Елена Ильина

Обыкновенные девчонки

сборник

Это моя школа

К моим читателям

Есть старая пословица: «Скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается».

Но нередко бывает и так, что скоро дело делается, да не скоро сказка сказывается.

Пока писалась и печаталась эта книга, в школьной жизни кое-что изменилось. Школа, о которой здесь рассказывается, стоит на том же самом месте, что и раньше. Только теперь там учатся не одни девочки, а также и мальчики. Школьники проходят те же самые предметы. А вот экзаменов стало меньше.

Но по-прежнему ребята учатся, устраивают пионерские сборы, мастерят, издают свою газету, веселятся на школьных каникулах. По-прежнему каждый день приносит с собой в класс и счастье крепнущей дружбы, и преодоление новых трудностей, и горечь неудач, и радость достигнутых успехов.

О том, как жили и росли изо дня в день в продолжение одного школьного года Катя Снегирева и ее друзья, и рассказывается на страницах этой повести.

Елена Ильина

Часть первая

Опять в школу

Солнце грело, точно летом. Только деревья стали пестрыми — к их зелени примешались желтые и красные листья.

Как в летний день, человек в фартуке, шаг за шагом передвигаясь по дорожке бульвара, подтягивал за собой тугой черный шланг. Из шланга с шумом вырывалась вода, играя в лучах разноцветными брызгами, и над струей стояло что-то вроде маленькой радуги.

По залитому солнцем бульвару шли две школьницы.

— Ну вот, мы уже и в четвертом! — говорила Катя Снегирева, шагая рядом с подругой. — А я ведь только сейчас по-настоящему этому поверила. Летом, когда меня спрашивали, в каком я классе, я и сама не знала, что сказать — не то в третьем, не то в четвертом. А вот теперь мы с тобой, Анька, и в самом деле идем в четвертый класс, в четвертый «А». Здорово!

— Еще бы! — сказала Аня Лебедева, стараясь идти в ногу с Катей и размахивая обеими сумками — своей и Катиной. — Первая буква из всех букв! А раз первая, значит, и наш класс — первый из всех четвертых. Верно, Катя?

Катя несла обеими руками большой пестрый букет. От осенних цветов и листьев пахло сырой свежестью земли.

— Буква тут ни при чем, — сказала Катя, вдыхая на ходу этот легкий, едва уловимый запах. — По-твоему, выходит, что четвертый «Д» должен быть на последнем месте? Нет, тут не в букве дело. Главное — какой класс! С четвертого уже экзамены пойдут! Знаешь, я экзамена по русскому письменному не боюсь, я только арифметики боюсь…

— А я — наоборот! — сказала Аня. — Я согласна на пять уроков арифметики подряд, только бы не было русского письменного… Почему это так? Мы с тобой подруги, с первого класса на одной парте сидим, а у нас все по-разному.

— Не знаю, — ответила Катя. — Давай, Аня, я тебе буду каждый день диктовку диктовать, а ты мне каждый день задачу задавай. Хочешь? И давай дружить до десятого класса! То есть, что я — «до десятого»!.. И потом тоже.

— Всю жизнь?

— Всю жизнь.

— Ну, это другое дело. А то если только до десятого, тогда какая же это дружба!

Позади послышались голоса, смех, чьи-то торопливые шаги. Девочки оглянулись. Вслед за ними шли девушки, почти совсем взрослые, и тоже несли большие букеты цветов. В этой веселой, пестрой толпе Катя увидела свою старшую сестру Таню. Таня была еще в своем школьном платье, но уже без передника.

— Таня, а ты не опоздаешь? — спросила Катя, когда девушки подошли ближе. — Тебе же надо в институт.

Слово «институт» казалось ей таким новым, интересным, красивым. Подумать только — Таня уже в институте! А давно ли она с Катей ходила в одну и ту же школу и бабушка обеим давала перед уходом по одинаковому пакетику с завтраком!

— В институт мне к десяти, — ответила Таня и озабоченно взглянула на свои ручные часики. — А вот вы, девочки, пожалуй, и в самом деле опоздаете — скоро восемь.

И Таня прошла вперед — под руку со своей подругой Лидой.

— Куда это они? — спросила Аня.

— В школу. В нашу школу.

— Вот странно! — удивилась Аня. — Разве окончившие тоже должны быть сегодня в школе?

— Нет, конечно, не должны, — сказала Катя. — Но я бы на их месте непременно пошла. Вчера Таня говорит нашей бабушке: «Десять лет каждый день ходила в школу — и вдруг завтра не идти. Даже грустно». Вот они и сговорились в первый день занятий побывать у себя в школе, то есть у нас в школе, — понимаешь? Давай, Аня, когда мы кончим десятый класс, мы тоже пойдем первого сентября в школу.

— С часиками? — спросила Аня. — Как у Тани?

— Ну конечно! Ведь у взрослых всегда бывают часы. Ой, Аня, — спохватилась Катя, — мы с тобой говорим про часы, а сами про часы и забыли! Давай бегом!

И девочки пустились бежать по бульвару, обгоняя друг друга.

Мостовая между бульваром и панелью была вся разворочена. Трамвайные рельсы были сняты, и машина, немножко похожая на трактор, укатывала своими тяжелыми широкими валиками черный, еще совсем мягкий, дымящийся асфальт.

Сверху слышался четкий перестук молотков — это рабочие устилали крыши домов новыми железными листами. Деловитый звонкий стукоток будто напоминал девочкам, что сегодня их первый рабочий день.

Школьный двор был похож издали на цветник — столько цветов принесли с собой школьницы. Цветник шевелился и гудел. Широкие, чисто протертые окна поблескивали стеклами, свежевыбеленные стены казались голубоватыми.

Пробираясь сквозь толпу девочек в коричневых платьях и парадных, только что выглаженных передниках, Катя подняла выше свой букет, чтобы не помять цветов и листьев.

— Где же наши?

— Да что-то не видно… Четвертый «Б», четвертый «В»… Ах, да вот же они! — закричала Аня. — Вон и Людмила Федоровна! Смотри, Катя!..

— Где?

— Да вон, в конце двора.

Катя взглянула туда, куда показывала Аня, и сразу узнала светлые пышные косы, венком лежащие вокруг головы. Это она, Людмила Федоровна! Около нее толпятся девочки. Ее почти не видно, но Катя не столько увидела, сколько угадала знакомую улыбку блестящих серых глаз. Во всей школе нет учительницы красивее и веселее Людмилы Федоровны.

— Людмила Федоровна! Здравствуйте, Людмила Федоровна! — еще издали закричали Катя и Аня.

Учительница обернулась к ним:

— Катюша, Аня! Здравствуйте, девочки!

Школьницы, стоявшие вокруг, расступились. Людмила Федоровна обняла сразу обеих — Катю и Аню. Потом слегка отстранила их от себя и, чуть прищурив светлые, с черным ободком глаза, внимательно оглядела девочек по очереди.

— Выросли, загорели, — сказала она. — Косы у Анечки еще длиннее стали. А у тебя, Катюша, совсем выгорели на солнце. Зато сама ты стала коричневая, как желудь. Спасибо, Катенька, за письма. Молодец — ни одной ошибки!

Людмила Федоровна, слегка склонив голову набок, смотрела на своих девочек. Давно ли она встречала их — маленьких первоклассниц — на этом самом дворе? Давно ли, кажется, вот эта кудрявая девочка, Валя Ёлкина, была такая крошечная, что ее почти не видно было из-за парты? И давно ли эта загорелая светловолосая Катя Снегирева сказала на самом первом уроке: «Тетя, я хочу домой»?

А теперь все они — большие школьницы, пионерки. Кончают начальную школу. В будущем году в этот день пойдут уже в пятый класс…

Кате на минуту показалось, что Людмила Федоровна чем-то озабочена. Но нет, она такая же, как всегда, — улыбающаяся, бодрая, приветливая.

— А вот и наша новенькая, — говорит Людмила Федоровна своим низким, немного хрипловатым голосом и притягивает к себе круглолицую румяную девочку. — Познакомьтесь. Оленина.

— Наташа, — подсказала девочка.

— Наташа Оленина, — повторила Людмила Федоровна. — Сегодня она у нас новенькая, а завтра уже будет, как и вы все, старенькая.

Все засмеялись — не потому, что учительница сказала что-нибудь очень смешное, а просто потому, что хотелось смеяться. Новенькая смутилась и стала еще румянее. Она искоса поглядывала на свою новую учительницу.

— Ну что же ты, Наташа? Иди знакомься со своими будущими подругами, — сказала Людмила Федоровна, оборачиваясь к другим девочкам.

Но Наташа продолжала стоять на месте. Ни она, ни девочки не решались заговорить друг с другом.

Кате стало обидно за эту краснощекую молчаливую девочку, и она подошла к ней первая.

Тем временем по двору длинной цепочкой двинулись самые маленькие.

— Малыши идут, — сказала Катя. — Посмотри, Наташа, до чего они важные!

Впереди, оборачиваясь на ходу, шли учительницы с красными бантами на груди, и каждая вела за собой свой новый класс — 1-й «А», «Б», «В», «Г».

— Не бойся, дочка, не бойся! — говорила вслед уходящей первокласснице ее мама. — Девочки такие славные, учительница такая хорошая…

Первоклассница оглядывалась на мать, волоча чуть ли не по земле свой новый портфель.

— Вот смешные! — сказала Катя, провожая глазами первоклассниц. — У меня маленький братишка тоже сегодня пошел в школу первый раз. Ночью весь дом разбудил — боялся проспать. На часах без четверти шесть, а он думал — половина девятого.

— А кто у тебя еще есть? — спросила шепотом Наташа.

— Сестра старшая, мама, бабушка и папа. А у тебя кто?

— Нас с мамой только двое, — сказала Наташа. — Папу на войне убили. Перед самой победой, за один день. Я тогда еще маленькая была.

Катя смотрела на новенькую, не зная, что сказать. Она смутилась, словно была виновата в том, что у нее есть и папа, и мама, и бабушка, и сестра, и брат, а у Наташи никого нет, кроме мамы.

«Еще хорошо, что я о тетях и дядях не сказала», — подумала Катя. И, помолчав, спросила:

— А ты к нам из какой школы перешла?

Наташа покраснела.

— Я не перешла, — сказала она. — Я в этой же школе училась… Вот мой бывший класс. Теперь он — пятый «Б». Только это я не сама осталась — меня мама оставила. У меня была операция, аппендицит. Потом — корь. Вот мама и решила оставить меня на другой год.

— Ну, не беда! — уверенно сказала Катя. — Раз болела, значит, не второгодница. Каждый заболеть может. Новенькая — и все!

Наташа посмотрела на Катю благодарными глазами и тихо сказала:

— Ты-то понимаешь, а другие не понимают. Нельзя же каждому объяснять, что болела. А они еще спрашивают: «Почему же ты такая румяная?» А если я от природы такая?

— Ничего, — сказала Катя, — я за тебя всем объясню — и почему осталась и почему румяная.

Она хотела еще что-то сказать, но в эту минуту Людмила Федоровна велела классу построиться в пары, и все пришло в движение. Наташа Оленина отошла в сторонку. Катя кивнула ей:

— Пойдем со мной. — И, оглянувшись, позвала: — Аня! Где ты?

Аня не отозвалась, будто не слышала. Она стояла позади, рядом с белобрысенькой Тоней Зайцевой, с которой никогда не дружила, и все еще держала в руках обе сумки — свою и Катину.

— Аня! — еще раз окликнула ее Катя.

Аня не отвечала.

«Обиделась, — поняла Катя. — Ах, какая!..»

Она хотела было объяснить Ане, что вовсе и не думает всегда ходить с новенькой и что она только для того стала с ней рядом, чтобы не оставить ее в первый день одну среди чужого, незнакомого класса. Но колонна тронулась, и разговоры прекратились. Девочки молча пошли вверх по широкой лестнице.

Все кругом было какое-то новое, праздничное. Стены в этом году выкрасили в бледно-желтый цвет, похожий на сливочное мороженое. В прошлом году они были светло-зеленые, и это очень нравилось Кате. Но теперь ей больше нравились «сливочные» стены.

На первой же площадке школьниц встречала Вера Александровна, директор, — высокая седая женщина, гладко причесанная, в очках. А рядом с ней стояла Катина сестра, Таня, со своей подругой.

Проходя мимо директора, девочки от смущения на секунду задерживались и, сказав: «Здравствуйте, Вера Алексанна!» — быстро проходили дальше.

Вера Александровна наклоняла в ответ свою седую голову:

— Здравствуйте, здравствуйте, девочки! — И добавляла, слегка улыбаясь: — Только не спешите так, не бегите. Спокойнее, спокойнее…

И девочки шли дальше, поднимаясь по ступенькам все выше и выше.

Катя посмотрела через перила верхней площадки на нижнюю. Таня и Лида стояли рядом с директором. И первый раз в жизни старшая сестра показалась Кате совсем взрослой.

Первый урок

Людмила Федоровна распахнула дверь. Вот он — знакомый класс, с тремя широкими окнами, с тремя рядами парт, поблескивающих свежим лаком. Только теперь это уже не третий, а четвертый «А». Пустой и тихий, только что отремонтированный, класс как будто ждал этой минуты. Все в нем сразу ожило и зашевелилось.

Захлопали крышки парт, зашуршали страницы новых книжек и тетрадок… Кто-то с шумом уронил пенал, кто-то крикнул тоненько и смешливо: «Ой, Лизка!» — и голос сразу оборвался. Как-никак, а девочки были в классе. Лето кончилось. Сейчас начнется первый урок первого школьного дня.

Стоя у своего стола, заваленного букетами свежих цветов и красных осенних листьев, Людмила Федоровна, чуть улыбаясь, терпеливо смотрела, как ее ученицы выбирают себе места и рассаживаются по партам.

— Нет, Леночка, ты лучше садись поближе ко мне, — сказала она худенькой девочке в очках. — Вот тут, в среднем ряду, на первой парте. Будете вместе с Зоей Алиевой помогать мне, когда понадобится.

— Конечно, будем, — отозвалась Зоя, смугло-румяная серьезная девочка с черной челкой на лбу и блестящими, как мокрая черная смородина, узкими глазами. — Конечно, будем.

Она уселась рядом с Леной Ипполитовой и принялась деловито раскладывать в парте книжки и тетрадки.

Уже почти все сидели на местах, и только Катя Снегирева еще не садилась. Она стояла у своей парты и тихонько говорила Ане Лебедевой, поглядывая на стоящую у окна новенькую:

— Потом ее куда-нибудь посадят, а пока можно поместиться и втроем, если ты еще капельку подвинешься.

— Втроем! — усмехнувшись, ответила Аня. — С твоей толстухой и вдвоем не поместишься.

— Она такая же моя, как и твоя! — оборвала подругу Катя. — И совсем она не толстуха, а самая обыкновенная девочка.

Пока они шепотом спорили и препирались, Людмила Федоровна взяла Наташу за руку и стала искать глазами для нее парту.

— Ну вот, — сказала она, указывая новенькой место как раз впереди Кати. — В первом ряду слева. Будешь сидеть со Стеллой Кузьминской.

Наташа положила сумку на парту, поглядывая сбоку на свою соседку.

Эта красивая девочка чем-то смущала ее. У нее были светло-серые спокойные и как будто насмешливые глаза и волнистые волосы, связанные на затылке широкой лентой. Платье, передник, прическа, школьная сумка и выражение лица — все было у нее какое-то особенное, не совсем такое, как у других девочек.

Наташа робко села рядом с ней. Стелла немного подвинулась, молча раскрыла толстую, обернутую в белую бумагу «Родную речь» для четвертого класса и углубилась в чтение. Впрочем, изредка Наташа ловила на себе се беглый холодноватый взгляд, и от этого ей становилось как-то неловко — она начинала обеими ладонями приглаживать волосы, перекладывать тетрадки, искать носовой платок…

Катя Снегирева как будто почувствовала, что новенькой не по себе. Когда Наташа обернулась назад, Катя шепнула ей:

— Вот мы и рядом. Почти рядом…

В ту же секунду Аня дернула Катю за рукав:

— Людмила Федоровна на тебя смотрит. Успеешь наглядеться на свою новую подругу и после урока.

Людмила Федоровна молча стояла у своего столика и ждала, пока класс успокоится. Когда все притихли, в наступившей тишине раздался ее негромкий голос:

— Девочки! Сегодня мы снова начинаем учиться. Поздравляю вас! Это большой день и для вас и для меня. Мы с вами перешли в четвертый класс. А ведь это последний класс начальной школы. Так что вы у меня, можно сказать, выпускные. В этом году мы будем проходить естествознание, географию, историю, а не только русский язык и арифметику. Вот сколько предметов! Это, конечно, немножко потруднее, но зато очень интересно. Вы узнаете много-много нового…

Людмила Федоровна помолчала.

— Ну, а сейчас давайте поговорим с вами о том, кто как провел лето. Кто из вас хочет рассказать что-нибудь интересное? Веселое.

Девочки переглядывались, жались и кивали друг на друга:

— Расскажи ты.

— Да я же не умею.

За лето они как будто отвыкли от своего класса, от учительницы и теперь немножко стеснялись.

— Пусть Катя Снегирева расскажет! — раздался чей-то голос из середины класса. — Она умеет рассказывать.

— Катя Снегирева! — послышались голоса. — Снегирек, рассказывай!

— Рассказывай, рассказывай! — невольно крикнула и Наташа и тут же смущенно покосилась на свою соседку.

Но та сидела, опустив голову на руку, и внимательно читала «Родную речь». Должно быть, ее не слишком интересовало, кто и что будет рассказывать.

Катя прошла между двумя рядами парт, стала у доски, лицом к классу, и, накручивая на палец пушистый кончик косы, начала:

— Не знаю, что рассказать… Может быть, про то, как мы в лагере в поход ходили?

— Рассказывай, что хочешь, — сказала Людмила Федоровна.

Катя подумала немножко и начала скороговоркой:

— Ну так вот… Наш лагерь находился в лесу. А недалеко были другие лагеря — речников и академиков. То есть не совсем речников и не совсем академиков, а их ребят…

— Не спеши, Катюша, — прервала ее Людмила Федоровна, перекладывая цветы со стола на окно. — И оставь в покое свои косы.

Людмила Федоровна села и приготовилась слушать, облокотясь на руку. Катя откинула за спину косы и продолжала:

— Мы иногда встречались и с академиками и с речниками — на спортивных соревнованиях, например. На празднике песни… А один раз мы все пошли в поход. Ну не все, конечно, а по отряду из каждого лагеря. Сговорились встретиться на Золотой поляне…

— Там золотая поляна есть? — удивился кто-то.

Катя кивнула головой:

— Ну да, называется так — «Золотая поляна». Вот, значит, встали мы рано утром. Построились. Все — в пионерской форме, за спиной — рюкзаки. Набралось двадцать человек, и девочки и мальчики. Почти все — большие ребята. Мы с моей подругой Верой — самые младшие. Нас сначала и брать не хотели. Но там у нас было такое соревнование — по группам, и мы в своей группе заняли первое место — по бегу и по прыжкам. Поэтому нас все-таки взяли…

— Молодцы девочки! — сказала Людмила Федоровна улыбаясь.

Катя покраснела и засмеялась:

— Да нет, Людмила Федоровна, ничего такого особенного… Очень легкие были соревнования.

Она по привычке опять было взялась за кончик косы, но вспомнила, что это не полагается, тряхнула головой и стала рассказывать дальше:

— Так вот, значит, собрались мы и пошли. Утро было ясное, на небе — ни тучки. Шли не очень быстро, обыкновенным ровным шагом. Сначала лесом, потом — полем, потом перебрались вброд через речку и опять вошли в лес. И тут кто-то говорит: «А что, если мы не туда идем?» Другие отвечают: «Ну вот еще! Почему не туда?» — «А так немудрено и сбиться!» И всем почему-то стало казаться, что мы наверняка сбились. Только начальник наш, речник один, из самых старших пионеров, идет себе и в ус не дует…

Кто-то на задней парте шутливо повторил:

— «В ус не дует». Разве у вас там были усатые пионеры?

Людмила Федоровна предостерегающе подняла свою небольшую, очень белую руку. А Зоя Алиева обернулась, грозно посмотрела назад из-под крутой челки и сказала сердито:

— Тише вы! Слушать мешаете.

— И вдруг мы видим, — продолжала Катя, — красное полотнище протянуто между деревьями, а на полотнище надпись: «Привет участникам похода!»

Ну, мы очень обрадовались: значит, правильно идем! — и зашагали еще веселей.

Слышим — кто-то кричит: «Идут… идут! Первые идут!»

Это был начальник лагеря — не нашего, а соседнего, речного. Все начальники лагерей заранее выехали вперед, чтобы нас встретить. Заиграл оркестр — в нашу честь, — и мы остановились. Смотрим: перед нами эта самая Золотая поляна. Она и правда была совсем золотая — от желтых полевых цветов. Цветы эти называются «львиный зев».

Ну, наш начальник похода, Володя Петров, сдал рапорт о прибытии, и все стали нас поздравлять.

Оказывается, мы пришли на двадцать пять минут раньше, чем нас ожидали. Это потому, что мы перебрались вброд через речку, а не пошли в обход. И еще потому, что шли спокойно, а не бежали и вовремя останавливались отдыхать — привалы делали. Потом нам показали, где разжечь костер, где поставить палатки. Мы сбросили рюкзаки и принялись за дело. Наши мальчики пошли собирать хворост для костра и ставить палатки, а мы — готовить обед.

И тут опять заиграла музыка. Это стали приходить отряды из других лагерей. Недалеко от нас разместился отряд, где были одни только девочки. От нас до них было так, как вот от дверей нашего класса до конца коридора.

Разожгли мы костер, сварили обед, поели и на речке посуду вымыли. Вдруг слышим — в соседнем лагере кто-то ревет.

Посмотрели мы и видим — сидят на корточках возле кучи хвороста какие-то две девочки и чиркают, чиркают спичками, а ничего у них не загорается. Тут наш пионер, Коля большой (у нас там был еще другой Коля, маленький), усмехнулся и говорит: «Ну, захныкали девчонки!»

А мне и моей подруге Вере, конечно, стало немножко жалко девочек. Подумать только — мы уже давно пообедали, а они, видно, до сих пор голодные сидят, огонь развести не могут…

«Чем над ними смеяться, — говорит Вера, — лучше бы помогли им костер разжечь».

И наша старшая вожатая тоже говорит:

«Да, да, мальчики, пойдите помогите им».

Оба Коли согласились и побежали к девочкам. И мы с Верой тоже.

«Ну, давайте разжигать, — сказал Коля большой. — Да только с условием: мы вам костер разожжем, а вы нам зато щей наварите».

Мы с Верой так и ахнули. Неужели они голодные? Ведь только что пообедали — и как еще! За троих ели!.. Да и стыдно торговаться: мы вам — костер, вы нам — щи…

И девочки, видим, смутились. Шепчутся о чем-то, переглядываются.

Я говорю мальчишкам тихонько:

«Как вам не стыдно! Может, у них и запасов-то не хватит, чтобы еще вас накормить?»

А Колька большой:

«Что такое? Не хватит? Ну, пусть шишек прибавят».

«Каких шишек?»

«Ясно — каких. Сосновых или там еловых…»

Мы говорим:

«Это в щи-то? Шишек?»

А он:

«Ну да, в щи. Очень даже вкусно получится. Мы один раз в походе только шишками и питались. Наберите-ка, девчата, штук пятьдесят, а мы пока костер разведем».

Принялись наши ребята за дело: такой костер разожгли — смотреть весело. Лучше нашего. Это уж так всегда: мальчишки любят себя перед чужими показать.

А девочки пока что целую кучу шишек набрали. Принесли и спрашивают:

«Что же теперь делать?»

Мальчики наши переглядываются и плечами пожимают:

«Как — что? Ставьте котелок с водой на огонь».

«А в воду — шишки?»

«Нет, зачем? Есть у вас мясные консервы?»

«Есть. Две банки».

«Ну вот и кладите. Теперь крупы, соли, перцу».

«А шишки когда?»

«А хоть сейчас! Только не в котелок, а под котелок. Лучше гореть будет!.. Ну, кушайте свои щи на здоровье, а нам купаться пора».

Девочки и спасибо сказать не успели, а уж оба Кольки — бултых в воду…

Катя перевела дух и оглядела класс.

— Вот так щи! — сказала Валя Ёлкина. — И неужели эти девочки совсем не поняли, что мальчишки их разыгрывают? Я сразу догадалась.

— И я! И я!.. — заговорили в классе.

— А я — нет, — простодушно сказала Наташа. — Я думала, что, может быть, в этих шишках какие-нибудь витамины…

— А ты сказку про щи из топора знаешь? — крикнула с места рыженькая Ира Ладыгина. — Думаешь, верно, что и в топоре какие-нибудь витамины есть?

Наташа густо покраснела.

— Тише, девочки, — сказала Людмила Федоровна. — Ну что, Катюша, все? Очень хорошо рассказала. Садись… Кто еще хочет?

— Пусть Настя Егорова расскажет, — сказала Катя усаживаясь. — Она в колхозе была.

— В колхозе? Очень интересно. А ну-ка, Настенька, иди, рассказывай.

Круглолицая светлобровая девочка, с целой россыпью мелких веснушек под глазами, спокойно и неторопливо вышла к доске.

— Что ж рассказывать-то? — спросила она, задумчиво обводя глазами класс. — Ничего такого особенно интересного не было. Ну, жили мы с сестрой в колхозе. У тетки. Ну, на огородах работали, во время уборки помогали…

— Настя, а кто мальчишку вытащил — вот что в речке тонул? — подсказали ей с места.

— Что, что такое? — спросила Людмила Федоровна.

— Ну, там было одно дело, — как бы оправдываясь, сказала Настя. — Трое мальчишек в реке купались. Двое постарше, а один — маленький. Те доплыли до другого берега, а маленький отстал. Нырнул, выплыл и опять нырнул. Я и поняла, что он тонет. Там в реке у нас есть такие места, где вода холодная-прехолодная. Это оттого, что в этих местах ключи бьют. Вот у него от холода ножки-то и свело. Ну, я как была в платье, так и побежала в воду. А потом поплыла — плавать я хорошо умею. Доплыла до того места и ухватила его за рубашонку. Он еще и захлебнуться как следует не успел…

Настя помолчала.

— То есть что я? — поправилась она. — Не совсем еще захлебнулся. Ну, мы его и вытащили. Вот и все.

— Молодец! — сказала Людмила Федоровна. — Молодец Настя, не растерялась.

И все девочки представили себе, как эта неторопливая, спокойная Настя, с круглой гребенкой в русых, аккуратно подстриженных волосах, бросается одетая в воду и ловит за рубашонку маленького большеголового мальчишку.

Бывшие подруги

За этот урок веселая девочка, которую все в классе называли «Снегирьком», еще больше понравилась Наташе Олениной. Ей нравилось, что Катя такая простая и не стеснительная, что она быстро говорит и громко смеется, что волосы у нее светлые-светлые и вьются на лбу колечками, а лоб совсем темный от загара. Нравилось даже то, что у Кати — крупные, широкие зубы и между передними, очень белыми — маленькая щелочка.

Наташа все время сидела, слегка повернув голову к Кате, и на лице у нее, словно в зеркале, отражалось все, что пробегало по Катиному лицу. Стоило Кате нахмуриться, улыбнуться или прикусить губу, как Наташа, сама того не замечая, делала то же самое: хмурилась, улыбалась, закусывала губу…

К концу урока она даже научилась немножко щуриться по-катиному и накручивать на палец кончик косы.

Когда прозвенел звонок, Катя вскочила с места и выбежала в коридор. Наташа бросилась за ней вдогонку, словно ее потянули за невидимую ниточку. Но в коридор уж высыпало столько девочек из разных классов, что Наташа потеряла Катю из виду.

А тем временем Людмила Федоровна успела что-то сказать про Наташу двум другим своим ученицам — Насте Егоровой и Вале Ёлкиной, и вот уже им обеим захотелось подружиться с новенькой. Они подбежали к Наташе, заговорили с ней наперебой, и, когда Наташа спросила, где Катя Снегирева, обе девочки вызвались немедленно найти ее и привести.

Но отыскать Катю в эту перемену так и не удалось. Спрятавшись за старой партой в конце коридора, Катя и Аня вели серьезный разговор.

— Хороша дружба на всю жизнь! — говорила Аня, не глядя на Катю. — Не то что до десятого, а и до четвертого не дотянула. Стоило этой новой явиться к нам в класс, как меня будто и на свете не стало.

— Ты это о ком? — спросила Катя строго. — О Наташе?

— А то о ком же? Об этой… второгоднице…

— Как тебе не стыдно! — сказала Катя. — Ты разве не знаешь, что она осталась на второй год потому, что болела? Это и со мной может случиться и с тобой… Приятно бы тебе было, если б тебя ни за что ни про что стали называть второгодницей?

Аня пожала плечами и ничего не ответила. Катя решила, что ее молчание означает согласие. Она доверчиво дотронулась до Аниной руки и сказала значительно:

— И потом, понимаешь, жалко: у нее никого нет, одна мама.

Но Аня отдернула руку и как-то криво усмехнулась.

— А у меня две мамы, что ли? — буркнула она.

Катя так и вспыхнула:

— Да ну тебя, Аня! С такой, как ты, не только всю жизнь — ни одного дня дружить нельзя!

— Ах, вот как! — проворчала Аня и отвернулась. — Ну и не дружи!

В глазах у нее стояли слезы.

Катя хотела рассердиться на нее, но не смогла.

— Погоди, — сказала она, — ты зря обижаешься… Я тебе сейчас все объясню…

Но как раз в эту минуту с другого конца коридора донесся звонок.

Катя и Аня вошли в класс последними, поодиночке. Стоя в дверях, Людмила Федоровна пристально посмотрела на обеих девочек.

— Что это с вами? — спросила она. — Неужели поссорились?

— У меня просто голова болит, — сказала Аня чуть слышно.

Девочки расселись по местам, и урок начался. Людмила Федоровна стала спрашивать, у всех ли есть учебники.

— У меня две «Неживые природы», — сказала Валя Ёлкина, сидевшая на первой парте.

— Два учебника «Неживая природа», — поправила се учительница.

— Ну да, две книжки. И папа купил, и бабушка. Можно, я одну дам Насте Егоровой?

— Конечно, — ответила Людмила Федоровна.

Еще одна рука потянулась вверх:

— А у меня два английских языка — старый и новый.

— Два учебника английского языка, — опять поправила Людмила Федоровна.

Пока учительница проверяла учебники, две девочки занимались совсем другим делом. Это были Аня и Катя. Они вели между собой переписку, так как на перемене не успели сказать друг другу все до конца.

«Ты воображаешь, — писала Аня на клочке бумаги, прикрывая его рукой, — что я очень добиваюсь твоей дружбы. А я сама не хочу водиться с тобой, если ты будешь водиться с твоей второ…»

Последнее, не дописанное до конца слово было зачеркнуто, а вместо него сверху нацарапано: «Наташкой!!!»

Оттого, что строчки шли вкривь и вкось и чуть ли не в каждом слове была одна, а то и две ошибки («воображашь», «добеваюсь», «водица» — вместо «водиться»), письмо показалось Кате еще обиднее и неприятнее.

«Ничего я не воображаю, — приписала Катя под Аниными каракулями. — Это все глу…»

Она не успела дописать последнее слово.

— Снегирева! — строго сказала Людмила Федоровна. — О чем я сейчас говорила?

Катя опустила голову:

— Простите, Людмила Федоровна, я не слышала. Мы думали про другое.

— Кто это «мы»? Ну, а ты, Аня, слышала, о чем я говорила?

— И я тоже думала про другое…

Людмила Федоровна подошла к Ане и Кате.

— Так вот, чтобы вы не думали на уроке про другое, — сказала она, — я вас рассажу. Лебедева, возьми свои книжки и пересядь к Стелле Кузьминской. А ты, Наташа Оленина, перейди на место Лебедевой.

Наташа так и просияла от радости. Собрав книжки, она пересела назад, на Анино место.

Аня, оглянувшись, посмотрела на нее и Катю с таким отчаянием, словно теперь Наташа разлучила ее с Катей навеки — добилась-таки своего! Когда в классе стало тихо, Людмила Федоровна сказала:

— Девочки! Я хотела бы, чтобы вы меня слушали внимательно. Говорить громко мне трудно. Врачи запретили. У нас в классе должна быть полная тишина.

Девочки с тревожным любопытством посмотрели на Людмилу Федоровну. И как это они раньше не заметили, что ее глуховатый голос звучит сегодня особенно глухо и хрипло?

Все сразу притихли.

— А теперь, — сказала учительница, легонько покашливая, — давайте работать. Лена Ипполитова, открой книгу и прочитай нам стихотворение «Утро на берегу озера».

Худенькая девочка в очках встала и начала читать по книге еле-еле слышно:

— «Утро на берегу озера». Стихотворение Никитина…

— Постой, Ипполитова, — прервала ее Людмила Федоровна улыбнувшись. — Почему ты говоришь шепотом?

И она обратилась ко всему классу:

— Девочки! Вы не поняли меня. Это мне нельзя говорить громко, а не вам. Шуметь не нужно, а читать и отвечать урок вы должны полным голосом, чтобы всем было слышно. Понятно?

Девочки только головами кивнули.

Лена стала читать стихотворение немножко громче, но все-таки вполголоса:

Ясно утро. Тихо веет

Теплый ветерок;

Луг, как бархат, зеленеет,

В зареве восток.

В классе было так тихо, и утро за окном стояло такое ясное, что Кате показалось, будто и в самом деле повеяло теплым ветерком. Она посмотрела на бледно-голубое небо в окне, и ей вспомнилось недавнее лето, пронизанный солнцем лес, малиновка, словно спрашивающая: «вить-вить?» — и крутая гора, заросшая высокой пахучей травой. Бывало, взберутся ребята на гору, один рассказывает сказки, а другие греются на солнце и провожают глазами высокие летние облака. Вспомнилось Кате и тихое озеро, как будто впросонках поглаживающее песок…

Тишине и солнцу радо,

По равнине вод

Лебедей ручное стадо

Медленно плывет… —

читала Лена, и всем казалось, что они и в самом деле видят лебедей, медленно плывущих по озеру.

Девочки одна за другой читали стихи. Потом Людмила Федоровна задала к следующему разу переписать это стихотворение. И нетерпеливый звонок снова ворвался в класс. Он трезвонил вовсю, не думая о том, что шуметь в этом классе нельзя.

— Не забудьте принести завтра все, что вы собрали за лето для школьного музея, — сказала громко Людмила Федоровна, и девочки испуганно переглянулись.

— Ой, что вы это, Людмила Федоровна! — сказала с упреком Настенька Егорова. — Ведь вам врачи запретили…

Людмила Федоровна засмеялась, кивнула девочкам головой и прикрыла ладонью рот.

В этот день уроков больше не было.

Катя медленно собирала книжки, изредка незаметно поглядывая на Аню. Словно почувствовав ее взгляд, Аня обернулась, бросила на Катину парту скомканную бумажку и убежала. Катя развернула записку и прочла:

«Принеси завтра мой «Белеет парус одинокий». Твоя бывшая подруга А. Лебедева».

Слово «принеси» было написано через три «и». Вместо «белеет» — «белет». И даже в фамилии «Лебедева» была пропущена одна буква — «Лебдева».

«Что это с ней? Совсем разучилась писать за лето, — подумала Катя. — Или, может быть, это у нее от волненья? Наверно, от волненья. Есть из-за чего волноваться!»

Катя, хмурясь, положила записку в карман и вместе с Наташей вышла из класса.

— Где ты живешь? — спросила Наташа, когда они спустились вниз по лестнице.

Катя не сразу ответила. На душе у нее было неспокойно. Она сердилась на Аню и еще больше на себя — за то, что сердится.

«Вот глупая Анька! — думала Катя. — И зачем она со мной поссорилась? Так славно было бы сегодня пойти вместе домой! А еще хотели по русскому письменному вместе заниматься».

Ласковый сентябрьский ветер пахнул Кате в лицо, потрепал и взъерошил волосы, и ей стало как будто немного веселей.

— Знаешь что? — сказала она. — Давай обгонять всех прохожих и считать, сколько народу мы обгоним. Ладно?

— Ладно! — с удовольствием согласилась Наташа. — Но старушки пусть не считаются. Они очень медленно ходят.

— Хорошо. Пусть не считаются.

Они обогнали семерых взрослых (не считая двух старушек) и четырех школьниц. Одного мальчишку и одного лейтенанта им так и не удалось обогнать.

— Ну, вот мы и пришли, — сказала наконец Катя. — Видишь — вон там, на третьем этаже, четыре окна? Где ящики с цветами. Это — наши окна. Только цветов осталось мало. Я сегодня почти все отнесла в школу.

Катины окна смотрели на бульвар, желтый от осенней листвы, и поблескивали на солнце. Дом тоже был светло-желтый, с ящиками на карнизах. Из ящиков еще выглядывали кое-где реденькие лиловые и красные цветочки. Девочки постояли у подъезда.

— Ну, до свиданья, — сказала Наташа нерешительно.

— Погоди!

Катя на минуту задумалась. Если бы они возвращались из школы с Аней, Аня непременно зашла бы к ней, и они бы, наверно, целый час проболтали о том, что и как было сегодня в школе и что будет завтра и послезавтра… Ах, Анька!.. И чего она обиделась?

Катя невольно прищурилась и покачала головой.

— Ты что это? — спросила Наташа.

— Нет, я так, ничего, — чуть смутясь, ответила Катя. — Давай зайдем к нам. Теперь ведь еще совсем рано…

— Ой, что ты! — сказала Наташа испуганно, словно боясь, как бы Кате не удалось ее уговорить.

— Ну, на одну минутку! — настаивала Катя. — Твоя мама, наверно, и не знает, что у нас было только два урока, — она не будет беспокоиться.

— Да она на работе.

— Ну, тем лучше, — сказала Катя. — А у нас дома сейчас одна только бабушка. Идем, не бойся!

Наташа подумала немножко и согласилась.

Дома

Дверь открыла бабушка. Она была полная, низенькая, с тонкой сеткой морщин под глазами, а глаза у нее были черные, веселые и живые. Родилась она и провела юность на Кавказе.

— Бабусенька, это моя новая подруга! — сказала Катя.

Бабушка чуть улыбнулась и пригладила смуглой морщинистой рукой растрепавшиеся Катины волосы.

— Ну и хорошо, — сказала она. — Знаете, что старая пословица говорит? «Нет друга — ищи, а найдешь — береги». А где же Аня? Уж не обиделась ли она на тебя?

— Откуда ты знаешь, бабушка? — удивилась Катя.

— Поживи на свете столько, сколько я, — ответила бабушка, — будешь кое-что понимать. Ты уж смотри не бросай старого друга.

— А я и не бросаю, — сказала Катя. И чтобы перевести разговор на другое, спросила: — А Миши еще нет?

— Сейчас пойду за ним, — сказала бабушка. — А ты пока угости подружку. В буфете — хлеб, масло, яблоки. Да переодеться не забудь. Формочку повесь в шкаф.

Бабушка вышла в переднюю, а Катя убежала в другую комнату — переодеваться. Наташа осталась одна. От нечего делать она принялась оглядывать все вокруг. Комната очень понравилась ей, хоть и показалась не совсем обыкновенной. На стене, возле письменного стола, висела, как в школе, большая карта СССР. Полки вдоль стен были уставлены книгами с длинными, мудреными названиями на корешках. На письменном столе под стеклом были разложены фотографии. Наташа разглядела на них каких-то загорелых людей в больших белых шляпах. Они стояли возле палаток, или сидели у костра, или ехали куда-то на верблюдах. Очень интересные фотографии! Но еще больше понравились Наташе рисунки, развешанные над диваном. Это были картины не картины, а всякие узоры и яркие цветы.

— Кто это у вас так хорошо рисует? — спросила Наташа, когда Катя прибежала обратно.

— Это моя мама. — Катя была в летнем, очень коротком, выгоревшем от солнца платье. В обеих руках она держала по яблоку. — На, возьми.

И Катя протянула Наташе яблоко, холодное и румяное.

— А зачем у вас эта доска? — спросила Наташа, показывая на гладко обструганную доску, лежавшую на небольшом столе у окна.

— Сейчас объясню, — ответила Катя, надкусывая хрустящее яблоко. — Видишь ли, моя мама художница. Только не просто художница, как Васнецов или там Айвазовский, а по текстилю. К этой чертежной доске мама прикалывает бумагу в мелкую-мелкую клеточку и рисует всякие узоры. Эскизы — называется. Понимаешь? А на фабрике по этим эскизам печатают рисунки, вот что на материях, — понимаешь?

Она поглядела на Наташу, и ей, должно быть, показалось, что та не особенно хорошо поняла.

— Да вот постой, я тебе сейчас покажу образцы.

Катя выдвинула один из ящиков письменного стола и вынула из него целый ворох всяких лоскутков.

— Вот это маркизет, — сказала Катя, кладя на стол и разглаживая лоскут легкой ткани с темными крупными цветами, разбросанными по белому полю. — Это так и называется: «Цветной орнамент». Идет на летние платья.

Наташа удивилась и обрадовалась:

— У моей мамы как раз такое же платье! Ну прямо в точности! Значит, твоя мама нарисовала этот узор? Вот странно! А я думала, что все материи так и делаются на фабрике — сразу с узорами, что иначе и не бывает.

Катя засмеялась:

— Так многие у нас в классе думали. Все, кроме Настеньки Егоровой.

— Это какая же Егорова?

— Неужели не помнишь? Ну, та девочка, что летом малыша спасла. У нее мама — ткачиха на той же самой фабрике, для которой работает и моя мама.

Катя перебирала лоскутки, один другого наряднее.

— Вот этот яркий с полосками, — говорила она, — идет на халаты для Узбекистана. А вот этот — на обивку мебели.

Наташа погладила ладонью шелковистую ткань, идущую на халаты, а потом взяла в руки лоскуток ковра. На темно-синей плотной ковровой ткани пестрели желтые осенние листья.

— Как много лоскутков! — сказала Наташа. — Из таких что хочешь можно смастерить — и абажур, и коврик, и сумочку… А уж кукольных платьев сколько выйдет!.. Мама, наверно, дает тебе лоскутки?

— Да, некоторые, — ответила Катя. — Когда она приедет, я попрошу и для тебя. Она уехала в дом отдыха. В Крым. А мой папа знаешь где? Еще дальше, чем мама, — в пустыне, в Приаралье. Я его давно-давно не видела — целое лето!

Сказав это, Катя вспомнила, что Наташа своего отца никогда больше не увидит. Она испуганно посмотрела на подругу и спросила, чтобы переменить разговор:

— А ты еще играешь в куклы?

— Как тебе сказать… — ответила Наташа. — Играть не играю, а шить на них люблю.

— И много у тебя кукол?

— Нет, — сказала Наташа. — Я уже всех раздарила. Осталась одна-единственная. Целлулоидная, очень маленькая. Ее так и зовут — Дюймовочка.

Катя понимающе кивнула головой:

— Это как в сказке Андерсена.

— Ну да! Ее по этой сказке и прозвали. Только это не я придумала, а один доктор.

И Наташа стала рассказывать, как она лежала в больнице, как ей делали операцию и как мама однажды прислала ей в передаче эту самую куколку в больничном халатике и в косынке.

— Ее в больнице все-все знали! — рассказывала она с удовольствием. — И няни, и сестры, и даже старый доктор, Василий Тимофеевич. Он ей и прозвище такое дал — «Дюймовочка». Придет к нам в палату, остановится возле моей кровати и спрашивает: «Ну, как твоя Дюймовочка? Поправляется?» Я говорю: «Спасибо. Она уже совсем здоровая — гулять хочет». — «А ты как?» — «И я хочу». — «Ну вот и молодцы! Держи-ка! Я вам обеим по конфетке принес». И пойдет себе дальше. А я поставлю Дюймовочку на подушку и заставляю ее кланяться… — Наташа засмеялась. — Право, иной раз даже как-то жалко бывает, что мы уже большие и нам нельзя теперь играть в куклы.

— Нет, отчего же? — сказала Катя. — Большие тоже могут иногда в куклы играть, когда у них есть время. А можно нам с Аней завтра прийти к тебе — посмотреть Дюймовочку?

— Ну конечно, можно! — обрадовалась Наташа. — Вы когда придете?

Но Катя спохватилась:

— Ах, да! Ведь мы с Аней поссорились. Я и забыла!

— А из-за чего вы поссорились? — спросила Наташа и, не дождавшись ответа, прибавила: — Знаешь, я сегодня после первого урока хотела к ней подойти, а она отвернулась и убежала — как будто сердится на меня. Как ты думаешь, почему это?

— Так просто. Воображает, — ответила Катя.

Ей не хотелось объяснять, из-за чего у них с Аней произошла ссора. Но, к счастью, в эту самую минуту из передней донесся звонок. Она обрадовалась и бегом побежала отворять.

В дверь стучали, звонок заливался на всю квартиру.

— Да сейчас, сейчас, открываю, открываю! — кричала Катя. А в дверь, в нижнюю филенку, кто-то изо всех сил барабанил кулаками, а может быть, и пятками.

Наташа не выдержала и выглянула в переднюю. Она увидела на пороге круглоголового мальчика, в курточке с белым отложным воротником и в длинных отутюженных брюках. За ним вошла бабушка. Наташа заметила, что глаза у мальчика такие же черные, как у бабушки.

— Тише, Мишенька, успокойся! — приговаривала она.

Но Миша, видно, не мог успокоиться.

— Мне в школе книжку подарили! — закричал он, высоко подняв свой новенький портфель. — Называется «Гайдар»! Это потому подарили, что я уже немножко грамотный. Немножко тоже считается! А один мальчик — Шаповалов, такая у него фамилия, — сказал, что он грамотный, ему тоже дали книжку, а он только одну букву знает: «о».

Катя засмеялась:

— Эх ты, первачок-новичок!

— А ты у нас больно взрослая! — оборвала ее бабушка.

Но Миша не обиделся на Катю.

— Когда урок кончился, — продолжал он, — Наталья Петровна нам сказала: «Идите на перемену». Мы пошли с Шаповаловым, а наперемена — длинная-предлинная, прямо как улица!

— Это еще что за «наперемена»? — спросила Катя и переглянулась с Наташей.

Тут только Миша заметил чужую девочку и сразу замолчал.

— Ну, я пойду, — тихо сказала Наташа.

— Пообедай с нами, — предложила бабушка.

Наташа не отвечала. Ей не очень-то хотелось уходить, но с первого раза оставаться обедать было как-то неловко. Она нерешительно переминалась у порога с ноги на ногу.

— Вот ты какая стеснительная! — удивилась бабушка. — Не то, что наша Катюша. Оставайся, оставайся! Сейчас я вам всем супу налью…

— Нет, спасибо!

Наташа взяла со столика свою школьную сумку и уже более твердым голосом повторила:

— Нет, спасибо, я пойду! Мама скоро вернется.

Она оделась и стала медленно спускаться по лестнице, а Катя стояла на площадке и махала ей рукой.

Прежде чем закрыть за собой тяжелую дверь парадной, Наташа закинула голову и, приложив ко рту ладонь трубочкой, крикнула:

— Катя!.. Приходи завтра пораньше!

— При-ду-у! — донеслось сверху.

И две двери — одна на площадке третьего этажа, другая внизу — разом захлопнулись.

Наташа бегом побежала домой, а Катя вздохнула и пошла обедать. Она невольно подумала, что Аня вот точно так же всегда кричала ей снизу: «Приходи пораньше!» Что-то она сейчас делает, Аня? С кем пошла домой? Неужели одна?

Чтобы не думать об этом, Катя поскорей доела сладкий пирог и взялась за уроки. Села за большой стол в комнатке, которая называлась у Снегиревых «Катемишиной», раскрыла чистую тетрадь и принялась осторожно выводить, словно вышивать, букву за буквой, строку за строкой.

…Лебедей ручное стадо

Медленно плывет… —

вывела Катя и сама залюбовалась написанными строчками. Тонкие, слегка наклоненные вправо буквы сами походили чем-то на стройных, медленно плывущих лебедей.

— Ой, Миша, только, пожалуйста, не толкай стол! — на всякий случай говорила Катя. — А то у меня волосяные толсто выходят. Совсем как нажимы!

Чем старательней она писала, тем спокойнее становилось у нее на душе. Завтра она в самом деле придет пораньше, чтобы поговорить с Аней, и все опять будет хорошо…

Взобравшись коленками на стул, Миша по другую сторону стола читал книжку, которую ему подарила перед отъездом мама. Другая книжка, подаренная сегодня в школе, лежала рядом.

Миша медленно водил пухлым пальцем по строчкам и, пыхтя, читал шепотом:

— «Жил ста-рик… со сво-ею ста-ру-хой…»

— Ты мне мешаешь со своей старухой, — сказала Катя. — Читай про себя.

Миша удивленно посмотрел на Катю:

— Про меня? Разве есть такая книжка?

— Не про тебя, а про себя! — объяснила Катя. — Я же всегда читаю про себя.

— Про тебя? — опять спросил Миша.

Катя сердито засмеялась:

— Вот бестолковый! Читать про себя — это значит читать без голоса, только глазами. Понял?

Миша покачал головой:

— Я так не умею.

И он опять принялся с великим трудом одолевать пушкинскую сказку о рыбаке и рыбке.

На этажерке мерно постукивали часы-будильник. Из кухни доносился сладкий теплый запах только что испеченного пирога — пахло ванилью и сдобным тестом.

«А как же быть с гербарием? — вдруг неизвестно почему подумала Катя. — Ведь Анин гербарий у меня. Сбегать к ней, что ли, отнести? Пускай завтра сама отдаст Людмиле Федоровне…»

Но когда Катя кончила уроки, пришла Таня, и уходить уже не захотелось.

Вытирая лицо полотенцем после умыванья, Таня весело рассказывала:

— Устала невероятно! Народу в метро — тьма-тьмущая! Еле добралась!

И все это Таня говорила так бодро и радостно, глаза у нее так блестели, что со стороны могло показаться, будто это очень приятно, когда народу «тьма-тьмущая», когда так трудно куда-то добираться и от этого устаешь «невероятно».

«Счастливая! — подумала Катя. — Всюду ездит одна, куда хочет. Вот потому-то ей, наверно, так весело об этом говорить».

А Таня между тем уселась за стол и, уплетая за обе щеки суп, жаркое и яблочный пирог, принялась рассказывать про своего профессора, который «совершенно замечательно» прочел вступительную лекцию.

— Прочел? — удивилась Катя. — А я думала, ваши профессора и так все знают, без книжки. Наша Людмила Федоровна никогда нам по книжке не объясняет.

Таня, прищурясь, посмотрела на младшую сестру.

— Читать лекцию, к вашему сведению, — сказала она, отчеканивая каждое слово, — вовсе не значит читать по книжке.

— Ну уж ладно, — вмешалась бабушка. — Только не спорьте. Шутка ли, какой день у нас сегодня! Танюша в институт поступила, Мишенька — в первый класс.

— А Катя перешла в четвертый «А», — вмешался Миша. — У них там читают только про себя!

Живая и неживая природа

Наступило второе школьное утро. Вместо праздничного белого передника Катя надела черный, вместо белых лент вплела в косы коричневые, но от этого радость нового дня нисколько не стала меньше.

Ровно в восемь часов Катя вышла из дому. В одной руке она несла новенькую сумку с новенькими книжками, а в другой, бережно прижимая к себе, держала пухлый альбом в глянцевитом голубом переплете.

Небо, казалось, тоже сняло с себя вчерашний праздничный наряд — синеву и белые легкие облака — и надело большой темный передник. Тучи то и дело закрывали солнце. Но солнечные лучи от времени до времени прорывались сквозь тучи и заливали все вокруг осенним мягким светом.

— Что ты принесла?.. Что у тебя за альбом? — послышалось со всех сторон, как только Катя переступила порог класса.

— Потом увидите! Не смотрите! — ответила Катя и направилась прямо к Аниной парте.

Стелла Кузьминская раскладывала по всей парте свои книжки и тетради.

— Это Анино место, — строго сказала ей Катя. — Ты тут не одна сидишь.

— Когда Аня придет, я переложу, — спокойно ответила Стелла.

— Нет, сейчас переложи! — рассердилась Катя. — Это не твоя половина!

Стелла тихо проговорила: «Собственница!» — и передвинула книжки на свою половину.

— Ты сама собственница! — сказала Катя. — Я же не о себе беспокоюсь.

И Катя осторожно положила альбом в Анину парту.

В этот день все собрались особенно рано. Во-первых, кому охота опаздывать, да еще с самого начала года? А во-вторых, каждому интересно поглядеть, кто что принес для школьного музея.

Одной Ани все еще не было, и Катя с тревогой поглядывала на дверь. Она едва слышала очень интересные разговоры о том, как лучше сушить цветы (под прессом или под теплым утюгом) и чем лучше кормить рыбок с вуалевыми хвостами.

Рядом Наташа что-то весело рассказывала, часто трогая ее за рукав, но Катя в ответ только кивала головой. Что ж это, в самом деле, случилось с Аней?..

И вот раздался звонок. Девочки притихли, беспокойно посматривая то на Людмилу Федоровну, то на свои коробки, тетрадки и альбомы.

Каждой хотелось, чтобы учительница поскорей взяла в руки именно ее работу и поскорей сказала, хорошо это или плохо.

Людмила Федоровна, должно быть, догадалась, о чем думают девочки.

— Не торопитесь, не торопитесь, — сказала она улыбаясь. — Все посмотрим по порядку.

Коробки и коробочки, альбомы и распухшие от вклеек тетрадки были разложены по крышкам парт и подоконникам. А кое-кто положил свои коллекции даже на учительский стол.

Людмила Федоровна взяла в руки коробку, стоявшую как раз посередине ее стола, и прочла надпись, четко выведенную на белой бумажной наклейке:

— «Стелла Кузьминская. Образцы топлива». Ну что ж, очень толково. Посмотрите, девочки, какую занятную коллекцию собрала Стелла.

Коробка Стеллы пошла по рядам, и девочки с таким интересом рассматривали ее и читали названия на этикетках, словно первый раз в жизни видели и уголь, и торф, и хворост. Но все это называлось теперь «коллекцией топлива». Под связочкой тоненьких хворостинок была аккуратная подпись: «Дрова», а под кусочками угля — «Древесный уголь». И все эти «образцы» торжественно покоились в ячейках, устланных ватой.

Коробка Стеллы наконец вернулась к ней, и она взяла ее спокойно, как человек, давно привыкший к успеху.

— Ну а у тебя что? — спросила Людмила Федоровна, подойдя к Лене Ипполитовой, которая уже несколько минут сидела с вытянутой вверх рукой.

— У меня гербарий, — ответила Лена и, поправляя очки, вскочила с места. — Лекарственные травы. Мы собирали их в лагере и потом сдали в аптеку. А некоторые я засушила. То есть не некоторые, а все… То есть не все, а по листику от каждой травки… То есть не от каждой…

— Ну да, понятно, — спокойно сказала Людмила Федоровна. — Ты засушила по одному растению каждого вида. Покажи-ка!

Людмила Федоровна взяла в руки толстую общую тетрадь и стала перелистывать ее. На каждой странице были наклеены сухие зеленые листья на тонких стеблях, с белыми, розовыми, желтыми, фиолетовыми цветочками. Листья были самой разнообразной формы: одни были похожи на растопыренные пальцы, другие — зубчатые, третьи — узкие и острые, как ножи.

Лена так и впилась глазами в учительницу.

— Молодчина, Лена! — похвалила ее Людмила Федоровна. — Прекрасный подбор, и высушено очень хорошо.

— Тоже нашла что собирать! — донесся вдруг насмешливый голос с задней парты.

Все обернулись назад.

Людмила Федоровна, прищурясь, окинула взглядом класс:

— Кто это сказал? Ты, Клава Киселева?

Высокая девочка в переднике с пелеринкой и с большими бантами в коротких косичках (банты качались под самыми ушами) небрежно откинула крышку парты и встала с места.

— Что значит твое странное замечание?

Клава молчала, опустив голову. Теперь ее банты покачивались над партой, отражаясь в лакированной крышке, словно в темном пруду.

— Неинтересно, — пробормотала она.

— Что — неинтересно?

— Собирать траву какую-то…

— Вот как? Ну а ты что собрала? Покажи-ка, покажи! Может быть, у тебя что-нибудь поинтереснее?

Клава Киселева молчала.

— У нее ничего нет, — послышался шепот.

Людмила Федоровна подошла поближе.

— Ты летом куда-нибудь уезжала? — спросила она.

— Уезжала, — ответила Клава. — Недалеко. На дачу.

— Так разве ты там ничего не нашла?

— А что там интересного — на даче-то!

— Конечно, — сказала Людмила Федоровна, — если ничем не интересоваться, то ничего интересного и не найдешь.

И учительница подошла к Катиной парте:

— Ну, Катюша, что у тебя?

— У меня тоже гербарий, только не совсем такой, как у Лены, — сказала Катя, встав с места. — Это мы вместе с Аней собирали. Стелла, достань, пожалуйста, альбом из Аниной парты.

Людмила Федоровна взяла в руки тяжелый альбом и, положив на край учительского стола, откинула крышку переплета.

— Так, — сказала она, слегка склонив голову набок и внимательно рассматривая первую страницу. — Это ты рисовала?

— Я, — сказала Катя и немножко покраснела.

— Очень хорошо. Большие успехи сделала.

На первой странице альбома была нарисована акварелью ветка цветущей яблони, а сверху буквами, как будто бы сделанными из листиков и хвойных иголок, выведено: «Наш лес».

— Очень хорошо! — повторила Людмила Федоровна. — Посмотрим, что будет дальше.

Две следующие страницы были разделены тщательно вклеенным листом папиросной бумаги. Слева был нарисован старый, ветвистый клен. Справа наклеены широкий лапчатый лист, тонко срезанный кусочек коры, распластанная ножом веточка и полупрозрачная, нежно-зеленая двукрылатка, в которой прячутся семена клена.

На следующих страницах нашли себе место дуб, осина, береза, сосна, елка…

— Кто же из вас это придумал? — спросила Людмила Федоровна, разглядывая страницу за страницей.

— Уж наверно Катя, — сказала Настенька Егорова, приподнимаясь на парте и стараясь издали заглянуть в альбом. — Она у нас такая выдумщица!

— Нет, нет! — Катя решительно замотала головой. — Это мы вместе!

— Да ведь Аня и рисовать-то не умеет!

— Ну и что ж такого? Рисовала я. А придумывали, собирали, сушили и наклеивали мы вместе. Аня даже больше, чем я. Это все было еще до того, как я в лагерь поехала. Я тогда у Ани на даче гостила.

— Отличная работа! — сказала Людмила Федоровна. — Альбом — прямо на выставку!

— А можно нам посмотреть? — закричали девочки. — Людмила Федоровна, дайте и нам посмотреть!

— Нет, подождите… Сначала скажи мне, Катюша: как этот альбом очутился в парте у Ани?

Катя удивилась:

— Да очень просто. Это я положила.

— Когда?

— Только что. Вот перед самым началом урока.

— А сегодня утром ты заходила к Ане?

— Нет. Не успела.

— А вчера вечером?

— И вчера не успела.

Катя смущенно опустила голову. Ей казалось, что Людмила Федоровна с упреком смотрит на нее и думает: «Хороша подруга! Собирали, сушили, наклеивали вместе, а подает работу одна, как будто Аня тут ни при чем!»

— Я ведь не знала, что она не придет, — словно оправдываясь, сказала Катя. — Когда я приехала из лагеря, мне захотелось опять посмотреть на наш гербарий, кое-что подрисовать. Вот я и взяла его у Ани на несколько дней. Думала — мы вместе подадим.

— Значит, ты не ходила к Ане? — тревожно переспросила Людмила Федоровна. — Ни вчера, Ни сегодня? Ну и хорошо, если не ходила.

— Почему?

— Аня серьезно заболела, — сказала Людмила Федоровна. — Мне вчера ее мама звонила. Ходить к Ане нельзя ни в коем случае!

Катя так и села на парту: «Нельзя к ней ходить. Заболела!»

На душе у нее стало беспокойно и невесело.

А ведь только что она была так рада, что Людмиле Федоровне понравился их альбом. Теперь эта радость как-то съежилась и потускнела. Аня-то ведь не узнает, что их похвалили…

Альбом переходил из рук в руки. Девочки ахали: «Ах, как хорошо! Ах, как красиво нарисовано! Людмила Федоровна, правда, березка у нее как живая?»

Людмила Федоровна улыбалась и кивала головой:

— Да-да, я же сказала: отличный альбом! Будет просто украшением нашего музея!

И вдруг с задней парты послышалось негромкое:

— Еще бы ей плохо рисовать!

Людмила Федоровна обернулась на голос:

— Ты хочешь что-то сказать, Клава?

Клава Киселева встала и, передернув плечами, начала тем же обиженным тоном, каким говорила про лекарственные травы Лены Ипполитовой:

— Ничего удивительного нет, что Снегирева умеет рисовать. Ей мама помогает. У нее мама художница.

Все зашевелились, зашептались. Одна Катя сидела неподвижно, словно и не слыхала, что сказала Клава.

— Ну, в чем дело, девочки? — спросила Людмила Федоровна. — Успокойтесь!.. Ты хочешь сказать что-то, Валя Ёлкина?.. И ты тоже, Настя Егорова? Ну подожди, пока Валя скажет.

Валя вскочила:

— Катина мама лечиться уехала, — начала она, — и Катя все до последней веточки рисовала сама. Мы с Настей это хорошо знаем.

Настя Егорова не вытерпела и тоже вскочила:

— Киселева и в прошлом году всем завидовала и в позапрошлом. Еще совсем маленькая была, а всем завидовала. Мы с ёлочкой, то есть с Валей Ёлкиной, это давно заметили.

— Никому я не завидываю! — крикнула с места Клава.

Людмила Федоровна подняла руку:

— Тише! Во-первых, говорят не «завидываю», а «завидую». А во-вторых, если ты даже не завидуешь, то, во всяком случае, не умеешь радоваться чужой удачной работе. И знаешь почему? Потому, что ты сама не хочешь и не любишь работать.

Катя слушала, что говорит Людмила Федоровна, и думала о том, как старалась Аня сделать альбом получше, покрасивее. Даже плакала один раз, когда клей проступил темным пятном на другой стороне листа. Про себя Катя в эту минуту совсем забыла. Ей и в голову не пришло обидеться на Клаву за то, что та сказала, будто мама помогала ей рисовать деревья. Она только удивилась: «Вот чудачка эта Клава! Мне-то какой же будет интерес, если мама за меня все нарисует?»

Тем временем Людмила Федоровна пересмотрела одну за другой все разложенные по партам и подоконникам работы.

— Ну а у тебя что, Ира Ладыгина? — спросила она наконец, заметив еще одну поднятую руку.

Тоненькая, шустрая девочка, с зеленоватыми озорными глазами и золотисто-красной, похожей на шапочку подберезовика, головкой, осторожно вытащила из парты коробку от папирос, приложила к уху и прислушалась.

— Что там у тебя? — спросила шепотом ее соседка, Тоня Зайцева, и от любопытства ее круглые глаза под белыми бровками стали еще круглее.

— Живая природа, — серьезно ответила Ира и открыла крышку.

В ту же минуту большой черный жук, со страшными челюстями и зубчатыми рогами на голове, упал на парту. Тоня Зайцева в ужасе отскочила. А Клава сказала:

— Подумаешь, жуки! У нас на даче их было сколько угодно.

Держа коробку в одной руке, Ира другой рукой смело перевернула жука на спину и вдруг взвизгнула на весь класс. Жук вцепился ей в палец. Ира выронила коробку, и жуки так деловито поползли в разные стороны, словно, сидя в коробке, давным-давно условились, кому в какой угол спрятаться. Девочки повскакали с мест, с грохотом откидывая крышки парт. Людмила Федоровна оторвала жука от Ириного пальца и громко крикнула:

— По местам!

Но тут же она схватилась за горло и совсем охрипшим голосом сказала:

— Девочки! Я не хотела говорить вам об этом в наши первые школьные дни. Но вижу теперь, что мне придется сказать вам все. Я очень нездорова. Если у нас не будет полной тишины и строгой дисциплины, мне нельзя будет вас учить — я должна буду уйти из школы. Надеюсь, что больше напоминать вам не придется.

По классу пронесся тревожный шепот, и все замерли.

Только некоторые девочки поглядывали по сторонам, следя за путешествием жуков по классу.

Из коридора донесся разноголосый шум. Перемена.

Смущенные, не решаясь взглянуть в глаза Людмиле Федоровне, девочки понесли свои коробки и альбомы к ней на стол, а дежурная, Лена Ипполитова, вместе с учительницей принялась убирать коллекции в шкаф.

Людмила Федоровна подозвала к себе Иру.

— Нельзя коллекционировать живых жуков, — сказала она. — После уроков зайди в учительскую. Я дам тебе книжку, — в ней объясняется, как собирать коллекции насекомых.

Следующий урок был арифметика. В классе решали задачи. Но ни на этом уроке, ни на остальных Катя не переставала думать об Ане. «С такой, как ты, ни одного дня дружить нельзя». И как это она могла сказать Ане такие обидные слова? Ане, наверно, и вчера уже было плохо. Она ведь говорила, что у нее голова болит. И недаром она так плакала, так плакала…

Катя потихоньку вытирала глаза платком, а Наташа чуть слышно шептала ей:

— Катя, ну Катя, ты чего? Не надо, Катя!

Дюймовочка

На другой день в классе не учились. Людмила Федоровна задала побольше уроков — четыре столбца примеров, две задачи, велела выучить наизусть длинное стихотворение — и сказала, чтоб в школу не приходили: будет дезинфекция. А на третий день все уже было по-старому, только в классе сильно пахло каким-то лекарством. Людмила Федоровна, встречая девочек у дверей, сказала им, что у Ани скарлатина и ее ночью отвезли в больницу.

«Ночью отвезли! — с тревогой подумала Катя. — Кто отвез? Почему ночью?»

Ей представилась машина скорой помощи. Машина вихрем мчится по улице, тревожно завывая. Кругом огни, огни — красные, желтые, зеленые. Автомобили выстроились в ряд, ждут светофора, а «скорой помощи» всюду дают дорогу, потому что внутри машины, на носилках, лежит больная девочка. И Катя поняла: теперь ее с Аней разлучила не какая-то глупая ссора, а долгая — может быть, опасная — болезнь, от которой в классе так тревожно пахнет дезинфекцией…

В этот день Катя была невнимательна на уроках, и Людмила Федоровна несколько раз сделала ей замечание и даже назвала ее не Катей, а Снегиревой.

Из школы Катя вышла вместе с Наташей Олениной. Можно было подумать, что неожиданно наступил вечер — так сильно вдруг потемнело. Тяжелые, низко нависшие тучи заволокли все небо. Девочки не успели даже перейти улицу, как брызнул дождь. Они забежали в ворота соседнего дома, и в ту же минуту с шумом разразился ливень. Сразу стало холодно. Ветер порывами загонял под ворота беловатые столбы водяных брызг, пробирался в рукава, за воротник, леденил щеки.

Наташа жалась к стенке, стараясь укрыться от дождя и ветра, а Катя стояла у самого выхода на улицу, не замечая, что шумный ручей, выбегающий со двора, подмачивает ее башмаки, а водяные брызги усыпают мелким бисером лицо, волосы и пальтишко.

— Катя, Катенька, ну не надо! — жалобно говорила Наташа, и голос ее даже дрожал от сочувствия. — Я ведь понимаю — это ты все из-за Ани расстраиваешься…

Катя, не отвечая, кивнула головой.

— Ну вот! А я ж тебе говорю, что в больнице совсем не страшно. Уж я-то знаю — больше месяца лежала. Мне даже весело было. Не веришь? Ну, честное пионерское!

— Да нет, я верю, — хмуро ответила Катя. — Но если бы только мы с ней раньше не поссорились!.. Ну вот, подумай сама: она уж больная была, а я ей сказала, что она плохая, что с ней дружить нельзя. Она и сейчас, наверно, думает, что я ее своей подругой не считаю…

От огорчения и досады на себя Катя даже сморщилась, зажмурила глаза и изо всех сил ударила себя по ноге сумкой.

— Хоть бы еще одно словечко ей сказать… Дура я, дура! Даже письмо не догадалась передать, пока ее не увезли!

— А письмо можно послать и в больницу, — сказала Наташа успокоительно, уверенным тоном опытного человека. — И не только письмо — там, знаешь, два раза в неделю передачи принимают.

Катя с удивлением посмотрела на подругу:

— А разве письма в больницу носят?

— Конечно, — усмехнулась Наташа. — Надо будет только узнать, в каком корпусе и в какой палате она лежит, и написать на конверте.

Катя схватила Наташу за руку.

— Ох, Наташа! Да это же замечательно! — закричала она. — Мы потом пошлем ей большую передачу от всего класса. Я знаю: все захотят! А пока просто письмо — по почте, да? Только вот что бы такое ей еще послать, кроме письма? Такое, чтобы в конверте поместилось?

Девочки задумались.

— Может быть, моточек шелку, иголочку и несколько красивеньких-красивеньких лоскутков? — спросила Катя. — Это подходит, а?

— Нет, — сказала Наташа, покачав головой. — Шить ей не скоро позволят.

— Может быть, записную книжечку и карандашик? Бывают такие маленькие, тоненькие карандаши…

— Нет, и писать ей пока не позволят.

— Тогда я не знаю…

— А я знаю! — вдруг весело сказала Наташа. — Пошлем ей мою Дюймовочку! Если взять конверт побольше, она в нем поместится.

Катя пристально посмотрела на подругу:

— Твою Дюймовочку?

— Ну да, а что? Она у меня привыкла к больнице. Пусть теперь поживет в Аниной палате. Ведь в сказке Дюймовочка тоже все время путешествовала. И помнишь, как она вылечила ласточку?

Катя покачала головой.

— Я давно читала, — ответила она.

— И неужели совсем позабыла? Ну, помнишь, все ласточки улетели в теплые края, а одна ласточка не могла лететь и осталась. Дюймовочка за ней ухаживала, сплела для нее коврик из травы, кормила ее потихоньку… А потом ласточка выздоровела и тоже полетела к своим. Вот пусть и моя Дюймовочка ухаживает за Аней в больнице. Только не знаю, отпустят ли после скарлатины Дюймовочку домой. Ну да ладно, пусть она в больнице останется, если уж она у меня такая больничная кукла.

В небе показался голубой островок. Он становился все шире, шире, и вот уже дождь прошел, выглянуло солнце, и оставшиеся кое-где тучи осветились изнутри, словно у темных туч была светлая подкладка.

Перепрыгивая через лужи, девочки снова пустились в путь. Им сразу стало тепло и весело.

Держась крепко за руки, прошли они через шумную Арбатскую площадь в скверик у станции метро. Сквер был весь устлан живым ковром из розовых, синих и желтых цветов. Посреди небольшого бассейна стоял бронзовый голый мальчик, похожий на арапчонка. Казалось, что он изо всех сил старается удержать в руках бронзовую рыбу. Из зубастого рыбьего рта высоко и шумно бьет упругая водяная струя.

Девочки остановились у фонтана, глядя на светлые брызги, озаренные солнцем.

— А Дюймовочкин больничный халатик у тебя цел? — спросила Катя.

— А то как же? Мы его тоже в больницу пошлем. Да и все Дюймовочкины платья. На что они мне без Дюймовочки? — сказала Наташа и о чем-то задумалась.

Катя осторожно тронула ее за руку:

— Послушай, Наташа, а над ней там не будут смеяться? «Вот, — скажут, — такая большая девочка, а ей куклу прислали…»

— Нет, нет, что ты! — Наташа решительно замотала головой. — Смеяться никто не будет. Во-первых, это не для игры, а так просто — на память, а во-вторых, знаешь, в больнице и большим иногда кажется, что они маленькие… А ты сегодня очень торопишься домой?

— Нет, не очень. Бабушка сказала, что обедать будем не раньше трех.

— Так давай зайдем ко мне. Я тут недалеко живу, по бульвару… Соберем Дюймовочкины вещи, склеим большой конверт… Ладно?

— Ладно, пойдем.

Они пошли по дорожке, влажной от недавнего дождя.

На каждом углу стояли лотошники. Перед ними в лотках и на земле громоздились фрукты — румяные яблоки, тёмно-лиловые сливы, полосатые арбузы; в решетах — прозрачные гроздья винограда.

А с кленов и лип на бульваре сыпались и сыпались мокрые, желтые, загнутые по краям листья.

— Хорошо! — грустно сказала Катя. — И надо же было ей заболеть, когда все так хорошо…

— Это всегда так бывает, — рассудительно ответила Наташа. — Все болеют не вовремя. А если хочешь заболеть — ни за что не заболеешь… Ну, мы пришли. Сюда — в ворота!

Наташа жила в первом этаже деревянного домика, прятавшегося в глубине двора. Дверь открыла большая, толстая девочка лет пятнадцати, в коричневом платье и в черном переднике. На плече у нее сидел огромный пушистый рыжий кот.

— Уже из школы? — спросила она, пересаживая кота на другое плечо. — Фуфа, сиди!

И, напевая что-то, она медленно пошла по коридору и скрылась в одной из комнат.

— Это — Мура, наша соседка, — сказала Наташа Кате, осторожно всовывая тоненький ключик в отверстие замка.

Дверь в комнату легко, будто сама собой, открылась.

— Мама тебе позволяет брать с собой ключ? — удивилась Катя.

— А что же в этом такого? — спросила Наташа.

— И ты не теряешь?

Наташа только плечами пожала:

— Вот еще! Ключи терять! Да что я — разиня какая-нибудь?

— А у нас бабушка даже Тане ключей не дает, — со вздохом сказала Катя. — Говорит: «непременно потеряете». А ведь Таня уже в институте!

Наташа слегка улыбнулась и покачала головой:

— Нет, это только так говорится: «потеряете, потеряете»! Вовсе она этого не думает, твоя бабушка. А просто вам с Таней незачем брать с собой ключи. Ведь у вас всегда кто-нибудь дома. Ты позвонишь — тебе сразу откроют. А у нас не так. Мама до шести часов на службе, а иной раз и позже задержится. Что ж бы я стала делать, если б у меня ключа не было?

Она говорила просто, спокойно, как большая. Катя невольно с уважением и любопытством посмотрела на свою новую подругу.

Дома Наташа была совсем не такая, как в школе. Стоило ей переступить порог этой небольшой, чисто выметенной и тщательно прибранной комнаты, как на лице у нее появилось какое-то другое выражение — деловитое, немного озабоченное и в то же время уверенное.

— Раздевайся! — сказала она Кате и, ни слова не говоря, раскинула на вешалке Катино пальто так, чтоб оно скорее просохло.

Потом она быстро сняла через голову свое коричневое форменное платье, переоделась и, схватив Катю за руку, потащила ее в угол, где на табуретке, аккуратно накрытой вышитой салфеточкой, стояли игрушечный зеркальный шкаф и железная кроватка, постланная по всем правилам. Под ватным стеганым одеялом лежала розовая и блестящая куколка.

— Это и есть твоя Дюймовочка? — спросила Катя.

Наташа кивнула головой:

— Ага!

Она открыла дверцу игрушечного зеркального шкафа и достала оттуда настоящий белый халатик с карманами спереди и тесемками сзади.

— Этот халатик мы на нее наденем. А другие платья положим в коробочку.

— Да ведь коробочка не войдет в конверт!

Наташа на секунду задумалась.

— И сама Дюймовочка в конверте не поместится, — сказала она, повертев в руках куколку. — Мы с тобой лучше вот что сделаем: завернем все в бумагу, перевяжем веревочкой и отнесем к воротам больницы. Там берут и пакеты и письма.

Она заботливо оправила простынки и одеяльце на кукольной кровати и приперла поплотнее дверцу опустевшего зеркального шкафа.

— Ты еще играешь иногда в игрушки? — спросила Катя.

— Нет, уже не играю, — слегка вздохнув, сказала Наташа. — Некогда, знаешь… Да не выбрасывать же их! Все-таки как-то жалко… Ну вот, я и решила: пусть еще год постоят. А когда перейду в пятый класс, подарю кому-нибудь… — Наташа как-то грустно усмехнулась. — Если бы я в этом году не осталась, а перешла, ничего этого у меня, наверно, уже не было бы… — Она тряхнула головой, как будто для того, чтобы отмахнуться от неприятной мысли, и озабоченно поглядела на часы. — Ой, Катенька, уже скоро три, а я еще и за дело не бралась. Мне надо картошку почистить и суп на плиту поставить.

— А уроки когда же?

— А вот картошка будет вариться, а я буду учиться. — Наташа засмеялась: — Как складно вышло — правда? Ну, пойдем со мной на кухню. Мне картошку чистить веселей будет.

— Ладно, пойдем. Только на минутку. Уже домой пора.

— Успеешь! Долго ли тебе дойти до дому? Минут десять — не больше.

— Даже меньше!

И девочки побежали по коридору на кухню.

У белой газовой плиты стояла худенькая седая женщина и переворачивала на сковороде котлеты. Катя подумала, что это чья-нибудь бабушка, но Наташа шепнула ей, что это не бабушка, а мать той самой Муры, которая открыла им дверь. Масло на сковороде плевалось и брызгалось, суп в кастрюле бурлил, выбрасывая клубы пара.

— Мура! — крикнула мать, выглянув в коридор. — Принеси тарелку, я тебе супу налью. Слышишь, Мура?

— Слышу, — отозвалась из комнаты Мура. — Не глухая.

Не дождавшись ее, мать сама побежала за тарелкой.

А Наташа в это время стояла у своего столика и ловко — неторопливо, но быстро — делала свое дело. Картофелины одна за другой послушно поворачивались у нее в руке, оставляя под ножом длинную тонкую ленточку шелухи, и звучно падали в кастрюльку, полную воды.

В коридоре опять раздались частые шлепающие шажки. Мурина мать суетливо вошла в кухню и стала наливать в тарелку суп.

— Мама, — донесся из комнаты сонный и недовольный голос Муры, — я не буду есть, я спешу! Три часа ты разогреваешь этот несчастный обед… Фуфка, не царапайся!

— Да ведь я уже несу! — крикнула мать с отчаянием в голосе и почти побежала в комнату, неся на вытянутых руках дымящуюся тарелку с супом.

Наташа и Катя переглянулись.

— Вот всегда она так! — сказала Наташа, когда девочки опять остались одни. — Барыня какая! Смотреть противно!

— Еще бы! — решительно подхватила Катя и вдруг сразу замолчала.

Ей стало жарко, покраснели уши, кровь прилила к щекам… Она вспомнила, как третьего дня после обеда бабушка попросила ее помыть посуду. Она сказала: «сейчас», и стала дочитывать страничку в одной очень интересной книжке. Дочитала и незаметно перескочила на другую страницу, потом — на третью…

«Что же ты, Катенька?» — спросила бабушка.

«Сейчас. Вот до главы дочитаю».

«Да ведь вода остынет».

«Ах, бабушка, какая ты!.. Я же сказала: сейчас».

Бабушка ничего не ответила, встала и вышла из комнаты.

…А когда Катя дочитала главу и, заглянув в конец следующей, прибежала на кухню, посуда была уже вымыта.

Бабушка перетирала последние тарелки. Не глядя на внучку, она сказала:

«Ступай, ступай себе! Твое дело — обедать, а постряпают да приберут другие. Ты у нас барыня!..»

Неужели же она, Катя, похожа на эту противную Муру? Нет, ни за что!

Она быстро соскочила с высокой табуретки, на которую было присела.

— Вот что, Наташа: ты захвати Дюймовочку завтра в школу. На большой перемене мы и письмо вместе напишем и пакет приготовим. А сейчас я пойду. Уже поздно. Бабушка из-за меня второй раз обед греть будет…

Наскоро попрощавшись с Наташей и застегивая на ходу пуговицы пальтишка, Катя выбежала на улицу.

Круглые электрические часы на углу показывали ровно четыре! Большая стрелка подскочила и передвинулась, прямо на глазах, еще на одну минуту дальше. Катя со всех ног побежала домой.

«И что я за человек такой! — с досадой думала она на бегу. — Наташу пожалела — так Аню обидела. Про Аню думаю — так про бабушку забыла. Не умею я как-то про всех думать сразу!..»

Одним духом она взлетела по лестнице и нажала кнопку звонка. Дверь открыла бабушка.

— Пообедали уже? — с тревогой крикнула Катя.

— А что — проголодалась очень? — ласково спросила бабушка. — Ну, иди, иди, покормлю. А мы с Мишенькой хотели было Танюшу подождать. Она с минуты на минуту вернется.

Катя перевела дух.

— Ну, так и я буду ждать! — сказала она весело. — Хоть до завтрашнего дня! А после обеда я всю посуду перемою. И кастрюли вымою и сковородку вычищу. Хорошо, бабушка?

Бабушка из-под очков поглядела на нее и вдруг засмеялась.

— Да уж чего лучше! — сказала она. — А ты что это сегодня такая сознательная? Где ума-разума набралась?

Катя смущенно усмехнулась и вместо ответа спросила:

— А ты, бабушка, почему такая догадливая? Где ума-разума набралась?

Бабушка хитро прищурила свои черные живые глаза.

— А там же, где ты, внученька, — сказала она. — На людей посмотрю и себе заметку сделаю.

За стеклянной стеной

В вечерней полутьме больничной палаты было как-то особенно тихо…

Аня очнулась на незнакомой белой кровати. Все кругом было странно и удивительно. Она лежала одна — и не одна: в комнатке были стеклянные стены, и за стеной виднелась такая же комнатка. А за той стеклянной стеной открывался еще длинный ряд стеклянных стен.

«Почему здесь все стеклянное?» — подумала Аня.

Что-то приятно холодило ее тяжелую, горячую голову. Она с трудом приподняла руку и нащупала на лбу завернутый в полотенце небольшой резиновый пузырь. Он был наполнен хрустящими кусочками льда. Аня провела рукой по коротко остриженной голове.

«Нет кос, остригли!» — поняла она и сквозь слипшиеся ресницы посмотрела по сторонам.

За ближайшей стеклянной перегородкой сидела на кровати девочка. Шея и ухо у нее были забинтованы. Заметив, что Аня уже не спит, девочка пододвинулась поближе к стеклу и спросила:

— Как тебя зовут? А? Ты в каком классе учишься?

Но Аня молчала. Что-то душное, тяжелое словно навалилось ей на грудь, сковало руки и ноги, налило свинцом голову, затуманило глаза. Даже одно какое-нибудь словечко Ане было бы трудно выговорить. Хотелось лежать не двигаясь, хотелось, чтобы девочка ни о чем не спрашивала, а лучше сама рассказала бы обо всем — и почему здесь все стеклянное, и давно ли ее, Аню, привезли в больницу, и не видела ли девочка Анину маму.

Но не было сил расспрашивать. Аня опять закрыла глаза, и ей представилось, будто она снова дома. Мама осторожно одевает ее, чтобы везти в больницу. Одевает как маленькую — натягивает на ноги длинные чулки, вместе с папой приподнимает ее, чтобы завернуть в одеяло. Аня слышит их голоса, ласковые, встревоженные, но никак не может разобрать, что они говорят. А потом ее укладывают на носилки, и два санитара в белых халатах, в высоких сапогах поднимают носилки и бережно несут из комнаты. Чуть покачиваясь, Аня как будто плывет куда-то, а мама идет рядом и поправляет на ходу Анино одеяло. Вот и ступеньки лестницы, по которым еще так недавно она весело сбежала вниз, отправляясь в школу.

Школа! Первое сентября! Как хорошо, как весело началось это утро и как грустно кончилось! Подумать только — она поссорилась со своей самой лучшей подругой, с Катей! А ведь они дружат так давно, даже не с первого класса, а еще раньше — со старшей группы детского сада…

«И что я наделала! — думала Аня, перебирая горячими неловкими пальцами край простыни. — За один день все успела — и Кате наговорила не знаю что и новую девочку обидела. Из-за этой глупой ссоры Кате попало от Людмилы Федоровны. Рассадили нас… А все из-за чего?»

Аня напрягла память, вспоминая.

«Из-за чего же?»

Но вспомнить было трудно. Перед глазами вставало румяное лицо Наташи, робко поглядывающей на Катю и Аню, и сама Катя, сначала такая веселая, счастливая, а потом недовольная, хмурая. И во всем, как всегда, виновата она, Аня! Взяла и сама испортила всем праздник! И теперь, конечно, все на нее сердятся. «Это кто такая Аня? — спросила, наверно, Наташа. — Та противная девчонка, что так задается?» — «Да, — сказала, должно быть, Катя, — та самая. Только раньше она такой не была. Не знаю, что с ней сделалось».

И Катя, конечно, не захочет с ней больше дружить. Еще бы, кому охота водиться с такой злючкой? А ведь все могло быть так хорошо! Катя сама обещала помогать Ане по русскому письменному, они бы часто-часто бегали друг к другу — и уроки готовить и просто так, поиграть. А теперь ничего этого не будет. Она заболела, сильно заболела, может быть на целый месяц, на два, на три. За три месяца так отстанешь от класса, что уж и не догнать, как ни старайся. Чего доброго, еще на второй год оставят. На второй год! Второгодница…

Аня заметалась, застонала. И сейчас же девочка за стеклянной стеной стала громко звать няню:

— Нянечка, няня! Новенькой плохо!

«Новенькой», — подумала Аня. — А я не могла назвать Наташу «новенькой». «Второгодницей» ее обозвала. А ведь она болела, как и я…»

Дверь из коридора приоткрылась, и к Ане легкими быстрыми шажками подошла маленькая старушка няня.

Она была вся в белом, только тапочки у нее были черные. И Аня вдруг почувствовала, что она не может смотреть на черное — от этого голова начинает еще сильнее болеть. И Аня подняла глаза на белый нянин халат.

— Что, доченька, что? — спросила няня, склонившись над ней. — Головушка болит? Может, попить хочешь? — И няня поднесла к Аниным пересохшим губам ложечку с чаем. — Не надо, детка, плакать. Скоро поправишься, опять в школу пойдешь.

— Нянечка, — с трудом выговорила Аня, — можно мне письмо послать?

— Письмо? — удивилась няня. — Маме, наверно? Да мама завтра и сама к окошку подойдет. Она и нынче приходила, все на тебя смотрела.

— В школу… письмо, — чуть слышно произнесла Аня. — Подруге.

Няня осторожно поправила подушку под Аниной головой:

— В школу, деточка, писать нельзя. Эта болезнь прилипчивая. Заразиться могут подруги.

— И большие могут заразиться?

— Бывает, что и большие заражаются.

— Значит, и учительнице нельзя написать?

— Никому нельзя, — строго сказала няня. — А сюда — пожалуйста, сколько угодно.

«Сюда!.. — подумала с горечью Аня. — Станет ей Катя писать сюда после всего, что было!»

Ах, что же ей теперь делать? Что делать? Если бы она хоть пять минут могла поговорить с Катей, она бы все, все объяснила… Сказала бы, что у нее и тогда уже сильно болела голова и это, наверно, от болезни она была такая плохая. И Катя, конечно, все бы сразу поняла и перестала сердиться. Только бы пять минут!.. Так нет! Нельзя повидать Катю и на одну минуточку.

В письме так хорошо не напишешь, как на словах скажешь. Но все-таки хоть бы позволили записку написать! Да ведь не позволят. И просить-то даже нельзя: болезнь, говорят, прилипчивая… Что же делать? Маме сказать? Через стекло? Ничего она через стекло не разберет. Только будет кивать да говорить: «Хорошо, деточка! Лежи спокойно, деточка!» А разобрать — не разберет.

И, значит, все три месяца Катя так и будет думать про нее, что она скверная, злая, противная — самая плохая в классе. Будет так думать и разлюбит ее совсем. И все девочки разлюбят. И Людмила Федоровна, наверно…

Она всхлипнула, и слезы ручейками потекли у нее по щекам — в рот, в уши, за воротник больничной рубашки.

Во рту сделалось солоно и горько. Горячая наволочка под щекой смокла.

— Кто у нас тут плачет? — вдруг услышала Аня чей-то ласково-сердитый голос и увидела над собой тоненькую девушку в белой пышной косынке.

— Это — наша новенькая, — ответила за стеной девочка. — Тетя Муся, я к ней нянечку позвала.

Тетя Муся — это была медицинская сестра — осторожно вытерла полотенцем Анины глаза и щеки, перевернула подушку и сменила потеплевший и потяжелевший пузырь. Ане опять стало как-то прохладнее и легче.

Потом тетя Муся присела на табуреточку возле Аниной постели и стала говорить, что никто из детей не плачет, даже самые маленькие, и что скоро Аню переведут из бокса — так называются эти стеклянные комнатки — в общую палату. А там весело — ребята и в разные игры играют и книжки читают. И даже ходить им позволяют, как будто это и не больница вовсе, а детский санаторий.

Аня хотела было рассказать этой ласковой тете Мусе, что она не скучает и не боится, а плачет совсем из-за другого. Но у нее не было сил говорить, да и все равно тетя Муся не поняла бы, наверно, всего, что случилось. Она закрыла глаза. Пузырь со льдом так славно холодил лоб. Кругом было тихо, и Аня уснула под мерный, убаюкивающий голос тети Муси.

А утром, когда она проснулась, все эти стеклянные комнатки заливало веселое солнце. Из-за стеклянной стены смотрела на нее девочка — та самая, с обвязанной головой, — которой так хотелось вчера вечером поговорить с Аней.

— Тебе лучше? — спросила девочка. — Хочешь, я тебе книжку почитаю? Интересная!

Но Ане все еще трудно было не только разговаривать, но даже слушать. Ей хотелось лежать на спине и смотреть, как за окном кружатся на лету желтые сухие листья.

Засыпая и снова просыпаясь, она смутно, сквозь сон, чувствовала холодное стекло термометра у себя под мышкой. Чувствовала, как няня умывает ее, дает пить, и вдруг, совсем неожиданно, увидела перед собой высокого незнакомого человека в белом халате, белой полотняной шапочке и поняла, что это доктор. Рядом с ним стояла тетя Муся, и Аня сегодня как будто впервые увидела ее, хотя тетя Муся уже мерила ей рано утром температуру. Тетя Муся была беленькая, голубоглазая и такая молодая, что ее можно бы звать просто — Муся. Поодаль, у дверей, стояла та самая старушка няня, которая вчера раньше всех подошла к Аниной постели. В руках у нее была какая-то плетеная корзинка с пакетами.

— Ну-ка, стрижка-брижка, — весело сказал доктор, присаживаясь возле Ани, — как дела? Говорят, ты весь бокс слезами затопила. По маме скучаешь?

— Да нет… я не оттого, — шепотом сказала Аня.

— Отчего же?

Аня молчала.

— О школе она все беспокоится, — сказала негромко старушка няня. — Давеча даже письмо туда писать собиралась.

— Ишь ты какая! О школе скучаешь? Так вы, нянечка, отдайте ей поскорей посылку… Пусть поглядит. А я сюда еще зайду.

И доктор вышел из бокса, широко шагая своими длинными, журавлиными ногами. За ним почти побежала тетя Муся.

Старушка няня достала из корзинки аккуратно покрытую вощанкой пузатую баночку и поставила на столик возле постели:

— Это тебе от мамы. Яблочки. Печеные. А это — из школы.

И она положила на Анино одеяло небольшой пакетик.

Аня схватила его обеими руками. Ослабевшие от болезни пальцы не слушались. И няне пришлось самой развязать веревочку и развернуть бумагу.

Под бумагой оказалась небольшая картонная коробка и тщательно заклеенный конверт с надписью: «Ане Лебедевой в 4-е отделение». Буквы были продолговатые, стройные, слегка наклонные. Так красиво могла написать только Катя.

Аня тихонько засмеялась от радости. Осторожно, стараясь не повредить красивые, знакомые буквы, она распечатала конверт и развернула листок, вырванный из тетради в две линейки.

Развернула и стала читать.

«Дорогая, милая Анечка, — писала Катя, — мы все очень огорчились, когда узнали, что ты заболела, — и я, и Наташа, и Людмила Федоровна, и все девочки. Мы решили по очереди записывать для тебя уроки и, когда ты поправишься, поможем тебе догнать класс. Ни о чем не беспокойся — ты непременно догонишь. Только, пожалуйста, ни о чем не беспокойся! А куколку посылает тебе Наташа. Ее зовут Дюймовочка. Она уже один раз была в больнице, поэтому у нее есть халатик и косынка…»

Тут Аня не выдержала и открыла коробочку. В коробочке лежала крошечная целлулоидная куколка, одетая в белый халатик. Ее белокурая круглая головка была повязана марлевой косыночкой, такой же белой и легкой, как у тети Муси.

«Наташа посылает!.. Не обиделась на меня. И Катя не сердится, — с облегчением подумала Аня. — Какие же они все хорошие! И куколка до чего миленькая! В халатике!»

Она не успела вдосталь налюбоваться своей куколкой, как в дверях опять показался высокий доктор.

— Ну что? — спросил он Аню, слегка прищурив один глаз и как-то лукаво посматривая на нее. — Получила известия?

— Получила! — громко ответила Аня.

Ей стало сразу легко и весело. Она вынула куколку из коробки и протянула ему:

— Вот! Поглядите!

— О-о! — удивился доктор. — Медсестра в полной форме. И очень похожа на нашу тетю Мусю, только поменьше немножко.

— Правда, правда! — в восторге закричала Аня. — Очень похожа! Если бы ее уже не звали Дюймовочка, я бы назвала ее «маленькая тетя Муся».

— Ну так мы будем называть нашу тетю Мусю «большая Дюймовочка», — предложил доктор. — А ну-ка, большая Дюймовочка, подложите ей под спинку подушку да усадите ее повыше… Вот так!

Тетя Муся подала ему большой матовый стакан, из которого торчали какие-то блестящие штучки — щипчики, ложечки, крючки. Не глядя, он взял из стакана инструмент, похожий на маленькую лопаточку, и присел на табуретку возле Аниной постели.

— Раскрой-ка рот пошире и скажи «а». Умеешь говорить «а»?

— Умею! — усмехнувшись, ответила Аня и так хорошо показала горло, что доктор даже удивился и похвалил ее.

— Молодец! — сказал он. — Так мы с тобой всю азбуку повторим. А когда доберемся до конца, ты у нас совсем поправишься и домой пойдешь. Ладно?

— Ладно, — сказала Аня.

Первый сбор

Шла третья неделя нового школьного года. Уже позади остались сборы звеньев. На сборе своего звена Катя сделала коротенький отчет о работе за прошлый год, и девочки снова избрали ее звеньевой.

И вот наступил день сбора всего отряда — первого сбора в новом школьном году.

Кончился четвертый — последний — урок, и в классе широко распахнули окна. Свежий ветер ворвался со двора в класс, прошелестел страницами чьей-то забытой на парте тетради, приоткрыл дверь и, как будто испугавшись, торопливо захлопнул ее опять.

Девочки высыпали в коридор. Только две ученицы — Тоня Зайцева и Клава Киселева, — взяв сумки, ушли домой.

— Почему они уходят? — спросила Наташа у Кати.

— Они еще не пионерки, — сказала Катя. — Разве ты не заметила, что они без галстуков?

— Заметить-то заметила, да как-то не обратила внимания, — ответила Наташа. — А почему их до сих пор не приняли?

— Потому что они в прошлом году учились хуже всех, чуть на второй год не остались. — Катя сказала это и сразу же спохватилась. — Только не по болезни, — прибавила она. — Ну, идем, уже пора.

Девочки вернулись в класс. Сегодня — по случаю выборов в совет отряда — класс был украшен празднично. По стенам были развешаны отрядные стенгазеты, выпущенные в прошлом году, и лучшие из прошлогодних плакатов и рисунков, сделанных к 7 Ноября, к 1 Мая и Новому году. На учительском столе и подоконниках опять, как в первый день школьного года, лежали летние работы девочек — гербарии, альбомы, коробки с коллекциями, отрядные дневники.

Это был как бы отчет пионеров третьего класса пионерам четвертого.

Все три звена выстроились в три шеренги — между рядами парт. Впереди каждой шеренги стояли звеньевые — Катя Снегирева, Настя Егорова и Валя Ёлкина.

И вот дверь отворилась. В класс быстро вошла отрядная вожатая Оля. Катя хорошо знала ее. Оля была старшая сестра Настеньки Егоровой и училась в восьмом классе.

Когда раньше — всего каких-нибудь две недели назад — Катя видела ее в школе, на улице или у Егоровых дома, эта большая, широкоплечая девочка с толстой косой вовсе не казалась ей какой-нибудь там особенной. Восьмиклассница как восьмиклассница! Но теперь она была отрядная вожатая, и Катя глядела на нее с интересом и уважением.

Вожатая Оля быстрым взглядом осмотрела все три звена, зачем-то переложила с места на место пухлый альбом и остановилась у стола, глядя на дверь.

Девочки тоже невольно посмотрели в ту сторону. Но в дверях никого не было.

Черненькая Зоя Алиева, член совета отряда и староста класса, вышла вперед. Сегодня она была особенно серьезна — ей предстояло принять рапорты звеньевых и сделать отчет о работе отряда вместо председателя совета Муси Ларичевой, которая со своими папой и мамой переехала на Урал.

Отдавая салют, Катя торжественно и четко начала:

— Товарищ член совета отряда! Звено номер один прибыло на сбор, посвященный перевыборам совета отряда… — по привычке Катя чуть не прибавила: «в полном составе», но вовремя спохватилась, — в количестве десяти человек. Одна пионерка отсутствует по болезни.

«Это бедная моя Аня отсутствует! — подумала Катя. — Все, все без нее, даже такой важный сбор!»

Чуть прищурив узкие блестящие глаза, Зоя внимательно, даже строго, выслушала рапорты звеньевых, а потом, круто повернувшись к Оле, отрапортовала сама о прибытии отряда на сбор.

И тут дверь отворилась. В класс вошли Людмила Федоровна и старшая пионервожатая, Надежда Ивановна.

Рядом с Людмилой Федоровной Надежда Ивановна казалась маленькой и худенькой. С первого взгляда ее можно было принять за десятиклассницу. Но стоило посмотреть, как уверенно и твердо она ходит, какими спокойными, проницательными глазами вглядывается во все, что ее окружает, стоило прислушаться к ее звучному, сильному, неторопливому голосу, чтобы стало ясно, что она давно уже не школьница.

И в самом деле, Надежда Ивановна была уже студенткой, да еще последнего курса.

Слегка кивнув Оле гладко причесанной темно-русой головой, Надежда Ивановна прошла вместе с Людмилой Федоровной к учительскому столу и уселась рядом с ней, внимательно поглядывая на девочек большими карими, очень ясными и очень серьезными глазами.

А тем временем все рапорты были уже приняты, и Оля, разрешив открыть сбор, предоставила Зое Алиевой слово для отчета.

Пионерки сели за парты, а Людмила Федоровна и Надежда Ивановна придвинулись поближе к столу и приготовились слушать.

Заглядывая в тетрадку и обращаясь к вожатой Оле, Зоя деловито начала:

— Все девочки нашего отряда перешли в четвертый класс…

— Постой, Зоечка, — перебила ее Надежда Ивановна. — Ты ведь не урок отвечаешь, а отчитываешься перед отрядом. Говори же отряду, а не одной Оле, чтобы всем слышно было.

Зоя обернулась лицом к отряду и продолжала:

— Сборы отряда у нас были такие: сначала был, конечно, сбор, посвященный выборам совета отряда. Потом у нас был, конечно, сбор, посвященный народным сказкам…

Обе вожатые и Людмила Федоровна внимательно выслушали Зоин отчет со всеми его «потом» и «конечно».

А когда она кончила, Надежда Ивановна встала. Опершись руками о стол, она оглядела весь отряд и спросила:

— Все ли ты сказала, Зоечка? Разве тебе нечего рассказать о работе звеньев?

Катя невольно чуть-чуть вздрогнула и приподняла голову. Она знала, что бояться ей нечего: на перевыборах звеньевых ее звено все хвалили. Но все-таки слушать, как обсуждают твою работу, всегда отчего-то страшновато и неловко.

Наташа заметила ее движение.

— Ну что ты? — шепнула она успокоительно. — Твое звено будут хвалить. Не беспокойся!

А Зоя, кивнув головой в ответ на слова Надежды Ивановны, уже продолжала так же деловито и серьезно, как начала:

— Самое лучшее звено у нас, конечно, первое, и звеньевая Катя Снегирева избрана второй раз.

Все посмотрели на Катю. От радости и смущения Катя наклонила голову, и сидящие позади увидели, как у нее покраснела шея под светлыми завитками волос.

— Девочки первого звена, — докладывала Зоя, — помогали подклеивать книги для школьной библиотеки, потом сделали вон те два плаката — к 7 ноября и к 1 мая, — самые наши лучшие…

Она на минуту задумалась, припоминая:

— А еще они вырастили цветы на окне… Но только во втором звене, у Настеньки Егоровой, еще лучше цветы вырастили.

Все невольно обернулись и посмотрели на окна. На одном из подоконников цветы в горшках зеленели особенно густо и пышно. Это и были цветы второго звена — цветы Настеньки Егоровой.

А Зоя уже начала рассказывать о третьем звене и об его пожатой Вале Ёлкиной:

— У Вали Ёлкиной цветы, правда, не такие красивые, по зато она за птицами ухаживала в живом уголке и за кроликами очень хорошо ухаживала. Ее тоже выбрали второй раз. И Настю Егорову второй раз выбрали…

Зоя не скупилась на похвалы звеньевым, а Надежда Ивановна, слушая ее, почему-то становилась все серьезнее и как будто озабоченнее. Она что-то тихо сказала Оле, и Оля спросила:

— Кто из вас, девочки, хочет еще что-нибудь сказать о работе звеньев или отряда?

Сразу поднялось несколько рук:

— Можно мне?.. Можно мне?..

Оля присела на краешек парты рядом с Валей Ёлкиной, а девочки, вставая, принялись по очереди добавлять то, о чем забыла сказать Зоя: она не рассказала, какое интересное письмо отряд получил от пионеров Чехословакии; Зоя совсем забыла, что в День Советской армии в отряд приезжал папа Ани Лебедевой и рассказывал, как он защищал Сталинград; Зоя не упомянула о том, что к Восьмому марта все девочки вышили своим мамам по салфеточке.

Когда все замолчали, Надежда Ивановна поднялась и сказала:

— Все это очень хорошо, девочки. Но вот мне бы еще хотелось знать: обсуждали ли вы в своих звеньях какие-нибудь интересные книги?

Звеньевые переглянулись друг с другом.

— Нет, — сказала Настя. — В моем звене не обсуждали.

— А ведь это очень интересно — обсуждать, — сказала Надежда Ивановна. — Тут и поспорить можно, и разные случаи из своей жизни вспомнить, и о будущем помечтать…

— Да, наверно, это хорошо… — сказал кто-то задумчиво и негромко.

— А твое звено, Катя? — спросила Надежда Ивановна. — Часто вы собирались?

Катя покраснела.

— Нет, не очень часто… Можно даже сказать, довольно редко. Очень трудно бывает всех собрать. Только назначишь сбор, а девочки и разбегутся…

Надежда Ивановна очень серьезно и даже строго посмотрела на Катю.

— А как ты думаешь, Катя Снегирева, отчего они разбегаются? — спросила она.

— Не знаю, — тихо ответила Катя.

— А в других звеньях тоже разбегаются?

— Разбегаются, — мужественно сказала Настенька Егорова.

А Валя Ёлкина только вздохнула.

— Так. — Надежда Ивановна посмотрела на всех трех звеньевых по очереди. — Давайте-ка попробуем разобраться, в чем тут дело. Скажи мне, Катя, охотно твое звено работало в библиотеке?

Катя на минутку задумалась.

— Сначала охотно, — сказала она. — Первый раз все пришли и работали почти два часа. Бумагу резали, клей варили… на электрической плитке. Марья Степановна нам объясняла, как надо подклеивать книжки по-настоящему, чтобы было точно из переплетной.

Надежда Ивановна кивнула головой:

— Что ж, это интересно. Ну, а во второй раз как было?

— Тоже ничего… Только уже не все пришли и раньше разошлись.

— А под конец?

— Под конец почти никого не осталось… я да Аня Лебедева.

— И долго вы еще работали?

— Нет, не особенно. Марья Степановна скоро сказала нам, что больше не надо.

Губы у Надежды Ивановны чуть-чуть поморщились, как будто она хотела улыбнуться.

— Пожалела вас, должно быть?

Катя смущенно пожала плечами. А Надежда Ивановна повернулась к Настеньке Егоровой:

— Ну а теперь ты, Настя, скажи мне по совести: как девочки у тебя в звене ухаживают за цветами?

— Обыкновенно, — сказала Настя и с некоторым удивлением посмотрела на Надежду Ивановну. — Когда надо было принести чернозем, горшки, отростки достать — все достали и все принесли. А Людмила Федоровна учила нас, как рассаживать…

— Понятно. Ну а как вы цветы поливаете? По очереди, наверно?

Настя кивнула головой:

— Да, по очереди. Только девочки часто забывают. Я больше сама поливаю. — Она виновато поглядела на старшую пожатую. — А вот Катины цветы и ёлочкины, то есть Вали Ёлкиной, я иной раз не поспею полить, и они от этого хуже растут…

Надежда Ивановна засмеялась. У нее были очень хорошие зубы — белые, ровные, тесно поставленные, и когда она смеялась, все лицо у нее точно освещалось. Засмеялась и Людмила Федоровна своим милым хрипловатым смехом, и Оля засмеялась, но при этом она почему-то хмурилась и смущенно поглядывала на сестру.

— Ну, что ж это у нас выходит, девочки? — все еще улыбаясь, спросила Надежда Ивановна. — Выходит, что звеньевые у нас очень хорошие — цветы поливают, книжки подклеивают. А вот звенья у них неважные — не хотят работать. Разбегаются, да и все тут… Может так быть?

— Не может! — в один голос сказали Катя, Настя и Валя.

— Не может, а случилось. И знаете, почему? Потому что вы совсем не заботились о том, чтобы на сборах всем было интересно. Вот, например, если бы во время подклейки кто-нибудь из вас читал вслух хорошую книжку, работать было бы куда приятнее. А если бы поливку цветов вы поручили тем девочкам, которые это любят, они бы этого не забывали. Ведь вот Валя Ёлкина не забывает кормить птиц…

— Никогда! — закричали девочки.

— Сама не позавтракает, а уж птиц накормит, — сказала Настя.

— Ну, вот видите. Надо, значит, понаблюдать, кто что любит и чем интересуется.

Надежда Ивановна быстрым, еле уловимым взглядом посмотрела на Олю, но Оля поймала ее взгляд и понимающе кивнула головой.

— Так выходит, что мы совсем плохо работали — просто никуда! — с огорчением сказала Настенька. — А мы и не знали.

Надежда Ивановна усмехнулась:

— Ну вот уж и «совсем плохо»! Не плохо, но можно работать лучше. Подумайте хорошенько и беритесь за дело — весело, с выдумкой. Весь год у вас впереди.

Она говорила так спокойно и уверенно, что девочки опять ободрились и повеселели. А вместе с ними повеселела и Людмила Федоровна. Видно было, что она вместе с каждой из своих звеньевых пересмотрела во время этой беседы весь прошлый год.

В классе на одну минуту стало тихо.

— Ну, девочки, — сказала громко Оля, выходя вперед, — давайте перейдем к перевыборам. Напомню вам: в совете должно быть пять человек — председатель, редактор, два члена совета и вожатая отряда. Вожатую, конечно, выбирать не надо. Она… то есть я, — Оля смущенно улыбнулась, — вхожу в совет и так, без выборов. Значит, нужно выбрать четырех человек. Подумайте хорошенько, кого бы вы хотели выбрать.

Девочки не стали долго думать. Все сразу задвигались, зашептались.

— Давайте Зою Алиеву!

— Катю Снегиреву…

— Настю Егорову…

Девочки шептались, дергая друг друга за рукава, за лямки передников.

— Тише, девочки, не шумите! — остановила их Оля. — Звеньевых не выдвигайте. Они в совет не входят.

— Почему?

— Потому что они и так достаточно заняты. Хватит с них работы в звене. К тому же они все равно будут приходить на совет отряда. Ну а Зою Алиеву запишем. Она как староста класса обязательно должна войти в совет. Кого еще вы предлагаете?

— Лену Ипполитову! — раздался дружный хор голосов.

И девочки, вставая с мест, принялись по очереди расхваливать Лену: она и отличница и подруга хорошая. А сколько стихов наизусть знает!

Оля взяла в руки кусочек мела и аккуратно вывела на доске две фамилии: «Алиева» и «Ипполитова».

— А еще кого? — спросила она, обернувшись к отряду.

— Нину! Нину Зеленову надо! — серьезно сказала Валя Ёлкина. — Во-первых, у Нины почти все пятерки. А во-вторых, она и в танцевальном кружке учится и физкультурница очень хорошая. Она такой будет флажконосец!..

Оля чуть недоверчиво посмотрела на маленькую кудрявую девочку, которая с такой настойчивостью выдвигала свою кандидатку. Но все-таки подошла к доске и написала третью фамилию: «Зеленова».

А с места уже поднялась Лена Ипполитова.

— Я предлагаю Кузьминскую, — сказала она. — Кузьминская учится на круглые пятерки, она очень серьезная девочка, много читает — больше всех…

Стелла обернулась к сидящим позади нее Кате и Наташе и прошептала тихонько:

— Ой, зачем меня? Не надо!

Но Оля этого не слыхала. Она кивнула Лене головой, сказала: «Очень хорошо», и написала на доске: «Кузьминская».

«Что это за Кузьминская? — думала Оля, морща лоб. — Кажется, я уже знаю у них всех отличниц: Лена, Стелла, Катя Снегирева, наша Настасья, Валя Ёлкина… А вот Кузьминскую, хоть убей, не помню…»

Ей почему-то и в голову не пришло, что Кузьминская — это и есть та самая Стелла, про которую так часто рассказывала дома ее сестренка. Настенька недолюбливала Стеллу, говорила, что она «воображает», и очень смешно показывала, как та щурится, улыбается одним уголком рта и медленно прогуливается по коридорам на переменке.

Но если Оля, которая всего две недели тому назад стала вожатой в четвертом «А», недостаточно знала свой отряд, то девочки знали друг дружку очень хорошо.

Волна шороха пронеслась по рядам. Девочки стали оглядываться, перешептываться. Многие вопросительно поглядывали на Лену, Катю, Настю…

Но Лена держалась уверенно и смотрела на подруг сквозь свои круглые очки с таким видом, как будто хотела сказать: «Да, я предложила ее в совет и считаю, что это правильно».

Настя не сводила глаз с сестры — не то хотела подать ей какой-то знак, не то просто волновалась за нее. А Катя сидела, хмуро опустив голову, и о чем-то думала.

Наташа тихонько потянула ее за рукав:

— Катя! А Катя!..

Но Катя ничего не ответила, словно не слыхала.

Наташа удивилась:

«Что это с ней? Неужели огорчилась, что ее звено сегодня не похвалили?»

Но это было не так. Катя была озабочена, а не обижена. Она решала в уме две довольно трудные задачи.

«Как это я сама не могла догадаться, что девочки разбегаются оттого, что им скучно? — думала она. — И ведь сколько раз папа говорил: «Скучных дел не бывает — бывают скучные люди». Может быть, в звене у меня было скучно потому, что я сама скучная? Нет, все говорят — я веселая. И ведь мне-то было интересно… Отчего ж это?..»

Вторая задача была не легче первой.

«Сказать или не сказать, что Стеллу не надо выбирать в совет отряда? — спрашивала себя Катя. — По-моему, она для этого совсем не подходит. А может, мне это только кажется, оттого что мы с ней никогда не дружили? Недаром же ее так хвалит Лена! Стелла ведь и вправду такая способная, такая начитанная. С первого класса круглая отличница… Уж не завидую ли я ей?..»

А шорох и шепот в классе все не утихали.

— Ну, в чем дело, девочки? — спросила Надежда Ивановна, заметив беспокойство класса. — Если кто-нибудь из вас не согласен с Леной, пусть скажет, почему. Смело говорите свое мнение.

Девочки молчали. Некоторые подталкивали друг дружку, перемигивались, но ни одна не решалась выступить.

— Ну, значит, все четыре члена совета у нас выдвинуты, — сказала Оля. — Больше вы никого не хотите предложить?

И вдруг с одной из парт Катиного звена донесся шепот, но такой отчетливый, что все услышали:

— Выберите меня!

Девочки оглянулись. Положив руку на грудь, рыженькая Ира Ладыгина смотрела на старшую вожатую и на Олю умоляющими глазами.

Надежда Ивановна, еле сдерживая улыбку, переглянулась с Людмилой Федоровной и с Олей. Оля засмеялась.

— Сами себя не выдвигают, — сказала она. — Нужно, чтобы твои подруги хотели тебя выдвинуть. А теперь, девочки, перейдем к голосованию. Давайте по алфавиту. Кто за Алиеву?

Все подняли руки.

— Все! — торжественно объявила Оля. — Единогласно. Кто за Зеленову? Тоже все. За Ипполитову? Тоже все. Кто за Кузьминскую?

Кто-то поднял руку, другие, подняв, сразу опустили и снова подняли, оглядываясь на подруг. И тут Катя решилась. «Не хочу быть несправедливой», — подумала она и твердо, уверенно подняла руку. Это решило дело. Все почему-то сразу успокоились, и целый лес рук поднялся над партами.

Оля пересчитала поднятые руки.

— А теперь — кто против?

Только две девочки подняли руки: Настенька да Ира Ладыгина.

— Против — меньшинство… Значит, совет отряда у нас избран. Теперь надо из членов совета избрать прежде всего председателя. Кого же мы изберем?

— Лену! Лену Ипполитову! — заговорили сразу со всех сторон.

— Нет, Лену надо бы в редакторы, — задумчиво сказала Валя Ёлкина. — Лена стихи пишет…

— Конечно, в редакторы! — уверенно подтвердила Зоя Алиева. — У нее и почерк хороший, и ошибок она никогда не делает.

— Лену выбрать редактором!.. Редактором! — зашумел класс.

Оля подняла ладонь:

— Тише, девочки! Ну, пусть Лена будет редактором. Но ведь мы сейчас не редактора, а председателя выбираем.

— А Нину Зеленову надо выбрать флажконосцем! — крикнула опять Валя Ёлкина. — Нина в председатели не годится — тихая слишком, а флажконосцем будет очень хорошим.

— Верно, верно! — заговорили все. — Нина пусть будет флажконосцем.

— Так кто же — председателем? — слегка растерявшись, спросила Оля. — Ипполитова — редактор, Зеленова — флажконосец, Алиева — староста… Значит, председатель — Кузьминская? Так, что ли?

— Конечно, Кузьминская, — поднимаясь с места и поправляя очки, сказала Лена Ипполитова.

— Почему это «конечно»? — сердито спросила Настенька.

— Да потому, что она круглая отличница, — спокойно ответила Лена. — Она учится лучше всех.

— Как это — лучше всех? — послышались голоса. — Лучше всех учишься ты!

Лена замотала головой:

— Ну что вы! У меня четверка по рисованию, а у Кузьминской и по рисованию пять.

Лена села на место. И тут поднялась сама Стелла. Щеки у нее горели. Видно было, что она волнуется.

— Я боюсь, что не справлюсь, — сказала она, искоса поглядывая на Настеньку. — И потом, у меня уроки музыки, уроки английского… Я и так очень занята.

— Все очень заняты, — сказала Оля, — но никто не отказывается из-за этого от общественной работы.

— Никто — никогда! — с убеждением сказала Валя Ёлкина. — Вот Нина Зеленова учится даже в этой… как ее?.. в хореогра… ну, в общем, в танцевальной школе, — а там очень трудно учиться, — и то она не отказывается.

— А Катя Снегирева рисованию учится и в хоровом кружке участвует, — сказала Наташа.

— А Наташа дома все хозяйство ведет. Это потруднее хорового кружка, — сказала Катя.

— Ну, вот видите! — поддержала девочек Оля. — Значит, у Кузьминской нет особых причин отказываться. А что касается того, что она не справится, так ведь мы все ей поможем. Правда, девочки?

— Конечно, поможем! — сказала решительно Лена Ипполитова.

Оля положила на место мел.

— Ну, все, — сказала она с облегчением и принялась вытирать платочком руки.

И тут с места встала Надежда Ивановна.

Лицо у нее было озабоченное и как будто не совсем довольное. На гладком лбу между бровей легла вкось морщинка. Но голос был спокойный, бодрый и даже веселый.

— Вот вы и выбрали новый совет, девочки, — сказала она. — Очень хорошо. Доверяйте ему и помогайте чем можете. Если кому в голову придет какая-нибудь интересная затея, выдумка, то сразу же об этом и скажите. Не ждите, чтобы все за вас делали члены совета или звеньевые. Ну а если надо будет что-нибудь придумать сообща или там посоветоваться, — приходите ко мне. Ясно?

— Ясно! — ответили хором девочки.

— Ну, желаю вам успехов! — Надежда Ивановна повернулась к Оле. — Олечка, мне надо с тобой кое о чем поговорить… Людмила Федоровна, если у вас найдется несколько свободных минут, я бы и вас попросила заглянуть ко мне в пионерскую комнату.

— Хорошо, — сказала Людмила Федоровна. — Девочки, давайте уберем альбомы в шкаф, и без шума отправляйтесь одеваться. Пора по домам. Зоя! Я на тебя надеюсь!

Обе вожатые, а следом за ними и Людмила Федоровна вышли из класса. А Зоя со своей обычной добросовестностью стала поторапливать девочек:

— Ну, что еще за разговоры? Завтра поговорим. Теперь домой пора!

Но девочки все не расходились. Даже Стелла — и та медлила возле своей парты. Она, должно быть, чувствовала, что выбрали ее словно по ошибке, и ей как будто хотелось поговорить с девочками. Но она почему-то так и не решилась ни с кем заговорить. Постояла, постояла и тихонько пошла из класса, помахивая своей красивой, необыкновенной сумкой.

Настенька Егорова с досадой поглядела ей вслед.

— Поплыла! — насмешливо проговорила она. — Нечего сказать, хорошего председателя выбрали! Даже в такой день ей не о чем с нами разговаривать. А все ты виновата! — накинулась она на Лену Ипполитову. — Если бы ты не выскочила: «Кузьминская — такая, Кузьминская — сякая», ее бы ни за что не выбрали. А уж от тебя, Катя, — она сердито нахмурила свои светлые, будто выгоревшие брови, — я этого никак не ожидала! Тянет руку чуть ли не до потолка… А сама всегда говорила, что Стелла — самая неактивная пионерка у вас в звене.

Катя смущенно отвела глаза:

— Я просто подумала, что ведь она и вправду очень развитая девочка… И потом, Лена зря не скажет.

— Конечно, не скажу! — Лена спокойно и уверенно кивнула головой. — И что ты, Настя, все на нее нападаешь?

— Потому что воображает много.

— И ничего такого не воображает. Просто она немного странная, оттого что дома у нее очень плохая жизнь.

— Это у нее-то плохая жизнь? Вот уж ни за что не поверю.

— Да нет! — Лена досадливо поморщилась. — Я не говорю, что они плохо живут, они очень хорошо живут, но жизнь у них плохая.

— Что? Что? — Валя Ёлкина с удивлением смотрела на Лену. — Как это так: «живут хорошо, а жизнь плохая»?

— А вот так! — Лена значительно посмотрела на подруг. — Стеллу дома берегут, будто она стеклянная. Никуда не пускают, ничего не позволяют. Я-то знаю: мы в одном парадном живем, я к ней иногда захожу… Как она хотела в этом году в кружок юннатов записаться, плакала даже, — нет, не позволили! На экскурсии в музей и то не пускают.

— Неужели не пускают? — Валя Ёлкина круглыми глазами поглядела на Лену. — А я думала: сама не хочет.

— Сама? Скажешь тоже! Да разве это может быть?

— Нет, не может, конечно, — рассудительно сказала Настя. — А почему все-таки ее не пускают?

— А потому, наверно, что ее мама совершенно не понимает наших дел. Сама на экскурсии не ходила и Стеллу дома держит.

— Просто ужас! — сказала Катя.

— А я что говорю? — Лена достала из парты туго набитый портфельчик и деловито щелкнула замком. — Вот я и подумала, — прибавила она, — что если мы выберем Стеллу в совет, то она — хочет не хочет — привыкнет к общественной работе, и мама ее тоже, может быть, немножко перевоспитается.

— Ну, не знаю… Может быть, — с сомнением покачала головой Настенька. — Но я бы все-таки больше хотела, чтобы председателем была ты.

Старшие и младшие

Лето и осень этого года были для Снегиревых совсем не такими, как всегда.

Обычно, с тех пор как Таня перестала ездить в лагерь, Снегиревы летом жили на даче. Они снимали под Москвой две комнатки с террасой, в сосновом лесу. Сергей Михайлович еще весной уезжал в экспедицию, зато Ирина Павловна с детьми и бабушкой проводила на даче все лето. Только отдыхать ей приходилось мало. Она в первый же день ставила на террасе столик с чертежной доской и по целым часам рисовала эскизы для летних тканей — ромашки и маки на фоне неба, лесные ягоды среди зеленых листочков или просто какие-нибудь узоры. Иногда она уезжала в Москву, на фабрику, — сдавать работу, и тогда по вечерам дети ходили на станцию встречать ее.

Бабушка нередко говорила Ирине Павловне:

— Поехала бы ты, Иринушка, куда-нибудь отдохнуть от всех нас. Хоть на две недельки путевку бы попросила. А то и в прошлом году отпуск у тебя зря прошел, и нынче так же пройдет. Дома-то ведь без дела сидеть не будешь.

Ирина Павловна соглашалась, но когда подходило время отпуска, оказывалось, что ребята совершенно обносились и надо им кое-что пошить, что диван, на котором спит Таня, вытерся до неприличия и старую обивку необходимо заменить новой и что если осеннее пальто Ирины Павловны перелицевать, то его еще можно будет носить год, а то и два. Подумавши, Ирина Павловна решительно заявляла, что не намерена звать портниху и обойщика: выйдет дороже и хуже. Она отодвигала в сторону легкий столик с чертежной доской и ставила на террасе другой — потяжелее: со швейной машинкой. Это значило, что отпуск ее начался. За неделю до его окончания она одна на несколько дней уезжала в город, и когда все возвращались с дачи в Москву, диван, к общему восторгу, был перебит, подоконники заново выкрашены белой, как снег, масляной краской, а над столом висел новый пестрый абажур… Бабушка всплескивала руками, покачивала головой и вздыхала:

— Золотые руки у тебя, Иринушка! А только отпуск опять пропал. Я же говорила…

Но в этом году все пошло по-другому. Дачи не сняли, потому что на семейном совете еще весной решили отправить Мишу за город с детским садом, а Катю — в пионерский лагерь («В лагере и веселей, — сказал Сергей Михайлович, — и для здоровья полезней, и с дисциплиной лучше»). После выпускных экзаменов уехала и Таня — на дачу к подруге. Все разъехались в разные стороны, и мама с бабушкой остались одни в городской квартире.

И вдруг, совсем неожиданно, Ирину Павловну премировали на фабрике путевкой в Крым. Сначала она отказалась наотрез. Как уехать перед началом учебного года! А кто соберет детей в школу? Нет, нет, ни за что! И думать нечего.

Но в фабкоме не стали и слушать ее. «Езжайте — и все тут! У вас взрослая дочь, и другие дети не маленькие, бабушка дома, проживут месяц и без вас».

И маме пришлось уехать за несколько дней до возвращения домой Тани, Кати и Миши.

Обычно, когда время подходило к осени, Ирина Павловна начинала готовить девочек в школу: удлинять им форменные платья, шить новые передники, покупать портфели — если старые бывали уже изношены. А в этом году у нее была такая срочная работа перед отъездом, что она не все успела сделать для детей, и позаботиться о Кате и Мише теперь должна была Таня.

Как только они приехали домой, начались сборы в школу. Но что это были за сборы! В самый последний день, накануне первого сентября, Миша хватился, что у него нет пенала, и Таня помчалась покупать пенал перед самым закрытием магазинов. Миша плакал до тех пор, пока Таня не вернулась и не сунула ему в руки долгожданный пенал.

Катя хоть и крепилась, но тоже чуть не плакала: ей не хватало одного учебника — по географии, и к тому же Таня забыла купить ей белую ленту для кос. А в первый день учебного года к белому переднику полагается вплетать в косы белые ленты.

Все в доме шло не так, как всегда. Особенно чувствовала это Катя в последнее время, приходя из школы домой.

Бывало — при маме — прибежишь и начнешь рассказывать о классных делах. Ирина Павловна стоит, нагнувшись над чертежной доской, но чуть разговор коснется чего-нибудь важного, сразу поднимет голову. Даже кисточку отложит в сторону.

«Ну а ты — что? — спросит. — А она — что? А Людмила Федоровна — что?»

Станешь подробно рассказывать, а мама: «Нет, Катенька, ты неправа. Тебе надо было сказать то-то и то-то, и никого бы ты не обидела и сама была бы спокойна. А Людмила Федоровна не могла поставить Ане больше, раз она отвечала с запинками, и нечего было Ане обижаться». И пойдет разговор с мамой — обо всем, обо всем! Мама всех девочек в классе знает по именам, и всех учителей, и нянечек. Недаром мама — член родительского комитета школы. К школьным спектаклям она помогает делать костюмы и декорации, и в школе говорят про маму, что она «свой человек».

Да и в самом деле — свой. Уж до того свой!..

А теперь, без мамы, некому рассказать про школу, не с кем посоветоваться, поделиться. С бабушкой не сговоришься. Станешь ей рассказывать, что Людмила Федоровна рассадила ее с Аней, а бабушка: «Болтали, верно?» И уж обязательно какую-нибудь старую пословицу припомнит: «Слово — серебро, а молчанье — золото»; или: «Сболтнется — не воротится». Начнешь рассказывать еще про какие-нибудь неприятности, а бабушка опять: «Ничего, перемелется — мука будет».

И никогда бабушка не расспросит, что же это за неприятности такие. Ей лишь бы только не двойка и не тройка. А остальное — все ничего. «Перемелется да перемелется». А покажется бабушке, боже упаси, что у Кати или Миши насморк или кашель начался, и уже сразу — градусники, горчичники, как будто насморк или кашель важнее всех школьных дел!

Можно бы, конечно, поговорить с Таней, но ей всегда некогда. Начнет Катя рассказывать ей что-нибудь, а она только усмехнется: «Пустяки, ничего страшного».

А кому же приятно, если все его дела считают пустяками?!

И вот наконец до приезда Ирины Павловны осталось всего два дня.

Бабушка и Таня уже привели все в порядок. Тетя Нюша, соседка со двора, вымыла окна. Кате оставалось только сложить книги на этажерке да убрать в ящиках стола и на подоконнике. Ведь от мамы ничего не скроешь — мама сразу заметит, где какой непорядок.

Возвращаясь из школы, Катя думала: «Сегодня какой день? Пятница. Значит, еще один-единственный денечек, и послезавтра рано утром поедем на вокзал встречать маму».

У Кати даже сердце на секунду замерло при мысли о том, какое это будет счастье — стоять на перроне и ждать того мгновенья, когда вдали покажется паровоз маминого поезда…

И Кате ясно представилось, как они все стоят на перроне. У Тани в руках — букет цветов. Медленно подходит поезд, и вот в окошке вагона — мама! Таня сразу ей — цветы в руки, а сама хватает мамин чемодан. А потом все садятся в машину «Победа», с шашечками на борту, и едут домой. Это уж Таня так решила — взять такси, чтобы со всеми удовольствиями! Заодно уж и Катя с Мишей покатаются…

Катя ускорила шаг. Скорей, скорей домой! Надо прибрать все так, чтобы мама осталась довольна.

Открыла Кате бабушка. В передней было темно (должно быть, перегорела лампочка).

— Бабушка, — сказала Катя, сбрасывая пальтишко, — я сейчас примусь за уборку. А то времени мало осталось.

Бабушка усмехнулась:

— Что ж, лучше поздно, чем никогда.

— Да почему же поздно? Ведь еще только послезавтра мама приедет. До послезавтра столько всего сделать можно!..

— Нет, боюсь, что не поспеть тебе, Катюша, — сказала опять с усмешкой бабушка.

В голосе ее Кате послышалось что-то странное — таинственное, добродушно-насмешливое… Катя встревожилась, заторопилась в комнату и в темноте наткнулась на что-то большое, твердое.

— Ой, что это? Чемодан!..

Еще не веря себе, Катя подбежала к вешалке, и, хотя в передней было почти совсем темно, глаза ее сразу различили — вернее, угадали — знакомый серенький плащ.

— Мама! — вскрикнула Катя не своим голосом и в тот же миг уткнулась в маму. Уткнулась и повисла у нее на шее.

— Мамочка, мусенька, — говорила Катя, целуя ее, — мы так мечтали поехать на вокзал — встречать тебя! Почему ты приехала раньше?

— Так ведь сегодня же день рождения бабушки, — сказала Ирина Павловна. — Вы что, забыли? — Она с ласковым упреком посмотрела сперва на Катю, а потом на Мишу (Катя только теперь его заметила: он стоял, подсунув голову под мамину руку).

— Бабушкино рождение? — Миша так удивился, что даже вытащил голову из-под маминой руки и заглянул ей в лицо. — А я и не знал, что у бабушки тоже бывает рождение.

— А я знала, конечно, — сказала Катя, — только у меня совсем вылетело из головы. Что же теперь делать? Ведь мы ей никакого подарка не приготовили.

— Нехорошо, конечно, — сказала Ирина Павловна. — Ну, да так и быть. Я привезла ей с юга большой шерстяной платок. Скажем, что это от нас всех. А теперь идемте распаковывать мои вещи. Я хочу угостить кое-чем вкусным и бабушку, да и вас заодно.

И, опустившись на колени, Ирина Павловна принялась вынимать из плетеной корзинки узкие, твердые, похожие на стаканчики крымские яблоки, тяжелые нежные груши в желто-коричневой веснушчатой кожице и посыпанные опилками большие прозрачные кисти винограда.

Катя прижалась щекой к маминой загорелой руке:

— Мусенька, да какая же ты хорошая! Ты разве не устала с дороги?

— Нет, я славно выспалась в вагоне, — ответила Ирина Павловна.

И на самом деле, она делала все так быстро, ловко, как будто ни чуточки не утомилась от двухдневного пути. Темные волосы ее были гладко, аккуратно причесаны, и вся она была, как всегда, бодрая и свежая.

Ирина Павловна положила на тарелку несколько яблок, груш и длинную тугую кисть винограда.

— Вот, Мишенька, — сказала она, — отнеси бабушке и помоги ей помыть.

Миша ушел, а мама притянула дочку к себе:

— Выглядишь ты хорошо, моя девочка. Ну расскажи, как было в лагере?

— Нет, раньше ты расскажи. Про море. Какое оно?

— Потом все расскажу… Ну как вы без меня жили? Кто тебя тут причесывал?

— Сама! — сказала Катя и хитро посмотрела на маму. — Я научилась сама заплетать косы.

Ирина Павловна засмеялась:

— Ну, сразу и видно, что сама — вон куда пробор заехал…

У нее так ярко блеснули зубы, что Катя даже удивилась маминому загару.

— Мусенька, а ты привезла ракушки?

— Привезла — и ракушки и камешки. Ну, давай распакуем чемодан и заодно обо всем поговорим.

— Да-да, мамочка, поговорим! — подхватила Катя. — У меня столько всего накопилось!..

Мама вышла из комнаты и вернулась, неся свой чемодан.

Она поставила его на стул. Щелкнул блестящий металлический замочек, и крышка открылась.

— Ну, рассказывай, — напомнила Ирина Павловна, осторожно вынимая из чемодана аккуратно сложенные в нем вещи и развешивая на спинки стульев летние платья. Она протянула Кате коробочку, всю обклеенную, как чешуей, ракушками. В коробочке оказались отполированные морскими волнами камешки. Одни были круглые, похожие на картошку, другие — овальные, как яйцо, третьи — плоские, гладкие, как маленькие плитки шоколада.

Катя не знала, на что смотреть раньше.

— Ой, какие красивые, гладенькие камешки! — говорила она, перебирая их в руках. — А это шляпа? Какая огромная!

Ирина Павловна вынула из чемодана мягкую войлочную шляпу. Катя сразу же надела ее на голову и оказалась под шляпой, словно под крышей.

— Это от солнца, — сказала мама. — Ну выкладывай, что у тебя тут без меня «накопилось».

— Без тебя было плохо, — донесся голос из-под шляпы. — Я так скучала без тебя! Ты понимаешь, мамочка, тебе всегда все интересно, а бабушке начнешь рассказывать, а она ничему не удивляется. Ну решительно ничему!

В комнату вбежал Миша.

— Бабушка не позволяет есть виноград! — сказал он разочарованно. — Говорит, скоро — обед.

— И правильно, — сказала Ирина Павловна. — Я совсем забыла. Вот и тебе, Мишенька, коробочка с ракушками и камешками. Пойди поиграй, а мы тут с Катей поговорим.

Миша заглянул Кате под шляпу:

— Какая смешная шляпа! Как зонтик! А можно и мне ее поносить?

— Можно. По очереди, — сказала Ирина Павловна. — А пока иди.

Миша, взяв подарок, убежал показывать его бабушке, а мама спросила:

— И это все, что у тебя «накопилось»?

— Нет, мамочка, — донеслось опять из-под шляпы. — Я тебе должна сказать еще самое главное. Очень плохое!

Мама присела на стул возле чемодана:

— Ну? Что случилось?

— У нас с Таней… испортились отношения.

— Что? — удивилась Ирина Павловна. — Как же это они могли так сразу испортиться?

— А очень просто. С тех пор как Таня стала студенткой, она так воображает! Только станешь ей что-нибудь рассказывать, а она на часы смотрит. То ей в читальню надо, то на лекцию, то к подруге, то еще куда-нибудь. Скажешь ей: «Мне надо тебе что-то рассказать», а она: «Потом, сейчас не могу». Всегда, всегда ей некогда, и все мои дела для нее — пустяки. Ну вот ты не поверишь — я осталась без учебника географии. Новый предмет, такой трудный, столько названий разных, а я должна занимать книжку у девочек… Уж сколько раз я Тане жаловалась, а она все только обещает да обещает…

Рассказывая, Катя и на самом деле почувствовала, как у нее растет обида на Таню. По-настоящему она с Таней не ссорилась, но сейчас просто очень приятно было рассказывать маме, как трудно жилось без нее, и видеть, что мама, и не говоря ничего, отзывается на каждое слово.

Ирина Павловна слушала серьезно, внимательно, но потом потерла глаза — один, другой, и тут Катя заметила, что мама все-таки устала с дороги, что ей хочется спать, и еще поняла, что огорчила ее.

— Нет, Катенька, — сказала Ирина Павловна, снимая с нее шляпу и приглаживая ей волосы, — ты напрасно обижаешься на Таню. Ты тоже должна понять, что ей сейчас нелегко в новой обстановке. Нужно привыкнуть к профессорам, студентам… Учиться в институте не так-то просто, ты не думай! Это в школе учителя заботятся о каждом ученике, а в институте все надо самому — и конспекты составлять по книгам и лекции записывать… Если уж хочешь говорить серьезно, то раньше Таня о тебе всегда заботилась, а теперь ты сама должна подумать о ней.

В эту минуту из передней донесся звонок.

— Наверно, это она! — обрадовалась мама. — Подожди, Катюша, я сама открою.

Она быстро пошла, почти побежала к дверям, но дверь открылась не сразу. Ключ почему-то сейчас не поворачивался в руках у Ирины Павловны, хоть руки у нее были такие уверенные, ловкие — «золотые».

— Танюша, ты? — спросила она, и за дверью сейчас же раздался такой неистовый, счастливый вопль, что даже бабушка в кухне услышала и, прибежав, помогла маме справиться с непослушным ключом.

Это, конечно, была Таня. Она крепко обняла свою маму — и тут только заметила, что почти доросла до нее.

— Ну что у тебя в институте? — спросила Ирина Павловна, с улыбкой глядя на свою почти уже взрослую дочь.

— Скоро стипендию получу! — с гордостью ответила Таня. — А пока я заняла у бабушки немного денег… — Таня оглянулась и добавила шепотом: — На подарки.

— Кому же подарки? — спросила мама.

— Прежде всего самой же бабушке, — все так же тихо ответила Таня. — Ведь сегодня ее рождение.

Вместе с мамой она пошла в комнату и положила на стол свой портфель. Катя и Миша сразу оказались тут как тут, словно только и ждали этой минуты.

Таня вынула из портфеля узкую длинную коробочку и протянула ее брату.

— Это тебе, — сказала она, — цветные карандаши.

— А бабушке что? — спросил Миша.

— Сумочка, — сказала Таня. — А то на бабушкину смотреть страшно.

Катя и Миша осторожно погладили черную, блестящую сумочку.

— А вот это тебе, Катюша. Учебник географии. Наконец-то удалось достать. Уже четвертый раз в магазин забегаю.

Катя покраснела.

— Ой, спасибо! — тихонько сказала она, боясь встретить мамин взгляд, и взяла в руки новую книжку. На серовато-голубоватом переплете были нарисованы высокие сосны, зеленые елочки, желтые березки и мягко синела гладь реки.

— А это еще один маленький подарок Кате, — сказала Таня, вынув из портфеля что-то завернутое в бумагу.

— Опять — мне?

Катя еще больше смутилась.

Из свертка выпала, разворачиваясь и мягко струясь, белая атласная лента.

— Красивая какая! — прошептала Катя.

Таня посмотрела на Ирину Павловну:

— Понимаешь, мамочка, скоро у нас в школе большой вечер. Медали будут давать. И вот я подумала, что у Кати нет хорошей ленты.

— При чем же тут Катя? — улыбаясь, спросила Ирина Павловна. — Ведь медаль, насколько мне известно, будешь получать ты, а не Катя.

— Да, но нам сказали, что пригласят по нескольку учениц из каждого класса. Хороших, конечно. И прежде всего тех, у кого сестры — медалистки. И бабушку нашу пригласили. И, конечно, тебя, мамочка.

Катя захлопала в ладоши.

А Миша подумал и спросил:

— И меня?

Мама и Таня переглянулись. А Катя сказала:

— Правда, мамочка, возьмем его с собой.

Мама пожала плечами:

— Не знаю, Мишенька. Как-то неудобно… Получится вся семья.

Миша нахмурился.

— Да-а, — протянул он, — когда вы все — так не семья, а когда со мной — так уже семья?

Кате стало жалко Мишу.

— Знаешь, Мишенька, — сказала она, — там будет неинтересно!

— Ну и пускай! — проговорил Миша, и у него задрожал подбородок. — Я очень люблю, когда неинтересно!

Мама притянула его к себе:

— Не горюй, сынок! Помнишь, папа говорил, уезжая, что он на тебя надеется. Ты ведь теперь единственный мужчина в доме и должен вести себя мужественно. Разве ты видел когда-нибудь, чтобы папа плакал по пустякам?

— Он вообще не плачет, — сказал Миша.

— И ты вообще не плачь. Ну, Танечка, расскажи, что слышно у тебя?

— Ох, мамочка, сколько у меня всего накопилось! Без тебя так трудно жилось!

— И у тебя «накопилось»? — улыбнулась мама и, чуть прищурившись, посмотрела на Катю. — И тебе трудно жилось?

Катя отвела глаза, взяла свою книжку, ленту и потихоньку вышла из комнаты.

«Ладно, — подумала она, — пусть уж теперь Таня рассказывает».

В этот день Ирина Павловна и дети никак не могли наговориться друг с другом.

Когда все уселись за стол обедать, она вспомнила, что Миша еще ничего не успел рассказать.

— Ну что, Мишенька, — спросила она, разливая суп по тарелкам, — нравится тебе школа?

— Ничего, нравится, — ответил Миша. — Я уже получил целых три отметки! А другие мальчики — только по две или по одной.

— Какие же у тебя отметки?

— Просто пять, пять с минусом и четыре с плюнусом! — гордо сказал Миша.

Все засмеялись. Но Миша этого даже не заметил.

— Школа у нас — такой большой-большой дом, — говорил он с жаром, размахивая ложкой, — но там никто не живет, а все только учатся.

— А с кем тебя посадили? С хорошим мальчиком?

— Сначала с хорошим, а потом с плохим.

— Почему же с плохим? — удивилась Ирина Павловна.

— Чтобы я учил его хорошему.

— А чем же этот мальчик плохой?

— Он на уроке завтракает.

Все опять засмеялись.

— Он на уроке завтракает, а ты за обедом разговариваешь, — заметила бабушка, — и ложкой размахиваешь. Значит, и ты не очень-то хороший.

На минуту за столом стало тихо. Но Ирина Павловна сама уже не могла удержаться, чтобы не спросить:

— А из детского сада, с дачи, не жалко тебе было уезжать?

— Очень жалко! — сказал Миша. — Только я хотел скорей домой.

— И мне тоже под конец захотелось домой, — сказала Катя. — Я очень обрадовалась, когда увидела Таню из окошка нашего автобуса. Она как раз возле твоей фабрики меня ждала. Там и все родители собрались.

— Знаешь, мамочка, как было все торжественно! — перебила сестру Таня. — Ребят встречали с музыкой. Представь себе — духовой оркестр играет, и вдруг подкатывает новенький автобус. Изо всех окошек пионеры выглядывают — загорелые, черные, как воронята, а в руках целые снопы полевых цветов. И вот смотрю: наша Катюшка выскакивает. Выскочила — и прямо мне на шею. «Распишись, — говорит, — что меня получила». Как будто она телеграмма или груз какой-нибудь.

— Не какой-нибудь, а очень ценный, — сказала Ирина Павловна, похлопывая сидящую с ней рядом дочку по спине. — Потому и с музыкой встречали. Ну, «вся семья», доедайте котлеты, на сладкое у нас — пирог.

— А какой? — спросила Катя. — С чем?

Она знала, что бабушка всякий праздник отмечает каким-нибудь пирогом: день рождения детей — обязательно кренделем, день рождения папы и мамы — слоеным пирогом, ватрушкой или даже настоящим — точно из кондитерской — тортом. А вот какой пирог приготовила она ради своего рождения?

— Знала бы, что мама приедет, — сказала бабушка, — напекла бы что-нибудь получше. А так — просто пирожок с повидлом.

— Самый мой любимый, — сказал Миша.

Бабушка погладила его по голове:

— Ты у меня молодец. Что ни дай ему — все у него самое любимое. Нарежь, Иринушка.

Ирина Павловна придвинула к себе блюдо с пирогом, на минутку задумалась и потом уверенно и решительно провела ножом по румяной корочке.

— Ну что ж, придвигайте тарелки, отпразднуем день рождения бабушки.

Бабушка вздохнула:

— Какой тут праздник без папы! Вот если бы и он дома был! Правильно говорит пословица: «Семья вместе — душа на месте».

— Ничего не поделаешь, — сказала мама. — Уж придется нам этот пирог без него съесть… А когда он приедет, другой испечем.

— Он с капустой любит, — сказал Миша.

Катя замотала головой:

— Нет, с яблоками.

— И с яблоками испеку и с капустой, — успокоила их бабушка. — Только бы приезжал поскорей.

Танин праздник

Настал день Таниного праздника. Уже с самого утра Катя волновалась так, словно медаль и в самом деле предстояло получить не Тане, а ей. Людмила Федоровна сказала вчера, что хорошо было бы, если бы Катя на школьном вечере поздравила сестру. И Катя, придя из школы, начала придумывать свое выступление.

Дома была та веселая суета, которая всегда бывает перед большими праздниками. Таня гладила, мама на кухне месила тесто, бабушка взбивала белки, а Катя в большой комнате колола для торта грецкие орехи. Ради Таниной медали бабушка решила испечь свой самый знаменитый «новогодний» торт.

Все были заняты, и Катя, не стесняясь, могла говорить вслух все, что придет в голову.

— «Дорогая сестра, поздравляю тебя!» — повторяла она, делая ударение на каждом слове и щелкая щипцами орехи. — «Обещаю тебе учиться…» Нет, не так! — Она поморщилась, нажимая на щипцы. — «Обещаю тебе, что буду учиться так же, как ты, и тоже получу золотую медаль». Золотую! А вдруг никакой не дадут? «Обещаю тебе учиться только на пять».

Катя вздохнула. Приветственная речь не получалась. Надо было немножко подкрепиться. Она отправила в рот половинку ореха, но орех оказался горьким, и пришлось съесть еще два, чтобы заглушить горечь.

«Что же делать? — думала Катя. — Что сказать?»

Советоваться со своими ей не хотелось. Не спросишь ведь: «Таня, как мне тебя поздравлять?» Она скажет: «Не надо никак». У мамы спросить? Тоже как-то неловко… «Спрошу у Людмилы Федоровны», — решила Катя.

Она отнесла на кухню две тарелки — одну с ядрышками, другую со скорлупой, — умылась, причесалась, надела белый передник и с белыми пышными лентами в косах пошла в школу. Ждать, пока выберется из дому «вся семья», было свыше ее сил.

Несмотря на ранний час, школьный зал был уже заполнен школьницами. В первом ряду перед сценой чинно сидели со своей учительницей самые маленькие — первоклассницы. Их было семь, и каждая из них держала в руках по букету цветов.

Катя обошла весь зал, ища глазами Людмилу Федоровну. Учительницы нигде не было.

Стали собираться гости. Вера Александровна, директор школы, встречала гостей. Среди них был один, очень высокий человек со звездой Героя на светло-сером пиджаке.

— Артемов! — строго и чуть улыбаясь сказала ему пожилая учительница в очках. — Почему ты явился без пионерского галстука?

— Простите, Марья Семеновна! — ответил высокий, вытянувшись перед ней, как провинившийся школьник, и шаря в кармане. — Я не успел его выгладить к празднику…

Все засмеялись. А Вера Александровна пошла навстречу новым гостям. Тут было много незнакомых Кате людей, и вдруг она увидела своих — маму, бабушку и Мишу (все-таки пришли всей семьей!). У бабушки на плечах была старинная кружевная шаль, а в руках — новая сумочка. Вера Александровна усадила бабушку и Мишу в первом ряду, а маму взяла под руку и увела на сцену, где уже собрались за длинным столом, накрытым красной скатертью, учителя и гости.

Катя пробралась к своим одноклассницам. За рядами стульев, где расселись гости, на скамьях лесенкой выстроились школьницы: впереди — поменьше ростом, за ними — побольше, а у стены — самые большие.

Внезапно наступила тишина. Пронесся шепот: «идут!» — и в зал одна за другой вошли семь девушек — семь медалисток. Среди них шла и Таня.

На сцене и в зале все поднялись и стоя захлопали. Девушки совсем смутились и поглядывали друг на друга, не зная, что им теперь делать. Наконец зал утих, и медалистки прошли на приготовленные для них места.

И странное дело, в эту минуту Кате почему-то стало жалко Таню. Ей вспомнилось, как перед выпускными экзаменами Таня говорила, что она «ровно ничего не знает», и все расстегивала и застегивала пуговку под воротничком. Ей вспомнилось, сколько дней Таня просидела за книгами и тетрадями, и сейчас, может быть, в первый раз Катя по-настоящему поняла, как много терпения и труда нужно было потратить Тане и ее подругам, для того чтобы заслужить право на сегодняшний праздник.

А тем временем Вера Александровна уже успела поздравить своих бывших учениц.

— Я не сомневаюсь, что им предстоит большая, интересная, полезная жизнь, — сказала она. — Из стен нашей школы вышло немало людей, которыми гордится вся наша страна. Вот и сейчас среди наших гостей находится наш бывший ученик, Герой Советского Союза — Андрей Артемов.

Весь зал так и загремел. Школьницы хлопали изо всех сил. Андрей Артемов встал и, обернувшись к Вере Александровне и к учителям, тоже захлопал.

Катя оглядывалась по сторонам, ища глазами Людмилу Федоровну, но ее почему-то все еще не было…

«Дорогая сестра!» — начала Катя снова сочинять в уме свое поздравление, но волна новых аплодисментов заставила ее прислушаться к тому, что делалось на сцене. Это приветствовали завуча Марью Семеновну.

Суховатая и резкая, Марья Семеновна была грозой всей школы. Ее все боялись, но в то же время и уважали, а самые старшие, дойдя до последнего класса, обычно начинали ее крепко любить. Поправив на носу очки, Марья Семеновна поднесла к глазам какую-то бумагу и начала читать вслух:

— «Выписка из приказа по Московскому городскому отделу народного образования…»

И когда Катя услышала:

«За выдающиеся успехи и отличное поведение наградить золотой медалью

Снегиреву Татьяну Сергеевну», —

она очень удивилась, что Таня вдруг стала «Татьяной Сергеевной» и что о ней знают в Московском городском отделе народного образования.

Кончив читать приказ, Марья Семеновна дрогнувшим голосом сказала:

— Мне трудно сейчас говорить. Вы и без слов понимаете… Она махнула сердито рукой и, вынув платок, протерла стекла очков.

Из-за стола поднялся старый учитель. Он подошел к краю сцены и, опираясь на палочку, тихим голосом начал:

— Ну что же сказать вам? Я не умею красно говорить. Ведь я — математик…

И он должен был остановиться, потому что раздались аплодисменты, хотя он ничего еще не успел сказать.

— Сейчас осень, — продолжал он. — Правда, только по календарю. А на самом деле погода стоит такая, как весной. И здесь — весна. — И старый учитель посмотрел на девушек-медалисток. — Настоящая весна.

И еще он сказал, что некоторые из его учениц выбрали профессию математиков и что он этому искренне рад.

«Он-то рад, — подумала Катя, — а вот им каково? Всю жизнь задачи решай! Нет, я бы ни за что не согласилась».

А между тем учителя один за другим вставали перед своими ученицами. Преподавательница литературы, которую в школе все называли «литератор», сказала, что для учителя самая большая награда за его труд — это радость видеть, как растет человек, как он идет все дальше и дальше.

Наконец настала самая торжественная минута. Вера Александровна и Марья Семеновна сошли по ступенькам в зал и встали у маленького столика — слева у сцены. И тут только Катя заметила, что на столике разложены красные коробочки.

— Логинова Лидия — золотая медаль! — объявила Марья Семеновна.

И Танина лучшая подруга, Лида, с длинными светлыми косами, в синем бархатном платье, подошла к столику. Вера Александровна протянула ей коробочку, пожала руку, и Лида уже хотела убежать, но Марья Семеновна вернула ее обратно:

— Расписаться забыла!

Лида взяла ручку и нагнулась над столиком, и как раз в это время к ней подошла одна из первоклассниц с букетом.

— Я хочу сказать поздравление, — проговорила она, и все, затаив дыхание, прислушались.

Лида, улыбаясь, смотрела на первоклассницу, похожую на большую куклу в школьной форме.

— Дорогая девочка! — продолжала первоклассница, закинув голову. — Горячо поздравляю тебя с веселой наградой!

— С веселой? — улыбаясь, переспросила Лида.

— С высокой, — подсказал шепотом кто-то из учителей.

— С высокой, — спокойно повторила первоклассница и начала снова: — Дорогая девочка! Горячо поздравляю тебя с высокой наградой — с золотой и серебряной медалью!

— Сразу с обеими? — засмеялись в зале.

— Желаю тебе, — продолжала девочка, нисколько не смутившись, — в вашей будущей жизни…

Веселый смех заглушил последние слова ее «речи». Она спокойно посмотрела по сторонам и пошла на место, унося с собой букет.

— Цветы, цветы отдай! — закричали ей со всех сторон.

Девочка вернулась и сунула Лиде в руки цветы.

Катя тихонечко слезла со скамейки и прошла вперед. Она знала, что теперь уже совсем скоро ей придется выступать. Ей было и страшно и весело. «Ну, если первоклассницы не боятся, то мне и подавно нечего», — решила Катя.

Наконец вызвали к столику Таню. От радости и волнения Таня, так же как и Лида, забыла, конечно, расписаться, и для нее, так же как и для Лиды, нашлась «пара» — маленькая первоклассница. У этой была темная челка на лбу, а на голове — пышный бант. Белый передник ее торчал спереди пузырем.

— Дорогая девочка! — сказала баском первоклассница и вдруг замолчала.

— Ну что, маленькая? — спросила Таня, не зная, как ей помочь.

— Я… — начала опять первоклассница, — я… я… букет!

И она протянула Тане цветы, но не ушла, а продолжала стоять, закинув голову.

— Иди, иди на место! — донесся шепот со сцены.

Первоклассница оглянулась, сказала спокойно:

— Отдала!

И, сообразив наконец, что больше от нее ничего не требуется, убежала.

А Таня, обхватив одной рукой цветы, а другой прижимая к себе красную коробочку с медалью, оглядела весь зал и прерывающимся от волнения голосом начала:

— Я не готовилась к своему выступлению…

— Вот и хорошо! — сказал старый учитель.

Таня засмеялась и вздохнула. Катя хорошо знала эту привычку старшей сестры — волнуясь, вздыхать и смеяться попеременно.

— Не падай духом, Танюша! — подбодрила ее Вера Александровна. — Говори смелее!

— Я и не падаю, — сказала Таня и перевела дыхание. — Мне хочется сказать вам, Вера Александровна, и вам, Марья Семеновна, и вам, Виктор Петрович, и всем, всем учителям нашим — спасибо за все! — Таня опять перевела дыхание. — Я в детстве хотела обязательно стать летчицей. Как Марина Раскова. Потом мечтала стать артисткой. Но вот прочла книги великого русского педагога Ушинского, Макаренко, стала приглядываться к труду учителей в нашей школе — и поняла, какой это увлекательный и благородный труд… труд учителя. — Она хотела еще что-то сказать, но вдруг встряхнула головой и неожиданно закончила: — Ну, в общем…

И все поняли, что это «ну, в общем» значит, и дружно захлопали. Таня уже собралась убежать, но тут она увидела рядом с собой Катю и с удивлением на нее посмотрела.

— Дорогая сестра! — начала Катя прерывающимся от волнения голосом и, увидев, что бабушка плачет, растерялась. Она секунду помолчала и снова начала, но совсем не теми словами, которые она придумывала дома. — Танечка, — сказала она, — поздравляю тебя! Я знаю, как ты умеешь учиться. И всего добиваться. А вот я еще так не умею… Но я постараюсь.

Таня чуть-чуть улыбнулась.

— Нет, правда постараюсь! — сказала Катя. — Вот увидишь…

Вокруг зашумели аплодисменты. И Катя, забыв, что она еще хотела сказать, не оглядываясь, побежала на место.

Когда же она немножко успокоилась, то увидела, что раздача медалей уже кончилась и Вера Александровна и Марья Семеновна опять заняли свои места за столом президиума.

— А теперь, — сказала Вера Александровна, обращаясь к залу, — у нас будет урок. Да-да, не удивляйтесь, — самый настоящий урок! Представьте себе, что мы не в зале, а в классе, и что перед нами доска. Предлагаю учителям вызвать кого-нибудь из своих бывших учеников, и пусть они расскажут, пригодились ли им в жизни наши уроки. И я надеюсь, — Вера Александровна поглядела с улыбкой на сидящих за столом учителей, — что вы на этот раз будете не слишком строгими. Виктор Петрович, начните-ка вы.

Старый учитель вынул из кармана записную книжечку, заглянул в нее, словно в классный журнал, и вызвал:

— Артемов, прошу к доске!

Андрей Артемов кивнул головой и, улыбаясь, поднялся с места. Он не пошел к трибуне, а чуть облокотился на спинку стула и начал просто и непринужденно:

— Мне особенно приятно выступить сегодня на вашем вечере потому, что я сам учился в этой школе и окончил ее. Это еще было до войны. Когда на нашу страну напали гитлеровские полчища, мне пришлось воевать. А когда война кончилась, я поступил в строительный институт и вот теперь участвую в строительстве одного из самых больших зданий в Москве — нового здания университета…

Андрей говорил так, словно ничего особенного не было в его судьбе: воевал… работаю… Дело обычное! Все воевали и все работают…

Но когда он окончил, старый учитель сказал:

— Молодец. Пять с плюсом!

Рассказ о героях

На следующий день, в воскресенье, с утра до ночи лил дождь. Но и этот день все равно был очень хороший. Все были дома — и старшие и младшие. Таня никуда не торопилась, долго разбирала свои школьные тетрадки и одну из них — самую красивую, «общую», в коленкоровом переплете и еще нетронутую, только с надписью на первом листке: «Т. Снегирева», — подарила Кате. А после вечернего чая все долго сидели за столом, рассматривали Танину медаль, говорили про учителей и вспоминали о том, что было на школьном вечере. И было даже как-то особенно уютно оттого, что по стеклам змеились искристые полоски дождевых капель и форточка поскрипывала от ветра.

— После вашего ухода, — продолжала Таня, неторопливо перемывая чашки, — мы опять танцевали, как летом на выпускном балу. Только не так долго…

Ирина Павловна, с чайным полотенцем в руках, ждала, что Таня протянет ей чашку. Но Таня все еще вертела и вертела ее в полоскательнице.

— А потом, когда все стали расходиться, — продолжала она, — мы вышли втроем: Лида, я и Андрей Артемов…

— Дай же мне чашку, Танюша, — сказала мама. — Ну, вышли вы втроем… А дальше?

— Вышли мы с Андреем Артемовым, — повторила Таня, протягивая маме чашку. — Помните, кто этот Артемов? Тот самый Герой Советского Союза, который нашу школу закончил и теперь строит университет на Ленинских горах. Вот, значит, выходим мы, а Лидка моя — она смелая — прямо с места в карьер и спрашивает его: «За что вы получили Героя?» — «За дела боевые», — отвечает Андрей. А Лидка опять: «Почему же вы ничего не рассказали нам об этом на вечере?» — «Ну, знаете, — говорит Андрей, — на таком веселом празднике больше хотелось говорить о мирных делах». — «Ну а теперь о войне расскажите!» — попросили мы с Лидой. Андрей сначала отказывался: «Лучше расскажите что-нибудь вы, это будет повеселей». Но мы пошли на хитрость. Начали расспрашивать его о том о сем, он нечаянно разговорился и все нам рассказал. Потом, на прощанье, шутил. «Вы, — говорит, — меня штурмом взяли». Ночь была удивительно теплая. Мы долго-долго ходили с ним по улицам, по набережной, и Андрей все рассказывал. Да только мне так хорошо не рассказать.

— Ничего, все равно расскажи! — попросили Катя и Миша.

— Ну ладно, — сказала Таня. — С чего же он начал? Ах да, с университета… Знаете, это будет целый город науки! Уже сейчас можно увидеть издалека его стальной каркас. Андрей — инженер, вот он этот самый каркас и строит. И знаете, он с таким жаром рассказывал нам об этой стройке, а потом вдруг задумался на минутку и говорит: «Эх, горько подумать, что не дожил до этих мирных дней, до этого строительства товарищ мой Алеша Решетников! Как бы он радовался! Ведь мы вместе собирались поступить после войны в строительный институт».

Мы с Лидой говорим: «Расскажите про вашего товарища». Вот он нам и рассказал.

— А теперь ты нам расскажи! — решительно потребовал Миша.

Таня кивнула головой.

— С Алешей Решетниковым, — сказала она, — Андрей познакомился и подружился еще в танковом училище. Они поступили туда сразу же как только началась война. Оба потом попали на Ленинградский фронт, и оба участвовали в прорыве блокады.

— Как это — «в прорыве блокады»? — спросил Миша.

Таня поглядела на Мишу и Катю:

— Ленинград был окружен врагами, понимаете?

— Ага, — сказал Миша.

— Ну, вот прямо как будто железное кольцо сдавливало его со всех сторон. Люди жили без воды, в холоде, в темноте. Хлеб и другую еду доставляли на самолете. А сколько же можно доставить на самолетах? Конечно, самую малость… Но, несмотря ни на что, Ленинград не сдавался.

Таня рассказывала, а Ирина Павловна перетирала чашки и думала о том, что недаром ее старшая дочка решила стать учительницей. Как она хорошо — спокойно и просто — умеет разговаривать с детьми. Ребята отлично ее слушают — слово боятся проронить. А чем лучше слушают они Танин рассказ, тем лучше рассказывает и Таня.

— И вот пришло время перейти от обороны к наступлению, — торжественно сказала Таня и строго поглядела на Катю и Мишу. — Это наступление должно было прорвать блокаду. Накануне, одиннадцатого января, Андрея и его товарища Алешу приняли в партию. Андрей говорит, что они просто не могли уснуть в ту ночь. Алеша был сдержанный, молчаливый и даже с Андреем застенчивый. Но в ту ночь он много рассказывал Андрею о своей жене и маленьком сыне.

— У него был мальчик? — подхватил Миша. — А как его звали?

— Сережа, — ответила Таня.

— А сколько ему было лет? — спросила Катя.

— Года три, кажется.

— Еще маленький, — сказал Миша. — А где он жил?

— До войны они жили где-то под Москвой, — продолжала Таня. — Алешина жена работала на заводе. А когда началась война, завод эвакуировался на Урал, и Алешина жена тоже уехала туда с Сережей. Алеша первое время столько получал писем от жены, что у них в части даже немножко завидовали ему. И вдруг письма перестали приходить. Алеша написал на уральский завод, и ему ответили, что жена его тяжело заболела А потом пришло письмо, что она умерла.

— Ой! — вскрикнула Катя. — А как же Сережа?

— Сережу взяли в детский дом.

— В какой?

— Погоди, Катюша, — прервала ее мама. — Рассказывай по порядку, Танечка.

— Хорошо, только пусть Катя и Миша меня все время не перебивают, — сказала Таня. — Вот я и забыла, на чем остановилась.

— Сережу взяли в детский дом, — подсказала Катя тихонько.

Таня призадумалась.

— Ну да, только я ведь не на этом остановилась.

— Ты рассказывала про ночь накануне наступления, — подсказала Ирина Павловна.

— Да-да. Всю эту ночь Андрей и Алеша говорили о том, что будет, когда кончится война, — как они вернутся в Москву, как будут учиться, работать, а по праздникам ходить в Большой театр, в оперу. Думали, какая будет хорошая жизнь, когда кончится война. А на другой день началось наступление. Погода в то утро была ясная, солнечная. Дул холодный ветер. И вот началось! Артиллерия открыла огонь…

Бабушка уважительно поглядела на Таню и слегка покачала головой.

— И все-то она знает, наша Танечка, — проговорила она тихонько.

Таня смутилась:

— Так это же я со слов Андрея…

— Ну, ну! — заторопил ее Миша. — Значит, первой ударила артиллерия, а дальше что?

— А дальше — по Неве ринулись танки. По льду, конечно. Одновременно перешли в наступление части Волховского фронта. Ленинградцам и волховчанам нужно было во что бы то ни стало прорвать вражеское кольцо и соединиться. Танкетка Андрея и Алеши сошла на лед и помчалась вслед за передними танками… Ах, да, — спохватилась Таня, — я совсем забыла сказать, что у них был не танк, а танкетка. Андрей говорит, что уже к тому времени танкетки устарели. В бой шли большие, тяжелые танки. Но тогда, в блокаду, даже и для старых машин находилось дело. Их как-то там ремонтировали, подновляли и опять пускали в ход. Андрей был стрелком и командиром машины, а его товарищ Алеша — водителем.

— А какая она, танкетка? — спросил Миша. — Совсем как танк, только маленькая?

— Нет, нет! Андрей нам объяснял, только я не совсем поняла. В общем, в танке стрелок помещается наверху, в башне, а водитель внизу; ну а в танкетке оба сидят рядом, разделяет их только мотор. Так вот, сидит Андрей рядом с Алешей и ведет огонь из своего пулемета. И вдруг танкетка попала под такой ливень огня, что обоих тяжело ранило. Андрея — осколком снаряда в спину и в руку, а его товарища в лицо, через смотровую щель — кажется, так она называется.

— Ну да, смотровая щель, — кивнул головой Миша. — Так и называется. А как же еще?

Все невольно улыбнулись. Таня потрепала братишку по затылку, но Миша вывернулся из-под ее руки.

— Да ну, рассказывай же! Что же ты замолчала на самом интересном месте?

Таня кивнула головой:

— Ладно, ладно! Так вот, значит, ранило их обоих. Но, конечно, Андрей и Алеша только потом поняли, что случилось. Андрей говорит, что сразу потерял сознание. А когда очнулся, почувствовал, что танкетка стоит на месте. Он попробовал пошевельнуться — не может. Его точно сковало. А мотор дрожит, как живой. Вдруг Андрей слышит слабый голос Алеши: «Ты жив?» — «Жив покуда, — отвечает Андрей, — только ни рукой, ни ногой двинуть не могу. А ты как?» — «Опалило меня, — говорит Алеша. — Не вижу ничего. Может, ослеп…»

Не успел Андрей подумать, что делать, как Алеша сказал: «Надо идти дальше. Ничего, я поведу машину». Андрей сначала даже не понял: как же Алеша поведет машину, ничего не видя перед собой? Но каким-то образом Алеша ощупью нашел рычаги мотора. Спрашивает: «Ты можешь указывать направление?» — «Могу», — отвечает Андрей. Алеша нажал рычаги, и машина двинулась дальше. Андрей кричал Алеше: «Правей, левей, прямо!» Кричать приходилось, конечно, громко, в самое ухо Алеше, потому что кругом стоял ужасный грохот — от стрельбы, от лязга гусениц. В общем, не знаю, от чего… Андрей и сам удивляется теперь, как только их танкетка выдержала. Ведь пулемет-то молчал, и машина была беззащитна, не могла вести огонь. Но еще удивительнее то, что вел машину слепой водитель!

— Батюшки мои, слепой! — повторила бабушка.

А Катя и Миша опять заторопили старшую сестру:

— Рассказывай, рассказывай дальше!

— Ну и вот… — Таня перевела дух. — Как они проскочили, я прямо не представляю себе. Да Андрей и сам не знает. Неожиданно он увидел людей в белых маскировочных халатах. Это были наши. Андрея и Алешу вынесли из машины, и тут Андрей опять потерял сознание. Наверно, от большой потери крови, а может быть, от сильного напряжения. Очнулся он только спустя несколько дней. Увидел, что лежит на койке, и понял, что это госпиталь. У постели сидела незнакомая девушка — медсестра. Она поздравила Андрея со званием Героя. Андрей, конечно, сейчас же спросил про Алешу. Девушка не сразу ответила, а потом сказала, что Алеша тоже получил звание Героя, но уже посмертно. После того как его ранило, он прожил недолго. Умирая, он все беспокоился об Андрее и вспоминал своего маленького сына…

— Сережу, — подсказала Катя.

— Ну да, Сережу…

Таня замолчала. А Катя, подумав, спросила:

— Где же теперь этот Сережа? В каком детском доме? Разыскал его Андрей Артемов?

— Нет, — ответила Таня. — Все еще разыскивает. Говорит, что нашел несколько мальчиков с именем Сережа и фамилией Решетников, но отчества у них другие, да и возраст не тот.

— Значит, того самого Сережу пока не нашел? — опять спросила Катя.

— Я же и говорю, что не нашел, — повторила Таня.

— А как ты узнаешь, если он его найдет? — не унималась Катя.

— Уж как-нибудь постараюсь узнать.

— А как?

— Успокойся, дочка, — остановила Катю мама. — Ложись-ка лучше спать. Что-то вы нынче поздно засиделись.

— Собирайся, собирайся, Катенька! — добавила бабушка. — Утро вечера мудренее.

— Почему же я первая? — запротестовала Катя. — Миша ведь меньше, пусть он первый идет…

— А тебе раньше сказали, — отозвался Миша, — значит, ты раньше и должна идти.

— Тогда идите оба, — разрешила их спор мама.

…В этот вечер Кате долго не спалось. Она все думала и думала о том, как бы поскорее узнать, где живет Сережа Решетников.

«Тане все некогда, — думала Катя, — когда-то она еще встретится с Андреем Артемовым! Если он даже и разыщет Сережу, Таня может об этом не узнать… Что, если послать Артемову письмо — прямо на стройку, где он работает? Да ведь он говорил Тане, что эта стройка большая, прямо как целый город. Наверно, надо знать точно, где там этот Артемов работает, а то, пожалуй, письмо и не дойдет. А если даже дойдет — все равно Сережиного адреса мы не узнаем. Ведь и сам Артемов пока что не знает, где Сережа… Нет, видно, придется подождать».

Катя вздохнула. Больше всего на свете она не любила ждать.

«Надо что-нибудь затеять!» — решила она и, закрыв глаза, стала думать. Но как только веки ее опустились, мысли сами собой улетучились из головы. Вокруг стало тихо-тихо, и Катя крепко уснула.

Молодые граждане

Таню никто не посылал спать, хотя часы уже отсчитали одиннадцать, а потом, в полной тишине заснувшего дома, звучно отбили половину двенадцатого.

С тех пор как Таня стала студенткой, она сама распоряжалась своим временем и могла спокойно посидеть за письменным столиком над книгами и тетрадями, куда она аккуратно переписывала лекции.

Но на этот раз ей не хотелось ни читать, ни заниматься. Да кстати все у нее было готово к завтрашнему дню.

Однако же и спать ей не хотелось. Слишком много было у нее за последнее время нового, интересного: первые лекции в институте, студенческая, еще непривычная жизнь, да вдобавок ко всему это неожиданное, не семейное, а только ее, Тани, собственное знакомство со взрослым человеком, да еще с каким — Героем Советского Союза, строителем университета!

Таня мысленно перенеслась опять в школьный зал и, вспомнив «речи» маленьких первоклассниц, невольно засмеялась. И опять, уже не в первый раз за сегодняшний день, она раскрыла красную коробочку, достала из шелкового гнездышка свою медаль и полюбовалась на маленькие выпуклые буковки: «За отличные успехи и примерное поведение», венцом окаймляющие раскрытую книгу и лавровую ветку.

«Вот удастся ли так же учиться в институте? — подумала она с тревогой. — В школе тебя точно за руку вели. А здесь сама идешь. Попробуй-ка пойми, хорошо ли ты знаешь что-нибудь или плохо. До первого доклада на семинаре, до первого зачета ничего не известно… В институтском коридоре чувствуешь себя самой младшей, ну прямо точно первоклассницей, — а ведь вчера в школе мы были среди девочек самые старшие. Взрослые. «Старушки»… А все-таки жалко школу!»

Таня вытащила из бокового ящика стола большой конверт с фотографиями. Вот 10-й класс, 9-й, 8-й, 7-й, 6-й, 5-й… Чем старше были школьницы, тем новее, свежее были фотографии.

«Можно подумать, что это не я, а Катя, — думала Таня, всматриваясь в фотографию 5-го класса, — только у Катюши волосы светлее».

На этой карточке Таня сидела у ног сидящей в первом ряду учительницы, на ковре. Ее форменное платье было выше колен, белый передник с крылышками, на ногах — носки…

«Да, да, совсем точно Катя… Ах, Катюшка, как хорошо она вчера сказала! «Я знаю, как ты умеешь учиться. А вот я еще так не умею…» А ведь Катя способнее меня. Только вот усидчивости у меня больше…»

Таня разложила карточки на столе. Вот и самая последняя, снятая в день выпускного бала, 25 июня. Эту карточку Таня рассматривала особенно долго. В первом ряду сидели, как всегда, учителя, а девушки, уже не в темных платьях, а в белых, тесно прижавшись друг к другу, стояли полукругом за стульями.

Таня всматривалась в лица подруг и учителей — знакомые до мельчайших черточек. Еще так недавно казалось, что эта привычная жизнь никогда не кончится, что школьная семья, со всеми учителями и нянечками, никогда не распадется — так же как и родная семья, домашняя. Но вот школьная жизнь уже стала отходить в прошлое… Тане вспомнилась последняя ночь, когда девушки после выпускного бала вышли из школы на улицу. Каждая захватила с собой немного цветов — кто веточку сирени, кто пион, кто пучок красных гвоздик.

Было уже три часа ночи. Начинало светать. Но разве можно разойтись по домам в такую летнюю ночь, когда цветут липы и так сладко пахнет медом, когда так легко дышится и трепещут при легком ветерке белые платья, когда хочется и смеяться, и плакать, и петь, и танцевать — и все сразу!

— Идемте гулять по Москве! До утра! — предложил кто-то.

— Да ведь уже утро! — отозвалось сразу несколько голосов.

— Ну так до солнца! Идемте на Красную площадь!

И большая, нарядная, говорливая толпа двинулась по улице.

Ах, милая, родная улочка, ведущая в школу и из школы! Сколько школьниц видела ты и видишь каждый день! Видишь ты и веселые лица и озабоченные. Как недавно еще Таня и Лида ходили взад и вперед по этой улочке, повторяя вслух историю, литературу, геометрию. Кажется даже, что камни этой мостовой запомнили навсегда всех французских Людовиков и все геометрические теоремы. Сколько было в те дни тревог, волнений! Но в эту летнюю ночь, после выпускного бала, представляется, что все школьные дни были такими же счастливыми и беззаботными, как самый последний день.

И все-таки всем почему-то чуть-чуть грустно. Чувствуется, что вместе со школьными днями ушло из жизни что-то очень большое, очень дорогое. Конечно, на смену придет новое, еще большее, впереди — целая жизнь. Но что прошло, то прошло.

Таня обернулась назад. Во всех окнах притихшего школьного дома уже погас свет… И тогда-то они с Лидой и решили побывать первого сентября в школе, чтобы еще раз, уже издали, поглядеть, как проходит этот милый праздник — новый год школы.

Но вот уже короткая, знакомая до каждого камня улочка осталась позади. Веселая толпа бывших школьниц вышла на открытую, широкую улицу. Светало, но фонари еще горели легким, прозрачным, уже не нужным светом. Откуда-то снизу, с бульвара, донеслись голоса, смех, и навстречу хлынула еще целая толпа девушек в белых платьях. Такие же выпускницы, как они, и тоже, видно, решили бродить по Москве до солнца. Обе школы встретились, перемешались, и, знакомясь на ходу, двинулись дальше. Пошли, обнявшись, широкими шеренгами по аллее бульвара.

Вот и памятник Пушкину.

Таня осторожно положила к подножию памятника букетик красных гвоздик. И сейчас же со всех сторон посыпались к ногам поэта гроздья лиловой и белой сирени, пунцовые и розовые пионы, и еще много живых цветов…

И вдруг — что это? По улице Горького, такой пустынной в этот час, медленно движется еще новая толпа. Можно подумать, что это идут демонстранты. Но разве бывают демонстрации в пятом часу утра? Да это же опять школа, только не женская школа, а мужская. У них, верно, тоже только что кончился школьный вечер. Им тоже, должно быть, не хочется расставаться друг с другом.

— Какая школа? — крикнул кто-то из юношей.

— Имени Крупской! — звонким хором откликнулась Танина школа.

И далеко вокруг разносятся шумные приветствия и поздравления.

Скоро все перезнакомились друг с другом, и начался разговор — полусерьезный, полушутливый — о том, кто куда собирается поступить.

— Это у нас будущий астроном, — сказал высокий, худощавый парень, похлопывая по плечу молчаливого, застенчивого товарища. — Про него не скажешь, что он звезд с неба не хватает. Хватает!

— И много уже нахватал? — спросила Танина подруга Лида.

— Да, немало.

— А вы сами кем будете?

— Я? — переспросил высокий юноша. — Ясно кем — строителем.

— Еще бы не ясно! — подхватил какой-то широкоплечий круглолицый паренек. — Он вместо крана стоять будет. Видите, какой вымахал — на добрых два метра. И все ему мало — растет и растет!

Высокий укоризненно покачал головой:

— Помалкивай ты, пищевая промышленность! Другие о звездах думают, а ты о чем? О сосисках да макаронах.

Но круглолицего не так-то легко было смутить. Он слегка прищурился и ответил уверенно:

— Ну, одними звездами сыт не будешь. Нужны не только астрономы, но и гастрономы.

Все еще дружней засмеялись, и кто-то даже захлопал в ладоши.

Но вот, откуда ни возьмись, — милиционер. Он в белом свежем кителе, словно тоже нарядился по случаю школьного праздника.

— Молодые граждане, — говорит он, поднося руку в белой перчатке к козырьку фуражки, — что ж это вы нарушаете порядок? Все люди спят, а вы…

Но «молодые граждане» не дают ему договорить.

— Товарищ милиционер, поймите — ведь такая ночь бывает только один раз в жизни!

— И ведь уже не ночь, а почти утро!

— Оно конечно, — задумчиво говорит милиционер, — для кого еще ночь, а для кого уже утро. Утро жизни, как говорится…

— Да он философ! Поэт! — восклицает будущий строитель. — Товарищ милиционер, разрешите пожать вашу руку!

Милиционер торжественно пожимает руки вчерашним школьникам и отходит в сторону. Должно быть, он понял, что такая ночь и на самом деле бывает у человека только один раз в жизни.

Без Людмилы Федоровны

Катя пошла в школу раньше, чем всегда. Ей очень хотелось поскорей, еще до начала уроков, рассказать Наташе, Настеньке и другим девочкам о Танином школьном вечере, об Артемове, о Сереже…

«Девочки, наверно, тоже захотят разыскивать Сережу, — думала Катя. — Вот мы вместе и придумаем, с чего начать. Пусть Артемов ищет Сережу, и мы искать будем».

Но когда она вошла в класс, все эти мысли сразу вылетели у нее из головы. Ее удивило и встревожило, что Людмилы Федоровны в классе не оказалось. Обычно она приходила раньше всех своих учениц и ждала их в коридоре у дверей класса. А сегодня все уже собрались, расселись по партам; кто-то успел нарисовать на доске домик с трубой и дымом и положить мел на место, а Людмилы Федоровны все не было.

Прошло еще пять минут. Дежурная Валя Ёлкина сбегала в учительскую, принесла глобус, указку и стерла с доски домик с трубой. Людмила Федоровна все еще не показывалась.

«Странно, — думала Катя, — и на школьный вечер она не пришла, и сейчас ее нет…»

Наконец дверь открылась. Все разом встали. Но, к общему удивлению, в класс вошла не Людмила Федоровна, а старшая вожатая Надежда Ивановна.

— Здравствуйте, девочки, — сказала она своим спокойным, звучным голосом. — Садитесь.

Девочки смотрели на нее с недоумением. Почему она пришла в такой неурочный час? Ведь во время уроков не устраиваются сборы отряда.

— Какой у вас первый урок? География? — спросила Надежда Ивановна, взглянув на глобус.

— География, — ответили ей.

— Хорошо. На чем вы остановились в прошлый раз?

Маленькая кудрявая Валя Ёлкина подняла руку.

— Мы дошли до китов, — сказала она.

Надежда Ивановна чуть-чуть улыбнулась.

— А где же Людмила Федоровна? — не вытерпев, спросила Катя. — Разве ее сегодня не будет?

— Не будет. Она нездорова.

Настенька всплеснула руками:

— А что с ней?

— Что с ней?.. Что с ней?.. — подхватили во всех углах.

— Тише, тише, девочки. — Надежда Ивановна подняла руку. — Не тревожьтесь. Ничего опасного нет, но все-таки Людмила Федоровна больна довольно серьезно. Разве вы сами не заметили, как трудно было ей в последнее время говорить? Должно быть, Людмиле Федоровне придется сделать горловую операцию.

— Ой, горло резать! — сказала Валя Ёлкина тихонько. — Я бы ни за что не дала…

— Перестань глупости говорить, — остановила ее Настенька. — Если надо, так надо!

— Совершенно верно, — сказала Надежда Ивановна. — Если надо, так надо. Людмиле Федоровне сделают операцию, и она поправится. Только ей придется недели две молчать. Даже шепотом нельзя будет говорить.

Девочки так и ахнули:

— Ой, две недели молчать!

Надежда Ивановна улыбнулась, и от улыбки лицо ее, как всегда, словно осветилось.

— Я знаю, — сказала она, — вам и пять минут бывает трудно помолчать, не то что две недели. — И добавила очень серьезно: — Может быть, Людмиле Федоровне уже до самого конца года не придется работать в школе, чтобы не утомлять горло.

— Мы ее не будем утомлять!.. Ни за что не будем! — заговорили девочки наперебой. — Мы будем сидеть тихо-тихо — как будто нас и нет… Пускай она хоть шепотом говорит или совсем не говорит, а пишет на доске. Передайте ей…

— Хорошо, хорошо, девочки, — сказала Надежда Ивановна и села за учительский стол. — Обязательно передам. Ну а сейчас мы с вами почитаем дальше по учебнику. Потом, если останется время, я расскажу вам, как ездила прошлым летом на север и видела, как там охотятся на морских животных.

— На китов? — спросила Валя Ёлкина.

— Нет, на моржей и тюленей. Ну, найдите-ка ваших китов.

Все в классе сразу оживились. Девочки раскрыли свои учебники и скоро нашли страницу, где была напечатана картинка, изображающая плывущего среди бурного моря кита.

Надежда Ивановна подошла и села рядом с Кузьминской — на пустовавшее место Ани Лебедевой. Заглянув в раскрытый учебник Стеллы, она сказала:

— Начнем с того места, на котором вы остановились. Читай, Валя. Можешь сидя.

Валя встряхнула своими кудряшками и звонко начала:

— «В летнее время в северных морях появляется много разной рыбы и мелких животных. Изредка встречаются самые большие в мире животные — киты…»

Но не успела Валя перевернуть страницу, как дверь опять приоткрылась, и в класс заглянула нянечка, тетя Ариша.

— Сидите, доченьки, — сказала она и обратилась к старшей вожатой: — Надечка, вас директорша зайти просит. Говорит, по срочному делу.

Надежда Ивановна сразу же встала:

— Сейчас иду. Спасибо, тетя Ариша.

Все разочарованно посмотрели на старшую вожатую. Значит, не придется читать дальше?

— Опять дошли только до китов, — сказала, вздохнув, Валя Ёлкина.

— Что ж поделаешь, девочки, — проговорила Надежда Ивановна, озабоченно оглядывая класс. — Я постараюсь скоро вернуться, и тогда мы и почитаем и поговорим. А что, Зои Алиевой, старосты, нет сегодня в классе?

— Нет, Надежда Ивановна, Алиева второй день не приходит — простудилась.

— Тогда вот что. Стелла Кузьминская, поручаю следить за порядком тебе. Ты — председатель совета отряда, и я на тебя надеюсь. Смотри, чтобы в классе был порядок и чтобы все были заняты делом.

Надежда Ивановна торопливо вышла из класса. Девочки остались одни.

— Ну, что мы будем делать? — послышались голоса.

Кто принялся доставать из сумок и портфелей книжки, кто — переговариваться друг с другом.

Стелла подошла к учительскому столу и громко сказала:

— Девочки! Вы очень шумите, а Надежда Ивановна велела мне следить за порядком. Хотите, я буду вас спрашивать по географии?

На минутку в классе стало тише, потом из разных концов класса донеслись голоса:

— Все равно порядка не будет.

— Почему ты думаешь, что будет порядок, если спрашивать?

— Очень просто, почему, — ответила Стелла. — Нельзя же шуметь, когда в классе урок.

— А какой же у нас урок? — спросила с места рыженькая Ира Ладыгина, та самая девочка, которая принесла однажды в класс живых жуков. — Нет же у нас урока!

— Будет, — спокойно проговорила Стелла. — Сейчас я начну вас вызывать и спрашивать.

— А мы не будем отвечать, — донеслось из глубины класса.

— А тому, кто не будет отвечать, — сказала Стелла, — я поставлю двойку.

В классе задвигались, зашумели.

— Не имеешь права ставить отметки в журнал! Ты не учительница.

— А я и не буду ставить в журнал, — так же уверенно ответила Стелла. — Я буду записывать в тетрадку. Там у меня как раз полный список фамилий всех девочек нашего отряда.

— И ставь, пожалуйста! — крикнула опять Ира Ладыгина. — Себе в тетрадку можешь ставить что хочешь. Хоть единицу с пятью минусами, хоть четырнадцать с плюсом.

Все засмеялись.

— Нет, я буду ставить самые обыкновенные отметки, — сказала Стелла. — А потом скажу Надежде Ивановне, как вы отвечали: кто на двойку, кто на пятерку.

Девочки переглянулись, и в классе стало тише. Но вот раздались голоса:

— Надежда Ивановна собиралась сегодня рассказывать, а не спрашивать.

Но Стелла не обратила внимания на то, что говорили в классе.

Подойдя к своей парте, она, не торопясь, достала тетрадку, карандаш, а потом преспокойно уселась за стол Людмилы Федоровны.

Стелла держалась серьезно и важно. Прищурившись, она медленно вела карандашом по тетрадке сверху вниз, словно не зная, на ком остановиться.

— Только смотри, Кузьминская, — раздался предостерегающий голос Настеньки, — не придирайся и не сбивай!

— Ну конечно, — согласилась Стелла, чуть улыбнувшись одним уголком рта, — само собой разумеется…

— Ишь как разговаривает! — прошептала Настя. — Будто она десять лет в десятом классе преподавала.

Стелла все еще вела карандашом по тетрадке:

— Сейчас будет отвечать… будет отвечать… Киселева.

Клава Киселева только качнула своими пышными бантами, торчавшими над ушами, и осталась сидеть за партой.

— Киселева! — еще громче повторила Стелла. — Возьми указку и иди отвечать.

— Сама себе отвечай, — насмешливо ответила Клава. — А я тебе отметки ставить буду. Тоже в свою тетрадку.

— Нет, девочки! — рассердилась Стелла, вставая с места. — Это никуда не годится. Надежда Ивановна велела мне с вами заниматься, а вы не слушаетесь.

— Ну, иди, Клава, так и быть, — предложила Настя, оборачиваясь к ней. — Чего ты боишься?

— Иди, иди, — подхватили и другие девочки.

Всем уже захотелось посмотреть, что выйдет из Стеллиной затеи.

Клава нехотя встала и враскачку пошла к столу, дергая девочек по дороге — кого за косу, кого за лямку передника.

— Покажи мне, пожалуйста, — начала Стелла медленно, словно наслаждаясь своей властью, — Уральские горы, Алтайские и Кавказские.

— Зачем же все горы сразу? — заговорили в классе.

— Так надо.

Клава подумала немножко и решительно ткнула указкой в Алтайские.

— Это какие? Уральские? — спросила Стелла.

— Вот ты и сбиваешь! — крикнула Настя.

Но Стелла даже не обернулась к ней.

— Ага, не знаешь? — протянула она, с усмешкой глядя на Клаву. — А какие реки текут в Черное море?

— Мало ли какие! — ответила Клава. — Тоже еще учительница выискалась! Не буду отвечать — и все!

— И этого не знаешь! — торжествующе сказала Стелла и, подбежав к столу, поставила в тетради такую большую, жирную двойку, что даже близорукая Лена Ипполитова увидела ее со своей парты. — Очень плохо. Два!

— Пусть хоть двадцать два, — сказала Клава и пошла на место, нарочно громко топая.

Пока Стелла спрашивала Клаву, Катя то и дело поглядывала на свою соседку — Наташу, хмурилась и покусывала губы. Ей уже давно хотелось сказать Стелле, что не надо вызывать и спрашивать, что гораздо интереснее было бы что-нибудь читать или рассказывать. Она молчала только потому, что не хотела мешать Стелле следить за порядком. Но внутри у нее все так и кипело.

«Рада влепить двойку! — думала Катя. — Да еще не какую-нибудь, а побольше, пожирней. Людмила Федоровна подумала бы раньше, сколько вопросов задала бы наводящих, а уж потом только вздохнула бы и поставила маленькую двоечку, а эта воображала рада поиздеваться».

Должно быть, Наташа понимала Катины мысли — она сочувственно кивала ей головой и бросала в сторону Стеллы неодобрительные, осуждающие взгляды.

А между тем Стелла уже вызвала другую ученицу, Тоню Зайцеву — тихую, робкую девочку, соседку Иры Ладыгиной по парте.

— О чем мы говорили на прошлом уроке? — спросила Стелла.

— О Северном Ледовитом океане, — чуть слышно ответила Тоня, испуганно глядя на Стеллу своими круглыми глазами.

— А на позапрошлом?

— О Великом Тихом океане, — еще тише сказала Тоня.

— А на позапозапрошлом?

— Тоже об океане, только о каком — не помню. Забыла.

— Почему забыла?

— У меня память плохая.

— Это неуважительная причина, — заметила Стелла.

— Как это — «неуважительная»? — спросила Настя. — Почему?

— Потому что неуважительная.

Тут уж Катя не выдержала. Она вскочила с места.

— Уж если спрашиваешь, — сказала она, задыхаясь от возмущения, — спрашивай справедливо! Людмила Федоровна напомнила бы, о чем говорилось даже на прошлом уроке, а тебе еще зачем-то понадобилось вспомнить позапрошлые…

— Тише, Снегирева! — остановила ее Стелла. — Я тебя не вызывала.

— Ну так вызови!

— В другой раз.

— Другого раза не будет, — сказала Катя, села на свое место и решительно отвернулась к окну.

— Нарочно слабых учениц вызывает, — сказала она вполголоса. — Хороших труднее сбить.

Еще одна двойка появилась в Стеллиной тетрадке — против фамилии «Зайцева». Но Стелле и этого показалось мало. В скобках она приписала: «По неуважительной причине».

Видно, ей приятно было разыгрывать из себя учительницу, да еще такую строгую.

Играть в школу Катя и сама любила. Но сейчас ей было не до игры. Кому охота играть, когда на душе так грустно! Еще и Аня не выздоровела, а уже заболела Людмила Федоровна, да так опасно! Шутка ли — горло резать… Нет, играть не хотелось. Да это и не была игра. Не игра и не урок.

Только сейчас поняли девочки, как интересно было на уроках у Людмилы Федоровны. Каждый день в последнее время, даже каждый час, каждая минута приносили что-нибудь новое.

Кате и в голову не приходило раньше, что самая большая гора на земном шаре — это все равно что пылинка на мяче, а самая глубокая впадина — все равно что царапина на арбузе, и что на Южном полюсе вовсе не жарко, а очень холодно…

И вот теперь Людмилы Федоровны нет. Во всех классах по-прежнему идут уроки, а у них, в четвертом «А», все словно остановилось.

Так бывает, когда в пути, на маленьком полустанке, внезапно остановится скорый поезд. Мимо деловито проносятся другие поезда, а этот стоит, и неизвестно, когда двинется дальше…

Уже и Стелла не знала, что ей делать теперь — кого вызывать и что спрашивать.

Но тут, к счастью, вернулась Надежда Ивановна.

— Простите, девочки, — сказала она, — мне пришлось задержаться. Вера Александровна вызвала меня по очень важному делу. Оно касается вас…

— Нас?.. — Все так и впились глазами в Надежду Ивановну.

— Да, девочки. Вы же сами понимаете — Людмила Федоровна вернется не скоро, а вам нельзя долго оставаться без учительницы.

— Кто же у нас будет?

— Новая учительница, тоже очень хорошая.

— А может быть, Людмила Федоровна еще поправится?

— Конечно, она поправится. Но чем дольше она будет отдыхать, тем лучше для нее.

— И хуже для нас, — сказал кто-то.

Надежда Ивановна слегка нахмурилась:

— Ну а что вы без меня делали? Успели что-нибудь?

— Нет, — ответили девочки. — Ничего не успели.

— А надо было хоть что-нибудь успеть. Взяли бы да почитали какую-нибудь книжку. Или порисовали.

— Я спрашивала их, — немного смущенно сказала Стелла.

— Что спрашивала?

— То, что уже прошли…

Надежда Ивановна посмотрела вокруг и увидела по лицам девочек, что они не очень довольны Стеллиным уроком.

— Спрашивать — это не такое простое дело, — сказала она. — Иной раз потрудней, чем отвечать.

Стелла опустила глаза и слегка покраснела. Но Надежда Ивановна этого как будто не заметила.

— Ну, ничего! — сказала она успокоительно. — Сейчас у вас будет рукоделие, потом английский. Все пойдет своим порядком.

— А завтра приходить?

— Конечно, приходите. Обязательно. Завтра у вас — пение, физкультура.

— А уроки кто нам задаст? Вы, Надежда Ивановна?

— Да, я. Леночка, дай-ка мне сюда твои книжки.

Надежда Ивановна села за стол и, перебирая страницы учебников, стала говорить девочкам, что им прочесть, что переписать и какую решить задачу.

Лучшее название

На следующий день в классе было так же неуютно, как и накануне. Все было как будто в порядке: класс проветрен, доска протерта начисто, мел приготовлен. Но не хватало чего-то самого важного и главного — будто хозяйка ушла из дому.

В других классах двери уже закрылись, стало тихо, и только в четвертом «А» дверь все еще стояла распахнутая, точно поджидая кого-то. Девочки поминутно выбегали на цыпочках за порог, чтобы поскорей узнать, придет ли к ним опять Надежда Ивановна или, может быть, уже явилась новая учительница. Какая она? Старая или молодая? Добрая или строгая? Никто ничего не знал, но все были уверены, что она будет, конечно, хуже Людмилы Федоровны.

— Ой, идет! — вдруг пронеслось по классу.

Катя вместе с другими выглянула за дверь, но в конце коридора показалась не учительница, а какая-то стриженая длинноногая девочка с сумкой в руках…

— Аня!..

Аня — это и в самом деле была она — вбежала в класс и, бросив сумку на парту, принялась по очереди здороваться с подругами. Ее обступили со всех сторон. Кто мерился с ней ростом, кто проводил ладонью по ее стриженой голове, кто просто тормошил, прыгая возле и приговаривая: «Ой, Анечка вернулась!»

— Катя, — сказала наконец Аня, освободившись от дружеских объятий, — ты, значит, не сердишься на меня? Нисколько-нисколько? А я, знаешь, простить себе не могла, что вела себя тогда так глупо. Но ведь я сама не знала, что уже заболела. Мне все казалось, что меня обижают, не любят, а это было просто от болезни.

— Да что ты, Анечка! — говорила Катя. — Я так и поняла. И Наташа тоже.

— Нет, вы не знаете, — сказала Аня, прижимая оба кулака к груди и обращаясь сразу к Наташе и Кате, — нет, вы не знаете!.. У меня тогда все так запуталось! Если бы меня не взяли в больницу, я бы могла все распутать, поправить в тот же самый день. Или хоть на другой день. В школу бы пришла и все объяснила бы. А вот когда я заболела и меня в больницу забрали, да еще в заразное отделение, — тут уж я ничего не могла сделать. Хотела вам письмо написать — говорят: нельзя. Хотела, чтобы кто-нибудь ко мне пришел, — опять: нельзя. Все нельзя да нельзя! Хорошо еще, что вы сами догадались мне письмо написать!.. Разворачиваю посылочку — и вдруг на колени мне падает твоя Дюймовочка, Наташа. Я сразу поняла, что вы не сердитесь, и так обрадовалась, так обрадовалась! Только одно досадно — обратно ее уж не выпустили, твою Дюймовочку. Такое отделение!

— Да я уж знаю, — спокойно ответила Наташа. — Из этого отделения ни книжек, ни игрушек не отдают. Ну что ж, пусть себе наша Дюймовочка так и будет больничной куклой — недаром ей моя мама вместо платья белый халатик сшила. Достанется она какой-нибудь другой девочке, потом третьей…

Аня улыбнулась.

— Уже досталась, — сказала она. — Одной маленькой девчушке, первокласснице. Я дала ей поиграть, а она как взяла, так потом из рук ее и не выпускала. Только ни за что не хочет называть твою куколку Дюймовочкой. Ты уж извини, Наташа, теперь ее Люсей зовут.

— Все равно. Люсей так Люсей!

— Постойте, девочки, — вдруг сказала Аня, оглядываясь по сторонам. — А почему у нас урок пустой? Я уж думала, что опоздаю, а Людмилы Федоровны еще нет…

— И не будет, — сказала Клава Киселева, потряхивая бантами.

— Как это — «не будет»?

— Заболела. А вместо нее придет другая учительница. Новая.

— Ой, девочки! — Аня грустно покачала головой. — Как же так? А я-то думала — все будет, как прежде. И вас увижу и Людмилу Федоровну…

— Нет, теперь все по-другому, — серьезно сказала Валя Ёлкина.

Как раз в эту минуту кто-то легко, почти неслышно ступая, прошел по коридору, и на пороге класса появилась Надежда Ивановна. Она строго посмотрела по сторонам и спросила:

— Что у вас тут за шум? В других классах уроки идут…

— Надежда Ивановна, Аня выздоровела!.. Аня Лебедева вернулась!.. — заговорили все разом.

— Ну, очень хорошо. Здравствуй, Анечка!

Надежда Ивановна улыбнулась, и ее большие карие глаза, которые только что казались такими темными и серьезными, даже как будто посветлели.

— А шуметь все-таки не следует. Завтра у вас будет новая учительница. Мы ждали ее сегодня, но придется подождать еще денек. А пока стройтесь и потихоньку идите в зал. У вас будет урок пения.

— Пения?

Девочки очень удивились. Пение у них всегда бывало последним уроком, а первым — никогда. И, кроме того, уж если из-за болезни Людмилы Федоровны отменили урок арифметики и русского письменного, так неужели же после этого можно петь? Но они все-таки пели и даже разучили довольно веселую песню: «В саду ягода-малинка, калинка моя».

На втором уроке, когда по расписанию должна была быть арифметика, в класс вошла вожатая Оля и сказала:

— Девочки, второго урока у вас не будет. А третий — физкультура.

— А что мы будем делать сейчас? Надежда Ивановна придет?

— Нет. С вами останусь я.

— Тоже спрашивать будешь? — сказала Настя задорно.

Оля усмехнулась, а Стелла искоса посмотрела на Настю. По Настиному вопросу она поняла, что Оля уже все знает от своей младшей сестры.

— Нет, — сказала Оля, — спрашивать вас будет ваша новая учительница, а мы с вами займемся нашими пионерскими делами.

Она осторожно поправила свою прическу (наверно, для того чтобы казаться постарше, она сегодня подобрала свои толстые косы и уложила их на затылке кренделем), тряхнула головой и подошла к столу.

— А сегодня Аня пришла из больницы, — сказала Валя Ёлкина.

Оля поглядела в ту сторону, куда повернулись все девочки.

— Ну вот и хорошо, Анечка, — сказала Оля. — Да тебя прямо не узнать. Настоящий мальчишка!.. Так вот, девочки, нам пора выпустить отрядную газету, а у нас еще ничего не готово, нет даже названия. Сейчас весь отряд в сборе, и мы можем все вместе придумать это название. Только помните, оно должно быть короткое, звучное, простое и должно выражать самое главное. Понятно?

— Попятно, — не совсем уверенно отозвался кто-то.

— Ну вот. Подумайте и скажите, что вы предлагаете.

В классе стало тихо.

Оля раза два прошлась по классу, потом присела на минуту у стола.

— Ну что, девочки?

Все молчали.

— Я не тороплю. Думайте, думайте.

Она подошла к окошку и несколько минут постояла, глядя на школьный двор.

А за спиной у нее тем временем началось какое-то легкое движение, шорох, шепот…

Оля обернулась:

— Ну, придумали? Кто хочет сказать? Лена Ипполитова, ты у нас редактор, скажи первая ты.

Лена поднялась с места, поправляя на своем маленьком носу большие очки.

— Я придумала два названия. Только они, кажется, не подходят…

— Почему же? Посмотрим.

— Первое: «Пионерки», — неуверенно сказала Лена и тут же возразила сама себе: — Но ведь есть журнал «Пионер», и «Пионерскую правду» все называют «Пионеркой». Будет очень похоже.

— Да, да, — заговорили все разом. — Очень похоже! Не годится.

— Ну а второе название? — спросила Оля.

— Второе — «Звезда».

Это название всем понравилось.

— Красиво! — сказала Зоя Алиева. — Пусть так и будет. Хорошо, Оля?

— Такое название тоже есть. Журнал для взрослых, — сказала, не поднимаясь с места, Стелла Кузьминская.

Оля кивнула головой:

— Да, есть. Подумаем еще.

— Ну и что ж, что есть? — крикнула Валя Ёлкина. — Пускай у больших будет «Звезда», а у нас «Звездочка».

— Нет, не годится. Это уж очень для маленьких.

— А если так назвать: «Отличницы» или «Лучший класс»? — предложила Зоя.

— Нет, — подумав, ответила Настя. — Какие же мы отличницы? У нас и троечниц довольно много, да и двоечницы водятся. А уж «Лучший класс» совсем не подходит. Что ж ты думаешь, Зоя, лучше нас никого нет?

Зоя покраснела.

— Совсем не так думаю. Я думаю, что надо стараться быть самым хорошим классом.

— Значит, так и надо сказать.

— А как же это сказать?

Настенька задумалась:

— Не знаю… Может быть, «Вперед, за хорошую учебу!»

— Лена Ипполитова! — вызвала Оля. — Подойди к доске и записывай все названия, какие предлагают. Бывает, что название-то и неудачное, а наведет на хорошую мысль.

Лена вышла к доске и начала аккуратно записывать все названия: «Будущая жизнь», «Все вместе», «Салют», «Ступенька за ступенькой», «Учеба и отдых»…

— Нет, девочки, — сказала Ира Ладыгина. — Это все как-то скучно. Назовем газету «Кузнечик» или просто «Скакалка»!

Все с удивлением переглянулись. Кто-то засмеялся.

— Как же так? — сказала Лена. — Ведь название должно выражать самое главное, и вдруг — «Кузнечик»!

— А как же у больших есть журнал «Крокодил»? И очень даже интересный.

— Можно мне? — Катя подняла руку.

— Говори, Катюша.

— Я вот что думаю, — медленно сказала Катя, склонив голову набок и накручивая, по обыкновению, кончик косы на палец. — «Кузнечик» — хорошее название. Только оно подходит для веселого журнала, а не для газеты. Ведь тут мы будем писать и про школьные дела, и про учебу, и про все самое главное. А вот если бы в конце газеты у нас был такой отдел — смешной, с разными шутками и карикатурами, вроде приложения, — его хорошо было бы назвать «Кузнечик».

— Верно, — согласилась Оля. — Давайте так и сделаем. Запиши, Лена.

Лена аккуратно записала:

«Кузнечик» — веселый отдел».

Но тут с места поднялась Настя.

— Что ж это получается? — сказала она, разводя руками.

И Оля невольно улыбнулась. Точно так же говорит и разводит руками их бабушка.

— Что же это получается? Для приложения название есть, а для газеты нету.

— Не все сразу, — суховато ответила Оля, но лицо у нее сделалось озабоченным. Она привыкла прислушиваться к тому, что говорит ее маленькая сестренка. Да и не она одна. Все в семье Егоровых знали, что десятилетняя Настенька — рассудительный, серьезный человек. Даром слова не скажет. А уж что скажет, то и сделает.

«На меньшую нашу, — говорила часто бабушка, — как на каменную гору положиться можно».

Оля иной раз даже подшучивала над сестрой: «Ну ты, каменная гора!»

Но в душе она знала, что в Настеньке есть что-то, чего в ней самой не хватает: спокойная неторопливость, уменье не заботиться слишком о том, что подумают и скажут о ней другие, и какая-то, редкая даже для взрослых, проницательность. Сама Оля каждый год увлекалась новой подругой, без конца рассказывала о ней, расхваливала на все лады. Дома только и слышали: «Тося, Тося, Тося» или «Зиночка, Зиночка, Зиночка»…

А Настя, бывало, посмотрит и сразу скажет: «Эта твоя черненькая — умная и простая. А та — с локонами — просто фасон держит».

«Да она же не завивается! — с раздражением говорит Оля. — У нее от природы волосы красивые».

Настя только пожимает плечами:

«А я и не говорю, что она завивается. Я только говорю, что тебе с ней скоро надоест».

И в самом деле, через месяц Оле уже не о чем было говорить с кудрявой красавицей.

Зная все это — может быть, даже не столько зная, сколько чувствуя, — Оля во время собрания искоса поглядывала на младшую сестру. Не то чтобы она искала у нее одобрения, но по ее лицу, словно по барометру, следила за тем, все ли в порядке. Ведь и теперь она была, пожалуй, права, Настенька. Сначала надо сделать главное дело, а потом заботиться о приложениях и прибавлениях.

— Ну, девочки, кто еще хочет сказать?

Лена Ипполитова положила на полочку мел и, вытирая пальцы, задумчиво сказала:

— Отчего это так получается, что все самые хорошие названия уже придуманы? Вот я хотела предложить «Дружные ребята», потому что наш класс не очень-то дружный, а было бы хорошо, если бы мы крепче дружили. Да вот и такое название уже есть.

Стелла Кузьминская насмешливо фыркнула и отвернулась к окну.

Этот смешок почему-то ужасно задел Олю. С самого начала собрания она следила за Стеллой. Ей хотелось знать, как будет вести себя эта девочка, прекрасная ученица, пятерочница, которую она, Оля, довольно-таки опрометчиво выдвинула в председатели совета отряда.

За все время Стелла не предложила ни одного названия. Только однажды она вставила свое словцо: напомнила, что журнал с названием «Звезда» уже есть. Зато каждое предложение ее подруг вызывало легкую усмешку на ее красивом личике. Она слегка пожимала плечами, морщилась, презрительно выпячивала нижнюю губу.

Оля видела это, и ее досада на себя и на Стеллу становилась все сильнее.

Стараясь говорить как можно спокойнее, она повернулась к Стелле:

— Ты, кажется, что-то хочешь сказать, Кузьминская?

Стелла удивленно поглядела на нее:

— Нет.

Оле очень хотелось вызвать Стеллу на разговор, но в это время Катя опять подняла руку:

— Оля, можно мне предложить?

— Да, да, говори.

— Мне кажется, — начала Катя, — Лена очень правильно сказала: нам непременно надо стать дружнее. В прошлом году мы очень часто ссорились, да и в этом году случалось. И, по-моему, для нас самое главное — наладить хорошую пионерскую дружбу. Вот я и подумала: а что, если так и назвать газету — «Пионерская дружба»?

— Верно, — сказала Настенька. — Чего там еще голову ломать! Хорошее название.

— Хорошее, хорошее!.. Подходит!.. — заговорили все разом.

— Ну что ж, — сказала Оля, — как будто название выбрали. Кому нравится, поднимите руки.

Все живо подняли. Только Стелла подняла руку вяло, как-то нехотя, и сейчас же опустила. Потом опять подняла, но лениво и небрежно. Даже нельзя было понять толком, голосует она за это название или нет.

Оля, прищурившись, посмотрела в ее сторону:

— Ну а ты, Кузьминская, за или против? То поднимаешь руку, то опускаешь.

Стелла пожала плечами:

— А я ни за, ни против… Уж очень это название какое-то такое… обыкновенное.

— А тебе еще какое нужно? — крикнула с места Ира Ладыгина. — Подумаешь, «обыкновенное»! Сама-то ты уж очень необыкновенная.

— Тише, Ира! — сказала Оля, невольно взглянув на Стеллину необыкновенную сумку, лежавшую на парте, и на ее какой-то особенно нарядный передник.

Она вышла на середину класса и сказала спокойно:

— Девочки! У нас еще есть время. Если кто-нибудь не согласен с предложением Кати, можно поспорить, предложить другое название. Ну-ка, Стелла, мы ждем.

Но Стелла, видимо, не собиралась спорить и воевать.

— Пусть называют газету как хотят, — процедила она обиженно. — Я не редактор. Какое мне дело…

Тут уж загудел весь класс:

— Не редактор, а председатель отряда! Председателю до всего должно быть дело.

А кто-то из середины класса добавил:

— Только умеешь учительницу из себя разыгрывать!

Оля подняла руку:

— Тише, девочки! — и опять повернулась к Стелле. — Вот что, Кузьминская: это ты, конечно, сказала не подумавши. Как же так? Решается общее дело. Всем интересно, тебе одной все равно. Не может этого быть. Просто ты, должно быть, не совсем довольна предложениями своих подруг, у тебя, наверно, есть получше. Я ведь заметила, что ты посмеивалась, когда говорили другие. Ну, смело! Выкладывай, что ты придумала. Нам всем очень интересно послушать.

Стелла испуганными глазами посмотрела на Олю и уставилась себе под ноги.

— Ну?..

Стелла молчала.

Она чувствовала на себе насмешливые, выжидающие взгляды одноклассниц, и багровая краска заливала ее щеки.

— Ага, — сказала Валя Ёлкина, — смеяться над другими легче, чем самой придумывать!

Стелла прикусила губу и отвернулась.

«Это ты у меня надолго запомнишь», — с удовлетворением подумала Оля и краешком глаза посмотрела на сестру.

Настенька ответила ей одобрительным и даже каким-то удивленным взглядом, и это заставило Олю гордо и радостно улыбнуться.

Но она сейчас же подавила улыбку и сказала серьезно:

— Ну, значит, новых и лучших предложений у нас нет. Садись, Кузьминская. Газета нашего отряда будет называться: «Пионерская дружба».

Анна Сергеевна

— Здравствуйте, девочки, я — ваша новая учительница. Зовут меня Анна Сергеевна.

Так сказала новая учительница, войдя в класс.

Все встали.

— Садитесь, девочки, — сказала Анна Сергеевна.

Новая учительница была намного старше Людмилы Федоровны. Высокая, худая, в больших очках, с двумя резкими, глубокими морщинами между бровями, она казалась хмурой и суровой. Здороваясь с классом, она слегка улыбнулась, и от этого возле губ у нее тоже появились две морщинки, а глаза остались такими же строгими и суровыми. Держалась она как-то чересчур прямо. Гладкие темные волосы с проседью были крепко-накрепко стянуты на затылке в тугой маленький узелок.

Новая учительница положила на стол классный журнал и большой, туго набитый портфель и пошла по рядам. Внимательно всматриваясь в лица и спрашивая у девочек их имена и фамилии, Анна Сергеевна что-то отмечала в своей записной книжечке.

— Та-ак, та-ак, — говорила она протяжно, переходя от парты к парте. — Егорова Анастасия, Ёлкина Валентина. Киселева Клавдия…

Людмила Федоровна никогда не называла девочек полными именами, а всегда уменьшительными, по-домашнему: Клава, Валя, Настя.

И, должно быть, от непривычки, называя свое полное имя, девочки смущались и опускали глаза.

Дойдя до Лебедевой Анны, Анна Сергеевна на минутку задержалась и, поглядев на стриженые Анины волосы и на ее похудевшее лицо, спросила:

— Ты болела недавно?

— Да, — чуть слышно ответила Аня. — Скарлатиной.

— Значит, много пропустила?

— Да.

— Придется догонять, — сказала Анна Сергеевна и пошла дальше.

Ах, совсем, совсем по-другому встретила бы вернувшуюся после болезни Аню милая Людмила Федоровна!

Девочки невольно переглянулись. Анна Сергеевна заметила это. Она чуть-чуть улыбнулась и спокойно продолжала свой обход, терпеливо переспрашивая, если сразу не могла расслышать имя или фамилию.

Обойдя все парты, Анна Сергеевна сказала ровным и твердым голосом:

— Девочки! Нам с вами придется в этом году очень серьезно поработать. Мы должны помнить, что весной у нас — экзамены.

Класс встрепенулся. Поднялось несколько рук.

— А разве Людмила Федоровна не вернется к нам до экзаменов? — спросила Ира Ладыгина, встав с места.

— К сожалению, в этом году, скорее всего, нет, — все так же спокойно ответила Анна Сергеевна.

«В этом году»! — с ужасом подумала Катя. — А ведь в будущем году и наверно уже ее у нас не будет. Мы перейдем в пятый класс, а там все учителя будут другие. По всем предметам!»

И Катя с такой нескрываемой обидой посмотрела на Анну Сергеевну, как будто новая учительница была виновата и в болезни Людмилы Федоровны, и в том, что в пятом классе все учителя будут другие.

Анна Сергеевна поняла, что тревожит девочек.

— Ничего не поделаешь, — разводя руками, сказала она. — Если вы любите вашу учительницу, вы должны хотеть, чтобы она совсем выздоровела, а для этого ей нужно как следует отдохнуть. Вы же не маленькие и должны это понимать.

Анна Сергеевна села у стола, раскрыла свой толстый портфель и, достав учебную книгу, принялась ее перелистывать.

А тем временем девочки смотрели на нее, приглядывались и невольно сравнивали ее с Людмилой Федоровной.

Новая учительница ничем, ну решительно ничем не походила на их молодую, красивую и ласковую Людмилу Федоровну.

«Строгая, сердитая», — думали девочки.

А между тем, поворачивая концами пальцев страницы, Анна Сергеевна тоже всматривалась в лица своих новых учениц, всматривалась так, словно хотела каждую из них тут же, сразу, понять и запомнить. Ее чуть прищуренные, близорукие глаза казались при этом недоверчивыми, даже сердитыми.

Но девочки и не догадывались о том, что думала и чувствовала в это время высокая пожилая женщина, поневоле занявшая место Людмилы Федоровны. Они не знали, что она отлично поняла или, вернее, почувствовала, как ее встречает класс. По выражению лиц, по шороху, по топоту она сразу же заметила, что все они сравнивают ее мысленно с их прежней учительницей.

Да, у нее не было счастливого уменья расположить к себе с первой встречи одной только улыбкой, звонким голосом, живостью, молодостью.

Это не смущало ее. Она знала, что постепенно, изо дня в день, — трудом, заботой, вниманием, умением — завоюет свой класс.

И все-таки ей было чуть-чуть грустно. Грустно чувствовать эту ничем не заслуженную, чуть ли не враждебную настороженность.

«Ну, ничего! — подумала Анна Сергеевна. — Надо начинать».

Она заглянула в свою записную книжечку и спокойно, как будто ничего особенного не заметила, сказала:

— Сегодня у нас по расписанию первый урок — грамматика. Повторим то, что вы уже учили. Ну-ка, скажи мне ты — твоя фамилия, кажется, Ипполитова? Что вы прошли по грамматике?

Лена тихонько откинула крышку парты и встала.

— Мы прошли, — начала она совсем не так смело и уверенно, как отвечала обычно Людмиле Федоровне, — корни, приставки, суффиксы и окончания. А также ударные и безударные гласные.

— Так, — сказала Анна Сергеевна. — Иди к доске.

Лена подошла. Все притихли в ожидании.

«Хорошо, что Лену вызвали первую, — подумала Катя. — Она-то все знает назубок!»

Но Лена, всегда такая спокойная и уверенная, сейчас робко переступала с ноги на ногу и оглядывалась на подруг.

— Напиши, — сказала Анна Сергеевна, — такое предложение: «Журавли летели над морем и видели на нем большие корабли и маленькие лодочки с белыми парусами».

Лена принялась писать, постукивая мелом, но строчки у нее пошли вкривь и вкось и на концах так высоко забрались вверх, словно это были не буквы, а те самые журавли, которые летели над морем. И когда Анна Сергеевна попросила Лену подчеркнуть безударные гласные в корнях слов и объяснить их правописание, Лена подчеркнула не безударные, а ударные.

— Что ж это ты? — спросила Анна Сергеевна. — Посмотри внимательно, какие это гласные.

По классу пробежал шумок:

— Она знает!.. Знает!..

Анна Сергеевна подняла руку:

— Тише. Если знает, тем лучше.

Лена уже заметила свою ошибку, быстро стерла написанное и принялась писать все заново. И опять по доске разлетелись белые журавли.

Все в классе понимали, что Лена волнуется. И на самом деле, она волновалась все больше. Ей пришло в голову, что Анна Сергеевна приняла ее за слабую ученицу и что теперь уже всегда будет о ней так думать. Подчеркнув то, что требуется, Лена уже хотела положить на место мел, но Анна Сергеевна еще не отпустила ее.

— Скажи мне, пожалуйста, как можно проверить, правильно ли у тебя написаны безударные гласные в корнях слов: «журавли летели»?

Лена задумалась. Еще немножко — каких-нибудь полминуты, даже меньше, — и она, конечно, ответила бы, что у нее написано все правильно, и объяснила бы, что для безударного «а» в слове «журавли» проверочным словом служит «журавль», а для безударного «е» в слове «летели» такое проверочное слово — «полет», но в это время до нее и до Анны Сергеевны отчетливо донеслась подсказка…

Лена покраснела. Этого еще не хватало! Теперь Анна Сергеевна уж наверно подумает, что Лена — самая настоящая тупица, которую только подсказкой и можно выручить.

— В чем дело? — спросила Анна Сергеевна у Зои Алиевой, сидящей на одной из первых парт, хотя подсказывал кто-то другой, а не Зоя.

— Анна Сергеевна, — начала Зоя, поглядывая на учительницу своими блестящими черными глазами, — Ипполитова у нас отличница, она всегда все знает.

Анна Сергеевна как будто не удивилась.

— Охотно верю, что она всегда отвечает отлично, — сказала она спокойно. — Но сейчас Ипполитова ответила не слишком хорошо. На тройку.

Класс прямо ахнул:

— На тройку!

— Ипполитова — на тройку?!

Все были поражены. Никто не помнил случая, чтобы Лена Ипполитова получила когда-нибудь четверку, не то что тройку! С парты на парту пошло перешептыванье:

— Да ведь она не сделала ни одной ошибки.

— Написала все правильно. Только подчеркнула неверно, да и то нечаянно! И ведь она почти все исправила.

В классе с каждой минутой становилось все неспокойнее.

Наконец Лена пошла на место. Она была красная, расстроенная, хотя Анна Сергеевна на первый раз пощадила ее, поставив отметку не в журнал, а в свою записную книжечку, да притом и не тройку, а вопросительный знак.

Теперь у доски стояла Валя Ёлкина. Она тоже сбивалась и путалась.

Всякий раз, когда Валя делала ошибку, Аня оборачивалась и смотрела на Катю то с тревожным недоумением, то с негодованием. Она как будто хотела сказать: «А все это потому, что спрашивает не Людмила Федоровна, а эта новая!..»

Катя пожимала плечами, отводила глаза, но на душе у нее было тревожно. Подумать только — Лене Ипполитовой тройка! Если уж Лене тройка, то что же будет с остальными?! И, главное, по какому предмету? По русскому языку!

Людмила Федоровна всегда говорила, что по русскому Лена и она, Катя, самые лучшие ее ученицы.

Еще так недавно Катя, бывало, дождаться не могла этого урока. Она любила не только читать, рассказывать, говорить наизусть стихи, но даже заниматься грамматикой, — а уж это у них в классе мало кто любил.

Кате нравилось следить за тем, как меняется смысл слова из-за какой-нибудь маленькой приставочки. Она со вкусом придумывала примеры на разные правила и подыскивала проверочные слова для безударных гласных так весело, словно это был не урок, а игра в слова. Ей и правила-то учить почти не приходилось. Они как-то запоминались сами собой.

Но сейчас от волнения, которое охватило весь класс, Кате казалось, что и она тоже начала бы путаться, если бы стояла у доски и видела устремленный на себя строгий взгляд новой учительницы.

— А теперь, девочки, — сказала Анна Сергеевна, отослав наконец на место Валю Ёлкину, — придумайте сами слова с ударными и безударными гласными.

Девочки стали перешептываться.

— Только не советоваться, — остановила их Анна Сергеевна, — Мне же интересно знать, как вы усвоили то, что прошли.

«Как усвоили»! — с горечью подумала Катя. — Теперь уж не нас проверяет, а Людмилу Федоровну!»

Должно быть, и Ане пришла в голову та же мысль. Она опять обернулась и посмотрела на Катю. Но Анна Сергеевна сразу же заметила это и сделала замечание обеим — и ей и Кате:

— Девочки на первой и второй парте!

— Мы не разговариваем, — обиженно протянула Аня.

— Необязательно разговаривать, — сказала Анна Сергеевна. — Вы переглядываетесь.

«Ишь какая, — подумала Катя. — И переглянуться не даст».

И ей еще тяжелее стало оттого, что какая-то всем чужая, неизвестно откуда появившаяся Анна Сергеевна уже наводит в классе свои порядки. И Катя поняла: захочет класс или не захочет, а эта суровая учительница поставит на своем, и все будет делаться по ее воле. Так и вышло. Подумав немного, девочки уже отвечали, какие слова они придумали и какие в этих словах ударные гласные и безударные.

Катя уже не могла остаться в стороне и тоже начала придумывать. По обыкновению, она придумывала быстро и хорошо. Анна Сергеевна три раза спрашивала ее и все три раза одобрительно кивнула головой, а под конец даже похвалила: «Так. Очень толково!»

Кате это было приятно и в то же время как-то неловко перед Леной и Валей, которых Анна Сергеевна, как ей казалось, несправедливо обидела. Ей даже хотелось, чтобы Анна Сергеевна и к ней была так же придирчива и сурова.

«А все-таки она злющая», — написала Катя и придвинула листок Наташе.

«Посмотрим, может быть на втором уроке она будет немножко добрее», — ответила на том же листке Наташа.

Катя разорвала под партой листок и подумала:

«Да, конечно, Наташа не так огорчена, как мы все. Она Людмилу Федоровну почти что не знала, какой-нибудь месяц у нее проучилась…»

Но и на втором уроке — это была история — оказалось, что новая учительница такая же строгая и требовательная. Она вызвала Настю Егорову, и даже бойкий Настин ответ показался ей недостаточно полным и точным.

На душе у Кати стало еще беспокойнее.

«Это бы еще ничего, что строгая, — думала она, — если бы справедливо спрашивала. А то несправедливо. Не угодишь! Лене Ипполитовой — тройка. Наверно, и Насте не больше».

— Ты хочешь что-то сказать? — спросила Анна Сергеевна Катю, заметив, что она как-то особенно возбуждена и встревожена.

Катя встала, не зная еще, что она скажет. Встала просто потому, что нельзя же сидеть, когда с тобой говорит учитель!

— Ну в чем дело? Чем ты недовольна, Снегирева?

И тут Кате показалось вдруг, что ей будет легче, если она выскажет Анне Сергеевне то, что ее мучило. И, не успев обдумать, что и как сказать, Катя выпалила:

— Несправедливо!

— Я тебя не понимаю, Снегирева, — сказала Анна Сергеевна сдержанно. — Что именно несправедливо?

— Все…

Пораженная, подавленная собственной дерзостью, Катя опустила голову и почувствовала, как кровь заливает ей щеки. Нет, ей не стало легче оттого, что она сказала. Ей стало гораздо тяжелее.

— Садись, — произнесла Анна Сергеевна спокойным, глуховатым голосом. — И в другой раз, прежде чем говорить, подумай.

Катя села на место.

«Что это я? — с ужасом поняла она. — Сделала замечание учительнице!»

И ей вспомнилась одна из бабушкиных пословиц: «Слово не воробей, вылетит — не поймаешь».

А Наташа шепнула ей с укором:

— Ой, Катя, зачем ты так!

Катя и сама не могла бы сейчас ответить зачем. Как она расскажет об этом дома? Мама просто не поверит, что ее Катя могла так обидеть старого человека, учительницу! А бабушке и Тане рассказывать и совсем нельзя.

Катя с невольной тревогой посмотрела на Настю. Настя отвела глаза и поморщилась, как будто ей было неприятно. Катя поняла, что Настя ее осуждает. Только Ира Ладыгина была, видимо, очень довольна происшествием. Она кивала Кате, подмигивала, что-то шептала беззвучно, одними губами.

Когда прозвенел звонок на перемену и Катя, мрачная, подавленная, подошла к окну коридора и принялась пристально смотреть во двор, для того чтобы не разговаривать с девочками, Ира подбежала к ней и закричала весело и уверенно:

— Ты у нас молодчина, Катюшка! Очень хорошо сказала.

Катя обернулась:

— А я боюсь, что плохо…

— Глупая! Я же видела, что она прямо позеленела, когда с тобой разговаривала.

— Нy и что?

— А то, что если ей у нас не понравится, она уйдет. А мы уж как-нибудь побудем одни, пока не выздоровеет Людмила Федоровна.

Катя с сомнением покачала головой. То, что поддерживала и утешала ее одна только озорная Ира Ладыгина, лишний раз подтверждало, что она, должно быть, поступила не так, как надо. Но утешения очень хотелось, и, глядя, как веселые воробьи беззаботно прыгают за стеклом по карнизу, Катя подумала:

«А может быть, и вправду лучше будет, если Анне Сергеевне у нас не понравится?»

Все же Катя решила вести себя на уроке тихо и спокойно. Уж очень виноватой чувствовала она себя, чтобы затевать что-нибудь.

Однако оттого ли, что все уже были слишком взбудоражены, или оттого, что кое-кто и на самом деле вздумал шуметь нарочно, но и на следующем — последнем — уроке шум не только не утих, а еще больше усилился. На одних вдруг напал кашель, словно они внезапно простудились, другие шептались между собой.

У доски теперь стояла Зоя Алиева и записывала условия задачи. Обернувшись к классу, Анна Сергеевна остановила на нем долгий, пристальный взгляд. Можно было подумать, что вот-вот она закричит, стукнет по столу. Но Анна Сергеевна все так же спокойно, словно застыв на месте, смотрела на свой новый класс и ждала.

Постепенно шум стал утихать. И тогда Анна Сергеевна сказала негромко, но твердо:

— Кто-то мешает нам работать. Пусть те, которые не хотят учиться, немедленно выйдут из класса.

Никто не шевельнулся.

— Я жду, — снова сказала Анна Сергеевна, ухватившись обеими руками за край стола, и девочки заметили, что руки у нее слегка дрожат.

Стало еще тише.

— Успокоились? — спросила Анна Сергеевна. — Вот и хорошо. Давно бы так.

И Анна Сергеевна опять обернулась к Зое, стоявшей с виноватым видом у доски. Зоя поглядывала на своих подруг и хмурилась. Должно быть, ей, старосте класса и члену совета отряда, было очень стыдно за свой класс, за свой отряд, который она видела сейчас издали, со стороны, как бы глазами Анны Сергеевны. Зоя делала знаки Стелле — чего, мол, ты смотришь? Ты же председатель совета отряда! Но Стелла будто и не понимала, чего от нее хочет Зоя…

После урока все опять высыпали в коридор. Анна Сергеевна широко распахнула окна, и девочки окончательно поняли, что теперь это ее класс и что она в нем не гостья.

Справедливо или несправедливо?

Катя шла из школы домой одна. Наташа и Аня целых четверть часа топтались у дверей, дожидаясь ее, но Катя нарочно долго перешнуровывала ботинки, потом перекладывала книги… Наконец она сердито посмотрела на подруг и сказала:

— Не ждите, я еще не скоро…

Девочки переглянулись и ушли без нее.

Кате хотелось побыть одной и на ходу разобраться в том, что сегодня случилось. А что же все-таки случилось?

Она прямо и честно сказала Анне Сергеевне то, что думала. Ничего плохого в этом нет. Наверно, все девочки думали то же самое. Только никто не посмел сказать, а вот она посмела. Да, но почему же ей теперь так неприятно, если она поступила честно и смело?

Катя даже остановилась на секунду, ковыряя носком ботинка песок на дорожке бульвара. Когда человек поступает хорошо, ему не бывает тяжело и стыдно. Значит, она поступила не так уж хорошо? Да, кажется… Ну а что же было нехорошего? Конечно, ученицы не должны делать замечания учительнице, младшие — старшим. Вдруг бы она, Катя, сделала замечание папе? Нет, даже и представить себе нельзя.

Ну а все-таки, если кто-нибудь поступает несправедливо, надо об этом сказать или не надо? Конечно, надо! Иначе было бы нечестно. Человек обидел другого зря, несправедливо, и пусть знает, что все кругом это видят… Так-то так, но что же было несправедливого? Лене Ипполитовой поставили тройку. Положим, не тройку, а вопросительный знак. Но это тоже очень неприятно. Лена — отличница и всегда все очень хорошо знает.

А сегодня? Сегодня она и вправду отвечала неважно. Подчеркнула все неверно и писала ужасно криво. И что-то мямлила насчет безударных гласных, пока ей не подсказали. Так что Анна Сергеевна никак не могла догадаться, что Лена круглая отличница. И все-таки она ей поставила не тройку, а вопросительный знак. И даже не в журнал, а в книжечку. Значит, решила подождать и проверить. Что ж тут несправедливого?

Катя тяжело вздохнула и медленно побрела дальше, размахивая сумкой. Сумка вдруг показалась ей почему-то очень тяжелой.

А потом на уроке истории… Настенька тоже отвечала не так уж хорошо. Забыла, в каком году было Ледовое побоище… Анна Сергеевна раза три задавала ей наводящие вопросы. Что бы сказала Людмила Федоровна, если бы Настя ей так ответила? Значит, и тут не было ничего несправедливого?

Катя даже зажмурилась от стыда.

«Выходит, что это вовсе не Анна Сергеевна была неправа, а я? Конечно, я! Выскочила тоже! «Несправедливо». Нашлась умница! Одна из всего класса! Обидела старую учительницу ни за что ни про что. Большим тоже, наверно, бывает обидно, когда с ними обращаются несправедливо. Только они виду не показывают».

И Катя представила себе, как Анна Сергеевна, обиженная, грустная, входит после уроков в учительскую. Ее спрашивают: «Как вам понравились ваши новые ученицы?» — «Ужасный класс, — отвечает Анна Сергеевна. — Особенно одна девочка — худенькая, со светлыми косами. Снегирева, кажется? Такая дерзкая, невоспитанная». — «Не понимаю, что с ней стало, — говорит Надежда Ивановна. — Прежде она вела себя хорошо».

И вот завтра Катю вызывают в пионерскую комнату, а потом к директору. И начинается, и начинается… Вызовут, конечно, и маму… А что мама тут может сказать? Действительно, ужасно нехорошо получилось. Что же делать? Что делать?

Извиниться? Как? Перед всем классом? Но извиняться было для Кати самым трудным делом. Даже у мамы Катя не могла попросить прощения, когда бывала виновата, а чаще писала на бумажке: «Мамочка, дорогая, пожалуйста, прости, я больше никогда не буду!» — и подсовывала маме записочку под чертежную бумагу на ее столе. А сама пряталась где-нибудь в сторонке и следила издали за выражением маминого лица… А теперь нужно было громко, во всеуслышание, сказать чужому, почти незнакомому человеку: «Простите, я больше никогда не буду!» Ох, как это трудно…

— Бабушка, мама дома? — спросила Катя, тихонько входя в переднюю.

— На фабрику поехала. А ты что это какая-то не своя?

— Ничего, бабушка, это так…

Катя положила сумку в передней на стул, сбросила пальтишко и медленно, как-то нехотя, вошла в комнату.

Дома был один только Миша. Он уже сделал уроки и теперь, весело напевая, что-то рисовал за столом.

— Смотри, — сказал он, — какую картину я рисую!

— Потом, Мишенька, — ответила ему Катя и пошла к бабушке.

Бабушка была на кухне. Она стояла у плиты, и осторожно поворачивала на сковороде румяные, свернутые в трубочку блинчики.

— Сейчас будем обедать, — сказала бабушка. — Что, очень проголодалась?

— Нет, не очень… Даже совсем не хочется есть.

Бабушка внимательно посмотрела на внучку:

— Что с тобой, Катенька? Уж не случилось ли опять чего-нибудь в школе?

Катя вздохнула:

— Да нет. Ничего особенного…

А сама подумала: «Ничего особенного… Очень даже особенное!»

Ей сильно хотелось рассказать обо всем, что произошло. И как-нибудь так рассказать, чтобы бабушка была за нее, пожалела и утешила ее.

Не зная, как и с чего начать, она молча стояла, облокотившись о край кухонного стола, перебирая в мыслях все те слова, которые могли бы растрогать и разжалобить бабушку:

«Понимаешь, бабуся, сама не знаю, как это вышло. Я не хотела…»

Нет, это не годится. Бабушка, конечно, скажет: «Не хотела бы, так не сказала бы. Никто за язык не тянул».

А если так начать: «Бабушка, у нас новая учительница. Ужасно строгая. Я ей прямо сказала…»

Нет, и так не годится. Бабушка скажет: «Ай, моська! Знать, она сильна, что лает на слона!» А потом и начнет, и начнет: «Ты что ж это, Катерина, умней всех быть хочешь? Учительницу учить вздумала! Завтра же повинись!»

Бабушка опять оглянулась на внучку:

— Ты что там шепчешь? Уроки, что ли, повторяешь?

Катя покраснела и отвернулась:

— Да, повторяю. Нам наизусть задано…

Бабушка с сомнением покачала головой:

— Вот я тебе сейчас температуру смерю.

И, подойдя, прикоснулась губами к Катиному лбу. Катя почувствовала вдруг такую нежность к ее маленьким рукам со вздувшимися жилками, к полосатому переднику, к ее старческим губам.

— Нет, ничего, бабусенька, — сказала Катя, — у меня нет жара. А только у нас в классе беда: учительница новая.

И она, уже не выбирая слов, рассказала бабушке и о том, что сегодня пришла к ним новая учительница, и о том, какая она строгая, требовательная, даже придирчивая, и о том, как недовольны все девочки и как было шумно на уроках. Не рассказала Катя только о самом главном — о том, что она сказала Анне Сергеевне: «несправедливо». И потому, что самое главное она утаила, ей нисколько не стало легче от этого рассказа.

Бабушка слушала Катю серьезно, не перебивая, потом отставила сковородку на край плиты и спросила:

— Не пойму я, Катенька, чего вы хотите? Чтобы больная учительница вернулась на работу? Или чтобы сама начальница пришла вас учить?

— Какая начальница? — сказала Катя с досадой. — У нас директор Вера Александровна, а не начальница.

— Ну, пусть — директор. Что же, ей бросить все дела и заниматься с одним вашим классом?

— Да нет! — сказала Катя. — Вовсе мы этого не хотим. У нас директор не ведет уроки.

— Ну вот видишь, — бабушка с удовлетворением кивнула головой. — И не ведет даже. Так скажи на милость: чего ж вы добиваетесь? Чем недовольны? Ну, пришел к вам новый человек — может, лишнюю нагрузку на себя берет, работает без отдыха, а вы — свое: «Подавай нам Людмилу Федоровну, не желаем Анны Петровны!»

— Какой еще Анны Петровны! — сказала Катя. — У нас же Анна Сергеевна!

— Ну пусть — Анна Сергеевна. Так вот, что же получается? Пришла она к вам, хочет вас уму-разуму научить, а вы как ее встретили? Шумом-гамом? Красиво, нечего сказать! Теперь, может, Анна Ивановна и сама учить вас не захочет.

— Да какая там Анна Ивановна! — ужаснулась Катя. — Анна Сергеевна!

— Ну хотя бы и Сергеевна. Пусть хоть Терентьевна, Дементьевна — не в этом дело. Хотите учиться — учитесь, а нет — оставайтесь неучами.

Бабушка сурово взглянула на Катю и опять отошла к плите, а Катя задумалась. Конечно, бабушка правильно сказала: «Чего вы добиваетесь?» И остаться неучем никто в классе не хочет. Даже Клавка Киселева. Но у бабушки всегда все получается как-то уж слишком просто. А в жизни оно не так.

Катя отошла от стола и грустно присела в уголке на табуретке. Ей и самой трудно было теперь понять, как же все это случилось. Ведь не думали же они, в самом деле, прогнать Анну Сергеевну и заставить вернуться больную Людмилу Федоровну! Все вышло как-то само собой… Ах, если бы этого не было! Если бы сегодняшний день еще не наступил, а было бы вчера! Катя бы как-нибудь сдержалась, и все обошлось бы хорошо… Да нет! Недаром бабушка так любит пословицу: «Сболтнется — не воротится».

— Иди-ка переоденься, — сказала бабушка, — скоро обедать будем.

— Сейчас…

В эту минуту в кухню вбежал Миша.

— Нарисовал картину! — крикнул он весело. — Смотрите, только сначала вытрите руки!

Он сунул бабушке альбом. Она мельком взглянула и, хотя все еще, видно, была недовольна Катей, не могла не улыбнуться. Катя тоже посмотрела и, как ей ни было сейчас грустно, невольно засмеялась.

Рисунок изображал дом с трубой. Над домом висело огромное красное солнце, а по направлению к дому, держась за руки, похожие на палки, шли два человечка: один — повыше, другой — пониже.

— Это что за мурзилки? — спросила бабушка.

— Какие мурзилки? — недовольно сказал Миша. — Это мы с тобой в школу идем. Первого сентября. Вот я, а вот ты.

— А что это за большая желтая нога? — спросила Катя.

Миша возмутился:

— Это совсем не нога! Это дорога. Бульвар.

— А почему у этого человечка в руке чемодан?

— Это не чемодан! Это портфель. Это я несу портфель.

Бабушка посмотрела на Катю и сделала ей знак глазами, чтобы она не смеялась.

Катя перевернула страницу альбома:

— Вот это получилось прямо замечательно! Смотри, бабушка, это Мишин класс. Особенно хорошо окна нарисованы.

Бабушка посмотрела и одобрительно кивнула головой:

— Хорошо, Мишенька, очень хорошо!

В альбоме, вдоль всей страницы, были нарисованы густо заштрихованные черным карандашом треугольники парт. За партами торчали какие-то не то человечки, не то зверьки с острыми мордочками. А перед ними стояло странное, тоже треугольное, существо с острым носом, в черной юбке и в синей кофте колоколом. Странное существо писало на доске своей единственной рукой, похожей на палку, такие же длинные палки, только загнутые книзу.

— Это что за чучело? — спросила Катя. — И почему у него только одна рука?

— Сама ты чучело! — крикнул плачущим голосом Миша. — Это Наталья Петровна, наша учительница. Другой руки тут не видно. — И, подумав, Миша грустно добавил: — У меня люди еще не очень хорошо получаются…

— Ничего, Мишенька, научишься рисовать и людей, — подбодрила его бабушка. — А пока ставь на стол тарелки. Я суп несу.

Кате казалось, что ей совсем не хочется есть. Но когда бабушка положила ей на тарелку пару румяных, политых сметаной блинчиков с творогом, она почувствовала, что здорово проголодалась и что все на свете не так уж плохо.

* * *

В этот день Катя так и не решилась рассказать дома о том, что произошло в школе. Даже маме она не сказала ни слова.

«Надо сначала поговорить с девочками, — думала она. — Скорей бы уж настало утро».

Но на другое утро ей почему-то, против обыкновения, не хотелось идти в школу. Она даже пощупала голову и посмотрела в зеркало на свой язык. Но язык был красный, а лоб холодный. Вообще, как назло, ничего не болело. Так всегда бывает. Вот если бы Таня принесла билеты в кино или в детский театр, тогда бы уж, конечно, язык был белый, а лоб горячий.

Тяжело вздыхая, Катя оделась и медленно пошла в школу.

«Надо поторопиться, — подгоняла она себя, — а то не успею поговорить до урока с девочками».

А ноги сами замедляли шаг. Она пришла в школу минуты за две до звонка. Молча вошла в класс, села на свое место и стала деловито укладывать в парту книжки и тетрадки.

Кто-то дернул ее за рукав:

— Катя, Катя!

Она неохотно оглянулась. Ира Ладыгина, приподнявшись, громко шептала ей на ухо:

— Слушай, что я тебе скажу. Только это пока секрет…

— И от Наташи? — спросила Катя.

— Ну, пускай Наташа тоже слушает. Только больше никому не говорите. Анна Сергеевна, оказывается, учит еще и мальчишек в мальчишечьей школе.

— Что ж в этом такого? — спросила Катя.

А Наташа сочувственно покачала головой:

— Бедная! Трудно, наверно, с мальчишками.

— Вот еще — «бедная»! — усмехнулась Ира. — Это мальчишки бедные. Вы знаете, какая она? Строгая — ужас! Как начнет гонять по всему учебнику и двойками сыпать, только держись!

— А ты откуда знаешь? — спросила Катя.

Ира мотнула головой:

— Да ведь мой братишка как раз в этой самой школе учится.

— У Анны Сергеевны? — спросили вместе Катя и Наташа.

— Нет, не у нее, но он ее все равно знает. Ее там все мальчишки боятся. А как ты ее вчера здорово отбрила! Только смотри теперь держись — она к тебе придираться станет.

— Глупости, — сказала Катя. — Чего ей ко мне придираться?

— А за вчерашнее?

Катя передернула плечами и молча стала рыться в пенале, отыскивая свежее перышко.

На этом уроке Анна Сергеевна еще крепче взяла в руки весь класс. Опять было по рядам пробежал шумок, но Анна Сергеевна сказала еще строже, чем вчера:

— Имейте в виду: сколько времени у нас пропадет зря, ровно столько же нам придется отработать после уроков. Иначе мы не успеем пройти все, что нам нужно. Я слежу по часам.

Катя подняла крышку парты, чтобы убрать пенал, и нечаянно выпустила ее из рук. Крышка хлопнула с таким стуком, что все обернулись.

— Снегирева! — громко, на весь класс, сказала Анна Сергеевна.

Катя встала.

— Простите, Анна Сергеевна, — проговорила она, — это я нечаянно…

«Может быть, заодно извиниться и за вчерашнее?» — мелькнуло у нее в голове. Но в эту минуту Анна Сергеевна посмотрела на нее, сдвинув брови, и сухо сказала:

— Предупреждаю тебя, Снегирева. Если ты не будешь вести себя как следует, мне придется вызвать твою маму.

Катя вспыхнула и села на место. Извиняться она уже не стала.

Все с удивлением и сочувствием взглянули на Катю. Ее маму никогда еще не вызывали в школу.

Аня так и повернулась к ней, будто на пружинах.

— Ой, Катя! — сказала она шепотом и приложила руки к щекам. — Как несправедливо!

А Ира Ладыгина зашипела за спиной у Кати:

— Я ж тебе говорила, я ж тебе говорила!

Катя наклонила голову и ничего не ответила — ни Ане, ни Ире.

В этот день все еще раз убедились в том, что новая учительница не бросает слов на ветер. Когда после уроков все начали собирать книжки, Анна Сергеевна сказала:

— Мы по вашей вине потеряли сегодня пятнадцать минут. И ровно пятнадцать минут вы будете решать примеры по арифметике.

Девочки удивленно поглядывали то друг на друга, то на учительницу. Послышался какой-то недовольный, невнятный ропот.

— Что, проголодались, устали? — спросила Анна Сергеевна. — Я тоже устала и не прочь была бы отдохнуть. Ведь я работаю еще в одной школе. Во второй смене. Но сейчас я должна заниматься с вами. Надо же наверстать потерянное время.

И, даже не взглянув на тех, кто жаловался и охал, Анна Сергеевна принялась диктовать примеры.

Ровно через пятнадцать минут учительница поднялась с места и сказала:

— До свиданья, девочки. Алиева, ты, кажется, староста? Последи, чтобы все тихонько собрали книги и разошлись по домам быстро и без шума.

Анна Сергеевна вышла из класса, а девочки сразу зашумели, заговорили наперебой:

— Вот злющая! Ни за что ни про что оставила после уроков. Катя права была: она несправедливая.

— Нет, — вдруг решительно сказала Катя, — вовсе я не была права.

— Как так? — удивились девочки.

— А очень просто: она, может быть, и очень строгая, но справедливая.

Клятва

Когда девочки дошли до того угла, где они всегда прощались, Аня вдруг вздохнула и сказала:

— А Людмила Федоровна наша бедненькая!.. Ей, наверно, еще хуже, чем нам теперь. Лежит одна-одинешенька, и поговорить не с кем…

— Ей и нельзя говорить, — перебила Аню Наташа.

— Ну, значит, еще скучнее. Лежит и думает: как-то там мои девочки? Может быть, забыли меня? У них уже новая учительница… Девочки, что, если бы нам навестить ее?

Катя сразу остановилась:

— Ой, правда, надо навестить Людмилу Федоровну. Все ей расскажем, она и посоветует…

— Да ведь ей не позволяют говорить, — повторила Наташа.

— Ну, как-нибудь… Завтра надо спросить у Надежды Ивановны, можно или нет.

Надежда Ивановна внимательно выслушала девочек.

— Ну что ж, — сказала она, — проведать Людмилу Федоровну можно, но помните — сидеть недолго, не утомлять ее, и на первый раз пускай пойдет не больше двух человек.

— Конечно, мы понимаем, — разом ответили девочки.

И вот, сделав уроки, Катя и Аня встретились у парадной Катиного дома и чуть не бегом побежали по бульвару.

Было еще совсем тепло, и казалось, что это не середина октября, не поздняя осень, а ранняя весна, что скоро набухнут почки и снова зазеленеют на голых ветках листья.

— С плохими учителями никогда ничего не случается, — говорила Аня, шагая по бульвару рядом с Катей. — А с хорошими обязательно что-нибудь должно случиться. Вот и у моей двоюродной сестры так было. Самый любимый учитель попал под машину, а нелюбимый и не подумал…

— Почему? — спросила Катя.

Аня удивилась:

— Как это «почему»? Да ты меня совсем не слушаешь.

Катя виновато посмотрела на Аню:

— Прости, Анечка, я и в самом деле ничего не слыхала. Я задумалась.

— О чем? О новой учительнице? Да? Ты боишься, что вызовут твою маму?

— Да нет, не то что боюсь… А неприятно как-то…

— Еще бы! — уверенно ответила Аня. — Знаешь, она на тебя сегодня так посмотрела, так посмотрела, что я просто испугалась… Постой, мы, кажется, прошли?

— Нет, как раз вот этот двор.

Девочки вошли в ворота и направились к одному из подъездов большого, многооконного корпуса. Они хорошо знали, где живет их учительница, потому что не раз провожали ее домой, до самых дверей. Но дома у нее они еще не были ни разу.

Катя осторожно дотронулась до кнопки звонка.

Дверь открыла какая-то незнакомая пожилая женщина.

— Учительницу пришли проведать? — спросила она.

— Да, — ответили девочки. — А можно?

— Можно-то можно, только говорить ей нельзя.

— Мы знаем, — сказала Катя. — Мы только передадим ей привет от всего нашего класса и сразу уйдем.

— Ну подождите, я сейчас спрошу.

Катя и Аня робко остановились на пороге.

— Ой, смотри, Катя! — вдруг сказала Аня.

— Что такое?

Аня подбородком показала ей в сторону вешалки. Там на крючке висела очень большая кожаная куртка на меху, с меховым капюшоном. На столике лежал такой же шлем, а в углу стояли огромные меховые сапоги. Можно было подумать, что в этой квартире живет великан и что этот великан приехал прямо с Северного полюса.

— Вот странно! — шепотом сказала Аня. — Ведь еще совсем тепло, а здесь кто-то уже одевается так, словно на дворе сорок градусов мороза.

— А ты разве забыла, — спросила Катя, — что у Людмилы Федоровны муж — полярный летчик? Она рассказывала об этом еще в прошлом году.

— Заходите, девочки, — сказала пожилая женщина, вернувшись в переднюю. — Давайте ваши пальтишки. Сейчас Людмила Федоровна выйдет… Что это она не идет? Вы два звонка подали, на всю квартиру звону, — а она будто и не слышит, бедная!..

И, стоя в дверях, словоохотливая женщина принялась делать молча руками какие-то странные знаки.

Но вместо Людмилы Федоровны в дверях появился очень большой, широкоплечий человек, в темной полосатой куртке.

— Прасковья Семеновна, — сказал он, — что это вы занимаетесь сигнализацией? Ведь Людмила Федоровна прекрасно слышит. Она только говорить не может.

— Не может, голубушка! — подтвердила Прасковья Семеновна. — Вот несчастье-то! Знаете, Петр Николаевич, иной раз идешь по улице и видишь — такие же глухонемые идут и все руками разговаривают…

Петр Николаевич не стал больше спорить с Прасковьей Семеновной и позвал:

— Люся! К тебе два товарища пришли.

Катя и Аня переглянулись: кто это Люся? Какие два товарища?

Но тут и сама Людмила Федоровна вышла к ним навстречу и, улыбаясь, протянула им обе руки. Она была одета не так, как в школе, а по-домашнему. На ней был длинный теплый халат.

— Людмила Федоровна! — обрадовалась Катя. — А мы думали, что вы лежите все время!

— Одна-одинешенька, — прибавила Аня.

Людмила Федоровна молча, с улыбкой покачала головой и ласково погладила ежик Аниных волос. А Петр Николаевич ответил за нее:

— Людмиле Федоровне можно и не лежать в постели, но ей запрещено говорить. На днях ей сделали операцию горла…

— Операцию! — вскрикнули девочки. — Уже? А мы и не знали!

Петр Николаевич серьезно посмотрел на Катю и Аню:

— Ну, вот что, девчата. Людмиле Федоровне, наверно, захочется узнать, что у вас в классе. Так смотрите: вы-то рассказывать ей можете, а она должна только молчать и слушать. Последите, чтобы она не разговаривала. И смеяться ей тоже нельзя. Так что если вам захочется рассказать что-нибудь смешное, то вы потихоньку выйдите в переднюю и расскажите шепотом моей шапке с ушами. Понятно?

Девочки отвернулись и прыснули, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться громко.

— Вот правильно! — сказал Петр Николаевич. — Ну а если ваша учительница будет плохо вести себя, поставьте ей двойку за поведение.

Девочки опять засмеялись. А Людмила Федоровна улыбнулась, не разжимая губ, и все пошли в комнату. Здесь девочкам сразу бросились в глаза очень большие темные очки в широкой кожаной оправе, лежавшие на диванной полочке.

Людмила Федоровна молча усадила девочек на диван с высокой спинкой и взяла с письменного стола большой блокнот и карандаш.

— Что, Люся, — спросил Петр Николаевич, — очинить?

Людмила Федоровна кивнула головой.

Пока Петр Николаевич осторожно оттачивал над пепельницей карандаш, Катя смотрела на него и думала о том, что этот большой, широкоплечий человек совсем скоро, может быть даже через несколько дней, будет летать где-то далеко-далеко, над ледяными глыбами и снеговыми равнинами Арктики. Ведь недаром же здесь в передней стоят наготове огромные меховые сапоги и висит меховая куртка. Аня в это время все еще озиралась по сторонам. Особенно интересными показались ей темные очки в кожаной оправе. Она даже привстала, чтобы поглядеть на них.

— Что, не видела еще таких маленьких очков? — спросил Петр Николаевич и, сняв очки с полки, протянул их девочкам.

— А почему они темные? — спросила Катя.

— А чтобы снег не слепил глаза, — ответил Петр Николаевич. — Это особые очки, светофильтровые… Ну вот, Люся, получай.

Петр Николаевич отдал жене карандаш и пошел в соседнюю комнату.

— Людмила Федоровна, вам очень больно было? — тихонько спросила Катя, морщась от воображаемой боли.

Людмила Федоровна стала писать на листке ответ своим ровным учительским почерком, а обе девочки, то и дело стукаясь лбами, заглядывали через ее руку в блокнот.

И Кате вдруг показалось странно, что учительница пишет эти фразы не для грамматического разбора, не для того, чтобы девочки определили части речи или члены предложения, а просто так, как пишут письма.

«Конечно, было немного больно, — прочли девочки на листке блокнота, — вернее, не так больно, как неприятно. А что хорошего у вас?»

Катя переглянулась с Аней.

Людмила Федоровна удивленно посмотрела на девочек.

— У нас новая учительница, — начала виновато Аня. — Но это ничего, Людмила Федоровна! Вы не думайте! Мы любим только вас одну. Мы все так ждем вас, так ждем! А новая учительница нам совсем не понравилась.

Людмила Федоровна нахмурилась, притянула к себе блокнот и написала крупно и не так уже ровно, как раньше: «Рассказывайте все по порядку».

Катя взглянула на Аню, не зная, что делать. Она поняла, что Людмила Федоровна встревожена, и от этого рассказывать стало как-то неловко и неприятно. Ну как, в самом деле, говорить теперь о том, что в классе шептались, подсказывали, шумели? Аня тоже растерянно смотрела на Катю, но Людмила Федоровна еще раз повелительно показала карандашом на слово «рассказывайте», и Аня начала опять:

— Ну вот… вызвала новая учительница Лену Ипполитову и стала диктовать ей что-то трудное-претрудное. Лена один раз сбилась…

— Нет, не один раз, — поправила Аню Катя.

— Ну, нечаянно еще разок сбилась, — продолжала Аня. — Зоя Алиева говорит: «Анна Сергеевна, Лена всегда все знает», а эта новая учительница даже и внимания на Зоины слова не обратила и как начала придираться, как начала! И подумайте, Людмила Федоровна, поставила Лене тройку! Тройку — Лене!

— Не тройку, а вопросительный знак, — опять поправила подругу Катя. — В книжечку.

— Ну, это все равно, — сказала Аня. — А потом Анна Сергеевна вызвала Настеньку. И опять давай придираться!

— Она не то что придиралась, — сказала Катя, — а просто очень строго спрашивала.

— Так строго, так строго, — подхватила Аня, — просто ужас! Мы даже не знали, что делать. И подумайте, Людмила Федоровна! Мы и так устали, а она еще после всех уроков заставила нас решать примеры по арифметике! У нас всех головы разболелись, трещат не знаю как, прямо на части разламываются, все чуть не плачут, а ей все мало! «Решайте!» — кричит…

— И вовсе она не кричала, — перебила Аню Катя. — А просто громко говорила, потому что мы шумели.

Но Аня так увлеклась, что уже не могла остановиться и с жаром продолжала описывать мучения, которым подвергла несчастных девочек новая учительница.

Людмила Федоровна слушала с напряженным вниманием, а Петр Николаевич то и дело заходил в комнату, брал со стола какую-нибудь книгу, прохаживался взад и вперед и время от времени останавливался, поглядывая через плечо на Людмилу Федоровну и на девочек.

Но Аня все рассказывала и рассказывала, не замечая внимательного взгляда, которым посматривал на нее и на Катю Петр Николаевич.

Людмила Федоровна тревожно пошарила вокруг, нашла карандаш и торопливо написала:

«Я ничего не могу понять. Катя, расскажи теперь ты, как вел себя класс. Расскажи все как было. По порядку».

Катя тяжело вздохнула. Не в силах выговорить ни слова, она молча, глазами, попросила у Людмилы Федоровны карандаш и написала:

«По порядку мне трудно».

«Почему?» — написала на том же листке Людмила Федоровна.

«Потому что я сама вела себя плохо, — вывела Катя. — Хуже всех».

Людмила Федоровна посмотрела Кате в глаза долгим, пристальным взглядом. Катя почувствовала, что должна сказать сейчас Людмиле Федоровне всю правду о себе… О том, как она обидела Анну Сергеевну. О том, что Анна Сергеевна пригрозила вызвать в школу Катину маму… Но ведь это еще больше огорчило бы Людмилу Федоровну! Она и так вся покраснела. А ей, конечно, нельзя волноваться. Что же делать? Что делать?

Катя низко опустила голову, изо всех сил думая о том, как лучше поступить — сказать или не сказать?

А Людмила Федоровна тем временем опять взяла карандаш, подумала немного, и карандаш тоже как будто задумался и застыл у нее в руке. Но вот, словно вспомнив что-то, он опять быстро задвигался по листку блокнота.

«А что же смотрит ваш совет отряда? — прочли девочки. — Как вела себя Стелла?»

— Никак она себя не вела, — проговорила Катя и виновато посмотрела на учительницу.

— А вы к нам… скоро придете? — спросила Аня. — Доктор вам позволит нас учить?

«Если будете вести себя так плохо, — ответила опять на бумаге Людмила Федоровна, — не вернусь никогда!»

Она с такой силой поставила восклицательный знак, что даже карандаш не выдержал и сломался.

Катя сидела съежившись, не решаясь посмотреть Людмиле Федоровне в глаза.

«Все ужасно! — думала она. — И Людмилу Федоровну огорчили, и мама расстроится, когда узнает. Хорошо еще, что папа так далеко…»

Теперь уже все молчали — не только Людмила Федоровна, но и девочки, словно им тоже доктор запретил разговаривать.

В комнату опять вошел Петр Николаевич. Он заглянул через плечо Людмилы Федоровны в ее блокнот, оперся рукою о стол и спросил, глядя на девочек в упор:

— Что ж, вы, как я вижу, очень любите свою учительницу? — И он указал головой на Людмилу Федоровну.

— Да! — ответили девочки сразу. — Очень!

— Зря, — сказал он спокойно и посмотрел на Людмилу Федоровну чуть насмешливо. — Зря вы ее любите, — повторил он. — Не стоит она этого.

Аня даже подскочила:

— Как?! Она — самая, самая лучшая во всей нашей школе! Вы так говорите потому, что никогда у нее не учились!

— И очень рад, что не учился, — сказал сурово Петр Николаевич.

Катя молча подняла глаза и с удивлением смотрела на него. Что это он говорит — шутит, что ли? Глаза у Петра Николаевича были веселые, смеющиеся, но голос был строгий и серьезный. Катя поняла, что хоть он и шутит, но не совсем.

— Да, — повторил он, — не стоит ваша учительница, чтобы вы ее так любили.

Людмила Федоровна тоже смотрела на него. Кате показалось, что глаза у нее влажные, испуганные. И в самом деле, если бы Катя была постарше, она бы, наверно, прочитала в этом взгляде молчаливый вопрос: «Неужели и правда во всем виновата я?»

— Вот представьте себе, — продолжал Петр Николаевич, — что у нас в летной части, в полку, заболел командир. На его место пришел другой. Увидели его летчики и подняли крик: «Ах, ох! Не хотим нового командира! Он придирается, мы его не любим! Ах, ах!»

Петр Николаевич так забавно замахал руками, что Катя и Аня невольно рассмеялись.

— Что, смешно? — спросил он. — Вот и мне было смешно слушать вас. Если вы в самом деле любите вашу учительницу, вы должны охранять честь вашего полка. То есть вашего класса. Даже если бы вы остались на целую неделю совсем одни, без учителя, то и тогда обязаны были бы соблюдать дисциплину. Пусть командира нет — ранен, допустим, — но полк же есть! Чем полк может поддержать честь своего командира? Отличной дисциплиной. Высокой сознательностью.

Девочки слушали, не проронив ни слова. Им неловко, совестно было, что их пробирает военный человек, летчик, и в то же время слушать его было почему-то очень интересно.

— А что же это ты, Людмила Федоровна, — обратился он к жене, — не можешь справиться со своим классом? Попробовали бы у меня в части вести себя не так, как полагается…

Катя и Аня опять испуганно оглянулись на свою учительницу. Неужели из-за них она тоже получит выговор?!

— Людмила Федоровна не виновата! — вступились за нее девочки. — Это мы сами…

Но как раз в эту минуту из передней послышались быстрые шажки чьих-то маленьких ног, и в комнату ввалился мальчик лет четырех, а за ним вошла высокая, красивая женщина, немножко похожая на Людмилу Федоровну, но не такая молодая. Она была в пальто и в шляпе. Маленький мальчик вошел в комнату уверенно и деловито, как полноправный хозяин, и девочки почувствовали, что он здесь хоть и самый маленький, но самый главный.

«Это Витя», — поняла Катя, уже не раз слышавшая от Людмилы Федоровны о ее маленьком сыне.

А Витя подошел прямо к отцу, обхватил обеими руками его ноги и, закинув голову, с восторгом посмотрел на него.

— Отставить! — сказал Петр Николаевич. — Явиться по форме.

Витя понял, с удовольствием отбежал к двери и, приложив пухлую ручонку к вязаной шапочке, отрапортовал:

— Се’жант Козы’ев явился!

Букву «р» маленький сержант еще не выговаривал.

В другое время Катя и Аня так и бросились бы к Вите — они обе очень любили маленьких, — но сейчас им было не до того.

— А меня тетя Женя привела! — объявил Витя. — Тетя Женя, ночевай у нас!

— Не «ночевай», а «ночуй», — поправила мальчика тетя Женя и, посмотрев на Катю и Аню, спросила: — Пришли вашу учительницу навестить? А родители за вас не беспокоятся?

— Нет, — ответили девочки.

— А уроки вам не надо делать?

— Нет, мы уже все сделали.

Петр Николаевич улыбнулся и посмотрел на Людмилу Федоровну:

— А ты, Люся, не устала?

Людмила Федоровна покачала головой, но Катя поняла, что она устала. Она даже с трудом сняла с Вити его пушистую курточку. Весь красный, вспотевший, со взъерошенным светлым хохолком, он остался в легкой голубой рубашечке.

— Мама, это чьи девочки? Твои? — спросил Витя.

Людмила Федоровна ответила ему кивком головы, а Катя совсем смутилась.

«Еще считает нас своими, — подумала она, — а мы-то! Мы-то!..»

— Ну, нам пора, — сказала Катя решительно.

Витин папа помог девочкам снять с вешалки их пальтишки, открыл дверь и сказал:

— Ну, веселей, товарищи! Не унывайте!

Когда Катя и Аня остались наконец одни — на площадке лестницы, — они посмотрели друг на друга и сначала не могли выговорить ни слова, а потом Катя сказала:

— Ужасно! Что теперь делать? Ах, Аня, как это на нас такая глупость нашла?

— Да ты про что? Про Анну Сергеевну или про Людмилу Федоровну? — спросила Аня.

— Про обеих! — твердо сказала Катя. — Неужели ты не понимаешь, Аня, что получилось? Анну Сергеевну мы обидели, Людмилу Федоровну подвели!

— Ну чем же это мы ее подвели? — удивилась Аня.

— А тем! — сердито сказала Катя. — Ты что, ничего-ничего не поняла про честь полка? Ну вот представь себе — будет педсовет. Спросят Анну Сергеевну: «Как ваш класс?» Она скажет: «Прежняя учительница распустила их. Они плохо учатся, грубят, вести себя не умеют». Что, приятно это будет Людмиле Федоровне? Слышала, как на нее из-за нас родной муж кричал?

— Слышала, — шепотом сказала Аня.

— То-то и есть.

Катя присела на край холодного, под мрамор, подоконника и стала постукивать пальцами по запыленному стеклу.

— Вот что, Аня, — вдруг сказала она решительно. — Давай дадим друг другу клятву, что с завтрашнего дня всё начнем по-другому.

— Да что — все?

Катя слегка прищурилась.

— Ну как тебе объяснить?.. — медленно сказала она. — В общем, начнем по-другому жить, избавимся от всех своих недостатков.

— У тебя нет никаких недостатков, — сказала Аня. — Это и моя мама всегда говорит.

— Ну да, «нет»! — усмехнулась Катя. — У нас дома всегда говорят наоборот, что их слишком много. И я даже сама знаю — какие. Так вот, дадим сейчас же, тут, перед дверью Людмилы Федоровны, честное пионерское, что все переделаем. Ведь мы же пионерки!

— Конечно, — серьезно сказала Аня.

Катя вскочила с места и, перегнувшись, посмотрела вниз, потом, закинув голову, поглядела наверх. На лестнице было тихо и пусто.

— Никого! — сказала Катя. — Давай, Аня, скорей поклянемся, пока никого нет. И чтобы клятва была крепче, давай под салютом!

Аня, не отрываясь, смотрела на свою подругу. Она подняла ладонь, готовая повторить за Катей все слова клятвы.

— Даю честное пионерское, — торжественно начала Катя, четко выговаривая каждое слово, — с завтрашнего дня начать всё по-другому…

— Даю честное пионерское, — повторила Аня, — с завтрашнего дня начать все по-другому…

И, глядя друг другу прямо в глаза, девочки твердо и отчетливо произнесли вместе:

— Честное пионерское!

Всё по-другому

В этот вечер Катя, прежде чем лечь спать, вырвала из общей тетради, которую ей в начале года подарила Таня, двойной листок и села записывать все недостатки, от которых ей надо избавиться. «Какие же у меня недостатки? — думала она, положив на кулак подбородок. — Что я, врунья? Нет! Хвастунья, воображала? Тоже нет. Трусиха? Не знаю… Кажется, тоже нет… Может быть, подлиза? Ну уж чего нет, того нет!»

Тут она несколько смутилась: «Что ж это, выходит, что Аня права? У меня нет никаких недостатков? А как же бабушка всегда говорит, что я упрямая, непослушная, даже дерзкая? Вот это, наверно, и есть мои недостатки, — Катя стала считать по пальцам: — упрямство, дерзость…»

Но почему-то больше ничего не приходило ей в голову.

«Ну вот что, — решила она наконец, — не буду записывать недостатки, а лучше запишу, что надо делать и чего не надо. Начну со школы. Нет, лучше начну с домашних дел. Они как-то полегче».

Она обмакнула перо и на первых двух строчках записала то, что прежде всего пришло ей в голову:

1. Не буду дразнить Мишу.

2. Буду помогать дома по хозяйству.

Надо сказать правду, Катя не любила помогать дома по хозяйству. За это ей чаще всего попадало от бабушки. Чуть ли не каждый день бабушка напоминала: «Помыла бы хоть посуду, Катенька! Вытерла бы пыль!» И каждый день у Катеньки не хватало на это времени.

Что касается Миши, то она очень его любила. Если кто-нибудь во дворе пробовал его обидеть, она первая бросалась на выручку. Но удержаться от того, чтобы не подразнить его, она как-то не могла. Уж очень он смешно сердился: весь покраснеет, надуется и налетит, как петух. Кроме того, сама бабушка была немножко виновата в том, что Кате хотелось поддеть Мишу. «Не трогай его, Катенька, не обижай! Он у нас самый маленький». Да, маленький! Когда надо что-нибудь уступить ему, так Миша маленький, а ты большая. А небось когда надо идти спать, то вы оба еще маленькие и ложитесь пораньше, в одно время. И не захочешь, а ущипнешь Мишку.

Катя вздохнула и, подумав, записала третье обязательство, а за ним и четвертое:

3. Не буду спорить с бабушкой.

4. Буду ложиться вовремя спать.

«И почему это так трудно — рано ложиться и рано вставать? — подумала Катя. — Вечером кажется — сидела бы до утра, а утром кажется — спала бы до вечера».

Но раз это трудно, то, значит, и надо делать как раз наоборот. Как проснешься — сразу вскакивать, мыться и делать зарядку.

Катя опять обмакнула перо и написала:

5. Буду рано вставать и делать по утрам зарядку.

Она перевернула страницу и задумалась. Ну, кажется, по дому все. Теперь надо исправить поведение в школе. За что ей больше всего доставалось от Людмилы Федоровны?

Катя решительно поставила цифру «6» и написала:

6. Не буду на уроках зевать и глазеть по сторонам.

И сразу после этого появились еще два обязательства:

7. Буду стараться ничего не забывать.

8. Не буду разговаривать на уроках с Наташей и Аней (и вообще ни с кем).

«Что же еще? — подумала Катя. — Ага, знаю!»

9. Буду читать в книгах не только разговоры, но и все про природу.

10. Буду все делать до конца (если, например, не выходит задача, буду решать, пока не решу).

«Ну, теперь, кажется, все».

Катя перечла все свои обязательства и когда дошла до последнего, ей вдруг вспомнилось одно дело, затеянное и недоделанное.

Еще совсем недавно, после того как Таня рассказала ей историю Андрея Артемова и его друга Алеши Решетникова, Катя очень часто, ложась спать, думала о том, как бы разыскать этого пропавшего мальчика, Сережу, сына Алексея Решетникова. В голову ей приходили самые разнообразные планы — один другого интереснее и увлекательнее. Она только не знала, с чего начать. А тут вдруг заболела Людмила Федоровна, пришла новая учительница, и Катя про все на свете забыла.

А ведь это серьезное дело, не какие-нибудь пустяки. Катя поставила цифру «11» и написала:

11. Будем искать Сережу, пока не найдем.

Ей очень хотелось для ровного счета придумать еще и двенадцатое обязательство, и она, может быть, придумала бы, но тут вошла бабушка, и она еле успела спрятать исписанный листок в стол.

— Что же ты, Катюша, — сказала бабушка, — скоро десять. Миша давно спит. А ты?

Катя с испугом посмотрела на часы.

— Сейчас, сейчас, бабушка, — торопливо сказала она и сразу стала стелить постель.

«С бабушкой не спорить, ложиться вовремя, — подумала она. — Вот уже два обязательства и выполнила!»

Через десять минут она уже лежала в постели, но спать ей еще не хотелось…

«Скорей бы завтра, — думала она. — Завтра все, все будет по-другому».

Она перевернула подушку, легла поудобнее и стала обдумывать, как она завтра все переделает в классе. В школу она придет пораньше, увидит Стеллу, поговорит с ней, и весь совет отряда торжественно отправится к Надежде Ивановне. А может быть, они пригласят Надежду Ивановну и Олю в класс и устроят сбор отряда. На сборе все дадут клятву — такую же, какую дала она, Катя, вместе с Аней, — что все пойдет по-другому.

И вот сразу все переменится… Придет на урок Анна Сергеевна, а девочки сидят тихо-тихо. «Я думала, — скажет Анна Сергеевна, — что в классе совсем и нет никого — такая у вас удивительная тишина. Что с вами сегодня?» А девочки ответят: «Теперь так будет всегда, а не только сегодня». — «Ну, это я понимаю, молодцы! — скажет Анна Сергеевна. — Значит, я просто ошиблась, когда подумала, что у вас была плохая учительница. Она, видно, была очень хорошая». — «Да, — скажут на это девочки, — замечательная! Лучше всех в школе!» Нет, «лучше всех в школе» не скажут, чтобы не обидеть Анну Сергеевну. «Тогда извините, пожалуйста, — скажет Анна Сергеевна, — что я была о ней такого мнения». — «Ничего, пожалуйста», — ответят девочки. Потом Анна Сергеевна пойдет в учительскую и будет всем расхваливать Людмилу Федоровну и весь четвертый «А» и даже скажет: «А эта худенькая со светлыми косами, оказывается, тоже совсем не такая плохая девочка, как я думала. Она, наверно, не хотела меня обидеть. И знаете, отвечала толково и на уроке сидит тихо. Видно, хорошая ученица». — «Да, — согласятся учителя, — говорят, хорошая». И девочки (может быть, даже Настенька или Лена Ипполитова) напишут Людмиле Федоровне, что теперь уже в классе все в полном порядке. И Петр Николаевич прочтет письмо и скажет: «Вот это и есть отличная дисциплина и высокая сознательность». Он больше не будет сердиться на Людмилу Федоровну. «Ну, Людмила Федоровна, — скажет он, — я ошибся, когда думал, что девочки зря тебя любят. Нет, не зря! Ты настоящий командир, и они тебя не подведут».

Катя совсем размечталась. Ей даже стало казаться, что все это так уже и есть, что больше тревожиться не о чем. Она повернулась на бок и стала сочинять письмо, которое напишет папе после того, как все уже будет сделано:

«Дорогой, милый папочка! Я долго не писала тебе, потому что у меня были очень важные дела. Папочка! Ты не думай, что я тебя забываю, я всегда тебя помню».

«Да, помню! — оборвала сама себя Катя. — А написать не могу. Надо дать еще одно обязательство — вот оно, как раз двенадцатое — писать папе аккуратно. И почему это так выходит? Ведь как я его люблю, а писать ему почему-то забываю… Ну ничего, завтра же все поправлю в школе и напишу папе. И всем, всем дома расскажу о том, что у нас было и как теперь все хорошо. Бабушка улыбнется и скажет: «Что было, то сплыло. Хорошо все, что хорошо кончается…»

Катя потянулась, закрыла глаза, от тишины в ушах у нее слегка зазвенело, и кровать как будто тихонько поплыла куда-то в темноту. В эту минуту она почувствовала на лбу легкое прикосновение маминой ладони.

— Ничего не болит, мамочка, — почти сквозь сон прошептала Катя.

Мама укрыла дочку потеплее и вышла из комнаты, а Катя подумала:

«Неужели мама что-нибудь заметила? Ох, сколько всего накопилось! Ну, ничего, еще один-единственный денечек — и все расскажу».

Катя уснула. Но спать ей пришлось недолго. Громкий, какой-то веселый звонок раздался в передней. «К Тане пришли», — сквозь сон подумала Катя. Но тут из передней донесся радостный Танин визг, послышались мамины частые, торопливые шаги. И вдруг Катя ясно услышала басовитый, мужской голос, такой знакомый и родной.

«Папа! Неужели он? Нет, не может быть… Нет, он! Ой, приехал!»

У Кати захватило дыхание от радости и волнения. И как была, в длинной ночной рубашке, босиком, она соскочила на пол, бросилась к двери — и остановилась, не зная, что делать. Бежать к папе или не бежать?

Конечно, хотелось броситься к нему, прижаться, завизжать, как Таня. Но Катя стояла как вкопанная. Что она скажет, если он спросит ее про школу?

Катя присела на кровать. И надо же было папе приехать, когда еще ничего, ничего не готово! Да, вышло все по-другому — совсем не так, как она думала!

Затаив дыхание, Катя прислушивалась к тому, что делалось в соседней комнате. Кто-то бегал взад и вперед но коридору. Должно быть, Таня готовила папе ужин, накрывала на стол. Вся квартира наполнилась таким шумом и такой радостью, как будто наступил праздник и пришли гости. Запахло кофе и еще чем-то вкусным…

Твердые, знакомые шаги послышались в соседней комнате у самых дверей. «Идет!..» У Кати еще сильнее забилось сердце. И надо же, надо было ему приехать как раз в такой неподходящий день! Ужасно досадно.

«Ну что стоило ему приехать на один день позже? — думала Катя. — А то не ехал, не ехал, и вдруг — здравствуйте! Приехал! Хоть бы догадался телеграмму послать: «Приеду такого-то, встречайте». Это так интересно — ехать на вокзал, встречать поезд. А то даже встретить себя не дал. И мама тоже — не могла послать из Крыма телеграмму. Денег им жалко, что ли? Ну, мама, пожалуй, и вправду бережет деньги, чтобы больше на хозяйство оставалось. А папа — нет. Просто он уж такой, недогадливый. К маминому рождению третий зонтик ей подарил. А на что человеку три зонтика?»

И не зная уже, на кого больше сердиться — на папу, на маму или на себя, — Катя юркнула в постель, свернулась клубком и сунула голову под подушку. И тут дверь скрипнула и приоткрылась…

— Папа! — закричала Катя и бросилась к отцу.

Он подхватил ее, смеясь уложил обратно в постель и присел на край кровати. Он был такой большой, такой загорелый, его широкие, сильные руки стали шершавыми от походной жизни. Катя потерлась щекой о его шершавую руку.

— Папочка, папа!

— Ну что ты, Кутька? Что ты?

Катя засмеялась от радости. Только папа называл ее такими смешными, дурашливыми именами. А папа, привстав и не переставая похлопывать по плечу Катю, смотрел на спящего Мишу. Миша безмятежно спал, раскинув поверх одеяла пухлые руки.

— Вырос, — тихо сказал Сергей Михайлович. — Уже и кровать мала стала, надо новую покупать…

— Он уже, папочка, пишет письменными буквами, — прошептала Катя. — И чернилами!

— А что у тебя, дочка? — спросил отец. — Какими буквами ты пишешь? Я что-то давно твоих букв не видел.

— Я? Я…

И тут с Катей случилось что-то неожиданное. Она ни с того ни с сего уткнулась лицом в дорожную куртку отца — куртка была жесткая, с туго набитыми карманами и с большими костяными пуговицами. Кате было даже немного больно от этих пуговиц, но она ничего не замечала.

— Я, папочка…

И она расплакалась. Слезы так и брызнули у нее из глаз. Она всхлипывала, хотела удержаться, но никак не могла.

— Да что с тобой, Кутенька, девочка моя?

— Ты ее разбудил, Сережа! — с упреком сказала мама, войдя в комнату. — Свалился как снег на голову, девочка обрадовалась, переволновалась. И все — спросонья. Спи, Катюшенька, спи. Завтра наговоритесь с папой.

— Ну-ну, — сказал папа вставая. — И вправду, утро вечера мудренее.

И его большая рука нежно погладила Катю по голове, по плечам, по спине.

— Ничего, Катенька, все хорошо будет.

И Катя почувствовала, что папа все понял. Он вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, а Катя еще немножко поплакала, но на душе у нее было почему-то уже гораздо легче.

«Миленький, дорогой мой! — повторяла она, прислушиваясь к его шагам и голосу. — Все будет хорошо. Вот увидишь, все будет хорошо!»

Трудная задача

Чтобы успеть до уроков поговорить со Стеллой, Катя вскочила с постели раньше, чем всегда.

Она так торопилась, что забыла про все свои обязательства. Кое-как постелила кровать, поспорила за завтраком с бабушкой, которая, как всегда, требовала, чтобы Катя ела не торопясь, и, не застегнув пальто, выбежала на улицу. Подбегая к школьному крыльцу, она вспомнила, что собиралась каждый день делать зарядку.

«Ну ладно, с завтрашнего дня начну, — подумала Катя, — сегодня некогда».

Часы на углу показывали уже начало девятого. Моросил мелкий дождик, и ветер почему-то норовил забраться в рукава или за воротник. Но Катя не обращала на это никакого внимания. Вскочив на верхнюю ступеньку крыльца и вытянув шею, она смотрела, не покажется ли вдали Стелла. Школьницы, большие и маленькие, подходили поодиночке или целыми стайками, взбегали по ступенькам и скрывались за большой, поминутно хлопающей дверью, а Стеллы все не было.

Наконец вдали показалась знакомая пелеринка красного — не такого, как у всех девочек, — пальто. Стелла! Катя побежала ей навстречу.

— Вот хорошо, что ты уже пришла, — сказала Катя, хватая ее за руку. — Надо сегодня же собрать совет отряда. А может быть, даже сбор устроим. Понимаешь, надо, чтобы все у нас пошло совсем-совсем по-другому.

— Что «все»?

Стелла с удивлением смотрела на Катю, не понимая, о чем она говорит.

— Да все вообще. Мы с Аней вчера были у Людмилы Федоровны…

— Подожди, — перебила ее Стелла. — Дай раньше хоть под навес зайти. Ведь дождик идет!

Она побежала вперед.

Катя догнала ее и отвела в сторонку:

— Ты понимаешь, Стелла, Людмила Федоровна ужасно огорчилась, когда узнала, что у нас творится в классе. А муж Людмилы Федоровны, летчик, так рассердился на нее, что мы с Аней даже испугались.

— За что же — на нее?

— Ну как же? Ведь выходит, что она плохая учительница. И главное дело — это из-за нас! Ну, ничего, еще можно все поправить.

Волнуясь и радуясь тому, что сейчас они со Стеллой с одного маху все переделают, Катя рассказала ей, что именно она задумала.

Стелла смотрела на Катю непонимающими глазами.

— Я не шумела на уроках, — сказала она, дернув плечом, — и ничего плохого Анне Сергеевне не сделала. А вы что, успели нажаловаться на весь класс? И на меня тоже?

Катя от неожиданности даже не нашлась сразу, что сказать.

— Как это «нажаловаться»? — удивилась она. — Мы же все плохо встретили новую учительницу. Что ж ты себя выделяешь?

— Потому что я тут ни при чем.

— «Ни при чем»! — Катя так и вспыхнула. — Ты вечно «ни при чем»! А еще председатель совета отряда! И надо же нам было тебя выбрать.

— Я никого об этом не просила, — сказала Стелла. — Чего ты от меня хочешь? Мне и так дома попало за то, что я не отказалась.

— Вы о чем это спорите? — послышался знакомый голос. — Что у вас тут такое?

Катя обернулась. По крыльцу поднималась Наташа, за ней шли Лена и Настя.

— Ничего такого! — отрезала Стелла и первая открыла дверь.

Девочки прошли за ней в раздевалку. Катя повесила пальто и опять подошла к Стелле. Стелла посмотрела на нее настороженно, как-то даже испуганно. Но Катя этого не заметила.

— Слушай, Кузьминская, — сказала она. — Давай после уроков пойдем к Надежде Ивановне или к Оле.

Стелла пожала плечами:

— После уроков я сразу уйду. Мне домой надо.

Катя махнула рукой и, прыгая через ступеньку, побежала в класс, чтобы успеть предупредить девочек о том, что сегодня все должны вести себя совсем не так, как до сих пор. Но было уже поздно.

Едва Катя переступила порог класса, как следом за ней влетела Ира Ладыгина с криком:

— Аннушка идет!

И сейчас же вслед за ней вошла Анна Сергеевна.

Все встали. У Кати так и забилось сердце.

«Ой, наверно, слышала! Опять обидели ее! Вот тебе и «все по-другому»!»

Но Анна Сергеевна, видно, не обиделась. Спокойно, чуть улыбнувшись, она сказала:

— К сожалению, давно прошло время, когда меня можно было так называть. Садитесь.

Девочки сели. Анна Сергеевна сразу же приступила к делу.

— Ну посмотрим, — сказала она, — как вы сегодня будете решать задачи.

Заглянув в свой журнал, она вызвала Нину Зеленову. Нина, как всегда аккуратная, гладко причесанная и тихая, легкой походкой подошла к доске.

Все раскрыли тетрадки, и Анна Сергеевна принялась диктовать задачу:

— Пять землекопов вырыли в шесть дней канаву длиной в четыреста восемьдесят метров. Какой длины канаву выроют четыре землекопа в два дня?

Нина мелким, четким почерком написала условия задачи и теперь внимательно смотрела на доску, чуть шевеля губами и вертя в пальцах мелок.

А тем временем девочки записывали эту же задачу у себя в тетрадках. Было тихо, только поскрипывали перья.

— И чего понадобилось этим землекопам рыть канаву? — тихонько ворчала за спиной у Кати Ира Ладыгина. — Да еще такую длинную. Вечно роют и роют, а ты высчитывай.

— Да замолчи же! — зашикала на нее Катя и обернулась назад. — Тише! Анна Сергеевна услышит.

— Что с тобой, Катюшка? — опять донесся насмешливый шепот. — Подлизываешься?

Катя так и вспыхнула.

— И не думаю! — сказала она и опять оглянулась на сидящих позади.

Анна Сергеевна постучала по столу.

— Девочка во втором ряду у окна! — сказала она строго и посмотрела на Катю. — Ты нам опять мешаешь.

Катя привстала с места:

— Я?

— Да, ты.

Катя опустила голову.

— Садись, — сказала Анна Сергеевна.

Катя села, а позади нее снова раздался насмешливый шепоток:

— Ага, получила? «Девочка во втором ряду»!.. Так тебе и надо!

Наташа обернулась и прошептала, сердито глядя на Иру:

— Тише, тебе говорят! Неужели ты не можешь хотя бы немножко помолчать?

А Катя добавила сквозь зубы:

— Людмила Федоровна две недели может…

Но Анна Сергеевна уже смотрела в сторону Кати строгим взглядом. Наташа дернула подругу за рукав. Катя села как следует, но Анна Сергеевна, оставив Нину одну у доски, подошла к Кате.

— Что тут все время происходит, хотела бы я знать, — сказала она.

Катя сидела, опустив голову.

— Снегирева, — сказала опять Анна Сергеевна.

Катя встала.

— Какой должен быть первый вопрос?

Катя молчала.

— Что нам нужно узнать прежде всего?

Катя переступила с ноги на ногу и пробормотала, опустив глаза:

— Я еще не успела подумать…

— Не успела? — Анна Сергеевна покачала головой. — Да, я вижу, что ты успеваешь только болтать на уроке и вертеться. Ты невнимательна.

И, обратившись ко всему классу, она добавила:

— Имейте в виду, девочки: на экзамене вам, может быть, придется решать задачу такого же типа, как эта. Только та, наверно, будет потруднее. От того, поймете ли вы и решите ли эту задачу сегодня, зависит отчасти, решите ли вы такую же задачу на экзамене. Садись, Снегирева.

Анна Сергеевна вернулась к Нине и попросила ее повторить, что в задаче уже известно и что нужно узнать.

И пока Нина отвечала, Катя торопливо записывала условия задачи:

«5 землекопов вырыли в 6 дней…»

Она то смотрела на доску, то заглядывала в тетрадь к Наташе. Но не успела Катя дописать условия задачи до конца, как Нина уже принялась решать. Она писала так мелко, что у Кати просто зарябило в глазах. Мелок постукивал о доску, и белые крошки сыпались и сыпались на пол. Анна Сергеевна, отойдя от доски, молча смотрела, как доска покрывается частыми белыми строчками.

«Хоть бы объяснила, что делает! — с досадой подумала Катя. — А то пишет, пишет, а что пишет, не поймешь. Ладно, потом разберусь».

Она стала торопливо списывать с доски цифру за цифрой, но тут как раз Нина дошла до самого нижнего угла доски и стала рассказывать, как она решала задачу. Объясняла она не очень понятно. Во всяком случае, Катя ничего не поняла.

«Почему это она там умножает, а здесь делит?» — с недоумением спрашивала она себя и, чтобы как-нибудь разобраться, опять заглянула в тетрадь к Наташе. Но, словно нарочно, в эту минуту Наташа дописала страницу и осторожно накрыла ее листком промокательной бумаги с розовой ленточкой на уголке.

У Наташи было сейчас очень серьезное, сосредоточенное выражение лица. Она перевернула страничку и стала аккуратно выводить цифры, даже не замечая того, как растерянно поглядывает на нее подруга.

Катя опять склонилась над задачей. И ей вспомнилось, как Людмила Федоровна, бывало, спрашивала на уроке арифметики: «Ну, как мы размотаем этот клубочек? Кто найдет ниточку?»

«Размотать клубочек» означало решить задачу, а «найти ниточку» — догадаться, с чего надо начать решение. И Катя всегда радовалась, когда находилась ниточка и клубочек разматывался. Но сегодня она упустила эту ниточку, и теперь клубок не только трудно было размотать — он запутывался для нее все больше и больше.

— Понятно, девочки? — неожиданно спросила Анна Сергеевна. — Всем понятно?

Кате хотелось сказать, что ей все осталось непонятно — с самого начала, — но постеснялась. Ведь тогда Анна Сергеевна увидела бы, что Катя ничего, ровно ничего не слышала, а потому ей и непонятно.

«Опять не слушала, опять все прозевала! — подумала она с ужасом. — Дала себе слово не зевать, а сама зеваю».

Катя уже не раз замечала за собой эту привычку — уноситься мыслями за тридевять земель. Сколько раз Людмила Федоровна, объясняя что-нибудь, останавливалась на полуслове и говорила строго: «Катя Снегирева, ты опять витаешь в облаках?» Катя встряхивала головой и возвращалась «с облаков на землю». А новая учительница ведь не знает, что у Кати такая плохая привычка — задумываться, и не станет из-за нее прерывать урок. И теперь Катя будет пропускать все больше и больше и совсем отстанет от класса. Хорошо еще, что Анна Сергеевна пока не вызвала ее к доске. А что, если сейчас возьмет и вызовет? Кате стало страшно. Еще не хватает сегодня домой двойку принести! Папе в подарок.

«Нет, нет! — твердо решила она. — Не буду больше задумываться».

И ей вспомнилась запись, сделанная вчера на листке из тетрадки: «Буду решать задачу, пока не решу».

И почему это особенно трудно поступать так, как сам себе прикажешь? Начнешь — и бросишь почему-то… Нет, очень трудно избавиться от недостатков! Катя даже и не знала, что это так трудно. А бабушке и всем дома кажется, что очень просто. Стоит только захотеть. Нет, эта задача еще потруднее, чем задача про землекопов!

Катя напрягла внимание, и, словно в награду за все усилия, «ниточка» вдруг далась в руки.

«Надо узнать, какой длины канаву выроют все пять землекопов в один день», — сообразила она, и клубочек стал разматываться будто сам собой. Все так и пошло в ход. Теперь уже ничего не стоило узнать, сколько выроет за один день один землекоп, а потом, сколько выроют за один день все четыре землекопа.

Катя писала быстро и весело. Она даже почти не смотрела на доску. Ей оставалось только высчитать, сколько выроют четыре землекопа за два дня, как вдруг она услышала позади себя какую-то возню и перешептыванье. Она опять невольно оглянулась и увидела, что Ира Ладыгина занимается своей собственной «арифметикой». Закрыв глаза и откинув голову, она писала в тетрадке палочки и при этом шептала:

Я пишу, пишу, пишу,

Шестнадцать палок напишу.

Вы тогда поверите,

Если все проверите.

А Ирина соседка, белобрысенькая Тоня Зайцева, молча следила за тем, чтобы Ира писала честно, без подглядывания.

Дописав все до конца, Ира открыла глаза и принялась считать палочки. В другое время Кате, может быть, и самой было бы любопытно проверить, действительно ли их получилось у Иры ровно шестнадцать. Но сейчас ей было не до того.

— Перестань! — прошептала Катя. — Сию же минуту перестань. Не мешай!

Ира замолчала, но скоро пришел от нее ответ:

«Я хочу, чтобы поскорее вернулась Людмила Федоровна, а ты, наверно, хочешь, чтобы у нас осталась эта старая ворона».

Катя скомкала записку и невольно с тревогой посмотрела в сторону учительницы. Нет, Анна Сергеевна не смотрела на них. Она стояла у доски и, одобрительно покачивая головой, следила, как Нина дописывает последний вопрос. Лицо у Анны Сергеевны было серьезное, немного грустное и такое усталое, что у Кати вдруг сжалось сердце. «Старая ворона»! Кате стало стыдно, так стыдно, как никогда еще не бывало. Стыдно за Иру, за весь класс, а больше всех за себя. Ведь если бы она тогда не сказала Анне Сергеевне «несправедливо», Ира сегодня даже и не подумала бы написать такую записку.

И Катя ясно почувствовала, что надо сейчас же, сию минуту, извиниться перед Анной Сергеевной. Сердце у нее забилось так, словно хотело выпрыгнуть, она стиснула зубы и решительно подняла руку.

Анна Сергеевна выжидающе посмотрела на Катю:

— Ты хочешь что-то сказать, Снегирева?

Катя встала и перевела дыхание. Говорить оказалось куда труднее, чем решиться поднять руку.

— Анна Сергеевна, — начала Катя каким-то глухим, прерывающимся голосом, — я один раз… сказала вам… ну… то, что не должна была говорить. Я, наверно, обидела вас. Извините меня, пожалуйста! И всех нас тоже.

Девочки, сидящие впереди, с удивлением оглянулись на Катю. И больше всех, казалось, была удивлена сама Анна Сергеевна. Она тоже смотрела на Катю, как будто припоминая, чем обидела ее эта шумливая, беспокойная девочка. Потом она улыбнулась немного растерянной улыбкой и провела рукой по волосам.

— Ничего, Снегирева, — сказала Анна Сергеевна. — Я на тебя не сержусь. Хорошо, когда человек находит в себе силу воли признать свою ошибку… Ты сейчас поступила правильно. По-пионерски.

На большой перемене

Еле дождалась Катя в этот день большой перемены. Уж очень хотелось ей поскорей поговорить с девочками обо всем, что случилось. Интересно, поняли они, почему она извинилась перед Анной Сергеевной, или нет? Неужели кто-нибудь скажет, что она просто испугалась, как бы новая учительница не стала придираться к ней? Нет, не может быть. Ни Настенька Егорова, ни Лена Ипполитова, ни Наташа, ни Аня никогда не подумают о ней так плохо. А то, что она будто «подлизывается», так это Ладыгина сказала, наверно, тоже не подумавши. Уж чем-чем, а подлизой Катя никогда не была. Ира это прекрасно знает. А все-таки на душе как-то неспокойно…

И вот наконец прозвенел долгожданный звонок. Большая перемена! Самое подходящее время, чтобы рассказать девочкам про вчерашний разговор с Людмилой Федоровной и с Петром Николаевичем и объяснить, почему она, Катя, не могла, ну просто не могла не извиниться перед Анной Сергеевной.

Катя вскочила с места и первая выбежала из класса.

— Девочки! — позвала она подруг, стоя в дверях. — Лена, Настенька, идемте скорее сюда, в самый конец коридора. Мне надо сказать вам что-то очень важное.

Но едва она переступила порог, как перед ней оказалась Оля. Они чуть не сшибли друг дружку с ног.

— Куда это ты, Катюша? — сказала Оля, отступая на шаг. — Постой, не убегай. Надежда Ивановна зовет вас к себе в пионерскую комнату.

— Кого зовет?

— Весь совет отряда и звеньевых.

— И меня тоже? — удивилась Катя.

— А как же! Если всех звеньевых, то, конечно, и тебя. Ну, собирайтесь скорей — и пошли.

— Оля, а ты не знаешь, что будет? — наперебой заговорили девочки. — Плохое или хорошее?

— А вот сейчас увидите, — слегка усмехнувшись, ответила Оля и быстро зашагала по коридору, а за ней — весь совет отряда и звеньевые.

Пионерская комната всегда казалась Кате самой красивой комнатой в школе, если не считать, конечно, актового зала. Все ей здесь нравилось своей нарядной, торжественной деловитостью — и большой, покрытый красным сукном стол, на котором были разложены детские журналы, и сшитые вместе номера «Пионерской правды», и дружинное знамя, стоящее у стены, а возле знамени — столик с горном и отрядными флажками. Здесь были всегда свежие цветы — на тумбочке, задрапированной кумачом.

Но сегодня Катя не замечала ничего вокруг — так сильно была она встревожена предстоящим разговором.

«Надежда Ивановна уже знает, конечно, как я вела себя все эти дни, — думала Катя. — А вот что я сегодня извинилась перед Анной Сергеевной, этого она еще не может знать. Ох, что-то будет? Что будет?..»

— Ну вот, Надежда Ивановна, все в сборе. Можно начинать, — сказала Оля значительно, и Катя по ее голосу поняла, что разговор будет серьезный.

Да, конечно, очень серьезный. Вон какое строгое лицо сегодня у Надежды Ивановны, как внимательно и пристально смотрит она на всех.

— Ну, девочки, — сказала Надежда Ивановна, поглядывая на свои ручные часы, — у нас очень мало времени. Так давайте не будем терять ни минуты. Садитесь, и потолкуем.

Девочки нерешительно присели на стулья, поставленные в ряд у стены. А Надежда Ивановна прикрыла поплотнее дверь, прошлась разок но комнате и остановилась прямо против девочек.

— Я бы хотела узнать, — начала она, переводя глаза с одной на другую, — почему у вас так неспокойно в классе? Что вас всех волнует? Говорите прямо.

Девочки переглянулись.

Старшая вожатая опять посмотрела на часы.

— Что же вы молчите? Перемена скоро кончится… Ну, Кузьминская, ты у нас председатель совета — скажи ты.

— Надежда Ивановна, — начала Стелла, и лицо у нее сразу покрылось румянцем, — право, я не знаю… Я ничего плохого не сделала. На уроках я не шумела. И у меня нет ни одного замечания.

— Очень хорошо, — прервала Стеллу Надежда Ивановна. — Значит, ты не шумела и не получила ни одного замечания. Ну а другие? Тебя хоть немножко интересуют чьи-нибудь дела, кроме твоих собственных?

— Интересуют, — равнодушно ответила Стелла.

— Ну и что же ты заметила? Вес ведут себя так же примерно, как и ты?

— Нет! — сказала Стелла и сразу оживилась. — Другие на уроках шумят. Они почему-то недовольны.

— Чем же они недовольны?

Стелла замялась:

— Н-не знаю. Они, кажется, думают, что Анна Сергеевна слишком строгая и придирчивая.

— А по-твоему?

— По-моему, не слишком…

Надежда Ивановна кивнула головой и, заметив, что Валя Ёлкина хочет что-то сказать, повернулась к ней:

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что слишком! — сказала Валя. — Лене Ипполитовой чуть было тройку не поставила. Подумайте только, Надежда Ивановна: нашей Ленке! Придиралась — ужас как!

Лена Ипполитова круто повернулась к Вале и строго посмотрела на нее сквозь свои большие очки:

— Да что ты, Валя! В тот день я и правда почему-то плохо отвечала. Это я сама была виновата, а совсем не Анна Сергеевна. Она справедливая. Правда, девочки?

— Правда, справедливая, — сказала Зоя Алиева.

— И даже очень! — подтвердила Настя. — Вот, например, сегодня она вызвала к доске Нину Зеленову. По арифметике… Придиралась она к тебе, Нина? Скажи прямо.

— Ни чуточки не придиралась, — ответила, густо краснея, Нина (от застенчивости она обычно молчала, а если ее о чем-нибудь спрашивали на людях, краснела до корней волос).

— Ну вот, — сказала Настя, обращаясь к Надежде Ивановне. — Видите?

Надежда Ивановна обернулась к Кате:

— А ты как считаешь, Снегирева?

— Я тоже так считаю, — сразу ответила Катя. — Анна Сергеевна строгая, но справедливая. Вчера, когда мы с Аней были у Людмилы Федоровны…

— Вы были у Людмилы Федоровны? — разом заговорили девочки. — Что ж вы ничего не рассказали?

— Да мы еще не успели.

— Самое важное — не успели!..

— Тише, девочки! — остановила их Надежда Ивановна.

И когда стало тихо, спросила:

— Ну и что же, Катя, как чувствует себя Людмила Федоровна?

— Не очень хорошо…

— Не очень? А спрашивала она вас о том, что делается в вашем классе?

— Спрашивала, — тихонько ответила Катя и почувствовала, что краснеет сильнее, чем Нина Зеленова. — Только Людмила Федоровна не говорит, а пишет. В блокноте.

— Что же вы ей рассказали?

— Все!

Катя подняла голову и, глядя Надежде Ивановне прямо в глаза, сказала, как была огорчена Людмила Федоровна, как бранил их Петр Николаевич и как на площадке лестницы они с Аней дали друг другу честное пионерское, что теперь у них все пойдет по-другому…

— А сегодня я извинилась перед Анной Сергеевной, — решительно добавила она, — потому что… один раз… — но тут ей стало очень трудно говорить. А говорить надо было: Надежда Ивановна и Оля выжидающе смотрели на нее. Катя наморщила лоб, облизала сухие губы и продолжала через силу: — Потому что я один раз… сказала Анне Сергеевне грубое слово. То есть не то что грубое, а то, что не должна была говорить. В общем, обидела ее. Ну вот я и попросила у нее прощенья. Это было мне очень трудно.

— Я понимаю, — серьезно сказала Надежда Ивановна, и Кате показалось, что голос у нее сделался какой-то особенный — мягкий, добрый.

Теперь самое трудное было уже позади. Катя тряхнула головой и перевела дух.

— Анна Сергеевна сказала, что не сердится, — продолжала она, — но в классе у нас еще очень беспокойно, и мы никак не можем сделать, чтобы все сразу стало как следует.

— Сразу ничего не делается, — чуть улыбнувшись, проговорила Надежда Ивановна.

— Уж и не знаю, — Катя горестно и задумчиво покачала головой. — Наверно, не делается. Право, Надежда Ивановна, уж теперь мы все хотим, чтобы в классе у нас был порядок, а на уроках отчего-то делается все шумней и шумней. Вот и сегодня мне попало, потому что я все время говорила «тише», а новой учительнице показалось, что я больше всех верчусь и болтаю. Я хочу, чтобы было лучше, а выходит хуже!

Катя с обидой поглядела вокруг, как будто именно те девочки, которые тут сидели, были виноваты, что все выходит не лучше, а хуже.

— Понятно, — кивнула ей Надежда Ивановна. — На уроке никогда не нужно говорить «тише». От этого только получается больше шуму. Пусть во время занятия каждый следит за собой. А после уроков, на переменах, пожалуйста, — можете и пробрать кого следует.

Надежда Ивановна подумала немножко и продолжала:

— Вы должны понять вот что. Анна Сергеевна никого из вас еще почти не знает. Так же как и вы ее. Но пройдет еще неделя-другая — и она узнает вас ближе и разберется, кто как учится, кто хочет учиться, старается, а кто — нет. Одним словом, она присмотрится к вам, поймет каждую из вас. Ведь подумайте сами: не могла же она за несколько дней узнать вас так, как узнала за несколько лег Людмила Федоровна! И вы еще должны понять, что если уж взрослый человек не может сразу разобраться в людях — даже и в маленьких, — то тем более не можете вы, дети, сразу узнать и оценить взрослого человека. Понятно?

— Понятно! — звонко откликнулись девочки.

Раскатистый, всюду слышный звонок ворвался в комнату, и сразу же все встали.

— Ну вот что, — торопливо сказала Надежда Ивановна. — Надо будет на днях устроить сбор отряда и всех подтянуть. А пока — что сможете, сделайте сами. Поговорите с подругами серьезно. Как члены совета отряда. И поскорее. Не откладывайте в долгий ящик.

— Жалко, что сегодня не удастся, — сказала Оля. — У меня, как назло, шесть уроков.

— Это ничего, пусть девочки пока поговорят с отрядом сами.

Катя так и встрепенулась:

— Ага, Стелла! Вот видишь! А ты не хотела…

Стелла ничего не ответила и только пожала плечами.

Надежда Ивановна искоса посмотрела на обеих девочек, а потом на Олю. Оля чуть заметно кивнула головой.

— Ну, — сказала Надежда Ивановна, — идите в класс, да поторапливайтесь, а не то на урок опоздаете.

Слегка подталкивая друг друга в дверях, девочки вышли из комнаты и пустились бегом по коридору, уже почти совсем опустевшему.

Честное пионерское

— Девочки, сейчас же положите сумки! Наташа и Аня, станьте у двери. Никого из класса не выпускать! Звеньевые — к звеньям!

Так командовала Катя, перебегая от парты к парте после того, как Анна Сергеевна вышла из класса. Сегодня учительница ушла раньше своих учениц, потому что спешила в другую школу — к мальчикам. Она поручила Зое Алиевой последить за тем, чтобы все спокойно разошлись по домам. Но Катя никого не выпускала.

— Зоя, подожди немножко, — говорила она. — Наташа и Аня, держите дверь крепче.

Никто не мог понять, в чем дело, кроме членов совета отряда и звеньевых, побывавших на большой перемене у Надежды Ивановны.

— Да что случилось? — спросила Наташа у Ани, которая уже стояла у дверного косяка, как солдат на часах.

— А вот увидишь, — ответила с таинственным видом Аня, хотя сама не знала ровно ничего. — Ты только никого из класса не выпускай!

И она изо всех сил вцепилась в медную ручку двери.

А Катя уже стояла возле учительского стола.

— Девочки, нам надо сказать вам что-то очень, очень важное! — почти кричала она, ударяя ладонью по столу. — Кто там шумит? Успеете сложить книжки. Стелла, выходи сюда! Начинай!

— Да что ты ко мне пристала? — с досадой сказала Стелла и, нахмурив тоненькие черные брови, сердито посмотрела на Катю. — Почему это непременно я должна начинать?

— Потому что ты председатель совета отряда.

— Так ведь сегодня у нас нет сбора, а так — простой разговор. Можешь говорить сама.

— И буду. Сама все скажу, если ты такая… такая…

— Какая «такая»?

— Не знаю. Это сейчас все равно… Девочки! Людмила Федоровна на нас очень сердится. Мы ее подвели!

По классу словно ветер пробежал.

— Как это — подвели? Когда? Чем? — заговорили все сразу. — Почему ты знаешь, что она сердится?

— А мы с Аней вчера вечером были у нее. И вот, когда она узнала, как мы встретили Анну Сергеевну, она чуть-чуть не заплакала.

И Катя принялась рассказывать.

Но говорила она теперь совсем не так, как на большой перемене, когда ее расспрашивала Надежда Ивановна.

Ведь Надежда Ивановна, хоть и носит красный галстук и лучше всех разбирается в пионерских делах, все-таки не пионерка, не ученица четвертого класса. Она — большая, а большим интересно только самое главное. И времени тогда было маловато, всего каких-нибудь пятнадцать минут. А теперь никто Катю не торопил — уроки кончились, да и девочкам, конечно, хочется узнать все подробно.

И она рассказала по порядку, как они пришли, позвонили, как увидели в передней огромные меховые сапоги — унты, как их встретила Людмила Федоровна, как разговаривал с ними Петр Николаевич. Одним словом, рассказала все-все как было.

Девочки слушали, затаив дыхание.

— Неужели он так и сказал: «Зря вы ее любите, она плохая учительница»? — с негодованием спросила Валя Ёлкина. — А она что же?

— Да ничего. Ведь ей и говорить-то не позволяют. Написала что-то у себя в блокноте, а он и читать не стал.

— Вот ужас! — сказала Лена Ипполитова.

— Ну а вы что? — закричала Ира Ладыгина. — Вы что сказали? Ведь вам-то говорить можно!

Тут Аня Лебедева не выдержала. Она отбежала от двери и закричала еще громче Иры:

— Ну что ты спрашиваешь? Думаешь, сами не понимаем? Мы, конечно, сказали, что она лучше всех.

— А он — что?

Катя подняла руку:

— Тише, девочки! Аня, стой на своем посту. Он сказал: «У нас считается так: тот командир хорош, у которого солдаты хороши. А если солдаты плохие, безо всякой дисциплины — значит, и командир никуда! Так и у вас, — говорит, — если ученицы ведут себя плохо — значит, учительница их воспитать не сумела. Плохая, значит…»

— А она и тут — ничего?

— Ничего! Только голову опустила и стала такая грустная-грустная. Наверно, подумала: «Бедная я учительница! Сколько я старалась, а стоило мне один раз заболеть — и девочки взяли и сразу распустились. Что теперь про меня в школе скажут? Скажут, что это я их плохому научила…»

В классе стало тихо-тихо.

— А что ж, конечно, — медленно и серьезно проговорила Настенька. — Очень даже скажут. Ну и удружили мы Людмиле Федоровне! Так подвели, так подвели!..

— Что ж теперь делать? — спросила Лена Ипполитова и от волнения даже уронила очки. — Как вы думаете, девочки?

— А вот что, — твердо сказала Катя. — Вчера мы с Аней как вышли от Людмилы Федоровны, так тут же на лестнице дали под салютом честное пионерское, что все у нас пойдет по-другому. Вот потому-то я сегодня и попросила извинения у Анны Сергеевны…

Катя чувствовала, что девочки согласны с ней, и от этого ей было как-то особенно легко и весело. Она обвела глазами класс и невольно остановила взгляд на Стелле.

«Ну что? — подумала она с горделивым задором. — Что ты теперь скажешь? Надо или не надо было говорить с девочками?»

Но на лице у Стеллы нельзя было прочесть ровно ничего. Оно было спокойное и, как всегда, задумчиво-равнодушное.

Во всяком случае, спорить с Катей она не станет — и то уже хорошо.

— Ну, девочки, — сказала Катя, тряхнув головой, — я предлагаю…

Но тут с места неожиданно вскочила Ира Ладыгина:

— Что предлагаешь? Чтобы мы тоже извинились? Ишь, какая хитрая! Довольно, что ты одна струсила.

Катя так удивилась, что даже не сразу поняла Иру.

— Что? Что такое? — спросила она.

— А то, что ты сперва нагрубила, потом испугалась и давай подлизываться, — сказала с места Клава Киселева. И добавила, передернув плечами: — А мы за тебя прощенья проси! Очень надо!

Катя хотела ответить, но от обиды растеряла все слова. Ей стало жарко. Она невольно приложила к щекам ладони.

— Ага, покраснела, покраснела! — закричала Ира. — Значит, правда…

— А вот и неправда! — крикнула, стоя у дверей, Аня (она больше не решалась оставлять свой пост). — Катя никогда ни к кому не подлизывается!

— Зато ты к ней подлизываешься!

— Я?

— Ты!

Но тут в дело вмешалась Зоя Алиева. Она встала, подошла к учительскому столу с другой стороны и посмотрела на класс сердитыми, сузившимися и потемневшими глазами:

— Молчи, Ира! Глупости ты говоришь. «Подлизывается, подлизывается»… Никто у нас не подлизывается. Мы — пионерки. Забыла, да? Нельзя забывать. А Снегирева хорошо говорит. Очень хорошо. Мы все с ней согласны. Весь класс. А кто не согласен, пускай прочь идет… Ты что хотела предложить, Катя? Говори, кончай.

— Да я уж почти кончила, — сказала Катя, переводя дух. — Я хотела только предложить, чтобы весь наш класс, весь отряд по звеньям, дал такое же обещание, как мы с Аней вчера. Давайте так учиться и вести себя, чтобы Людмиле Федоровне не было за нас стыдно! — Она подумала секунду и добавила: — И чтобы Анне Сергеевне не было с нами трудно.

— Давайте, давайте! — закричали все разом. — Молодец, Катя! Правильно сказала.

А Настенька Егорова повернулась к Ире и спросила насмешливо:

— Ну что, ты и тут не согласна? Девочки, пускай Ладыгина лучше ничего не обещает. Все равно ей слова не сдержать.

Теперь уж пришел черед краснеть Ире Ладыгиной. Глаза у нее наполнились слезами.

— Как это — не сдержать? Почему не сдержать?.. — сказала она дрожащим голосом. — Девочки, да ведь я просто не поняла. Я думала…

— А ты сначала дослушай, потом подумай, а уж потом спорь, — наставительно сказала Зоя Алиева. — А то и не так еще стыдно будет.

Зоя неторопливо отошла от стола и села на место.

Катя оглядела класс, все три ряда, и сразу нашла глазами звеньевых. Вот слева, ближе к двери, — Настенька Егорова, как всегда спокойная, простая, но сейчас какая-то особенно серьезная; в середине — кудрявая Валя Ёлкина. Только в звене справа одно место — в третьем ряду у окна — пустует, потому что звеньевая этого звена сама Катя.

— Звеньевые! — сказала она негромко, но торжественно. — Даете честное пионерское, что с завтрашнего дня будете следить за своими звеньями?

Настя Егорова и Валя Ёлкина поднялись с мест и почти в один голос ответили:

— Даем!

Потом Настя обернулась к своему звену, и по всему классу прозвенел ее чистый голос:

— Мое звено, даешь слово?

— Даем! — дружно ответили все девочки ее звена.

— Мое звено, — сказала Валя и тоже обернулась к своему ряду, — даешь слово?

— Даем! — раздалось в ответ.

Катя подошла к своему звену и стала перед ним:

— Мое звено, даешь слово?

И Катино звено еще дружнее и звонче откликнулось на призыв своей звеньевой.

Слово пионера. Честное пионерское… Катя дала его вчера своей больной учительнице и повторила сейчас вместе со всем отрядом.

Разговор с отцом

Дверь открыл Миша.

— Папа приехал! — крикнул он так громко и отчаянно, что Катя испугалась и чуть не выронила сумку. — Ночью приехал!

— А ты что думаешь — я про это и не знаю? — сказала Катя как можно спокойней и серьезней и усмехнулась снисходительно, словно большая. — Это было совсем не ночью, а вечером. Только ты уже спал.

— А ты?

— А я еще нет! — с гордостью ответила Катя, подпрыгивая, чтобы достать до вешалки.

Миша немножко нахмурился, но тут же снова повеселел:

— Ну и пусть спал, а все-таки я знаю, что папа привез! А ты не знаешь. Ага! Сказать?

Катя сразу обернулась и схватила Мишу за рукав:

— Что? Что привез? Да не тяни ты — говори скорее!

— Отгадай. Начинается на «чи»…

— Живое?

— Живое!

— Чижа?

Миша усмехнулся:

— Разве в пустыне чижи бывают? Они в скворечниках живут.

— Так то скворцы, а не чижи.

— Все равно, в пустыне их нет.

Катя призадумалась:

— Чибиса?

— Как бы не так! — Миша торжествующе смотрел на Катю. — Сказать? Чи-ри-па-ху!

— Эх ты, грамотей! Черепаха, а не чирипаха! — Катя легонько щелкнула Мишу по лбу. — Это у тебя что — череп или чирип?

— Это у тебя чирип, а у меня голова, а в голове — ум, — ответил Миша.

В другой раз Катя не спустила бы ему такую дерзость, но сейчас ей было не до него. Да и кроме того, она ведь дала обещание не дразнить Мишу. Поэтому она только показала ему кончик языка, осторожно подошла к приоткрытой двери и заглянула в комнату.

Сергей Михайлович сидел за письменным столом и разбирал в выдвинутом ящике свои бумаги.

— А, Кутеныш! — обрадовался он и протянул Кате обе руки.

— Можно к тебе, папочка? Я на минутку, — сказала Катя и подошла к отцу.

Сергей Михайлович задвинул ящик.

— Можно и на две, — сказал он. — Дай-ка на тебя поглядеть… А ты, сынок, забирай пока вот эту книгу. Она хоть и научная, но в ней много интересных картинок.

Папа дал Мише толстую книгу, и он бережно понес ее обеими руками в другую комнату.

Катя прижалась к папиному колену. Ей очень хотелось рассказать ему обо всем, но она не знала, с чего начать.

— Папочка, — сказала она, — ты знаешь, отчего я ночью плакала? У нас было ужасное время.

— У кого это «у нас»?

— У нас в школе. То есть в классе. Мы совсем запутались.

— Да ну? — сказал папа.

И Кате показалось, что он чуть-чуть улыбнулся. Она быстро повернулась к нему и внимательно на него посмотрела. Нет, это ей показалось. Лицо у него было совершенно серьезное.

— Понимаешь, папочка, — продолжала Катя, вертя в руках толстый красно-синий карандаш, — случилось ужасное несчастье. Заболела Людмила Федоровна и пришла новая учительница.

И Катя в третий раз за сегодняшний день стала рассказывать — то по порядку, то сбивчиво — о том, что делалось у них в последнее время в классе. Рассказала про все — даже и про то, как она сказала Анне Сергеевне «несправедливо», и про то, как их распекал летчик, и про то, что было сегодня.

Отец встал и прошелся по комнате, заложив руки за спину. Он слушал Катю, не останавливая и не прерывая ее.

— Так, так, — говорил он иногда, — понятно. Да-а…

И вот Катя кончила. Тогда он осторожно взял у нее из рук карандаш, положил его на место и остановился перед Катей, прислонившись спиной к столу.

— Ну что ж, Катюша, — сказал он, — бывает… Может быть, даже и не такое в жизни случается. Ты поступила правильно. Я бы тоже сказал — «по-пионерски». Настоящий человек, если он ошибся, должен смело и горячо исправлять свою ошибку — что называется, не жалея себя. Вот у нас тоже был такой случай.

Сергей Михайлович опять прошелся по комнате и, вернувшись, присел на край стола.

— Воротились мы однажды с полевых работ на базу, — продолжал он. — Приступили к обработке материалов. И вот… один наш сотрудник видит, что его помощник, совсем еще молодой парень, только-только институт окончил, что-то напутал в чертеже. Но, понимаешь, здорово напутал. Вспылил этот товарищ: «Вам, молодой человек, с такими знаниями, говорит, лучше бы дома сидеть, а не в экспедиции ездить. Тут вам не игрушки. Тут дело делают!» — и пошел, и пошел… Так его при всех отчитал, что тот, бедняга, весь в лице изменился — побледнел, покраснел. Смотрит на чертеж — и сам уже ничего от волнения не видит. Думает: если начальник нашел ошибку, — значит, она есть, а какая — понять не может. Все как будто правильно…

— А как его звали? — спросила Катя.

— Кого?

— Да этого, молодого?

— Павел Карпович Иваненко, но у нас его все попросту звали: Павлик.

— Ну и что же, — спросила Катя, — исправил этот Павлик ошибку?

— В том-то и дело, что ошибки никакой не было. Начальнику это показалось.

— Ой!.. — Катя даже привстала с места. — Не было!.. Ну и что же он сделал, этот начальник?

— Подошел к Павлику и как ругал его при всех, так при всех и сказал…

— Что сказал? — шепотом спросила Катя.

— А что тут можно сказать? «Извини меня, товарищ, я виноват перед тобой: прав-то ведь ты, а не я».

— Ну, а он что? — заторопила отца Катя.

— Он как-то растерялся, — в общем, оба растерялись…

— А как же начальник раньше не проверил? Надо было сначала проверить, а уж потом отчитывать…

— В том-то и дело, — сказал папа и хитро посмотрел на Катю. — Несколько дней потом его мучило, что он поступил несправедливо.

— А Павлик — что? Простил?

— Уж не знаю… Кажется, простил.

— Что же он сказал?

— Сказал: «Ничего, Сергей Михайлович, бывает…»

— Сергей Михайлович! Так это ты был, папочка?

— Да, дочка, я.

Катя с удивлением смотрела на своего отца. Она, девочка, не могла сразу признаться ему в своей вине, а он, взрослый, умный, так просто признался ей в своей ошибке. Значит, не побоялся, что она станет меньше уважать его и любить?

— Ну вот видишь, Кутеныш, — сказал папа, обхватив ее за плечи своей большой шершавой рукой и крепко прижимая к себе, — всякое с человеком в жизни случается… А только вот что я тебе по этому поводу скажу: когда сделаешь над собой усилие, осознаешь свою ошибку, — гора с плеч. Трудно, конечно, сознаться, что ты виноват. Но если уж сознался, не думай, что ты герой. Ведь мы с тобой только и сделали, что исправили ошибку. Так что зазнаваться не будем. А, дочка?

Катя засмеялась:

— Нет, папочка, не будем!

— Не такие уж мы с тобой герои?

— Нет, папочка, ты все-таки герой, — с убеждением сказала Катя. — Не оттого, что у этого Павлика прощения попросил, а вообще…

Папа засмеялся и крепче прижал ее к себе.

— Только почему, папочка, у тебя такие твердые пуговицы?

Сергей Михайлович задумчиво пощупал пуговицу пальцами:

— Вот этого уж не знаю… Наверно, чтобы в пустыне от солнца не растаяли. Ну а теперь пойдем обедать, а после обеда будем мой чемодан распаковывать. Я нарочно просил маму до твоего прихода ничего не разбирать.

Катя даже руками всплеснула:

— Ой, папочка, я всегда думала, что ты недогадливый, а ты, оказывается, догадливый. И даже очень!

Папин чемодан

Это был удивительный чемодан. Чего-чего только в нем не оказалось!

Раньше всего папа развернул полотенце и вынул оттуда бутылочку с заспиртованной змеей. Сунул руку еще глубже — и вытащил какие-то сухие, лохматые стебли, похожие на метелки.

— Это саксаул, — сказал папа. — А вот это очень опасный враг человека в пустыне — «каракурт».

И папа вынул коробочку. Внутри лежал маленький черный паук с ярко-красным пятнышком на брюшке.

— Каракурт? — спросил Миша и осторожно взял в руки коробочку. — Такой маленький, а уже такой опасный?

— Еще какой опасный! — сказал папа. — Укусит человека, так не оберешься беды. Иной раз люди даже умирают от его укуса.

Бабушка торопливо вынула из рук у Миши коробочку и отставила ее подальше.

— И что ты, Сереженька, привозишь домой всякую дрянь! — сказала она. — Давай-ка я лучше выброшу этого твоего кураката.

— Что ты, бабушка! — с возмущением сказала Катя. — Разве можно выбрасывать такие редкости? Их же в Москве нет!

— И слава богу, что нет.

— А как же наука? — спросила Катя. И, не дождавшись ответа, прибавила: — И потом, бабушка, он же сушеный! Его даже можно в руку взять. Да, папочка?

Отец засмеялся:

— Да, сушеные каракурты не кусаются. Но в руки брать его все-таки не стоит. А то еще, чего доброго, у него отломаются лапки, и он больше не будет годиться для науки.

Он достал из чемодана какой-то белоснежный камень, как бы спаянный из крепких, блестящих кристаллов. Кристаллы громоздились в беспорядке один над другим.

— Какой красивый! — сказала Катя. — Дай мне подержать, папочка!

— И мне! И мне! — закричал Миша и выхватил у Кати из рук белый камень. — Тяжелый! Это что такое, папочка? Просто камень?

— Каменная соль, — сказал папа. — Галит называется.

— Соль? И она соленая?

И прежде чем папа успел ответить, Миша лизнул камень и с удовлетворением сообщил всем:

— Очень соленый.

Бабушка со вздохом отняла у него и эту диковинку:

— Всего не перепробуешь, Мишенька.

В эту минуту папа порылся в чемодане и вынул что-то завернутое в полосатую, серенькую с голубым, материю.

— Вот смотрите, — сказал он и, развернув сверток, достал оттуда череп какого-то хищного зверька с острыми клыками.

— Тоже каракут? — спросил Миша.

— Нет, Мишенька, не каракурт, а особая порода степного хищника. Родственник нашего волка.

— Так ведь волк большой?

— Ну а этот — маленький.

— Постой, Сережа, — вдруг сказала мама, приподнимаясь с места. — А во что ты завернул этого своего волчонка? Что-то знакомое…

— Понимаешь, Иринушка, — сказал виновато папа, — совершенно не хватило упаковочных средств. Пришлось оторвать…

— Рукав от рубашки! — с упреком сказала мама. — Так ты бы уж лучше от нижней оторвал, а это ведь верхняя и еще совсем хорошая!

— А ведь правда, — сказал папа. — Не догадался. Да разве это такая беда? Подумаешь — рукав! Ведь его и назад пришить можно. Еще крепче будет.

Мама с бабушкой переглянулись и почему-то обе засмеялись.

— Смейтесь, смейтесь, — сказал папа. — Посмотрим, что вы сейчас скажете.

И он достал из другого оторванного рукава три плоские чашки без ручек. Одна оказалась с трещиной.

— Ох, — сказала бабушка, — три чашки вез и то не довез. Надо было их в мягкое уложить.

— Нет, — сказал папа, — эту я уж такой и купил. С трещинкой.

Бабушка покачала головой:

— Ох, горе-покупатель!

Но мама почему-то обрадовалась. Она поставила в ряд на стол все три чашки и стала их разглядывать, то отодвигая, то придвигая к глазам.

— Вот за это спасибо! — сказала она. — Молодец! Просто молодец. Какой рисунок чудесный. А эта пиала с трещинкой — прямо чудо! Лучше всех. Так мне это пригодится!

— Для эскизов, мамочка? — спросила Катя.

— Ну конечно!

— Ага! — сказал папа. — А вы еще меня ругаете, что я недогадливый.

— Нет, ты очень догадливый! — убежденно сказала Катя. — Правда, мамочка?

— На этот раз — правда.

— То-то же, — сказал папа и, наклонившись, достал из чемодана целую пачку каких-то снимков. — Видите белое озеро? Это и есть залежи галита.

Все посмотрели. На снимке виднелся пологий склон песчаного холма, а вдали белело озеро.

— В окрестностях этого озера нас однажды застигла песчаная буря, — спокойно, как будто между прочим, заметил папа. — А вот это гипс.

Он положил на ладонь прозрачную, как стекло, пластинку, провел по ней ногтем, и на пластинке осталась тоненькая черточка.

— Постой, — сказала мама, — гипс гипсом, а почему ты мне ничего не писал про эту песчаную бурю?

— А чего ж тут писать? Дело обычное, — пожал плечами папа. — Буря как буря. Вот тебе, Ириша, та рубашка, от которой я рукава оторвал. Посмотри, можно их назад пришить? А то Мишуку эту рубашку переделай…

— Ладно, ладно, ты мне зубы, голубчик, не заговаривай, — усмехнувшись, сказала мама. — Теперь я вижу, что обо всем самом главном ты мне не писал.

— Ах, Ириша, — папа с досадой махнул рукой, — ну зачем я буду вам писать, что по пути вот к этому самому озеру, — и он постучал пальцем по снимку, — на нас обрушились целые тучи песка?

— Как это «тучи»? — удивилась Катя.

— Ну как тебе объяснить, дочка? Вот представь себе. Вышли мы на рассвете, еще по холодку. Потом встало солнце. Тени осталось только, что от нашего грузовичка да от верблюдов. Ну, жарко в эту пору там всегда бывает. Но в этот день было что-то невероятное. До того душно, тяжко, будто в духовке.

Вдруг небо пожелтело, стало тихо… Ну, необыкновенно тихо, словно все вокруг притаилось. И тут налетел порыв ветра, закрутился песок, понеслись песчаные вихри, взвились этакими языками. Ну, думаем, буря идет. И вправду — пяти минут не прошло, слились все эти песчаные вихри в одну сплошную завесу, и несется эта завеса прямо на нас. Мы, конечно, остановились. В такую бурю идти никак нельзя. Надо переждать. И вот представьте себе: самое страшное — это когда видишь, как пугаются верблюды. Они начинают кричать так тревожно, так жалобно, что прямо сил нет слушать. И сами, без всякого понукания, ложатся на землю… Ну, мы укрыли их брезентами и тоже улеглись под склоном бархана. Лежим ничком и ждем, что будет. И вот становится совершенно темно, как ночью. Свист, вой, гуденье… Это значит — она идет как раз над нами.

— Кто? — шепотом спросила Катя.

— Буря. Черная песчаная буря. Часа три пролежали мы так, закрывшись руками, не смея поднять головы. А когда наконец буря пронеслась и мы встали на ноги, наступило самое, я бы сказал, скверное. Все приметы дороги исчезли, как будто их никогда и не было. Где был песчаный холм — там котловина, где была котловина — там холм. Вот и попробуй разыщи базу или колодец. Три дня мы блуждали в пустыне, пока наконец не вышли по компасу на берег Сыр-Дарьи. Ну и пили же мы тогда! Прямо на коленях стояли у воды и черпали воду ладонями. А рядом, захлебываясь от жадности, пили наши верблюды. Еще бы! Знаете, какой у нас был водяной паек в эти дни? По кружке в сутки. И на питье и на мытье. Да уж тут, по правде сказать, не до мытья было. А верблюды наши бедные ни капли воды не получали.

— Ах ты, батюшки, — сказала бабушка. — И чего тебя, Сереженька, все в пустыню да в пустыню носит? Неужто этой соли твоей поближе нет?

— Есть, да не та, — сказал папа. — А если бы вы знали, какая там вода, в этой Сыр-Дарье! Желтая, мутная. Прямо — жидкая глина, а не вода. А все-таки казалась вкуснее вкусного.

— Папочка, — сказала Катя, нежно поглаживая отца по рукаву, — хочешь, я тебе водички принесу, холодненькой?

Папа засмеялся:

— Нет, я бы лучше сейчас горячего чайку выпил. Все, дочка, хорошо в свое время.

Бабушка засуетилась:

— Что ж ты молчишь, Сереженька? У меня и чайник давно вскипел.

— Ну вот и хорошо. Тащите-ка, ребята, чемодан в переднюю, эти все рубашки — с рукавами и без рукавов — мама в шкаф запрячет, а камешки свои я к себе в стол уложу. И айда чай пить!

— Постой, папочка, — сказала Катя. — А как же Миша сказал, что ты черепаху привез? Где же она?

— В корзинке, — ответил за папу Миша. — Только она какая-то странная — все спит и спит. Уж я к ней стучался-стучался, а она и голову не показывает. Может быть, у нее и нет головы, папочка?

— Есть, только маленькая, — сказал папа. — Потерпите, ребятки. Она выспится, привыкнет к новому месту и покажет, что у нее есть и голова и лапки.

Мама собрала папины вещи и, открыв шкаф, стала раскладывать их на полке.

— Нет, — вдруг сказала она, обернувшись к папе, — и подумать только, что в эти дни мы даже не знали, в какой ты беде!

— И хорошо, что не знали, — сказал папа. — Мне было бы гораздо хуже, если бы я еще думал, что вы тут беспокоитесь. Ничего, поверь мне, я ко всему этому привык. И вот сейчас — ведь как я рад, что вернулся домой, а весной обязательно опять потянет туда же, в эти песчаные степи…

Папа подумал и потрепал Мишу по плечу.

— А настанет время, — сказал он, — мы и забудем, что такое пустыня. Проложим каналы, по каналам вода пойдет в пески, а вдоль каналов поднимутся деревья. Леса вырастут. Сады… И не будет больше пути ни песчаным бурям, ни суховеям. Вот какие дела, друзья хорошие!

Тут бабушка выглянула из-за двери и спросила:

— Ну что, все убрали, друзья хорошие? Идите-ка чай пить. Все готово. Какое я для тебя, Сереженька, варенье припасла! Не чета твоим куракатам.

Стелла Кузьминская

Надежда Ивановна сидела в пионерской комнате за столом и что-то писала, когда дверь приоткрылась и вошли две пионерки. Это были Настя Егорова и Валя Ёлкина.

Надежда Ивановна подняла голову:

— Что вам, девочки?

Настя и Валя смущенно переглянулись.

— Ну что же вы? Говорите, зачем пришли, — сказала старшая вожатая.

— Надежда Ивановна, — начала Валя, — мы больше не хотим Стеллу Кузьминскую.

Надежда Ивановна удивленно посмотрела на девочек:

— Что значит «не хотим»? Почему?

Девочки молчали.

— Уж если начали, так говорите.

— Мы больше любим Катю Снегиреву, — пояснила Валя.

— Больше любите Снегиреву? — спросила Надежда Ивановна. — Что ж, очень хорошо. Но разве этого достаточно, чтобы отстранить Кузьминскую?

— Достаточно! — уверенно сказала Настя. — Катя у нас все равно самая главная. Кузьминская только на словах председатель совета отряда, а до отряда ей и дела нет.

Надежда Ивановна внимательно слушала девочек.

— И потом, Стелла уж очень воображает, — сказала Валя. — Вот мы и хотим опять устроить выборы.

— Перевыборы, — поправила подругу Настя. — Мы хотим выбрать Катю Снегиреву. Только она об этом еще не знает.

Надежда Ивановна покачала головой.

— Надо, чтобы совет дружины вам это разрешил, — сказала она. — Без совета дружины нельзя. — И, нахмурив брови, она добавила: — К выборам, девочки, надо относиться серьезно. Это не игра. Раз вы уже выбрали Стеллу Кузьминскую — значит, считали ее достойной. Ее выдвинула такая серьезная, толковая пионерка, как Лена Ипполитова. Что ж, и Лена считает, что председателя совета отряда нужно переизбрать?

Валя посмотрела на Настю и легонько толкнула ее локтем. Настя кивнула головой и ответила не колеблясь:

— Теперь уже и Лена видит, что Стелла не годится в председатели совета. Не подходит. Лена сама говорит: «Я ошиблась».

— Вот как? — Надежда Ивановна очень строго посмотрела на девочек. — А вы не думаете, что завтра выберете Снегиреву, а через месяц и про нее скажете: «Не подходит. Воображает»? Этак у вас толку не получится.

— Что вы, Надежда Ивановна! — заговорили сразу обе девочки. — Про Катю разве так можно сказать? Она хоть и командует немножко и даже иногда покрикивает, но пусть, мы на нее не обижаемся.

И девочки рассказали о том, как вчера Катя, вместо Стеллы, устроила в классе очень важное собрание.

— Стелле только бы домой поскорей уйти, — сказала Настя, — а Катя не такая…

— Совсем не такая! — подхватила Валя. — И потом, она и у себя в звене всегда что-нибудь такое затеет. Вот, например, придумала сказки по очереди рассказывать, или если какая-нибудь девочка хвалит какую-нибудь книжку, так обязательно эту книжку прочитать всем вместе вслух.

— Мы с Валей теперь тоже так делаем, — сказала Настя. — Но Катя начала первая.

— Первая! — подтвердила Валя и мотнула кудряшками.

— Да-а, — задумчиво проговорила Надежда Ивановна, — Снегирева — молодчина, и я думаю, она справится. Но ведь дело не в одном только председателе. Весь совет отряда должен работать дружно…

Надежда Ивановна помолчала и, по обыкновению, прошлась по комнате, заложив за спину руки.

— Вот что, девочки, — сказала она наконец, усаживаясь на место. — Пошлите завтра Стеллу ко мне после уроков. Впрочем — нет. Лучше я ее сама позову.

На другой день после уроков Стелла пришла к Надежде Ивановне. В пионерской комнате было шумно. У стола несколько вожатых, склонившись над разграфленным листком, обсуждали план предпраздничных экскурсий (уже приближалось седьмое ноября). Какая-то девочка, волнуясь и вытирая глаза, уверяла Надежду Ивановну, что она всегда-всегда носит пионерский галстук и только один раз забыла…

— Ну хорошо, успокойся, — сказала Надежда Ивановна. — Завтра я приду к вам на сбор.

И, увидев стоящую на пороге Стеллу, она кивнула головой:

— А, Кузьминская! Ну, идем. Мне надо с тобой поговорить.

Она повела Стеллу в кабинет директора, где сейчас никого не было, усадила ее на большой кожаный диван с пуговками, прихватывающими обивку, и сама села рядом.

— Ну, — сказала она, — рассказывай, как у тебя идут дела.

Стелла с недоумением и тревогой посмотрела на Надежду Ивановну.

— Хорошо, — робко сказала она. — У меня по всем предметам пять. Только по географии меня еще не спрашивали…

— Я знаю, что отметки у тебя прекрасные, — сказала Надежда Ивановна. — Ну что ж, это очень хорошо. Но ты ведь не только ученица четвертого класса. Ты — пионерка, да к тому же еще председатель совета отряда.

Стелла пожала плечами.

— Ну что ты молчишь? Ты же видела, что делалось у вас в классе, — продолжала Надежда Ивановна. — Почему ты не поговорила ни с Олей, ни со мной?

Стелла удивленно посмотрела на Надежду Ивановну.

— Я как-то не догадалась, — медленно сказала она.

— Ну а почему ты не посоветовалась с девочками? Ведь на то и существует совет отряда.

Стелла опять беспомощно поглядела на старшую вожатую. В глазах ее Надежда Ивановна почувствовала безмолвный вопрос: «Ну чего вы все ко мне пристали?»

— Что же мы с тобой будем делать? — спросила Надежда Ивановна. — Как ты думаешь вести работу дальше?

Стелла смотрела вниз, покусывая губы.

— Вот что, Надежда Ивановна, — вдруг сказала она решительно. — Пусть лучше кто-нибудь другой будет у нас председателем совета отряда. А я, наверно, не подхожу.

— Вот как? А кто же, по-твоему, подходит?

Стелла опять задумчиво пожала плечами и подергала кожаную пуговку на обивке дивана.

— Ну, Катя Снегирева, пожалуй, — сказала она. — Снегирева как-то так умеет говорить, что ее все слушают. А я так не могу. Да и мама недовольна.

Надежда Ивановна насторожилась:

— Мама? Почему?

— Да я сама не знаю, — уклончиво ответила Стелла. — Она говорит: «Хватит с тебя, что ты учишься на пятерки». Она говорит, что у меня здоровье слабое.

— Да? — удивилась Надежда Ивановна. — Разве ты часто болеешь?

— Нет, не очень часто, — сказала Стелла. — Можно даже сказать — редко, а мама все-таки всего боится. Она любит, чтоб я дома была, и не любит, чтоб я куда-нибудь ходила. И потом, она все сердится… — Стелла смутилась и замолчала.

— Почему сердится? На что? — спросила Надежда Ивановна.

— Не знаю… Ну вот я, например, говорю: «Вырасту — буду учительницей». А она: «Перестань глупости болтать!» — «Ну, тогда я буду библиотекарем». А мама: «Час от часу не легче». — «Ну, тогда — доктором…» А мама говорит: «Сама не понимаешь, чего хочешь. Трудная, неблагодарная работа». Что же, мне никем не быть, что ли?

Надежда Ивановна засмеялась и потрепала Стеллу по плечу:

— Зачем же «никем»? Много еще есть на свете разных профессий.

Стелла грустно покачала головой:

— Нет, мама непременно хочет, чтоб я артисткой была. А я нисколько, вот нисколечко не умею представлять. Какая же из меня артистка?..

Надежда Ивановна сочувственно посмотрела на эту красивую девочку в нарядном переднике, с большим бантом в подстриженных до плеч волосах.

— Вот что, Кузьминская, спроси у мамы, когда и где ей удобнее встретиться со мной. Я бы хотела с ней поговорить.

…Надежде Ивановне не пришлось долго ждать ответа. Стеллина мама явилась сама в тот же вечер, несмотря на сильный дождь.

— Чего вы хотите от моей девочки? — спросила она.

— Простите, а кто ваша девочка? — сказала Надежда Ивановна.

— Как это — кто? Стелла Кузьминская. Зачем вы меня вызвали?

— Право, я и не думала вызывать вас, — ответила Надежда Ивановна. — Я бы могла и сама прийти к вам. Я только хотела поговорить с вами, посоветоваться. Садитесь, пожалуйста.

Надежда Ивановна с удивлением смотрела на свою посетительницу. Она видела мать Стеллы Кузьминской в первый раз. На родительские собрания Кузьминские приходили редко. А если и бывал кто-нибудь, то не мать Стеллы, а отец. Его Надежда Ивановна помнила хорошо. Невысокий, плотный человек с бледным, красивым лицом. У Стеллы были такие же тонкие темные брови, как у него, такие же серо-синие глаза с густыми ресницами. Он, кажется, какой-то видный инженер, консультант по отоплению, что ли. На собрания он обычно приходит с опозданием и уходит раньше всех. Надежда Ивановна ждала, что и мать Стеллы будет тоже красивая, нарядная, как ее дочка, с таким же равнодушно-холодноватым лицом, как у ее мужа. Но она оказалась совсем не такая.

Это была высокая, очень худая женщина, просто и даже небрежно одетая. Надежда Ивановна почему-то заметила, что палец на ее перчатке разорван и волосы выбиваются из-под шляпы неровными, растрепанными прядями. Лицо у нее было суровое, с широкими скулами и твердым подбородком. Надежда Ивановна невольно вспомнила слова Стеллы: «Мама почему-то все сердится».

— На мою дочку еще никогда не жаловались, — нервно комкая перчатки, сказала Стеллина мама. — В чем дело? Что случилось?

— Ничего не случилось, — сказала Надежда Ивановна. — Стелла прекрасно учится и хорошо ведет себя. Меня тревожит другое.

— Что именно?

— Вот сейчас расскажу. Простите, я не знаю вашего имени и отчества.

— Антонина Степановна.

— Так вот, Антонина Степановна. Меня беспокоят не учебные дела вашей дочки, а ее отношения с подругами, ее положение в коллективе.

Антонина Степановна пожала плечами.

— «Положение в коллективе», — сказала она насмешливо. — Какое же это у нее положение? И какой это коллектив в четвертом классе?

— Самый настоящий. Со своими запросами, со своими требованиями, и, могу сказать, вполне серьезными.

— Интересно, — так же насмешливо сказала Антонина Степановна.

— Очень! — подхватила Надежда Ивановна, делая вид, что не замечает насмешки в голосе посетительницы. — И вот мне хотелось вам сказать, что девочки, к сожалению, относятся к Стелле не так, как она, в сущности, этого заслуживает.

— Завидуют, вероятно, — сказала Антонина Степановна.

— Чему? — удивилась старшая вожатая.

— Ну как это «чему»? Ведь не можете же вы не замечать, что Стелла выделяется на общем фоне?

Надежда Ивановна удивилась еще больше:

— Выделяется? Я бы этого не сказала. То есть, к сожалению, она несколько выделяется — своими манерами, своей привычкой держаться особняком. Девочки говорят, что она «воображает». Знаете это детское выражение? И посмеиваются над ней.

— Посмеиваются? Но как же вы, воспитатели, допускаете это?

— А почему и не допустить? Такая добродушная, дружеская шутка иной раз исправляет лучше выговора.

— Ах, вы полагаете, что моя Стелла заслуживает выговора? Это за круглые пятерки и хорошее поведение?

— Антонина Степановна, — сказала Надежда Ивановна мягко, пододвигаясь поближе. — Поймите меня! В классе, где учится Стелла, есть девочки с такими же прекрасными способностями, как и у нее. Она далеко не единственная отличница. И должна вам сказать, что никому, кроме Стеллы, пятерки не кружат голову. Остальные отличницы — дети как дети. Они дружат со всем классом, помогают отстающим подругам, успевают прекрасно работать в своем пионерском отряде. Почему же Стелла всегда стоит в стороне?

— Как это «в стороне»? — удивилась Антонина Степановна. — Вы же сами нагрузили ее не знаю как! Выбрали ее каким-то председателем, а девочка и так ужасно утомляется! У нее уроки музыки, английского, ритмика и пластика.

Надежда Ивановна покачала головой.

— Да, пожалуй, многовато, — сказала она. — Вероятно, поэтому-то Стелла просила меня сегодня освободить ее от обязанностей председателя совета отряда.

— Ах, просила? — обрадовалась Антонина Степановна. — Вот и прекрасно! Я тоже очень прошу вас об этом.

— Подумаем, подумаем, — сказала Надежда Ивановна, — но прекрасного я в этом ничего не вижу. Скажите, пожалуйста, вы работаете где-нибудь?

— Разумеется. Я — пианистка. Концертмейстер.

Надежда Ивановна посмотрела на Антонину Степановну, и та, поняв ее взгляд, объяснила:

— Я работаю последние годы в клубе одного завода. Там большой самодеятельный коллектив, и я аккомпанирую певцам, скрипачам, виолончелистам. Разучиваю с ними партии, выступаю с ними в концертах.

— И вы никогда не помогали нам! — с упреком сказала Надежда Ивановна. — А ведь у нас такие чудесные, талантливые девочки! В нашей школе бывают очень интересные концерты, постановки. Вот, например, Ирина Павловна Снегирева, мать Стеллиной одноклассницы. Она художница и всегда делает для нас декорации, эскизы костюмов. А иногда даже сама мастерит эти костюмы.

— Право? — заинтересовалась Антонина Степановна. — А я и не знала. Художница, вы говорите? Странно, что Стелла мне никогда не говорила про девочку этой художницы.

— А она вам вообще рассказывает про школу?

— Очень мало.

— Понятно, — сказала Надежда Ивановна. — Так я и думала.

— Не знаю, что именно понятно вам, — заметила Антонина Степановна, — а я вас не понимаю.

— Попробую объяснить. Мне кажется, что Стелла не находит в вас сочувствия к своему главному делу.

— К какому это главному делу? К делам пионерского отряда, что ли?

— Не только. К жизни своей школы, своего класса. К чему бы вы ни готовили свою дочку, Антонина Степановна, она десять лет должна прожить в стенах вот этого здания, — и Надежда Ивановна обвела рукой вокруг себя, — здания, в которое вы до сих пор не удосужились заглянуть.

— Мой муж иногда бывает на собраниях, — сказала Антонина Степановна, но голос ее звучал уже не так уверенно, как раньше.

— «Иногда бывает на собраниях»! — повторила с укором Надежда Ивановна. — Но ведь вы же сами знаете, что эти ваши слова — пустая отговорка. Так ли вы относитесь к тому, что вас по-настоящему интересует? Нет, вы, очевидно, думаете, что Стеллу воспитываете только вы, и только дома, а школа просто учит, дает какие-то необходимые, скучные знания. Не так! Совсем не так! Что бы вы ни думали, что бы ни говорили, а школа для вашей Стеллы — это настоящая школа жизни! И еще вот что я хочу вам сказать: вы, кажется, хотите, чтобы дочка ваша стала артисткой?

— Да, не скрою! Хочу! — решительно ответила Антонина Степановна. — В свое время я сама мечтала стать «знаменитостью». — Она криво и неловко усмехнулась. — Обстоятельства не позволили. Надеюсь, что Стелле это удастся. У нее определенно есть голосок, прекрасный слух, очень хорошие внешние данные, и я мечтаю, что из нее выйдет оперная певица.

— А я думаю, что ребенка десяти лет нельзя готовить ни к какой определенной специальности, — твердо сказала Надежда Ивановна. — Его следует растить хорошим советским человеком — смелым, деятельным. И знаете ли что? Этим вашим особенным воспитанием вы, может быть, готовите для Стеллы большое разочарование. Знаете ли, как это горько подавать большие надежды и потом не оправдать их?

— Знаю, — вдруг прямо и жестко сказала Антонина Степановна.

Она помолчала, потеребила перчатку.

— Да, да… — прибавила она, задумчиво покачав головой. — Может быть, в чем-то вы и правы… Во всяком случае, это хорошо, что мы сегодня с вами поговорили. Я подумаю. Я непременно подумаю.

И она неожиданно крепко пожала руку Надежде Ивановне своей большой, сильной рукой.

У Насти Егоровой

— Мама, — сказала Катя, — я уже сделала все уроки. Можно мне теперь пойти к Настеньке Егоровой? Мы с ней сегодня будем писать Людмиле Федоровне письмо. От всего класса. Нам поручили. А завтра девочки подпишут.

— А который час? — спросила мама.

— Еще нет семи.

— Ну иди. Только смотри — к половине девятого будь обязательно дома. Успеете написать свое письмо?

— Думаю, что успеем.

Катя надела пальтишко и бегом побежала к Настеньке.

На улице было очень хорошо. После нескольких дождливых дней опять потеплело. Сквозь легкую дымку тумана светились фонари — круглые матовые шары на черных треножниках. Еще не совсем стемнело, и казалось, что фонари светят просто так — для собственного удовольствия. Над крышами домов небо было еще красноватое, и ветви самых высоких деревьев чернели тонкой, четкой сеткой на розоватых облаках.

С удовольствием вдыхая запах вялых листьев, шуршащих под ногами, Катя пробежала по дорожке бульвара и свернула в переулок. Здесь, на четвертом этаже высокого дома с балконами, жила Настенька.

На двери ее квартиры висела бумажка с надписью: «Стучать». Катя сразу узнала Настин почерк. Она постучала сперва тихонько, потом громче, а потом обоими кулаками.

«Неужели никого дома нет?» — подумала Катя и забарабанила по двери еще сильнее.

— Иду, иду-у! — донесся за дверью Настин голос, и сейчас же щелкнул замок.

— А, Снегирек! — сказала Настя. — Ты что, долго стучала? У нас звонок испортился, а Ольга все не соберется починить.

Катя удивилась:

— А разве Оля умеет чинить звонки?

— Умеет. И не только звонки, она и плитки электрические умеет. И даже утюги. Правда, иной раз из-за нее весь дом в темноте сидит. — Настя усмехнулась и добавила: — Вечно она опыты какие-то делает. Ну, сейчас будем писать. Только ты подожди немножко. Я сейчас кончу уборку. Сегодня как раз мое дежурство.

— Какое дежурство? — не поняла Катя.

Настя помогла ей повесить пальто на вешалку.

— А мы с Олей моем полы по очереди, — объяснила она. — Вот пока мама не пришла с работы, я и хочу управиться. Ольга к подруге ушла, бабушка — в магазин. Ну я и тороплюсь. Ты подожди, пожалуйста, а я тут живо подотру.

И так домовито и весело получилось у Насти это «подотру», что Кате тоже захотелось помыть пол.

Но Настя сказала:

— Что ты, что ты! Разве можно? Ты же в форме.

Сама Настя была в стареньком ситцевом халатике. Халатик был вылинявший, но чистый и разглаженный.

— Это моя спецовка, — сказала Настя, подкручивая потуже засученные рукава. — Я всегда надеваю ее, когда работаю.

Катя с удивлением и даже с некоторой завистью смотрела на Настину спецовку. Настенька заметила ее взгляд и, достав из широкого кармана сложенную косынку, встряхнула ее и ловко повязала голову. И Катя опять позавидовала Насте, что у нее есть и спецовка и косынка, как у настоящей работницы.

Настя побежала на кухню, а за ней и Катя. Взяв с батареи парового отопления тряпку, а за дверцей под раковиной — ведро, Настенька поставила его под кран. Струя воды так и загремела по пустому цинковому ведру. Настя тем временем быстро сняла с ног ботинки и чулки.

Катя так и ахнула:

— Что ты делаешь? Простудишься!

— Ничего, — спокойно сказала Настя. — До самой смерти ничего не будет. Я всегда мою пол босиком.

И, опустив обеими руками ведро на пол, Настя бросила в воду тряпку.

— А я что буду делать? — спросила Катя, растерянно оглядываясь по сторонам. — Может быть, мне пыль вытереть?

Но, к сожалению, пыли нигде не оказалось. Катя отошла к окошку и стала издали смотреть, как работает Настя.

Согнувшись, Настя старательно терла тряпкой пол и говорила:

— Осторожно, ноги замочишь!

Катя перепрыгнула туда, где было еще сухо, но мокрая тряпка опять настигла ее, и снова раздалось:

— Не ходи по мокрому!

Настя крепко выжала тряпку и насухо вытерла крашеные доски пола.

Катя смотрела, как ладно работает Настя, и ей было неловко, что она только прыгает по сухому, чтобы не замочить ноги, а Настя работает, как большая.

«Вот ей-то, наверно, не приходится писать обязательства, — думала Катя. — А все потому, что ей позволяют работать по-настоящему. Попробовала бы я снять ботинки, чулки и вот этак, босиком, шлепать с тряпкой по кухне. Бабушка бы мне так задала! Ей только и надо, чтобы я посуду мыла да вытирала. Ух, скука!»

А тем временем Настя прополоскала половую тряпку, сполоснула также ведро и, опрокинув его, повесила тряпку на место — на теплую батарею. После этого она хорошенько вымыла под краном покрасневшие руки, а потом и ноги — сначала одну ногу, потом другую — и вытерла их полой своей спецовки.

— Ничего, — сказала Настя. — Вечером простирну.

И Кате опять так понравилось это ладное, свежее, как вода, Настенькино словцо «простирну», что ей захотелось поскорей пойти домой и тоже что-нибудь «простирнуть».

— Ну, Катя, — сказала наконец Настя, — все! Управилась. Сейчас переоденусь, и пойдем писать.

Настя повела Катю в одну из двух комнат, где жила семья Егоровых. В этой комнате Катя еще не была ни разу. У одной стены стояла большая кровать со взбитыми подушками, а у другой — диван.

— Какая высокая кровать! — сказала Катя. — Кто на ней спит?

— Наша бабушка, — ответила Настя. — Бабушка любит перину и подушки, она ведь старенькая. А мама не любит спать на мягком.

На стене возле бабушкиной постели красовалась в рамочке какая-то фотография, а над ней — тоже в рамочке — висела, поблескивая за стеклом золотыми буквами, почетная грамота. На фотографии была снята большая группа каких-то незнакомых Кате женщин, а в переднем ряду она узнала Настину бабушку. Бабушка сидела очень прямо, положив на колени темные руки с узловатыми пальцами.

— Она у вас, наверно, очень строгая? — спросила Катя, вглядываясь в фотографию.

— Ну что ты! — удивилась Настя. — Она только на карточках такая.

— А с кем это она снята?

— Со своим цехом. Тут все — ткачихи, с бабушкиной фабрики. Она знаешь сколько там проработала? Сорок лет почти!

— Ого! — сказала Катя. — Значит, когда мой папа был еще совсем, совсем маленький, твоя бабушка уже работала на фабрике?

— Ну конечно, — спокойно сказала Настя. — А вот это — бабушкина почетная грамота… Ну, садись за стол. Я сейчас принесу чернильницу, бумагу и ручку.

Стол был накрыт вышитой скатертью с бахромой, а сверху лежала другая скатерть, из пластмассы — прозрачная.

«Вот хорошо, — подумала Катя, — и вышивку видно, и не пачкается».

Катя села писать, а Настя стала рядом, коленями на стул, и, медленно расчесывая свои прямые русые волосы круглым гребешком, сказала:

— Ну, пиши: «Дорогая Людмила Федоровна!»

«Дорогая Людмила Федоровна!» — вывела Катя самыми красивыми буквами, какими только могла. Написала и призадумалась.

— Ну что ж ты? — спросила Настя. — Пиши: «Как вы поживаете?»

Катя пожала плечами:

— Мы же и так знаем, как Людмила Федоровна поживает.

— Что ж из этого? — усмехнулась Настя. — Так всегда пишут в начале письма.

Но Катя все-таки сомневалась, хорошо ли так начать, и обдумывала, как бы написать иначе.

— Ну что там думать? — сказала Настя. — Надо спросить, как ее здоровье, и написать, что весь наш класс кланяется и шлет привет.

— Хорошо, — сказала Катя и написала:

«Как Вы поживаете? Позволяют ли Вам доктора разговаривать? Все мы очень беспокоимся и желаем Вам поскорее поправиться».

Настя через Катино плечо прочитала эти строчки.

— Хорошо! — с удовлетворением сказала она.

Катя поморщилась:

— Хорошо, но неинтересно.

— Как это — неинтересно? Письма так и пишут. Это же не рассказ!

Катя с сомнением покачала головой:

— Нет, все-таки лучше, чтобы было интересно.

— Не знаю, может быть, — сказала Настя задумчиво. — Ну а что ты хочешь дальше написать?

— Надо же рассказать Людмиле Федоровне, как у нас теперь все идет в классе.

— А думаешь, это ей интересно?

— Ну конечно! Ведь это же Людмила Федоровна! Я думаю, даже и Петру Николаевичу это будет интересно.

И Катя, наклонив голову набок, стала быстро писать: «У нас теперь все очень хорошо. Анна Сергеевна к нам совсем не придирается. Сегодня она нам сказала: «Сядьте как вам удобнее, но только не вразвалку».

Тут Катя остановилась, не зная, какие найти слова, чтобы показать, кто как устроился за партой. Если бы она не писала, а разговаривала с Людмилой Федоровной, она бы попросту показала, кто как сел. Но написать про это было очень трудно.

— Счастливые люди — писатели, — сказала Катя. — Пишут так же, как все люди — буквами, отдельными словами, а в книгах получается все как в настоящей жизни! Я бы, кажется, сто лет подряд писала книгу, и все-таки у меня ничего бы не вышло.

— Еще бы, — сказала Настя, — на то они и писатели. Но у тебя тоже очень здорово получается.

— Нет, у меня не так. Как это они пишут? Ведь это можно с ума сойти — так трудно!

— Ну ладно. Пиши дальше!

Катя решительно обмакнула перо и стала писать:

«Сели мы и приготовились слушать. И вот Анна Сергеевна начала нам рассказывать про Москву. Про то, как наш народ во все времена защищал нашу древнюю столицу».

— Напиши, что это по истории, — подсказала Настя.

Катя кивнула головой и написала:

«Это по истории».

Потом подумала и стала писать дальше:

«Анна Сергеевна так интересно рассказывала, что мы просто заслушались. Если кто из девочек вдруг кашлянет, мы сердились. Даже Киселева заслушалась. И когда Хохрина кашлянула, Клава дернула ее за лямку передника и сказала: «Надо знать, когда кашлять». Вот как интересно было на уроке истории».

Катя поставила точку и спохватилась:

— А не слишком ли мы расхваливаем Анну Сергеевну? Приятно это будет Людмиле Федоровне?

— Ничего, — сказала Настя, — приятно. Что ж, ты думаешь, Людмила Федоровна не будет за нас рада? Еще как будет! А теперь напиши ей про урок чтения.

И Катя опять наклонилась над своим письмом.

«А на уроке чтения Анна Сергеевна рассказала нам про Пушкина, про его детство и юность. У Пушкина была старенькая няня, Арина Родионовна, и она рассказывала маленькому Александру Сергеевичу сказки. Когда Пушкину исполнилось двенадцать лет, он поступил в лицей».

— Довольно, — сказала Настя. — Людмила Федоровна это и сама знает. Теперь напиши привет от всех — и конец.

— Нет, — сказала Катя, — самое главное мы еще не написали.

И, низко опустив голову, она опять принялась выводить букву за буквой, строку за строкой:

«Дорогая Людмила Федоровна! Мы никогда в жизни не забудем, как Вы нам писали в блокноте и как с нами говорил Петр Николаевич. Когда мы от Вас ушли, мы дали слово вести себя так, чтобы Вы были довольны».

— Постой, — сказала Настя. — А Людмила Федоровна поймет, кто это «мы»? Ведь письмо будет не только от тебя с Аней, а от всего класса.

— Верно, — согласилась Катя. — Только если зачеркивать, будет грязно. Ну, ничего. Людмила Федоровна догадается.

И Катя стала писать дальше:

«А теперь и весь наш класс, весь отряд по звеньям, дал честное пионерское, что все у нас пойдет по-другому. И уж никто-никто не сможет сказать, что мы у Вас распустились. Дорогая Людмила Федоровна, честное пионерское — все будет хорошо!»

После сбора

Шагая через две ступеньки, Катя, радостная и взволнованная, поднималась по лестнице к себе домой.

«Только бы все были дома, — думала она. — Ужасно хочется все поскорей рассказать!»

А рассказать было о чем. Только что у них в отряде кончился сбор. Сначала говорили об успехах класса за всю четверть. Анна Сергеевна взяла слово и, раскрыв свою записную книжечку, стала подробно говорить о каждой своей ученице. Всем было интересно и даже немножко страшно слушать, как она разбирает, что у кого хорошо получается, что плохо и почему, какие у кого достоинства и какие недостатки. В общем, оказалось, что Надежда Ивановна была совершенно права. За каких-нибудь несколько недель Анна Сергеевна успела узнать класс так, как будто она преподавала в нем по крайней мере целый год. Катя даже вздрогнула от удивления, когда Анна Сергеевна сказала: «Ну вот, например, Катя Снегирева. Что ж, о ней можно сказать много хорошего. Она интересуется занятиями, работает не за страх, а за совесть. Видимо, много читает, но, к сожалению, у нее есть существенный недостаток: она очень любит витать в облаках…» Витать в облаках! Подумать только — точь-в-точь то же самое всегда говорила Людмила Федоровна! Сговорились они, что ли? В общем, Анна Сергеевна про всех сказала очень много важного и правильного. Девочки переглядывались. Некоторые очень смутились, а некоторые были рады.

Потом начались перевыборы. Стелла попросила, чтобы председателем выбрали кого-нибудь другого, а ее освободили. Во-первых, у нее, кроме школы, много занятий. «А во-вторых, — сказала она, и тут девочки очень удивились, — я для этого не подхожу. У меня ничего не выходит. Пусть кто-нибудь другой…» Настя и Валя почему-то переглянулись и разом посмотрели в Катину сторону. Катя даже смутилась — чего это они на нее смотрят? Но в это время Надежда Ивановна спросила, согласен ли отряд освободить Стеллу. Оказалось, что все согласны: «Ну, раз ей трудно, раз она не может, — пусть делает что-нибудь другое». — «Хорошо, — сказала Надежда Ивановна. — Кого же вы предлагаете на место Кузьминской? Только подумайте хорошенько, чтобы больше не ошибаться». — «Настю Егорову!» — сказала Катя. Но ее никто не услышал. Все разом заговорили: «Катю! Катю Снегиреву!» — «А еще кого? — спросила Оля. — Давайте записывать кандидатов». — «И записывать нечего! — сказала Настя. — Катю Снегиреву — и все!» И тридцать четыре пионерки как одна подняли руки. Только Катя сидела, опустив глаза и дергая обеими руками кончики кос. «Единогласно!» — сказала Надежда Ивановна.

…«Ох, сколько у меня теперь будет дела! Сколько будет дела!» — говорила себе Катя, перескакивая через ступеньки лестницы и перебирая рукой знакомые до последней зазубринки перила.

В это время чьи-то быстрые, легкие шаги послышались на верхней площадке и дробью простучали по ступенькам.

— Танечка! — крикнула Катя, узнав сестру по шагам. — А я уже председатель совета отряда! За меня все-все девочки голосовали, ну прямо все — до одной!

— Поздравляю! — бросила на ходу Таня и побежала дальше.

— Танечка! — крикнула ей вслед Катя, перегнувшись через перила. — А ты мне поможешь составить план сборов?

— Обязательно! — ответила снизу Таня.

— А сейчас ты куда?

— На край света.

— Нет, правда, куда?

— На Ленинские горы. На стройку университета. Беседу проводить.

— В университете?

— Нет, в поселке. В Черемушках, у строителей.

И дверь внизу хлопнула. Катя в несколько секунд добежала до своей площадки.

От нетерпения она нажала кнопку звонка с такой силой, что вдавила ее куда-то вглубь и уже не могла вытащить. Звонок заверещал как бешеный, ни на секунду не умолкая.

В передней послышались быстрые мамины шаги, бабушкино шарканье и Мишин крик:

— Это из нашего класса!

Дверь распахнулась.

— Что случилось? — спросила мама испуганно.

— Мамочка, меня выбрали в председатели совета отряда! Единогласно! Бабушка, у нас есть что-нибудь красненькое? Мне нужно пришить к рукаву вторую нашивку!

— А может быть, сперва руки помоешь и пообедаешь, председатель? — сказала укоризненно бабушка. — И звонок-то, звонок-то уймите! Ведь оглохнуть можно!

— Принеси-ка, Мишук, ножницы или отвертку, — сказала мама.

— Я и так вытащу, — ответил Миша. — Только мне без табуретки не достать.

Он притащил табуретку, вскарабкался на нее и очень ловко, с помощью тонкого гвоздика, высвободил застрявшую где-то в глубине розетки кнопку. Оказалось, что в карманах у него добрая дюжина гвоздей самых разных размеров.

— Ну и монтер! — удивилась бабушка.

— Настоящий электротехник, — согласилась с ней мама. — Только напрасно ты, Мишук, носишь гвозди в карманах. Неужели нет для них другого места?

Бабушка пошла греть Кате обед, так и не дослушав всех ее новостей. Это, пожалуй, немножко огорчило бы Катю, если бы не мама. Но мама до того заинтересовалась Катиными делами, что даже пошла с ней в ванную и, пока дочка мыла руки, расспрашивала ее обо всем подробно.

— А как же ваша Стелла Кузьминская? Неужели ее совсем отстранили?

— Что ты! Она сама отказалась, — ответила Катя. — Она теперь будет редактором. Ей, мамочка, подходит быть редактором, она читает много и пишет очень грамотно. И потом, нельзя же отталкивать человека!

— Ну конечно! — сказала мама.

— А на моем месте, — продолжала Катя, — теперь будет Лена Ипполитова. Ты помнишь ее? Такая серьезная девочка. В очках.

Мама кивнула головой.

— Она у нас раньше была редактором, — сказала Катя. — Но ей это трудно, потому что у нее зрение слабое. Поэтому на ее месте будет теперь Стелла, а Лена ей будет помогать. Она обещала.

— Вот и прекрасно, — сказала мама.

— И потом, мамочка, я уже знаю, какие у меня будут отметки в четверти. Только две четверки. По арифметике и по рукоделию. А то все — пятерки.

— Ну что ж, это неплохо, — сказала мама и поцеловала дочку в голову.

— Нет, мамочка, раньше это было хорошо, а теперь не очень-то. Как же — председатель совета отряда, и вдруг четверки! У Стеллы было круглое пять!

— Правильно! — сказала мама.

— По арифметике я непременно подтянусь. Буду каждый день решать по задаче и по два примера, если даже не задано, и подтянусь. А вот с рукоделием прямо не знаю, что делать… Нет, знаю!

Катя накинула на крючок полотенце, опрометью бросилась в кухню и чуть не столкнула с ног бабушку.

— Бусенька, ты мне поможешь подтянуться по рукоделию? У меня — четыре, а мне нужно непременно пять!

— Чего — пять? — спросила бабушка.

— Да не «чего», а просто пятерку. Ты же понимаешь, что председателю совета отряда надо учиться только на пять!

— А! Ну конечно, конечно, — сказала бабушка. — Что ж, найду тебе работу по рукоделию. Вот у меня кстати на кухонном полотенце петелька оторвалась. Пришей-ка!

Катя замахала руками:

— Да нет, что ты, бабушка! Какие там петельки! Мне нужно научиться вышивать болгарским крестом. А у меня так медленно выходит и так неаккуратно.

— А ты больше иголкой работай: петельку пришей, чулки заштопай, вот и будет аккуратно и быстро. А если по разу в неделю иголку в руки брать, так ничему и не научишься. Это дело такое — терпения требует.

Катя вздохнула.

«Всюду терпение да терпение! Прямо терпения нет».

Вечером, перед сном, Катя вытащила листок со своими старыми обязательствами и перечитала их. Ей казалось, что теперь придется все переделать, что все прежнее уже осталось где-то позади. Но нет! То, что Катя взяла на себя месяц тому назад, теперь стало только еще важнее и нужнее. Она приписала всего лишь одно — двенадцатое — обязательство:

12. Буду учиться на круглое пять.

Потом она вырвала еще один листок из подаренной Таней тетради и написала:

Что бы такое сделать, чтобы всем в отряде было интересно?

Но придумать интересные дела оказалось не так-то легко.

«Скорей бы Таня пришла. Она-то уж придумает!»

И тут Катя с досадой стукнула кулаком по столу: «Какая ж я глупая! Таня на Ленинские горы уехала, может быть, самого Андрея Артемова там увидит… Надо было попросить ее разузнать про этого мальчика, Сережу Решетникова. А вдруг за это время Артемов его нашел? Интересно, где теперь Сережа живет и у кого? И как это я все-таки опять забыла, что хотела искать его? Как это случилось, что опять забыла? Ах, да! Сначала папа приехал, потом надо было наладить все в классе, потом надо было писать письмо Людмиле Федоровне… А сегодня — опять такой необыкновенный день! Теперь дел у меня, конечно, прибавится еще больше. Как бы опять не забыть про Сережу! Нет-нет, теперь уж этого не будет. Вот бы разыскать его всем отрядом, самим разыскать, а потом с ним переписываться! Это было бы здорово!..»

И прежде чем лечь спать, Катя вывела на листке под длинным названием: «Что бы такое сделать, чтобы всем в отряде было интересно?» — две строчки:

Узнать, как разыскивают пропавших детей, и начать всем отрядом искать Сережу Решетникова.

Как разыскивают пропавших детей?

На другой день после уроков Анна Сергеевна задержалась в классе. Она разбирала ученические тетради в шкафу и не сразу обратила внимание на то, что в конце почти опустевшего уже класса собралось в кружок несколько ее учениц.

— В нашей стране дети не могут потеряться, — говорила Катя обступившим ее со всех сторон подругам. — Если Сережа жив, мы непременно его найдем!

Анна Сергеевна обернулась.

— Девочки, вы еще не ушли? — удивилась она. — Что вы шушукаетесь, как заговорщицы?

Но девочки только улыбались да переглядывались.

— Спроси ты!

— Нет, ты!

Анна Сергеевна положила в свой и без того полный портфель еще несколько тетрадей и, закрыв шкаф, подошла поближе.

— Ну что? — спросила она, глядя на девочек выжидающе. — Хотите о чем-нибудь спросить?

— Можно? — начала Катя. — Только это, Анна Сергеевна, не по предметам, а так… вообще.

— Ну, спрашивай «так вообще», — сказала, улыбнувшись, учительница.

— Анна Сергеевна, — начала опять Катя, — вы не знаете, как разыскивают детей?

Анна Сергеевна недоумевающе пожала плечами:

— Каких детей?

— Которые потерялись, — объяснила Настя. — То есть не то что совсем потерялись. Они, может быть, где-нибудь живут, но только неизвестно где…

Анна Сергеевна кивнула головой:

— Понимаю, понимаю. Во время войны было много детей, потерявших родителей, и родителей, потерявших детей. В Москве несколько лет назад был даже устроен отдел розыска — для того чтобы помочь родителям и детям найти друг друга.

Все помолчали.

— А вы не знаете, Анна Сергеевна, — озабоченно блеснув очками, спросила Лена Ипполитова, — где находится этот отдел?

— Как же, знаю, — ответила Анна Сергеевна, переводя внимательный взгляд с одной девочки на другую. — При управлении милиции Москвы. А почему вас это так интересует? Кто у вас потерялся?

— Один мальчик, — серьезно ответила Катя. — Только не у нас. Мы случайно про него узнали. Он сын одного замечательного героя, и нам очень хотелось бы его найти.

Анна Сергеевна кивнула головой.

— Я тоже искала детей, — задумчиво сказала она. — Мальчика и девочку.

— Каких детей? — спросила Валя Ёлкина.

— Племянников своих.

— А как их зовут?.. Сколько им лет?.. — заговорили девочки наперебой. — Где они пропали?

— Погодите, погодите, не все сразу, — сказала Анна Сергеевна. — Звали их Алик и Сонечка. А пропали они во время войны. Их мама, моя сестра, ехала с ними на пароходе из осажденной Одессы. Пароход разбомбили.

— Ой! — в один голос сказали Настя и Лена. — Утонули? Да?

— Наверно, утонули, — тихо сказала Анна Сергеевна.

— Ну, а тетеньку вы искали? — спросила еще тише Настя. — То есть вашу сестру?

Анна Сергеевна легонько похлопала Настю по плечу:

— Искала, конечно.

— И нашли?

— Нет.

— Никого-никого?

Анна Сергеевна чуть улыбнулась:

— Нет, нельзя сказать, чтобы совсем никого. Алика нашла. Только не того…

Девочки с удивлением смотрели на нее:

— Не того? Как же это? Другого, значит?

— Да, другого. Я узнала в сорок пятом году, что в одном детском доме, в городе Орехово-Зуеве, живет Алик Тарасов, шести лет. Ну, конечно, собралась и сразу же поехала.

— Значит, вашего племянника так и звали — Алик Тарасов? — спросила Катя. — И было ему тогда как раз шесть лет?

— В том-то и дело, — сказала Анна Сергеевна. — Если бы он был жив, ему было бы в то время как раз шесть лет… Приезжаю, вижу — славный мальчуган. Беленький, сероглазый, а наш был черный, как жучок.

— Чужой мальчик, — сказала Аня, грустно покачав головой.

— Да, был чужой, а стал свой. Очень я его полюбила. Каждый праздник к нему езжу, а иногда и он ко мне приезжает. Зовет меня «тетя Аня». Пишет мне письма.

— Как родной племянник, — сказала Настя.

— Совсем как родной. Да я и всех ребят в этом детском доме знаю теперь. Отличные ребята… Вот будут у нас зимние каникулы — может быть, и съездим к ним на елку.

— Ой, правда? — закричали все сразу. — Можно туда поехать? Они недалеко живут?

— Как сказать… Три часа езды все-таки.

— На поезде?

— Да, по железной дороге… Ну, пора по домам. Скоро вторая смена придет.

И в самом деле, дверь отворилась, и на пороге показалась уборщица, тетя Поля, с ведром и щеткой.

— Вот засиделись-то! — сказала она нараспев. — Вот заучились-то! Ну идите — отдыхайте. А то всю науку себе заберете, другим ничего не останется.

Подарки

Сбросив с одной ноги туфлю и просунув ногу под ремень щетки, Таня натирала пол. Паркет уже сверкал, как зеркало. В нем отражались окно, край шкафа и ножки стола, но Таня все терла и терла.

Надев очки, бабушка посыпала сахарной пудрой и толченым орехом свой особенный, самый праздничный пирог.

На диване лежали накрахмаленные, легкие и пышные, как взбитые сливки, тюлевые занавески.

— Таня, — говорила Катя, — уже блестит. Так блестит, что лучше нельзя. Хватит! Давай лучше повесим вместе занавески, не будем дожидаться маму. Она придет, а у нас уже все готово. Ну давай, Танечка!

— А ведь это идея! — сказала Таня и, надев вторую туфлю, побежала в переднюю за лесенкой.

Через раскрытые форточки вливался с улицы свежий осенний воздух. Вымытые стекла так и сияли. В них даже неизвестно отчего появился какой-то радужный блеск.

Таня легко взобралась на стремянку.

— Ну-ка, подавай, — сказала она, — да смотри осторожней.

Катя взяла обеими руками легкий алюминиевый карниз, с которого спускалась на кольцах шуршащая занавеска. Кольца сами собой скользили по круглому карнизу и нежно позванивали.

— Выше держи, выше! — закричала Таня. — Не волочи по полу!

Катя приподнялась на цыпочки и вытянула руки как только могла, а Таня, нагнувшись, приняла карниз у Кати из рук и навесила его на крючки.

— Так будет ровно? — спросила она.

— Нет, немножко криво, — ответила Катя. — Справа надо приподнять. Еще чуточку выше. А теперь чуточку ниже. Вот так, кажется, совсем ровно… Ой, Танечка, до чего стало красиво!

Катя даже в ладоши захлопала.

— Давай скорей нарядим и второе окно. А то оно как будто ободранное… Бабушка! Бабуся! Бабулечка! Да оторвись ты на минутку от своего пирога, посмотри, какая красота! Ах, как я люблю убирать квартиру перед праздником!

Бабушка оглянулась и посмотрела поверх очков сперва на занавески, а потом на Катю.

— Красота-то красота, — сказала она, — а только хорошо, кабы ты, Катенька, любила порядок не только перед праздником, а и по будням.

Катя ничего не ответила, но подумала:

«Да… перед праздником небось все уборкой занимаются — оттого и весело. А когда одна ползаешь да пыль вытираешь, так ничего веселого тут нет».

Но вслух она этого не сказала: было как-то неловко.

До самого вечера она с удовольствием исполняла все поручения, какие только давали ей Таня и бабушка. Перетирала книги на папиных книжных полках и для этого поднималась, как и Таня, на стремянку. Потом прибрала этажерку с учебниками и книжками для чтения — сначала свои две полки, потом Мишины — и привела в порядок их общий стол. Миша изо всех сил помогал ей. Он ходил за Катей следом, а она только командовала:

— Эту книжку отнеси на папину полку, а эту — Тане на стол. А вот это вылей.

Катя протягивала Мише то книгу, то стаканчик с грязновато-бурой водой из-под красок, оставшийся у нее на столе со вчерашнего дня.

— Я сразу не донесу, — говорил Миша. — Я понемножку.

Вечером комнаты, проветренные, тщательно убранные, были уже совсем готовы к празднику. Мама пришла домой из магазинов с двумя тяжелыми хозяйственными сумками, набитыми пакетами и кульками.

— Мамочка, это что? — спросила Катя. — Что-нибудь вкусное?

Но не успела Ирина Павловна показать, что она принесла, как входная дверь хлопнула и пришел папа. Портфель у него раздулся, как удав, проглотивший козленка. Катя видела такую картинку в одном журнале.

— Ну, — сказал папа, наскоро сбросив в передней пальто, и, откинув край парадной, вышитой скатерти, положил на стол свой толстенный портфель, — идите-ка все сюда. Надо бы, конечно, подождать до завтра, но, признаться, мне и самому не терпится узнать, угодил я вам или нет…

— Подарки!.. — шепотом сказала Катя.

И Миша, как эхо, повторил вслед за ней:

— Подарки!..

А папа уже возился с замком своего туго набитого портфеля.

— Вот еще незадача! — говорил он сердито. — Сперва закрываться не хотел, а теперь не открывается. Прямо беда с ним.

— Постой, папочка, — сказал Миша. — Там как раз под замком у тебя что-нибудь неровное лежит. Дай-ка я!

Он в одно мгновение притащил свою линейку, подсунул ее сбоку под крышку портфеля, и замок, щелкнув, открылся.

— Ай да Мишук! — сказала мама.

Миша гордо улыбнулся:

— Я всегда так делаю, когда у меня портфель очень набит.

— Молодчина! — сказал папа и достал из портфеля какой-то увесистый кулек. На глянцевитой бумаге пестрели флажки, воздушные шары и еще какие-то рисунки… — Это так — конфеты, — сказал папа. — Я купил каждого сорта по двести граммов, а набралось вон сколько.

Миша взял пакет, взвесил его на руке и с удовлетворением сказал:

— Много!

Катя сунула руку в кулек и наудачу вытащила несколько конфет.

— Медовые, фруктовые, миндальные! — закричала она. — Папочка, ты очень хорошо выбрал.

— Одно только плохо, — сказала мама. — У меня в сумке лежит точно такой же пакет: каждого сорта по двести граммов.

— Ну ничего, — успокоила ее Катя. — Ведь это праздник. Не беда, когда на праздниках побольше конфет бывает.

— И по будням тоже не беда, — прибавил Миша.

Но папа немножко встревожился.

— А что, орехи ты тоже купила? — спросил он.

— Нет, орехов не покупала.

— Ну а я купил. — Папа выложил на стол еще один кулек. — А медовую коврижку?

— Никогда в жизни не покупаю.

— Ну а я купил.

— Да зачем же? Ты посмотри, каких бабушка пирогов напекла! Разве можно сравнить с твоей коврижкой?

Папа смущенно покачал головой:

— Н-да. Но все-таки ты неправа, Иринушка. Право же, коврижка довольно аппетитная.

— Очень даже! — подтвердил Миша.

— Ну вот… Вам, женщинам, она, может быть, и не по вкусу, а нам, мужчинам, нравится. — И папа тут же отломил для Миши порядочный кусок коврижки.

Миша с серьезным видом куснул разок-другой и сказал одобрительно:

— Вкусно! Попробуй и ты, Катя.

Катя попробовала и, к большому удовольствию папы, согласилась с обоими мужчинами:

— Правда, мамочка, коврижка — ничего себе, очень приличная!

— Вот видишь, Ириша, — сказал папа, — и женщины отчасти согласны со мной насчет коврижки. Ну, это все пока цветочки, ягодки — впереди. Только теперь мы дошли до самого главного. Начнем с бабушки. — И, запустив руку в портфель, он осторожно достал оттуда какую-то небольшую, завернутую в тонкую шелковистую бумагу вещицу. — Ну, что вы на это скажете, товарищи?

— Спасибо, голубчик, — сказала бабушка и бережно развернула пакет.

Все так и ахнули. В пакете был гребень — высокий, резной, с длинными зубьями, с блестящими камешками, вправленными в узорную роговую спинку.

Бабушка с недоумением посмотрела на папу:

— Как это тебе, Сереженька, в голову пришло?

Папа хитро усмехнулся:

— А, забыла, забыла!.. А вот я помню. Это, правда, давненько случилось. У тебя, мама, был точно такой гребень, а я его сломал. Неужели не помнишь? Мне в то время, пожалуй, лет тринадцать было. Очень ты тогда огорчилась, плакала даже, а я все уверял, что куплю тебе другой. Ну вот и купил! Понимаешь, зашел в комиссионный магазин и вдруг вижу — как раз такой гребень. Стой, — думаю, — лучше поздно, чем никогда. Ну что, точь-в-точь такой, правда?

Бабушка задумчиво вертела в руках гребень.

— Твоя правда, Сереженька, гребешок как раз такой, да вот я-то не такая. Для гребня ведь коса нужна, а у меня теперь что? Три волоска с половиной. — Она повернула к нему свою седую голову с маленьким тугим узелочком на затылке, крепко заколотым двумя шпильками. — Вот, полюбуйся!

И бабушка засмеялась своим добрым, каким-то рассыпчатым смехом.

Папа глядел на нее растерянно и даже виновато.

— А ты не огорчайся, Сереженька, — сказала бабушка. — Спасибо тебе и за подарок и за память, а коса у нас тут найдется. — И она воткнула гребень в густые, пышные волосы Ирины Павловны. — Что? Скажешь, не хорошо? Это тебе, Иринушка, от мужа и от свекровки. Носи на здоровье!

— Спасибо, — сказала Ирина Павловна. — Правда, такие гребни уже не носят… Но что и говорить, вещь красивая.

Папа задумчиво смотрел то на бабушку, то на маму.

— Красивая-то красивая, — сказал он, — но ведь я тебе, Ириша, другой подарок припас.

Он развернул довольно большой, туго свернутый пакет, и все увидели брезентовый рюкзак со множеством карманов, ремней и металлических пряжек.

— Нет, ты посмотри, посмотри, — с увлечением говорил папа, — как устроено удобно! Вот только этот ремень распустить, и можно сбросить мешок с плеча, ничего в нем даже не шелохнув. А карманов сколько, отделений… Великолепный рюкзак!

Мама смотрела на папу очень серьезно и кивала головой. Но глаза у нее чуть-чуть прищурились и губы легонько вздрагивали, как будто ей хотелось улыбнуться.

Но тут в дело вмешалась бабушка.

— Что и говорить, мешок хороший, — сказала она, покачивая головой, — только вот не пойму, зачем он Иринушке.

Папа удивился:

— Как это — зачем? Ну, а, скажем, за покупками ходить?

— Да вот ты сегодня сам в стольких магазинах был — видел ты кого-нибудь с таким мешком?

Папа задумался.

— Нет, кажется, не видел, — признался он. — Женщины все больше почему-то ходят с такими сумками кожаными… ну, как тебе объяснить? Небольшая сравнительно сумка, с двумя плетеными ручками…

— А ты не объясняй, — остановила его мама. — Я сама с такой сумкой хожу. Очень удобно и даже красиво.

Но папа не сдавался:

— Нет, товарищи, вы как-то не оценили. Ну посмотрите сами, какой здесь прекрасный карман для бинокля. Ведь в ваших сумках таких нет…

— Да куда она пойдет с биноклем? — не сдавалась бабушка.

— Ну в театр, например…

— В театр — с таким мешком за спиной? Да ты что, батенька, всерьез?

Тут уж и мама не выдержала. Она села на стул и расхохоталась. Глядя на нее, засмеялся и папа.

— Ну что, что? — говорил он. — Значит, и тебе совсем не нравится мой мешок?

— Нет, нравится, — сказала мама. — Я даже знаю уже, что я с ним сделаю. Но ты сначала покажи, что еще принес.

— Ну уж больше-то вам не придется меня на смех подымать, — сказал папа. — Танюше я по твоему совету купил чулки.

И он вытащил из портфеля пару толстых шерстяных чулок, темно-коричневых, мохнатеньких, с ниточками на носках.

Таня в ужасе посмотрела на папу. Зато бабушка одобрительно кивнула головой и, пощупав чулки, сказала:

— Ничего, хорошая шерсть. Грубовата немножко, но тепло будет.

— Значит, мы вот как сделаем, — сказала мама. — Эти чулки Танюша уступит бабушке. А ей за это я другие дам. — И она достала из своей сумочки бумажный большой конверт. Из круглого отверстия, словно из окошечка, выглядывал розовато-песочный чулок — тонкий, как паутинка.

Таня схватила конверт:

— Вот спасибо, мамочка! Мне как раз до зарезу нужны такие чулки — к новым туфлям. Ведь завтра у нас в институте вечер.

Таня натянула край чулка на руку, а Катя подумала:

«И зачем только надевать такие чулки, если их все равно не видно?»

Но Таня была в восторге.

— Замечательные, замечательные чулки! — говорила она. — А эти шерстяные мы, значит, преподносим бабушке. Так, товарищ начальник?

— Да уж видно, что так, — со вздохом сказал папа. — Не везет мне сегодня. Что ни выстрел, то промах. Впрочем, посмотрим еще, что скажет наша легкая кавалерия. Неужто я и тут не угодил?

И он достал из портфеля последние два пакета и подал их разом Кате и Мише. Катин пакет был побольше, Мишин — поменьше. Оба, прежде чем развернуть папины подарки, ощупали их и повертели в руках.

— Книжка, — громко сказала Катя.

— Ящичек, — сказал Миша шепотом.

Катя первая развернула свой пакет. В самом деле, это была книжка — большая, нарядная, со множеством картинок, цветных и черных, и с крупным шрифтом. Рассказы в ней были все больше про медвежат, оленей, собак и лисят. Когда Катя была в первом классе, а может быть, даже и во втором, она ужасно любила такие книжки. Но теперь ей больше нравились книги потолще, и про людей, а не про зверей. Она полюбовалась на переплет и отложила книжку в сторону.

— А у тебя что, Мишка?

Для Миши папа купил краски.

Как только Катя увидела их, сердце у нее так и замерло. Краски были почти такие же, как у мамы. В длинном металлическом ящичке лежали в два ряда тугие тюбики с надписями: «киноварь», «берлинская лазурь», «сепия»; крышка, покрытая изнутри эмалью, была устроена так, что на ней можно было смешивать краски, а если надо было развести краски побольше, то для этого были приготовлены чудесные белые чашечки — они сидели по краям ящика в специально сделанных выемках. Мало того, под ящичком — к наружной стороне его дна — было припаяно кольцо. Значит, если надо, можно продеть в кольцо палец и, пристроив раскрытый ящик на левой руке, работать стоя, как работают художники, когда делают эскизы где-нибудь в лесу или в поле… Катя прямо-таки увидела, как она стоит у стены класса и, ловко продев палец в кольцо под ящиком, удобно держит его левой рукой и подправляет что-то длинной кисточкой в стенгазете.

— Ой, папочка! — сказала она, не выдержав. — Книжка, конечно, очень хорошая, но ведь она для маленьких. А краски мне так нужны, так нужны!..

Папа развел руками:

— И тут не угадал! Ну, Мишук, может, и вы с Катей по общему примеру поменяетесь?

— Нет, — сказал решительно Миша. — Книжка для маленьких, а краски мне тоже очень нужны.

— Мишенька! — так и бросилась к нему Катя. — Да ты посмотри, какая книжка! Это я только так, нечаянно сказала, что она для маленьких. Просто она, видишь, очень крупно напечатана, а я уже отвыкла крупный шрифт читать — у меня от него в глазах мелькает. И потом, я люблю читать про людей, а тут все больше про зверей. А ты как раз про зверей любишь, правда?

— Правда, — неохотно сказал Миша.

— Ну так давай меняться.

Миша помотал головой:

— Нет.

— Да почему же?

— Потому что мне краски очень нужны.

— Ну, знаешь что, — решительно сказала Катя. — Я тебе тогда в придачу к книжке еще все мои прежние краски отдам. Вот у тебя и будет целых два подарка — и краски и книга.

Миша с интересом посмотрел на Катю:

— Все-все отдашь? И золотую?

— Даже и серебряную.

Он вздохнул и протянул Кате ящичек:

— Ладно, бери. А то мне без золотой краски очень трудно парад рисовать. Нечем верхушечки на знаменах красить…

— Ну вот и разобрались, — посмеиваясь, сказала бабушка. — Всем сестрам по серьгам.

— Нет, постойте, постойте! — вмешалась Таня. — А что же ты, мамочка, решила делать с рюкзаком? В театр его будешь брать или за покупками с ним ходить?

Мама хитро прищурилась.

— Сережа, — сказала она, — а что, если мы его Танюше отдадим? У них летом, кажется, туристский поход будет.

— И прекрасно, — сказал папа. — Для похода такой рюкзак просто находка. Очень рад, что все-таки он кому-нибудь да пригодился.

Но мама еще колебалась.

— Танюша, — повернулась она к старшей дочери, — а может, нам его лучше кому-нибудь из ребят в лагерь дать? Кате или Мише. Все их вещички там поместятся.

— Конечно, — сказала Таня. — Очень будет удобно.

И тут мама лукаво посмотрела на Катю и Мишу.

— Ребята, — сказала она, — а что, если мы все вместе подарим этот рюкзак папе? Он ему как раз подходит: такой большой, вместительный, столько в нем карманов — и для ножа и для полевого бинокля… И так он ему нравится…

— Ну, ясно, — папе! Конечно, папе! — заговорили все разом. — А то он себе ничего и не купил — без подарка останется.

— Получай, Сережа! — сказала мама торжественно. — Замечательный рюкзак!

— Смейся, смейся, — ответил папа. — А рюкзак-то ведь и вправду замечательный.

Тут все почему-то ужасно обрадовались. Катя даже захлопала в ладоши, а Миша закричал: «Ура!»

Седьмое ноября

Ночь прошла, как одна минута.

Накануне, укладываясь в постель, Катя думала, что уснуть ей будет ужасно трудно. В комнате было непривычно светло. Сквозь белый туман накрахмаленной занавески с улицы лился красноватый праздничный свет. Над башенкой противоположного дома, чуть придерживаясь за карниз, как будто для того, чтобы не взлететь завтра вечером в небо вслед за ракетами, сияли огненные буквы и цифры:

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ XXXIII ОКТЯБРЬ!»

«Ну как тут, в самом деле, спать?» — подумала Катя и в ту же минуту уснула, да так крепко, что за всю ночь ни разу даже не пошевельнулась, ни разу не перевернулась с боку на бок.

Проснулась она оттого, что еще во сне услышала мамин голос.

Стоя на пороге комнаты, мама шепотом говорила папе: — Может быть, все-таки не стоит брать ребят на Красную площадь? И они устанут, и ты замучаешься с ними. Пускай лучше поспят еще.

— А я уже все равно проснулась, — сказала Катя, разом садясь на постели. — Мишка, Мишка, вставай!.. Уйдет без нас!

Мама засмеялась:

— Ну ладно уж, ладно! Идите!

Они вышли из дому довольно поздно.

Как это всегда бывает, когда торопишься, то и дело выходили какие-то неожиданные задержки. Папа порезался во время бритья и никак не мог остановить кровь — из-за этого пропало добрых десять минут. Потом у Миши, уже перед самым выходом из дому, лопнул шнурок ботинка, а бабушка, вместо того чтобы попросту завязать узелок, вздумала вдевать новые шнурки. Вот вам еще целых пять минут.

Одним словом, Катя и Миша ужасно боялись опоздать. Они почти бегом бежали рядом с Сергеем Михайловичем, поминутно спрашивая:

— Успеем или не успеем, папочка? Как ты думаешь, успеем или не успеем?

Отец задумчиво покачивал головой:

— Н-да, следовало, конечно, выйти на двадцать минут раньше. А в общем, нечего беспокоиться. В крайнем случае, догоним наших в пути. Я знаю маршрут.

— Папочка, да ведь не пропустят!..

— Ну, как-нибудь пробьемся.

Но пробиваться им не пришлось. Когда они подошли, вернее сказать — подбежали к той улице, на которой находится папин институт, навстречу им из-за угла вылилась шумная, веселая толпа демонстрантов.

У Кати даже в глазах зарябило. Прямо на них плыли, качаясь, красные знамена, плакаты, портреты… Пестрели, дрожа на длинных, гибких ветках, яркие бумажные цветы.

Снегиревы остановились на краю тротуара.

— Ну, все в порядке, — сказал Сергей Михайлович. — Вот сейчас лаборатория пройдет, потом — гидрологи, а там и наши геологи пойдут. Тут-то мы и вольемся!

А из рядов колонны уже кто-то махал им руками, кто-то звонко кричал:

— Сюда, сюда, Сергей Михайлович! Сюда, товарищ Снегирев! А мы ждали-ждали…

— Наши! — сказал Сергей Михайлович и, взяв за руки Мишу и Катю, вмешался вместе с ними в самую гущу праздничной шумной толпы.

— Поспели все-таки! — переводя дух, сказал Миша. — В самый раз. А, Катя? Только жалко, что шар и флажок по дороге не купили… посмотри, у всех что-нибудь есть, а у нас пустые руки.

— Ничего, — успокоила его Катя. — До Красной площади еще далеко. Купим.

Теперь, когда они уже нашли свое место в этой пестрой веселой колонне, заполняющей улицу от тротуара до тротуара, Катя в первый раз за все утро огляделась по сторонам. Все последние дни, собираясь с папой на демонстрацию, она вспоминала, как ходила с ним в прошлом году и в позапрошлом, и ей казалось, что все будет так же, как было, но еще лучше. Она заранее видела, как они выйдут из дому рано-рано, в синеватых утренних сумерках, и пойдут по чисто выметенной улице, обгоняя празднично одетых, спешащих к месту сбора людей. У них на глазах серо-сизое, почти ночное небо порозовеет, пожелтеет, поголубеет, и темно-красные в сумраке флаги станут яркими и прозрачными на солнышке. Они увидят, как двинутся в путь первые колонны, точно ручейки, стекающиеся со всех концов города к большой реке. Мишка будет удивляться, кричать: «Смотри, смотри, сколько у них плакатов, флагов! А у этих еще больше!» Конечно, ему удивительно: он в первый раз идет на Красную площадь.

И вот все получилось совсем по-другому. Они так боялись опоздать, что ровно ничего не видели вокруг.

Только теперь, когда на сердце у Кати стало спокойно, глаза и уши у нее словно открылись.

«А как на улице-то хорошо! — подумала она. — Какая погода отличная! Словно нарочно — для праздника…»

И в самом деле, день выдался чудесный. Небо чистое, голубое, без облачка, а воздух такой прозрачный, что на кленах и липах, с которых давно уже облетела листва, четко вырисовывалась каждая веточка.

Шагая рядом с папой, Катя внимательно разглядывала людей, окружавших ее. Кое-кого она уже знала, да и ее знали.

Улыбаясь, поглядел на нее через плечо Петр Иванович Воркутов, папин старый приятель и постоянный заместитель во всех экспедициях. Широкоплечий, бритоголовый, усатый, он бодро шагал впереди. Его коричневое новое кожаное пальто лоснилось на солнышке. Кепку он снял, и круглая, как шар, голова тоже слегка поблескивала под лучами.

— Катя, — сказал Миша, — а правда, дядя Петя немножко на моржа похож? И голова такая же, и усы, и блестит, как будто только что из воды. У меня в новой книжке как раз такой нарисован… А, Катя?

Катя замахала на него рукой и зашипела: «Тсс!..» Но это было уже ни к чему. Петр Иванович услышал.

— Ах, так? — сказал он, оборачиваясь. — А может быть, я и вправду морж, только ученый?

Катя вежливо засмеялась, а Миша решительно замотал головой.

— Таких вовсе и не бывает, — сказал он.

— Как это — не бывает? Ты, брат, видно, давно в цирк не заглядывал.

— Очень давно, — со вздохом согласился Миша. — Еще ни разу не был.

— Вот то-то и есть. А хочешь, я тебя сейчас рыбкой угощу?

— Рыбкой?

— Ну да, да. Рыбкой. У нас в океане ее сколько хочешь. Держи крепче — вырвется. — И он на ходу сунул Мише в руку что-то красно-золотистое, блестящее, длинненькое…

Миша осторожно разжал кулак.

— Да это же просто конфетка, — сказал он разочарованно.

— Просто? Нет, брат, не просто. Сперва прочитай, что на бумажке написано.

Миша развернул конфету, разгладил бумажку на ладони и прочел:

— «Золотая рыбка». — Он с укором поглядел на Воркутова: — Ну и хитрый же вы, дядя Петя!

Все вокруг засмеялись.

— Еще бы! Знаменитый хитрец! Хитрый, как верблюд.

Катя удивилась.

— А разве верблюды хитрые? — спросила она.

— Как раз такие же хитрые, как Петр Иванович, — ответил папа.

И все засмеялись еще веселее. А Петр Иванович достал из кармана целую горсть «золотых рыбок» и принялся угощать всех.

— Царица песков, лови! — крикнул он и бросил конфету какой-то высокой тоненькой девушке, шагавшей с краю шеренги.

— Кто это, папочка? — спросила Катя. — Какая хорошенькая!

— А это Галочка Чернова, — сказал папа. — Отличный работник. Первоклассный, можно сказать, поисковик. Да разве ты не помнишь? Я тебе показывал ее на фотографии.

— Никогда не видела! — решительно сказала Катя.

— Ну как же? Ты еще спрашивала меня, что это за негритенок сидит верхом на лошади.

— Так это она? Не может быть!

Катя даже руками всплеснула. Неужели эта красивая, нарядная, беленькая девушка в серо-голубом пальто и в голубых перчатках, с такими светлыми волосами, что они даже не золотятся, а как-то серебрятся на солнце, — тот самый загорелый дочерна мальчишка в стянутых у щиколотки штанах и войлочной широкополой шляпе, который снят на одной из карточек, привезенных папой из пустыни? Просто поверить невозможно. А между тем это так. Катя теперь отлично помнит, как папа, показывая ей карточку, сказал: «А это — наша Галочка Чернова. Очень хороший геолог. Хоть и молодой еще, но уже с большим опытом». Катя ему тогда ответила: «Ее, видно, недаром Галочкой Черновой зовут. Она и в самом деле черная, как галка». Вот тебе и Галка! Вот тебе и Чернова! Было бы правильнее, если б ее звали Белка Белова.

И Катя с каким-то новым интересом и любопытством принялась рассматривать окружавших ее людей.

Ей хотелось представить их себе с потемневшими от солнца лицами, в походной одежде — одним словом, в таком виде, в каком они работают «в поле», как говорят геологи.

Особенно занимали ее почему-то двое людей. Они еще никогда не приходили к Сергею Михайловичу домой, и на карточках она их как будто бы никогда не видела.

Впрочем, может быть, и видела, да не узнала — так же как и Галочку Чернову.

— Папа, — спросила Катя негромко, — это кто идет наискосок от Петра Ивановича?.. Да нет, ты не туда смотришь, — в охотничьей куртке с карманами, такой бородатый, на Робинзона похож… Тоже поисковик, да?

— Ах, этот? — Папа усмехнулся. — Да нет, нельзя сказать, чтоб это был поисковик, хоть он и вправду на сто верст под землей видит. Это, дочка, наш главный бухгалтер.

— А он тоже с вами в пустыню ездит?

— Ну что ты! Зачем? Он здесь в своей бухгалтерии сидит, зарплату нам выписывает.

— Так зачем же у него такая борода и такая куртка?

— А это уж ты у него спроси.

Спрашивать Катя, конечно, не стала, но подумала не без удивления:

«Странно это все-таки. Вот, например, Петр Иванович — где он только не побывал! Папа говорит: весь свет изъездил. А встретишь его на улице — ни за что не догадаешься, что он путешественник. А бухгалтер у них — ну, точь-в-точь Робинзон, хоть он дальше своей бухгалтерии никуда не ездит…»

И она опять дернула отца за рукав:

— Папа, а вон тот, высокий-высокий, что с Галочкой Черновой разговаривает, — это, наверно, помощник бухгалтера, да?

— Почему ты так думаешь? — удивился Сергей Михайлович.

— Да потому что он на кого хочешь похож, только не на бухгалтера.

Сергей Михайлович засмеялся:

— Ну, он и не бухгалтер, а настоящий геолог-полевик. Это знаешь кто? Я тебе про него рассказывал как-то. Это наш Павлик.

— Тот самый?

— Тот самый.

Катя даже руками всплеснула:

— Да ведь ты, папочка, говорил, что он у вас самый младший. А он — вон какой большой.

— Такой вырос. Он у нас и самый большой и самый маленький.

Павлик, должно быть, почувствовал, что про него говорят. Он повернулся, посмотрел, улыбаясь, на Сергея Михайловича, на Катю, на Мишу, слегка помахал им рукой и вдруг, неизвестно почему, сильно покраснел.

Сергей Михайлович и Миша тоже помахали в ответ, а Катя почему-то не решилась, хотя Павлик ей очень понравился. У него были густые темные брови — они даже немножко сошлись над переносицей, — а волосы довольно светлые и кудрявые. Катя подумала, что это очень красиво, и невольно потрогала свои тоненькие, широко раздвинутые на лбу бровки.

А колонна между тем двигалась дальше и дальше. Она давно уже влилась в общий поток демонстрации, и теперь впереди и позади них пылали на солнце красные знамена и флажки, гудели тысячи голосов; то перекликались и спорили между собой разные песни, то они сливались в одну, общую. Возле лотков и грузовиков, убранных плакатами, было весело и шумно. Все покупали и угощали друг друга мороженым, пирожками, булочками с вареньем, дарили друг дружке разные веселые пустяки: воздушные шары, бумажные цветы, мячики, легко скачущие на резинке, конфеты в пестрых бумажках…

Сергей Михайлович тоже поминутно покупал всякую всячину — что ни подвернется под руку (не то что мама!). Они уже купили два красных шара, и один из них сразу же улетел. Купили Мише прозрачного петуха на палочке и красный флажок. Купили булочки с кремом. И хорошо еще, что булочки можно было сразу съесть, а то не хватило бы рук держать все, что покупал папа.

В глубине души Катя чувствовала, что пора бы сказать: «Довольно, папочка, у нас уже все есть», но покупать было уж очень весело, и Катя молчала. Они с Мишей тянули отца то в одну сторону, то в другую:

— Смотри, папочка, танцуют!

— Папочка, смотри — артисты едут!

— Это из цирка, да? А где же Карандаш?

Сергей Михайлович едва успевал поворачиваться и отвечать им. Время от времени колонна останавливалась, поджидая, когда можно будет двинуться дальше. Тут начинались танцы, игры. Один раз затеяли играть в кошку-мышку, и Миша так ловко увертывался от Петра Ивановича, что тому так и не удалось поймать его. В соседней колонне кто-то заиграл на баяне вальс, и все принялись танцевать. Катя танцевала с Галочкой Черновой, а потом Галочку пригласил папа, а Катю — Павлик, и Катя ужасно смутилась.

«Как же я буду танцевать с ним, когда он такой длинный? — подумала она. — Ведь я ему едва до пояса достаю».

Но тут, к счастью, передняя колонна двинулась, и баян сразу умолк.

На Пушкинской площади пришлось стоять особенно долго. Уже и поплясали, и поиграли, и спели добрую дюжину песен, а улица впереди все еще была запружена.

— А ну-ка давайте споем наши частушки, самодельные, — предложил Петр Иванович и первый затянул баском:

Через мертвые пески

В путь идут солевики.

По степям пустынным рыщут,

Соль химическую ищут.

Все хором подхватили припев:

Солевик-поисковик

Жить на месте не привык.

Мише до того понравилось, что он запрыгал на месте и закричал: «Дальше, дальше!» Но подгонять и упрашивать вовсе и не надо было. Второй куплет запела Галочка. Голос у нее был очень хороший — высокий, чистый, — он так и летел над головами, точно на крыльях:

Буря черная несется,

Заметает все колодцы.

Все дороги, все пути,

Ни проехать, ни пройти.

И опять все дружно подхватили:

Все дороги, все пути,

Ни проехать, ни пройти.

Галочка задумалась, вспоминая следующий куплет. Но сейчас же на помощь ей пришел долговязый Павлик. Он запел:

А улегся ураган,

В путь выходит караван.

Наш начальник каравана

Сам грознее урагана.

И он хитро подмигнул в сторону Сергея Михайловича.

— Ой! — тихо сказала Катя и посмотрела на Павлика снизу.

А все, словно поняв намек, обернулись к Сергею Михайловичу и, лукаво посмеиваясь, пропели ему еще раз:

Наш начальник каравана

Сам грознее урагана.

Сергей Михайлович сделал вид, что намек относится не к нему, и запел следующий куплет:

Удивляются верблюды —

Это что еще за чудо?

Мачта смотрит в небеса,

Ловит с неба голоса.

Все, смеясь, посмотрели на Павлика, и в самом деле похожего на мачту. А Галочка взмахнула руками в голубых перчатках и запела еще звонче:

Перед тем как спать ложиться,

Свой привет нам шлет столица.

Как Москва услышится,

Сразу легче дышится.

Кате показалось, что все только и ждали этих последних слов — так дружно все подхватили:

Как Москва услышится,

Сразу легче дышится.

Кате и Мише очень понравились частушки геологов.

— Еще, еще! — закричали они. — Папочка, ну что вы там еще сочинили?

И Сергей Михайлович запел:

Бой объявим суховеям,

Все равно их одолеем.

И дороги проведем,

И проедем, и пройдем!

Катя тоже, не выдержав, подхватила во весь голос:

И дороги проведем,

И проедем, и пройдем!

Петр Иванович похлопал ее по плечу.

— Эти пройдут! — сказал он. — Можете не сомневаться…

И вот наконец Красная площадь. Катя так и потянулась вверх, но идущие сплошным потоком люди были намного выше ее и совсем заслонили от нее трибуну. А в это время Миша, которого папа высоко поднял, посадив на плечо, кричал от радости «ура», махал рукой, и Катя поняла, что он-то все видит.

Кате хотелось попросить отца и ее поднять хоть немножко, но она постеснялась — большая уже, тяжело. Кто же поднимает таких больших девочек?

И вдруг чьи-то сильные руки обхватили ее сзади и высоко подняли, так высоко, что вся площадь разом открылась перед Катей. Катя быстро взглянула вниз, на того, кто ее поднял. Это был Павлик. Но она даже не успела сказать ему «спасибо». Во все глаза смотрела она с высоты своей «мачты», обрадованная и немножко смущенная. Ей казалось, что все на трибуне, улыбаясь, смотрят на нее. Она даже немножко пригнулась, чтобы быть поменьше, но как раз в это время ее «мачта» вместе с ней уже проплыла мимо трибуны над бушующим, пестрым человеческим морем. Кругом гудело «ура», и позади двигались красной стеной знамена, двигались портреты в гирляндах цветов… И Красная площадь осталась позади.

Это моя школа

Вечером Сергею Михайловичу снова захотелось пройтись по Москве. На этот раз отправилась с ним вся семья, кроме Тани. Таня ушла в институт на студенческий вечер.

Бабушка надела на голову черную кружевную шаль, хранившуюся у нее в сундуке. Она доставала эту шаль только в дни самых больших праздников.

Миша еще утром попросил, чтобы его одели в матроску. Но оказалось, что из матроски он уже вырос, и мама, чтобы не огорчать его, отпорола от старой матроски синий широкий воротник и пришила его к Мишиной новой курточке.

Сергея Михайловича она уговорила надеть фетровую шляпу, которая обычно лежала, слегка посыпанная табаком, в круглой коробке на шкафу. Сергей Михайлович больше любил свою поношенную, видавшую виды кепку. По тут он не стал спорить и надел шляпу.

И вот наконец семья выбралась из дому.

Москва сверкала. Даже небо было светлое от огней.

Снегиревы прошли на Арбат, потом по бульварам на улицу Горького и дальше вниз — по направлению к Красной площади.

На каждом шагу неожиданно, словно в сказке, появлялось какое-нибудь светящееся чудо: то огромные звезды, то шатер из огней, то целая башня. По фасадам новых домов лились-переливались разноцветные огни.

Катя и Миша шли впереди, а за ними папа вел под руку маму и бабушку. И вдруг Катя и Миша остановились от удивления и восторга.

— Смотрите, смотрите, вот здорово! — закричал Миша. — Бабушка! Это знаешь что? Центр-р-ральный телеграф!

— Вот и видно, что Центральный, — сказала бабушка. — И все-то ты знаешь… — Она никогда не уставала удивляться всему, что ей говорил Миша.

Здание Центрального телеграфа было словно увито струящимся зеленым плющом. Зеленый плющ неожиданно превратился в красный, красный — в золотой, золотой — опять в зеленый. А посередине медленно вращался земной шар, похожий на огромный школьный глобус. На глобусе горели золотом серп и молот, а высоко над всем этим струящимся цветным плющом возникали в вечернем небе то зеленые, то золотые буквы, сливающиеся в слова: «Великой Коммунистической партии — слава! Великому советскому народу — слава!»

А Красная площадь вся переливалась огнями, вся двигалась. Потоки людей, медленно прогуливающихся по площади, как будто обнимали со всех сторон Кремль и Мавзолей. И когда вспыхнул салют и по небу зашарили стрелы прожекторов, на Красной площади стало светло, как в солнечный день.

Катя шла, то и дело оглядываясь на отца. Ей было радостно, что он опять тут, рядом, а не где-то за тысячи километров, в пустыне. Он казался ей необыкновенно красивым в своей серой фетровой шляпе. Она даже удивлялась немножко, что на него никто не смотрит. Правда, мама-то иногда поглядывала на него, и Катя чувствовала, что и маме тоже он кажется сегодня очень, очень красивым.

А над всей Москвой, над всей страной лились потоки молочного, голубого, алого, золотого праздничного света. И, глядя то на шумные толпы людей, растекающиеся по улицам и площадям, то на огненные буквы, сияющие у них над головами, в небе, Катя думала о том, как удивительно и хорошо, что именно к ним, к этим веселым людям, обращены вспыхивающие меж облаков слова: «Великому советскому народу — слава!»

Вернулись Снегиревы домой другой дорогой, неширокими, обычно тихими и не очень ярко освещенными переулками. Сегодня и тут тоже ярко светились окна домов, на стенах горели надписи из разноцветных электрических лампочек, полыхали кумачовые флаги. Но все-таки здесь все не так сверкало, как на главных улицах.

Вот наконец и тот переулок, по которому Катя каждый день проходит по два раза — в школу и из школы. Вот и знакомое четырехэтажное многооконное здание. Сейчас в окнах школы не было света, и поэтому она казалась непривычно тихой и задумчивой. Только два больших флага, прикрепленные рядом на углу здания, трепетали и струились. Попадая под свет висящего посреди улицы, слегка качающегося фонаря, они становились из темных пламенно-красными, потом опять темнели и опять вспыхивали. А по стене так и ходили за ними большие, крылатые тени…

И вдруг Катя почувствовала к этому темному тихому дому особенную нежность.

— А это моя школа, — сказала она невольно, как будто родители и бабушка и без нее этого не знали.

Но, должно быть, мама поняла, что чувствовала в эту минуту Катя.

— Да, девочка, — сказала она негромко, но серьезно. — Это твоя школа…

Часть вторая

Письмо

— Ну, здравствуйте, девочки, — сказала Анна Сергеевна, войдя в класс. — Соскучились без школы?

— Соскучились!

Учительница хитро посмотрела на своих учениц:

— А ведь не отказались бы попраздновать еще дня три?

— Да, уж конечно, не отказались бы.

— Ну то-то…

Анна Сергеевна улыбнулась. Должно быть, она поняла, что девочкам хочется еще немножко поговорить с ней о прошедшем празднике. И, прежде чем открыть классный журнал, она опять спросила:

— Значит, весело провели время?

— Весело, очень! — отозвался класс. — На демонстрации были. В театре… В цирке… А вам, Анна Сергеевна, тоже было весело?

— Да, девочки, спасибо. Я ездила в Орехово-Зуево, в детский дом.

— К вашему Алику, наверно? — спросила Валя Ёлкина.

— И к нему и к другим ребятам. Алик у них там главный баянист. Он играл на своем баяне, ребята пели, плясали… Ну, давайте учиться, а после уроков я вам что-то покажу…

Девочки сразу притихли. Никто не стал просить Анну Сергеевну показать сейчас же то, что она пообещала им. За эти месяцы они успели хорошо узнать характер своей учительницы: уж если она сказала «после уроков» — значит, никакие просьбы не помогут. Но зато обещание свое Анна Сергеевна обязательно исполнит.

Так и случилось. Как только прозвенел последний звонок, учительница достала из портфеля большой самодельный конверт.

— Что это?.. Письмо? — удивились девочки.

— Да, письмо.

— Кому?

— Вам.

— Нам? От кого?

— А вот сейчас все узнаете, — сказала Анна Сергеевна. — Ну-ка, Настя Егорова, прочитай письмо вслух.

Настя подошла к учительнице.

— «Четвертому классу «А», — громко прочла она адрес на конверте, — московской средней школы им. Н.K. Крупской».

И, повертев конверт в руках, Настя стала осторожно, не спеша, вскрывать его.

— Да не возись ты! — заторопили ее со всех сторон. — Распечатывай скорее!

— Погодите, успеете, — спокойно сказала Настя и, развернув листок, начала читать вслух:

— «Здравствуйте, дорогие товарищи!

Пишет вам воспитанник детского дома имени Олега Кошевого, Александр Тарасов…»

Настя поглядела на учительницу.

— Анна Сергеевна, кто это Александр Тарасов? — спросила она. — Это и есть Алик?

— Он самый, — ответила Анна Сергеевна.

— Ваш племянник… то есть вроде племянника?

— Да-да, — сказала Анна Сергеевна. — Вроде племянника… Ну, читай же, Настенька.

И Настя, снова опустив глаза на письмо, продолжала:

— «Поздравляю вас с праздником Великой Октябрьской революции. У нас в детском доме и в школе все ребята дружные. Мы живем хорошо, живы и здоровы все. У меня есть ученический билет, потому что я уже в средней школе, в пятом классе. В моем классе двойки бывают очень редко. Пока, за первую четверть, не было ни одной…»

Тут Анна Сергеевна многозначительно посмотрела на своих учениц. Катя сразу уловила ее взгляд и поняла его без слов.

«А у нас-то, у нас-то! — подумала она. — Целых три двойки! У Клавы Киселевой — одна, и две у Тони Зайцевой… Непременно надо будет помочь им!»

Ведь она, Катя, уже не звеньевая, она отвечает не за одно только звено, а за весь отряд! Недаром у нее две нашивки на рукаве. Теперь с нее много спросится…

А тем временем Настя дочитывала письмо:

— «Приезжайте к нам в гости. У нас есть рояль, баян, своя столярная мастерская. Только вот книг пока маловато. Вся наша библиотека умещается на одной этажерке, а читать мы очень любим…»

«Ну еще бы! — подумала Катя. — Кто же не любит читать! А одна этажерочка — это, конечно, очень мало».

Настя перевернула страницу и прочла:

— «Напишите нам про вашу школу, про Кремль, про новые станции метро и про планетарий. И вообще — про Москву. Нам очень интересно дружить с московскими пионерами. Приезжайте к нам непременно! Мы вам покажем наше Орехово-Зуево».

— Ой, и Орехово, и Зуево!.. — пробежало по классу.

— Тише, девочки! — остановила их учительница. — Не забывайте, что вы в школе. В других классах еще идут уроки. Ну, берите свои сумки — и по домам.

— А кому отдать письмо? — спросила Настя.

— Председателю совета отряда, я думаю, — ответила Анна Сергеевна. — Возьми письмо, Снегирева.

Катя бережно спрятала письмо в сумку и, выходя из класса, шепотом спросила учительницу:

— А вы, Анна Сергеевна, и вправду возьмете нас с собой в Орехово-Зуево?

Анна Сергеевна улыбнулась:

— Ну что ж… Во время зимних каникул можно будет и съездить. Только надо, чтобы вторая четверть была у вас хорошая.

Анна Сергеевна пошла одеваться в маленькую гардеробную, где вешали пальто учителя. А девочки длинной шеренгой выстроились вдоль выкрашенной голубым стойки, за которой среди целого леса вешалок хозяйничали тетя Ариша и тетя Паня.

— Если бы как раз на елку к ним поехать! — сказала Валя Ёлкина. — Вот было бы весело!

— Елка на елку собралась, — пропела насмешливо Ира Ладыгина.

— А ты что, не собираешься? — сказала Настя, ловя у себя за спиной рукав пальто. — Ну что ж, можешь оставаться дома, а мы все поедем. Надо будет, Катюша, подарки им приготовить.

— Какие подарки? — спросила Валя. — Может быть, нам собрать денег и отвезти туда какие-нибудь игры настольные? Или сладкого купить?

— У них книг мало, — озабоченно сказала Наташа, завязывая тесемки шапочки у подбородка. — Ну что там одна этажерочка! Надо бы книжек собрать.

— Конечно, надо! — подхватила Катя. — Это будет самый лучший подарок!

И вдруг она остановилась и взялась обеими руками за щеки:

— Ой, девочки! Что я придумала!

Все сразу обернулись к ней:

— Что придумала?

— А вот что. Давайте теперь же, с завтрашнего дня, собирать для них книги. Соберем много — не то что какой-нибудь десяток, а целую библиотечку. Соберем и пошлем посылкой: детскому дому имени Олега Кошевого от нашего отряда!

— А как же столько собрать? — спросила Валя.

— А очень просто. Пусть каждая девочка из нашего класса принесет сколько может. Ведь у всех нас есть дома книжки.

— Правильно, — согласилась Настя. — Соберем. Если каждая из нас принесет хотя бы по одной книжке, и то получится тридцать шесть книг.

— Тридцать шесть — еще не так много, — твердо сказала Катя. — Надо больше.

— А какие приносить? — спросила Ира Ладыгина, помахивая сумкой и хлопая ею себя по ногам. — Только новые?

— Можно и не только новые, — ответила Катя. — Главное, чтобы были интересные.

— Значит, толстые? — спросила Валя. — Интересные книги всегда бывают толстые.

— Ну, это не всегда, — сказала Лена Ипполитова. — Я, например, очень люблю стихи. А стихи бывают и в тоненьких книжках. Только у Пушкина, Лермонтова и Некрасова — толстые.

— Это верно, — согласилась Катя. — Но тогда, если книжки тоненькие, нужно приносить по три по крайней мере.

И, условившись прийти завтра в школу пораньше, девочки разошлись по домам.

От кого — что

На этажерке стояли, выстроившись рядами, все Катины книжки.

Какую из них любила она больше других? Кате трудно было бы сейчас на это ответить. Каждая из них казалась ей очень интересной, каждую она перечитывала по многу раз. Но одна книга — большая, в переплете светло-шоколадного цвета с белыми буквами в овальной рамочке: Аркадий Гайдар, — была ее самой-самой любимой.

Катя нежно погладила кончиками пальцев выпуклый рисунок на переплете — маленькую винтовочку, сабельку и книгу — и перелистала первые страницы. С белого глянцевитого листа на Катю смотрел сам Гайдар, одетый в черную гимнастерку, смотрел с ласковой и чуть лукавой улыбкой, как будто хотел поглядеть, для кого это он написал столько повестей и рассказов. Ой, как трудно расставаться с этим портретом, с этой книгой! Грустно будет увидеть на полке, где она стояла, пустое место. Захочется опять перечитать ее, а нельзя будет…

Но если так грустно отдавать эту книгу, — значит, ее будет весело получать. Стало быть, нечего и жалеть. А когда уж очень захочется почитать Гайдара, можно будет взять в библиотеке.

Катя положила книгу на стол, прибавила к ней басни Крылова и «Каштанку» Чехова, а потом уселась в последний раз перечитывать любимые страницы своей самой любимой повести — «Тимур и его команда».

Переворачивая чуть шелестящие листы, она невольно подумала: «А не спросить ли у мамы, можно отдать эту книгу или нет?»

Где-то в глубине ее души шевельнулась надежда — может быть, мама скажет: «Эту оставь себе. Поищи что-нибудь другое…» И тогда совесть у Кати будет спокойна. Ведь получится, что не она сама не захотела отдать книгу, а мама не позволила.

Катя вскочила с места, чтобы бежать к маме, но вдруг остановилась, прикусив губу и нахмурив брови. Что ж это она? Хитрит сама с собой? Нечего сказать, хороша! А еще председатель совета отряда!.. Нет уж, дарить так дарить! А то привезут в детский дом книги, ребята обрадуются, начнут распаковывать, а там — ничего интересного. «Ну, — подумают они, — не стоило и посылать! А мы еще их в гости звали». Нехорошо получится, некрасиво.

Катя решительно захлопнула книгу и положила все три в сумку.

Лежа в постели, она старалась представить себе, что принесут завтра девочки.

У Настеньки, кажется, детских книг не очень много, у Иры тоже. А вот у Ани целый шкаф с книгами. Наверно, и у Стеллы.

Только Стелла, пожалуй, ничего хорошего не принесет. Пожалеет… А вот уж Аня, наверно, притащит целую кучу.

Но на завтра все получилось совсем не так, как думала Катя.

Она пришла в класс раньше всех и, стоя в дверях, встречала своих одноклассниц.

Первая в коридоре показалась Валя Ёлкина.

— Несу-у! — крикнула она, завидя издали Катю, и похлопала рукой по своей, потолстевшей со вчерашнего дня сумке.

Валя подошла и, открыв сумку, показала Кате на корешки каких-то книжек.

— Хоть и не очень толстые, — сказала она, — но зато знаешь какие интересные? Зачитаешься!

— Молодчина! — похвалила ее Катя. — Неси в класс. Потом запишем, от кого — что.

Валя тряхнула кудряшками и скрылась за дверью.

Сейчас же вслед за Валей пришла Аня Лебедева.

— Принесла? — еще издали крикнула ей Катя.

— А как же! — ответила Аня. — Вот смотри.

И она, порывшись в сумке, достала какую-то книжку, аккуратно завернутую в белую бумагу и перевязанную голубой ленточкой.

— Посмотри, как я красиво завернула. Так и пошлем, ладно?

— А что это? — спросила Катя.

— «Украинские сказки». Знаешь? У тебя, кажется, тоже есть такая книжка.

Катя взяла в руки нарядный пакет.

— Мои «Украинские» вроде толще, — сказала она с удивлением. — У тебя, верно, какая-нибудь другая книжка?

Катя быстро сдернула голубую ленточку и развернула глянцевитую бумагу.

— Аня, да что же это?

В руках у Кати была растрепанная, потерявшая всякий вид книжка. Листы держались на ниточках, а доброй половины и совсем не хватало.

— Что это, Аня?

— Я же тебе говорю — «Украинские сказки», — отводя в сторону глаза, сказала Аня. — Народные. Да ты не думай! Тут все-таки еще осталось порядочно сказок. Самые интересные — про Вертодуба, Вернигору, про Ивасика-Телесика… Только первой не хватает, последней да еще из середины двух, кажется. Остальные — все.

— Да что у тебя, собаки эту книжку трепали, что ли?

— Какие еще собаки! — обиделась Аня. — У нас собак нет. Просто я ее с собой на дачу брала. Читала на берегу. Один раз забыла в саду, и она под маленький дождик попала… Вот и все.

— Аня, и тебе не стыдно?

— Да чего же стыдиться-то? Книжку можно подшить — ниточки же остались, — подклеить…

Кате стало жарко. Она посмотрела на Аню прищуренными глазами и решительно протянула ей книжку:

— Возьми! Подшей, подклей и себе оставь. А товарищам не дарят самое плохое, чего не жалко. Дарить нужно хорошее! У самой тысяча книг, а она какую-то рвань притащила!

У Ани задрожали губы и глаза налились слезами:

— А ты считала, сколько у меня книг?

— И не считала, а знаю.

— Ну так приходи, посчитай. «Тысяча»! Скажет тоже…

— И не приду, и считать не стану!

Аня закрыла лицо руками, всхлипнула и прижалась лбом к подоконнику.

— Нечего реветь! — сказала Катя. — Сама понимаешь, что пионерки так не делают.

Аня в ответ только носом потянула.

В эту минуту к дверям подошла Настя:

— Ой, Снегирь, пропусти скорей, а то не донесу!

Настя в одной руке несла туго набитую сумку, а в другой — пакет, крепко перевязанный веревочкой.

— Ох, Настенька! — Катя от удивления всплеснула руками. — Откуда у тебя столько книг? — И Катя взяла у нее пакет. — Ну и тяжелый!

— Да разве это все мое? — сказала Настя. — Я весь наш дом обегала, собирала у ребят. Знаешь, есть такие, что все тебе отдадут, а другие до того жадные, что суют тебе всякую дрянь.

Катя засмеялась и посмотрела на Аню. Услышав ее смех, Аня оторвалась от подоконника и через плечо сердито поглядела на Катю.

— И нечего смеяться! — сказала она. — А если мне книги не для виду нужны, а для ума?

— Вот ума-то, видно, у тебя и не хватает! — решительно отрезала Катя и пошла в класс.

Аня поплелась вслед за ней и, сев за парту, положила на крышку голову. Она потихоньку всхлипывала, терла платком глаза, но Катя не обращала на нее никакого внимания.

Жалеть и утешать Аню ей сейчас не хотелось.

Аня сидела за партой, закрыв лицо руками, а тем временем девочки все подходили с книгами и, оглядываясь на Аню, спрашивали, что с ней такое. Но Аня не отвечала.

Катя с интересом рассматривала книги, которые девочки приносили и складывали перед ней, и уже совсем не замечала Аниных слез.

Оказалось, что большинство девочек не поскупились. Даже Стелла Кузьминская удивила всех. Она еле-еле вытащила из сумки увесистую книгу с серебряными буквами на красноватом переплете: «Н.А. Некрасов. Стихотворения».

На первой странице было написано аккуратным Стеллиным почерком: «Детскому дому имени Олега Кошевого от Стеллы Кузьминской».

Девочки обступили Стеллу, любуясь роскошной книгой и вдавленными в переплет буквами.

— Вот это, Стелла, замечательно! — похвалила ее Катя. — Такую книгу не пожалела!

— А у меня есть второй экземпляр, — сказала Стелла, как-то особенно нажимая на слово «экземпляр», и Катя поняла, что Стелла гордится и знанием такого слова и тем, что у нее дома много книг — так много, что некоторые даже имеются в двух экземплярах. — Мне на рождение, — прибавила Стелла, — всегда дарят очень много подарков: ведь я — единственная дочка, единственная внучка и единственная племянница.

Стелла как-то небрежно усмехнулась и отошла к своей парте. Катя ничего не сказала, но подумала: «А все-таки она — воображала! Ну все равно, пусть. Зато хорошую книгу принесла. А вот Аню надо проучить. Нельзя, чтобы у нас в отряде были такие жадные девчонки».

«Угадайте, как их зовут?»

Хотя Кате и не полагалось заниматься стенгазетой, ей — как председателю совета отряда — работы теперь хватало и без того. Но все-таки было решено, что для первого номера новой, Стеллиной, газеты рисунки сделает она, Катя. Ведь никто в классе не рисовал так хорошо, как она.

На первое собрание редколлегии пришла также и Лена Ипполитова, чтобы показать новому редактору Стелле, как делать газету.

В пионерской комнате за большим столом, отодвинув в сторону газеты и журналы и разложив перед собой большой лист бумаги, уселись пять девочек: Стелла, Катя, Лена, помощник редактора Наташа, да еще Настя Егорова, которая тоже вызвалась помогать редколлегии.

— Ну, Стелла, — сказала Лена, когда в комнате стало совсем тихо, — начинай.

— А что начинать? — спросила Стелла, слегка краснея и поглядывая растерянно на девочек.

— Скажи, какие заметки у тебя уже есть и о чем, по-твоему, еще надо написать.

Стелла пожала плечами:

— Я и сама не знаю, о чем надо. Я пока написала только одну заметку.

— Прочитай ее вслух.

Стелла достала из сумки, лежавшей на столе, листочек бумаги.

— «Незаметно бежит время, — прочитала она. — Первая четверть уже прошла. Наступила вторая…»

Девочки переглянулись, а Настя добавила, чуть улыбнувшись:

— Потом наступит третья, потом четвертая. Это неинтересно.

Стелла сердито обернулась к Насте:

— Почему это неинтересно?

— Ну как «почему»? Скучно.

Стелла поджала губы и по своей привычке повела плечом:

— Не знаю… Кому — как.

— Всем это не особенно интересно, — осторожно сказала Катя. — Ну, скажи по совести, Стелла: тебе самой интересно будет, если я тебе, как новость, стану рассказывать, что после понедельника будет вторник? Это же и так все знают.

Стелла искоса взглянула на Катю.

— Может быть, — процедила она нехотя. — А только о чем же писать? Какие у нас новости?

Она помолчала минуту и вдруг решительно тряхнула головой и сказала, поднимаясь с места:

— Пусть лучше кто-нибудь другой будет редактором, а мне пора домой.

Катя так и подскочила на стуле.

— Ты что — шутишь?

Стелла нахмурилась:

— Нет, не шучу!

И, скомкав листок со своей заметкой, она сунула его в сумку.

— Что, наверно, опять мама недовольна? — сочувственно спросила Лена и многозначительно посмотрела на подруг.

— Да нет, — ответила Стелла холодно. — Мама ничего такого не говорит, но я сама не хочу…

— Как это не хочешь? — с ужасом спросила Настя.

Стелла щелкнула замочком своей сумки.

— А если у меня не выходит? — сказала она, поглядев на Настю через плечо. — Пусть тогда делают те, у кого выйдет.

— Значит, ты опять отказываешься? — рассердилась Катя. — Тебя выбирают…

— И доверяют тебе, — вставила Настя серьезно.

— Конечно, доверяют, — подхватила Катя, а ты чуть что — хочешь все бросить!

— А если у меня не выходит? — упрямо повторила Стелла.

— Должно выйти! — сказала Катя твердо. — Мы же хотим тебе помочь. Садись, Стелла. И не обижайся, пожалуйста. Давайте, девочки, все вместе подумаем, что сделать, чтобы газета вышла интересная. О чем бы написать?

Все помолчали.

— Ну, — сказала Катя, — скорей думайте! Что кому в голову приходит — такое интересное?

— Ничего не приходит, — откровенно сказала Наташа.

Стелла насмешливо улыбнулась.

— Подожди, Стелла, — остановила ее Катя. — Сейчас придумаем. Ну, Настя!

Настя покачала головой:

— Может быть, нам лучше разойтись и сперва дома подумать?

— Нет, постойте, девочки… — Лена Ипполитова взяла карандаш в руки и зачем-то написала на листке цифру «один» и скобочку. — Я вот что скажу. Нарочно придумать интересное очень трудно. Давайте не будем уж так стараться выдумывать что-нибудь особенное, а попросту сообразим, про что бы нам такое написать. Ну, не для интереса, а хоть для пользы. Вот, например, у нас дисциплина не очень хорошая. Пускай кто-нибудь и напишет про это заметку.

— А как же ее писать? — спросила Наташа.

— Ну как! Кто у нас больше всех нарушает дисциплину?

— Ясно кто — Ира Ладыгина.

— Ну вот, пускай кто-нибудь напишет про нее. И вот еще Клава Киселева уроков не учит…

— Ой, девочки! — сказала Катя. — Я теперь уже знаю, как сделать, чтобы газета была интересная! — И она даже хлопнула по столу ладонями — такой занятной показалась ей собственная выдумка. — Помните, мы хотели в конце газеты помещать веселый отдел «Кузнечик»? Пусть в этом отделе будут карикатуры на девочек и подписи, вроде загадок. И пусть все сами догадываются, кто это.

— Вот это здорово придумано! — подхватила Настя. — И пусть в каждом номере будут такие загадки!

— В стихах, — сказала Стелла. — В «Крокодиле» всегда подписи под карикатурами бывают в стихах.

— Верно! — подхватила Катя. — Только кто же у нас будет писать стихи?

— Может быть, Лена Ипполитова? — не очень уверенно предложила Стелла. — Ведь она с первого класса стихи пишет.

— Правильно, стихи сочинит Ленка, — сказала Настя. — А рисовать будет вот кто. — И она кивнула на Катю. — Ну-ка, Наташа, запиши все, что мы решили.

Наташа принялась записывать, но Лена ее остановила:

— Подожди немножко. Мы не с того начали. Сперва надо поговорить о серьезном отделе, а потом о смешном.

— Нет, я с тобой не согласна, — сказала Катя. — Смешной отдел тоже может быть серьезный. Мы же там будем не какие-нибудь пустяки высмеивать, а серьезные недостатки.

Все насторожились.

— Да-да, самые серьезные! — продолжала Катя. — Помните, девочки, мы дали честное пионерское, что у нас все пойдет по-другому? А что у нас получается? И двойки есть еще в классе, и дисциплину некоторые девочки еще иногда нарушают. Ирка, например…

— И другие тоже, — заметила Стелла, — но Ира, конечно, больше всех.

— Ну, я же и говорю! — подхватила Катя. — У всех есть какие-нибудь недостатки. Вот и у моей Аньки тоже. Подумать только — пожалела для детского дома хотя бы одну хорошую книгу!

— Просто ужас! — подтвердила Настя.

— И вот, — продолжала Катя, — надо про все это написать. Сочинишь, Лена, стихи?

— Уж не знаю, — ответила Лена. — Трудно очень.

— Ты только начни, а потом мы тебе поможем.

Все задумались.

— А что, девочки, — спросила Лена, — только про других писать или что-нибудь и про нас самих?

— А что же можно писать про себя? — удивилась Стелла.

— Как это — что про себя? — сказала Катя. — У нас же у всех есть какие-нибудь недостатки. Не только у Лебедевой и Ладыгиной.

— И у тебя? — с удивлением спросила Наташа.

— Конечно, и у меня. Я, например, на уроках часто задумываюсь. Людмила Федоровна всегда говорила про меня: «в облаках витает».

— Ну, вот это и нарисуй, — посоветовала Настя и лукаво подмигнула Кате. — Как ты на облаке сидишь, а потом летишь с него вверх тормашками.

Все засмеялись. Подняв голову, Лена беззвучно шевелила губами.

— Девочки, Ленка уже что-то сочиняет! — обрадовалась Настя.

И все обернулись к Лене:

— Что ты сочинила? Скажи!

— Подождите, — сказала Лена. — У меня пока готово только самое начало.

— Ну скажи хоть самое начало, — пристали к ней девочки.

Но Лена только отмахивалась:

— Да у меня еще не готово. Знаете, девочки, про кого я напишу? Про Иру, Клаву, Аню и…

Лена искоса посмотрела на Катю.

Катя слегка смутилась:

— Про меня?

— А ты не обидишься?

Катя подумала немножко.

— Нет, — сказала она твердо. — Если только справедливо, не обижусь.

— И сама нарисуешь на себя карикатуру? — удивилась Стелла.

— Нарисую. Но только если будет написано справедливо, — повторила Катя, делая ударение на слове «справедливо». — И знаете, почему это надо? Чтобы девочки не обиделись, если и на них будут карикатуры.

— Правильно, — согласилась Настя. — А то скажут: «Что вы про других пишете? Про себя пишите!» Так всегда говорят.

Все задумались.

— А что, девочки, — сказала опять Катя, — если нарисовать всех птицами? Я себя нарисую снегирем.

— Вот здорово! — крикнула Настя и даже захлопала в ладоши. — Молодец, Снегирь! Так и сделай! А Иру можно нарисовать в виде сороки. И написать про нее: «Болтает, как сорока».

Лена живо обернулась к Насте:

— Вот спасибо, Настенька! Это мне пригодится: «Сорока — урока», хорошая рифма.

— Запиши, Наташа, — деловито сказала Стелла. — Да нет, не рифму, а все предложения запиши. А когда ты, Лена, сочинишь стихи? Скоро?

— Сама не знаю, — ответила Лена нерешительно. — Постараюсь поскорей. А все-таки, девочки, мы опять забыли, что в газете должны быть не только стихи и рисунки, но и разные заметки.

— Да, конечно, — согласилась Настя. — Надо всем сказать, всему классу, чтобы писали для газеты. Я, например, могу написать про сбор книг.

— А я, пожалуй, про отметки, — сказала Стелла.

— Как это — про отметки? — спросила Катя. — Что же можно написать про отметки?

Стелла немного смутилась:

— Ну как ты не понимаешь? Про успеваемость. Вернее сказать, про неуспеваемость.

— Ну что ж, это важно, — сказала Лена Ипполитова. — Такую статью даже надо поместить на первом месте. Это и называется «передовая». Постарайся, чтобы вышло получше, посерьезнее.

Стелла кивнула головой.

— Постараюсь, — сказала она, не глядя на девочек.

— Ну а я, если нужно, могу на машинке все перепечатать, — робко сказала Наташа.

Все обрадовались:

— Вот замечательно! На машинке!

Девочки с уважением посмотрели на свою подругу, которая до сих пор еще ни разу не похвасталась тем, что умеет печатать на машинке.

— Наташина мама, — объяснила Катя, — машинистка. И Наташа научилась печатать еще раньше, чем писать.

— Одним пальцем, — серьезно добавила Наташа.

Все переглянулись.

— Значит, теперь у нас газета будет как настоящая, — сказала Настя. — Печатная, и даже с рисунками. А ты, Катя, успеешь все нарисовать?

— Что ж, надо успеть, — ответила Катя тем спокойным, солидным тоном, каким в таких случаях говорила о работе ее мама.

И вот ровно через неделю на стене класса, перед самым последним уроком, появился новый номер газеты «Пионерская дружба». Едва только успели Наташа и Стелла вывесить газету, как прозвенел звонок и всем пришлось отложить чтение нового номера до конца урока.

Сидя за партами и вышивая платочки (это был урок рукоделия), все невольно поглядывали на газету и любовались ею. И правда, газета получилась очень красивая и нарядная. Заглавные буквы были выкрашены алой краской, обведены золотой каемкой и весело поблескивали. Статьи и стихи были напечатаны на машинке, а этого не было до сих пор ни в одном классе.

— Замечательно красиво! — прошептала Аня, обернувшись к Кате. — Это ты рисовала?

Катя кивнула головой.

«Значит, Аня еще не видела, что там про нее, — поняла Катя. — Ох, что-то сейчас будет, что-то будет!..»

Как только окончился урок, все сразу бросились к стенной газете. Уж очень интересно было посмотреть, какая она теперь, при новом редакторе.

А новый редактор, против обыкновения, сегодня не спешила уходить домой. Покачивая в руке сумку, Стелла Кузьминская стояла неподалеку от газеты и прислушивалась к тому, что говорят девочки. Щеки у нее раскраснелись, а глаза были непривычно тревожные.

Катя тоже подошла поближе, чтобы увидеть, кто как отнесется к стихам и рисункам. Все как раз и начали читать с конца — с веселого отдела «Кузнечик». Большими разноцветными буквами здесь было написано: «Угадайте, как их зовут?»

Четыре карикатуры изображали разных птиц, одетых в школьную форму.

Одна из птиц, лупоглазая сова, в переднике с пелеринкой, выглядела сонной, ленивой и чем-то смахивала на Клаву Киселеву. Под карикатурой было напечатано:

А ну-ка, угадай-ка,

Кто первая лентяйка,

Сонлива, как сова?

В учебник не заглянет,

Насилу утром встанет,

И вот в тетрадке — два.

— Ну, это, конечно, Киселева, — сразу угадали девочки. — Клава, смотри, смотри, это — ты!

— И смотреть не стану, — сказала Клава, тряхнув бантами и отворачиваясь. — Ни капельки не похоже.

— Как — не похоже? — ответили девочки. — Пелеринка — точь-в-точь как у тебя. Ну прямо — в точности!

Клава сделала насмешливую гримасу:

— Подумаешь, тоже газета! Вывесили!.. Намалевали всякую ерунду и сами смеются.

Она взяла свою сумку и, похлопывая ею по колену, с равнодушным видом вышла из класса.

А девочки уже рассматривали другую картинку, изображающую сороку и снегиря, и читали новую подпись-загадку:

Мешает на уроке

Нам болтовня сороки —

Болтает весь урок.

А эта не болтает,

Да в облаках витает,

Пока молчит звонок.

— Смотрите! — говорили девочки смеясь. — Снегирь на облаке сидит. Ну, тут и отгадывать нечего: всякому ясно! А это что — ворона, что ли?

— Ну да, ворона!.. Скажешь тоже! Не ворона, а сорока. Видишь, на крыльях белое. Только не пойму, про кого это. Про Валю Ёлкину, может? Ой, девочки! Да это же Ирка Ладыгина! Ну конечно же, Ирка! Ира, Ира, иди сюда скорей, полюбуйся на себя!

Все посторонились, пропуская вперед, поближе к стенной газете, Иру Ладыгину. Она взглянула и фыркнула:

— Ой, как смешно! Катюшка, нарисуй мне еще такую сороку, я дома покажу. Только стишков этих не надо, а то мне попадет.

— Вот мы одни стихи тебе и дадим, — сказала Стелла.

— А я не возьму! — весело крикнула Ира и убежала.

Все засмеялись. Только одна Аня даже головы не подняла.

Низко наклонившись, она разглядывала картинку за картинкой.

— А это что за пестрый попугай? — спросила она. — Вот этот, с красной грудкой?

— Какой еще попугай? — отозвалась Катя. — Снегирь? Да ведь это я сама.

Аня с удивлением посмотрела на Катю через плечо:

— А кто его нарисовал?

— Я и нарисовала. Не веришь? Спроси девочек из редколлегии. Ну вот хоть у Стеллы спроси.

— Не буду я спрашивать у Стеллы.

Аня еще ниже нагнулась и снова принялась разглядывать рисунки. И вдруг она отскочила как ужаленная.

Самая последняя карикатура изображала длинноногую цаплю. Из-под крыла у цапли торчала замызганная, растрепанная книжка с надписью на переплете: «Украинские народные сказки».

— Это не цапля! — крикнула Аня, с ужасом оглядываясь на Катю. — Это — я!

Все громко засмеялись.

— Откуда же ты знаешь, что это ты? — спросила Настя. — Что, похоже?

— Не похоже, нисколько, — задыхаясь от волнения, проговорила Аня, — но я и так знаю, что вы хотели нарисовать меня! Знаю!.. И книжка у нее моя, и передник мой, и ноги длинные… Наверно, тут и написано про меня… обидное.

— Прочитай, так будешь знать, — сказала Настя.

— Не хочу!

— Ну так я тебе прочитаю.

И Настя на весь класс прочитала:

А это что за птица?

Не хочет поделиться

Ни с кем своим добром.

Всю книжку растрепала,

В болоте искупала —

И дарит в детский дом.

Аня зажала уши, но, должно быть, все слышала, потому что как только Настя кончила, она опустила руки и крикнула:

— Я с вами больше не вожусь! Ни с кем!

И она выбежала из класса. Катя бросилась за ней вдогонку и привела обратно.

— Не обижайся, Анечка, — сказала она. — Смотри, мне ведь тоже достается в газете. Ты почитай!

— Тебе не так, — проговорила Аня, не поворачивая головы. — Совсем не так! Про тебя не обидно, а про меня — ужасно… Кто нарисовал эту длинноногую цаплю? Неужели ты?

— Да, я, — ответила Катя. — Ты же и вправду пожалела дать хорошую книгу для детского дома. Вот мы тебя немножко и продернули.

— Немножко? Ничего себе — «немножко», — Аня горько усмехнулась. — Цапля! И ты сама рисовала! А еще подруга… И Стелла хороша! Тоже редактор выискался. И Наташка твоя постаралась. Выстукала на машинке эти дурацкие стишки.

— Ты опять про Наташу? — возмутилась Катя. — «Твоя Наташка»! И не стыдно тебе?

Аня опустила голову.

— Я всегда думала, что ты моя лучшая подруга, — проговорила она сквозь слезы, — а ты вот что сделала!

Катя внимательно и серьезно посмотрела на Аню.

— А ты что думаешь, — сказала она, — если мы с тобой подруги, так мы должны только хвалить друг дружку?

Аня сердито мотнула головой:

— Я не прошу, чтобы ты меня хвалила, но если бы ты была хорошая подруга, разве ты стала бы насмехаться надо мной?

— А я вовсе не насмехалась, — сказала Катя. — Только я думаю, что это плохо, если кто жадничает и сам этого не понимает. И ничего плохого я тебе не хотела сделать.

— Да, «ничего плохого»! — сказала Аня. — А сама вон какую цаплищу нарисовала!

— Ну, подумаешь! Можешь и на меня что-нибудь смешное нарисовать в следующем номере.

— Да я же не умею.

— А я тебе сама помогу! — сказала Катя. — Не сердись, Анечка! Давай помиримся!

Катя взяла Анину руку и несколько раз покачала ее в своей руке.

Аня и Наташа

После многих осенних дней выпал наконец первый снег. Освещенные электрическим светом фонарей, кружились на лету пушистые снежные хлопья.

Аня Лебедева шла не спеша по аллее бульвара, застланной мягким, чистым, еще не утоптанным снегом. Она вглядывалась в даль, надеясь увидеть в конце аллеи приближающуюся знакомую фигурку в меховой шубке и меховом капоре. Но Катя все не показывалась…

Аня только что заходила к Снегиревым, но бабушка сказала ей, что Катюша уже часа два как ушла в Дом пионеров — в хоровой кружок.

«За ней Настенька Егорова зашла, — объяснила Ане Катина бабушка. — Вместе и побежали. Да уж теперь, наверно, скоро вернутся. Может, подождешь?

Но ждать Аня отказалась: «Уж лучше я погуляю. Мама послала меня гулять». И она медленно пошла по бульвару, рассеянно глядя по сторонам.

Гулять одной было скучно. «Вечно Катя чем-нибудь занята! — думала Аня с досадой. — То к сборам готовится, то планы какие-то составляет, а тут еще этот хоровой кружок. Словно без него и прожить нельзя! «Настенька зашла». Делать нечего и Насте этой!»

Она попробовала гулять одна. Прокатилась разок-другой по затянутой ледком луже, собрала со скамейки горсть легкого, рыхлого снега и попыталась слепить из него круглый плотный комок, но снег был еще слишком свежий, он рассыпался и не хотел лепиться. Она с досадой бросила снег на землю и отряхнула варежки. Нет, одной играть и гулять нельзя! Ничего не клеится, вот так же, как этот снежок.

Ане становилось все досаднее.

«Тогда незачем и мириться было, если мы все равно врозь, как будто в ссоре».

Она чувствовала себя совсем брошенной, покинутой, и ей даже захотелось плакать, как вдруг вдали показалась девочка в шубке, белой от снега.

«Катя!» — обрадовалась Аня и бросилась ей навстречу. Но, подбежав поближе, она увидела, что это не Катя, а Наташа. Румяные, пухлые щеки Наташи были сейчас на морозе еще румянее и свежее, чем всегда.

— Анечка! — сказала Наташа, тронутая тем, что Аня бежала ей навстречу. — Вот хорошо, что мы встретились! Я иду к Кате. Пойдем вместе. Ладно?

Аня грустно махнула рукой в варежке:

— Я уже там была… Кати дома нет. Ушла в Дом пионеров. В хоровой кружок.

Девочки постояли с минуту молча. Аня поскребла носком резинового ботика пушистый снег.

— Ты уроки уже сделала? — спросила она.

— Сделала, — ответила Наташа. — А ты?

— И я тоже. И по предметам и по музыке. Хочешь, пойдем вместе — погуляем?

— Хочу! — сказала Наташа. — А куда?

— Все равно куда. Лишь бы вместе. А то одной так скучно!

Девочки пошли по аллее.

— Мы раньше, — сказала Аня, — никогда с Катей не расставались. Почти никогда… И так нам весело бывало вдвоем, так весело! Болтали, смеялись — ну прямо по целым дням!

— Ну уж — по целым дням! — усомнилась Наташа.

— Не по целым дням, так по целым часам, — сказала Аня. — Смеемся, бывало, из-за всяких пустяков! А теперь Кате и поболтать некогда. Всегда она что-то делает. Уж лучше бы она не стала председателем совета отряда! Уж лучше бы она осталась звеньевой.

— Да, — согласилась Наташа, — раньше она не так была занята. Да ничего не поделаешь, не может ведь Катя плохо работать, если уж ей эту работу поручили.

Аня ничего не сказала. Она чувствовала, что Наташа рассуждает правильно, и все-таки было досадно.

Девочки прошли весь бульвар и повернули обратно. Было приятно бродить рядом по первому снежку и смотреть, как все выше и выше растут на скамьях белые снежные перинки.

— И зачем только, — сказала Аня, смахивая с ресниц слипшиеся снежинки, — понадобился Кате этот несчастный хоровой кружок?

— Почему же «несчастный»? — усмехнулась Наташа. — Ты ведь занимаешься в музыкальной школе.

— Ну, школа — это другое дело!

— Почему же — другое?

Аня помолчала. Доказать почему было не так-то легко.

— Ну потому, что другое, — сказала она. — И если Катя так уж любит музыку, она могла бы поступить ко мне в школу. Вместе ходили бы.

Девочки с минуту помолчали. Аня вздохнула.

— Вот я все думаю, — сказала она грустно, — если бы, например, Катя поступила в рисовальную школу и сказала бы мне: «Поступай к нам, будем учиться вместе», я бы сейчас же поступила, хоть у меня нисколько… ну вот нисколечко нет способностей к рисованию. А Катя — нет…

— Ну а что ж ты в хоровой кружок вместе с ней не записалась? — спросила Наташа.

— Да-а! — Аня надула губы и хмуро поглядела на Наташу. — Как же, запишешься!.. Во-первых, мама не позволяет. Говорит: «Хватит с тебя двух школ». А во-вторых, и Катя то же самое говорит… то есть не так, конечно, но вроде. «Всюду, — говорит, — запишешься, а когда уроки делать будешь?» Знаешь Катю? Она такая!

— Да, она такая, — согласилась Наташа.

Ане было приятно, что Наташа хоть в чем-то согласна с ней. Она взяла Наташу за руку, придвинулась к ней поближе и сказала тихонько:

— Вообще, Наташа, если бы ты знала, как мне в этом году тяжело!.. Ужасно тяжело! Сначала эта скарлатина несчастная. Потом сколько из-за нее догонять пришлось! А главное, главное — что с Катей…

— А что с Катей?

— Ох, Наташа, какая ты непонятливая! Ну неужели сама не видишь? Ведь мы с Катей с детства дружим… то есть с детского сада. Куда она, туда и я. Куда я, туда и она…

Наташа с некоторым недоверием поглядела на Аню, и Аня сразу поняла ее взгляд.

— Да-да, раньше так и было, — упрямо подтвердила она. — Мы все делали вместе. А теперь? С первого дня ссориться начали. Сначала из-за… — Она запнулась. — Ну, все равно из-за чего — в общем, поссорились. Потом опять Катя на меня рассердилась — из-за книг этих несчастных. Потом из-за газеты у нас вышла ссора. Чуть-чуть навсегда не рассорились. — Аня вздохнула. — Кате-то это ничего, я уж вижу, а я как переживаю!.. Ты даже не можешь вообразить, Наташа!

Наташа ничего не ответила, только слегка покачала головой, но Ане и того довольно было.

— И отчего это так получается? — горячо продолжала Аня. — Я уж потом так ругала себя, так ругала за эти сказки украинские! Ну почему я, в самом деле, еще две-три книжки какие-нибудь в школу не принесла? Ведь я вовсе и читать-то не особенно люблю. А как стала перебирать книги на полке, так ни одну отдавать не хочется. Теперь не только Катя, — все девочки думают, наверно, что я жадная, а я вовсе не жадная, мне только жалко было…

Наташа с удивлением посмотрела на нее.

— «Не жадная, а только жалко было», — повторила она и, не выдержав, громко засмеялась.

— Ну вот, ну вот!.. — в отчаянии подхватила Аня. — Тебе смешно! А ведь ты совсем и не поняла, что я сказать хотела…

— Ну если не поняла, так ты объясни, — сказала Наташа. — Вот я и пойму. Ну говори же — что?..

— А то, — почти шепотом ответила Аня, — что если по правде сказать, так книг у меня много, а я ни одной толком не читала. Мне подарят книжку — я ее перелистаю, картинки посмотрю, разговоры пробегу и поставлю на место. «Потом, — думаю, — прочту. Успеется». И вдруг говорят: «Отдай!» А я еще и не знаю даже, про что там написано. Ну и жалко. Не книжку жалко, а что не прочла. Понимаешь? Эта вот, растрепанная, сказки украинские, — она, может, одна-единственная и была, что я от начала до конца прочитала, до последней буковки. Потому-то она и порвалась. Понимаешь?

— Понимаю, — серьезно сказала Наташа. — А почему же ты Кате этого не объяснила?

— Ой, что ты! — Аня даже руками замахала. — Как же я ей скажу, что я по-настоящему ничегошеньки не читала? Ведь сама-то она во какие толстенные книги читает — в пятьсот страниц! Нет, я никак не могу ей этого сказать! Вот тебе почему-то могу… — Аня искоса посмотрела на Наташу и вдруг остановилась посреди заснеженной, посыпанной посередине желтым песком дорожки. — Знаешь что, Наташа? Давай с тобой дружить! А то Катя все занята, я все одна да одна…

— Давай, — охотно согласилась Наташа.

— Будем с тобой уроки вместе готовить, гулять вместе… Ты читать любишь?

— Люблю.

— Ну, может, и я с тобой вместе приучусь книжки читать. А потом будем читать вместе с Катей… Хорошо?

— Конечно, хорошо.

— Ну вот, я так рада, что ты со мной согласна. А то Катя редко соглашается. Хочешь, Наташенька, пойдем сейчас к нам? Я тебе покажу, какие у меня книжки есть, ноты… Пойдем, ладно?

— Нет, сегодня нельзя, — сказала Наташа. — В другой раз. А то мама будет беспокоиться.

Аня взяла Наташу за руку.

— Как ты думаешь, — спросила она шепотом, — Катя не обидится, что мы с тобой подружились?

— Ну нет! — сказала Наташа. — Катя не такая!

Аня, насторожившись, посмотрела в Наташину сторону:

— Какая это — не такая?

Наташа немножко смутилась:

— Ну, как тебе сказать… Не обидчивая, что ли…

Аня кивнула головой:

— Правда, она не обидчивая…

Катя и на самом деле нисколько не обиделась, когда узнала, что Аня и Наташа вчера целых два часа гуляли без нее.

— Ну и очень хорошо, — проговорила она торопливо. — Только теперь, Анечка, хватит тебе так много гулять. Анна Сергеевна сказала, что скоро у нас будет контрольная по русскому письменному…

— Кому сказала?

— Мне.

Катя серьезно посмотрела на Аню, и Аня без слов поняла, что означает этот Катин взгляд. Почти все тетрадки у Ани были испещрены красными пометками Анны Сергеевны.

— Вот что, Аня, — сказала Катя, — с завтрашнего дня я каждый день буду тебе диктовать по страничке. А то ты, чего доброго, двойку схватишь!

Но для русского письменного у Ани как раз не оказалось времени.

— Завтра у меня музыка, — сказала она. — Урок в школе.

— А послезавтра?

— Послезавтра — сольфеджио.

Катя с досадой покачала головой. Она много раз уже слышала от Ани это мудреное слово, и случалось, что Аня при ней на переменке готовила урок по этому загадочному предмету. Держа в руке карандаш, Аня дирижировала им сверху вниз и снизу вверх и пела тоненьким голоском: «До-о, ми-и, до-о, ми-и, соль-фа-ми-ре-до-о…»

Катя невольно с каким-то особенным уважением поглядывала на свою подругу. Подумать только: сольфеджио! Но сейчас она решила не поддаваться на эту удочку.

— Все равно, — сказала Катя, когда они втроем вышли на улицу, — музыка музыкой, а диктовка диктовкой. Ну не можешь по целой странице писать, я тебе буду диктовать по полстраницы. Ты же знаешь, что мы не поедем в детский дом, если у нас в классе будут плохие отметки!

Аня покорно кивнула головой:

— Ну хорошо, Катя. Только уж сегодня давайте не будем больше говорить про уроки! Давайте побежим лучше на бульвар. Я там в одном месте такой маленький каток видела… то есть не каток, конечно, а просто там такая большая лужа ледком покрылась. Пойдемте — покажу.

И все три девочки бегом побежали по дорожке. Выпавший вчера снег, убранный на тротуарах и мостовой, еще лежал на бульваре, но и там он уже не был такой мягкий и белый, как вчера, а потемнел и подтаял, как мокрый сахар. Ноги сами собой скользили по аллее. Хотелось бегать, кататься и ни о чем не думать. Положив школьные сумки на скамью, девочки взялись за руки и покатили.

— Ух, как хорошо! — сказала Аня, когда они прикатили обратно. — Знаете, девочки, чего бы я хотела? Чтобы мы были всегда втроем и все делали вместе — и читали, и гуляли, и учились.

Катя удивилась.

— Да ведь мы и так вместе учимся, — сказала она.

— Нет, я не про то… — Аня слегка выпятила губу и мечтательно поглядела куда-то вверх. — Вместе-то вместе, но ведь, кроме нас, в классе еще тридцать три девочки учатся… А я бы хотела, чтобы нас было всего трое в целом классе — только ты, Наташа да я.

— Тогда бы тебя вызывали каждый день, — сказала Наташа. — Может быть, даже на каждом уроке.

— Да, правда! — спохватилась Аня. — Пусть уж лучше нас будет тридцать шесть, как теперь.

Девочки засмеялись. Весело болтая, они незаметно дошли до Катиного дома. Когда дверь за Катей захлопнулась, Аня пошла проводить Наташу, потом Наташе захотелось проводить Аню. И новые подруги провожали друг друга до тех пор, пока не сгустились ранние зимние сумерки…

Контрольная

— Ну что мне с тобой делать? — с досадой говорила Катя, проверяя страничку, исписанную крупным, круглым почерком Ани. — Опять шесть ошибок!

Обе девочки стояли в коридоре, опершись локтями о подоконник. Так как у Ани был сегодня урок музыки и нынче они уже не могли больше встретиться, Катя решила устроить Ане диктовку на большой перемене.

— Да ну, какие там шесть ошибок! — с обидой говорила Аня. — Во-первых, я очень даже хорошо знаю, как пишется эта самая «ворона», я только нечаянно приделала к «о» хвостик.

— «Нечаянно»! Ты что же, и на контрольной будешь объяснять, что это нечаянно да то нечаянно? Ошибка — это ошибка!

— А зачем ты подчеркнула вон там — на третьей строчке?

— Потому что там надо «и» краткое, а не просто «и».

— Так это ведь пол-ошибки, а не ошибка.

— Ну ладно, пускай пол-ошибки. Все равно выходит пять с половиной ошибок. Я бы тебе за такую диктовку двойку поставила. Завтра опять будем писать.

Но писать завтра под Катину диктовку Ане уже не пришлось. На следующем уроке Анна Сергеевна сказала:

— Девочки, не забудьте принести завтра тетрадки. У нас будет контрольная. Обязательно повторите правила.

Аня испугалась.

— Да как же я успею? — говорила она, запихивая после урока книги в сумку. — Столько правил повторить… Никак не успею!

— Ох, Аня! — сказала Катя. — Тысячу раз я предлагала тебе: «Давай попишем, давай попишем». А ты всегда: «Мне некогда, мне некогда». Вот теперь и получай двойку!

Наташа с беспокойством переводила взгляд с одной подруги на другую. Она первый раз видела Катю такой сердитой и боялась, что Аня не выдержит и заплачет. Ей хотелось успокоить обеих девочек.

— Ничего, может, как-нибудь и обойдется, — начала она, — может, что-нибудь и придумаем.

— А что теперь думать? — оборвала ее Катя. — Поздно уже думать! Все равно она двойку получит!

Аня закусила губу и принялась изо всех сил запихивать в сумку пенал. Кате стало жалко ее.

— Вот что, Анечка, — уже гораздо мягче сказала она, — приходи завтра пораньше. Мы вместе повторим правила — по тетрадке.

Но назавтра Аня в школу не пришла.

«Почему ее нет? — думала Катя, осторожно выводя в тетрадке слова, которые четко и внятно диктовала Анна Сергеевна. — Неужели опять заболела?»

Стелла Кузьминская сидела сегодня за партой одна. Анино место рядом с ней так и осталось пустым, и Катя с тревогой думала о том, что в клеточке журнала, против Аниной фамилии, вместо отметки появятся две буквы «нб» — «не была». А ведь уж сколько у нее этих «нб»! Вот не выведут отметку в четверти, а там и на второй год оставят.

Она думала обо всем этом до тех пор, пока не заметила, что буквы стали получаться у нее не такие красивые.

«Что это я? — спохватилась она. — Надо взять себя в руки. Если я буду все время думать об Аниных делах, так и сама, чего доброго, схвачу тройку или даже двойку. Надо писать внимательно».

— «Подъем на гору был труден, — диктовала Анна Сергеевна, сидя за своим столом, — а съехали мы легко».

«Подъем»… Катя секунду подумала и уверенно поставила после буквы «д» разделительный знак. «Подъем на гору» для нее оказался совсем не труден.

«Съехали мы легко», — повторила про себя Катя и после «с» тоже поставила этот самый знак, который так ловко отделяет одну букву от другой — согласную от гласной. «Съехать» тоже оказалось очень легко.

Катя писала неторопливо, с удовольствием повторяя про себя каждое слово.

После урока все высыпали в коридор. Прибежала из своего восьмого «Г» и Оля.

— Ну что, девочки, трудная была контрольная? — спросила она.

— Нy и трудная же! — ответили одни.

— Нет, совсем не трудная, — ответили другие. — А как пишется слово «бесконечный»? Через «с» или через «з»?

— Конечно, через «с».

— А «низкий»?

— Через «з». Это же не приставка, а корень — «низ».

— А «безоружный» — как? Без разделительного знака?

— Ну, понятно, без. Перед «о» и «у» разделительный не ставится… А что, девочки, — добавила Оля, оглядываясь вокруг, — все сегодня в сборе или кого-нибудь не хватает?

— Аня Лебедева не пришла.

— А что с ней такое?

И Оля почему-то очень внимательно посмотрела на Катю.

— Не знаю, — нерешительно ответила Катя. — Может быть, опять заболела…

— Наверно, заболела, — подхватила Наташа. — Она и вчера говорила, что ей нездоровится…

Стелла Кузьминская через плечо взглянула на них обеих и тихонько засмеялась.

— «Заболела»! — повторила она насмешливо. — Знаем мы, что это за болезнь. Просто испугалась.

Катя круто повернулась к ней:

— Чего испугалась?

Тут в разговор вмешалась Ира Ладыгина.

— Как это — чего? — закричала она. — Будто не знаешь? Сама ее напугала, а теперь удивляешься.

Оля еще внимательнее посмотрела на Катю:

— А чем же ты ее напугала?

Но прежде чем Катя успела что-нибудь ответить, Ира сказала за нее:

— Двойкой — вот чем! Я сама слышала, как ты ей говорила: «Все равно двойку получишь».

— Так я же не для того сказала, чтобы пугать… — растерянно начала Катя.

Но Оля перебила ее:

— Так нельзя, Снегирева! Надо было, наоборот, подбодрить, а не пугать.

Катя опустила голову. Она понимала, что Оля права. На следующий день Аня как ни в чем не бывало явилась в класс.

Стоя у своего стола, Анна Сергеевна оглядела все три ряда, а потом подошла к Аниной парте.

— Лебедева, почему тебя вчера не было? — спросила учительница.

— У меня… голова болела, — смущенно ответила Аня. — Вот записка.

И, порывшись в сумке, она протянула Анне Сергеевне сложенный листочек.

Учительница поправила очки и прочла записку.

— Так, — сказала она, и Катя почувствовала, что Анна Сергеевна не верит. — Очень плохо, — продолжала учительница. — Жаль, что у тебя разболелась голова как раз в тот самый день, когда была контрольная… Ну что ж, останешься без отметки.

По классу пробежал шепот:

— Как же это?.. Разве можно остаться без отметки?..

Анна Сергеевна опять подошла к своему столу.

— А что же теперь делать? — сказала она серьезно. — Подумайте сами: не могу же я каждому, кто пропустит контрольную, диктовать отдельно. У меня тогда не останется времени для работы с классом.

Анна Сергеевна чуть призадумалась.

— Впрочем, — добавила она, — останься, Лебедева, после уроков в классе. И ты, Снегирева. Я тебе дам текст для диктанта.

Катя встала.

— Мне? Зачем? — спросила она удивленно.

— Как — зачем? Продиктуешь Лебедевой.

— При вас, Анна Сергеевна?

Анна Сергеевна чуть заметно усмехнулась:

— Нет, не при мне. Я уйду, а вы с Лебедевой останетесь вдвоем.

Катя села на место. Аня обернулась к ней и радостно закивала. Видно, обрадовалась, что вместо учительницы ей будет диктовать подруга. А Катя смутилась. Ей даже немножко страшно стало: что, если ей вдруг захочется помочь Ане? Захочется подсказать? Нет, нельзя, чтобы захотелось!

Как только началась перемена, Наташа — она сегодня была дежурная — стала всех торопить:

— Девочки, скорее выходите из класса, проветрить надо.

Но Аня не замечала, что делается вокруг.

— Неужели это ты будешь мне диктовать? — спросила она у Кати. — В самом деле, ты?

Аня вся так и сияла.

Катя растерянно перекладывала книги в парте.

— Да, я, — сказала она. — Только не очень-то радуйся. Ведь я буду диктовать по-настоящему.

Аня слегка смутилась. Катя почувствовала, что может опять легко напугать ее.

— Ну ничего! — сказала Катя и вскочила. — Если будешь очень стараться, напишешь хорошо. Я уж знаю.

И девочки выбежали в коридор.

После уроков Анна Сергеевна подозвала к себе Катю и протянула ей какой-то листок. Аня следила издали за каждым движением учительницы.

— Когда кончишь, — сказала Анна Сергеевна Кате, — ничего не проверяй, а сразу принеси работу в учительскую.

Она вышла из класса, и девочки остались одни. Аня села на свое место и взялась за ручку. Катя отошла подальше, чтобы нечаянно не посмотреть в Анину тетрадку, и, расхаживая по классу, начала диктовать:

— «В жаркий летний день подъезжали мы с отцом к заливному лугу».

— «В жаркий летний день, — повторила Аня, — подъезжали…» Да ты не так быстро, я не успеваю.

Катя повторила фразу и посмотрела в окно, словно из окна был виден этот самый заливной луг.

— «Подъезжали… подъезжали», — шептала Аня, держа на весу ручку. — Лучше бы они не подъезжали, а проехали мимо.

Катя невольно засмеялась:

— Нет, Аня, давай серьезно. Ну что, написала?

— Нет еще… «В жаркий летний день…» — опять повторила Аня. — А дальше что?

— «Подъезжали мы с отцом», — напомнила Катя.

— Что, что они делали? — подхватила Аня. — Повтори!

— Подъезжали, — быстро проговорила Катя.

— Нет, ты скажи медленно, по слогам, — попросила Аня.

— Ишь, какая хитрая! По слогам! Ты еще, может, захочешь — по буквам?

Аня с мольбой посмотрела на Катю:

— Ну, еще один разок повтори! Ну что тебе стоит? Трудно, да?

Катя отвернулась:

— Нет, не трудно.

— Что же ты? А, Катя?

Катя молчала. Как хотелось ей в эту минуту помочь Ане, напомнить ей, что корень слова «подъезжать» — «езд». Она даже с трудом сдерживалась, чтобы нечаянно не проговориться.

— Ну как же все-таки? — с раздражением спросила Аня. — «Подъезжали» или «подъежжали»? Один хоть раз ясно скажи — и все!

— Подъе… — начала было Катя и зажала рот ладонью. — Ох, Аня, — у Кати сделалось несчастное лицо, — не выпытывай у меня! Ну как ты не понимаешь, что не могу я тебе подсказывать!

— Я совсем не прошу подсказывать, — обиделась Аня. — Я только прошу яснее говорить. Даже Анна Сергеевна говорит гораздо разборчивей. Ну ладно, пусть будут ошибки. Твоя вина, а не моя. Плохо диктуешь. Вот если бы я тебе диктовала, так ты ни одной ошибочки не сделала бы.

Катя усмехнулась:

— Я и без твоей подсказки как-нибудь обойдусь.

Она не стала больше спорить с Аней, отошла еще дальше и прочла следующую фразу:

— «Но вот до моего слуха долетел глухой шум. Это крестьяне косили траву».

Катя прошлась по классу и еще раз повторила:

— «Это кресть-я-не ко-си-ли тра-ву…»

«Ой, что это я? — спохватилась она тут же. — Кажется, я нечаянно слишком ясно выговариваю слова».

Но Аня все так же выжидающе посматривала на Катю, словно ждала от нее помощи.

«Ну о чем она еще думает!» — удивлялась про себя Катя.

Аня вздохнула. Перо в ее руке неуверенно и робко вывело какое-то слово и опять остановилось.

Да, Катя ясно видела, что Ане опять так и хочется о чем-то спросить у нее. Наверно, она сейчас думает: «Ну что Кате стоит хоть немножечко мне помочь? Чуточку намекнуть? Ведь мы же подруги!»

И, конечно, Кате это ничего бы не стоило. Даже было бы приятно. Но неужели Аня не понимает, что ей и самой хочется помочь подруге? Так хочется, что прямо трудно удержаться, чтобы не подсказать. Да только разве подскажешь, когда Анна Сергеевна оставила их вдвоем, с глазу на глаз? Ведь это все равно как если бы она с них взяла «честное пионерское».

Катя посмотрела на крыши домов с островками снега, и ей представились зимние каникулы, елка и поездка в детский дом. Ей вспомнились слова Анны Сергеевны: «Посмотрим, какая у вас будет вторая четверть. Если будете учиться хорошо, поедем».

«А что, если Аня сейчас напишет на двойку? Вот-то будет обидно! Может быть, все-таки посмотреть, много ли у нее ошибок? Разок заглянуть… Одним глазком? Нет, нельзя!»

Катя отошла еще дальше, за последний ряд парт, и оттуда продиктовала новую фразу:

— «В сиянии яркого солнца блестели их косы».

Аня обернулась.

— Ну куда ты девалась? — сказала она обиженно. — Неужели боишься, что я подсмотрю?

— Нет, Анечка, я знаю, что ты не подсмотришь. Я другого боюсь…

— Чего?

— Чтобы мне самой не захотелось подсмотреть, что там у тебя в тетрадке делается.

— Пожалуйста! — обрадовалась Аня. — Смотри сколько хочешь.

И Аня протянула Кате тетрадь.

Катя отвернулась:

— Нет, нет! Не надо. Если я посмотрю, я не смогу удержаться и скажу, какие у тебя ошибки.

Аня опять оживилась:

— Ну и что, если скажешь?

— Как так — «ну и что»! Какая же это будет тогда контрольная?

— Да, правда, — вздохнув, согласилась Аня. — Я почему-то все время забываю, что ты сейчас вместо Анны Сергеевны.

Обе девочки помолчали.

— Знаешь, Аня, — сказала Катя серьезно, — мне кажется, что это не только для тебя контрольная…

— А для кого же еще? — удивилась Аня.

— И для меня тоже.

Аня удивилась еще больше:

— Да ведь ты писала вчера со всеми вместе…

— Не в том дело, — сказала Катя медленно. — Ну как бы тебе это объяснить?.. Ну, понимаешь, Анна Сергеевна может теперь узнать, совсем честные мы или не совсем…

Аня пожала плечами:

— А как же Анна Сергеевна будет знать, совсем честные мы или нет? Она же не сможет проверить, подсказала ты мне или я сама написала правильно.

Катя на минуту задумалась.

— Нет, — сказала она, — все-таки Анна Сергеевна как-то узнает. Учителя всегда почему-то обо всем догадываются… Но я думаю, Анна Сергеевна просто очень верит нам. А раз уж верит, как же можно ее обмануть?.. Ну что, все написала? Дай-ка твою работу, я отнесу ее.

Катя взяла Анину тетрадку и, стараясь даже не смотреть на нее, понесла в учительскую.

Анна Сергеевна сидела, склонившись над стопкой тетрадей. Катя тихонько положила ей на стол Анину тетрадку вместе с листком диктанта и, не сказав ни слова, чтобы не помешать учительнице, убежала.

Тетрадки вернулись

— К сожалению, девочки, особенно похвастаться нечем…

С этими словами Анна Сергеевна положила на стол стопку тетрадок.

Аня и Катя тревожно переглянулись.

«Так и есть! — подумала Катя. — Наверно, у Ани опять двойка. А у меня? Неужели тоже есть ошибки?»

Все притихли, думая о том, что таится под легкими обложками тетрадей, в листках, разлинованных тонкими полосками строк. Эти обыкновенные голубые и синие ученические тетрадки казались теперь Кате какими-то совсем другими, незнакомыми, с тех пор как они побывали у Анны Сергеевны дома. Какие ошибки нашла она и подчеркнула своим острым красным карандашом? Какие поставила отметки под косой размашистой чертой? Ничего неизвестно, неизвестно даже, где чья тетрадка.

Каждая из девочек с нетерпением ждала, когда же к ней вернется ее работа, но Анна Сергеевна почему-то не спешила раздать тетради.

Она прошлась раза два по классу и, остановившись у стола, пристально посмотрела на Катю.

Сердце у Кати екнуло.

«Наверно, я наделала кучу ошибок! — со страхом подумала она. — Это все от рассеянности. Где букву пропустишь, где слова не допишешь…»

— Вот ты, Снегирева, у нас председатель совета отряда, — сказала Анна Сергеевна очень серьезно. — Подумала ли ты, с чем ваш отряд придет на сбор дружины? Ведь сбор, кажется, у вас не за горами?

«Ах, вот в чем дело!» — подумала Катя, но от этой догадки на душе у нее не сделалось легче. Только беспокойство стало какое-то другое.

— Сбор будет скоро, Анна Сергеевна, — сказала она вставая. — Наверно, в конце этой четверти или в самом начале будущей.

— Вот видите. Мы с вами прожили почти половину учебного года. Теперь уже пора оглянуться и посмотреть, что мы успели. Давайте так и сделаем. Проведем еще несколько контрольных работ.

— Ой, несколько контрольных!.. — пробежал по классу испуганный шепот.

— А почему вы, собственно, так встревожились? — приподняв брови, спросила Анна Сергеевна. — Вас пугает слово «контрольная»? Напрасно. Если бы вы хорошенько подумали, вы бы поняли, что каждая ваша работа — контрольная. И в классе и дома.

— А все-таки домашняя работа не то, что классная, — тихонько сказала Валя Ёлкина своей соседке Насте Егоровой. — Дома не волнуешься. Там и спросить можно и в книжку заглянуть…

Но как тихо ни говорила Валя, Анна Сергеевна услышала ее.

— Да, конечно, — сказала она. — Дома работать легче и спокойнее. Но то, что труднее, всегда интереснее. Только надо уметь работать. Вот вы все охаете: «Ох, контрольная! Контрольная!» А по-настоящему, вам самим должно быть любопытно проверить себя, узнать, далеко ли вы ушли за эти месяцы — с первого сентября до середины декабря. Да ведь и сбор дружины будет у вас той же проверкой, только еще более ответственной: вся школа узнает, что вы успели за это время.

Анна Сергеевна подошла к столу и положила ладонь на стопку тетрадей.

— Не знаю, — сказала она озабоченно, — будет ли вам приятно прийти на сбор с такими успехами. На тридцать шесть работ у вас целых пятнадцать троек и даже две двойки.

— Две двойки! — пронеслось от парты к парте. — У кого? У кого?

— Сейчас узнаете, — ответила Анна Сергеевна и стала раздавать тетради.

— Ипполитовой — пять, — сказала она, медленно проходя между двумя рядами парт. — Нет ни ошибок, ни помарок. Егоровой — тоже пять… Алиевой — четыре… А вот Зотова написала на тройку. Слово «подъем» у тебя, Зотова, без разделительного знака. Вышло — «подем». И слово «низкий» написала через «с». Ёлкиной — четыре с минусом. Надо быть внимательнее, Валя. Лебедевой — тоже четыре с минусом.

Аня даже подскочила от радости.

— Молодец Лебедева! — похвалила Аню учительница. — Только слово «подъезжали» написала неправильно. Да перенос сделала неверно. Но все-таки заметны успехи. Значит, перед контрольной ты позанималась?

— Да, — тихонько ответила Аня, — я и болела и занималась.

Анна Сергеевна улыбнулась:

— Что, наверно Снегирева к тебе приходила?

— Нет, — ответила Аня и почему-то покраснела.

А Катя подумала: «Странно, неужели Аня сама занималась? И почему она смущается? Надо будет спросить у нее…»

— А вот и твоя работа, Снегирева, — продолжала Анна Сергеевна. — У тебя пять.

Катя взяла свою тетрадку, но ее не так обрадовала собственная пятерка, как четверка с минусом в тетради Ани Лебедевой.

«Наверно, все-таки немножко помогло и то, что мы на переменах писали, — думала Катя. — А у кого же, интересно, двойки?»

И она опять стала внимательно прислушиваться к тому, что говорила, похаживая по классу, Анна Сергеевна.

— Ивановой — четыре… Ладыгиной — четыре… Осташевской — три с плюсом… А вот Зайцевой пришлось поставить двойку: грубые ошибки, сплошные кляксы. Киселевой — тоже два: много ошибок, пропуски букв.

Анна Сергеевна остановилась у парты Клавы Киселевой, показывая сделанные ею ошибки, а Тоня Зайцева тем временем уже уткнулась головой в парту и залилась слезами, еще больше размазывая кляксы в своей тетрадке.

— Возьми себя в руки, девочка, — участливо, но в то же время и строго сказала Анна Сергеевна. — Слезами дело не поправишь.

Катя тоже обернулась к Тоне:

— Не надо, Тоня, не плачь! Мы тебе поможем. Слышишь?

Клава Киселева не плакала. Она только вся покраснела и молча уставилась в тетрадку.

Анна Сергеевна вернулась наконец к своему столу.

— Ну вот, девочки, — сказала она. — Вы теперь видите, какие у вас ошибки, и поймете, на что вам нужно обратить особое внимание. Это не так уж трудно. Вот посмотрите на Аню Лебедеву. Еще совсем недавно она писала на тройки. Случалось, что и на двойки. А сегодня? Сегодня у нее четверка.

Катя и Аня радостно переглянулись. Уже второй раз сегодня Анна Сергеевна называет Анину фамилию. Молодчина Аня, не подвела! Если так пойдет дело, то скоро Аня начнет получать пятерки. Вот будет рада Людмила Федоровна, когда узнает! И дома у Ани, наверно, все будут хвалить ее и Катю.

Но радость обеих девочек продолжалась недолго. Неожиданно подняла руку Клава Киселева.

— Что же в этом удивительного, — сказала она, встав с места, — если Лебедева написала на четыре? Ей же диктовала Снегирева. Если бы мне диктовала Зайцева, а я — Зайцевой, то у нас обеих были бы пятерки.

Кто-то засмеялся, а Катя от неожиданности так и замерла. Ей вспомнилось, как в начале учебного года Клава точно так же заявила: «За нее рисовала мама…»

Аня густо покраснела и, подняв руку, вся потянулась вверх.

— Я писала сама! — с возмущением сказала она. — Я так просила Катю повторить слово «подъезжали», так смотрела на нее, а она даже отворачивалась!

В классе засмеялись. А Клава Киселева торжествующе поглядывала на простодушную и чуть не до слез взволнованную Аню.

— Ага! — подхватила она злорадно. — Значит, просила повторить?

Но Анна Сергеевна прервала их спор:

— Довольно об этом. Садитесь, девочки. Я знаю, что Снегирева всегда рада помочь подруге, но контрольную писать за нее ни в коем случае не станет. А ты, Киселева, прежде чем бросать такие обвинения, в другой раз хорошенько подумай. Стыдно!

Анна Сергеевна помолчала.

— А сейчас давайте работать. Откройте «Родную речь».

Девочки положили тетрадки к себе в парты и достали оттуда книжки.

И работа в классе скоро опять пошла полным ходом.

В этот же день Клава получила еще одну двойку — по истории.

Возвращаясь к себе на место и проходя мимо Кати, она тихонько бросила через плечо:

— Что, небось рада?

Катя с удивлением посмотрела ей вслед. Чему же тут радоваться? Она была очень огорчена и еще больше озабочена.

Как только началась большая перемена, Катя побежала к вожатой Оле. Она хотела посоветоваться, что же теперь делать с Клавой и Тоней.

Ане, конечно, захотелось идти вместе с Катей.

— Скажи, Аня, — спросила Катя, шагая с подругой по коридору, — ты правда занималась в тот день, когда болела?

— Правда, — тихо ответила Аня.

— Одна?

— Нет, не совсем… — И Аня как-то неловко усмехнулась. — Моя мама позвонила тете Лизе — она доктор — и сказала, что у меня немножко… голова болит и что я даже пропустила контрольную по русскому письменному. Нy, тетя пришла, выстукала меня, посмотрела мне горло и говорит: «Я сейчас тебе хорошее лекарство пропишу. Принеси чернильницу и бумагу». Я принесла. Думаю, сейчас будет лекарство выписывать, а тетя говорит: «Давай учебник». А я и тут не догадалась. Даю ей арифметику. Думаю, она книжку просит, чтоб под листок подложить — глаже писать, знаешь? А она говорит: «Нет, не этот учебник. Давай грамматику, «Родную речь». Что у нас там еще есть?» Ну, я все принесла — и «Русский язык», и ту тетрадку, где у нас все правила записаны. А тетя говорит: «Ну, теперь садись за стол». И знаешь, Катя? Заставила меня все правила повторить, а потом целых два часа диктовала.

— Хорошее лекарство, — сказала Катя смеясь. — Горькое или сладкое?

— Соленое, — ответила Аня и поморщилась. — Знаешь, я даже поплакала немножко…

— Ну, тогда понятно — слезы ведь соленые, — сказала Катя.

Девочки поднялись на третий этаж, где помещался восьмой «Г». Олю они нашли скоро.

Она медленно прогуливалась по коридору под руку со своей подругой и одноклассницей, Женей Березовской, черненькой, смуглой девочкой. Они заглядывали вдвоем в один учебник, Оля что-то повторяла вполголоса, а Женя ее слушала.

Катя не решалась подойти к старшеклассницам, боясь им помешать. К тому же Березовская была председателем совета дружины, и Катя чувствовала к ней особенное уважение. На рукаве у Березовской алели целых три нашивки.

Оля сама заметила Катю и Аню:

— Вы что — ко мне?

— Олечка, — начала Катя, — сегодня у нас две двойки… то есть три! То есть не у нас, а две у Киселевой и одна у Зайцевой.

— Да, многовато, — покачала головой Оля и посмотрела на свою молчаливую и серьезную подругу. — Что ж, придется вызвать их на совет отряда. Как ты думаешь, Женя?

— Да, конечно, — подтвердила Женя. — Они у вас пионерки?

— Нет еще, — ответила Оля. — А разве непионерок нельзя вызывать на совет?

— Почему нельзя? Можно, — сказала Женя. — А много у вас девочек не в отряде?

— Всего две, — ответила Оля. — Как раз эти самые — Киселева и Зайцева.

— Ну так скорее готовьте их в пионеры, — сказала Женя. — Ведь во всех отрядах скоро будет прием. А на сборе дружины они дадут торжественное обещание.

— А когда будет сбор дружины? — спросила с беспокойством Катя. — Очень скоро?

— Да, теперь уж скоро — в конце декабря.

— Ой, Олечка, — сказала Катя, — что же нам делать? Клава и Тоня не успеют исправить свои двойки.

— Ну вот что, — решительно сказала Оля, — если они хотят, чтобы их приняли в пионеры, пусть подтянутся. Я спрошу у Анны Сергеевны, удобно ли ей, чтобы мы назначили совет на сегодня. А ты, Катя, скажи Тоне и Клаве, чтобы они обязательно пришли… Подожди меня, Женя, я сейчас вернусь.

Анну Сергеевну Оля застала уже у самых дверей класса.

— Нет, Оля, сегодня я очень занята, — сказала учительница, — и прийти к вам на совет не смогу никак. Впрочем, не стоит из-за этого откладывать. Вы прекрасно справитесь и без меня.

— Хорошо, Анна Сергеевна, постараемся, — сказала Оля. — Значит, обеих вызвать — и Киселеву и Зайцеву?

— Пока вызовите Киселеву. С Зайцевой надо будет поговорить особо. К ней нужно пойти на дом и посмотреть, как она учит уроки. Зайцева — не лентяйка. Я у нее уже была и убедилась в этом. Ей просто нужно помочь. Она хочет учиться, но не может, не умеет.

— А Киселева?

— Киселева — наоборот. Может учиться, но не хочет.

В тот же вечер в пионерской комнате собрался совет отряда.

Совет отряда

По одну сторону длинного стола разместились члены совета: Катя, Стелла, Зоя Алиева, Нина Зеленова и вожатая Оля. По другую сторону уселись приглашенные на совет звеньевые — Настя Егорова, Лена Ипполитова и Валя Ёлкина.

Клава Киселева, сердито поглядывая на девочек, села поодаль, на свободный стул у стены.

— Клава, подойди к столу, — сказала ей Оля серьезно.

Клава нехотя поднялась и подошла поближе.

В комнате стало как-то по-деловому тихо.

— Слушай, Клава, — начала Катя. — Так нельзя учиться, как ты учишься.

Клава исподлобья, хмуро посмотрела на Катю.

— А вам какое дело? — сказала она. — Как хочу, так и учусь.

Тут заговорили все вместе:

— Как это — «какое дело»? А такое дело, что из-за твоих двоек…

Оля постучала карандашом по столу:

— Тише! Не все сразу. Говори ты, Катя.

— Послушай, Клава, — начала опять Катя, — ты ведь хочешь, чтобы тебя приняли в пионеры?

Клава искоса посмотрела на Катю.

— Все равно не примут, — ответила она хмуро. — Я учусь плохо…

— А разве ты не хочешь учиться лучше? — спросила Стелла.

— Хочу, — как-то нерешительно сказала Клава, — а вот почему-то не получается.

Девочки насторожились:

— Почему же не получается?

Клава пожала плечами:

— А кто его знает…

Оля посмотрела на Катю. Она почувствовала, что если сейчас начать упрекать Клаву, стыдить ее и ругать, то никакого толку от разговора не будет. Надо было придумать более осторожный подход к этой упрямой и грубоватой девочке.

— Скажи, Клава, — начала Оля, — как ты дома распределяешь свое время? Какой у тебя режим дня?

Клава молчала.

— Ну, когда ты ложишься спать? — спросила Зоя Алиева, блестя своими черными глазами.

— Спать? В двенадцать или в час.

Девочки переглянулись:

— В час ночи?!

— Ну конечно, ночи, а не дня, — усмехнулась Клава.

— А почему так поздно? — спросила Катя.

— Телевизор смотрю. А потом чай пью.

— А почему ты не смотришь по воскресеньям? — спросила Оля. — Ведь по воскресеньям в два часа дня бывают передачи для детей.

Клава переступила с ноги на ногу и угрюмо сказала:

— Я и по воскресеньям смотрю. Два раза. Днем и вечером.

Оля покачала головой.

— Ну а когда же ты уроки готовишь? — спросила она.

— Как когда, — ответила Клава.

— А ты бы делала сразу, как приходишь из школы, — посоветовала Лена Ипполитова.

— Нет, — сказала Оля. — Сразу после школы надо отдохнуть, пообедать. А после обеда садиться за уроки.

Клава удивленно посмотрела на Олю:

— После обеда я гуляю.

— А когда ты возвращаешься с гулянья? В котором часу?

— Как когда.

Девочки переглянулись.

— Ну все-таки? Приблизительно?

— Когда в четыре, когда в пять.

— А телевизор смотришь с половины восьмого? Куда же деваются у тебя три или четыре часа?

Клава пожала плечами:

— Не знаю куда… Моя мама всегда говорит, что время так и бежит… Там у наших соседей ребеночек маленький. С ним поиграешь. Иногда посмотришь, как его купают…

Оля укоризненно покачала головой:

— Ну да, так у тебя, конечно, времени не останется. Если ты часа в два приходишь из школы, потом, наверно, целый час обедаешь, потом часов до пяти гуляешь, да еще часа два болтаешься без дела по квартире, а с половины восьмого телевизор смотришь, то на уроки у тебя остается всего какой-нибудь один час. А может быть, и того меньше… — И, подумав, Оля добавила: — Гулять, конечно, нужно каждый день. А передачи смотреть каждый день совсем не обязательно. Лучше устраивать себе праздник в воскресенье.

— А у меня и так в воскресенье праздник, — сказала Клава.

Девочки засмеялись.

— Что тут смешного, не понимаю, — сказала Оля с упреком, — у нас очень серьезный разговор. Ты хочешь что-то сказать, Лена? Говори.

— По-моему, — начала Лена строго, хмурясь и поправляя очки, — Клава должна перестроить свой день.

— Подтянуться надо! — подсказала Зоя.

Клава усмехнулась:

— «Подтянуться»! Надоело уж мне это «подтянуться да подтянуться»!

— Надоело? — возмутились девочки. — А нам не надоели твои двойки?

Тут подняла руку Настя Егорова:

— Можно мне сказать? — Она встала с места: — Послушай, Клава…

— А чего мне еще слушать? — буркнула Клава, искоса поглядывая на Настю.

— Нет, ты погоди, Клавка, — повторила Настя и, подойдя поближе к Клаве, положила руку ей на плечо: — И не дуйся, пожалуйста. Думаешь, мы с тобой по-плохому говорим? Нет, мы по-хорошему хотим поговорить с тобой. Ты можешь быть совсем неплохой ученицей. Да-да, можешь! Ты не тупица какая-нибудь, у тебя есть способности.

Клава насторожилась.

— А ты откуда знаешь? — спросила она. — Ты же не учительница.

— Знаю! — решительно ответила Настя. — И все знают. У кого совсем-совсем нет способностей, тот хоть и учит уроки, а все равно двойки и колы получает. А ты почти не учишь уроков, и все-таки у тебя бывают не одни двойки, бывают и тройки и даже иногда четверки. Значит, если бы ты захотела, могла бы получать четверки всегда.

— И даже пятерки, — подсказала молчавшая до сих пор Нина Зеленова.

— Ну да! — недоверчиво проговорила Клава. — Это уж не для меня!

— Как — не для тебя? — сказала Зоя. — А для кого же?

— Для отличниц…

Все засмеялись.

— А отличницы, думаешь, — сказала Оля, — так и рождаются отличницами? Никому пятерки не достаются даром.

Клава невольно подняла голову. Сначала она слушала девочек нехотя, отвернувшись и нетерпеливо передергивая плечами. Потом она как будто удивилась, что ее не бранят, а теперь, после того как Настенька Егорова назвала ее на совете отряда по-дружески «Клавкой», да еще сказала, что она способная, уши у Клавы покраснели, и в глазах мелькнуло что-то доверчивое и заинтересованное.

— Да-да, — еще уверенней подхватила Настя, — ты очень даже способная, только уроков не готовишь. Попросту говоря, ты лентяйка. Вот и все.

— Ты что думаешь, нам и дела до тебя нет? — горячо поддержала Настеньку Катя. — Получила двойку и пошла домой, а нам все равно? Нет, не все равно! Не ты одна сегодня две двойки получила, мы все получили!

Клава молча слушала. Теперь уже красные пятна выступили у нее и на щеках.

— Ну, я пойду, — сказала она вдруг тихо.

— Нет, еще минутку подожди! — остановила ее Катя. — Мы тебя еще не отпустили. Ты должна дать слово, что будешь стараться.

— Дай честное пионерское, — предложила маленькая Валя Ёлкина, но тут же спохватилась: — Ах, да! Я и забыла, что Клава — не пионерка.

— Ничего, будет пионеркой, — уверенно сказала Оля. — Обязательно будет!

Клава как будто повеселела.

— А когда? — спросила она.

— Скоро! Значит, даешь слово?

— Обещаешь? — обрадовалась Катя. — Да, Клава?

И девочки подхватили:

— Скажи твердо — обещаешь?

— Обещаю, — шепотом сказала Клава.

— А мы тебе поможем! — закричали девочки разом.

— Нет, не торопитесь, — остановила их Оля. — Мы Клаве, конечно, будем помогать, если ей будет что-нибудь непонятно. Я первая помогу. Но учиться она должна сама. Она может.

Клава опять покраснела, и было видно, что ей как-то неловко, но в то же время и приятно. Должно быть, она не ожидала, что дело так обернется для нее. Чувствовалось, что ей уже и вправду хочется быть не хуже других.

Наконец Клаву отпустили. И когда за ней закрылась дверь, Катя спросила:

— А может быть, мы все-таки позовем на совет и Тоню Зайцеву заодно? Ну как — сбегать за ней?

Но Оля предостерегающе подняла руку:

— Нет, девочки. Анна Сергеевна говорит, что тут разговором дела не поправить. Тут надо будет и в самом деле помочь.

— Это правда, — рассудительно сказала Настенька. — За Клаву ее папа задачи решает, мама за нее по русскому письменному упражнения делает, а Клава только переписывает. Ей даже лень мозгами пошевелить. Ну а Тоня — совсем другое дело. Тоня — очень, очень старательная девочка. Только какая-то запуганная. Учит-учит урок, а выучить не может.

Стелла с сомнением покачала головой:

— Если бы старалась, выучила бы.

— Нет, старается, старается! — поддержали Настю девочки. — Мы все на перемене играем во что-нибудь, а она все учится. Она уже столько раз плакала!

— Плакса, — заметила опять Стелла. — Просто у нее глаза на мокром месте.

— Не плакса, а очень нервная, — заступилась за Тоню Нина Зеленова.

— Конечно, нервная, — подтвердила маленькая Валя Ёлкина и с упреком посмотрела на Стеллу. — Думаешь, это очень весело — плакать? Не так уж весело. У Тони даже все тетрадки заплаканные.

Девочки засмеялись.

— Ну вот что, — сказала Оля решительно. — Надо завтра же пойти к Тоне, когда она учит уроки, и посмотреть, как она их учит. Я думаю, будет хорошо, если пойдет к ней Лена Ипполитова.

Лена радостно закивала головой, как будто только и ждала этого поручения.

А в это время в одном из классов, свободных сейчас от уроков, тоже шло заседание совета, но только не пионерского, не отрядного, а педагогического, и там тоже говорили о том, как сделать, чтобы в школе не было отстающих. За партами сидели не школьницы, а взрослые — учителя и учительницы — и обсуждали, какие ошибки делают ученицы в своих письменных работах, почему это бывает и как учить детей, чтобы этих ошибок не было.

Класс был переполнен. Учителя сидели и за партами, кое-как уместившись на узких скамейках, и на стульях вдоль стен, а Надежда Ивановна пристроилась в уголке у окна.

Анна Сергеевна, сидя за партой рядом со старенькой учительницей немецкого языка, то и дело поглядывала на свои часы.

— У меня сейчас совет отряда проходит, — сказала она шепотом старушке немке, — а я не могу попасть на него!

Старая учительница сочувственно покачала головой.

Анна Сергеевна волновалась.

«Надо было отложить совет отряда, — думала она. — Как там мои девочки все решат без меня?»

И как только заседание окончилось и все поднялись, Анна Сергеевна поспешно встала и устремилась к выходу. Она застала своих девочек еще в пионерской комнате. Все они были оживлены и о чем-то шумно говорили.

— Ну, мои помощницы, что вы тут решили? — спросила Анна Сергеевна, стараясь угадать по выражению лиц, удачно ли прошел совет.

Девочки обступили ее и принялись наперебой обо всем рассказывать.

Оля стояла тут же, слушая рассказ девочек и поглядывая на Анну Сергеевну.

— Правильно, все правильно, — сказала учительница, выслушав всех до конца. — Очень хорошо, что вы так всерьез поговорили с Клавой и что решили помочь Тоне. Но не думайте, что все сразу придет в порядок. Так не бывает. Хорошо, если на первых порах Клава и Тоня начнут учиться хотя бы немножко лучше. И это уже будет большое дело.

— Да, да, конечно! — согласились девочки, но в глубине души были немножко огорчены. Им так хотелось думать, что они добились сегодня полной победы.

Своими словами

За перегородкой звонко щелкали счеты и шуршали страницы.

Тоня приглушенно плакала. Лена Ипполитова не знала, что делать.

— У меня все равно ничего не выйдет, — говорила Тоня шепотом. — Я не могу отвечать без запинки.

— Ну, запнешься один разок — не страшно, — утешала ее вполголоса Лена.

— Да, не страшно! Запнешься один раз, и вот тебе уже и минус.

— Ну, подумаешь — минус, — сказала Лена. — Пять с минусом и у круглых отличников бывает.

— Да разве я один раз запнусь? Я как начну запинаться, как начну! — Тоня всхлипнула. — И вот тебе уже и тройка. А потом и двойка.

— Ох! — вздохнула Лена. — Ну почему ты все время споришь? Я ведь не говорю, что надо сразу же научиться отвечать без запинки. Пока старайся учить так, чтобы отвечать хоть и с запинками, да без ошибок.

— А я все равно не умею учить так, как ты хочешь, — сказала Тоня, растирая ладонью закапанную слезами страницу учебника истории.

— А как ты умеешь? Ну, покажи, как ты учишь.

— Наизусть… — ответила Тоня.

От удивления Лена так тряхнула головой, что у нее упали очки. Она вертела их в руках, глядя на Тоню чуть прищуренными, близорукими глазами:

— Неужели все — наизусть?!

— А как же еще учить? — сказала Тоня. — Я иначе ничего не могу запомнить.

— Ну, это совсем не годится! Ты должна читать и потом рассказывать самой себе. Своими словами. Понимаешь?

Тоня покачала головой:

— Я так не умею… Анна Сергеевна тоже всегда говорит: «Рассказывай своими словами». А если у меня своих слов нет?

Лена задумалась.

— Ну, тогда учи, как умеешь, — грустно сказала она. — Значит, ничего не поделаешь.

И, подумав, что надо сбегать посоветоваться с Катей, Лена наскоро оделась и убежала, второпях поправляя очки.

Тонина квартира была в том же самом доме, что и Катина, — только во дворе. Со двора надо было войти через узенькую боковую дверь на площадку Катиной лестницы и подняться наверх.

— Ну что? — спросила Катя, увидя в передней взволнованную Лену со съехавшей на затылок шапочкой. — Как Тоня?

— Ревет! — запыхавшись, ответила Лена. — И говорит, что своих слов нет.

Катя серьезно посмотрела на подругу:

— Не может этого быть! У каждого человека есть хоть какие-нибудь свои слова. Ведь разговаривала же она с тобой!

— Разговаривала…

Обе девочки помолчали.

— Что ж теперь делать? — спросила Лена. — Не могу я сидеть и слушать, как она зубрит наизусть!

— Ладно… — сказала Катя. — Давай теперь я попробую помочь ей. Уроки я уже все сделала.

Лена обрадовалась:

— Ой, пожалуйста, Снегирек! А то у меня ничего не выходит. Только знаешь, у Тони отец какой сердитый!

Катя немножко подумала.

— Ну, ничего! — сказала она. — Я не боюсь.

Схватив бабушкин большой платок и набросив его себе на голову, Катя побежала вниз по лестнице. Внизу она простилась с Леной, не оглядываясь пересекла знакомый двор и сразу, чтоб не раздумать, громко постучалась в ту дверь, за которой жила Тоня.

Открыл Кате, как нарочно, Тонин «сердитый» отец.

— Тоня занимается, — сказал он хмуро.

И Катя поняла — он недоволен, что к Тоне ходят девочки: наверно, думает, что они мешают ей готовить уроки.

— А я как раз и хотела ей помочь, — сказала Катя.

— Помочь? — насмешливо повторил он. — Двойки хватать она и сама мастерица.

Он круто повернулся, сел за стол, на котором лежала раскрытая конторская книга, и принялся щелкать на счетах.

Катя растерялась. Она уж и сама не знала, уйти ей или остаться. Но в эту минуту в дверях кухни появилась Тонина мама. У Кати стало полегче на душе.

— Можно мне к Тоне? — спросила она. — Я хочу немножко помочь ей.

Тонина мама, маленькая, тихая женщина, сказала шепотом:

— Помогальщиков-то много, а вот толку мало… Только что одна ваша девочка приходила к ней — худенькая такая, в очках. Тоже помочь хотела.

И, помолчав, она спросила:

— А ты, наверно, домой одни пятерки приносишь?

Катя смутилась:

— Нет, не одни пятерки. Иногда и четверки.

Тонина мама посмотрела на Катю и вздохнула:

— Счастливые же бывают родители!

И она повела Катю в соседнюю маленькую комнатку, где у окошка за столиком сидела над учебником истории красная, заплаканная Тоня. Она подняла на Катю глаза, полные слез.

— Ну чего ты? — спросила Катя. — Покажи, что тебе трудно.

— Все! — сказала Тоня, низко наклонив голову.

Мать снова вздохнула:

— Вот этак и сидит до поздней ночи… Тяжело стало теперь учиться. Уж так требуют у вас в школе, так требуют — прямо невозможно! Еще спасибо, что подруги такие добрые, помочь хотят. Вот ты и постарайся, Тонечка, с подругой вместе урок потверже выучить. Назубок.

Тонина мать вышла из комнаты, и девочки остались одни.

— Покажи-ка мне, как ты учишь уроки, — предложила Катя.

— Как учу? — ответила Тоня. — Обыкновенно… Раньше по три раза каждую строчку учила, а мама говорит: «Мало. Раз не запоминается, — значит, надо по пять раз». Вот я теперь и учу по пять.

— Так это же страшно трудно! — ужаснулась Катя.

— А ты что думала — легко? У меня даже голова трещит.

— Еще бы! А ты попробуй так — раза два прочти и после этого себе расскажи. И легче будет, и лучше запомнишь. Уж я тебе говорю! Ну, о чем ты сейчас читала? Рассказывай!

— Я рассказывать не умею! — решительно проговорила Тоня. — Я лучше наизусть скажу. Только мне надо еще подучить.

И, немножко покачиваясь на стуле, Тоня стала читать вполголоса:

— «Наполеона сослали на далекий остров в Атлантическом океане. Наполеона сослали на далекий остров в Атлантическом океане…»

— Подожди, — остановила ее Катя, когда Тоня в четвертый раз начала читать ту же самую фразу: «Наполеона сослали…» — Читай дальше. Вот до сих пор.

Тоня прочла до того места, которое ей указала Катя.

— А теперь расскажи.

Тоня растерянно заморгала и начала:

— Наполеона… Наполеона сослали в далекий Анталтический… нет, Атналтический океан.

Катя не удержалась и прыснула.

— Если ты смеешься, — с обидой сказала Тоня, — так я больше не буду рассказывать.

— Прости, Тонечка, я не смеюсь, — сказала Катя. — Но все-таки не в океан же сослали Наполеона, а на остров! И океан называется «Ат-лан-тический».

— Это я и сама знаю! — перебила Катю Тоня. — Только он ужасно трудно выговаривается.

— Не в этом дело, — сказала Катя. — Ты, видно, совсем заучилась. Ну, на чем вы с Леной остановились? На далеком острове?

— Нет, мы с Леной до острова не дошли, это я сама начала учить дальше. Остановились мы с ней вот где.

И Тоня уставила измазанный чернилами палец на самую последнюю строчку страницы, где говорилось: «Французы заняли Москву. В городе начались…»

Катя потянула к себе книжку.

— Что ты делаешь! — вскрикнула Тоня. — Я же потеряю это место!

— Ничего, найдем, — сказала Катя и, перевернув страницу, прочла вслух:

«Французы заняли Москву. В городе начались большие пожары. Сгорело много домов». Это же про Отечественную войну 1812 года. Да ведь это же все очень интересно! Хочешь, я тебе расскажу про пожар Москвы своими словами? Слушай.

Катя чуть откинула голову, как это делал ее папа, приступая к рассказу, и начала:

— В Москве начались пожары…

— Большие пожары, — поправила Катю Тоня, внимательно глядя в книгу. — И не в Москве, а в городе.

— А Москва — не город? — рассердилась Катя. — Ну, не перебивай.

И она продолжала:

— Пламя так и пылало. Даже небо было красное от огня. Валили черные клубы дыма…

— Ой, не так! — опять перебила Катю Тоня, все еще не отрываясь от книжки. — Здесь нигде нет этих слов — ни про огонь, ни про дым. Здесь только сказано: «В городе начались большие пожары. Сгорело много домов».

— Да, — сказала Катя. — Здесь этих слов нет.

— А где же они? Где ты их вычитала?

— Да нигде я их не вычитала, — сказала Катя. — Просто я так себе все это представляю.

Тоня недоверчиво пожала плечами:

— А откуда же ты знаешь, что так все и было? Тут нигде не сказано, что валили клубы дыма и что пылало пламя. Тут сказано только: «…начались большие пожары. Сгорело много домов».

— Ну вот-вот! — подхватила Катя, вскакивая со стула. — Значит, так и было! Ты думаешь, это так просто — сгореть? Стоял себе дом, стоял, и вдруг его не стало? Это только говорится так коротко: «сгорело много домов». А мы же можем себе представить… ну, вообразить, какой это был страшный пожар, если сгорело так много домов! Ты тоже побольше воображай.

Тоня недоверчиво мотнула головой:

— Ты говоришь: «воображай», а вот мама говорит: «не воображай»…

Катя озадаченно посмотрела на Тоню:

— Да ведь это все разное. Одно дело много воображать о себе… Вот, мол, я какая — хорошая, умная, какая-нибудь особенная. А воображать то, чего сама не видела, — это совсем другое. Ну вот, например, представь себе. Ведь в старину в Москве было очень много деревянных домов. Подумай: если уж сказано «большой пожар», значит, валили даже не клубы дыма, а, наверно, целые тучи! Да что тучи — наверно, целые столбы из огня и дыма! И какой треск стоял, искры так и летели!

Оторвавшись от книги, Тоня смотрела на Катю удивленно и даже с каким-то любопытством.

— А я думала, — проговорила Тоня, когда Катя опять села, — где ты все это взяла? Только я так не умею — читать одно, а рассказывать совсем другое.

— Да ты пойми, Тоня! — Катя даже руку приложила к груди. — Я рассказываю не другое, а то же самое, но только по-своему, своими словами.

И, помолчав, Катя спросила:

— Скажи, Тоня, а ты разве не помнишь, что Анна Сергеевна рассказывала на уроке?

Тоня вздохнула:

— У меня память плохая.

— Ну нет! — сказала Катя. — Не такая уж плохая.

Девочки задумались.

— Тоня, — начала опять Катя, — а ты больше никаких книжек не читаешь?

— Как это — никаких? — удивилась Тоня. — Вон их сколько! Кроме истории — география, задачник… «Неживая природа»…

И Тоня показала на этажерку.

— Нет, постой, я не про учебники спрашиваю, а про другие книжки.

— Так другие же книжки по другим предметам! Конечно, все учу — и грамматику, и английский…

Катя хлопнула себя по колену:

— Ну как ты не хочешь понять! Я совсем не об этом. Разве ты ничего не читаешь так просто — не по предметам? Ну там рассказы, стихи?..

Тоня молчала.

— Ты же записана в библиотеке?

— Записана, — сказала Тоня. — Только мне некогда читать то, что не задано. Я и так каждый день до одиннадцати часов все учу-учу… Даже погулять не поспеваю.

— А ты что, Тоня, совсем-совсем нигде не бываешь?

— Только в кино, и то очень редко. Папа говорит: «Пока четверку не принесешь, никуда не пущу». Я и по воскресеньям уроки учу…

Катя сочувственно покачала головой:

— Но все-таки ты же ходишь иногда в детский театр?

— Так это когда всем классом…

— Ну, мы всем классом как-нибудь и в кино пойдем, — сказала Катя.

— Вот было бы хорошо! — сразу оживилась Тоня. — Знаешь, в прошлом году я «Чапаева» смотрела. В кино, где старые картины показывают. Я до сих пор все помню.

— С прошлого года? — удивилась Катя. — А ты говоришь, у тебя память плохая.

— Ну, это уж очень интересно было… Как же можно забыть? А ты, Катя, «Чапаева» видела?

— Нет, не видела, — нарочно сказала Катя. — А там про что?

— Про все! — с жаром сказала Тоня. — Про войну, про наших, как они с белыми воевали, понимаешь? Вот один раз чапаевцы вернулись с боя и спать легли. Ну, конечно, устали все очень, уснули крепко… И Чапаев и Петька — это у него ординарец был такой, Петькой звали, и все… Вдру-уг со всех сторон белые как ударят!.. Напали на чапаевцев. Чапаев стал из пулемета стрелять, Петька — тоже! Но белых было много-много, гораздо больше, чем наших. Пришлось Чапаеву отступать к реке. А Урал-река — большая-пребольшая, широкая-преширокая! Плывет Чапаев, изо всех сил руками гребет. Еще бы немножко — и доплыл бы до другого берега, да, понимаешь, тут пуля его настигла. Утонул… Я даже глаза закрыла — так мне его жалко стало. Ну, прямо, знаешь, заревела!

— Еще бы! — сказала Катя и, помолчав, добавила: — А знаешь, Тоня, ты же здорово умеешь рассказывать! Вот так рассказывай и по истории. И по всем предметам. Смогла же ты рассказать, что в кино видала! И другое все сможешь.

Тоня вздохнула:

— Нет, другое — это другое дело. Чапаева я люблю и Петьку люблю. А белых и всяких фашистов ненавижу!

— И я тоже! — подхватила Катя. — А все-таки это очень странно: почему про Чапаева ты можешь рассказать, а про то, что в истории, не можешь?

— Очень просто, — сказала Тоня. — Там же я знаю, за кого болеть. И мне интересно, что дальше будет.

— Вот-вот! — подхватила Катя. — А ты и тут за кого-нибудь болей. Тебе что, все равно, когда враги в лесу убивают Сусанина? Или когда Наполеон со своими войсками на русских нападает?

— Нет, не все равно, — подумав, сказала Тоня и добавила твердо: — Конечно, не все равно!

— А раз не все равно, значит, ты и болей! Когда читаешь, думай: «А что дальше будет?»

Тоня горько усмехнулась:

— Я и так думаю, что дальше будет — неужели двойка?

— Да я не про отметки! — Катя замотала головой. — Об отметках ты старайся совсем не думать, когда урок учишь или в классе отвечаешь. Это мне моя сестра Таня так посоветовала. И знаешь, помогает!

Тоня уже не спорила. Она слушала Катю все внимательнее, и Катя видела, что Тоня понемножку начинает с ней соглашаться.

На другой день Катя рассказала про свой разговор с Тоней Оле, а Оля — Анне Сергеевне.

— Молодец, Катя! — сказала Анна Сергеевна. — Из тебя настоящая учительница выйдет.

— Нет, у нас Таня будет учительница, — ответила Катя, — а я лучше хочу быть художницей, как мама, или геологом, как папа.

Анна Сергеевна засмеялась.

— Нy хорошо, — сказала она. — Будь кем хочешь, но, впрочем, и геологу и художнику приходится частенько учить других. А пока я вот что скажу, девочки: если вы хотите помочь своим подругам, помните, что с одного раза ничто не делается. Следить за ними надо все время, а то все ваши старания пропадут напрасно.

Но старания девочек даром не пропали. Выходя к доске, Клава Киселева чувствовала на себе встревоженные и внимательные взгляды подруг. Они переглядывались, беззвучно повторяли ее слова и то и дело посматривали на Анну Сергеевну.

Клава уже не могла больше равнодушно относиться к урокам и спокойно получать двойки. Она взялась за работу и ответила наконец твердо и бойко.

На перемене Катя и Настя сразу же после звонка подбежали к Анне Сергеевне:

— Анна Сергеевна, а правда Клава ответила отлично?

— Ну, не так уж отлично, — сказала, улыбаясь, Анна Сергеевна, — но, конечно, гораздо лучше, чем всегда.

Катя и Настя, обгоняя друг друга, побежали в коридор искать Клаву.

— Клава! — крикнула Катя, подбежав к ней. — Анна Сергеевна тебя хвалит! Говорит, что ты хорошо отвечала, гораздо лучше, чем прежде!

А Настя, подойдя поближе, сказала:

— Я говорила, что ты можешь быть хорошей ученицей. Помнишь, я говорила?

Клава ничего не ответила, но уши у нее покраснели, и она прикусила губу, чтобы не улыбнуться…

С Тоней дело оказалось потруднее. Ей нужно было отвыкнуть от зубрежки и научиться думать, соображать и воображать. А это не так-то просто. Но все-таки дело стало понемногу налаживаться и тут. Тоня уже не так пугалась, когда ее вызывали, и не старалась отвечать все наизусть по книге — строчка в строчку, буква в букву. Откуда-то стали появляться у нее и свои слова. Анна Сергеевна все чаще хвалила Тоню. И странное дело: чем больше она ее хвалила, тем мрачнее становилась Клава Киселева. Она то краснела, то бледнела и, отворачиваясь к окну, покусывала губы.

— Ты заметила, что с Клавкой делается? — спросила как-то раз Катю умевшая все замечать Настя Егорова. — Она просто лопается от досады, когда Анна Сергеевна хвалит Тоню. И вот ты посмотри: завтра и она ответит урок не хуже Тони, а может, и лучше. Я даже думаю, нельзя ли попросить Анну Сергеевну как-нибудь и Клавку похвалить.

Катя с сомнением покачала головой.

— Ну, это неловко, — сказала она. — И потом, может быть, Анна Сергеевна нарочно так часто похваливает Тоню, чтобы Клавку раззадорить. С нее станется.

— Учителя вообще очень хитрые, — вмешалась Ира Ладыгина. — Я это еще в первом классе заметила.

Так или иначе, а дела у Тони и Клавы понемножку стали налаживаться. Катя радовалась за них, гордилась каждой их удачей. Но вдруг у нее самой случилась совсем неожиданная неприятность.

Сестры

— Я тебя не узнаю, Снегирева, — говорила Анна Сергеевна, с недоумением глядя на Катю, стоящую у доски.

Весь класс тоже смотрел на Катю, не понимая, что с ней такое.

— Ну, как же можно определить движение холодного и теплого воздуха в комнате? — продолжала Анна Сергеевна.

Катя, вся красная, перебирала пальцами подол передника.

— Какой для этого нужно сделать опыт?

Катя вздохнула.

— Кажется, что-то… со свечой… — проговорила она неуверенно.

— Что же надо сделать со свечой?

— Зажечь ее…

— А потом?

Катя опустила голову.

— А потом посмотреть… Если свеча погаснет, значит, ее задул ветер.

Кто-то в классе засмеялся. Катя даже зажмурилась от стыда. Не оглядываясь на класс, она чувствовала, что это засмеялась Ладыгина. Катя сама понимала, что говорит чепуху, а тут еще этот смех! До сих пор не было такого случая, чтобы в классе смеялись над ее ответом.

— Ипполитова, — обратилась Анна Сергеевна к Лене, — объясни Снегиревой, что нужно сделать со свечой. Какой опыт?

Лена встала.

— Надо открыть дверь, — как-то смущенно начала она, глядя не на Катю, а на Анну Сергеевну, — из теплой комнаты в сени или в коридор. Потом надо зажечь свечу и поставить ее около двери. На порог. Пламя будет отклоняться в сторону комнаты. Это потому, что тяжелый, холодный воздух идет из коридора в комнату низом. А сели стать на стул и поднять свечу к потолку, то мы заметим, что пламя будет отклоняться в сторону коридора. Это потому, что теплый, легкий воздух идет верхом.

— Правильно, Ипполитова, — сказала Анна Сергеевна, — садись. Ты отлично объяснила.

И учительница опять посмотрела на Катю:

— Ну а что такое ветер? Можешь нам объяснить?

Но Катя не могла сказать толком и о том, что такое ветер.

Анна Сергеевна рассердилась:

— А ведь я обо всем этом говорила на прошлом уроке! И даже спрашивала в конце урока. И на сегодня задала. Ты что, Снегирева, ничего не слышала?

Катя опустила голову. Она и вправду не слышала ровно ничего. Как же это случилось? А вот как. Несколько дней тому назад Оля предупредила Катю о том, что на сборе дружины Катя должна будет выступать от имени всех четвертых классов — и своего и всех параллельных. Ей надо будет рассказать о пионерских делах этих отрядов: о том, как отряд 4-го «А» собрал книги для детского дома, как отряд 4-го «Б» собрал металлический лом, как отряд 4-го «В» помогает семьям инвалидов Отечественной войны…

Стало быть, Кате придется выступать. Она уже заранее представила себе, как поднимется на сцену и будет говорить про пионерскую работу и про то, как эта работа помогла и в дружбе и в учении. Вот, например, у Клавы Киселевой были двойки, а теперь у нее две четверки.

И вот, воображая себе все это, Катя на прошлом уроке вместо того, чтобы слушать, подсчитывала в уме, сколько в прежней четверти было в классе двоек и троек, и сколько стало вместо них четверок и пятерок. Она уже начала было мечтать о том счастливом времени, когда и четверок в классе не станет, а будут одни только пятерки, как в это время урок кончился. И тут только Катя спохватилась: а ведь она не слышала ни одного слова из объяснений Анны Сергеевны! «Ну, ничего, — решила Катя, — дома выучу как следует». Но дома она забыла проверить в дневнике расписание уроков. Почему-то она была совершенно уверена, что сегодня на третьем уроке будет чтение. И вдруг оказывается — как раз естествознание, «Неживая природа», и вдобавок Анна Сергеевна не стала объяснять новый урок, а начала сразу спрашивать. Услышав свою фамилию, Катя от неожиданности даже не поняла, что это относится к ней. И только когда кругом зашептали: «Снегирева, иди — тебя!» — она как-то неловко вышла из-за парты и медленно пошла к доске.

«А что задано? — мучительно старалась она вспомнить. — Ой, кажется, что-то про воздух и ветер…»

Анна Сергеевна смотрела сейчас на Катю, и лицо у нее делалось все более озабоченным.

— Как все это понять, Снегирева? — сказала она. — Я тебя просто не узнаю… Ты что, нездорова?

Катя покачала головой и еле слышно произнесла:

— Здорова…

— Что же случилось? Нечего сказать, хороший пример подаешь ты своему отряду!

Катя еще ниже опустила голову. Она стояла перед учительским столом, покусывая губы и перебирая край передника. Ну совсем как Тоня или Клава… Анна Сергеевна решительно обмакнула перо. Катя исподлобья следила за рукой учительницы… Еле заметное движение пера — и вот случилось то, чего ни сама Катя и ни одна из девочек в классе никак не могли ожидать. В журнале, в первый раз за всю Катину школьную жизнь, против фамилии «Снегирева» появилась двойка. С виду обыкновенная, безобидная цифра «два», а на самом деле настоящая, страшная двойка! У Кати потемнело в глазах…

— Дай твой дневник, Снегирева, — донесся до нее, словно издалека, голос Анны Сергеевны.

Тут только Катя вспомнила, что оставила дневник в парте. Ничего не видя вокруг себя, она пошла за дневником… Неживая природа! Ветер! Воздух! Кажется, ничего нет легче, и вдруг из-за них Катя получила первую в жизни двойку. Из-за этой противной неживой природы!

Сама как неживая, Катя пошла на место.

Аня посмотрела на нее большими, испуганными глазами и сейчас же отвернулась — она почувствовала, что Кате еще тяжелее, когда на нее смотрят и жалеют ее. Наташа легонько погладила Катю по руке, но Катя отдернула руку — ей не хотелось, чтобы ее трогали, чтобы обращали на нее внимание.

Сейчас отвечала Клава Киселева, и очень неплохо, даже бойко, — та самая Клава, на которую все хорошие ученицы в классе обыкновенно смотрели немножко свысока, с высоты своих пятерок и четверок. А теперь Катя слушала и удивлялась. Клаву не приходилось тянуть за язык и задавать ей наводящие вопросы. Она объяснила, что такое ветер, и даже сказала, что бывают ветряные двигатели, которые могут не только молоть зерно, но и подавать вверх воду из колодца и приводить в движение машины. Анна Сергеевна слушала ее внимательно, и все девочки тоже. Да, Клава отвечала хорошо.

А Катя? Какой ужас — получить двойку, да еще в такие дни, почти накануне сбора дружины! Вот тебе и обязательство — учиться только на пятерки!

«Ничего у меня толком никогда не выходит! — думала она с досадой. — Исписала столько бумаги этими «буду — не буду», а сама?..»

Подавленная такими грустными мыслями, Катя медленно шла домой из школы. Сумка опять показалась ей, как и в тот день, когда она обидела Анну Сергеевну, очень тяжелой.

Нет, если бы вчера кто-нибудь сказал ей, что сегодня с ней случится такая беда, она бы, кажется, просто не поверила. Вчера она возвращалась из школы не одна, а, как всегда, с Аней и Наташей. Говорили о том, что на дружинном сборе Тоню и Клаву будут принимать в пионеры, что придет много гостей и все будут поздравлять отряд с успехами. Подумать только, такой вчера был хороший, счастливый день! А сегодня? Сегодня нет на свете девочки несчастнее ее, Кати…

Катя дошла до дверей своего дома и остановилась. Что она скажет, если ее спросят, почему она такая грустная? Как неприятно, что надо всем рассказывать! Может быть, придется даже каждому в отдельности выкладывать все с начала до конца — маме, бабушке, папе, Тане… И Миша, наверно, прибежит и будет слушать.

Ну а если пока ничего не рассказывать и в понедельник попросить Анну Сергеевну вызвать ее еще раз? Но ведь до понедельника так долго ждать! Как провести сегодняшний ужасный вечер? А завтра-то, завтра? Еще весь день мучиться! И в понедельник тоже будет не легче. Как подойти к Анне Сергеевне? Надо было сегодня, сразу же ей все объяснить. А теперь? Теперь поздно. В школе Анны Сергеевны уже, наверно, нет. Да и сама школа кажется сейчас почему-то далекой и даже чужой.

Катя так тихо позвонила, что на этот раз, против обыкновения, никто не услышал ее звонка и ей пришлось позвонить еще раз.

— Катюша, это ты? — удивленным голосом спросила из другой комнаты мама.

В своем синем рабочем халате Ирина Павловна сидела, склонившись над чертежной доской, и, внимательно присматриваясь, выводила тоненькой кисточкой какие-то узоры по мелко разлинованному листу бумаги. Она была поглощена работой и даже не заметила печального лица своей дочки.

— Иди переоденься, вымой руки, — напомнила мама, не отрываясь от работы. — Бабушка тебя накормит. А я очень тороплюсь. Сейчас кончаю и еду на фабрику.

Катя молча пошла в ванную комнату, но не стала мыть руки, а, не зажигая огня, села на низенький деревянный диванчик, оставшийся еще с Таниного детства.

«Буду сидеть здесь до самого вечера, — решила Катя, — а потом сразу лягу спать».

Но сидеть в ванной комнате до вечера ей не пришлось. Дверь отворилась, и в ванную вошла бабушка.

— Что ты тут делаешь в потемках? — спросила она и повернула выключатель. Под самым потолком тускло зажглась маленькая лампочка.

Бабушка пощупала Катин лоб.

— Жар? Жара как будто нет, — сказала она. — Поссорилась с кем-нибудь?

Катя молча покачала головой.

— Учебник потеряла?

— Нет, — тихонько ответила Катя.

— Тройку схватила?

Катя помолчала.

— Двойку?!

Катя, ни слова не говоря, медленно кивнула головой.

Бабушка только охнула и посмотрела на внучку так, словно не знала, что лучше — бранить ее или утешать.

— Уж слишком ты, Катерина, мало за уроками сидишь, — сказала бабушка, решив, видно, что утешать в таких случаях не полагается. — Все тебя куда-то несет. Только оглянешься, а тебя уж и нет. Ну чего ты к этой Зайцевой бегала?

— Мне надо было ее научить уроки делать.

— Ее научить? — Бабушка усмехнулась. — Лучше бы, моя милая, сама поучилась, чем все других учить. — Бабушка опять повернула выключатель. — Ну, нечего тебе в потемках сидеть. Бывает горе и побольше. Иди обедать! Слышишь?

Но Катя будто и не слыхала. Бабушка ушла, и Катя осталась опять одна. Куда она пойдет? Ведь там, в комнате, Миша. Он, наверно, узнал про ее двойку и будет как-то удивленно смотреть на Катю, а может быть, даже попросту дразнить ее: «Ага, у тебя двойка, а у меня пятерка!»

Мише и на самом деле все как-то везет на пятерки.

Ну, да это потому, что ему и учить-то особенно нечего. Подумаешь, первый класс!

Чтобы Миша не пришел в ванную мыть руки, Катя привстала и щелкнула задвижкой. Но тут в дверь постучали.

— Открой, Катюшка! — послышался властный Танин голос. — Слышишь?

Катя открыла.

— Ты что здесь делаешь? Иди в комнату.

Катя вздохнула и пошла.

— Ну, в чем дело? Рассказывай, — начала Таня, садясь с ней рядом на диван.

— Двойка… По естествознанию, — еле слышно ответила Катя.

— Это я уже знаю. Как это случилось?

Катя рассказала. Просто она забыла, что сегодня суббота, а по субботам и средам бывает «Неживая природа». К тому же в прошлый раз, когда Анна Сергеевна говорила про воздух и ветер, она, Катя, как-то не слышала…

— И неудивительно, — прервала ее Таня, — если у тебя самой в голове ветер.

Катя уткнулась в спинку дивана.

— Ну ладно, — сказала Таня спокойно, но твердо. — Горевать нечего. Я подумаю, что делать. — И Таня вскочила. — Сейчас мне надо ненадолго уйти. А когда вернусь, мы с тобой позанимаемся вместе.

Таня торопливо оделась, и входная дверь хлопнула.

«Ну вот, — с горечью подумала Катя, — никогда как следует не поговорит. Все ей некогда…»

Медленно потекли минуты после Таниного ухода. Обычно время так и летело у Кати — не только минуты, но и часы, — а сейчас она решительно не знала, чем заняться. Делать уроки? Но завтра воскресенье, и можно бы отдохнуть, почитать, погулять… Однако на этот раз Кате не хотелось ни читать, ни гулять, ни отдыхать. Невозможно было даже думать о чем-нибудь другом, кроме этой несчастной двойки, которая торчала в мыслях, как заноза.

К счастью, Миша не заговаривал с Катей. Должно быть, бабушка или Таня предупредили его, чтоб он не трогал сестру. А может быть, он и сам догадался. Все-таки хороший он, Мишка… Хоть и маленький, а понимает…

Тарелка супа стыла перед Катей. Опустив руки на колени, Катя растерянно смотрела в темнеющее окно. Есть она совсем не могла.

И вдруг послышался звонок. Катя вскочила с места и побежала открывать. Это была Таня.

— Ну вот, — сказала она, стягивая с ног высокие боты. — Все в порядке. Иди-ка сюда.

И, сев у обеденного стола, она отодвинула подальше тарелку с хлебом и солонку.

— А теперь тащи сюда свою «Неживую природу» и покажи, что вы прошли за последнюю четверть.

Катя покорно раскрыла перед ней учебник.

— Вот, — сказала она шепотом, — отсюда и досюда.

— Так. — Таня, прищурившись, перелистала страницы. — Порядочно. Ну вот что, Катюшка. Это все надо будет повторить к среде. Основательно повторить.

Катя так и ахнула:

— Все повторить? Почти за целую четверть? Я не успею. Ведь есть же и другие уроки.

— Надо успеть. В среду тебя спросят.

— Откуда ты знаешь?

— Анна Сергеевна сказала.

— Кому?

— Мне, конечно.

— Тебе? Когда?

— Да вот только что.

— Ой, правда? Значит, ты была в школе? Танечка!.. Милая!.. А разве Анна Сергеевна еще там?

— Да, она как раз оказалась еще в школе.

Катя испугалась и обрадовалась:

— Наверно, она меня бранила-бранила? Да, Танечка? Скажи правду!

Таня подумала немножко:

— Нет, я бы этого не сказала… Даже хвалила.

Катя печально усмехнулась:

— Ну да! Ты еще смеешься?

— Нет, я серьезно. Понимаешь, Катя, Анна Сергеевна говорит о тебе много хорошего. Считает тебя очень способной, многого от тебя ждет. Но…

Катя насторожилась. Она так и знала, что сейчас будет это «но».

— Но ты невозможно рассеянна, невнимательна, и Анна Сергеевна сегодня просто очень рассердилась на тебя. Другой ученице она, может быть, и не поставила бы сразу двойку в журнал, а еще раз спросила бы, но ты — другое дело.

— Почему же «другое»? — удивилась Катя, жадно ловя каждое Танино слово.

— Потому что ты без особого труда можешь учиться отлично. Но тебе не хватает внимания и усидчивости.

— Да, — грустно согласилась Катя. — Это правда — не хватает. Ох, Танечка, если бы ты только знала, как мне совестно, как неприятно! Ведь скоро конец четверти, а тут еще — торжественный сбор дружины!

— Да, все это досадно вышло, — сказала Таня. — Ну, ничего. Прежде всего, Катюша, никогда не надо падать духом. Еще все можно поправить.

— А как ты думаешь, Анна Сергеевна непременно вызовет? — тревожно спросила Катя.

— Она обещала. Но видишь ли, Катюша, это уже будет не простой ответ, а вроде экзамена.

— Ой! — Катя взялась обеими руками за щеки. — Вроде экзамена? А вдруг я провалюсь?

— Никаких «вдруг»! — оборвала ее Таня. — Здесь сколько страниц — сорок две? А ты могла бы пройти и восемьдесят четыре… Ну скажи, что тебе непонятно?

Катя слегка пожала плечами.

— Да мне не то что непонятно, — ответила она. — Просто я не выучила.

— Так надо выучить, — спокойно сказала Таня. — Давай вместе прочтем сегодняшний урок. А потом я тебя спрошу. И вообще все эти три дня я тебя буду спрашивать по естествознанию. Завтра — воскресенье, и можно очень много успеть, а в понедельник и во вторник прибавим еще понемногу. В общем, я буду эти дни с тобой заниматься.

— А ты из-за меня не получишь у своего профессора двойку? — с беспокойством спросила Катя.

— Ничего, надеюсь, не получу. — Таня улыбнулась как-то по-взрослому — ласково и чуточку насмешливо — и отметила карандашом, сколько должна Катя повторить в воскресенье, сколько в понедельник и сколько во вторник.

…Когда урок кончился, Таня деловито сказала:

— И вот еще что я тебе скажу, Катя. Тебе надо перестроить день. Вовремя отдыхать, гулять… — Она, прищурясь, посмотрела на синий абажур лампы. — Когда получу стипендию, куплю тебе коньки.

— Коньки? Ты? Мне?..

Катя даже привстала от радости и удивления. Все в комнате сразу переменилось. Стало как-то светлее, веселее, и уж не так страшно показалось, что завтра, в воскресенье, надо повторять пройденное за всю четверть.

— Научу тебя на коньках бегать, — продолжала Таня, испытывая удовольствие уже оттого, что Катя все больше веселела. — Будем с тобой по воскресеньям ходить в Парк культуры и отдыха на каток.

— Ой, Танечка!

Катя с нежностью смотрела на старшую сестру.

— И еще надо делать по утрам зарядку, — сказала Таня.

Катя слегка поморщилась. Это ей показалось не таким веселым занятием, как беганье на коньках, и к тому же она вспомнила об одном из своих не выполненных до сих пор обязательств.

— А только как все успевать? — спросила она. — Мне же надо и учиться, и в отряде работать, и на хоровой кружок ходить.

— Надо успевать, — ответила Таня спокойно.

— А ты успеваешь?

— Стараюсь. У меня ведь тоже и занятия в институте, и комсомольская работа, и спортивный кружок. Ну, иди гулять.

— Как — гулять?

Еще за пять минут до этого разговора Кате и в голову не могло бы прийти, что в этот ужасный вечер она как ни в чем не бывало отправится гулять, будет бегать по бульвару с Мишей и катать его на санках под снежинками, которые так весело поблескивают в лучах фонарей.

И все это — Танечка. Это она все поправила, такая решительная, быстрая и спокойная. И Катя почувствовала, что она благодарна не только Тане, но всем, всем домашним, даже Мише. Ведь всегда по субботам он всем и каждому показывал свой дневник, а вот сегодня не показал. Значит, понял, что Кате это напомнило бы об ее испорченном дневнике.

— Мишук! — ласково позвала Катя. — Мишенька! Идем гулять.

Миша сразу же побежал одеваться.

— А мы далеко с тобой пойдем? — спросил он, натягивая теплые рейтузы.

— На бульвар.

— И санки возьмем?

— И санки возьмем.

И скоро по ступенькам лестницы загромыхали полозья санок, и сестра с братом, в шубках и валенках, дружно зашагали вниз.

Две учительницы

Анна Сергеевна исполнила свое обещание — на следующем же уроке естествознания она вызвала Катю еще раз.

Волновалась Катя перед уроком так, как еще никогда. Повторить все за целую четверть оказалось не так-то легко. Надо было каждый день проходить больше чем по десяти страниц учебника, и это — кроме того, что было задано к следующему дню по всем другим предметам.

Вдобавок Катя уже не доверяла самой себе. Прежде она, бывало, прочтет урок раз-другой про себя и расскажет его вполголоса, закрыв глаза или глядя в окно. При этом она время от времени заглядывала в книжку, чтобы не пропустить чего-нибудь важного. И этого было довольно.

Но теперь Кате казалось, что таким простым, обычным способом к ответу не подготовишься. После двойки не так-то легко получить пятерку или даже четверку. Катя без конца перечитывала и отдельные параграфы и все вместе и повторяла прочитанное уже не вполголоса, а во весь голос, деловито расхаживая по комнате. К тому же Таня, проверяя ее, спрашивала очень строго. Стоило Кате разок запнуться, как Таня говорила: «Вот видишь, ты еще не готова».

Но когда наконец настала эта долгожданная, ответственная минута, Анна Сергеевна не стала мучить Катю. Она спрашивала не так строго и придирчиво, как Таня, хотя довольно долго и подробно. Катя изо всех сил старалась отвечать как можно лучше. И все-таки один раз слегка запнулась. «Ну, будет четверка», — подумала она и очень удивилась, что Анна Сергеевна не обратила на эту запинку никакого внимания. Она серьезно посмотрела на Катю и сказала:

— Хорошо поработала. Очень хорошо! Пять.

Кате сразу стало как-то особенно легко. Даже немного странно показалось, что на завтра надо учить так мало. «Ну, тем лучше, — подумала она, выходя из школы. — Буду готовиться к сбору — рисовать пригласительные билеты…»

И вот наступил вечер. Сделав уроки, Катя раскрыла коробку с новыми красками и принялась за работу.

Эта работа была для Кати самым приятным делом. Разводя краски в эмалированной чашечке, Катя опять перенеслась мысленно в школу. Ей ясно представился сегодняшний урок естествознания, внимательный взгляд Анны Сергеевны поверх очков и ее слова: «Хорошо поработала. Очень хорошо! Пять».

Катя невольно улыбнулась. Эта пятерка, которая досталась ей с таким трудом, была не просто отличной отметкой, а чем-то гораздо более значительным.

Ей даже казалось, что за эти три дня, когда она, по доброй воле, без прогулки и отдыха, сидела за книгой, она подросла больше, чем за три месяца. Теперь ей было понятно, как занимаются взрослые, — Таня, например. Они не просто учат отсюда и досюда, а как будто разбирают и раскладывают по разным полочкам полученные сведения. То, что поважнее, — поближе, что не так уж важно — подальше. Но ведь сначала надо сообразить, что важно, а что не важно. И это, пожалуй, труднее всего.

А все-таки хорошо, что все это уже позади и что с сегодняшнего дня у нее опять будет много свободного времени. Так приятно сидеть в тишине, никуда не торопясь, и, осторожно макая тонкую кисточку то в густой бархатистый кармин, то в берлинскую лазурь, то в веселую киноварь, смотреть, как расцветает у тебя под рукой кусочек белого картона. Вот эта заглавная буква очень хорошо получилась! Надо будет такую же сделать для какого-нибудь названия в стенной газете.

И вдруг Катя вспомнила: как раз сегодня их редколлегия готовит очередной номер стенгазеты — и не обычный номер, а специальный, к сбору дружины. Еще вчера, в раздевалке, когда Стелла жаловалась, что выходит не так хорошо, как надо, она, Катя, с обычной своей уверенностью сказала: «Ничего, ничего, дайте только исправить двойку по «Неживой природе», — приду и помогу. Уж вместе-то мы как-нибудь справимся».

И вот отметка исправлена, а Катя совсем забыла, что девочки там сидят и ломают голову, как сделать газету получше. «Чего же они не звонят мне? Неужели трудно напомнить? Побежать, что ли, в школу?»

Катя бросила кисточку и кинулась в столовую, чтобы посмотреть на часы. Без четверти восемь! Должно быть, давно разошлись.

Вот тебе и председатель! Обещать умеет, а через минуту все вон из головы…

Нет, что там ни говори, а ни с кем в отряде этого бы не случилось. Ни с Леной Ипполитовой, ни с Настей Егоровой. Каким хорошим председателем совета была бы Лена! А Настя? Еще лучше! Они обе такие выдержанные, аккуратные, не рассеянные, куда надежнее ее! Гораздо правильнее было бы, если бы выбрали Лену или Настю… И как это никому не пришло в голову? Просто удивительно!

В этот вечер Катя долго не могла уснуть. Она ворочалась в постели, думая все о том же: годится ли она в председатели совета отряда, если с ней все время что-нибудь да случается? То она обидела новую учительницу, то не выучила урока, то забыла про свои пионерские дела.

Что же делать? Может быть, спросить совета у Надежды Ивановны? Сказать, что лучше было бы выбрать Лену или Настю? Конечно, Надежда Ивановна будет страшно удивлена. «Ты что же это, Катя, — скажет она, — не хочешь работать? Неужели тебе уже надоело или ты боишься? Не ожидала я этого от тебя!»

Катя опять перевернулась с боку на бок. Ей вспомнилось, как она сама не так давно рассердилась на Стеллу Кузьминскую, когда та хотела отказаться от работы редактора. А ведь Стелла, может быть, мучилась точно так же, как сейчас она, Катя. И недаром мучилась. Если человек не может или не умеет делать свою работу совсем хорошо, нельзя же, чтобы от этого всем было плохо!

«Нет, все-таки пойду к Надежде Ивановне, — решила Катя. — Хоть и рассердится, а все равно надо идти. Если выберут Лену или Настю, будет лучше для отряда. Гораздо лучше! Это скоро все сами поймут, и Надежда Ивановна — первая».

На другой день, по дороге в школу, Катя издали увидела обеих своих подруг — Аню и Наташу. Она побежала им навстречу.

В синеватом сумраке раннего декабрьского утра еще светились фонари. Катя очень любила эти утренние сумерки, когда с каждой минутой светлеет небо и прямо на глазах разгорается день. Все три девочки пошли рядом по тихому школьному переулку.

— А знаешь, Катя, — начала Аня, — я уверена, что у тебя будет пятерка в четверти по естествознанию. Ты вчера очень хорошо отвечала.

— Ну нет, — с сомнением сказала Катя. — Все равно будет тройка.

— Почему?

— А очень просто: два и пять — это семь; семь разделить на два — три с половиной, то есть три с плюсом. Плюс в табеле не ставится. Значит, будет тройка.

Аня и Наташа сочувственно посмотрели на Катю.

— Нет, — сказала Аня. — Эту твою… — она слегка замялась, — ну, двойку… Анна Сергеевна, наверно, зачеркнет. Ты не огорчайся.

Наташа утвердительно кивнула головой:

— Я тоже думаю, что зачеркнет. И уж если не пятерку, то четверку наверно поставит в четверти. Так что ты не расстраивайся.

— Нет, девочки, — сказала Катя, — мне все-таки неприятно. Ужасно неприятно!

— Да почему? — удивилась Аня. — Ведь ты уже все поправила.

Катя немножко подумала.

— Понимаете, девочки, — начала она негромко, — я не только из-за… этой самой… двойки. Вечно я что-нибудь сделаю не так. Мне кажется, что все-таки я не очень-то гожусь в председатели. Даже совсем не гожусь!

Наташа от удивления так и остановилась на месте:

— Что-о? Что ты сказала?

— Не гожусь! — твердо повторила Катя. — Ну, подумайте сами, девочки, какой я председатель? Все время у меня что-нибудь да не так. А вот Лена или Настя на моем месте были бы гораздо лучше. В тысячу раз лучше! Правда?

— Ну нет, не знаю, — с сомнением покачала головой Наташа.

Зато Аня почему-то очень обрадовалась.

— А может быть, и правда? — живо подхватила она. — То есть не то, что ты не годишься — ты очень даже годишься, — но вечно ты занята. С тобой не поговоришь, не погуляешь… А если выберут кого-нибудь другого, ты будешь посвободней, и мы с тобой будем чаще видеться.

Катя искоса поглядела на Аню и перевела взгляд на Наташу.

— Подожди, Катюша, ты еще подумай, — сказала Наташа. — Сперва посоветуйся со своей сестрой или с Олей. А еще лучше — с Надеждой Ивановной.

— Так я и думала, — ответила Катя и замолчала. Она увидела рядом с собой Стеллу, которая, догнав ее, Аню и Наташу, пошла вместе с ними. Кате не хотелось при Стелле продолжать разговор о том, что ее так волновало.

Но Стелла начала сама:

— Скажи, Катя, долго ты учила естествознание, чтобы исправить отметку?

Катя на ходу обернулась к Стелле и сказала твердо:

— Да, долго. Целых три дня.

И она невольно переглянулась с Аней и Наташей. Они все сразу поняли друг друга. Им не нравилось, когда Стелла и еще некоторые девочки в классе делали вид, что им ничего не стоит получать пятерки. Однажды Стелла даже сказала: «Только разок загляну в книжку — и все знаю».

Нет, Катя не верила этому. Нельзя запомнить что-нибудь крепко, надолго, если только разок заглянешь в книжку. Стелла выдумывает — сама, небось, не один раз прочтет да повторит. И разве зазорно учить? Ведь учить — не значит зубрить. Это и Людмила Федоровна всегда говорила, и Анна Сергеевна говорит.

Катя еще раз обернулась к Стелле и сказала:

— Да, учила! А потом меня еще старшая сестра проверяла. Ведь я повторила за целую четверть.

— Ну, пошли скорей, — напомнила Наташа, — а не то еще опоздаем.

…На большой перемене Катя побежала в пионерскую комнату, но старшей вожатой там не оказалось. Катя заглянула в приоткрытую дверь учительской, побывала и в канцелярии и в библиотеке.

Но Надежды Ивановны не было нигде.

«Может быть, ее куда-нибудь вызвали?» — подумала Катя.

Она уже слышала не раз от Тани и от Оли, что Надежду Ивановну иногда вызывают в райком и даже в горком комсомола по делам пионерской дружины.

«Надо будет зайти к ней еще раз, после уроков», — решила Катя.

Но в этот день Надежда Ивановна больше уже не пришла в школу.

Катя вернулась в класс за сумкой. Еще не все разошлись по домам. Лена Ипполитова что-то показывала Насте и Вале Ёлкиной.

— Катюша, смотри, — позвала подругу Настя, — какой красивый билет Лена приготовила! Это для почетных гостей.

Катя подошла поближе, и Настя протянула ей сложенный вдвое листочек. Сверху тонкими буквами было написано: «Пригласительный билет». Посередине листка алел пионерский значок с надписью: «Всегда готов!»

— Молодец, Лена! — сказала Катя. — И я тоже приготовила…

Катя вынула из своей сумки три билета, с яркими картинками на обложках.

— А твои еще лучше, — сказала Лена, — прямо замечательные! Художница наша Катерина!

Настя и Валя залюбовались Катиной работой. Особенно понравился им один из билетов: на нем так и горела рубиновая звезда кремлевской башни, а над башней, на фоне синего неба, летел серебряный самолет.

— А кому мы пошлем этот самый красивый билет? — спросила Валя Ёлкина.

— Я бы хотела Людмиле Федоровне, — ответила Катя. — А только кто отнесет? Всем девочкам захочется, а всем же нельзя!

— Конечно, всем нельзя, — подтвердила Настя. — Вот возьми и отнеси сама. Ты рисовала, ты и отнесешь.

Катя так обрадовалась, что даже взяла Настю за руку:

— Ой, Настенька, милая!..

— Настя правильно придумала, — кивнув головой, серьезно сказала Лена: — пойдешь ты, Катя. Ты же у нас самая главная.

Катя смутилась. «Самая главная»! Если бы Лена только знала, о чем она думала вчера вечером и сегодня утром! Хороша «самая главная», у которой нет самого главного — выдержки и которая всегда что-нибудь важное забудет.

Но Катя ничего не сказала и молча положила билет в сумку. Другие два билета она отдала Настеньке.

К Людмиле Федоровне Катя пошла в тот же вечер, сразу же после того, как сделала уроки. Уж очень ей хотелось поскорей увидеть Людмилу Федоровну! Ведь Катя не видела ее с того самого дня, когда была у нее вместе с Аней. Тогда они огорчили больную учительницу. А вот теперь можно будет сказать ей, что все в классе в порядке, что Анну Сергеевну они очень полюбили… Словом, много накопилось такого, о чем Кате очень хотелось рассказать Людмиле Федоровне.

«А про двойку? — вспомнила Катя. — Про двойку лучше не говорить. Ведь со вчерашнего дня ее как будто и нету. Как будто!.. А на самом деле двоечка-то небось стоит на том самом месте, где ее поставили. Нет, надо все-таки сказать! Только начать не с двойки, а с пятерки. Это легче. И потом вот еще о чем надо посоветоваться с Людмилой Федоровной — гожусь я в председатели или не гожусь. С кем же еще поговорить, как не с ней! Только бы ее летчика дома не было, а то при нем и язык не повернется…»

— Нy, Катерина, не робей! — сказала она себе отцовским голосом и одним духом поднялась по лестнице.

Дверь открыла сама Людмила Федоровна.

— А, Катюша! — сказала она громко, как до болезни. — Ты одна? Раздевайся, раздевайся. Давай шубку, я повешу. Знаешь, кто у меня сейчас? Моя школьная учительница.

— Учительница? Ваша? — удивилась Катя. — Наверно, она очень старенькая?

— Нет, она совсем не старая, но, конечно, постарше меня. Ну, идем в комнату.

Людмила Федоровна открыла дверь, и Катя от неожиданности так и ахнула.

За столом, покрытым белой скатертью, сидела Анна Сергеевна. Чайные чашки были отодвинуты в сторону, а перед Анной Сергеевной лежала какая-то книга.

— Здравствуй, Катя, — сказала Анна Сергеевна первая. — Что, не ожидала меня здесь встретить?

— Нет… то есть да… — ответила невпопад Катя.

— Ну ничего, не смущайся, — с улыбкой сказала Людмила Федоровна. — Садись. Налить тебе чашечку чая?

— Нет, спасибо, — ответила Катя, чувствуя, что краснеет все больше.

— Тогда возьми яблоко и печенье.

Людмила Федоровна придвинула поближе маленькую вазочку с домашним печеньем и высокую синюю вазу с яблоками. Но Катя сидела не шевелясь.

Анна Сергеевна, чуть улыбнувшись, опустила глаза и сделала вид, что рассматривает в книге рисунки.

— Ну как дела, Катюша? — спросила Людмила Федоровна. — Я слышала, что вы усердно готовитесь к сбору дружины?

— Да, готовимся, — чуть слышно ответила Катя, не поднимая головы. — Вот, пожалуйста, Людмила Федоровна, вам пригласительный билет. Мы все очень просим вас прийти к нам на сбор.

— Спасибо, Катюша. — Людмила Федоровна разогнула билет и стала читать вслух четко и медленно, точно книгу: — «Дорогая Людмила Федоровна! Приглашаем вас на сбор дружины. Сбор состоится 25 декабря 1950 года в 19.00 в актовом зале школы». В девятнадцать ноль-ноль, — переглянувшись с Анной Сергеевной, повторила с легкой улыбкой Людмила Федоровна. — Какая точность — совсем как на железной дороге. И нарисовано очень хорошо, и ни одной ошибки. Вы посмотрите, Анна Сергеевна.

Анна Сергеевна посмотрела и кивнула головой:

— Это твоя работа, Катя?

— Да, моя, — все так же тихо ответила Катя. — А вам, Анна Сергеевна, я не принесла билета. Я ведь не знала, что встречу вас здесь…

— Ну, я бы, пожалуй, могла прийти к вам на сбор и без билета, — улыбнулась Анна Сергеевна. — Авось меня как-нибудь пропустили бы, по знакомству.

— Конечно, пропустили бы, — тихонько ответила Катя и замолчала.

Учительницы еле заметно переглянулись. Катя поймала их взгляд и поняла: обе они чувствуют, как она смущена, и даже догадываются, что у нее есть какое-то дело, о котором она не решается заговорить.

— Ну а как дела у Клавы Киселевой и Тони Зайцевой? — спросила Людмила Федоровна, стараясь вызвать Катю на разговор. — Я слышала, что вы их подтянули и даже к приему в пионеры подготовили?

Катя кивнула головой:

— Да, подготовили.

Она все еще не могла решиться сказать Людмиле Федоровне то, о чем собиралась сказать ей, когда шла сюда.

Вообще говорить сейчас было очень трудно. Выкладывать при Анне Сергеевне все школьные новости было ни к чему. Анна Сергеевна и так все это хорошо знала. Да и Людмила Федоровна, видно, обо многом уже слышала от Анны Сергеевны.

А посоветоваться с обеими учительницами о самом важном, о том, что Катю так волновало, было еще труднее. Надо было рассказать про историю с двойкой так, чтобы Анна Сергеевна не подумала, что Катя на нее жалуется.

И все-таки, как это ни трудно было, Катя сделала над собой усилие и наконец решилась.

— Людмила Федоровна, — начала она и почувствовала, как сильно бьется у нее сердце, — наверно, Анна Сергеевна рассказала вам про то, что со мной случилось?

Людмила Федоровна как-то нерешительно покачала головой.

— Нет? — спросила Катя. — Ну так я сама расскажу. Хорошо, Анна Сергеевна? — И, переведя дыхание, Катя продолжала: — Один раз… это было в прошлую субботу… я забыла выучить урок. По «Неживой природе», то есть по естествознанию. Про дела других девочек я помнила, а про свои как-то совсем забыла. Анна Сергеевна меня вызвала, а я даже не знала, что задано. Ну, и тут…

Катя горько усмехнулась.

— Я понимаю, — прервала ее Людмила Федоровна. — А дальше?

— Анна Сергеевна позволила мне ответить еще раз за всю четверть и поставила мне пятерку… А в тот раз двойку…

— Ну, что было, то прошло, — сказала Анна Сергеевна. — После этой неприятной истории Катя все прекрасно выучила и вполне заслужила свою пятерку.

— Значит, все теперь в порядке? — спросила Людмила Федоровна. — Что же ты, Катюша, волнуешься?

— Потому что… не все в порядке, — ответила Катя, перебирая бахрому скатерти. — Помните, Людмила Федоровна, вы говорили мне, что на уроках я часто задумываюсь и обо всем забываю… Это правда. Отчего я получила двойку? Оттого, что думала о наших пионерских делах и не слышала, что объясняет Анна Сергеевна. А потом, когда я за собственные дела взялась, про пионерские забыла… Вот я теперь все думаю, что не надо было меня выбирать председателем совета отряда. — Катя взглянула на Анну Сергеевну, которая очень внимательно ее слушала.

Анна Сергеевна тихонько поднялась с места и начала медленно ходить по комнате. Ни она, ни Людмила Федоровна не перебивали Катю.

— Вот я и боюсь, — продолжала Катя, — что я плохой пример своему отряду подаю. Я даже хотела пойти к Надежде Ивановне — спросить совета. Да ее в школе не было…

Катя опустила голову. Щеки и уши у нее горели.

Анна Сергеевна посмотрела на Людмилу Федоровну, как бы молча предлагая ей говорить первой.

Людмила Федоровна ласково взяла Катину руку в свою и сказала:

— Не думаю, Катюша, чтобы ты была права. Но я тебя понимаю. Когда я была совсем молодой учительницей — в первый же год моей работы в школе, — мне иногда казалось, что я не имею права учить ребят… Помните, Анна Сергеевна, как я прибежала однажды к вам домой сама не своя? Я прямо в ужасе была от того, что натворила. Помните?

Анна Сергеевна улыбнулась:

— Это тогда, когда вы задали классу неосторожный вопрос?

— Да-да! — подхватила Людмила Федоровна. — Понимаешь, Катюша? Захотелось мне поближе познакомиться со своими первоклассниками. Принесла я в класс две книжки и спрашиваю: «Что вы больше любите слушать — сказки или рассказы?» Тут сразу же поднялся невероятный шум. Одни кричат: «Сказки!» Другие: «Рассказы!» Ну, думаю, надо выдержать характер. И говорю твердо: «Послушайте сначала рассказ, а потом сказку». А ребята опять подняли крик. Одни требуют: «Читайте сначала сказку». А другие: «Нет, сначала рассказ». Я даже рассердилась. «Сейчас же прекратите шум! А не то совсем ничего не буду читать». На минуту стало тише. Тут мне надо бы сразу начать чтение, а я, по неопытности, возьми и спроси: «Что вы больше хотите — рассказ «Филипок» или «Косточку»? Только я это сказала, как в классе опять началось что-то невообразимое. Одни требуют «Филипка», другие — «Косточку», а нашелся и такой, что не захотел ни того, ни другого. «Это, — кричит, — старая книжка! Эту я знаю, мне мама купила. Читайте новую!» Я стою и не знаю, что мне делать. Вдруг открывается дверь, и входит завуч. «Что тут происходит? — спрашивает. — В соседнем классе невозможно заниматься». А мне даже и ответить неловко…

— Да ведь это же были первоклассники, они всегда шумят, — осторожно сказала Катя.

Людмила Федоровна засмеялась:

— Ну нет, у хорошей учительницы и первоклассники сидят тихо. И вот, Катюша, в тот день мне казалось, что было бы гораздо лучше для моих маленьких учеников, если бы вместо меня к ним пришел опытный учитель. Я так и сказала Анне Сергеевне. И знаешь, что она мне ответила? Вы, Анна Сергеевна, может быть, этого не помните, а я, кажется, на всю жизнь запомнила ваши слова. — И, обратившись снова к Кате, Людмила Федоровна сказала: — Вот что объяснила мне тогда Анна Сергеевна: «Никогда не надо перекладывать свое дело на тех, кто умеет его делать лучше тебя. Надо стараться самой делать лучше. Все могут ошибаться — даже старые и опытные работники. Не бойся ошибок, только учись их исправлять». И знаете, Анна Сергеевна, как мне помогла эта ваша наука?

То, что Людмила Федоровна обращалась попеременно то к Анне Сергеевне, своей прежней учительнице, то к ней, своей ученице, было приятно Кате, и от этого правдивого, откровенного разговора ей казалось, что она сама становится старше и серьезнее.

Когда Людмила Федоровна кончила, Анна Сергеевна еще раз прошлась по комнате и вдруг спросила, остановившись прямо перед Катей и глядя на нее сквозь очки усталыми и как будто чуть-чуть улыбающимися глазами:

— Ну, как же ты решила, Катя? Пойдешь завтра к Надежде Ивановне отказываться или нет?

— Нет, — почти шепотом ответила Катя. — Я еще попробую… Главное, себя надо хорошенько в руки взять.

— Конечно, это главное и есть, — сказала Анна Сергеевна.

Катя поднялась с места:

— Ну, я пойду. Так не забудьте, пожалуйста, Анна Сергеевна и Людмила Федоровна: послезавтра — ровно в семь.

— Ровно в семь, — повторила Людмила Федоровна. — В девятнадцать ноль-ноль.

Сбегая вниз по ступенькам, Катя думала о своих учительницах:

«Какие они разные и все-таки похожие чем-то… А только чем? Чем?»

Конечно, ни характером, ни наружностью учительницы не были похожи друг на друга. Рядом с Людмилой Федоровной Анна Сергеевна казалась еще старше, серьезнее, строже. А все-таки они и в самом деле были чем-то похожи друг на друга.

Катя взглянула на большие круглые часы, висевшие на углу, и пошла еще быстрее. Сегодня папа обещал прийти с работы пораньше, пока дети не спят, и Кате захотелось поскорее обо всем рассказать и ему, и маме, и всем.

«Вот удивительно! — думала Катя. — Анна Сергеевна учила Людмилу Федоровну! Интересно, строгая была тогда Анна Сергеевна? Боялась ее Людмила Федоровна? Нет, наверно, не очень — ведь Анна Сергеевна тогда молодая была. А молодых всегда меньше боятся, они не бывают очень строгими… Подумать только, как давно Анна Сергеевна учит!..»

Катя подошла к своей школе. Школа вся светилась, словно была сделана из стекла. На освещенном снегу, под окнами, длинными полосами ложились тени оконных рам.

Катя всей грудью вдохнула острый морозный воздух и побежала домой.

Прощай, старый год!

Все Катины тревоги отошли, казалось, куда-то очень далеко.

Сбор дружины остался позади. Это был очень большой и важный день в Катиной жизни. Впервые привела она свой отряд на такой большой сбор, первый раз выступила перед целой дружиной, да еще от имени всех четвертых классов. Когда, взволнованная, она поднялась на трибуну и рассказала, что ее отряд собрал для детского дома больше ста книг и что в классе стали крепче дружить и лучше учиться, — по рядам пробежал одобрительный шепот, и Катя почувствовала, что сделано за это полугодие не так уж мало.

Правда, сначала Кате ничего не было видно за высокой трибуной. Да и ее, наверно, никто не увидел. В зале засмеялись. Катя смутилась и замолчала. Но тут, к счастью, Надежда Ивановна принесла откуда-то скамеечку, Катя сразу увидела весь зал и даже заговорила громче. Никто в зале уже больше не смеялся. Когда Катя кончила, ей долго хлопали.

Но самая торжественная минута была та, когда Людмила Федоровна, по предложению Надежды Ивановны, повязала новенькие красные галстуки новым пионеркам — Клаве и Тоне.

И вот вторая четверть кончилась. А с ней вместе подошел к концу и старый год.

Еще с осени было условлено, что на этот раз Катя и Миша будут встречать Новый год вместе со старшими. Мама обещала, а уж если мама пообещает — значит, так и будет.

До сих пор Новый год наступал для Кати и Миши как-то незаметно — пока они спали. Нынче они в первый раз сами услышат, как пробьют двенадцать раз часы Спасской башни и загудит веселым шумом Красная площадь.

Неизвестно почему, Катя даже немножко волновалась, думая об этом.

Правда, особенно торжественной встречи нынче решили не устраивать, так как Сергею Михайловичу послезавтра — второго января — надо было делать большой доклад о работе экспедиции, и завтра он собирался весь день готовиться к этому своему докладу. Но все-таки новогодние хлопоты начались уже с самого утра.

В этот день ударил сильный мороз. Наружные стекла окон покрылись белой серебристой тканью, словно расшитой тонкими узорами — травами и пальмовыми ветками.

Придя из школы, Катя еще в передней почувствовала запах смолы и хвои. На полу были кое-где рассыпаны елочные иголки.

— Уже купили? — обрадовалась Катя. — А где она?

— Вон там! В углу! — закричал Миша. — Смотри, какая большая!

Катя бросилась в комнату. Елка стояла между окном и диваном, темно-зеленая, густая и пахучая. Кате показалось, что елка принесла с собой в городскую квартиру и лесной свежий воздух, и даже какую-то особенную, морозную тишину зимнего леса.

— Ну что, хорошую елку вам папа достал? — спросила бабушка, входя в комнату.

— Очень! Просто замечательную! — сказала Катя. — А знаешь, бабусенька, какая у меня новость?

— Опять новость? — испугалась бабушка.

— Нет, ты не бойся, хорошая новость. Мы завтра вместе с Анной Сергеевной и Олей едем в Орехово-Зуево! В детский дом. Мама уже позволила. Я ее встретила по дороге.

— Мороз на дворе… — осторожно начала бабушка.

Катя с опаской поглядела на нее.

— Да мы же поедем в таком поезде, где топят! — с жаром стала доказывать она на всякий случай. — Анна Сергеевна сказала, что это поезд не пригородный, он идет далеко, даже дальше Орехова-Зуева, а в таких поездах очень хорошо топят.

И чтобы бабушка, чего доброго, не придумала еще чего-нибудь страшного, вроде простуды или крушения поезда, Катя достала из сумки табель.

— Вот посмотри, бабушка, нам уже выдали. За вторую четверть.

— И нам тоже выдали! — сказал Миша. — Знаешь, Катя, сколько у меня отметок? Семь!

— Сколько — это еще не важно, — ответила Катя. — Пусть хоть двадцать. Важно — какие.

— Одни пятерки! — с гордостью сообщил Миша. — Только по пропущенным урокам четверка.

Катя и бабушка засмеялись.

— Молодец! — сказала Катя.

— А у тебя, Катюша? — спросила бабушка.

— И у меня тоже все пятерки. Даже по естествознанию. Уж этого я никак не ожидала.

— А я ожидал, — уверенно сказал Миша.

Бабушка ласково потрепала Мишу по голове, а заодно провела рукой по Катиным растрепавшимся волосам.

— Ну иди, Катюша, отнеси табель на место. Потом папе и маме покажешь.

Катя пошла к себе и выдвинула ящик стола, чтобы спрятать табель. И вдруг ей на глаза попался тот самый листок, на котором она однажды записала свои обязательства: «Буду — не буду».

Катя вынула листок и стала его читать. Было очень интересно и даже как-то приятно проверить сегодня, перед самым Новым годом, что сделано в старом году.

«Не буду дразнить Мишу», — прочитала Катя и сама удивилась, зачем надо было это писать. Как-то само собой вышло, что она уже довольно давно перестала поддразнивать младшего брата. И для этого ей даже не понадобилось особых стараний. Во-первых, теперь у Кати было гораздо меньше свободного времени, а во-вторых, и Мишук за эти полгода сильно переменился — перестал засовывать за шкаф ее школьную сумку, вырывать у нее из тетрадок листы, чтоб рисовать на них корабли и танки, брать без спросу ее карандаши, точилки, кисточки для рисования, ножницы для рукоделья.

Наверно, это все просто-напросто оттого, что они оба — и Катя и Миша — за последнее время выросли.

Но, в общем, как бы там ни было, а первое обязательство выполнено. Катя взяла карандаш и поставила против первой строки галочку.

А второе? «Буду помогать дома но хозяйству». Ну, с этим обязательством дело, пожалуй, обстоит не так уж благополучно. Иногда Катя помогает, а иногда и забывает помогать. Но все-таки не было случая, чтобы она отказалась помыть посуду, вытереть пыль или пойти за хлебом, когда ей об этом напоминали. Как же это отметить? Катя на минутку задумалась и нерешительно вывела в конце второй строки галочку с минусом.

Ну а что дальше?

Катя быстро пробежала глазами и остальные обязательства. Да, почти во всем она сдержала слово. С бабушкой спорит редко — разве только когда бабушка ее слишком кутает. В школе стала гораздо внимательнее, на уроках почти совсем не разговаривает, задачи решает намного лучше. Вот уж и по арифметике у нее пятерка.

Но два обязательства так и остались невыполненными: «Буду рано вставать и делать по утрам зарядку» и «Будем искать Сережу, пока не найдем».

Зарядка! Как же это она, Катя, совсем-совсем забыла про эту несчастную зарядку? Ведь и Таня тоже ей об этом не раз говорила, а все забывается и забывается. Ну да ладно! Можно будет начать с Нового года — и уж тогда без единого пропуска.

А вот последнее обязательство — искать Сережу Решетникова — очень трудно выполнить. Кате даже странно показалось, как это ей в голову пришло написать такое невыполнимое обязательство. Ну как найдешь этого мальчика, если о нем ничего, ну вот ровно ничего неизвестно — жив ли он, а если жив, то где его искать? В городе, в деревне? В Сибири? На Кавказе? В Казахстане? Может быть, давным-давно его кто-нибудь чужой нашел и усыновил, и Сережа теперь не знает даже, какая у него раньше была фамилия?

Катя взяла карандаш и приписала под последней строчкой:

«Очень жалко, но это невозможно».

Потом она положила листок на место и тут заметила еще один листочек, где ее же рукой, но другими чернилами было написано:

«Узнать, как разыскивают пропавших детей, и начать всем отрядом искать Сережу Решетникова».

На этот раз Катя уже ничего не стала отмечать ни значками, ни словами, а просто положила листок на место и побежала к елке.

Елка была даже лучше, чем показалась Кате сначала: такая густая, темная, колючая, пахучая…

Катя молча стояла перед ней. Она трогала упругие колкие ветви, гладила шелковистые шишечки.

— Вот бы их позолотить! — сказал Миша.

— Не надо, — ответила Катя. — Так они еще лучше. Ведь это настоящие!

— А когда же мы будем украшать? — спросил Миша. — Уже скоро вечер, а она еще неубранная.

Катя вздохнула:

— Без Тани нельзя. Ох, скорее бы она шла!

И точно подслушав их разговор, в комнату вошла Таня.

Катя и Миша были так заняты елкой, что даже не услышали ее звонка.

— Ну, товарищи, — сказала Таня, — за дело!

Недолго думая она вскочила на стул и достала со шкафа большую картонку, перевязанную крест-накрест бечевкой.

— Давай мне! Давай мне! — закричали наперебой Катя и Миша.

— Держите оба, — сказала Таня, — только осторожней.

И она плавно опустила им на руки большую и очень легкую картонку.

И вот крышка снята. В открытой картонке засверкало хрупкое елочное богатство — пушистые нити золотой и серебряной мишуры, длинные цепи бус, большие радужные шары, похожие на мыльные пузыри.

— Катя, смотри — птичка! — в восторге закричал Миша. — А хвост-то, хвост! Погляди — так и дрожит.

— Да, замечательная, — согласилась Катя, хотя видела эту птичку уже много раз.

Но Таня не давала им времени любоваться шарами, птичками, рыбками. Она уже стояла на лесенке возле елки и командовала оттуда, точно с мостика корабля:

— Подавайте мне бусы. Держите нитку за оба конца, чтобы не путалась. Катя, прикрепи нижнюю петельку вон к той ветке направо. Миша, подай вон тот шарик.

— Шарик-фонарик, — сказал Миша и, бережно взяв за тоненькую проволочную петельку, понес Тане большой серебристый шар с разноцветными впадинками на боках.

И вдруг раздался легкий звон. Блестящие осколки шара искрами разлетелись по полу, а в руках у Миши осталась только проволочная петелька.

— Разбился! — в ужасе закричал Миша. — Только это не я, он сам!

— «Сам»! — с горечью сказала Катя. — Разве можно держать за петельку? Надо держать снизу, вот так!

Она взяла другой шар, золотой, и, подняв руку, протянула его Тане. Но шар скользнул вниз по ее поднятой ладони и рассыпался вдребезги так же, как и Мишин серебряный.

Катя и Миша только молча переглянулись. А Таня спрыгнула с лесенки и сказала с досадой:

— Эх вы, помощники! Самые лучшие шары разбили.

Катя прикусила губу, а у Миши на глаза навернулись слезы. Тане стало жалко их.

— Ну ничего, случается…

— Это потому, что мы очень спешили, — сказал Миша.

— Ну, давайте не торопясь. Мишук, развешивай внизу золоченые орехи, флажки и бумажные цепи. Они не бьются. А ты, Катя, подавай мне стеклянные игрушки двумя пальцами — вот так, но только не жми.

Мало-помалу елка становилась все пышнее, ярче, богаче. Она так и поблескивала, играла, перемигивалась с электрической лампой всеми своими стеклянными звездами, бусинами, золотыми нитями.

— А все-таки тех шаров не хватает, — грустно проговорила Катя. — Мы их всегда вешали по обе стороны звезды.

— Да и звезда у нас для этой елки слишком маленькая, — сказал Миша, задрав голову. — Сюда нужно во какую!

— Ничего, — сказала Таня, — и так очень хорошо. Вот посмотрим, что скажет папа.

Таня унесла стремянку на кухню, а Катя и Миша уселись рядом на диван и принялись молча оглядывать елку.

— Знаешь, Катя, — сказал Миша, — вон ту белочку надо перевесить поглубже. Чтобы она как живая сидела на ветке.

— Уж не трогай лучше, — сказала Катя. — А то еще что-нибудь разобьется.

Как раз в эту минуту замок в передней щелкнул, и оттуда послышались голоса.

— Наши! — закричал Миша и опрометью кинулся навстречу папе и маме.

— Осторожно, — сказал папа, — разобьешь. У нас тут такие сокровища!

И он поднял высоко над головой плоскую картонную коробку.

Мама вместе с Таней и бабушкой унесли на кухню целую гору каких-то свертков и пакетов. А папа, прихватив с собой покупку, пошел вместе с Катей и Мишей посмотреть елку.

— Ну как? — с тревогой спросила Катя.

— Ну как? — переспросил Миша.

— Великолепно! — сказал папа. — А будет еще лучше. Посмотрите-ка, что я принес.

И он вынул из коробки четыре больших стеклянных шара: два золотых и два серебряных.

— Молодец, папа! — всплеснув руками, крикнула Катя. — А мама еще говорит, что ты недогадливый. Ты догадливей всех на свете!

— Да ведь я знал, что у нас только два таких шара.

— Ни одного, — со вздохом сказал Миша. — Оба разбились. Сами.

Папа засмеялся:

— Ну, ничего. Давай-ка я повешу их вокруг звезды. Только погодите, сначала надо новую звезду укрепить.

— Какую — новую? Разве есть новая? — в один голос спросили Миша и Катя.

— А то как же? А ну-ка, Михаил, достань из коробки и подай се.

Миша, затаив дыхание и прикусив кончик языка, достал из коробки большущую пятиконечную звезду, сверкающую алыми и серебряными гранями.

Папа, наклонившись, взял у Миши из рук звезду и, встав на стул, ловко надел ее на самую верхнюю веточку, прямую и тонкую, как свеча.

— Вот здорово! — разом ахнули Катя и Миша, а заодно и подоспевшая в эту минуту Таня.

— В самом деле, здорово! — сказал папа. — Ну, елка уже наряжена, а вот мы — еще нет. Живо одеваться! А я бриться пошел.

Когда Катя в красном шерстяном платье и с белыми бантами в косах вернулась к елке, бабушка уже поставила на стол самое большое блюдо со своим знаменитым новогодним пирогом и теперь проверяла, есть ли перед каждым прибором бокал и бумажная розовая салфеточка. Бабушка была в своем парадном темно-синем платье с высоким воротником, а под самым подбородком у нее красовалась брошка, которая ужасно нравилась Кате — эмалевая ласточка с рубиновым глазком. Когда бабушка поворачивалась, глазок у ласточки так и поблескивал. Эту ласточку бабушка обещала подарить Кате в день окончания школы.

Катя посмотрела на часы. Было и поздно и рано — одиннадцать часов. Обычно в это время Катя уже спала, а сегодня надо было ждать еще целый час, пока наступит Новый год. Шестьдесят минут… Минутная стрелка двигалась так медленно, что, казалось, никогда-никогда ей не обойти этот небольшой белый круг.

Катя отвернулась и посмотрела в окно. В доме напротив уже зажгли елку. А вон еще елочка, маленькая-маленькая. Эта, видно, стоит на столе.

Катя опять поглядела на часы. Стрелка за это время едва перескочила через две черточки.

— Бабушка, у нас, кажется, часы испортились. Стрелка почти не движется.

Бабушка засмеялась:

— Займись чем-нибудь, Катенька. Стрелки пойдут быстрее.

Но Катя сейчас ничем не могла заняться.

— Мишка, ты уже готов? — крикнула она и пошла искать брата.

Миша ползал по полу между своей кроватью и столом и что-то искал.

— Ты что тут делаешь? — спросила Катя.

— У меня пуговица от курточки оторвалась.

— Давай пришью.

Катя пришила пуговицу, и за это время совершенно незаметно прошло целых десять минут. Часы и в самом деле пошли быстрее.

В передней позвонили. Катя и Миша побежали встречать. Это был единственный новогодний гость Снегиревых — Петр Иванович Воркутов, тот маленький смуглый человек с бритой головой и седыми моржовыми усами, который седьмого ноября угощал их на Пушкинской площади конфетами «Золотая рыбка». На этот раз он принес другие конфеты, — у них было смешное название: «Ну-ка отними!» Петр Иванович вытер заиндевевшие усы платком, и они сразу стали черными.

— Дядя Петя, а я научился кувыркаться через голову не хуже, чем вы, — сказал Миша.

— Не может быть, — сказал дядя Петя серьезно.

— Пойдемте — покажу.

— Идем, идем.

Но показать свое искусство Мише не удалось.

— Петр Иванович, иди-ка сюда, — позвал папа.

Они оба прошли в соседнюю комнату, и там начался какой-то громкий разговор. Потом заговорил один папа. Катя и Миша слышали только отдельные слова: «напластование», «общее количество», «породы», «соли»…

— Ой, я боюсь, они долго будут разговаривать, — сказал Миша Кате. — У них какой-то очень научный разговор.

— Должно быть, папа свой отчет ему читает, — тихо проговорила Катя.

— А ты видела, какой у папы отчет? — с ужасом спросил Миша. — Во!

И он показал обеими руками.

Оба они с тревогой посмотрели на часы. Минутная стрелка, которая еще недавно еле ползла, теперь неслась на всех парах. Часы уже показывали без двадцати двенадцать.

— Надо маме сказать! — решительно предложила Катя. — Иначе все пропало!

Катя с Мишей побежали искать маму. Но мама уже сама шла им навстречу. Она была такая красивая, нарядная, как будто собиралась в театр.

— За стол, за стол, — сказала мама. — Прекратить ученые разговоры. Сергей, зажигай елку.

И все сразу переменилось. Большую лампу над столом погасили, а зато елка засветилась сверху донизу — от пола до потолка — десятками цветных огоньков. Красные, синие, зеленые, они мерцали в гуще ветвей, отражались в стеклах окон, в графинах и бокалах, в полированных дверцах буфета и в глазах у всех сидящих за столом. И казалось, что всю комнату заняла собой елка. Все смотрели на нее и говорили только о ней.

— Красавица! — сказал дядя Петя. — Ведь этакое простое дело — взяли обыкновенное дерево, навешали на него всяких побрякушек, а до чего хорошо!

Все на минуту примолкли. Большие мохнатые тени от колючих елочных лап шевелились на стенах, и в тишине слышно было только, как звучно отсчитывают время стенные часы.

— Включайте радио, — сказала мама.

Таня встала, воткнула вилку провода в штепсель, и комната сразу наполнилась веселым уличным шумом, шорохом колес по асфальту и протяжными гудками автомобилей.

— Красная площадь, — тихонько сказал Миша.

Но вот, как большое сердце, застучали часы Спасской башни.

Катя медленно оглядела сидящих за столом. Лица у всех были серьезные, торжественные. И казалось, что каждый думает о чем-то очень важном.

«Надо и мне задумать что-нибудь особенное, хорошее, — сказала себе Катя. — Учиться по-настоящему, не только ради пятерок, никого не огорчать, больше думать о других, чем о себе, и чтобы все, все были счастливы… И чтобы на земле не было войны, а был мир!»

А мерное постукиванье кремлевских часов уже сменилось гулкими, звонкими ударами. И часам Кремля вторили чуть надтреснутым, знакомым звоном старые стенные часы в доме у Снегиревых.

Когда и кремлевские и домашние часы пробили двенадцать раз, папа поднял свой бокал.

— С Новым годом! — сказал он.

— С Новым годом, с Новым годом! — подхватили все — и большие и маленькие.

Сразу зажглись все лампы в комнате, зазвенели ножи и вилки, и все за столом заговорили громко и весело.

— А я, между прочим, что-то видел под елкой, — сказал папа. — Ты не заметил, Мишук?

— Там ничего не было, — ответил Миша.

— А ты проверь, проверь. И ты, Катерина.

Миша опрометью кинулся к елке, а Катя смущенно пошла за ним. Оба наклонились к белой крестовине елки и увидели по обе стороны ее два пакета: один очень длинный, узкий, а другой — небольшой, но увесистый. Миша нырнул под елку и вытащил оба. На серой обертке было что-то написано цветным карандашом. Миша прочел и сказал:

— Это тебе, Катя, а это — мне.

И они наперебой принялись сдирать оберточную бумагу.

— Кажется, лыжи! — с восторгом сказал Миша, когда из бумаги высунулся темно-коричневый полированный, загнутый вверх носок.

— А у меня — коньки, — сказала Катя. — Ой, спасибо!

— Ужинать, ужинать, ребята! — напомнила мама. — Потом налюбуетесь.

Еще не кончился ужин, как неожиданно зазвонил телефон. Таня подбежала к письменному столу и взяла трубку.

— Лида? — спросила она. — Спасибо. И тебя тоже поздравляю… Скоро выйду. Жди меня в метро. У кассы…

Она с виноватым видом посмотрела на всех:

— Не знаю, что делать… Она будет ждать…

— Иди, иди, Танюша, — успокоила ее мама. — Повеселись там, потанцуй.

— Да ведь холодно, поздно, — вмешалась бабушка. — Ну куда она пойдет?

— Молодым никогда не холодно и никуда не поздно, — сказал Петр Иванович. — Я когда-то на студенческих вечеринках до утра под Новый год плясал. Идите, идите, девушка, я вам пальто подам.

И, подхватив Таню под руку, он потащил ее в переднюю.

— А мы что теперь будем делать? — спросил Миша.

— Спать, — коротко сказала бабушка.

Катя и Миша молча посмотрели на маму.

— Ну, пусть они еще десять минут потанцуют, — сказала она.

Папа завел патефон. Петр Иванович пошел танцевать с мамой, папа с Катей, а бабушка с Мишей. Но Миша сразу же наступил бабушке на мозоль, и она, охая, села на диван. Тем и кончился новогодний вечер.

Новый год начинается

И вот наступило утро первого января. Было еще совсем светло, и все в доме спали, когда Катя, стараясь никого не разбудить, на цыпочках вышла из комнаты и побежала по коридору мыться. Но Ирина Павловна все-таки услышала легкий скрип двери и осторожные шаги дочки.

— Это ты, Катюша? — негромко окликнула она.

— Я, мамочка, — шепотом ответила Катя. — Ты не беспокойся. Спи. Я все сама.

Но когда Катя оделась и причесалась, на скатерти уже дымился горячий кофейник, и мама, сидя у стола, приготовляла ей бутерброды в дорогу. Накормив Катю, она так закутала ее теплым шерстяным платком поверх мехового капора, что поцеловать дочку на прощанье ей удалось только в кончик задорного, чуть вздернутого носа.

— Веселись там, — говорила Ирина Павловна шепотом, осторожно снимая дверную цепочку и стараясь не скрипнуть дверью, — но смотри, будь умницей.

И мама, выйдя на лестницу, чуть не в десятый раз перечислила все, чего Катя не должна делать: не выходить на станциях, не сидеть на сквозняке, не отходить от Анны Сергеевны, не терять варежки и так далее, и так далее. И Катя в десятый раз дала «честное пионерское», что не простудится, не заблудится и ничего не потеряет.

На улице было мало народу. Видно, москвичи, встречавшие Новый год, еще не успели выспаться. Редкие прохожие торопливо шли по бульвару с поднятыми воротниками. Эти, видно, и не ложились вовсе и теперь торопились домой, чтобы подремать хоть часок.

Крепкий, плотный, схваченный морозом снег легонько поскрипывал у Кати под ногами. Кое-где поблескивали темные наледи, и Катя невольно вспомнила про свои новые коньки. Тяжелые, блестящие, немножко тупоносые, они лежат в углу комнаты на скамеечке, завернутые в голубую бумагу, и ждут, когда Катя обновит их. Завтра! Завтра же вместе с Таней они непременно пойдут на каток. Ну а сегодня?

Сегодня она поедет в поезде куда-то далеко, в новый, незнакомый город, увидит незнакомые улицы, незнакомые дома, новых людей… От этих мыслей Кате стало еще веселей, она даже слегка подпрыгнула от радости и бегом побежала к школе. Ей было жарко, и морозный ветерок приятно холодил щеки.

В вестибюле школы пахло елью и смолой, так же как и дома. Еще вчера огромная елка стояла здесь, в углу, а потом ее унесли в зал.

Катя увидела своих подруг, закутанных так же, как и она.

— Катенька, наконец-то! — обрадовалась Аня. — А я уже боялась, что ты не придешь.

— Ну вот еще! Я же сказала, что приду.

Аня Лебедева и другие девочки были сегодня похожи на кульки — их даже трудно было сразу узнать.

Оля Егорова, тоже в платке и валенках, держала в руках книжечку и что-то записывала.

— Снегирь прилетел! — весело закричала Ира Ладыгина. — Оля, запиши — нас уже семь! — И она добавила с улыбкой: — Оля всех нас записывает, чтобы мы не потерялись. Подумаешь — маленькие!

— А бывает, что большие хуже маленьких, — сказала Настя, обидевшись за старшую сестру. — Такую, как ты, Ирина, не мешало бы за руку вести всю дорогу.

— За меня не беспокойся, — отрезала Ира. — Я-то уж нигде не пропаду.

— Ну ладно, девочки, — остановила их Оля. — Не ссорьтесь.

Катя оглядывалась вокруг.

— А почему нас так мало? — спросила она. — И Анны Сергеевны еще нет… И Наташи. А Стеллу, наверно, не пустили?

— Ее никогда никуда не пускают, — сказала Лена.

Как раз в эту минуту входная дверь открылась, и вошли Анна Сергеевна, Стелла и еще какая-то незнакомая женщина в меховой, немного потертой шубе и в вязаном платке поверх низко надвинутой на лоб барашковой шапочки. Женщина крепко держала Стеллу за руку.

— Это Стеллина мама, — шепотом сказала Лена Ипполитова и толкнула Катю в бок. — Здравствуйте, Антонина Степановна!

— Здравствуй, Леночка! — ответила Стеллина мама. — Ты тоже едешь? Не боишься мороза?

— Нет, — сказала Лена. — Мама меня так закутала!..

Девочки между тем окружили Анну Сергеевну.

— С Новым годом, Анна Сергеевна! А мы на поезд не опоздаем?

— С Новым годом, с Новым годом! Не опоздаем, — ответила Анна Сергеевна, снимая очки и протирая их платочком. — Ну, сколько же вас собралось?

— Всего семь, — ответила Оля и поправилась: — Со Стеллой уже восемь… И я — девятая. А как же быть с остальными?

— Ну что ж, — сказала Анна Сергеевна, — поедем без них. Видно, остальных не пустили из-за мороза.

— Вот видишь, Стелла, — с укором проговорила ее мама. — Не пустили! А ты меня уверяла, что едут все. Идем-ка лучше домой!

— Ой, что ты, мамочка! Честное слово, со мной ничего не случится.

— Но ведь семнадцать градусов! — сказала Антонина Степановна. — А к вечеру будут все двадцать пять.

— В вагоне прекрасно топят, — успокоительно сказала Анна Сергеевна.

Стеллина мама с сомнением покачала головой:

— Не знаю, не знаю… По-моему, разумнее было бы вернуться. Ну да если тебе так уж хочется, Стелла, поедем, пожалуй.

Стелла испуганно посмотрела на мать.

— «Поедем», мамочка? — переспросила она негромко. — Разве ты тоже?..

— А что же делать? Не могу же я пустить тебя одну в такой мороз!

— Да ведь не одна же я поеду! — сердито и жалобно проговорила Стелла. — Ты посмотри, сколько нас! И Анна Сергеевна с нами, и Оля!..

— У Анны Сергеевны не двадцать пар глаз, а только одна. А Оля такая же девочка, как ты. За ней самой смотреть надо.

Стелла быстро обернулась и через плечо поглядела на Олю. Та отвела глаза и слегка покраснела.

— Что ты, мама! — Голос у Стеллы дрогнул, и на глазах показались слезы. — Ну как ты можешь так говорить! Оля — большая, она уже в восьмом классе! И потом, ведь ни одна мама, кроме тебя, не едет! Ну чего ты боишься?

— Хорошо, хорошо, погоди, — резко остановила ее Антонина Степановна. — Подумаешь, какое несчастье — мать хотела поехать с ней на елку!

Она отстранила Стеллу рукой и крупными шагами подошла к Анне Сергеевне.

— Вы меня простите, но у меня к вам большая просьба — последить за моей девочкой особенно внимательно.

Анна Сергеевна слегка нахмурилась:

— Хорошо, не тревожьтесь, я послежу. В дороге за каждой из них приходится смотреть особенно внимательно.

Стеллина мама немного смутилась:

— Да-да, я понимаю, конечно. Но дело в том, что Стелла подвержена ангинам…

— Хорошо, — коротко и сухо сказала Анна Сергеевна. — Будьте спокойны.

И, подозвав Олю, взяла у нее книжечку и принялась сама проверять, кто едет.

Катя почувствовала, что Анне Сергеевне почему-то не совсем приятен этот разговор, да и Оле как будто неловко. А уж девочки — так те просто боятся, как бы сердитая Стеллина мама и в самом деле не вздумала поехать с ними в детский дом.

«Ну а что было бы, если б это была не Стеллина, а моя мама?» — неожиданно мелькнуло у Кати в голове. И ей сразу представилось, как они с мамой вместе неторопливо идут по утреннему морозно поскрипывающему снегу (не за руку, понятно, как Антонина Степановна со Стеллой, а под руку — это совсем другое дело: за руку водят только маленьких). Входят вместе в школьный подъезд, и мама, как всегда, сразу же находит для себя работу: она поправляет на Ирке Ладыгиной большой шерстяной платок, застегивает под горлом у Лены Ипполитовой крючки, переплетает кому-то косу… Смеется, со всеми болтает, шутит…

Да, конечно, если бы на месте Стеллиной была бы ее, Катина, мама, все пошло бы совсем по-другому. И девочки были бы рады и Анна Сергеевна. А уж сама Катя была бы просто счастлива. Только мама ни за что не поехала бы, если другие матери не едут. Разве что в родительском комитете ей бы поручили или Анна Сергеевна очень попросила. А так, только чтобы проводить Катю, ни за что! Ой, что будет, если эта Антонина Степановна и взаправду поедет с ними? Ведь и сейчас уже она не отходит от своей Стеллочки ни на шаг. Бедная Стелла! Лена Ипполитова говорит правду: трудно ей, бедняжке, живется!..

Думая обо всем этом, Катя невольно повернулась и стала по очереди поглядывать то на Стеллу, то на ее суровую и чересчур заботливую маму.

«Ой, что это я? — спохватилась Катя. — Уставилась на них, как на диковинных зверей в зоопарке. Даже невежливо».

И, притворившись, что смотрит вовсе не на Стеллу с мамой, а на входную дверь, громко заговорила:

— Девочки, а где же Наташа? Неужели опоздает, и мы так и уедем без нее?

— Наташа с нами не поедет, — сказала Аня. — Она кашляет, и температура у нее тридцать семь и одна.

— Вот глупо! — сказала Ира Ладыгина. — Уж лучше было бы тридцать восемь и одна.

— Что это ты говоришь? — спросила Катя. — Почему тридцать восемь и одна лучше?

— Ну как ты не понимаешь? Не так было бы обидно. А то что же это за температура — тридцать семь и одна? Вовсе даже и не жар, а ты все-таки сиди дома.

— Да, правда, ужасно досадно, — сказала Катя. — Ну, мы вернемся и все ей расскажем.

Все вышли на улицу, и девочки построились парами. Аня, конечно, сразу же оказалась возле Кати, Настя пошла рядом с Леной Ипполитовой, Стелла — с Ниной Зеленовой, а Валя Ёлкина — с Ирой Ладыгиной. Несколько поодаль, оглядывая всю шеренгу, пошли Анна Сергеевна и Оля. Антонина Степановна шагала рядом с дочкой, но у входа в метро Стелла сказала:

— Мамочка, ну иди же, иди домой!

Голос у нее был робким и просительным. И Антонина Степановна, чуть поколебавшись, помахала всем рукой и отстала.

После ее ухода девочкам сразу стало как-то легче и свободнее. Все заговорили громче. Ира Ладыгина и Валя Ёлкина, схватившись за руки, обогнали Стеллу с Ниной и зашагали во второй паре вслед за Катей и Аней. Когда же раздвижная дверь вагона метро с мягким шумом закрылась за ними, они уселись все в ряд на кожаное сиденье, и у них началась такая веселая болтовня по всякому поводу и даже без повода, что вся компания чуть не проехала станцию «Курская».

В вагоне поезда

Поезд стоял у перрона. Увидя стайку школьниц, проводница приветливо крикнула им с площадки одного из вагонов:

— А ну-ка, дочки, заходите!

Она была одета в черную шинель с медными пуговицами, из кармана у нее торчал желтый флажок.

— С Новым годом вас! — приветливо сказала она, сойдя на платформу.

— С Новым годом! — ответили девочки хором и одна за другой быстро вскарабкались по крутым, узеньким ступенькам.

Вагон и в самом деле оказался такой, какие бывают в поездах дальнего следования — со спущенными верхними полками, со столиками возле окон и занавесками. Сквозь двойные стекла виднелся другой поезд, но не паровой, а электрический — с широкими окнами и целой сетью проводов над крышами.

В вагоне было как-то по-домашнему тепло. Анна Сергеевна велела девочкам раздеться, а шубки, платки и шапки повесить над скамейками возле окон.

Вокруг было совсем свободно. Все скамейки оказались пустыми. Видно, в это раннее новогоднее утро мало нашлось охотников путешествовать.

Настя пристроилась у столика, и сейчас же на нем оказалась вышитая салфетка, а у Насти в руках — вязанье и крючок.

Катя села у окна с другой стороны, напротив Насти. Рядом с Катей примостилась Аня Лебедева.

Стелле Анна Сергеевна велела сесть подальше от окна и от дверей. Все девочки невольно переглянулись. А у Стеллы на лице появилось такое же, немножко обиженное, выражение, какое было у нее в школе перед самым отъездом.

— Эх, жалко, что совсем нет пассажиров! — сказала Ира Ладыгина. — Мы одни, и больше никого…

Но в эту самую минуту с площадки донеслись голоса, смех, и в вагон ввалилась целая ватага лыжников — парней и девушек, одетых в одинаковые теплые, мохнатые куртки и брюки. Лыжники расставили по стенкам вагона свои лыжи и палки и принялись рассаживаться, занимая все свободные места. Вагон сразу заполнился до того, что одному из лыжников даже не хватило места.

— Товарищи, — сказал он, оглядываясь вокруг. — А ведь мы, кажется, попали в детский вагон!

— Вот еще, «детский»! — обиделась Валя Ёлкина. — Они, наверно, думают, что мы первоклассницы.

— Да нет, какой же это детский вагон, — отозвался басом один из лыжников, сидевший на краешке скамьи у дверей. — Разве не видишь, что здесь старушки едут? А впрочем, садись ко мне на колени, сойдешь за ребеночка.

Со всех сторон так и посыпались шутки:

— Папаша, смотри, как бы сынок тебя не раздавил! Ребеночек крупный. Верных семьдесят два килограмма.

— Папаша, дай ребенку покурить, а то он заплачет.

— Дал бы, да вагон для некурящих.

Уже промелькнули мимо широкие окна стоявшей на соседнем пути электрички, и в вагоне стало светлее. А поезд, который должен был увезти из Москвы девочек с их учительницей и лыжников, казалось, и не думает двинуться в путь. И вдруг, совсем неожиданно, мимо окна медленно и плавно пошли назад отцепленные вагоны, низкие крыши, высокие трубы, кирпичные стены, дощатые заборы… Под вагоном с гулким рокотом уже начали свою работу колеса. Поезд ускорял ход, и все быстрее бежали в обратную сторону телеграфные столбы. Протянутые между ними провода были похожи на линеечки в школьной тетрадке. Расстояние между линеечками делалось то уже, то шире, линеечки то будто выпрямлялись, то становились волнистыми. Поезд шел все быстрее и быстрее.

Кто-то из лыжников затянул песню «Где ж вы, где ж вы, очи карие?», и в вагоне стало еще веселее.

А где-то далеко впереди гудел паровоз, и по этому доносившемуся издалека гудку чувствовалось, что впереди еще много, много вагонов.

Девочки то смотрели в окна, то снова оглядывались на веселых пассажиров. Даже Анна Сергеевна с интересом посматривала на этих здоровых, жизнерадостных парней и девушек и чуть заметно улыбалась. Может быть, ей вспомнились собственные студенческие годы…

Но особенно понравилась эта веселая, громкоголосая компания Ире Ладыгиной. Каждая шутка вызывала у нее настоящий восторг. Она даже подпрыгивала и хлопала в ладоши.

Из разговоров молодых людей нетрудно было догадаться, что они едут на лыжную вылазку в какое-то очень хорошее место, где есть и холмы и крутые обрывы.

— Вот бы и нам на вылазку! — с завистью сказала Ира, на всякий случай краешком глаза поглядывая, не слушает ли ее Анна Сергеевна. — А то собирались, собирались — и на тебе: собрались в детский дом. Это почти все равно что в школу.

— Ну и не ездила бы, если тебе неинтересно, — сказала Настя Егорова. — Никто тебя силком не тянул.

— Да я же не говорю, что неинтересно, а только на лыжной вылазке, конечно, веселее.

Ира отвернулась и прижалась лбом к стеклу.

А за окнами простирались снежные поля, мелькали дощатые высокие платформы дачных поселков. Но поезд, не обращая на них внимания, несся мимо, мимо, и опять за окнами вырастали то снежные насыпи, то белые березки с черными ветками, то молодые сосенки с топкими, словно покрасневшими от мороза и ветра стволами. Казалось, эти березки и сосенки только что выбежали к рельсам, чтобы посмотреть на проходящий мимо поезд.

Но вот поезд замедлил ход, лыжники, как по команде, вскочили и двинулись к дверям. И тут, неожиданно для всех, Ира Ладыгина накинула на плечи шубку и юркнула вслед за лыжниками на площадку вагона.

— Ира! — крикнула Анна Сергеевна. — Ладыгина! Ты куда ж это?

— Я сейчас, Анна Сергеевна! — донесся из-за дверей Ирин голос. — Только посмотрю, какая это станция…

Анна Сергеевна сразу поднялась, но Оля уже успела набросить на себя платок и кинулась вслед за Ирой. В эту минуту вагон дернуло, и поезд тронулся. Девочки кинулись к окнам. Вдоль станции, чернея на снегу, тянулась длинная вереница пассажиров.

Дверь с шумом открылась, и Оля вбежала обратно в вагон. Но Иры с ней не было.

— Где же она? — спросила Анна Сергеевна, и девочки увидели, как изменилась в лице их учительница.

— На площадке ее нет, — проговорила Оля, глядя на Анну Сергеевну круглыми от испуга глазами.

Все так и обмерли. Учительница нахмурилась.

— Вот что, — сказала она решительно. — Сидите спокойно на местах. Может быть, она в другом вагоне.

— А что, если она осталась на станции? — спросила Оля.

— Тогда придется заявить начальнику поезда, — ответила Анна Сергеевна каким-то не своим, глуховатым голосом и, кое-как накинув пальто, вышла из вагона.

Девочки остались одни с Олей.

— Неужели Ира и вправду сошла на станции? — спросила Катя, как будто Оля знала больше, чем она.

Оля только пожала плечами и вздохнула:

— Кто ее знает! Могла и сойти. От Ирки всего можно ждать…

— Нет, вряд ли она сошла, — рассудительно сказала Настя. — Если бы Ира вздумала сойти, она бы и платок надела и варежки взяла. А ведь она только на себя шубку набросила. Даже не в рукава надела, а так — на плечи накинула.

— Это, пожалуй, верно, — сказала Оля.

Все задумались.

— Ой, девочки, — грустно проговорила Аня, — я боюсь, что Ира все-таки осталась на станции…

— Да зачем же ей было оставаться? — спросила Валя.

— Конечно, незачем, — сказала Аня, — а просто из шалости. Спрыгнула на платформу, а поезд в это время и тронулся… Что-то она теперь будет делать? Билета у нее при себе нет, все билеты у Анны Сергеевны…

— Подумаешь, беда какая… — заметила Стелла. — Что она, маленькая? Имя и фамилию свою знает, адрес — тоже. Я это в три года уже назубок знала. Вернется домой — и все тут.

— Да ведь и денег-то у нее нет! — сказала Катя вспыхнув. — Как же она без денег доедет?

— Очень просто, — все так же спокойно и невозмутимо продолжала Стелла. — Может пойти к начальнику станции. Рассказать все…

— Да, «рассказать»! — оборвала ее Катя. — А если она уже плачет и даже слова не может выговорить? Что тогда?

— Тогда уж не знаю. — И Стелла отвернулась к окну.

А Валя вздохнула.

— Лыжники, наверно, давно ушли, — сказала она. — И осталась наша Ирка на станции одна. Одна-одинешенька… Сидит там, как дура, под часами и ревет.

Все испуганно посмотрели друг на друга и на Олю.

— Ну, отчаиваться еще рано, — сказала Оля, стараясь говорить спокойно. — Не пропадет.

Но Олины слова никого не успокоили. Легко сказать — «не пропадет», когда она уже пропала! Впрочем, видно, у самой Оли на душе не было спокойно. Она так и покачивалась из стороны в сторону, приложив руки к щекам, а Кате с Настей — тем и вовсе не сиделось на месте. Они то вскакивали, то садились снова.

Сначала все еще ждали, что дверь вот-вот откроется и в вагон как ни в чем не бывало войдет Ира… Но с каждой минутой эта надежда таяла, и теперь девочки поглядывали на плотно закрытую вагонную дверь, ожидая возвращения Анны Сергеевны. Какие-то вести она принесет?

— Ох, как ее долго нет! — вздохнула Валя. — Как ты думаешь, Олечка, почему?

— Наверно, к этому самому… ну, к начальнику поезда пошла, — ответила Оля, все еще качаясь на скамейке и держась за щеки, словно у нее болели зубы. Она в это время думала о том, что будет, если придется вернуться в Москву без Иры. Как сказать об этом Ириным родителям? Надежде Ивановне? Вере Александровне?

— А что же может сделать начальник? — спросила молчавшая до сих пор Нина Зеленова. — Ведь он в поезде, а Ирка наша на станции сидит.

— Может телеграмму дать. Или на ту станцию, где Ира осталась, позвонить, — ответила Оля, с трудом произнося слова.

— Да она, может быть, совсем и не там осталась, — сказала Валя и всхлипнула. — Мы же видели всех, кто вылез на той станции. Ирки там не было. Вдруг она пропадет совсем, — что мы тогда делать будем?

Девочки с ужасом посмотрели на Валю.

— Как это — «совсем пропадет»? — сказала Лена. — Не может она совсем пропасть. Помните, девочки, Анна Сергеевна говорила нам, что в Москве есть такой отдел… при милиции, — там разыскивают пропавших детей.

— Да, да, — подхватила Настя, — мы еще хотели разыскать того мальчика, про которого нам Катя рассказывала, — сына героя… Сережу Решетникова, что ли?

Всем стало еще грустнее. Каких-нибудь несколько минут назад Ира, веселая, бойкая Ира, сидела тут вместе со всеми, и вдруг она исчезла, и теперь надо думать о том, как бы разыскать ее через милицию…

Катя в сотый раз вскочила с места.

— Нет, девочки! — решительно заявила она, поглядев на приунывших подруг. — Мы ее найдем! Обязательно найдем! Сережа Решетников — это совсем другое дело. Он пропал уже давно, тогда еще война была. Тогда, может быть, разбомбило дом, где он жил. Или мало ли что… — Катя перевела дух и продолжала: — А Ира останется цела. Разве что страху натерпится или насморк схватит. А так — ничего особенного с ней не случится. Не может же она потеряться в дороге, как зонтик или рукавичка!

Катя говорила уверенно, стараясь успокоить не только подруг, но и себя самое, и все же тревога за Иру, помимо ее воли, все больше и больше росла в ней. Что-то сейчас делает эта глупая Ирка? Конечно, ей уже не до смеха и шалостей.

И Кате представилась маленькая, занесенная снегом дачная платформа. Под навесом на каком-то бочонке или ящике сидит Ира. Ветер взметает снежную крупу, посвистывает в щелях дощатого навеса. Ире холодно, страшно. Она кое-как натянула на свою рыженькую головку воротник шубки, засунула в рукава озябшие руки. А ее пушистый платок и шерстяные пестрые варежки едут без нее в теплом вагоне.

Катя взглянула на Ирин серенький мягкий платок, висящий у окна вагона. У платка тоже был какой-то грустный, осиротевший вид. А вот и корзиночка с едой, которую дала Ире на дорогу ее мама. Завтрак остался, а Иры нет. И едет себе завтрак все дальше и дальше…

У Кати к горлу подступил комок. На глаза навернулись слезы. Аня это заметила и, не сдерживаясь уже больше, закрыла лицо руками и заплакала. Глядя на Аню, залилась слезами и Валя.

— Знаете, девочки, — сказала Настя, тоже вытирая глаза ладонью, — уж лучше бы нам совсем не ехать на елку, а сойти на следующей станции и поехать обратно в Москву.

— Да, конечно, — согласилась Лена Ипполитова. — Мы же все равно не сможем веселиться.

И правда, девочкам было совсем не до веселья. Даже странно было вспомнить, что еще совсем недавно, в этом самом вагоне, все они были такие веселые и беззаботные.

А поезд, как нарочно, мчался теперь на всех парах. И чем дальше уходил он от той маленькой станции, где пропала Ира, тем больше становилась тревога. Вагон покачивало, и все в нем звенело — вентиляторы под потолком, матовые стеклянные шары ламп, оконные стекла и чья-то кружка на столе. То и дело по вагону быстро проходили продавцы в белых фартуках с плетеными корзинами, с голубыми сундучками и предлагали певуче, как ни в чем не бывало:

— Пирожки с вареньем! Кто желает?

— Сливочное мороженое в вафельных стаканчиках! Кто желает мороженого? Пожалуйста!

В другое время девочки, конечно, пожелали бы и пирожков с вареньем и мороженого, которое они с удовольствием съели бы вместе с вафельными стаканчиками. Но теперь им было совсем не до мороженого и даже не до завтраков, уложенных в чемоданчики и сумки. Вся радость поездки была испорчена, отравлена вконец! Катя даже невольно стала сердиться на Иру: ведь так было бы хорошо, если бы не она!

Наконец Анна Сергеевна вернулась — серьезная и озабоченная. Она даже как будто немного похудела за это время.

— Ну что, что?.. — бросились к ней девочки.

— Пока ее нет, — тихо сказала Анна Сергеевна. — Я заявила начальнику поезда. Будут искать. — И, не садясь, добавила коротко: — Скоро приедем. Соберите вещи.

Все молча начали собираться. Тихо, не говоря ни слова, разобрали платки и пальтишки и так же тихо помогли друг дружке одеться, закутаться, завязать узлы платков и шарфов. Под конец Оля сняла с крючка Ирин платок и, вздохнув, сложила его вместе с Ириными варежками. И вдруг вагонная дверь раздвинулась, и вошла проводница.

— Вот. Получайте, — сказала она, широко улыбаясь.

Из-за ее плеча, посмеиваясь, выглянула Ира Ладыгина. Все так и вскрикнули от неожиданности. Девочки бросились к Ире, стали обнимать, тормошить ее и наперебой расспрашивать, где она была и кто ее нашел.

— Мы тебя так жалели, так жалели! — говорила Аня. — Даже плакали! Думали, что ты со ступенек свалилась или на той станции осталась и замерзла там на платформе…

Но вид у Иры был совсем не такой, чтобы нужно было о ней плакать. Лицо у нее разрумянилось, и она не только не выглядела замерзшей, но видно было, что ей жарко, весело и она очень довольна собой.

— Да ну, рассказывай же скорей, где ты пропадала! — крикнула Оля.

Ира засмеялась.

— А я вовсе и не пропадала, — сказала она лукаво и поглядела на девочек. — Я просто пряталась.

Оля даже руками всплеснула:

— Пряталась? Зачем? От кого?

— Как это — от кого? От всех вас… — так же задорно ответила Ира. Она поглядела на серьезные лица вокруг и догадалась, что никому, кроме нее самой, эта затея не кажется забавной. — Я думала, вы меня будете искать и скоро найдете… — сказала она растерянно. — Я же была совсем рядом, в соседнем вагоне.

— В соседнем вагоне? И ты не видела, что Анна Сергеевна тебя ищет? — спросила Оля.

— Видела, — ответила Ира, — оттого и пряталась.

Все переглянулись.

— Я думала, всем будет очень смешно…

Тут на Иру так и посыпался град упреков. Особенно сердились на нее Аня и Валя — наверно, за то, что они столько из-за нее плакали. Обе они принялись так стыдить и упрекать ее, что Анна Сергеевна даже остановила их:

— Ну ладно, хватит. Ладыгина и сама уже, наверно, понимает, какую глупую шутку она затеяла. В другой раз мы ее с собой никуда не возьмем. А пока не будем с ней разговаривать.

Ира засопела, и глаза у нее наполнились слезами.

— Простите, Анна Сергеевна, — пробормотала она. — Я больше не буду!

Но Анна Сергеевна молчала. Оля молча протянула Ире ее вещи, а Валя все-таки не выдержала и спросила сердито:

— Где же ты там пряталась, глупая девчонка? (Она хотела сказать: «дура ты этакая», но при Анне Сергеевне не решилась.) Под лавкой, что ли?

— Нет, — ответила Ира и всхлипнула. — Там один дяденька большую шубу повесил у окошка, а сам заснул… Я и спряталась под эту шубу… то есть под эту доху… на меху.

— «Доху на меху», — передразнила ее Настя. — Постыдилась бы хоть рассказывать. Бессовестная!

А проводница подошла с веником — подметать пол — и, посмотрев на Иру, сказала:

— И какие еще есть озорницы несознательные! Вот погоди, — и она погрозила Ире веником, — доберусь я до тебя!

Девочки, конечно, поняли, что это не всерьез, но Ира на всякий случай отошла от строгой хозяйки вагона подальше.

Всю остальную дорогу никто с Ирой не разговаривал.

Она молча, с трудом глотая, съела свои бутерброды и, ни на кого не глядя, стала одеваться. Платок завязала так, что одна из ее коротеньких рыжих косичек вылезла наружу, но никто этого даже как будто и не заметил.

В вагон опять вошла проводница.

— Орехово! — деловитым, кондукторским голосом объявила она, а потом добавила шутливо: — Приехали с орехами. Будьте здоровы. А тебе, озорница, — обернулась она к Ире, — досталось бы от меня на орехи, кабы я была твоя учительница.

Анна Сергеевна слегка улыбнулась, и все построились друг за другом в проходе.

Ира хотела было протиснуться вперед, но Анна Сергеевна взяла ее крепко-накрепко за руку, как маленькую.

— Пойдешь со мной, — сказала она.

Ира густо покраснела, но руку не выдернула.

Замедляя ход, поезд подходил к станции.

Приехали!

Хоть и казалось, что в этом новогоднем поезде совсем немного пассажиров, но как только он остановился, из вагонов высыпало столько народу, что платформа сразу почернела.

Анна Сергеевна со своими ученицами тоже вышла из вагона.

— Погодите, девочки, — сказала она, — пускай сначала толпа схлынет. А то вас затолкают. И потом, я думаю, что нас кто-нибудь встречает, а в этой суматохе мы никого не найдем, да и нас не найдут.

И в самом деле, толпа скоро поредела, и тут девочки увидели длинную платформу, покрытую снегом, и одноэтажное вокзальное здание. Над платформой была укреплена большая стеклянная рама с отчетливой, видной издалека надписью: «Орехово».

Под часами, возле зала ожидания, стояла какая-то большая девочка в синем лыжном костюме, в ушастой мальчишечьей шапке и в мохнатых рукавицах. Девочка внимательно оглядывалась по сторонам, должно быть, кого-то поджидая.

— Ну, вот это — Машенька Дмитриева, — сказала Анна Сергеевна. — Пришла нас встречать.

В ту же самую секунду девочка заметила московских гостей и, махнув пушистой рукавицей, бросилась к ним.

— А я смотрю-смотрю, все проходят, а вас нет, — сказала она весело, поздоровавшись с Анной Сергеевной и по очереди пожимая всем девочкам руки своей крепкой, горячей рукой. — Идемте скорей, а то замерзнете. Сегодня мороз — просто жуть! Еще хорошо, что ветра нет.

— Ты одна? — спросила Анна Сергеевна.

— Нет, с Бульбой, то есть с Тарасовым Аликом, — поправилась Маша. — Он на площади дожидается. С санями. Есть у вас с собой какие-нибудь вещи?

— Да нет, какие там вещи, — сказала Анна Сергеевна. — Мы же к вам всего на денек.

— Всего на один день? Как жалко! Ну, идемте.

И Маша быстро зашагала к выходу, то и дело оборачиваясь через плечо. Девочки невольно прибавили шагу, чтобы не отставать от нее. Позади всех шла Анна Сергеевна, крепко держа за руку Иру. Вид у Иры был понурый и несчастный. Она никак не могла попасть в ногу с Анной Сергеевной и поэтому даже как будто слегка прихрамывала.

— Что, у этой девочки, наверно, нога болит? — негромко спросила Маша у Насти, которая шла в первой паре.

Настя переглянулась с Леной Ипполитовой и ответила, усмехнувшись:

— Да нет, ничего у нее не болит. Просто она у нас такая… особенная. Приходится водить ее за руку.

Маша с удивлением посмотрела на Настю, но расспрашивать не стала.

Тяжелая вокзальная дверь, поскрипывая, отворилась, и все вышли на площадь. Девочки невольно зажмурились — так ярко блестел на солнце свежий, еще недавно выпавший снег.

— А где этот ваш мальчик с саночками? — спросила Валя, оглядываясь по сторонам.

— Да вот же он!

В эту же минуту к широким ступеням вокзала лихо подкатили розвальни. Лошадью правил худенький мальчик в такой же шапке-ушанке, как у Маши, и в полушубке. Он на ходу соскочил с низких широких саней, устланных сеном и прикрытых толстыми байковыми одеялами.

— Тпру! Да стой же ты, — сказал он, прикручивая вожжи к передку. — Здравствуйте, тетя Аня!

— Здравствуй, Алик! Здравствуй, дружок! — Анна Сергеевна наклонилась к нему и поцеловала его. — Ну, как твои дела?

— Только по геометрии четыре, — ответил Алик, притаптывая снег большим валенком.

— Молодец. Это ты нас повезешь?

— Я.

— А не вывернешь?

— Что вы! Знаете, как наш конь меня слушается? Лучше, чем Семена Игнатьевича. Ну, устраивайтесь поудобнее. Маша, а ты как — с нами или на лыжах?

— На лыжах, — сказала Маша и вытащила откуда-то из-под байковых одеял длинные лыжи и палки с колесиками.

— Вот так саночки! — в восторге обежав розвальни кругом и усаживаясь на сено, сказала Валя Ёлкина. — Я думала — они какие-нибудь маленькие… ну, просто салазки. Без лошади. А это настоящие санищи! Скажи, Настя, ты когда-нибудь ездила на лошадях?

— Верхом не ездила, — сказала Настя, — а в санях и на телеге сколько раз. В колхозе.

— Ну а я только в такси каталась. Да еще на грузовике, когда на дачу ездили. А на лошади ни-когда!

— Я тоже не ездила, — тихо сказала Нина Зеленова.

— А у нас в лагере были две лошади, — сказала Катя: — Красавица и Тетка.

Все засмеялись.

— А вашу лошадку как зовут? — вежливо спросила Лена Ипполитова, внимательно, сквозь очки, оглядывая большую темно-гнедую лошадь, поседевшую от мороза.

— Грачик, — коротко ответил Алик. — Ну как, уселись?

Маша оглядела розвальни, кое-где подоткнула сено, прикрыла всем ноги одеялом.

— Удобно? — спросила она. — Можно трогать?

— Нет, мне неудобно, — сказала Стелла. — Кто-то сел мне на ногу.

— Кто?

— Не знаю. Кажется, Аня Лебедева.

— Вот и неправда! — обиделась Аня. — Это ты меня все время в бок толкаешь.

Алик обернулся. Видно было, что ему немножко смешно, но из вежливости он сдерживает улыбку.

— Перестаньте спорить, — тихонько сказала Оля. — Давайте я сяду между вами. Стелла, убери, пожалуйста, ноги.

— Да! Конечно, я всегда всем мешаю, — сказала Стелла, но все-таки поджала под себя ноги.

— Ну теперь наконец все в порядке? — спросила Анна Сергеевна. — Можно ехать?

— Анна Сергеевна, — робко сказала Ира, — а мне нельзя сесть вперед, поближе к лошади? Я ведь даже править немножко умею.

— Где же ты этому научилась? — недоверчиво спросила Настя.

— А в зоопарке. Я в прошлом году каждое воскресенье на пони каталась. И на осле иногда.

— Не выдумывай, пожалуйста! — сердито оборвала ее Стелла. — «Каждое воскресенье»! Скажет тоже…

— И ведь это тебе не пони, — рассудительно добавила Лена. — Это большая лошадь!

— Совершенно верно, — подтвердила Анна Сергеевна, чуть заметно улыбаясь, — большая лошадь. Ну, Алик, едем, а то мы никогда не доберемся до дому. А где же Маша?

— Она вперед побежала, — сказал Алик. — Боковыми улицами. Раньше нас дома будет — вот увидите. Она здорово бегает! Но-о, трогай! — Алик покрутил в воздухе вожжами.

Грачик дернул сани и пошел крупной рысью.

С жадным любопытством оглядывалась Катя по сторонам. Она сейчас чувствовала себя настоящей путешественницей — так интересно ей было ехать по новому, незнакомому городу. По сторонам мелькали старые дома — кирпичные и деревянные, и новые, бетонные, с широкими окнами. Вдоль тротуаров тянулись тополя, липы, белые от мороза, там и тут стояли деревянные скамейки со спинками. Улица то суживалась, то снова расширялась, и тогда она становилась светлой и просторной.

В этот день движение было не очень большое. Но все-таки иногда легковые и грузовые машины обгоняли Грачика. Должно быть, он привык к ним и не обращал на них внимания, только иной раз начинал чаще перебирать ушами.

— Все-таки немножко боится, — сказала Ира.

— Да нет, не боится, — ответил Алик. — Машинами его не удивишь. Он — городской конь. Вот только к автобусам еще не совсем привык. Их нам недавно Москва подарила.

— А это какая улица? — спросила Катя.

— Главная, Ленинская, — отрывисто сказал Алик и почмокал губами: — Нн-о, птичка!

Это очень понравилось девочкам. Они стали повторять наперебой:

— Птичка! Вот так птичка!

— А что же вы удивляетесь? — спросила Анна Сергеевна. — Конечно, птичка, если назвали Грачиком.

Будто услышав свое имя, Грачик слегка повернул голову, тряхнул гривой и побежал быстрее.

— Вот это наш горсовет, — объяснил Алик, показывая на темно-красное с белым здание.

— Немножко похож на наш Моссовет, — сказала Катя.

Алик кивнул головой:

— Это все говорят.

— И кинотеатр у вас такой же, как у нас на Арбате, — сказала Аня. — «Художественный». Я прочитала название.

Девочкам было занятно и весело замечать все, что в Орехове похоже на Москву, и так же интересно замечать все, что не похоже.

— У нас дома гораздо выше. И магазины больше.

— А витрины похожие. Вон Дед Мороз — совсем как у нас.

— И картина перед кино — точь-в-точь такая же, как в Москве.

— И машины такие же: «Победа», «Москвич».

— А вот троллейбусов нет…

— А что это за памятник мы проехали? Вон там — за углом? Какой-то человек со знаменем. Кому это?

— Петру Моисеенко, — сказал Алик, поглядывая на девочек через плечо. — Это он устроил первую стачку на морозовской фабрике. Место это так и называется — «Двор стачки». А вон там, напротив, — наш Дом пионеров.

Девочки оглянулись и увидели гипсовые фигуры пионера и пионерки, стоящие у подъезда одноэтажного особняка.

— Ну, теперь не пугайтесь, — сказал Алик, — я сверну в переулок, и мы так помчимся, что только держись!

— Осторожнее, Алик, — сказала Анна Сергеевна озабоченно.

— Не бойтесь, тетя Аня. Там никаких ухабов нет. А если даже и выверну, — прибавил он усмехаясь, — так в снегу мягко!

Он лукаво посмотрел на девочек и опять взмахнул вожжами. Девочки невольно ухватились друг за дружку, и все разом подпрыгнули на повороте. Теперь перед ними открылась неширокая улица с высокими сугробами. Деревянные дома с белыми пышными шапками на крышах казались какими-то особенно уютными. Поднимаясь над кирпичными трубами, вился штопором, совсем как на детских рисунках, легкий дымок. Из-за заборов деревья протягивали свои ветви, отяжелевшие от снега.

— Ой, как тут хорошо! — задумчиво сказала Нина Зеленова.

— И как тихо, — добавила Лена. — Совсем народу нет. Только вон там впереди какой-то лыжник бежит.

— Да это же Маша, — сказал Алик. — Она раза три дорогу срезала, вот и обогнала нас. Ну, ничего, теперь мы ей покажем!

Он прикрикнул на Грачика, и тот послушно побежал еще быстрее. Замелькали заборы, дома, и вот уже розвальни поравнялись с лыжницей, бегущей по дороге ровным, широким шагом.

— Подсадить, Машук? — крикнул Алик, слегка привстав с места.

— Езжай, езжай, гостей заморозишь! — ответила на бегу Маша.

И розвальни пронеслись мимо. Еще поворот, спуск с одной горки, подъем на другую — и опять длинная улица, вся белая от снега.

— Мне кажется, я могла бы ехать так целый год, — мечтательно проговорила Катя. — До того хорошо!..

— Приехали! — сказал Алик и, натянув вожжи, остановил Грачика.

Расчищенная дорожка вела между снежными сугробами к самому крыльцу двухэтажного бревенчатого дома. Не успела Анна Сергеевна позвонить, как дверь открылась. Должно быть, кто-то уже заметил гостей из окна. Навстречу приезжим так и пахнуло домашним теплом.

В гостях

— Здравствуйте, здравствуйте! — послышались отовсюду оживленные голоса. — Проходите сюда. Раздевайтесь. Небось замерзли?

После яркого зимнего дня и ослепительного снега в коридоре казалось темновато, и трудно было разобрать, кто это говорит.

Катя всмотрелась и увидела полную пожилую женщину в темно-красном вязаном жакете, а за ней много ребят — и девочек и мальчиков, сбежавшихся со всех сторон.

— Ну вот мы, Валентина Егоровна, и нагрянули к вам, — говорила Анна Сергеевна, пожимая руку женщине в вязаном жакете. — Девочки, познакомьтесь, это — директор детского дома, мама всех шестидесяти ребят.

Валентина Егоровна внимательно посмотрела на каждую из девочек:

— Ну, как доехали? Наш ямщичок, надеюсь, вас не вывернул? Обязательно хотел сам за вами поехать.

— Алик? — переспросила Анна Сергеевна. — Нет, он довез нас великолепно. Я и не знала, что он так хорошо умеет управляться с лошадью.

— О, мальчики у нас тут все такие лошадники, — сказала Валентина Егоровна. — Грачику от них прямо покоя нет. То его моют, то чистят, то прогуливают.

— Ох, я бы тоже его и кормила и прогуливала, если бы тут жила, — сказала Ира Ладыгина вполголоса.

— Да, тебе только доверь лошадь, — еще тише проговорила Настя. — Ты и лошадь куда-нибудь заведешь и сама пропадешь.

— Что вы там шушукаетесь, девочки? — спросила Анна Сергеевна. — Раздевайтесь скорее.

— Да-да, — подхватила Валентина Егоровна. — Раздевайтесь и заходите в комнаты. А вы, хозяйки, ведите гостей в столовую. Они, верно, проголодались в дороге.

Столовая была невысокая, но просторная комната в первом этаже. Несколько столиков было празднично накрыто белыми подкрахмаленными скатертями.

С мороза здесь казалось особенно тепло. Все вокруг выглядело как-то по-домашнему: и вышитые занавески на окнах и чайные чашки в буфете — красные, с белыми горошинами. В белой кафельной печке потрескивали и щелкали дрова. Катя заглянула в дырочки железной дверцы. Там все гудело, бушевало — дверца так и подскакивала.

Уже переодетая, в синем шерстяном платье с белым отложным воротничком, раскрасневшаяся с мороза, Маша Дмитриева серьезно и в то же время весело отдавала распоряжения:

— Люда, ставь тарелки! Шура, неси ложки и вилки! Тося, тащи миску с супом! Галя, давай сюда пирожки!..

Катя поняла, что Маша за старшую в этой большой семье. Ребята слушались ее с полуслова. Девочки несколько раз подбегали к ней и что-то спрашивали шепотом.

Маша отвечала деловито, чуть шевеля своими темными тоненькими бровями, и вела себя совсем как большая. И только по тому, как быстро, слегка подпрыгивая на бегу, носилась она по столовой и коридору, было заметно, что она ненамного старше своих подруг.

Сдвинув два столика и оправив на них скатерти, Маша усадила гостей и озабоченно проверила, есть ли у всех ножи, вилки и ложки.

В это время несколько пар ног дружно затопало по коридору. Дверь открылась, и на пороге показалось несколько девочек и мальчиков. Впереди всех стояла какая-то очень тоненькая и довольно высокая белокурая девочка с мягкими светлыми волосами, легкими, как пух одуванчика. Она держала за руку маленькую круглощекую девчурку лет семи, должно быть, первоклассницу. Девчурка была в сарафанчике и с большим розовым бантом на голове.

— Вы чего? — спросила Маша.

— Мы так… — сказала белокурая.

— Так, — басом повторила девочка с бантом.

— Ну, если «так», — сказала Маша улыбаясь, — подождите, пока мы пообедаем. Вы небось сыты, а мы еще не ели.

Вся компания разом повернулась и, точно ее ветром сдуло, исчезла в коридоре.

— Постойте! — закричала им вслед Маша. — Люда, пошли сюда Алика! Он еще тоже не обедал.

— Тарас! Тарас Бульба! — дружно закричали ребята в коридоре. — Обеда-ать иди!

— Кого это они зовут? — удивилась Валя Ёлкина.

— Алика.

— А почему же он Тарас Бульба?

— Потому что — Тарасов.

Алик не заставил себя ждать. Он вошел в комнату и, придержав дверь, пропустил в столовую одну за другой трех девочек. Первая из них осторожно несла большую миску с супом, а две другие — по блюду с пирожками.

— Ой, сколько пирожков! — обрадовалась Ира. — С чем это?

— Для тебя с перцем, — язвительно ответила Стелла. — Ты других не заслужила.

Ира бросила на Стеллу сердитый взгляд и скорчила такую гримасу, словно она и в самом деле отведала перца.

— С мясом, с рисом и с капустой, — приветливо ответила Ире одна из девочек, как будто она даже и не слышала, что сказала Стелла. — Вот эти длинненькие — с рисом, кругленькие — с капустой, остальные — с мясом.

— Ну, принимайтесь за дело, — сказала Маша. — Тося, разливай суп. Алик, что же ты стоишь? Садись. Вот для тебя место.

— У вас тесно, — застенчиво и даже как будто испуганно сказал Алик. — Я лучше вон там сяду, в уголку.

— Что же, тебе отдельно подавать?

— Я сам возьму.

Он подошел к столу, взял обеими руками тарелку супу, а потом вернулся и выбрал себе три пирожка разных сортов.

Пока Тося разливала по тарелкам суп, Валя Ёлкина успела разломить пополам и попробовать два пирожка.

— Ой, — сказала она, — как странно! У меня пирожки перепутались: вот длинненький, а вот круглый, и оба с рисом.

— А у меня все три с капустой, — негромко сказал Алик со своего места.

— Не может быть! — возмутилась девочка, которая принесла пирожки. — Покажи.

— Я их уже съел, — спокойно ответил Алик.

— Ну, значит, выдумываешь.

Валя смутилась и покраснела.

— Все равно, — сказала она, — и с рисом очень вкусно!

— Нет, ты теперь вот этот возьми, — посоветовала Маша. — Этот уж наверно с мясом.

Все с интересом повернулись к Вале. Валя надкусила пирожок и сказала виновато:

— Опять с рисом…

Тут всем стало очень весело. Девочки начали разламывать пирожки и наперебой объявлять во всеуслышание:

— У меня — с капустой!

— У меня — с мясом!

— У меня — тоже с капустой!

— Как интересно! — сказала Катя. — Будто загадки разгадываешь. Девочки, отгадайте, какой у меня?

Загадывая и отгадывая, девочки очистили все блюдо и уже нехотя ели второе.

Алик кончил обедать раньше всех. Он подошел к печке, помешал угли и принялся разбивать кочергой черную, еще совсем крепкую головню.

Никто не заметил, как рядом с ним очутилась Ира.

— Дай я помешаю! — сказала она тихонько и, взяв кочергу, изо всех сил ударила по головне.

Головня подскочила, как живая, и вывалилась из печки прямо на пол. В комнате едко запахло дымом. Но тут Алик быстро наклонился, схватил головню и швырнул ее обратно в печь.

Должно быть, он немного обжегся. Щеки у него сразу покраснели, и он невольно замахал пальцами.

Оля вскочила с места.

— И чего ты, Иринка, всюду суешься! — крикнула она с досадой. — Без тебя в печке не помешают! Еще не хватало пожар тут устроить! Смотри, из-за твоих фокусов Алик себе руку обжег.

— Пустяки, — сказал Алик. — У меня руки привычные — ни холода, ни жара не боятся.

— Вот видишь, ничего не случилось! — обрадовалась Ира. — Он сам говорит: «пустяки».

— Тебе все пустяки! — накинулась на нее Катя. — Всю поездку нам испортила, а теперь здесь представленье устраиваешь.

— Прямо стыдно за тебя! — сказала Стелла.

— Весь класс срамишь, — прибавила Настя.

И они тут же наперебой рассказали Маше, Алику и тем девочкам, которые угощали их обедом, что натворила Ира Ладыгина в поезде.

— Вот потому-то Анна Сергеевна и вела ее за ручку, как маленькую! — сказала Стелла.

Пока девочки рассказывали, Ира сидела, зажав уши. Но, должно быть, она все слышала, потому что после слов Стеллы вскочила и, топнув ногой, крикнула:

— Если так, я опять от вас убегу!

— Ты и дороги не знаешь, — сказала Стелла.

— Знаю! — буркнула Ира. — А не буду знать, спрошу.

— Думаешь, мы опять из-за тебя реветь будем? — рассердилась Аня. — Можешь хоть на край света бежать — не заплачем.

— Да хватит вам, — вмешалась Маша. — Что старое поминать? Пойдемте, я вам лучше наш дом покажу. Пошли?

Все поднялись с мест. Одна только Ира осталась сидеть за столом.

— А ты что? — спросила Катя оглядываясь. — Идем!

Но Ира будто и не слышала. Она перебирала пальцами край скатерти и даже не подняла головы.

— Да перестань ты дурить! — строго сказала Катя и, подойдя, потянула Иру за лямку передника. — Это не ты должна на нас обижаться, а мы на тебя. Слышишь?

Ира только передернула плечом и круто повернулась. Кате показалось, что она плачет.

— Ну вот, этого еще не хватало! — проговорила Настя. — Тоже нашла время реветь. Наелась пирожков и ревет. Брось, пожалуйста!

— Ладно, идем, девочки, — позвала подруг Стелла. — Хватит с ней нянчиться. Посидит, подумает — умнее станет.

И девочки вышли из комнаты, оставив Иру одну.

— Вот тут у нас групповая комната старших ребят, — сказала Маша, открывая дверь в угловую комнату с длинным, затянутым черной клеенкой столом посередине. — Здесь мы уроки готовим, читаем, рукодельничаем, а иногда и просто бездельничаем — болтаем, смеемся…

— А кто эти занавески вышивал? Очень хорошо, — сказала Настя.

— Ну — кто? Наши девочки.

— И ты?

— Нет, я плохо вышиваю. Я в столярной мастерской работать учусь — вместе с мальчиками. Я и дрова всегда вместе с ними пилю. Вон там — возле сарая.

Она подвела девочек к окну. Они увидели небольшой двор, тщательно разметенный посередине и заваленный по закраинам пухлым снегом. Около сарая под навесом стояли козлы, и два мальчика в ушанках и куртках дружно пилили толстенный березовый чурбан.

Один из мальчиков был Алик, другой — какой-то незнакомый, широкоплечий и, должно быть, очень сильный. Он пилил легко и свободно, как будто это ему ровно ничего не стоило.

— Почему они работают сегодня — в Новый год? — спросила Аня. — Разве у вас дрова кончились?

— Ну что ты! У нас дров напилено надолго, — ответила Маша. — Это так — для тренировки, мускулы развивают. И всегда они все вместе делают. Где Бульба, там и Решето, где Решето, там и Бульба…

— Какое еще «решето»? — удивилась Валя.

— Это просто прозвище такое. Мальчишки у нас ужасно любят давать друг другу прозвища. Учителя их от этого отучают-отучают, да никак отучить не могут… Ну, давайте я вам теперь покажу другие комнаты, мастерскую, пионерскую и лестницу на чердак. Там дымовая труба проходит, и от этого очень тепло. Сядешь на ступеньку с книжкой, и прямо уходить не хочется.

— Пойдемте, — сказала Оля. — Только надо бы все-таки позвать Иру. Что она там делает совсем одна?..

— Верно, — сказала Катя. — Уж слишком мы на нее напали. Да еще в праздник, в гостях… при чужих ребятах.

— Можно, я сбегаю за ней? — сразу предложила Валя.

— И я с Валей! — подхватила Аня. — Я помню, где у вас столовая.

И обе девочки побежали по коридору.

— Почему на этой двери написано: «Не входить»? — спросила Стелла. — Это только сейчас или всегда так?

— Нет, только сейчас. Вечером всех пустят.

И Маша хитро посмотрела на девочек. Стелла еще что-то хотела спросить, но в это время из столовой вернулись Аня и Валя.

Иры с ними не было.

— Ой, девочки! — крикнула Аня, прижимая к груди оба кулака и глядя на Олю круглыми от испуга глазами. — Ирки нет! Уехала.

— Как уехала?! Куда?

Все так и застыли на месте.

— Домой! В Москву! На поезде! — проговорила, запыхавшись, Валя.

— Да откуда ты знаешь, что уехала? — спросила Катя.

— Может быть, просто под столом сидит или за дверью прячется? — добавила Стелла. — От нее всего можно ожидать.

— Нет, уехала… Записку оставила!.. — сказала Аня дрожащим голосом.

— На столе нашли, — объяснила Валя, еле переводя дух, — там, где мы обедали. Вот она!

Оля схватила записку. На клочке бумаги было нацарапано:

Не беспокойтесь, я уехала в Москву. Денег у меня хватит — 1 рубль 58 коп. Скажите Анне Серг., что я никуда не спряталась, а просто уехала. А Катя пусть не говорит, что я всем поездку испортила. А Настя съела пирожков не меньше, чем я, даже больше. А Стелла — злючка и воображала. Маше, Алику и всем здешним ребятам пламенный привет, а вам нет!

Ира.

Все молча пробежали глазами записку и растерянно переглянулись.

— Вот беда! — тихо сказала Оля. — А что, Анна Сергеевна уже знает?

— Нет, мы Анну Сергеевну еще не видели, — ответила Валя.

Оля посмотрела на Машу с таким отчаянием, как будто случилось непоправимое несчастье.

— А когда ближайший поезд на Москву? — спросила Оля.

— Сейчас узнаю, — сказала Маша. — Только не волнуйся, Олечка. Билет стоит дороже. Ире не уехать на ее деньги. Я сейчас разыщу Валентину Егоровну, и она пошлет на станцию за Ирой наших ребят. Они живо…

— А вдруг Ира все-таки уже уехала? — сказала Аня. — Вдруг она села в товарный поезд или просто уехала без билета?

— Как это — без билета? — удивилась Стелла. — Без билета ездить нельзя.

— Нельзя, да можно! — сердито объяснила Настя. — И очень даже просто — зайцем.

— Нет-нет! — сказала Маша. — Она еще и до станции дойти не успела. Вот увидите! Сейчас мы за ней пошлем. Подождите меня вон там, в пионерской комнате. А я сейчас…

И, на бегу открыв девочкам дверь, Маша, а за ней и Оля стремглав бросились куда-то в глубину дома.

Кто кого нашел?

Первое, что увидели девочки в пионерской комнате, был большой книжный шкаф. Они сразу узнали свои книги за стеклянными дверцами.

Еще бы не узнать! Вот Стеллин Некрасов в красном переплете с серебряными буквами, вот Настины книги, Валины, а вот и Катин Гайдар — между двумя какими-то толстыми незнакомыми томами в переплетах.

В другое время Катя, конечно, сразу бы принялась перебирать и рассматривать все эти знакомые и незнакомые книги, но сейчас ей было не до того. Тревожные мысли одна за другой то и дело приходили ей в голову. Еще так недавно казалось, что все обошлось: Ирка нашлась, сидела вместе со всеми за столом и ела пирожки. Так нет! Надо же было ее донимать до тех пор, пока она опять не пропала! И теперь это гораздо страшнее. Скоро вечер, поднимается вьюга… «Ах, какие мы все глупые, неосторожные! Ведь вот Анна Сергеевна не рассказала же Валентине Егоровне, что у нас случилось в дороге, а мы взяли и все выболтали…»

От досады на себя Катя только кусала губы и накручивала на палец кончик косы так туго, что ей даже становилось больно. Она смотрела в окно на бегущие по земле снежные вихри и до того была занята своими невеселыми мыслями, что даже не заметила, как в пионерскую комнату вернулись Маша и Оля.

Все девочки так и бросились к ним:

— Ну что?.. Как?..

— Все в порядке, — ответила Маша.

— Нашлась? Как хорошо!..

— Да нет, не нашлась еще, — словно извиняясь, ответила Маша, — но непременно найдется. Двое из наших ребят отправились на станцию по Ленинской улице, а четверо побежали другой дорогой.

— А как Анна Сергеевна? — спросила Катя. — Знает уже?.. Волнуется?

— Ну конечно, волнуется, — ответила Оля. — Она сейчас звонит на вокзал по телефону. К дежурному по станции. Ох, эта Ирка! Всю железную дорогу переполошила.

И Оля опустилась на стул в таком изнеможении, словно сама только что сбегала на вокзал и обратно. Но, не посидев и пяти минут, она опять выскочила из комнаты.

А Маша подошла к книжному шкафу и, открыв дверцы, спросила так, будто ничего не случилось:

— Девочки, вы видели ваши книги? Мы некоторые из них переплели…

— Теперь они уже не наши, — ответила Аня и тяжело вздохнула.

Все с удивлением посмотрели на нее.

— Да нет, это я не потому, что они не наши, — сказала Аня, густо краснея. — Вот глупости! Я просто Ирку вспомнила.

— Ничего, девочки, все обойдется. Вот увидите! — сказала Маша. — А вот посмотрите, какие карманчики мы подклеили к вашим книгам.

И Маша стала показывать карманчики, подклеенные изнутри к обложкам и переплетам. В карманчиках хранились розовые и синие картонные карточки с номерками и названиями книг, как в настоящей библиотеке.

Но чем больше старалась Маша занять девочек, тем тяжелее становилось у Кати на душе. Даже тяжелее, чем тогда, в поезде. В тот раз никто не был виноват, кроме самой Ирки. А теперь все виноваты, и больше всех, конечно, она, Катя. Уж она-то должна была сообразить, что нельзя попрекать человека три часа подряд. Никто не выдержал бы — не то что Ира Ладыгина!..

Как будто подслушав ее мысли, Маша неожиданно сказала:

— Конечно, может быть, не надо было столько раз напоминать ей про эту историю в вагоне. Я это знаю по нашим ребятам — уж чего у нас тут только не бывало… Нас ведь много, и все мы разные. Вот вы заметили ту девочку, что заходила в столовую, когда мы обедали? Беленькую такую, кудрявую?

Катя сразу вспомнила худенькую девочку с легкими, как пух одуванчика, волосами. Она кивнула головой:

— Это та, которая привела с собой маленькую с розовым бантом?

— Ну да, да. Люда Князева. Вот вы не поверите: с ней просто сладу не было, когда она к нам только что поступила. То ревет, то прямо в драку лезет…

— Вот бы никогда не подумала, — сказала Настя. — Она на вид такая спокойная…

— Вот вам и спокойная! На всех обижалась… А ребята заметили и, конечно, давай ее дразнить. До того додразнили, что она чуть кусаться не начала. И вот как-то раз приходит к нам в группу Валентина Егоровна и говорит: «Я хочу, чтобы вы, старшие, помогли мне в одном важном деле. Надо, чтобы с завтрашнего дня ребята перестали дразнить Люду. Следите за собой и за другими. А того, кто хоть раз ее заденет, я безо всяких разговоров переведу в другой детский дом. Так и знайте». А Люду она позвала к себе, в свою комнату, усадила и объясняет: «Слушай, Люда, я решила прикрепить одну из старших девочек к младшей группе. Она будет помогать Клавдии Петровне, воспитательнице. Для этого нужен человек спокойный, терпеливый, ласковый. Я выбрала тебя!» Люда до того удивилась, что и ответить ничего не могла. Так и прикрепили ее к младшей группе…

— Ну и что? — спросила Катя.

— Очень хорошо вышло, — ответила Маша. — Малышам она сразу понравилась. Такая хорошенькая, беленькая, кудрявая — они это любят. А потом оказалось, что она и в самом деле терпеливая, спокойная, ласковая… Да-да, только наши ребята этого не знали, когда дразнили ее. А теперь видят, какая она… Подход нужен!

Все немножко помолчали.

— Да, это, конечно, правда — подход нужен, — задумчиво сказала Лена Ипполитова. — Но какой же может быть к Ире подход, если ее нету? Вдруг на этот раз ее так и не найдут?

— Ну что вы! — возмутилась Маша. — Знаете, какой народ наши ребята? У нас Клавдия Петровна летом часы потеряла. В лесу. Вечером. И то нашли. А уж вашу Иру небось полегче найти, чем маленькие ручные часики.

— Нет, вы ее не знаете! — с отчаянием прошептала Валя.

Маша хотела было сказать девочкам еще что-то успокоительное, но в это время входная дверь гулко хлопнула, из коридора донесся топот чьих-то ног, и веселый, торжествующий голос выкрикнул:

— Идут, идут!..

Катя, Маша и остальные девочки ринулись в переднюю и увидели Алика. Алик, улыбаясь, стряхивал веничком с валенок снег, а рядом стоял его широкоплечий товарищ, который раньше пилил с ним дрова. Он был в распахнутом пальто и в серой ушанке, сдвинутой на затылок. Должно быть, ему было очень жарко. Он снял ушанку и вытер платком свой широкий, крутой лоб.

— А Ира?.. Нашлась?

Девочки не успели задать этот вопрос. Ира сама неожиданно вынырнула из-за спины широкоплечего мальчика, вся красная, со сбившимся платком и с рыжей растрепанной челкой, засыпанной снегом. Снежинки на ее волосах и ресницах таяли и текли капельками по разгоревшимся щекам, как слезы. Но лицо у нее было радостное, почти счастливое, а глаза так и сияли.

— Ирка, где ты была? — крикнула Валя, которой удалось протиснуться первой сквозь толпу окружавших Иру ребят.

— Ой, девочки! — сказала Ира задыхаясь. — Вы же ничего-ничего не знаете! Сейчас я вам все расскажу!

Но в это время ребята расступились и пропустили вперед Анну Сергеевну и Валентину Егоровну.

— Ну вот — камень с души! — сказала Валентина Егоровна.

— Молодцы, мальчики! — добавила Анна Сергеевна. — Спасибо!

— А как же вы ее все-таки нашли? — не выдержав, спросила Катя. — Ведь в переулках, наверно, темно…

— «Нашли»! — задыхаясь от волненья, повторила Ира. — Вы лучше спросите, кого я нашла! Ой, девочки, вы с ума сойдете!.. Вот его!.. — И она схватила за рукав широкоплечего мальчика.

Мальчик засмеялся:

— Вот так «находка»! Ведь я-то никуда не удирал.

— А как тебя зовут? Как? Ну скажи — как?

— Ну, Сережа…

— А фамилия, фамилия?..

— Ну, Решетников.

Ира с торжеством повернулась к девочкам:

— Ага! Слышали? Сережа Решетников…

— Не может быть! — тихо сказала Катя.

А Валя Ёлкина всплеснула руками:

— Вот вам и Решето… А мы и не догадались!

— А может быть, это все-таки не тот Сережа Решетников? — осторожно спросила Катя. — Может, какой-нибудь другой?

— Нет, это он! — решительно ответила Ира. — Я его по дороге обо всем расспросила! У него папа танкист был… А папин товарищ — Андрей Артемов. Тот самый! Все-все подходит!

Сережа смущенно пожал плечами.

— Ну, подходит — и ладно, — сказал он. — Идем, Бульба, у нас еще дела много.

И, слегка наклонив голову, он нырнул в гущу ребят, толпившихся у двери.

— Анна Сергеевна, — сказала Катя, проводив Сережу глазами. — Если все это правда, надо завтра же написать Андрею Артемову, что Сережа нашелся. Вот-то он обрадуется!

— Да ведь товарищ Артемов у нас уже был, — сказала Маша. — Недавно. Сережа теперь с ним переписывается. Он может вам и адрес дать.

— В самом деле, это удивительная история, — сказала Анна Сергеевна. — Знаете, Валентина Егоровна, сколько у нас было разговоров про вашего Сережу? Но только я не знала, что это тот самый. И ведь я его здесь сто раз видела, а вот никогда мне и в голову не приходило спросить, как его фамилия. И на этот раз мы могли уехать, так и не узнав, кто он. Надо же было нашей Ирине потеряться, чтобы мы его нашли!

— Видите, значит, я недаром бегала! — крикнула Ира, бойко тряхнув косичками.

— Ладно, ладно, гордиться особенно нечем, Ладыгина, — сказала Анна Сергеевна. — Подумай, сколько ты всем хлопот и волнений доставила. И не только нам, но и друзьям нашим.

— Ну, мы на этот раз ее прощаем, — сказала Валентина Егоровна. — И вы, Анна Сергеевна, на нее не сердитесь. Она больше никогда не будет. Правда, востроглазая?

— Правда, — чуть слышно ответила Ира.

— Ну вот и хорошо. Иди, пригладь волосенки. Скоро елку зажигать будем.

Историки

Уже во всем доме зажегся свет. Откуда-то — из разных комнат, из коридоров, с лестницы — доносились голоса, смех, торопливые шаги, а в пионерской комнате, где опять собрались московские школьницы, было тихо. После всех тревог и волнений этого дня девочкам было даже приятно посидеть спокойно вокруг большого стола, покрытого красной скатертью.

Чтобы занять гостей и самой заняться приготовлениями к елке, Маша положила на стол большой, увесистый альбом в плотном коричневом переплете с золотой надписью, четко выведенной на первой странице: «Наш город прежде и теперь».

— Это альбом исторического кружка, — сказала Маша. — Все мы над этим альбомом повозились — Сережа, Алик, Юра Белов, Люда… ну и я немножко. А чтоб вам было интереснее рассматривать, я к вам кого-нибудь из наших историков пришлю.

И она убежала, как всегда слегка подпрыгивая.

— Девочки, посидите здесь, отдохните, — сказала Оля. — А я тоже пойду. Надо немножко Маше помочь.

И она ушла. Девочки остались одни.

Лена Ипполитова пододвинула к себе альбом, поправила очки и, низко наклонив голову, осторожно перевернула картонную голубоватую страницу. Рядом с ней устроилась Валя Ёлкина.

Стоя на коленках, Валя разглядывала картинки и фотографии, иногда даже щупая их пальцем.

— Смотрите, девочки! Это у них все наклеено. И как аккуратно! Ровненько…

— А ты не трогай руками, — сказала Катя. — Надписи тушью сделаны. Еще размажешь!

— Что ж это историки ихние не идут? — спросила Ира. — Без них тут ничего и не разберешь.

— Почему не разберешь? — усмехнулась Стелла. — Я прекрасно все разбираю. Да тут и написано: «Казармы для рабочих», «Нары в два ряда».

— И я разбираю, — негромко добавила Нина Зеленова. — Вот, например, извозчик по улице едет… Фонарь зажигают…

— Да разве это история? — удивилась Ира. — Извозчик, фонарь!

— А что ж, конечно, история, — задумчиво ответила Лена Ипполитова. — Это же давно было — значит, история.

— Да ведь тут не только извозчики и фонари, — вмешалась Катя. — Смотрите, вот мальчики на какой-то фабрике… Написано: «Передний мальчик, средний и задний». А что это значит?

— Покажите-ка!

Настя Егорова заглянула через Катино плечо:

— Станок-то это ткацкий, только, конечно, не такой, как теперь бывают. Моя бабушка на таком работала, когда молодая была. А вот что тут делают мальчики, средние-передние, я и сама не пойму. Ленка, поищи, не написано ли там чего.

Лена близоруко нагнулась к самому альбому.

В это время в комнату вошел щупленький паренек, тоже в очках, как и Лена, и очень серьезный.

— Историк! — шепотом сказала Аня.

«Историк» подошел к столу, быстрым взглядом окинул страницу, которую разглядывали девочки, и сразу стал объяснять очень громко и ни на кого не глядя:

— В царское время на фабрики брали ребят с самых малых лет. Вот мальчики у станка. Кто стоял впереди — тот назывался «передний». Кто позади — тот «задний». Ну, а средний, конечно, стоял посередине.

— Это понятно, — сказала Катя.

Мальчик посмотрел на нее сквозь стекла очков, немного смутился, но продолжал так же громко и серьезно:

— Работали они с утра до ночи, как и большие рабочие. Иногда даже засыпали у станка на полу. А чуть кто провинится — плеткой стегали.

Все испуганно поглядели на «историка»:

— Какой ужас! Откуда ты знаешь?

— Читал. Да и старые рабочие рассказывали. Ну что, посмотрели уже?

И мальчик откинул еще один лист альбома.

— А тут, — продолжал он, — рабочие пришли в контору к приказчику выпрашивать у него свою же получку.

— Зарплату? — спросила Настя.

— Ну да, — ответил «историк». — Но тогда говорили не «зарплата», а «получка». Только получать-то им мало приходилось. За все штрафовали…

В эту минуту дверь распахнулась настежь.

— Белов! Юрка! Ты куда подевался? — крикнул кто-то из коридора. — Без нас рояль передвинут… Бежим!

«Историк» живо вскочил с места, сказал девочкам скороговоркой: «Прочитайте сами. Тут все написано!» — и скрылся за дверью.

Лена послушно и добросовестно принялась вычитывать, за что какие штрафы полагались:

«Пострадал на работе — штраф. Сам виноват. Не зевай».

«Мимо окон хозяйского дома в шапке прошел — и за это штраф. Непочтение к хозяевам».

«На улицу с песней или гармоникой вышел — опять штраф».

— Ах, какая тяжелая жизнь была при царе! — сказала Валя. — Мой папа тоже при царе родился — он с пятнадцатого года. И как только он выжил!

— А как моя бабушка выжила? — спросила Настя. — Ведь она даже не при одном, а при целых трех царях жила. Ну, конечно, ей плохо было…

— Ясное дело, — согласилась Нина Зеленова. — Читай дальше, Леночка!

— Нет, постойте, девочки! — сказала Катя. — Вы знаете, мне до сих пор как-то не верится, что это тот самый Сережа Решетников…

Ира сразу вскочила с места:

— Да его же сам Артемов признал! Он ему даже фотоаппарат привез. И знаете — чей? Который от Сережиного папы остался… Это мне сам Алик рассказал. По дороге.

— Наверно, все фотографии в альбоме Сережа этим своим аппаратом снимал, — сказала Аня.

Валя Ёлкина кивнула головой:

— Уж наверно он! Замечательные снимки! Смотрите-ка: «Часть вторая. Наш город теперь». Видите, вот Ленинская улица, по которой мы ехали…

— А это горсовет! — узнала Катя.

— А вот это вокзал! — крикнула Ира. — Все прямо будто настоящее. Вот как здорово Сережа снимает! Знаете что, девочки? Давайте попросим его снять нас.

— Альбом смотрите? — вдруг раздался чей-то знакомый голос.

Девочки обернулись. В дверях стоял Сережа.

— Маша послала меня сюда вместо Юры Белова, а я немного задержался. Уж извините, пожалуйста. Что-то в проводке у нас не ладилось. Пришлось нам с Тарасовым немножко повозиться…

— А ты даже электричество чинить умеешь? — тихо спросила Валя.

— Ну, пробки заменить — дело нехитрое.

— А снимаешь ты как хорошо! — с восторгом сказала Ира. — Нам до того понравилось!..

— Правда? — спросил Сережа. — Ну так скажите это Юре Белову. Это все его работа. А я только недавно в фотокружок записался.

— Вон что!.. — немножко разочарованно протянула Аня. — А кто буквы в альбоме рисовал? Очень красивые буквы.

— Это Алик и Люда.

— Ну а переплет кто делал? — уже неуверенно спросила Ира. — Не ты? Нет?

— И переплет не я. Маша со своей бригадой. Я тут только фотографии наклеивал и рисунки.

— А рисовал кто? — спросила Катя. — Знаешь, мне один рисунок очень понравился. Мальчик возле водокачки с газетой в руке. Газетчик, что ли?

— Нет, это не газетчик, а мальчик с фабрики, — ответил Сережа. — Ему рабочие поручили сигнал к стачке подать. Как махнул он газетой, так и началось. Все станки стали… Да там на левой стороне все про это написано. Если будет у вас время, прочтите.

— Обязательно прочту, — сказала Катя. — А кто же все-таки нарисовал газетчика, то есть мальчика с газетой?

— Ну, это как раз я.

— А рассказ про него кто написал?

— Мы с Бульбой, то есть с Тарасовым.

— Вот вы какие! — сказала Аня. — И рисовать умеете и рассказы сочинять.

— Мы ничего тут не сочиняли. Все правда. История.

Тут дверь открылась, и в комнату вбежала Маша, а за ней несколько девочек.

— Скорей, скорей! — заговорили они все разом. — Идемте. Сейчас елку зажигать будут!

Елка

— Есть у вас тут Яхонтова Ляля? — спросил Дед Мороз.

— Есть, — ответил чей-то тоненький голосок из глубины зала.

— Ученица первого класса?

— Первого, Семен Игнатьевич!

Дед Мороз засмеялся, погладил свою ватную бороду и погрозил пальцем:

— Так вы говорите, что у вас есть Яхонтова Ляля? Отличница? Ну, значит, это ей.

Девочка в белом переднике с крылышками вспорхнула с места, пересекла большую комнату, освещенную только цветными огоньками елки, и остановилась перед роялем, в котором, как в темной воде, отражались серебристые шары и красные, зеленые, синие лампочки. Дед Мороз нагнулся и подал ей прямо в руки большую куклу в коробке. Девочка сразу же подняла крышку, сказала: «Ой, какая чудненькая!» — и побежала на место.

Малыши один за другим получали подарки.

Дед Мороз, должно быть, хорошо знал, кому из ребят что подходит. А скорее всего, это знала Валентина Егоровна. Вот она сидит у стены рядом с Анной Сергеевной, что-то шепчет ей и показывает кивком головы то на одного из ребят, то на другого.

Наконец очередь дошла до ребят постарше.

— Ученику четвертого класса Юре Белову! — снова объявил Дед Мороз и протянул Юре какую-то плоскую коробку.

— Можешь и сам письма писать и другим разносить, — сказал он.

Юра взял коробку обеими руками, поправил очки и пошел на свое место, как раз позади Кати. Там он сразу же принялся показывать подарок своему товарищу.

— Ого! — удивился тот. — Печать настоящая, чтобы штемпелевать. Конверты, открытки! Даже телеграммы, то есть бланки для телеграмм.

— И квитанции тоже есть, — сказал шепотом Юра. — Вот это здорово!

Катя оглянулась. Да, это и в самом деле был замечательный подарок!

Юра осторожно взял печать, подышал на нее и приложил сначала к подушечке с краской, а потом к листку маленького блокнота.

— Смотри, смотри! — сказал он товарищу.

На листке бумаги четко оттиснулся синий кружок со звездочкой посередине, а на ободке ясно отпечатались слова: «Пионерская почта».

Тем временем Дед Мороз продолжал вызывать ребят, а подарки вручала им Снегурочка — Люда Князева. Она была в белом полушубке и в белой шапочке.

— Ученику пятого класса! — провозгласил Дед Мороз, передавая Люде что-то похожее на толстую книжечку или на коробочку. — Отличнику Решетникову Сергею!

Люда подняла Сережин подарок высоко над головой, и в руке у нее блеснул круглым, выпуклым глазом электрический фонарик.

Немного смущенно, чуть вразвалку, Сережа подошел к Снегурочке. Он не торопился. Чувствовалось, что он нарочно идет так медленно, чтобы не быть похожим на младших ребят, которые бегом бежали за подарками. Он сказал «спасибо», взял фонарик и с тем же нарочито равнодушным видом пошел назад.

Катя обернулась и посмотрела на Сережу.

— Видишь, Бульба, лампочка тут не больше пяти ватт, а как ярко горит! Это все от рефлектора и выпуклого стекла, — вполголоса сказал Сережа, внимательно разглядывая фонарик. — А батарейки нет. Зато есть ручная динамка.

— Ручная динамка! — повторил Алик. — Вот это да-а!

— А у тебя что? — спросил Сережа. — Компас? Дай-ка посмотреть. Ничего себе, стоящий… Летом, в походе, пригодятся и компас и фонарик.

И Катя невольно позавидовала этим мальчикам, что они пойдут в настоящий поход, где понадобятся и компас и фонарик.

— А ну-ка, где наш баянист? — раздался вдруг голос Деда Мороза. — Тащи-ка сюда свой баян.

С места поднялся Алик. Он прошел между двумя рядами стульев и скрылся за дверью.

А тем временем Снегурочка уже раздала последние подарки. Кате и ее подругам достались бумажные кульки с мандаринами, конфетами и орехами.

Но не успели девочки развязать кульки, как из боковой двери в комнату уже протиснулся баян, а за ним показался и Алик.

Он сел на стул возле самой елки и принялся не спеша перебирать пальцами лады. Сначала он как будто только прилаживался, тихонько спрашивал о чем-то свой баян и, склонив голову набок, прислушивался, что тот ответит ему. Потом вдруг решился, откинулся назад, тряхнул светлым хохолком и громко заиграл что-то такое веселое, задорное, что всех так и подняло с мест.

Дед Мороз взял за руки Катю и Настю, Снегурочка протянула руки Ане и Вале, другие девочки — остальным Катиным подругам, и ребята закружились в хороводе. А в середине стояла, расставив мохнатые лапы, широкая и очень густая елка. Она так и поблескивала фольгой и серебристыми клочьями ватного снега.

Но вот музыка утихла. Катя едва успела передохнуть и пригладить растрепавшиеся волосы, как перед ней очутился Юра Белов.

— Ты председатель совета отряда Екатерина Снегирева? — спросил он.

— Я. А что?

— Распишись.

Юра протянул Кате карандаш и телеграмму с таким видом, будто он, по крайней мере, уже лет десять служил почтальоном.

— Пометь время получения, — сказал он.

Катя пометила, но не стала распечатывать телеграмму, а бросилась к девочкам и Оле. Оля распечатала, и все увидели настоящий телеграфный бланк, только очень маленький. На нем было написано карандашом:

«Новым годом товарищи москвичи желаем здоровья успехов просим выступить нашем концерте

Дед Мороз Снегурочка»

— Выступить? — с тревогой повторила Оля. — Пойдемте-ка, девочки, посоветуемся.

Девочки выбежали из комнаты и, окружив Олю, начали советоваться, кому выступать. Откуда-то появилась и Маша.

— Ну что, будете выступать? — спросила она. — Мы хотим вам целое отделение отвести. Первое будет ваше, а второе — наше.

— Ой, целое отделение! Это слишком много, — сказала Оля. — И почему первое? Лучше мы потом.

— Да нет, ведь вы — гости. И к тому же мы своих столько раз видали и слыхали, что нам уже надоело… Вы не стесняйтесь!

— Хорошо, мы подумаем, — сказала Оля.

— Ладно, думайте. Только скорей! — ответила Маша и ушла к своим ребятам.

— Олечка, — с жаром сказала Катя, — конечно, у нас хватит номеров на целое отделение. Ну вот, давайте считать: Нина Зеленова будет танцевать, Аня Лебедева сыграет, Стелла и Лена Ипполитова могут читать стихи… А мы с Настей можем спеть, если уж очень понадобится. Как ты думаешь, Настя?

— Ой, я, кажется, охрипла, девочки! — откашливаясь, сказала Настя. — Боюсь, что у меня ничего не выйдет. Вот послушайте сами.

И она сдавленным голосом с трудом пропела:

В саду ягода-малинка,

Калинка моя…

— В самом деле, никуда, — сказала Оля. — И где это ты простудилась, Настасья? А ты, Катя, можешь спеть? Одна?

— Нет, одна я никогда не пела. Ну да это ничего. И без нас с Настей обойдутся. Аня сыграет…

— А я с собой нот не взяла! — испуганно прошептала Аня.

— Но ты же иногда играешь и без нот.

— А сейчас я, кажется, все забыла.

— И я не могу танцевать! — решительно заявила Нина.

— И ты не можешь? Почему не можешь? — растерянно сказала Оля. — Девочки, да что же это будет? Тогда надо прямо сказать, что от выступления мы отказываемся. Только это ужасно неловко. Думали-думали и придумали, что ничего не умеем… — Она сердито посмотрела на Нину: — И что это с тобой приключилось? Ты же в балетном кружке учишься, в городском доме пионеров! Даже в Большом театре выступала.

— Да-да, ты там танцевала школьную польку! Я помню! — закричала Катя. — Вот ее и станцуй!

Нина даже руками всплеснула:

— Что ты, Катюша! Знаешь, сколько там народу участвует — и девочек и мальчиков?

Все помолчали.

— Ну а кроме этой самой польки, ты ничего-ничего не умеешь? — спросила Валя.

— Как это — ничего! — обиделась Нина. — Еще довольно много танцев умею… Например, испанский танец и неаполитанский — тарантеллу. Только для тарантеллы нужен костюм, а здесь у меня ничего нет.

Девочки огорчились.

— Что же ты не взяла его с собой! — укоризненно сказала Лена. — Постой, а может, что-нибудь и здесь найдется? Я сейчас у Маши спрошу.

— Ничего не найдется! — так же упрямо ответила Нина. — Это же итальянский народный танец. И костюм нужен итальянский — коротенькая широкая юбка и корсаж со шнуровкой.

— Ну, юбка-то, наверно, здесь нашлась бы, — сказала Настя. — А вот корсаж со шнуровкой навряд ли…

— А если без корсажа и без шнуровки? — осторожно спросила Валя. — Без них никак нельзя станцевать эту самую… тарантулу?

Нина сердито засмеялась:

— Какая еще там тарантула! Конечно, станцевать все можно, но получится совсем не то… И еще у меня для этого танца нет тамбурина, бубна. Понимаете?

— Можно, в крайнем случае, в поднос стучать — тоже очень звонко получится, — предложила Ира.

— Сама стучи!

— Ну а испанский танец? — неуверенно спросила Оля.

— Для испанского танца нужно фигаро… И кастаньеты, чтобы щелкать.

— А ты щелкай пальцами, — не унималась Ира.

— Да не умею я!

— Ну, так мы будем щелкать, а ты только танцуй.

Но Нина упрямо замотала головой и отошла в угол.

— Привереда! — крикнул ей вслед кто-то.

— Если ничего не понимаете в танцах, так и не говорите! — чуть не в слезах ответила Нина.

Все с укором посмотрели на строптивую танцовщицу.

— Такая была всегда тихоня, — сказала Настя, — а вот какая оказалась! И корсаж ей нужен, и фигаро какое-то, и кастаньеты, и тамбурины, и мандарины…

— Мандаринов мне совсем не надо! — крикнула Нина. — Вы просто хотите, чтобы все надо мной смеялись. Чтоб я провалилась!..

И, отвернувшись к стене, она всхлипнула. А из комнаты уже доносились нетерпеливые аплодисменты и топанье ног.

— Скорей, скорей, нас торопят! — сказала Катя и, заглянув в приоткрытую дверь, с ужасом увидела, что в комнате уже все переменилось. Под потолком горит большая яркая лампа, публика расселась по местам, крышка рояля поднята.

— Ну что же вы, девчата? — сказала Маша, вбегая в коридор. — Я уже объявила, что в первом отделении выступают наши гости.

— Анечка, родненькая, миленькая! — бросилась к подруге Катя. — Пойди сыграй! Будь настоящим товарищем! А мы пока постараемся что-нибудь выдумать…

Аня заколебалась.

— Что же мне сыграть? — спросила она.

— Что хочешь! — сказала Оля. — Только не подведи нас. Играй, да подольше! Ну, ступай!

И Аня пошла. Она так нерешительно, так осторожно подходила к роялю, словно опасалась, что сейчас из-под него выскочит тигр. Катя с волнением следила за ней. Неужели Аня так боится? Или она нарочно идет медленно, чтобы протянуть время?

Но вот Аня все-таки подошла к роялю, опустилась на круглую табуреточку, оглянулась на дверь, за которой стояли ее подруги, и одернула на коленках платье.

Катя затаила дыхание. «Играй же, играй!» — повторяла она про себя, изо всех сил стискивая кулаки.

Но Аня сидела у рояля, чуть нагнувшись над клавишами и сложив на коленях руки. От волнения Катя даже зажмурилась и отвернулась к стене. И вдруг она услышала громкие, уверенные звуки рояля. Аня играла — да так быстро и бойко, что не только зал, но даже коридор наполнился певучим гулом.

— Играет, да еще как! — с облегчением сказала Оля и тут же прибавила с тревогой: — Ну а дальше-то что же будет? После Ани? Кто следующий?

Тут опять на пороге появилась Маша. Придерживая за собой дверь, она спросила шепотом:

— Вы не можете сказать мне все номера вашего отделения? Подряд? Я сейчас запишу.

Девочки растерялись и молча смотрели друг на друга.

— Сейчас, — сказала Оля и прислушалась: — Ой, кажется, Аня уже кончила. Да, так и есть!

Из комнаты донеслись аплодисменты. Катя бросилась к двери и отчаянно замахала Ане руками:

— Играй еще! Все равно что! Только играй!

Но Аня была уже в коридоре.

— Ничего сыграла? — спросила она, слегка задыхаясь. — Мне под конец было совсем не страшно. Идите, девочки, тоже. Это очень приятно — выступать, особенно под конец. Ну, что же вы? Трусихи!..

Но девочки только молча переглядывались.

А за дверью уже опять нетерпеливо хлопали — все громче, настойчивее, требовательнее.

— Ну, что же объявить? — спросила Маша. — Кто теперь?

И вдруг вперед выбежала Ира Ладыгина.

— А можно мне сплясать что-нибудь? — спросила она и задорно тряхнула косичками. — Русскую!

Все удивленно посмотрели на нее.

— А ты разве умеешь?

— Вот увидите!

Девочки не успели оглянуться, как в зале уже зазвучал звонкий Машин голос:

— Русскую пляску исполнит ученица четвертого класса московской средней школы Ирина Ладыгина!

И через раскрытую дверь Катя увидела, как за рояль уселся сам Дед Мороз. Он засунул за воротник свою ватную бороду, тряхнул головой, и его большие крепкие пальцы так и побежали по клавишам.

— Что ж, Ирина, иди! — негромко сказала Оля.

— Ой, да я же пошутила! — вскрикнула Ира и замахала обеими руками. — Я вовсе и не думала…

Все так и ахнули.

— Опять пошутила?! Нашла время шутить! — прошипела Настя хриплым шепотом и от досады толкнула Иру обеими руками в спину. Не удержавшись, Ира так и вылетела в открытую дверь и остановилась только у рояля. Ее встретили шумными хлопками.

— Что ты сделала, Настасья! — в ужасе выдохнула Оля. — Что же теперь будет?

Но ничего страшного не произошло.

Ира обвела смеющимися глазами всех сидящих вокруг, взмахнула платочком и понеслась по натертому полу, как по льду. Никто в зале и не поверил бы, что эту смелую, веселую плясунью только что силой вытолкнули из коридора в зал. Она то останавливалась, поводя плечами, то переступала с носка на каблук и с каблука на носок, то, подбоченившись, шла прямо на публику, то отступала, помахивая ладошками.

— Ай да Ира! — вырвалось у девочек, стоявших в коридоре. — Нинка, смотри!

Нина Зеленова прищурила глаза и одобрительно кивнула головой.

— Ничего, — снисходительно сказала она. — Это — лубок. Комический номер.

— По-твоему, ничего? — с упреком сказала Катя. — А по-моему, отлично. Смотри, все смеются, хлопают, а ты стоишь тут в углу и только глаза таращишь. Тарантула!

Нина обиженно и виновато отвернулась.

А в комнате уже плясала не одна Ира. Глядя на нее, пустились в пляс еще две девочки, а за ними и Юра Белов со своей почтой под мышкой. Ира уже теперь плясала за мальчика. Она не хуже Юры Белова, которому немножко мешала коробка с почтой, выкидывала коленца и, загребая ногами, шла вприсядку.

Девочки с платочками в руках плавно скользили вокруг нее и Юры.

В комнате хлопали, смеялись, кричали «бис».

— Молодец, Ира! Всех нас выручила! — говорили девочки в коридоре.

— Би-ис! — неслось из комнаты.

Наконец Ира, вся красная, запыхавшаяся, показалась в коридоре. Ее и здесь встретили дружными хлопками.

— Здорово! Молодчина! — говорили ей со всех сторон.

В коридор заглянула Маша:

— Иди, Ирочка! Не успокаиваются, зовут!

— Иди хоть поклонись, — сказала Оля. — Или ты что-нибудь еще умеешь?

Ира секунду подумала.

— Дайте мне штаны и блузу, — сказала она.

Маша даже не сразу поняла:

— Штаны и блузу? Зачем?

— А я матросскую плясать буду.

Маша кивнула головой:

— Ладно. Сейчас.

Через несколько минут Ира уже натягивала на себя, поверх платья, синие длинные штаны и белую блузу с откидным воротником. Целая буря аплодисментов поднялась в комнате, когда Ира вразвалку вышла к роялю в полной матросской форме. Под бескозыркой, надетой набекрень, прятались ее рыжие косички. Она бойко посмотрела по сторонам и сказала на всю комнату:

— «Яблочко»!

— Я сыграю! — крикнул Алик, услышав, как Дед Мороз подбирает на рояле мотив «Яблочка».

— Иди, иди, баянист, — сказал Дед Мороз и, положив на рояль ватную бороду и мохнатую шапку, отошел к публике.

И вот задорная песня зазвенела в комнате. Началась как будто исподтишка, вкрадчиво и лукаво, потом зазвучала громче, быстрей, отчаянней. И вместе с нею все веселей, подбористей и стремительней плясала Ира. Сначала, засунув руки в карманы, она деловито, с серьезным лицом, отбивала то ступней, то каблуком частую дробь чечетки, потом разошлась, разыгралась и принялась тянуть канаты, лазить по мачтам, поглядывать в подзорную трубу, грести веслами и просто плясать, как взбредет на ум и куда поведут ноги.

Все это выходило у нее так смешно и весело, что публика хваталась за бока. Ребята стучали ногами, хлопали, кто-то от восторга вместо «браво» даже закричал «ура».

Катя видела, что Анна Сергеевна смеялась до слез. Вытирала глаза платочком и опять смеялась.

— Этот танец я тоже знаю, — печально сказала Нина Зеленова. — Только я не догадалась, что здесь можно достать матросский костюм.

— Да, конечно! — покашливая, сказала Настя. — Только ты бы потребовала к этому костюму якорь, пушку и настоящую мачту. А то бы у тебя ничего не вышло.

Все засмеялись, и даже сама Нина Зеленова.

Ира, наверно, плясала бы до самого утра, но Алик не выдержал. Он поставил баян на пол и стал вытирать платком лоб и шею.

— Первое отделение окончено! — звонко объявила Маша. — Антракт!

— Как? Всего два номера? — испуганно сказала Лена Ипполитова.

— Ничего, зато очень хорошие. Можно сказать, отличные! — успокоила ее Катя.

— В самом деле, очень хорошо, — сказала Анна Сергеевна, входя в коридор. — И Аня очень мило играла, а уж Ира!.. Ну кто бы мог подумать, что она у нас такая артистка!

— Смотреть на нее — и то весело, — добавила Маша.

— Вы еще ее не знаете! — с жаром сказала Валя Ёлкина.

— Нет, теперь уже немножко знаем, — ответила Маша.

После антракта ребята детского дома играли на деревянных ложках, Люда Князева вывела в зал целый хор малышей, и они спели «Повадился журавель, журавель», а она дирижировала. Потом мальчики строили «пирамиду», а в самом конце вечера Юра Белов сфотографировал сначала общую группу, затем московских гостей отдельно и наконец Иру в матросском костюме с бескозыркой набекрень.

Счастливые и усталые, разошлись ребята по спальням.

В прохладной, проветренной спальне было свежо и тихо. Чистые, чуть влажные простыни приятно пахли утюгом и слегка холодили шею и щеки. Но Катя все-таки не могла уснуть.

Как это удивительно бывает в жизни, думалось ей. И не искали Сережу, а он сам нашелся. И все получилось лучше, интересней, чем она ожидала. Ей, Кате, всегда казалось почему-то, когда она думала о Сереже, что это какой-то печальный, несчастный, бледный мальчик, всеми заброшенный и одинокий. А он вон какой — сильный, крепкий, веселый! Должно быть, он похож на своего отца, героя. Очень славный мальчик. Вот бы подружиться с таким!

А Ирка-то, Ирка! Ее тоже как будто сегодня нашли — да не тогда, когда она пряталась в вагоне или убегала на станцию, а вот сейчас, на вечере, когда она всех так удивила. А еще все девочки и она сама, Катя, говорили, что Ира испортила им праздник. Не испортила, а наоборот — без нее не было бы все так весело, так удачно. И ведь они с Ирой учатся уже четвертый год в одном классе. Можно было бы знать ее получше и не думать о ней только одно плохое — что она озорница, болтунья и пересмешница. Хорошо, что Анна Сергеевна устроила эту поездку! Кажется, ничего нет особенного. Просто побывали в гостях на елке. А сколько узнали нового — и новый город, и новых людей, и даже друг дружку увидели по-новому!

Да и Анна Сергеевна, оказывается, не совсем такая, как в школе. Там от нее никуда не скроешься. Шепнешь кому-нибудь словечко на уроке, она сейчас же посмотрит в твою сторону удивленными глазами. На переменке зашумят в коридоре, она уже тут как тут: «Что случилось? Пожар? Ах, нет? Тогда зачем же так кричать?» Начнешь бумажку вертеть в руках, когда она что-нибудь объясняет, и то она заметит, подойдет и потихоньку вынет бумажку из рук.

Признаться, Катя даже немножко побаивалась, будет ли весело с ней на елке. Вдруг она все время будет делать замечания, ставить в пример детдомовских ребят или даже просто смотреть строгими глазами. Когда на тебя так посмотрят, все веселье сразу проходит.

А вышло совсем по-другому. Анна Сергеевна нисколько не мешала им: делай что хочешь. А когда Ирка плясала, Анна Сергеевна смеялась, кажется, больше всех. Прямо до слез. Оказывается, ездить с ней просто замечательно! Она как будто и не смотрит на тебя и не ходит за тобой следом, а все-таки все время чувствуешь, что она где-то близко и, если понадобится, непременно выручит.

Надо будет обо всем этом рассказать дома — маме, Тане, бабушке. И про дорогу, и про Сережу, и про Анну Сергеевну. Что-то они скажут, когда узнают, что Сережа нашелся?!

И Кате вдруг очень сильно захотелось увидеть поскорей своих.

Гудки паровозов, протяжные и тревожные, доносились откуда-то издалека и как будто звали: домой, в Москву!

Да ведь ждать недолго. Завтра утром они сядут опять в поезд, и вагон, подрагивая, побежит по рельсам, среди волнистых сугробов и засыпанных снегом елок. А там и Москва. Всего только два с половиной часа дороги!

«Да неужели мы только сегодня утром выехали из Москвы? Как все-таки много можно увидеть за один день, когда куда-нибудь уезжаешь!.. А Наташа, бедная, верно, просидела весь этот день дома. Ведь ей, должно быть, и на улицу нельзя. Какой скучный у нее первый день года! Надо будет ей тоже подробно все рассказать, так, чтобы ей показалось, что она и сама была на елке в Ореховском детском доме».

— Настенька, а Настенька, ты уже спишь? — спросила Катя.

— Сплю, — тихо ответила Настя. — А ты?

Катя тихонько засмеялась:

— Я тоже сплю.

Она поправила подушку, плотнее закуталась в одеяло, и крепкий сон подкрался к ней сразу, как будто только и ждал этого мгновения.

Катина минутка

За окнами еще было темно, как ночью, а в комнатах уже горел свет. Несмотря на ранний час, в доме все встали.

— Пишите нам письма, девочки, — говорила Маша, завязывая у Кати на спине концы теплого платка. — Будете писать?

— Будем, Машенька, — отвечала за всех Катя. — И вы все тоже пишите. И не забудьте прислать нам карточки!

Девочки крепко обнялись. Кате показалось, что она уже давным-давно знает эту темноглазую, спокойную и уверенную Машеньку, знает и ласковую, беленькую Люду Князеву, и Сережу, и Алика, и Юру Белова…

И этот город, который только вчера был для Кати и ее подруг совсем новым, неизвестным, сейчас тоже показался ей каким-то родным, давно знакомым.

Вот если пойти прямо-прямо по улице Ленина, то там дальше будет Дом пионеров, напротив него, немножко наискосок, — памятник Петру Моисеенко, еще дальше — телеграф, потом — кинотеатр «Художественный», горсовет и еще дальше — вокзальная площадь и вокзал, тот самый, где Катя впервые увидела Машу и Алика.

До свиданья, дорогие новые друзья!

Ирина Павловна ждала Катю к часу дня. В одиннадцать двадцать три приходит поезд. Пока маленькие путешественницы с учительницей и Олей доберутся сначала до школы, а потом до дому, пройдет еще целый час, а то и больше. Ведь когда девочки возвращаются с уроков, они и то минут пятнадцать-двадцать провожают друг дружку от подъезда к подъезду, а сегодня у них столько впечатлений…

Ровно к часу дня бабушка приготовила обед, Таня накрыла на стол, и Миша, взобравшись на подоконник, стал смотреть в окно, хотя морозные узоры мешали ему.

Часы пробили два, половину третьего, три, четыре… День уже клонился к вечеру, а Катя все не возвращалась.

Ирина Павловна сидела за своей работой и, время от времени поднимая голову, смотрела то на часы, то на окно. Миша устал стоять на коленках. Он слез с подоконника и ушел к бабушке.

За окном уже было темно. Горел, покачиваясь, фонарь. На синеве оконного стекла серебристо поблескивали ледяные узоры. Вчера они были похожи на листья и травы, а сегодня превратились в сплошное, очень мелкое кружево. Но это кружево было не прозрачное, а как будто нашитое на белую плотную ткань. Ирина Павловна невольно загляделась на этот рисунок, сделанный невидимой рукой мороза. В другое время она бы, пожалуй, перенесла ледяной узор в свой блокнот, в котором делала наброски, и морозное кружево превратилось бы в конце концов в замысловатый узор на какой-нибудь шелковистой легкой ткани. Но сейчас Ирине Павловне было не до того.

«Где же это она? Что там с ними случилось? — думала Ирина Павловна, то и дело отрываясь от работы. — Ведь если Анна Сергеевна выехала с девочками не утренним поездом, а дневным — в двенадцать пятьдесят девять, — то и тогда Катя должна была бы уже давно быть дома…»

— Ничего не будет, мамочка, не волнуйся, — говорила Таня, перехватывая ее тревожный взгляд.

Но сама она нет-нет да и поднимала голову от толстой книги, лежавшей у нее на коленях, поглядывала на часы и сердито пожимала плечами: «Ничего не понимаю!»

Устроившись в уголке дивана, возле елки, Таня старалась вдуматься в то, о чем говорилось в книге. Но сосредоточиться было трудно. Строчки мелькали перед глазами, путаясь с мыслями о Кате.

«Неужели Анна Сергеевна решила задержаться в детском доме еще на один день? — думала Таня. — Нет, вряд ли! Что же могло случиться?»

Таня опять взглянула на мать. Ирина Павловна была уже не в силах, видимо, продолжать работу. Она встала и подошла к окну, хотя за окном ничего нельзя было разглядеть. Круглое окошечко, которое проделал Миша, прикладывая к стеклу разогретый пятак, уже затянулось новым легким узором.

— Ну что ты, мамочка? — ворчливо сказала Таня. — Я же тебе говорю, что ничего… ну ровно ничего с ними не случилось. Ты совершенно напрасно волнуешься.

Ирина Павловна с сомнением слегка покачала головой.

«А вдруг и в самом деле не напрасно?» — тревожно подумала Таня.

Постояв у окна, Ирина Павловна вернулась к своему столу и опять — в который раз! — взялась за работу. Рисовать кисточкой на мельчайших клетках миллиметровой бумаги было нелегкое дело. Оно требовало самого пристального, самого напряженного внимания. В этой работе малейшая ошибка, малейший просчет в клеточках приводили к тому, что на ткани при печатании рисунка получался брак.

Несколько минут в комнате было совсем тихо. Слышно было только, как часы звучно отсчитывают минуты.

— Все-таки это очень странно, — проговорила Ирина Павловна, опять кладя кисточку на стол. — Просто не знаю, что и думать. Ведь Анна Сергеевна собиралась выехать утренним поездом.

— А возможно, — неуверенно сказала Таня, — что она решила немного задержаться. Наверно, в детском доме ее уговорили погостить еще денек. Ведь теперь каникулы.

Дверь тихонько приоткрылась. Мягко ступая своими теплыми войлочными туфлями, в комнату вошла бабушка.

— Взгляни, Иринушка, — сказала она, — который час. Не вижу без очков… пятый или шестой?

— Седьмой, — ответила Ирина Павловна упавшим голосом.

Бабушка так и села на стул.

— Седьмой?! Да что же это такое? Ну и денек! Ну и денек! И Сережа еще не звонил?

— Нет, не звонил еще.

Конечно, Ирину Павловну беспокоило, что Сергей Михайлович, у которого на три часа дня был назначен доклад, до сих пор еще не позвонил. Но доклад мог начаться и попозже и затянуться подольше. Сереже только дай поговорить о своей работе — он и до утра не кончит. А потом обсуждение, разговоры о будущей экспедиции. Мало ли что… Раньше восьми он вряд ли позвонит. А вот что с Катей? Что с Катей?

— Обедать будем сейчас, — шепотом спросила бабушка, — или подождем еще немножко? Третий раз разогреваю. Суп выкипел, второе перестоялось.

— Ну, давайте уж обедать, — сказала Ирина Павловна. — До какого же часа ждать? Все голодны.

Она сняла свой рабочий халат и пошла мыть руки. В комнатах давно горел свет, и казалось, что это уже не обед, а ужин.

За столом все молчали. Говорил один только Миша. Для него это и в самом деле был ужин. Бабушка давно уже покормила его одного супом и голубцами.

— Почему это так? — рассуждал Миша. — Обещали по радио тридцать градусов, а дали только двадцать?

Таня невольно улыбнулась:

— Сколько было, столько и дали. Больше, наверно, не хватило.

Ирина Павловна ничего не сказала. Она прислушивалась к звукам шагов на лестнице за стеной.

— Ох, неспроста ребенка так долго нет, — проговорила она словно про себя.

Миша с тревогой посмотрел на маму. Он знал, что когда мама или папа говорят про него или про Катю «ребенок», то, значит, дело серьезное.

— А почему Катя еще не приехала? — спросил Миша.

Но мама была занята своими мыслями.

— Вот что, я пойду в школу, — сказала она, решительно вставая с места.

— Мамочка, да ты ведь простужена, — остановила ее Таня. — И ты пойми: девочки могли разойтись по домам, даже не заходя в школу. Лучше позвонить по телефону.

— У Анны Сергеевны нет телефона, — сказала Ирина Павловна.

— Ну, тогда кому-нибудь из родителей.

— Хорошо. Позвони.

Таня стала перелистывать длинный зеленый блокнот, где были записаны по алфавиту номера телефонов всех родственников и знакомых.

Среди записей, сделанных папой, мамой и Таней, были написаны Катиной рукой телефоны некоторых ее одноклассниц. Таня сразу увидела фамилию, выведенную такими крупными буквами, что она заняла целых две строчки: «Кузьминская Стелла».

В скобках было написано крошечными, чуть заметными буквами «воображала», а рядом приписано — «бывшая».

Но не успела Таня набрать номер «бывшей воображалы», как телефон зазвонил сам. Таня схватила трубку, мама и бабушка тоже бросились к телефону.

— Слушаю, — сказала Таня. — Папочка?.. Нет, еще не приехала… А что у тебя? Все в порядке?.. Принято на «отлично»? Ну, поздравляю, папочка!.. Катя? Я думаю, они все остались еще на денек в Орехове… Мама — ничего, только охрипла немножко. Да нет, ничего особенного, просто кашель, простудилась, наверно. Все мы тебя поздравляем! Скоро приедешь?.. Еще задержишься? Ну, не волнуйся, не волнуйся, все будет хорошо.

Таня положила трубку.

— Видно, блестяще прошло! Только за Катю беспокоится.

— Ну, позвони же кому-нибудь из родителей, Танечка, — сказала Ирина Павловна. — Мне трудно говорить.

Таня набрала номер.

— Это квартира Кузьминских? — спросила она. — Можно попросить к телефону маму Стеллы?

Ирина Павловна внимательно следила за выражением Таниного лица.

— Это вы? — спросила опять Таня. — Здравствуйте! — И она вежливо поклонилась, словно в трубке ее видели. — С вами говорит сестра вашей дочери… то есть что я… сестра вашей подруги… Ой, нет, простите! Сестра подруги вашей дочери. Вашей Стеллы! Я, знаете, немножко волнуюсь! Мы все очень волнуемся. Скажите, пожалуйста, ваша девочка еще не приехала? Ах вот как! Приехала?..

У Тани сделалось удивленно-испуганное выражение лица.

— Спроси когда! Когда приехала? — шепнула ей Ирина Павловна.

— Когда приехала? — повторила Таня, и мама увидела, что лицо у Тани еще больше вытянулось. — Давно? Как давно?.. В половине первого уже была дома? А вы не знаете, Катя Снегирева пошла домой? Спросите, пожалуйста, у Стеллы.

Таня помолчала в ожидании ответа.

— Да-да, я слушаю, — сказала она опять в трубку. — Ах так? Ну, спасибо. До свиданья.

Она положила трубку и оглянулась на мать.

— Стелла говорит, — медленно сказала Таня, — что Анна Сергеевна с вокзала привела девочек в школу, а оттуда они сами разошлись по домам.

Ирина Павловна побледнела.

— Что же теперь делать? — спросила она тихо.

— Может быть, Катюша зашла к кому-нибудь? — проговорила бабушка не совсем уверенно.

— Ну, нет! — сказала Ирина Павловна. — Она же не маленькая, понимает, что ее ждут дома. — Она минуту помолчала. Глаза ее, не мигая, глядели куда-то в стену. — Нет, с ней что-то случилось!..

— Ну вот, уже и «случилось»! — чуть ворчливо сказала бабушка. — Да ежели бы со всеми детьми каждый день что-нибудь случалось, так и взрослых бы на свете не было. Нет, мать моя, покуда нет пожара, в набат не бьют. Думаешь, я детей не растила? Растить растила, а с ума не сходила. Да не тройку, как ты, а целых полдюжины. Все — сыновья, все — озорники… Один твой Сергей чего стоил!

Миша сразу обернулся:

— Ой, бабушка! Значит, наш папа озорник был? Расскажи, пожалуйста!

Бабушка сразу переменила фронт:

— Очень даже тихий был мальчик, серьезный, послушный… Вам бы с него пример брать.

Миша с сомнением покачал головой. Ирина Павловна грустно усмехнулась.

Наступило долгое молчанье. Каждый думал, где искать пропавшую Катю.

— Мамочка, не волнуйся так, — сказала наконец Таня. — Я уверена, что все обойдется. Но на всякий случай… можно позвонить в районное отделение милиции или в детскую травматологическую больницу.

Услышав слова «милиция» и «больница», Ирина Павловна забеспокоилась еще больше.

— Подождем еще немножко, — сказала она.

И все молча стали ждать, то и дело поглядывая на стрелки часов.

Ирина Павловна нетерпеливо постукивала по столу концами пальцев. Картины, одна страшнее другой, вставали у нее перед глазами. Вот на улице толпа. Кто-то крикнул: «Под машину попала!.. Девочка…» У ворот больницы останавливается «скорая помощь». Выносят носилки… Белокурая, растрепавшаяся косичка свисает с носилок. Ручка в пестрой варежке… Побледневшая щека…

А как все хорошо, легко и светло было еще вчера утром!

— Ну сколько же еще можно ждать! — почти с отчаянием сказала Ирина Павловна и вскочила, как будто не она сама предложила подождать еще немножко. — Надо прежде всего обойти всех девочек.

Она решительно пошла в переднюю, закутала платком голову и стала торопливо одеваться. Но крючок воротника почему-то никак не хотел захватить петлю.

— Мамочка, оставайся дома! — строго сказала Таня, отнимая у нее пальто. — Ты же простужена. Заболеешь совсем — хуже будет. Я сама пойду.

— И правда, — сказала бабушка. — Пусть лучше Танечка сбегает.

Таня надела пальто и нагнулась, чтобы натянуть боты.

— Возьми мой платок, — сказала мама. — Мороз ужасный.

— Хорошо, — ответила Таня.

— И вот рукавицы мои надень, — сказала бабушка. — Они потеплее твоих будут.

— Спасибо, надену.

Таня надела поверх шапочки мамин платок и взяла из рук бабушки ее толстые, мохнатые рукавицы.

И в эту минуту раздался звонок. Ирина Павловна толчком распахнула дверь и отступила, приложив руку к груди:

— Наконец-то!..

Перед ней стояла ее пропавшая дочка, закутанная, как эскимос.

— Где ты была? Что случилось?

Мама дрожащими руками принялась распутывать Катин платок, расстегивать меховые пуговицы ее шубки.

Таня, хмурясь, швырнула под стул боты.

— Ничего не случилось, — ответила Катя, не замечая, что Таня на нее сердится. Глаза у Кати так и сияли. — Мамочка, Танечка, бабушка, как нам весело было! Если бы вы только знали! А как Ирка пляшет! Ну просто умора! Настоящая артистка. Все так смеялись, даже Анна Сергеевна. Ну честное пионерское! А Нинка Зеленова нас чуть не подвела. Она до того упрямая, понимаете, — без какого-то тамбурина танцевать не может. Настя так и сказала ей: «привереда». Ох! — Катя всплеснула руками. — А самого главного я вам еще не рассказала. Сережа нашелся! Понимаете, тот самый! Сережа Решетников! У нас Ирка пропала, а он пошел ее искать — ее нашел и сам нашелся.

— Все нашлись, одна ты у нас неизвестно где целый день пропадаешь, — с укором сказала бабушка.

— Как это — пропадаю? Где?

— А вот это тебя надо спросить! — сердито сказала Таня. — Болтаешь-болтаешь разную чепуху, а не видишь, что на маме лица нет. Когда поезд пришел?.. В одиннадцать двадцать три? А сейчас сколько времени? Иди посмотри! Скоро семь!

Руки у Кати опустились:

— Что ты! Неужели семь? У нас, наверно, часы спешат.

— Нет, отстают на три минуты! — еще резче сказала Таня и, сорвав с себя пальто, с размаху повесила его на крючок вешалки.

— А ты куда собиралась, Танечка? — робко спросила Катя.

— Сама не знаю куда. За тобой! В школу, в больницу, в милицию…

Катя испуганно посмотрела на Таню, потом на маму, на бабушку. Тут только она увидела, что все какие-то не такие, как всегда.

Бабушка смотрит на нее укоризненно, покачивая головой, а мама даже похудела и побледнела, как будто она была сильно больна.

— Ой, мамочка! — сказала Катя, поднеся обе руки к щекам. — Как же это так случилось?

— Тебе лучше знать, — ответила за маму Таня.

— Ой, мамочка! — повторила Катя, виновато глядя на Ирину Павловну. — Ну зачем ты так беспокоилась? Да ты подумай сама: ну что со мной могло случиться? Ведь я только на минутку зашла к Наташе — рассказать про Сережу, про елку…

— «На минутку»! — грустно усмехнулась мама. — Знаю я твои «минутки». Уж чего я только не передумала…

Катя покраснела:

— То есть я хотела на минутку… А потом как-то забыла.

— Ну ладно, — сказала мама. — Иди мыть руки и обедать.

— Я уже обедала, у Наташи…

— Ну, по крайней мере, хорошо, что ужинать не осталась, — сказала бабушка.

Катя ничего не ответила, только низко опустила голову.

— А папа еще не вернулся? — робко спросила она, не смея прямо поглядеть в глаза маме, бабушке и Тане. — Вы не знаете, он уже сделал доклад?

— Сделал, — сказала мама. И, помолчав, прибавила: — Он тоже весь день беспокоился за тебя.

И мама пошла работать. Катя поняла: раз мама не рассказывает ей о папином докладе — значит, она очень огорчена и даже сердится.

Катя пошла к себе в комнату и села на кровать. Ей было тяжело и горько. Как могло случиться, что она забыла о маме? Ведь мама, провожая ее вчера утром, уже тогда начала за нее беспокоиться. А сегодня-то, сегодня! Каково ей было ждать целый день, покуда Катя, не думая ни о чем, сидела у Наташи и, захлебываясь, рассказывала про все — и важное и не важное, что было в дороге и в детском доме, до елки и после елки. Нет, подумать только, как она, Катя, бранила Иру Ладыгину за то, что та заставила беспокоиться учительницу, Олю и подруг! Чего только они ей не наговорили, когда проводница привела ее в вагон! «Бессовестная, несознательная, эгоистка…» А чем Катя лучше Иры? Еще гораздо хуже. Ира, по крайней мере, пропадала всего какой-нибудь час за оба раза, а Катя ухитрилась пропасть на целый день! И всем дома было из-за нее плохо.

Катя уткнула голову в подушку. Никто к ней не подходил, не спрашивал о поездке в детский дом. А ведь так хотелось рассказать подробно обо всем, а больше всего про Сережу!

Вдруг кто-то положил руку Кате на плечо. Это был Миша.

— Расскажи про елку. Весело там было? — спросил он.

— Весело, — грустно сказала Катя.

— Что ж ты не рассказываешь?

— Завтра.

Она быстро разделась и легла в постель. Больше ей ничего не оставалось делать.

А Ирина Павловна сидела за работой, низко наклонившись над частой сеткой миллиметровки. Ей хотелось подойти к дочке, но она нарочно удерживала себя. Пусть побудет одна и подумает. И ей вспомнилось, как еще трехлетним ребенком Катя однажды провинилась. Ирина Павловна отвела ее в темную переднюю и сказала:

«Постой-ка здесь и подумай о том, что ты сделала».

Ирина Павловна ушла тогда в комнату, а из передней скоро послышался голосок:

«Очень неприятно тут стоять…»

«Ну, значит, наказанье подействовало», — решила мама.

И, позвав маленькую дочку, она спросила:

«Ну что, подумала?»

«Подумала», — сказала девочка.

«Что же ты подумала?»

«Что там — волк…»

Ирина Павловна улыбнулась своим воспоминаниям. Она почувствовала нежность к своей девочке и жалость. Она видела в приоткрытую дверь ее белокурую голову, уткнувшуюся в подушку, и понимала, что теперь Катя по-настоящему, всерьез думает, да не про волка, а про то, что она сегодня натворила, и, пожалуй, винит себя… Может, даже еще суровее, чем она заслуживает.

Тихонько ступая, Ирина Павловна вошла в «Катемишину» комнату, но Катя уже спала крепким сном, обхватив подушку обеими руками.

* * *

Катя проснулась поздно — так сильно устала она за последние два дня. Она села оглядываясь. Мишина постель была уже застлана. Но вставать Кате еще не хотелось, и она легла снова. Ей вспомнилось все, что было вчера. Катя поморщилась, словно от боли. Как она покажется на глаза маме и всем остальным? Сама веселилась, а им доставила одни только огорчения! А еще под Новый год задумала, что будет помнить о других больше, чем о себе. Вот тебе и больше! Но почему это так получается? Кажется, что стоит только задумать что-нибудь хорошее, и все само собой сделается. А потом смотришь — как-то выходит совсем наоборот.

И тут Катя стала вспоминать, что же еще такое задумала она и не сделала? «Учиться не только ради отметок, а по-настоящему». Ну что ж, так и будет. Сейчас каникулы, а после каникул она непременно выполнит это обязательство. А что еще? Ах, да! «Делать по утрам зарядку, начать с Нового года, но зато уже без пропусков».

Катя потянулась. Ох, как не хочется не только делать зарядку, но даже вставать! Вот, кажется, так бы и повернулась опять на бок и спала, спала! До самого обеда. А еще лучше было бы проснуться этак через недельку, когда все дома забудут про вчерашнее и перестанут сердиться. Но нет! Если не попросить у мамы прощения, все равно будет как-то тяжело и неприятно. Перед самой собой будет стыдно за трусость. Не побоялся же папа сказать Павлику (тому самому, который нес Катю на плечах седьмого ноября): «Извини меня, я виноват», когда оказалось, что прав Павлик, а не папа. А Павлик гораздо моложе, чем папа. Это еще труднее.

Катя решительно села.

«Вот нарочно сегодня же начну с самого трудного — зарядку сделаю, а потом извинюсь».

И, уже не раздумывая больше, она вскочила и, став босиком на коврик, принялась через силу делать все, чему учила ее не раз Таня, — выпрямляться, откидываться назад, выгибая грудь вперед, и низко кланяться, дотрагиваясь пальцами до пола. Кате даже хотелось сейчас подольше проделывать все эти упражнения, чтобы отодвинуть еще немножко встречу с домашними. Что ни говори, а легче приседать и подпрыгивать, чем просить прощения.

Конечно, самое простое было бы написать маме записочку, как это Катя делала раньше, — ну, написать: «Мамочка, прости меня» или «Пожалуйста, не сердись, я больше не буду», потом засунуть записку маме под чертежную доску, а самой спрятаться где-нибудь. Но теперь Катя уже большая, ученица четвертого класса, председатель совета отряда. И это не по-пионерски — подсовывать записки и прятаться, вместо того чтобы просто и смело признать свою вину. Как это ни трудно, она подойдет и скажет, глядя маме прямо в глаза: «Прости меня, я виновата».

От плавных и упругих движений Катя почувствовала себя бодрее и как-то спокойней и уверенней.

Она умылась, причесалась и пошла к маме.

Ирина Павловна сидела за обеденным столом перед швейной машинкой, а Миша, стоя рядом, крутил ручку. Катушка наверху быстро вертелась, а иголка внизу старательно делала свое дело: прыгала и стучала, оставляя за собой на белой ткани ровную, прямую строчку. Мама была так занята, что не заметила, как вошла Катя.

Катя остановилась на пороге. Если бы тут не было Миши, она сразу бы попросила прощения. А при нем было как-то неловко.

Но мама уже увидела ее и все поняла.

— Мишук, — сказала она, — пойди попроси бабушку поставить на плиту утюг.

Миша убежал, и тут Катя так и бросилась к маме и горячо, быстро заговорила:

— Мусенька, дорогая, честное пионерское, я никогда в жизни не буду тебя огорчать! Я вчера думала-думала и решила: ничего себе не прощать. А ты прости меня! Вот увидишь — я и учиться буду еще лучше, и зарядку делать я уже начала. Только, пожалуйста, не сердись!

Вместо ответа мама взяла обеими руками Катину голову и поцеловала дочку в ее неровный, неумело проведенный пробор.

— Верю, — сказала мама. — И не сержусь.

Картина прошлого

Листок за листком облетели в календаре все десять дней зимних каникул. И вот снова — школьные будни.

Катя успела уже соскучиться по классу, по Анне Сергеевне, Оле, Надежде Ивановне и даже по своему месту у окна.

И теперь она с особенной охотой ходила в школу и, еще розовая от утреннего морозного ветра, садилась за парту. Начинался долгий, спокойный и деловой рабочий день.

Как-то раз вскоре после каникул Анна Сергеевна принесла в класс большую, наклеенную на картон цветную литографию.

Вслед за учительницей тихонько вошла старшая вожатая, Надежда Ивановна. Она сразу же направилась в конец класса и села на свободное место, на краешек одной из парт.

Катю нисколько не удивил приход Надежды Ивановны на урок. Она знала, что старшая вожатая собирается стать учительницей истории, учится на заочном отделении педагогического института и уже скоро кончает курс. Значит, она пришла поучиться у Анны Сергеевны. И немудрено: ведь вот и Людмила Федоровна говорила, что каждый разговор с Анной Сергеевной — для нее урок.

— Здравствуйте, девочки, — сказала Анна Сергеевна, кладя картину на стол. — Садитесь.

И когда все уселись, она сейчас же приступила к делу:

— Ну-с, о чем я рассказывала на прошлом уроке?

— О начале революционного движения в России, — без запинки ответила Лена Ипполитова, как будто читая по книжке.

Анна Сергеевна кивнула головой:

— Так. А сегодня я хочу послушать вас. Чтобы вам было интереснее и легче отвечать, я пришла к вам на этот раз с помощницей.

Девочки невольно посмотрели на Надежду Ивановну. Но она только улыбнулась и покачала головой: «Нет, нет, это не я…» Все с удивлением перевели глаза на Анну Сергеевну. Что же это за помощница такая? В классе никого из взрослых не было, кроме учительницы и старшей вожатой.

Анна Сергеевна, лукаво прищурившись, похлопала рукой по оборотной стороне литографии.

— Вот моя помощница, — сказала она и, высоко подняв картину, издали показала ее классу. — Кто у нас сегодня дежурная?

Валя Ёлкина подняла руку.

— Возьми литографию и поставь ее так, чтобы всем было видно.

Валя приняла большой картонный лист обеими руками и осторожно поставила на специальную подставку — штатив. Поднявшись на цыпочки, она подкрутила винтики, и картина как будто сама собой поползла кверху. Сделав свое дело, Валя отошла к партам и посмотрела на литографию, сначала наклонив голову направо, а потом налево.

— Так, кажется, будет хорошо, — сказала она.

— Всем видно, девочки? — спросила Анна Сергеевна.

— Всем, всем! — раздалось отовсюду.

— Садись, Валя Ёлкина… Девочки, посмотрите внимательно на то, что здесь нарисовано. Вам, наверно, все это знакомо?

Да, конечно, знакомо. Ведь это была та же картина, что и у них в учебнике истории, но только там она занимала всего полстраницы, а здесь была чуть ли не в половину классной доски. Нарисована на ней была фабричная контора. За перилами стойки сидел, развалясь в кресле, хозяин фабрики. Пухлые руки, сложенные вместе, лежали у него на животе. За стойкой теснилась толпа рабочих. Все это было, как в учебнике, но выглядело совсем по-другому. Здесь можно было разглядеть, например, в какой рваный платок завернут ребенок на руках у женщины, какие толстые, синие жилы вздулись на обнаженных до локтя руках старого рабочего, какие большие, не по-детски серьезные глаза у мальчишки, облокотившегося на перила. А хозяин-то, хозяин! Сидит, словно врос в кресло, хмурый, сердитый, и ни на кого даже не глядит.

— Ну, девочки, — сказала Анна Сергеевна, дав им как следует разглядеть литографию и минутку пошептаться между собой. — На прошлом уроке мы с вами узнали о первом рабочем союзе и о знаменитой Морозовской стачке. — Учительница оглядела класс. — Сейчас мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь из вас рассказал, когда и как рабочие стали объединяться и почему они начали борьбу со своими хозяевами. Об этом нам расскажет… — Заметив, как старается уклониться от ее взгляда Катина соседка, Наташа Оленина, Анна Сергеевна остановила свой выбор как раз на ней: — Об этом нам расскажет… Наташа Оленина.

Наташа озадаченно взглянула на учительницу, словно спрашивая: «Почему же именно я?» — а потом взяла свой дневник, поправила галстук и пошла отвечать.

И отчего это всегда так бывает? Если хочешь, чтобы тебя вызвали, ни за что не вызовут. А если ты нетвердо знаешь урок и отвернешься, чтобы не встретиться глазами с учительницей, так тут уж непременно вызовут: пожалуйста, иди отвечай.

Катя с тревогой посмотрела на растерянное Наташино лицо. Ее пухлые, всегда румяные щеки немного побледнели. Уже несколько минут она стояла у доски, покусывая нижнюю губу.

— Ну, почему же ты молчишь?

Наташа глубоко вздохнула и грустно заговорила:

— Еще при царе… Александре Втором… рабочие начали борьбу.

— С кем? — спросила Анна Сергеевна.

— С капиталистами, — тихо сказала Наташа. — Рабочие предъявляли… свои требования… сообща…

«Ой, все по учебнику, — подумала Катя, — а совсем не по картине. А ведь тут столько всего нарисовано! Кажется, до вечера не пересказать».

И перед глазами у Кати встал тот большой самодельный альбом, который показывал гостям Юра Белов в пионерской комнате детского дома. И ей прежде всего почему-то вспомнился рисунок, наклеенный на отдельную страницу: сложенная из кирпича тяжелая башня, а у ее подножия мальчик в картузе, с газетой в руках. Как похож тот мальчик на этого парнишку с картины — такие же у него большие, широко открытые глаза, такие же тощие руки торчат из коротких рукавов…

«Нет, все-таки очень жалко, что вызвали не меня, а Наташу, — подумала Катя. — Ей трудно, а мне было бы интересно и легко».

И Катя еле удержалась, чтобы не поднять руку. Но как-то неудобно выскакивать, когда твоя подруга не слишком хорошо отвечает урок.

Должно быть, и Насте, и Лене, и Стелле, и всем, кто ездил в Орехово-Зуево, тоже очень хотелось ответить за Наташу. Они переглядывались, поднимали руки, и видно было, что их так и подмывает поправить или добавить что-то. Но Анна Сергеевна даже и не смотрела в их сторону.

— Как же боролись рабочие с фабрикантами? — спросила она опять. — Посмотри на картину и расскажи попросту, своими словами.

Наташа молчала.

— Ну, кого ты видишь на этой картине?

— Рабочих. И хозяина.

— Зачем же рабочие пришли в контору? Чего они требуют? — терпеливо спрашивала Анна Сергеевна.

Наташа скользнула взглядом по картине и прочла вслух название, напечатанное внизу:

— «Рабочие требуют от хозяина повысить им заработную плату».

— Так. Требуют повысить заработную плату. Что же заставило их пойти к хозяину и требовать? Как жилось тогда рабочим?

— Плохо, — вздохнув, сказала Наташа.

Анна Сергеевна кивнула Насте, которая уже давно сидела, подняв руку, и, не мигая, смотрела на учительницу.

— Ну-ка, Егорова, помоги Олениной. А ты, Наташа, и вы все слушайте внимательно.

Настя вскочила и, стоя у своей парты и поглядывая то на учительницу, то на стоявшую у картины Наташу, бойко начала:

— Рабочим жилось в те времена очень плохо. Очень тяжело. Работали они шестнадцать-восемнадцать часов в сутки. Жили в казармах. А казармы были вроде тюрьмы. Платили рабочим гроши. И чуть что — штраф. Челнок стукнул по голове — штраф. Сам виноват. В казарме громко заговорил — опять штраф. Прямо душили людей штрафами. Так и моя бабушка говорит — она тоже ткачихой была, только не на Морозовской, а на Трехгорке. Вместе с большими на фабрике работали и ребята. Ну вот, терпели, терпели рабочие, и не хватило у них больше сил терпеть. Тут, на этой картине и нарисовано, как рабочие не выдержали, ворвались целой толпой в контору и прямо к этому, толстобрюхому…

Смех в классе заглушил Настины слова. Надежда Ивановна тоже улыбнулась.

— Тише, девочки, — сказала Анна Сергеевна. — Продолжай, Настя.

И Настя продолжала:

— Ворвались они и кричат: «С голоду нам помирать, что ли? Не будем за такие гроши работать!» И не стали…

— Хорошо, Егорова, садись, — сказала учительница. — А ты что хочешь сказать, Ипполитова?

Лена поднялась и серьезно, блеснув очками, добавила:

— Хозяин фабрики не согласился прибавить заработную плату, и тогда рабочие устроили стачку. То есть забастовали.

— Правильно, Ипполитова. Садись. Ну что же, Оленина, — Анна Сергеевна повернулась к Наташе, — урок ты, конечно, учила. Нельзя сказать, чтобы твердо выучила, но все-таки видно, что читала. Однако, дружок, — Анна Сергеевна подошла к Наташе и положила ей руку на плечо, — этого маловато. Надо не только заучивать слова, а вникать в них, думать, воображать. А не то слова так и останутся словами. Ну, давай свой дневник.

Наташа робко протянула ей дневник, завернутый в синюю глянцевитую бумагу, и Анна Сергеевна поставила в нем какую-то отметку, но увидеть издали какую Катя не могла. Опустив голову, Наташа вернулась на свое место и, смущенно пожав плечами, показала Кате под партой три вытянутых пальца.

«Тройка, — поняла Катя. — А ведь такой легкий урок — ничего бы не стоило получить пятерку».

Наташа сидела рядом красная, огорченная, но утешать ее сейчас было некогда.

Раздумывая, кого бы еще вызвать, Анна Сергеевна опять переводила взгляд с одного ряда парт на другой.

— А теперь одна из вас расскажет, как проходила Морозовская стачка, — медленно сказала Анна Сергеевна. — Ну, кто хочет?

Все, кто ездил в Орехово-Зуево, подняли руки. Не подняла одна только Катя. Теперь, после Наташиной неудачи, ей было бы особенно неловко хвалиться своими знаниями.

— А что же ты, Снегирева? — спросила Анна Сергеевна, пристально взглянув на Катю. — Я думаю, тебе есть о чем рассказать нам? Ну-ка, иди сюда!

Катя встала и, не глядя в сторону Наташи, пошла отвечать.

Ей даже незачем было глядеть на картину. Она знала больше, чем было тут нарисовано.

— Мы сами видели, — сказала Катя, — своими глазами видели город, где были раньше фабрики Морозова и где была Морозовская стачка. А руководил стачкой рабочий Моисеенко, Петр Анисимыч. Другие рабочие его звали просто Анисимыч. Бывало, соберутся они где-нибудь, а Моисеенко возьмет в руки газету и делает вид, будто читает вслух. А на самом деле он не читает, а говорит, и совсем не то, что в газете написано, а что-нибудь свое. Ну вот, например: «Долго ли мы еще будем терпеть эту каторгу? Хозяин опился нашей кровью, лопнет скоро…»

В классе опять, как и тогда, когда отвечала Настя, засмеялись. Анна Сергеевна подняла ладонь:

— Тише… Рассказывай, Снегирева. Ну, и что же рабочие?

— Рабочие слушали и удивлялись, — продолжала Катя. — Как это, думают, в газетах стали свободно обо всем писать? Да еще удивлялись, что Анисимыч даже в темноте буквы видит.

Катя рассказывала, а учительница отошла к окну и оттуда слушала ее, время от времени одобрительно кивая головой.

Надежда Ивановна раскрыла свою записную книжечку и, поглядывая на Катю, что-то записывала.

А Катя рассказывала, оживляясь все больше и больше:

— И сразу восемь тысяч человек как один бросили работу. Ну, Морозов, конечно, вызвал полицию, солдат. Но рабочие и тут не сдались. У солдат и у полиции было все — и ружья, и штыки, и сабли, а у рабочих что? Почти ничего. Они дрались чем попало. Доски из забора выворачивали, камни из мостовой. И вот в одной стачке Анисимыча ранили. А он хоть и маленького был роста, но зато сильный, как великан. Ухватился он руками за штык, да как крикнет солдату: «Ты что, своих колоть?!» Солдат так и отступил. Но, конечно, им, рабочим то есть, было трудно выдержать. Царское правительство на этот раз победило. Анисимыча арестовали, сослали на север, в Архангельскую губернию. А все-таки царь и его министры не на шутку испугались, что рабочие подымаются на борьбу, и немножко им уступили. Но только совсем немножко. Ну, стали меньше штрафовать и платить чуточку побольше. А рабочие поняли, что если они будут бороться не в одиночку, а все вместе, то многого могут добиться…

Катя рассказывала бы еще и еще, но Анна Сергеевна остановила ее:

— Садись, Снегирева. Отлично. Видно, тебе было полезно, что ты побывала в Орехове-Зуеве?

— Очень! — ответила Катя. — Я теперь так ясно себе все представляю.

— И я!.. И я!.. — донеслись голоса Катиных подруг, ездивших вместе с ней.

— Вот и хорошо!

Анна Сергеевна подошла к своему столу и, обмакнув перо, вывела в Катином дневнике такую большую пятерку, что Катя увидела ее еще издали. Взяв дневник с этой новой пятеркой, она быстро прошла к своему месту и, не глядя в Наташину сторону, поскорей сунула его в самую глубь парты.

А в это время Анна Сергеевна, неторопливо похаживая по классу, принялась рассказывать новое. Она говорила о том, как совсем еще молодой Владимир Ильич Ленин собирал вокруг себя самых стойких и верных людей, как в Петербурге, на окраине, за Невской заставой, устраивались тайные сходки, как под руководством Ленина рос и развивался «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».

Анна Сергеевна говорила спокойно и негромко, но каждое ее слово было слышно даже в конце класса, потому что девочки сидели тихо-тихо. Только раз кто-то нечаянно стукнул крышкой парты. Как нарочно, этот стук раздался в ту минуту, когда Анна Сергеевна сказала: «Они сидели, прислушиваясь к каждому стуку. Ведь это могли быть жандармы с обыском». Тут в классе кто-то тихонько вскрикнул: «Ох!» — а Катя даже вздрогнула…

Из-за чего обиделась Наташа?

Урок кончился. Анна Сергеевна поручила Вале Ёлкиной отнести литографию в учительскую, а сама, как всегда торопливо, простилась с классом. Ей ведь еще нужно было поспеть на урок в мужскую школу.

— Не беспокойтесь, Анна Сергеевна, — сказала, пожимая ей руку, Надежда Ивановна, — я сегодня сама провожу девочек.

Все стали собирать книжки, переспрашивать друг у друга, что задано на завтра.

Ира Ладыгина помогла Вале Ёлкиной снять со штатива литографию.

— Давай-ка сюда эту помощницу, — сказала бойко Ира. — Только, по-моему, без нее урок отвечать куда легче. Жарь по учебнику — и все. Ой, девочки! — вдруг крикнула она, сделав круглые глаза. — А что, если Анна Сергеевна завтра принесет сюда все картины из Третьяковки? Вот вам, скажет, еще помощницы! Посмотрите и расскажите: ты, Клава Киселева, про богатырей, а ты, Тоня Зайцева, про Грозного Ивана, про Разина Степана и про всю историю…

Девочки засмеялись. А Надежда Ивановна, сдерживая улыбку, погрозила Ире пальцем.

— А вот какую бы картину, — спросила она, — показать Ире Ладыгиной, чтобы она научилась больше думать и меньше болтать?

— Я в одном журнале видела такую картину, — сказала Катя, — называется «Лесная тишина».

— Нет, а вот я другую видела, еще больше подходит, — сказала Настя Егорова, — называется «Мельница над рекой».

Все засмеялись еще громче, даже сама Ира. Одна только Наташа молча, ни на кого не глядя, укладывала в сумку книги.

— Наташа, — сказала Катя, — ты не огорчайся. Анна Сергеевна тебя, наверно, скоро опять спросит. Ведь до конца четверти еще очень далеко.

— Я не огорчаюсь, — коротко и сухо ответила Наташа.

Катя внимательно на нее посмотрела:

— Значит, сердишься?

— Нет, за что же?

В первый раз за полгода Наташа разговаривала с Катей так неохотно, не отвечая на взгляд подруги ни взглядом, ни улыбкой. Это было так не похоже на кроткую Наташу, которая умела дружить ровно и спокойно, безо всяких обид и объяснений.

Вот если бы Аня обиделась ни с того ни с сего, это было бы другое дело. Катя бы нисколько не удивилась. А тут ей стало как-то не по себе. Она небрежно сунула в сумку книги, защелкнула замок и уже хотела было уйти, но что-то удержало ее. Она остановилась перед Наташей и сказала, глядя ей прямо в глаза:

— Послушай, Наташа, почему ты обиделась? Ведь я же не виновата, что мне поставили пятерку!

Наташа густо покраснела:

— А разве я говорю, что ты виновата? Что же ты думаешь, я тебе завидую? Как тебе не стыдно так думать, Катя!

— А за что же ты сердишься?

У Наташи от обиды даже выступили на глаза слезы.

— Я знаю, что ты гораздо способнее меня, — сказала она, не отвечая Кате на вопрос, — и, пожалуйста, получай сколько хочешь пятерок. Я только рада за тебя. А все-таки и ты, и Настя, и Лена Ипполитова — вы все не настоящие подруги.

— Это почему же? — спросила Катя.

— А ты сама не понимаешь?

— Честное пионерское, нет, — ответила Катя, уже совсем озадаченная.

— А пионерке, да еще председателю совета отряда, пожалуй, следовало бы догадаться, — вдруг услышала Катя за своим плечом голос Надежды Ивановны.

Катя обернулась.

Надежда Ивановна стояла возле их парты и слушала разговор. Маленькая, тоненькая, прямая, с гладко причесанными темными волосами, аккуратно подстриженными, она казалась очень молоденькой, почти школьницей. Но глаза у нее были такие серьезные, будто они были старше ее.

— Да, — твердо проговорила Надежда Ивановна, — Наташа права: вы плохие подруги. Вот скажи мне, как и где ты узнала все, о чем рассказывала сегодня так хорошо на уроке?

— Ну, во-первых, Анна Сергеевна нам говорила…

— А во-вторых?

— Во-вторых, мы видели ореховский альбом. Да и ребята тамошние нам много рассказали. А уж после этого мне самой интересно стало. Я у старшей сестры книгу попросила…

Надежда Ивановна понимающе кивнула головой.

— Вот как? — переспросила она. — Да, так оно всегда и бывает. Как начнешь что-нибудь узнавать, так одно за другое и цепляется. Видела картинку, хочется узнать, что на ней нарисовано, прочитала про это рассказ — кажется мало, хочется узнать больше. А чем больше знаешь, тем становится интереснее. Правда?

Катя хотела сказать: «Да, правда», но не успела. Вместо нее ответила Зоя Алиева:

— Правда, Надежда Ивановна!

Катя и не заметила, как возле них столпились девочки и что они уже давно слушают их разговор.

— Так вот, — сказала Надежда Ивановна, — должна тебе сказать, Катя, и тебе, Настя… — Надежда Ивановна посмотрела на них по очереди своими темными, серьезными глазами (сейчас она не улыбалась, и поэтому глаза у нее казались темнее). — Должна вам сказать, что я слушала сегодня вас обеих с большим удовольствием, но и с большим удивлением. Как это вы столько узнали и не захотели поделиться этим со своими подругами — товарищами по классу и отряду? Неужели же вам приятно приберегать свои находки только для себя?

— Ой, что вы, Надежда Ивановна! — разом закричали Катя и Настя.

— Мы просто не догадались, — виновато сказала Настя.

— В голову не пришло! — добавила Катя. — Не знаю почему, но я всегда забываю про самое главное.

Она сказала это с таким отчаяньем, что Надежда Ивановна невольно улыбнулась, и от этого лицо ее сразу посветлело, и даже глаза как будто стали не черные, а карие.

— Ну, ничего, — сказала она, похлопав Катю по плечу. — Дело поправимое. Вы, наверно, теперь и сами видите, что если учить уроки только по одним учебникам, то это и труднее и скучнее. Учебник — это основа, без него, конечно, никак нельзя. Но если мы хотим узнать про что-нибудь поподробнее, надо, кроме учебников, читать книжки, ходить в музеи, смотреть картины…

— Ездить в другие города, — добавила Ира Ладыгина.

— Да, когда это возможно, — кивнула головой Надежда Ивановна. — Только при этом не надо пропадать на всех станциях.

Она засмеялась и потрепала Иру по голове.

— А я не на станции, я в вагоне пропала, — сказала Ира. — И не пропала, а спряталась.

— Тем хуже, — серьезно проговорила Надежда Ивановна, и улыбка сошла с ее губ. — Ну так вот. В Орехово-Зуево удалось съездить всего шести или семи девочкам…

— Восьми, — поправила ее Настя. — И наша Ольга — девятая.

— Хорошо, восьми. Но ведь в классе вас тридцать шесть. Значит, остальные двадцать восемь и не видали и не узнали того, что удалось узнать восьми счастливицам. Выходит как-то несправедливо.

— Очень даже несправедливо! — поддержала Настя. — Знаете что? Я придумала! Давайте на следующем сборе расскажем всем остальным девочкам, тем, кто не ездил с нами, про все, что мы узнали.

— И потом на каждом сборе так делать! — с жаром подхватила Катя. — Узнал что-нибудь важное, прочитал хорошую книгу — всем сказать, чтобы и другие прочитали.

— Правильно! — сказала Надежда Ивановна. — Очень дельное предложение. Ну, до свиданья, девочки. Уже поздно.

— Пойдем домой, Катюша, — сказала Наташа как ни в чем не бывало. — Ты книжки сложила?

— Сложила.

Катя с благодарностью посмотрела на подругу, и, взявшись за руки, они зашагали по коридору.

Еще в раздевалке у Кати и Наташи завязался важный разговор.

— Знаешь, что я придумала? — говорила Катя. — Мы напишем в детский дом письмо и попросим, чтобы они к сбору прислали нам некоторые страницы из своего альбома, хотя бы самые интересные.

— Как? — испугалась Наташа. — Вырывать страницы из альбома? Из такого хорошего?

— Да нет! Как можно вырывать? Если мы попросим, они и перепишут. А Юра Белов может и переснять кое-что, Сережа — срисовать. Знаешь, как он рисует? Замечательно!

Дверь школы открылась и, плавно качнувшись на сильной пружине, захлопнулась за девочками. Они остановились на широких ступенях крыльца. Крупные снежинки косо летели по ветру и, падая на рукава и варежки, медленно таяли.

— Наташа, а Наташа! — сказала опять Катя, разглядывая у себя на обшлаге белую кружевную звездочку. — А надо бы нам тоже устроить исторический кружок. Как у ореховцев. И начать можно с альбома.

— Про Орехово-Зуево? — спросила Наташа.

— Нет, зачем! Ореховцы сделали ореховский, а мы сделаем московский. Хочешь?

— Хочу, — сказала Наташа. — Только я очень мало знаю.

— А ты думаешь, я — много? Вот начнем делать — и узнаем. Завтра скажем всем девочкам, Анне Сергеевне, Надежде Ивановне, Оле — и начнем. Ну, до свиданья, Наташенька. Знаешь, я сегодня же напишу в Орехово и попрошу прислать нам план альбома. Это нам пригодится.

Девочки крепко обнялись, и каждая побежала к своему дому.

«Какая умная наша Надежда Ивановна! — подумала Катя, взбегая по лестнице. — Все сразу поняла и помогла нам. Без нее мы бы так скоро не помирились».

Придя домой и пообедав, Катя уселась у своего края стола и принялась писать письмо в Орехово.

Миша сидел напротив и тоже писал у себя в тетрадке, часто обмакивая перо в чернильницу и заботливо вытирая его промокашкой:

«Кошка поймала мышку».

Дружба

Катя сама не понимала, почему это так бывает, что первая половина недели всегда кажется длиннее, чем вторая. Понедельник… вторник… среда… До воскресенья еще как будто так далеко! Но вот прошел четверг. Не успеешь оглянуться, как позади уже и пятница, а там и суббота — конец недели.

«Правду говорит бабушка, что за временем не угонишься! — думала Катя, возвращаясь в субботу из школы. — Вот и еще одна неделя кончилась».

Но что там неделя! Теперь, после зимних каникул, целые месяцы замелькали все быстрее и быстрее.

В начале школьного года, в те долгие осенние месяцы, когда все в классе было еще так ново, Кате казалось, что до зимних каникул целая вечность. Время текло неторопливо. Дни, правда, были короткие — не успеешь погасить свет, как опять зажигаешь, — но зато какими просторными казались вечера!

А теперь, после Нового года, время как будто заторопилось, полетело на крыльях. Быстро прошел январь месяц, еще быстрее — самый короткий месяц, февраль, и вот уже до весны рукой подать. День все прибавляется, да зато и дел прибавляется все больше и больше — просто дня не хватает.

Почти на каждом уроке Анна Сергеевна напоминала своим ученицам, что экзамены уже не за горами. Теперь им надо было и новое проходить — последние страницы учебников — и повторять старое, то и дело возвращаясь к давно пройденным уже страницам.

А тут еще московский альбом. Его давно уже пора было доделать, да мешали другие дела. Каждое воскресенье Катя вместе с подругами наклеивала на большие листы плотной бумаги цветные открытки, фотографии, старательно переписанные стихи из журналов.

А на заглавном листе она нарисовала четырехэтажный многооконный дом за железной узорной оградой и на стене дома у входной двери маленькую вывесочку: «Средняя школа имени Н.К. Крупской».

«Что бы сказали ореховцы, если бы увидели наш альбом?» — думала Катя.

Ровно через неделю после того, как она отправила в Орехово письмо, пришел ответ от Сережи. Писал он немного — всего несколько строчек, — но зато в конверте оказался подарок: маленькая книжечка в плотном, вроде кожаного, переплете, величиной с половину конверта. Это был макет детдомовского альбома. Смастерили его Сережа, Алик и Юра Белов.

Катя и ее подруги по очереди открывали коричневый с золотыми буквами переплет и перелистывали странички, где было почти все, что и в большом ореховском альбоме, но только очень маленькое. Кате эта книжечка в первые дни нравилась, кажется, даже еще больше, чем настоящий альбом, — может быть, именно потому, что была такая маленькая. Но когда Катя стала показывать этот макет своим домашним, ей понадобилось много и долго объяснять бабушке и Мише, как выглядят ореховские дома, улицы и фабрики на самом деле. Должно быть, оценить этот макет по-настоящему могли только те, кто видел большой детдомовский альбом.

То же было и в классе.

«Ореховские» — так прозвали в классе девочек, которые побывали в Орехове, — любовались каждой страничкой макета, узнавали все, что видели, а другие девочки больше слушали, что говорят подруги, чем рассматривали эту крошечную, уютную книжечку.

— Надо бы и нам что-нибудь послать в Орехово, — предложила Настя.

— Обязательно надо! — согласилась Катя. — Только что бы такое послать получше, поинтереснее? Ну да что-нибудь придумаем.

Но придумать оказалось не так-то легко. Да, по правде сказать, и времени на обдумывание не хватало. Катин отряд все чаще собирался то у себя в классе, то в пионерской комнате, то по звеньям — у кого-нибудь на дому. Кате уже не приходилось, как в начале школьного года, ломать голову над тем, чем занять отряд. Девочки то и дело сами прибегали к ней с каким-нибудь новым предложением. Валя Ёлкина прочла книжку о таком лагере, где мальчики долго отказывались дружить с девочками, потому что считали их трусихами и плаксами, и Вале очень хотелось обсудить на сборе вопрос, как заставить мальчиков уважать девочек. Зоя Алиева, которую выбрали в совет юных зрителей при детском театре, хотела рассказать на сборе, какие спектакли будут ставить в будущем году. Аня Лебедева собрала очень много открыток с видами Москвы и пересмотрела у себя дома «Огонек» чуть ли не за целый год, чтобы выбрать страницы, которые можно было бы вырезать или переснять для альбома. Целый сбор посвятили рассматриванию открыток и фотографий.

Катя едва успевала справляться со всеми этими делами, а дни так и летели.

И вот уже стало чувствоваться, что морозам конец. По утрам, когда девочки шли в школу, стояла еще как будто нетронутая, крепкая зима. Зачастую снег порошил мостовую, ветер гнал по обледенелым тротуарам белую пыль, и на ступенях школьного крыльца лежали только что наметенные волны свежего снега.

А когда девочки возвращались домой, была уже настоящая весна. Выпавший утром снег успевал потемнеть и подтаять. С крыш капало, а пробившееся сквозь тучи солнце по-весеннему пригревало щеки.

Незаметно подошло и Восьмое марта.

Накануне этого дня школьницы собрали в классе восемнадцать рублей (по пятьдесят копеек с каждой девочки) и купили в большом цветочном магазине на Арбате пышную и нарядную гортензию в горшке. Цветок унесла с собой Аня Лебедева. Она обещала девочкам, что будет поливать его так, чтобы не помялась розовая рогожка, в которую был обернут горшок.

Наутро Аня перед школой зашла за Катей, и обе подруги зашагали рядом по аллее бульвара.

Аня бережно, обеими руками, несла завернутый в газету горшок с высокой, широколистой и как будто накрахмаленной гортензией. А Катя несла обе сумки — свою и Анину. Сегодня Катина сумка была гораздо толще, чем всегда: в ней, кроме книжек, лежал уже совсем готовый московский альбом.

Буйный мартовский ветер рвал бумагу из Аниных рук, и она еще крепче прижимала к себе горшок с живым, нежным цветком. Над верхушками деревьев метались, шурша крыльями, встревоженные галки.

— Ты осторожней, скользко, — говорила Катя. — И вообще, дай лучше цветок мне. У тебя, наверно, руки озябли.

— Ничуть не озябли, сама донесу, — отвечала Аня, все ускоряя шаг. Наконец она почти побежала вперед и вдруг в самом деле, поскользнувшись, с разгона упала прямо в снег, лицом вниз.

— Что — вдребезги?! — закричала не своим голосом Катя, подбегая ближе.

Но Аня быстро вскочила на ноги. К груди она крепко прижимала свою драгоценную ношу. Горшок был цел и невредим. Катя осторожно пощупала цветок под бумагой и убедилась, что гортензия тоже цела.

— Как это тебе удалось так ловко упасть? — спросила она, стряхивая снег с Аниного пальто. Аня, у которой брови и ресницы были еще в снегу, мотнула головой и сердито сказала:

— Сама разобьюсь, а его не разобью!

Девочки пошли медленнее.

В раздевалке они бережно, с опаской развернули чуть-чуть влажную бумагу. Все три шапки гортензии, пышные, нежно переливающиеся из белого в голубой, сиреневый и розовый, были целехоньки. Даже ни один из крупных ярко-зеленых листьев не отломился и не помялся. Одним словом, гортензия выглядела так, будто ее только что принесли из магазина, где она стояла на полке, среди нарядных корзин и букетов в больших вазах.

Анна Сергеевна вошла в класс, как всегда деловито, с классным журналом в руках. Увидя на столе цветы, она остановилась на минуту, как будто не узнавая своего стола.

— Что это, девочки? — словно не понимая, спросила она.

Тут Зоя Алиева, которой было поручено поздравить Анну Сергеевну, выступила вперед и торжественно начала:

— Дорогая Анна Сергеевна! — Она немножко помолчала, перевела дыхание и повторила громче и решительнее: — Дорогая Анна Сергеевна! Горячо поздравляем вас с Международным женским днем! Желаем вам здоровья, успехов, чтобы все у вас… то есть у нас… было хорошо. А цветок этот мы потом завернем и сами отнесем к вам домой.

Анна Сергеевна, улыбаясь, кивнула головой:

— Спасибо, спасибо, дорогие девочки! Я, конечно, очень благодарна вам и тронута. А цветок давайте лучше оставим здесь, в классе. Ведь я так мало бываю дома, и ухаживать-то за ним некому. А здесь вы по очереди будете присматривать за моим цветком. Ладно?

— Хорошо, Анна Сергеевна, — ответили хором девочки. — А где он будет стоять? У вас на столе?

— Нет, на столе он будет нам немножко мешать. Я из-за него не увижу, кто из вас вертится и шалит на уроке… Нет-нет, — это я так, в шутку: в последнее время вы отлично себя ведете. Но только цветок нам лучше всего поставить на подоконник, вот тут, посередине. Посмотрите, как хорошо! И в классе как-то стало нарядней и веселей. Правда?

— Правда! — дружно ответили девочки.

— А теперь давайте заниматься.

Но тут Анна Сергеевна заметила, что у Кати на парте, рядом с учебниками, лежит пухлая, в красном шелковом переплете книга.

— Что это, альбом? Уже готов? — спросила Анна Сергеевна и подошла поближе.

Катя встала:

— Да, Анна Сергеевна. Хотите посмотреть? Мы так торопились, чтобы кончить к сегодняшнему дню.

— Вот молодцы! — сказала Анна Сергеевна. — Конечно, посмотрю с удовольствием, но только не сейчас, а после уроков. А пока положи альбом в парту, чтобы он не отвлекал от работы ни вас, ни меня.

…Как только прозвенел последний звонок, Анна Сергеевна сама вспомнила про альбом, взяла его у Кати из рук и тут же начала перелистывать.

— Великолепно сделан, — сказала она, — не хуже ореховского. Неужели сами обтянули? А буквы как хорошо получились! Ну прямо точно напечатанные.

И в самом деле, альбом вышел на славу. Сквозь красный шелк нигде не проступило ни одного пятнышка клея. Буквы, вырезанные из золотой бумаги, были одна в одну — прямые и очень аккуратные.

Вкось — из угла в угол — шла сверкающая надпись: «Наша Москва. Альбом. Составил 4-й кл. «А» московской средней школы им. Н.К. Крупской».

На плотных, гладких страницах ровным, старательным почерком — то с нажимом, то легким прикосновением пера — были переписаны стихи разных поэтов о Москве и коротенькие рассказы о том, как выглядели раньше различные улицы города. Рассказы чередовались с видами теперешней Москвы — Кремля, Красной площади, набережных, театров и скверов с пышными каскадами фонтанов. Глянцевитый картон цветных открыток поблескивал и отсвечивал, словно водяная гладь. Под снимками нынешней Москвы были четко выписаны старые и новые названия улиц и объяснения, когда что построено и что тут было прежде.

— Вот как! — проговорила с улыбкой Анна Сергеевна. — Вы даже знаете, откуда взялись названия улиц и переулков!

— Да, только жалко, что не все названия, Анна Сергеевна, — сказала Лена Ипполитова. — Мы знаем, что на Поварской жили повара, в Хлебном переулке — хлебники, пекари, а вот откуда взялся, например, Воротниковский, мы так и не узнали. Что там, воротнички делали, что ли?

Анна Сергеевна рассмеялась:

— Нет, там жили «воротники» — привратники, охранявшие городские ворота.

Наконец учительница отложила альбом в сторону, сняла очки и сказала:

— Я вижу, девочки, что вам немало помог макет, который вам прислал Сережа Решетников?

— Да, очень помог! Очень! — ответили девочки.

А Катя спросила:

— Может быть, и нам тоже сделать макет своего альбома? И тоже послать в Орехово?

Но не успел класс отозваться на это предложение, а Кате уже пришла в голову новая мысль.

— Девочки, — сказала она, — а что, если бы мы послали в Орехово не макет, а самый альбом? Как вы думаете, Анна Сергеевна?

Но за Анну Сергеевну ей ответила Аня Лебедева. Она круто повернулась в сторону Кати и спросила, всплеснув от удивления руками:

— Альбом послать? Наш альбом? Да что ты, Катя! Ведь у ореховцев же есть свой! А мы столько работали, так радовались, и вдруг — на тебе, отправим, а сами ни при чем!

— Правда, — сказала Стелла. — Пошлем лучше макет.

Аню и Стеллу поддержали еще несколько девочек.

Катя растерялась. Пожалуй, она слишком поторопилась, предлагая отослать альбом. Ведь не она одна его делала, а весь отряд — и «ореховские» и «не ореховские» девочки. Может быть, лучше отнести его в пионерскую комнату и отдать Надежде Ивановне? Пусть она положит его на большой стол, чтобы каждая из девочек могла в свободную минуту присесть и перелистать в тишине красивые и плотные страницы.

Но тут подняла руку Настя.

— Анна Сергеевна, — сказала она серьезно и неторопливо. — А я думаю, что Снегирева права. Ведь ореховским-то ребятам этот альбом будет интереснее, чем нам. Мы и так хорошо знаем Москву. А они, если и приезжают сюда, так ненадолго, на денек-другой.

— А что же нам останется? — спросила Стелла. — Ведь мы столько работали, читали, столько музеев обегали!

— Вот это и останется, — сказала Анна Сергеевна улыбаясь.

— То есть что? — спросила Ира Ладыгина.

— Ну как ты не понимаешь! — сказала Настя. — То, что узнали, то у нас и останется.

Катя обрадовалась.

— Ну конечно! — сказала она. — А как удивятся ореховцы! Вы только подумайте: принесет почтальон посылку, а они сначала и догадаться не смогут, что в ней такое. А потом развернут… а там вот что!

И она подняла обеими руками раскрытый, пестреющий всеми красками альбом.

Никто из девочек уже больше не спорил. Всем захотелось, чтобы альбом как можно скорее оказался в Орехове.

— А нельзя ли послать его воздушной почтой? — спросила Аня.

— Ну, если так, то уж лучше по телеграфу, — смеясь, ответила Анна Сергеевна.

Самая главная новость

На другой же день четыре девочки — Катя, Настя, Лена и Аня — снесли на ближайшую от школы почту большой пакет, завернутый в толстую бумагу, и целую кипу писем. Ореховским ребятам писали теперь не только те девочки, которые у них побывали, но и Зоя Алиева, и Наташа Оленина, и многие другие.

А спустя еще некоторое время из Орехова-Зуева тоже пришла посылка, а вместе с ней и письмо.

Только что кончился последний урок.

— Что это, Надежда Ивановна? — спросили девочки, увидя в дверях старшую вожатую с большим пакетом в руках, густо покрытым штемпелями и марками.

Пакет был такой же объемистый, как и тот, что девочки послали в Орехово.

— Неужели наш альбом назад вернулся? — с тревогой спросила Аня. — Может быть, мы адрес перепутали?

— Нет, это не наша посылка, — сказала Катя. — Эта побольше нашей. Что же в ней такое?

— А вот сейчас увидим! — весело ответила Надежда Ивановна и принялась быстро распаковывать на столе посылку. Из бумаги выглянул уголок кожаного переплета.

— Альбом! Не наш, а ореховский! — крикнула Валя Ёлкина.

Катя помогла развернуть обертку и открыла крышку альбома. На первом листе красовалась теперь надпись, которой прежде не было: «Дорогим московским друзьям от ореховозуевцев».

Да, это был тот самый «исторический» альбом, который Юра Белов показывал Кате и ее подругам в день Нового года.

Девочки, которым не удалось съездить на каникулах в Орехово-Зуево, так и бросились разглядывать альбом.

А Катя подошла к Надежде Ивановне и, приподнявшись на цыпочки, посмотрела через ее плечо на конверт, который та держала в руках.

— Надежда Ивановна, можно я прочту это письмо вслух?

— Почему же нельзя? Письмо вам и адресовано.

Катя осторожно вскрыла конверт и вынула из него листок, исписанный мелким почерком.

— От Маши Дмитриевой, — сказала она, заглянув в конец письма, и стала читать вслух:

— «Дорогие девочки! Милые наши московские подруги, знакомые и еще незнакомые!

Большущее спасибо вам за подарок и письма. Когда мы рассматриваем ваш альбом, нам кажется, что мы тоже вместе с вами в Москве, в столице нашей Родины. Пусть и вам кажется, когда вы будете перелистывать наш альбом, что вы все — вместе с нами, у нас в городе.

Вы спрашиваете, какие у нас новости.

Живем мы хорошо. Все здоровы. Уже начали готовиться к экзаменам. Занимаемся мы так. После школы отдыхаем, а потом садимся заниматься. Сначала делаем уроки на завтра, а когда все приготовлено, повторяем то, что раньше прошли. Уроки делаем в одиночку, а к экзаменам готовимся, то есть повторяем, вместе, по группам. Но, конечно, в разных комнатах. В каждой группе у нас — пять-шесть человек. И кто-нибудь один — ведущий. Так готовиться и легче и веселей, чем отдельно.

А самая главная новость у нас вот какая: от нас уезжает Сережа Решетников. Конечно, не сейчас, а после экзаменов. Поедет он в Ленинград, чтобы поступить в Нахимовское училище. Это для него очень хорошо, он давно мечтает стать моряком, а к тому же в Ленинграде теперь Андрей Артемов, товарищ Сережиного отца. Ты, Катюша, кажется, знаешь его? Когда вы все были у нас на елке, ты про него говорила. Он инженер-конструктор и работает на стройке университета. А после Нового года его послали в Ленинград — следить, как там на заводах выполняют заказы стройки. Андрей Иванович там проживет, наверно, долго, может быть целый год, и, конечно, будет Сережу часто навещать. А когда ему придется уехать, Сережа уже совсем привыкнет к новому училищу. Мы за Сережу очень рады, но все-таки нам всем очень жалко, что он от нас уезжает, особенно жалеет Алик Тарасов. Да и сам Сережа, наверно, будет скучать по нашему дому. Конечно, он потом привыкнет и не будет скучать — ведь у него будут новые товарищи. Но сначала ему, наверно, будет очень скучно.

Больше новостей у нас нет никаких. Шлем всем вам, Оле и Анне Сергеевне горячий привет».

Под письмом оказалась короткая приписка:

Дорогие товарищи!

Спасибо за ваш замечательный подарок. Вы поработали гораздо лучше нас.

С пионерским приветом

Сережа Решетников.

— Все! — проговорила Катя и опустила руку с письмом. А Валя торжествующе сказала:

— Вот видите! Оказывается, и мальчики умеют уважать девочек!

Все засмеялись.

Письмо из Орехова прочитали еще раз — медленнее и внимательнее.

— Подумать только — в Нахимовское! — сказала Ира Ладыгина. — Сережа уже тогда мне говорил, что хочет быть моряком. В его бескозырке я и танец матросский плясала. А теперь у него будет полная матросская форма.

— И он каждое лето будет уходить в плаванье, — сказала Катя. — Вот счастливый! Надо бы его попросить, чтоб он писал нам обо всем, что увидит. Только жалко, что мы-то его больше никогда не увидим…

— Нет, почему же! — сказала Надежда Ивановна. — Ведь по дороге в Ленинград он непременно должен проездом побывать в Москве. Вот вы с ним и повидаетесь.

— Ой, правда! — обрадовались девочки. — Только куда же нам его позвать? Может быть, сюда — в школу?

— Что ж, пригласите его, а может, и еще кого-нибудь из ореховских ребят, — сказала Анна Сергеевна: — Машу, Люду, Алика…

— Непременно пригласим. Сегодня же напишем! — отозвались девочки.

— Но это будет, конечно, после экзаменов, — продолжала Анна Сергеевна. — А пока и нам и ореховцам не до того. Вы заметили, что Маша пишет об экзаменах? Ребята в детском доме уже начали готовиться!

— Да, да, заметили, — опять отозвались в классе. — И занимаются они вместе, по группам, а не в одиночку. Так, наверно, гораздо веселее… Анна Сергеевна, а может быть, и мы будем так готовиться? Вместе? По нескольку человек?

Анна Сергеевна и Надежда Ивановна обменялись взглядом, и Катя почувствовала, что они молча советуются друг с другом и как будто одобряют это предложение.

— Хорошо, девочки, — ответила Анна Сергеевна. — Я тоже думаю, что так готовиться вам будет и легче и веселей.

Половинки звеньев

В конце марта закапало с крыш, и зима окончательно отступила. Уже без умолку чирикали воробьи на карнизах, и всю Москву заливало яркое солнце. Наступила совсем теплая погода. На площадках у метро, на панелях в переулках запрыгали через веревочку девчонки, а мальчишечий народ выехал на самокатах. Пришла весна, а с ней — и весенние каникулы.

Но и каникулы пролетели, как один большой, яркий день. Началась самая короткая и вместе с тем самая ответственная четверть в школьном году — последняя.

Во всех коридорах, на каждом этаже, появились на стенах плакаты, которые настойчиво напоминали и спрашивали:

СКОЛЬКО ДНЕЙ ОСТАЛОСЬ ДО ЭКЗАМЕНОВ?

И каждое утро цифра под этим плакатом менялась: 45, 44… 41, 40…

Неожиданно, за неделю до Первого мая, пришло лето. Деревья еще стояли голые, с чуть набухшими почками на ветках, а трава уже пробилась, зазеленела, и солнце грело совсем по-летнему.

Стекла, вымытые к Первому мая, ярко поблескивали, и в комнаты вливалось что-то свежее, праздничное.

Теперь Кате и ее подругам оставалось подняться еще на одну ступеньку — с честью сдать свои первые в жизни экзамены.

Придя в школу после первомайского праздника, Катя, и не глядя на плакат, почувствовала, что теперь-то уже до экзаменов осталось совсем немного времени. На переменках, в шуме голосов, то и дело слышалось: «Девочки, а вы сколько повторили? Я уже географию до конца прошла и теперь за естественную возьмусь». — «А я повторяю так: каждый день по пятнадцать страниц… По пяти из каждого предмета». — «Ну и будет каша!» — «Никакой каши! Думаешь, лучше, как ты? Ничего подобного! Пока одно будешь учить, другое из головы вылетит».

Катя с уважением слушала эти разговоры и почтительно смотрела на пятиклассниц, шестиклассниц, семиклассниц, у которых столько экзаменов и все такие трудные!

В самом конце коридора целым подоконником завладели десятиклассницы. Они просматривали какие-то записи в толстых клеенчатых тетрадях и говорили как будто бы даже совсем не по-русски: «косинус, синус, котангенс…»

Девочки на цыпочках проходили мимо этого окна.

— Готовятся на аттестат зрелости, — шепотом сказала Лена Ипполитова, прогуливаясь с подругами по коридору и оборачиваясь в сторону десятиклассниц.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросила Ира Ладыгина.

— Ну, это все знают, — подтвердила Катя. — Наша Татьяна тоже сдавала… Только тише, девочки, нельзя им мешать.

Она схватила под руки Иру и Лену и потащила их в другую сторону, поближе к своему классу, то и дело оглядываясь на десятиклассниц, которые казались ей даже старше и серьезнее Тани.

— А зубрят, как мы, — с удовлетворением сказала Ира. — Ладонями уши зажимают… Девочки, а вы уже готовитесь к экзаменам? Я и не думаю. Чего там готовиться?

— Ну и провалишься, — серьезно сказала Лена Ипполитова. — Я, например, готовлюсь.

— И я тоже, — сказала Катя.

— Да вы же и так все знаете.

Лена только усмехнулась и пожала плечами. А Катя громко объявила:

— Девочки, кто хочет готовиться вместе? Давайте собираться целыми звеньями!

— Ну, целыми звеньями — это уж слишком много, — сказала Настя. — Так у нас ничего не выйдет.

— Тогда половинками звеньев, — подхватила Катя.

И она сразу же принялась отбирать девочек для своей «половинки»: Наташа, Аня, Лена Ипполитова…

— Нет, так не годится, — опять остановила Катю Настя. — Ты только хороших учениц собираешь. Лучше возьми к себе в «половинку» таких, кому труднее учиться. Например, Тоню Зайцеву.

— Ну что ж, — согласилась Катя. — Можно и Тоню. А с Наташей и Аней мы все равно будем заниматься вместе. Кто еще хочет к нам в «половинку»?

— Я! — крикнула Ира Ладыгина.

— И я, — тихонько сказала Нина Зеленова.

— Ладно. — Катя озабоченно наморщила лоб. — Только смотрите — не опаздывать и не отлынивать. Начнем завтра же.

В тот же день в классе появилось еще пять таких «половинок».

Анне Сергеевне понравилась Катина затея, но она посоветовала, чтобы в каждой «половинке» одна из девочек была ведущей. И само собой получилось так, что ведущими стали самые лучшие ученицы: Катя, Лена, Стелла, Настя и еще две девочки.

Придя домой, Катя вытащила из ящика своего стола классные тетрадки, в которых она еще осенью, под диктовку Анны Сергеевны, начала записывать правила по русскому языку.

Страницы были исписаны стройными, продолговатыми буквами, но все-таки Катя не узнала собственного почерка. Теперь она писала гораздо мельче и по своему изменившемуся почерку сама почувствовала, как выросла за зиму.

«Странное дело, — подумала она, — чем становишься старше, тем буквы делаются меньше».

Но все-таки она с удовольствием просматривала свои старые тетрадки. Все было так аккуратно записано — и правила и примеры, — что стоило только взглянуть на страницу, как они сразу всплывали в памяти.

«Ничего не пропало!» — удивившись самой себе, подумала Катя.

Как они пригодятся теперь, эти странички, и не только ей одной, а всей их шестерке!

«Молодец, Катюшка, хвалю!» — сказала Катя и пододвинула к себе свою собственную фотографию в темно-красной блестящей рамочке. Оттуда, из-за стекла, смотрела на нее светловолосая девочка, одетая в парадную пионерскую форму, а за ее плечами простиралось дружинное знамя.

Эта фотография появилась в доме у Снегиревых совсем недавно. Перед майскими праздниками Надежда Ивановна пригласила в школу фотографа, и он снял лучших председателей отрядов и лучших звеньевых. В их число попала и Катя. Когда Оля позвала ее в пионерскую комнату сниматься перед знаменем, Катя от смущенья и радости покраснела так, что стала почти такого же цвета, как знамя. Второго мая на сборе дружины Катя получила из рук Надежды Ивановны свою карточку с надписью внизу: «Председателю совета отряда № 12 за хорошую работу».

И сейчас Катя нет-нет да и поглядывала с удовольствием и даже с некоторым недоумением на эту свою фотографию. Она все еще не могла понять, как это вышло, что, делая свои интересные, но самые простые, каждодневные дела, она вдруг оказалась одной из лучших пионерок во всей дружине.

Поглядев с минуту на свою фотографию, Катя унесла ее в другую комнату и поставила на диванную полочку.

— Ты что там делаешь, Катюша? — спросила мама, поднимая голову от работы.

— Со стола все убираю, ко мне сейчас девочки придут, — ответила Катя. — Мамочка, у нас есть что-нибудь сладенькое? А то нам повторять нужно…

— Ну, если повторять, — сказала мама, — то что-нибудь найдется.

Она встала и пошарила в буфете.

— Вот орешки китайские есть. Годится?

— Ну еще бы! Очень даже годится.

— Вот и хорошо, забирай. Только не очень сорите.

— Мы осторожно.

Катя поставила к себе на стол тарелку с хрупкими желтоватыми орешками, придвинула к столу несколько стульев, положила перед каждым по листку бумаги и по карандашу. Достала из сумки нужные книжки, сложила аккуратной стопкой тетради с записями.

«Ну что же они не идут?»

Она стала коленями на подоконник и поглядела вниз. Нет и нет! А уже пять часов.

В эту минуту в передней раздался робкий звонок. Катя соскочила с подоконника и бросилась открывать. Это были Наташа и Аня.

— А знаешь, почему мы опоздали? — сразу заговорила Аня. — Знаешь почему? Потому что мы к Наташиной маме на службу заходили. Она нам билеты перепечатала.

— В шести экземплярах, — добавила Наташа. — На папиросной бумаге. А то машинка больше четырех не берет.

— А на папиросной берет? — спросила Катя, с уважением поглядев на свою опытную в житейских делах подругу.

— Вот погляди.

Наташа осторожно достала из сумки папку с надписью посередине «Дело №…» и вынула оттуда целую пачку тонких, нежно шелестящих листков.

— Просто замечательно! — сказала Катя. — Мамочка, мамочка, посмотри, как нам перепечатали билеты! Это все — Наташина мама!

Ирина Павловна вышла в переднюю и полюбовалась на билеты.

— Очень хорошо! — похвалила она. — Ну идите, занимайтесь.

— Что ты, нас еще мало! — ответила Катя. — Еще трое должны подойти.

В эту минуту кто-то сильно дернул за ручку двери, и звонок зазвенел на всю квартиру.

— Это, наверно, Миша, — с укором сказала мама. — Такой озорник — чуть звонок не продавил.

Но это был не Миша. Это была Ира Ладыгина.

— Не закрывай дверь, — закричала она, — там еще Нинка плетется!

— А Тоню Зайцеву вы не видели? — спросила Катя. — Ведь она обещала прийти.

— Нет, не видели.

— Ну, скорей раздевайтесь, пойдемте в комнату и там подождем еще немножко.

Девочки вошли в комнату и уселись вокруг стола.

— У вас хорошо заниматься, — оглядываясь по сторонам, сказала Нина Зеленова. — Стол большой.

— Мы тут вдвоем занимаемся, — объяснила Катя. — Я и братишка. Девочки, Наташа принесла нам билеты. Вот посмотрите.

Она положила на стол пачку легких, воздушных листков. Теплый ветер, влетая в окно, шевелил их края и даже поднял на воздух один-два листка, лежавших сверху.

— Ой, как здорово! — закричала Ира. — Девочки, их можно пускать, как мыльные пузыри. Вот смотрите!

И она принялась дуть на пачку билетов так, что они разлетелись по всему столу.

— Что ты, Ирка! Перестань сию же минуту! — закричали разом девочки, ловя и удерживая воздушную стаю листков.

— Ну вот, теперь все будут помятые! — чуть не со слезами сказала Аня. — И заниматься уже не так приятно.

— Пустяки, — успокоила ее Наташа, — их можно даже утюгом прогладить.

— Просто надо на них какую-нибудь толстую книгу положить, — сказала Катя, — они сами прогладятся. Вот что, девочки: Тони все нет, а время идет. Давайте заниматься. После занятий я схожу к ней и узнаю, что там случилось.

— Зачем же после? — спросила Ира. — Я сейчас сбегаю. Начинайте без меня, а я через пять минут приведу ее.

— Хорошо, — согласились все. — Только поскорее. А то и ты тоже пропадешь — что же это будут за общие занятия?

— Я живо! — крикнула Ира, и через секунду дверь парадной хлопнула.

Без Иры в комнате сразу стало тихо.

— Мы будем заниматься так, — деловито сказала Катя и по очереди посмотрела на девочек. — Начнем повторять по билетам русский устный. Потом устроим отдых. А когда отдохнем, будем повторять арифметику. А завтра наоборот: сначала будем заниматься по арифметике, а потом — по русскому.

— А все-таки я ужасно рада, что попала к тебе в шестерку, а не в какую-нибудь другую, — сказала Аня, подперев обеими ладонями подбородок. — Ну еще в Настину или Ленкину — ничего, а вдруг бы в Стеллину?

— А что такого? — спросила Катя. — Стелла очень хорошо знает грамматику и пишет без ошибок. А задачи решает лучше меня.

— Нет, я бы тоже с ней учиться не могла, — тихо сказала Нина Зеленова. — Она как посмотрит на меня, так я все слова сразу забываю. Молчу как рыба.

— Ты и так всегда молчишь как рыба, — сказала Аня. — Удивляюсь я тебе, Нинка! Неужели тебе совсем не хочется разговаривать? Неужели ты и дома такая?

— Какая «такая»? — спросила Нина и сильно покраснела.

Кате показалось, что глаза у Нины подозрительно заблестели.

— Ну что ты, Ниночка! — сказала Катя. — Аня же вовсе не хотела тебя обидеть! Просто мы удивляемся, что ты такая молчаливая.

Катя пододвинула к ней тарелку с орешками:

— На вот, грызи орехи.

Нина взяла горсточку орехов и, ломая их пальцами, сказала:

— Вот вы удивляетесь, а я вам иногда даже завидую. Смотрю — все разговаривают-разговаривают, а я бы, может, и хотела поговорить, да не успею слова сказать, как уже все скажут другие…

— Странно, — проговорила Наташа.

— Ужасно странно! — подхватила Аня. — И почему это так? Сколько нас, а все мы разные… Ой, Ирка звонит! Идут!

Девочки все вместе побежали открывать. Но за дверью стояла одна Ира.

— А Тоня где же? — спросили все разом.

— Не пустили! — сердито ответила Ира.

— Как — не пустили?! Да ты сказала, что мы будем вместе к экзамену готовиться?

— Сказала. А Тонина мама говорит: «Отец не позволяет. Велел дома заниматься. Одной. А ходить взад и вперед — это только зря время терять».

Девочки молча переглянулись.

— Прямо не понимаю! — с горечью проговорила Катя. — Как это можно не пустить?

— А я понимаю, — с грустной усмешкой сказала Нина. — Вас всюду пускают, поэтому вы и не понимаете.

— А тебя разве не пускают? — удивилась Ира. — Ты же ездила с нами в Орехово-Зуево!

— Ну, в Орехово-Зуево меня пустили, потому что Анна Сергеевна с нами ехала.

— А сюда?

— А сюда — потому что близко.

— Так ведь Тоне еще ближе! — сказала Катя. — Мы с ней в одном доме живем. Только лестницы разные… Ну, идемте заниматься, а то у нас уже сколько времени зря пропало! Так никакого толку не будет. Ирина, садись на место, да смотри не болтай! Ни одного словечка лишнего! Слышишь?

— Почему это только я?..

— Да уж потому! Сама знаешь.

Все уселись за стол, и Катя, взяв в руки один из листков, прочла вслух:

— «Билет номер первый. Перечислить буквы в алфавитном порядке. Назвать из них гласные. Какой член предложения называется подлежащим? Разобрать предложение…»

В открытое окно донесся со двора чей-то звонкий голос:

— Палочка-выручалочка, выручи меня!

Все разом обернулись к окну. Голоса манили, дразнили, притягивали…

Катя решительно встала и закрыла окно.

— Аня, скажи все буквы в алфавитном порядке.

— Что я, маленькая? — обиделась Аня.

— Ты, может, и на экзамене собираешься торговаться?

— Так ведь то — экзамен!

— А сейчас ты к экзамену и готовишься. Ну, отвечай!

Аня начала очень бойко, но после буквы «з» пропустила «и», а всю азбуку оборвала на букве «щ».

— Что же ты остановилась?

— Все! — сказала Аня.

— Как — все? А где у тебя «э», «ю», «я»?

— Ой, я забыла!

— Ира Ладыгина, скажи ты.

Ира ответила бойчее, но тоже запнулась раза три.

— Ты немножко лучше знаешь, — сказала Катя. — А теперь давайте по очереди, быстро-быстро, прямо как скороговорку! Кто запнется, тот дома еще раз повторит.

— Да что ты, Катя! — всплеснула руками Ира. — Это уже зубрежка какая-то! И вообще, некоторые у нас в классе говорят, что к экзаменам готовятся только зубрилы…

— Кто это говорит? — оборвала ее Катя.

А Наташа рассудительно заметила:

— Говорят те, кто сами-то зубрят, да только потихоньку от всех. Ой, девочки, если бы вы знали, как я боюсь экзаменов! Ведь мне-то уж никак нельзя не выдержать! Я же и так…

— Ничего не так! — прервала ее Катя. — Ты по болезни осталась, а не потому, что не выдержала. Это совсем другое дело.

Но Наташа только горестно покачала головой:

— Другое не другое, а на третий год в одном классе оставаться нельзя. Наверно, тогда уже исключают?

Все испуганно посмотрели друг на друга. Это никому не приходило в голову.

— Ну да ладно. Авось выдержу, — без особой уверенности сказала Наташа. — Посмотри, Катюша, что там дальше? Гласные или согласные?

Девочки назвали сперва гласные, потом согласные и, определив, что такое подлежащее и сказуемое, принялись разбирать предложения. Придумывали их все по очереди. Разобрали Анино, Наташино, Нинино…

— А может быть, сделаем маленький перерыв? — спросила Ира. — Ведь мы уже сорок минут занимаемся! Это почти как на уроке.

Но Катя даже не оглянулась на нее.

— Давайте разберем такое предложение, — сказала она: — «Весеннее солнце заливало землю яркими лучами».

— Очень красиво, — проговорила задумчиво Аня. — Это ты сама придумала?

— Нет, — ответила Катя. — Это из какой-то книжки, только не помню из какой. Ну, кто знает, где тут подлежащее?

— «Солнце»! — закричали девочки все сразу.

И каждой захотелось еще сказать, где тут сказуемое, определение и дополнение.

— Я тоже придумала, — сказала Ира, когда фраза была разобрана до конца: — «Весеннее солнце зовет всех на улицу гулять».

Девочки с усмешкой переглянулись. А Катя сказала:

— Знаешь что, Ира? Иди!

Ира пожала плечами:

— Куда?

— Гулять.

— Да я не хочу, — сказала Ира, растерянно поглядев на девочек. — Это я только так, для разбора придумала.

— Ну а если для разбора, так разбирай.

И когда Ира кончила, Катя сказала:

— Умница ты, Иришка, только уж больно много дурачишься.

— Ничего! — Ира бойко тряхнула рыжими косичками. — Знаете, как мой папа говорит? Когда умный дурачится — полбеды, а вот когда дурак умничает, это похуже.

— Твой папа, наверно, веселый? — спросила Катя.

— Еще какой! — сказала Ира. — Прямо пообедать спокойно не даст. Все смешит, смешит…

— Счастливые! — вздохнула Аня. — А наш папа за обедом разговаривать не позволяет.

— Ну, хватит болтать! — остановила девочек Катя. — Теперь давайте скорей пройдем еще один билет, а потом сделаем перерыв.

Так как всем хотелось поскорей сделать перерыв, занятия пошли гораздо быстрей. Девочки, уже не отвлекаясь, не глядя в окно и не пересмеиваясь, повторили все правила, придумали примеры, прочитали наизусть басню «Слон и Моська».

— А теперь пойдемте на бульвар, побегаем, — предложила Катя. — Отдохнем немножко, а потом еще позанимаемся. По арифметике.

Все сразу вскочили с мест и бегом побежали вниз по лестнице.

По дорожкам бульвара, среди зазеленевших деревьев и кустов, важно катили на трехколесных велосипедах маленькие мальчики. В колясках, стоявших возле скамеек, сидели сонные, разморенные солнцем младенцы. У Нины в руках неожиданно появилась скакалка. Оказалось, что Нина всегда, на всякий случай, носит ее с собой.

Аня и Наташа взялись за концы веревочки, а перед веревочкой выстроились гуськом Нина, Ира и Катя.

— Давайте только по всем правилам, — сказала Нина, — с пожаром, с опоздалом, с выручалом и с вылетом.

— Нет, — сказала Катя, — с опоздалом, с выручалом и с вылетом не выйдет. Народу мало. А с пожаром можно.

Веревочка быстро завертелась, и голые коленки так и замелькали.

Это и был «пожар» — высший класс прыганья через веревочку.

— Двадцать! — крикнула Аня, считавшая прыжки, и девочки поменялись местами.

Наконец все досыта напрыгались.

— А Тоня-то, бедная! — сказала Наташа, когда девочки пошли опять вверх по лестнице. — Все одна и одна…

— Да, — согласилась Ира. — Вот мы и учимся вместе и играем вместе, а ей и поиграть не с кем.

— Ужас прямо! — добавила Аня. — Как ей должно быть скучно!

— Не в том дело, что скучно, — сказала Катя. — Главная беда, что Тоня может не выдержать экзаменов.

— Удивляюсь я на этих родителей, — сказала Ира. — Какие иногда бывают несознательные!

Наташа неодобрительно покачала головой:

— Ой, Ира, как ты говоришь! Разве можно? Все-таки родители…

— А держать Тоньку взаперти можно? Вот провалится, что вы тогда запоете?

Катя остановилась в раздумье, теребя кончик косы.

— Действительно, так нельзя оставить… Ведь Тоня — не лентяйка. Она учит, только никогда не знает, выучила или нет. Ее проверять надо. А проверить-то и некому. Нет, завтра же пойду к ней. Обязательно!

На другой день Катя с самого утра пошла к Тоне.

Должно быть, у Кати был очень встревоженный вид, потому что Тонина мама, открыв ей дверь, сразу же спросила:

— Что случилось?

— Ничего не случилось, — начала Катя, — но может случиться…

Тонина мама не поняла:

— Что может случиться? С кем?

— С вашей Тоней. Да-да, только не пугайтесь, пожалуйста, — добавила Катя. — Я сейчас вам все объясню. А Тоня где? Дома?

— В булочную пошла… Да что такое?

Катя перевела дыханье и начала рассказывать:

— Знаете, Тонина мама… то есть товарищ Зайцева, мы теперь готовимся к экзаменам вместе — половинками звеньев. Вы сами понимаете — это очень важно, чтобы мы сдали экзамены как следует. Ведь мы в этом году кончаем…

— Да что ты! — перебила Катю Тонина мама. — Неужто учиться больше не будете?

— Нет, будем, конечно, — объяснила Катя. — Мы же кончаем только начальную школу. А потом перейдем в среднюю. И вот нам очень важно хорошо кончить и перейти в пятый класс. Мы друг друга проверяем, и это нам очень помогает.

— Так-так, деточка, — проговорила Тонина мама. — Понимаю — ты за Тоней пришла. Тут еще одна ваша ученица за ней приходила, бойкая такая, веселая.

— Да, я знаю, — сказала Катя. — Это Ира Ладыгина, из нашей «половинки». С Тоней нас было бы шестеро, а так — пятеро. И нам очень не хватает Тони!

— Что ж поделаешь, деточка! — вздохнула Тонина мама. — Отец не хочет. Он этого не любит, чтобы девочки валандались без дела.

— Как это — без дела? — повторила Катя, не скрывая обиды. — Мы же учимся, а не валандаемся.

— Ну, может, и учитесь, — примирительно сказала Тонина мама. — А только наш отец говорит, что девочки как соберутся вместе, так и начинают трещать да болтать, а дело — ни с места. Ни к чему, говорит, эта беготня друг к дружке. А я что могу сделать? Спасибо тебе, деточка, сознательная ты, умница. А уж Тонечка как-нибудь сама…

Катя постояла еще с минуту у порога, потопталась в нерешительности и взялась за ручку двери.

— Ну, я пойду, — сказала она и вышла на площадку лестницы.

«Что же делать? — подумала она. — Как быть? Ах, вот что! Надо пойти к Оле — посоветоваться. А заодно и с Настей поговорить. Вместе мы что-нибудь да придумаем».

Урок во дворе

В последнее время, после первомайского праздника, Оля гораздо реже стала бывать в своем отряде. Пионерская работа в школе уже закончилась, и к тому же у самой Оли теперь было очень много дела. Она готовилась к экзаменам. А при переходе из восьмого класса в девятый нужно было сдать целых шесть экзаменов!

Но Катя знала, что Оля и сейчас очень интересуется делами своего отряда и, наверно, встревожится, когда до нее дойдет, что Тоня Зайцева — одна во всем классе — не ходит на занятия.

— А, Катюша! — приветливо сказала Оля, открывая Кате дверь. — Ты к Насте или ко мне?

— К вам обеим, — ответила Катя. — Очень уж нужно посоветоваться, Олечка.

— Хорошо, я сейчас, — сказала Оля. — Вот дочитаю две странички и приду. А ты пока пойди к Насте, она в кухне.

И Оля, повернувшись, быстро пошла в комнату. Олины густые волосы были сегодня только перевязаны сзади лентой, а не заплетены в косу. Должно быть, Оля как встала утром, так сразу же и взялась за книжки. В руках у нее была черная клеенчатая тетрадка и раскрытый учебник с надписью на корешке: «Физика».

Разостлав на краю кухонного стола сложенное вчетверо байковое одеяло, Настя аккуратно разглаживала белый подкрахмаленный воротничок.

— Ты что это делаешь? — спросила Катя, с удовольствием следя за тем, как ловко Настя одной рукой расправляет уголки воротничка, а другой — проводит по ним утюгом.

— Что я делаю? — переспросила Настя и усмехнулась. — Танцую.

Катя смутилась:

— Нет, я хотела спросить, что ты гладишь?

— Юбку, — опять с усмешкой ответила Настя.

— Какую юбку! Это же воротничок, — сказала Катя. — Разве я не вижу?

— А если видишь, зачем спрашиваешь? Это я Оле глажу, ей теперь некогда.

— Некогда? — огорчилась Катя. — А ведь я, Настенька, пришла с ней поговорить.

Настя сразу поставила утюг на подставку.

— Что-нибудь случилось?

— Не случилось, но может случиться, — повторила Катя те же слова, что сказала сегодня утром Тониной маме. — Понимаешь, Тоня Зайцева не ходит на занятия. Мы уже второй день занимаемся без нее.

— Да что ты говоришь! — удивилась Настя. — Плохо дело… А остальные девочки ходят?

— Остальные ходят. Вчера все были у меня, а сегодня мы все были у Наташи. А твоя «половинка» — как?

— Только недавно ушли. Вы сколько билетов повторили?

— Вчера — три по русскому и два по арифметике, а сегодня — уже четыре по русскому.

— А по арифметике только два? — спросила Настя и покачала головой. — Ведь еще неизвестно, какой будет первый экзамен. Может, и арифметика.

— Это-то правда, но я русский больше люблю, — призналась Катя.

— Ну, мало ли что больше любишь, — сказала Настя. — А вот Клава Киселева больше всего любит телевизор смотреть. Так ей, может, совсем не готовиться к экзаменам, а просто сидеть да глядеть?

Она крепко провела утюгом по белоснежной плотной ткани воротничка и, отложив его в сторону, озабоченно посмотрела на Катю:

— А почему же все-таки Тоня не ходит? Заболела, что ли? Вот еще беда! Перед самыми экзаменами!

— Да нет, не заболела, отец не пускает, — сказала Катя.

Настя положила перед собой другой воротничок, еще не разглаженный, и, набрав в рот воды из кружки, так сердито прыснула на него, как будто во всем виноват был именно этот скомканный воротничок.

— А ты бы послала к Тоне кого-нибудь из девочек, — сказала Настя, задумчиво водя утюгом взад и вперед.

— Посылала уже.

— Кого?

— Ладыгину.

Настя удивленно посмотрела на Катю:

— Ирку Ладыгину? Нашла кого посылать! Лучше сама бы сходила.

— Ходила.

— Ну и что?

— Да все то же. Не пускают.

— Ну подожди, — сказала Настя. — Сейчас Ольга придет. Подумаем вместе, что делать… Оля, Оля! — закричала она. — Знаешь, какая история? Тоня Зайцева не ходит на занятия!

— Как это — не ходит? Почему не ходит? — спросила Оля, сразу же появившись на пороге.

Она даже не успела положить на место учебник физики и держала его в руке, зажав палец между страницами.

Катя повторила все, что сказала ей сегодня утром Тонина мама.

— Да-а, — задумчиво протянула Оля, — вот так история! А по каким предметам Зайцева учится хуже и по каким лучше?

— По всем не очень-то хорошо, — ответила Катя.

— Главное дело, она сама не знает, что знает, а чего не знает, — добавила Настя.

— Понимаешь, Олечка, — сказала Катя, — она вовсе не бестолковая. Она и задачу может решить и диктовку без ошибок написать. Но на письменных она ужасно пугается…

— А на устных она сбивается, — сказала Настя. — Как учительница на нее посмотрит, так она и забудет, что хотела сказать…

— Да-а, — еще многозначительнее протянула Оля. — Выходит, что ей особенно важно было бы заниматься не одной, а со всеми вместе. Она бы каждый день отвечала вам, и это было бы для нее вроде репетиции, что ли…

— Вот-вот, а отец, как назло, ее не пускает! — с горечью сказала Катя.

— Что же делать? — Оля прошлась взад и вперед и остановилась у подоконника, постукивая по стеклу пальцами. — Может быть, мне самой к нему сходить? Или даже попросить Анну Сергеевну?

Настя с сомнением покачала головой.

— Конечно, если Анна Сергеевна поговорит с родителями, так Тоню пустят, — сказала она. — А только ты не знаешь, Оля, как Тоня боится отца. Он, наверно, сердитый очень. Я заметила, что и мама Тонина его боится. Вдруг он после этого еще больше на Тоньку рассердится? Тоня тогда со страху и совсем голову потеряет…

— Олечка… — нерешительно сказала Катя. — Мне, знаешь, пришла в голову одна мысль, только я не знаю, будет ли это хорошо… Что, если я отдельно с Тоней позанимаюсь? Ну, хотя бы русским устным.

— Так ведь ее к тебе не пустят.

— Ну, я сама к ней зайду. Или, может, во дворе ее встречу. Пускают же ее когда-нибудь гулять. А мы с ней в одном доме живем.

Оля оживилась:

— А что ты думаешь! Это хорошо! Попробуй, Катюша.

— Ну а я тогда попробую с ней по арифметике позаниматься, — сказала Настя. — Ты, Катя, когда к ней пойдешь?

— Да, пожалуй, завтра с утра.

— Ну а я пойду к вечеру.

— Вот и прекрасно! — Оля опять открыла учебник физики на том месте, где держала палец, и, читая на ходу, ушла в комнату.

— До полуночи сидеть будет, — сочувственно глядя ей вслед, сказала Настя. — А ты что — уже домой? Ну погоди, я тебя провожу немножко.

Хотя в доме, где жили Снегиревы, двор был неплохой, Катя больше любила гулять по бульвару. Там весной пахло липами, зеленели газоны, а на аллее желтел свеженасыпанный песок.

Но сегодня Катя твердо решила хоть целых два часа бродить по двору, пока не встретит Тоню. Заходить к ней домой ей все-таки очень не хотелось.

В сущности говоря, и здесь было совсем неплохо. И сюда, во двор, наконец проникла весна, высушила каменные плиты и развернула маленькие листики на тоненьких деревцах, недавно посаженных вокруг низкой деревянной загородки, где влажно желтела большая куча песка. Ребятишки деловито копошились в этой загородке, рыли в песке какие-то ходы и пекли бессчетные пироги и куличи.

Трудно было поверить, что совсем недавно здесь еще громоздились пластами кучи грязного, тяжелого снега. Кате тогда еще подумалось, что зима прячется в углах двора; на улице от нее нет и помину, а здесь хоть с горы катайся. Но солнце и дворники быстро сделали свое дело.

Катя вытащила из кармана крошечный кусочек мела и, быстро начертив на сухих, чистых плитах сетку из девяти клеток, немножко попрыгала на одной ноге. Прыгать было легко и приятно, но ведь она не для этого пришла сюда. Катя подняла голову и поглядела на тот подъезд, где жила Тоня. Вот, кажется, их окно… В третьем этаже, второе от края. Окно было приоткрыто. Тюлевая занавеска, выбиваясь в щелку, трепетала на ветру. Но Тони не было видно.

Нет, все-таки, пожалуй, придется подняться к ним и вызвать Тоню. А то сколько ни прыгай тут во дворе на одной ножке, от этого Тоня умнее не станет.

Решительно оттолкнув ногой стеклышко, которое она осторожно подталкивала носком, Катя засунула руки в карманы пальто и зашагала к Тониной лестнице.

Дорогу ей преградило несколько туго натянутых веревок, на которых были развешаны одеяла и чьи-то зимние пальто с меховыми воротниками.

Катя нырнула под полу одного пальто и наткнулась на другое. Рукава его беспомощно висели чуть ли не до земли, и казалось, что пальто изнемогает и от жары, и от усталости, и от того, что само оно слишком теплое и тяжелое. Дальше, решительно преграждая Кате дорогу мохнатыми полами и широко распяленными рукавами, висела большая, толстая шуба на рыжем меху. Всем своим видом шуба как будто говорила: «Стоп, ни с места!»

Катя согнулась чуть ли не вдвое и, нырнув под рыжую полу, вылезла с другой стороны. Вылезла — и остановилась. Между висячими стенками из одеял и шуб на маленькой скамеечке сидела Тоня с книжкой в руках. Одета она была в какую-то старенькую курточку.

— Тонечка! — так и бросилась к ней Катя. — Ты что тут делаешь?

— Русский устный учу, — грустно сказала Тоня. — А ты что тут делаешь?

— А я тебя ищу. Мне очень нужно с тобой поговорить!

— Это про что? — испугалась Тоня. — Ты, наверно, сердишься, что я заниматься не прихожу? Так ведь мне нельзя! Папа не позволяет.

— Знаю, знаю, — сказала Катя. — Вот что, Тонечка. Если не позволяют, ты и не приходи. Мы с Настей решили помогать тебе по русскому устному и по арифметике. Я буду по русскому.

— Ой, вот хорошо! Только ведь мне отсюда уйти нельзя. Я вещи караулю.

— Ну и карауль. Тут очень хорошо заниматься. Никто нас не видит, никому мы не мешаем. Ну-ка, подвинься. Ты с чего начала?

— Вот басню повторяю.

— Дай мне книжку. Отвечай.

Глаза у Тони стали круглые, и она начала, часто мигая и облизывая губы:

— «Ворона и Лисица». Басня Крылова.

Вороне где-то Бог послал кусочек сыру;

На ель Ворона взгромоздясь,

Позавтракать было совсем уж собралась…

— А вот и не так! — вдруг раздался чей-то знакомый голос. Край рыжей шубы приподнялся, из-под тяжелой, мохнатой полы вылезла Лена Ипполитова с книжкой в руке и, как всегда, в очках на носу. — Надо так:

Уж сколько раз твердили миру,

Что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок,

И в сердце льстец всегда отыщет уголок.

Вороне где-то Бог послал кусочек сыру…

— Ну зачем ты ее сбиваешь? — сказала Катя. — Ты же знаешь, что она и так легко сбивается.

— Но ведь так — неверно!

— Почему неверно? Пусть выучит сначала без морали, раз ей так легче, а потом с моралью… А ты как сюда попала?

— Так же, как и ты.

— А зачем?

— Хочу немножко подиктовать Тоне. Мне Настя сказала, что она будет с Тоней заниматься по арифметике, ты — по русскому устному. Ну а я буду по письменному…

Тоня даже смутилась:

— Ой, девочки! Как же это? Ведь вы и в своих половинках звеньев занимаетесь и со мной еще будете? Вам же трудно…

— Ничего, — сказала Катя. — Наша Таня всегда говорит, что если хочешь хорошо выучить предмет, начни его другому объяснять — и сам поймешь лучше, да и запомнишь тверже. Так что нам от этих занятий только польза будет. Ну, Тоня, говори басню.

— С моралью или без морали?

— Как хочешь.

— Я лучше сперва без морали.

— Ладно, начинай.

Тоня опять округлила глаза и заморгала:

Вороне где-то Бог послал кусочек сыру…

— Кар-р-р! — вдруг раздалось где-то за шубой. Рыжие полы раздвинулись, и между ними просунулась чья-то стриженая голова.

— Валерка, убирайся! — закричала Тоня. — Ну чего ты лезешь? Чего подслушиваешь?

Но Валерку не так-то легко было прогнать. Он стянул с веревки какой-то старый, отпоротый от шубы меховой воротник и, подсунув его себе под пояс, принялся вилять им, будто хвостом. Глядя на Тоню прищуренными глазами, он вертелся перед ней и выговаривал сладким голоском:

«Голубушка, как хороша!

Ну что за шейка, что за глазки!

Рассказывать, так, право, сказки!»

— Ну вот, он всегда так! — чуть не со слезами крикнула Тоня, отнимая у Валерки воротник.

Лена укоризненно покачала головой.

— Перестань! Сейчас же перестань! Как тебе не стыдно? — сказала она мальчишке с упреком.

Но мальчишка уже успел прицепить себе новый хвост — какую-то метелку. Он насмешливо взглянул на Лену и, приставив к глазам пальцы наподобие очков, протянул нараспев:

Мартышка к старости слаба глазами стала;

А у людей она слыхала,

Что это зло еще не так большой руки:

Лишь стоит завести очки.

— Ну вот, теперь сами видите, — проговорила Тоня. — Прямо не знаю, как от него отвязаться!

— Очень просто, — сказала Катя. — Помните басню «Прохожие и собаки»? Полает — и отстанет.

Мальчишка как будто немного растерялся. Видно, он не мог придумать, какой басней отбить этот удар. Но тут, к счастью для обеих сторон, где-то за шубами пронзительно зазвенел велосипедный звонок. Мальчишка закричал: «Санька, дай прокатиться!» — и пропал за шерстяными, ватными стенами так же внезапно, как и появился.

В просвет между шубами девочки увидели, как он бросился вдогонку за велосипедом, на котором катил, стоя на педалях и ныряя на каждом повороте, какой-то другой мальчишка, в синей майке.

— Санька, дай же… дай прокатиться! — кричал Тонин враг, во весь дух летя вслед за велосипедом.

Но Санька только тряхнул на ходу головой и выехал за ворота. За ним побежал и Валерка.

— Ну, теперь можно спокойно заниматься, — сказала Катя. — Тоня, кончай басню, потом разберем три предложения, и я пойду. А уж диктовать тебе будет Лена.

Первый экзамен

Наступило девятнадцатое мая, последний день перед экзаменами.

Как ни уговаривала Катя все эти дни себя и подруг, что бояться экзаменов не надо, ей все-таки было страшновато. Может быть, потому, что в школе уже вывесили расписание, и Катя узнала, что первый экзамен будет по арифметике. Письменный.

Накануне Катя легла пораньше, но ей не спалось. Она думала о завтрашнем дне. Ведь это не шутка — первый экзамен в жизни! А к тому же завтра день рождения Миши, и вечером к нему придут гости — товарищи. И ухитрился же Мишук родиться как раз двадцатого мая, когда у всех начинаются экзамены! Ему, правда, хорошо, у него еще никаких экзаменов нет, и он может праздновать день своего рождения хоть с самого утра. А вот каково будет завтра ей, Кате? Веселая она придет из школы или такая же грустная, как в тот день, когда принесла из школы двойку по естествознанию? Тогда было так тяжело, так стыдно перед всеми, и особенно почему-то перед Мишей, а завтра будет еще тяжелее, если плохо сдать… Право, уж лучше бы Миша не звал к себе товарищей!

Катя громко вздохнула и перевернулась с боку на бок.

В соседней комнате мама гладила Катино школьное платье, ставшее за зиму коротковатым, а бабушка дошивала новый белый передник.

«Что-то завтра будет? — думала Катя. — А вдруг задача попадется очень трудная? Аня-то, наверно, решит, и Нина тоже — им арифметика дается легко, а вот как Ира, Наташа? Наташа, конечно, права — ей никак нельзя не решить! На третий год ее, конечно, не оставят, но и переэкзаменовку держать очень неприятно, особенно если сидишь в классе второй год. Надо выдержать, и не меньше чем на четверку… А уж Тоня — та выдержала бы хоть на троечку! А то ведь она может не решить просто со страху».

Правда, Настенька говорит, что за Тоню бояться больше нечего. Они решали вместе по многу задач на все правила и на все случаи, и Тоня все понимала и путалась только тогда, когда пугалась. Но ведь как раз на экзамене она и может испугаться. Тут человек и похрабрее, чем Тоня, струсит.

Сегодня утром Настя рассказывала, как они с Тоней готовятся к экзамену. «Я совершенно не подсказываю. Только если она вдруг растеряется, кивну и скажу: «Ну-ну, чего ты застряла? Смелее!» — и уже все в порядке». А все-таки странная эта Настя! Неужели она думает, что на экзамене ей удастся кивать Тоне и подгонять ее? В том-то и дело, что там каждый отвечает сам за себя. Впрочем, только ли за себя? Конечно, нет. Вот, например, она, Катя, отвечает за всю их шестерку, а Настя — за свою и Лена — за свою… В общем, и за себя и за других… Ох, трудное дело — эти экзамены!.. Что-то будет? Что-то будет?

Катя уткнулась лицом в подушку и вдруг почувствовала у себя на затылке папину большую и ласковую ладонь.

— Ну что, дочка? — спросил он и сел рядом с Катей, на край постели. И, будто отвечая на Катины мысли, он сказал: — Тебе совершенно нечего волноваться. Ты хорошо работала в году, а это — самое главное. Завтра тебе самой будет смешно, что ты волновалась.

— Да, но я же не только за себя боюсь, — сказала Катя. — Нас ведь шестеро!

— Ну и все шестеро выдержат, раз вы все хорошо занимались.

Не столько от этих слов, сколько от тепла папиной большой ладони, от его негромкого уверенного голоса Катя вдруг успокоилась. Ей стало как-то особенно уютно, удобно. Она свернулась клубочком и крепко уснула.

Ночь прошла, как одна минута. Катя проспала до самого утра, ни разу не проснувшись.

Разбудила ее Таня. Сначала она осторожно потрепала Катю по голове, потом легонько пощекотала ей пятку, но Катя только недовольно дернула ногой. Тогда Таня решила действовать энергичней. Приподняв Катину голову, она выдернула подушку. Катя вскочила и взглянула на Таню заспанными, ничего не понимающими глазами. Но, вспомнив, какой сегодня день, испугалась еще больше.

— Ой, Таня, — сказала она, — ты из меня всю арифметику вытряхнула!

Таня засмеялась:

— Ну да, всю! Что-нибудь да осталось.

В комнату вошла мама. В руках у нее было Катино школьное платье, удлиненное насколько возможно и выутюженное, с новеньким белым воротничком, и белый пышный передник.

— Проснулась наша девочка? — сказала мама.

И Катя почувствовала в ее ласковом голосе те особые нотки, которые обычно звучали у нее в день Катиного рождения или тогда, когда Катя бывала нездорова. Но ведь сегодня она не больна, а день ее рождения будет только через месяц… А вот Мишу надо бы поздравить. Где же это он?.. Уже встал и убежал куда-то…

Катя быстро вскочила и начала одеваться.

На столе в соседней комнате ее поджидал завтрак — яичница и любимые Катины гренки, — но есть что-то не хотелось. Прибежал Миша и стал показывать Кате подарок от папы и мамы — настоящий столярный ящик со всеми инструментами, но Кате не хотелось смотреть и на ящик.

— Ну чего она волнуется? — возмущалась Таня. — Она же все прекрасно знает и решит любую задачу.

— А вдруг не решу? — начала было Катя.

Но Таня рассердилась:

— Никаких «вдруг»!

— А вдруг я все перепутаю?

— А ты не позволяй себе путать!

— А вдруг девочки не решат?

— Ну, тогда уж не знаю…

Катя чуть слышно вздохнула и пошла попрощаться с папой. Но папа еще спал, потому что накануне очень долго работал и поздно лег. Катя постояла немножко у закрытой двери.

Все остальные вышли в переднюю провожать Катю — и бабушка, и мама, и Таня, и Миша.

— Ругайте меня! — сказала Катя. — Все ругайте!

Мама потрепала дочку по голове:

— Зачем же ругать, если ты хорошо подготовилась?

— А это, говорят, такая примета, — объяснила Катя. — Чем больше дома ругают, тем лучше сдашь экзамены.

— Ах ты, старушка суеверная! Еще ни одного экзамена не сдала, а уже где-то набралась этих глупостей.

— Ага, ага! Вот ты меня и выругала! — обрадовалась Катя. — Ну а теперь, мамочка, поцелуй меня.

Мама крепко прижала к себе Катю и поцеловала ее в голову.

— Ну иди, иди, еще опоздаешь. Эта девочка, что живет у нас в доме, уже пошла. Я видела в окошко.

— Тоня Зайцева? Ну, она всегда приходит очень рано. А уж сегодня… Ох, надо и мне идти! Думайте, пожалуйста, обо мне. Все думайте, думайте, думайте!

И Катя, еще раз оглянувшись, переступила через порог.

Мама вслед за ней вышла на площадку лестницы.

— Не торопись сдавать работу, — сказала она, поправляя на Кате завернувшуюся оборку передника. — Лучше лишний раз проверь. И, главное, не будь рассеянной! Слышишь, девочка?

Перегнувшись через перила, она смотрела вниз, пока там не хлопнула входная дверь. Только тогда все вернулись в комнату. Бабушка высунулась в открытое окно.

— С девочками пошла, — сказала она, — с Аней и Наташей. Поглядите-ка, все три в белых фартуках… ну, прямо — лебеди!

И на самом деле, не успела Катя выйти на улицу, как навстречу ей бросились Аня и Наташа. Они уже целых пять минут поджидали ее на углу. Девочки взялись за руки и зашагали по тротуару.

Утро было чудесное. Сквозь незапыленную, свежую зелень листвы пробивался блеск солнца, синело небо. Листья трепетали все вместе, и каждый листок — отдельно, сам по себе, как будто стараясь что-то рассказать своим шелестом, своим трепещущим весенним шумом.

В школе сегодня было как-то особенно оживленно и в то же время тихо.

Анна Сергеевна, торжественная, праздничная, в новом темно-синем костюме, встречала своих учениц в вестибюле.

Класс, залитый весенним солнцем, блестел лаком парт. На столике Анны Сергеевны благоухали в кувшине свежие гроздья сирени. А классная доска была таинственно прикрыта газетой.

Девочки заняли свои места. В эту минуту дверь открылась, и в класс, к великой радости и удивлению всех учениц, вошла Людмила Федоровна, одетая по-весеннему, еще наряднее, чем Анна Сергеевна.

Анна Сергеевна, слегка улыбаясь, обвела глазами класс:

— Видите, девочки, кто пришел к нам на экзамен? Людмила Федоровна будет моей ассистенткой. Смотрите же!..

Она не договорила и, подойдя к доске, взялась за край газеты.

— Ой, девочки! — донесся шепот откуда-то из глубины класса. — Как страшно!..

Анна Сергеевна обернулась.

— Ничего, ничего, — сказала она и сняла с доски газету. — Скоро всех отпустим.

На доске, разделенной белой чертой пополам, были написаны мелом примеры и задачи: три примера и задача — для сидящих слева, и столько же — для сидящих справа.

Обе задачи были про землекопов, выкопавших канаву, но только цифры в задачах были разные.

— А, землекопы! — обрадовалась Катя, как будто увидела старых знакомых. Она стала спокойно переписывать задачу на листок, лежавший на парте:

«14 землекопов в 16 дней выкопали канаву длиной в 3 км 360 м. Сколько землекопов в течение 11 дней выкопают канаву длиною в 1 км 980 м?»

Это была одна из тех задач, которые уже решались в году, и Катя сразу же успокоилась.

«И чего было волноваться? — подумала она. — В году бывали задачи куда потрудней. Только бы как-нибудь нечаянно не сделать ошибки в счете…»

И Катя принялась осторожно и внимательно выписывать каждую букву, каждую цифру:

«1. Сколько метров в 1 день выкопают 14 землекопов?»

Легко и просто Катя превратила километры в метры, и дальше у нее все пошло живо и весело. «Клубочек» разматывался сам собой и в конце концов привел к ответу: «12 землекопов».

Катя поставила точку и осторожно, почти не поворачивая головы, краешком глаза посмотрела на девочек, с которыми готовилась к экзаменам.

Ничего, все в порядке! Аня уже положила перо и поглядывает по сторонам весело и задорно. Должно быть, ее землекопы поработали на славу. За Иру Ладыгину и Нину Зеленову тоже нечего беспокоиться — они всегда хорошо решают задачи, авось не подведут и теперь. Вон как старательно пишут, только перышки поскрипывают. И Наташа — молодец, не отстает от других. Вот задумалась на минутку, пошевелила губами — считает, видно. Потом нахмурилась, наклонилась над своим листком и опять принялась писать. Так. Ну, а что Тоня Зайцева? Катя оглянулась, и сердце у нее дрогнуло. Ой, что это? Отчего у Тони такие испуганные, круглые глаза и на щеках красные пятна? Неужели она не поняла задачу? Катя в тревоге повернулась в ту сторону, где сидела Настенька Егорова. Но поймать Настин взгляд ей не удалось. Настя преспокойно решала свою задачу и даже не заметила, должно быть, какие у Тони несчастные глаза. А еще говорила: «Надо ей только кивнуть…» Вот тебе и кивнула! Ох, неужели Тоня провалится?

От огорчения Катя даже позабыла, что ей самой надо еще решить три примера.

Неизвестно, что было бы дальше, но в эту минуту Людмила Федоровна встала со своего места и прошлась по классу. На ходу она погладила по голове Наташу, постояла секунду возле парты Клавы Киселевой и наконец, подойдя к Тоне Зайцевой, заглянула в ее листок.

— Ну, что же ты? Решай дальше, — сказала она и, слегка кивнув головой, улыбнулась Тоне ласково и ободряюще.

Должно быть, Тоне и в самом деле только и надо было, чтобы ей кивнули. Она сразу повеселела, и перо ее так и побежало по бумаге.

Тут уж и Катя успокоилась.

«Не буду больше думать ни о чем, кроме примеров», — сказала она себе и, тряхнув головой, чтобы отогнать все посторонние мысли, принялась аккуратно переписывать с доски столбики цифр.

А девочки уже одна за другой вставали и, подав свои листки, выходили из класса. Но Катя не спешила.

Решив все три примера, она чистенько все переписала, проверила, нет ли где ошибок, и только тогда пошла к экзаменационному столу.

— Хорошо, можешь идти, — сказала ей Анна Сергеевна и, взяв у Кати листок, положила его на стол.

Катя вышла в коридор, и сейчас же вслед за ней выбежала, вся красная, Тоня.

— Уже решила? — обрадовалась Катя. — Какой у тебя ответ?

— Двенадцать. А у тебя?

— И у меня — двенадцать! Молодец, Тонечка, так быстро решила!.. А у тебя, Наташа?

— И у меня — двенадцать, — смущенно улыбаясь, ответила Наташа. — Но только, кажется, я вопросы не совсем верно написала…

Катя даже немножко рассердилась.

— Да как же это может быть! — сказала она. — Уж если верно решила — значит, и вопросы верные. Выдумываешь, лишь бы только волноваться! Ну идемте, девочки.

Все с шумом побежали по коридору, забыв о том, что в других классах еще идут экзамены.

А навстречу им почти бегом бежала Оля.

— Ну что, как? — спросила она, запыхавшись от бега и от того, что была, как и все школьницы, в шерстяном форменном платье. — Скорей говорите, у нас через десять минут начнется экзамен!

Девочки обступили Олю, но Катя не дала им рассказывать.

— Все благополучно, Олечка, иди, а то опоздаешь, — сказала она, вдруг как-то особенно остро почувствовав, что Оля не только вожатая, но и сама еще школьница. — И, пожалуйста, не думай про нас. Мы не подведем.

— Ну ладно уж, — сказала Оля и, зажмурившись на секунду и встряхнув головой, добавила: — Ой, девочки, как страшно!..

— И тебе? — удивилась Валя Ёлкина.

— А я что, не человек? — усмехнулась Оля и, перекинув за плечо свою толстую косу, убежала.

Мишины гости

Как на крыльях, летела Катя в этот день домой. Хотелось поскорей рассказать дома, что на экзамене было совсем не страшно, а даже приятно и весело, что ассистенткой была Людмила Федоровна и что все девочки решили задачу. А еще очень радостно было думать о том, что самый трудный экзамен уже за плечами, и сегодня можно до самого вечера ничего не делать, а просто отдыхать. Нет, все-таки молодец Мишка, что родился в такой хороший день!..

Когда Катя подошла к дверям своей квартиры, там уже стоял какой-то мальчик, круглолицый, с белыми бровями и с веснушками на носу — наверно, один из Мишиных гостей.

— К вам уже можно? — спросил он у Кати, не решаясь, видимо, позвонить.

— Приходи в шесть, — сказала Катя. — А то, пожалуй, еще ничего не готово.

Но Мишины гости, которых он пригласил за целую неделю до дня рождения, оказались крайне нетерпеливым народом. Хотя им всем было сказано русским языком, чтобы они пришли ровно в шесть часов вечера, стук в дверь раздался, когда еще не было четырех часов.

— Уже можно? — спросили за дверью.

— Еще нельзя! — ответил Миша.

— А когда будет можно?

— Я же сказал — в шесть!.. Ой, ребята, что мне подарили! Целый ящик столярных инструментов. Там все есть — и пила, и молоток, и топорик, и рубанок, и эта… как ее… стамеска.

— И все — настоящее?

— Ну да, как же! — сказал кто-то из гостей. — Игрушечное, конечно.

Миша обиделся.

— Нет, не игрушечное! Нет, не игрушечное! — закричал он. — Все, хоть и маленькое, а самое настоящее. Пилу я уже попробовал: вот такую доску распилил!

— Взаправду пилит?

— Ого! Еще как… Видишь, у меня уже палец завязанный?

После этого разговора мальчикам еще сильнее захотелось поскорей попасть к Мише в гости. Один даже стал барабанить каблуками в дверь. И только когда Ирина Павловна, выйдя на площадку, попросила мальчиков подождать хотя бы до пяти часов, если уж им так не терпится, — они послушались и ушли.

Без двадцати минут пять снова послышались за дверью нетерпеливые голоса:

— Уже можно?

— Еще нельзя! — отозвался Миша через цепочку. — Еще нет пяти часов. Подождите на лестнице.

Но тут в переднюю вошла мама.

— Какой же ты негостеприимный хозяин! — сказала она, стараясь говорить серьезно и едва сдерживая улыбку. — Разве так встречают гостей?

И она открыла дверь. В переднюю ввалилась целая толпа Мишиных одноклассников. Бабушка, выглянувшая из комнаты, даже руками всплеснула:

— Гостей — со всех волостей!

А мама сказала нарочно громко:

— Добро пожаловать, дорогие гости!

Миша растерялся. Приглашая гостей, он не рассчитал, что для них потребуется так много места. В широком и длинном классе эти мальчики занимали всего несколько парт, и казалось, что их не так уж много. А тут гости заняли сразу всю переднюю. Хорошо еще, что на улице было тепло и они пришли без пальтишек, а то на вешалке не хватило бы места.

— Вы что же, — спросила мама, — сговорились прийти все вместе или случайно встретились возле нашего дома?

— Сговорились, — серьезно, баском сказал маленький рыженький мальчик в вельветовых штанах и в рубашке с галстуком. И он сунул Мише в руки какой-то пакет.

Миша развернул и закричал:

— Ой, с карманчиками! Я как раз такой и хотел!

— Какие там карманчики? — спросила бабушка.

— Для марок, — объяснил Миша. — Альбом с карманчиками.

— А марки мы всем классом собирали, — сказал рыженький мальчик.

Миша бросился в комнату показывать новый подарок Тане и Кате, накрывавшим на стол к чаю.

— Ну что же ты за хозяин такой! — сказала опять мама, ведя за собой Мишиных товарищей. — Гостей бросил, а сам убежал.

Миша растерянно смотрел на мальчиков, не зная, что ему с ними делать.

— Идите к нам в комнату, — предложила Катя. — Только ничего не трогайте из моих вещей. А то я вас!..

Мама укоризненно покачала головой:

— И ты тоже любезная хозяйка, нечего сказать.

Миша увел своих приятелей, и они так дружно затопали, что на столе зазвенели чашки.

Через минуту из-за двери донесся деловой стук молотка и повизгивание пилы.

— Как бы они нам весь дом не распилили, — с некоторой тревогой в голосе сказала мама.

Катя осторожно приоткрыла дверь и заглянула в соседнюю комнату.

— Нет, ничего, — сказала она. — Распиливают крышку от старого лото. Такие смешные!

Она тихонько засмеялась. Сегодня ее все почему-то веселило и радовало.

Вместе с Таней она принялась раскладывать по тарелочкам угощенье, а Ирина Павловна и бабушка начали разливать чай.

— Значит, Тоня Зайцева быстро решила задачу? — спросила у Кати Ирина Павловна.

Она уже наизусть знала все подробности сегодняшнего экзамена, но видела, что Кате очень хочется еще поговорить о событиях нынешнего дня.

Катя не заметила этой маленькой хитрости.

— Да, представь себе, мамочка! — живо подхватила она. — Я даже глазам не поверила. Только сдала работу, выхожу в коридор и вижу — Тонька! А потом и Наташа! Правда, здорово? За Наташу я волновалась потому, что она сама очень волновалась. А за Тоню по-настоящему было очень страшно. И вдруг все так удачно! Ну, Тоньке-то, конечно, Настя помогла как следует подготовиться. Каждый день с ней задачи решала. А вот теперь я до того боюсь за Тонин русский устный! Ведь по русскому устному занимаюсь с ней я!

— Что же, разве ты меньше, чем Настенька, с этой твоей Тоней возилась? — спросила бабушка. — Каждый день чуть ли не по два часа во дворе с ней сидела…

— Ах, бабушка, да ведь ты не знаешь, как Настя все основательно делает: уж она ничего не пропустит…

— И ты не пропустишь.

— Нет, я могу и пропустить. Ты же сама всегда говоришь, что я рассеянная.

Бабушка усмехнулась:

— На свои дела рассеянная, а на чужие очень даже аккуратная… Иринушка, ну что, как будто все готово? — Она по-хозяйски осмотрела стол, посередине которого красовался большой, посыпанный сахарной пудрой крендель. — Пожалуй, можно уже и ребят позвать?

— Да, конечно, — ответила Ирина Павловна. — А то чай остынет. Танюша, позови их и посади.

Гости шумно расселись вокруг стола и вдруг почему-то притихли. Все опасливо посматривали на свои чашки чая и тарелочки со сладостями, но никто не начинал есть и пить.

— Ну, что же вы? — спросила Таня у мальчиков, видя, что они так ни к чему и не притрагиваются.

— Им горячо, — объяснил за товарищей Миша.

— Ну подуйте.

И Мишины товарищи, надув щеки, принялись так усердно дуть, что у всех покраснели уши. Это было ужасно смешно, и Катя невольно засмеялась. Мама издали, улыбаясь, погрозила ей пальцем. Но Миша немножко обиделся за товарищей. Свернув шариком серебряную конфетную бумажку, он бросил шарик в Катю, и сразу же еще несколько бумажек полетело через весь стол.

— Это еще что такое? — строго сказала Таня. — Прекратить сию минуту! Или мы попросим нашего уважаемого Михаила Сергеевича выйти из-за стола.

— Почему же меня одного? — спросил Миша и сразу замолчал. Он понял, что невежливо требовать, чтобы гостей выставляли из-за стола.

Звяканье чайных ложечек и звон чашек заглушили звонок в передней, — в комнату неожиданно вошел Сергей Михайлович.

Он был в светло-сером летнем костюме, который особенно любила Катя. Папа всегда казался ей в нем молодым и веселым.

Катя и Миша, словно сговорившись, разом вскочили и бросились к отцу.

— Поздравляю тебя, сынок, еще раз, — сказал он. — Ну что, еще не все пальцы отпилил? Вот и хорошо! И тебя, Кутеныш, надеюсь, можно поздравить?

— Можно, — тихонько сказала Катя. — Людмила Федоровна была у нас ассистенткой. Она сказала, что у меня, наверно, будет пять. И все девочки из моей шестерки решили, даже Тоня.

— Значит, нечего было трусить?

— Нечего. А все-таки я уже боюсь следующего экзамена.

Сергей Михайлович засмеялся и, обняв Катю за плечи, вместе с ней подошел к столу.

— Привет товарищам второклассникам! — громко сказал он.

Мишины товарищи молча обернулись. Должно быть, они смутились или не сразу поняли, что второклассники — это уже они сами.

— Ну, кто из вас перешел во второй класс? — спросил Сергей Михайлович. — Поднимите руки. А кто остался на второй год, пусть ничего не говорит и только отвернется к окну.

И сразу много, много рук поднялось над большим праздничным столом.

К окошку не отвернулся никто.

Последний экзамен

Уже три экзамена остались позади — устный и письменный по арифметике и письменный по русскому. И ровно столько же пятерок получила Катя.

Но не одна Катя так хорошо сдавала экзамены. У многих в классе были пятерки и четверки, троек было немного, а двойки и совсем пропали, как будто их никогда и на свете не было.

Тоня Зайцева, к радости Лены Ипполитовой и всей Катиной «половинки», написала диктовку на четыре. Теперь Катя и другие девочки из ее «половинки» беспокоились за то, как Тоня сдаст последний экзамен — русский устный, так как на устных экзаменах Тоня больше робела и сбивалась.

У дверей школы Катя встретилась с Ирой и Тоней.

— Ну как, Тонечка? — спросила Катя. — Повторила еще раз то, что я тебе велела?

— Да, но только не все, — тихо ответила Тоня. — Я так боюсь, так боюсь! Сначала я повторяла все подряд, а потом стала повторять вразброску. Подряд получается, а вразброску не очень. А больше всего я боюсь одного билета.

— Какого?

— Одиннадцатого, — испуганным шепотом ответила Тоня.

— А про что там? — спросила Ира.

— Про падежи. У меня родительный и винительный всегда путаются.

— Ну ничего! — ободряюще подмигнула ей Ира Ладыгина. — Уж я тебе как-нибудь подскажу.

Катя сурово посмотрела на Иру:

— Подсказывать? Да еще на экзамене? Что ты, Ирка!

— А что тут такого? Подскажу — и все! — задорно крикнула Ира и бегом побежала наверх.

…Класс сегодня казался больше и просторней, чем всегда. Это потому, что учениц сейчас было в два раза меньше: на экзамен пришла только первая группа. Второй группе было назначено явиться в час дня.

Девочки сели по одной на парте. Белые передники мелькали там и тут, словно белые островки.

Катя следила глазами за тем, как Анна Сергеевна проверяет по записной книжечке список учениц. Рядом с Анной Сергеевной сидела Людмила Федоровна, а немного поодаль — еще одна ассистентка, завуч Марья Семеновна, которая вручала на Танином празднике медали.

Поглядывая на учительский стол, Тоня Зайцева то и дело издыхала потихоньку и что-то шептала, беззвучно шевеля губами.

«Повторяет билеты, — решила Катя. — И чего она так волнуется? Ведь не обязательно же ей попадется как раз одиннадцатый билет!»

Девочки не сводили глаз со всех трех экзаменаторов.

«Кого-то вызовут первой? — подумала Катя. — Первой — труднее».

Людмила Федоровна слегка кивнула Тоне, улыбнулась ей, и Тоня перестала вздыхать.

— Сейчас, — медленно начала Анна Сергеевна, — возьмет билет… Ладыгина.

Катя оглянулась на Иру. Нисколько не смутившись, Ира спокойно встала и пошла за билетом. Одинаковые белые листки были разложены веером по всему столу. Она протянула руку и, не задумываясь, взяла самый крайний.

— Номер двенадцатый! — звонко прочитала она, повернув листок.

Тоня посмотрела на Катю грустными глазами.

«Как жалко, что не одиннадцатый, — прочитала Катя в ее взгляде. — Мне бы он уже не достался».

Анна Сергеевна отметила что-то у себя в книжечке.

— Сядь на первую парту, Ладыгина, — сказала она, — и спокойно подготовься.

Ира тряхнула головой и, чуть улыбаясь, пошла на место. Видно было, что двенадцатый билет не слишком напугал ее.

— А теперь, — сказала Анна Сергеевна, — пока Ладыгина готовится, возьмут билеты Оленина и Зайцева.

Наташа осторожно, словно боясь прикоснуться, взяла билет и дрогнувшим голосом назвала номер: «Се-седьмой».

«Ну вот, и эта трусит, — подумала Катя, заметив, что щеки и даже лоб у Наташи покрылись красными пятнами. — А ведь обещала мне не волноваться!»

Наташа села за одну из первых парт и низко нагнулась над своим листком. А тем временем к столу подошла Тоня Зайцева. Она потянулась рукой за билетом, лежавшим посередине. Потом подумала немножко, потянулась к тому, который лежал ближе, но вдруг отдернула руку и, не глядя, взяла первый попавшийся.

— Второй… — чуть слышно произнесла Тоня и пошла готовиться.

Ира и Катя вопросительно посмотрели на нее. Они не расслышали, какой билет ей достался. Тоня откинула руку назад и показала за спиной два пальца.

«Все в порядке. Билет номер два. Не беспокойтесь», — хотела она сказать подругам. Но девочки поняли иначе: два пальца — значит, две палочки — одиннадцать.

«Одиннадцатый! — огорчилась Катя. — И надо же! Словно нарочно! Ну, пропала наша Тонька — от одного страха засыплется».

Ира перехватила Катин взгляд и сочувственно покачала головой.

— Ну что, Ладыгина? — спросила Анна Сергеевна. — Можешь отвечать или еще хочешь подумать?

— Могу! — звонко ответила Ира и пошла к экзаменационному столу.

Анна Сергеевна сняла очки и обернулась к ней. Людмила Федоровна и Марья Семеновна тоже приготовились слушать.

Бросив взгляд в сторону Кати, Ира еще больше набралась храбрости и весело начала:

— Мне нужно придумать пример и разобрать его по членам предложения и по частям речи. Я придумала такой пример: «Страна моя любимая, я шлю тебе привет!» Начинаю разбирать сперва по членам предложения.

— Пожалуйста, — кивнула Ире с улыбкой Анна Сергеевна.

— «Я» — подлежащее, — бойко продолжала Ира. — «Шлю — отвечает на вопрос: «что делаю?» Это будет сказуемое. «Страна моя любимая» — обращение…

Катя слушала толковый ответ Иры, и ей, да и всем девочкам, становилось все веселей.

А когда Ира стала бойко и звонко читать басню Крылова «Ворона и Лисица», то все, даже Наташа и Тоня, которые сейчас готовились по билетам, невольно подняли головы и прислушались.

«Голубушка, как хороша!

Ну что за шейка, что за глазки!

Рассказывать, так, право, сказки!» —

тоненьким голоском, чуть дыша, выговаривала Ира. Ее золотисто-красная головка так и блестела в солнечном луче, зеленоватые глаза лукаво щурились, и она была сейчас и в самом деле похожа на рыжую, хитрую лисичку, которую изображала.

«Спой, светик, не стыдись!» —

продолжала Ира, но Анна Сергеевна остановила ее, чуть подняв руку:

— Ты что-то пропустила…

— Ой, правда! — спохватилась Ира. — Это потому, что я слишком напирала на выражение.

Экзаменаторы с улыбкой переглянулись.

— Ну, не надо читать с таким выражением, — сказала Анна Сергеевна. — Читай спокойнее, проще.

Ира кивнула головой и уже без запинки дочитала басню.

— Хорошо, Ладыгина, — сказала Анна Сергеевна, когда Ира кончила. — Можешь идти. Или ты хочешь послушать, как будут отвечать твои подруги?

— Да, хочу!.. Если можно…

Экзаменаторы поставили у себя в книжечках какие-то крючки и закорючки, а Ира пошла и села на свободную парту.

— Счастливая, — прошептал кто-то из девочек ей вслед.

Шепот был очень тихий, но Анна Сергеевна, конечно, услышала его.

— Скоро все будете такими же счастливыми, — ответила она громко и кивнула Наташе: — Оленина, ты готова?

Наташа начала так робко, словно не отвечала, а спрашивала:

— «За горою засверкал, задрожал луч золотой». «За горою»: тут «за» — предлог. «Засверкал», «задрожал»: тут «за» — приставка.

— Правильно! — говорила Анна Сергеевна, держа в руках очки.

Людмила Федоровна тоже одобрительно кивала Наташе.

А Катя смотрела на подругу огорченно и даже сердито:

«Знает куда лучше, чем Ирка, а как мямлит! Прямо вторая Тоня Зайцева!.. Нет, Тоня, пожалуй, еще хуже. И чего она там чиркает на своем листочке? Ах, если бы можно было хоть словечко ей сказать, хоть немного успокоить ее! Но как? Ведь не встанешь, не подойдешь к ней!»

И тут Катя с тревогой вспомнила, что Ира собиралась подсказывать Тоне. Вот еще выдумала! Только подведет и Тоню, и себя, и весь класс.

Осторожно повернув голову, Катя с опаской поглядела в сторону Иры Ладыгиной. Но Ира сидела тихо и что-то старательно писала, прикрывая листок ладонью. И вдруг она наклонилась, быстро сняла с ноги туфлю, сунула в нее исписанную бумажку и пустила по гладко натертому паркету прямо к Тониной парте. Девочки так и замерли, а Тоня даже бровью не повела. Туфля стукнулась о парту и остановилась. Неизвестно, заметила ли что-нибудь Анна Сергеевна, но она как будто насторожилась и сказала, искоса поглядывая на Иру:

— Ладыгина, ты ведь уже ответила. Может быть, пойдешь домой?

— А можно мне еще немножко остаться? — непривычно робко спросила Ира. — Мне хочется послушать, как будут отвечать девочки.

Катя с ужасом посмотрела на нее. Неужели Ире так и придется сидеть здесь без туфли целый день? Ведь в час дня начнется уже экзамен во второй группе.

«Вот еще история! Что же теперь делать?..»

Ира сидела вся красная, смущенная чуть ли не до слез. Должно быть, она и сама не знала, что теперь делать. Отправив шпаргалку со всеми падежами, она думала, что Тоня достанет записку и незаметно пустит туфлю обратно. А вышло совсем по-другому. Туфля сиротливо приткнулась к Тониной парте, и не было никакой возможности вернуть ее.

А между тем Анна Сергеевна кончила спрашивать Наташу Оленину и повернулась к Тоне:

— Ну что, Зайцева? Готова?

— Да, готова.

У Кати от удивления даже глаза широко открылись. Что это — неужели Тоня говорит так громко и спокойно? Или, может быть, это только показалось? Нет, в самом деле, лицо у Тони какое-то веселое, и глаза по-новому блестят. Отчетливо и даже бойко она назвала по-порядку все звонкие и глухие согласные и, почти не меняя голоса, стала быстро, без запинки читать стихотворение Пушкина «Весна».

Молодчина Тоня! Только бы она теперь не сбилась на падежах… Да нет, какие же тут падежи? Ведь она, кажется, отвечает вовсе не одиннадцатый, а второй билет. Ну да! Так и есть, конечно, второй. И как это они с Ирой сразу не догадались, какой билет взяла Тоня! Ну что ж, очень хорошо. Но, если говорить по правде, Тоня и падежи могла бы ответить не хуже. Недаром же она, Катя, каждый день занималась с ней: когда была хорошая погода — в уголке двора на скамеечке или на досках, приготовленных для ремонта; а то на лестнице у окошка второго этажа — когда становилось холоднее и накрапывал дождь… Даже как-то странно, что завтра уже больше не надо будет поджидать Тоню во дворе, пряча книжку и тетрадку под полой пальтишка.

Пока Катя думала обо всем этом, Тоня ответила по билету и замолчала.

Анна Сергеевна повернулась к ассистентам:

— Нет ли еще вопросов?

— Нет, — быстро ответила Людмила Федоровна.

Но Марья Семеновна кивнула головой и, внимательно глядя на Тоню сквозь очки, спросила:

— Какие ты знаешь басни Крылова?

— Разные, — ответила Тоня. — «Кукушка и Петух»…

— А какой недостаток людей высмеивается в этой басне Крылова?

Тоня переступила с ноги на ногу и не совсем уверенно ответила:

— Бывает, что одна девочка хвалит другую только за то, что та хвалит ее. Вот таких девочек и высмеивает Крылов.

Анна Сергеевна чуть-чуть улыбнулась:

— Разве только девочек?.. Ну, иди. Я тобой очень довольна.

И при этом Анна Сергеевна посмотрела на Катю, словно говоря этим взглядом: «Не только Тоню я хвалю, но и тебя и всю вашу «половинку».

А Тоня, сияющая от счастья, положила на стол билет и пошла в конец класса, на ходу оборачиваясь то к одной из своих подруг, то к другой.

После Тони пошла отвечать Аня. Она тоже хорошо справилась с грамматическим разбором и теперь рассказывала биографию Аркадия Гайдара. Но Катя уже почти не слушала, несмотря на то что отвечала одна из самых близких ее подруг.

«Что-то будет с этой глупой Иркой? — думала Катя. — Ведь нужно же ей будет уйти из класса, когда придет вторая группа!»

Наконец Аня кончила. Марья Семеновна посмотрела на класс и сказала:

— Девочки, те, которые уже ответили, идите домой. Надвигается гроза.

— Да, если пойдете сейчас же и не будете болтать в коридоре, — добавила Анна Сергеевна, — вы, пожалуй, успеете добежать еще до дождя…

Наташа, Тоня и Аня быстро поднялись и вышли из класса. А Ира так и не вставала с места.

— А ты почему не идешь? — обратилась к ней Анна Сергеевна.

— У меня пальто новое, — проговорила, ерзая на парте, Ира. — Мама рассердится, если я попаду под дождь.

Учительницы, едва сдерживая улыбку, переглянулись.

«Ох, неужели они догадались, в чем дело?» — в страхе подумала Катя.

А по небу между тем медленно ползли тяжелые, черные тучи. В классе стало почти темно. Внезапно налетел такой ветер, что чуть не сорвал с петель открытую оконную раму. Людмила Федоровна встала и принялась закрывать окно, но рама вырывалась у нее из рук, точно живая. Стекло дребезжало. Наконец окно удалось захлопнуть. Людмила Федоровна повернула выключатель, и три большие лампы под матовыми абажурами ярко осветили класс. Все стало как-то по-зимнему. Только в окна шумно хлестал бурный летний ливень, да где-то вдалеке словно перекатывал пустые бочки сердитый гром.

Экзамен продолжался. Одна за другой выходили к столу ученицы. Сейчас отвечала Клава Киселева из Стеллиной «половинки». Стелла внимательно слушала ее ответ.

«Моя Тоня знает лучше, — думала Катя. — Но и Клава отвечает неплохо. Видно, Стелла с ней как следует поработала. Может быть, ей было даже потруднее, чем мне. Правда, Клавка ходила на занятия, но ведь она упрямая и с ленцой. А Тоня старательная…»

Катя устала ждать своей очереди. Она села поудобнее, облокотилась на парту, и как раз в эту минуту донеслось:

— Снегирева!

Катя вскочила с места.

«Только смелее!» — сказала она себе. И, подойдя к столу, взяла ближайший билет.

— Номер одиннадцатый, — прочла она вслух и невольно переглянулась с Ирой.

Да, это был тот самый билет, из-за которого Ира так глупо попалась!

Кате даже и не нужно было долго готовиться и вспоминать. Занимаясь с девочками и с Тоней, она выучила все билеты чуть ли не наизусть. Но все-таки она пошла и села на первую парту — готовиться к ответу. Тем временем Анна Сергеевна вызвала Лену. И когда Лена ответила, как всегда, толково и неторопливо, — пошла отвечать Катя.

Она прочитала два предложения со словом «станция» в дательном и предложном падежах (эти предложения она сама придумала и записала на листочке): «В зимнее солнечное утро поезд подошел к станции Орехово-Зуево»; «к станции» — дательный падеж. «Ребята из детского дома встречали нас на станции»; «на станции» — предложный падеж.

Анна Сергеевна улыбнулась и одобрительно кивнула головой:

— Молодец! Неплохие примеры придумала.

И вдруг в классе стало как-то особенно светло. Яркая синева неба отразилась в масляной краске стен. Лампы под потолком сразу померкли, как будто солнечный луч потушил их.

Все невольно посмотрели в окно. Дождь уже прошел, и только по оконным стеклам сбегали последние капли дождя, сверкающие, словно налитые светом.

— Ну, дальше, Снегирева. Что у тебя там еще в билете?

Катя заглянула в листок. Ей нужно было сказать наизусть отрывок из рассказа Чехова «Ванька».

— «А погода великолепная, — начала Катя по памяти, глядя в окно на прояснившееся небо. — Воздух тих, прозрачен и свеж…»

Как раз в эту самую минуту Людмила Федоровна снова распахнула окно. Воздух после грозы был и в самом деле тих, свеж и прозрачен…

Кате поставили пятерку, прежде чем она успела кончить свой ответ. Ей было даже немножко жалко, что ее спрашивали так мало. Она медленно вышла из класса, и сейчас же вслед за ней выскочила, как ошпаренная, Ира Ладыгина. Казалось, что она прихрамывает, потому что одна нога была у нее только в чулке.

— Ух, — сказала Ира, — не знаю уж, как и решилась уйти! Теперь буду ждать, пока не кончится экзамен.

Катя покачала головой:

— Вечно с тобой что-нибудь случается, Ирка. Не можешь обойтись без приключений!

* * *

А дома Катю ждала еще одна большая радость: письмо из Орехова, от Маши Дмитриевой.

«Дорогая Катюша, — писала она своим мелким, убористым почерком, — пишем вам всем в школу, и на всякий случай я пишу тебе отдельно, потому что не знаю, придете ли вы все после экзаменов опять в школу и получите ли наше письмо. Мы — то есть Сережа, Алик и я — приедем скоро с Валентиной Егоровной в Москву. Сережа уезжает в Ленинград, и мы едем его провожать. Когда это будет, мы еще не знаем сами, потому что за Сережей должен приехать из Ленинграда Андрей Иванович. Мы очень хотели бы встретиться в Москве со всеми вами, только не знаем, как это устроить. Вам-то приехать к нам было просто, — мы все живем вместе, а ведь вы живете в разных местах. Правда, мы могли бы прийти к вам в школу, но школа ваша, наверно, уже будет закрыта.

Когда мы узнаем точно день приезда, мы вам пошлем телеграмму…»

Дальше, в самом конце письма, следовали всякие поклоны и приветы, но Катя, не дочитав, бросилась с письмом в соседнюю комнату, где мама накрывала на стол.

— Иди переоденься и вымой руки, — сказала Ирина Павловна, не замечая Катиного волнения. — Сейчас будем обедать.

Но Кате, конечно, было не до обеда.

— Мамочка, подумай только, — взволнованно и торопливо заговорила она, — приезжают они! То есть ореховцы! Только вот неизвестно когда. Они-то нас встретили на вокзале, надо бы и нам их встретить. А как быть, если мы не знаем, каким поездом они приедут? Нельзя же встречать все поезда!

— Конечно, нельзя, — спокойно подтвердила Ирина Павловна.

— Ну так что же нам делать? — почти с отчаянием проговорила Катя.

— Дай сюда письмо, — сказала мама и взяла у Кати листок.

Кате показалось, что мама очень уж долго читает строчки, которые она, Катя, пробежала в один миг.

— Ну что, мамочка? Ну что? Прочитала наконец?

Ирина Павловна не успела ответить. В комнату вошла Таня, вся раскрасневшаяся, с портфелем в руках.

— А у нас новость, — сказала ей мама. — Катюша сдала последний экзамен и опять на пятерку.

— Мамочка, про пятерку потом! — с мольбой в голосе сказала Катя. — Скажи сначала мне, что написать Маше.

Таня с удивлением смотрела на Катю:

— А что такое?

— Вот прочти. — Теперь уже мама протянула Тане Машино письмо. — Надо как-нибудь организовать встречу ореховских ребят с Катиным классом и, очевидно, устроить их на ночлег. А это дело не простое. Ведь их приедет несколько человек.

— Да-а, — задумчиво сказала Таня, — задача! Ну ничего, что-нибудь да придумаем… Мамочка, мы скоро будем обедать? Ужасно проголодалась!

— Все готово, — ответила мама. — А где Миша? Ты его не видела?

— Видела. Он внизу. Я его уже позвала.

И на самом деле, Миша не заставил себя долго ждать. Он вбежал в комнату, весь разгоряченный, с грязными руками и со сбившейся челочкой. С тех пор как в школе у него кончились занятия, он снова казался не школьником, а просто маленьким мальчиком, потому что вместо длинных брюк на нем были, как прежде — в детском саду, короткие штанишки. Голые коленки у него уже успели загореть и были порядком расцарапаны.

— Письмо? Кому? — спросил Миша.

— Мне! — с гордостью ответила Катя.

— Из Орехова! — сразу догадался Миша. — А что они пишут?

— Что скоро приедут, — сказала Катя.

— К нам?

— Еще не знаю к кому… Ну, Танечка, голубушка, придумай, что же теперь делать! Когда они приедут, в школе уже никого не будет. И потом, не могут же они ночевать в классах! Там же ничего, кроме парт, нет! Где же они будут спать?

— Только не устраивай, пожалуйста, панику, — сказала Таня спокойно и уверенно. — Ничего страшного нет. Алик, конечно, будет ночевать у Анны Сергеевны. Он же почти ее приемный сын. Кого-нибудь можно будет устроить у нас… Правда, мамочка?

— Одного можно, — сказала Ирина Павловна.

— Ну, вот видишь! Двое уже устроены.

Катя даже руками всплеснула:

— Танечка, милая, какая же ты умница! Ну конечно же, так будет отлично! Еще одного человека можно устроить у Егоровых, другого — у Ирки Ладыгиной, третьего — у Ани, четвертого — у Вали Ёлкиной, пятого…

— Плохо считаешь, пятиклассница! Это уже семь выходит, а приедут, наверно, всего четверо. Значит, надо только заранее договориться с родителями девочек и с Анной Сергеевной.

— А зачем они приедут? — спросил Миша. — В гости?

— Нет, провожать Сережу в Нахимовское училище, — ответила Катя. — Понимаешь, в Нахимовское! И мы все поедем его провожать на вокзал!

— И я? — спросил Миша.

— Ну что ты! — возмутилась Катя. — Никто из девочек не возьмет с собой младших братьев или сестер. Это неудобно.

— Вот ты всегда так! — обиделся Миша. — Что мне хочется, то тебе непременно «неудобно»! А мне очень удобно на вокзал ехать. Если ты меня не возьмешь, я сам поеду. На метро.

Губы у Миши задрожали.

— Ничего, Мишенька, — успокоила его Таня. — Ты поедешь со мной.

— С тобой? — спросила Катя. — Куда это?

— На вокзал, конечно.

— На какой?

— На Ленинградский.

— А тебе зачем?

— Мне тоже надо будет проводить одного человека.

— Кого?

— Андрея Ивановича, — ответила Таня.

— Какого это Андрея Ивановича? Артемова? — удивилась Катя. — Ты же его почти не знаешь! Видела один раз.

— А ты сколько раз своих ореховцев видела? — улыбаясь, спросила Ирина Павловна.

— Тоже один, но ведь мы потом переписывались.

— Ну и я с Андреем Ивановичем переписывалась, — сказала Таня.

У Кати сделались круглые от удивления глаза:

— Переписывалась с Андреем Артемовым и мне ничего не сказала?

Катя произнесла это так обиженно, что и Таня и мама рассмеялись.

— А когда он приедет? — спросила Катя. — Может быть, ты и это уже знаешь?

— Нет, — ответила Таня, — пока не знаю, но надеюсь, что буду знать.

Пятиклассницы

Экзамены остались позади. Ученицы четвертого «А», теперь уже пятиклассницы, снова собрались в школе. Только сегодня они пришли сюда не утром, как всегда, а после обеда.

Еще внизу, у лестницы, Ирину Павловну и Катю встретили Аня, Наташа, Ира Ладыгина и Валя Ёлкина. Все они были в белых передниках и с белыми лентами в косах. Лица у них были необычно торжественные, но какие-то невеселые. Даже Ира Ладыгина — и та присмирела. А уж про Аню Лебедеву и говорить нечего. Веки у нее припухли, а нос стал розовый — должно быть, она уже успела всплакнуть.

— Что это с вами, девочки? Отчего вы такие унылые? — тревожно и сочувственно спросила Ирина Павловна. — Так хорошо закончили год, а глаза на мокром месте! Случилось что-нибудь?

— Ох, вы не знаете! — чуть не плача, ответила Аня Лебедева. — Анна Сергеевна уходит…

— Как? Она не будет на вашем празднике?

— Нет, сегодня, конечно, будет, но в будущем году ее уже не будет. То есть у нас… в классе.

— Ах, вот в чем дело! — Ирина Павловна чуть заметно улыбнулась: она невольно вспомнила, как в начале года эта же самая Аня Лебедева обливалась слезами оттого, что Анна Сергеевна пришла к ним в класс, чтобы сменить заболевшую Людмилу Федоровну. Но, поглядев на взволнованные лица девочек, она сразу же согнала с губ даже тень улыбки.

— Да, конечно, — сказала она, — расставаться с таким хорошим другом нелегко. Но ведь можно и не расставаться. Вот, например, ваша Людмила Федоровна — она, так же как вы, в младших классах училась у Анны Сергеевны, потом перешла в средние, старшие классы, окончила институт, сама стала учительницей, а дружба у них продолжается до сих пор… Так что особенно горевать вам нечего!

— Это-то правда, — вздохнув, сказала Аня. — А все-таки будет уже не то…

Ирина Павловна потрепала ее по отросшим за зиму, слегка вьющимся на затылке волосам.

— Ну что ж поделаешь! — сказала она. — Впрочем, если вам уж так не хочется разлучаться с Анной Сергеевной, можете опять поступить в первый класс и будете учиться у нее еще целых четыре года. Ну как? Согласны?

Девочки переглянулись и негромко, как-то невесело засмеялись.

— Мы теперь уже на партах для первоклассниц и не поместимся, — сказала Валя Ёлкина, хотя как раз она, наверно, прекрасно поместилась бы на самой маленькой парте.

И, немного повеселев, девочки повели Ирину Павловну в класс.

Сегодня здесь было не так, как всегда: парты вынесены в коридор и на их месте — во всю длину класса — тянулся стол. Но это был не один большой стол, а несколько маленьких столиков, составленных вместе и накрытых скатертями. У противоположной стены поблескивало черным лаком пианино, вдвинутое в класс ради сегодняшнего праздника. Анна Сергеевна, стоя у подоконника, возилась с цветами — ставила в кувшины с водой огромные лиловые букеты сирени. А у стола трудились матери, накладывая на тарелочки ломтики торта, пирожные и конфеты в пестрых бумажках. Со стены, казалось, смотрела с удивлением на всю эту домашнюю веселую суету черная классная доска с несколькими, случайно уцелевшими белыми буквами.

Ирина Павловна поздоровалась со всеми и сразу же принялась вынимать из хозяйственной сумки, которую принесла с собой, чайные чашки и блюдца.

Аня и Наташа помогали ей.

— Ой, сколько вы чашек принесли! — сказала Аня. — Гораздо больше, чем нужно.

Анна Сергеевна обернулась.

— Вот это хорошо! — сказала она, подойдя к Ирине Павловне. — Отлично, что догадались… А то я уж боялась, что нам не хватит…

И Катя заметила, что Анна Сергеевна обменялась с мамой улыбкой и каким-то особенным — быстрым — взглядом.

— А что, Анна Сергеевна, — спросила Катя, — разве не все принесли посуду? Ведь мы условились, что каждая девочка захватит из дому по две чашки и по два блюдца — для себя и для своей мамы.

— Да ведь у нас еще гости будут, — сказала Анна Сергеевна. — Людмила Федоровна обещала прийти, Надежда Ивановна, Оля. А может быть, и еще кто-нибудь заглянет…

— Кто заглянет? — спросила Катя.

— Ну мало ли… — сказала Анна Сергеевна. — Из учителей кто-нибудь или из родителей… А знаете, Ирина Павловна, — добавила она, — мне кажется, что тот край стола лучше бы оставить незанятым. И отложить пирожных и конфет.

— Да-да, — ответила Ирина Павловна и унесла на другой край стола одну из тарелок с пирожными.

— Мамочка, — спросила тихонько Катя, идя вслед за мамой, — ты, наверно, знаешь, кого ждет Анна Сергеевна? А?

— Гостей, наверно. А кого же еще? — ответила Ирина Павловна, пересыпая конфеты из бумажного кулька в принесенную из дому вазочку.

— Каких гостей? — не унималась Катя.

Но тут к столу подошла Тонина мама.

— Это ваша девочка? — тихонько спросила она у Ирины Павловны, указывая глазами на Катю. — Ваша, да?

— Моя. А что? — встревоженно обернулась к ней Ирина Павловна.

— Спасибо вам, — проговорила Тонина мама. — Уж так ваша дочка помогла моей Тонечке, так помогла, что и сказать нельзя! Ведь у самой экзамены, а каждый день приходила с ней заниматься. И так это обстоятельно, безо всякого баловства. Уж на что у нас отец строгий, а и тот теперь Тоней доволен. Даже глазам не поверил, когда табель увидал.

— Ну, я очень рада! — горячо проговорила Ирина Павловна. — Очень! Очень!

А Катя совсем смутилась:

— Это не я одна помогала, Лена и Настя — тоже.

— И они, ясное дело, — сказала Тонина мама. — Спасибо им. А только затея-то твоя была — нам Леночка говорила… Так что уж позвольте мне вас еще раз поблагодарить, — она неловко пожала руку Ирине Павловне, — за то, что дочка у вас такая сознательная.

Услышав эти слова, Катя покраснела до корней волос и, схватив под руки Наташу и Аню, потащила их в коридор — встречать Людмилу Федоровну и Надежду Ивановну.

Если бы она осталась в классе, она бы услышала еще кое-что совершенно неожиданное. После Тониной мамы к Ирине Павловне подошла Антонина Степановна Кузьминская.

— Я тоже вам очень благодарна, — сказала она, пожимая руку Ирины Павловны своей большой, сильной рукой. — Правда, мы с вами незнакомы, но я много про вас слышала. Я — Стеллина мама.

Ирина Павловна растерянно улыбнулась.

— За что же меня благодарить? — начала она. — Право, я не знаю…

— Уж это позвольте знать мне, — твердо произнесла Антонина Степановна. — Должна сказать вам, что у вашей девочки такой… — она замялась, — такой, я бы сказала, общественный талант. Да-да, я не шучу! Под ее влиянием и моя дочь стала настоящей общественницей… Я ее прямо не узнаю. Редактор!..

Стеллина мама выговорила это слово чуть насмешливо, и трудно было понять, отчего это — от смущения, от неловкости или оттого, что она все еще не привыкла относиться серьезно к общественным обязанностям своей маленькой дочки.

— Да и вообще в ней заметны какие-то перемены, — продолжала Антонина Степановна, — и, пожалуй, к лучшему. Больше рассказывает о школе, о подругах, стала как-то откровеннее…

— Ну, это уж совсем не моя заслуга и не моей Катюшки, конечно, — сказала, улыбаясь, Ирина Павловна. — Всем нам надо поблагодарить Анну Сергеевну и Надежду Ивановну. Это они сумели сделать так, что школа и отряд стали для наших девочек вторым домом…

— Да-да, конечно, — сказала Стеллина мама. — Я с вами согласна, но жаль, что дети наши немножко опережают свой возраст. Дочка моя редактирует газету, а я в ее годы в куклы играла.

— Сказать по правде, — проговорила мама Вали Ёлкиной, маленькая, кудрявая женщина, казавшаяся скорее старшей сестрой Вали, чем ее матерью, — они и сейчас не прочь поиграть в куклы. И это не мешает им писать заметки в свою газету.

— Может быть, может быть… — Стеллина мама отошла в сторонку и села у пианино.

А в это время Катя, Наташа и Аня стояли на площадке лестницы и, перегнувшись через перила, старались разглядеть, кто поднимается по лестнице.

— А что, Катюша, — спросила Аня, пытаясь неизвестно зачем как можно дальше просунуть ногу сквозь узорчатую решетку перил, — ореховцы так и не прислали телеграммы? Такая жалость! Ведь мы скоро разъедемся…

— Да, ужасно жалко! — подхватила Катя. — Надо было нам хоть немножечко отложить наш прощальный вечер. Может быть, тогда ореховцы и успели бы приехать к нам…

— Конечно, надо было отложить, — сказала Наташа. — Удивляюсь, почему это Анна Сергеевна так поторопилась?

— Уж не знаю почему, — сказала Катя. — Наверно, потому, что школа скоро закроется.

В эту минуту на повороте лестницы показалась Людмила Федоровна, и девочки, забыв обо всем, так и бросились к ней навстречу. Она была не одна. Рядом с ней шел ее маленький сын, тот самый Витя, который называл себя «сержантом Козыревым».

Девочки сразу же обступили учительницу и Витю. Он был в синей матроске и в бескозырке, с надписью на ленте: «Балтийский флот».

— Я — капитан! — сразу же заявил девочкам Витя.

— А где твой крейсер? — спросила Валя.

— В гараже, — ответил Витя не задумавшись.

Девочки засмеялись, а Витя, поняв, что дал маху, объяснил:

— У меня в гараже — море. Воды там много-много, до самого потолка!

Девочки еще дружней засмеялись и повели Витю к себе в класс, а потом побежали встречать новых гостей.

Навстречу им шла Настя со своей бабушкой. Катя хорошо знала эту старушку с темноватым лицом и белыми волосами, знала также, что Настя и Оля очень гордятся своей бабушкой, старой ткачихой с Трехгорки.

— Здравствуйте, Варвара Васильевна! Здравствуй, Настенька! — сказала Катя. — А где твоя мама и Оля?

— Мама еще на работе, а Оля придет, — ответила Настя. — Только ненадолго. У нее завтра трудный экзамен.

Матери-хозяйки стали усаживать девочек за стол. Анна Сергеевна попросила Варвару Васильевну и Людмилу Федоровну сесть во главе стола. Но Варвара Васильевна сказала:

— Нет, уж я потом… вместе с мамашами, хоть я и бабушка. А пока давайте-ка я лучше буду чай разливать.

Настина бабушка заняла место у большого медного самовара, стоявшего на табурете, и в классе стало как-то по-домашнему уютно. Она уже было взялась своей темной, со вздувшимися жилками, рукой за кран деловито шумящего самовара, но в это время Анна Сергеевна подошла к столу и, обведя взглядом своих учениц, начала негромко:

— Дорогие мои девочки!..

Все головы разом повернулись к ней.

— Дорогие мои девочки! — зазвучал в тишине ее голос. — Сегодня мы празднуем с вами окончание учебного года, а главное, окончание начальной школы. Вы уже — пятиклассницы. И я горячо поздравляю вас. Перешли вы все, и перешли хорошо. Многие из вас получат похвальные грамоты. Вы сами знаете, кто наши отличницы.

И Анна Сергеевна назвала их имена.

— Встаньте, встаньте! — заговорили вокруг.

Отодвигая стулья, отличницы поднялись. Их было довольно много, и среди них Ирина Павловна увидела и свою дочку. «Как моя Катюшка выросла!» — подумала она.

Когда отличницы сели, Анна Сергеевна продолжала:

— Мы с вами, дорогие девочки, прожили вместе почти целый год. И знаете, что меня всегда особенно радовало? То, что между вами растет, крепнет дружба. Я радовалась всякий раз, когда замечала, что вы готовы помочь друг другу. И вот большим дружеским чувствам стало как бы тесно в стенах одной только школы. Ваша дружба охватила и детский дом, где у вас теперь столько новых друзей. — Анна Сергеевна немного помолчала, словно прислушиваясь. — Дорогие мои девочки, — продолжала она, — мы с вами расстаемся, но не надо грустить. Людмила Федоровна и я — мы передаем вас в верные, надежные руки учителей средней школы. И я надеюсь, что новые учителя будут вами довольны так же, как были довольны мы. Спасибо вам за все хорошие минуты, которые вы нам доставили!

Катя невольно нагнулась над столом. Ее соседки — Наташа, Аня, Настя, Лена — тоже поникли над своими тарелками. Все были готовы заплакать, но кое-как удержались. Только Аня Лебедева, по обыкновению, дала волю слезам, и они частым дождем закапали на кремовую розу пирожного.

— Девочки, не надо! — сказала Людмила Федоровна, но и у нее как-то особенно заблестели глаза.

Анна Сергеевна поблагодарила родителей, которые помогали ей в ее работе, и снова обратилась к своим девочкам, но уже с шуткой:

— Признавайтесь, у кого пирожные стали солеными?

Все насухо вытерли глаза и принялись пить чай, искоса поглядывая на Анну Сергеевну. Катя чувствовала, что учительница хоть и шутит, но взволнована не меньше, чем они все.

Тем временем Наташа заботливо ухаживала за Витей. Она наливала ему чай в блюдечко, и Витя с таким видом откусывал пирожное, как будто занят был очень важным делом.

— Мам, — сказал он, облизывая губы, — я тоже буду ходить в школу. Тут очень вкусные пирожные.

Все засмеялись и еще усерднее принялись за торт и конфеты.

В наступившей тишине слышен был теперь только звон чайных чашек и ложечек.

«Странно, почему это до сих пор нет Надежды Ивановны», — подумала Катя.

Должно быть, Анна Сергеевна думала то же самое. Она время от времени поглядывала на дверь, а один раз даже встала и, подойдя к порогу, выглянула в коридор. Но в коридоре, видимо, никого не было. Анна Сергеевна вернулась на свое место.

— Девочки, — сказала она, — скоро, наверно, придут Надежда Ивановна и Оля. Они с вами и споют и затеют игры какие-нибудь. Антонина Степановна, Стеллина мама, обещала сыграть нам. А пока попросим Людмилу Федоровну рассказать нам о том, какие вы были в первом классе. Я думаю, это всем будет интересно — и вам и вашим мамам.

Девочки сразу шумно захлопали. Людмила Федоровна встала, поглядела, улыбаясь, на своих учениц и начала:

— Смотрю я на вас, мои девочки, и думаю, как выросли вы за эти четыре года! А помните вы день, когда в первый раз пришли в школу?

— Помним! Помним! — закричали все.

— Ну и я отлично помню! — И Людмила Федоровна стала рассказывать о том, как удивили и рассмешили ее на самом первом уроке некоторые девочки. — Помню, стала я вызывать моих маленьких учениц по алфавиту, чтобы с ними познакомиться. Каждая говорила: «Это я» — и вставала с места. И вдруг, когда я позвала: «Снегирева Екатерина», из класса донеслось: «Это не я!» — «Кто это говорит?» — спрашиваю. Все молчат. Я опять вызываю: «Екатерина Снегирева!» И снова раздается в ответ: «Это не я!» Тут я заметила сероглазую девочку со светлыми косичками и подошла поближе. «Как твоя фамилия, девочка?» — спрашиваю. Девочка встала. Смотрит не на меня, а на свою парту и говорит тихонько: «Снегирева». — «Екатерина?» — «Нет, Катюша». А девочки смеются. «Что же тут смешного? — говорю. — Дома-то ее никто Екатериной Снегиревой не называет. Вот она сама себя и не узнала».

Девочки смеялись. Смеялись также и матери, особенно Ирина Павловна, и со всеми за компанию — Витя.

— Еще, еще расскажите, как мы были маленькие! — попросили девочки.

Витя тоже закричал:

— Еще!

И Людмила Федоровна стала рассказывать еще:

— Был и такой случай. Выстроила я всех своих девочек парами и повела по коридору. «Давайте, — говорю, — пойдем в ногу. Раз-два, левой, раз-два, левой…» Вдруг вижу — одна из девочек, самая маленькая, кудрявая, то и дело сбивается с ноги и чуть не падает. «Что с тобой?» — спрашиваю. А она в слезы. «Я не умею, — говорит, — ходить на одной левой ноге».

— Это была Валя Ёлкина! — весело закричали девочки.

В классе опять стало шумно от смеха. Увлеченные рассказом Людмилы Федоровны, девочки не сразу заметили, как открылась дверь и в класс вошла Надежда Ивановна.

— Сюда, пожалуйста, сюда! — сказала она кому-то, оборачиваясь назад.

Катя привстала с места, посмотрела — и даже вскрикнула от неожиданности: следом за Надеждой Ивановной в класс вошли Маша, Сережа, Алик, а за ребятами — Валентина Егоровна.

— Ореховцы!..

Кто-то захлопал в ладоши. А Ира Ладыгина даже закричала: «Ура!»

Все разом вскочили с мест и окружили гостей:

— Когда же вы приехали? И почему не прислали телеграмму? И кто вас встретил? И когда уезжает Сережа? И где Андрей Артемов? И как вы догадались приехать как раз сегодня — словно нарочно?..

Вопросы так и сыпались со всех сторон. Ореховцы едва успевали отвечать.

Сережа уезжает сегодня в семь пятьдесят пять. Андрей Иванович приедет прямо на вокзал. А встретила их Надежда Ивановна, и приехали они именно сегодня, потому что Анна Сергеевна написала Валентине Егоровне: «Пятого июня у нас будет маленький праздник по случаю окончания учебного года. Постарайтесь подоспеть к этому дню, чтобы застать всех нас в сборе». Ну они, ореховцы, и постарались.

Ах, так вот кого поджидала Анна Сергеевна! Вот для кого откладывала пирожные и конфеты! Вот почему была довольна, что мама захватила с собой побольше чайной посуды! Но ведь тогда выходит, что и мама принимала участие в этом заговоре?

Катя тихонько подошла к Ирине Павловне, хлопотавшей около стола, и слегка дернула ее за рукав:

— Мамочка, так, значит, и ты тоже знала, что ореховские ребята приедут как раз сегодня?

Ирина Павловна лукаво прищурилась.

— Сказать по правде, знала, — ответила она.

— От кого?

— От Анны Сергеевны, конечно.

— Но почему же, почему ты ничего не сказала мне?

— Почему? — переспросила мама. — А потому, что мы с Анной Сергеевной хотели сделать вам к празднику неожиданный подарок. Что, разве плохо мы придумали?

— Нет, очень хорошо, — сказала Катя задумчиво. — Но только почему это все взрослые, даже самые честные, такие хитрые?.. Просто понять не могу!

Проводы

В семь часов пятнадцать минут вечера состав скорого поезда «Москва — Ленинград» был подан к платформе. И как раз в это же самое время — всего одной минутой позже — Таня и Миша вошли на перрон и зашагали вдоль вагонов.

Далеко вперед тянулся поезд, и на каждом вагоне белела дощечка с надписью:

МОСКВА — ЛЕНИНГРАД

Уже за окнами вагонов на столиках уютно светились лампы под желтыми абажурами, а у подножек стояли наготове проводники. Но на платформе было еще тихо, пустынно, и только иногда показывался носильщик в белом фартуке, с чемоданами в руках, и за ним кто-нибудь из пассажиров.

Это были все больше пожилые, неторопливые, солидные люди, которые не любят обычно приезжать к поезду в последнюю минуту. У них было с собой много вещей — чемоданы в аккуратных чехлах, хозяйственные сумки…

Впрочем, Таня с Мишей заметили и несколько таких пассажиров, которые вошли в вагон с одним портфелем под мышкой. Эти проходили по платформе вразвалочку, не глядя по сторонам, и с таким безразличным выражением лица, как будто собирались ехать не в поезде «Москва — Ленинград», а в троллейбусе, да и то каких-нибудь две-три остановки.

Это, должно быть, были деловые люди, которым часто приходится ездить в командировки. В Москве их никто не провожает, в Ленинграде никто не будет встречать. Придя к поезду пораньше, они просмотрят газету или журнал, покурят на площадке, а потом улягутся спать и откроют глаза не прежде, чем за окнами замелькают товарные платформы ленинградской станции.

Таня с удивлением смотрела вслед этим равнодушным пассажирам. Ей-то на вокзале все казалось каким-то особенным — заманчивым и таинственным — и так хотелось сесть в один из этих вагонов и, прижавшись к окну в коридоре, смотреть, как мелькают за стеклом леса, поля, города, поселки и дороги…

Нет, когда она окончит институт, она непременно поедет куда-нибудь далеко — выберет себе школу на Урале, на Алтае или на Крайнем Севере… Да и во время каникул она будет стараться каждый раз побывать в каком-нибудь новом месте. Учителя летом свободны не меньше двух месяцев. А за два месяца можно много чего успеть: и в Москве пожить у своих и еще как следует постранствовать — была бы охота.

Миша шагал рядом с Таней, еще больше, чем она, увлеченный и взволнованный необычной, дорожной жизнью вокзала. Он так загляделся на все происходящее вокруг, что даже забыл выдернуть свои пальцы из Таниной руки и покорно шел возле сестры, как маленький — «за ручку». Все нравилось ему здесь. Но лучше всего, конечно, был паровоз — темный, блестящий, с низкой широкой трубой.

Однако же и багажные тележки, которые бегут сами вдоль платформы, нагруженные чемоданами, посылками и ящиками, тоже были очень занятные. Миша то и дело провожал их глазами, и Таня должна была смотреть в оба, чтобы он как-нибудь ненароком не угодил под тележку.

Раза два, а то и три брат и сестра прошли всю платформу от начала до конца и от конца до начала. Миша всласть нагляделся на все вокзальные чудеса и тут вспомнил, для чего, собственно, они пришли сюда, на эту длинную, наполовину бетонную, наполовину дощатую платформу.

— А где же Сережин вагон? — озабоченно спросил он, дергая Таню за рукав. — Может быть, Сережа уже в вагоне, а мы и не знаем?

— Ну что ты! — успокоительно ответила Таня. — В вагоне сидят только те, кого провожать некому. А у Сережи будет много провожающих — и ребята из детского дома, и Катя с девочками, и мы с тобой. Просто он еще не приехал — рано.

Миша помолчал немножко и снова спросил:

— А как мы узнаем Сережу? Мы же с тобой его никогда не видели!

— Да уж узнаем как-нибудь, — рассеянно ответила Таня.

— А как? — не унимался Миша.

Но Таня ничего не ответила. Крепко держа Мишу за руку она все так же шагала вдоль платформы, а вокруг становилось все оживленнее. Народу прибывало с каждой минутой. Стало тесно, и уже нельзя было ходить мерным шагом, размахивая рукой и поглядывая по сторонам. Электротележка, совершая очередной рейс, раздвигала гущу народа, и женщина в старой куртке с форменными пуговицами, стоявшая впереди на подножке, кричала повелительно: «Эй, поберегись!»

Большая стрелка на светлом циферблате круглых часов заметно, слегка подпрыгивая, переходила с минуты на минуту.

Уже половина восьмого, а Сережи и его друзей все нет и нет.

Таня и Миша отошли в сторонку — так, чтобы хорошо видеть и всех входящих на платформу и вокзальные часы. Своим ручным часикам Таня уже почему-то не доверяла.

Между тем поезд на глазах у Тани и Миши ожил и стал похожим на густо населенный дом. На площадках теснились люди. Окна были приспущены, и пассажиры, выглядывая, громко разговаривали с теми, кто стоял перед вагоном на платформе.

Какая-то совсем маленькая девочка важно сидела на столике вагона с большой куклой в руках, и Миша позавидовал и девочке, и даже кукле, что они так удобно устроились у самого окна и что поезд повезет их куда-то далеко…

Черная минутная стрелка опять качнулась и стала на цифре «восемь», слившись с другой стрелкой, поменьше, — часовой.

— Просто не понимаю! — сказала Таня. — Они опоздают. Осталось всего пятнадцать минут!

Целая волна новых пассажиров влилась через решетчатые приоткрытые наполовину воротца. Вот компания каких-то туристов с дорожными мешками за спиной и в одинаковых шапочках. Вон целая семья — мать, отец, четверо детей. Все они бегут, как будто поезд уже отходит. Мать кричит: «Скорее, скорее! Костя, возьми Зинушку! Петя, держи Васю за руку! Саша, не потеряй чемоданчик!»

Миша с тревогой и сочувствием поглядел им вслед.

— Ох, — сказал он, — и чемоданчик, пожалуй, потеряют и Васю, наверно…

Таня удивилась:

— Это еще почему?

Миша пожал плечами:

— Ясно, почему. Чемоданчик, видно, довольно-таки тяжелый, а Вася — еще тяжелей. Ты посмотри, какой он толстый!

Таня засмеялась:

— Ничего, объявят по радио: «Утеряны чемоданчик и мальчик. Чемодан — маленький, черненький, а мальчик — беленький, толстенький». Их сразу и найдут.

Миша недоверчиво посмотрел на нее — шутит она или говорит всерьез? Но в эту минуту Таня крепко сжала его руку:

— Смотри-ка, Мишук! Кажется, они…

И в самом деле, в толпе у входа на перрон замелькали белые передники и красные галстуки.

— Они! Они! — закричал Миша и со всех ног кинулся навстречу Кате, ее одноклассницам и таинственному Сереже, темная куртка которого едва виднелась за оборками белых передников и пышными бантами провожающих его школьниц.

Таня волей-неволей побежала вслед за Мишей.

— Танюша! А мы чуть-чуть не опоздали! — взволнованно заговорила Катя, увидев старшую сестру. — Вы давно здесь?

— Ужасно давно! — крикнул Миша. — Наверно, целых два часа!

— Не особенно давно, — сказала Таня, — минут двадцать, не больше. Здравствуйте, Анна Сергеевна!

— Здравствуйте, Танечка!.. Валентина Егоровна, это старшая сестра Кати Снегиревой, будущая учительница, уже на второй курс переходит. Наша с вами, можно сказать, смена.

Валентина Егоровна, улыбаясь, пожала Тане руку:

— Очень рада. Познакомьтесь, Танечка, с моими питомцами.

— Да я уже с ними почти знакома, — ответила Таня. — Катюша так много про них рассказывала, что я сразу всех узнала. Это, конечно, Сережа, это — Алик, а это — Маша… — Таня обвела глазами всю компанию. — А где же…

— Андрей Иванович придет попозже, — сказала Анна Сергеевна, поняв ее вопросительный взгляд. — Он звонил в школу, что его задержали…

— Но ведь уже без четверти восемь!

— В самом деле, — сказала Валентина Егоровна. — До отхода поезда — считаные минуты.

Все беспокойно посмотрели на часы. Стрелка опять слегка подпрыгнула и перешла на следующее деление.

— Ой, осталось всего девять минут! — сказала Ира Ладыгина. — Сережа, что ты будешь делать, если твой Андрей Иванович опоздает?

— Он не опоздает, — неторопливо и с полной уверенностью сказал Сережа.

— Конечно! — горячо подхватила Катя. — Разве он может опоздать! Даже смешно говорить…

Анна Сергеевна, улыбаясь, посмотрела на них обоих.

— Я думаю, Сережа с Катей совершенно правы, — сказала она и почему-то посмотрела на Таню. — Беспокоиться нам нечего. Человек военный, сумеет рассчитать время…

— Да ведь осталось всего семь минут! — испуганно сказала Аня.

— Целых семь минут, — спокойно повторила Анна Сергеевна. — Это вовсе не такой маленький срок, как вам кажется.

— Ясное дело! — решительно подтвердил Миша. Он смотрел во все глаза на Сережу и осторожно, ласково поглаживал его чемоданчик. — Сережа, а Сережа, — наконец не выдержал он. — А тебе, как только ты приедешь, так сразу и дадут морскую форму?

Сережа слегка улыбнулся:

— Осенью дадут.

— Так зачем же ты теперь едешь?

Все засмеялись. Но Сережа посмотрел серьезно на Мишу и ответил обстоятельно:

— Я пока что буду жить у Андрея Ивановича. У него скоро отпуск, и мы вместе поедем путешествовать.

Миша даже захлебнулся от восторга:

— Путешествовать! На Северный полюс? Да?

Алик громко засмеялся, а Сережа ответил вполне серьезно, без улыбки:

— Нет, брат, не на Северный полюс, а на Северный Кавказ. Но это тоже довольно далеко…

— Катя, слышишь? — Миша дернул Катю за рукав. — Далеко поедут!

Катя молча кивнула головой.

Она сама не знала, отчего на душе у нее сейчас такая странная тревога — и грустно и весело вместе. Какие-то новые мысли теснились у нее в голове. Она думала о том, что вот Валентина Егоровна провожает сейчас своего Сережу почти так же, как Анна Сергеевна проводила нынче их, хоть они никуда не уезжают и, может быть, будут каждый день встречаться с ней в школьном коридоре. А все-таки она, Катя, и все ее подруги как будто проехали часть пути, и теперь у них пересадка. Каждому надо найти свое место и ничего не растерять в дороге и никого не забыть из тех, кто остается.

Она смотрела на вагонные окна с раздвинутыми занавесками, на светящиеся колокольчики желтых абажуров, и ей казалось, что это она, Катя, едет куда-то. Так бывает, когда пароход отчаливает от пристани. Кажется, что не пароход отошел, а пристань поплыла. А рядом шел отрывистый предотъездный разговор. Катя и слышала и не слышала его.

— Сереженька, как только приедете, сразу же напиши, — говорила Валентина Егоровна, снимая какую-то пушинку с Сережиного рукава.

Сережа, не отвечая, несколько раз кивнул головой. И Катя вдруг поняла, что ему трудно говорить от скрытого волнения.

— Решето, слышишь? На зимние каникулы обязательно приезжай, — говорил Алик.

— Ладно уж. Приеду… в отпуск, — негромко ответил Сережа.

Маша насмешливо и ласково посмотрела на него:

— Ишь какой! «В отпуск»…

— Так в Нахимовском говорят.

— А ты откуда знаешь?

— Читал… — еще тише ответил Сережа.

В эту минуту по всему перрону разнесся чей-то очень громкий спокойный голос:

— Внимание! Через пять минут — в девятнадцать пятьдесят пять — от первого пути отправляется скорый поезд номер тридцать «Москва — Ленинград». Повторяю: через пять минут…

— Слышите, до отхода поезда всего пять минут, — сказала Валентина Егоровна. — Я уж начинаю волноваться. Где же, в самом деле, Андрей Иванович?

— А вот он! — не без гордости ответил Сережа. — Идет!

Все разом обернулись. По платформе быстро шел Андрей Иванович Артемов.

В одной руке у него были портфель и трубка с чертежами, в другой — большой букет цветов.

— Ну, дорогие провожающие, — весело сказал он, подходя к вагону, — вы нам цветов не принесли, так я вам принес! Возьмите скорей, а я билеты достану. — И, сунув букет в руки Тане, он принялся рыться в бумажнике. — Уж вы простите, — говорил он, вытаскивая желтенькие картонки билетов и белые листки плацкарт, — здороваться ни с кем не буду, а то попрощаться не успею. Валентина Егоровна, не беспокойтесь о нас — все будет отлично. Мы вам будем часто писать, и вы все нам почаще пишите. — Он искоса поглядел на Таню. — Ну вот, товарищ проводник, держите наши билеты.

— В порядочке, — сказала пожилая проводница. — Заходите в вагон. Отправление скоро.

— Сергей, прощайся!

Сережа растерянно посмотрел вокруг, как будто не зная, с кого начать. Но тут Валентина Егоровна быстро подошла к нему, крепко обняла его и поцеловала в голову:

— Иди, иди, мальчик!

Множество рук протянулось к нему, он молча потряс их и, круто повернувшись, вскочил на площадку вагона. Вслед за ним вошел и Андрей Артемов.

Катя поглядела на часы. До отхода поезда осталась еще одна — последняя — минута. Сережа стоял рядом с высоким и худощавым Андреем Ивановичем и от этого казался меньше.

Кате на минутку показалось, что глаза у него как-то влажно блестят. Но он нахмурился и, немножко наклонившись вперед, сказал:

— Смотри, Бульба, береги Грачика. А ты, Маша, пиши. А то от Тараса письма не дождешься. Он писать не любит.

— А ты нас не забывай! — сказала Маша. — У тебя там много товарищей будет.

— Никогда не забуду, — тихо ответил Сережа.

И все замолчали.

Кате вдруг захотелось, чтобы поезд поскорее тронулся: для разговора уже не было времени, и все стояли немного смущенные, и Сережа, видно, был смущен, потому что все смотрели на него не спуская глаз.

И вот вагон еле заметно тронулся с места. Все двинулись за ним, точно их потянула вслед какая-то невидимая нить.

Вровень с вагоном крупно шагал Алик. Обгоняя одна другую, бежали девочки. Держа Мишу за руку, быстро шла Таня. Даже Анна Сергеевна и Валентина Егоровна пошли за вагоном. Они отстали первые.

Поезд шел все быстрей и быстрей. Алик, девочки и Таня с Мишей бежали вслед за ним до самого конца платформы. Но вот платформа кончилась, и волей-неволей все остановились на краю. Теперь перед глазами у них мелькали другие вагоны, из окон тоже тянулись чьи-то руки и кому-то махали платками и шляпами.

А Катя, Таня с Мишей, Алик и все девочки, стоя на краю платформы, смотрели вслед Сережиному поезду, пока не блеснул и не исчез в синеве теплого весеннего вечера красный огонек на стенке последнего вагона.

Четвертая высота

Эту книгу я посвящаю светлой памяти Самуила Яковлевича Маршака, моего брата, моего друга, моего учителя

К моим читателям

История этой короткой жизни не выдумана. Девушку, о которой написана эта книга, я знала еще тогда, когда она была ребенком, знала ее также школьницей-пионеркой, комсомолкой. Мне приходилось встречать Гулю Королёву и в дни Отечественной войны. А то в ее жизни, чего мне не удалось увидеть самой, восполнили рассказы ее родителей, учителей, подруг, вожатых. О ее жизни на фронте рассказали мне ее боевые товарищи.

Мне посчастливилось также читать ее письма, начиная с самых ранних — на линованных страницах школьной тетрадки — и кончая последними, написанными наскоро на листках блокнота в перерывах между боями.

Все это помогло мне узнать, как бы увидеть своими глазами всю Гулину яркую и напряженную жизнь, представить себе не только то, что она говорила и делала, но также и то, что она думала и чувствовала.

Я буду рада, если для тех, кто узнает Гулю Королёву по страницам этой книги, она станет — хотя бы отчасти — такой же близкой, какой она была для тех, кто узнал и полюбил ее в жизни.

Елена Ильина

Огонек

— Не уходи, — сказала Гуля. — Мне темно.

Мама наклонилась над сеткой кровати:

— Темнота, Гуленька, совсем не страшна.

— Да ведь ничего же не видно!

— Это только сначала ничего не видно. А потом ты увидишь такие хорошие сны!

Мама укрыла дочку потеплее. Но Гуля снова подняла голову. Девочка смотрела на окно, которое едва светилось от уличных фонарей сквозь синюю штору.

— А тот огонек горит?

— Горит. Спи.

— Покажи мне его.

Мама взяла Гулю на руки, поднесла к окну.

Напротив, над стенами Кремля, реял флаг. Он был освещен снизу и трепетал как пламя. Этот флаг маленькая Гуля и называла «огоньком».

— Видишь, горит огонек, — сказала мама. — Он и всегда будет гореть, Гулюшка. Никогда не погаснет.

Гуля положила голову на плечо матери и молча смотрела на пламя, трепещущее в темном небе.

Мама унесла Гулю в кроватку.

— А теперь спи.

И она вышла из комнаты, оставив девочку одну в темноте.

Трехлетняя артистка

Гулей прозвали ее, когда ей не было еще и года. Лежа в кроватке, она улыбалась всем, и целый день в комнате только и слышалось:

— Гу-гу…

От этого гортанного голубиного воркованья и пошло имя: Гуленька, Гулюшка. И никто уже не вспоминал, что настоящее имя Гули — Марионелла.

Одним из первых слов, которые сказала Гуля, было слово «сама». Когда ее в первый раз спустили на пол, она вырвала руку, закричала:

— Сама! — покачнулась и пошла.

Она сделала шаг, другой и шлепнулась вниз лицом. Мама взяла ее на руки, но Гуля сползла на пол и, упрямо передернув плечами, снова затопала. Ее несло все дальше и дальше, из одной комнаты в другую, и мать едва поспевала за ней.

Гуля росла. Все увереннее топали ее ножки по комнатам, коридору и кухне, все шумней становилось в квартире, все больше разбивалось чашек и тарелок.

— Ну, Зоя Михайловна, — говорила Гулиной матери няня, приводя Гулю домой с прогулки, — много вынянчила я ребят, а такого ребенка сроду не видала. Огонь, а не ребенок. Сладу никакого нет. Как сядет на санки, так и не снимешь с них. Десять раз с горки скатится, и все ей мало. «Еще, кричит, еще!» А ведь санки-то у нас не свои. Сколько слез, сколько крику, спору! Не приведи бог такого ребенка нянчить!

Гулю отдали в детский сад.

В детском саду Гуля присмирела. Дома, бывало, она ни минуты не посидит спокойно, а здесь она целыми часами сидела тихо, молча и лепила что-нибудь из пластилина, для которого придумала более короткое название — лепин.

Ей нравилось также строить на полу из кубиков разные дома и башни. И плохо приходилось тем ребятам, которые осмеливались разрушить ее сооружение. Вся красная от обиды, она вскакивала и награждала своего сверстника такими тумаками, что он поднимал рев на весь детский сад.

Но все же ребята любили Гулю и скучали, если она не приходила в детский сад.

— Она хоть и драчливая, а зато с ней играть здорово, — говорили мальчики. — Она придумывать умеет.

Гулина мать работала в то время на кинофабрике. И режиссеры, бывая у Королёвых, говорили, глядя на Гулю:

— Вот бы нам Гульку в кино!

Им нравилась резвая веселость Гули, лукавый свет ее серых глаз, ее необыкновенная живость.

И однажды мама сказала Гуле:

— Ты сегодня в детский сад не пойдешь. Мы с тобой поедем смотреть рыбок и птиц.

В этот день все было не так, как всегда. К подъезду подкатил автомобиль. Гуля уселась рядом с мамой. Приехали они на какую-то площадь, где толпилось столько народу, что нельзя было ни проехать, ни пройти. Отовсюду слышался разноголосый петушиный крик, хлопотливое кудахтанье кур. Где-то важно гоготали гуси и, стараясь всех перекричать, что-то быстро лопотали индюки.

Пробиваясь сквозь толпу, мать взяла Гулю за руку.

На земле и на лотках стояли клетки с птицей и садки с живой рыбой. В воде медленно плавали большие сонные рыбы и проворно сновали вверх и вниз маленькие золотые рыбки с прозрачными, развевающимися, будто кружевными, хвостами.

— Ой, мама, что это? — вскрикнула Гуля. — Водяные птички!

Но в это время какой-то незнакомый широкоплечий человек в кожаной куртке подошел к Гуле и, кивнув ее маме, взял Гулю на руки.

— Я тебе сейчас что-то покажу, — сказал он ей и куда-то ее понес.

Гуля оглянулась на маму. Она думала, что мама отнимет ее у «кожаного дяди», но мама только помахала ей рукой.

— Ничего, Гуленька, не бойся.

Гуля и не думала бояться. Только ей не нравилось сидеть на руках у чужого, незнакомого человека.

— Я сама пойду, — сказала Гуля, — пустите меня.

— Сейчас, сейчас, — ответил он, поднес ее к стеклянному ящику и спустил на землю.

Там, в зеленой густой траве, копошились какие-то длинные, толстые веревки. Это были ужи. Гуля недолго думая вцепилась в одного из них и потащила.

— Ну и храбрая же ты девочка! — услышала Гуля над собой голос «кожаного дяди».

Трехлетняя Гуля и не подозревала, что этот дядя был кинооператор и что ее только что сняли для новой кинокартины.

В те годы на Трубной площади каждое воскресенье торговали всякой живностью. Любители птиц, рыб, диковинных зверушек всегда могли выбрать здесь по своему вкусу и певучую канарейку, и щегла, и дрозда, и породистого охотничьего щенка, и черепаху, и даже заморского попугая.

Кинооператору привезли Гулю на Трубную площадь, потому что в этот день они снимали картину «Каштанка» по рассказу Чехова. В картине этой собака Каштанка попадает на Трубный торг и теряет своего хозяина в толпе взрослых и детей.

Спустя несколько дней Гуле Королёвой прислали из кинофабрики ее первый заработок — два рубля.

Один рубль был истрачен в тот же день. Дома случайно не было денег, и Гулин рубль как раз пригодился на лекарство для самой же Гули.

Другой рубль — большой, новенький, желтого цвета — хранится до сих пор у Гулиной матери. Он спрятан в коробочке рядом с льняной шелковистой прядкой Гулиных младенческих волос.

Слон и Гуля

Гулю взяли в зоопарк.

Она шла вместе с мамой по усыпанной песком дорожке мимо длинного ряда клеток с какими-то толсторогими козлами, баранами и бородатыми быками. Возле высокой железной ограды они остановились. Гуля увидела за решеткой что-то огромное, клыкастое, с длинным, до земли, носом.

— У, какой! — вскрикнула Гуля, прижимаясь к матери. — Мама, почему он такой большой?

— Такой вырос.

— А я его боюсь?

— Нет, не боишься.

— А кто он такой?

— Слон. Он добрый, и бояться его не надо. У себя дома он даже нянчит маленьких детей.

— Возьми его ко мне в няньки! — сказала Гуля.

— Его отсюда не отпустят, — ответила мама, смеясь. — Да и места для него у нас маловато.

Целый год после этого Гуля вспоминала большого доброго слона.

И когда наконец ее опять привели в зоопарк, она прежде всего потащила маму к слону.

Держа в руках большой красно-синий мяч, она подошла к самой решетке.

— С добрым утром, слон! — вежливо поздоровалась Гуля. — Я вас помню. А вы меня?

Слон ничего не ответил, но наклонил свою большую, умную голову.

— Помнит, — сказала Гуля.

Мама вытащила из сумочки гривенник.

— Смотри, Гуля, — сказала она, — я брошу ему монетку.

Слон пошарил по земле хоботом, поднял монетку, словно кончиками пальцев, и сунул сторожу в карман. А потом схватил сторожа за воротник и потянул за собой. Сторож не мог устоять на ногах и побежал вприпрыжку, как мальчик. Гуля громко смеялась. Смеялись и другие ребята, столпившиеся у решетки.

— Мама, куда слон его тащит? — спросила Гуля.

— Это он требует от сторожа чего-нибудь вкусного. Ступай, говорит, принеси. Даром я тебе свою монету отдал, что ли?

Сторож послушно ушел в соседнее помещение, где была кладовая слона, а слон зашагал не спеша, мягко, неслышно, будто он был в валенках.

— Мама, слон булку любит? Можно ему бросить?

Гуля бросила слону булку. Слон задрал кверху хобот, нижняя челюсть у него отвисла, и булка угодила прямо в пасть.

И тут Гуля увидела, что мяч выскользнул у нее из рук и покатился под решетку к слону.

— Мячик! — закричала Гуля. — Слон, отдай, пожалуйста, мяч!

Слон хлопнул ушами и, зажав мяч хоботом, словно в кулаке, посмотрел на Гулю искоса умным маленьким глазком.

— Ну вот, — сказала Гулина мама, — так я и знала. Говорила я тебе — оставь мячик дома!

Но в эту минуту слон выпустил мяч, и он покатился по земле, стукнулся о решетку и откатился назад, к самым его ногам.

— Погоди, Гуля, — сказала мама, — сторож сейчас вернется и достанет твой мячик.

Но Гули рядом с ней уже не было. Мать быстро огляделась по сторонам.

— Где же это она?

— Ребенок, ребенок в слоновнике! — закричали вокруг.

Мать взглянула на решетку. Там, по ту сторону решетки, у самых ног слона стояла ее Гуля, казавшаяся от такого соседства еще меньше.

Слон пошевелился, и все охнули. Еще секунда, и широкая, тяжелая слоновья ступня опустится на этот цветной комочек и раздавит его.

— Сторож, сторож! — закричали люди.

Но слон осторожно переступил с ноги на ногу и попятился назад.

Гуля отвела рукой хобот и спокойно подняла с земли мячик.

— Чего вы все кричите? — сказала она, протискиваясь сквозь прутья решетки. — Мама говорит, что слоны даже нянчат маленьких детей!

Домой Гуля шла молча. Мама с ней не разговаривала. Видно было, что она все еще не могла успокоиться после Гулиной проделки.

— Мамочка, прости меня, пожалуйста, — сказала Гуля. — Ты же сама говорила, что я его ничуточки не боюсь. Отчего же ты за меня испугалась?

Из глубины парка донеслись какие-то странные звуки, похожие на гудки парохода.

— Это твой слон кричит, — сказала мама. — Вот какой он бывает злой, если его раздразнить. А кто его раздразнил? Ты! Пожалуйста, в другой раз не лезь без спросу к слонам!

Бармалей приехал!

К большому, широкому подъезду многооконного дома подкатил легковой автомобиль. Это в студию кинофабрики привезли пятилетнюю Гулю.

Накануне вечером к Гулиной матери пришел ее старый приятель, режиссер кинофабрики. На фабрике ставили в то время картину «Бабы рязанские».

— Ради бога, выручите нас, — сказал он, — дайте нам для «Баб рязанских» вашу Гулю.

И он рассказал, что девочка, которая должна была сниматься в этой картине, так испугалась ярких ламп, трескучих аппаратов, что наотрез отказалась сниматься.

— Ваша Гуля храбрая, она нас не подведет, — сказал режиссер.

— Храбрая-то храбрая, — ответила мама, — да боюсь — рановато ей сниматься.

— Ничего, один разок, — успокоил ее режиссер.

И вот Гуля вошла в какую-то странную комнату, всю заставленную зеркалами, высокими лампами и разными непонятными вещами.

Режиссер посадил Гулю к себе на колени.

— Ты должна напугать вот эту тетю, — сказал он, показывая на красивую большеглазую женщину в пестром платье и платочке. — К ней приедет сердитый дядя. Ты первая его увидишь, побежишь к ней и крикнешь: «Дядя приехал!» Поняла?

— Поняла, — сказала Гуля.

И репетиция началась. Гулю нарядили в длинный пестрый сарафан, на голову надели косыночку.

— Ну чем не баба рязанская? — говорили, смеясь, обступившие Гулю актеры.

И вдруг ярко вспыхнули лампы. Гуля зажмурилась. Яркий, горячий свет брызнул ей в глаза.

— Мама! — невольно крикнула Гуля. Ослепительный световой поток шел на нее со всех сторон, обжигая глаза.

Откуда-то из-за этого светового потока донесся до нее знакомый голос режиссера:

— Ничего, Гуленька, это лампы такие. Ну, как ты напугаешь тетю Настю? Кто к ней приехал?

Гуля подумала немножко и, сделав страшные глаза, закричала:

— Настя, Настя, беги! Бармалей приехал!

Это было все, что Гуле полагалось сделать в этой сцене. Она теперь могла пойти к маме, которая ждала ее в другой комнате. Но ей хотелось знать, что будет с бедной Настей.

Забравшись под стол, Гуля смотрела во все глаза и шептала, грозя Бармалею кулаком:

— Пошел вон, дурак! Пошел вон!

И когда дальше по ходу действия «мертвую» Настю внесли на руках в избу, Гуля, глядя на нее, прижала кулачки к лицу и тихонько заплакала.

Спустя несколько месяцев после окончания картины режиссеры подарили Гуле ее портрет в роли самой маленькой из рязанских баб. На этом портрете была надпись:

Талантливейшей актрисе

от благодарных режиссеров

Голубое ведро

— Мама, мама, смотри! Синенькое ведро! — кричала в восторге Гуля и тащила свою маму к витрине, где были выставлены игрушки.

За стеклом витрины было много всякого добра — куклы, медвежата, зайчики в полосатых штанах, грузовики, паровозы, — но Гуля смотрела только на ведра для песка. Они были выкрашены голубой эмалевой краской, и на каждом был нарисован букет цветов.

Давно уже Гуля мечтала о таком ведре. Ей так хотелось подержать его в руках, наполнить песком до самого края, поносить по дорожке сада! Много раз просила она маму купить ей такое ведро, и мама обещала, но только нельзя было понять, скоро она купит или не скоро. «Куплю, когда будут деньги», или: «Куплю, когда будешь хорошая девочка». А когда это будет?

И вдруг сегодня Гулина мечта неожиданно сбылась. Она получила ведро, а в придачу к нему еще и совок, тоже выкрашенный в голубой цвет.

Гуля шла рядом с матерью, весело размахивая ведром.

— Гуля, иди как следует, — сказала ей мама, — ты всех толкаешь.

Но Гуля, казалось, ничего не слышала. Ведро качалось у нее в руках, и она то и дело задевала им прохожих.

Мать рассердилась:

— Если ты сейчас же не перестанешь, я отберу у тебя ведро и отдам его другой девочке!

— Хорошей? — спросила Гуля.

— Да уж получше тебя, — ответила мама.

Гуля недоверчиво поглядела на мать и так махнула ведром, что стукнула им по голове чистильщика сапог, сидевшего на скамеечке. Мама испугалась.

— Простите, товарищ! — крикнула она и выхватила у Гули из рук ведро. — Ты ударила дядю, дурная девчонка!

— Я нечаянно, — сказала Гуля.

— Ничего, гражданочка! — весело улыбаясь, сказал черноглазый чистильщик. — До свадьбы заживет!

— А когда у вас свадьба? — спросила Гуля.

Но мать уже не слушала ни чистильщика, ни Гулю. Решительно, быстрыми шагами она направилась к милиционеру, стоявшему на перекрестке.

— Товарищ милиционер, — сказала она, — у вас есть дети?

— Есть, — ответил милиционер.

— Так вот отдайте им.

И она протянула милиционеру ведро. Он так удивился, что ничего не успел сказать.

Мать быстро увела свою дочку, а милиционер так и остался стоять посреди мостовой с голубым ведерком в одной руке и с милицейским жезлом — в другой.

Гуля шла молча, опустив голову. В саду она уселась на скамейку. Возле кучи свежего желтого песка играли дети. Четыре разных ведерка стояли на дорожке. Какая-то девочка лопаткой насыпала в них песок, а другие дети сейчас же высыпали его обратно. Было очень весело. Но Гуля даже не посмотрела в их сторону.

Мать молча наблюдала за ней. Она ждала, что девочка не выдержит и заплачет. Но Гуля не плакала.

Придя домой, она спокойно сказала отцу, читавшему на диване газету:

— Знаешь, папа, мы подарили милиционеру ведро.

— Ведро? — удивился отец. — Милиционеру?

Гуля усмехнулась:

— Игрушечное ведро — настоящему милиционеру.

А когда она вышла из комнаты, мать ее рассказала, как было дело.

— Я сама чуть не разревелась, когда в наказание отняла у нее игрушку. Ведь она так мечтала о ведре! А она и виду не показывает, что ей больно и обидно.

Спустя несколько дней Гуля снова заявила отцу, усаживаясь к нему на колени:

— Знаешь, мы выбросили за окно мою куклу Наташу.

— Кто это «мы»?

— Мы с мамой. И хорошо, что выбросили: плохая была кукла. Пафнутий Иванович гораздо лучше.

Пестрого курносого клоуна Пафнутия Ивановича Гулин отец принес ей однажды из театра, где он работал.

Гуля хотела уже слезть на пол. Но отец остановил ее:

— Нет, ты скажи мне: как же это случилось, что кукла полетела за окно?

Гуля посмотрела куда-то в сторону.

— А так и случилось, — сказала она. — Мы с куклой сидели на окошке, а мама нам не позволяла. Мама говорит: «Нельзя сидеть на окошке — упадете!» А мы не слезаем…

— Ну и что же?

— Что же… Меня мама сняла, а ее выбросила.

— И тебе совсем, совсем не жалко?

— Немножко жалко, — сказала она и, нахмурив брови, бегом побежала к себе в комнату.

Бегство в Испанию

Прошло еще два года.

Приближалась годовщина Октябрьской революции. В доме недавно закончился ремонт. Пахло свежей клеевой краской. В комнатах было тихо.

Но вот в передней раздался звонок. Один, другой, третий…

— Слышу, слышу! Наказанье Божье, а не ребенок! — заворчала суровая, строгая женщина, Настасья Петровна, и пошла открывать дверь.

В переднюю вбежала Гуля, нагруженная покупками.

— Смотрите, какие картинки мама купила мне к празднику! — сказала она. — Броненосец «Потемкин», крейсер «Аврора»!

Глаза у нее светились счастьем.

Но Настасья Петровна даже не взглянула на Гулины покупки и ушла на кухню.

Гуля убежала в свою комнатку и плотно закрыла за собой дверь.

Там она сразу же принялась за работу. Краска на стенах была свежая, и бумага легко к ним приставала.

Странная, небывалая тишина воцарилась в доме. Настасья Петровна забеспокоилась — не натворила ли чего-нибудь эта девчонка?

Открыв дверь, она всплеснула руками. Только что окрашенные стены были оклеены картинками. Платье, чулки на Гуле, даже щеки и нос были выпачканы голубой краской.

— Безобразие! — закричала Настасья Петровна. — Стены испортила!

— Как вы можете так говорить? — возмутилась Гуля. — Ведь это броненосец «Потемкин»! Крейсер «Аврора»! Как вы не понимаете!

Но Настасья Петровна, не слушая Гулю, принялась сдирать картинки со стен. Гуля вцепилась в ее платье. Она рыдала, кричала, топала ногами, но напрасно. Вскоре все было кончено. Настасья Петровна, ругаясь, ушла на рынок, а Гуля с плачем упала на кровать.

Слезы текли по ее щекам, вымазанным краской, оставляя за собой разноцветные дорожки.

«Что делать? — думала Гуля. — Мама весь день на работе, а с Настасьей Петровной жить вместе прямо невозможно! Хоть бы она в деревню уехала. Так нет, не уедет, нарочно теперь не уедет. Вот возьму, — решила Гуля, — и сама убегу из дому. Ей назло.

Но куда уехать? На дачу? Там холодно. Окна заколочены досками. Ветер воет на чердаке. Нет, если ехать, то в какие-нибудь теплые страны. Например, в Испанию. Есть такая страна (в кино показывали). Ну конечно, в Испанию! Только надо спросить у кого-нибудь на улице, где она».

Гуля встала, вытерла полотенцем мокрое от слез лицо и начала собираться в дорогу. Первым делом она взяла с этажерки свои любимые книжки — «Детки в клетке» и «Лампу Аладдина». Потом подумала и достала из ящика маминого стола несколько серебряных гривенников и медяков. После этого открыла бельевой шкаф и вытащила из кучки аккуратно сложенного белья простыню.

«Это будет моя палатка, — решила Гуля. — Ведь мне придется ночевать прямо в поле или в лесу».

Она засунула простыню в чемоданчик. Сверху положила книжки и своего старого друга Пафнутия Ивановича. Всю мелочь, которую нашла в столе, положила в карман передничка.

«Пальто тоже надо взять, — подумала Гуля. — И зонтик. А то еще вдруг в Испании пойдет дождь».

Она вытащила из шкафа свой крошечный розовый зонтик, обшитый кружевами.

И, уверенная в том, что она обеспечила себя на все случаи жизни, Гуля оделась, взяла в руки чемоданчик, зонтик и отправилась в далекий путь. Во дворе она простилась со всеми знакомыми ей ребятами.

Когда Настасья Петровна вернулась домой, соседские дети спокойно заявили ей:

— А ваша Гуля уехала в Испанию.

Настасья Петровна бросилась на розыски Гули и часа через два нашла ее на вокзале — девочка сидела на скамейке, дожидаясь отхода дачного поезда. Кое-как приволокла она беглянку домой. Гуля упиралась и плакала.

Соседи позвонили матери на работу. Когда она вошла в комнату, Гуля, рыдая, бросилась ей навстречу.

— Я не могу больше так жить! — сказала она.

Мама села на диван и притянула дочку к себе.

— Ну, расскажи, что случилось. С Настасьей Петровной опять не поладила?

Слезы душили Гулю.

— Она ничего не понимает! — еле выговорила Гуля, заливаясь слезами. — Тебя и папы целый день дома нет, а она ничего не понимает. Я так красиво по стенам расклеила твои картинки, думала — она обрадуется, а она говорит: «Стены испортила», и все порвала, ножом соскоблила. Отдай меня в школу!

— Хорошо, Гуленька, мы что-нибудь придумаем. Только в другой раз не убегай без спросу в Испанию.

Мама уложила дочку на диван и укрыла ее. Гуля успокоилась и уснула.

А мама долго еще сидела возле нее, гладя ее голову. Среди ее мягких льняных кудрей чуть темнела на затылке прядь каштановых волос.

«Растет моя дочка, — думала мать, — вот и волосы начинают темнеть. Как-то у нее сложится жизнь?..»

«Адам»

Гуле шел седьмой год. Она давно уже умела читать — чуть ли не с пяти лет, — но отдавать ее в школу было еще рано. Знакомые посоветовали матери устроить ее в группу, которой руководила старая учительница-француженка: девочка будет играть и гулять вместе с другими детьми, да, кстати, и языку научится.

И вот Гуля в первый раз пришла к учительнице.

В комнате со старинной, полинявшей мебелью и множеством картинок и фотографий на стенах, кроме Гули, было еще двое детей: мальчик Лелик, с длинными кудрями, похожий на девочку, и стриженая девочка Шура, похожая на мальчика.

Дети уселись за низенький столик, а старушка учительница взяла зеленого тряпичного зайца и запела непонятную песенку. Заяц у нее в руках принялся отплясывать на столе какой-то смешной танец. У него прыгали уши и болтались ноги, дети смеялись и повторяли за учительницей странные слова песенки.

Гуля смотрела на всех молча, исподлобья. Но вот она решилась что-то спросить.

— Адам, — сказала она наконец, — почему…

— Что ты сказала? Повтори, — удивилась француженка.

— Адам, — повторила Гуля.

— Не «адам», а «мадам» нужно сказать.

— Мадам, — снова начала Гуля, — разве русский язык такой плохой, что нужно учить еще французский?

Ей это казалось удивительным. Зачем петь песенки на непонятном языке, когда есть на свете такой хороший, такой понятный русский язык? И к тому же, зачем нужно заставлять плясать этого зеленого зайца? Дома у Гули тоже был заяц, только не зеленый, а голубой, но он уже года три как лежал в ящике с другими старыми игрушками. Гуле скоро нужно было поступать в школу, а ее забавляли, как маленькую!

Старушка не знала, что ответить Гуле. Она подумала немножко и велела детям устроить хоровод. Мадам взяла за руки Лелика и Шуру, а Шура протянула руку Гуле. Но Гуля вырвалась и села на стул.

— Я не люблю танцевать утром, — сказала она. — Я люблю утром читать.

Француженка недовольно покачала головой:

— Ты непослушная девочка. Ну хорошо, мы будем читать.

Но оказалось, что в этой группе читают тоже не по-русски, а по-французски. И не сказки читают, а только азбуку.

Мадам раздала детям картинки с нарисованными на них буквами: а, бе, це, де…

Дело было нехитрое. Гуля быстро запомнила все буквы. Не прошло и месяца, как она уже умела довольно бегло читать по-французски.

На прогулках в саду она торопила свою «адам» домой:

— Пойдем почитаем еще немножко вашу французскую книжку.

А к концу зимы она научилась не только читать, но и писать. Когда она на уроках очень уж расходилась и шалила, мадам надевала пенсне и говорила:

— Спокойно! Сейчас мы будем писать диктант.

Но Гуля и этот урок превращала в веселую игру.

— «Дитя лежит в колыбели, — мерным голосом диктовала мадам французские фразы. — Птичка сидит на дереве. Бабушка вяжет чулок. Дедушка курит трубку».

А Гуля выводила в тетрадке:

«Бабушка лежит в колыбели. Дитя курит трубку. Птичка вяжет чулок. Дедушка сидит на дереве».

И, стараясь не смеяться, с самым серьезным видом протягивала тетрадку своей «адам».

Француженка поправляла пенсне и принималась вслух читать Гулины каракули.

— Что такое? — говорила она, хмуря брови. — «Птичка вяжет чулок? Дитя курит трубку?» Ничего не понимаю!

Гуля покатывалась со смеху, а вместе с ней — Лелик и Шура.

Добрая старушка прощала Гуле эти проказы. Она считала, что, играя, переставляя по-своему французские слова, Гуля скорее их запомнит. Она только следила за тем, чтобы каждое слово было написано правильно, без ошибок.

Так весело и мирно шли эти занятия. И никто в группе не подозревал, какую новую проделку задумала Гуля.

Однажды, когда в теплый весенний день вся группа в полном сборе гуляла по улице, Гуля неожиданно остановилась у подъезда трехэтажного каменного дома.

— Мадам, — сказала она, — пожалуйста, подождите меня здесь, я сейчас вернусь.

И, приоткрыв тяжелую дверь, она исчезла.

— Мадам, а ведь это школа! — сказала Шура. — Видите — написано?

И девочка показала на прибитую к двери вывеску.

— Стойте оба здесь, — ответила француженка. — Я сейчас буду посмотреть.

Лелик и Шура остались одни. Они взялись за руки и прижались к стене дома, чтобы их не переехала машина.

Гуля вернулась первая.

— А где адам? — спросила она. — То есть мадам?

— Пошла тебя искать, — ответили Лелик и Шура вместе. — А ты где была?

— После расскажу!

В это время из дверей школы выбежала взволнованная мадам.

— Скверный девочка! — набросилась она на Гулю. — Где ты ходил?

Когда она волновалась, она говорила по-русски еще хуже, чем обычно.

Гуля помолчала немного, а потом сказала серьезно, как большая:

— Простите, мадам. Я в школу поступила. В первый класс. Завтра нужно будет отнести метрику.

Мадам только всплеснула руками.

На другой день Гулина мама отнесла в школу документы.

Так Гуля сама отдала себя в школу.

Первоклассница

В первом классе Гуля оказалась выше всех ростом, хоть и моложе всех по возрасту.

На первых порах ей пришлось нелегко.

Какому-то озорному мальчишке приглянулись ее кудрявые волосы. Он незаметно подкрадывался к ней сзади, всовывал палец в локон и дергал. Это было больно и обидно. Гуля рассказала об этом дома, но мать спокойно отнеслась к ее жалобам.

— Договаривайся с ними сама. Не можешь договориться, дай сдачи. А учительнице не жалуйся.

И Гуля не стала давать себя в обиду.

Ей очень нравилось в школе. В парте у нее было целое хозяйство. В одном углу лежали новенькие книжки и тетрадки, в другом стоял лакированный пенал, а в пенале чего-чего только не было! И карандаши, и блестящие перышки, и резинки.

Однажды Гуля принесла с собой в класс маленькую шерстяную обезьянку и стала устраивать ей из книжек и пенала уютный домик. Она не заметила, как вошла в класс учительница.

Начался урок.

Учительница что-то долго читала вслух, но Гуля ничего не слышала.

— А теперь Гуля Королёва прочтет нам этот рассказ, — вдруг сказала учительница.

— Какой рассказ? — спросила Гуля, вставая с места.

— Тот, который я только что вам прочла.

— Я ничего не слыхала, — проговорила Гуля и опустила голову.

— Стыдно, Королёва, — сказала учительница. — Ты невнимательна, и я ставлю тебе «плохо».

Вскоре в одной из комнат кинофабрики, где работала мать Гули, раздался телефонный звонок.

— Позовите мою маму! Товарища Королёву! — послышался в трубке взволнованный голос. — Мама, это ты? Мама, мне плохо!

Мать чуть не выронила из рук телефонную трубку.

— Гуленька, что с тобой? Сейчас же иди к школьному врачу! Я скоро приеду за тобой в школу.

— Я не в школе, — послышалось в ответ. — Я уже дома.

— Ну и хорошо, что дома. Скорей ложись в постель. Что у тебя болит?

— Мама, ты не понимаешь! — сказала Гуля. — Не мне плохо, а у меня «плохо»!

— Как плохо? Говори толком. Что у тебя болит? Голова? Горло?

— Да что ты, мама! Я же говорю, мне не вообще плохо. Мне по-русскому устному «плохо»!

Мать вздохнула с облегчением:

— Так бы и сказала. Это еще ничего, если только по-русскому устному.

— Да, «ничего»! Тебе все ничего, — обиделась Гуля. — А мне от этого «плохо» очень, очень плохо!

В другой раз, когда Гуля и в самом деле заболела, мать ей не поверила.

— По какому предмету «плохо», — спросила она, — по устному или по письменному?

— Горло болит! — еле выговорила Гуля. — И тошнит что-то…

Когда мать приехала домой, Гуля уже лежала на кровати вся красная от жара. Приехавший доктор осмотрел ее и произнес одно из тех слов, которых так боятся все матери:

— Скарлатина.

В больнице

В большом саду перед окном нижнего этажа стояла мать Гули. С грустью смотрела она на худенькую стриженую девочку в длинной рубашке и в халатике, которая теперь, после болезни, совсем не похожа была на прежнюю веселую Гулю.

Из-за плотно закрытого окна не слышно было Гулиного голоса. Но лицо Гули выражало полное отчаяние. Она что-то быстро писала на большом листе бумаги, приложив его к подоконнику, и потом показывала свои каракули маме в окно. Вкривь и вкось было написано:

«Мама, возьми меня отсюда! С меня вся кожа слезла. Я больше не могу тут жить!»

В ответ мать Гули писала ей на листках из блокнота:

«Гуленька, потерпи еще совсем немножко. Скоро я возьму тебя домой. Дома тебя ждут замечательные подарки».

У Гули дрожали губы и подбородок, но она крепилась и не плакала, хотя ей было всего только восемь лет.

Когда мать ушла, Гуля отправилась с горя на кухню, чтобы узнать меню сегодняшнего ужина. Это было очень интересно — три раза в день бегать на кухню, а потом обходить все палаты своего отделения и говорить ребятам, лежащим в постели, что будет к завтраку, к обеду или к ужину.

— Макаронная запеканка и кисель! — торжественно провозгласила Гуля.

Но, к сожалению, оказалось, что какая-то долговязая бритая девчонка из соседней палаты уже успела раньше Гули сбегать на кухню, и новость эта ни на кого не произвела впечатления.

Гуля села на кровать и вздохнула. До ужина оставался еще целый час. Она принялась декламировать шепотом стихи своего любимого поэта Некрасова. И вдруг, незаметно для нее самой, в голове у нее стали складываться какие-то новые, нигде не подслушанные слова и строчки про ее маленького рыжего щенка Петьку, оставшегося дома:

Что ты, родименький,

Что ты, собачечка,

Что ты сидишь там в углу?

Скучно собачечке,

Скучно родименькой

Тихо сидеть там в углу.

Ну, подойди, я тебя приласкаю.

Хлебушка нету в дому.

Вот засыпает мой рыженький, маленький

В тихом своем уголку.

«Как это у меня получилось? — подумала Гуля. — Это уже не такие глупые стихи, как те, про Африку».

И она вспомнила первое свое стихотворение, которое она сочинила, когда ей было четыре года:

Птицы скоро улетают

Стаями домой,

Африка для них душиста,

Африка им край родной.

«Надо будет записать стишок про Петьку», — решила Гуля.

Она взяла карандаш, клочок бумаги и написала большими буквами:

СТИХ ПРО ПЕТЬКУ

И вдруг ей захотелось спать. Глаза стали у нее слипаться, голова сделалась тяжелая, и Гуля упала ничком на подушку.

Когда на ужин принесли миску, наполненную горячими макаронами, Гуля уже спала крепким сном.

Друзья и враги

Вернувшись из больницы, Гуля нашла дома целую библиотечку. На полочке были расставлены новые книжки, от которых еще пахло типографской краской. Больше всего Гуле нравились книжки о путешествиях.

«Вот бы поскорее вырасти, — думала Гуля, — и самой сделаться путешественницей!»

И вдруг неожиданно Гулина мечта исполнилась. Гуля уехала вместе с матерью далеко-далеко, в Армению.

Для матери это была служебная командировка, а для Гули — одна из самых веселых поездок.

Во дворе дома, где они остановились, пахло гарью от маленького очага, сложенного из камня против самой двери. Перед очагом сидела на корточках девочка с черными, туго заплетенными косичками. Девочка мешала что-то большой ложкой в медном тазу. Из таза поднимался сладкий медовый запах, и пахло медом даже на улице.

Время шло к осени. Солнце уже не палило, как летом, а грело спокойно и бережно.

— Как тебя зовут? — спросила Гуля у девочки.

Девочка поправила по очереди обе косички и стала рассматривать ложку, будто в первый раз ее увидела.

— Гаянэ, — тихо ответила она.

— Ты в школе учишься? — спросила Гуля.

— Конечно, учусь, — нараспев сказала Гаянэ.

— А ты любишь свою школу?

— Конечно, люблю.

— А подруги у тебя есть?

— Конечно, есть.

— А со мной хочешь дружить?

— Конечно, хочу, — усмехнулась Гаянэ.

— А где твоя школа, близко?

— Не очень близко, — ответила Гаянэ, — немножко далеко.

Гуля села на ступеньку рядом с Гаянэ. Постепенно девочка сделалась разговорчивей, и Гуля узнала от нее, что две снежные горы, поднимающиеся за облака, называются Арарат и что армяне еще их называют по старинке Сис и Масис — Малый Арарат и Большой. А Гуля рассказала Гаянэ, что она с мамой проезжала на поезде через какие-то горы и что, когда они рано утром вышли на станцию Алагез, было очень холодно.

— Так всегда на горах бывает, — сказала Гаянэ. — Вон гора Алагез. — И она показала рукой на гору, возвышающуюся как раз напротив Арарата. — Мой старший брат Каро на самый верх лазил.

— А где он сейчас? — спросила Гуля.

— А вот, — кивнула Гаянэ на мальчика в меховой шапочке.

Мальчик сидел верхом на ограде, выложенной из камня, и глядел куда-то вдаль из-под руки.

— Это он смотрит, чтобы чужие мальчики наши груши и айву не таскали, — объяснила Гаянэ.

— Жалко, моего старшего брата Эрика здесь нет, — вздохнула Гуля. — Эрик бы им показал!

Гуля сказала это не задумываясь и сама удивилась своим словам. Эрик вовсе не приходился ей братом, он был ее товарищем с самого раннего детства, но Гуля в эту минуту позавидовала Гаянэ, что у той есть брат, и придумала себе старшего брата.

Дружба Эрика и Гули началась еще с тех пор, когда обоим было всего по три года.

Впрочем, в те времена Гуля нередко обижала Эрика. Однажды она унесла домой его белого плюшевого слона и долго не хотела с ним расставаться. Она говорила:

— Слон мне сам сказал — он не хочет жить у Эрика, он хочет жить у меня.

Эрик долго и терпеливо ждал, пока слону снова не захочется вернуться к своему настоящему хозяину.

Но чаще случалось, что Гуля отдавала Эрику свои игрушки. Она даже подарила ему своего любимого клоуна Пафнутия Ивановича.

Потом они с Эриком поступили в разные школы и стали видеться реже. Но все же они всегда жили в одном городе.

А теперь Эрик был за тысячи километров от Еревана — в Москве.

— А он большой, твой брат? — спросила Гаянэ.

— Большой, — сказала Гуля, — может быть, даже больше твоего Каро.

И Гуля посмотрела в ту сторону, где был мальчик в меховой шапочке.

Мальчик грозил кулаком кому-то стоявшему по ту сторону каменной ограды и что-то сердито кричал на своем языке. Вдруг из-за ограды полетели прямо в него комья глины.

Гуля сорвалась с места и подбежала к ограде. Она быстро вскарабкалась и закричала:

— Эй вы, мальчишки! Если вы сейчас же не перестанете, я позову моего старшего брата Эрика. У него есть настоящее охотничье ружье!

Неприятели с изумлением смотрели на незнакомую девчонку, совсем не похожую на тихих и робких девочек, которых они привыкли видеть на улицах своего города.

Один из них, самый смуглый и крепкий, смотрел на Гулю, открыв рот и не мигая.

— Постой, постой! — сказала Гуля. — Я до тебя доберусь!

Неизвестно, понял ли мальчик ее слова, но только он круто повернулся и убежал.

За ним бросились наутек и все остальные.

— Они теперь с другого конца прибегут, — сказал Каро, — я уж их знаю!

— А ты не зевай. Беги им навстречу! — приказала Гуля. — И чуть что, кричи: «Эрик!»

Каро сполз с ограды и со всех ног бросился в противоположный конец двора. Скоро оттуда донесся его отчаянный голос:

— Эрик! Сюда! Э-рик!

Гуля бросилась на помощь.

— Эрик идет! — закричала она на бегу. — Ружье заряжает!

Каро стоял на покатой крыше дома. Он радостно замахал руками:

— Побежали!

— Ага! — закричала Гуля. — Испугались!

Каро сполз на землю.

— А у тебя правда есть брат Эрик? — спросил он.

Гуля кивнула головой:

— Двоюродный…

— А где он сейчас? Дома сидит?

— Дома… в Москве.

Черные брови Каро высоко поднялись. Но, сообразив что-то, он засмеялся:

— Хитрая! Брат в Москве, а она весь Ереван братом пугает.

— Хочешь со мной дружить? — спросила Гуля.

Каро переступил с ноги на ногу, усмехнулся:

— У меня сестра Гаянэ есть. В Ереване, а не в Москве. С ней дружить можно.

— А с тобой нельзя?

Каро смутился:

— Почему нельзя? Все можно.

И с этого дня Гуля подружилась с Гаянэ и Каро. А неприятельская армия издали с завистью наблюдала, как брат и сестра отбирали для приезжей девчонки самые спелые, самые сочные груши.

Скоро и враги прониклись к этой приезжей уважением. Случилось это так.

Во дворе у них жил на привязи большой, сердитый пес Абрек. Далеко вокруг разносился его хриплый, свирепый лай.

Несколько раз останавливалась Гуля у ворот двора, где жил Абрек, и заглядывала в калитку, но Абрека не было видно.

Наконец, набравшись храбрости, Гуля вскарабкалась на выступ в каменной ограде и увидела большую серую овчарку. Собака отчаянно крутила головой, стараясь освободиться от толстой веревки, заменявшей цепь.

— Сейчас я тебе помогу! — закричала Гуля, перемахнула через ограду и, спрыгнув вниз, побежала прямо к конуре.

— Куда?! — закричал ей вслед Каро, появившийся вдруг над оградой. — Разорвет! На куски разорвет!

— Ничего, — сказала Гуля, — не разорвет.

Абрек мрачно уставился на Гулю и, рванувшись вперед, залаял с таким остервенением, что сразу лишился голоса. Гуля остановилась.

— Абрек, — сказала она самым ласковым голосом, — не бойся, маленький, я тебя не обижу…

Абрек до того удивился, что так и осел на задние лапы.

А Гуля, подойдя к страшному псу, погладила его между ушей и принялась отвязывать веревку. Пес, казалось, сошел с ума от радости. Он запрыгал вокруг Гули, потом вскочил на задние лапы, а передние положил ей на плечи.

Отвязав Абрека, Гуля взяла его за ошейник, и сторожевой пес, которого боялись все окрестные жители, спокойно и кротко пошел рядом с девочкой, осторожно ступая у самых ее ног.

И с этого дня о Гуле по всей улице пошла слава, что она никого и ничего на свете не боится.

Но вот настал день Гулиного отъезда. У ворот стояла линейка. Каро вынес чемоданы.

Мать Каро, маленькая тихая женщина, протянула Гуле плетеную корзинку, наполненную виноградными гроздьями. Подошла Гаянэ. Она плакала.

Гуля обняла ее, поцеловала.

— Не плачь, Гаянэ. Приезжай к нам в Москву.

Поодаль стояли молча соседские мальчишки, бывшие Гулины враги, а теперь друзья. Когда линейка тронулась, Гуля помахала им рукой. И сейчас же вся ватага бросилась ей вслед, а двое самых ловких прицепились к задку линейки. Возница крикнул им что-то на своем языке, мальчики засмеялись и еще крепче ухватились за край линейки.

Но это было еще не все. Волоча за собой веревку, на улицу выскочил взлохмаченный Абрек. В несколько прыжков догнал он всю компанию и побежал впереди линейки.

— Абрекушка! — закричала Гуля. — Мама, возьмем его с собой!

Мама только рукой махнула.

Но вот линейка покатила под гору, и мальчики соскочили на землю.

— Прощайте! — крикнула им Гуля, и они оба сняли шапки и махали Гуле до тех пор, пока линейка не скрылась из виду…

Гуля и Эрик

Медленно и торжественно подходил к московскому перрону поезд. Паровоз показался издалека — оттуда, где еще не начиналась платформа.

Эрик бросился навстречу подходившему поезду.

На площадках вагонов уже толпились пассажиры, подзывая носильщиков. Эрик вглядывался в лица, ища глазами Гулю.

Уже пассажиры высыпали на платформу, а Гули все не было. И вдруг Эрик услышал знакомый звонкий голос:

— Эрастик!

Так называла его одна только Гуля.

Она высунулась из окна, почерневшая на южном солнце. Эрик бросился к вагону, пробиваясь сквозь шумящую толпу, натыкаясь на чемоданы и кули. Доски перрона застучали под его ногами. И, не слыша за собой голоса матери, которая бежала следом за ним, не помня себя от радости, Эрик взобрался на площадку вагона. А на площадке, топая ногами от нетерпения, уже стояла Гуля с большой круглой корзинкой в руках.

— Это тебе виноград! — закричала она. — А внизу там персики. Только они уже размякли. Их придется или очень скоро съесть, или просто выбросить… А еще я хотела привезти тебе одного чудного щенка, но, кажется, он был бешеный.

— И, должно быть, он тебя укусил, Гуля, — сказала мама. — Посмотри, вон стоит тетя Маша, а ты с ней даже не здороваешься, только болтаешь какие-то пустяки.

— Машенька! — закричала Гуля и, соскочив на перрон, повисла на шее у матери Эрика.

— А ваша квартира, дорогие мои, еще не готова, — сказала тетя Маша. — Маляр обманул нас и третий день не приходит. Вам придется заехать к нам.

— Ура! — закричала Гуля. — Молодчина маляр. Ура!

— Ура! — еще громче подхватил Эрик.

И скоро маленькая комната тети Маши наполнилась шумом, смехом и той особой суетой, которая всегда бывает в первые минуты встречи.

На столе появилось армянское лакомство чухчель с начинкой из винограда, тонкий хлебец лаваш и лепешки. Сладко запахло перезрелыми персиками. В стаканах засверкало красное ереванское вино.

А по единственному подоконнику маленькой комнаты уже бегали две белые крысы с розовыми глазками и длинными голыми хвостами. Это Гуля успела сбегать в свою школу и притащить крыс из живого уголка.

Крысы бесшумно сновали по подоконнику. Эрик и Гуля кормили их крошками хлеба, а старая няня, укладывая спать маленького Мику, братишку Эрика, поглядывала искоса на Гулю и ворчала:

— И так тесно, ребенку дышать нечем, а она этакую нечисть в дом притащила!

— Да что вы, нянечка, они чистенькие! — уверяла Гуля. — Смотрите, какие они хорошенькие!

Ее мама только рукой махнула:

— Не может Гулька жить без своего зверинца. Прямо беда с ней! В Ереване за ней ходили огромные лохматые псы. Их боялись все ребятишки, а она их любила так же нежно, как этих своих крыс.

Когда обе матери ушли из дому, Гуля шепнула Эрику — так, чтобы не слышала няня:

— Я тебе хочу что-то сказать по секрету.

— Пойдем в коридор, — предложил Эрик.

Ребята выбежали в темный коридор, ведущий в кухню.

— Я не знаю, что делать, Эрик, — начала Гуля, — морская свинка сидит в школе совершенно одна. Никто из ребят не подумал взять ее на лето!

— Возьмем ее к нам! — сказал Эрик.

— А няня? Она и так ворчит из-за крыс.

— Мы ее под кровать посадим! — придумал Эрик.

— Кого под кровать? — засмеялась Гуля. — Няню?

— Свинку.

— Свинку нельзя под кровать. Ей под кроватью будет плохо. Ей нужен воздух и свежая трава.

— А где взять траву? — спросил Эрик. — Я придумал! На берегу Москвы-реки травы сколько хочешь. Пойдем нарежем!

И, юркнув в кухню, Эрик через минуту уже выбежал оттуда с кухонным ножом в руке.

— А корзинку для травы? — напомнила Гуля.

— Можно взять ту, в которой ты привезла виноград, — сказал Эрик.

И когда няня, уложив Мику, задремала сама, Эрик и Гуля выбежали из дому.

На берегах, не обшитых еще в те годы гранитом, желтела осенняя полуувядшая трава. Эрик и Гуля со всем усердием принялись за работу, и скоро корзинка была полна.

Когда обе матери вернулись домой, они еще из передней услышали сердитый голос старой няни:

— Да что ж это такое? Да где ж это видано? Хоть из дому беги…

— Что там случилось? — спросила Гулина мама и быстро отворила дверь.

В углу комнаты на траве сидела, тяжело дыша, рыженькая морская свинка. Эрик и Гуля стояли у окна, понурив головы. Крупные слезы текли по щекам Гули.

— Машенька, — сказала Гуля и посмотрела на мать Эрика с мольбой и отчаянием, — свинка умрет в школе от голода и тоски!

Но никакие уговоры не могли убедить взрослых в том, что свинку необходимо оставить дома.

С охапкой травы в одной руке и со свинкой — в другой Гуля вышла из дому. Она крепко прижимала свинку к сердцу и горько плакала.

Следом за ней шел Эрик и утешал Гулю как только мог…

С детьми героев

Прошла зима. А в одно весеннее утро в Гулиной жизни произошло большое событие.

— Мы поедем с тобой в детский дом МОПРа, — сказала мама.

Слово «МОПР» Гуля слышала еще в раннем детстве. Не понимая, что это значит, она уже знала, что мама работает в каком-то МОПРе, а когда подросла, то уже стала понимать, что это значит: «Международная организация помощи борцам революции».

Гуля очень любила, когда в гости к ним приходил французский писатель Леон Муссинак. Гуля усаживалась рядом с ним и могла подолгу, не проронив ни слова, его слушать.

«Вот хорошо, — думала она, — что адам учила меня французскому. Это так интересно все, что говорит милый, милый наш Муссинак!»

Особенно запомнилась Гуле песня, которую он пел, рассказывая об Испании: «Тореадор, смелее в бой!»

Однажды во время испанской революции 1931 года группа партизан-французов переносила в Испанию тайными тропами через Пиренеи тяжелые ящики с оружием. Когда люди уже совсем выбились из сил, один из французов, писатель Поль Вайян Кутюрье, бесстрашный, веселый человек, завернулся в плащ и бодро запел: «Тореадор, смелее в бой! Тореадор! Тореадор!»

Эта песня — ария из оперы «Кармен» — так неожиданно прозвучала здесь, в горах, что все невольно рассмеялись, повеселели, и это дало измученным людям силы преодолеть усталость и продолжать путь.

Гуля слушала Муссинака, не сводя с него глаз, а потом часто, закутавшись в мамин платок и перебросив его через плечо, шагала по комнате и пела, раскатисто произнося «р»:

Тор-реадор, смелее в бой!

Но никто не мог предположить тогда, что, спустя каких-нибудь десять лет, эта девочка, с волнением слушающая рассказы о героях, сама станет героиней и поднимет людей на подвиг так же неустрашимо, как это сделал пламенный борец за свободу Вайян Кутюрье…

А пока она только прислушивалась, присматривалась, сама не сознавая того, что учится стойкости и бесстрашию…

Когда Муссинак уезжал на родину. Гуля послала с ним письмо французским ребятам.

«Дорогие друзья, — написала она на листке, вырванном из тетрадки, — как вы поживаете? Обязательно, обязательно приезжайте к нам в гости!»

Французские друзья в гости к Гуле не приехали, но прислали ей с Муссинаком, снова приехавшим в Советский Союз, подарок — пушистую вязаную кофточку.

Гуля ласково проводила ладонью по этой мягкой ворсистой кофточке и говорила:

— Вот спасибо французским ребятам! Хоть бы одного из них увидеть! Хоть бы самого маленького!

И подумать только — мечта ее исполнилась! Она едет в детский дом, где живут ребята, да еще при этом не из одной только Франции, а из многих, многих стран! Мама говорит, что там живут немцы, китайцы, японцы, болгары…

Своей радостью Гуля поделилась первым делом с Эриком. Она позвонила ему по телефону:

— Знаешь, Эрастик? Есть такой город Иваново. Там фабрики ткацкие. А за Ивановом — речка Талка. Наверное, хорошая речка. Правда? Уж очень название веселое — вроде Наталки. Так вот, у этой самой Талки-Наталки есть детский дом. Мама туда едет и меня с собой берет!

И Гуля пообещала Эрику, что расскажет ему все-все, как только вернется.

…Гуля и ее мама сошли с поезда и поднялись вверх по ступеням на высокий железнодорожный мост. Отсюда открывался широкий простор. По обе стороны тянулись и уходили вдаль, изгибаясь и поблескивая сталью, рельсы, виден был город с его фабричными трубами и зеленью садов, а еще дальше темнел лес. Над горизонтом стоял огненный диск заходящего солнца.

— А вон и детский дом, — сказала мама.

— Где? Где? — с нетерпением спросила Гуля.

— А вон… У самой опушки леса. — И мама показала на белеющий вдалеке двухэтажный дом. — Ну пойдем, Гулюшка.

Зоя Михайловна шла не спеша, а Гуля то убегала от нее вперед, то возвращалась назад, чтобы задать маме какой-нибудь вопрос.

— Мама, а как эти ребята разговаривают друг с другом? Китайские говорят по-французски или французские говорят по-китайски?.. Мама, а родители их дома остались?

Когда Гуля узнала, что у некоторых из детей родители убиты, а у других сидят в тюрьме, она замедлила шаг.

— Что же ты? — спросила Зоя Михайловна, оглядываясь. — Устала?

— Нет, — отозвалась Гуля. — Ты пойди вперед… Я немножко подумаю, а потом тебя догоню.

Радость, которую она чувствовала весь день, вдруг померкла. Она думала о том, что сейчас увидит грустных, бледных, заплаканных ребят.

Мама взяла ее за руку, и они вошли в детдомовский сад.

Стекла окон так и сверкали, отражая багряный свет заходящего солнца. Перед большой верандой бил фонтан. Слышалось неумолкающее, задумчивое, чуть печальное журчание, как будто фонтан тихонько бормотал что-то такое, о чем знал только он один…

И опять Гуля подумала о детях этого дома, которым пришлось испытать то, что бывает только в страшных сказках.

Но тут откуда-то из-за веранды на песчаную дорожку выехал педальный автомобиль, и маленький краснощекий мальчуган, сидевший на нем, весело загудел и заболтал что-то на своем языке. Гуля посторонилась, чтобы дать ему дорогу, и в эту минуту целая ватага таких же разрумянившихся и веселых ребят выбежала из глубины сада. В руках у одного из них был волейбольный мяч.

При виде этой веселой, беззаботной ватаги Гуля сразу забыла о страшных сказках и уже не думала больше о том, что пережили не так давно эти ребята.

Когда сели ужинать, Гуля оказалась за одним столиком с болгарами — с двумя мальчиками и девочкой. Все трое очень понравились Гуле, особенно девочка. Звали ее Росица. У нее были длинные иссиня-черные вьющиеся волосы, зачесанные за уши, серо-зеленые, как будто прозрачные, глаза и ямочка на подбородке.

— Я не могла еще много научить русский, — сказала Росица, словно извиняясь перед Гулей, — поэтому у меня есть много ошибки.

Но Гуле сразу все полюбилось в ее новой подруге, даже ее ошибки. И скоро Гуля узнала, что Росица жила в главном городе Болгарии, в Софии, что она «школьничка», «ученичка» четвертого класса.

— Я очень хочу, — говорила Росица, — иметь много приятельки в Советская Россия.

— Какое у тебя имя красивое, — сказала Гуля. — Росица. Совсем как роса. Росинка.

На ночь Гулю уложили в одной комнате с Росицей.

А утром мама сказала Гуле:

— Я уезжаю, Гулюшка.

— А я? — с тревогой спросила Гуля. — Мне еще не хочется уезжать.

— Меня просили оставить тебя погостить, — успокоила ее мама. — Но смотри, Гуленька, не озорничай. Было бы очень стыдно, если бы советская девочка вела себя хуже, чем другие дети.

— Хорошо, мама, — серьезно ответила Гуля. — Я понимаю.

В этот же день, проводив маму, Гуля играла с ребятами в волейбол, каталась на карусели и на гигантских шагах в саду детского дома.

Спустя неделю она уже говорила понемножку на всех языках, а в чемоданчике ее еле-еле помещались подарки. Девочки дарили ей на память картинки, вышивки, ленточки, а мальчики — монеты и марки своих стран.

Приближался день отъезда. Гуля уже успела подружиться со многими ребятами и научиться петь их песни.

За несколько дней до того, как снова приехала мама, Гулю приняли в пионеры.

Накануне вечером, лежа в постели, она сказала Росице:

— Последние часы мы доживаем с тобой октябрятами. А завтра в это время…

— Что завтра? — спросила Росица, подняв голову.

— Пионерками будем!

…И вот Гуля уже стоит на торжественной линейке. Справа и слева от нее — китайские девочки: Чи-чу и Ту-я. И везде, во всю длину линейки, — знакомые ребята: Росица, Митко и Петро из Болгарии, Энрико из Гаваны, Иосиф из Венгрии, маленький негр Нилли из Америки, Китами из Японии, Лена из Сербии…

Все они кажутся Гуле настоящими героями, такими же, как их родители.

И оттого, что она стоит с ними в одном ряду, она чувствует себя тоже чуточку героиней…

А в облаках, разгораясь, как в тот вечер, когда Гуля сюда приехала, горит-полыхает закат, и кажется, что это ходят по небу пионерские отряды со своими красными знаменами.

Первая высота

Над скалистым берегом моря, в густой зелени акаций, прятались стеклянные строения украинской кинофабрики. Издали виднелись красные черепичные крыши. В этом саду можно было увидеть толпу бойких босоногих ребятишек и впереди всех — веселую загорелую девочку в ситцевой юбчонке и в вышитой украинской рубашке. Это была героиня кинокартины — бесстрашная Василинка. Шла съемка картины «Дочь партизана».

Василинкой была Гуля. Случилось так, что она вместе с матерью поехала на Украину. Режиссеры кинофабрики, увидя Гулю, сразу решили, что Василинка должна быть точь-в-точь такой, как Гуля. Матери не хотелось делать из Гули киноартистку, но режиссеры настаивали до тех пор, пока она не согласилась.

Гуле пришлось приняться за трудную, серьезную работу.

В картине была сцена, где Василинка верхом на лошади берет препятствие. Для того чтобы сыграть эту сцену, Гуле пришлось научиться ездить верхом — в седле и без седла.

Красноармеец привел во двор кинофабрики рослого белого коня. Поглаживая своего красавца по крутой, гладкой спине, он говорил:

— Це добрый конь. Нема бильше такого доброго коня, як Сивко.

Но «добрый конь» оказался злым и упрямым, когда на него посадили Гулю. Он рванулся с такой силой, что Гулю сразу откинуло назад, и она чуть не полетела вниз головой. Ее вовремя подхватили.

— Вы идите рядом, — сказала Гуля режиссеру, — а я еще раз попробую.

Она уселась поудобнее и дернула поводья. Сивко не тронулся с места. Гуля сжала ногами бока лошади, но она не шелохнулась. Красноармеец потрепал коня по загривку и сказал:

— Чого ж ты, дурень? Ходы! Ходы швыдче!

Гуля снова дернула поводья. Сивко вдруг затанцевал, отпрянул назад, и Гуля упала ему на шею. Ее опять успели подхватить.

Она покраснела.

— Что, испугалась? — спросили ее режиссер и оператор.

— Злякалась? — спросил красноармеец.

— Злякалась, — сказала Гуля. — Думала — убьюсь.

— Ну, может быть, хватит на сегодня?

— Нет, давайте еще, — ответила Гуля.

То сдерживая, то подгоняя Сивко поводьями, она заставила его наконец слушаться. Упрямый Сивко понял, что ему не переупрямить маленькую наездницу.

Учение повторилось и на другой день, и на третий. А когда Гуля научилась ездить и шагом, и рысью, и галопом, на дорожке парка поставили высокий барьер.

Смело и весело уселась Василинка в седло. Сивко сразу бросился вперед, но перед самым барьером шарахнулся куда-то в сторону. Гуля еле удержала его. Сивко брыкался, мотал головой, кусал удила. Гуля кое-как усидела в седле и снова направила коня вперед. Она неслась к барьеру, и ветер бил ей прямо в лицо. Сивко доскакал до цели и снова отпрянул в сторону. Он, казалось, во что бы то ни стало решил сбросить с себя эту легкую, но беспокойную ношу. У Гули закружилась голова. Она судорожно вцепилась в поводья.

— Прекратить репетицию! — закричал в рупор режиссер.

Но Гуля не захотела сдаваться.

— Ничего, у меня выйдет. Должно выйти!

Она уселась покрепче, прилегла к шее коня:

— Ну, Сивко, не выдай! — и опять помчалась к барьеру. Сердце у нее забилось еще сильнее.

Но Сивко выдал. Перед самым барьером он опять, в третий раз, шарахнулся вбок.

— Брось, Гуля, не надо! — кричал режиссер.

Гуля ничего не слышала. Стиснув зубы, сжавшись, словно пружина, погнала она коня галопом. Доскакав до барьера, она дала шенкеля, конь, не успев опомниться, сделал прыжок, и Гуля, точно на крыльях, взлетела куда-то вверх. Секунда — и конь снова плавно бежал по дорожке.

Барьер был взят. Так двенадцатилетняя Гуля взяла первую высоту в своей жизни.

Новые друзья

Осенью кинофильм «Дочь партизана» повезли на просмотр в Москву.

Было странно, что такая большая картина, над которой трудилось столько людей, могла уместиться в маленьком чемоданчике.

Провожая режиссера на вокзал, Гуля просила его:

— Пожалуйста, покажите картину моему папе. Уж если я не смогу увидеть его, так пусть хоть он посмотрит на меня!

Ей и самой очень хотелось в Москву, хотелось в прежнюю квартиру, на свою московскую улицу, в свою московскую школу.

Но маме никак нельзя было уехать из Одессы.

Приходилось привыкать к новой жизни и к новой школе.

А привыкнуть было не так легко. И парты в классе казались неудобными, и доска не на том месте, и ребята не те.

Дома Гуля жаловалась, что на переменах в ушах звенит от шума, что мальчишки то и дело подставляют ножку или дергают за косу и что в этой школе учиться нет никакой возможности.

— Ничего, привыкнешь, — говорили ей дома.

— Никогда в жизни не привыкну! — сердилась Гуля.

Она не прощала новой школе прежде всего то, что школа эта находилась не в Москве, а в Одессе.

Однажды, еле досидев до конца уроков и захлопнув за собой тяжелую школьную дверь, Гуля сказала своим одноклассницам:

— И что это за школа! Пешком бы я отсюда в Москву ушла.

Это услышали мальчики.

— Да кто ж тебя держит? — закричал один. — Москвичка, подумаешь!

— Нам ты очень нужна! — прибавил другой. — Катись куда хочешь. Мы тебе и дорожку покажем, и на дорожку дадим…

И он уже хотел дать Гуле подзатыльник, но на помощь к ней подоспело несколько девочек.

— Не троньте ее! — закричали они хором. — Вам какое дело, про что мы разговариваем!

— А пусть не задается. Не королева ведь, а Королёва!

— Ну что ж, что Королёва. Она у нас артистка.

— Артистка! — презрительно сказал мальчик, и все захохотали.

— Да, да! — закричали девочки. — Артистка настоящая. «Дочь партизана».

— Ну? — спросил кто-то из мальчиков.

— Честное пионерское, — сказали девочки, — она там и верхом скачет, и лошадь из болота вытаскивает, и с кулаком воюет, не то что с вами!

— А все равно пусть не задается! — сказал черноглазый коренастый мальчик, с любопытством поглядывая на Гулю. И вдруг прибавил: — А где теперь твоя лошадь?

— Это не моя, — сказала Гуля. — Она красноармейская.

— На красноармейской надо уметь ездить, — сказал кто-то.

— Я сначала не умела, — ответила Гуля, — а потом выучилась немножко.

— Немножко! — закричала Гулина соседка по парте, Леля Снегирева. — Ты же барьеры брала!

— Да, приходилось…

Ни Гуля, ни другие школьники и школьницы — никто не заметил, как ссора сама собой угасла и перешла в деловой и даже дружеский разговор. Кончился он тем, что Гуля повела всю компанию к себе домой, на улицу, обсаженную липами, — называлась эта улица Уютной, — и угостила своих новых друзей всеми вкусными вещами, какие только нашла дома: сочными, румяными яблоками и хлебом с малиновым вареньем.

И скоро Гуле стало казаться, что в школе не так уж шумно, что девочки очень славные и что даже среди мальчишек есть совсем неплохие ребята.

Но лишь только начала она привыкать к этой школе, как ей снова пришлось уехать. На этот раз — в Киев, где готовилась съемка новой картины.

Незадолго до ее отъезда приехал в Одессу Владимир Данилович Королёв.

— Папочка, — сказала Гуля, когда отец отдохнул с дороги и они вместе вышли на улицу, — у меня к тебе просьба. Очень большая. Обещай, что ты ее исполнишь.

Уже стоял конец июня. Южное солнце пекло так, что спасала от него только густая тень каштанов и акаций, выстроившихся вдоль тротуаров. Лишь изредка приносил прохладу ветерок с моря.

Отец с удивлением посмотрел на Гулю:

— Как же я могу обещать тебе то, чего не знаю?

Гуля подумала немножко и сказала:

— Я даю слово, что ни разу за весь месяц ничего у тебя больше не попрошу — ни мороженого, ни денег на карусель.

— Ну, так в чем же дело? — еще больше удивился отец.

— Знаешь, я соберу сегодня ребят нашего класса, и ты угостишь мороженым нас всех. И покатаешь всех на карусели. Хорошо?

— А сколько же у вас в классе ребят?

— Тридцать два человека. Но не пугайся — сейчас многие разъехались. Ну все же человек двадцать наберется…

Владимир Данилович развел руками:

— Ты что, хочешь разорить меня сразу — за один день?

Гуля виновато улыбнулась:

— Нет, папочка. Это выйдет ровно столько порций мороженого, сколько я съела бы одна за целый месяц. И столько же раз покаталась бы на карусели. Я все это тоже подсчитала.

Отец усмехнулся:

— Ну что ж, это неплохо, что ты и летом занимаешься математикой…

Но Гуля перебила его:

— Не смейся, папочка, я даю тебе слово, что больше ни одной копейки не попрошу у тебя за целый месяц. Но ты понимаешь — я скоро уезжаю и долго не увижу своих ребят!

Владимир Данилович вынул из бокового кармана пиджака бумажник и отсчитал пятьдесят рублей, а потом еще двадцать.

— Хватит! — прошептала Гуля. — И на мороженое, и на карусель в Аркадии хватит.

— И даже на трамвай, — сказал отец. — Можешь звать всю компанию.

Не помня себя от радости, Гуля помчалась приглашать ребят. Она бегала из дома в дом. Кого застала во дворе, кого — на соседней улице, кого — у моря, за остальными разослала гонцов. И всем наказала строго-настрого: сбор в семь часов вечера. В Аркадии. Не опаздывать.

Вечером, еще задолго до семи часов, за круглыми столиками приморского парка торжественно расселись Гуля и ее гости. Они тихо и неторопливо, стараясь продлить удовольствие, работали ложечками, осторожно дотрагиваясь до холодных сладких шариков в запотевших стеклянных вазочках.

Парусиновые тенты над столиками вздувались от морского ветра, как паруса, обвевая разгоряченные лица ребят прохладой.

Больше всех радовалась в этот вечер Гуля. За ее столиком было особенно шумно и весело. А когда все уселись на деревянных коней и в расписные сани и карусель двинулась под хриплые, дребезжащие звуки органчика, Гуля почувствовала себя на вершине счастья.

Отец стоял возле карусели, и каждый раз, когда дочка горделиво проплывала мимо него на белом коне, он махал ей рукой, а Гуля улыбалась ему благодарно и ласково.

Через месяц, помогая отцу укладывать вещи в чемодан, Гуля спросила:

— Папа, а у тебя довольно денег на дорогу? Ведь ты столько потратил на меня и на моих ребят!

Отец вздохнул:

— Да, да, придется мне, видно, пешком в Москву идти.

А потом похлопал ее по плечу и добавил:

— Ничего, дочка, денег у меня хватит. Ведь ты целый месяц прожила без мороженого — сдержала свое слово. Признаться, я не раз хотел тебе предложить полакомиться, да только…

— Понимаю, — прервала его Гуля. — Воспитывал меня.

— Нет, по-моему, ты сама себя воспитываешь, дочка.

В тот же день отец уехал, а скоро Гуля и сама стала готовиться к отъезду.

Варька и Василинка

Киевская кинофабрика оказалась куда больше одесской. Гуле здесь понравилось все — и мягкий голубоватый свет на съемках, который не жег глаза, и большие съемочные павильоны, и то, что на фабрике ее встретили, как старую артистку.

Режиссер разговаривал с ней так же серьезно, как со всеми другими актерами. Он подробно разъяснял каждый эпизод, в котором она должна была участвовать, каждую сцену, и Гуля стала все яснее и глубже понимать, что такое искусство актера.

А роль ей досталась на этот раз нелегкая.

Гуля должна была понять и перечувствовать большие горести, выпавшие на долю Варьки, внучки старого шахтера.

Для того чтобы она лучше вошла в свою роль, режиссер возил ее на рудники, спускался с нею в шахты.

Затаив дыхание Гуля слушала рассказы старых шахтеров о том, как в прежние времена опасно было работать в этих плохо устроенных шахтах. Хозяева жалели денег на лучшее оборудование, и в шахтах нередко случались обвалы.

Гуля представляла себе, как страшно было родным шахтера услышать двенадцать ударов колокола. Эти удары означали, что на шахте случилась беда.

В картине, в которой играла Гуля, прозвучало двенадцать ударов.

Набросив наскоро платок, Варька, внучка шахтера (это и была Гуля), кинулась вслед за взрослыми к шахтам, чтобы узнать, на кого в этот раз обрушилось горе.

На носилках под брезентом она угадала знакомые руки, плечи, голову.

И вот Варька стоит, наклонившись над дедом-шахтером, лежащим в гробу. Стоит в том самом платке, который наспех накинула на голову, выбегая из дому.

С ужасом вглядывается она в неподвижное лицо старика, и ей кажется, что она давным-давно знает этого сурового шахтера с проседью в темных еще усах и бороде, помнит, как он нянчил ее и называл внученькой, когда она была еще маленькой.

И, совсем позабыв, что она не Варька, а Гуля Королёва, она плачет горькими слезами.

Но тишину внезапно прерывает голос режиссера:

— Сначала! Повторить всю сцену!

И опять Варька низко опускает голову. Перед ней человек в гробу. Глаза его закрыты, большие усталые руки сложены на груди.

Слезы сами собой набегают на глаза Гули и крупными каплями падают на эти сложенные руки.

Как только съемка окончилась и Гуля убежала домой, актер, который играл деда, закуривая папиросу, сказал:

— А знаете, мне казалось, что я и в самом деле помер. Лежу и чувствую, как мне на руку падают настоящие слезы. Признаюсь, у меня от страха волосы на голове шевелились!

Все засмеялись.

А другой актер, которому никак не давалась его роль, прибавил:

— Удивительное дело, но при этой девчонке как-то неловко играть неискренне, фальшиво. Ты заученную роль играешь, а она тут же рядом по-настоящему страдает, боится, плачет. Как же тут фальшивить?

И все согласились с ним, что при Гуле никак нельзя играть плохо.

— Эта девочка всех нас переиграет, — сказал режиссер. — Если картина пройдет, наша Варька прославится!

Это случилось прежде, чем новая картина появилась на экранах. Варьку опередила Василинка, дочь партизана.

Когда Гуля вернулась в Одессу, она увидела на огромных рекламах, развешанных по всему городу, белокурую девочку — то верхом на лошади, то по колени в болоте, то возле белой березки.

Это была Василинка, дочь партизана. И это была Гуля Королёва.

— Счастливая! — говорили в школе новые Гулины подруги. — Вот счастливая!

А Гуля только хмурилась и сердито качала головой.

— Не очень-то большое счастье, — говорила она. — Дома только и слышишь: «не зазнавайся» да «не зазнавайся». А где уж тут зазнаваться, когда я, того и гляди, на второй год останусь. Ни по одному предмету отметки нет. Да и не так уж хорошо я играла Василинку. Вот Варька — эта, кажется, у меня вышла получше.

Но если сама Гуля не очень довольна была Василинкой, то на фабрике все-таки оценили труды маленькой артистки.

Как-то Гулю вместе с мамой пригласили туда на вечер по случаю выпуска новой кинокартины.

— Ну вот, — сказала мама, — тебе отдельное приглашение прислали. Только, пожалуйста, не зазнавайся!

Гуля положила приглашение на стол.

— Опять «не зазнавайся»? Уж лучше я туда совсем не поеду.

— Как хочешь, — сказала мама.

Гуля запела какую-то песенку и стала заворачивать в чистую бумагу потрепанные переплеты своих учебников.

Когда мама уже была совсем готова, она спросила Гулю в последний раз:

— Что же, дома останешься?

— Угу, — сказала Гуля, — дома.

Мама засмеялась:

— Ладно уж, одевайся.

Гуля обрадовалась и стала наскоро натягивать через голову новое платье.

Но все-таки они опоздали.

Торжественное заседание уже наполовину прошло, когда Гуля с мамой тихонько вошли в зал и сели в задних рядах.

Гуля стала искать в толпе знакомые лица, как вдруг услышала:

— За отличную работу в фильме «Дочь партизана» Гуля Королёва, исполнявшая роль Василинки, премируется…

Гуля дернула маму за рукав:

— Мама!

Мать обернулась.

— Только не зазнавайся! — сказала она и, смеясь, похлопала Гулю по плечу.

— …премируется портретами великих русских писателей…

— Это сколько же портретов дадут? — прошептала Гуля и стала считать по пальцам: — Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Некрасов… Мама, Жуковский великий?

— Тише, — сказала мама, — слушай дальше.

— …портретами великих русских писателей, библиотекой, тремя настольными играми и аквариумом.

Все захлопали.

В перерыве Гуля спросила у мамы:

— Мама, а куда мы поставим аквариум? У нас ведь и так тесно.

— Если аквариум будет очень большой, попросим соседей поставить его у себя.

— Ну да, они уйдут на работу, а рыбки умрут с голоду. Как ты думаешь, мама, нельзя ли попросить какую-нибудь другую премию?

— Какую?

— Вот бы велосипед!

— Ну тогда уж у тебя совсем не останется времени на уроки. Съемки кончились, катанье на велосипеде начнется. Теперь тебе время дорого — класс догонять надо.

— Ух, тогда бы я попросила одну штуку, которая совсем не отнимает времени! Да и места мало занимает.

— Это что же такое?

— А то, что показывает время. Часы! На браслетке. Ах, мамочка, как мне нужны часы на браслетке, ты и представить себе не можешь!

— Как же не могу, когда ты мне про это целый год говоришь! Ну ладно, будут деньги — обязательно куплю тебе часы.

— Ты тоже это целый год говоришь, а часов все нет и нет.

Гуля вздохнула.

А через несколько дней ее опять позвали на фабрику, в кабинет директора.

Директор серьезно пожал ей руку и спросил у нее, довольна ли она подарками.

— Очень, очень, — сказала Гуля. — Только мне бы хотелось чего-то другого. Если можно, конечно.

— А чего тебе хочется?

— Вот если бы часики! — сказала Гуля шепотом. — Хоть самые, самые маленькие, но чтобы на браслетке!

— Отчего же, можно, — сказал директор, как будто речь шла не о часах на браслетке, а о чем-то самом обыкновенном. — Будут у тебя часы.

И в самом деле, на другой день на руке у Гули затикали часики, очень маленькие, но со всеми стрелками, винтиками и колесиками, какие бывают у настоящих часов.

— Ну, теперь, — сказала Гуля матери торжественно, — у меня уже ни одна минутка не пропадет зря!

— Посмотрим, — сказала мама.

Гулины каникулы

Приближались экзамены.

— Подумать только, — говорила Гуля подругам, возвращаясь вместе с ними из школы, — подумать только, что мы должны перейти в седьмой класс! Это так странно, даже нельзя поверить. Мне кажется, что я только что была в четвертом классе.

Уже стояла весенняя погода. Ветер был теплый, упругий, весь пропитанный запахом моря и водорослей. На Приморском бульваре толпилось множество людей. Девчонки продавали первые весенние цветочки, и на солнечном припеке уже шла бойкая торговля мороженым.

Когда после долгих предэкзаменационных занятий Гуля с подругами выбегала на улицу, ей казалось, что в городе какой-то праздник и что вот-вот должно случиться что-то очень хорошее.

Экзамены сошли благополучно. За это время Гуля и думать забыла, что она была когда-то артисткой — Василинкой, Варькой, — и знала только одно: что она школьница, которой непременно надо перейти из класса в класс.

И она перешла.

А вслед за этим ее опять вызвали в Киев, где в то время начиналась работа над новой картиной для детей под названием «Солнечный маскарад».

Как на грех, погода для этой картины выдалась неподходящая. Солнце редко-редко показывалось из-за туч. Лето было дождливое, и постановщики, словно пилоты в ожидании летной погоды, то и дело с беспокойством поглядывали на небо и бранили «небесную канцелярию».

Зато радовались пасмурным дням ребята-актеры. В эти дни они были совершенно свободны, у них были каникулы, как у всех школьников.

На отдыхе Гуля придумала для себя новое занятие. Вместе со своей подругой Валей, которая тоже должна была сниматься в картине, она стала ездить в зоопарк.

Гуля всегда любила животных, но, кажется, никогда не тратила на них столько времени, как в это лето. Она стала юннаткой и даже взяла шефство над двумя маленькими медвежатами — Гришкой и Мишкой.

Она сама кормила их творогом из жестяного корытца, смотрела, как они взбираются вверх по решетке или точат зубы, грызя по очереди палочку.

Медвежата скоро стали ее узнавать, протягивали ей сквозь решетку лапы и, когда она заходила к ним в клетку, терлись об ее ноги, словно котята.

— А ты бы лучше не ходила к ним, — говорила Валя. — Они хоть и маленькие, а все-таки медведи. Как тяпнут тебя за ногу, так всю кожу и сдерут!

— Ну вот еще, стану я медвежат бояться! — отвечала Гуля. — Я и к волку в клетку ходила. Знаешь, к тому, к старому, с лысиной на лбу.

— К волку? — ахала и всплескивала руками подруга.

— Да что ты! — успокаивала ее Гуля. — Если волка покормить, его можно потом гладить и трепать, как домашнюю собаку, а он будет лежать на спине и от радости скалить зубы. Хоть сама проверь!

Но Вале совсем не хотелось проверять…

Солнце все не показывалось. Лето кончалось. В погоне за солнцем киностудия решила выехать из Киева.

Перед отъездом Гуля отправилась еще раз в зоопарк — попрощаться со своими медвежатами.

За лето они сильно выросли и стали похожи на медведей. Но Гуля, которая навещала их чуть ли не каждый день, не замечала этого. В последний день перед отъездом она, как всегда, вошла к ним в клетку и принялась играть с Гришкой. И вдруг она почувствовала, что кто-то тянет ее сзади за ногу. Она оглянулась. Это был второй медвежонок — Мишка. Он стоял на задних лапах, переваливаясь с боку на бок. Гуля нагнулась к миске с водой и побрызгала ему морду. Он фыркнул, отряхнулся и вдруг, видно обидевшись, так крепко обхватил Гулю лапами, что она почувствовала, как затрещали у нее косточки.

Она бросилась к выходу. Медведи — за ней. Гуля дернула дверцу — не открывается. Заперта снаружи. Да что же это такое? Кто мог запереть ее в клетке с медведями? А медведи дышат прямо ей в лицо, сопят, стараются поймать. То ли играют, то ли сердятся.

Кое-как вырвалась Гуля из тяжелых медвежьих лап и вскарабкалась по приставной лестнице, стоявшей в клетке. Оба медведя, не теряя ни минуты, полезли за ней. Вот и последняя ступенька — дальше лезть некуда.

Гуля поглядела по сторонам и, сразу решившись, спрыгнула вниз, на землю. Прежде чем медведи успели спуститься вслед за ней, она уже юркнула в кормушку и на четвереньках вылезла наружу.

— Что ж ты не кричала? — услышала над собой Гуля чей-то дрожащий голос.

Она поднялась на ноги и увидела двух своих приятелей-юннатов Клюкву и Кильку. По-настоящему их обоих звали Николаями, а Клюквой и Килькой прозвали только для различия. У Клюквы были очень красные щеки, а Килька был тощ и вертляв, словно килька.

— Что ж ты не кричала? — повторил Килька. — У нас с Клюквой было условлено: открыть, чуть только ты закричишь. А ты будто воды в рот набрала — молчишь и молчишь. Мы и думали, что все в порядке.

— Это, значит, вы меня заперли?

— Мы.

— Да зачем же?

— Ну для того, чтобы посмотреть… — сказал Килька.

— Чтобы испытать твою храбрость, — перебил его Клюква. — Валька нам говорила, будто ты никого не боишься, даже к старому волку в клетку ходишь. Вот мы и хотели проверить сами…

— Проверить хотели? — сказала Гуля, еле переводя дыхание после возни с медведями. — А вот я вас запру обоих в клетку с тиграми и проверю, какие вы будете!..

— Да ты не сердись, Гуля, — сказал виновато Клюква. — Если бы ты хоть пискнула, мы бы тебя сразу выпустили, а ты молчишь.

Гуля ничего не ответила и, махнув рукой, пошла к воротам зоопарка. На повороте она оглянулась. Килька и Клюква все еще стояли на месте и о чем-то горячо разговаривали, размахивая руками.

На другой день студия выехала из Киева.

Среди отрогов Карпат, на зеленых берегах Буга ребята провели конец лета.

Куда только не заведет, не забросит киноактеров судьба!

Гуля вместе с остальными ребятами жила в белой колхозной хате, распевала по вечерам украинские песни, купалась в быстрой горной речке. Это было славное время…

Книжки, которые Гуля привезла с собой, так и лежали на дне чемодана. Только иногда, во время съемки или на отдыхе, возвращаясь с далекой занятной прогулки. Гуля с тревогой вспоминала про свои школьные дела. «Им-то хорошо, — думала она, поглядывая на взрослых актеров, — снимайся сколько хочешь — тебя на второй год не оставят. А тут неизвестно, что и делать: то ли сниматься, то ли купаться, то ли географию повторять. Э, ладно! В городе буду учить реки и горы, а здесь есть свои — настоящие!»

Но и в городе заниматься школьными делами ей не пришлось. В первый же день после своего возвращения в Киев она слегла в постель.

Сначала она прилегла на минутку, даже не раздеваясь. Ей казалось, что она просто устала с дороги. Болела голова, кололо в ухе. Ужасно хотелось пожаловаться кому-нибудь, но мамы в городе не было — уехала на три-четыре дня в командировку. А жаловаться чужим она не любила.

— Что с тобой, Гуля? — спросила ее соседка. — Ты больна?

— Нет, нет. Это я роль учу. Мне придется играть в картине больную девочку, — выдумала Гуля.

— Очень уж ты хорошо играешь эту роль, — сказала соседка. — Дай-ка я твой лоб пощупаю. Ишь ты, и температура даже поднялась!

Она укрыла Гулю одеялом и тихонько вышла из дому.

Через несколько часов Гулина мать получила телеграмму: «Приезжайте немедленно Гуля больна».

«Только бы не закричать!»

В комнате было тихо и темно. Настольную лампу мама завесила своим шелковым платком, шторы на окнах были опущены.

— Где же больная? — спросил старичок доктор, протирая очки.

Мама приподняла платок, накинутый на абажур.

— Вот она, доктор, полюбуйтесь.

Доктор сел на стул возле Гулиной постели.

— Я так и знала, что этим кончится, — жаловалась мама, снимая повязку с Гулиной головы. — Вы подумайте, такая холодная осень, а она снималась в одном платье под проливным дождем!

— Мы этого дождя только и ждали, — сказала Гуля. — Сначала нам нужно было солнце, а потом настоящий проливной дождь.

Доктор покачал головой:

— Да, нелегкая у тебя, девочка, профессия. Очень нелегкая.

Он наклонился над Гулей.

— Отрежьте мне это проклятое ухо, доктор, — сказала она вдруг решительно.

— Это еще зачем? — удивился доктор.

— Чтобы нечему было болеть!

Доктор засмеялся:

— А если голова болит, так и голову отрезать прикажешь? Нет уж, милая, ухо я тебе оставлю, а проколоть его проколю. Легонько-легонько. Ты не бойся.

— А я и не боюсь, — ответила Гуля.

— Правда? — спросил доктор. — Посмотрим!

Утром он пришел с целым чемоданом инструментов.

— Так и в самом деле не боишься? — спросил он, поглядывая на Гулю из-под очков. — Может, вчера сгоряча прихвастнула? Температура-то у тебя была порядочная.

— И сегодня не боюсь, — сказала Гуля. — Только колите поскорее!

— Ишь ты, какая торопливая! — сказал доктор и стал раскладывать на чистой салфетке какие-то блестящие ножички и длинные иголки.

Гуля искоса поглядывала на все эти серебряные штучки и думала: «Только бы не закричать! А то сказала, что не боюсь, а вдруг как заору во все горло! Вот будет стыдно…»

— Ну, моя душенька, — сказал доктор, подходя к постели с чем-то острым и блестящим в руке, — мама тебя немножечко подержит.

— Не надо, — сказала Гуля. — Когда держат, гораздо страшнее. Я лучше сама буду держать маму за руку.

И она крепко стиснула мамину руку своими горячими от жара пальцами.

— Ну вот и все, — сказал доктор.

Гуля перевела дыхание и открыла глаза.

На руке у мамы отпечатались все Гулины пальцы — пять красных пятен.

— Тебе было больно? — спросила мама.

— А тебе?

Мама засмеялась.

А доктор посмотрел на Гулю как-то особенно серьезно и ласково.

— Уважаю, искренне уважаю! — сказал он и принялся укладывать в свой чемоданчик блестящие иголки и ножички.

Когда доктор наконец ушел, Гуля сказала маме:

— Я почему-то ужасно рада. И сама не понимаю почему. Нет, понимаю. Во-первых, потому, что мне легче. Во-вторых, потому, что операция уже прошла, а в-третьих, потому, что я не кричала. Ты знаешь, ведь мне было очень больно и страшно.

— Знаю, Гуленька, — сказала мама. — И знаю, что ты у меня молодец. А теперь постарайся уснуть — тебе после операции надо как следует отдохнуть.

— И стараться нечего, — ответила Гуля. — Мне еще никогда в жизни не хотелось спать так сильно, как сейчас. Да и ты от меня отдохнешь.

И она уснула глубоко, крепко.

Так началось выздоровление.

Гуля лежала в чистой, свежей постели, умытая, веселая, с книжкой в руках. Ей радостно было глядеть в окошко и следить, как час за часом облетают деревья во дворе. Радостно было читать новое и перечитывать старое — ей казалось, что еще никогда она не понимала все так хорошо и ясно, а стихи никогда не запоминала так быстро, как сейчас.

Знакомые ребята часто навещали ее и приносили то последние цветы, то первые яблоки и груши.

Как-то раз, когда Гуля, не читая, лежала с раскрытой книгой Лермонтова в руках и без конца повторяла все те же строчки:

Да, я не изменюсь и буду тверд душой,

Как ты, как ты, мой друг железный… —

в передней раздался робкий звонок.

Дверь отворили, но долго никто не входил в комнату. Гуля слышала только чье-то покашливание и прерывистый, приглушенный шепот.

— Да что там такое? Мама, кто пришел?

— Мы с Килькой! Мы с Клюквой! — ответили из передней два голоса.

— Ну так что ж вы топчетесь? — закричала Гуля. — Входите скорей!

Они вошли и сели рядом на один стул.

— Ну, рассказывайте же! Да что вы молчите? Какие новости в зоопарке?

— Никаких, — сказал Килька. — Вот только новых змей привезли. Тропических.

— Субтропических, — поправил Клюква. — Из Абхазии.

— Сколько штук? — спросила Гуля.

— Пятьдесят четыре, — сказал Клюква.

— Пятьдесят шесть, — поправил Килька.

— Да ведь это же очень много!

— Порядочно, — согласился Клюква.

Гуля удивилась:

— А вы говорите, нет новостей! Ну, еще что?

— Старый волк умер.

— Да что вы! Как жалко!

— Зато трех новых волчат привезли. Мы взяли над ними шефство. Два тихонькие, а третий сразу удрал и загрыз двух павлинов.

Гуля даже подскочила:

— Как же так?

— Сторож недосмотрел. Его поймали и заперли.

— Кого? Сторожа?

— Волчонка!

— А вы-то что же смотрели?

— Мы смотрели в это время змей.

— Эх, вы! Не шефы, а вороны!

Килька и Клюква смущенно переглянулись.

Потом Килька со вздохом развернул газетный сверточек и вынул из него два павлиньих пера.

— Это тебе на память.

Гуля укоризненно посмотрела на ребят:

— Оставьте себе на память. Будете вороны в павлиньих перьях.

Мальчики засмеялись:

— Мы и так запомним. А ты бери. Красивые перышки!

И действительно, перья были великолепные. На одном было очко синее с золотом, на другом — зеленое.

Посидев еще немного молча, Килька и Клюква собрались уходить. В дверях они остановились.

— Да, чуть не забыл! — спохватился Килька. — У нас собрание было. Делили всех на три группы — на ударников, кандидатов в ударники и на срывщиков.

— А куда я попала? Heбocь в срывщики?

— Нет, в ударники.

— Да я же больна!

— Это не считается. Вот мы здоровые, а попали только в кандидаты.

— Из-за павлинов, — сказал Клюква.

— Из-за волчонка, — поправил Килька.

И они ушли.

История с географией

Гуля выздоровела.

Ее несколько раз сняли еще для картины «Солнечный маскарад» (теперь уже не на открытом воздухе, а в павильоне кинофабрики), и Гуля поехала в Одессу — в свою школу.

Незадолго до отъезда она начала заниматься, чтобы догнать класс. Но оказалось, что взялась она за дело слишком поздно. Класс успел уйти далеко вперед. И у Гули началось очень трудное время.

Ей было тем тяжелее чувствовать себя «неуспевающей» ученицей, что она была теперь у всех на виду. О ней писали в газетах, многие помнили ее по кинокартинам, и совсем незнакомые ребята на улице узнавали ее:

— Смотри, Василинка из кино!

— Верно! Она самая. Дочь партизана!

Знакомясь с Гулей, взрослые обычно говорили ей:

— А, Гуля Королёва! Как же, как же, знаем про тебя, видели. Ну а как ты учишься? Конечно, отличница?

— Нет, — угрюмо отвечала Гуля и старалась поскорее отойти в сторону.

Из Москвы приехала в Одессу на кинофабрику журналистка. Она забросала Гулю самыми разнообразными вопросами: давно ли Гуля снимается, какие из своих ролей любит особенно, чувствует ли удовлетворение от своей работы.

— Нисколько не чувствую, — сказала Гуля.

— Ах, вот как? И ты не собираешься быть артисткой?

— Не собираюсь.

— Интересно, — сказала журналистка и стала что-то записывать в своем блокноте.

Это совсем смутило Гулю, и она перестала отвечать на вопросы. Но журналистка не отступала:

— Что ж ты молчишь? Трудно сниматься в кино?

— Трудно, — ответила наконец Гуля.

— Почему же трудно?

— Нужно стоять неподвижно, а мухи кусают за ноги.

Журналистка всплеснула руками и засмеялась. Гуля и сама не могла удержаться от улыбки.

— Ну а как ты учишься? Конечно, отлично?

— Плохо, — сказала Гуля, и улыбка сразу сбежала у нее с губ.

— Неужели плохо? — удивилась журналистка и отодвинула блокнот.

Гуля ничего не ответила. Она не могла сказать, что учение стало для нее в последнее время больным местом.

Однажды Гуля вернулась домой из школы вся в слезах. Бросив сумку с размаху на диван, она уселась на подоконнике и забарабанила по стеклу пальцами.

— Ну вот, — сказала она, — теперь целая история!

— А что опять случилось? — спросила мама. — Какая история?

— С географией! — ответила Гуля. — Сегодня вызвали, а как я могу отвечать, если я ничего, ничего не знаю?!

— Отчего же ты ничего не знаешь?

— Да я же полгода пропустила!

И, закрыв лицо ладонями, она залилась слезами.

— Вот честное пионерское, — говорила она плача, — всю жизнь теперь буду заниматься только одной географией. Бог с ним, с кино, если от него такие неприятности!

Мать несколько минут смотрела на Гулю молча.

— Вот что, Гуля, — сказала она наконец, — давай поговорим с тобой серьезно. О чем ты плачешь?

— Если бы ты знала, как мне было стыдно сегодня на географии, ты бы не спрашивала!

— А кто в этом виноват?

— Да ведь не могу же я два дела разом делать — и сниматься и учиться!

— Ну, перестань сниматься.

— Жалко очень.

— Тогда брось школу.

— Что ты, мама! Разве это можно?

— Отчего же? Чем так учиться, как ты сейчас, лучше совсем бросить. Кино тут ни при чем. Просто у тебя нет характера.

Гуля посмотрела на мать обиженно и насухо вытерла слезы.

— Как это нет? — спросила она.

— Конечно, нет, — сказала мама. — Сколько людей на свете должны и работать и учиться. И прекрасно успевают. А ты не успеваешь ничего. Возишь с собой целый чемодан книжек, а не можешь заставить себя открыть их. Ну, что поделаешь! Видно, придется помочь тебе.

— Как помочь?

— Взять репетитора, что ли. Пусть он тебя подтянет.

Гуля закусила губу.

— Вот пойду завтра к вашему директору, — спокойно продолжала мама, — и спрошу у него, не может ли он порекомендовать какого-нибудь студента или старшеклассника. А может быть, отличника из вашего класса.

— Нет уж, — негромко сказала Гуля и упрямо опустила голову. — Не хочу я.

— Почему же? Тебе легче будет…

— Нет уж! — повторила Гуля, решительно вставая с места. — Не надо мне репетитора. До этого дело еще не дошло.

Вторая высота

Несколько месяцев боролась Гуля с географией, историей, алгеброй, а главное — с собой.

Выучить как следует уроки на завтра, хорошо, с блеском ответить один раз было не так трудно. Но наверстать все потерянное, пропущенное, вечно догонять, догонять, возвращаться назад, учить то, что другие уже давно выучили, — для этого и в самом деле нужно было много выдержки и терпения.

Подошли экзамены.

Балконная дверь и окна открыты настежь, и в комнату доносится медовый запах лип и акаций. Совсем близко, за поворотом тихой улицы, гремит и движется море. Не так-то легко усидеть в такой чудесный день дома, особенно когда тебе всего тринадцать лет и на берегу тебя ждет лодка.

Но Гуля разложила на столе книги, на стене развесила географическую карту и вместе с подругами готовится к экзамену.

— Наша страна — самая большая из всех стран мира, — торжественно начинает она рассказывать первую главу учебника географии.

Гуля рассказывает, а подруги ее, которым она придумала смешные прозвища — Леля Пончик и Лина Блин, — тоже не теряют времени даром: Лина раскрашивает зеленым карандашом пальмы на набережной Батуми в учебнике географии, а Леля рисует на обложке алгебраического задачника портрет почтмейстера Шпекина.

Гуля строго и пристально смотрит на Лелю и Лину.

— По рисованию экзамена не будет, — говорит она, — а на географии вы провалитесь. Вы даже не слушаете, что я рассказываю.

Леля и Лина откладывают в сторону карандаши.

— Ну что ты! Как это не слушаем! Рассказывай!

Гуля крупными шагами прошлась из угла в угол.

— Чтобы проехать в курьерском поезде нашу страну с западной границы во Владивосток, надо ехать двенадцать суток…

— Вот бы хорошо! — задумчиво говорит Лина. — Едешь, едешь — и никаких тебе географий…

— Ну, положим, без географии далеко не уедешь, — говорит Гуля и открывает новую страницу в учебнике. — Теперь — моря. Хочешь ты поплавать по морям, Пончик?

— Я и так буду плавать на экзамене. Рассказывай ты, а я запомню.

Гуля долго рассказывает про моря, а Леля и Лина, облокотившись на стол, слушают, как шумит за окном настоящее море.

— Выкупаться бы! — вздыхает Лина.

— Погоди, — говорит Гуля, — успеешь. Теперь — горы. Рассказывай ты.

— Я? — пугается Лина. — Я знаю только животный мир тундры.

— Сама ты тундра! Ну, не ленись, рассказывай.

— Ты начинай, а я потом…

Втроем, время от времени заглядывая в книжку, они одолевают горы.

— Жарко! — стонет Леля. — Ну пойдем хоть разочек выкупаемся. Голова свежее станет!

— Нет, — неумолимо отвечает Гуля. — Заниматься так заниматься! Надо пройти всю географию.

— Всю! Зараз! А завтра?

— Завтра будем повторять.

— А когда же купаться?

Гуля ничего не ответила.

До пяти часов вечера она продержала Лелю и Лину в комнате. Когда она наконец захлопнула книгу, они даже не поверили своему счастью.

— Неужели кончили, Гуля?

— Кончили! Теперь — к морю! Вы что — думаете, мне не хотелось купаться? Еще больше, чем вам.

И все три девочки наперегонки помчались по переулку в ту сторону, откуда доносился тяжелый, гулкий морской шум. Белая с красной полосой лодка отчалила от берега.

— Пусть она сама плывет, — сказала Гуля и, подняв весло, легла на корму.

Упругие зеленые волны мерно приподнимали и опускали лодку. Соленый ветер свежей ладонью прикасался к разгоряченным щекам девочек, трепал их волосы и воротники.

Гуля жадно глотала вкусный морской воздух.

— Ой, девочки, — сказала она, — как хорошо, как интересно жить на свете!

— Да, было бы хорошо, — вздохнула Лина, — если бы только экзаменов не было.

Гуля на минуту задумалась.

— А я люблю экзамены, — сказала она медленно. — Хоть и страшновато бывает, а хорошо.

— Гулька, ты врешь!

— Нет, честное слово, не вру. Знаете, девочки, у меня перед экзаменом такое чувство бывает, как перед прыжком в воду. И холодно и страшно, а прыгнешь — и сразу станет жарко и весело.

Леля пожала плечами:

— Ну, кому весело, а кому и не очень.

— А это от тебя зависит, чтобы было очень.

И вот наступил день экзамена. Утро выдалось какое-то особенное — синее, чистое, словно его выветрили морские ветры, омыли морские волны.

Гуля надела белое, только что выглаженное платье. Ей было приятно, что оно такое светлое, свежее — без единой морщинки, без единого пятнышка. Внимательно глядя в зеркало, она причесала волосы и пошла в школу.

Мать долго стояла у окошка и глядела ей вслед. Такая сосредоточенная и радостная уходила Гуля прежде только на съемку.

В классе было тихо и торжественно. На доске коричневыми, зелеными и голубыми пятнами пестрела огромная карта СССР.

Учительница географии Вера Андреевна, седая, спокойная, в незнакомом парадном платье, экзаменовала Гулину подругу Лелю. Ассистенты внимательно слушали еле внятное бормотание Лели. Указка в ее руке растерянно бродила по карте, словно не знала, на чем остановиться.

— Засыпалась! — с ужасом шептала у Гули над ухом ее соседка Лина. — И я тоже засыплюсь. Ой, до чего я боюсь! А ты?

Гуля подумала: «Боюсь?» И ответила:

— Нет, не боюсь!

И когда до нее донесся голос Веры Андреевны: «Королёва!» — Гуля стремительно сорвалась с места. Кто-то из ребят даже засмеялся. Но она, не оглядываясь, бросилась к столу экзаменаторов с таким видом, словно это был не стол, а барьер, который ей нужно было во что бы то ни стало взять.

Ей показалось, что Вера Андреевна посмотрела на нее как-то сбоку, опасливо и недоверчиво, и Гуля сразу вспомнила тот несчастный и позорный день, когда она стояла, опустив голову, у этой же самой «немой» карты и не могла показать ни одной реки, ни одной горы. Странное дело: тогда она и в самом деле была немая, эта большая географическая карта, и ровно ничего, ну как есть ничего не говорила Гуле, а теперь стоило только взглянуть на нее, и она каждой своей черточкой, каждой извилиной начинала напоминать и подсказывать.

— Возьми билет, Королёва, — сказала Вера Андреевна.

Сердце у Гули екнуло и на мгновение остановилось. Она поглядела на одинаковые клетчатые листки бумаги.

«Который же из них мой? Ну, пусть этот — третий слева».

Она развернула билет и громко прочла:

— «Восточно-Сибирская часть СССР».

И сейчас же память послушно открыла перед ней ту самую страницу учебника, на которой было написано:

«Восточно-Сибирская горная страна расположена между рекой Енисеем и берегами Тихого океана».

И, сделав над собой усилие, чтобы не говорить по учебнику слово в слово, Гуля, не переводя духа, принялась рассказывать.

Длинная деревянная указка, следуя за ее рассказом, легко скользила по карте, то обрисовывая черные извилины рек, то обводя голубые окошки озер.

Вера Андреевна слушала ее сначала с тревогой, потом с удивлением, потом с какой-то особенной, задумчивой улыбкой. Когда Гуля на минуту опустила указку, Вера Андреевна посмотрела на своих ассистентов горделиво и вопросительно. Казалось, она хотела спросить их: «Видите, какова?»

— Очень хорошо! Очень хорошо! Отлично! — в один голос сказали ассистенты.

И Гуля, положив указку на стол, тихонько пошла на свое место. Щеки у нее горели, а губы сами собой продолжали шевелиться — должно быть, они все еще рассказывали что-то про Восточную Сибирь.

Домой она влетела как буря.

— Мама! «Отлично»! — крикнула она еще с порога.

И вдруг, словно пораженная какой-то неожиданной мыслью, Гуля замолкла и села у стола, опустив голову на руку.

— О чем ты, Гуленька? — спросила мама.

— Не знаю, как тебе сказать, — ответила Гуля задумчиво. — Грустно немножко.

— Грустно? — удивилась мама. — Отчего же? Ведь ты сегодня победительница.

— Да нет, не грустно. Я не так сказала. Пусто как-то. Вот понимаешь, столько дней я спешила, гнала, боялась не успеть. А теперь будто с поезда на ходу спрыгнула. Приехали! Некуда дальше.

Мама покачала головой:

— Что ты, Гуля! Какое там приехала — твоя дорога только начинается. Разве ты сама не чувствуешь?

— Да, конечно, — сказала Гуля. — А знаешь, мама, сегодня на экзамене мне почему-то вспомнилось, как я барьер брала. Помнишь, в «Дочке партизана»? Сивко меня чуть не сбросил тогда. И сбросил бы, если бы я на него не рассердилась как следует.

— А теперь ты на кого рассердилась?

— На себя… Шутка ли сказать, до того дошло, что ты мне чуть-чуть репетитора не наняла! Репетитора!..

— Это я тебя только пугала, Гуля.

— Хитрая, знала, чем пугать. Ну вот, я испугалась да со страху и расхрабрилась. Взяла второй барьер.

— Этот барьер, Гуленька, повыше прежнего. А дальше будут и еще выше.

— И те возьмем! — закричала Гуля и вдруг подбросила свернутую трубкой карту до самого потолка.

— Тише, Гуля, что за неуважение к географии!

Гуля ловко подхватила сверток на лету.

— Нет, я ее уважаю, я ее обожаю. Только до осени я запрячу все эти карты куда-нибудь подальше! Да и учебник заодно.

Письма отовсюду

Однако же и карты и учебник географии опять понадобились Гуле. И даже очень скоро.

У нее завязалась самая удивительная переписка, в которой было бы нелегко разобраться, если бы под рукой не было карты СССР и старого, заслуженного учебника географии.

На имя Гули по адресу кинофабрики со всех концов нашей страны стали приходить бесчисленные письма. Гуля подолгу рассматривала карту, отыскивая области и города, откуда эти письма приходили.

…«Дорогая, уважаемая артистка Гуля! Картину, где вы играете, я смотрел с ужасным волнением. Да не я один, а все мои товарищи — красноармейцы Дальневосточной. Может, вы бы смогли приехать сюда к нам, посмотреть, как мы, дальневосточники, живем здесь, среди сопок? Скоро кончается мой срок, и я вернусь в свой колхоз Воронежской области. Если не успеете сюда приехать, то приезжайте обязательно тогда в наш колхоз. Увидите, какая у нас там стала замечательная жизнь. Я вам все покажу. Хозяйство у нас стало справное, вздымаем его очень высоко. А пока до свидания, дорогая, уважаемая артистка Гуля.

Остаюсь ваш неизменный друг».

Гуля смотрела на окраину нашей страны — Дальний Восток — и думала о том, как это странно и удивительно, что так далеко, так страшно далеко, кто-то знает о ней, ученице одесской школы.

Потом она отыскала на карте Воронежскую область и решила, что обязательно поедет когда-нибудь погостить в этот самый колхоз, в котором построена такая замечательная жизнь.

Но, распечатав второе письмо, третье, четвертое, Гуля растерялась. Ее звали в гости и в город Сумы, и в Полтаву, и в далекий Ташкент, и в Архангельск… Комсомолец из города Сумы писал Гуле, что она «очень аккуратно справилась со своей ролью» и что если она будет и дальше работать над собой, то, наверное, станет народной артисткой.

И каждый, кто писал Гуле, рассказывал что-нибудь о себе, о своей жизни.

Читать эти письма было необыкновенно интересно и увлекательно.

Но особенно озадачило ее письмо, полученное с Тихого океана от моряков-комсомольцев. Они писали Гуле, что во время плавания нашли у себя на корабле в красном уголке газету с Гулиным портретом. По тону письма видно было, что они, как и многие другие, принимали ее за взрослую актрису, играющую роль девочки. Они просили товарища Королёву, молодую, талантливую артистку, рассказать им подробно о жизни артистического мира, о своих творческих замыслах, о картинах, в которых она участвовала или собирается участвовать.

Прочитав это письмо, Гуля задумалась.

— Мама, — сказала она, — посоветуй, как мне на него ответить.

— А что?

— Да ведь они думают, что я взрослая. Да, да, взрослая! И хотят, чтобы я написала им про артистический мир и про творческие замыслы. А что я могу им про это написать?

— Ничего, — сказала мама. — Напиши им попросту, сколько тебе лет, в каком ты классе — и никаких творческих замыслов. А если будешь притворяться старше и умнее себя, письмо выйдет глупое.

Гуля так и сделала. Она написала морякам подробное письмо о своей жизни, о школе, о последних экзаменах, о том, что давно уже не снимается в кино. Сбоку она приписала:

«Правда ли, что на военных кораблях всегда бывают любимцы моряков, какие-нибудь зверята? Нет ли у вас на корабле какого-нибудь медвежонка или лисенка? Я старая юннатка и очень люблю всяких животных, начиная от ежей и белых крыс и кончая слонами».

В ответ Гуля получила сразу несколько писем. Со всей серьезностью и уважением моряки писали «старой юной натуралистке» о жизни на корабле, о том, какие диковинные морские животные, похожие на цветы, водятся на дне Тихого океана, о том, какая удивительная жизнь идет на морском дне.

К сожалению, ни медвежат, ни лисиц, не говоря уже о слонах, на корабле не оказалось. Из всех представителей животного мира на корабле был только один, и то самый обыкновенный — кот Васька. Он был замечателен только тем, что дважды совершил кругосветное путешествие и поймал мышь на острове Куба.

— «Тихий океан», — читала Гуля, стоя у карты, название, выведенное на огромном пространстве, которое было окрашено в бледно-голубой цвет. — «Остров Куба».

И, думая о советском корабле, пересекающем океан, Гуля уже мечтала о том, чтобы поскорее вырасти и тоже отправиться в далекое путешествие.

Ее мечта сбылась прежде, чем она ожидала. Правда, ей предстояло ехать не так уж далеко, всего только в Крым, но и эта поездка при некотором воображении могла сойти за настоящее путешествие.

Артек

«Дорогой папочка, у меня огромная радость — я еду в Артек! Это награда за кино, а также за то, что я хорошо перешла в восьмой класс…»

Присев к столу, Гуля торопливо писала. Рядом, на стуле, стоял пустой открытый чемодан, а на диване были аккуратно разложены все незатейливые Гулины «наряды» — ее белое платьице, в котором она сдавала экзамены, пестрые сарафаны, майки.

«…Подумай, папочка, я поеду теплоходом до Севастополя, а там — машиной до Артека! Сейчас у нас дома, конечно, разговоры только об Артеке. Я даже вещи уже собрала, хотя сегодня еще двадцать третье, а ехать мне только первого. Так долго ждать! Путевка мне досталась в Нижний лагерь, тот, что на берегу моря. Вот красота! Я в неописуемом восторге!»

…Медленно тянулись дни этой недели. Гуле казалось, что стрелки на ее часиках не движутся, а стоят на месте. И Гуля все подносила часы к уху, прислушиваясь, идут ли они.

Но всему в жизни приходит свой черед.

И вот голубой автобус мчит Гулю по белой горной дороге. Впереди — Артек!

Машину обступили горы — то голые, то кудрявые от зелени. Только справа дорога будто отрезана с края: она проходит над крутым обрывом.

— Ой, как узко! — закричала маленькая девочка, сидевшая рядом с Гулей, когда автобус стал пробираться между каменной стеной и пропастью.

— Не бойся, — сказала Гуля. — Держись за меня.

Дорога вилась и поднималась все выше. Серые, будто ватные, клочья ползли по сторонам вниз.

— Дым! — удивился кто-то из ребят. — Откуда это дым валит?

— Да это не дым, это пар, — отозвался другой.

— И не дым, и не пар, — сказал смуглый черноглазый пионер в вышитой тюбетейке. — Это облака.

— Ой, как высоко мы забрались! — заговорили ребята наперебой. — Выше облаков!

Машина обогнула уступ скалы и стала на тормозах спускаться вниз. Когда выехали за Байдарские ворота, внизу сразу открылась безбрежная синева.

— Море! — закричали ребята.

— Море, Черное море, — задумчиво проговорила девочка, которая сидела рядом с Гулей.

Она только сегодня утром впервые увидела море — там, в Севастополе, куда привез ее поезд из Москвы.

— А почему оно черное, когда оно синее?

— Оно в ясную погоду синее, — сказала Гуля, — а в штормы бывает как будто совсем черное.

Вот уже близко-близко к морю подошла дорога, и стало слышно, как шумно плещут и грохочут галькой волны, разбиваясь о берег и откатываясь назад.

— Приехали! — сказал шофер и вогнал машину в открытые ворота.

Запахло кипарисовой смолой и цветами.

…В тот же самый день Гуля вместе с несколькими ребятами побежала осматривать парк.

Со всех сторон съехались в Артек ребята. Тут были и сибиряки, и кавказцы, и белорусы, и узбеки. Певучая украинская речь мешалась с окающим говором волжан.

Парк был очень большой. Аллеи и тропинки шли вверх, в гору, спускались вниз, к берегу, разбегались в разные стороны. Внизу, в парке, росли остролистые пальмы, магнолии с плотными, точно кожаными, листьями, крупные розовые орхидеи. А выше по склонам светились над колючей хвоей можжевельников желтовато-зеленые листья грабов.

Вдали высилась темная от зелени гора. Она была похожа на огромного бурого зверя, который улегся у моря и пьет воду.

— Аю-Даг — Медведь-гора, — сказал кто-то из ребят. — Какая большая!

— Не очень большая. У нас на Кавказе много выше горы есть, — сказал смуглый черноглазый пионер, тот самый, который объяснил, когда ехали, что это не дым, а облака. Но тогда, в дороге, на голове у него была вышитая тюбетейка, а сейчас белая панамка, как у всех ребят.

— А ты откуда? — спросила Гуля.

— Кабарду знаешь? — ответил ей вопросом черноглазый пионер. — Селенье Кенже знаешь? — И он посмотрел Гуле прямо в глаза.

— Нет, никогда не слыхала, — ответила Гуля. — Про Кабарду я слыхала, а про Кенже слышу в первый раз.

Потом, помолчав немного, она спросила:

— А тебя за что путевкой премировали?

Гуля уже знала, что эта смена особая — почти все ребята были премированы путевками за какую-нибудь заслугу перед страной. Среди приезжих ребят были пионеры, о которых знала вся страна.

— Коней вырастил, — весело ответил кабардинец, сверкнув очень белыми зубами. — Костика, Казбека и Заурбека.

— Для кого вырастил? — спросил кто-то из ребят.

— Как — для кого? Для Красной кавалерии. Я и сам джигит.

— Так ты Барасби? — обрадовалась Гуля, вспомнив, что она читала о нем в «Пионерской правде». — Барасби Хамгоков!

Во все глаза смотрела она на этого стройного, худощавого, остроглазого пионера, которого никак не ожидала встретить.

— Я тоже лошадей люблю, — сказала она. — И верхом ездить умею.

Барасби недоверчиво посмотрел на нее. Но скоро они разговорились, и Гуле стало казаться, что она уже давно знакома с этим юным джигитом из предгорного селения Кенже.

Спустя полчаса ребята уже знали, кто откуда и кого как зовут. Среди ребят оказались настоящие герои — один пионер спас от гибели самолет (развел костер, и летчик понял, что посадки нет), другой пристрелил двух волков, третий спас из огня пожара маленького ребенка…

— А ты тоже спасла кого-нибудь? — спросила Гуля низенькую черноглазую девочку.

— Нет, я хлопок собирала, — ответила девочка, с трудом выговаривая русские слова. — Таджикистан знаешь?

Гуля внимательно посмотрела на смуглое широковатое лицо.

— Мамлякат! — узнала она. — Нахангова! Ну конечно, знаю! Во всех газетах твою фотографию видела. Все, все о тебе знаю — как ты хлопок обеими руками собирала и как получила за свою работу орден Ленина. И как в Кремле была — тоже слышала.

С этого дня Гуля подружилась с Мамлякат и с Барасби.

Гуля учила Мамлякат русским песням и пляскам. А Барасби наконец поверил, что эта белокурая московская девочка умеет ездить верхом, и стал учить ее ездить по-джигитски.

«Эх, показала бы я теперь на киносъемке, как надо брать препятствия! — думала Гуля, вспоминая, сколько огорчений доставил ей ее первый барьер. — Показала бы высшую школу верховой езды!»

Из-за этой «высшей школы верховой езды» Гуле пришлось однажды схитрить. Она убежала потихоньку с мертвого часа, и мертвый час превратился у нее в самый живой из всех часов дня.

Но тут встретилась неожиданная помеха. Мамлякат заметила ее таинственную отлучку и решительно отказалась отдыхать, когда другие не отдыхают. Она тоже не была любительницей тихого часа.

Это смутило Гулю. Особенно когда последовали ее примеру еще две девочки и не захотели ложиться спать днем. Но не отказаться же из-за этого от великолепной прогулки верхом по горам!

И вот Гуля придумала выход из затруднительного положения. Вместе со всеми ребятами она послушно улеглась в постель. А когда ее соседки заснули, она тихонько встала и на цыпочках прокралась к дверям, за которыми сияло ослепительное южное солнце.

На беговой дорожке Верхнего парка ее поджидал Барасби Хамгоков. Он сидел верхом на гнедой лошади и держал на поводу другую лошадку, чуть посветлее мастью.

Вся золотая на солнце, лошадка нетерпеливо переступала копытами и, вытянув шею, будто шептала что-то на ухо лошади Барасби.

Гуля вскочила в седло, с горделивой радостью сознавая, что теперь это уже не стоило ей никаких усилий.

Барасби, не сказав ни слова, тронул поводья, и они поскакали по беговой дорожке, а потом выехали за ограду парка на горную тропинку.

Легкий ветерок, вея прохладой, нес им навстречу пряный запах чабреца. Справа, за глубоким, темным обрывом, синел, блестя как сталь, залив Черного моря. Слева высились крутые скалы, поросшие мхом.

— Надо пораньше вернуться в лагерь, — сказала Гуля, сдерживая свою лошадку на узенькой тропинке. — Если заметят, что мы удрали с тихого часа, нам несдобровать.

И, прежде чем внизу раздались звуки фанфар, ребята успели примчаться домой. Поставив лошадей на место, они пробрались в свои домики, которые здесь, в Артеке, назывались «палатками». Гуля незаметно юркнула в постель.

Мамлякат лежала рядом с закрытыми глазами и ровно дышала.

«Вот хорошо! — подумала Гуля. — Никто ничего не заметил. Сошло!»

Но вдруг на лице спящей Мамлякат появилась лукавая улыбка.

— Какой я сон видела! — сказала она, потягиваясь.

— Какой? — спросила Гуля шепотом, чтобы не будить соседей.

— Такой сон видела… как будто все ребята спят, а ты с Барасби верхом ездишь… Нехороший сон, нечестный.

— Откуда же ты это знаешь? А, Мамлякат?

— А так и знаю. Ты встала, и я встала. Ты в парк, и я в парк. А потом ты поехала, а я тебе рукой помахала и назад пошла.

— Мамлякат! Дорогая! Это я в последний раз. В самый последний. Я ведь сама знаю, что это нехорошо. Но ты понимаешь, мне так нужно научиться ездить верхом! Так нужно! А когда? Все время у нас расписано — завтрак, обед, линейка, купанье, лодка, экскурсия, костер… А дома и совсем некогда.

— А зачем меня обманула? — с горькой обидой спросила Мамлякат.

— Вот это и в самом деле плохо! — сказала Гуля, почувствовав свою вину. — Я не люблю обманывать… И не буду! Ни тебя, ни вожатых, никого! Ты мне веришь, Мамлякат?

— Верю, верю, — сказала Мамлякат. — Не сердись на меня… И на себя тоже не сердись!

И она потрепала Гулю по щеке.

В лесу Аю-Дага

Дни летели один быстрее другого.

Вокруг были чудесные новые места и чудесные новые друзья.

Вместе со всеми ребятами Гуля купалась в море, играла на площадке в волейбол, в теннис на теннисном корте, собирала камни на морском берегу, ловила для лагерного музея сачками бабочек. Бабочки здесь были удивительные — крупные, ширококрылые и такой окраски, которую нарочно ни за что не придумаешь: черные с золотой пылью, белые с голубой каймой, оранжевые с темно-синими пятнами, похожими на глазки павлиньих перьев.

Гуля и Барасби поймали самых красивых. Они оба очень быстро бегали и ловко работали сачками.

Спустя несколько дней, когда Гуля и ее товарищи собрались после чая на веранде лагерного клуба, туда вошел старший вожатый Лева.

— Завтра с утра, — сказал он, — мы с вами пойдем в поход — на вершину Аю-Дага.

Лагерный клуб помещался в легком белом домике, со всех сторон окруженном открытой верандой. Тремя сторонами веранда выходила в парк, а четвертой стороной — прямо в море. Здесь всегда было свежо и шумно — ветер похлопывал холщовыми занавесями, как парусами.

В самом домике стояли шкафы с книгами и стеклянные витрины с камнями, жуками, бабочками, ящерицами и водорослями. Но здесь ребята почти никогда не собирались. Настоящий клуб был на веранде. За белыми столиками у самых перил ребята играли в шахматы, читали, разрисовывали стенгазету. Если в море поднималась волна, столики то и дело приходилось вытирать полотенцем, а стенные газеты уносить на ту сторону веранды, которая выходила в парк.

Ребята разом вскочили на ноги и окружили Леву.

— Завтра в шесть часов утра, — продолжал он, — мы встаем.

И он объяснил ребятам, как нужно готовиться к походу.

А потом все врассыпную бросились к своим палаткам собирать рюкзаки и все, что нужно для путешествия.

Наутро четвертый отряд вместе с начальником похода Левой и отрядной вожатой Соней двинулся в путь.

К вечеру путники дошли до вершины Аю-Дага. Ребята натянули брезентовые палатки, развели костер, и дежурные принялись готовить ужин.

Ночь была безлунная, черная, тихая.

Костер понемногу разгорался, и огонь полз во все стороны. На секунду он прятался в черном дыму, а потом опять с треском выбивался наружу и взлетал вверх высокими пылающими фонтанами. Искры летали над поляной, точно красные мошки.

Было тихо. И вдруг где-то рядом робко заговорила маленькая сова-зорька. Жалобно, спросонья, она будто о чем-то спрашивала.

— Что это она говорит? — спросила Мамлякат.

— Она спрашивает: «Сплю? Сплю?» — сказала Гуля. — А ей никто не отвечает.

— Нет! — отозвался Барасби. — Она другое говорит.

— А что? — сразу обернулись к нему Мамлякат и Гуля.

— Она говорит: «Кукунау». Кошка говорит «нау», а эта птица — «кукунау».

— Нет, кошка говорит «мяу», — заметил кто-то из ребят.

— А у нас кошки говорят «нау», — сказал Барасби.

Снова все умолкли. Но зато громче затрещали, разгораясь, ветки, выше взметнулось пламя костра, озаряя лица ребят и белеющие поодаль палатки. Теперь по всей полянке стало светло от огня.

Но чем светлее становилось вокруг костра, тем гуще окутывал мрак высокую, плотную стену густого леса, подступившего к поляне.

Ребята с невольной тревогой оглядывались на этот черный-черный лес, и всем им хотелось еще плотнее подсесть друг к другу, поближе к огню.

— Наверное, страшно ночью там, в лесу, — сказала тихонько одна из девочек.

— Кому страшно, а кому и нет, — отозвался лихой мальчишеский голос. — А кто-нибудь пошел бы в лес один? — спросил тот же голос после минутного молчания.

Никто ему не ответил.

— Можно мне пойти? — вдруг спросила Гуля, вскакивая. — Можно?

В глазах ее отразились отблески огня.

— Зачем? Храбрость показать? — спросил Лева.

— Нет, не потому, — сказала Гуля. — Просто хочется себя испытать.

— Нет, Гуля! — твердо сказал Лева. — Это невозможно. Ваша смена всего несколько дней как приехала, и вы совсем не знаете здешних мест. В этом лесу есть непроходимые заросли, колючие, злые травы и кустарники. Иглица, например.

— А еще есть держидерево, — добавила вожатая Соня, маленькая, тоненькая девушка, похожая на девочку.

— Да, да! — подхватил Лева. — У этого дерева ветки как лапы. А на лапах — пальцы, загнутые, точно когти. Но самый злой хищник — жгитрава, колючий молочай. Жгитрава и царапает, и режет, и жжет. Да еще выделяет ядовитый сок.

— А что будет, если дотронешься до жгитравы? Обожжешься?

— Еще как! Точно о крапиву. Только крапивный ожог через час проходит, а эти ожоги и в месяц не заживают.

Лева подбросил в огонь коротких сухих веток.

— Вот что, ребята, — продолжал он. — Завтра утром мы с вами заберемся в лес, и я покажу вам все эти травы и кустарники. А сейчас идите-ка спать… Столько прошли за день, пора и на отдых…

Все встали и разошлись по палаткам. У костра остались дежурить Лева и Соня.

Вокруг стало совсем тихо. Только в траве не умолкая звенели цикады.

— Вдвоем нам дежурить незачем, — сказал Лева. — Ложись-ка спать. А на рассвете меня сменишь.

— А не лучше ли так, — спросила Соня, — сначала ложись ты, а потом ты сменишь меня, и я буду спать до утра?

— Ну ладно, — согласился Лева. — Разбуди меня ровно через час.

И Лева ушел. Улегся он позади одной из палаток, накрывшись курткой.

Соня осталась у костра одна. Было совсем тихо. Только потрескивали в огне сухие ветки.

Соня посмотрела на свои часики. Стрелки как будто стояли на месте. Она приложила часы к уху. Нет, часы не остановились, идут. Но как медленно! А вокруг так черно и глухо!..

Вдруг она услышала за собой шорох. Вздрогнув, обернулась. Это была Гуля.

— Сонечка, — сказала она, — разреши мне пойти в лес! Только до опушки — и назад!

— С ребятами поспорила? На пари? — спросила Соня.

— Да нет, не потому. Хочется перебороть страх…

И в глазах ее, освещенных пламенем костра, Соня прочла твердую решимость.

«А может быть, нужно воспитывать у ребят смелость?» — подумала Соня.

— Вот Лева встанет, спросим у него, — сказала она.

— А когда он встанет?

— В половине двенадцатого…

— Еще не скоро! А я мигом сбегаю и вернусь. Ну что, можно?.. Я сразу же вернусь!

И, не дождавшись ответа, Гуля побежала по полянке. Ее белая блузка мелькнула в свете костра и скрылась во мраке…

Перебежав полянку до лесной опушки, она оглянулась. Пламя костра ей весело светило. Казалось, что костер машет ей красными рукавами и как будто говорит ей:

«Не бойся, я здесь!»

Она уже хотела было побежать обратно, как вдруг что-то с силой хлестнуло ее по лицу.

— Ой, что это? — вскрикнула она. — Кто это?!

Звук своего голоса показался ей каким-то чужим, странно незнакомым. Сердце у нее замерло. Она пошарила вокруг себя руками и нащупала ветку.

«Глупая я! Ветки испугалась!» — подумала она и стала шептать:

— Не боюсь! Не боюсь! Не боюсь!

Постояв минуту, она решила пойти дальше, пока глаза не привыкнут к темноте.

Она пошла по лесной тропинке, широко открытыми глазами вглядываясь в густую тьму.

Ей вспомнилось, как она в детстве боялась темной комнаты и как мама, бывало, уговаривала ее, маленькую: «Темнота, Гуленька, совсем не страшна…»

Да, тогда темнота и в самом деле была не страшна. Она спускалась над ее детской кроваткой, как теплый полог. А сейчас здесь, в этом черном лесу, темнота совсем-совсем другая. Она полна чего-то неизвестного, таинственного… Вокруг будто какие-то чудовища. Нужно зорко всматриваться во все вокруг. Ощупывать руками стволы и ветки, чтобы понять, что это не чудовища. Нужно чутко прислушиваться к звукам леса, чтобы не испугаться шорохов, скрипа, шелеста…

«Да, недаром говорят: «У страха глаза велики», — подумала Гуля.

И ей вдруг стало понятно, откуда взялись всякие сказочные страшилища: змеи горынычи, бабы-яги…

«Ну, чудовищ нет. А что, если зверь какой-нибудь на меня нападет?»

На своем веку она видела уже и волков, и медведей и даже гладила и кормила их с рук, но то было в зоопарке, а не в лесу. И не ночью, а днем. Нет, лучше не думать об этом!

«А тот огонек все еще горит?» — спросила она себя, как, бывало, спрашивала в детстве маму.

Гуля опять оглянулась, но костер уже не светил ей сквозь ветви деревьев.

«Неужели догорел? — подумала Гуля. — Нет, не может быть. У костра сидит Соня. Потом придет Лева. Будут поддерживать огонь всю ночь. Куда же я забрела? И в какой стороне наши?»

Тут только Гуля поняла, что она давно уже идет не по тропинке. Она не думала, что так скоро окажется в самой чаще леса. Она ринулась назад, и вдруг что-то с силой вцепилось в подол ее юбки.

«Держидерево!» — вспомнила Гуля Левины слова.

Да, конечно, это оно. Распростерло ветки, как жадные лапы, словно так и норовит зацепить кого-нибудь. Гуля хотела было отцепить подол, но острые шипы уже вонзились ей в руку и в ногу.

Исцарапанная в кровь пленница изо всех сил старалась вырваться на волю…

А тем временем Соня разбудила Леву.

— Хорошо, хорошо, сейчас, — пробормотал он, думая, что она будит его для того только, чтобы он сменил ее.

На него смотрели испуганные глаза Сони.

— Что-нибудь случилось?

— Да, случилось, — проговорила она. — Гуля ушла!

— Ушла? — И Лева сразу же вскочил на ноги. — Куда?

— В лес. Одна… Ох, я так беспокоюсь!

— Как же ты ее отпустила?!

— Я не отпускала… Просто не могла ее удержать, — ответила Соня, чуть не плача.

Лева вытащил из кармана электрический фонарик.

— В каком направлении она ушла?

— Туда! — показала Соня рукой вправо.

— Оставайся у костра. Я пойду на поиски, — сказал Лева.

И скоро он скрылся во мраке.

Соня подбросила в огонь хворосту. Еще чернее показался ей лес.

Она видела, как медленно ползло в темноте светлое пятнышко. Это был луч Левиного карманного фонарика. Должно быть, Лева держал его высоко над головой.

Временами блуждающий огонек скрывался за деревьями, потом опять появлялся где-то вдали, шарил по сторонам и плыл дальше.

Скоро вокруг ярко вспыхнувшего костра собрались ребята. Кто-то из них, проснувшись, узнал об исчезновении Гули. Каким-то образом об этом узнал и весь отряд.

— Ребята, это не дело, — сказала Соня. — Давайте так: маленькие укладываются спать, большие остаются.

— Мы все большие! — недовольными голосами закричали маленькие.

В сущности говоря, они были ненамного моложе старших, и все-таки старшим они казались малышами.

— Ну ладно, — сказала Соня. — Давайте притащим сюда одеяла и бушлаты, а то вы простудитесь.

Никогда еще в Артеке костер не горел так жарко, как в эту ночь на вершине Аю-Дага.

— Очень уж долго ночь тянется, — говорили ребята, грея у огня руки.

Маленькие скоро уснули, свернувшись клубком под одеялами, а старшие все еще глядели в лес, не давая сомкнуться усталым векам. Страшно было подумать, что где-то там, в темноте, блуждает одна-одинешенька в лесу, дрожа от холода и страха, Гуля Королёва, та самая девочка, которая играла вместе со всеми в волейбол, в теннис, ездила с Хамгоковым и так хорошо работала веслами, когда ребята выходили на лодках в море.

И вдруг Барасби захлопал в ладоши и закричал:

— Фонарик! Фонарик! Сюда идет! Наверное, это они!

— Где? Где? — встрепенулись ребята.

— Вон там!

Из темноты плыл, приближаясь, блуждающий огонек…

— Сонечка, прости меня! — закричала Гуля, бросившись к вожатой.

— Осторожней, сгоришь! — сердито крикнула Соня, отстраняя Гулю подальше от огня.

— Я знаю, что страшно виновата! — продолжала Гуля, опустившись перед Соней на колени. — Но я все-таки рада, что не струсила. То есть сначала струсила, а потом со страху расхрабрилась. Знаете, — и она поглядела на ребят, с любопытством смотревших на нее со всех сторон, — как я с держидеревом воевала?

— Ну ладно, ладно, — остановил ее Лева. — Это видно и так. Ребята, сейчас же спать! И ты, Соня, укладывайся.

Соня и ребята поднялись и пошли к белеющим вдали палаткам.

— Сердишься? — спросила Гуля. — Да, Сонечка?

— Сержусь! — сурово сказала Соня. — Очень! Но все-таки ты смелая… я не такая. Мне и у костра было одной страшновато…

Разбудили Гулю звуки горна. Выбравшись из палатки, она увидела: на самом горизонте, из-за моря, вставал багряно-красный солнечный диск. Над ним и вокруг него по всему небу раскинулись лучи. Такого простора, такого ослепительного моря, такого торжественного, победоносного сияния Гуля не видала еще ни разу в жизни. Она даже зажмурилась на секунду и всей грудью вдохнула струю чистого воздуха, пахнувшего и лесом и морем. И ей стало опять так хорошо, что она совсем забыла, сколько тревоги и огорчения пережили из-за нее вожатые и ребята.

Кино в Артеке

Отряд вернулся в лагерь под вечер. А на утренней линейке старший вожатый сурово отчитал Гулю перед всем лагерем. Ей пришлось выслушать немало горьких слов. Ее поступок, сказал Лева, надо считать особенно серьезным потому, что она нарушила дисциплину во время похода. Она заставила всех тревожиться. Из-за нее ребята не спали почти всю ночь… Не первый раз нарушает она законы и обычаи Артека.

И пока старший вожатый говорил все это, Гуля хмурила брови и кусала губы, с грустью думая о том, что она вот опять сбилась с пути, потеряла тропинку, как ночью в лесу.

Она почти не дотронулась в столовой до завтрака и весь день ходила молчаливая и хмурая. Она не сердилась на вожатых. Она сердилась на себя.

«Дрянь девчонка! — повторяла она, чуть не плача. — Не может жить спокойно, как другие ребята. Прежде с тихого часа убегала, а теперь взяла да и удрала ночью в лес!»

Руки и ноги у нее были исцарапаны до крови. И, поглядывая на свои ссадины и царапины, Гуля со злостью и досадой думала:

«Так мне и надо! Молодец держидерево! Видно, для того оно и растет, чтобы держать таких, как я!»

Она даже отказалась от верховой езды, когда Барасби предложил ей проехаться после вечернего чая. Он искоса поглядел на Гулю, не понимая, о чем она думает, сидя на скамейке и крепко обхватив руками колени.

А думала Гуля вот о чем:

«Ну как жить мне на свете дальше? Надо же научиться быть смелой, как моя Василинка в кино. А все получается не так! И вот теперь вожатые думают, что в Артеке никого нет хуже меня…»

Но вожатые так не думали. Они понимали: то, что случилось, для Гули даром не пройдет.

На другой день в Артек привезли новую кинокартину — «Дочь партизана». Вожатых это озадачило. Ведь главную роль в этой картине играла Гуля! Как же быть? Она так провинилась, и после этого показывать ее на экране? Еще зазнается небось, еще больше от рук отобьется. Но ведь не отказываться же из-за этого от картины, которую специально привезли в Артек! Не лишать же удовольствия весь лагерь.

Узнав, что после ужина будет кино и что в картине участвует пионерка Артека Гуля Королёва, ребята всполошились:

— Это какая же Королёва? — спрашивал один.

— Та, что ночью одна в лес ходила, — отвечал другой.

— Та, что верхом ездит не хуже, чем Барасби. И плавает здорово, — говорил третий.

Вечером ребята стали ходить за Гулей по пятам.

— Расскажи, Королёва, как ты снималась в кино, — просили они.

— Ладно, ладно, расскажу, — отмахивалась Гуля. — После сеанса. А то смотреть неинтересно будет.

И хотя ребята уверяли ее, что им все равно будет очень интересно, Гуля уговорила их потерпеть.

Перед сеансом она долго думала, идти ли ей на картину или не идти. Нечего сказать, хороша дочь партизана, которой объявляют выговор на лагерной линейке! Ей теперь в глаза ребятам смотреть совестно.

И все же Гуля решила, несмотря ни на что, пойти. Ведь тут тоже нужна смелость! В сопровождении целой ватаги ребят пошла она по аллее парка к открытым дверям клуба.

— Не Королёва, а королева, — сказала ей вслед, улыбаясь, одна из старших девочек.

Гуля обернулась к ней и, не смущаясь, ответила:

— Меня так и в школе иногда называют. В шутку.

Кинозал не мог вместить в этот вечер всех зрителей. Собрались не только ребята и вожатые, но и врачи, повара, няни. Пришлось притащить из столовой и кухни стулья, скамьи, табуреты и расставить их вдоль стен.

Вокруг Гули сразу же началась возня — каждому из ее отряда, особенно девочкам, хотелось сесть поближе к ней. Вожатые пошли между рядами, стараясь восстановить порядок и тишину.

Наконец в зале погас свет, и волнение улеглось. Все притихло. На экране вспыхнула надпись:

ДОЧЬ ПАРТИЗАНА

Производство Одесской кинофабрики

Промелькнули имена режиссера, актеров, взрослых и детей (среди детей на первом месте — имя Гули Королёвой), и на экране появилась крошечная толстенькая девочка. Она стояла на пухлых ножках и смотрела, как ее мама сажает деревце.

— Гуля, это ты? Ты? — зашептались вокруг ребята. — Тебя снимали, когда ты была маленькая?

— Тише! — остановила их Гуля. — Это пока не я. То есть это я, но другая девочка. Не могла же я вырасти во время съемки.

— А когда же будешь настоящая ты?

— Скоро. Вот увидите.

И на самом деле: крошечное деревце тут же, на глазах у зрителей, превратилось в молоденькую, нежную березку, а крошечная девочка тоже подросла, и теперь все узнали в ней Гулю.

— Гуля! Гуля Королёва! — загудел зал.

Да, это была та же Гуля, что сидела в зале, только поменьше, — босоногая, озорная, в коротенькой юбчонке. Теперь ее звали Василинкой. Она носилась по деревне, бегала наперегонки с колхозными ребятами, скакала верхом на белом коне, отправляясь в ночное.

Но вот случилась беда: угрюмый бородатый человек тайком загнал колхозного коня Сивко в болото и спутал ему ноги. Василинка увидела это и бросилась на помощь коню. Увязая в болоте, задыхаясь, она распутывает ему ноги и вытаскивает из болота. А потом маленькая героиня Василинка узнает и бесстрашно уличает врага, пытавшегося скрыться…

Жмурясь от ярко вспыхнувшего света, Гуля встала и вместе с толпой ребят направилась к выходу.

Было уже совсем темно. В темноте слышно было, как тяжело вздымается, будто поворачиваясь с боку на бок в своей постели, море.

— Ну, рассказывай! — заторопили Гулю со всех сторон, когда шествие двинулось по аллее.

— Что же рассказать? — спросила Гуля, глубоко вдыхая свежий солоноватый воздух.

— Ну, а что дальше было с Василинкой?

— Этого я не знаю…

— Ну так рассказывай что хочешь! Ты так замечательно играла!

— Нет, совсем не так уж замечательно, — серьезно сказала Гуля. — Вот в другой картине, «Я люблю», по-моему, я играла гораздо лучше. Я там Варьку играла. Внучку шахтера.

И Гуля рассказала, что, для того чтобы получше узнать, как работают шахтеры, она вместе с режиссером спускалась в шахту, да еще в самый забой.

— Когда мы вылезли из шахты, — продолжала Гуля, медленно шагая с ребятами по аллее, — нам сказали, что эта шахта была раньше самая опасная во всем районе. Тут режиссер спросил одного старого рабочего, который спускал и поднимал груз на шахте: «Вы часто били двенадцать раз в колокол?» (А двенадцать раз били, когда везли покалеченного шахтера.) А рабочий и отвечает: «Бывало, в каждую смену бьем. И теперь случается, только редко».

— Ой, как страшно! — тихонько сказал кто-то из ребят. — Ну а ты не боялась?

— Нет, не очень, — ответила Гуля. — Я же знала, что в этой шахте теперь уже не так опасно. Только было жутко, когда вдруг там, внизу, погас свет. Вы только подумайте: тьма кромешная, а я одна. Режиссер куда-то ушел — поговорить с шахтерами. Стою и не знаю, что делать. Ну, думаю, пропала! Тихо-тихо кругом. Только слышно, вода где-то журчит. Вдруг вижу — огонек блеснул. Приблизился ко мне огонек, и я увидела, что это шахтер идет со своей лампой шахтерской, а рядом с ним режиссер. Тут нас с ним подняли наверх в клети, вроде площадки открытой, и до того мне показалось светло наверху, на земле, что даже глазам стало больно.

— А в шахте тебя тоже снимали для кино? — спросил в темноте чей-то мальчишеский голос.

— Нет, в шахте мы не снимались.

— А как вообще снимают? — спросила, выскочив вперед, какая-то маленькая девочка. — Так все подряд — всю картину сразу?

— Ну нет, конечно, не сразу, — сказала Гуля. — Это же очень трудно — снимать. И сниматься тоже очень трудно. Знаете, как мы запарились с режиссером, пока один только эпизод с конем засняли? До этой картины я никогда верхом не ездила. А тут пришлось научиться ездить. Сначала — в седле, а потом и без седла. Василинка же без всякого седла ездила, она же крестьянская девочка, а не наездница. Да еще надо было научиться по-разному ездить — шагом, рысью, галопом, а вдобавок еще брать барьеры. Когда в первый раз взяла препятствие, я до того испугалась, что чуть было с лошади не кувыркнулась. А когда Сивко из болота вытаскивала, пиявки мне в ноги впились. Насилу их потом, после съемки, содрали.

Ребята слушали затаив дыхание. И вдруг самый маленький пионер спросил:

— А кто играл коня?

Гуля обернулась.

— Как это кто? — спросила она удивленно. — Конь.

— Так хорошо играл! — сказал мальчик с восторгом.

— Ну, с этим актером, — ответила Гуля, — тоже пришлось как следует поработать. Он долго не хотел меня слушаться.

И, подумав, она добавила:

— Но бывает, что и с нами, ребятами, режиссерам нелегко. Ведь с нами нельзя репетировать много раз подряд.

— Почему? Почему нельзя? — сразу отозвалось несколько голосов.

— А потому, что если мы зарепетируем, то есть будем повторять одно и то же много раз, уже ничего хорошего у нас не получится, — объяснила Гуля серьезно. — Вот режиссеры и добиваются, чтобы ребята делали все сразу, как в игре. Ну, иногда ничего не выходит. Иногда ребята не слушаются или бузить начинают. Ну, тут прикрикнут на них, они и перестанут. Хороший режиссер умеет обращаться с нашим братом.

— А как он обращается с вашим братом? — серьезно спросил опять тот же самый маленький мальчик, которому понравилось, как играет конь.

Все вокруг рассмеялись. А потом опять раздались нетерпеливые голоса:

— Рассказывай дальше! А ты, Игорек, не перебивай! Рассказывай, Гуля!

— Ну и вот… — начала опять Гуля. — На чем же это я остановилась?

— На том, что хороший режиссер умеет обращаться с ребятами.

— Да, да! — сказала Гуля. — Хороший режиссер — это все равно что хороший учитель. На съемке он строгий, а после съемки добрый. Если поймешь, чего он хочет, то уже нетрудно сделать все как следует. Но самое главное в работе с нами — это терпение. Если у режиссера нет терпения, ничего не выйдет. Самое важное — понять, чего от тебя требуют. А вот когда режиссер расскажет весь эпизод, заинтересует тебя, тогда все пойдет как по маслу.

Гуля помолчала.

— Самое главное — это подход.

Слушая Гулю, ребята проникались к ней все большим и большим уважением: как она все понимает! Прямо как взрослая. И какие слова говорит: «эпизод», «подход», «кадр»… Такие слова знает, в кино снималась, а совсем не зазнается! И все только о трудностях рассказывает, а о том, что так замечательно играла, — ни слова…

Долго бы еще рассказывала Гуля о своей работе в кино, если бы не пришло время спать.

Все разбрелись по своим палаткам. Стало совсем тихо.

Гуля улеглась в постель у окна и долго-долго перебирала в памяти все события этого вечера: и картину, которая так много ей напомнила, и этих славных ребят, жадно слушавших все, что она им рассказывала. И сердце ее опять переполнила бесконечная, захватывающая дух радость! Как все-таки хорошо, как интересно жить на свете!

Под самые звезды уходил крутой мохнатый горб Аю-Дага, Медведь-горы. То и дело с черного неба срывалась звезда и летела вниз, за спину старой медведицы.

И слышно было, как совсем рядом, внизу, море бьет, гремит и работает — тащит за собой камни…

В Москву, в Москву!

Весело и незаметно пробежал целый месяц. Вокруг было столько нового, что Гуля не знала, на что раньше смотреть, за что раньше браться.

Приближалось время отъезда.

Гуле не хватало дня, ей хотелось доделать до отъезда тысячу дел — собрать коллекцию камней Артека для краеведческого музея, научиться у Барасби еще нескольким особенно трудным приемам верховой езды и сдать нормы на значок БГТО.

Уже почти все было сдано — и плавание и гребля, — оставалось самое трудное для Гули: стрельба и метание гранаты.

А стрелки на ее часиках, не считаясь ни с чем, бежали теперь как-то особенно быстро…

Жаль было расставаться с Артеком, с новыми друзьями.

А вдобавок у Гули появился четвероногий питомец, которого она очень полюбила, — лисенок. Звали лисенка Рыжик.

Это был хорошенький маленький хищник. Рыжая шерстка его была до того густой и мягкой, что хотелось без конца гладить ее. Кончик длинного пушистого хвоста Рыжика был совсем белый. Белой была и грудь лисенка, похожая на белую манишку. А глаза лисенка — узкие, блестящие — смотрели так лукаво, словно он задумал какую-то проделку, о которой никто-никто не должен был знать, — недаром он так хитро улыбался.

Когда Гуля принесла ему в первый раз на обед куриные косточки, Рыжик завизжал, залаял, затявкал от нетерпения. И не успела Гуля высыпать их перед Рыжиком, как он с остервенением кинулся на еду и принялся быстро-быстро закапывать косточки в землю.

— Думаешь, отниму? — спросила Гуля и засмеялась. — Ишь какой жадный! Ну погоди, я тебя от жадности отучу.

Она стала каждый день бегать к Рыжику, кормить его, не позволяя ему закапывать еду в землю. Рыжик визжал, тявкал, метался по клетке, но мало-помалу начал слушаться. Скоро он даже так привязался к своей воспитательнице, что жалобно тявкал и скулил, когда она уходила. Гуля гладила Рыжика по спине и по белой грудке и говорила ему:

— Не плачь, Рыжик, я ненадолго ухожу, а скоро нам придется с тобой навсегда распрощаться — я далеко уеду, к маме, домой!

Но вот когда артековцы стали уже готовиться к своему последнему, прощальному костру и к разъезду по домам, до них долетела необычайная весть: весь Нижний лагерь — все двести пионеров вместе со своими вожатыми — приглашается в Москву, в Кремль!

Это счастье выпало на долю всех москвичей, а также тех ребят, которые должны были проезжать через Москву. Гуле же предстояло возвращение в Одессу.

Узнав о телеграмме из Москвы, она не спала всю ночь. Ей так хотелось побывать в Кремле! Да к тому же она столько времени не была в Москве, так соскучилась по своему родному городу и по отцу! Но как поехать? Нужно спросить у родителей разрешения. А вдруг они ответят не сразу и ребята уедут без нее? Уже шестое сентября, а пятнадцатого все уезжают. Что делать? Послать телеграмму? Но в телеграмме всего не расскажешь, не объяснишь подробно, до чего хочется поехать, как это нужно и важно. Придется послать письма: отцу — в Москву, маме — в Одессу.

«Пошлю без марок, — решила Гуля. — Доплатное, может быть, скорее дойдет».

Она вскочила чуть свет и сама отнесла на почту два письма, полные мольбы.

После этого начались дни великих волнений. А что, если папа согласится, а мама не позволит? Или наоборот? Или они решат сначала списаться друг с другом? А пока письма будут идти туда и сюда, ребята уедут в Москву!

Гуля бросалась навстречу каждому письмоносцу, бегала по десять раз на день в контору лагеря просматривать толстые пачки писем. И когда ей уже казалось, что ответа не будет и не может быть, пришли две телеграммы: одна из Москвы, другая из Одессы.

«Жду целую», — писал отец.

«Поезжай не задерживайся в Москве целую», — писала мать.

Гуля, размахивая обеими телеграммами, побежала в парк, чтобы рассказать всем о своем счастье.

А вечером на костровой площадке запылал прощальный костер.

Маленький баянист, пионер из Костромы, еле удерживая в руках тяжелый баян, серьезно и деловито перебирал лады своими тонкими пальцами. И вдруг он заиграл что-то плясовое, задорное.

У ребят сами собой заходили ноги, задвигались плечи.

И тут два самых смелых мальчика сорвались с места и пустились вприсядку.

Гуля стояла в первом ряду и легонько притопывала ногой. Ей тоже очень хотелось плясать, но ни одна из девочек не решалась пока что выйти из рядов, а начинать первой было как-то неловко.

Но тут совершенно неожиданно кто-то подтолкнул ее сзади, и она, не успев удержаться, вылетела на самую середину круга.

Эх, была не была!

Она взмахнула платочком и понеслась по площадке, поворачиваясь то к одному, то к другому плясуну, скользя между ними, то наступая на них, то отступая. Ей казалось, что все пляшет вместе с ней — и голубые кипарисы, и Аю-Даг, и даже само небо…

Ребята плясали, пели песни, читали по очереди стихи… А когда совсем стемнело, в темно-синее вечернее небо одна за другой взлетели ракеты, рассыпаясь разноцветными огнями. Все небо как будто ожило. При каждой вспышке в вышине вырисовывались очертания облаков, а внизу опять возникали пропавшие было в темноте деревья и кусты.

Гуля смотрела на это великолепное сияние огней и думала:

«За что нам столько счастья? Чем мы его заслужили? Такой месяц в Артеке, да еще теперь — поездка в Москву, в Кремль! Ах, милый наш Артек, милая, родная наша страна! Все сделаю для тебя, ничего для тебя не пожалею!»

А день спустя скорый поезд Севастополь — Москва уже мчался по степям и полям Украины. За окном вагона убегали назад тополя, с которых уже осыпались сухие, желтые листья.

«Скорее, скорее!» — торопила Гуля поезд, и ей хотелось, чтобы белые украинские хаты, крылья ветряных мельниц — все, что она так любила, на этот раз поскорее уступило место бревенчатым избам и милым красностволым соснам.

Снаружи на стенке одного из вагонов алело полотнище с надписью:

«Спасибо партии и правительству за солнечный Артек!»

В пионерских вагонах не смолкали песни. Где-то слышались звуки баяна. Это наигрывал что-то маленький пионер из Костромы.

Когда поезд, замедляя ход, подходил к какой-нибудь большой станции, на стене одного из вагонов появлялась пионерская газета. Сверху пестрыми буквами было выведено название:

АРТЕК — МОСКВА

У газеты быстро собиралась толпа. Люди просматривали веселые стихи и заметки и узнавали, что двести пионеров из Нижнего лагеря прибавили в весе целую тонну и выросли на целых четыре метра. А когда поезд снова трогался в путь, из толпы слышались возгласы: «Прощайте, артековцы!», «Счастливого пути!», «Привет Москве!» — а ребята, загорелые, веселые, высунувшись из окон вагонов, махали провожающим платками и своими белыми матросскими бескозырками с золотыми буквами «Артек» до тех пор, пока станция не оставалась далеко позади…

Настала последняя ночь. За окном взошла луна, и было странно, что она не отстает от поезда, хотя стоит на месте.

«Еще девять часов езды — и Москва», — думает Гуля, лежа у окна. А с верхней полки ее трогает за плечо жесткая рука Барасби:

— Гуля, спишь? Москва скоро.

Никому из ребят не спится в эту ночь. Все в полудремоте слушают, как стучат колеса. То один, то другой отдернет занавеску и поглядит в окно. Там, в темноте, мелькают красные искры и по земле несутся светлые квадраты окон.

И вот наконец Москва. Доски перрона застучали под ногами пассажиров. Толпа на перроне расступилась.

— Пропустите пионеров!

В новеньких синих автобусах Артек поехал по Москве.

Гуля хорошо знала все эти улицы и замечала каждый новый дом, выросший без нее.

Автобусы остановились перед гостиницей.

Ребята заполнили веселой толпой вестибюль.

Гостиница! Как интересно жить в гостинице, где живут только взрослые, приехавшие в командировку!

Из окна своего номера Гуля увидела опять Кремль. Золотые стрелы на черных циферблатах башенных часов приближались к цифре «10».

Как еще долго ждать до завтра!

Гуля позвонила отцу на работу — в театр:

— Папочка, приходи скорее, а то мы до послезавтра не увидимся. Сегодня мы едем в Дом пионеров. А завтра мы в Кремле!

Потом позвонила Эрику:

— Эрастик! Правда, это здорово, что я приехала? Послезавтра приду к вам. Завтра мы в Кремле. Ты понимаешь, а? Сегодня едем в Дом пионеров. Ой, Эрик, как я боюсь! Мне поручили говорить приветствие! В Кремле!..

…Золотые стрелы Спасской башни показывают девять часов вечера. Гуля только что вернулась из Дома пионеров. Она смотрит в окно, на залитую светом широкую улицу.

Скорей бы прошла эта ночь!

Яркими рубинами светятся в темном осеннем небе кремлевские звезды. А вон и тот красный флаг, который она называла «огоньком», когда была еще совсем маленькая.

И вот наконец настало утро. Новенькие автобусы, битком набитые мальчиками и девочками в парадных матросских бушлатах, въехали в кремлевские ворота и покатили по аллее, обсаженной елочками.

Необыкновенный подарок

Прохаживаясь по аллее Александровского сада, Владимир Данилович Королёв поджидал Гулю. Он условился с дочкой, что они встретятся у Боровицких ворот Кремля.

Заходящее солнце играло, поблескивало на окошках и башнях древних теремов, на зубцах Кремлевской стены, возвышающейся над низиной сада. Не раз прозвонили часы на Спасской башне, а Гуля все не показывалась.

Отец стал уже беспокоиться. Может быть, он опоздал и пионеры успели проехать до того, как он пришел? Но ведь Гуля должна была бы ждать его в саду, как было условлено. А может быть, пионеров пропустили на обратном пути через другие ворота? Через Спасские или Троицкие? Возможно также, что Гуля прямо из Кремля поехала вместе со всеми ребятами в гостиницу.

Как же быть? Ждать еще или отправиться туда? Или, может быть, лучше позвонить?

И вдруг отец услышал звонкий голос:

— Папка, я здесь!

Он обернулся и увидел Гулю. Она бежала по аллее, счастливая, раскрасневшаяся, размахивая своей белой бескозыркой.

— Ну что, Гулька? — спросил Владимир Данилович, когда она подбежала к нему и отдышалась. — Сказала в Кремле речь?

Гуля кивнула головой:

— Сказала, да только совсем не так, как хотела. Во сто раз хуже. Вот если бы меня опять позвали в Кремль!

— Ну что поделаешь, как могла, так и сказала. Не горюй!

— Я и не горюю, а только жалею. А ты знаешь, папа, что нам подарили? Суук-Су!

— Как это — Суук-Су?

— Так, весь целиком. И белую дачу с башенками, и парк со всеми деревьями и лодками! Для этого нас и позвали в Кремль!

— Ну и подарок! — сказал отец. — Как же это случилось?

— Сейчас все расскажу. Давай посидим на скамеечке. Мне так хочется тебе все поскорей рассказать! Прямо не терпится!

И, усевшись на скамейке, где никого не было, Гуля сказала:

— Ах, папа, если бы ты только знал, как было чудесно в Кремле! Как нас принимали!

И она стала рассказывать. Говорила она волнуясь, сбивчиво, но отец ясно представил себе, что происходило сегодня в зале Большого дворца.

На столах стоят вазы с грушами и виноградом, разложены плитки шоколада. Ребята притихли и смущенно поглядывают на высокие, тяжелые, белые с золотом двери.

И вот в зал входят руководители партии и правительства… Гуля рассказывала, а отец и слушал ее, и думал о своем. Давно ли его маленькую Гулю водили за ручку в детский сад? И вот она уже на приеме в Кремлевском дворце. Да как хорошо, как торжественно рассказывает об этом: «В зал входят руководители партии и правительства…»

— Папа, да ты не слушаешь! — прервала Гуля мысли отца.

— Нет, слушаю, слушаю, продолжай!

И Гуля продолжала:

— «Артековцам привет!» — услышали мы. Тут мы поднесли всем цветы. А потом нас попросили что-нибудь рассказать. Ребята шепчутся, мигают мне: «Гуля, иди!» И наши вожатые, Лева и Соня, кивают мне. Ну, я вышла вперед и сказала приветствие. Только почему-то не своим, а каким-то чужим голосом. Говорю и сама себя не узнаю.

— Это от волнения, — сказал отец. — Что ж, и взрослые иногда волнуются, когда выступают. Ну, а дальше, дальше что было?

— Нас попросили рассказать, как мы провели в Артеке время, как отдыхали. «Кто из вас самый храбрый?» — спрашивают. Ребята сначала молчат, стесняются. А потом говорят: «Барасби самый храбрый, а из девочек — Гуля Королёва. Она и верхом ездила, и одна в лес ночью ходила. Расскажи, Гуля!» Я шепчу ребятам: «Да ведь я только что выступала». Но тут, на мое счастье, Барасби уже согласился рассказывать. Переступил с ноги на ногу и говорит: «В Артеке мы очень хорошо отдыхали. Очень весело отдыхали в Артеке». Я сразу поняла: не знает он, о чем говорить. И ведь правда, трудно придумать сразу, с чего начать. Особенно во дворце. Верно, папа?

— Да, конечно. И что же еще сказал Барасби?

— Сказал еще что-то про школу… Ну, что всегда говорят в таких случаях: «Теперь мы с новыми силами возьмемся за учебу». И вдруг опять замолчал. Не знает, что говорить. Совсем смутился. А его спрашивают: «А все-таки, что же вы делали в Артеке? В море купались?» — «Купались». — «На Аю-Даг ходили?» — «Ходили». — «На яликах и яхтах катались?» — «Катались». — «А когда же отдыхали?» — «Так это ж и есть отдых», — сказал Барасби и засмеялся. И все тоже засмеялись. «Ах, вот оно что, — говорят, — это и есть отдых!» А потом нас попросили спеть что-нибудь. Мы спели нашу артековскую песенку, ту самую, что мы часто пели в Артеке. Знаешь? «Мы на солнце загорели и, как негры, почернели…» Спели мы первый куплет, ну и припев, конечно: «Наш Артек, наш Артек, не забыть тебя вовек», а нам и говорят: «Вы, кажется, не до конца спели. Там было что-то про Суук-Су». Ну мы осмелели и грянули: «У Артека на носу приютился Суук-Су». Только мы это пропели, нам и говорят: «Ну, видно, придется подарить Артеку Суук-Су, чтобы он не торчал у него на носу». — «Спасибо!» — закричали мы все. И тут кто-то из наших сказал: «У Артека на носу больше нету Суук-Су!» И все опять засмеялись.

Гуля замолчала. Ей представилась белая дача, спрятавшаяся в густой зелени парка. Еще так недавно только издали, с артековского берега или с моря, катаясь на парусных яхтах, поглядывали пионеры на эту узкую и длинную полоску земли, глубоко врезавшуюся в море. И вот теперь этот заманчивый мыс, этот тенистый парк, эта белая дача — все отдано им, артековцам! Навсегда!

— И на этом кончился прием! — прервал Гулины мысли отец.

— Нет, нет! — спохватилась Гуля. — Тут только и началось веселье. Знаешь, папа, как здорово танцует лезгинку Барасби? Барасби Хамгоков. Раскинул руки и так лихо понесся по залу, что прямо чудо! Как вскрикнет «Асса!» — так и полетит! А ноги у него легкие, ловкие, будто сами по паркету скользили. — Гуля опять на минуту задумалась. — Ах, папа, до чего было здорово в Кремле! — сказала она и вздохнула. — Даже рассказать невозможно!

Вожатая октябрят

Гуля вернулась домой, в Одессу.

— Как все у нас изменилось! — говорила она матери, оглядываясь по сторонам. — Потолки стали ниже, что ли?

— А может быть, это ты стала выше? — отвечала, смеясь, мать.

Уже наступила осень, но Гуле казалось, что это удивительное праздничное лето с путешествием в Артек и в Москву все еще не кончилось.

В первый же день Гулиного приезда к ней прибежали Леля и Лина, и все три девочки отправились на кинофестиваль.

Кинофестиваль продолжался десять дней. Ребятам показывали по две картины в день, и Гуля приходила домой с опухшими глазами.

— Слушай, Гуля, — сказала ей наконец мама. — Когда кончатся эти бесконечные развлечения? Когда ты возьмешься за работу? Ты что думаешь — бездельничать целый год и браться за книжки только перед экзаменами?

— Нет, мама, — серьезно ответила Гуля. — Ты понимаешь, я и сама устала от удовольствий и хочу заниматься. Но ребята без меня не могут ходить в кино. Я объясняю им секреты съемок.

— Обойдутся как-нибудь без твоих объяснений, — сказала мама. — А если ты сегодня же не сядешь за уроки, у тебя опять будут очень крупные неприятности в школе. Еще посерьезней твоей «истории с географией». Так и знай.

Гуля не стала спорить. Она и сама уже сознавала, что давно пора было начать усердно заниматься. И она даже с удовольствием думала о том, что на смену длинной веренице ярких, праздничных дней придут наконец спокойные, трудовые, размеренные будни.

Гуля взялась за работу. Снова на ее столе выросла гора учебников. На стене у стола появилось расписание занятий, похожее на расписание поездов. Здесь были точно указаны часы «прибытия» и «отбытия» — час отбытия со станции «Постель» и прибытия на станцию «Письменный стол». Были точно перечислены названия школьных предметов и разделов, которые нужно было пройти, или, как она говорила, «проехать».

Гуля теперь сама отказывалась, когда ее звали в кино или в театр.

— Я должна мчаться на всех парах, — говорила она, — чтобы отработать свою поездку в Москву. Мне иногда кажется, что я превратилась в скорый поезд: вечно мчусь куда-то.

Она с головой ушла в школьные занятия и в пионерскую работу, отказывалась от всех посторонних дел. Она была теперь вожатой октябрят. Ее не на шутку заинтересовала трудная задача — воспитывать маленьких ребят, развивать в них характер, силу воли, смелость.

Гуля особенно много думала о том, как провести первый сбор, чтобы ребятам было интересно. И она решила придумать какую-нибудь страшную сказку.

«Малыши любят страшные сказки. Да к тому же это и будет первым испытанием их смелости. Надо только, чтобы сказка хорошо кончалась».

По дороге в школу Гуля на ходу сочиняла эту страшную сказку с хорошим концом.

Вечером в пионерской комнате собралось около двадцати ребят: первый класс «Б». Они уже были настоящими школьниками и сами, без провожатых, пришли на свой октябрятский сбор.

Входя в коридор, Гуля услышала взволнованные голоса.

— А вдруг она не придет? — сказала девочка с косичками, которую звали Лика.

Мальчики выглянули в коридор.

— Идет! — закричал брат Лики, Мика. — Чур-чура, я с ней рядом сяду!

— А я, чур, с другой стороны! — крикнула Лика.

— Тише, ребята! — сказала Гуля, закрывая за собой дверь. — Вы скоро пионерами будете, а шумите, как маленькие.

Дети сразу утихли.

— Ну, что вам рассказать? — спросила Гуля, когда все уселись вокруг нее. — Хотите страшную сказку?

— Хотим! — закричали октябрята.

— А не будете бояться?

— Не будем!

— А если я погашу свет и буду рассказывать в темноте?

— Все равно не будем.

— Ну, посмотрим, смелые вы ребята или нет.

Гуля встала, повернула на стене выключатель. Стало так темно, что ей пришлось ощупью найти свой стул.

— Ну, слушайте…

Жили-были брат и сестра. Брата звали Иванушка, а сестру Аленушка. Вот раз Иванушка и говорит:

«Слышал я, что на свете какое-то лихо есть, а никакого лиха я не видал. Пойдем, Аленушка, поищем лихо».

Взяли они и пошли. Шли, шли и зашли в лес. Густой лес, темный-претемный… Ничего кругом не видно…

— Как у нас тут, — сказал кто-то из октябрят.

— Тише!

Ребята затаили дыхание.

В комнате стало так тихо, что пионервожатая Люба, проходившая в это время по коридору, удивилась.

«Что за странный сбор?» — подумала она и слегка приоткрыла дверь в класс.

Сквозь узенькую щель доносился до нее негромкий, но внятный голос:

— …Шли Аленушка с Иванушкой и увидели в лесу избушку. Вошли, а там никого нет. Пусто, темно. В трубе ветер воет: у-у-у… И вдруг слышат — топ-топ. Кто-то шагает в сенях и железной палкой стучит об пол. Вошла в избу старуха — худая, кривая, одноглазая. Юбка на ней черная, кофта черная, платок черный.

Посмотрела старуха на детей одним глазом и говорит:

«А-а, гости пришли? Вот и хорошо! У меня как раз на ужин нет ничего».

«А мы сыты», — говорят Иванушка и Аленушка.

«А зато я голодная. Вот зажарю вас и съем…»

Кто-то рядом с Гулей тихонько охнул.

— Что, страшно? — спросила Гуля.

— Ничего, рассказывай, — сказал Мика.

И Гуля продолжала рассказывать свою страшную сказку:

— Взяла старуха в руки лопату и говорит Иванушке:

«Садись, я тебя в печь посажу».

Заплакала Аленушка:

«Ой, лишенько!»

А Иванушка набросил на Аленушку шубку мехом вверх и говорит ей тихонько:

«Прикинься, Аленушка, овечкой, бодайся и кричи: «Ме-е-е!»

Аленушка так и сделала. Мечется по избе и кричит:

«Ме-е-е! Ме-е!»

«Вот глупая овца!» — говорит старуха.

Схватила Аленушку и выбросила ее за дверь. Стоит Аленушка одна у закрытых дверей, в темном лесу и плачет:

«Иванушка, братец мой! Иванушка!..»

Кто-то из ребят громко всхлипнул.

— Зажечь свет? — спросила Гуля.

— Не надо, — послышались в темноте голоса.

И Гуля продолжала:

— Плачет Аленушка, а Иванушка говорит старухе:

«Поучи меня, как сесть на лопату. А то я в печку не влезу».

«Поучить недолго, — отвечает старуха. — Вот, смотри».

Села она сама на лопату, а Иванушка как сунет эту лопату в печь! Старуха и крикнуть не успела. Закрыл Иванушка печь заслонкой — и прочь из избы.

А там Аленушка ждет. Сбросила она с себя овечью шубку и говорит:

«Прощай, лихо! Натерпелись мы от тебя лиха!»

И убежали они оба к себе домой. Прибежали и стали жить лучше прежнего…

Сказка кончилась.

В темной комнате было так тихо, что казалось — октябрята уснули. Гуля повернула выключатель, и яркий свет брызнул всем в глаза. Щурясь, ребята подняли головы.

И как раз в это время открылась дверь. Вошла Люба.

— Что тут происходит? — спросила она.

— Мы страшную сказку слушали, — хором ответили октябрята. — В темноте!

— Почему в темноте? — удивилась Люба. — Кажется, сегодня у нас в школе все время горел свет.

— Мы нарочно погасили, — сказала Гуля.

Люба удивленно на нее посмотрела. Гуля смутилась:

— А что, разве нельзя?

— У нас с тобой об этом будет особый разговор, — сказала Люба. — А вы, ребята, идите по домам, уже пора.

И когда комната опустела, Люба подумала и начала серьезно:

— Ты вообще неплохо рассказываешь сказки, в этом нужно отдать тебе справедливость. Я сама заслушалась, стоя у двери. Но объясни мне, пожалуйста, зачем ты пугаешь малышей?

— Я их не пугаю, — ответила Гуля. — Я воспитываю в них характер. Я хочу, чтобы они были смелыми и не боялись страшных сказок.

— А зачем тебе понадобилось гасить свет?

— Чтобы было еще страшнее. В театре ведь всегда бывает темно во время спектакля.

— Смешная ты, Гуля, — улыбнулась Люба. — В театре только в зрительном зале темно, а на сцене светло.

— Ну а если на сцене ночь?

— Все равно есть какое-нибудь освещение. Иначе ведь никто ничего не увидит.

— Да ведь у меня и сцена, и зрительный зал — все в одной комнате, — не унималась Гуля.

— У тебя вообще не театр, а октябрятский сбор. Это же маленькие дети! Ты их напугаешь так, что они ночью спать не будут… Прежде чем такие опыты устраивать, надо с кем-нибудь из старших посоветоваться. Воспитание характера — не такая простая штука.

Гуля обиженно нахмурилась и хотела уже что-то возразить, но тут неожиданно ей вспомнилось, как совсем еще недавно Килька и Клюква заперли ее в клетке с медвежатами, чтобы проверить ее храбрость…

— Ладно, — сказала она, — я буду осторожнее. Буду советоваться. Только не отнимайте у меня моих октябрят.

После этого разговора Гуля уже не отваживалась больше на рискованные воспитательные опыты.

Прежде чем затеять какую-нибудь новую игру или выбрать для октябрят книжку, она старалась припомнить, что сама любила больше всего, когда была такая, как они, что ее пугало в те времена, что было понятно и что нет.

Она стала по-настоящему готовиться к сборам. Перелистав книгу, соображала, не понадобится ли eй что-нибудь объяснить ребятам или досказать.

Гуля любила «досказывать», и ребятам нравилось, когда она начинала сама придумывать продолжение рассказа или сказки.

Она часто отправлялась со своими ребятами в далекие прогулки — на трамвае и пешком — и сколотила из них настоящую спортивную команду.

Ребята гордились своей вожатой и с нетерпением ждали каждого сбора.

Но недолго пришлось Гуле возиться с малышами. Маму опять перевели на работу в Киев, и вместе с ней должна была уехать Гуля. Перед самым отъездом на прощание она повела октябрят в кино. Там ее ожидала совсем непредвиденная встреча. После картины, в конце сеанса, показали последний номер кинохроники.

Перед глазами зрителей поплыли московские улицы, спортивное состязание на одном из столичных стадионов, канал Москва — Волга… И вдруг Гуля увидела такой памятный ей овальный зал в Кремлевском дворце, высокие двери с бронзовыми украшениями и толпу пионеров в артековской морской форме.

Чуть качнулись и подступили к самым ее глазам знакомые лица: Барасби Хамгоков, Мамлякат…

А вот и она сама — Гуля Королёва. Не дочь партизана, не Василинка и не Варька, а школьница, пионерка — почти такая же, как сейчас, только чуточку поменьше ростом.

— Гуля! Гуля! Это ты! — закричали октябрята.

— Тише, что вы кричите! — сказала Гуля.

У нее билось сердце. Ей было радостно и странно опять увидеть своими глазами все то, что она так берегла в памяти. Пожалуй, на этот раз она увидела даже больше: много разных подробностей, которые не успела тогда заметить от радости и волнения.

И, уж конечно, только на экране могла она увидеть себя самое, Гулю Королёву, на приеме в Кремле.

Досмотрев хронику, она перевела ребят через дорогу, а сама вернулась в кино, чтобы еще раз посмотреть на артековцев в Кремлевском дворце.

Она осталась бы и на третий сеанс, и на четвертый, да у нее не хватило денег.

Холодная балка

К весне Гуля с матерью переехали в Киев.

Казалось, что на этот раз они уже прочно и надолго осядут на новом месте. Гуле так нравилась новая киевская квартира, нравилась улица, на которой они поселились, а больше всего ее радовало то, что у нее была отдельная комната.

Первый раз в жизни Гуля устраивалась по-своему, на свой вкус и лад. Одна стена у нее была «зимняя» — там висели коньки и в углу стояли лыжи, другая стена — «летняя», с теннисной ракеткой и мячами в сетке. С книжной полки на стол и со стола на подоконник весело перелетала пушистая белка, взятая из зоопарка. Гуля ее совсем приручила, и зверек доверчиво усаживался к ней на плечо и заглядывал в ее книжку своими черными, блестящими, как бусинки, глазками.

Все у Гули было теперь новое — новая комната, новая школа, новые подруги, и ей думалось, что вся ее жизнь теперь пойдет по-новому.

Но этому помешала старая, запущенная болезнь.

Когда-то давно, во время киносъемки, Гуля сильно простудилась. С тех пор она часто прихварывала.

— С этим надо разделаться раз и навсегда! — сказал доктор, осмотрев Гулю. — Вот мы отправим ее в Одессу, на лиман.

Опять в Одессу! Гуля и обрадовалась, и огорчилась. Было приятно побывать в знакомом, милом городе, подышать его морским воздухом, снова встретить старых друзей. А жалко было отказываться от надежд на новую жизнь.

Но так или иначе, а с наступлением лета Гулю отправили на лиман. В Одессе ей пришлось пробыть всего часа полтора, и она даже не успела сбегать на старую квартиру и повидать прежних подруг.

Ей было даже немножко грустно оттого, что здесь, в этом знакомом городе, она чувствовала себя на этот раз случайной гостьей, проезжей пассажиркой.

Как назло, на вокзале и на привокзальных улицах она не заметила ни одного знакомого лица.

Гуля пошла на сборный пункт поглядеть, какие ребята едут вместе с ней в санаторий. Там были несколько мальчиков гораздо моложе Гули и одна девочка, должно быть, ее ровесница. У девочки были длинные темные косы и черные, чуть прищуренные глаза. Когда она хотела что-нибудь разглядеть, она вынимала из кармана очки в роговой оправе и на минутку подносила к глазам.

— Вы тоже на лиман? — спросила ее Гуля.

— Да, на лиман.

— Откуда?

— Из Киева.

— И я из Киева!

Гуле сразу стало веселее. Да и девочка, видно, обрадовалась, что встретила попутчицу, землячку и ровесницу.

Они уселись на своих чемоданах, вытащили свои дорожные припасы и, угощая друг друга последними бутербродами и яблоками, принялись болтать.

Выяснилось, что девочку зовут Мирра Гарбель и учится она в консерватории по классу рояля.

Гуле понравились эти слова: «по классу рояля», и она почувствовала к своей новой подруге какое-то невольное уважение.

Дальше обе девочки уже поехали вместе, не разлучаясь ни на минуту. Стояли рядом на самом носу катера и смотрели, как разбегаются по обе стороны две длинные пенные полосы, как из жаркого берегового тумана постепенно выходят смутные очертания приближающегося берега.

Мирра надела свои очки и уже не снимала их до самой пристани. Она в первый раз видела море, дельфинов и такое множество крикливых, жадных чаек.

Село, где был расположен детский санаторий, называлось Холодная Балка. Неизвестно, откуда взялось это название. Здесь не было ничего холодного — даже камни были тут пропитаны солнцем.

На пристани какие-то быстроногие смуглые мальчики в белых костюмах и белых панамах бросились навстречу приезжим ребятам. Один из них хотел было взять у Гули чемодан.

— Спасибо, — сказала Гуля. — А вы из санатория? Давно тут живете?

— Я испанский, — ответил мальчик улыбаясь. — Русски мало понимает.

— Мирра, ты слышишь? Это испанцы!

Но в это время высокий юноша, должно быть вожатый, что-то скомандовал своему отряду. Мальчик, слегка смутившись и пробормотав несколько слов по-испански, поставил на землю Гулин чемодан и побежал на свое место. Отряд двинулся за вожатым вдоль по берегу, а к приезжим подошла молоденькая девушка в голубом платье.

— Ну вот вы и приехали наконец, — сказала она. — Мы давно вас поджидаем. Идемте завтракать. Меня зовут Вера.

— А вы тоже здесь лечитесь? — спросила Мирра.

— Что вы! — сказала Вера. — Вы, должно быть, приняли меня за девочку? Я педагог, воспитательница младшей группы.

И она повела приезжих ребят в белый домик, спрятавшийся чуть ли не до крыши в гуще сиреневых кустов.

— Скажите, пожалуйста, Верочка, — спросила Гуля по дороге, — неужели это в самом деле испанцы, из Испании?

— Да, испанцы, из Испании, — ответила Вера. — Чудесные ребята. Мы все их очень полюбили.

— Дети героев? — спросила Мирра.

— А некоторые из них и сами герои, — сказала Вера. — Они строили баррикады, рыли окопы. Кое-кто из самых старших даже воевал.

— Побежим к ним, Мирра! — сказала Гуля, хватая подругу за руку. — Потом позавтракаем!

— Нет уж, — остановила их Вера. — Первые дни вы посидите в карантине. Вот я сейчас передам вас вашей воспитательнице Ольге Павловне, и она вам все объяснит.

Ольга Павловна, пожилая строгая женщина в парчовой тюбетейке на черных с проседью волосах, суховато, без улыбки встретила девочек. Это случилось на пороге их спальни.

Обе девочки уже успели надеть купальные костюмы, а сверху — пестрые сарафаны и с полотенцами на плечах собрались бежать вниз на пляж.

— До осмотра врача — никаких купаний! — сказала Ольга Павловна.

— Мне врачи всегда разрешали купаться! — недовольно буркнула Гуля. — В Артеке в прошлом году я и нормы сдавала — плавание и греблю…

— Мало ли что было в Артеке в прошлом году.

С этой первой встречи у Гули с Ольгой Павловной началась война. Ольга Павловна была человек непреклонный. Карантин так карантин: сиди дома или у себя в палисаднике. Пускай весь санаторий веселится: ходит в кино, на прогулки, на купанье, а ты словно под арестом, и тебе не полагается никаких поблажек.

Тихий час так тихий час: лежи и не смей даже словом перекинуться с соседкой.

— Вы сюда приехали лечиться, и мы вас вылечим, — говорила Ольга Павловна, — хотите вы этого или не хотите.

Конечно, Гуле хотелось вылечиться, но, кроме того, ей каждый день хотелось еще чего-нибудь: кататься на лодке, плавать наперегонки, гулять вечером по берегу и любоваться лунной дорожкой в море, а во время тихого часа заучивать вместе с Миррой испанские слова.

Поэтому чуть ли не каждый день у нее бывали с Ольгой Павловной столкновения и стычки.

Гуля выходила из себя, а Ольга Павловна оставалась по-прежнему спокойной, деловитой и строгой, и это еще больше бесило Гулю.

— Сухарь, — говорила Гуля, — никаких человеческих чувств!

— Трудный ребенок, — говорила Ольга Павловна. — Одаренный, но трудный.

Больше всего жалела Гуля, что из-за сурового режима ей не удавалось проводить с испанскими ребятами столько времени, сколько ей хотелось.

Целая неделя ушла на карантин. Потом лечение, лечение, грязевые ванны, электризация и тихий час по полтора часа в день! А день тут короче, чем в любом лагере, потому что после вечерней росы нельзя выходить в сад.

И все же Гуля успела подружиться с испанскими детьми. Она ухитрялась разговаривать с ними, не зная их языка, жестами, улыбкой, немногими словами — французскими, русскими, испанскими, подхваченными тут же, на лету.

— Подумай, — говорила она Мирре, — какие у них в Испании занятные школы! За один год они проходят всю алгебру, всю геометрию, всю физику. А на другой год — все то же самое, но подробнее и серьезнее. А перемен между уроками у них нет. Учатся полдня без отдыха.

— Как же ты все это узнала? — спрашивала Мирра.

— Они мне рассказали.

— Да как рассказали?

— Ну, как… не знаю как. Только я все поняла. Я даже выучила вчера одну испанскую песенку. Чудная песенка — про какого-то Пепе, который попал на птичий двор. Там прямо слышно, как гогочут гуси и кудахчут куры. По-испански это замечательно выходит! Ты непременно подбери к этой песенке музыку. А, Мирра, подберешь?

И Гуля опять убегала к испанцам. Со старшими она по-настоящему подружилась, особенно с девочкой Кончитой Хорабо и мальчиком, которого звали Хавьер Гонсалес. Эти двое ребят лучше других говорили по-русски, и Гуля не уставала расспрашивать их про войну, которую они видели и в которой даже сами участвовали.

— Здесь такое тихое небо, — сказала однажды Кончита, закидывая назад голову и вглядываясь в летнюю густую синеву.

— Тихое? Что ты хочешь сказать? — спросила Гуля, но, прежде чем Кончита успела ответить, она сама догадалась, о чем говорит маленькая испанка.

Как это, должно быть, страшно, когда такую мирную синеву заполняют гудением моторов вражеские самолеты, когда они стаями кружат над городом, а вокруг рушатся дома и земля дрожит от взрывов!

«Неужели и нам придется когда-нибудь увидеть и пережить такое?» — думала Гуля.

И она участливо и нежно смотрела на этих смуглых ловких ребят с такими живыми, горячими глазами, с худощавыми, четко очерченными лицами и ярко-белыми зубами.

Среди испанцев было много малышей, напоминавших Гуле ее октябрят. Ребята эти были веселые, здоровые, но достаточно было видеть, как жадно бросаются они навстречу своим старшим братьям и сестрам или землякам, с которыми приехали сюда вместе, чтобы понять, как сильно скучают они по дому, по родным.

Гуля не знала, чем порадовать их. Каждый день она покупала им мандарины, леденцы, открытки с картинками, бумажные веера, бусы из раковин и всякую дребедень.

Малыши прозвали ее «Мадресита» — «Маленькая мама». Цветные бумажки от «карамелос», то есть от конфет, они тщательно разглаживали и прятали на память о ней. А мандарины поедали в огромном количестве.

— Ничего удивительного, — говорила Гуля. — В Испании апельсины созревают четыре раза в год. Испанцы без апельсинов жить не могут. Вот как мы с тобой — без картошки.

И она снова звала Мирру на берег покупать в ларьке мандарины и «карамелос» для испанских ребят, а для себя с подругой — двойные порции мороженого и в книжном киоске — последние номера киножурнала.

Телеграмма

Гуле оставалось прожить в санатории всего одну неделю, когда она внезапно обнаружила, что деньги, которые ей дала мама на обратный билет в Киев и дорожные расходы, разошлись неизвестно на что.

Лежа в тенистом уголке сада в час отдыха на раскладушке (врач разрешил ей и Мирре тихий час проводить в саду), Гуля шепотом подсчитывала свои расходы:

— Мороженое в Одессе — один рубль и здесь — двенадцать; подарки испанчатам — восемь коробочек из ракушек по четыре рубля — тридцать два, итого сорок пять. Конфеты и пирожные — тридцать шесть рублей; сорок пять и тридцать шесть — восемьдесят один. Мандарины… не помню сколько… А бусы, новый пояс с серебряной пряжкой, открытки, журналы, веера…

— Что ты там шепчешь? — спросила Мирра, поднимая с подушки голову. — Таблицу умножения решила повторить на старости лет?

— Какую там таблицу! — вздохнула Гуля. — У меня остался всего один рубль.

— А на дорогу ты отложила?

— Нет.

— И ты об этом так спокойно говоришь? — удивилась Мирра.

— А что же мне делать? Плакать?

— Не плакать, но как ты домой поедешь, я хотела бы знать.

— Это и я хотела бы знать, — сказала с усмешкой Гуля. — Поехать я никак не могу, при всем желании. Могу только пойти пешком. Авось язык до Киева доведет!

— А до Одессы как — вплавь?

— До Одессы вплавь…

Мирра смотрела на Гулю во все глаза.

— И как только ты будешь жить на свете, Гулька? — спросила она.

— Не знаю как… — задумавшись, ответила Гуля. — Как-нибудь. Ну ничего, я пошлю домой телеграмму.

— А на телеграмму где возьмешь?

— У тебя займу.

Мирра засмеялась:

— А мне на билет где возьмешь? У меня ведь тоже только последние, на дорогу.

— У кого-нибудь другого займу. А может быть, к тому времени из дому получу.

И Гуля стала вслух сочинять телеграмму, считая слова по пальцам:

— «Деньги разошлись. Точка. Не сердишься? Вопросительный знак. Пожалуйста, вышли дорогу сколько можешь. Целую. Гуля». Всего четырнадцать слов. Да еще адрес!

— И до чего же ты еще ребенок, Гуля! — ужаснулась Мирра. — Зачем спрашивать, не сердится ли, да еще ставить в телеграмме всякие точки и вопросительные знаки? Ведь все это лишние слова. Я бы написала просто: «Вышли деньги. Целую». Три слова. Коротко и ясно.

— Что ты, Миррка! — Гуля испуганно на нее посмотрела. — После такой телеграммы совсем нельзя будет показаться маме на глаза.

— По-моему, и так нельзя. Ты же сама говорила, что из-за вашего переезда у мамы туго с деньгами.

— Да-а, — вздохнула Гуля, — непутевая у нее дочка. Можно сказать — дрянь девчонка…

Гуля совсем пала духом. Мирра присела к ней на кровать, чтобы утешить подругу, но в этот миг раздался треск, и шаткая раскладушка рухнула на землю.

Очутившись на траве, девочки весело расхохотались…

— Знаешь, Мирра, — сказала Гуля, — давай бросим этот тяжелый разговор, а то видишь, даже кровать не выдержала, и у нее подкосились ножки.

Девочки принялись чинить раскладушку, натягивая парусину, но в это время на дорожке сада показалась Ольга Павловна. Она всегда приходила именно в ту минуту, когда ее ждали меньше всего.

— Это вы так отдыхаете? — спросила она. — Я говорила доктору, что этот отдых в саду ничего хорошего не сулит. Ступайте сейчас же на веранду. А твоей маме, Гуля Королёва, я непременно напишу, что ты не умеешь соблюдать режим.

Гуля ничего не сказала. Взвалив на плечо подушку, словно это была бог весть какая тяжесть, она медленно пошла по направлению к белому павильону, где жили старшие девочки.

«Чего доброго, и в самом деле напишет! — думала она. — Вот будет здорово: сначала моя телеграмма, а потом этакое письмецо… Хоть домой не показывайся!»

Но делать было нечего, и в тот же вечер в окошко телеграфа была подана срочная телеграмма:

«Оказались непредвиденные экстренные расходы вышли пожалуйста на билет целую Гуля».

Возвращаясь в сумерках по берегу моря в санаторий, Гуля и Мирра обдумывали, какие расходы вообще можно считать «экстренными и непредвиденными». Текст был составлен по совету Мирры, и теперь Гуля ломала голову над тем, как она объяснит свою телеграмму дома.

— Утро вечера мудренее, — в конце концов сказала Гуля. — Да и до Киева еще далеко.

Но оказалось, что и до утра еще далеко.

Лежа в постели без сна, Гуля думала, как ей выйти из того запутанного положения, в которое она попала. Ей нужны были деньги не только на билет в Киев. Она вспомнила, что она задолжала всем, кому только можно: и Вере, и пионервожатому Алеше, и даже Мирре, у которой взяла деньги на телеграмму.

Она с мучительной ясностью вспомнила, как, провожая ее на вокзал, мама просила ее быть благоразумной, не потерять деньги по дороге и не покупать на станциях всякую ерунду.

А она так легкомысленно растратила все, что ей дала мама!

«Что теперь делать? Ах, что же теперь делать?»

Она стала высчитывать, сколько тратила в среднем каждый день. Но от этих подсчетов ей не стало легче. Она пришла в ужас. Вышло… по двадцать два рубля! И это при готовом питании! А мама, вспомнила Гуля, говорила ей при прощанье на вокзале, что даже ответственные работники получают во время командировки только двадцать рублей в сутки.

У Гули разболелась голова.

«Надо во что бы то ни стало найти какой-нибудь выход. Нельзя, чтобы из-за меня мама и папа мучились с деньгами. Но что делать? Продать что-нибудь? Что же можно продать? Голубой сарафан? Он уже не новый, выгорел на солнце».

И вдруг мелькнула мысль: часы!

Вот это действительно ценность! Гуля в темноте нащупала на столике у постели свои часики. Она поднесла их к уху. Колесики постукивали четко и деловито, словно билось маленькое сердце.

— Милые вы мои часики! — сказала Гуля, гладя полированную крышечку.

Она не могла даже представить себе, как это она сможет отдать их навсегда в чьи-то чужие руки. Но другого выхода не было. Если из дому не пришлют денег, придется продать здесь. А если пришлют, тогда в Киеве, чтобы отдать маме долг…

На этом Гуля успокоилась и перед самым рассветом наконец уснула.

Гулино преступление

Последние дни в санатории прошли для Гули невесело. Очень уж беспокойно было у нее на душе. Она сердилась на себя и на всех, даже на Мирру. Но больше всего, по обыкновению, раздражала ее Ольга Павловна. Стычки между ними делались все ожесточеннее. Гуля еле сдерживалась, чтобы не грубить, а Ольга Павловна с каждым разом становилась все суше и спокойнее.

Иногда Гуле казалось, что, если бы эта суровая, педантичная женщина хоть на минуту вышла из себя, разгорячилась или повысила голос, Гуля простила бы ей все. Но Ольга Павловна оставалась невозмутимой даже в самой горячей перепалке.

«Памятник! Статуя! Мумия!» — придумывала ей прозвища Гуля.

А «статуя» при всей своей холодности и кажущейся неподвижности ухитрялась поспевать всюду, где был непорядок, и Гуля постоянно чувствовала на себе ее зоркий, внимательный взгляд.

Последнее их столкновение произошло в самый канун Гулиного отъезда, под вечер.

Ребята играли в волейбол на площадке, еще не просохшей после короткого, но бурного ливня.

Если бы Ольга Павловна была дома, этот вечерний матч на сырой площадке, наверное бы, не состоялся.

Но вышло так, что как раз в этот вечер она ушла на пристань — провожать приезжего профессора-консультанта.

На площадке играла мужская команда против женской. Успех клонился на сторону мальчиков, но несколько метких ударов неожиданно повернули все дело.

— Держись, девчата! Мы им покажем! — кричала Гуля, забыв все беды и неприятности последних дней.

Но как раз в эту самую минуту на горизонте появилась Ольга Павловна в клеенчатом дождевом плаще с острым капюшоном.

— Это что? — сказала она, застыв на месте. — Сейчас же в помещение!

— Ольга Павловна! Мы сейчас доиграем! Минуточку! — кричали девочки.

— У меня сегодня последний день, Ольга Павловна, — сказала Гуля, стараясь говорить как можно приветливее.

— Что же, ты хочешь заболеть именно в последний день? — спросила Ольга Павловна, как всегда отчеканивая каждое слово. — Сию же минуту ступай в павильон. После захода солнца тебе нельзя быть на воздухе, да еще после дождя!

— Но, Ольга Павловна, ведь завтра в дороге мне все равно придется выходить после захода солнца…

— Тем более надо поберечься сегодня.

Гуля с размаху бросила мяч об землю и, опустив голову, бегом побежала в свою спальню.

Там она яростно стала приготовлять себе постель на ночь.

— Ты что, уже спать собралась? — спросила Мирра.

— Да!

— А ужинать?

— Не буду! Мне надо беречься! Вот лягу в постель, намажусь с ног до головы йодом и положу на голову компресс.

— Да что с тобой, Гуля?!

Гуля ничего не отвечала и, глотая слезы, стала еще ожесточеннее теребить простыни.

— Осторожнее, Гуля, разорвешь!

Благоразумная Мирра нечаянно сказала Гуле под руку опасные слова.

— И разорву! — крикнула Гуля.

Надкусив простыню зубами, она дернула за углы в разные стороны.

Простыня с треском разорвалась.

— С ума сошла! — ахнула Мирра.

— Ничуточки! — сказала Гуля, с каким-то удивлением глядя на два длинных белых лоскута, в которые превратилась простыня. — Это ей наука. Отравила мне все лето!

Мирра, ни слова не говоря, вышла из комнаты.

А Гуле сразу же стало стыдно и тяжело.

Она взяла иголку, нитки и принялась торопливо сшивать куски простыни, то и дело поглядывая на дверь.

Раза два ее окликали из коридора, звали ужинать, но она, прикрыв свою работу, отвечала, что у нее разболелась голова и есть ей не хочется.

Ей и в самом деле не хотелось есть.

«Скверно! Позорно! — думала она. — Мама права: у меня нет характера, нет выдержки, нет настоящей воли! Лечу, как под откос, и удержаться не могу. Хороша «дочь партизана», которая в советском санатории простыни рвет! И главное — из-за чего? Из-за волейбола! Нет, уж лучше не дошивать. Пускай все видят, что я натворила!»

Но все-таки она зашила простыню до конца и улеглась в постель, прежде чем в спальню вернулись Мирра и другие девочки.

Всю ночь чувствовала она под собой этот злополучный шов, напоминавший о ее преступлении.

«Ничего, — говорила она себе в полусне. — Хоть я и зашила, а завтра все равно пойду к Ольге Павловне и сознаюсь. Пусть делает со мной что хочет. Вот у нее-то настоящий характер, не то что у меня. Молодчина! Кремень! Ни разу даже не крикнула на меня, а ведь стоило кричать: дисциплину нарушала, все деньги растратила… Вспомнить совестно!»

На другое утро, едва только Гуля проснулась, ей принесли деньги от мамы. Но это ее даже не обрадовало. Она расплатилась со всеми, кому была должна, и собралась уже идти к Ольге Павловне для последнего покаянного разговора, но Ольга Павловна сама вошла к ней в спальню с письмом в руке.

— Вот, отдашь это письмо маме, — сказала она.

— Маме? — переспросила Гуля и каяться уже не стала.

Ольга Павловна внимательно осмотрела, хорошо ли упакован Гулин багаж, посоветовала ей и Мирре застегнуть пальто на все пуговицы, потому что сегодня свежо, и ушла, пообещав проводить их на пристань.

Гуля все еще держала в руках письмо. Оно было не запечатано — очевидно, Ольга Павловна не потеряла еще к ней последнего доверия.

Спрятав письмо в карман, Гуля быстро обежала все павильоны. На душе у нее стало светлее — все так ласково прощались с ней, говорили ей такие хорошие слова, хвалили ее, благодарили за что-то.

«Значит, не такая уж я плохая», — думала Гуля, вбегая в павильон, где жили маленькие испанцы.

Тут ее ждало столько крепких рукопожатий, поцелуев и даже слез, что у нее закружилась голова. На память ей дали целую кучу фотографий, камешков, ракушек, кто-то подарил ей бусы из косточек маслин, кто-то надел ей на руку костяной браслет…

Она бы, наверное, опоздала на катер, если бы ее не поторопила Мирра.

Когда они прибежали на пристань, из тучи выглянуло солнце, ярко позолотив поручни катера и всю остальную медяшку.

Гуля совсем повеселела — как будто все плохое в ее жизни прошло навсегда.

— Скорей, скорей! — кричали вокруг. — Опоздаете!

Девочки взбежали по трапу. Только с палубы катера они увидели Ольгу Павловну. Она стояла на пристани в стороне от всех, в своей неизменной, выгоревшей от солнца тюбетейке, и слегка махала рукой.

Гуле почему-то показалось, что ей грустно.

Сколько смен ребят проводила она с этой пристани — одинокая, озабоченная, усталая!

И, верно, никто даже не поблагодарил ее как следует… «Только зачем она моей маме письмо написала? — с горечью подумала Гуля. — Маме будет больно, а меня «записками к родителям» не исправить…»

И когда берег совсем исчез в тумане, Гуля с какой-то неожиданной для себя самой решимостью достала из открытого конверта листок.

«Надо знать, что она пишет обо мне, — подумала Гуля. — Должно быть, здорово ругает».

Но какой-то внутренний голос как будто остановил ее: «А разве можно читать чужие письма?»

Гуля сунула листок в конверт.

«Да, но ведь конверт не запечатан, — мысленно возразила она себе самой. — Наверное, Ольга Павловна это сделала нарочно, чтобы я прочла письмо».

И, вынув листок снова, она стала читать ровные, очень разборчивые строчки.

Это было совсем не такое письмо, какого она ожидала.

«…Ваша дочь — даровитая и хорошая девочка… — писала Ольга Павловна. — Все у нас ее очень полюбили — и воспитатели, и дети. Но доктора находят (Вы, наверное, это уже сами знаете), что частые простуды несколько отразились на ее сердце. Ей нужен строгий режим, что трудно осуществить при живости ее характера. Я бы советовала Вам…» Дальше на двух страницах следовали длинной вереницей всякого рода советы, наставления, предостережения. И ни одной жалобы на дерзость и непокорность!

К письму была приложена бумажка с печатью:

«Характеристика находившейся на излечении от 20 июня по 20 августа ученицы киевской школы Гули Королёвой.

Режим выполняла, вела себя отлично. Саннавыки привиты, опрятна. Очень любит коллектив и пользуется любовью товарищей».

Гуля, озадаченная, села на влажную от морской пены скамью.

«Ничего-то я не вижу вокруг, ничего не понимаю! — говорила она себе, глядя в ту сторону, где скрылась маленькая пристань. — Вот если бы сейчас вернуться на тот берег, я бы знала, что сказать Ольге Павловне…»

Но катер отходил от того берега все дальше и дальше.

В поезде Гуля написала карандашом такое письмецо:

«Милая, дорогая Ольга Павловна! Спасибо Вам за все Ваши заботы, и, пожалуйста, простите меня за то, что я была такой недисциплинированной девчонкой. Вы еще, наверное, не знаете всех моих преступлений. Если Вам покажут сшитую из двух кусков простыню, то знайте: это моя работа. Я и разорвала, я и сшила. Но я даю Вам слово, что больше со мной этого не случится. Я всегда буду вспоминать, как Вы умеете держать себя в руках.

Еще раз прошу Вас простить меня. Большой, большой привет всем. Гуля».

Чем ближе подъезжала Гуля к дому, тем тревожнее было у нее на душе. Еще в вагоне ей пришла в голову мысль, что мама из-за нее отказалась от отпуска и что надо во что бы то ни стало вернуть ей растраченные деньги.

Поэтому она в первый же день по приезде снесла часовщику свои часики и попросила их продать.

— Такие часики продать нетрудно, — сказал часовщик. — Хорошие часики!

Гуля вздохнула и вышла на улицу.

За вечерним чаем мама спросила, что за «экстренные» расходы были у нее в санатории.

— Да всякие, — сказала Гуля. — Одним словом, личные.

Мама удивленно пожала плечами и стала расспрашивать Гулю о санатории, о тамошних порядках.

— Вот в это время мы уже собирались спать, — сказала Гуля и, по старой привычке, посмотрела на руку.

— А где же твои часы, Гуля? — спросила мама. — Почему ты их не носишь?

— Замочек на браслете испортился.

— Покажи-ка. Может быть, сами поправим.

— Да нет! Часы тоже испортились, и я отдала их часовщику.

— Когда же они будут готовы?

Гуля нерешительно тряхнула головой.

— Мама, я отдала их не чинить, а продать.

— Этого еще не хватало! Зачем?

— Чтобы отдать тебе то, что я растратила в санатории. Ведь это, по совести говоря, были не «экстренные» расходы, а просто дурацкие — на мороженое, на конфеты, на поясок, на всякую ерунду. Только тех денег не жалко, что я на испанских ребят потратила. А все остальные можно было и не тратить. Пускай теперь продадут часы. Я сама за себя отвечаю.

Мама ничего не ответила, только искоса посмотрела на Гулю.

— Ты думаешь? — спросила она наконец негромко и даже как-то грустно. — Нет, Гуля! Ты слишком легко сбиваешься с дороги и слишком легко раскаиваешься. Этак не будет толку!

— Ты думаешь, мне легко было расстаться с моими часиками? — сказала Гуля. — Я люблю их так, как будто они живые… Но я хочу отдать тебе деньги.

— Дело вовсе не в деньгах. Завтра же с самого утра ступай к часовщику и возьми назад свои часы. Я не позволяю их продавать, а с деньгами как-нибудь обойдемся. Я нынче получила отпускные, а поехать куда-нибудь мне все равно не удастся: работы много.

Гуле неловко было сознаться себе самой, но она была рада тому, что трудный разговор, которого она так боялась, наконец уже позади.

И как хорошо, что часики опять вернутся к ней и снова будут легонько и нежно постукивать у нее на руке. Только бы часовщик не продал их за сегодняшний вечер! Ведь он сам говорил, что такие продать легко — всякий купит. Ну, да авось не продаст, не успеет.

Гуля наклонилась к матери и сказала ей на ухо:

— Вот ты увидишь, какая теперь пойдет у меня жизнь. Ты даже удивишься, мамочка!

Право на радость

Но удивляться маме не пришлось.

Жизнь пошла так, как она чаще всего шла у Гули до сих пор — то вверх, то вниз, то победа, то поражение.

Вчера ее перед всем классом хвалили за сочинение, даже читали его вслух, а сегодня «плохо» по физике, и Гулю отчитывают опять-таки перед всем классом.

— Способная ученица, а никакой системы, никакой дисциплины.

Ах, если бы знали они все, как мечтает Гуля выработать в себе именно эти свойства характера — систематичность, дисциплинированность! Только где их взять, если к ним с детства нет привычки!

Это ведь не то что научиться делать самые трудные фигуры на коньках или взять рекорд в беге на короткую дистанцию. И потом — на свете слишком много интересного!

Вот уж Гуля исправила отметку по физике — два «отлично» после одного «плохо», штурмом взяла геометрию и вызубрила всю хронологию по русской истории.

И вдруг — новая радость, от которой трещат по швам кое-как налаженные «система и дисциплина».

Гуля возвращалась с катка румяная, веселая, с коньками под мышкой. Она с удовольствием думала о том, что ей осталось всего только раскрасить уже нарисованную географическую карту. А это очень приятное занятие! Гуля любила рисовать, и карты у нее выходили лучше, чем у всех в классе.

В глазах у нее еще сверкали огни, отраженные в ледяном зеркале катка. В ушах еще звучал веселый марш, прорезывавший морозный воздух.

Тихонько напевая, взбежала Гуля на лестницу и увидела за решеткой почтового ящика конверт.

— От кого бы это?

Гуля вытащила письмо и узнала почерк Эрика.

Тут же, на площадке лестницы, прочитала она письмо от строки до строки. Оно было короткое. Эрик звал Гулю в Москву на каникулы.

Он писал, что зима в Москве в этом году чудная, снежная, что в Сокольниках будет замечательный лыжный кросс и «мировое» состязание на беговых коньках.

А в конце письма говорилось, что Гулин отец тоже ждет ее и обещал достать билеты во все театры.

В Москву!.. У Гули захватило дыхание при одной только мысли о поездке. Подумать только — побывать во всех театрах, во всех музеях, от Третьяковки до Зоологического и Этнографического! Побродить с Эриком по старым местам, которые они обошли и обегали в детстве. А вечером посидеть с папой за чаем, рассказать ему про все, что было без него, и поздно-поздно, часов в двенадцать, вдруг пойти гулять с ним под легким снежком по московским улицам и слушать играющий звон часов на Красной площади… Только где взять денег на дорогу? Можно потратить совсем мало, взять билет без плацкарты, чтобы было подешевле. Ведь это совсем не обязательно — спать в вагоне. Выспаться можно и потом. В Москве тоже много денег не нужно — разве только на метро. А пропущенное в школе Гуля нагонит после каникул — будет заниматься круглые сутки. Ей не впервой догонять.

Гуля влетела в комнату и, не раздеваясь, все разом выложила матери.

Мама в это время писала что-то за столом. Она молча выслушала Гулю. Потом посмотрела на нее пристально и сказала:

— Никуда ты не поедешь. Право на радость нужно сначала заработать.

Больше мама ничего не сказала. Но этих слов было достаточно. Гуле показалось, что не мама, а она сама сказала такие верные и суровые слова. Право на радость надо заработать, а пока что оно не заработано.

Ах, как хочется ехать в Москву — прямо до смерти хочется! Но, может быть, еще лучше остаться наперекор себе дома и отодвинуть праздник до тех дней, когда можно будет с полным правом дать себе отпуск? А зима пройдет? Ну и пусть проходит — будет другая зима!

Больше она о Москве с матерью не говорила ни разу.

Мать поглядывала на нее даже с какой-то тревогой. Она знала, как сильно Гуля умеет хотеть чего-нибудь и как трудно ей отказываться от своих планов.

Но Гуля была спокойна, приветлива и даже как будто чему-то рада.

Чему же это?

А у Гули уже возник новый план.

Гулина тайна

Еще весь дом спал, когда Гуля проснулась.

«Что за последнее время случилось хорошего? — подумала она. Такая уж у нее была привычка: просыпаясь утром, оглядываться на вчерашний день. — Письмо от Эрика? Нет, письмо принесло только огорчение. Катание на коньках? Нет, не то… Ах да! Мой план! Моя тайна…»

И Гуля начала быстро одеваться. «С сегодняшнего дня все пойдет по-другому».

Она вскочила, открыла форточку. В комнату ворвался поток свежего воздуха.

Гуля тихонько запела:

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река…

Кудрявая, что ж ты не рада

Веселому пенью гудка?

Это была песенка из нового кинофильма.

Сделав зарядку, Гуля принялась стелить кровать. Покрывая подушку вышитой накидкой, она постаралась придать своей белой кроватке самый аккуратный и строгий вид.

Она и на столе своем прибрала так, что он стал неузнаваем. Раньше книжки лежали на нем вперемешку с тетрадями, тут же валялись обломанные карандаши, чернильница стояла боком, угрожая залить чернилами библиотечные книги. Теперь же все стало на свои места: книги перешли на свою постоянную квартиру — на полку, а тетради аккуратной стопочкой скромно разместились в сторонке. Чернильница, накрытая металлической крышечкой, взобралась на верхнюю площадку своей мраморной лестницы. Наконец очередь дошла и до карандашей. Гуля их все отточила, и теперь из высокого деревянного бокала весело выглядывали их заостренные кончики. На самом почетном месте, на мраморной площадке, рядом с гордой чернильницей, приютились и Гулины часики.

Испуганная всей этой возней, белка взобралась на самую верхнюю полку и, спрятавшись за толстый словарь, недоверчиво поглядывала вниз на непривычный порядок.

Гуля погрозила ей пальцем и уселась за чистый, спокойный, уютный стол.

В квартире царила та благодатная утренняя тишина, при которой так приятно думается, так просто и легко все запоминается. Незаметно прошло утро. Впереди еще предстоял целый день, а Гуля уже успела решить с десяток задач по алгебре и прочесть все, что было пройдено по истории за целую неделю.

«Если так пойдет, — думала она по дороге в школу, — еще, чего доброго, выйду наконец в отличницы. Тогда уж наверно добьюсь своего».

Прошло несколько дней. Мать смотрела на Гулю и удивлялась. Что с ней такое? То еле-еле удавалось выпроводить ее вовремя в школу, а тут она вскакивает ни свет ни заря.

Прежде, бывало, убежит и оставит постель неубранной, на столе творилось такое, что и подойти к нему нельзя, а теперь после ее ухода и убирать не нужно. Приходит из школы — занимается, да и по хозяйству успевает помочь домашней работнице Фросе.

«Старается заработать поездку в Москву», — думала мама.

А Гуля о поездке совсем и забыла. У нее была теперь совсем другая забота.

Во Дворце пионеров она записалась в группу прыгунов в воду.

«Займусь водным спортом, — думала Гуля, — как следует потренируюсь, тогда уж обязательно примут. Только надо лохмы свои подстричь».

Она сунула в портфель свой купальный костюм и по дороге во Дворец пионеров забежала в парикмахерскую.

— Подстригите меня «под мальчика», — попросила она парикмахера, усаживаясь в кресло.

Парикмахер взял в руки гребенку и ножницы и сказал, качая головой:

— А жалеть не будете, гражданочка? Лучше бы к лету подстриглись…

— Ничего, — ответила Гуля, — к лету второй раз подстригусь.

И под острыми ножницами рассыпались по простыне, накинутой Гуле на плечи, светлые крупные пряди волос.

«Не так уж плохо, — подумала она, увидя в зеркале задорную мальчишечью голову, — только шее прохладно».

И Гуля помчалась во Дворец пионеров.

Она представляла себе, что, как только она войдет в зал бассейна, ее сразу же поведут на вышку.

Но оказалось, что до прыжков еще далеко. Прежде чем попасть в зал, где находился бассейн, новички обычно проходили несколько этапов: их осматривал врач, потом они принимали душ и делали гимнастику. Гуля узнала, что множество очень сложных гимнастических упражнений, которые ей пришлось преодолеть, служат для развития мышц.

Свежая, бодрая, в купальном костюме с белой чайкой на груди, Гуля вошла наконец в залитый светом зал бассейна. За окнами падали хлопья снега, а здесь было лето — настоящее лето с мягким теплом и плеском воды.

— Начнем с высоты одного метра, — сказала черноволосая девушка в синем купальном костюме.

Это была Олеся, тренер женской группы.

Гуля поднялась вместе с ней на несколько ступенек по крутой металлической лестнице. Почти у самых ног тихо плескалась вода.

Первые прыжки дались Гуле легко и просто: ведь она не раз уже прыгала в воду со скал в Артеке.

— А теперь, — сказала Олеся, когда Гуля немного отдохнула, — будешь прыгать с трех метров.

И она повела Гулю еще на несколько ступенек выше. Гуля посмотрела с площадки вниз.

«Ничего, не так уж страшно», — подумала она, вспоминая, что скалы на артековском берегу были ненамного ниже.

— Ну вот, — сказала Олеся.

И она объяснила Гуле, что первые прыжки, с которых начинается тренировка, называются не прыжки, а «спады» и что они служат подготовкой для прыжков в воду.

Олеся стала лицом к воде.

— Нужно вот так выпрямиться, — сказала она, — и, не сгибаясь, упасть вперед. Тогда ты обязательно войдешь головой в воду.

— Я так не смогу, — проговорила Гуля. — Это очень страшно — падать вниз головой.

— Научишься — и не будет страшно, — сказала Олеся.

И, не сгибаясь, словно ей это ничего не стоило, она легко, всем корпусом, наклонилась вперед и полетела… Миг — и она вошла головой в воду.

— Ой! — вскрикнула Гуля и даже зажмурилась.

Но Олеся уже выходила из воды как ни в чем не бывало. Теперь прыгать нужно было Гуле. «Сверну шею, убьюсь!» — подумала она, но сдержалась и ничего не сказала.

Выпрямившись, она замерла в ожидании команды.

— Прыгай! — крикнула Олеся.

У Гули задрожали колени. С шумом и плеском врезалась она в воду.

— Ничего, неплохо, — сказала Олеся, когда Гуля, отряхиваясь на ходу, поднималась наверх из бассейна. — Только не надо отталкиваться ногами, когда падаешь. Ну-ка, давай еще разок.

И тренировка началась. Когда Гуля научилась входить в воду не сгибаясь и без толчков, Олеся сказала:

— А теперь будешь прыгать солдатиком.

— Как — солдатиком? — удивилась Гуля и подумала: «Вот хорошо! Это, наверно, как раз от меня и потребуется».

Олеся снова стала лицом к воде, приложила руки к бокам так, как если бы руки у нее были припаяны к туловищу, и прыгнула в воду ногами вниз.

Гуля опять на мгновение закрыла глаза. Но Олеся, живая и невредимая, уже выходила из воды.

Гуля молча подошла к краю площадки. Выпрямившись, она застыла, словно вылитая из металла, и, как только раздалась команда «прыгай», она оторвалась от площадки и полетела вниз…

— Добре, — сказала Олеся, встречая Гулю на ступеньке бассейна. — Научишься — будешь прыгать ластивкой.

— Ласточкой! — обрадовалась Гуля. — А скоро это будет?

— Что, не терпится? Всему свое время. И птицы тоже не разом научаются летать.

— А мне бы нужно разом, — сказала Гуля.

Но «разом» ничего не делается. Дни проходили один за другим в спортивных упражнениях и в подготовке к экзамену. И все это надо было делать незаметно, между прочим, чтобы никто не догадался о Гулиной тайне.

И вот наконец наступил долгожданный день. Выйдя из дому, Гуля сама почувствовала, что держится теперь как-то по-другому, чем прежде. За последний месяц она выпрямилась и подтянулась.

На углу ее ждала Мирра Гарбель. Мирра была единственным человеком, которого Гуля посвятила в свою тайну.

— Ну почему им меня не принять? — рассуждала Гуля, шагая рядом с Миррой и по-мужски поддерживая ее под руку. — Как ты думаешь, Мирра, ведь примут? Здоровье — слава тебе господи. Мама говорит, что, когда мне исполнился всего один год, я уже получила премию за здоровье.

— А ты же потом болела, — напомнила Мирра.

— Ну когда это было! — сказала Гуля. — Было, да прошло. В санатории меня все-таки славно подлечили, спасибо Ольге Павловне. А выносливость у меня сама знаешь какая. Трусостью тоже как будто не отличаюсь. Да и с учебой теперь стало хорошо, почти отлично.

— Ну конечно, примут, — успокоила ее Мирра, но почему-то вздохнула.

Гуля пристально посмотрела на нее.

— Ты, видно, против?.. Не одобряешь?

— Я не хочу тебе мешать. Раз ты так решила, поступай. Но я бы на твоем месте пошла лучше в театральную школу. У тебя, наверно, талант…

— Вот еще! Какой там талант!

Гуля тряхнула головой и взялась за ручку большой, тяжелой двери. Мирра крикнула ей вдогонку:

— Ни пуха ни пера!

Поджидая Гулю, Мирра долго ходила по тротуару. Был яркий, солнечный день. Началась оттепель, и дворники лопатами сгребали с панелей потемневший, мокрый снег.

Мирре было чуточку грустно.

«Вот так люди на свете и расходятся, — думала она. — Теперь у Гульки начнется совсем другая жизнь. Пожалуй, и видеться не будем, не то что дружить. И почему ее так тянет к самому трудному?»

И Мирре вспомнились строчки из лермонтовского «Паруса»:

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой…

Прошло больше часу. У Мирры озябли ноги. Солнце перешло на другую сторону, и повеяло вечером.

Наконец тяжелая дверь опять открылась. Со ступенек, стуча каблуками и весело переговариваясь, сбежало несколько юношей. Они зашагали по улице, четко отбивая шаг.

«Вот этих, наверно, приняли, — подумала Мирра. — А девочек что-то не видно. Неужели одна Гуля поступает в военную школу?»

И вот наконец дубовая дверь снова скрипнула, и на пороге показалась Гуля.

— Ну что? — спросила Мирра одними губами.

Гуля махнула рукой.

— Нашли в глазах что-то, — сердито буркнула она. — Всю жизнь видела замечательно, даже в театр бинокля не брала, а тут заставили чуть ли не за целую версту какую-то бессмысленную чепуху читать — набор букв: «а»… «щ»… «ы»… Даже «ять» и «фита», кажется… Знала бы, что эти таблицы там вывешены, вызубрила бы их заранее наизусть… И все тут.

— А где бы ты их взяла? — засмеялась Мирра.

— Ну, где-нибудь раздобыла бы. У любого глазника — у Остроухова или у Финкельштейна.

— Да ведь у каждого глазника может быть своя таблица, — сказала Мирра. — Я-то это хорошо знаю.

— А ты, кажется, радуешься, что меня не приняли? Вон, даже повеселела. Хороша подруга!

— Не сердись, Гуля, — сказала Мирра. — Я не то чтобы рада, но, по-моему, совсем не обязательно девочке учиться в военной школе. Ну подумай сама, почему тебе непременно нужна военная карьера?

— Да нет, совсем не в этом дело, — сказала Гуля. — Но ты понимаешь, мне иногда так трудно бывает жить. Я надеялась, что эта школа мне поможет… Приучит меня к настоящей дисциплине.

В это самое время мимо девочек быстро прошел военный в больших роговых очках.

— Видишь, видишь? — сказала Гуля так громко, что прохожий обернулся. — Военный — и в очках. Почему ему можно, а мне нельзя? Я говорила: «Если так, выпишите мне очки и примите в школу». А врач уперся — и ни за что.

Придя домой, Гуля легла в постель. Фрося звала ее обедать, но Гуля сказала только:

— Потом, Фросенька, — и повернулась лицом к стене.

К вечеру она уснула и сквозь сон чувствовала, как мамина рука осторожно щупает ей лоб. Гуле на минутку показалось, что она опять стала совсем маленькой и мама сейчас возьмет ее на руки.

— Ничего не болит, мамочка, — ответила Гуля, не дожидаясь вопроса, — не беспокойся. Полежу — и пройдет.

А что именно «пройдет», она и сама не знала.

«Как мне дальше жить? — думала Гуля, плотнее закрывая глаза и натягивая на плечи старый вязаный платок. — Мне уже пятнадцать лет, а я еще ничего, ничего не сделала хорошего, полезного. Сил хоть отбавляй, а куда их девать? Неужели опять на коньках, как проклятой, гонять все вечера? Уж лучше бы сниматься в кино. Все-таки настоящая работа. И потом, так трудно держать себя в руках, не срываться… Что бы такое придумать?

Если маме сказать, что мне хочется настоящего дела, она сразу же посоветует помогать Фросе по хозяйству. А Фрося ворчит: «Да ты ж и так скильки чашек побила! У тебя руки не таки». Вот и получается, что садишься за стол, как барышня. Все тебе подают. Даже совестно».

Гуля уснула одетая. А на другой день случилось такое событие, которое сразу сняло как рукой все ее огорчения и тревоги.

Третья высота

В школьном зале, как всегда на переменах, стоял разноголосый гул. Школьницы медленно двигались, обнявшись, а мальчики сновали взад и вперед, и девочки ворчали, что они «путаются под ногами».

Гулю сегодня раздражал этот беспорядочный, веселый школьный шум. Она вошла в пустой еще класс, села на свою парту, в третьем ряду у окна, и открыла наугад какую-то книжку.

Но в эту минуту дверь приоткрылась, и в класс заглянула Муся Лебедева, комсорг школы.

— А, Гуля Королёва! — сказала она. — Я тебя ищу. Мне как раз нужно с тобой поговорить.

— Со мной? — удивилась Гуля и подвинулась.

Муся села рядом.

— Дело вот в чем, — начала она как будто сухо и деловито, — мы заметили, что ты за последнее время сильно изменилась, Королёва.

— Как это изменилась? — переспросила Гуля, насторожившись.

«Неужели и здесь заметили?» — подумала она.

— Изменилась к лучшему, — объяснила Муся, улыбаясь. — Видно, выросла, что ли. Стала по-настоящему работать над собой, сознательнее к себе относиться… Ну, в общем, мы считаем тебя вполне достойной быть в комсомоле.

Гуля растерялась и обрадовалась.

«Это как раз то, что мне нужно, именно то, что мне нужно!» — подумала она и порывисто вскочила с места.

— Ты начала так, — сказала она, — что я могла подумать, будто я сделала что-то ужасное. Мусенька, да ведь это для меня счастье! Ты даже не знаешь, как трудно мне бывает одной. Я постараюсь быть настоящей комсомолкой!

Муся с улыбкой смотрела на Гулю и думала: «Интересный характер — порывистый, горячий, деятельный. Надо, надо ей как следует помочь. Из нее выйдет толк».

В коридоре весело и звонко залился колокольчик.

— Ну вот, пока все, — сказала Муся, вставая. — Сначала сами все проведем, а затем тебя проверят в райкоме.

— Это что, экзамен? — спросила Гуля.

— Да, пожалуй, еще поважнее экзамена, — ответила Муся.

Она ушла. Класс мигом заполнился тем шумом, который только что бушевал в коридоре.

«Ну что ж, — думала Гуля, — в военную школу не приняли, зато принимают в комсомол. Лишь бы выдержать этот экзамен!»

Спустя две недели Гуля возвращалась домой из райкома. Дул порывистый февральский ветер. Подняв воротники и кутаясь в вязаные шарфы, по тротуару сновали занесенные снегом люди. А Гуле казалось, что им всем так же хорошо и радостно, как и ей…

Влетев к себе домой, Гуля чуть не сбила Фросю с ног.

— Фросенька, где мама?

— Нема дома.

— Фросенька, поздравь меня, — сказала Гуля, — я комсомолка. Самая настоящая!

И она бросилась к телефону:

— Мамочка, у меня новость… Не беспокойся — хорошая! Райком утвердил! Да, да, утвердил! Нас всего пять человек приняли. Было совсем не официально, а как-то очень по-дружески. Меня спросили: могла ли бы я проявить силу воли, сделать что-нибудь особенное, ну, например, поехать куда-нибудь далеко, если пошлют. Или другое что-нибудь. В общем, проявить смелость. Я сказала, что постараюсь. А сейчас я иду в бассейн… Не могу сидеть одна дома… Хорошо, хорошо, не простужусь и не утоплюсь…

Гуля повесила трубку.

— Ой, Фросенька, как я рада, прямо-таки счастлива! Понимаешь, приняли в комсомол. Мне будут поручать всякие дела, очень ответственные. И, если я не справлюсь, будет ужасно стыдно.

Фрося слушала молча, кивая головой, а потом вытерла глаза кончиком фартука.

— Фросенька, ты чего это? — испугалась Гуля.

— Це я з радощив, — сказала Фрося. — Така молода, а вже в комсомоли.

Гуля засмеялась:

— На то же это и комсомол, чтобы молодых принимать. Знаешь, Фросенька, я сегодня буду прыгать ласточкой!

— Ой, та як же ж це? — испугалась Фрося.

— А так! — Гуля раскинула руки. — Не бойся, ничего со мной не будет!

И, расцеловав Фросю, она убежала.

«Какие все сегодня чудесные, милые, — думала Гуля, спускаясь с лестницы и прыгая через три ступеньки сразу. — Еще недавно был такой грустный вечер, а сегодня-то как хорошо! Хоть бы сегодня, по случаю такого дня, мне удалось прыгнуть ласточкой!»

В прошлый раз Олеся сказала Гуле, что у нее получается не «ластивка», а «горобчик» — воробышек. Шагая теперь по белой, пушистой от снега улице, Гуля старалась ясно представить себе каждое движение, которое нужно было ей сделать, готовясь к прыжку.

Бело-голубой кафель бассейна сверкал, залитый электрическим светом. Гуля быстро разделась в кабинке и, как обычно, в купальном костюме поднялась на высоту трех метров.

— Сегодня будем прыгать с пяти метров! — крикнула ей снизу Олеся.

— С пяти? — спросила Гуля. — Ну хорошо.

И она поднялась по лестнице еще на два метра выше, чем раньше. Оказавшись на площадке, она машинально хотела было ухватиться за перила, но перил не было. И от этого Гуле показалось, что площадка по крайней мере вдвое выше, чем была на самом деле.

У Гули слегка задрожали ноги.

Но снизу уже послышалась команда:

— Прыгай!

И, сделав над собой усилие, Гуля стремительно разбежалась, подпрыгнула, распростерла руки, как крылья, и полетела вниз… Она летела, вся вытянувшись, словно ласточка. Мгновение — и она врезалась головой в воду. Целый фонтан брызг поднялся там, где до этого спокойно блестела водяная гладь.

— Добре, добре! — весело закричала Олеся. — Только ты не рассчитала высоты, и оттого получились брызги. Толчок сделала такой же, как с трех метров. Вот потренируешься, тогда и этот недостаток устраним.

Гуля снова поднялась на вышку и прыгнула так, как ее учила Олеся.

— Отлично, видминно, — сказала инструкторша.

— Теперь можно идти? — спросила Гуля.

— Можно. Иди наверх.

— Наверх? Зачем наверх?

— Прыгать!

— С трех метров, — спросила Гуля, — или еще раз с пяти?

— Нет. С восьми.

— С восьми?!

— А что, боязно?

— Боязно, — призналась Гуля.

Олеся улыбнулась:

— Научишься — будешь прыгать и с десяти.

— Никогда не научусь, — шепотом сказала Гуля и вздохнула: — Ну что же, попробую с восьми.

Она пошла вверх по лестнице. Вот площадка высотой в три метра, с которой Гуля еще так недавно училась прыгать, вот следующая — пятиметровая. Значит, еще выше.

«Ух, как высоко! — подумала Гуля. — Убьюсь!»

Сердце у нее замерло, когда она взглянула с восьмиметровой вышки вниз.

Ей казалось, что она стоит на крыше трехэтажного дома.

«Восемь метров, — соображала Гуля, — да еще глубина бассейна четыре, всего — двенадцать метров!»

Сквозь прозрачную толщу воды светилось дно бассейна.

«Нет, не могу, — подумала Гуля, — страшно…»

Но снизу уже послышалась команда Олеси:

— Прыгай!

— Олеся! — крикнула Гуля не своим, дрогнувшим голосом. — Я не могу!

Снизу раздалось еще повелительней:

— Прыгай!

Гуля стиснула зубы.

«Я сказала им в райкоме, что постараюсь совершить смелый поступок, — мелькнуло у нее в голове, — а теперь «не могу»… Нет, стыдно. Не боюсь!»

И, зажмурив глаза, она опять разбежалась по площадке, подпрыгнула и снова полетела, как птица, с распростертыми, будто крылья, руками.

Она летела всего несколько секунд, но эти секунды показались ей бесконечно длинными.

— Ой, как долго я летела! — сказала Гуля, высовываясь из воды и отфыркиваясь.

Олеся махала ей со ступеньки рукой.

— Если так у тебя пойдут дела, — сказала она, — то к Восьмому марта пойдешь на разрядные соревнования.

Гуля закинула голову и взглянула наверх — на восьмиметровую вышку.

— А можно мне прыгнуть еще разок? — спросила она.

— Хоть сто раз! — весело ответила Олеся. — Нынче разок, завтра — два, а потом и еще девяносто восемь.

Гуля снова поднялась на восьмиметровую площадку и уже без всякого страха, словно у нее и на самом деле крылья выросли, легко оторвалась от дощатого помоста и прыгнула вниз, в прозрачную воду.

Физика и концерт Лемешева

Подошли экзамены.

Гуля отвезла в зазеленевший лес свою белку, проводила на вокзал маму, уехавшую в Сочи, и вернулась в опустевшую квартиру. С ней осталась Фрося.

— Ну, Фросенька, — сказала Гуля, — не сойду с этого места, пока не пройду всю физику.

И Гуля села за свой стол. Подперев голову руками, она углубилась в учебник. Комната была залита солнцем. Перед окном распустилась акация.

«Как сейчас хорошо на Днепре! — с тоской думала Гуля. — Взять бы байдарку и поплыть вниз по течению. А потом лечь на белый песок и смотреть в небо!»

Но это потом, после экзамена. А сейчас надо забыть обо всем на свете, кроме физики.

«Теплота»… Как назло, приходится повторять эту несчастную «теплоту», когда и так некуда деваться от жары.

Из кухни доносилась в это время протяжная украинская песня «Чому ж я не козаченько, що тебе я так люблю».

«И когда только Фрося успевает со всем управиться? — думала Гуля. — Не успеешь оглянуться — все у нее готово, и она уже опять сидит себе и поет своего «козаченька». Вот бы мне у кого поучиться!»

И в самом деле: уже к девяти часам все в квартире бывало прибрано, на вычищенной до блеска керосинке потихоньку варился обед, а Фрося с шитьем в руках сидела у окна и пела.

Пела она обычно так: начнет песню и остановится на полуслове — то ей нужно нитку перекусить, то Гуле сказать что-нибудь, то подкрутить керосинку. А потом продолжает как ни в чем не бывало с того самого места, на котором остановилась. Гулю сердили эти остановки, и нередко из-за них выходили у нее с Фросей маленькие стычки. Так и сегодня. Фрося затянула свою излюбленную песню:

Чо-ому ж я не козаченько, що тебе я так…

И остановилась. Гуля, прислушиваясь, ждала продолжения. Фрося молчала.

— Фросенька! — взмолилась Гуля. — Чего же ты замолчала?

— Гуленька, — донесся из кухни притворно сердитый голос Фроси, — без репликив!

И Фрося опять запела:

…що тебе я так…

Снова молчание.

— Фрося, спивай!

Но в эту самую минуту кто-то стукнул в дверь.

— Гулька! — крикнула Фрося. — Чуешь ты чи ни? Стукають в двери! А у мене керосинка гасне.

— Нехай стукають, — отозвалась из своей комнаты Гуля. — Мени учитись треба.

Они обе столкнулись у дверей и вдвоем отворили. В переднюю вошла Гулина одноклассница Надя, одна из самых нарядных и хорошеньких девочек в классе.

— Гулька, — сказала Надя, едва переводя дух, — бросай все! Лемешев в Киеве! Мировой концерт. Есть два билета!

— Ты что, в уме? — спросила Гуля. — А физика?

— Физика подождет. Неужели ты пожертвуешь Лемешевым ради несчастной физики?!

Гуля молчала.

— Я буду ночью учить «теплоту», — сказала Надя, вертясь перед зеркалом и поправляя локоны и складки платья.

Гуля смотрела на нее улыбаясь и чуть-чуть прищурившись.

— Сказать тебе, — спросила она, — какую эпиграмму сочинили на тебя в школе?

— На меня? Кто сочинил? Какую телеграмму?

— Не телеграмму, а эпиграмму. Вот слушай:

Надя-Надежда

Надежду лелеет,

Что чуб и одежда

Сердца одолеют.

— Ты сама сочинила эту диаграмму! — сказала Надя и слегка покраснела.

— Да ты не обижайся, Надежда!

Но Надя и не думала обижаться — над ней в классе часто подтрунивали, и она к этому давно привыкла.

— Знаешь, Гулька, — сказала она, — я поменялась с одной нашей девчонкой: я дала ей Лемешева с папиросой, а она мне Лемешева в шляпе.

— Иди ты к аллаху со своей папиросой и шляпой! Человек, можно сказать, наконец образумился…

— Это ты-то человек, который образумился? — засмеялась Надя.

— Я не шучу, Надька, — серьезно сказала Гуля. — Ты же знаешь, мне недолго сорваться, особенно если такой концерт. Приходится держать себя во как! Думаешь, мне приятно париться? Но ведь осталось еще добрых пятьдесят страниц. Видишь?

— Да ведь ты ж в году их учила.

— Мало ли что! И ты ведь учила, а, наверно, ничего не помнишь.

— Ни черта не помню! — сказала Надя, искоса поглядывая в зеркало.

— Что ж хорошего? Провалишься на экзамене.

Надя только пожала плечами:

— Ты, Гулька, вечно чего-то невозможного требуешь и от себя, и от других. Ну, насильно в рай не тянут. Сиди зубри!

И, чмокнув Гулю в щеку, Надя убежала.

Не успела закрыться за ней дверь, как раздался телефонный звонок.

Застенчивый мальчишеский голос звал Гулю на Днепр — кататься на лодке.

— Не могу же! Занята я! Отстаньте от меня все! — крикнула со слезами в голосе Гуля и, положив трубку, накрыла телефон диванной подушкой. — Не подойду больше, хоть тресни! — сказала она и пошла к своему столу, заваленному книгами.

До вечера просидела она над физикой, не вставая.

А после ужина сказала Фросе:

— Эх, Фросенька, кабы ты знала, какой я концерт пропустила… Спой хоть ты мне вместо Лемешева!

И Фрося затянула своего «козаченька», на этот раз без перерывов.

Дядя Опанас и Надя

Светало. Небо было прозрачное и чистое, и на нем ясно вырисовывались ветви акаций.

Сколько таких ранних рассветов успела встретить Гуля за время своей подготовки к экзаменам!

Обливаясь холодной водой в ванной комнате, Гуля думала:

«Теперь было бы уж совсем позорно сдать не на «отлично», когда я комсомолка. Как я им всем в глаза посмотрю?.. Ух, страшно!»

От холодной воды и волнения Гулю стало трясти как в лихорадке. Она принялась быстро вытираться мохнатым полотенцем.

«А дрожать как осиновый лист тоже, конечно, глупо. С восьмиметровой вышки прыгнула — и ничего, уцелела. Ну а на экзамене, что бы там ни вышло, голова, во всяком случае, останется на плечах. Хоть и пустая, какая ни на есть, а голова…»

Гуля быстро сделала несколько гимнастических упражнений, оделась, поела на кухне и вышла из дому.

Фрося проводила ее до порога и долго еще стояла на площадке лестницы, глядя через перила вниз.

На тихих, прохладных улицах еще не было ни души. Одни только дворники в белых фартуках мели тротуары.

«И виду никому не покажу, что сдрейфила немножко, — думала Гуля, бодро шагая по улице. — Вот сделаю такое лицо, и никто не догадается, что на экзамен иду. А все-таки счастливые дворники, что им не надо сдавать физику!..»

И она взялась за ручку школьной двери. В конце длинного коридора у маленького столика сидел, подперев ладонями сизые старческие щеки, школьный сторож дядя Опанас. Старик дремал.

Услышав шаги, он вскинул голову.

— А, пташка ранняя! — улыбнулся он Гуле.

— Здравствуйте, голубчик, дядя Опанас, — сказала Гуля и присела на подоконник. — Какие дни чудесные стоят! А из-за этих экзаменов сидишь и паришься в душной комнате. Тут бы на Днепр поехать…

Старик кивнул головой:

— Ничего. Ще богато буде ясных днив. Днипро никуды не динеться.

Гуля дружила с дядей Опанасом. Она носила ему из дому табачок, писала под его диктовку письма внукам в Полтаву. Но не за это любил и уважал ее старик, а за то, что она была «розумна дивчина». Уж если возьмется за какое дело, так нипочем не бросит.

Дядя Опанас уже сорок лет работал при школе, и школьная жизнь со всеми радостями и неурядицами заменила ему семью и дом. Он берег школьные карты, хранил ключи от всех кабинетов и особенно любил присутствовать в физическом кабинете, когда преподаватель ставил опыты. Нередко случалось, что у преподавателя что-то не ладилось во время опыта. И тогда на помощь приходил дядя Опанас. Он уверенно брал своими старческими, дрожащими руками прибор, вертел его перед глазами и почти всегда в конце концов находил причину неудачи.

— Ось тут подкрутимо, щоб в притирочку, все и буде справне, Микола Петрович. Ось, бачите?

И все шло на лад: горело, кипело, искрилось и клокотало как полагается.

— Дядя Опанас, — сказала Гуля, положив руку ему на плечо, — я давно хотела у вас спросить. Как это так? Вы ведь физику не проходили, а опыты ставите лучше иной раз, чем сам Николай Петрович.

— А як же? — спокойно ответил дядя Опанас, скручивая из бумажки цигарку. — Вин же теорехтетик, а я ж прахтетик. Зрозумила?

— Эге, — сказала Гуля, пряча улыбку. — А скажите, дядя Опанас, Николай Петрович очень строго экзаменует? Я ему ни разу еще не сдавала.

— От побачишь, — загадочно сказал дядя Опанас и лукаво поглядел на Гулю.

Гуля тревожно вздохнула и соскочила с подоконника.

«Скорей бы уж!» — думала она, прохаживаясь по коридору.

Хлопнула входная дверь. Навстречу Гуле торопливо шла Надя. Она была по-прежнему нарядна, но волосы ее были причесаны кое-как и кружевной воротничок завернулся внутрь.

— Я погибла… — прошептала Надя, как умирающая. — Завалюсь, вот увидишь — завалюсь!

И она быстро принялась перелистывать растрепанный и разрисованный вдоль и поперек учебник физики.

— Понимаешь, не везет все время… приметы ужасные… Кошка перебежала дорогу… Ни одного горбатого не встретила… Как нарочно! Мое счастливое голубое платье в стирке! А тут еще бабушка!.. Я так просила ее окунуть палец в чернила, а она ни за что!

— Бабушку? В чернила? А зачем это?

— Как — зачем?! Ты не знаешь? — удивилась Надя. — Это замечательная примета. Если кто-нибудь у тебя дома держит палец в чернилах, пока ты держишь экзамен, ты непременно выдержишь на «отлично». Ну, в крайнем случае, на «хорошо».

Гуля расхохоталась, и от этого ей сразу стало легко и спокойно.

— Бедная твоя бабушка! — сказала она. — Ты бы еще попросила ее выкупаться в чернилах.

— Тебе все смех! Вот провалишься сама, так не будешь смеяться! — обиженно сказала Надя и отошла к другому окошку, у которого уже собралась целая компания школьников.

Едва только Надя подошла к ним, вся компания затараторила, загудела, зашевелилась.

Дядя Опанас хмуро, исподлобья взглянул на ребят. Потом взял в руки колокольчик. И, не говоря ни слова, так яростно встряхнул им, что все невольно вздрогнули и оглянулись.

— Гулька! — закричала Надя. — Будешь подсказывать? Умоляю!

Дядя Опанас бросил на Надю взгляд, полный презрения, и снова затрезвонил.

Ребята разбежались по классам. Из учительской вышли вереницей учителя — свои и незнакомые. Негромко переговариваясь, они прошли по опустевшему коридору. Двери классов одна за другой закрылись. Начались экзамены.

Стрелки круглых стенных часов в коридоре уже приближались к двенадцати. А в притихших классах все еще решалась судьба школьников: кто перейдет, кто останется. За стеклянными матовыми дверями царила та напряженная, торжественная тишина, которая всегда бывает в дни экзаменов.

По коридору ходил только дядя Опанас.

Но вот дверь из девятого класса «Б» неожиданно распахнулась, и в коридор высыпала толпа учеников и учениц. Взволнованные, еще не остывшие от тревожного возбуждения, они наперебой рассказывали дяде Опанасу и друг другу, кто на чем «выехал» или «срезался».

В пустом классе на последней парте сидели Надя и Гуля. Надя вытирала надушенным и мокрым от слез платочком глаза и нос. А Гуля говорила ей:

— Ну ладно, перестань. Вот возьмешься как следует и к осени все пересдашь. За лето много успеть можно.

— За лето? — всхлипнула Надя. — Это летом-то физикой заниматься?

И она зарыдала еще громче.

— Да я тебе помогу! — сказала Гуля.

— Поможешь! — вздохнула Надя. — Зачем тебе-то этой скукой заниматься, когда у тебя «отлично»!

В класс вошел дядя Опанас с тряпкой в руке. Он вытер доску, на которой еще оставались следы каких-то формул, открыл окна в классе, поставил на место учительский стул.

Потом он посмотрел на плачущую Надю и сказал не то сочувственно, не то укоризненно:

— От до чого хвизика дивчину довела!

Вниз по течению

Самый трудный экзамен остался позади, и Гуля разрешила себе один вечер не заниматься и отдохнуть.

После обеда она поехала к Днепру.

Получив на водной станции байдарку, Гуля оттолкнулась от берега, уселась поудобнее и взялась за весло.

«Поеду вниз по течению, — решила она, — будет легче грести».

И, слегка опираясь на весло, Гуля отчалила. От лодки побежал кудрявый след. Острые верхушки тополей закачались в воде. Лодка легко поплыла.

Зеленые берега быстро уходили назад. Песчаный пляж у самого берега казался теперь узенькой желтой полоской. Дышать стало легко и привольно.

«Всю жизнь смотреть бы на Днепр, — думала Гуля, — ничего нет на свете лучше!»

Она оглянулась назад. Город исчезал в предвечернем тумане.

«Ого, как далеко я уже отплыла! Километра на два, а то и больше. Не пора ли домой?»

Гуля налегла на весло, чтобы повернуть, но течение противилось. Оно снова поставило лодку кормой к городу и понесло ее дальше, вниз по Днепру.

Гуля напрягла все силы. Лодка не поддавалась. Ее несло все дальше и дальше, туда, куда хотела река.

Оттого, что Гуля давно не гребла, и от сильного напряжения у нее заныли плечи, руки, спина.

«Дура! Вот дура! — ругала сама себя Гуля. — Куда же это я заехала на ночь глядя! Чего доброго, этак меня до самого гирла дотащит, если только не перевернет».

Днепр разыгрался. Ветерок к вечеру становился все сильнее и упрямее. Поблизости не видно было ни хаты на берегу, ни лодки на воде. Помощи ждать было неоткуда. А темнота все густела.

Закусив губу Гуля изо всех сил боролась с Днепром. То она одолевала, то он брал верх.

«Нет, — подумала Гуля, — из этого толку не выйдет — у меня уже и руки не держат весло. Отдохнуть надо!»

И она, перестав бороться с рекой, положила весло. Днепру как будто этого только и надо было. Легонько покачивая, понес он лодку с Гулей, куда нес все, что попадало в его воды, — вниз и вниз.

«Ничего, ничего, далеко не унесешь! — говорила Гуля. — Вот отдохну немного, а тогда опять поборемся!»

И, вспомнив знакомую и любимую с детства песню, она запела:

Будет буря — мы поспорим

И помужествуем с ней!

От этих красивых и смелых слов, а может быть, и от звука своего голоса, такого молодого и звонкого, ей стало спокойнее.

Через несколько минут она почувствовала, что руки у нее отдохнули и плечи расправились. Она снова взялась за весло и неторопливо, ровно, как учили ее в Артеке, заработала попеременно обеими лопастями весла.

— Левая, греби, правая, табань! — командовала она себе. — Левая, греби!

И лодка наконец послушалась: она тяжело повернулась кормой к гирлу, носом к городу и, ныряя на каждой волне, стала медленно приближаться — метр за метром — к киевской пристани.

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна! —

пела Гуля.

Когда она подъехала к водной станции, уже совсем стемнело. Принимая у нее байдарку, старик лодочник долго ее журил:

— Последняя пришла! Что же, мне тут ночевать из-за вас, что ли?

— Простите, дедушка, — ответила Гуля. — Я и сама не хотела далеко заплывать, да меня течением унесло.

Еле живая от усталости, добралась Гуля до дому. Кажется, никогда еще она не чувствовала себя такой разбитой. Фрося пожалела ее и принесла ей ужин в постель.

— Понимаешь, Фросенька, — говорила Гуля, уплетая за обе щеки вареники с вишнями, из которых так и брызгал сок, — понимаешь, полезла я сегодня к черту на рога без всякой тренировки…

— Ай-ай-ай, без тренировки!.. — сочувственно качала головой Фрося.

— В том-то и штука! Чуть не унесло меня, понимаешь. Но мне этот урок пригодится, увидишь сама. Вот кончу экзамены и буду каждый день грести, чтобы наловчиться. Весь Днепр пройду сверху вниз и снизу вверх.

— Ой, лишенько! — только вздохнула Фрося.

— Да, да, весь Днепр! Только теперь я буду умнее. Пока сил много, вверх по течению плыви, а когда устанешь, можно и вниз!..

На другое утро Гуля пошла к Наде, чтобы взять у нее задачник. Предстоял новый экзамен — геометрия. Нади не оказалось дома. Бабушка ее, худенькая, чистенькая (та самая, которая отказалась держать палец в чернилах), уговорила Гулю подождать Надиного прихода.

На обеденном столе лежало, раскинув рукава, голубое летнее платье (должно быть, то самое — «счастливое»). Бабушка разглаживала на нем оборочки.

— Не знаю, что мне с ней и делать, — говорила она, пробуя пальцем горячий утюг. — Совсем от рук отбилась моя Надюшка! Не постирает себе, не погладит. Вот нарядиться, погулять — это ее забота. Коза, да и только.

Духовой утюг с сердитым шипением задвигался взад и вперед по влажному голубому полотну.

— А вчера совсем меня расстроила, — продолжала бабушка. — «Я, говорит, геометрию сдавать не буду. И вообще больше ничего сдавать не буду». — «Как это так — не будешь?!» — говорю. «А я, говорит, на осень попрошу перенести. Осенью заодно с физикой сдам. Все равно, говорит, лето пропало!»

Бабушка налегла на утюг, и голубое полотно побледнело от прикосновения горячего металла. Утюг, разгораясь, свирепел все больше и больше, словно он, так же как и бабушка, был зол на Надю.

— Все экзамены на осень? — удивилась Гуля. — Да она же ни за что не сдаст!

— Я и то говорю, не сдаст, — вздохнула бабушка. — До слез меня вчера довела. — Старуха помахала в воздухе утюгом, чтобы немного охладить его. — В могилу меня эта вертушка загонит!

И, смахнув слезу, бабушка в последний раз провела утюгом по голубой ткани и положила сияющее чистотой платье на кружевное покрывало постели.

Из передней послышалось звяканье ключа.

— Вот и она, бессовестная, — сказала бабушка. — И жалко мне ее: все же сиротка, растет без матери, отец всегда в командировках, вот и делает что хочет…

Надя, кудрявая, легонькая, тонконогая, и в самом деле похожая на козу, вбежала в комнату и, поцеловав на бегу бабушку, а потом и Гулю, сразу устремилась к кровати.

— Вот спасибо, бабусенька! Я достала как раз билет на концерт Орловой, и мне необходимо свежее платье. Ах, у меня не бабушка, а чистое золото!

И, подумав, прибавила:

— Конечно, когда не ворчит.

Бабушка только вздохнула и пошла на кухню.

— Ты что это придумала, Надька? — начала Гуля. — Школу бросать, что ли?

— Тебе бабушка уже успела нажаловаться? — спросила Надя. — Я и не думаю бросать школу. А только хочу отложить эти чертовские экзамены на осень. Все равно осенью надо сдавать физику, заодно сдам уж все предметы.

— Сядешь ты, Надька, на мель со своим «заодно». Давно ли ревела на физике?

— Почему сяду? Подумай сама…

И Надя принялась доказывать Гуле, почему ей нужно перенести экзамены на осень. Во-первых, она так устала за год, что ей ничего не лезет в голову, а за лето она отдохнет и наберется сил… Во-вторых, летом в дождливую погоду очень приятно заниматься. («Все равно, понимаешь, некуда идти!») В-третьих, учителя за лето тоже отдохнут и станут гораздо добрее.

— В-четвертых, — продолжала Надя, — мне в последнее время вообще не везет, определенно не везет! Лучше сейчас и не рисковать.

Гуля слушала ее, покачивая головой.

— Знаешь, — сказала она, — плыть по течению очень легко, одно удовольствие. Лодка как будто сама идет. А попробуй — поверни обратно. Тебя захлестнет так, что не выберешься!

Надя с недоумением смотрела на Гулю.

— Не понимаю, к чему ты это говоришь!.. То лодка, а это экзамен. Совсем разные вещи!

— И вовсе не разные! — с жаром сказала Гуля. — Ты пойми — это ко всему подходит, решительно ко всему. Только дай себе волю, начни жить как легче, и тебя понесет так, что не выплывешь. Это надо помнить всю жизнь. Это самое, самое главное!

Гуля до того разошлась, что и не заметила, как в комнату вернулась бабушка. Держа в руке кофейник, она стояла на пороге и слушала Гулю.

— Что правда, то правда, — сказала она наконец. — Я седьмой десяток доживаю, а то же самое слово в слово скажу. Опасно вниз по течению плыть…

— Да ты же никогда и на лодке не каталась! — перебила ее Надя.

— Было время — каталась, и побольше тебя, — усмехнулась бабушка.

Из передней донесся телефонный звонок. Надя опрометью бросилась из комнаты.

— Гуля, это тебя! — послышался ее разочарованный голос.

— Меня? — удивилась Гуля.

В телефонной трубке что-то отчаянно трещало и клокотало. Гуля сразу же догадалась, что это звонит Фрося. Фрося всегда кричала в трубку так, будто находилась за несколько тысяч километров от Киева.

— Фросенька, — сказала Гуля, — говори потише, я ничего не разберу…

Фрося стала говорить немножко спокойнее, и Гуля наконец услышала:

— Та бежи ж швыдче до дому, бо тебе батько выкликае з Москвы! Швыдче!

— Папа! — обрадовалась Гуля. — Бегу!

И она чуть не выронила телефонную трубку.

Когда она добежала до дому, сердце у нее билось так, что она не знала, сможет ли сказать отцу хотя бы одно слово. Но междугородная станция позвонила не сразу, и Гуля успела отдышаться.

Она не все услышала, что говорил ей отец, но разобрала самое главное: он позвонил ей только для того, чтобы поддержать ее в трудное время экзаменов.

Милый, знакомый отцовский голос, слабо доносящийся из такой дали, звучал еще ласковее и мягче, чем всегда.

И Гуля с особенной радостью кричала, нежно поглаживая рукой черную трубку:

— Да, да, держусь, папочка! По физике «отлично». И по литературе «отлично»! Миленький, дорогой мой, спасибо, что позвонил!..

Еще одно испытание

Со ступеньки на ступеньку проходила Гуля всю трудную и крутую лестницу экзаменов. Одна ступенька была пониже, другая — повыше, перед одной приходилось дольше готовиться к подъему, перед другой — поменьше.

А когда все ступеньки были наконец пройдены, лестница показалась Гуле вовсе не такой уж высокой.

Экзамены были сданы отлично, но отдохнуть Гуле не пришлось.

Впереди были новые испытания — на этот раз физкультурные: общегородское соревнование по плаванию и прыжкам.

После сидения за книжками Гуле особенно приятно было бегать на водную станцию.

Лето было уже в разгаре, и занятия из бассейна перенесли на водную станцию, на Днепр.

У Гули обгорел нос, и вся она стала шоколадная, только волосы еще больше посветлели.

Подготовка шла прекрасно — хоть завтра прыгай с вышки на глазах у всего Киева. Не хватало одного: резиновой шапочки. Но, как назло, шапочки не было в то лето ни в одном магазине.

— Знаешь что? — сказала ей как-то Мирра Гарбель, которая принимала самое близкое участие во всех Гулиных делах. — Выпишем шапочку из Ленинграда, прямо с «Треугольника».

— С ума сошла! — сказала Гуля.

— Да нет, ты же все-таки артистка. Может быть, они тебя знают.

— Много таких артисток! — сказала Гуля.

Но Мирра решительно взяла чернильницу, лист бумаги и села сочинять письмо.

Через несколько минут перед Гулей лежал черновик письма, написанного тонким, красивым Мирриным почерком:

«В комитет комсомола фабрики

«Красный треугольник»

Дорогие товарищи! Простите, что обращаюсь к вам. Не знаю, помните ли вы меня. Я снималась во многих кинофильмах: «Дочь партизана» и пр. Сейчас мне предстоит участвовать в общегородских соревнованиях по плаванию и прыжкам. Я должна буду прыгать с десятиметровой вышки, а у меня нет резиновой шапочки. Не можете ли вы помочь мне…»

Гуля пробежала глазами черновик письма и взялась за перо.

— «Десятиметровой» не надо. Не все ли им равно, с какой вышки я буду прыгать… «И пр.» не надо. Не так уж много я снималась в кино…

— Да ты так все выбросишь! — сказала Мирра и закрыла рукой черновик.

— И надо бы все выбросить, — проворчала Гуля. — Совестно посылать. Только и дел у фабрики, чтобы заниматься такими пустяками, как моя шапочка.

— Да ведь шапочка тебе не для красоты нужна, а для общегородского состязания.

— Ладно уж, пошлем! — сказала Гуля. — Посмотрим, что из этого нахальства выйдет.

И, нахмурив брови, она переписала письмо.

Но вспоминать о нем ей было неловко и неприятно. Она по-прежнему бегала по магазинам в поисках шапочки.

И вдруг за два дня до соревнования, рано утром, Фрося испуганно разбудила ее:

— Листоноша до нас прийшов. Расписатись треба: тутоньки и тамочки!

Гуля спросонья схватила перо и расписалась «тутоньки» и «тамочки».

А потом развязала шнурок, которым был перевязан небольшой аккуратный пакет с ленинградским штемпелем и треугольником «Красного треугольника».

В пакете были две чудные резиновые шапочки — голубая с желтыми полосками и красная с белыми.

И это еще не все.

В той же посылочке оказались две пары резиновых туфель, легких, как перышко. Самое удивительное было то, что они пришлись Гуле как раз по ноге.

— И как это на фабрике угадали номер моей лапы? — удивлялась Гуля, примеряя тапочки.

Фрося даже прослезилась.

— Не наче — казка, — говорила она.

— Голубые я себе возьму, — сказала Гуля, — а красные туфельки и шапочку подарю Мирре. Она черненькая, ей красное пойдет.

Гуля завернула подарок в газету и только после этого обнаружила в обертке пакета письмецо.

«Дорогая Василинка! — писали ей комсомольцы «Красного треугольника». — Держи высоко наше комсомольское знамя, а мы пришлем тебе столько шапочек, сколько понадобится для всех состязаний.

С пламенным комсомольским приветом

комсомольцы «Красного треугольника».

Гуля перечитала это письмо десять раз подряд и побежала к Мирре.

Спускаясь по лестнице, она думала о Ленинграде, о незнакомых друзьях, которые прислали ей такое хорошее письмо, о том, что она непременно поедет в Ленинград, увидит его дворцы, парки, его гранитные набережные, его старые знаменитые заводы.

«Фрося верно сказала, — подумала Гуля, — как в сказке!..»

А Фрося, закрыв за Гулей дверь, вышла на балкон и, облокотившись о решетку, долго следила глазами за своей любимицей.

— Ой яка дивчина! Гарна дивчина!

И вот наступил день физкультурного праздника. Гуля в своем купальном костюме и в резиновой шапочке поднималась по шаткой лестнице десятиметровой вышки. Внизу виден был как на ладони берег Днепра. Он был усеян яркими пятнами — это горели на солнце всеми цветами радуги платья, шляпы бесчисленных зрителей, заполнивших весь амфитеатр.

Духовой оркестр играл на берегу какой-то веселый марш. И чем выше поднималась Гуля, тем тревожнее и вместе с тем радостнее становилось у нее на душе.

Соревнования по прыжкам уже подходили к концу. Гуля должна была прыгать последней.

Еще не утихли аплодисменты, вызванные прыжком предпоследнего прыгуна, когда Гуля поднялась уже на самый верх и остановилась посередине дощатой платформы. Далеко внизу осталась восьмиметровая площадка.

Гуле вспомнилось, как страшно ей было прыгать с такой высоты в первый раз — в день, когда ее приняли в комсомол.

Постояв несколько секунд, Гуля уже приготовилась к разбегу, но в эту минуту где-то совсем рядом протяжно и гулко загудел теплоход. Вся вышка вздрогнула и закачалась, как верхушка высокого дерева на ветру. Гуля еле-еле удержалась на ногах. Вышка ходила ходуном. Но вот теплоход прошел дальше, и волнение на реке стало успокаиваться. Вышка снова водворилась на место.

Гуля посмотрела вниз. Она уже привыкла за дни тренировки к такой высоте, но тогда внизу зеленел берег и не было этих тысяч устремленных на нее глаз. Сердце у нее забилось так, что захватило дыхание. Ей предстоял сложный прыжок — полтора сальто вперед.

«Боюсь? — подумала Гуля. — Нет, не боюсь!»

Она оттолкнулась, уже в воздухе сжалась вся в комочек и, обхватив колени руками, полетела.

На лету, в воздухе, она сделала оборот, выпрямилась, как пружина, и совершенно беззвучно, без брызг вошла в воду.

Гуле казалось в эти мгновения, что она летит целую вечность.

А когда она снова вынырнула из воды и поплыла к трапу, ее оглушил плеск многих тысяч ладоней. Людей она не видела. Ей казалось, что рукоплещет весь берег, весь Днепр.

Она оглянулась в сторону судей и увидела несколько высоко поднятых щитов. На каждом щите горела ярко-красная цифра «9». Это была высшая оценка, которая давалась прыгунам на сегодняшнем соревновании.

Домой она возвращалась со стадиона поздно вечером. Она шла, как всегда, со своим верным другом — Миррой.

— Везет тебе, Гуля, — сказала Мирра, пожимая ей руку, — все на свете тебе удается.

— Нет, не то что везет, — подумав, ответила Гуля, — а просто я стараюсь всего добиваться. Каждый, по-моему, везет себя сам. И я тоже сама себя везу.

— Я очень верю в тебя, — серьезно сказала Мирра.

А наутро она прибежала к Гуле радостная и взволнованная.

— Гулька, твой портрет в «Советской Украине»!

И она протянула Гуле свежий номер газеты.

Гуля была снята во весь рост, в купальном костюме.

Под снимком была подпись:

Лучший прыгун водной станции «Вымпел»

Гуля Королёва.

— Как тебе нравится этот «лучший прыгун»? — спросила Мирра.

Гуля посмотрела на снимок:

— Скажите пожалуйста! Сняли! Да еще во весь рост! Только я тут не в фокусе.

— А ты не привередничай! — сказала Мирра. — Очень даже в фокусе. Повесь портрет на стенку.

— Вот еще! Я его лучше папе отправлю. Я знаю, ему приятно будет. А пока пошлю родителям по телеграмме. Ведь все-таки их единственная дочь перешла в десятый класс и общегородские соревнования выдержала! Это не каждый день бывает.

И девочки отправились на почтамт. Присев у стола, Гуля написала две телеграммы одинакового содержания — в Сочи и в Москву:

«Экзамены сдала соревнование также голова цела не простудилась не утопилась целую».

И подписалась: «Десятиклассница».

Отправив телеграммы, Гуля почувствовала, что у нее с этой минуты начался отдых.

Надя снова меняет решение

— Гулька, знова до тебя листоноша! Держи лист, — сказала Фрося, когда Гуля вернулась домой.

И она протянула Гуле маленький, туго набитый конверт. На нем кривым, совсем детским почерком было написано: «Гуле лично».

Письмо было от Нади.

«Дорогая Гуля, — писала она, — не подумай, что я сошла с ума или у меня температура 40. Я решила экзаменов не держать и остаться на второй год».

Гуля усмехнулась:

«Решила»… Ну и Надька! Можно подумать, что все только и ждут ее решения!»

И Гуля стала читать дальше:

«Впрочем, еще не совсем решила. Я раньше хочу посоветоваться с тобой. Ведь ты моя единственная подруга, и, кроме тебя, у меня никого, никого нет. С бабушкой я об этом говорить не могу. Да и вообще я с ней четвертый день не разговариваю. Она, конечно, подумает, что я просто лентяйка и не хочу заниматься летом. У нас с ней и так было слишком много разговоров из-за моих несчастных экзаменов. А уж сказать ей, что я сама, по своей воле решила остаться, об этом и думать нечего. Воображаю, какой ералаш поднимется у нас в доме!!! Лучше сказать об этом осенью, когда уже будет поздно…

Я здесь все время скучаю. На даче тут очень плохо. Местность ужасная. Не знаю, что дачники находят хорошего в здешнем лесу и в речке. Ничего в них особенного нет. Погода, правда, чудная, но жара невыносимая. Только по вечерам еще ничего, когда на небе звезды и кругом мертвая тишина. Знаешь, Гуля, от скуки я даже начала писать стихи — рифма у меня получается. Прочти и напиши свое мнение.

Посвящается Гуле К.

Я помню чудное мгновенье,

(эту строчку я взяла из Лермонтова, но дальше все свое)

С тобой ходили мы гулять.

Вокруг звенело птичек пенье,

И звезды начали сиять.

И месяц в голубом просторе

Глядел, сияя, с высоты,

У наших ног шумело море…

Сидели молча я и ты.

Теперь сижу я одиноко

С раскрытой книгой у окна.

Moй милый друг теперь далеко,

А я одна, одна, одна…

Это правда, Гуля. Я здесь действительно совсем одна (если не считать, конечно, бабушки). Тоска ужасная. Знакомых ни души. Вокруг какие-то дачники с маленькими ребятишками. Даже новое платье надеть некуда. Папа приезжает только по выходным дням. А бабушка беспокоится только об одном: о питании. Как будто на свете нет никаких умственных интересов. Делать здесь, на даче, решительно нечего.

Если бы не кофточка, которую я тут начала себе вязать, я умерла бы со скуки. (Это будет совершенно заграничный джемпер! Треугольник красный, треугольник синий, а рукава красные, с синими обшлагами. Очень здорово получается! Когда мне надоедает вязать, я подсовываю джемпер бабке. Она немного ворчит, но вяжет.)

Знаешь, Гуля, я думаю, что остаться на второй год в девятом классе вообще имеет смысл, так как экзаменов мне все равно не выдержать. Кроме того, мне будет легче учиться и останется время для чтения. Прочту всех классиков и что-нибудь научное. Напиши мне про свою жизнь. Счастливая, я слышала, ты с вышек прыгаешь, рекорды берешь, — не то что я, несчастная, должна киснуть на этой даче.

У нас тут очень много цветов. Они чудно пахнут по вечерам, если бы только не комары…

Жду ответа, как соловей лета… Целую тебя крепко.

Любящая тебя подруга Надя».

Прочитав письмо, Гуля расхохоталась.

«Ну и Надька! — подумала она. — «Остаться на второй год вообще имеет смысл». И пусть остается на здоровье. Надо Мирре показать письмо — вот уж будет смеху!»

Гуля позвонила Мирре по телефону:

— Приходи, пожалуйста. Срочное дело.

И не прошло получаса, как Мирра явилась. Усадив ее на диван, Гуля дала ей Надино письмо.

Мирра поднесла листок к самым глазам. Сначала она читала молча, серьезно, слегка нахмурив брови, и вдруг повалилась на диван, захлебываясь от смеха.

— Знаешь что? — сказала она, вытирая слезы. — По-моему, умнее твоей Нади никого и на свете нет! Конечно, ей прямой смысл остаться на второй год в девятом, если не может перейти в десятый. Ну, что ты ей ответишь? Ведь она ждет ответа, как соловей лета.

— Так и отвечу: «Не томи свою душеньку — опущайся на дно! Если не можешь перейти, так оставайся».

— А про стихи что напишешь?

— Посоветую читать классиков и знать, у кого воруешь стихи. А то стащила строку у Пушкина, а говорит — у Лермонтова!..

Гуля увидела Надю только осенью, когда уже начались занятия. Они встретились в школьном коридоре на большой перемене. Надя благоразумно осталась на второй год, и учились они теперь в разных классах.

— Королёва, — сухо сказала она Гуле, — мне надо с тобой поговорить… Наедине!

— Ну, давай пройдем к окошку, — предложила Гуля. — Вот и будет наедине.

Они сели на подоконник. Надя молчала.

— Ну? — спросила Гуля.

— Неужели ты сама не понимаешь?.. — сказала Надя.

— Пока что нет.

— В таком случае, нам больше не о чем говорить! — произнесла Надя раздельно и отвернулась в сторону.

— Да перестань ты, Надька, комедию разыгрывать! Хочешь что-нибудь сказать, так и говори.

Надя резко повернулась к Гуле:

— Без комедий? Ладно! Ты не умеешь быть настоящим другом. Я никогда, никогда не думала, что наша дружба может так окончиться. Скажите пожалуйста! Она — в десятом, а я — в девятом… Какие же у нас могут быть общие интересы?.. Ты целые перемены ходишь то с Холодовой, то с Аганян, то с Шуркой Жуковым, а на меня — нуль внимания… Как будто я умерла! Да и покойникам друзья на могилу цветы приносят…

У Нади на глаза навернулись слезы.

— Я всегда считала, что дружба — это дружба! Ты на Северном полюсе, а я на Южном, и все-таки мы дружим. А что нас с тобой разделяет? Одна стенка!

— Нет, — сказала Гуля серьезно и тихо. — Не одна стенка.

— Две, что ли?

— Больше. Понимаешь, Надежда, вот мы с тобой сидим на подоконнике целых десять минут, и говорить нам не о чем. Ни до чего не договорились… Холодова, Аганян, Северный полюс, Южный — что за пустяки! Просто мы с тобой уже не маленькие, чтобы вместе в песочек играть. А почти взрослым людям из пустого в порожнее переливать незачем. Нет, я умею дружить, это ты неправду сказала!..

— С этой твоей Мирркой черномазой, что ли?

— Да, с Миррой. Я ее и люблю, и считаюсь с ней.

— Только потому, что она тебя обожает. «Гулька, ты талант!», «Гулька, ты гений!» А тебе того и надо. Не любишь правду слушать. А я уж такая: что думаю, то и говорю в глаза!.. Может быть, это грубо, что я тебе сейчас сказала…

— Не грубо, а глупо, если уж на то пошло! — сказала Гуля, слезая с подоконника. — Больше я с тобой объясняться не желаю.

— Передай привет и поцелуй своей Гарбель-Фарбель! — крикнула Надя ей вслед.

Гуля посмотрела на нее через плечо и только улыбнулась.

— Вот ты так гений, Надежда, — сказала она. — Настоящий гений!

Через два дня Гуля получила по городской почте письмо.

«Гуля! — писала Надя. — За эти две ночи я очень много передумала. Нам необходимо еще раз поговорить наедине. Завтра на большой перемене я выйду на лестницу и буду ждать. Ты не знаешь, как я переживаю.

Верная тебе и любящая тебя Надежда».

Внизу была приписка: «Только, пожалуйста, не показывай это письмо Мирре Г. Она тебя не пустит… И вообще не доверяй ей! Если бы ты все про нее знала…»

Письмо было глупое и неприятное, но Гуля все-таки решила выйти на лестницу. Как-то неловко было отказываться от разговора с бывшей подругой.

Чуть прозвенел звонок, она вышла на площадку лестницы и огляделась. Никого не было. Гуля спустилась ниже и увидела Надю, окруженную несколькими девочками из ее класса.

Надя сидела на ступеньке без туфель, в одних чулках и показывала девочкам свои новые туфли, лакированные, с какими-то особенными кисточками.

— Видите, видите! — с азартом говорила Надя. — Этот лак нипочем не треснет, хоть по воде ходи. И каблук стаканчиком!

Девочки рассматривали туфли, а Надя продолжала:

— Правда, прелесть? Это мне папа из командировки привез. Ну, давайте туфли. Меня наверху ждут.

Но никто не ждал ее наверху. Гуля давно уже вернулась в коридор, чтобы не мешать Наде показывать свои новые туфли и переживать свои старые огорчения.

Жить хорошо!

Это был последний школьный год.

Уже кончался октябрь, но солнце еще грело по-летнему. Казалось, лето нарочно замедлило свой ход, чтобы люди успели вдосталь наглядеться на синее тихое небо, на бронзово-коричневые, будто вырезанные из тисненой кожи листья дубов.

В трамваях люди везли из окрестностей города целые букеты осенних пестрых веток. Тротуары были усыпаны, точно золотыми монетами, опавшей листвой. В книгах и тетрадках школьниц лежали между страницами багряно-красные лапы кленовых листьев.

Комсомольцы готовились в это время к своему торжественному вечеру в Оперном театре.

В городском комитете комсомола сказали Гуле:

— Ты у нас артистка. Будешь читать стихи. Выбери сама, что тебе нравится.

— Да ведь я не драматическая, — смутилась Гуля. — Я только в кино снималась, и то давно уже. А читать стихи, да еще на большой сцене в Оперном, я ни за что не решусь.

— Ладно, ладно, наберись храбрости!

И Гуле снова пришлось набраться храбрости.

Она долго перелистывала страницы любимых поэтов и все не могла выбрать стихи. То ей хотелось читать «Кинжал» Лермонтова, то отрывок из «Русских женщин» Некрасова, то «На поле Куликовом» Блока. В конце концов она выбрала ни то, ни другое, ни третье, а поэму Маяковского «Хорошо».

Я

земной шар

чуть не весь

обошел, —

и жизнь

хороша,

и жить

хорошо! —

повторяла она полным голосом, расхаживая по комнате, и внезапно останавливалась с гордо поднятой головой.

А в нашей буче,

боевой, кипучей,

и того лучше!

Гуля поднимала руку, а из кухни выглядывало испуганное лицо Фроси.

— Ничего, ничего, Фросенька, — говорила Гуля, — это я стихи учу.

Фрося удовлетворенно кивала головой и скрывалась за дверью.

Вечером Гуля бежала к Мирре узнать, как идут дела у нее, — Мирра тоже должна была выступать на концерте в Оперном театре.

— Ничего не получается! — с отчаянием говорила Мирра. — Руки не идут, просто не идут. Провалюсь я на этом концерте. И концерт провалю.

— Нет, за тебя я не боюсь, — говорила Гуля. — А вот знаешь, кто провалится? Я!

— Нет, с тобой этого не бывает.

— Да ты сама подумай, Мирра! В последний раз я читала стихи со сцены, когда мне было двенадцать лет, — на пионерском слете. Тоже Маяковского — «Кем быть?». А с тех пор мне не случалось…

— Все равно не провалишься, — говорила Мирра. — Я тебя знаю!

Такой разговор повторялся чуть ли не каждый день до самого концерта. А когда Гуля с Миррой пришли в Оперный театр за полчаса до начала торжественного заседания и глянули из-за кулис в огромный пустой зал, на душе у них стало еще тревожнее.

— Ух! Как в холодную воду лезть! — прошептала Мирра.

— А мне жарко, — сказала Гуля.

— Ну так согрей мне руки. Они у меня совсем окоченели. И как это я играть буду!

Гуля принялась растирать холодные пальцы Мирры.

А между тем огромный зал постепенно наполнился людьми. Вразнобой заговорили скрипки, флейты и контрабас в оркестре. Распорядители оправили красную скатерть на столе. А потом вдруг все стихло. Занавес задрожал, раздвинулся, и началась торжественная часть вечера.

Гуля и Мирра стояли за кулисами. Слова со сцены доносились сюда как-то по-иному: хоть и ближе, а глуше. Аплодисменты поднимались снизу, как морской шум.

Уверенные, твердые голоса ораторов успокоили Гулю. Она крепко сжала Миррину руку и шепнула ей:

— Все будет хорошо. Увидишь!

Она уже волновалась теперь больше за Мирру, такую маленькую в этом огромном зале, чем за себя.

В перерыве Гуля мимоходом на минуту подбежала к зеркалу. Из глубины стекла на нее смотрела почти взрослая белокурая девушка в черном шелковом платье с белым кружевным воротничком. Лицо чуть широковатое, с круглым и твердым подбородком, с губами спокойными и нежными, с повелительными, пристально глядящими глазами.

«Нет, я и в самом деле не провалюсь!» — подумала она.

А на сцену уже выкатили рояль, подняли блестящую крышку, и в ней, будто в черном зеркале, заиграли огоньки люстры.

Мирра побледнела и посмотрела на Гулю, как утопающая.

— Мендельсон! — торжественно воскликнул на эстраде комсомолец Миша, словно вызывая сюда самого Мендельсона. — «Рондо каприччиозо»!

Вместо Мендельсона на эстраду робко вышла худенькая девочка с черными косами, уложенными вокруг головы, в синем бархатном платье.

— Ученица Киевской консерватории Мирра Гарбель! — представил ее публике Миша и ушел за кулисы с таким видом, как будто самое важное дело уже сделано.

Мирра сидела перед роялем и смотрела на клавиши.

«Почему она не начинает? — подумала Гуля со страхом. — Неужели все забыла от волнения?»

Но в эту самую минуту Мирра качнулась на своем стуле, решительно подняла руки и опустила их на клавиши.

В зале раздались первые робкие и тихие звуки.

«Кажется, вначале и нужно так тихо», — подумала Гуля, успокаиваясь, и сердито посмотрела на какого-то толстого человека в первых рядах, который так некстати закашлялся.

Мирра играла все увереннее. В каждом звуке чувствовалось, что она овладела собой, инструментом, слушателями.

Рядом с Гулей за кулисами стояли двое: мужчина с актерской внешностью и красивая немолодая женщина.

— Поздравляю вас, — сказал мужчина шепотом, — она настоящая, почти законченная артистка.

Гуля догадалась, что пышноволосая седеющая женщина — Миррин профессор.

«Ну-ка, ну-ка, что они еще скажут?»

Гуля придвинулась к ним поближе.

— Чудесное дарование, — шепотом говорила своему соседу женщина-профессор, — свежее, тонкое. И так умеет работать!..

Гуля с особенным умилением смотрела теперь на свою подругу, которая так мало рассказывала ей о своих удачах и так высоко ценила каждую удачу Гули.

«Милая моя девочка! — думала она. — Как хорошо, как просто держится она на эстраде!

Можно подумать, что она уже сто раз выступала здесь, в Оперном театре… А как волновалась! Настоящий талант всегда скромен».

Гуля не успела сказать все это Мирре. Чуть только отшумели аплодисменты и счастливо возбужденная Мирра показалась за кулисами, с эстрады прозвенел веселый голос Миши:

— Владимир Маяковский, «Хорошо», прочтет Гуля Королёва.

— А если плохо прочтет? — шепнула ему на бегу Гуля и, не чуя под собой ног, выбежала на эстраду.

— Ишь ты! Еще острит! — сказал ей вслед Миша.

А на высокой, просторной сцене уже звучали те самые слова, которые каждый день слышала за последнюю неделю Фрося:

Я

земной шар

чуть не весь

обошел, —

и жизнь

хороша,

и жить

хорошо!

Слушатели как-то сразу поверили и Маяковскому, и Гуле. Такими убедительными казались в устах этой сильной, стройной девушки простые, звонкие слова:

и жизнь

хороша,

и жить

хорошо!

Гуля чувствовала, что все понимают ее, согласны с ней, невольно повторяют про себя те строчки стихов, которые она бросает со сцены. И голос ее от этого становился все шире, сильней, богаче:

Лет до ста

расти

нам

без старости.

Год от года

расти

нашей бодрости.

Славьте,

молот

и стих,

землю молодости!

Гуля кончила.

— Вот это аплодисменты! — сказала ей Мирра, встречая ее за кулисами. — Ты только послушай, как тебе хлопают.

— Это не мне, это Маяковскому, — сказала Гуля. — А вот когда хлопали тебе, так уж это было тебе!

— А может быть, Мендельсону?

— Ну, и Мендельсону отчасти! — засмеялась Гуля.

И обе они с легкой душой побежали в зал смотреть, как другие участники концерта будут переживать тревоги, которые только что пережили они сами.

Кем быть?

Снова лето, щедрое, гостеприимное, ласковое. Гуля уже сдала последние экзамены, и выпускники в складчину отпраздновали окончание школы.

Теперь для всех вчерашних школьников всерьез, вплотную встал вопрос: кем быть?

Гуля привыкла во всем советоваться с Миррой. И, не дожидаясь возвращения ее с дачи, Гуля сама поехала к ней, чтобы подумать вместе и потолковать.

В сосновом лесу пахло нагретой за день смолистой хвоей. Гуля приехала с шестичасовым поездом. Уже низкое солнце широкими полосами ложилось на устланную иглами землю и красноватые стволы сосен.

Мирра увидела Гулю из окна кухни, где шли приготовления к ужину. С радостным криком: «Гулька приехала!» — она высунулась из окна, размахивая кухонным ножом.

— Ты, кажется, хочешь меня зарезать? — сказала Гуля, смеясь.

Она вбежала в кухню и сразу приняла участие в стряпне.

— Дай мне передник, Миррка, — сказала она.

И, засучив рукава, надев передник, Гуля взялась за работу — начистила целую миску картошки, а потом принялась крошить на доске свеклу и морковку.

Миррина мать ласково поглядывала на Гулю, любуясь веселой домовитостью, с которой та хозяйничала у них на кухне.

— Твоя Гуля — прелесть, — сказала она дочери, когда Гуля, схватив ведро, побежала за водой.

— А что я тебе говорила? — с гордостью ответила Мирра.

— Куда же мы положим нашу гостью? — спросила мать Мирры, когда Гуля вернулась.

— Обо мне не беспокойтесь, — сказала она. — Я уже выбрала себе место: у вас тут есть замечательный чердачок.

— Но там же не на чем спать.

— Мы с Миррой сена притащим. Встанем чуть свет — и купаться. Да, Миррочка? Что человеку еще нужно?

Мирра согласилась с Гулей, что больше человеку ничего не нужно.

Ночью на чердаке, на охапках свежего сена, от которого пахло полынью и мятой, девушки вели большой и серьезный разговор.

— Знаешь, что мне пришло в голову? — говорила Гуля. — Я хочу поступить в Гидромелиоративный институт. Кончу его — и куда-нибудь в пустыню: прокладывать каналы, бороться с песками…

— В пустыню?! Вот еще нашлась пустынница! Да ведь ты без людей жить не можешь. Нет, это тебе совсем не подходит.

— Подходит! — упрямо сказала Гуля. — О пустынях неправильно думают, Мирра. Мне рассказывал хлопец один, который недавно вернулся из экспедиции, что там идет удивительная работа. Он очень уговаривает меня идти в этот институт.

— Ну и пусть уговаривает! Не слушай его. Пустыня — это такая мертвечина. И потом, ты так любишь воду, плаванье, греблю, а в пустыне только и воды, что в какой-нибудь походной бутылке или манерке!

— В том-то и дело, что пустыне надо дать воду, — перебила ее Гуля. — И тогда она вся зазеленеет, превратится в сад. И это может сделаться на твоих глазах, под твоими руками. Нет, я хочу в пустыню!

— А театр, кино? Я всегда думала, что ты поступишь в театральную школу. А тут вдруг — нате, какой-то гидро… мидро… даже выговорить невозможно.

— Я и сама сначала хотела идти в театральную школу. Но знаешь, если бы я была настоящая, прирожденная артистка, я бы и думать не могла ни о чем другом, кроме сцены. А у меня тысяча желаний. И больше всего мне хочется участвовать в каком-то трудном, серьезном деле, хочется бороться, встречаться с разными людьми, ездить и ходить по нашей стране.

— Ты, Гуля, ужасно любишь жизнь. Вот в чем дело!

— Да, правда, люблю. Мне бы, кажется, три жизни дали — и все бы мало было: четвертую подавай. А уж если всего одна в запасе, так неизвестно, с чего и начинать… И того хочу, и другого — и всего по полной тарелке!

— Жадина, — сказала Мирра.

— Ага!

Гуля негромко засмеялась в темноте.

— Верно, Миррочка, верно, голубушка, я жадная. Но ты не думай, я и щедрая. Мне много нужно — и ничего не жалко. Мне кажется, ради какого-нибудь большого дела я бы и жизнь отдала. И даже не призадумалась бы. Ты мне веришь? Я не хвастаюсь.

— Верю, — вполголоса сказала Мирра. — Я это в тебе и люблю. Только мне всегда за тебя как-то страшно.

— Ну, что там!

Гуля нашла в темноте руку Мирры с тонкими, хрупкими и в то же время сильными пальцами и погладила ее.

— Не бойся, Миррушка. Все будет чудно. У нас впереди замечательная жизнь. Недаром мы родились в такое время и в такой стране.

В маленькое чердачное окошко заглянула луна и точно снегом покрыла рыхлые и пушистые охапки сена.

Девушки невольно подняли головы.

— Как хорошо! — сказали они разом.

Обе засмеялись этому совпадению мыслей и слов.

— Пойдем побродим, — сказала Гуля.

— А я только что хотела тебе это предложить!

Они ощупью разыскали в сене свои туфли и, надев их на босу ногу, осторожно спустились с чердака в сад.

Темное небо было битком набито звездами, а луна как будто сидела на верхушке черного тополя.

Мирра долго смотрела вверх, приставив к глазам очки и закинув назад голову.

— Видишь, — сказала она, — это Кассиопея, такое созвездие… Если бы не музыка, я бы непременно стала астрономом. Но мне выбирать не приходится, у меня одна дорога.

— Это тоже счастье! — сказала Гуля.

Мирра кивнула головой.

Невольно притихшие, вслушиваясь в звон каких-то ночных насекомых, они пошли по дорожке, перерезанной лунными полосами и черными тенями деревьев.

— Мирра! — вдруг негромко сказала Гуля. — Ты слышишь меня?

Мирра вздрогнула и повернула к ней побледневшее от луны лицо.

— Что, Гуленька?

— Не знаю, как и сказать тебе… — начала Гуля, нахмурившись. — Это очень, очень серьезно.

Она перевела дыхание и сломала ветку, которую держала в руках.

— Понимаешь, мне кажется, я люблю одного человека… Да нет, не кажется! Я так люблю его, что мне и страшно, и весело, и даже больно как-то… Я знаю, это уж не пройдет. Это навсегда.

Мирра нежным движением своих легких пальцев погладила ее руку.

— Кто же он, Гуленька? — спросила она шепотом.

Гуля помолчала минутку.

— Пока не скажу. Ты не сердись на меня. Мне почему-то трудно назвать его сейчас по имени. Понимаешь? Ведь до сих пор об этом знали только я да он. И мне еще немножко жалко совсем расставаться со своей тайной… Лучше когда-нибудь я приведу его к тебе. Ты, наверно, сразу узнаешь, что это он. Только, пожалуйста, сделай вид, что не узнала. И сейчас не спрашивай меня ни о чем. Хорошо?

— Как хочешь, — сказала Мирра. — Я так рада за тебя, так рада…

Они долго еще ходили по лунным дорожкам, по сверкающей от росы траве, счастливые и благодарные друг другу.

Мирра чувствовала себя гордой оттого, что именно ей первой доверена такая милая, такая драгоценная тайна.

А Гуля думала, поглядывая сбоку на Мирру, что на всем свете нет человека с более умным и чутким сердцем.

На рассвете

День за днем, месяц за месяцем — пробежал еще один год. Настал июнь сорок первого года.

По ночам шли теплые проливные дожди. Днем ярко синело небо. Пахло свежей листвой каштанов и розами. Розы продавались на каждом углу — красные, белые. Цветочные корзины стояли прямо на тротуарах. По всему Киеву были расклеены огромные афиши:

В воскресенье 22 июня

СОСТОИТСЯ ОТКРЫТИЕ СТАДИОНА

Гуля перешла на второй курс Гидромелиоративного института. Она была уже замужем за тем самым хлопцем, который так замечательно рассказывал ей о пустынях. Это его — Сергея, Сереженьку, Серьгу — не хотела она назвать в ту памятную лунную ночь, когда они вдвоем с Миррой бродили по дорожкам сада.

Сергей был такой же заядлый спортсмен, как и она сама. Открытие нового стадиона было для них обоих событием и настоящим праздником.

Но, как назло, с вечера небо покрылось тучами. Выглянув в окно, Гуля сказала Сергею:

— Хоть бы за ночь прояснилась погода! А то весь праздник пропал!

Ночь была тихая, темная, влажная. Акация за окном стояла, не шелестя ни одной веткой. В комнате было душно. Проснувшись среди ночи, Гуля подумала: «Наверно, собирается гроза. Скорей бы уж! Дышать нечем».

И в самом деле, сквозь сон до нее донеслись какие-то гулкие, отдаленные удары, похожие на раскаты грома.

Рано утром Гулю разбудили мама и Сергей. Оба они были уже совсем одеты.

— Который час? — спросила Гуля. — Разве нам пора?

— Пора, Гулюшка, — сказала мама. — Пора. Одевайся скорее.

Гуля посмотрела на них обоих внимательно и по их озабоченным, необычно суровым лицам поняла: что-то случилось.

— Что случилось? — спросила она.

Торопливо, скупыми и беглыми словами ей рассказали все. Едва только стало рассветать, немецкие бомбардировщики сбросили на киевские пригороды свой страшный груз. Горит аэродром на Соломинке, горит пост Волынский.

— Значит, это была не гроза, — сказала Гуля. — Значит, это война!

И только тут, произнеся это слово, Гуля со всей ясностью поняла, что с прежней счастливой и мирной жизнью надолго покончено, что в страну ворвался жестокий враг и он уже здесь — над самым городом.

— Ну, я пошел, — сказал Сергей и взял свою кепку, будто собираясь в институт на лекцию.

— В военкомат? — спросила Гуля.

Сергей кивнул головой и, поцеловав ее, вышел.

— Надо, наверно, собрать ему вещи, — сказала растерянно мама. — А что берут с собой в армию?

— Самое простое, — ответила Гуля. — Смену белья, полотенце… Кажется, ложку.

— Ой, лишенько! — запричитала Фрося, услышав об этих сборах, но Гуля на нее посмотрела строго и укоризненно.

— Что ты, Фрося! — сказала она. — Разве у нас есть время плакать?

И Фрося послушно утерла слезы.

В полдень все три женщины прильнули к черному диску репродуктора, и Гуля услышала правительственное сообщение, в каждом слове которого звучали гнев и решимость.

Гуля слушала, боясь пропустить хоть одно слово, а когда голос в репродукторе произнес торжественные и простые слова: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами», ей показалось, что только этих слов она и ждала.

Теперь уж ничто не страшно. Трудиться сверх сил, воевать, терпеть все невзгоды, которые пошлет война.

Дело наше правое. Мы победим.

Гуля посмотрела на мать и на Фросю. Их лица были торжественны и спокойны.

Ежик

Поздней ночью, пробираясь во мраке по пустынным улицам, Гуля с матерью уходила из родного города. Киев, оглушенный, насторожившийся, словно к чему-то прислушивался. Только что отзвучал отбой воздушной тревоги. Нужно было торопиться, чтобы до новой тревоги успеть на поезд. Через час далеко на восток уходил эшелон Украинской Академии наук. С этим эшелоном уезжала и Гуля.

В руке она несла небольшой чемодан. Там лежали крошечные кофточки, распашонки, маленькие простынки для ее будущего ребенка. Как бережно готовила Гуля вместе с матерью и Фросей все это детское приданое! Пользуясь каждой свободной минутой между занятиями, она кроила, вязала, вышивала. Как уверена была она, что у ее ребенка будет все, что так нужно в первые годы жизни, — светлая комната, удобная кроватка, ванночка, коляска. Но вышло совсем по-другому. Все его вещи уместились в одном легоньком чемодане.

Что будет с этим маленьким, еще не рожденным человеком? Гуля шла во мраке, не узнавая знакомых с детства улиц. Ей казалось, что притихшие дома с каким-то мрачным укором провожают ее.

Но разве уехала бы она отсюда далеко в тыл, если бы не ребенок? Она взяла бы в руки винтовку — стрелять она умеет — и вместе с Сергеем пошла бы на фронт.

А сейчас ее все равно не возьмут. И она во что бы то ни стало должна сохранить своего сына (она была почему-то уверена, что у нее непременно родится сын). Сохранить вопреки той смерти, которая надвигается, точно грозовая туча, на все живое.

Гулин ребенок впервые открыл глаза в далеком от фронта городе — в столице Башкирии, Уфе. Там он и провел свою первую зиму.

Холодный степной ветер завывает в трубе. За окнами — окраинная улица, срывающаяся в овраг.

В одной из комнат трехэтажного белого дома сидит на кровате Гуля. Рядом на подушке лежит ее маленький сын. Она теребит его светлый хохолок, за который он, ее маленький Саша, получил прозвище Ежик. Ежик потягивается, высунув из-под одеяла пухлые ручки, и показывает матери два маленьких розовых кулачка. Гуля уже хорошо знает все его милые повадки: и это потягивание после сна, и гортанные звуки, похожие на воркование, и быстрые движения ножек, попеременно то одной, то другой.

— Мама, смотри! — смеялась Гуля. — Ежик как будто на велосипеде катается!

Ребенок казался Гуле таким родным и давнишним, словно он был у нее всю жизнь.

Любуясь этим беленьким, веселым мальчиком, она наклонялась к нему низко-низко и невольно своими волосами щекотала его, а он смеялся таким грудным заливчатым смехом, показывая два зуба на нижней десне, и от радости колотил ее по голове ножонками, обутыми в первые свои вязаные башмачки.

Ежик был теперь для Гули самой большой радостью. Без него — когда он спал или гулял с бабушкой — ей было непереносимо тяжело…

В Уфе еще мало чувствовалась война. По вечерам в домах, как в мирное время, светились окна, горели на улицах фонари, и было странно, что все спокойно к этому относятся, что никто не требует, чтобы завесили окна и выключили свет на улицах. В сущности, уфимцы даже не знали, что такое затемнение. Война была отсюда так далеко! Однако все чаще и чаще проходили по улицам с песней ряды солдат. Это была новая военная песня, с припевом, полным суровой и грозной решимости:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна!

Идет война народная,

Священная война.

А радио и газеты приносили каждый день такие вести, от которых становилось темно в глазах. Когда из репродукторов раздавались тонкие, падающие, как звонкие капельки воды, звуки позывных, у Гули замирало сердце. Она чувствовала, что сейчас скажут: «После долгих кровопролитных боев наши войска оставили…»

— Мама, — сказала Гуля в один из таких тревожных и печальных дней, — подумай только: двадцатичетырехлетняя летчица-фашистка расстреляла на берегу моря в Анапе маленьких ребят! Тут даже имя ее напечатано: Хелене Рейч…

Гуля отбросила в сторону газету и прикрыла глаза рукой. Нет, об этом и читать трудно, а уж представить себе — просто невозможно!

И все-таки против ее воли перед ней сама собой вставала ясная до предела, до самых отчетливых подробностей, картина того, что произошло.

Белый, мягкий, золотистый песок морского пляжа. Теплые волны легко набегают на прибрежный песок и тихонько откатываются назад. Маленькие загорелые голыши деловито нагнувшись, лепят что-то из влажного песка. По всему пляжу видны их белые панамки. Самые храбрые из ребят подбегают к морю и с визгом бегут обратно, когда за ними с шумом гонится седая от пены волна.

Детей приводят сюда каждое утро из всех детских санаториев, какие только есть в Анапе.

И вдруг в ярко-синем небе показывается самолет. Он спускается все ниже, ниже и неожиданно на бреющем полете открывает огонь. Огонь по этим беззащитным голеньким крошкам!

Песок залит детской кровью. А самолет, сделав свое дело, спокойно взмывает, как ястреб, и скрывается за облаками.

Гуля старалась не думать больше о том, что произошло на солнечном морском берегу, и не могла не думать. Какова она — эта Хелене Рейч? Наверное, белокурая, с голубыми глазами, может быть, даже красивая…

Но как же стало известно ее имя? Значит, самолет удалось сбить? Хорошо бы, если бы это было так. Но ведь сколько еще таких же, как она, носится над советской землей, готовя смерть нашим детям!

А осенью, в один из темных, дождливых дней, радио из Москвы донесло страшные слова: «После многодневных ожесточенных боев наши войска оставили Киев».

Гуля пролежала в постели целый день.

С тех пор стоило ей только закрыть глаза, как она видела перед собой Киев, свое детство, свою юность.

Это все еще было так близко, что Гуле минутами казалось: если сильно захотеть, может вернуться, как случалось в детстве, когда снился плохой сон. Бывало, подумаешь во сне: пусть все будет опять хорошо! Повернешься на другой бок, и вместе с тем повернется по-другому и сон.

Гуля старалась не думать о Киеве. И не могла не думать о нем. Сердце холодело у нее, когда хоть на минуту она представляла себе, что у них в квартире, в ее комнате, хозяйничают фашисты, что весной снова зацветет перед окном акация и будет цвести при фашистах, что все так же величаво и широко разольется Днепр и все так же будут отражаться в Днепре тополя у водной станции. У той самой водной станции, которую они с Сергеем так любили и называли «наш речной дом».

И Гуле вспомнился солнечный и ветреный день на Днепре. Они вдвоем плыли на лодке, тренируясь перед летними соревнованиями. Вдали шел, вздымая тяжелые волны, большой белый теплоход.

Кивком головы Гуля показала в ту сторону, откуда бежала к ним волнистая рябь. Сергей понял ее без слов. Улыбаясь, он налег на весла, и лодка быстро побежала к высокому, как дом, борту теплохода. Крутая, упругая волна подняла их на своем хребте, и целый дождь мелких брызг обрушился на их головы и плечи.

Так, покачав их, словно на качелях, огромный теплоход ушел своей дорогой, а они с Сергеем опять повернули к водной станции, мокрые с головы до ног и счастливые, как дети.

В тот же вечер они вдвоем долго бродили по тихим окраинным улицам, залитым неподвижно-голубым светом луны, и Сергей читал Гуле стихи о любви.

— А теперь почитай о чем-нибудь другом, — попросила Гуля.

— О другом не могу, — сказал Сергей.

И она была рада, что он не может читать ни о чем другом.

Как недавно все это было! Как давно это было!

Гуля никак не могла примириться с мыслью о том, что эти благоухающие улицы, эта синяя гладь Днепра, милый город ее юности, ее счастливой любви, — все это отнято у нее, запретно для нее, недоступно.

Кровь стыла у нее при мысли, что все это теперь доступно врагам, что они могут теперь смотреть на Киев с высокой горы и видеть, как широко и вольно раскинулся он над рекой. Для них ли строились эти дворцы и парки, для них ли готовился милый новый стадион?

Но, может быть, от Киева остались только развалины? Цела ли школа?

И Гуле представилась холмистая улица, вся обсаженная вековыми каштанами. Как любила Гуля эту улицу — улицу Ленина! Особенно хорошо здесь бывало весной, когда каштаны цвели. И еще в первые весенние дни, после дождя, когда сверху вниз бурно неслись ручьи. Ребятишки пускали в этих ручьях кораблики, и плыли эти кораблики далеко вниз — до самого Крещатика! А наверху, за аркой, каменные ступени вели к четырехэтажному белому зданию. Это и была школа, где училась Гуля…

Где-то сейчас бедный старый дядя Опанас?

Может быть, замучили его фашистские палачи? Он старик гордый, кланяться им не станет. А что стало с Фросенькой? Она не поехала с Гулей, не хотела уезжать далеко от стариков родителей, оставшихся в деревне. Кто знает, что с ней сделали немцы. Верно, угнали в Германию, в немецкое рабство, как множество других украинских женщин. А Мирра? Мысль о ней терзала Гулю день и ночь. Ведь Мирра еврейка, а гитлеровцы убивают всех евреев, даже таких маленьких детей, как Ежик. Что, если Мирра не успела уехать из Киева? Где сейчас испанские ребята? — думала Гуля. — У них ведь свои счеты с фашистами. А где смелый, веселый Барасби? Где самый лучший друг детства Эрик? Конечно, все они на фронте, все воюют… Ах, милые мальчики, милые товарищи! Какая широкая жизнь открывалась перед вами, будто море, увиденное в Артеке с горы, без берегов, без края, поблескивающее на солнце!

И вот все оборвалось. Раненая, изрытая фугасами, истощенная тяжелой поступью танков, родная Украина вставала у Гули перед глазами, и с каждым днем все острее становилась тревога за Москву, за все самое дорогое на свете.

Гуле трудно было представить себе Москву темной, суровой, ощетинившейся. Ей казалось, что она все такая же, какой была до войны, — светлая, шумная, праздничная, бурлящая жизнью, что все так же сияют по ночам рубиновые звезды Кремля.

С тоской и трепетом прислушивалась Гуля к сводкам по радио. Все ближе и ближе подходит враг к Москве… Тяжкая ненависть, непримиримая обида растет у Гули в сердце… А какой-то внутренний голос говорит: «Не поддаваться унынию, не терять мужества! Мстить!»

«Смогу ли? — думает Гуля. — Хватит ли силы, упорства? И как уйти? Ведь вот она тут, вся моя жизнь!»

Гуля склонилась над Ежиком, а он жадно схватил ее за прядку волос и так потянул к себе, что Гуля от боли даже вскрикнула.

«Сильный какой! — подумала она. — Держит, словно удержать хочет. Нет, не уйти от Ежика… надо жить для него. А может, лучше, правильнее умереть за него? Ведь если грудью не прикрыть таких, как он, у наших детей и жизни не будет. Ведь расстреляла же фашистская летчица маленьких детей на морском берегу в Анапе. И Ежика так же спокойно убила бы, если бы он в это время был там. А Ежик только начинает жить… Значит, надо прикрыть грудью… сердцем!»

В госпитале

В меховом жакете, поседевшая от сорокаградусного мороза, Гуля бежала по улице.

Дома, деревья, камни — все вокруг, как в сказочном ледяном царстве, было покрыто сверкающим на солнце инеем. У Гули обледенели даже ресницы. Пряча руки в меховые рукава, она бежала все быстрее и быстрее. Ровно через три часа ей нужно было вернуться домой — кормить Ежика.

Впервые за эти долгие месяцы на душе у нее было легко и радостно. Сегодня утром радио донесло счастливую весть. Наши части одержали победу под Москвой. Немцы откатываются, оставляя исковерканные и сожженные танки, тысячи убитых и раненых.

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось! —

твердила Гуля на ходу пушкинские строки. Она чувствовала сегодня небывалый прилив сил.

Легко, одним духом, взбежала она по ступенькам лестницы военного госпиталя. Она работала здесь уже второй месяц.

Как хорошо, что комсомол послал ее сюда! Когда Гуля в первый раз пришла в этот госпиталь, она сказала военкому, что готова выполнять любую работу, хоть полы мыть. Ей хотелось работы потяжелее, чтобы пережить хоть крошечную долю того, что пережили все эти люди, лежащие теперь на койках. Но ей поручили пока что только читать раненым газеты и журналы да писать за них письма.

«Ну конечно, — думала, улыбаясь, Гуля, — больше я ни на что не способна, как только читать газеты и письма писать…»

Вчера вечером она читала вслух в палате статью Алексея Толстого «Родина».

«Ничего, мы сдюжим». Эти слова особенно понравились Гуле.

— «Наша родина, — читала громко Гуля, — ширилась и крепла, и ничто не могло пошатнуть ее. Так же без следа поглотит она и эти немецкие орды. Так было, так будет».

«Ничего, мы сдюжим».

Опустив газету на колени, Гуля оглянулась по сторонам. Со всех сторон на нее смотрели улыбающиеся, чуть прищуренные, с хитринкой глаза.

— Сдюжим! — сказал кто-то.

— Ясное дело, сдюжим! — откликнулись из другого угла.

Это говорили люди, столько выстрадавшие и на фронте, и в этих белых стенах госпиталя.

Гуля молча смотрела на них и думала:

«Уж если они это говорят, значит, и в самом деле сдюжим!»

Это было вчера вечером — еще до известия о победе под Москвой.

Знают ли они уже, эти вчерашние ее слушатели, радостную весть?

В палате есть тяжелобольные — там не всегда включают радио.

В госпитале было тепло и уютно. Раненые бойцы, опираясь на костыли, встретили Гулю на площадке лестницы. Они уже давно ждали ее прихода. И когда Гуля, вся в белом, свежая с мороза, вошла в палату, окруженная «ходячими» ранеными, люди, лежавшие на койках, приподнялись, чтобы лучше увидеть ее, лучше услышать ее бодрый веселый голос.

Не успев сесть, Гуля прочитала от слова до слова последнюю сводку, наскоро записанную карандашом.

Несколько мгновений в палате было совсем тихо. Потом все зашумели, заговорили. Гулю заставили прочитать сводку еще и еще раз.

И тут начался разговор — мужской, военный — о стратегическом положении и о том, чего можно ждать в ближайшие дни. Гуля послушала немного, а потом подошла к окну, где на крайней койке лежал самый молодой во всей палате офицер — младший лейтенант Саша Климов. Это был юноша лет двадцати, сероглазый, с большим выпуклым лбом. Увидев Гулю, он просиял, улыбнулся, и Гуля поняла, что он давно уже ждал минуты, когда она подойдет к его койке.

— Ну что, Саша? — спросила Гуля. — Дело идет на поправку?

Она старалась не смотреть на одеяло, под которым вырисовывались обрубки Сашиных ног. У него были ампутированы и ноги, и пальцы рук.

— Да, кажется, выкарабкаюсь, — ответил Саша. — А тут еще такие новости… Без ног запляшешь.

— Да, Саша, полный разгром! — радостно сказала Гуля. — Всыпали, всыпали немцам!

— Началось! — негромко проговорил Саша. — Теперь уж, я думаю, так и пойдет! Главное тут — повернуть… Эх, дожить бы мне до конца, до самой победы!

— Доживем, — сказала Гуля. — Конечно, доживем!

Саша вздохнул:

— Я еще могу кое-что сделать в жизни. Ну, нет ног — зато есть голова. Вот я лежу тут, а в памяти все мелькают математические формулы. И странное дело — хорошо помню, будто страница перед глазами открыта.

И Саша рассказал Гуле, что у него сохранилась записная книжечка-дневничок, куда он, находясь в партизанском отряде, записывал решения задач и разные мысли — о жизни, о доблести, о настоящей дружбе.

— Она мне здорово помогала, эта книжечка, — сказал Саша. — И это прямо чудо, что книжечка сохранилась. Ведь подумать только, в каких переплетах она со мной побывала! Со мной вот что сделали, а она цела осталась.

Саша помолчал.

— Вот она, книжечка, у меня под подушкой, — прибавил он. — Достань-ка, почитай.

— Можно? — обрадовалась Гуля.

Она осторожно приподняла уголок подушки и вытащила записную книжечку в черном клеенчатом переплете. Вся книжечка была густо исписана мельчайшими, словно бисер, строчками и цифрами.

— Какой удивительный почерк! — сказала Гуля. — Прямо ювелирная работа.

— Это я для того так мелко писал, — объяснил Саша, — чтобы больше уместилось. Бумаги ведь у нас лишней не было там, в лесах.

На первой страничке Гуля прочла стихи Пушкина:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы.

Саша смотрел на Гулю влажными, взволнованными глазами. Видно было, что чтение книжечки доставляет ему какую-то горькую радость.

— Читай дальше, — сказал он.

И Гуля прочла:

Покажет Русь, что есть в ней люди,

Что есть грядущее у ней.

Некрасов.

«Да, — подумала Гуля, — есть люди, недалеко искать…»

Она с нежностью посмотрела на Сашу и осторожно провела ладонью по его остриженной, как у мальчика, голове.

— А волосы уже подросли, — сказала она. — Скоро можно будет зачесывать на пробор, как на той карточке, что ты мне показывал.

— Ну, и без волос жить можно, — засмеялся Саша и опять вздохнул. — Поправиться бы скорей — и домой. Давай-ка, Гуля, напишем письмецо моим старикам.

— Напишем, — сказала Гуля и открыла свой портфельчик.

Через минуту на тумбочке возле Сашиной постели уже стояла чернильница, и Гуля, положив перед собой листок бумаги, писала под Сашину диктовку. Саша, откинувшись на подушку и закрыв глаза, медленно говорил:

— «Здравствуйте, дорогие мои папа, мама и сестренка Верочка! Я поправляюсь, скоро выпишусь из госпиталя. Операция, говорят, прошла хорошо. Конечно, я не такой, как прежде, но все-таки жив, и мы еще увидимся. Пришлите мне поскорее письмо…»

Саша устал.

— Дальше напиши сама, что знаешь обо мне. Да пусть посылок не посылают. У меня все есть…

Гуля укрыла его потеплее и потихоньку вышла из палаты, унося с собой неоконченное письмо.

В тот же день она его дописала и отправила.

Нелегкое это было письмо. Надо было написать без утайки всю правду о том, какую операцию перенес Саша, и в то же время ободрить стариков. Гуля много слышала о них от Саши. Ей казалось, что она сама не раз бывала у них в маленьком домике, недалеко от станции — Сашин отец был железнодорожником, — слушала, как играет на гитаре Сашина сестренка Верочка, смотрела, как вощит леску Сашин отец, старый волжанин-рыболов. Гуля писала, что вся семья может гордиться таким сыном и таким братом, что Саша замечательно вел себя и на фронте, и в госпитале и что самое трудное уже позади. Скоро он будет здоров, ему сделают протезы, и он сможет вернуться домой.

Но вернуться домой Саше не пришлось.

Саша и Сергей

Саша лежал в жару.

Гуля дежурила у его постели, стараясь угадать каждое его желание. Он лежал с закрытыми глазами и прерывисто, тяжело дышал. Кто-то тихонько вошел в палату. Гуля оглянулась. Это была няня. Она делала Гуле знаки рукой, чтобы Гуля вышла в коридор.

— Профессор зовет, он у себя.

Старый профессор сидел в кресле, постукивая пальцами по столу. Он ждал Гулю.

— Вот что, дорогая… — сказал он медленно.

Гуля с тревогой и страхом посмотрела на него, боясь услышать то, что он ей скажет.

— Нужно вынести Сашу в крайнюю палату.

Так и есть! У Гули словно что-то оборвалось в сердце. Она поняла, что это значит — вынести больного. Обычно в крайнюю палату выносили умирающего, чтобы соседи его не видели смерти и не знали о ней.

— Нет, — сказала Гуля решительно. — Если его туда вынести, он догадается. Нельзя ли перенести его в дежурку?

— Хорошо, — сказал профессор. — Пускай в дежурку.

Еле сдерживая слезы, Гуля пошла в дежурную комнату сестер. Там не было никого. Гуля позвала няню. Вдвоем они принялись за работу: няня мыла пол, а Гуля переставляла мебель, чтобы удобнее было поместить больного, вешала на окна чистые марлевые занавески.

Яркое солнце по-весеннему било прямо в окно. Сашу внесли. Он открыл глаза и сразу зажмурился. Гуля вынула из шкафа большую папку и поставила на тумбочку возле Сашиной кровати, чтобы защитить его глаза от яркого света.

У Саши не было уже сил говорить, но он бровями сделал знак Гуле, что не нужно загораживать его от солнца. Гуля убрала папку, и Саша слегка кивнул головой. Значит, она его поняла.

Наклонившись над Сашей, Гуля старалась угадать, что ему еще нужно.

Он чуть пошевелился.

— Жарко, — сказал он одними губами. — Сними с меня одеяло.

Гуля оставила на Саше только простыню. Он опять чуть-чуть кивнул головой:

— Так хорошо.

Гуля держала обрубочек Сашиной руки в своей, считая пульс.

— Доктора, сестру, — сказала она тихонько няне.

Саша вздрогнул и открыл глаза.

— Ничего, ничего, Сашенька, — успокоила его Гуля. — Лекарство пора принимать.

Дверь приоткрылась, и в дежурку вошли профессор, доктор, старшая сестра.

Но Саша даже не поглядел на них. Он с трудом, прерывисто дышал, и казалось, у него уже не хватало сил ни на что другое. Гуля поняла, что ему уже никто не поможет — ни доктор, ни профессор.

Она не заметила, сколько времени простояла у Сашиной постели, позабыв обо всем, даже о Ежике…

После смерти лицо у Саши стало светлое, строгое, ясное.

— Ну что ж, — сказал ей профессор, как говорят самым близким людям, — тут ничего нельзя было поделать. Ступайте домой, милая, отдохните.

Вернувшись домой, Гуля еще с порога заметила, что мать чем-то огорчена и взволнована.

— Что такое? Ежик нездоров? — тихо спросила она, оглядываясь на его кроватку.

— Нет, он здоров, — ответила мать и быстро спрятала что-то в ящик стола.

— Сергей? — еще тише спросила Гуля.

— Да, Гуленька, — просто сказала мама. — Товарищ его пишет… Но ведь это еще надо проверить. Может быть, ошибка…

Гуля на секунду закрыла глаза.

— Покажи, — сказала она матери и опустилась на кровать.

Мать протянула ей сложенное треугольником письмо. Медленно, точно онемевшими пальцами, Гуля развернула клетчатый листок. На колени к ней упала фотографическая карточка. Да кто же это? С карточки смотрела на нее смеющаяся девушка с развевающимися на ветру волосами.

Гуля не сразу узнала себя на этом недавнем снимке, который был подарен Сергею в одну из самых счастливых минут, а теперь вернулся как вестник несчастья.

«…Ваш муж, — написано было в письме, — убит осколком вражеского снаряда в висок. В его комсомольском билете мы нашли вашу фотокарточку…»

— Приляг, Гулюшка, — сказала ей мама, укрывая ее стареньким шерстяным платком. — Ты вся дрожишь как в лихорадке.

Гуля легла и долго лежала, не двигаясь, глядя широко открытыми глазами в темнеющее за окном небо. Она не могла плакать. Мысли ее путались. Она думала сразу и о Сергее, и о Саше, о том, что они уже не увидят победы.

Проснулся Ежик. Он закричал громко, обиженно, словно все были виноваты в том, что он проспал свой ужин.

Гуля взяла его, и ей стало как будто легче оттого, что в руках у нее шевелится это маленькое, теплое, требовательное существо.

— Еженька, Сереженька, — сказала она, неожиданно для себя самой назвав мальчика именем его отца, которого ему уже не суждено было увидеть.

Покормив ребенка, она снова уложила его в кроватку и, постояв над ним несколько минут, села писать письмо Сашиным родным в приволжский город.

Она писала, обдумывая каждую букву, выбирая из всех слов на свете самые нежные и утешающие.

А в конце письма она написала:

«Мы не простим врагам эту смерть. Мы не забудем гибели наших мужей, сыновей и братьев, которые так же, как Саша, любили жизнь, солнце, так же хотели жить. Клянусь вам, что мы отомстим за вашего милого мальчика».

Уже была поздняя ночь, когда Гуля кончила письмо.

В эту минуту она поняла, что решила идти на фронт.

Вместе с письмом Гуля послала Сашиным родным его черную записную книжечку, полную цифр и чистых юношеских мыслей.

Дома

Шли дни. Зима уже была на исходе. Гуля работала не покладая рук. Ее можно было видеть всюду — и в библиотеке за стойкой, и в перевязочной, где, наклонившись над раненым, она осторожно накладывала повязку, и на ярко освещенной эстраде госпитального клуба, когда, сняв халат, она в своем коричневом бархатном платье читала стихи людям с забинтованными головами, с руками на привязи, с ногами в лубках.

Вспомнив, что она опаздывает кормить Ежика, Гуля наскоро одевалась и бежала домой.

А в это время Ежик надрывался от крика… Гулина мама пыталась напоить его сладкой водичкой, но Ежик отбрасывал от себя ложечку и кричал требовательно и сердито.

Тогда бедная бабушка принималась ходить с ним по комнате, пела ему песни, рассказывала сказки, но ничего не помогало. Ежик не нуждался ни в сказках, ни в песнях — он хотел молока.

И когда Гуля влетала в комнату, она сбрасывала с себя на ходу жакет и, усаживаясь на кровать с Ежиком, по-детски оправдывалась:

— Прости, мамочка, я не знала, который час.

— Проси прощения у своего сына, а не у меня! — говорила молодая бабушка. — Ты просто уморишь его голодом.

А Ежик, уже успокоенный, громко чмокал губами и сонно водил по Гулиной щеке пухлой ручонкой, как бы перетянутой ниточкой. Она ловила губами и целовала эту ручонку и, поглаживая крутой, вспотевший лобик, смотрела на сына сквозь слезы. «Как я расстанусь с тобой, счастье мое?» — думала Гуля.

Конечно, она сама хорошо понимала, как трудно маме справиться с Ежиком, когда ее нет дома. Ежик научился уже сам становиться на ножки в своей шаткой плетеной кроватке, и его нельзя было ни на минуту оставить одного. Таскать его целый день на руках было очень тяжело. Ежик в семь месяцев уже был крупнее и тяжелее годовалого. Гуля также вполне представляла себе, как трудно каждый день выносить Ежика гулять, выволакивая его на санках, укутанного в ватное одеяло, с третьего этажа во двор.

Все это Гуля хорошо знала, и ей было горько видеть, как измучилась и похудела мать. Но Гуля знала уже и другое, о чем пока еще не говорила дома, — что иного пути для нее нет.

С каждым днем у нее крепла уверенность в том, что ее место там, где идут самые жаркие бои, — на передовой линии фронта.

Прощание

Пришла весна, бурная, солнечная башкирская весна. На улицах стоял шум от бегущих вниз потоков. Был день Первого мая. Первый военный май… Гуля прибежала домой. Она была одета по-военному, в длинной шинели, подпоясанной ремнем. Она давно уже работала в штабе дивизии, и мать не удивилась, когда увидела ее в военной форме.

— Что так рано? — спросила она.

— Мама, — сказала Гуля чуть дрогнувшим голосом, — я пришла попрощаться. Я еду на фронт.

— Неужели тебя мобилизовали? Ведь у тебя ребенок…

— Я еду добровольно, мама. Я не могу иначе. О Ежике ты позаботишься лучше меня. Прости, что я оставляю тебе эту заботу.

Мать молча смотрела на Гулю, словно не понимая ее слов. Потом спросила тихо, даже не пытаясь спорить:

— Когда же ты едешь?

— Эшелон отправляется через полтора часа. Но в штабе нужно быть еще раньше.

И, стараясь говорить как можно веселее, она прибавила:

— Испеки мне, мамочка, на дорогу оладушек!

Потом она подошла к плетеной кроватке. Ежик уже не спал, а стоял во весь рост, держась за спинку кровати, и топтал одной ногой подушку.

— Мама! — сказал он баском и весь потянулся к Гуле.

Всего только третий или четвертый раз в своей жизни произнес он это слово «мама».

Гуля почувствовала, что еще немного, и слезы потекут у нее из глаз. Молча взяла она Ежика на руки и села с ним к окну.

Пока мать собирала ее в дорогу, она держала Ежика на коленях и долго смотрела на него. Ежик хмурил белые брови, трогал звездочку на маминой пилотке и что-то говорил на своем собственном, непонятном языке. А Гуля старалась получше запомнить его ручки с крохотными ноготками, круглый выпуклый лобик, затылочек со светлыми нежными волосиками.

Вот они, последние минуты дома…

Снова и снова вставало перед глазами то утро, когда она подошла к дверям белокаменного двухэтажного здания. Там помещался штаб только что сформированной 214-й стрелковой дивизии.

Совсем еще недавно в этом самом доме была школа. В классах шли уроки, на переменах в широких коридорах стоял веселый разноголосый гул…

Неожиданно Гуля увидела того, кого поджидала: командира дивизии генерала Бирюкова. Он выходил из машины. Это был красивый, плотный человек лет сорока. Гуля уже несколько раз видела его на концертах агитбригады. Ей запомнилось, с каким вниманием он слушал ее, когда она, выступая в воинских частях, читала стихи или пела и как долго он потом ей аплодировал.

— Товарищ генерал, — сказала Гуля, подойдя к нему у самых дверей штаба, — разрешите обратиться к вам с просьбой. — И, собравшись с духом, добавила: — Я хотела бы записаться добровольцем на фронт.

Генерал пристально на нее посмотрел.

— На фронт? — спросил он с удивлением. — Зачем? Здесь, в тылу, тоже нужны люди.

— Я знаю, — сказала Гуля твердо, — но я так решила.

Генерал пытливо посмотрел на нее.

— Что же мы стоим у дверей? — сказал он. — Зайдемте в штаб и там поговорим.

Они оба поднялись по лестнице на второй этаж и пошли по школьному коридору. На дверях еще сохранились дощечки с надписью:

5-й класс «А», «Б», «В»…

Генерал открыл дверь с надписью: «Учительская».

Комната была уже почти пуста. Должно быть, ее только что освободили от школьной мебели и не успели обставить. Канцелярский стол, несколько стульев, телефон на столе — вот и все, что здесь было. Гуле представлялось, что она здесь увидит карты военных действий, но над столом висела только одна карта — Башкирии.

А с простенка между двумя широкими окнами смотрел на Гулю — как будто испытующе и пристально — Ленин…

Генерал пододвинул ей стул и спросил спокойно и участливо:

— Ну, зачем же вам, голубушка, обязательно на фронт?

— Я хочу отомстить, — сказала Гуля, стараясь говорить как можно тверже и короче. — За Киев, за погибшего мужа, за детей, которых расстреляли в Анапе, за все…

Генерал слушал ее с приветливым и дружелюбным вниманием. И Гуле на минуту представилось, какой он был в мирное время, еще совсем недавно. Неторопливый, очень спокойный, с тихим голосом, он, наверно, мог часами просиживать где-нибудь на берегу с удочкой…

«Такой простой, доступный человек — и командир дивизии, — мелькнуло у нее в голове. — И по всему видно — сердечный. Нет, не возьмет на фронт. Пожалеет…»

Командир молчал. Он колебался.

— Вы поймите, — сказал он наконец, — мы не можем брать людей со стороны. Не имеем права. Нам их дают военкоматы. По нарядам.

И, помолчав, он добавил:

— И ведь для службы в армии нужна специальность.

— У меня есть специальность! — подхватила Гуля. — Я медсестра. В госпитале работала… Товарищ генерал, я понимаю, что все это не так просто, понимаю, на что я иду. Но я не могу иначе! Поверьте мне — не могу!

И генерал поверил. Поверил, что это не легкомыслие юности, не минутный порыв, а продуманное и прочувствованное решение.

— Ну что с вами поделаешь! — чуть вздохнув, сказал он. — Идите в районный военкомат. Заявление подайте. Документы. А когда оформитесь, приходите ко мне еще раз…

…И вот все уже позади. Гулю зачислили в медико-санитарный батальон и к тому же приняли в агитбригаду политотдела дивизии как артистку. Она едет на фронт вместе с агитбригадой.

— Ну, дорогая, — сказала она, вставая, — мне пора. До нашей встречи в Киеве!

И, передав Ежика матери, обняв ее, она взяла в руки небольшой сверток, который мама наспех собрала ей в дорогу, и пошла. У двери она еще раз обернулась, зажмурилась и, круто повернувшись, почти побежала бегом.

Когда за ней захлопнулась дверь, матери показалось, что комната сразу опустела. Все осталось так же, как при Гуле, — на подоконнике лежала ее кожаная старенькая сумочка, в углу стояли ее лыжи, на столе осталась забытая Гулей тетрадь со стихами, переписанными из газет и журналов. И странно было подумать, что девочка, которая еще недавно переписывала в тетрадку стихи, пела веселые украинские песни, умываясь под краном, ушла на фронт, навстречу всем трудам, лишениям и опасностям войны.

В пути

Стуча колесами, поезда шли с востока на запад: вагон за вагоном, бесконечные составы длиною чуть ли не на километр — теплушки, санитарные вагоны, громыхающие платфомы с военным грузом, накрытым брезентом.

Навстречу бежали позеленевшие холмы, рощи и, поравнявшись с поездом, уходили назад.

Гуля сидела рядом со своими новыми подругами, медсестрами Людой и Асей, у окна санитарного вагона и думала. Думала о том, что Ежик скоро научится ходить, а она даже не увидит, как он в первый раз затопает по полу.

Думала Гуля и о своем недавнем, недолгом и уже невозвратимом счастье.

Ей неожиданно вспоминались самые простые, но почему-то теперь особенно дорогие мелочи.

Вот они с Сергеем возвращаются из театра, с «Пиковой дамы», и оба по очереди поют на улице мужские и женские арии.

И кто-то сказал им вслед:

— Счастливые! Хотел бы я быть на их месте!

А как-то раз Гуля разбила мамину любимую лампу, и Сергей трогательно, по-мальчишески, взял всю вину на себя. Мама и до сих пор, кажется, думает, что лампу погубил бедный, ни в чем не повинный Сережа.

Но почему-то больше всего трогали и мучили ее воспоминания об их поездке в Москву — к отцу. Это было уже незадолго до войны.

Гуля всегда любила дорогу. Но никогда ей не было в поезде так уютно, беспечно, легко. Кажется, никогда на станциях не продавали столько цветов, никогда соседи по вагону не были так приветливы. Никогда не было таких вечеров, как в поезде Киев — Москва.

Тогда ее тревожило только одно: понравятся ли Сергей отцу и отец — Сергею. Ей так хотелось, чтобы понравились…

В те времена все ее желания исполнялись. И это тоже исполнилось.

Они втроем, по-товарищески, дружно и неутомимо странствовали по Москве, по ее музеям, театрам и стадионам, и Гуля любовалась своими милыми спутниками, такими заботливыми и веселыми, но больше всего она гордилась Москвой, которую она показывала Сереже, как свой родной дом…

— О чем ты? — спросила ее похожая на школьницу тихая темноглазая девушка из Белоруссии, Ася.

Гуля не сразу ответила, занятая своими мыслями, и Ася робко потянула ее за рукав.

Гуля встряхнула волосами, словно хотела отогнать от себя грустные мысли.

— Ничего, — улыбнулась она. — Всякое приходит в голову, когда стучат колеса… Давай-ка, Асенька, споем что-нибудь!

Гуля знала — если она захандрит, так Ася и Люда загрустят вдвое. Нельзя выбивать перед самым фронтом оружие из рук товарищей.

— Ну, Ася, Люда! Начинаем.

И в вагоне, под перестук колес, раздалась знакомая с детства песня:

Запрягайте, хлопцы, коней!..

В купе вагона вошел политрук Оленик, а за ним молодой боец из Башкирии Кадыр Хабибулин.

Девушки встали, приветствуя их по-военному. Оленин улыбнулся, сел. Рядом сел Кадыр.

— Ну, как жизнь, девушки?

— Все в порядке! — весело ответила Гуля. — Только хочется поскорее доехать до места.

— И мне тоже, — подхватила Люда.

— Ну, поторопим машиниста, — сказал Оленик. — Так и скажем: наши девушки скорее в бой хотят.

— Хорошие девушки, — отозвался Кадыр Хабибулин.

— Знаешь что, Кадыр? — сказал Оленик. — Чтобы время поскорее шло, сыграй-ка нам что-нибудь на своем курае. Далеко он у тебя?

— Зачем далеко? Со мной едет, — ответил Кадыр. Он лукаво улыбнулся и вышел из купе.

— Славно он играет, — сказал про него Оленик. — Вот сами послушайте. Он ведь был колхозником-пчеловодом, специальность тихая, мирная. Сиди себе на пасеке, слушай, как пчелы жужжат, да поигрывай им в лад на своем курае. А боец выйдет из него хороший — сразу видать. Я уж знаю.

— Когда я была маленькая, я всегда говорила, что выйду замуж только за пчеловода, — неожиданно сказала Ася.

— Ну что ж, посватаем, — сказал Оленик. — Кадыр у нас, кажется, холостой.

— Просто она меду хочет, — засмеялась Гуля. — Сейчас я тебя угощу, Асенька. Мне мама целую банку дала с собой.

В эту минуту из тамбура послышался нежный, чуть хрипловатый звук тростниковой дудочки.

— Кадыр идет, — сказал Оленик.

Девушки притихли.

Гуля молча поставила на откидной столик у окна баночку с медом.

Хабибулин вошел в купе и сразу заметил мед.

— У меня тоже мед есть, — сказал он. — Еще лучше пахнет. Сейчас принесу.

Его удержали:

— Раньше поиграй.

Кадыр сел, поднес курай к губам, тщательно продул дырочки и заиграл. В вагоне снова раздались глуховатые, грустные звуки. Повеяло воздухом Башкирии, вольным простором ее степей, степным ветром. Хабибулин играл задумчиво, неторопливо. Гуле вспомнились холмы, подернутые фиолетовой дымкой, широкая река Белая, которую башкиры называют Идэль или ласково — Агидэлькай, и город, стоящий на берегу Идэли, — город, где остались Ежик и мама.

Кадыр опустил дудочку.

— О чем эта песня? — спросил Оленик. — Со словами ее поют?

— Поют. Кто что хочет, то и поет. Каждый про свое.

— А ты про что играл? — спросила Гуля.

Кадыр задумался. Потом, нахмурив брови, стал объяснять.

— Я так играл, — сказал он медленно и чуть-чуть застенчиво. — Есть река Ашкадар. Знаешь? Там гора Торатау. На склоне горы тростник растет, курай. Вот как раз такой. Видишь? — Кадыр показал свою дудочку. — Срезал я тростник и курай себе сделал. Про это самое я играл: про реку Ашкадар, про гору Торатау, про курай, про то, как соловьи на нем поют, как ветер в курае свистит.

— Вот-вот, так я и думала, — сказала Гуля. — Ты очень понятно играешь!

У Кадыра блеснули зубы.

— А теперь что я играть буду? Слушай.

И он заиграл какую-то пронзительную, унылую и грозную песню.

— Это про войну, — сказала Гуля.

Кадыр кивнул головой.

— Верно, — сказал он. — Такую песню наши батыры пели, когда воевать ходили.

Гуля тихонько запела, стараясь повторить эту странную, незнакомую степную мелодию.

— Хорошо, — сказал Кадыр, — совсем башкирская девушка.

Кадыр и Оленик еще долго сидели в санитарном вагоне, ели хлеб с медом и говорили о покинутых родных местах и о войне.

Гуля рассказала, как она уходила из Киева, Ася — про свой уход из Минска. Кадыр молча слушал, а потом сказал:

— Пока глаза землю видят, драться будем!

Накануне битвы

К 9 мая 214-я стрелковая дивизия, войдя в состав Первой резервной армии, сосредоточилась в районе Тулы.

Недавно освобожденные от врага города и населенные пункты — Бобрик-Донской, Узловая — еще носили следы недавних боев. Много домов было разбито, разрушено, сожжено. На пустынных полях валялось брошенное немецкое оружие — бронемашины, танки, минометы, пушки. Там и тут виднелись еще совсем свежие могилы.

На изможденных лицах женщин, стариков, даже детей отражался только что пережитый ужас войны.

Устроившись за длинным столом воинского клуба, Гуля писала письмо отцу.

Она подняла голову, взглянула на Пушкина, смотревшего с портрета. И ей вспомнились пламенные слова Лермонтова, обращенные к убийцам великого русского поэта:

И вам не смыть всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

Гуля глубоко вздохнула и снова взялась за перо:

«Не искупить фашистам своей черной кровью тех зверств, которые наделали они на нашей земле!»

Гуля опять задумалась. Столько уже накопилось такого, о чем хотелось бы рассказать! Но всего, конечно, в письме не напишешь. И она написала вкратце:

«Зачислена я в медсанбат, а прикомандирована к политотделу дивизии, так как при дивизии есть бригада самодеятельности и я состою в этой бригаде».

Дописав письмо, Гуля принялась разбирать на полках книжки рассказов, стихов, сборники песен с нотами. Нужно было подбирать программу выступлений для актеров, находить песни, которые можно было бы разучивать с бойцами. Дел, как всегда, было много, тем более что приближался торжественный день, к которому надо было подготовить большой концерт.

Приближался день вручения оружия.

До сих пор, находясь в Башкирии, будущие воины всю зиму обучались на макетах: винтовки, пулеметы, минометы, орудия, радиостанция — все это было сделано из дерева или фанеры руками самих бойцов. Учились упорно, в морозы и пургу, но оружия еще у бойцов не было. И вот теперь дивизии предстояло получить оружие, сделанное руками рабочих и работниц тульских заводов.

Весь день шла разгрузка ящиков с оружием, а к вечеру тысячи людей — местных жителей — заполнили полукругом огромное поле.

И вот с высоких подмостков, построенных для концерта, Гуля смотрит, как проходит торжественный митинг.

Перед ней стоят два мальчугана. Одному десять лет, а другому — девять.

Еще совсем недавно, когда дивизия только что прибыла в город, начальник разведывательного отряда штаба Шафик Фасахов привел их в штаб и сказал:

— Сиротами остались. Что с ними делать будем?

Мальчики не стали дожидаться, пока в штабе решат, что с ними делать. Они жалобно протянули:

— Дяденьки, возьмите нас к себе! Дя-день-ки!..

— А как вас звать?

— Меня — Гриша, — первым ответил тот, что был поменьше, с веснушками на носу.

— А меня — Саша, — ответил другой, постарше, без веснушек, безбровый, с облупленным от загара носом. — Я, дяденька, шустрый! Я куда хотите могу сбегать! Хоть в разведку.

— И я тоже! — подхватил младший. — Я тоже больно какой шустрый! Я хитрый! Фашисты нипочем не узнают, кто мы такие.

И оба опять начали просить:

— Дяденьки, возьмите нас!

«Дяденьки» — офицеры штаба — весело засмеялись:

— А вы что — братья?

— Нет, товарищи.

— Ну что ж, возьмем товарищей? — предложил один из офицеров. — Доложим нашу просьбу командованию.

— Давайте доложим, — сказал Фасахов, тот самый офицер, который привел мальчиков.

И вот Саша и Гриша, уже в полной военной форме, сшитой специально для них, в новеньких сапожках и в гимнастерочках, туго перепоясанных ремнями с медными пряжками, стоят и смотрят на парад.

Зазвучали трубы военных оркестров. Начался парад войск, только что получивших оружие.

С волнением смотрела Гуля на эти совсем молодые, почти юные лица, на этих полных сил юношей, которым предстояло, может быть, отдать Родине самое дорогое — жизнь… И она понимала, что должен чувствовать сейчас каждый, кто получил сегодня оружие: защита Родины теперь в его руках. Рабочие руки свое дело сделали.

— Гуля, выступать скоро… — услышала она голос у себя за плечом.

— Я знаю, помню, — ответила она не оборачиваясь.

Ей трудно было оторвать глаза от нескончаемых рядов воинов, дружно шагающих в такт духовой музыке.

«Кто из них вернется к своим?» — невольно думала она.

И она еще острее почувствовала, как важно словом, песней поднимать дух у бойцов.

Ей бы сейчас надо было убежать куда-нибудь, в тишине вспомнить, повторить все, что ей предстояло читать и петь с эстрады, но хотелось смотреть еще и еще…

Началось самое интересное: показ учений с боевой стрельбой. В наступление двинулась рота. Настоящего противника впереди не было, но артиллерия, минометы, пулеметы, поддерживая наступление, заговорили по-настоящему. Бухнули орудия, завыли, засвистели снаряды, мины, разрываясь как раз там, где находились мишени, обозначавшие противника.

— Глянь, глянь! — с восторгом кричали, толкая друг друга, Саша и Гриша. — Ух ты, здорово! Видишь, Гуля?

— Вижу, вижу, — говорила она, ласково поглаживая коротко остриженные головы мальчиков.

Зрители хлопали, радуясь меткому попаданию не меньше, чем Саша и Гриша. Все вокруг ликовало и гудело, как на стадионе во время спортивного соревнования на мировое первенство.

Казалось, что зрители уже вволю насмотрелись всего и наслушались, но народ не расходился.

Гулю охватило волнение: не провалить бы концерт — ведь она ведет программу!

Но опасения ее оказались напрасными.

Актеры старались вовсю. Лихо отплясывали на дощатом помосте армейские плясуны, особенно два молодых цыгана, стараясь изо всех сил переплясать друг друга, а Кадыр Хабибулин играл на своем курае так хорошо, как еще никогда. Под самый конец выступила и сама Гуля. Она прочла стихи, а потом спела веселую украинскую песню, полную лукавого задора:

И шумить, и гуде,

Дрибний дощик иде.

Ой, хто ж менэ, молодую,

Тай до дому доведе?

Все хлопали, улыбались, и, наверное, не один молодой парень рад был бы проводить «до дому» эту милую, красивую девушку. А Саша и Гриша радовались больше всех: они хлопали, прыгали и изо всех сил кричали: «Еще!»

…Начались напряженные дни боевой подготовки.

Окрестные поля превратились «в поля боя». Артиллерия, минометы, винтовки, автоматы, пулеметы, гранаты — все пускалось в ход в любое время дня и ночи. Стреляли боевыми снарядами, минами, патронами. Шли в наступление, забрасывая «врага» гранатами, бутылками с горючей жидкостью. В боевых порядках наступающих тоже рвались «мины» и «снаряды». И хотя они никого не убивали и не ранили, но взрывались, как настоящие, с оглушительным треском, поднимая комья земли и клубы дыма.

Никакие препятствия не могли преградить путь наступлению. Все преодолевалось по-боевому. Если встречалась на пути река, люди пускались вплавь, переходили вброд, да пpи этом с оружием и в обмундировании.

Все работало в полную меру сил и напряжения — штабы, связь, тылы… Это была настоящая школа боевой выучки.

Гуля трудилась без устали — таскала на руках «раненых», делала им перевязки, и все это так осторожно и тщательно, как будто и на самом деле могла причинить боль.

В немногие минуты отдыха ее как-то особенно манили к себе лесные поляны с их запахами трав и цветов. От их крепкого настоя, казалось, можно было опьянеть. И представлялось чем-то невероятным, что этой горячей, душистой, родной земле могли угрожать смерть и запустение…

Часто по ночам, лежа в палатке и вдыхая лесной, чистый воздух, насыщенный запахами трав, листьев, земли, Гуля не спала и все думала, думала… Перед глазами вставали пытливые, благодарные глаза бойцов. Да, бойцы принимают концерты замечательно, но покоя не давала забота: где найти новые песни, новые стихи и рассказы, такие, чтобы поддерживать у людей бодрость духа?

Ведь что греха таить: нет-нет, а прокрадется в сердце грусть, и не так-то легко с ней справиться. Гуля это знала по себе. Иногда такая тоска возьмет по своим, особенно по Ежику, что, казалось, сил нет терпеть.

Подолгу не спалось в такие ночи. Тысячи мыслей, воспоминаний теснились в голове.

Вот перед ее глазами встает костер на вершине Аю-Дага, Медведь-горы. Непроглядная ночь, лес, где на каждом шагу ее подстерегает держидерево. Как будто вчера все это было.

И вот она опять в лесу. И опять ночью. Только это другой лес, другая ночь, другое время. Война… Неужели в стране идет война?! Сейчас так тихо в лесу. С вечера все куковала кукушка. Гуля спросила, сколько лет ей жить осталось, попробовала сосчитать, но кукушка замолчала. «Может быть, ничего не осталось? — кольнула мысль. — Нет, нет! — строго оборвала себя Гуля. — Это все глупости, бабьи сказки. Буду жить!»

И она сладостно потянулась. Несмотря ни на что, жить так хорошо! Все, все интересно! Интересно изучать оружие, ходить на стрельбище, ездить верхом, делать перевязки, беседовать с людьми, выступать, видеть, как светлеют усталые лица.

Опять, как и тогда, когда Гуля снималась в кино, ей достался белый конь. Совсем такой, как Сивко. И куда бы ни прискакала она, всюду встречают ее, как желанную гостью:

— Гуля наша приехала!

— Артистка наша!

— Сестричка!..

Многое узнала Гуля за эти два месяца, многому научилась. Она радовалась успехам дивизии, гордилась ими, как и ее товарищи. Ей бы так хотелось написать домой обо всех событиях последнего времени: о том, как проходят учения, о том, что член Военного совета армии, дивизионный комиссар Абрамов, на красноармейском митинге сказал, что дивизия к боям подготовлена и выглядит кадровой, и о том, что дивизия получила от Военсовета армии благодарность. Но Гуля знала и еще одно: писать обо всем этом в письмах не положено.

Учения закончились. Командование армии занялось разбором проведенных учений. И в самый разгар его — в ночь на 10 июля — командовавший Первой резервной армией генерал Чуйков объявил приказ, полученный из Ставки Верховного Главнокомандования: немедленно двинуться в район Волги.

К Волге и Дону

Погрузка началась утром. И ровно в двенадцать часов дня 10 июля первый эшелон тронулся в путь.

Несмотря на то что железные дороги были так загружены в июльские дни 42-го года, перед воинскими поездами открылась «зеленая улица».

Теплушки шатались, их бросало из стороны в сторону, как утлые суденышки в штормовом море. Казалось, что дощатые стены вот-вот развалятся и рухнут. Поезда мчались с быстротой скорых и останавливались только для смены паровозов и для набора воды из станционных водокачек. И опять открывалась впереди «зеленая улица», и опять все качалось, скрипело, грохотало и мчалось по направлению к Волге и Дону, куда вот-вот мог приблизиться фронт.

Под угрозой вражеской авиации платформы и крыши вагонов были тщательно замаскированы ветками, травой, зелеными деревцами, и эти несущиеся вперед рощицы были едва различимы среди окрестных рощ и лесов.

Внезапно эшелоны остановились. Было утро.

— Где мы? Почему стоим? — спрашивали друг у друга бойцы, спрыгивая из теплушек на землю.

Воздух был темный от дыма. Пахло гарью, горелым зерном, дымились шпалы.

— Что случилось? — спросила Гуля, соскакивая с подножки вагона политотдела.

Она увидела вдали горящие здания станции и элеватора.

Как муравьи сразу же деловито принимаются за работу, когда разорят муравейник, так точно и толпа рабочих уже возилась на железнодорожных путях, ремонтируя их: одни снимали изогнутые рельсы, другие — горящие шпалы, заменяя их новыми.

— Хотите знать, что случилось? — спросил знакомый голос.

Гуля обернулась и увидела командира дивизии генерала Бирюкова и стоящего рядом с ним комиссара Соболя.

— Бомбежка! — сказала Гуля и подумала: «Вот оно, началось!» — А какая это станция?

— Поворино, — ответил генерал и, улыбнувшись, спросил: — Что, страшновато немножко?

— Да… нет, — чуть смущенно ответила Гуля. И, по обыкновению, встряхнув головой, добавила весело: — Ну ничего! Уж если пошла на такое дело, надо привыкать!

— Это верно, — сказал комиссар, молодой худощавый человек с тонкими чертами лица. — А кстати, интересно бы знать, не жалеете, что пошли на такое дело? Ведь пока не поздно, можно еще вернуться домой.

Гуля даже испугалась:

— Нет, что вы, что вы!

Не прошло и получаса, как эшелон двинулся дальше. Медлить нельзя было — с минуты на минуту ожидался новый налет фашистской авиации.

* * *

Ночью поезд долго стоял где-то в степи.

Гуле не спалось от мыслей, от воспоминаний, от тревоги.

Она встала и вышла из вагона, чтобы подышать свежим ночным воздухом.

Было тихо. И только возле одного из вагонов слышался в темноте чей-то голос. Звучал мягкий украинский говор, и Гуля невольно остановилась, точно ее окликнул кто-то из украинских друзей.

— Ты кохана моя, моя голубка, — говорил ласково и нежно молодой голос. — Мы ще з тобою багато чого побачимо та почуемо. Ось як прикинчемо з фрицем, вернемось до дому та заживемо з тобою, в лис пидемо…

«С кем это Костя говорит?» — подумала Гуля. Она по голосу узнала его.

Это был хлопец из-под Харькова, тихий и застенчивый. Гуля часто встречала его в штабе, где он был связистом.

«Наверное, это какая-нибудь замечательная дивчина, если Костя в такие времена решился высказать ей свои чувства. Не буду мешать им».

А Костя продолжал называть свою подругу самыми нежными словами, какие только можно придумать: и «серденько мое», и «любка моя», и «ясна голубка моя»…

Гулю разбирало любопытство.

«Ну кто же она такая? Хоть бы слово сказала в ответ! Ничем ее не проймешь. Немая она, что ли?»

Гуля не выдержала и подошла поближе.

— С кем ты только что говорил, Костя? — спросила Гуля, с удивлением оглядываясь по сторонам.

Костя смущенно кашлянул и переступил с ноги на ногу.

— Це я з моею рушницею розмовляю, — сказал он, — побалакать нема з ким…

Гуля засмеялась:

— А я думаю, почему это она все молчит?

— Це вона тильки зараз мовчить, — сказал Костя, — а як у бий пидемо, так вона так загуркотить, що у фашиста вси кишки повылазят.

Гуля поговорила еще с Костей, а потом вернулась к себе в вагон и, когда рассвело, записала в свою записную книжечку этот ночной разговор бойца с винтовкой.

На рассвете поезда снова замедлили ход и остановились. Это была какая-то небольшая станция.

— Станция Гумрак, — услышала Гуля чей-то голос за окном. — Отсюда рукой подать до Волги.

— Километров десять, не больше, — добавил другой голос.

Гуля с облегчением вздохнула: «Наконец-то! Почти прибыли на место».

Но никто еще не знал, где и когда будет разгрузка.

Пока что люди даром времени не теряли: кто поил лошадей, кто умывался, нагнувшись над краном, кто наполнял водой фляжки и с жадностью пил, ловя пересохшим ртом свежую струю.

Саша и Гриша тоже прибежали к водопроводному крану и теперь брызгались и хохотали.

— Эй вы, разведчики! — донесся сердитый голос из вагона разведывательной роты, с которой мальчики ехали. — Бросьте баловаться!

Маленькие разведчики сразу же перестали брызгаться и принялись энергично вытираться полотенцами. Они уже понимали, что значит военная дисциплина.

Неожиданно прозвучала команда начальника эшелона:

— По вагонам!

Здесь, на этой станции, железнодорожный путь разветвлялся: один вел к Волге, а другой — к Калачу. Эшелоны двинулись в направлении Калача.

Воспользовавшись еще одной недолгой стоянкой, Гуля торопливо написала письмецо домой, отцу:

«Пишу с дороги. Настроение замечательное. Жарко все время адски, мечтаем о дожде. Но не беспокойся. Едем мимо знаменитого города, прославившегося своей обороной в Гражданскую войну…»

Гуля не назвала в своем письме название города, зная, что в военное время не положено сообщать в письмах, где находится воинская часть.

Однако еще никто не подозревал в те дни, какую бессмертную славу в скором времени заслужит героическая оборона этого волжского города.

На пятые сутки пути, поздно вечером, дивизия прибыла в Калач — на станцию Донскую.

Уже несколько часов стояли в тишине и в темноте длинные составы эшелонов, и люди с нетерпением ждали команды для разгрузки.

— Странно, почему мы не разгружаемся? — говорила Гуля, прохаживаясь вместе со своими подругами Людой и Асей вдоль притихших вагонов. — Дальше ехать некуда. Тупик. Неужели назад поедем?

— Скорей бы уже хоть куда-нибудь приехать! — вздохнула Ася. — А вы знаете, девушки, я никогда не думала, просто не представляла себе, что железнодорожные пути могут заводить куда-то в тупик и так неожиданно кончаться.

— И я тоже, — сказала Люда. — Ну, пойдемте спать. Может, до утра простоим.

И на самом деле, до самого утра простояли на станции Донской воинские эшелоны в ожидании команды. А утром пришел приказ разгружаться.

Расположившись по берегу Дона, люди, истомленные зноем, дорогой, томительными часами ожидания, побежали купаться. Они плавали, брызгались, смеялись, как дети, и далеко вокруг разносились их звонкие, молодые голоса. А звонче всех кричали и больше всех радовались маленькие разведчики Сашок и Гришок, как их прозвали в полку.

Гуля ушла с подругами подальше, где никого не было. Доплыв до середины реки, она легла на спину и долго лежала так, глядя на небо и наслаждаясь прохладой, простором, речным воздухом, спокойными всплесками воды.

«Как будто и войны нет никакой, — думала Гуля. — Ах, если бы никогда, никогда больше не было войн! Проклятые фашисты!»

А на другой день пришло новое напоминание о том, что пожар войны все еще растет и ширится. Дивизия получила новую боевую задачу: создать оборону на рубеже реки Солон — от хутора Верхнесолоновского до хутора Пристеновского. И вскоре здесь, на дальних подступах к городу, завязались бои, которые переросли к осени в длительную, тяжелую, упорную, кровопролитную битву.

На поле боя

Части прибывшей дивизии укрепились в донских степях, в двадцати пяти — тридцати километрах западнее Дона.

Немецкие войска рвались сюда, к Дону. Разгорались бои за каждый клочок земли.

После недавно прошедших сильных дождей снова наступили знойные дни.

Широко раскинулись степи, пожелтевшие под палящим солнцем. Даже ветер не приносил прохлады, и только слегка покачивались под его дуновением степные травы, похожие на сухие метелки, — ковыль и типчак. Пахло горькой полынью.

В полутора километрах от переднего края нашей обороны разместился в землянках и блиндажах командный пункт полка, несколько дальше — командный пункт дивизии, а еще дальше от передовой — санитарная часть.

Здесь, в полковом медпункте, поселилась Гуля вместе со своими подругами Людой и Асей. Им хватало дела и тут. Через медпункт проходили непрерывным потоком раненые. Их переправляли отсюда в санбат, а потом в госпиталь.

Но с первых же дней Гуля стала проситься на передовую.

— Успеешь еще, — говорил ей с улыбкой командир полка Иван Федорович Хохлов, приезжавший в медпункт, — потерпи немножко, отдохни. Впереди большая работа.

Гуля умолкала, а потом, снова набравшись смелости, обращалась к командиру все с той же просьбой — отпустить ее на передовую.

И наконец она добилась своего.

В этот день с самого раннего утра немцы начали артиллерийскую подготовку. С передовой доносился тяжелый, несмолкаемый орудийный гул. Потом гул утих. Реже стали доноситься разрывы неприятельских снарядов. Противник пошел в атаку. К полудню, когда стало известно, что атака отбита, санитарная машина помчалась на передовую за ранеными. Она неслась по пыльной проселочной дороге.

Приближаясь к передовой, машина замедлила ход. Гуля выглянула из кабины и увидела, что степь уже не похожа на степь, а вся изрыта воронками, окопами, траншеями. Машина шла теперь осторожно, словно ощупью. Подпрыгивая на ухабах, она спустилась по склону пригорка вниз, в лощину, и остановилась.

Поправив санитарную сумку, Гуля спрыгнула на землю. Вслед за ней из кузова выскочили санитары.

Растерянно огляделась Гуля по сторонам. Она понимала, что машине дальше идти нельзя, не то попадет под обстрел, и понимала также, что ей самой нужно идти дальше в степь, туда, где могут быть раненые.

Пока санитары вытаскивали носилки, Гуля побежала вперед, вверх по пригорку, но не успела сделать и пяти шагов, как неподалеку, на вершине пригорка, ухнул и разорвался снаряд. Гулю оглушило так, что она, не помня себя, упала ничком на землю. Сердце у нее тяжело стукнуло и на мгновение замерло совсем.

Только через несколько секунд она опомнилась и заставила себя встать на ноги.

«Нельзя, нельзя поддаваться этой слабости…»

Втянув голову в плечи, Гуля бросилась вперед. И в тот же миг еще один снаряд с воем и скрежетом разорвался где-то сбоку, взметнув кверху черный фонтан земли и дыма.

Гуля прилегла опять. Она наметила глазами точку — бугорок, до которого решила добраться в следующую перебежку, и пристально, до боли в глазах, вглядывалась в него.

Но оторвать себя от земли было неимоверно трудно, почти невозможно.

Гуля изо всех сил старалась овладеть собой.

«Нет, не боюсь, не боюсь!» — твердила она, точно заклинание, и чувствовала, как мало-помалу воля ее опять становится командиром всех ее чувств и мыслей и как, повинуясь приказу командира, сердце начинает биться ровнее и спокойнее, нервы приходят в равновесие.

В эти минуты Гуля поняла: есть в человеке темная, слепая сила, которая может заставить его бежать с поля боя, но есть и что-то посильнее, чем эта слепая жадность к жизни, и это — разумная воля.

«В сущности, ведь боя-то уже нет, а рвутся только случайные снаряды», — сказала она себе и, легко поднявшись, быстро и уверенно побежала туда, где вернее всего можно было найти раненых, — к окопам.

В самом деле, на дне окопа оказался раненый. Гуля спустилась к нему. Он лежал без памяти, запрокинув голову, обмотанную грязным, намокшим от крови бинтом. Видно, пока руки еще слушались его, он сам кое-как сделал себе перевязку.

Гуля осторожно перебинтовала ему голову и, почти не ощущая тяжести, потащила этого большого, грузного человека по окопу.

Тут, к счастью, подоспели санитары. Гуля помогла уложить раненого на носилки и, не успев передохнуть, повернула обратно. Ей нужно было сделать перевязку еще одному бойцу. Она заметила его, когда спускалась в лощинку — к машине.

Он лежал в глубокой воронке, вырытой снарядом. Гуля сползла к нему вниз. Уткнувшись лицом в землю, он глухо стонал.

Гуля попробовала его поднять.

— Голубчик мой, — сказала она, чувствуя, что это ей не под силу, — ну помоги мне, давай привстанем…

Она заглянула ему в лицо и охнула:

— Кадыр! Хабибулин!

Он обернулся, узнал Гулю и сделал попытку привстать, волоча по земле ногу. Тут только Гуля заметила, что вся его нога в крови и серая штанина от бедра до голенища стала черной от крови.

Острым ножом Гуля разрезала голенище сапога и сделала Кадыру перевязку.

Он грустно, даже как-то виновато смотрел на Гулю, словно хотел сказать ей: «Не так думал я воевать! Совсем не так!»

— Ничего, дорогой мой, — весело и ласково сказала ему Гуля, — еще повоюем. На, выпей!

Она отвинтила крышку фляги и приложила ее к его сухим, воспаленным губам. Ей самой нестерпимо хотелось пить, и она угадала поэтому желание Кадыра. Он жадно припал к фляжке и пил, захлебываясь, пил так, словно ничего в жизни ему больше не нужно было, кроме этих освежающих капель воды.

Наконец Кадыр оторвался от фляжки и с облегчением вздохнул. Фляжка была пуста. Гуля смочила губы языком.

«Ну ничего, — сказала она себе, — потерплю».

Кадыр улыбнулся:

— Хорошо!

Ему стало легче — и от воды, и от сияния этих серых глаз, и от ласкового голоса, и от легкого прикосновения пальцев, бинтовавших ему ногу. И, повеселев, Кадыр сам приподнялся. Гуля вытащила его наверх и передала с рук на руки санитарам.

И вот машина погружена. Только бы довезти теперь до санчасти всех этих людей, мимо которых так близко прошла смерть.

— Едем! — радостно сказала Гуля бойцу-шоферу и вскочила на подножку кабины.

Машина затряслась на месте, зашумела и тронулась.

Гуля не отрываясь смотрит в небо. Высоко в чистой, безоблачной синеве показалась черная точка. Вот она приближается, становится все больше и больше… Уже доносится с вышины далекое гудение. Гуля не столько слышит, сколько угадывает этот противный, надрывающий душу звук: ве-зу-у…

«Немцы!» — поняла Гуля.

И она кричит шоферу:

— Стой!

Машина остановилась. Гуля и санитары соскочили на землю и стали вытаскивать раненых, помогая им залечь в окопы, воронки, выбоины. Тяжелораненых решили не трогать. Лишнее движение могло быть для них не менее опасно, чем осколок немецкого снаряда. Гуля достала из машины припасенные ею заранее зеленые ветки. Она знала — в степи не везде найдешь кустарник, и позаботилась о своем зеленом запасе еще до выезда на передовую.

Опасливо поглядывая на небо, она принялась торопливо маскировать машину зеленью. А потом залезла в кузов к своим раненым.

— Ну как там? — спрашивают люди, слыша нарастающее в небе гудение.

— Все в порядке, — отвечает Гуля. — Они нас не заметят. Мы здорово замаскировались.

И в самом деле, немецкие летчики не заметили санитарной машины, притаившейся под своим зеленым прикрытием у края дороги. Они прошли мимо, вспарывая воздух прерывистым гудением моторов, и унесли свой смертоносный груз куда-то вдаль.

— Поехали! — сказала Гуля, когда все раненые опять заняли свои места.

И вот снова зарокотал мотор. Снова тяжелая машина, груженная ранеными, понеслась по ухабам и рытвинам.

Спустя несколько дней, побывав уже не один раз на передовой, Гуля села писать письмо отцу.

«И грянул бой…»

Так начала она свое письмо, вспомнив пушкинские строки, и опустила карандаш. То, что она видела и пережила сама, было не похоже на тот стремительный, грозоподобный бой, о котором она читала в пушкинской «Полтаве».

Как, какими словами описать все, что она нынче испытала? Как передать непередаваемое?

«Нет, не будучи в боях, — написала Гуля, — не испытав на собственных плечах всех трудностей, невозможно прочувствовать до конца радость победы. Когда бойцы идут в атаку, когда раскатами гремит «а-а-а» — этот отзвук многоголосого «ура», — не знаешь, не помнишь ничего. Перед тобой только поле боя, и ты следишь, следишь за каждой точкой на бесконечно расстилающейся степи, следишь до боли в глазах. Там кто-то упал… Бегом бежишь вперед, и ни свист пуль, ни строгие окрики не в силах тебя остановить. Тело становится каким-то невесомым, и только тогда, когда твоя машина, груженная ранеными, выезжает из зоны обстрела, напряжение становится меньше…»

Гуля писала, а за окошком слышались уже ставшие привычными крики: «Воздух!» И скоро до ее ушей донесся знакомый назойливый, выворачивающий душу вой немецкого самолета.

«Если от меня долго не будет писем, — наспех приписала Гуля в конце письма, — не беспокойся: значит, много дела. И что бы ни было, знай одно: дочь твоя трусихой не была и честно отдала жизнь за Родину…»

Дела было действительно много. Началась та большая работа, о которой говорил Гуле командир полка. Именно работа. Разгорались жестокие бои за Дон. Дни и ночи были полны теперь опасностей, лишений, тяжелого, сверхсильного труда.

Гуля целиком ушла в свои повседневные заботы. Она подбирала и укладывала на носилки тяжело стонущих или впавших в забытье людей, перевязывала, обмывала их, осторожно снимала с них одежду, превратившуюся в окровавленное тряпье. Запах крови и земли преследовал ее всюду. Размышлять, вспоминать, называть словами все, что она видела и чувствовала, ей было некогда. И только в короткие минуты передышки, за письмом домой, она наспех приводила в порядок обрывки беглых мыслей.

«…Каждый день полон всевозможных происшествий. Бились мы за один хуторок, — писала Гуля. — Целый день бились, несколько раз занимали и несколько раз отходили. Крепко там немец засел. Пошла я вытаскивать раненого — он лежал около самых немецких окопов. Немцы меня заметили, решили взять живой. Ползу, и они ползут, а позади меня огневую пулеметную завесу дали, чтобы наши на помощь мне не пришли. Что тут делать! Назад ползти поздно. Впереди — раненый. А немцы берут в кольцо. Взяла я в руку гранату, решила — подпущу немцев и гранатами закидаю. Уж если пропадать, так хоть побольше их перебью. Вдруг слышу за собой: «Вперед!..» Наши! Я вскочила — и с ними…

Оказывается, один боец все время следил за мной из окопа. Он увидел, что мое дело плохо, да как крикнет: «Хлопцы, Гуля наша погибает!» И — ко мне. Ребята — за ним. Так ударили, что от фашистов только перья полетели, хоть их было много больше, чем нас.

А того раненого, за которым я ползла, мне удалось вытащить. Он уж, бедняга, и не надеялся…

…А недавно я немножко обожгла ногу. Но уже все прошло, и ты, мамочка, не беспокойся. Обожглась я так. Во время боя я нечаянно наступила на бутылку с горючей жидкостью. Бутылка треснула у меня под ногами, и сразу же все на мне вспыхнуло. Обжигая руки, я кое-как стянула с себя горящие сапоги, гимнастерку и затоптала. И когда ко мне подбежали саперы с лопатами, чтобы засыпать меня землей (ведь иначе затушить горящую жидкость трудно), я уже натягивала на себя одежду, а вот сапоги никак не могла надеть — скорежились, пропали совсем. Так и пошла дальше босиком, прихрамывая на обе ноги. И только после боя сделала себе перевязку. Вот и все».

Так описала Гуля в письме к матери одно из своих самых необычайных приключений («приключениями» Гуля называла особенно рискованные эпизоды своей боевой жизни). А по всей дивизии уже разнеслась о Гуле весть. От одного бойца к другому пошла легенда о девушке, которая «и в огне не горит», о девушке, которая шла на немецкие окопы, вся охваченная пламенем, как живой факел. И скоро кто-то сложил об «огненной девушке» песню. Песня эта, как пламя, перекинулась отсюда на Западный фронт. В каждой воинской части пели эту песню на свой мотив, но слова были везде одни и те же:

Девушка вспыхнула,

Путь осветила,

Огненной птицей

Летела в бой.

И в дивизии Гулю стали называть с тех пор «огненной девушкой».

Сквозь огонь и воду

Всеми силами враг стремился захватить переправы через Дон в районе станции Нижне-Чирской и хутора Верхнерубежного, чтобы потом ринуться к Волге.

Части 214-й дивизии получили приказ оставить западный берег Дона, тот самый берег, за который они бились с небывалым упорством, отойти на восточный берег и оборонять его в районе хутора Верхнерубежного и южнее.

Мосты уже были взорваны. Переправа шла четвертые сутки. Шла день и ночь — на самодельных плотах, на лодках, на бочках, на бревнах, на всем, что оказывалось под рукой. Дон, вздыбленный разрывами бомб, снарядов, мин, неистово бился о берега. Это был уже не тот тихий Дон, который еще так недавно спокойно и мирно нес свои воды. Тяжелые всплески снарядов взрывали его темную глубину.

В одну их этих ночей разразилась гроза. Дождь ливмя лил, не утихая ни на минуту.

Насквозь промокшая, Гуля волоком тащила к переправе по размякшему от дождя берегу свою плащ-палатку, на которой лежал раненый боец. С трудом поворачивая голову, он что-то кричал Гуле. Но гомон переправы и шум ветра заглушали его голос. Чтобы расслышать его слова, Гуля нагнулась над раненым:

— Что тебе, голубчик?

— Рушницю шукаю, — сказал он, ощупывая возле себя плащ-палатку. — Рушницю не бачу. Гвинтивку.

И совсем неожиданно, хоть и не было времени вспоминать, Гуля вспомнила того бойца, который в тихую летнюю ночь во время стоянки эшелона вел длинный и ласковый разговор со своей винтовкой. Тот тоже был украинец и так же дружил со своей «гвинтивкой»…

— Да вот же она, твоя гвинтивка, у тебя под боком!

Боец, лежавший на плащ-палатке, прихватил рукой винтовку, и от этого движения ему стало больно. Он застонал.

— Потерпи, голубчик! — крикнула Гуля, стараясь перекричать ветер. — Сейчас я тебя через Дон переправлю.

Раненый покачал головой. Видно было, что он сомневается в Гулиных силах. Да и в самом деле, трудно было поверить, что в такую непогодь эта девушка переплывет Дон, да еще с тяжелой ношей.

Раненый что-то пробормотал. Гуля расслышала только:

— Сама плыви!

— Что ты! — сказала Гуля. — Да разве я тебя оставлю?

— Коли тоби важко будет, кидай менэ! — сказал раненый.

— Ладно, ладно, молчи уж, — оборвала его Гуля.

Пронизывающий холод обжег сердце. По лицу ударила, как хлыстом, волна.

Прихватив левой рукой раненого, Гуля поплыла, загребая воду правой рукой. Поплыла прямо в черную муть реки, то и дело выплевывая набирающуюся в рот воду.

От времени до времени небо над Доном ярко вспыхивало, раздавался грохот, и крутая волна подбрасывала Гулю вместе с ее полуживым спутником. Подбрасывала и швыряла куда-то вниз, в пропасть.

Казалось, еще минута — и черная холодная вода сомкнется над головой. «Не доплыву», — думала Гуля.

И вдруг ей стало как будто легче плыть. Это раненый, очнувшись, почувствовал, что его спасительница изнемогает. Он собрал последние силы и, как-то приспособившись, стал грести здоровой рукой.

«Голубчик мой, помогает!» — с благодарностью подумала Гуля.

В предутренней дымке тумана противоположный берег был едва виден. Только белые вспышки ракет освещали на мгновение все сразу: и людей, переправляющихся по реке вплавь, на плотах или верхом на лошадях, и понтоны с орудиями.

Раненый опять совсем ослабел и стал от этого как будто тяжелее вдвое. Но Гуля уже чувствовала, что самое страшное позади.

«Должна доплыть, доплыву!» — говорила она себе.

Все ее мускулы работали настойчиво, упрямо, умело. Вот когда пригодилось ей спортивное мастерство! Вот зачем нужно было так долго тренироваться там, на водной станции солнечного Днепра! Все, чему Гуля училась в жизни, теперь пригодилось ей, словно все ее детство, вся юность были только подготовкой к этим суровым боевым испытаниям.

И Гуля доплыла.

На берегу (этот берег, восточный, был пологий, плоский, не то что крутой западный) она разомкнула окоченевшие у нее на шее руки бойца. Он сполз на землю и тяжело перевел дух.

— Ну вот мы и добрались, — сказала Гуля и, достав из санитарной сумки фляжку, влила несколько капель водки в помертвевшие губы раненого. — Выпей, согрейся!

Она пристроила его на первую попавшуюся санитарную повозку, а сама, едва передохнув, вернулась опять к берегу…

Не одну жизнь спасла Гуля за эти четверо суток, не один раз переплыла она Дон, переправляя раненых с одного берега на другой под непрерывным обстрелом.

Но не думала Гуля в эти грозные дни и ночи, что со временем приказ по 214-й дивизии, подписанный командиром Бирюковым, о зачислении Марионеллы Королёвой почетным красноармейцем 780-го стрелкового полка будет храниться в музее.

Не думала Гуля, что ее работа в бою, которую она считала только работой, будет признана подвигом.

«Во время боевых действий эта бесстрашная комсомолка спасла жизнь 100 бойцам и командирам. В период переправы через Дон товарищ Королёва переправила на восточный берег, оказала первую помощь и отправила в санчасть 60 бойцов и командиров».

Перейдя Дон, дивизия заняла оборону восточного берега.

В придонских степях

Широко раскинулись придонские степи с холмами и перелесками. Если бы не война, здесь бы одуряюще пахло в эти дни полынью, мятой, душистыми степными травами. Слышалась бы в высоком безоблачном небе трель жаворонков. Спокойно синели бы эти озера — Круглое озеро, озеро Кривое, — и мирно текли бы донские воды между высоким, крутым западным берегом и пологим восточным.

А теперь в степи пахло дымом. Вздымались черные столбы минных разрывов, авиационных бомб, артиллерийских снарядов. То и дело с новой силой раздавалась трескотня ружейной и пулеметной стрельбы и стрельбы из автоматов. И, куда ни посмотришь, все изрыто окопами, ходами сообщений, везде высятся холмики блиндажей, свежие насыпи могил.

«Много за это время пережито, много перевидано, — писала Гуля отцу, сидя в землянке. — Деремся здорово. Бойцы проявляют прямо невиданное геройство. Много потеряно боевых товарищей, друзей, но от этого еще сильнее ненависть к врагу. Если останусь жива, попробую написать книгу о героических защитниках Дона.

Только что над нами разыгрался воздушный бой. Наши молодцы здорово пускают перья фашисту. На днях разведчики привели одного фашистского летчика, сбитого в бою.

Скоро опять пойду на передовую. Сейчас пишу тебе, а все мысли там, около наших ребят, где идет бой. Я сейчас от них километрах в пяти.

Знаешь, папа, ничего нет приятнее, чем собраться всем вместе после жаркого боя и в минуту передышки немного поболтать и пошутить. Если бы не головная боль, я бы еще утром ушла на передовую, но очень уж сильно голова болит. Есть у немцев миномет, он подражает нашей «катюше». Так вот, снарядом его меня и оглушило. Примерно метрах в 15 от меня ухнул, а может, и ближе. Но ты не беспокойся, все пройдет…»

Гуля писала и, держась за голову, покачивалась. Боль становилась все нестерпимей. Но говорить об этом кому-нибудь из товарищей не хотелось. Еще отправят, чего доброго, в медпункт.

В одну из тех недолгих передышек, о которых писала в своем письме Гуля, собрались в землянке после боя усталые, запыленные люди.

Один из них, с медным от загара лицом, с русыми, выгоревшими от солнца волосами, бывший шахтер, а теперь разведчик, Семен Фролович Школенко, раскуривая цигарку, неторопливо рассказывал, как он недавно ходил в разведку.

— Утром вызывает меня комбат и говорит: «Языка достать надо». — «Есть! — отвечаю. — Достану». Собрался, как полагается, автомат проверил, положил в сумку гранаты — простые и противотанковые — и пошел.

Школенко рассказывал, как он пробирался к немцам — где ползком, по-пластунски, где пригибаясь, стараясь держаться густого кустарника, а Гуля слушала и думала:

«Вот как надо в разведку ходить! Одной храбростью не обойдешься…»

И затаив дыхание она слушала рассказ о том, как незаметно подкрался к немцам наш разведчик, как убил противотанковой гранатой шестерых, сидевших на земле, а седьмого, который стоял на посту, обезоружил и привел в штаб.

Не прошло и нескольких часов, а Школенко получил новое задание: на этот раз от полкового командира.

«Очень уж допекают нас немецкие минометы, — сказал он. — Надо узнать, где они стоят». — «Узнаю, — ответил Школенко и спросил: — Одному пойти или с кем-нибудь?» — «Как хотите», — ответил командир. «Один пойду! — сказал Школенко. — Уже ходил, дорогу знаю».

Поел, покурил, перемотал портянки, проверил автомат и пошел. Вернулся вечером, а с ним — семнадцать красноармейцев. Обросшие, окровавленные, босые, еле-еле на ногах держатся.

— Из плена вывел. Почти на том свете побывали, — сказал Школенко. — Уже могилы себе рыли.

И он рассказал о том, как ему удалось противотанковой гранатой уничтожить сразу семерых фашистов, а восьмого, который находился поодаль, захватить в плен. Рассказал он и о том, как двое автоматчиков, услышав взрыв его гранаты и команду: «Рота, за мной!» — пустились наутек, а из кустов выбежали пленные красноармейцы, которых вот-вот должны были расстрелять. Спустя несколько минут Школенко уже вел замученных, будто вышедших с того света людей в свою часть, а вместе с ним плелся, с ужасом поглядывая на русских, захваченный в плен немец. Люди, которым только что грозила верная смерть, тащили на себе трофейные минометы. Но после всего, что они испытали, они готовы были бы взвалить на себя и не такую тяжесть. А пленный немец еле-еле тащил на себе пулемет.

«Вот какие они, герои, бывают! — думала Гуля, слушая рассказ бывшего шахтера. — С виду такой простой — широкое, обветренное, обожженное солнцем лицо с капельками пота на лбу, выцветшая гимнастерка, пилотка пирожком… Самый обыкновенный красноармеец, а два подвига за один день! Разве такими представлялись они мне до войны?..»

Она долго не отрывала глаз от Школенко, будто видела его впервые. А ведь они часто встречались друг с другом. И еще так недавно, во время передышки, он рассказал ей всю свою историю. Отец его, тоже шахтер, защищал в Гражданскую войну Царицын, как теперь защищает этот город на Волге — на дальних подступах к нему — Семен Школенко. Отец погиб и похоронен недалеко от этих мест — в станице Нижне-Чирской.

Конечно, не все бойцы были такими, как Семен Школенко. Приходилось Гуле видеть и другое. Иной раз не хватало у людей выдержки и мужества.

Впоследствии, уже в сентябре, был такой случай. Во время боя, когда все бросились в атаку, Гуля увидела, что молоденький боец из нового пополнения остановился. Все бегут, а этот стоит как вкопанный. Не раздумывая, Гуля схватила его за шиворот, толкнула вперед и крикнула:

— Что, струсил?!

Боец как будто опомнился и побежал рядом с Гулей, держа в руках автомат.

Спустя несколько дней, выходя из санбата, Гуля встретила красноармейца, который показался ей знакомым.

— Я вас, кажется, где-то видела, — сказала Гуля. — Только не помню где.

— А я вас сразу узнал, — улыбнулся он немного смущенно. — Помните, все пошли в бой, а я с непривычки того… ну, попросту оробел малость. Тут вы схватили меня за загривок, дали хорошего пинка, ну, я и побежал вперед как миленький.

Гуля засмеялась:

— А теперь как? Уже не робеете?

— Стараюсь не робеть. Спасибо, сестричка.

…Дивизия стояла на месте недолго. Вскоре она получила новый приказ: перейти в peзерв фронта и двигаться на северо-восток, в район Котлубани — в направлении к Волге.

К утру 18 августа, после ночных переходов, преодолев двести пятьдесят километров пути походным порядком, дивизия сосредочилась в районе Котлубань — Самофаловка. Однако и здесь не пришлось людям хотя бы немного передохнуть. Уже к вечеру снова пришел приказ: немедленно двинуться из Котлубани в западном направлении. Это оказалось необходимым потому, что еще в ночь на 17-е немцы переправились с западного бepeга Дона на восточный в районе хутора Паншино. Сюда, к Паншино, и двинулась дивизия, с тем чтобы сбросить врага в Дон и уничтожить eго переправу.

Подойдя сюда на рассвете 19 августа, дивизия с ходу развернулась и недалеко от Паншино вступила в бой с врагом.

Позднее, уже в октябре, Гуля писала отцу, вспоминая то, что произошло в августовские дни и ночи, памятные для нее и для бойцов:

«В один из солнечных дней прибыли мы в деревню Н. На рассвете забрались в большую конюшню — и повозки, и люди. Легли, заснули. Сколько спали, не знаю. Проснулись от воя сирены и взрыва бомб. Стекла сыплются, штукатурка летит. Весь сарай ходуном ходит… Прошла волна налета. Выскочила я, собрала раненых, перевязала. Только перетащила — кого в подвалы, кого в щели, — опять летят. И все группами. И вот как он начал нас прочесывать с пяти утра, мы и пошли в наступление. Я пошла с батальоном. Только вышли на наблюдательный пункт, видим — опять летит. А наш первый пункт — как раз на высотке, да еще плохо замаскирован. Залезли мы в щель. А самолеты развернулись — и давай чесать. Смотрим — один на нас пикирует. Да к тому же, проклятые, для морального воздействия сирены включают. Воют препротивно. Шмякнул фашист одну — пыль столбом. Засыпало нас так, что ни черта не видно. Слышим только — воет над нами да бомбы звенят при полете. Как бомба разорвется, смеемся: «Мимо!» Кончилось. Стало смеркаться. Пошли дальше. Пули визжат. Мины при разрыве жалобно воют: «Тю-у-у…» И получилось у нас ночью такое положение, что совсем связь прервалась. Приходят с правого фланга, говорят: «Группа автоматчиков прорвалась, к вам в тыл заходит». С левого фланга тоже неблагополучно. А связных всех разослали. Никого не осталось. Ну я и вызвалась связь восстановить. «Дойду», — говорю. Пошла. Над головой сетка из трассирующих пуль — красивое зрелище. Подобрала по дороге раненого с ружьем. Его тащу, да ружье тяжелое, да еще у меня на боку автомат. Но дотащила. Связь восстановила (нашла разрыв в проводе и соединила). А ночь темная, хоть глаза выколи. Местность незнакомая. Пришла обратно в батальон. Взяли пленного. Отвела и его. Много-много за эту ночь дел было, да всего не расскажешь…»

Но еще об одном рассказала в своем письме Гуля: как она перевязывала раненого ребенка. Об этом же написала она и в письме к матери.

«19 августа в одном населенном пункте авиабомба попала в мазанку, где сидела целая семья. Мать убило, осталось двое детей: одному год семь месяцев, а другому шесть месяцев. И меньшому осколком ранило спинку. Я подбирала, перевязывала раненых, как вдруг какая-то старушка приносит мне перевязывать этого мальчонку. Я его перевязываю, реву, слезы градом так и льются, а он на меня смотрит большими страдальческими глазами и даже не плачет, а только стонет…»

Должно быть, не один раз вспомнила Гуля своего Ежика, пока широкий белый бинт ложился ряд за рядом, плотно опоясывая грудку и спинку раненого ребенка, как белая безрукавочка.

«Всего не расскажешь, — писала Гуля. — Если бы подробно начать все описывать, что произошло в те дни, то и нескольких дней не хватило бы».

Да, о многом могла бы еще рассказать Гуля, если бы у нее было время.

Рассказала бы она еще и о том, как после одного из налетов фашистской авиации образовалась посредине широкой улицы хутора Паншино (это и была «деревня Н.», упомянутая в письме Гули) огромная воронка. Диаметром эта воронка была не меньше десяти метров, а глубиной метра в три. Находившиеся по обе стороны этой улицы хаты каким-то чудом уцелели. Из одной такой хаты вышла старушка. Услышав разговор военных, которые, стоя у края воронки, удивлялись тому, что ни одна из хат не повреждена, старушка сказала:

— Старик мой — и то жив остался! А ведь он у окошка сидел.

Гуля сначала тоже никак не могла понять, как это могли уцелеть хаты. А потом ей объяснили: бомба ушла глубоко в песчаный грунт. Часть осколков поглотил песок, а другая часть пошла вверх — под большим углом.

* * *

Бой шел непрерывно, не утихая. Два полка — командиров Шумеева и Хохлова — при поддержке артиллерийского огня общим натиском вышибли наконец гитлеровцев из хутора Паншино, ликвидировали переправу, сбросили врага в Дон и при помощи полка Горбачева очистили восточный берег. И все же противник намного превосходил нас силами и авиацией. Четыреста бомбардировщиков громили нашу дивизию. Одновременно с двух сторон — из района хутора Вертячего, находящегося южнее, но также на восточном берегу Дона, и с противоположного берега, западного, — нещадно били по нашим полкам артиллерия и минометы противника. И ночью после небывало упорных боев наши части вынуждены были остановиться в районе Паншино. Достичь главных переправ — тех, что находились южнее, в районе хутора Вертячего, — не удалось. Не хватило сил. Дивизии было приказано перейти к обороне. Не отступать ни на шаг. Стоять насмерть. И люди остановились.

«Катюша» и «Андрюша»

На восточном берегу Дона по-прежнему шли бои…

Людям некогда было передохнуть. Они яростно отстреливались. Только к ночи, когда немецкий огонь становился слабее, наступало некоторое затишье. В эти минуты передышки Гуля, прежде чем лечь спать, заходила в гости к кому-нибудь из своих новых друзей.

Вот и сегодня так. Чуть только стало тихо, она пошла в землянку, где жили бойцы первой роты. Она шла по ходам сообщения.

В землянке, чуть мерцая, чадил огонек коптилки. В трубе железной печки посвистывал ветер.

— А, Гуля! — раздались со всех сторон знакомые голоса. — Что давно не заглядываешь? Мы уж заскучали! Чайку хочешь?

Через несколько минут на железной печурке запрыгал, подкидывая крышку, жестяной чайник.

В чьих-то умелых руках негромко, не мешая беседе, запел, заговорил баян.

И Гуле показалось, что еще никогда в жизни ей не было так уютно и спокойно, как в этой черной маленькой землянке, среди этих людей, усталых, измученных боями, собравшихся с разных концов огромной страны. Она сидела у самой печки, блаженно отогреваясь, и пристально смотрела на огни, перебегающие с уголька на уголек. Они были такие же, эти веселые огоньки, как там, в далекой Уфе. И такие же золотые язычки играли в печке в те времена, когда Гуля была еще маленькой и ей не позволяли брать в руки кочергу.

Подумать только, как недавно это было!

А теперь она на фронте, в самом пекле войны, и никто не говорит ей: «Гуля, обожжешься!»

Над самой землянкой с жалобным воем пронеслась мина.

— Ихний миномет завыл, — сказал кто-то, потягивая горячий чай.

Гуля только молча кивнула головой.

Она, как и все бойцы, уже хорошо различала голос немецкого миномета. В своих листовках немцы хвалились, что их миномет одолеет нашу «катюшу».

— Ничего, не одолеет, — сказал пожилой боец, которого все называли папашей. — Где ему с нашей сладить!

— Это точно, — согласился его сосед и, переломив о колено дощечку, подкинул обломки в огонь. — А вот я слыхал, у нас тут еще «андрюшу» поджидают. Этот наведет порядок.

— Какой такой «андрюша»? — спросила Гуля.

— «Катюшин» сынок. Вот лупит так лупит! Еще почище мамаши. На восемьдесят метров одной только воздушной волной работает, не считая убойной силы от осколков.

Все минуту помолчали, и этим воспользовался баян. Он заиграл громче, смелее, явно вызывая на песню.

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза, —

запела Гуля, а кто-то рядом подхватил тенорком:

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза…

Спели одну песню, затянули другую. Пели все вместе и поодиночке.

— Так бы и пела с вами до утра, — сказала Гуля, поднимаясь с места, — да ничего не поделаешь, пора мне…

— Куда тебе?

— Асю сменить.

По-настоящему срок Асиного дежурства еще не истек, но Гуля жалела и берегла свою товарку по санбату — ту самую худенькую, похожую на школьницу девушку, которая приехала с ней и Людой в одном эшелоне на фронт.

Гуля была старше обеих своих подруг. Ей было уже почти двадцать лет, а им еще не исполнилось и восемнадцати. И Гуля невольно относилась к ним обеим немножко покровительственно, называла их «милые мои девочки» и, не задумываясь, брала на себя самую трудную и опасную работу.

А работы становилось все больше, жизнь делалась все труднее. И уже какими-то сказочными, почти невероятными казались Гуле воспоминания о доме, о семье. Да и где этот «дом»? В Уфе, где мама и Ежик живут в случайной, чужой комнате, или в Киеве, занятом немцами, или в Москве, откуда отец посылает письма, полные забот и тревоги?..

«Нет уж, пожалуй, до конца войны дом мой здесь — в землянке, — думала Гуля, перебегая от одной землянки к другой. — И семья моя тут: Люда, Ася и все эти дорогие люди, с которыми вместе мы делим жизнь, такую близкую от смерти!»

Все больше привязывалась Гуля к своей новой большой семье.

«Ты спрашиваешь, — писала она матери, — как я встретила день рождения. У нас был очень жаркий бой, и в мою честь, как мне сказали, целый артполк и наша полевая артиллерия дали залп по врагу. А вечером, когда немного успокоились, мы в землянке поужинали, причем наш повар испек несколько пирогов и на одном из них выложил из теста надпись: «Будущему гвардейцу». В день рождения Ежика тоже дано было несколько залпов, а когда собрались ужинать, немцы начали контратаку, довольно яростную. Атака была отбита, кроме того, был занят один населенный пункт. А потом ко мне подошли бойцы и сказали, что эту победу они ознаменовали в честь рождения моего Ежа».

Письмо получилось большое, подробное, и все-таки о многом еще написала бы Гуля, если бы в письмах с фронта можно было обо всем писать и называть имена людей.

Она написала бы еще и о том, что пироги повару заказал помощник полкового командира, который часто по-отечески журил ее, если она уж слишком себя не берегла, и по-отечески о ней заботился.

Если бы можно было, написала бы Гуля в своем письме также и о том, что «гвардейский пирог» принес в землянку один из маленьких разведчиков — Саша. Он так деловито и осторожно нес обеими руками доску с пирогом, как будто это был не пирог, а мина.

А рядом шел Гриша, и видно было, что он отчаянно завидует товарищу: ему тоже хотелось передать Гуле именинный подарок.

Подруги

Начались заморозки. Черные, размытые дождями лощины и холмы побелели от инея.

В боях все еще было затишье.

Вернувшись на рассвете из первой своей разведки, в которую она сама напросилась, Гуля согрелась у печки, выпила горячего чаю (обо всем этом заранее позаботилась Ася) и легла. Ася укрыла ее кожаным полушубком.

— Это все не так уж страшно, Асенька, — сказала Гуля, потягиваясь от усталости и приятного тепла. — Страшно только, когда вдруг услышишь голоса. Ползешь по земле, кругом никого, и вдруг этот лающий говор. Фашисты! Тут действительно становится неважно… Хоть и знаешь, что ты не одна в разведке, что рядом свои, разведчики, а все-таки жуть берет.

И сбивчиво, забывая в полудремоте слова, Гуля стала рассказывать о том, что было сегодня ночью.

Слушая Гулю, Ася думала: «Почему это так? Вместе живем, все одинаково чувствуем, а такие мы разные? Я бы ни за что не пошла в разведку! Нет, пошла бы, конечно, если бы послали, а сама бы не вызвалась… Подумать только — вдруг немцы живьем возьмут…»

— Да ты не слушаешь, Аська! — сказала Гуля. — А я-то стараюсь… Ну, в таком случае — я сплю.

Она повернулась лицом к мерзлой стене своего земляного дома, и в ту же минуту Ася услышала ее спокойное, ровное дыхание. Ася сидела у нее в ногах, боясь пошевельнуться, чтобы не разбудить подругу. Но ее опасения были напрасны. Целые сутки, находясь в тылу врага, Гуля не сомкнула глаз, и почти на сутки уложил ее теперь здоровый, крепкий, молодой сон.

Ася то и дело забегала посмотреть, не проснулась ли Гуля, но та по-прежнему лежала так же, как легла, — лицом к стене, подсунув руку под голову. Ася беспокоилась за Гулю — уж не заболела ли она? Но еще больше сейчас тревожила ее судьба двух мальчуганов. Саша и Гриша сами напросились на задание и, натянув на себя свою старую одежонку, ушли высматривать немецкую оборону. Не раз им было строго приказано, чтобы они ничего не трогали, остерегались мин, но кто знает, что могло с ними случиться…

А Гуля все спала и спала. Только на вторую ночь она открыла глаза.

— Ну и поспала же я! По крайней мере, часа два! — проговорила Гуля, потягиваясь. — Ася, ты здесь?

Ася склонилась над ней:

— Выспалась?

— Ой как выспалась! На всю жизнь. Что сейчас — день или ночь?

— Ночь, Гуленька.

— Какая?

— Обыкновенная.

— Ничего не понимаю, — сказала Гуля. — Сегодня — еще сегодня или уже завтра?

— Почти завтра, — засмеялась Ася. — Ты спала весь день и почти всю ночь. Скоро утро.

— А почему ты не легла?

— За тебя беспокоилась…

Подруги уселись у печки. Гуля поняла, что Ася всю ночь ради нее поддерживала огонь и грела ужин в котелке.

— Знаешь, теперь кажется, — сказала Гуля, хлебая оловянной ложкой из котелка горячие щи, — что мне все это приснилось: степь, хутор, немецкий часовой, которого сняли…

— Я бы лучше про это в книжке прочла, — проговорила Ася, — или, еще лучше, в кино посмотрела. А сама я боюсь, я не такая.

Гуля засмеялась:

— Девочка ты еще совсем, Ася. И зачем ты только на фронт приехала?

— Зачем? — спросила Ася и отвернулась.

— Ты обиделась? — сказала Гуля и опустила ложку. — Прости меня, Асенька. Честное слово, я не хотела тебя обидеть. Сердишься?

— Мне спать хочется, — ответила Ася, не глядя на Гулю. — Думаешь, если ты выспалась, так уж никому спать не надо?

Она принялась стелить себе в уголочке. Поворошила сено, сверху бросила с размаху шинель.

— Ложись на нарах, — сказала Гуля.

Ася ничего не ответила, легла и повернулась к Гуле спиной. Гуля подошла к Асе, села рядом, поцеловала ее в голову.

— Перестань, Асенька. На войне нельзя ссориться. Потом пожалеешь, да поздно будет.

Ася посмотрела на Гулю и вдруг залилась слезами:

— Ты сама знаешь, как я люблю тебя! Только пойми, что я не могу быть такой, как ты. Но я стараюсь, я все делаю.

— Все, все, Асенька, — сказала Гуля. — Ты отлично работаешь… Но знаешь, я все-таки поговорю в штабе, чтобы тебя отпустили домой.

— Не надо! — вскрикнула Ася. — Я не хочу! Я буду здесь до конца. С вами.

— Ася… — Гуля погладила ее темные гладкие волосы. — Ася, я же вижу, что ты очень, очень устала. А жизнь здесь такая трудная. Ты думаешь, нам с Людой не трудно? Еще как! Но только мы покрепче тебя…

— Я привыкну, — сказала Ася и укрыла ноги краем своей шинели. — Только ты никому не говори, чтобы меня отправили в тыл. Ты слышишь, я не хочу!

— Ну хорошо, хорошо!

Ася смотрела на Гулю, и в глазах подруги Гуля прочла тревогу.

— Что еще, Асенька?

— Ничего, — сказала Ася.

Ей хотелось сказать, что уже третий день как нет мальчиков, но она побоялась огорчить Гулю. Да и усталость взяла свое.

Ася скоро уснула, а Гуля еще долго сидела, опершись на шаткий самодельный столик, и смотрела на эту худенькую черноголовую девочку, по-детски свернувшуюся клубком.

Гуля знала о ней совсем немного: что она из-под Минска, что брат ее на другом фронте и давно не пишет, отец давно умер, а мама с младшей сестренкой в каком-то колхозе под Уфой и тоже давно не пишут. Вот и все. А какой родной казалась ей эта девочка! Будто родились в одном городе, выросли вместе и в одну школу вместе ходили…

«Да, хорошая школа — война!»

А утром вернулись Саша и Гриша. Голодные, оборванные, в ссадинах, они все же по-военному подтянулись перед офицером Фасаховым и доложили:

— Товарищ начальник! Задание выполнено!

И они подробно рассказали, где и сколько у немцев орудий и танков.

На перекрестке трех дорог

Гулю приняли кандидатом в члены партии. Это было для нее большим и радостным событием. Много раз перечитывала она боевую характеристику, которую дал ей, рекомендуя ее в партию, командир батальона:

«…Комсомолка Королёва личным примером храбрости и геройства вдохновляет бойцов на новые и новые подвиги».

«Неужели это про меня написано?» — с удивлением думала Гуля.

Ей казалось в эти дни, что она сразу выросла, повзрослела и должна готовиться к еще более трудным испытаниям. А время было напряженное, переломное. Наши части, сдерживая противника, готовили силы для будущего наступления, для решительных боев…

Люда Никитина только что кончила перевязывать новую партию раненых. Она мыла у себя в дежурке руки под жестяным рукомойником, когда на пороге неожиданно появилась Гуля.

— Ты почему не отдыхаешь? — спросила Люда. — Ведь всю ночь работала!

— Ты понимаешь, — задумчиво сказала Гуля, — меня сейчас вызывали в штаб.

— Зачем?

Гуля скинула полушубок и присела на табуретку.

— Как тебе сказать?.. Помнишь, в былине об Илье Муромце есть такое место. Илья Муромец остановил коня на перекрестке трех дорог и читает надпись на белом камне: по одной дороге пойти — богатым быть, по другой дороге пойти — женатым быть, по третьей дороге пойти…

Гуля не договорила.

«Убитым быть», — припомнила Люда, но тоже не решилась почему-то выговорить эти слова.

— Ну, так вот, — сказала Гуля, — я тоже стою на перекрестке трех дорог. Мне предлагают на выбор: работать в политотделе дивизии секретарем или поехать учиться. В Москву.

— А третье что предлагают? — спросила Люда. — Какая третья дорога?

— Да больше и не предлагают. Но дело в том, что меня не устраивает ни то, ни другое. Разве я с моей энергией выдержу долго на секретарской работе? Посуди сама. А в Москву я не хочу. То есть я очень хочу, и сказать тебе не могу, как я была бы рада Москву снова увидеть, папу… Мне и учиться хочется. Столько времени книги в руках не держала. И вообще одно слово «Москва», сама знаешь, что для меня значит. Но я не могу отсюда уехать.

И Гуля, шагая по дежурке из угла в угол, стала с жаром втолковывать Люде, что она просто не в силах расстаться с людьми, с которыми прошла огонь и воду в самом буквальном смысле этого слова, и что она не может уехать в тыл именно тогда, когда их полк и вся дивизия готовятся к самым горячим боям.

Люда ничего не сказала, но невольно подумала:

«Значит, третья дорога…»

И сама испугалась этих слов.

«Ох, и зачем только она вспомнила своего Илью Муромца!»

Люда с досадой тряхнула головой и, чтобы заглушить непрошеную тревогу, сказала веселым голосом:

— Значит, так и решила оставаться с нами? Ну ладно, будем считать, что ты уже вернулась из Москвы. Вечером, если будет тихо, отпразднуем твое возвращение. Откроем консервы. Позовем товарища Плотникова, Топлина, песни петь будем, ладно?

— Ладно, — сказала Гуля, и глаза у нее сделались веселые, почти озорные. — Знаешь, Людушка, самое трудное на свете — это выбирать. А уж если выбрала, дальше все легко.

Ася

Греясь у печки, Гуля перечитывала только что полученные письма. Одно было фронтовое — от Эрика, другое — домашнее, заботливое, полное всяких милых, мирных новостей: Ежик запрятал чайные ложки в чьи-то валенки, утопил в ведре с водой башмак, подрался с соседским мальчиком, который старше его на целых два месяца.

Гуля долго держала на ладони маленькую фотографическую карточку.

— Вот как он вырос, мой Ежик! Уже не младенец, а настоящий мальчишка!

И она представила себе уфимский двор, весь засыпанный снегом, и своего Ежика в мохнатой шубке, подталкивающего одной ногой маленькие санки.

Эрик написал ей всего несколько строк. Видно, ему было некогда. Посылал номер своей полевой почты, обещал скоро написать еще, если только доведется снова держать в руках карандаш и бумагу.

Гуля понимала в этом письме каждое слово, каждую черточку. Она бы и сама написала точно такое же письмо, если бы узнала адрес Эрика прежде, чем он разыскал на фронте ее.

На столике дежурки лежал еще один конверт. Не то детским, не то старческим почерком на нем было написано Асино имя.

Вот оно, долгожданное письмо из уфимского колхоза! Поскорее бы пришла Ася…

Наконец дверь открылась. Ася вошла, вся осыпанная хлопьями снега. Синими от холода пальцами она едва-едва расстегнула ворот полушубка.

— Садись скорее к печке, — сказала Гуля. — Грейся… Ну что, хорошо тебе?

— Хорошо!

— А сейчас будет еще лучше!

И Гуля положила ей на колени маленький конвертик.

— От наших! — шепотом сказала Ася.

Долго, шевеля губами и покачивая головой, читала она это письмо.

— Ну что? — спросила Гуля.

— Пишут, что теперь у них все хорошо, — переводя дух, ответила Ася. — Устроились, живут ничего… Сестренку счетоводом взяли, мама шьет. И от брата открыточку получили — жив.

Ася прижала письмо к щеке и засмеялась:

— Ух, как я рада!

— Вот видишь, я тебе говорила…

— А мне, девушки, ничего сегодня не было? — спросила Люда, входя в дежурку и с одного взгляда заметив письма в руках подруг.

— Тебе завтра будет, — ответила Гуля. — У меня такое предчувствие.

— Ну, смотри же, чтоб было письмо! А то мне на вас глядеть завидно. Вон вы какие сегодня веселые! Ну, хоть расскажите мне ваши новости, если уж у меня своих нет.

И все три девушки, усевшись у огня, принялись опять и опять перечитывать домашние письма.

Уже время клонилось к вечеру и казалось, что день так и пройдет спокойно, без боя, как вдруг неожиданно где-то затрещала пулеметная очередь, застрочили автоматы. Началась перестрелка. По боевой тревоге Гуля и Ася встали, оделись, перекинули через плечо свои санитарные сумки и вышли из землянки.

К ночи бой утих.

По степи, белой от инея, пробиралась, объезжая окопы и траншеи, санитарная машина. Санитары вытащили из машины носилки. Люда в халате поверх шинели выбежала встречать раненых. Еще издали она услышала голос Гули:

— Осторожней, осторожней, не трясите!

Носилки, слегка покачиваясь, двинулись по направлению к крыльцу. Люда привычно наклонилась и заглянула в бледное лицо раненого.

— Ася!

Гуля молча кивнула ей головой.

— Думаешь, серьезно?

— Мгм… — не разжимая губ, ответила Гуля.

Больше они между собой не говорили. Нужно было делать обычную работу — принимать, перевязывать раненых. А в это время хирург медсанбата делал Асе операцию. Медлить нельзя было — положение оказалось очень серьезным.

И вот операция кончена. Ася неподвижно лежит на койке. Гуля и Люда не отрываясь смотрят на ее похудевшее сразу лицо, на большие блестящие глаза.

— Девушки, — с трудом говорит Ася и облизывает сухие губы, — что они говорят? Я выживу?

— Ну конечно! — отвечает Гуля уверенно и спокойно.

Ася переводит на нее лихорадочный взгляд.

— Да, да, Асенька, самое страшное уже позади. Какой ты молодец у нас! Доктор говорит — ты героиня!

Ася чуть улыбается одними губами.

— Нет, я не героиня… Я только терпеливая…

— Это и есть настоящий героизм!

Гуля наклоняется к Асе, уловив какое-то легкое движение ее ресниц.

— Что, Асенька, что?

— Мне очень хочется жить, быть с вами! Я ведь все время была с вами! — тихо, почти беззвучно говорит Ася. — Но если я умру…

— Не надо так думать, милая, — прерывает ее Гуля. — Лежи тихонько, не шевелись.

— А где Люда? — спрашивает Ася.

Но Люды возле койки нет. Она не выдержала и выбежала за дверь — плакать.

— За лекарством пошла, — не теряясь, говорит Гуля.

— Пускай вернется скорее, — шепчет Ася.

Люда и в самом деле скоро возвращается, но Ася уже не видит ее.

Она говорит что-то невнятное, просит помешать угли в печке, называет имена каких-то незнакомых людей, зовет маму. Потом она совсем затихает. До рассвета Гуля и Люда по очереди дежурят у ее койки. А ранним утром, накрыв простыней умершую Асю, они тихонько выходят в морозную синеву.

Где-то тяжело ухают орудия. Начинается новый день войны.

— Вот и нет нашей Аськи… — говорит Люда и вытирает рукавицей мокрые щеки.

— Как это нет? — строго и даже гневно перебивает ее Гуля. — Надо уметь помнить! Помнить все — каждое слово, каждое движение, каждый стон… Она отдала жизнь вот этой земле, нам, жизни… А ты говоришь — ее нет!

Люда с удивлением посмотрела на Гулю.

— Это правда, — сказала она робко. — А все-таки…

— Я сама знаю, что все-таки!..

И, закрыв глаза ладонями, Гуля бегом побежала к землянке по хрусткому снегу.

Двойной праздник

Выпавший в конце октября снег быстро растаял, и наступившая было зима снова сменилась темной осенью.

Настал канун двадцать пятой годовщины Октября…

Ночью разыгралась буря. Ветер, казалось, совсем сошел с ума. Он сшибал с ног, пронизывал до костей. Пробираясь в густом мраке по черной, ухабистой, взъерошенной земле, Гуля возвращалась к себе в роту вместе с Кадыром Хабибулиным, уже оправившимся от своей раны, и другим бойцом того же подразделения, Митей Грещенко.

Все трое шли молча, ощупью, стараясь ступать как можно тише. А сверху лило, и вода хлюпала под сапогами и в сапогах.

Гуле казалось, что они никогда не выберутся из этого мрака и холода, и ей хотелось крепче сжать руку товарища, чтобы снова ощутить живое тепло, почувствовать, что еще есть на земле жизнь.

Точно в ответ на ее мысли, большая рука Кадыра нащупала ее руку в темноте и уверенно потянула куда-то вправо.

— Айда за мной, — сказал Кадыр. — Пришли.

Гуля ощутила под ногами ступеньку, вырытую в земле, и стала спускаться вслед за Кадыром. Сзади шел Грещенко.

Кадыр открыл дверь, и веселый огонек коптилки, как крошечный маячок, блеснул перед глазами. Пахнуло жилым теплом.

Все трое, нагнув головы, один за другим вошли в землянку. Там уже спали — кто на нарах, кто на полу на сене, накрывшись полушубками и шинелями. Не спал только один паренек. Он возился у печки.

— Ну как? — спросил он, снимая с огня закипевший чайник. — Живы?

— Сам видишь, — ответил Кадыр.

— Удалось?

— Еще как!

Гуля выжала на себе юбку и, присев на край скамьи, стала стягивать с ног отяжелевшие от воды сапоги.

— Еще как удалось! — повторила она и негромко засмеялась: — Вот рассветет — полюбуетесь!

— Под самым носом у немца пристроили, — сказал Грещенко. — В аккурат перед самыми окопами.

— Ну, завтра обстреливать, подлец, начнет, — сказал паренек и налил всем по кружке чаю. — Грейтесь, ребята!.. И что это за девчата нынче пошли бесстрашные! — добавил он, выбирая из горсти сухарей один побелее и пододвигая его к Гуле.

Гуля долго сушилась у печки, обогревалась горячим чаем. Потом она укрылась шинелью и прикорнула в уголку. Но спать ей не хотелось. Чуть только рассвело, она пошла посмотреть на свою работу.

В нескольких метрах от немецких окопов на подбитом танке развевался, хлопая от ветра, советский флаг. Широкое полотнище играло и переливалось мягкими складками. Оно как будто бросало вызов врагу, и немцы, видно, это почувствовали. Из окопа вылез сначала один немец, потом еще двое.

Этого только и нужно было нашим снайперам. Щелкнул выстрел, другой. Две серые фигуры остались лежать на мокрой земле. Третий немец припал к земле и, чуть заметно пятясь, уполз к своему окопу.

— Нынче нашим снайперам дела хватит! — сказал Грещенко, незаметно появившийся возле Гули. — А ты, Королёва, иди-ка в землянку. Из штаба вызывают.

Гуля сбежала вниз по ступенькам. Еще за дверью она услышала длинный телефонный звонок.

— Третий раз тебя вызывают, — сказал связист.

Гуля схватила трубку.

— Сержант Королёва? — услышала она знакомый голос одного из офицеров первого батальона, Троянова. — С двойным праздником поздравляю.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант… Только почему же с двойным? — спросила Гуля.

— А как же! С годовщиной Октября и с орденом!

— С каким орденом?

— Боевого Красного Знамени.

Телефонная трубка чуть не выпала у Гули из рук.

— Честное слово?

Троянов засмеялся:

— Честное пионерское!

— А кого еще из наших наградили? Всех?

— Ну вот еще, всех! Кого следовало, тех и наградили.

— Да разве меня следовало?

— Выходит, что так.

В трубке щелкнуло. Разговор был окончен. Гуля стояла у телефона взволнованная, растерянная.

Дверь распахнулась. В землянку вошла Люда.

— Что с тобой? — спросила она с тревогой. — Случилось что-нибудь?

— Нет… То есть да! Я орден получила.

Люда бросилась ее обнимать.

— Я так и знала, так и знала! — твердила она.

— А вот мне и в голову не приходило, — задумчиво сказала Гуля. — Ужасно странно…

— Ничего странного, — рассердилась Люда. — Мало ты раненых на своих плечах перетаскала? Мало людей спасла? А сколько раз ходила в разведку? И ведь никто не посылал, по доброй воле…

— Нет, у меня сейчас воля злая, — сказала Гуля. — Только бы наступления дождаться!

Вечером Гулю и Люду позвали в блиндаж, к Троянову. Кроме командиров, здесь были и бойцы, награжденные орденами.

На дощатом столе, на земляных полочках было разложено всякое угощение: копченая колбаса, конфеты, пряники — все, что прислали к этому дню в ящичках и кульках из далекого тыла. В больших жестяных банках желтел густой, тяжелый мед. Это Башкирия прислала подарок дивизии, сформированной на ее земле.

Эшелон, груженный подарками, прошел сквозь пламя фронта и принес взрослым людям радость — почти детскую. В блиндаже запахло чем-то домашним, уютным, вкусным.

— Праздником пахнет, — сказал кто-то.

Троянов разлил по стаканам и кружкам вино. Кадыр Хабибулин, который одновременно с Гулей был награжден орденом, торжественно взял в руки свой стакан.

— Разрешите сказать, товарищ старший лейтенант, — обратился он к Троянову.

— Говори, Хабибулин, говори.

— Не знаю, как сказать… — начал Кадыр задумчиво. — Когда я вот такой был, — он показал рукой на аршин от земли, — я одно слово от отца слышал. А мой отец от своего отца это слово слышал. Будто джигиты наши со своим командиром до Парижа дошли (такой город есть), когда Наполеона гнали. Вот хочу я выпить, чтобы наша дивизия до Берлина дошла!

— Есть такой город! Дойдем до него! — сказал Троянов, и все дружно захлопали в ладоши.

С легкой руки Хабибулина все развеселились. Вина было немного, и поэтому чуть ли не каждый глоток вызывал новый тост. Пили за родных, разбросанных по далеким городам и селам, за товарищей на других фронтах, за города, в которых выросли или которые прошли с боем.

— Товарищи! — негромко сказал Алексей Топлин, командир артполка.

В блиндаже было шумно, но все услышали его и обернулись.

— Товарищи! — повторил Алексей Топлин. — Давайте выпьем за победу, которая уже не за горами, за то, чтобы эта война была самой последней на земле!

Разом сдвинулись, стукнувшись одна о другую, жестяные и алюминиевые кружки.

— Пейте до дна! — предложил кто-то. — Лучше Топлина все равно никому не сказать!

— Погодите, — сказала Гуля, — оставьте хоть по глотку. Это верно, что лучше нашего последнего тоста ничего не придумаешь. Поэтому я и не буду ничего говорить. Давайте молча, без слов, выпьем за тех наших товарищей, которые еще вчера были с нами и которых больше нет.

— За Асю! — шепотом сказала Люда.

— И за нее!

В блиндаже стало тихо. Но ненадолго. Дружный и грозный залп потряс воздух. Все станковые пулеметы, все автоматы и винтовки били по немецким окопам.

— Это наш салют большой победе! — сказал Троянов.

— Нет, тот будет громче! — ответила Гуля.

Боевой приказ

Части 214-й дивизии, стоявшие против излучины Дона, вместе со всей Донской армией ждали приказа о наступлении. Предстояло прорвать вражеские позиции, на укрепление которых противник затратил три месяца. Он создал здесь чрезвычайно сильную оборону. Иногда на глазах у наших войск гитлеровцы силой сгоняли со всех хуторов людей — стариков, женщин, заставляя их рыть траншеи. Стрелять наши не могли — ведь впереди были свои, советские люди!

Огромное количество вражеских траншей и окопов были прорыты настолько глубоко и широко, что в них помещались даже орудия и минометы. И при этом устроены эти траншеи и окопы были с таким расчетом, чтобы вести из них перекрестный огонь. А перед траншеями и окопами находились всевозможные препятствия: минные поля и бесконечные ряды колючей проволоки с набросанными на нее жестяными банками. Банки предназначались для того, чтобы тот, кто хоть слегка прикоснулся бы к проволоке, сразу выдал себя, подняв трезвон. На случай же прорыва обороны за всеми этими заграждениями громоздились баррикады — подбитые танки, башни, снятые с танков. Из этих подбитых танков и башен вели огонь автоматчики и снайперы.

Немало было и всевозможных неожиданных «сюрпризов», которые враг разбрасывал везде, где только мог: там и тут брошены были, словно их кто-то потерял здесь, велосипеды, чемоданы, патефоны. Казалось, что вещи эти, такие обыкновенные и мирные с виду, сами напрашивались, чтобы их взять в руки. Но каждая таила в себе смерть, каждая была заминирована.

Все до единого селения, все высоты связаны были между собой ходами сообщения и составляли единую и, казалось, совершенно неприступную оборону. Ключом этой обороны была высота 56,8.

И все же нашим частям предстояло эту оборону прорвать во что бы то ни стало.

В холодную ноябрьскую ночь — в ночь на 22 ноября — командиры и политработники первого батальона собрались в блиндаже. В эту ночь никто не прилег ни на минуту. Дымя трубкой, командир батальона Плотников рассказывал товарищам о том, что делается на Волге.

— Ух, и жарко там! — говорил он негромким, но внятным голосом человека, который привык командовать. — Земля не выдерживает, дыбом стоит. Волга горит — нефтехранилища взорваны. Все рушится — камни, бетон, железо. А люди, обыкновенные люди — такие, как мы с вами, из плоти и крови, — держатся! Уму непостижимо, а держатся.

Плотников постучал трубкой о кулак и, помолчав, продолжал:

— Вот, скажем, завод «Красный Октябрь» расположен у самой Волги, на берегу. Теперь это одни развалины. Но люди — бойцы и свои, заводские, — дерутся за каждый камень. Удерживают полоску земли в десяток метров. Кругом все горит, земля ходуном ходит, а люди стоят. Стоят насмерть. И уверены, что выстоят… Вот, товарищи, — помолчав, сказал он, — мы их подвести никак не можем. Права такого не имеем.

В блиндаже пахнуло струей свежего воздуха. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Гуля. Она только что отвезла на машине раненых и вернулась в часть, захватив с собой почту.

Нагнув голову, она вошла в блиндаж в своем маскировочном халате поверх кожаного полушубка. Сняв меховые рукавицы. Гуля открыла санитарную сумку.

— Ты чем это нас угощать хочешь? — спросил кто-то.

— От такого угощения никто не откажется! — сказала Гуля и, вытащив из сумки пачку писем, принялась раздавать их командирам.

— Да где же ты их раздобыла ночью?

— Военная тайна! — смеясь, ответила Гуля. — Одно могу сказать: не сама написала.

«Как хорошо, что мне удалось привезти им эти письма перед самым наступлением!» — думала она, глядя на посветлевшие лица людей.

Все придвинулись к огню и почти заслонили его. Каждый читал по-своему: один — нахмурив брови, другой — чуть улыбаясь и покачивая головой, третий — взволнованно перебирая странички, заглядывая в конец и опять возвращаясь к началу.

Как любила Гуля каждого из этих людей! Как много с ними она пережила, сколько раз вместе с ними бывала на волосок от смерти! Сейчас, во время чтения писем, они казались ей не взрослыми людьми, а мальчиками, которые с жадным вниманием рассматривают долгожданные подарки. А ведь почти все они гораздо старше ее. Вот Иван Антонович Плотников. Мужественный в бою, он так прост и сердечен с товарищами! Чем-то он даже напоминает ей отца, хотя ничуть не похож на него. Ах, милый отец! Что-то он делает сейчас в Москве? Он, по своему обыкновению, поздно ложится спать и, верно, сейчас еще не спит. Заглянуть бы к нему на Сивцев Вражек, взбежать по лестнице и неожиданно позвонить у дверей.

И Гуля с необыкновенной ясностью представила себе лицо отца, удивленное и взволнованное ее неожиданным появлением. Лицо тонкое, еще молодое, хоть и немного усталое. Он снял свои очки в широкой оправе и глядит на нее напряженно, чуть прищурясь…

А что делает сейчас мама? Милая, дорогая моя мамочка! Сидит, верно, за столом, освещенным маленькой лампой, в далекой уфимской комнате и пишет письмо своим тонким, убористым почерком, поглядывая время от времени в темный угол, где спит в своей кроватке Ежик.

И Гуля словно увидела вновь мамины седеющие волосы, ее теплые серые глаза, услышала ее грудной, всегда взволнованный голос.

Дверь снова хлопнула. В блиндаж вошел связной офицер из штаба полка. Все сразу обернулись к нему, наскоро складывая и пряча письма.

Командир батальона Плотников бережно распечатал доставленный пакет и с каким-то особенным вниманием прочел бумагу.

— Товарищи, — торжественно сказал он, — получен приказ: завтра в восемь тридцать…

— Наступление! — подхватило несколько голосов.

Плотников кивнул головой.

— Да, наступление, к которому мы так тщательно готовились.

«Началось!» — подумала Гуля и неожиданно для самой себя сказала:

— Извините, товарищ капитан! Очень прошу вас учесть мою просьбу. Позвольте мне участвовать в бою… Хоть рядовым бойцом, если нельзя дать мне подразделение!

Плотников пристально посмотрел на нее.

— Там видно будет, — сказал он и стал разъяснять командирам подразделений смысл приказа. — Нам нужно взять, — негромко и веско говорил он, — один из главных опорных пунктов противника: высоту 56,8. Опираясь на эту высоту, мы должны будем обеспечить дальнейшее продвижение батальонов и выполнение задач полка…

Так говорил командир батальона. Все понимали, что этот приказ — только частичка той большой задачи, которая стояла перед нашими войсками, сосредоточенными между Доном и Волгой. А эта большая задача заключалась в том, чтобы окружить трехсоттысячную армию противника, замкнуть стальным кольцом вражеские силы, а затем их ликвидировать. От этого наступления зависело все — не только судьба Волги, к которой рвался враг, но и судьба всей нашей родины.

И вот это великое, решающее наступление началось. Герои осажденного, разрушенного почти дотла города уже услышали гул нашей канонады со стороны станицы Клетской. И теперь приближалась минута, когда они должны были услышать гул наших орудий со стороны Паншина, откуда готовила свое наступление и штурм высоты 56,8 214-я дивизия.

Плотников развернул карту и принялся подробно объяснять офицерам, что предстоит делать каждому из них.

— Ну как, все ясно? — спросил он.

— Ясно! — раздались голоса.

— Тогда по местам, товарищи. Доведите приказ до каждого бойца.

Командиры поднялись и вышли один за другим.

Близился рассвет. В блиндаже стало просторно.

Гуля надела полушубок, проверила свой автомат и вышла вместе с Трояновым.

Но тут ее кто-то окликнул. Она оглянулась.

Это был Шура Филатов, шестнадцатилетний подросток. Он казался Гуле совсем мальчиком. У него были пухлые щеки, вихор на лбу, и смотрел он исподлобья, чуть-чуть обиженно и застенчиво, хотя обижаться ему было не на кого: на фронт он пошел добровольно и в полку его все очень любили. Разве только одна была у него обида — его слишком берегли, а он рвался в бой.

— Я тоже хочу в наступление, — сказал он, нахмурившись.

— Мало ли что ты хочешь, — отрезала Гуля. — Подожди, наступать будем не один день. Это только начало. На всех дел хватит.

И она быстро пошла вперед — догонять Троянова. На ходу ей вспомнилось, как совсем недавно Шура чуть было не погиб. Он тащил какие-то провода на крышу дивизионного клуба. В эту минуту фашистской бомбой словно отрезало половину дома. Шура без памяти скатился с крыши.

«А еще в наступление просится, неугомонный!» — подумала Гуля, забыв в эту минуту, что она сама была такой же неугомонной, как и Шура.

Четвертая высота

Было семь часов утра. Вокруг расстилались холмы и лощины, подернутые дымкой тумана. Здесь, на передовой, чуть ли не каждый бугорок, каждый пригорок носил свое военное название. Впереди виднелись скаты холма, называвшегося высотой 56,8. Слева, ближе к нам, резко выделялась опутанная колючей проволокой высота «Артиллерийская». Обе высоты были заняты немцами.

Прошло еще полчаса, и в семь тридцать, ровно за час, назначенный для наступления, где-то рядом загрохотало так, что задрожала земля… Началось то, что называется артподготовкой. Нельзя было различить отдельных залпов в этом сплошном, почти непереносимом оглушительном грохоте. Земля дрожала от непрерывных взрывов.

Под густым покровом дымовой завесы двинулась, приближаясь к рубежу противника, наша пехота. Но пока это еще не атака. Атака начнется тогда, когда дадут сигнал «катюши»…

«Слышат ли они нас там, в городе? — мелькнула у Гули мысль. — Не может быть, чтобы не слышали. И как, верно, радуются!»

Гуля тоже продвигалась вперед вместе с бойцами первого батальона…

И хотя люди давно уже с нетерпением ждали сигнала к наступлению, он пришел для всех неожиданно. Что-то с пронзительным, поющим звуком понеслось в сторону врага.

«Катюши» заиграли! — поняла Гуля, и у нее радостно забилось сердце. — Вот оно, долгожданное!»

И сразу же, точно подхватив этот грозный запев «катюш», загремело раскатистое «урр-аа…». Под покровом дымовой завесы ринулись в атаку два наших стрелковых полка — 780-й и 776-й.

Придонские степи как будто разом ожили. «А… а… а…» — отозвались они на тысячеголосое «ура». Торопливо затрещали автоматные и пулеметные очереди — то длинные, то короткие.

Всю прошлую ночь, накануне наступления, саперы подготавливали проходы в проволочных заграждениях и в минных полях. И вот теперь, проскочив стремительным броском небольшое расстояние, отделявшее нас от противника, воины наши ворвались в траншеи врага. Впереди, на отвоеванном только что участке земли, появился красный флажок — первый вестник победы. За ним заалел второй, за вторым — третий…

Но сопротивление врага нарастало с каждой минутой. Притихшие было во время артиллерийской канонады вражеские точки теперь разом ударили по наступающим.

Командир дивизии генерал Бирюков, а вместе с ним комиссар Соболь и несколько офицеров смотрели со своего наблюдательного пункта — через амбразуры блиндажа — то в полевые бинокли, то в стереотрубу. Они видели и понимали всю напряженность положения: соседние полки, которые должны были выступить одновременно и прикрыть наши наступающие полки с флангов, почему-то отстали. Нелетная туманная погода помешала вылету нашей авиации. Танки еще не перешли в наступление…

А тем временем, глубоко вклинившись в оборону противника, наши части оказались под яростным, губительным огнем и с фронта, и с флангов особенно.

Бой не утихал ни на одну минуту. Он шел за каждый окоп, за каждый метр траншеи и хода сообщения.

Забрасывая врага гранатами, бутылками с горючей смесью, наши бойцы врывались в траншеи, в окопы и в рукопашной схватке добивали врага. Но и отвоеванный клочок земли сразу же становился ареной боя. Выход из траншей враг сразу же заваливал мешками с песком, мотками колючей проволоки, и траншея попадала под непрерывный обстрел.

Троянов, Гуля и еще несколько бойцов из первого батальона пробирались по ходу сообщения вперед — то ползком, то перебежками. Гуля вглядывалась в даль — туда, где темнела окутанная дымом высота. Дым постепенно рассеялся, и, когда последние клубы его растаяли и расплылись в белесом утреннем воздухе, Гуля увидела, как на левом фланге, на юго-восточных скатах высоты, заалел флаг.

— Товарищ старший лейтенант! — радостно закричала Гуля. — Высота наша!

Троянов, не отрывая бинокля от глаз, давно уже смотрел вдаль.

— Наша! — сказал он чуть охрипшим от волнения голосом. — Это первая рота добралась… Молодцы!

В эту самую минуту рядом с Трояновым вырос связной. Добравшись сюда по ходам сообщения, он передал приказ комбата Плотникова выдвинуться на высоту на юго-восточные скаты, которые только что взяла первая рота, — выдвинуться и всеми силами удерживать этот фланг до прихода подкрепления.

— Я с вами, — умоляюще сказала Гуля, — там, верно, раненых много!

— Нет уж, — ответил Троянов, — оставайся здесь. Их сюда переправят.

— Товарищ старший лейтенант!..

Троянов пристально поглядел на Гулю и задумался. В этом ясном, прямом взгляде было сейчас столько решимости, страсти, почти вдохновения, что он невольно кивнул головой и сказал:

— Хорошо. Идем.

Через несколько минут небольшая группа двинулась по ходам сообщения к высоте. Тут был и Митя Грещенко, на этот раз он был вооружен ручным пулеметом, и Кадыр Хабибулин с автоматом.

До высоты, казалось, рукой подать. Но каждый шаг этого пути стоил целого километра. Гуля пробиралась следом за Трояновым.

Но вот где-то совсем близко от нее охнул и приник к земле боец. Гуля оглянулась. Ранен? Так и есть. И, перехватив поудобнее свою санитарную сумку, она выбралась из траншеи и поползла к раненому. Никогда еще не приходилось ей работать в такой трудной обстановке. Нельзя было поднять голову, встать на колени.

Лежа, опершись на локоть, Гуля кое-как забинтовала рану и огляделась: что ж теперь делать? Троянов со своей группой далеко продвинулся вперед. Они вдвоем остались среди взрытого снарядами поля — она и раненый боец. Не бросать же его тут одного!.. Высмотрев неподалеку оставленный противником окоп. Гуля потащила туда раненого. Доползти и догнать своих! Доползти и догнать! Но по дороге к окопу она заметила еще одного бойца, скорчившегося на земле. Уложив первого раненого на дно окопа, она поползла ко второму. И снова та же трудная, неловкая работа, снова тот же долгий путь среди рвущихся снарядов к заброшенному окопу.

Она добралась до высоты, опоясанной траншеями, тогда, когда защитники высоты уже укреплялись и занимали свои места.

— Наконец-то! — крикнул Троянов, завидев Гулю издали, и по голосу его она поняла, как рад он, что она жива, и как упрекал себя за то, что взял ее с собой.

Они не успели перекинуться и несколькими словами. На узкой лощине, идущей от высоты Золотого Рога к высоте 56,8, вдруг с грохотом и лязгом гусениц появились вражеские танки. За ними шли немецкие автоматчики. На взрытой снарядами земле отчетливо выделялись их темные фигуры. По сравнению с горсточкой наших людей их было очень много — несколько сот человек.

«Контратака!» — поняла Гуля.

— По врагу — огонь! — закричал Троянов, взмахнув рукой.

И тотчас грянули залпы артиллерийских орудий, выстрелы из автоматов, застучали пулеметы. Немцы отпрянули. Все затихло.

Но вот начался новый бой за высоту.

Гуля то перевязывала раненых, то бок о бок с бойцами била по врагу из автомата. А немцы все усиливали огонь и с каждой минутой все ближе подступали к позициям, которые мы только что успели занять.

Но что это значит? Оторвавшись на мгновение от автомата, Гуля увидела группу наших бойцов, отходивших по склону высоты.

«Неужели не выдержали? Отступают?» — подумала Гуля.

Она не успела разобраться в том, что происходит, и скорей почувствовала, чем осознала самое важное: немцы рядом и вот-вот займут отвоеванный с таким трудом участок. Она выбежала по ходу сообщения из траншеи, бросилась бойцам наперерез и закричала задорно, уверенно, даже повелительно, будто давно привыкла командовать:

— Товарищи, за мной!

Люди остановились.

— За мной, товарищи! — еще раз крикнула Гуля и побежала вперед, не чувствуя под ногами земли и еще не зная, следуют ли за ней те, кого она позвала за собой.

И вдруг она услышала позади тяжелый топот ног. Рослый боец с винтовкой наперевес обогнал ее, за ним другой, третий… Вместе с ними она ворвалась в окоп, который уже успели занять немцы.

А тем временем Троянов и бойцы отбивали атаки врага. Запас патронов подходил к концу.

— Ничего, ничего, — ободряюще говорил Троянов, — подкинут, не оставят нас так!

Бойцы верили ему, но сам он с беспокойством оглядывался вокруг. Плохо дело. Этак долго не продержишься. Только и остается, что умереть с честью.

И вдруг в конце траншеи, вынырнув откуда-то из темноты, появилась Гуля, а с ней командир батальона капитан Плотников.

За ними шли бойцы с ящиками в руках.

— Трояныч! — весело крикнула Гуля, увидев Троянова. — Подкрепление прибыло! Патроны тащим! Тореадор!

И, вспомнив арию, которую пели на перевалах Пиренеев Муссинак и Вайян Кутюрье, она пропела:

— «Тореадор, смелее в бой!»

Все бросились к патронам. Никто не спрашивал сейчас, какой ценой достались людям эти драгоценные ящики.

Опять четко и весело заговорили пулеметы и автоматы, и немцы снова откатились.

Наступило затишье.

— Молодец, Трояныч! — сказала Гуля. — С такой горсточкой храбрецов не дал противнику занять высоту!

— Ну а вы-то оба как нас выручили! — сказал Троянов. — Где раздобыли столько боеприпасов?

— Это пусть она расскажет, — ответил Плотников, кивнув на Гулю.

Гуля стала торопливо рассказывать о своей вылазке и вдруг, мучительно сморщившись и закусив губу, замолчала.

— Голубушка, что с тобой? — тревожно спросил Плотников.

И Троянов тоже насторожился…

— А не прогоните, если скажу?

— А куда от тебя денешься? — ответил с горькой усмешкой Плотников.

— Ногу мне поцарапало.

— Сильно?

— Да, порядком.

И тут же, в траншее, Гуля принялась с помощью Плотникова и Троянова бинтовать себе ногу.

Плотников сокрушенно покачал головой:

— Эх, и отправить тебя сейчас никуда нельзя — убьют по дороге…

— Да я и не уйду никуда, — сказала Гуля. — Ничего мне не сделается. Рана пустяковая.

И, продолжая делать себе перевязку, она не то тихонько пела, не то бормотала:

Мы теперь далеко-далеко,

Между нами поля и луга,

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага…

Тихо и задумчиво Плотников повторил:

— «А до смерти четыре шага…» — потом вздохнул и сказал, нахмурившись: — Ну, кому-кому, а тебе еще жить и жить. Да и нам с Троянычем помирать некогда.

Но в эту минуту что-то с огромной силой ударило и взорвалось где-то поблизости. Немцы начали новую атаку высоты 56,8.

Вокруг все грохотало — то раскатисто, то отрывисто и часто, и в этом хаосе гула и огня трудно было понять, что происходит.

И вдруг в траншее появился — неизвестно как и откуда — Шура Филатов. Согнувшись, он тащил на спине, как ранец, большой и тяжелый термос — литров на двадцать.

— Кушать подано, — сказал он, спуская со спины свою ношу. — Наливайте побыстрей, а то мне надо на дивизионный пункт еду доставить.

— Какой же ты молодчина, Шурка! — говорила Гуля, наскоро хлебая оловянной ложкой из оловянной тарелки горячие щи. — Пропали бы мы без тебя.

А Плотников добавил, тоже быстро уплетая ложку за ложкой:

— Вот и ты участвуешь в атаке, Филатов. Подкрепление доставил.

Уже стемнело, а бой за высоту все еще продолжался. Связь батальона Плотникова с командиром полка Хохловым давно прервалась. Плотников послал к нему самого изворотливого и ловкого из своих бойцов — Хабибулина. Но, должно быть, до Хохлова добраться Кадыру так и не удалось. Долгожданного подкрепления все еще не было. А дотянуться, продержаться надо было во что бы то ни стало…

Всю ночь не утихал бой. Наступило утро.

Гуля стояла теперь недалеко от пулеметчика Грещенко. Пулемет его строчил не умолкая.

— Молодец, Митя! — кричала Гуля, подбадривая его. — Так их, дьяволов! Митя, смотри, наши танки пошли! Танки!

Грещенко, не отрываясь от пулемета, что-то закричал в ответ, но слов его нельзя было разобрать.

И вдруг его пулемет замолчал.

— Митя, что же ты?

Она положила автомат и подбежала к Грещенко. Он лежал, приникнув головой к своему пулемету. Из-под шапки по лбу струилась кровь. Гуля схватилась за свою санитарную сумку, но это было уже не нужно. Она бережно опустила отяжелевшую голову на землю, поцеловала убитого Митю в лоб и заняла место у его пулемета.

И вдруг Гуля увидела, как в нескольких шагах от нее, вскинув руки, упал навзничь Плотников. Превозмогая боль в ноге, Гуля подскочила к нему, нагнулась.

— Товарищ капитан! Ванечка! — крикнула она, забыв в эту минуту, что говорит с командиром батальона. — Голубчик! Сейчас перевяжу! Легче будет. Потерпи.

Плотников тяжело и громко дышал.

Гуля выхватила из сумки бинт и быстро сделала перевязку.

А немцы уже двигались снова. Подходили все ближе, ближе…

Оставив раненого на месте, Гуля бросилась опять к пулемету. Меткой очередью остановила она тех, что подбирались с ее стороны. Немцы залегли. Но вот пулеметный диск кончился. Она пошарила вокруг себя и поняла: стрелять нечем. Вся надежда на гранаты.

Гуля вырвала гранату из-за пояса. Крепко сжала ее в руке и приготовилась… А ну, подойдите, подойдите! И в этот миг она почувствовала, что левая рука у нее стала немая, тяжелая, словно не своя, и рукав наполнился чем-то горячим и липким. Закружилась голова…

«Только бы не упасть!»

Гуля стиснула зубы, еще крепче зажала ручку гранаты и, подпустив немцев поближе, метнула ее. Хорошо!.. Точно!..

Гуля вытащила вторую гранату, последнюю. Эту уже нельзя было бросать — ее нужно было оставить для себя, чтобы не сдаться врагу живой…

Ноябрьская вечерняя мгла со всех сторон обступила высоту. И, почти сливаясь с этой мглой, черные на сером, надвигались все ближе и ближе фигуры немцев…

И вдруг где-то совсем рядом в темноте раздались голоса. Как будто русский говор! Свои… Вспыхнула ракета, брошенная врагом, и осветила белым светом приближающийся полк красноармейцев. Это был еще один полк дивизии — 788-й.

«Подкрепление!» — поняла Гуля.

Да, это было подкрепление. Полк продвигался к высоте. Но он был еще далеко. А с высоты под натиском врага откатывалась рота первого батальона. Командира с ней не было. Осколком немецкого снаряда его убило наповал.

И опять какой-то стремительный порыв словно подхватил Гулю. Она забыла боль, усталость, страх — все на свете.

— Товарищи! — закричала она и словно издали услышала свой сильный и звонкий голос. — Я — первая на штурм! Кто за мной? В атаку, вперед! За Родину!

— Вперед! — подхватил один голос.

— За Родину! — гулко отозвались десятки голосов.

Гуля, нагнувшись, пробежала несколько шагов и вдруг будто споткнулась, поднялась и снова упала.

Троянов обернулся, положил автомат на землю.

— Гуля! — окликнул он ее. — Да что же это с тобой?

Но она не отвечала.

Он стал было расстегивать ворот ее гимнастерки и почувствовал на своих руках кровь. Ранена. В грудь.

Гуля глухо застонала, рванулась и, запрокинув голову, с трудом выговорила:

— Ничего… Чья высота? Наша?

Она пыталась еще что-то сказать, но понять ее было трудно.

Уже похолодевшую Гулю бережно положили на плащ-палатку, а вокруг все так же гремел бой за высоту.

— Прощай, Гуленька… — сказал Троянов и, обернувшись, крикнул: — Товарищи! Наша Гуля убита. Отомстим за нее!

И все, кто был вокруг, ринулись на врага. Бой за высоту разгорелся с новой силой.

Дружным, единым натиском высота 56,8 была вновь взята, отвоевана, оплачена кровью — последняя высота в Гулиной жизни.

Два письма

В одной из комнат трехэтажного белого дома, среди опрокинутых стульев и разбросанных кубиков, сосредоточенно трудился Ежик. Он уже успел перевернуть вверх дном все, что только мог, и теперь пытался сбросить с подоконника тарелку. Его бабушка только что побежала в переднюю открывать кому-то дверь, и Ежик решил воспользоваться ее отсутствием. Это ему удалось. Тарелка полетела на пол и разбилась вдребезги. Ежик испугался и отскочил. Он с удивлением смотрел на черепки, не понимая, каким образом одна большая тарелка могла превратиться в такое множество маленьких тарелочек.

Ежик выглянул в переднюю.

— Баба! — позвал он. — Мотри!

— Погоди, Ежик! — сказала его молодая бабушка, разглядывая письмо.

На конверте она увидела незнакомый почерк и штамп полевой почты.

— Ну, наконец-то!

Это, конечно, ответ на ее письмо.

Два месяца тому назад она, по секрету от Гули, написала командиру дивизии письмо с просьбой отпустить дочку в отпуск хоть на несколько дней.

«Неужели откажет? Не может быть…»

Она распечатала конверт.

«…Ваша дочь, — написано было в письме, — геройски вела себя в этих боях. Она молодец, бесстрашная, славная дочь нашей Родины. Ее можно было видеть и с ранеными на руках, ее можно было видеть и ведущей за собой бойцов в атаку, она и донесения успевала приносить. 23 ноября дочь ваша геройски погибла…»

…Письмо, словно живое, дрожало в руках у матери, буквы двоились, мешались перед ее глазами. Она не понимала этих строк…

— Баба! — снова позвал Ежик и подобрал с полу конверт.

— Постой, Ежик, — проговорила она и, войдя в комнату, опустилась на кровать: она все еще не понимала смысла письма, не верила ему, не могла поверить.

Притихший Ежик с удивлением смотрел на нее.

А на следующий день пришло еще одно фронтовое письмо — от Люды Никитиной.

«Здравствуйте, дорогая Гулина мама! Пишет вам девушка, которая дружила с вашей Гулей. Меня все время тянет написать вам, успокоить вас, хотя я и знаю, что потеря такой дочери, как Гуленька, это тяжелое, очень тяжелое горе. Ну ничего, дорогая, крепитесь. Ведь Гуленька не ушла от нас совсем, она всегда будет с нами. Родина не забудет своей героини. А вас, воспитавшую такую преданную родине дочь, такого славного воина, назовут матерью многие девушки, патриотки нашей страны…

Я очень много была вместе с Гулей, особенно последние три месяца. Я немного моложе ее, и она всегда так заботливо относилась ко мне, давала советы, радовалась, если мне что-нибудь удавалось, и звала меня: «Милая девочка». Мы с ней работали в санбате, вместе в разных переплетах бывали, из которых еле-еле выходили живыми, вместе пели и шутили. Во время боев мы, правда, бывали на разных участках, но зато потом, после наступления, встретимся — запыленные, усталые, поцелуемся крепко. И опять разговоров, смеху без конца.

Всегда она была веселая, и только раз видела я ее в слезах. Она очень скучала по своему Ежику, особенно после ваших писем. Часто вспоминала вас, отца, говорила о вас так тихо всегда, с какой-то грустью.

В последний раз мы виделись с ней за несколько дней до наступления. В этот день мне исполнилось восемнадцать лет, а главное — я получила правительственную награду, медаль. У нас даже были гости, и мы очень хорошо провели вечер. А когда все ушли, мы с ней остались вдвоем. Мы знали, что скоро будем наступать, значит — ждали всего… Какое-то тревожное настроение было. Уселись с ногами на кровать, прижались друг к другу и долго-долго сидели так. У нас был важный разговор. Говорили обо всем — и о жизни, и о любви, и о товарищах, и о родных. О чем только могут говорить две подруги, о том мы с ней и говорили. А под конец мы условились, куда написать и что сказать, если кого из нас убьют. И вот случилось так, что не Гуле, а мне пришлось писать такое письмо.

Помню, поздно ночью вышли мы с ней из землянки. Как хорошо было! Все кругом бело от инея, ночь морозная, звездная и почему-то в этот день совершенно тихая, даже не было слышно перестрелки, будто и войны не было. «Как все-таки хороша и удивительна жизнь!.. — сказала мне Гуля. — Проклятые фашисты!» Это был, кажется, последний наш разговор. А потом началась подготовка, потом стали наступать. Нас, как всегда, послали на разные участки, и я больше ее не видела. Раз ночью она приходила ко мне, а меня не было. Оставила только привет на листочке бумаги из записной книжки. Листочек маленький, в клеточку, а с края — легкий след крови от рук, перевязывавших бойцов.

На другой день вечером, как сквозь сон, услышала я, что Гуля погибла. Меня сняли с передовой, я не находила себе места от горя, от такого большого горя, что даже ноги не могли выдержать: меня все вниз тянуло, я все на колени падала. И сколько еще вместе с Гулей погибло тогда наших товарищей, молодых, славных, таких, что и рассказать нельзя! Вот как далась нам та большая победа.

А больше всего жалеют у нас Гулю и Алексея Топлина, командира артполка. Это был замечательный, замечательный человек! И Гуля с ним дружила очень. Они вместе пели хорошо. Их и похоронили вместе.

Ну вот, как будто и все. Нет, нет, не все! Ежик остался без матери, но он будет сыном нашей дивизии. Мы все будем заботиться о нем, пока живы. Мне очень хочется успокоить вас, помочь вам, родная, ведь у меня тоже есть мама, я знаю, как я дорога ей. А мамы все одинаковы. Что в жизни может быть тяжелее потери ребенка? Но ведь это война, ведь жертвы должны быть. А Гитлер — он нам заплатит сполна. Мы сейчас здорово бьем по врагу. Он уже бежит без оглядки, но это еще только начало.

Поцелуйте за меня Ежика, пусть он будет крепким, здоровым мальчиком. Пусть гордится своей мамой. Она была настоящей героиней.

Я буду очень рада, если вы напишете мне хоть несколько слов в ответ. Целую.

С коммунистическим приветом

Люда Никитина.

Берегите себя, родная, вы нужны Ежику и нам всем».

Последний путь

На берегу Дона, близ хутора Паншино, 780-й стрелковый полк хоронил своих героев — Гулю Королёву и Алексея Топлина.

Оба гроба стояли в дивизионном клубе на возвышении.

В комнате было тесно. Бойцы и командиры пришли сюда прямо с передовой, чтобы проститься с любимыми своими товарищами. Тут были и начальник политотдела дивизии Клочко, и командир полка Хохлов, и комиссар Соболь, и Троянов. Люда Никитина стояла у изголовья и все смотрела на неподвижные, спокойные лица Гули и Алексея. Осторожно поправила она прядь волос, прильнувшую к Гулиной щеке, отодвинула колючую веточку, спустившуюся на лоб Алексея.

Отвернувшись к окну, стоял Шура Филатов и время от времени вытирал кулаком глаза.

А в уголке тихо плакали мальчики — Саша и Гриша. Им было стыдно плакать — ведь они разведчики, но слезы сами текли по их щекам.

За свою короткую жизнь они уже видели немало убитых. Но увидеть среди толпы сгрудившихся живых людей неподвижную и безмолвную Гулю, которая вчера еще ходила, разговаривала, смеялась так же, как и все, было странно и страшно. Над мальчиками наклонился Троянов.

— Что, разведчики? Не сдавайтесь, держитесь. Что ж поделаешь! А Гулю помните. Это ваше счастье, что вам довелось знать ее.

Мальчики сразу подтянулись по-военному и поправили ремни и шапки.

— Товарищ старший лейтенант, — прошептал Гриша, — а что же это нигде не видно дяди Семена?

— Товарища Школенко, — поправил его Саша.

Троянов пожал плечами:

— Да мы и сами не знаем…

О судьбе героя-разведчика думали не одни только Саша и Гриша. Мысль о нем тревожила всех.

Много раз проверяли на командном пункте списки погибших и раненых. Но Семена Школенко в списках не было.

И никто не знал и не мог себе представить, что в это самое время Семен Школенко находится в фашистском «лагере смерти». Фашисты стащили его, тяжело раненного, с бруствера в окоп. Теперь его пытали и мучили, заставляя говорить. Но он молчал…

Внезапно под окном, нарушив тяжелую тишину, загремел полковой оркестр. Торжественные, скорбные звуки траурного марша ворвались и заполнили собой всю комнату. Люда закрыла глаза, а когда открыла их, она увидела, словно в тумане, как оба гроба снялись с возвышения и медленно поплыли на руках у товарищей к выходу.

Вот и две раскрытые могилы.

Отсюда хорошо виден западный берег Дона, через который Гуля переправляла раненых. Но сейчас берег, захваченный врагом, затянут синевато-серой пеленой тумана.

А южнее хутора Паншино, там, за высотой 56,8, где-то у хутора Вертячего, еще гремят бои. Небо полыхает заревом огня. В свежем ноябрьском воздухе гулко отдаются тяжелые удары орудий.

Руки друзей бережно опустили на землю два простых, некрашеных гроба.

Седой, суровый с виду человек, начальник артиллерии дивизии майор Прозоров, вышел вперед и медленно обвел всех глазами.

— Товарищи! — сказал он. — Здесь перед нами лежит Алексей Евдокимович Топлин, или, как мы его звали попросту, Алеша. Смертью храбрых пал Алексей Топлин, командир артиллерийского полка. А было это так. Во время нашего наступления на высоту 56,8 выбыл из строя расчет станкового пулемета — того, что поддерживал своим огнем наступление одной из рот. Наступающая рота залегла, а майор Топлин подбежал к пулемету и открыл огонь по фашистам. Нажим врага ослабел. И тогда Топлин скомандовал: «Герои-богатыри! Не отдадим врагу ни одного клочка земли нашей русской! Вперед, герои!» — и повел роту на врага. В эту минуту вражеская пуля сразила его наповал. Прощай, Алеша! У тебя была прямая, открытая, хорошая жизнь. И такая же смерть.

Он замолчал, а потом перевел глаза на другой гроб.

Все головы повернулись к Гуле Королёвой.

Ветер чуть шевельнул прядку ее волос, и легкая тень пробежала по нежному лицу, чуть оживляя его суровую неподвижность.

Вперед вышел комиссар Соболь.

— Кто бы мог подумать, — сказал он, — что в этой молодой женщине, почти девочке, таится такая сила — сила любви и ненависти, такое поистине величайшее геройство? Гуля Королёва, товарищи, вынесла с поля боя более ста раненых бойцов и командиров, и она же вместе с бойцами на высоте 56,8 штурмом брала немецкие окопы! В тяжелый момент боя за эту высоту, обагренную кровью, она подняла оставшееся без командира подразделение и повела его в атаку… Вот эта красивая, юная, всем нам милая девушка… Товарищи, отомстим врагам за наших друзей, за Алешу Топлина и Гулю Королёву!

Закрылись крышки гробов. Боевые знамена, тяжело поникнув, склонились над героями. Молча стояли, опустив обнаженные головы, те, кого так любила Гуля, — ее боевые товарищи. Батарея из шести орудий выстроилась у могил, устремив жерла в сторону врага.

Прозвучала команда:

— По врагам Родины — огонь!

Гулко грянул прощальный салют. Стволы орудий отпрянули назад. И снова:

— Залпом — огонь!

Десять раз прогремели орудия, и десять раз снаряды с резким свистом полетели в стан врага.

«Золотокудра дивчина»

Прошло полгода.

Там, где гремели невиданные в истории войн бои, наступила тишина. Гулкая, трепещущая земля, отзывавшаяся во время боев на каждый залп так, словно сама испытывала боль, теперь успокоилась.

Настала весна. Изрытые оврагами степи, раскинувшиеся между Волгой и Доном, покрылись низкой зеленой травой. Везде, куда ни посмотришь, застыли разбитые грузовики, скрученные крылья самолетов, перевернутые полусожженные машины.

На берегу Дона у маленького тихого хутора высится обелиск. На шпиле поблескивает металлическая звезда. Подходя к памятнику, люди внимательно читают надпись на нем. Но и без надписи они знают, кто лежит под этим обелиском.

Дивизия, которая дралась здесь за каждую пядь земли, далеко ушла из этих мест. Но не ушла отсюда слава о Гуле и обо всех героях, павших за эту землю.

Был теплый весенний вечер. Украинец Хома Онищенко, сержант, окруженный бойцами и хуторянами, курил трубку и не спеша рассказывал:

— Була тут у сусидний дивизии золотокудра дивчина. Така, що страху не мала. От раз бачуть немци — наша частына в бий иде. А попереду — дивчина, уся в полумьи. До нимецьких окопив иде, а сама не горыть. Взяла окоп и дальше пишла. Имья цией дивчини було чи Корольова, чи Короленко, а може, и Король.

— А вы що, сами не бачили? — спросил в темноте чей-то женский взволнованный голос.

— Сам я не бачив, але чув вид людей. Про неи вси говорять.

Хома помолчал, покурил, а потом добавил неторопливо и веско:

— Ця дивчина дуже гарно спивала. Колы немци зачують цю писню «Катюшу», так сразу же стриляты почнуть, щоб чуты не було. Та хиба ж переможешь «катюшу», колы вона по всему фронту гремыть?

Хома докурил трубку, встал и пошел. Он и не подозревал в эту минуту, что женщина, которая так тревожно расспрашивала его о «золотокудрой дивчине», была ее мать и что приехала она в этот край только для того, чтобы увидеть людей, знавших Гулю, чтобы услышать о ней хотя бы одно слово…

Огни над Кремлем

Ежик с бабушкой приехали из Уфы в Москву вечером.

В большую комнату многооконного дома, возвышающегося над Москвой-рекой, вошел двухлетний мальчик.

Он растерянно посмотрел по сторонам, взглянул на чемоданы и корзины, доставленные сюда на лифте, и сказал:

— Баба, пойдем лучше домой!

— Это и есть наш дом, Ежик. Сейчас я тебе постельку приготовлю и спать тебя уложу.

Ежик подошел к окну, дернул штору.

— Нельзя, маленький, — сказала лифтерша.

— Почему нельзя? — спросил Ежик.

— У нас в Москве затемнение!

— Ага, — сказал Ежик, будто понял.

В это время заговорило радио:

«Товарищи! Сегодня, в восемь часов вечера, будет передано по радио важное сообщение! Слушайте наши радиопередачи!»

— Вот будто специально для вас! — сказала лифтерша. — Скоро мы вашему малышу салют покажем.

В комнате погасили свет, раздвинули штору. За окном грянул орудийный залп. Вслед за ним высоко в небо взвились, затрещав, гроздья красных, зеленых и желтых огней. И сразу стало видно все — заиграли цветными огнями стекла Кремлевского дворца, ярко осветились зубчатые стены, блеснули золотом стрелы башенных часов, засверкала внизу вода Москвы-реки. И снова ударили пушки.

— Бух! — сказал Ежик и засмеялся.

В расцвеченную огнями воду падали ракеты. Ежик как зачарованный смотрел в окно, пока не погасли последние огни.

— А теперь, Ежик, спать.

Лежа в постели, он потребовал:

— Баба, еще бух!

— Завтра будет «бух». А теперь спи.

Ежик положил голову на подушку.

— Баба, расскажи.

— Что рассказать?

— Про маму Гулю, — сказал Ежик, вертясь и приминая головой подушку.

— Хорошо, Ежик. Слушай. В этом самом доме, в этой самой комнате жила мама Гуля. Она тогда еще была такая маленькая, как ты.

— А я? — спросил Ежик и сел. — Где я был?

— Тебя тогда еще не было.

Ежик удивленно смотрел на свою «бабу». Как это может быть, чтобы его не было? Совсем не было?

— Я тоже был! — рассердился Ежик.

— Ну хорошо, был. Только закрой глаза.

Ежик лег, а потом опять сел.

— Баба, покажи огоньки!

— Их сейчас нет.

— Открой, — он показал на штору.

— Нельзя, мальчик.

Ежик недоверчиво смотрел на окно. Ему казалось, что стоит только раздвинуть штору, и в темном небе опять засверкают огни, а стекла задребезжат от грохота орудий. И светлый образ мамы Гули уже связывался в его представлении с этими радужными огнями, загорающимися в окне над зубчатыми стенами Кремля.

Дорогие мои читатели!

Вот вы и узнали историю короткой Гулиной жизни. В Артеке, в парке Нижнего лагеря, к большой скале прибита белая мраморная доска. На этой мемориальной доске начертана надпись:

ОНИ БЫЛИ АРТЕКОВЦАМИ

А ниже — имена пионеров Артека, погибших на войне: Тимур Фрунзе. Иван Туркенич. Гуля Королёва. Володя Дубинин. Рубен Ибаррури.

Под Волгоградом, недалеко от хутора Паншино, вблизи той возвышенности, которая называлась в военное время высотой 56,8, высится памятник. С медальона обелиска смотрит на нас милое, родное нам всем лицо Гули, а ниже, под медальоном, вырезана на камне надпись:

ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ,

ПАВШИМ В БОЯХ ЗА РОДИНУ

У памятника часто собираются юноши и девушки, приходят сюда и дети. Каждому хочется принести к подножию памятника живые цветы, молча постоять здесь и подумать…

В хуторе Паншино есть библиотека имени Гули Королёвой. И каждый, кто переступает порог библиотеки и уносит с собой книгу, тоже поминает добрым словом Гулю Королёву, отдавшую свою молодую, прекрасную жизнь за то, чтобы жизнь продолжалась.

Меня часто спрашивают мои читатели о судьбе героев книги «Четвертая высота». Особенно часто спрашивают о Ежике, сыне Гули.

Одна маленькая читательница сама придумала его дальнейшую судьбу. Она прислала мне рассказ собственного сочинения под названием «Ежик». В этом рассказе он, уже взрослый человек, по профессии агроном, встречается в вагоне метро с боевой подругой своей мамы.

Другой маленький читатель решил сделать Ежика генералом. И это было тогда, когда Ежику исполнилось всего только семь лет.

А сейчас он уже, конечно, давно не Ежик. Саша живет в Киеве. Окончил медицинский институт.

Товарищ Гулиного детства Эрик Бурин — кавалер многих орденов. Он прошел боевой путь от Волгограда до Праги.

Когда Гуля была на передовой в районе Волгограда, она писала отцу 9 ноября 1942 года: «Где-то сейчас Эрик?» И не знала она тогда, что товарищ ее детских лет находится на фронте совсем близко от нее. А когда наши части 6 ноября 1943 года освобождали Киев, с мыслью о Гуле, о том, чтобы отомстить за нее, одним из первых ворвался в этот город Гулиной юности и Эрик.

Нередко в гости к пионерам и школьникам, а также к воинам Советской Армии приезжает бывший командир 214-й стрелковой дивизии Герой Советского Союза генерал-лейтенант Николай Иванович Бирюков. Он рассказывает своим юным и взрослым слушателям о славном боевом пути дивизии, прошедшей от Волгограда до Берлина.

От него я узнала о дальнейшей судьбе замечательного разведчика Семена Школенко.

В конце 42-го года, спустя месяц после штурма высоты 56,8, был освобожден от немцев хутор Вертячий. И сразу же комиссар Соболь обнаружил за хутором котлован, обнесенный колючей проволокой. Вокруг были вкопаны столбы с грозными надписями по-немецки: «Проход воспрещен!», «Не приближаться!».

На снегу лежали трупы замученных советских людей — военнопленных и мирных жителей. Это был один из фашистских «лагерей смерти».

Семена Школенко, тяжело раненного, нашли неподалеку, в доме старой одинокой крестьянки. Она каким-то чудом спасла его, перетащив из «лагеря смерти» к себе домой, и спрятала в подполе.

Первое, о чем сказал Соболю раненый, — это о том, что, перед тем как его схватили фашисты, он успел — в самую последнюю минуту — закопать свой партийный билет и орден Красного Знамени. По просьбе раненого комиссар повез его к месту недавних боев за высоту 56,8. Там, в промерзшей земле, Школенко нашел и свой партийный билет, и орден.

После этого его отправили в госпиталь.

Излечившись от ран, Школенко снова вступил в строй и потом героически сражался в боях за Волгоград. А в бою под Белгородом Семен Школенко пал смертью храбрых.

Отдали свою жизнь за Родину и Люда Никитина, и Шура Филатов.

А юных разведчиков Сашу и Гришу после разгрома немцев на Волге комиссар Соболь передал в детский дом.

Вспоминая подвиги воинов 214-й стрелковой дивизии, награжденной орденами Красного Знамени, Суворова, Богдана Хмельницкого и удостоенной почетного наименования Кременчугско-Александрийской, генерал Бирюков всякий раз говорит и о Гуле Королёвой.

У Гули было много друзей в детстве и в юности. Но еще больше друзей у нее теперь. О ней пишут в письмах и дети, и взрослые со всех концов нашей страны. Приходят письма также из зарубежных стран.

Иногда адрес на конвертах бывает очень коротким:

СССР. Маме Гули Королёвой.

Или еще короче:

СССР. Родным Гули.

И письма доходят.

Девочка из Западной Германии, Урзула X., писала мне:

«…Все люди должны сделать так, чтобы никогда не было войны против Советского Союза. Теперь фашисты опять призывают взяться за оружие. Можно только спросить: неужели эти люди ничему не научились после такой жестокой войны? Ведь война принесет только бедствия и несчастья. Я не хочу войны! Я хочу мира!»

Такими простыми словами немецкая девочка выразила те чувства, которые заставили Гулю пойти на фронт. Гуля боролась и погибла во имя мира, во имя счастья на земле.

И мне хочется пожелать вам, дорогие ребята, мирной и счастливой жизни, в которой вам придется брать новые высоты — высоты вдохновенного, творческого труда.

Content

Елена Ильина
Обыкновенные девчонки

Это моя школа

К моим читателям

Часть первая

Опять в школу

Бывшие подруги

Живая и неживая природа

За стеклянной стеной

Танин праздник

Молодые граждане

Лучшее название

На большой перемене

Папин чемодан

У Насти Егоровой

Подарки

Это моя школа

Часть вторая

Письмо

Тетрадки вернулись

Своими словами

Прощай, старый год!

В вагоне поезда

В гостях

Историки

Катина минутка

Картина прошлого

Дружба

Первый экзамен

Последний экзамен

Пятиклассницы

Четвертая высота

К моим читателям

Огонек

Трехлетняя артистка

Слон и Гуля

Бармалей приехал!

Голубое ведро

Бегство в Испанию

«Адам»

Первоклассница

В больнице

Друзья и враги

Гуля и Эрик

С детьми героев

Первая высота

Новые друзья

Варька и Василинка

Гулины каникулы

«Только бы не закричать!»

История с географией

Вторая высота

Письма отовсюду

Артек

В лесу Аю-Дага

Кино в Артеке

В Москву, в Москву!

Необыкновенный подарок

Вожатая октябрят

Холодная балка

Телеграмма

Гулино преступление

Право на радость

Гулина тайна

Третья высота

Физика и концерт Лемешева

Дядя Опанас и Надя

Вниз по течению

Еще одно испытание

Надя снова меняет решение

Жить хорошо!

Кем быть?

На рассвете

Ежик

В госпитале

Саша и Сергей

Дома

Прощание

В пути

Накануне битвы

К Волге и Дону

На поле боя

Сквозь огонь и воду

В придонских степях

«Катюша» и «Андрюша»

Подруги

На перекрестке трех дорог

Ася

Двойной праздник

Боевой приказ

Четвертая высота

Два письма

Последний путь

«Золотокудра дивчина»

Огни над Кремлем

Дорогие мои читатели!