцать три, ощущая себя последним негодяем, разрываясь между чувством долга по отношению к Плюто, который устроил встречу, и страхом за Ингу, и убеждая себя, что сразу же после свидания поедет в Посадовку и заберет ее, он вышел из дома. Хватит детективных игр! Если они с заказчиком договорятся, вопрос об убийце снимется сам собой, он расскажет все Тротилу, пусть они ловят его сами.

Шибаев вдруг с невероятной четкостью понял, как много для него значит получить работу. Нормальную мужскую работу, за которую будут платить. Работа, где от него потребуется все, что он знает и умеет. Особенно теперь, когда есть Инга. Вдруг опьяняющее предчувствие перемен охватило его. Заказчик – человек денежный. Если они договорятся, он с Ингой сможет махнуть в Испанию, на юг Франции… Куда угодно! Деньги – это свобода. Он профессионал в своем деле, ему бы только немного везения… Инга появилась неожиданно, и сразу его жизнь стала меняться. Инга – его талисман. Он никуда не отпустит ее от себя. Неважно, кто там у нее есть, неважно все, что было до него… Их жизнь началась с той минуты, когда он услышал ее голос за спиной… Немедленно забрать ее из Посадовки! Немедленно!

Плюто посмотрел на часы, но ничего не сказал. Машина взревела мотором, и они помчались навстречу шибаевской удаче.

– Ты это… – начал Гений дзюдо, не поворачивая головы, – если спросят, почему ушел из органов, скажи, по состоянию здоровья после ранения… или это… смотри сам.

Он не отличался красноречием. Мысли выражал коряво, но точно, коротко и доходчиво. Шибаев подумал, что негоже начинать новую жизнь с вранья, тем более что его история далеко не тайна. Официальная версия никого не может ввести в заблуждение. Хотя, с другой стороны, люди, которым есть что скрывать, становятся жертвами сразу двух распространенных заблуждений. То им кажется, что окружающие все о них знают и нечего лепить горбатого и притворяться; то им удается убедить себя, что никому ничего не известно и все вокруг слепые и глухие. Выдержать золотую середину – идти прямо, не прятать глаза, не обсуждать запросто свои проблемы с первым встречным-поперечным и держать паузу – не всякому дано.

К удивлению Шибаева, машина въехала во двор дома, где жил Плюто. Он вопросительно повернулся к тренеру, но тот лишь кивнул в ответ: все, мол, в порядке, не волнуйся. «Фирма гарантирует соблюдение тайны», – вспомнил Шибаев строчку из рекламы, которую сочинил для него Алик Дрючин, он, Шибаев, ее забраковал.

Заказчик, как окрестил его Александр, вышел им навстречу из кухни, подвязанный полотенцем, благодушный, улыбающийся. Сказал:

– А я уже заждался! Я тут у тебя, Миша, похозяйничал маленько, ты не против? Прошу к столу! За едой и поговорим.

Он был из породы тех людей, которые всегда и везде берут командование на себя и чье лидерство признается безоговорочно. Эти люди везде чувствуют себя как дома, никогда не теряются, в огне не горят и в воде не тонут. Большой и толстый, с выпирающим животом, он двигался по кухне легко, словно танцевал: нарезал хлеб, расставлял тарелки, раскладывал закуски. Шибаев скользнул взглядом по его рубашке с засученными рукавами, часам, стоившим целое состояние, ему понравилось, что они простые, без наворотов, по дорогим замшевым туфлям. От этого человека за версту несло деньгами, хотя и считается, что они не пахнут. Шибаев отнес этого мужика к породе людей, которые, как царь Мидас, превращают в золото все, к чему прикасаются.

Они постоянно выигрывают в карты и рулетку. Картина, которую они случайно покупают в какой-нибудь занюханной лавке, оказывается шедевром известного мастера Возрождения, стекляшка, попавшая под ноги, – алмазом чистейшей воды, копеечный билетик лотереи, навязанный бойкой девицей на народном гулянии в парке, приносит громадный выигрыш. И так далее. Им даже не надо напрягаться. За них это делает фортуна, выбравшая их в любимчики. Можно было бы поговорить на тему, как попасть к ней в любимчики, закономерность это или случайность, и если закономерность, то как научиться управлять ею. Можно, но бесполезно, потому что ни до чего путного все равно не договориться. Если бы фортуну можно было приручить, то счастливых людей стало бы намного больше.

Лицо Заказчика было смутно знакомо Шибаеву, и он стал мучительно вспоминать, где мог видеть этого человека. Вспомнил – лет пять-шесть назад тот проходил свидетелем по делу об ограблении товарных поездов. Дело раскрутили шумное, хотя сели, как часто бывает, не главные исполнители, а «пикейные жилеты» и всякая второсортная, а то и третьесортная сошка. Сейчас перед ним сидел человек, резко отличающийся от давешнего скромного свидетеля. Это был хозяин, царь и бог, правящий своей империей справедливо, но строго, карающий отступников и милующий приспешников, щиплющий за розовую щечку счастливых невест, целующий в теплую макушку младенцев, раздающий продуктовые пайки и небогатые подарки неимущим.

Плюто коротко взглянул на Шибаева, проверяя впечатление от приема. Шибаев едва заметно кивнул: заметил, мол, оценил! Разговор завязался ни о чем – о жаркой погоде, ударившей неожиданно, о рыбалке и здоровом образе жизни, на который, увы, не хватает времени. Шибаев чувствовал, как Заказчик прощупывает его взглядом, и ожидал главного вопроса – почему он оказался там, где оказался. Он понимал, что о деле сегодня они говорить не будут. Если он пройдет испытание, то серьезный разговор впереди, если нет – то поговорят ни о чем и разойдутся.

– У вас, я слышал, проблемы со здоровьем, – заметил Заказчик. – Рановато в вашем возрасте.

Шибаев взглянул на Плюто. Гений дзюдо внимательно рассматривал свою чашку. Александр с сожалением подумал, что с надеждой на деньги, Испанию и юг Франции придется, видимо, проститься. Ну и фиг с ней, работой. Все равно для этих людей он навсегда останется волком, который, сколько его ни корми, всегда смотрит в лес. Доверять ему не станут как перебежчику и классовому врагу, все шишки будут валиться на его бедную голову, а в случае провала козлом отпущения единогласно выберут его, и никого другого. Еще и врать? Много чести!

– Нет, – сказал он, глядя в глаза Заказчику, – на здоровье не жалуюсь. Меня уволили за взятку…

Он скорее почувствовал, чем увидел, как шевельнулся Гений дзюдо, и с веселой злостью, ничуть не пытаясь оправдаться, стал рассказывать историю своего падения.

Он распрощался с Плюто у своего дома. Тот только и сказал туманно, видимо, не решив для себя, как отнестись к его поведению во время встречи:

– Круто ты взял… Я позвоню.

В словах его тем не менее Шибаеву послышался намек на одобрение.

Часы показывали два. Они просидели за столом около трех часов. Инга так и не позвонила. И не ответила на его звонки. В который раз Шибаев подумал, что нужно поставить автоответчик на домашний телефон – хотя уговора звонить на домашний не было. Он чувствовал себя виноватым перед Ингой, и вся затея с собственным трудоустройством уже казалась ему дурацкой.

Он мчался в Посадовку, поглядывая на телефон, и повторял мысленно: «Позвони, пожалуйста, позвони! Ничего не случилось, ничего не могло случиться… Сейчас она позвонит. Сейчас… Она знает, что нужно быть осторожной…» И еще: «Надо было отказаться от встречи, пустой номер, все равно из этого ничего не выйдет! Даже если я ему подойду, это не значит, что я соглашусь. Им нужен не столько я, сколько мои старые связи, и неизвестно еще, чего они от меня потребуют. Так что, уважаемый Ши-Бон, занимайтесь и дальше частным сыском и молитесь, чтобы не уменьшилось количество неверных жен и мужей».

Мобильник вдруг зазвонил, и Шибаев от неожиданности проскочил на красный. Схватил телефон и закричал в трубку: «Инга!» Но это оказалась не Инга, о чем он мог бы догадаться и сам – мелодия была другая. Звонил Тротил. Поздоровался довольно сдержанно, не шутил, как обычно, в голосе его звучала усталость.

– Работы до чертиков, – пожаловался он. – Совсем замотался. Раньше десяти домой не прихожу. И с рыбалкой не получается. А кто такая Инга?

Шибаев насторожился и пробормотал:

– Знакомая… А что у тебя?

– Как бизнес? – поинтересовался Тротил, и у Александра заныло под ложечкой от дурного предчувствия.

– Нормально. А… что у тебя? – повторил он.

– У меня как всегда. Сашок, тут такое дело, понимаешь… – Он замялся. – Помнишь девушку, которую машина сбила на окружном шоссе? Она была на одной из фотографий…

– Помню, – отозвался замороженно Шибаев. – А что?

– Свежий труп, женщина, – сообщил бывший коллега.

– Где? – выдохнул Шибаев.

– За городом, в леске около новостроек. Упакован в полиэтиленовый мешок. Обнаружил сегодня в шесть утра один из жителей, выгуливал собаку. Причина смерти – потеря крови из-за множественных разрывов внутренних органов. Он зверски избил ее, следов спермы нет. Похоже, тот же актер.

Шибаев почувствовал, как железная рука стискивает горло.

– Когда наступила смерть?

– Приблизительно сорок – сорок шесть часов назад. Слушай, я хочу у тебя спросить… – Трефилов снова замялся. – Ты занимался вплотную этим делом, у тебя что-нибудь есть?

Шибаев молчал.

– Мы тут подняли архивы за три последних года… Ты понимаешь, кое-что есть… схема вырисовывается… Саша! – позвал он.

– Извини, – пробормотал Шибаев, – я не совсем… – Он потер лоб рукой. – Вы уже знаете, кто она?

– Она работала на «горячей линии», секс-телефон, знаешь? Зовут Вика Никольская… Раньше была диктором на телевидении. Ее опознала женщина из дома рядом. Что я хотел спросить…

– Извини, Олег, я должен ехать, – перебил его Шибаев.

– Ты понял? Ты слышишь меня? – настойчиво спрашивал Трефилов.

– Да, да… извини, я перезвоню.

– Саша, если у тебя что-нибудь есть… Сам понимаешь!

– Да, да, хорошо, я перезвоню! – Шибаев бросил трубку на сиденье, бессмысленно уставился перед собой. «Если с ней что-нибудь случилось…»

Глава 13

День пятый. Застолье

Гостей набралось человек двадцать. Просторная комната сразу будто уменьшилась в размерах и с трудом вмещала пеструю компанию. Три стола ломились от закусок, салатов, солений и маринадов, крепчайших целебных водок, настоянных на травах, – для мужчин, и вин с яркими этикетками – для женщин. Снедь была разложена в блюда, вазы и миски; тарелки стояли густо, являя собой наглядную иллюстрацию к известной поговорке – в тесноте, да не в обиде.

Народ собрался разношерстный. Пришли пять или шесть Люськиных подружек, имеющих самое прямое отношению к нарпиту, здоровенных краснощеких безмужних теток, крикливых и немолодых; еще две были с мужьями – мужичками со стертыми, незапоминающимися физиономиями; соседи из близлежащих домов держались кучно и расселись вместе; настороженно озиралась пара звероводов из второй половины дома; Лиза-Блябла, громадная, как шкаф, с мучнисто-белым лицом, тулилась рядом с ними. «Близкие» соседи держались одним цехом, окружив возбужденного Трембача. Сразу стало жарко и шумно. Гости устраивались поудобнее, двигали стульями, гомонили все разом. В раскрытые окна лился сладкий весенний воздух, смешивался с запахом еды, создавая настроение радостного ожидания. Инга с любопытством рассматривала незнакомые лица.

Трембач, с нетерпением дождавшись, когда гости наконец усядутся, встал со своего места и постучал вилкой по рюмке, требуя внимания и тишины. Все замолчали и выжидающе на него уставились.

– Царица! – громко произнес Трембач, поднимая стопку с водкой. Тетки переглянулись. Любимая подруга Люськи пихнула мужа локтем: слушай, мол, и прекрати жрать! Артур иронически приподнял бровь. – Царица! – снова воззвал Трембач и замолчал. Казалось, он забыл слова тоста. Но это был искусный ораторский прием.

– Посмотрите на эту женщину! – Трембач простер свободную руку в сторону взволнованной Люськи. Присутствующие посмотрели на нее, словно видели впервые.

– Природа не поскупилась и одарила ее щедро – красотой, сильным характером, душевной щедростью, – разливался Трембач. – Людмила Ивановна из тех женщин, о которых поэт сказал – коня на скаку остановит и в горящую избу войдет! Кто из нас не припадал в тяжкую минуту к груди Людмилы Ивановны? – Он обвел взглядом гостей. Вася хмыкнул и подтолкнул плечом Ростика. – И всегда она готова одарить нас своей щедростью, обогреть своим теплом, поделиться последним куском. Я предлагаю выпить за здоровье и долгие годы жизни нашей дорогой Людмилы Ивановны! Сегодня выпьем за тебя, останься навсегда такая, непримиримая, прямая! За душу, полную огня! Гип-гип ура!

Трембач по-гусарски оттопырил локоть, на секунду замер и резво опрокинул стопку в широко раскрытый рот. Крякнул, обведя всех теплым взглядом, плюхнулся на стул и принялся ловить вилкой у себя в тарелке скользкую шляпку маринованного белого гриба. Вася, наблюдавший за его маневрами, снова подтолкнул Ростика. Инга с трудом удерживалась, чтобы не взглядывать поминутно на Васю – она испытывала исступленное любопытство и чувство, похожее на страх, перед ее глазами стояла сцена, подсмотренная в саду…

Шляпка гриба, описав сложную траекторию, вылетела за пределы стола и смачно шлепнулась на пол у окна. Молодые люди хихикнули. Трембач удивленно рассматривал пустую тарелку.

Инга скользила взглядом по лицам гостей. Люська сидела или, вернее, восседала во главе стола как раз напротив Инги – их разделяли три живописных стола, – в новом желтом костюме, с тремя рядами янтарных бус, красиво причесанная, с горящими щеками, и окидывала столы ястребиным взглядом – проверяла, все ли в порядке. По правую руку от нее сидел Станислав Сигизмундович, затем любимая подруга Люба, с мужем, имени которого никто не запомнил, по левую – Вася и Ростик. Спартанец Володя устроился около Инги, и она незаметно рассматривала его. Он казался ей странно скованным, сидел, уставившись в пустую тарелку, и не пытался за ней ухаживать. Зато Мара была видна как на ладони. Бесцветна, молчалива, в скромном платье и почему-то в темных очках.

Артур на правах старого знакомого посматривал на Ингу, а когда глаза их встречались, томно улыбался. Прекрасная Тамириса помещалась рядом с Трембачом.

Выпив, гости старательно зажевали. Обстановка делалась все более непринужденной. Все покраснели, разомлели и ели с отменным аппетитом. В комнате установилась осязаемая, густая атмосфера физического довольства, полная запахов еды, гомона голосов, смеха, звона стаканов. После третьей или четвертой рюмки все почувствовали себя друзьями детства. Как-то само собой присутствующие разделились на кучки по интересам. Мужья с незапоминающимися лицами сошлись на рыбалке, бобылки – на кухонно-огородной теме, семья звероводов насыщалась, не размениваясь на пустяки: жена, не спрашивая, наполняла тарелку мужа мясом и салатами, а тот работал челюстями, как поршнями.

Лиза-Блябла сидела с глуповатой улыбкой, окидывая гостей нехорошим взглядом. Она сильно косила правым глазом, что придавало ей зловещий вид, хотя на самом деле была она безобидна, как трава. Артур поглядывал на Ингу, улыбаясь ей со значением, намекая на общую тайну. Инга выпила рябиновки и слегка опьянела – голова стала легкой, в ушах мелодично звенело. Флюиды разогретой толпы возбуждали ее. Ловя взгляды Артура, она с трудом удерживалась от смеха. Украдкой посматривала на Васю и тут же отводила глаза.

Трембачу, которого еда интересовала мало, хотелось общения. Он пробежал взглядом по лицам и сказал, обращаясь к Артуру:

– А когда же вы, так сказать, войдете во владение собственностью?

– Обещают в июне, – отвечал снисходительно Артур. – Но вы же знаете, чего стоят их обещания. Дом должны были закончить еще прошлым летом.

– И значит, наш дружный коллектив потеряет одного из своих самых активных членов? – ухмыльнулся Трембач, стремительно приближающийся к критическому состоянию «море по колено».

Разговор происходил в тесном кругу и касался только своих.

– Артур Алексеевич и Мара будут приходить к нам в гости! – вмешалась Тамириса. – Правда, Артур Алексеевич?

– Разумеется, – бросил тот, холодно глядя на Трембача.

– А мы с Томой – к вам! – не унимался Трембач. – Примете?

– Не называйте меня Томой! – взвизгнула Тамириса. – Сколько можно говорить? Вы нарочно, чтобы позлить меня!

– Извиняюсь! – Трембач шутовски прижал руки к груди и поклонился ей. – Я торжественно обещаю никогда больше не называть вас Томой! Упаси боже! – Он сжал рот в узкую полоску и сделал движение рукой, как будто закрывал его на воображаемый ключ. – А давайте поднимем тост за имена! У каждого из нас есть имя, личный знак, так сказать. Бренд. Что мы без имени? Ничто! За имена! У всех налито? Тома! Ой! Нечаянно вырвалось, простите великодушно! Больше не буду! – Он дурашливо опустил уголки рта, как будто собирался заплакать. – Прости, Том! Простишь?

Артур, брезгливо поджав губы, не сводил с Трембача тяжелого взгляда. Мара сидела, не поднимая глаз. Володя сжимал в побелевшем кулаке салфетку. Вася и Ростик смотрели в их сторону, улыбаясь. Люська, румяная и пьяненькая, визгливо смеялась шутке Станислава Сигизмундовича, не подозревая, что еще минута – и за столом вспыхнет скандал.

Тамириса рванулась с места, воскликнув:

– Это невыносимо, наконец!

Мужичонка с невыразительным лицом – муж любимой Люськиной подруги Любы – перестал жевать и уставился на Тамирису маленькими поросячьими глазками.

Трембач, заливаясь дурацким смехом, ловко поймал Тамирису за широкий рукав и с трудом выговорил:

– Том, ты куда?

Та схватила со стола высокий стакан с апельсиновым напитком химического цвета и выплеснула ему в лицо. Трембач поперхнулся, закашлялся и от неожиданности выпустил ее рукав. Инга расхохоталась. Артур тоже засмеялся. Люська наконец заметила тучи на горизонте, тяжело привстала со своего места, уперев руки в стол. Тамириса дергала свой стул, который зацепился ножкой за стул мужа Любы – гости сидели за столом довольно тесно. Муж, не сообразив помочь, смотрел на нее осоловевшим взором. Челюсти его продолжали методически двигаться.

Мара вдруг сказала негромко:

– Я никуда не поеду!

Тамириса опустилась обратно на свой стул, Трембач перестал вытирать лицо. Все, кроме Володи, уставились на Мару.

– Ты о чем? – спросил Артур, наклоняясь к жене. – Куда ты не поедешь?

– В новый дом, – ответила она. – Я не поеду в новый дом. Я остаюсь здесь.

Выглядела она не наилучшим образом. Лицо ее покрылось красными пятнами, глаза были полны слез. Темные очки она сняла и держала в руке. Трембач присвистнул.

– Мы поговорим потом, – произнес Артур снисходительным тоном. – Успокойся!

– Я не хочу «потом». – Голос ее дрожал. – Я никуда не поеду!

– Позволь спросить, почему? – Артур схватил руку жены. – Ты что, с ума сошла?

– Я ухожу от тебя! – закричала Мара, вырывая ладонь.

– Ты? Уходишь? Ты? – Столько насмешки звучало в его голосе, что Мара сжалась, как от удара.

– Я от тебя ухожу, – повторила она упавшим голосом.

– Дура, – сказал Артур спокойно. – Я всегда знал, что ты дура. Никуда ты не уйдешь! Поняла?

Мара закрыла лицо руками. Порыв прошел, и она испугалась того, что сделала. Укротитель щелкнул бичом, и животное, прижав уши, покорно заползло в клетку.

Володя поднялся, аккуратно задвинул свой стул, неторопливо подошел к Артуру и сказал:

– Извинитесь.

– Что? – изумился тот, глядя на него, как Дон Жуан на ожившую статую командора. – За что?

– Извинитесь! – упрямо повторил Володя.

– Пошел вон! – вдруг заорал Артур. – Защитник! Не твое дело!

У Володи побелели губы. Он схватил Артура за ворот и приподнял над столом.

– Ты! – рванулся тот, пытаясь отодрать от себя цепкие руки. – Ты сволочь!

Инга с трудом удерживала истеричный смех. Артур извивался в руках Володи, а тот продолжал крепко держать его за ворот, видимо, не зная, что делать дальше.

– Не надо! – закричала отчаянно Мара. – Не бейте его!

– Владимир! – взвизгнула Тамириса. – Не смей!

Володя, как будто только этого и ждал, с облегчением выпустил ворот Артура, и тот мешком осел на стул. Володя повернулся и собирался выйти вон, но Трембач, ранее оставивший свое место за столом и подошедший ближе, чтобы ничего не пропустить, наблюдал эту сцену с живейшим интересом и удовольствием. Он проворно ухватил его за локоть и призвал к порядку.

– Не-л-ль-зя, – сказал он по слогам заплетающимся языком. – Мы не у себя дома… то есть, конечно, у себя, но у нас, так сказать… у нас праздник… такой день знаменательный, а вы, как два петуха драчливых… в драку! Горячие какие… Нехорошо! Сегодня нельзя! Давайте мириться! Ну-ка! – Он соединил руки соперников, не позволяя им вырваться. – Повторяем дружно за мной: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись!» Давайте вместе! Мирись…

– Мирись, – подхватил было муж подруги, но, никем не поддержанный, умолк.

Петухи молчали, исподлобья с ненавистью глядя друг на друга. Мара закрыла лицо руками.

– Не слышу! – В голосе Трембача зазвучали требовательные нотки. – Мы ждем! Ну!

Любимая подруга Люба бормотала что-то о всяких, которые не имеют уважения… Ее муж, чей порыв прошел, продолжал жевать. Молодежь, ухмыляясь, наблюдала за событиями. Тамириса в волнении прижала руки к груди – ей было стыдно за брата, который набросился на Артура, вступившись за Мару. Тамириса всхлипнула от избытка чувств. Локоны ее развились, безумные глаза стали еще больше из-за смазавшегося грима, что увеличило ее сходство с вампиром, слегка повредившимся в уме. Пан Станислав с высоты своего возраста и жизненного опыта взвешивал, что ожидает этих двоих – Мару и Володю, таких разных и непохожих друг на друга, ибо, в отличие от остальных, сразу понял, куда ветер дует.

Хотя, с другой стороны, противоположности иногда прекрасно находят общий язык, думал он. Вот и они с женой такие разные, а прожили жизнь – дай бог всякому. Что тянет мужчину к женщине?

Он посмотрел на Люську. Та, изголодавшаяся, уставшая, хватила уже четыре стопки клюквенной домашней водки, которая была крепче магазинной, но забирала исподволь, незаметно, окосела, растеклась квашней и напоминала курицу, умирающую от жажды в жаркий день – растопыренные крылья и полураскрытый клюв. Пан Станислав видел ее не так, как все остальные, горластой грубой бабищей, хлебнувшей всякого в своей жизни, а тощим, забитым деревенским подростком, при взгляде на которого сердце заходилось от жалости.

Остальные, не понимая, что происходит, уставились на компанию «своих» бараньими взглядами.

– Ну, все вместе! – надрывался Трембач, косясь на запотевшую бутылку на столе… Слышалось ему уже сладкое уху бульканье при переливании жидкости из бутылки в стакан, рука уже чувствовала приятную тяжесть… а тут эти двое нашли время. – Артур Алексеевич! Володя! – строго взывал он. – У нас праздник, забыли? Давайте, так сказать, пожмем друг другу руки и дружно скажем: мирись, мирись, мирись… – Артур, сверкая взором, как сценический злодей, пробормотал что-то сквозь зубы, похоже, выругался. – А если будешь драться, я буду кусаться! – не унимался Трембач, неизвестно из каких глубин памяти вытаскивая на свет божий старинную детскую считалочку. Володя смотрел в пол. – А теперь за мир и дружбу! – Трембач, не в силах больше терпеть, шмыгнул на свое место и схватил бутылку. – У кого не налито?

Зазвенели рюмки, задвигались тарелки, и праздник возобновился. Тамириса, разочарованная скорым исходом конфликта, взволнованно поглядывая на Артура, давала ему понять, что она на его стороне. Трембач протянул Володе стакан с водкой, тот, не чинясь, взял. Инга принялась накладывать на его пустую тарелку мясо и салаты. Ей было до слез жалко Володю. Не нужно обладать большим чутьем, чтобы угадать его бесприютную жизнь, одиночество, старомодное отношение к женщине и страх перед ней. Она перевела взгляд на Мару, незаметную серую мышку, на блистательного Артура, очень похожего на Ингиного отца. Ночью в саду он испугал ее, неслышно подойдя сзади и дотронувшись до плеча. «А что это барышня так поздно гуляет одна?» – сказал он игриво. Она, резко обернувшись, в ужасе смотрела на него и судорожно хватала воздух открытым ртом, будто всхлипывала. Не сразу смогла пробормотать, что ей не спится, и отметила его заинтересованный взгляд. Он был не прочь составить ей компанию. За столом все время смотрел на нее и, улыбаясь, круто ломал бровь…

Нелюдимый Володя, робкая Мара, гулена Артур – это что, результат воспитания или замысел природы? Если замысел природы, то судьба не зависит от человека – родившись, он получает ее готовенькой, как клеенчатую бирку в роддоме, на которой написано его имя. А если результат воспитания, то судьба – искусственная структура, созданная воспитателями, и от человека все равно ничего не зависит. Несправедливо!

Не только Артур смотрел на Ингу. Вася тоже не сводил с нее странно настойчивого взгляда. Он выпил вина, раскраснелся, карие глаза затуманились, светлые длинные волосы рассыпались по плечам. Красавчик! Инга старалась не смотреть на него, что давалось ей с трудом. Боялась выдать себя взглядом. Она помнила, как рухнуло, словно в пропасть, сердце, и тонкая острая спица страха прошила позвоночник, когда она увидела в белом лунном свете его запрокинутое лицо, пугающе неподвижное и застывшее, как маска, с выражением острого болезненного наслаждения…

– За молодое поколение! – воззвал Трембач. – За Василия, Ростислава и Ингу, которая вписалась, так сказать, в наш дружный домашний коллектив!

Инга была спокойной молодой женщиной, но иногда странное возбуждение, вызванное неизвестно чем, вдруг охватывало ее. Такое возбуждение испытывает человек в зрительном зале, когда вдруг лезет на сцену по приглашению заезжего фокусника. И ладно бы был ухарь или по пьяни, но нет – нормальный, даже трусоватый человек. Что-то щелкнуло внутри и сместилось, вот он и полез, а потом диву дается, как это его угораздило?

– Я скоро уеду, – услышала она свой неестественно громкий голос, показавшийся ей чужим, – за границу! Как Леночка! Помните Леночку?

Она кожей ощутила вакуум, мгновенно образовавшийся вокруг. «Чужие» не обратили внимания на ее слова, но сидящие вокруг «свои» притихли. Инга скользнула взглядом по их лицам. Ей показалось, что Хабалка смотрит на нее со злобой, Артур – настороженно, Вася – в упор, лицо его резко побледнело. Ростик – с непонятным выражением. Удивлением? Недоумением? Пауза затягивалась, грозя перерасти в замешательство.

Вдруг Трембач спросил почти трезвым голосом:

– Вы были с ней знакомы?

Вопрос прозвучал как выстрел.

– Нет, – ответила Инга. – Я ее не знала. Меня на улице спросила о ней какая-то женщина… – Она импровизировала на ходу. Ее, как и Трембача, несло. – Спросила, где Леночка, которая здесь жила до меня… Уехала за границу? Что-то не видно ее…

– Уехала, – хрипло выдохнула Люська. – Давно уехала, еще в марте.

– А вот и не уехала, – игриво перебила ее Тамириса, которая одна не заметила общего напряжения. – Леночка не уехала за границу, она осталась! Она встретила человека… и они полюбили друг друга! – В ее растроганном голосе слышались истеричные нотки. – Она уехала домой, но вернется! – Высокий, ломающийся от волнения голос Тамирисы стал пронзительным, как у кликуши. – Она вернется! Она сама мне говорила! Я не могу открыть вам имени этого человека… это их тайна…

Инга сидит, намертво вцепившись пальцами в край стола. От волнения ее начинает подташнивать. Перед глазами картинка – хрупкое изувеченное девичье тело на клеенчатом столе… впалый живот… запрокинутая голова… мокрые волосы… «Чужие», почувствовав неладное, дружно повернулись к «своим» и перестали жевать.

Громкий стук в дверь прервал эту странную сцену…

Глава 14

День пятый. Застолье (заключение)

Инга едва не вскрикнула от неожиданности. В глазах Люськи промелькнул страх. Она непроизвольно схватилась рукой за сердце. Пан Станислав легко встал и пошел открывать. В комнату ввалился кореш Трембача, Витек, озабоченный, серьезный и, похоже, трезвый.

– Витек! – радостно закричал Петр. – Заходи!

Тот не заставил себя просить дважды, резво прошмыгнул к столу и боком пристроился на стуле Трембача.

– Мой друг Виктор! – представил его тот. – Живет тут рядом, на Полевой. Ты чего так долго? – Он от души приложил Витька ладонью по спине и захлопотал, сметая ему в тарелку всякую снедь. – А вот мы тебе сейчас штрафную и закусить! У всех есть? Ну, тогда поехали!

Все с облегчением похватали рюмки, засуетились, наливая, и веселье продолжалось. К теме Леночки, уехавшей за границу, больше не возвращались. Голоса становились громче, разговоры безалабернее, никто никого не слушал. Любимая подруга Люськи выскочила из-за стола и объявила стихи собственного сочинения в честь виновницы торжества.

– Ты помни обо мне, родная, – заголосила она, простирая руки в сторону Люськи, – моя подруга дорогая! Как мы с тобою хохотали, что стены в комнате дрожали!

Теперь сижу совсем одна, и не с кем выпить мне вина!

И погрустить, и пошалить, и душу некому открыть![11]

Она бросилась к Люське и расцеловала ее в губы. После чего обе прослезились. Люська, пьяненькая, утирала слезы розовой бумажной салфеткой, бессмысленно улыбаясь.

– Браво! – рявкнул Трембач, хватая очередную бутылку. – За народные таланты!

Потом, разгоряченные и пьяненькие, гости потянулись в сад слушать соловья. Потом вернулись за стол и снова ели и пили.

Трембач был неисчерпаем. Он предлагал выпить за мир, дружбу, любовь, взаимопонимание и добрососедские отношения. Гости, наевшиеся, как удавы, и напившиеся, потихоньку расползались восвояси. Отбыли мордатые тетки, засобирались хмурые звероводы, Лиза-Блябла застенчиво жалась у стены, поджидая их. Исчезла Тамириса. Витек опьянел как-то сразу, расслабился и уже два раза падал со своей половины стула. В третий раз он схватился за край скатерти и стянул на пол глубокую керамическую миску с маринованными огурцами. Миска взорвалась как бомба, обдав самых стойких холодными брызгами маринада. Резко запахло укропом и чесноком. Инга бросилась из-за стола в коридор за тряпкой, рванула на себя скрипящую дверь кладовки, шагнула внутрь и застыла, оторопев.

В темной глубине кладовки почему-то сидела в старом кресле улыбающаяся Тамириса, уронив на колени руки. Смутно белело ее маленькое лицо. Инга, испытав мгновенную слабость в коленках, попятилась, а Тамириса вдруг стала клониться вперед. Инга непроизвольно шагнула к ней, протягивая руки, словно пытаясь удержать… Тамириса продолжала клониться, пока, странно молчаливая и неподвижная, не уперлась грудью в вытянутые руки Инги. Та, с трудом удерживая ее каменно-тяжелое тело, пятилась, понимая, что случилось непоправимое… Тамириса, выскользнув из ее рук, упала на пол, глухо стукнувшись лицом о выщербленную половицу. Она лежала неподвижно, подогнув под себя руки, как большая нелепая кукла. Из высокой прически торчали две булавки с замысловатыми китайскими иероглифами. Инга рванулась из кладовки, в ужасе захлопнув за собой дверь.

Она мчалась по саду, не разбирая дороги. Одна мысль билась в сознании: «Скорее! Скорее!» И еще одна: «Вот и все!» Она перемахнула через забор, едва заметив его. Центр Посадовки был безлюден, тускло горел фонарь, освещая разбитую нечистую улицу. Укрывшись под деревом, дрожащей рукой Инга набрала номер Шибаева. Услышав его голос, она едва не зарыдала от облегчения.

– Инга! – закричал он радостно. – Почему ты не позвонила?

– Сашенька, Сашенька, забери меня отсюда!

– Что случилось?

– Сашенька, Тамирису убили! Там гости, полно людей, а она в кладовке! Мертвая! Витек разбил миску с маринованными огурцами, я открыла дверь, а она упала на меня… – сбивчиво объясняла Инга, с трудом сдерживаясь, чтобы не зарыдать в голос. – Сашенька, я на остановке… Приезжай скорее! Мне страшно! – Она всхлипнула.

– Инга, послушай… Ты меня слышишь? Инга! Перестань плакать! Инга! – кричал он, понимая, что она его не слышит. – Я приеду через тридцать минут. Через двадцать! Там есть люди?

– Где? – не поняла Инга.

– На остановке? Там есть кто-нибудь?

– Нет, – сказала она неуверенно, оглядываясь. – Никого нет.

– Инга, жди меня где-нибудь в стороне, уйди с остановки. Спрячься! Не выходи из укрытия, пока не увидишь мою машину. Поняла? И успокойся, родная! Не бойся!

– Да, – ответила Инга, – хорошо. Сашенька, приезжай скорей! Я утром тебе звонила, хотела рассказать… – вспомнила она. – Ши-Бон, Вася может ходить! Он не инвалид! Он бегал по саду сегодня ночью. Ши-Бон, ты слышишь? Он не инвалид!

* * *

Шибаев гнал машину, выбирая пустынные улицы подальше от центра города. Дважды проехал на красный свет, что, похоже, становилось уже привычным. В Посадовке он был через двадцать четыре минуты после звонка Инги. Подъезжая, он видел, как отвалил от разбитой стеклянной будки последний автобус. Единственный пассажир сидел позади шофера. Шибаев припарковал машину у щербатой бровки, заглушил мотор и выскочил в теплую светлую ночь. Вокруг было тихо и безлюдно. Светила луна. Казалось, она летит по ночному небу сквозь неподвижные легкие облака, а облака стоят на месте. Инги нигде не было. Отгоняя дурные предчувствия, Шибаев побежал к деревьям, повторяя:

– Ну что за пацанизм! Инга! – позвал он негромко.

Под деревьями никого не было. Он вернулся на автобусную остановку – по-прежнему никого. Подошел к изрезанной скамейке – никаких следов борьбы, оторванных пуговиц, оброненной губной помады, ничего. Растерянно оглянулся. Она уехала, подумал Александр, не дождалась, и ринулся на машине за автобусом, хотя прекрасно помнил, что автобус был пуст. Догнал расхлябанный вонючий автобус на повороте к инструментальному заводу и убедился, что Инги там нет. В салоне был мужик, который сидел за шофером, и двое новых. С трудом подавляя растущую панику, Александр вернулся в Посадовку, смутно надеясь, что Инга ждет его там и они странным образом разминулись. Он стал звать ее, почти зная, что это напрасно, не желая верить, что произошло страшное и непредвиденное. Непредвиденное? Детективные игры до добра не доводят. Звонить Тротилу? Поднимать по тревоге оперативников? Он метался по скупо освещенному поселку, испытывая страх, беспомощность, растущее бешенство.

Наконец догадался позвонить, но Инга не ответила. Он тыкал в кнопки телефона снова и снова, но ответом ему была тишина…

Он чуть не проехал нужный дом и резко затормозил. Праздник, видимо, уже закончился. А если нет, тем лучше. Значит, выступление будет публичным. Он рванул ручку третьей справа двери. Она легко распахнулась, видимо, была не заперта. На него с удивлением уставились три пары глаз: пьяненькие – Хабалкины, удивленные – старика и испуганные, как ему показалось, молодого человека в инвалидном кресле. Хабалка копошилась у стола, старик сидел, привалившись к спинке дивана, Вася – у компьютера. Мирная семейная идиллия. Гости уже разошлись.

Шибаев бросился к Васе, схватил его за шиворот и почти выдернул из кресла.

– Где она? – рявкнул он.

– Не тронь! – завопила Хабалка, швыряя на стол тарелку и бросаясь к ним. Тарелка со звоном разбилась.

– Позвольте, – начал было старик, приподнимаясь с дивана. – Кто вы, собственно, такой? Что вам нужно?

– Где Инга? – кричал Шибаев. – Говори, сука!

Он с силой тряхнул Васю. Тот, испуганный, задыхался, всхлипывая, хватал воздух широко раскрытым ртом и не пытался вырваться.

– Отпусти! – резанул слух визг Хабалки. – Отпусти, паскуда! Убью!

В следующий момент все завертелось перед глазами Шибаева. Перед тем как потерять сознание, он увидел сноп ослепительно белых искр. Удара он не почувствовал. Хабалка держала в руках тяжелый керамический жбан, которым приложила по голове непрошеного гостя. Поставив кувшин на пол, она прижала к груди голову сына.

– Сыночек, Васенька! – кричала она. – Да что же это такое? Тебе больно? Паскуда, падла! – Она пнула ногой распростертое на полу тело врага.

Вася, с ярко-малиновым румянцем на скулах, отводил ее руки, повторяя:

– Успокойся, мама. Все хорошо, успокойся.

– В чем дело? – в который раз беспомощно повторил Станислав Сигизмундович. – Кто этот человек? Вы его знаете? Что ему нужно?

Ни Вася, ни Хабалка не отвечали, словно не слышали вопросов старика.

– Васенька, Васенька, – повторяла Люська слезливо, – сыночек, родненький, да что же это? – В голосе ее сквозь злобу пробивалась растерянность.

Шибаев зашевелился, открыл глаза, с трудом сел, упираясь руками в пол. Троица со страхом смотрела на него. Он пощупал голову, поднес руку к лицу – кровь!

– Беги, сыночек, беги! – вдруг взвизгнула Люська, дергая сына за руку. – Беги! Я его придержу!

С этими словами она рухнула на сидящего на полу Шибаева, придавив его своим изрядным весом. Он лежал под ее тушей, чувствуя себя заживо погребенным. Не церемонясь, спихнул Хабалку с себя. Она перекатилась на пол и осталась лежать, неподвижная, как колода. Вася метнулся к окну, оглянулся на них, перемахнул через подоконник и исчез.

Изумление, отразившееся на лице старика, не поддавалось описанию.

– Люсенька, – пробормотал он, – Люсенька, что это все значит?

Он попытался поднять ее с пола. Люська вырвалась из его рук, воя, подползла к Шибаеву:

– Все отдам! Все! Золото, деньги, все! Ничего не пожалею! Спаси сына, слышишь?

– Люсенька! – напрасно взывал Станислав Сигизмундович. – Что происходит?

Шибаев с трудом освободился из ее цепких рук и бросился вслед за Васей. Да где там! Того и след простыл. Шибаев выбежал на дорогу, остановился, прислушался. Все было тихо. Ни ветерка, ни шелеста листьев, ни треска ветки под ногой. Ничего. Луна светила. Черные тени лежали на земле. Шибаев вернулся в комнату так же, как и выскочил, – через окно. Хабалка, закрыв лицо руками и раскачиваясь, сидела на полу. Александр схватил ее под мышки, с трудом приподнял. Она висела у него на руках, мигом постаревшая, с бессмысленным лицом, изо рта тянулась нитка слюны. Он усадил ее на диван.

– Послушайте, я сейчас же вызываю полицию…

– Не надо! – сказала Хабалка неожиданно осмысленно. – Не надо. Он порченый, мой сыночек, пожалей, Христа ради! Не губи!

– Вы знали, что он ходит? – Дурацкий вопрос, принимая во внимание ее крик: «Беги, сынок!» Шибаев соображал с трудом, голова после удара шла кругом, затылок был налит свинцом.

– Он дитя, не понимает, что творит. С него спроса нет. Я, я отвечу! – она била себя в грудь мощным кулаком, повторяя: – Я! Я!

– Вы знали, что он ходит? – упорно повторял Шибаев.

– Знала…

– Люсенька, как же так? – Вид у Станислава Сигизмундовича был совсем больной. – Васенька умеет ходить? И ты знала? Как же это?

Люська перевела глаза на старика. Сползла с дивана и на коленях двинулась в его сторону. Привалилась к нему, обхватила его ноги, прижалась к ним лицом и заголосила:

– Сташек, не уберегла я нашего сыночка! Моя вина! Прости! За грех наказана, за беспутство!

– Люсенька, – сказал печально Станислав Сигизмундович, – Люсенька, встань. Успокойся и рассказывай. – Он усадил ее на диван, принес рюмку коньяку, заставил выпить. – Успокойся. – На Шибаева он не смотрел и, казалось, забыл о его присутствии. – Ты знала, что Васенька может ходить?

– Знала, – отвечала Люська, не глядя на него, вцепившись побелевшими пальцами в его рукав.

– Когда же это случилось?

– Шесть лет уже.

– И ты молчала?

– Васенька не хотел, чтоб знали.

– Почему? – изумился старик.

– Не хотел, – повторила она тупо.

– Почему ты мне не сказала? – недоумевал он. – Как ты могла?

– Васенька не хотел, чтоб знали, – как автомат, повторяла Люська.

– Как к вам попадали девушки? – вмешался Шибаев, которого семейная сцена стала раздражать.

Люська молчала. Шибаев потряс ее за плечо.

– Не смейте! – сказал Станислав Сигизмундович грозно. Он стоял перед ним, маленький, седой, взъерошенный, похожий на воробья, заслоняющего от кошки своего птенца.

– Мне позвонили и сказали… – начала Люська и замолчала.

– Ну! – подбодрил ее Шибаев.

– …и сказали, куда пойти… велели, чтобы взяла на квартиру девушку из агентства.

– Кто велел?

– Какую девушку? – Это задал вопрос Станислав Сигизмундович.

– Не знаю кто. Голос. Дерганый такой, гуд, а не голос. Сказал, чтобы взяла, что переправит ее за кордон за восемьсот зеленых…

– А вам сколько полагалось?

– Четыреста…

– Сколько девушек было до Елены Савенко?

– Две.

– Когда вы поняли, что происходит?

Люська молчала.

– Когда? – Шибаев снова тряхнул ее.

– Не знаю когда, – ответила Люська. – Не мучай меня, ничего я не знаю!

– Как вы получали деньги?

– В конверте, его подкладывали в почтовый ящик.

– Когда вы поняли?

Люська долго молчит. Станислав Сигизмундович тоже молчит, не пытается вмешаться.

– Леночка… – бормочет наконец Люська. – Леночка не вернулась… вещички остались…

– А до Леночки?

– Клянусь Христом-Спасителем, и в мыслях не было!

– Когда вы поняли, что это Вася?

Люська снова долго молчит. Потом говорит устало:

– Леночка ему нравилась… Хорошая девочка. Я радовалась, думала, даст бог… а она не вернулась…

– Что было потом?

– Потом нашла деньги в почтовом ящике. Страшно было, чуть умом не тронулась. Собрала ее вещички и выбросила… Думала, а вдруг чудо случилось и она уехала домой…

– Вы догадывались, что она убита?

Люська молча закрывает лицо руками и начинает выть. Потом вдруг утирает слезы, деловито одергивает жакет, смотрит прямо в глаза Шибаеву и говорит спокойно:

– Чего спьяну не нагородишь! От всего откажусь, ничего не докажешь! Докажи, попробуй! Васенька от потрясения сбежал, ты его до смерти перепугал, ты ж его чуть не убил, паскуда! Убирайся вон! Вон! И у нас адвокаты есть, ученые! Не докажешь! Ничего не докажешь! Ну!

Шибаев, понимая, что она больше ничего не скажет, вышел из комнаты. Отводя душу, изо всех сил хлопнул дверью. Остановился на крыльце, чувствуя себя выпотрошенным, как базарная курица. Гудела голова, он машинально потрогал затылок – ого! Шишка размером с грецкий орех.

Заворачивая за дом, он вздрагивает от неожиданности и останавливается. На траве, в полоске света, падающем из окна, лежит вниз лицом большая кукла в красной стеганой курточке. Болдырь! Лежит, не шевелясь, разбросав руки и ноги…

Шибаев подходит к мальчику на негнущихся ногах, нагибается, с трудом переворачивает неподвижное тело на спину и отшатывается, увидев морщинистое коричневое лицо с глубокими ямами глаз, плоским проваленным носом и ощерившимся в улыбке ртом с гнилыми зубами… Он поднимается и деревянно шагает прочь, а вслед ему несется жуткий, бессмысленный смех болдыря.

Уже садясь в машину, он вспоминает о Тамирисе…

Глава 15

Ужас

Инга пришла в себя и не сразу поняла, где находится. Она лежала на чем-то твердом в абсолютной темноте. Было очень тихо, холодно, влажно. Где-то капала вода. Сильно, мерзко пахло гниющими овощами и плесенью. Сознание медленно возвращалось к ней, и, когда она наконец вспомнила все, жаркая волна страха окатила ее. Она шевельнулась и почувствовала боль в связанных руках, затекшей спине, шее. Кружилась голова и подташнивало, билась дерганая боль в затылке. Она попыталась подняться, и желудок тотчас же рванулся к горлу. Она задержала дыхание, чтобы хоть на миг избавиться от мерзкого запаха. Веревки впились в запястья, и казалось, что там раны. Она замерла, ей вдруг почудился звук, напоминающий скрип половиц. Звук повторился, и она стала напряженно вслушиваться в тишину. Скрип повторился еще и еще, где-то за стеной. Или сверху? Потом Инга услышала голоса. Но она была не уверена, что слышит их наяву. Они звучали очень тихо и иногда надолго замирали. Надолго ли? Чувство времени было утрачено. Звук капающей воды вдруг стал оглушительным. Он взрывался острой болью в затылке и висках. Тошнота то и дело подкатывала к горлу. Слух обострился, и Инге казалось, что пространство вокруг нее тихо звенит от напряжения.

Шорох заставил ее вздрогнуть. Он шел отовсюду. Инга представила себе могильных белых слепых червей, устремившихся к добыче, и с трудом удержала крик. Она чувствовала, что замерзает. Тело ее сотрясала безудержная дрожь. Рот был стянут жесткой липкой лентой. Слепые белые черви все ползли и ползли с тихим шорохом, и скоро ей стало мерещиться, что они ползут по ее телу. Она видела их ритмично сокращающиеся бесхребетные спины. Попыталась отогнать гнусное видение, но не смогла.

«Пусть ползут, – подумала она, сдаваясь, чувствуя жжение в глазах. – Это могила… все равно…»

И вдруг Инге пришло в голову, что Шибаев ищет ее… Он приехал в Посадовку, а ее там не было, он бросился искать… Самое главное, он знает, что Вася умеет ходить… Он вывернет его наизнанку… Вася не может не знать, что его друг – убийца.

«А если они вместе?» – обожгла ее мысль. Она вспомнила, как целую вечность назад Шибаев кричал ей: «Инга, спрячься! Спрячься!» Она рассказала ему о Васе и еще… еще о чем-то важном. Что-то еще произошло, она была напугана… Чем? Бежала через сад… Инга мучительно вспоминала, что же такое она сказала Саше, отчего он стал кричать: «Спрячься! Спрячься!»

«Тамириса!» – вспомнила Инга, и словно шипы вонзились в сердце.

Волна ужаса захлестнула ее. Тамириса тяжело свалилась на ее вытянутые руки, а потом, когда она не смогла удержать ее, упала лицом вниз на пол… Из высокой прически торчали китайские булавки, как спицы. Он убил Тамирису, глупую, бестолковую Тамирису за то, что она сказала… Инга попыталась вспомнить, что именно она сказала за столом. Она, Инга, сообщила, что уезжает за границу, как Леночка. Выкрикнула, как будто бросила вызов им всем. Зачем? Нелепо, по-дурацки получилось. А Тамириса добавила, что знает тайну Лены, что девочка встретила человека и у них любовь. Леночка сама ей рассказывала…

Это она, Инга, во всем виновата. Вокруг сидели люди, и ей не было страшно. Она чувствовала азарт охотничьей собаки, идущей по следу зверя. Зверь оказался хитрым, и загнать его Инге не удалось. Он убил Тамирису, а теперь ее очередь. Ее он будет убивать долго, как Леночку… Ему спешить некуда.

Инга содрогнулась. Убийца! Или убийцы? Неразлучные друзья. Вася, конечно, лидер. Ростик знает, что он не инвалид, и хранит тайну друга, бегающего в лунные ночи. Зачем? Психопат! Разве можно понять психа? А Ростик понимает его?

…Увез Ингу из Посадовки Ростик. Подошел на остановке, она даже не испугалась, ее инстинкт самосохранения молчал. Ростик бесшумно вырос перед ней, улыбнулся. Она стояла у кустов сирени – побоялась идти в темную рощу. Он сказал, что выпил и теперь придется ехать автобусом. Наливки Станислава Сигизмундовича коварны и непредсказуемы.

Она обрадовалась ему.

– Сейчас приедет мой друг, хотите поехать с нами? – сказала Инга, и это было последнее, что она запомнила. Хотя нет. Она помнит, как Ростик шагнул к ней, протянул руку, и она почувствовала резкий запах… И это действительно было последнее, что она запомнила. Как все просто! Ее ждет судьба Лены, маленькой провинциальной девочки, которая мечтала о красивой жизни.

«Ей удалось вырваться, – вдруг подумала Инга. – Ей удалось вырваться!»

Только бы как-то развязать руки…

Она попыталась повернуться на бок, представляя, как перетирает веревки об острый край… На чем она лежит? На скамье? Об острый край скамьи. Нужно только повернуться… Она сделала резкое движение и застонала от боли в висках и затылке. Осторожнее, осторожнее… Переждать боль и попробовать еще раз.

Шаги раздались совсем рядом, хлопнула дверь… Человек что-то говорил… Голоса доносились явственнее. С кем он? Она застыла, превратившись в слух. Показалось. У нее начинаются галлюцинации. Он здесь один. Чего он ждет? Пока придет Вася? Вася не придет, Саша его не выпустит, он вытрясет из него его поганую душу… Неужели ее жизнь подошла к концу? Двадцать семь лет… Обидно. А впереди бессмысленная мучительная смерть. Ей даже будет отказано в таком благе, как мгновенная гибель… Нет! Саша ищет ее!

Инга вдруг вспомнила случай из детства… Глубоко забытый, страшный… Вспомнила впервые за все эти годы. Когда-то давно, ей тогда было лет пять, она гостила у бабушки на юге. Это был даже не поселок, а небольшая железнодорожная станция – пять-шесть двухэтажных кирпичных домов МПС[12], бесконечные огороды и сады. Громадные цистерны с нефтью недалеко от дома – нефтебаза, обнесенная колючей проволокой. Тяжелый запах нефтяных испарений, желтый песок между цистернами, белые известковые разметки. А вокруг луг и полно цветов! Ромашки, розовые смолки, дикие астры! Нужно было только подлезть под колючую проволоку. И мышиный горошек – сине-розовый с пружинными усиками. Инга вспомнила, как Саша придумал ей имя: Инга – Мышиный горошек…

Там был сторож, но она была такой маленькой, что он не заметил ее. Она насобирала уже большой букет и сидела на склоне неглубокой канавки, перебирая цветы и разговаривая с ними. Вдруг точно ее толкнули, она подняла глаза и увидела громадного черного человека, который подошел бесшумно, стоял на противоположной стороне канавки и смотрел на нее. От непонятного ужаса, охватившего ее, она написала в трусики и сидела, не в силах пошевелиться, не сводя взгляда с мужчины. Он оглянулся по сторонам, шагнул к ней, но что-то остановило его. Может, пожалел? Или увидел кого? Он повернулся и пошел прочь, так и не проронив ни слова. А она еще долго сидела на краю канавки, растерянная и напуганная. Она никогда никому не рассказывала об этом человеке… Тогда ее спасло чудо. Он не приблизился к ней, не сделал ни одного угрожающего жеста, но она, как зверек, инстинктивно почувствовала угрозу. Бабушка сказала бы, что это смерть прошла рядом. Почему он ушел? Ее нашли бы не скоро… а может, и никогда. Время не пришло, сказала бы бабушка. Тогда еще не пришло ее время. У нее оказалась другая судьба. Судьба попасть в руки психопата-убийцы? Неужели для этого она родилась, прожила двадцать семь лет, встретила Сашу?

Инга рывком попыталась повернуться на бок. Пронзила знакомая резкая боль в затылке, но, кажется, слабее. Она вытянула руки, стараясь нащупать край своего ложа. Пальцы ее ощутили лишь грубую шершавую подстилку. Края не было. Она попыталась переместиться в сторону. Должен же быть край! Или она лежит на полу? Она подтянула колени к груди. Помогая себе плечами, продвинулась в сторону. Вытянула руки. Есть! Неровный, выщербленный край деревянной скамьи. Теперь надо попытаться прижать к нему веревку и… В глубине сознания она понимала всю тщетность своей затеи – разве можно перетереть нейлоновую веревку о деревянную доску? Но заставляла себя двигаться, рассудив, что лежать и ожидать конца – еще хуже. Нейлоновую веревку можно растянуть, подумала она, резко дернула руки в разные стороны и вскрикнула от боли. Несколько минут Инга лежала неподвижно, приходя в себя и пережидая боль. Отчаяние охватило ее, и она заплакала. А рядом за стеной все ходили и ходили, там скрипели половицы. И голос… или голоса? Почему он не идет? Пусть приходит. Может, ей удастся уговорить его… разжалобить… Она предложит ему деньги, все, что у нее есть… Ведь тот, из детства, не тронул ее! Надежда вспыхнула в ней на миг и сразу же погасла – он не отпустит ее! Она – свидетель. Он ни за что ее не отпустит. Инга перевернулась на спину и закрыла глаза. Слезы собирались в уголках глаз, бежали к вискам, щекотно оставляя холодные дорожки, и пропадали в волосах…

«Прощай, Ши-Бон! – думала Инга. – Наша первая встреча закончилась ничем, а вторая… Ты сказал, что мы будем вместе до самой смерти… Ты был прав, Ши-Бон!»

Инга плакала и жалела себя, Сашу, отца, лежала, тихо всхлипывая. Ей стало казаться, что она сделалась невесомой и, слегка покачиваясь, парит в воздухе… Боль отступила, сознание стало ускользать, и мысли исчезли…

…Мужчина нагнулся над девушкой. Ему показалось, что она умерла. Инга, почувствовав его дыхание, открыла глаза. Она смотрела ему в лицо заторможенным и безразличным взглядом. Страх, казалось, вытравил в ней все человеческое. Она ничем не напоминала ту красивую самоуверенную девушку, которую он знал. Вася протянул руку, блеснуло тонкое лезвие ножа. Инга, не издав ни звука, подобрала колени и закрыла глаза.

– Не бойтесь, – сказал Вася, – я хочу разрезать веревки. Только и всего. Не бойтесь. Пожалуйста, протяните руки…

Он медленно и раздельно выговаривал слова, стараясь успокоить ее интонацией. Она впилась взглядом в его шевелящиеся губы, не веря ему и пытаясь уловить тайный смысл в его словах. Он перерезал веревки на ее запястьях и щиколотках, помог подняться. Ингу качнуло, и она ударилась плечом о стену. Замерла, пережидая приступ тошноты, чувствуя холод грубо оштукатуренной стены. Голова кружилась, ноги едва держали ее…

– Пойдемте, – предложил Вася, дотрагиваясь до ее локтя. – Осторожнее, здесь три ступеньки.

Они поднялись по ступенькам, она – впереди, он – сзади. В комнате горела неяркая лампочка без абажура, бросая жидкий свет на старую грязную мебель – стол, диван, пару стульев, на давно не метенный пол и серые занавески на окнах. Вася придвинул стул, Инга села. Облизнула пересохшие губы. Бросила взгляд в сторону окна. Там был день. Сколько же она здесь? Посмотрела на дверь.

– Не заперто, – сказал Вася. – Можете уйти. Хотите кофе? Или чаю?

Инга помотала головой, потерла рукой лоб.

– Я хочу умыться, – сказала она, вспомнив. – Где ванная?

– Ванная? Громко сказано. В коридоре, первая дверь налево.

Она с трудом поднялась и вышла из комнаты, не оглянувшись. Колени дрожали, она чувствовала, что еще минута – и ее стошнит.

Она вернулась минут через десять. Лицо еще больше побледнело от холодной воды, волосы были влажными. Вася пододвинул ей кружку с кофе, бутерброды.

– Я не буду, – отказалась она.

– Пожалуйста, – попросил он. – Это снимет стресс. В какой-то мере.

Инга взяла бутерброд, откусила, стала жевать, не чувствуя вкуса. На Васю она не смотрела. Ей не хотелось двигаться, не хотелось думать, ничего не хотелось, только спать… И чтобы исчезла одуряющая дерганая головная боль. Она сделала над собой усилие и спросила:

– Почему вы притворяетесь калекой? Вы сумасшедший?

– Не знаю, – ответил Вася не сразу. – Не знаю. Мне так… привычнее.

– Почему? – повторила Инга. Она до сих пор не спросила его о Ростике. Потрясение было слишком велико, и она инстинктивно не желала возвращаться к тому, что произошло.

– Я перестал ходить, когда мне было пятнадцать, и меня все жалели – и в школе, и соседи. Мама… Вы же видели мою мать? – он усмехнулся. – Я всю жизнь был за ее могучей спиной, как в коконе… Вечная личинка, из которой так и не вылупилась бабочка, – он хмыкнул. – Ничего не вылупилось. Прекрасное состояние души и тела. Мне разрешалось все. У меня было многое из того, чего не имели другие мальчики… – Он замолчал, задумавшись, не глядя на Ингу. – Мама ничего для меня не жалела, – сказал он после долгой паузы, – я жил в удобном мире, ограниченном, благополучном, закрытом, как коробка. Мире, где царили гармония и покой, в отличие от жестокого мира людей. Я по природе своей созерцатель… – Он слегка пожал плечами, словно извиняясь. – Читал запоем, существовал в книжном мире, никуда не стремился. Я не помню ни одного раза, когда мне хотелось бы поиграть с детьми в какие-нибудь шумные игры. У меня был Ростик… – Он запнулся и мельком взглянул на Ингу. – Он моя связь с внешним миром. Я был не таким, как все. Вам непонятно, почему я притворяюсь? Наверное, чтобы ничего не менять. Я ведь знаю, о чем вы думаете. Жалкий калека в инвалидном кресле – достаточно тяжелое зрелище, а здоровый человек, который притворяется калекой, – это клиника. Как бы вам это объяснить? – Вася смотрел на нее, словно спрашивая себя, а стоит ли? – Я чувствую себя в безопасности в инвалидном кресле, – сказал он наконец, видимо, решив, что стоит. – Никому не приходит в голову меня оскорбить или унизить. Наоборот, все наперебой бросаются мне на помощь и жалеют. Жалость – это такой же наркотик, как и любой другой. К ней привыкаешь так же, как привыкаешь находиться в центре внимания. Я обманщик, – он посмотрел ей в глаза, – но обман мой создает атмосферу комфорта вокруг, потому что люди, глядя на меня, думают – слава богу, это не со мной! – Он, видя, что она хочет возразить, остановил ее жестом. – Они бросаются на помощь, делаются добрее и чище…

Инга смотрела на него в упор со странным выражением. Пафос, звучащий в его словах, вывел ее из ступора. Она почувствовала растущее раздражение по отношению к парню, сидящему напротив. Добрее? Чище? О чем он?

– Вам не понятно? – спросил он, чутко уловив ее настроение.

– Нет, – ответила она, сдерживаясь. – Я бы так не смогла. И никто не знает?

– Мама знает.

– Она знает? – Инга почти не удивилась. Ей даже стало казаться, что иначе и быть не могло. Люська чувствует сына, как будто они до сих пор связаны пуповиной, они одной крови. – А почему же…

– Она молчит? – Вася пожал плечами. – Мама всегда делает то, что хочу я. Вы могли это заметить. Ростик тоже знал… Вот и вы раскрыли мою тайну… – В голосе его звучала насмешка над собой. – Я так и подумал тогда в саду, что это вы…

– А где… он?

Вася не отвечал, словно не слышал.

– Вы знали, что он убийца? – Инга наконец задала главный вопрос. – Он убил эту девочку, Лену, что жила у вас. Возможно, и других. Вы знали об этом? – Она смотрела на него в упор, заранее не веря ни единому его слову. – Он бережет ваши тайны, а вы…

– Я ничего не знал! – торопливо перебил ее Вася. – Честное слово! Даже не догадывался. Сейчас я думаю, что есть странности в его характере… У него нет подруги, он внезапно исчезал на несколько дней, у него очень неровный характер… Знаете, если люди дружат всю жизнь, знают все друг о друге, – то, что может броситься в глаза чужому человеку, часто ускользает от их внимания. Я ведь и сам странный, вы не находите? – Он, жалко улыбаясь, заглянул ей в глаза.

– Я могу уйти? – спросила Инга, отводя взгляд. Вася был неприятен ей, и разговаривать с ним не хотелось. Разве он скажет правду?

– Конечно. Я отвезу вас домой.

– Не нужно, – сказала она. – Я сама.

– Вы здесь чужая, вы не выберетесь отсюда.

– А что… будет с ним? – не удержалась Инга.

Вася не отвечает, задумчиво глядя в стол. Наконец пожимает плечами и произносит:

– Не знаю…

– Если вы думаете, что я буду молчать, – говорит Инга, забыв об осторожности, испытывая раздражение и злобу. – Если вы думаете, что…

Ей хочется закричать, забиться в истерике, швырнуть на пол кружку с недопитым кофе, и только усилием воли она заставляет себя остаться на месте. Полусонное состояние сменяется возбуждением. Вася делает отстраняющий жест рукой:

– Я так не думаю. Да и не скроешь ничего. Поздно. Ваш друг будет здесь с минуты на минуту… Удивительно, что его до сих пор нет. Город и пригороды прочесываются… С тех пор как вы исчезли, прошло около двенадцати часов. Если хотите, можете дождаться его здесь.

– Нет! – Инга поднимается. Она даже не спрашивает, откуда ему известно о Шибаеве. – Я хочу домой!

– Ростик очень болен, – говорит вдруг Вася, словно не слыша ее. – У него бывают состояния, когда это уже… не он… Я думаю, все началось после смерти его мамы, Евгении Владимировны, с которой он был очень близок. Ему тогда исполнилось шестнадцать. Потом была одна девушка, Наташа, Наталя… первая любовь Ростика, которая вышла замуж за его отца. Он с ума сходил, готов был умереть за нее. Он каждый день видел ее с отцом. А потом родился Мишаня…

Я не могу ее осуждать, она была намного старше Ростика и, видимо, никогда не принимала его всерьез. Они познакомились случайно, и он бросился в эту любовь, как в омут. Мы часто выезжали вместе на реку, загорали… Прекрасное было время. – Вася опускает голову.

«Помнишь, – сказал ему Ростик, – помнишь, как мы ловили рыбу? Все вместе? И Наталя была…»

Помнит ли он? Конечно, помнит. Прекрасный летний день. На небе ни облачка. Звенят кузнечики. Ветер легко трогает их лица. Наташа и Ростик тащат его коляску по узкой луговой тропинке, а сами бегут по обеим ее сторонам, путаясь в высокой траве. Они награждают друг друга тумаками прямо через его голову, да так, что и ему перепадает. «Перестаньте, черти!» – кричит он, защищаясь руками. Наташа шлепает Ростика ладонью по макушке и удирает к реке. Ростик бросается следом. Она вдруг спотыкается, взлетает в воздух и падает в траву. Тут же переворачивается на спину… Они хохочут, умирают от смеха, слезы текут по их лицам…

– Наташка! – с трудом выговаривает Ростик. – Что ж ты падаешь, разиня! Под ноги смотреть надо!

И они продолжают хохотать, распугивая птиц, мелких зверей вроде полевых мышей и сусликов… Ростик падает рядом с Наташей, они целуются, а он, Вася, кричит им:

– Эй, вы, сексуально озабоченные, прекратите немедленно! Ни стыда ни совести!

Как они были счастливы тогда!

Вася открывает глаза, прогоняя видение.

– Ростик сам познакомил ее с отцом, и они… стали встречаться. Ростик тогда ушел из дома, преданный сразу двумя близкими людьми. Почти год жил у нас, в вашей комнате. Знаете, я иногда думаю, что это был самый счастливый период в моей жизни, как ни эгоистично это звучит. Потом умер его отец, и Ростик ожидал, что Наташа вернется к нему. Она и вернулась – на пару месяцев, а потом засобиралась за границу. У нее была целая теория о свободе и о женщинах, которые делают себя сами. Используют мужчин, идут по головам и так далее. Им ничего не стоит в любой момент расправить крылья и улететь куда глаза глядят, бросив все и всех. Они сегодня здесь, завтра – там. Она говорила: «Я, как дикий лебедь, рвусь на свободу!» Повторяла стихи какого-то француза – Ростик мне читал их, но я запомнил всего пару строк…

Вася откидывается на спинку стула, смотрит в пространство перед собой и, вспоминая полузабытые строчки, медленно и негромко декламирует:

Пусть буря перья рвет, пусть злятся непогоды,

пусть ливень мочит их, сечет холодный град…

Согретые лучом живительной свободы,

в… какой-то там край отважные летят…[13]

Она улетела, а Ростик и Мишаня остались. Она предала их обоих. Мне кажется, Ростик тогда возненавидел всех женщин… особенно перелетных, которым не нужно ни семьи, ни тепла, ни любви…

– У перелетных птиц все это есть… А лебеди хранят верность всю жизнь!

– У перелетных женщин – нет.

– Где она сейчас? – спросила Инга.

– Не знаю, – ответил Вася, не глядя на нее. – Ничего о ней не слышал с тех пор…

– Вы уверены, что она… жива? Она не могла бросить ребенка!

– Ростик – талантливый бизнесмен, умница… – Вася словно не расслышал вопроса. – Но после Наташи… ему не везет с женщинами. Я думаю, он так и не смог ее забыть. Около двух лет назад появилась еще одна, бывшая коллега Наташи, обе работали на «хот лайне». Я называю их виртуальными проститутками. Ростика тянуло к ней из-за Наташи, я думаю… Тоже из породы диких лебедей. Наташа сломала ему жизнь, а эта, ее звали Кристина, доломала окончательно. Знаете, Инга, я не удивляюсь, что он их ненавидел!

– Что случилось с Кристиной?

– Не знаю!

– А Лена?

– Не знаю… То есть я видел, что он с ней… что она ему нравится. Радовался за него. Леночка была как ребенок, чистая и доверчивая. А потом мама сказала, что она уехала. Что-то случилось дома, она собрала вещи и уехала. Я еще обиделся – даже не попрощалась!

– А Тамириса при чем? – спросила Инга враждебно. – Она что, тоже дикий лебедь? Вы знаете о том, что он убил ее?

– Знаю, – ответил Вася, не глядя на нее. – Я заглянул в кладовку. Я видел, как вы выбежали оттуда… Тамириса – случайность, я думаю. Она видела его с Леной. Когда за столом вы вспомнили о ней, Тамириса тоже сказала что-то… я и не расслышал как следует. Ростик испугался и запаниковал. Он считал, что вы не та, за кого себя выдаете. Вы сказали, что вы приезжая и у вас никого в нашем городе нет, а он видел вас в машине с мужчиной. Правда, это ни о чем не говорит, но все вместе… Трембач тоже сообщил что-то о вашем неумеренном любопытстве. Он решил, что вы вроде детектива.

– Трембач решил, что я детектив? – не верит Инга. – Но почему?

– Да, из какой-нибудь частной конторы, их сейчас развелось, как грибов после дождя. Я подумал тогда, что у Трембача алкогольная паранойя. Вы совсем не похожи на детектива. У звероводов украли шкуры… ну, и вот! Он думал, вы расследуете кражу, расспрашивал у мамы, откуда вы взялись. Без его приятеля тут не обошлось, я уверен. Витек – тот еще тип! Но, как оказалось, Трембач не так уж сильно ошибался насчет вас.

– А ваша мама? Как… дикие лебеди попадали к вам на квартиру?

– Я не знаю деталей, – говорит Вася, – могу только догадываться. Ростик придумал план. Он, зная мою маму, ее… любовь к деньгам, предложил ей брать на квартиру девушек, которые собирались на работу за границу, обещая им содействие за деньги. В определенный момент он увозил их…

– Сколько же их было?

– У нас жили три.

– Это ужасно! Он убивал их чуть ли не на ваших глазах… Неужели ваша мать, при всей ее жадности, ничего не подозревала?

– Мама не убийца. Поверьте, я не знаю всего… Ваш друг ворвался к нам, кричал, спрашивал, где вы. Он знал, что я не инвалид. Вы видели меня ночью… Мама… Мне очень неловко говорить об этом, но она ударила вашего друга по голове, спасая меня. А я был так поражен тем, что он знает обо мне, что бросился бежать… хотя лучше бы мне было оставаться на месте. Но тогда я был не в состоянии рассуждать здраво.

Он замолчал, уставившись в стол, словно забыл о девушке, сидящей напротив. Инга пошевелилась. Вася посмотрел ей в глаза и тут же отвел взгляд.

– Я бросился к Ростику, – сказал он медленно, все так же не глядя на нее, – сам не знаю почему. Ведь я ничего не знал тогда. Я не подозревал, что это он вас… Пытаюсь вспомнить, что я тогда думал, и не могу, провал в памяти какой-то. Возможно, я догадывался подсознательно. Может, бежал к нему, как к ближайшему другу, моему второму «я»… Не знаю… не помню… Я нашел его не сразу. Дома его не было, на даче тоже. Мобильник не отвечал. Знаете, Инга, такого страха я не испытывал за всю свою жизнь. Леночка исчезла так внезапно. Мама была сама не своя. Но это я сейчас понимаю, а тогда и внимания не обратил. Ростику она нравилась… Он подвозил ее в город несколько раз. И слова Тамирисы за столом. Я не помнил точно, что-то о любви… Я рассмеялся тогда, Тамириса только о любви и говорила… Я повернулся в Ростику, и меня поразило его лицо – он смотрел на Тамирису с такой злобой, что мне расхотелось шутить. Слова, жесты, взгляды – все начинало приобретать новый смысл. А потом я увидел ее в кладовке…

Ночь я провел на вокзале, а утром меня осенило – я вспомнил об этом доме, он принадлежал тетке Наташи.

Я не ошибся. Он был здесь. Вы оба были здесь. Ростик находился в страшном состоянии, почти невменяемом. Я боялся спрашивать его, да и не хотел, если честно. Самое главное, вы целы и невредимы. Я до сих пор не могу поверить, что эти убийства… что это правда. Не могу! Не верю! Мне очень тяжело… он был мне братом! Да что братом, он был мне ближе брата! Самый близкий человек, от которого у меня не было секретов. И сейчас я думаю, что если бы я был внимательнее, то, может… Я виноват… Господи, как же мне плохо! – Вася закрыл лицо руками…

Инга сидела и молча смотрела на него. Она чувствовала, что еще немного – и она тоже расплачется. Не от жалости к Ростику, которого жалел Вася, а от жалости к себе, к Леночке, к неизвестной Наташе, к другим девушкам… Она отметила, что Вася говорит о Ростике в прошедшем времени, но не стала ни о чем спрашивать. Хватит с нее чужих тайн… Она испытывала лишь одно желание – убраться отсюда как можно дальше и никогда больше не слышать ни о Васе, ни о его друге Ростике. Навсегда вычеркнуть их из своей памяти. Если удастся. Как ни странно, она не испытывала благодарности к Васе за спасение, то есть разумом она, конечно, понимала, что, если бы не он, кто знает, что случилось бы с ней, но чувства ее восставали против этого странного плачущего парня. Видимо, слишком прочно связывала она их обоих в одно целое.

И еще одно желание имелось – упасть на постель и потерять сознание.

…– Не бросай меня, – просит Ростик. – Не отдавай меня.

– Не отдам, – ответил Вася. – Не бойся, все будет хорошо… не бойся.

– Ты ничего не знаешь…

– Знаю, я все знаю…

– Помоги мне! – Ростик смотрит на друга глазами затравленного животного. – Не бросай меня!

Они сидят на кровати, держась за руки.

– Все будет хорошо, – повторяет Вася. – Я с тобой.

– Не будет. Уже не будет… Ты мне поможешь? – Взгляд его странно настойчив. – Ты понимаешь меня? Господи, как мне страшно! Прости меня! Помоги мне!

– Пей! – говорит Вася, обнимая его за плечи и приподнимая с подушки. – Пей! Все будет хорошо, ты сейчас уснешь…

– Спасибо, – шепчет Ростик, – спасибо. – Он откидывается на подушку, с улыбкой смотрит на Васю…

Глава 16

Радости земные

Они шли, удаляясь от реки, по едва заметной тропинке через луг. Было жарко почти по-летнему, на небе – ни облачка. В тонко звенящем знойном мареве плыли кусты цветущей калины. Высокие травы клонились под теплым ветром и трогали колени Инги, глубокая синева над головой звенела голосами жаворонков, и переливалась живым серебром полоска реки в желтых песчаных берегах. Далеко впереди сверкало вытянутое подковой Магистерское озеро – цель их путешествия. Инга шагала впереди, Шибаев – замыкающим. Она поминутно оглядывалась, будто ожидая его, а на самом деле совсем не поэтому. Они обнимались и стояли так минуту или две, потом Инга шла дальше, растрепанная, с горящим от яркого солнца лицом и сияющими глазами. Они направлялись к озеру, где у Алика Дрючина была рыбацкая хижина.

– Почему Магистерское? – удивилась Инга.

– Владелец озера, помещик Якушкин, был тайным масоном, – объяснил начитанный Алик. – Чуть ли не Великим магистром, по слухам. Говорили, в озере утопилась его молодая жена, но это уже совсем другая история.

От озера мало что осталось. Во времена помещика Якушкина оно было, несомненно, большим, лежало в кривоватой низине. Берега его густо заросли ивняком, аиром, бело-розовыми водяными лилиями и желтыми кувшинками. Ветер гулко шлепал по воде их темно-зелеными круглыми листьями. Только середина озера была чистой и сияющей, слегка подернутой рябью. Было тихо, но тишина состояла из множества маленьких звуков и шумов, как, говорят, белый цвет состоит из многих других оттенков. Стрекотали кузнечики, звенели стрекозы, шелестел ветер в верхушках трав, и журчал родник где-то рядом. Природа была первозданной и, предоставленная сама себе, нисколько не скучала по человеку. Здесь особенно отчетливо понималось, что человек ей не нужен, что никакой он ей не хозяин, а так, временщик-пользователь. Не то чтобы она источала какие-то враждебные токи, предупреждая: «Эй, сюда не нужно! Уходи!» – но что-то чувствовалась… что-то разлито было в воздухе…

Рыбацкая хижина вросла в землю и завалилась набок, щелястая дверь была закрыта на колышек, привязанный к веревочке. Подслеповатые окна потускневшего от времени стекла подозрительно уставились на непрошеных гостей. Дверь со скрипом отворилась, но не до конца, застряла на полпути. Из темного нутра пахнуло сыростью. Шибаев рванул створку на себя, и она, жалобно скрипнув, повисла на одной ржавой петле.

– Избушка Бабы-яги, – сказала Инга, с опаской заглядывая в хибару.

– Обычная рыбацкая хижина. – Шибаев, нагнувшись, вошел внутрь. Пол под ним угрожающе затрещал.

– Нужно проветрить. – Инга подошла к столу, где лежал обглоданный заплесневелый кусок хлеба. – Паутины сколько! Алик что, не бывает здесь?

– Вряд ли. Это наследство от бабушки. Алик любит комфорт. А здесь ни горячей воды, ни бара. Есть, правда, примус. Но костер все равно лучше… Ты когда в последний раз сидела у костра?

– Не помню. Мы когда-то осенью жгли листья… давно, в другой жизни еще.

– Листья – это не то. Рыбу я тебе не обещаю, но костер будет… – Он обнял ее сзади, развернул к себе.

– Ши-Бон, – попросила Инга, – пошли на солнце! Здесь как-то жутко!

Они лежали в траве нагие под лучами оранжевого послеполуденного солнца. Истома, умиротворение, покой, разлитые в природе, передались им. Инга смотрела в бездонное синее небо, покусывая травинку. Шибаев приподнялся на локте, заглянул ей в лицо. Она скользнула взглядом по его выпуклой груди, сильным рукам, положила ладони ему на плечи и притянула к себе.

– Какой ты горячий, – пробормотала она, – раскаленный… и загорел! У тебя соленые губы… и ты очень красивый!

– Это из-за тебя, ты тоже соленая и сладкая, и пахнешь клубникой… и самая красивая… – отвечал он между поцелуями.

…Он вскочил на ноги, протянул ей руку. В зарослях камыша и высоких бело-розовых цветков сочного болотного растения едва заметен был просвет, а в нем виднелся крошечный, белого песка, пляжик. Они вошли в коричневую, настоянную на корнях и травах воду глубже, глубже и поплыли, как большие рыбы, к зарослям кувшинок и лилий. Холодные плети водорослей ловили их, словно чьи-то жадные руки. Вода в озере была полосатой – теплую полоску нагретой на солнце струи сменяла обжигающе холодная – там, где бил подводный ключ. Лучи солнца просвечивали озеро до самого дна.

– Давай останемся здесь, – сказала Инга.

Они, обнявшись, стали медленно опускаться вниз, коснулись мягкого илистого дна, оттолкнулись и взлетели, пробив поверхность воды и подняв фонтан брызг, испугав мелких рыбешек, которые птичками упорхнули в разные стороны.

– Сашенька, спасибо тебе, – сказала Инга.

– За что? – удивился Шибаев.

– За все это! – она махнула рукой. В глазах ее стояли слезы. – Я даже не думала, что так может быть!

– Дурочка, – Шибаев, улыбаясь, смотрел на нее. – Все это есть и будет. Мы придем сюда еще не раз, и летом, и осенью, тут полно лещины, наберем орехов, а зимой пойдем на лыжах через снежное поле. Наверное, только в таких местах, как это, можно увидеть снег. В городе его давно не бывает. Самое главное, мы вместе. Мы вместе? – спросил он.

– Вместе, – ответила Инга тихо.

Они сидели у костра. После долгих сумерек роскошная, глазастая от звезд густо-синяя ночь опустилась на остывающую землю. Резко пахли луговые и болотные травы. Лягушки, изнемогая, выводили любовные рулады, иногда плескалась рыба в озере, и вились над костром ночные бабочки. Заметно посвежело. Огонь, треща, пожирал сухие ветки. На пламя можно смотреть бесконечно долго, впадая в состояние зачарованности. Жаркие огненные ленты плясали, свиваясь в жгуты, развиваясь, пульсируя, вспыхивая всеми оттенками оранжевого и красного.

– Я люблю тебя, – шепчет Инга. Они лежат обнявшись у догорающего костра – решили ночевать под открытым небом.

– И я люблю тебя, – отвечает Шибаев, тоже шепотом. – Если бы ты только знала, как я люблю! Я подыхаю от любви к тебе!

На другой день под вечер они возвращались в город. Не сговариваясь, они не вспоминали о том, что произошло. Но, видимо, каждый из них думал об этом, и когда Инга вдруг сказала: «Мы ничего о нем не знаем», – Шибаев сразу понял, о ком речь, и ответил:

– Кое-что знаем.

– Например?

– После смерти матери Ростик состоял на учете в психоневрологическом диспансере, отец привел. Его освободили от армии.

– А диагноз?

– Расплывчатый. Биполярная дисфункция. Знаешь, что это такое?

– Знаю. Резкая смена настроений, повышенная возбудимость. Это несерьезно. Сейчас все такие.

– Согласен. Это не диагноз, пока ты не преступник, но если ты убийца, то даже книжки из твоего библиотечного формуляра становятся свидетелями обвинения.

– А что с Мишаней?

– Его забрала сестра Наташи. Она давно предлагала, но он не отдавал.

– А где Наташа?

– Неясно. Исчезла Круглова.

– Он ее тоже убил? Вася сказал, что у них на квартире жили три девушки. Леночка – третья. Значит, тех двоих он тоже…

– Убил – это когда есть труп. Сестра говорит, что Наташа действительно собиралась во Францию, она закончила иняз, у нее был хороший французский. Они даже попрощались, так как сестра с мужем уезжали на две недели на Кипр. К моменту их возвращения Наташа уже уехала. Никто из друзей не провожал ее в аэропорт, она ни разу не позвонила с тех пор, пришло только одно письмо, отправленное из аэропорта, даже не письмо, а открытка: «Улетаю, напишу из Парижа. Чао!» И ничего с тех пор. Как в воду канула. Сестра не очень переживала, у нее самой было проблем выше крыши – бурный развод с мордобоем, судом, дележкой имущества. А сейчас она пытается найти концы, но до сих пор ничего.

– Может, Наташи давно уже нет на этом свете? А ведь была еще Кристина, с которой Ростик встречался, Вася рассказывал. Что с ней? Вася говорил, что она доломала Ростика. Наташа сломала, а Кристина доломала. А твой друг Тротил, он что?

– У них есть убийца, на которго спишут все трупы за последние несколько лет, – неохотно сказал Шибаев. Ему не хотелось обсуждать то, что произошло. Он вспомнил звонок Тротила и девушку, которую нашли на пустыре, тоже с «горячей линии», как и Наташа… – Если сестра Кругловой подаст в розыск, то будут искать, конечно. Но связывать эти два дела не станут.

– Он убивал, этот маньяк, и никто – никто! – ничего не заподозрил! – воскликнула Инга. – Он мстил им за то, что они уезжают. Бросают все и улетают… как перелетные птицы, как Наташа, как Кристина – может, ее тоже нет в живых! Скорее всего, были и другие, ведь никто ничего не знает! Он начал с девушек с «горячей линии», потом были девушки из агентства по найму… Неужели нет свидетелей? Почему их не искали? Почему никто ничего не заподозрил?

– Ты Ростика видела – разве тебе пришло в голову, что он убийца?

– Я видела его всего три раза! Не пришло. Я бы скорее подумала на Васю, этого мнимого инвалида. Какой-то он скользкий…

– Не заметил. Избалованный, инфантильный, трусоватый – да. Но не все неприятные типы – убийцы. Но вообще я согласен, пара довольно странная, да. Психопатическая пара.

– А может, они вместе…

– У Васи алиби по делу Лены Савенко. А у Ростика – нет. Он был в командировке, а мальчика оставил у соседки. Она, кстати, в нем души не чает.

– В ребенке?

– Нет, в Ростике. И хозяйственный он, и добрый, и вежливый, сейчас таких все меньше и меньше. А Вася… Не забывай, что умыкнул тебя все-таки Ростик, а не он.

– Если они сообщники, то это ничего не меняет.

– Согласен. Но доказать…

– Невозможно?

– Я этого не говорил. Трудно.

– И никому не нужно? Значит, Ростик – убийца, потому что, во-первых, увез меня, во-вторых – у него нет алиби на момент смерти Лены, в-третьих – умер, наглотавшись какой-то дряни. Это что, наркотики?

– Не знаю. Это официальная версия, которая всех устраивает. Деталями я не интересовался. Да и не хочу, если честно. Не забывай о Тамирисе.

– Да, Тамириса – в-четвертых. – Инга поежилась. – Но ведь и Вася мог…

– Не мог! Дом был полон людей. Не мог он устроить публичный сеанс самоисцеления…

– Не мог, – согласилась Инга. – Смотри, Ши-Бон, почти все, что мы знаем о Ростике, стало известно от его ближайшего дружка Васи, у которого может быть свой интерес в этом деле. Мрачная, зацикленная на «диких лебедях» личность, психопат-импотент с манией убийства. А кстати, в твоей конторе есть план по раскрытию преступлений?

– Этот вопрос, как бывший мент, считаю некорректным. Конечно, есть.

– Давно хотела спросить, а как твои коллеги реагируют на твое должностное преступление?

– По-разному. В основном считают, что мне не повезло.

– Не у того взял?

– Ты злая.

– Я не о тебе, а о твоих коллегах. Ну, ладно, вернемся к нашим баранам. А что нам известно о Васе? Здоровый молодой человек, который притворяется инвалидом. Талантливый программист, возможный преступник с вечным алиби в силу своей ущербности. Никто же не подумает в самом деле, что он – серийный убийца. Интересуется преступлениями. А главное, его мать сразу поверила, что он – убийца! Я ставлю себя на ее место: если бы мне сказали, что мой сын – убийца, моя первая реакция была бы: не верю! А ее реакция – беги, сынок!

– Это ни о чем не говорит. Нужно знать таких людей – мелких хищников, всю жизнь обходящих законы, никому не верящих, их первая реакция на угрозу – «беги» или «откупись». Что она и проделала по очереди. Ее любовь к сыну за пределами добра и зла. Ей все равно, убийца он или нет. Хабалка живет инстинктами и понятия не имеет о том, что можно, а чего нельзя. Закон таким не писан.

– У вас закон никому не писан, – сказала Инга. – К сожалению. И водится много акул-людоедов.

– У вас? – спросил Шибаев с нажимом.

– У нас, – поправилась Инга.

– Акулы-людоеды есть везде.

– Везде законы работают. Более или менее. Ладно, мы, кажется, уклонились в сторону. – Инге не терпится выложить свою версию событий. – Итак, у нас есть двое молодых психопатов. У одного тяжелый сексуальный опыт в прошлом, другой притворяется инвалидом. Убита Лена Савенко, возможно, еще несколько девушек, находившихся рядом с ними, есть невольная сообщница Хабалка, которая близка обоим. Против Ростика свидетельствует лишь одно – он меня увез. Но ведь не убил же! Почему?

– Не успел.

– Успел бы. Вася, который, по его словам, явился в семь утра, нашел его умирающим. Как оказалось потом, Ростик наглотался какой-то дряни. Подтекст: Ростик возбуждал себя наркотиками, собирался заняться мною, но не рассчитал дозы и умер. Так?

– Примерно.

– А если все было не так? Может, он подслушал мой разговор с тобой на автобусной остановке? Допустим, он там был раньше меня, а я его не заметила… Он тут же позвонил своему другу Васе предупредить, что его тайна раскрыта, а тот приказал: вези ее на дачу, разберемся. И не нужно было Васе ночевать на вокзале, мучительно раздумывая, где искать Ростика, укравшего барышню, он сразу же поехал в Рожновку и прибыл туда в час или два ночи. Могло так быть? И тут возникает вопрос: что случилось потом?

– Могло. И что же, по-твоему, произошло потом?

– Не знаю. Они слишком наследили, а тут еще и ты… Ростик должен был умереть.

– Ты считаешь, Вася избавился от сообщника?

– Ши-Бон, ты сам это сказал. Да, я так считаю. Если Ростик был его сообщником. А если не был, то, спасая себя, Вася сделал из него убийцу. В этом деле работы непочатый край. А ты говоришь, дело закроют. Очень удобно – нате вам убийцу, как по заказу! Правда, мертвого, который уже ничего не скажет. Понимаешь, Саша, если Вася ни при чем, то ему незачем было бежать от тебя – подумаешь, узнали его секрет, бегает он в лунные ночи! Это не преступление. А вот то, что ты обвинил его в убийстве Лены и моем исчезновении, – это серьезно. Вот поэтому он и убежал. Вася испугался. И возможно, уже тогда у него возникла мысль подставить Ростика. Ничего лучше и не придумаешь, как дать ему зелья и свалить все на него. Ведь украл он меня? Украл. Были у него нервные срывы? Были. Нравилась ему Лена? Катал он ее на машине? Да и да. Значит, виноват.

– Почему тебе так не нравится Вася? Не забывай о Тамирисе. Вася не мог ее убить.

– Интуитивно. Что-то в нем есть противоестественное. Наверное, в детстве он отрывал крылышки мухам. Ты прав, Ши-Бон, Тамирису я повесить на него не могу. Хотя, если подумать… Он мог убить ее, когда мы все выходили в сад слушать соловья. Конечно, он рисковал… но выхода у него не было!

– Это серьезное обвинение. Про мух.

– А кроме того, он законченный псих! Ты бы согласился существовать в инвалидном кресле? Я бы на твоем месте поговорила еще раз с психиатром. Тем более он сам тебя приглашал.

– Знаешь, мои бывшие коллеги покопались в биографии Ростика. А заодно провели обыск у него дома. Энциклопедии убийств, правда, не обнаружили, но зато нашли серебряную цепочку венецианского плетения, а на ней подвеска – сережка с кораллом. Сережка Лены Савенко. Я не думаю, что Лена подарила ее ему. Скорее всего, он взял ее сам.

– А где вторая? У Васи?

– Вторую не нашли. Насчет психиатра подумаю. Знаешь, у меня были сестра и брат Лены Савенко. Благодарили. Сестра сказала, что если уж суждено было такому случиться, то хоть похоронят ее теперь по-человечески, а не как собаку бездомную зароют под столбом. Они спешили, огороды поливать нужно, забот полно.

– Жалко девочку. Какие-то они черствые, ее родственники, эмоциональные импотенты. – Инга испытывала беспокойство и тоску, вспоминая Лену.

– Не заметил. У них трудная жизнь, они – работяги, они ничего не пожалели бы, чтобы ее вернуть, но и биться головой о стену не будут. Это не черствость, а трезвость простого человека. – Против воли в его словах прозвучал упрек. – Эмоциональный импотент скорее твой новый знакомый Артур.

– Как ты думаешь, у Володи с Марой что-нибудь получится? – Инга, чувствуя неодобрение Шибаева, поспешила переменить тему:

– Не знаю. Думаю, что нет.

– Почему? – Инге хотелось сказки.

– Такие, как Мара, никогда ничего не меняют в своей жизни из-за лени или страха, чтобы не стало хуже. Артур – знакомое зло, а Володя… С ним неизвестно еще, как получится.

– Ши-Бон, в тебе нет ни капли романтики. А я верю, что они будут вместе. Мне так хочется! Скажешь, чудес в наше время не бывает?

– При чем тут чудеса? Типично женский подход – живете, как страусы с головой в песке, и ждете прекрасных перемен. А тут необходимо мужество, только и всего. Но нужно ли? Что твой Володя может ей дать? Во всех смыслах? Деньги, связи? Да им даже говорить не о чем.

– Чуда хочется! – Инга положила голову на плечо Шибаеву. – Дурачок ты, Ши-Бон, разве наша встреча – не чудо? И страус здесь ни при чем.

– Чудо! – Он целует волосы Инги. – Конечно, чудо. И за что мне, дураку, такое счастье?

За окном потянулся пригород – красные крыши в цветущих белых садах. Инга молча смотрела в окно.

– До завтра? – полувопросительно сказал Шибаев, целуя ее на прощание. – А может…

– Я позвоню, – ответила она невпопад, и они расстались. Инга, не оглянувшись, вошла в свой подъезд, Шибаев, странно смущенный и разочарованный, уехал к себе.

Не успел он переступить порог своего дома, как подал голос его мобильник.

– Сашок, – услышал он в трубке голос Плюто, – надо бы сбежаться.

Сашок, отметил Шибаев. Плюто был чужд нежностей, даже с двухлетней внучкой говорил деловито и сурово, называя ее не Катюшей, как все, а Катериной.

– Когда?

– Прямо сейчас. Хорошие новости. Давай ко мне!

Шибаев взглянул на часы – девять вечера. Постоял в раздумье в прихожей – не приготовить ли кофе? Решил – не стоит, сделает, когда вернется.

Глава 17

Good bye, my love, good bye

Ты совсем, ты совсем снеговая,

Как ты странно и страшно бледна!

Почему ты дрожишь, подавая

Мне стакан золотого вина?

Отравленный. Н. Гумилев

Шибаев прождал звонка от Инги весь день, все это время он не находил себе места. На его звонки она не отвечала. Вечером поехал к ее дому, беспокоясь, не зная, что и думать. Двор был безлюден, парадная дверь заперта. Кода он, разумеется, не знал. Он стоял у подъезда почти в темноте, так как тусклая лампочка светила вполнакала, раздумывая, как теперь быть. К двери подошла пожилая женщина с клетчатыми сумками, настороженно посмотрела на него. Поставив сумки на крыльцо, стала искать что-то по карманам, не глядя на Шибаева. Тот понял, что она не станет набирать при нем код.

– Простите, – сказал он. Женщина дернулась и впилась в него напряженным взглядом. Седая прядь выбилась из-под косынки. – Простите, – повторил он, стараясь успокоить ее интонацией, – я ищу девушку… она живет в вашем доме, ее зовут Инга…

Женщина смотрела на него, нахмурившись от усилия понять, что ему нужно.

– Инга, – внятно повторил Шибаев и подумал: «Глухая?»

– Не знаю, – наконец ответила она враждебно, – тут таких нет. Сколько живу, не припомню. – И повернулась боком, давая понять, что разговаривать с ним больше не намерена, но держала его в поле зрения на всякий случай.

Шибаев пошел прочь. В его беспокойстве об Инге уже появилась обида. Почему она не позвонила? Он так хотел поделиться с ней… Кажется, у него есть работа! Он подошел к скамейке, стоявшей в глубине двора под хилыми молодыми липами, сел и стал рассматривать окна. Был теплый вечер, даже, пожалуй, ночь. Звезд не видно, время от времени принимался накрапывать нерешительный дождь. Он увидел подростка, который направлялся к знакомому парадному, и поднялся со скамейки:

– Браток, постой, дело есть!

Подросток в ответ на его вопросы наморщил лоб.

– Нет, – сказал после раздумья, – не видел. Нет у нас никакой Инги.

– Светлые волосы и голубые глаза, лет двадцати пяти, – добавил Шибаев, решив, что мальчик мог не обратить внимания на взрослую женщину.

Пацан покачал головой:

– Не знаю. Инесса – есть, а Инги – нет!

– А как она выглядит, эта ваша Инесса?

– Старая, лет сорок уже, и толстая. Тут полно новых, если они недавно переехали…

– Говорила, живет давно, – перебил его Шибаев.

– Не знаю, – повторил подросток.

Стена дома возвышалась над ним, как скала, и была похожа на шахматную доску – белые окна, темные окна. Он просидел на скамейке до трех утра, все надеялся, что Инга возникнет перед ним и скажет: «Сашенька, что ты тут делаешь?» Он чувствовал, что она придет, поворачивал голову на звук нечастых шагов, резко звучащих в ночной тишине. Стало свежеть. Дождь так и не собрался. После полуночи прояснилось, и на небе высыпали яркие серебряные звезды. А Инга все не появлялась. Погасли огни в последних двух-трех окнах полуночников, которые решили наконец улечься спать. А Шибаев все не уходил. Ему казалось, что если он уйдет, то порвется ниточка, которая их связывает. Пока он сидел у ее дома, они были вместе. Звезды уже заметно побледнели, когда Шибаев наконец встал со скамейки.

В почтовом ящике белел узкий и длинный конверт. Он достал его, подошел к сереющему окну на лестничной площадке. Ни марки, ни адреса, только его имя. Александру Шибаеву. Он понял, что письмо от Инги.

Шибаев взлетел на свой второй этаж, торопливо сунул ключ в замочную скважину, с силой захлопнул за собой дверь. Уселся на диван, включил торшер и помедлил, отодвигая от себя дурную весть. Достал из конверта сложенный в несколько раз листок. Тикали часы. Их сухой звук впивался в его мозг. Пульс в ответ стал равномерно отстукивать в висках в унисон с часами. Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Инга снова с ним рядом, они вместе. Чуть глуховатый от волнения ее голос… Ее лицо на подушке, ее улыбка – кончики губ, вздернутые кверху, пьяные глаза, невидящий потемневший взгляд в упор – все это он видел так явственно, что едва не застонал. Ее запах… Постель еще пахнет Ингой.

Шибаеву казалось, что он, как зверь, обонял этот легкий пряный запах ее духов, который был разлит в воздухе и проникал под кожу, в легкие, мозг, пронизывая его насквозь. Его руки пахли Ингой, диванные подушки из грубой ткани еще хранили ее запах, в ванной оставались какие-то ее тюбики и флаконы.

Он понял, что она ушла. Пришла, незваная, и ушла, не прощаясь. Неважно почему – об этом, наверное, сказано в письме. Ушла, исчезла бесследно – не оставив ни телефона, ни адреса, только память. Ушла, как и не было.

«Инга, Инга! Откуда ты взялась на мою голову, что ты сделала со мной?» Он с силой провел ладонями по лицу. От его ладоней пахло железом ключей. Ее запах, такой явственный минуту назад, растаял, как и она сама. Он тупо смотрел на свои пустые ладони… а где письмо? Письмо исчезло. Он вскочил с дивана, бросился в прихожую, полный страха. Письма не было и там. Он вернулся в комнату и заметил белую полоску конверта на полу у дивана. Поднял, достал сложенный листок, развернул и принялся читать стоя.

«Сашенька, ты, наверное, возненавидишь меня за трусость – я пишу письмо, вместо того чтобы встретиться и все объяснить. Просто сбегаю, оставив в прошлом нашу встречу. Не выдумывай ничего, ты – самое прекрасное, что случилось в моей жизни! Я к этому совсем не готова. Все это – Его Величество Случай, который столкнул нас лбами, не спросив разрешения, затормошил, завертел, а потом наблюдал, потешаясь, что из этого выйдет. Да еще зеленая ящерица, привет из детства, счастливого и беззаботного, где навсегда остались маленькая девочка с косичками, Инга, и большой мальчик Александр, который сделал ей такой необыкновенный подарок. Из тех, что помнят до конца жизни.

Сашенька, шесть последних лет я живу в Нью-Йорке, тружусь в крупной торговой фирме. Моя работа мне очень нравится, я не мыслю себя без нее. За это время из простого клерка я выросла до заведующей отделом маркетинговых исследований. Жизнь моя течет размеренно. В семь утра – подъем, в восемь тридцать – начало рабочего дня, в двенадцать тридцать – перерыв на обед… Я – то, что называется «self-made woman» – сделала себя сама. Я знаю, что будет впереди, знаю, чего хочу и когда это получу.

В нашей встрече была непредсказуемость, напомнившая мне, что жизнь, как ее ни планируй, все-таки удивительна и неожиданна. И случай подстерегает человека на каждом углу. Вот только выбор каждый делает сам. Кто-то идет ему навстречу, кто-то отступает. Свой выбор я сделала давно. Возможно, я избалована моей теперешней жизнью, ее относительной безопасностью, запрограммированностью, не предполагающей перемен, и в силу всего сказанного – ее пресностью. Я теперь отчетливо поняла это. Но это мой мир, и он мне нравится. Насмешник-случай напомнил мне зачем-то, что есть другой мир, где происходит все то, что произошло с нами, и я благодарна ему за это. Я благодарна ему за тебя – наша история красиво началась с зеленой ящерицы много лет назад и сейчас красиво завершилась. Даже наше опасное приключение на расстоянии воспринимается как эпизод из авантюрного романа.

«Спасибо, спасибо, – повторяю я. – Спасибо!» Закрываю глаза и вижу твое лицо, шрам на подбородке – хотела спросить и не спросила, откуда он, родинку на левом плече, чувствую твои руки, обнимающие меня…

Прощай, Сашенька, и постарайся понять меня. Кто знает, может быть, случай в это самое время, радостно хихикая, придумывает новую неожиданную каверзу, которая перевернет вверх дном размеренную и упорядоченную чью-то жизнь.

Я люблю тебя и никогда не забуду. Прости меня, если сможешь. Твоя Инга».

Ни номера телефона, ни адреса. Ничего. Вычеркнула его из своей размеренной, упорядоченной и пресной жизни. «Чтоб дать отставку, детка, не тратят столько слов», – говорил когда-то друг Славик Стеценко. Досада, обида, боль захлестнули Шибаева. Он смял листок и отшвырнул прочь. Изо всех сил саданул кулаком по хлипкому журнальному столику. Ножки его с жалобным треском подломились, и столик осел на пол. Шибаев, тупо посмотрев на содеянное, встал с дивана и отправился в ванную. Открутил кран с холодной водой, подставил голову под струю. Вода затекала за ворот, бежала по спине и груди.

«Любовь! – думал он с ожесточением. – Любовь на каникулах, ящерица, черт бы ее побрал! Сделала выбор между ним, Шибаевым, и… и маркетингом! Случай виноват! Дрянь! Отсекла его, как ненужное! Ненавижу! Ненавижу! Убью! Дрянь!»

С силой вцепившись руками в края раковины, чувствуя, как замерзает под струями ледяной воды, он называл Ингу всякими грязными несправедливыми словами, горлу и глазам стало больно – он даже не понял, что плачет…

* * *

…Инга сидела у иллюминатора. Ослепительно-белые сияющие сугробы облаков клубились под самолетом. Там, далеко внизу на земле, шел дождь, здесь, в заоблачных высях, светило солнце, было тихо, безветренно и благостно. Она закрыла глаза и попыталась уснуть, зная наперед, что ей это не удастся.

«Удивительно, – думала она, – я жива! У меня, как у кошки, семь жизней. Я даже не успела испугаться. Нам всегда кажется, что мы вечны, что кто-то нас ведет и бережет. Зимой я надену любимую шубу, Иван настаивает на свадьбе на Рождество, потом мы уедем в путешествие на Гавайи, куда по традиции отправляются на медовый месяц все члены его многочисленного семейного клана, у нас будут дети – девочка и мальчик или даже две девочки и два мальчика, чем больше, тем лучше, за столом должна сидеть большая семья, мне придется бросить работу… Черт с ней, с работой, дети – важнее, буду сидеть дома, готовить обеды в шикарной кухне, напичканной всякими бытовыми автоматами, – Ивану нравится моя стряпня… Рождество совсем скоро – каких-нибудь шесть месяцев…»

Она представила себе праздничный Нью-Йорк, громадную сияющую огнями елку над катком Рокфеллер-центра, аллею из трубящих в трубы проволочных ангелочков, пышные бордовые и зеленые банты и золотые шары на елках в витринах магазинов, беззаботные смеющиеся толпы народа, жующего на ходу хот-доги и щелкающего фотокамерами. Фантастические распродажи во всех магазинах, с утра до ночи гремящую музыку рождественских песен – кэролов и пронзительное треньканье колокольчиков активистов Армии спасения, призывающих жертвовать на неимущих. Запахи хвои, горелого хлеба, мяса и жаренных в меду и ванили арахиса и миндаля, столбами висящие в холодном зимнем воздухе. Рождественские мессы во всех соборах и в самом любимом – Святого Патрика.

«Ши-Бон Великолепный, не сердись, у нас с тобой разные дороги, в твоем мире мне не выжить… Прости, прости и постарайся понять… Мы очень разные, судьбы у нас разные. Ты из детства, ты – первая любовь… Мне удалось войти в ту же реку второй раз на короткий миг и… как же это больно! – Она слизнула кончиком языка слезинку. – Я виновата, Ши-Бон, я сбежала, как… крыса с тонущего корабля! Как подлая крыса. Мне было страшно посмотреть тебе в глаза. Я боюсь твоего мира, он жестокий и чужой. Прости…

Кто придумал нашу встречу и какой смысл вложил в нее? Зачем? Не понимаю, не понимаю… А может, и нет никакого смысла, как нет смысла в этих облаках, в их белом великолепии, в урагане, в звездах? Или есть, но я его не поняла и поставила точку прямо в середине нашей истории, не дочитав до конца? Прости, Ши-Бон, прости, моя любовь, мой взрослый мальчик, я давно уже не робкая малышка с бантами, а взрослая самостоятельная женщина, которая знает, чего хочет, и планирует собственную судьбу».

Свадьба на Рождество… Подарок молодоженам – билеты в Метрополитен-опера на четвертое июля следующего года, помимо всего прочего, – тоже семейная традиция. Карибский круиз – на следующее Рождество. Первый ребенок, мальчик, – через два года. Билеты и в оперу, и в круиз нужно заказывать уже сейчас. Второй ребенок – через четыре, девочка, потом – новый дом с кухней, где она, Инга, будет готовить обеды и ждать Ивана с работы… потом…

Инга закрыла лицо руками и заплакала, прощаясь навсегда с нелепой страной и неожиданной любовью, объединяя их в одно целое.

«Любовь еще не все, не хлеб и не вода… не… Что там дальше? Не крыша в дождь и не нагим одежда…» – пришли на память чьи-то полузабытые строчки.

– Любовь – еще не все… любовь – еще не все… – повторяла она, как заклинание, – не хлеб и не вода…

Строчки укладывались в монотонный чеканный ритм.

– Любовь – еще не все. Любовь – еще не все. Не хлеб и не вода. Не крыша в дождь. И не нагим одежда. Не плот, плывущий к тонущим. Но… но… память тех ночей… Память тех ночей?

Она пыталась вспомнить, как там дальше, ей казалось, что главный смысл заключен в самой последней строчке, которая никак не вспоминалась.

Не хлеб и не вода… Не хлеб и не вода…

Соседка Инги, пожилая американка, с беспокойством покосилась на плачущую молодую женщину, не выдержала, наклонилась к ней и тихо спросила:

– Are you OK?

Инга выпрямилась, посмотрела на нее, улыбнулась и ответила:

– I am fine, thanks[14].

Ивана она увидела сразу – высокий англосакс на голову выше толпы встречающих радостно махал ей рукой. На его честном простодушном лице сияла радостная улыбка. Его многочисленную семью забавляло, что из Джона с легкой руки чужеземной невесты он превратился в Ивана. Они тоже стали называть его Иваном, сначала в шутку, а потом вполне серьезно. Инга и Иван – два сапога пара.

– Инга! – кричал он. – Инга! Я здесь!

Она приникла к нему, как к живительному источнику, вдыхая знакомый запах его лосьона. Иван, надежный, как американский доллар, мечта любой женщины, по-щенячьи ласковый, полный нетерпения, оторвал ее от земли и слегка приподнял.

– Я так соскучился! – выдохнул он ей в ухо. – Пошли! У меня сюрприз!

– Какой? – она изобразила тоном заинтересованность.

– Пошли!

Они стали пробираться через толпу к выходу. Дождавшись зеленого света, перешли через дорогу к громадному паркингу. Серебристый «Лексус» последней модели, предмет его гордости, мигнул огоньками, пискнула, отключаясь, сигнализация. На пассажирском сиденье лежал большой букет несочетаемых цветов – красные розы, ромашки, желтые и оранжевые герберы, лиловые орхидеи и зелено-багровые ветки эвкалипта, небрежно связанные вместе, – в прозрачной упаковке.

– О, Иван! – только и сказала Инга. Он порывисто привлек ее к себе и поцеловал. Она чувствовала, как колотится его сердце. Ей казалось, что еще миг – и она разрыдается.

Они проехали мимо будки контролера. Иван протянул ему талон и деньги, и машина, набирая скорость, взяла курс на север.

– Куда мы едем? – спросила Инга.

– Сюрприз! – ответил Иван загадочно. Но через минуту не выдержал: – В Вестчестер.

– В Вестчестер? – удивилась Инга, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал естественно и выказывал интерес, которого ожидал жених. – Зачем?

– Угадай! – Он улыбался во весь рот.

– Не могу! – сказала Инга. – Теряюсь в догадках.

– Сдаешься?

– Окончательно и бесповоротно!

– Я присмотрел дом в Территауне, у самой реки. – Он посмотрел на нее, ожидая всплеска радостного изумления. Инга довольно квело изобразила восторг. – Это очаровательный старый городок, – продолжал Иван, несколько разочарованный, – почти в европейском стиле, с уличными кафе, мощеными тротуарами, со старинными часами на ратуше, с маленькими бутиками. С центральной улицы открывается прекрасный вид на Гудзон. Тебе понравится, вот увидишь! Через час мы встречаемся с брокером, я хочу, чтобы ты увидела дом своими глазами.

Инга положила руку на его плечо и тихонько сжала. Она чувствовала, что должна выразить бурную радость, нетерпеливо расспросить о доме и участке, она помнила, как они когда-то, до ее поездки домой, рисовали себе свой будущий дом, непременно в этом районе, непременно двухэтажный, непременно с видом на реку – и не могла выдавить из себя ни слова. Ей казалось, что она – мелкий зверек, угодивший в ловушку, крышка захлопнулась – и прощай свобода!

Не хлеб и не вода! Не хлеб и не вода! Не хлеб и не вода!

* * *

…Шибаев заметил их издали – маленького сухого старика в панамке и тонкого молодого человека в ярко-синей рубашке и голубых джинсах. Станислав Сигизмундович и Вася. Они шли ему навстречу. Ни они, ни он не сообразили вовремя свернуть в сторону и остановились прямо друг перед другом. Станислав Сигизмундович церемонно поздоровался. Вася, не глядя на Шибаева, кивнул. Они стояли посреди тротуара, не зная, о чем говорить. Толпа обтекала их.

Вдруг Шибаев заметил серебряную цепочку на тонкой шее парня и почувствовал испарину вдоль позвоночника. Знакомая плоская цепочка венецианского плетения. «А где вторая сережка? У Васи?» – сказала тогда Инга.

– Как дела? – натужно выдавил он, с трудом отводя глаза от цепочки.

– Хорошо, – с готовностью отозвался старик. – Мы с Васенькой собираемся в Варшаву, выполнить волю моего покойного друга… В конце июля. Удивительная, знаете ли, история. Я непременно должен вам рассказать. Чего только не случается в жизни! Какие только сюжеты она не сочиняет!

– С удовольствием послушаю, – любезно ответил Шибаев и без всякого перехода обратился к Васе: – Можно посмотреть ваш… – Он запнулся, не зная, как назвать это – кулоном, подвеской или… брелоком. «Кулон» звучит как-то по-женски, подвеска – тоже. – Брелок! – решил он, хотя и не был уверен, что это правильно.

Вася вспыхнул, потом стал бледнеть. Словно защищаясь, прикрыл цепочку ладонью.

– Васенька… – начал обеспокоенно Станислав Сигизмундович, переводя взгляд с Шибаева на сына.

Шибаев стоял, протянув руку. Лицо его было непреклонным, и стало понятно, что брелок-подвеску он получит любой ценой, даже ценой насилия. Вася тоже понял это и дрожащими руками, бледный от ненависти, стал расстегивать цепочку.

– Васенька, что происходит? – беспомощно повторил старик.

Вася наконец расстегнул замок цепочки и протянул ее, зажатую в кулаке, Александру. Цепочка мягко упала в шибаевскую ладонь и застыла на ней маленькой теплой горкой. Шибаев поднес к глазам серебряный крестик-распятие. Человечек висел на кресте, уронив на грудь голову, вверху на перекладине – крохотные латинские буквы. Шибаев с трудом разобрал – INRI[15].

– Что здесь написано? – машинально спросил он, озадаченный и разочарованный.

– Иисус Назаретянин – царь Иудеи, – с готовностью объяснил Станислав Сигизмундович. – «Rex» – «царь» на латыни. Подарок моего друга, отца Генрика… Он очень полюбил Васеньку, я познакомил их перед самой его кончиной, и они много разговаривали о смысле жизни, о морали… Да, Васенька? Они очень подружились… – добавил он тихо, не дождавшись ответа сына. Он гнал от себя мысли о том, что же в действительности произошло на старой даче, о внезапной смерти Ростика, о страшных его делах. Долгими ночами, лежа без сна, старик молился Богу, прося его о милости и прощении для Васи за его непомерный грех, и спрашивал себя – как он решился, не понимая, не принимая его поступка, и еще просил о забвении и успокоении для себя. Он постоянно думал о Генрике и его словах о том, что человек делает выбор, а потом всю жизнь несет крест, и называется это «судьба». И еще о том, что у нее дальний прицел – он сам учил Васеньку разбираться в травах…

Шибаев все смотрел на распятие, и понимание того, что произошло на самом деле на старой даче, из невнятной догадки медленно перерастало в уверенность. Он взглянул на печального старика, перевел глаза на Васю, встретил его ответный взгляд, упрямый, исподлобья. Взгляд человека, уверенного в своей правоте.

– Отец Генрик? – повторил Шибаев. – Разве у нас в городе есть католическая церковь?

– Есть, – поспешно сказал старик, сердце которого сжималось от дурных предчувствий. – Конечно, есть. Мой друг отец Генрик был замечательный человек, очень… как бы это сказать… открытый! Да-да, открытый! Самых широких взглядов, очень образованный и добрый…

– И вы с отцом Генриком… – начал Шибаев, продолжая смотреть прямо в глаза молодому человеку, медленно подбирая слова, желая немедленно получить подтверждение своей догадке. – Вы с отцом Генриком… Он тебе отпустил твой грех? – наконец нашел верные, как ему показалось.

– Он меня понял, – ответил парень, не удивившись вопросу. – Он меня понял, – повторил он хрипло, сглатывая. На лбу его блестели бисеринки пота.

Станислав Сигизмундович печально стоял рядом, поникший, не пытаясь вмешаться. Шибаев протянул распятие, Вася молча принял его и сунул в карман.

«Я тебя, наверное, тоже понимаю», – подумал Шибаев, испытывая жалость и невольное уважение к этому женоподобному юноше, который, не колеблясь, взвалил на свои плечи такой груз. Судья и палач… и жертва… «А я бы так смог? – задал он себе вопрос. – Смог бы? Наказать и казнить друга? Не знаю… не знаю…»

…Они попрощались почти сердечно. Шибаев поочередно сжал в ладони маленькую холодную лапку старика и нежную, чуть влажную руку Васи, и они разошлись в разные стороны…

Примечания

1

В данном случае – наследование отцовского имени.

2

Когуткем – петушок, так назывался в просторечье аспирин, на упаковке которого был нарисован петух.

3

Пусть мама не волнуется, все будет хорошо, в порядке (польск.).

4

Неудивительно, такой прекрасный молодой человек, каждая женщина считала бы за счастье… (польск.)

5

Отрывок в переводе автора.

6

Жизнью управляет не мудрость, а судьба.

7

Служил в Армии Крайовой, чья штаб-квартира находилась в Лондоне.

8

Следовательно.

9

Отрывок из романа Г. Сенкевича «Огнем и мечом» в переводе автора.

10

Всемирная энциклопедия убийств, ХХ век, название главы – Де Каплани, доктор Геза, 1926 г., США.

11

Оригинальные поздравления, посвящения, тосты. Вера Якушка. М.: ТАИР-ПРЕСС, 2008.

12

Министерство путей сообщения.

13

Жан Ришпен. «Перелетные птицы».

14

– У вас все в порядке?

– Да, спасибо (англ.).

15

INRI–Iesus Nazarenus, Rex Iudaeorum (лат.) – Иисус Назаретянин, царь Иудеи.

Content

Инна Бачинская
Магия имени

Пролог

Глава 1 Встреча

Глава 2 Новая клиентка

Глава 3 Оперативная информация и оперативные раздумья

Глава 4 Сентиментальная история

Глава 5 Трембач, Люська и другие

Глава 6 Уличные знакомства

Глава 7 День первый. Внедрение

Глава 8 День второй. Новые знакомства

Глава 9 Старая история

Глава 10 Рыцарь Круглого стола, Мара и другие

Глава 11 День третий

Глава 12 День третий (заключение). И четвертый

Глава 13 День пятый. Застолье

Глава 14 День пятый. Застолье (заключение)

Глава 15 Ужас

Глава 16 Радости земные

Глава 17 Good bye, my love, good bye

Примечания