Барбара Картленд

Авантюрист

Глава 1

1902 год

С улицы доносилось заунывное пение шарманки, наигрывающей популярную мелодию. Звуки музыки смешивались с отдаленным шумом проезжавших экипажей.

Фрэнк Суинтон сидел возле полуоткрытого окна и что-то писал. Рядом с камином, решетка которого была выполнена в виде веера, расположилась с вязаньем молодая женщина. В тишине комнаты слышалось легкое позвякивание спиц.

Внезапно с улицы донесся крик: «Эмили!», и женщина, отложив вязанье, встала и вышла из комнаты.

Фрэнк зевнул, потянулся и выглянул в окно.

В двадцать один год он все еще продолжал, как говорят, «держаться за маменькину юбку». Это объяснялось не только нежной и искренней привязанностью к матери, но и бедностью, которая не давала ему возможности жить самостоятельно.

Неожиданно он с каким-то отвращением посмотрел на разложенные перед ним книги и встал из-за стола. Его взгляд упал на зеркало, висевшее над камином. Подойдя ближе, он увидел свое отражение на фоне угрюмых серых стен: темные взъерошенные волосы, обрамляющие высокий лоб, крупный выразительный рот, твердый подбородок.

Красавцем его, пожалуй, было трудно назвать, но высокий рост и хорошее сложение делали его достаточно привлекательным и представительным.

«Однажды я совершу нечто значительное!» — мысленно пообещал он своему отражению.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла мать с лампой в руке.

— Ах, сынок, из-за меня тебе пришлось сидеть в такой темноте, — ласково проговорила она. — Я только сейчас вспомнила, что не наполнила лампы сегодня утром.

Она поставила лампу с круглым матовым абажуром в центр стола на вышитую салфетку, затем подошла к окну, опустила жалюзи и задернула тяжелые бархатные шторы с бахромой.

— Как продвигается работа? — спросила она, увидев на столе раскрытые книги и исписанные листы бумаги.

— Я не буду сдавать экзамен, — прямо заявил Фрэнк.

Уловив в голосе сына печальные нотки, госпожа Суинтон с тревогой посмотрела на него. Это была невысокая худенькая женщина с огрубевшими от постоянной работы руками. Редкие пряди седеющих волос были убраны под обруч.

— В чем дело, дорогой? — спросила она.

— Просто до смерти надоело заниматься тем, что мне никогда не понадобится, — ответил Фрэнк. — Я не создан для бизнеса, во всяком случае, для бизнеса такого рода.

Вздохнув, госпожа Суинтон села на стул.

— Но если ты не хочешь заниматься этим, — вновь заговорила она, — то что ты намерен делать, Фрэнк? Мой дорогой, я согласна, что эта работа не подходит тебе. Если бы ты мог поступить в университет, все было бы по-другому.

Фрэнк горько улыбнулся: сколько раз он слышал от матери эти слова!

— Но ведь такой возможности у нас не было, верно?

— Не было… — с грустной задумчивостью проговорила мать. — Если бы твой отец…

— Кстати, где он? — с неприязнью в голосе спросил Фрэнк.

— Он еще не вернулся, — ответила госпожа Суинтон, опустив глаза. Она явно избегала взгляда сына.

— Ну что ж, в этом нет ничего необычного, — ухмыльнулся Фрэнк.

— Давай не будем касаться этого, — попросила мать. — Возможно, сегодня все обойдется. Поговорим лучше о тебе, дорогой. Чем бы ты хотел заниматься, если бы… если бы у нас были деньги?

— К чему все эти пустые разговоры, мама? — довольно грубо произнес Фрэнк. — У нас нет денег и, вероятнее всего, никогда не будет.

— О сынок, мысль о том, что я не сумела обеспечить тебе достойную жизнь, доставляет мне страшные муки.

Во взгляде матери было столько страдания, что Фрэнк не выдержал и обнял ее за плечи.

— Не отчаивайся, — сказал он. — Однажды случится нечто, что кардинально изменит нашу жизнь, вот увидишь.

Звук открывшейся двери заставил их вздрогнуть и повернуться. На пороге стояла Эмили. Застигнутые врасплох — мать и сын старались скрывать от нее свои доверительные чувства друг к другу, — они устремили на девушку виноватые взгляды.

Эмили была на пять лет старше брата. В то время как Фрэнк прилагал хоть какие-то усилия, чтобы вырваться из тисков бедности, его сестра к двадцати семи годам окончательно смирилась со своей участью, и ее угрюмый вид служил постоянным укором для госпожи Суинтон.

Фрэнк поспешно отодвинулся от матери и принялся собирать книги на столе.

— Послушай, мама, — сказала Эмили, — почему ты не попросила меня принести лампу? Тебя же не раз предупреждали доктора, что ты должна беречь свое сердце, а лестница из кухни такая крутая!

Вполне возможно, что слова девушки и были продиктованы искренней заботой о матери, но недовольный и осуждающий тон противоречил их смыслу.

— Не беспокойся, Эмили, все в порядке, — проговорила госпожа Суинтон. — В тот момент ты была занята, и я прекрасно справилась сама.

— Тогда какой смысл приглашать к тебе врача, раз ты не выполняешь его указания? По мне, это бесполезная трата денег, которых у нас и без того нет!

— А тебя никто и не просит их тратить, — вмешался Фрэнк.

— О да, за лечение платишь ты, — саркастически заметила Эмили, — это то немногое, на что ты способен. Но спасти семью от финансового краха ты не в силах!

— Дети, дети, — устало произнесла госпожа Суинтон, — не надо ссориться. Вы же знаете, как я не люблю этого.

— Эмили злится лишь потому, — усмехнулся Фрэнк, — что ей хочется иметь свой дом, но она не может найти глупца, который согласился бы предоставить ей его.

— Мама, я не потерплю, чтобы Фрэнк так разговаривал со мной, — покраснев, возмутилась Эмили.

Увидев смущение сестры, Фрэнк расхохотался, и та выбежала из комнаты, хлопнув за собой дверью.

— Фрэнк, — нарушила тягостное молчание госпожа Суинтон, — дорогой, ты же знаешь, как она ранима. Она понимает, что превращается в старую деву, и страшится этого.

— Но почему, о Боже, мы все должны страдать из-за нее! Она невыносима, мама. Она ворчит с утра до вечера. Не представляю, как ты еще выносишь ее.

— Бедняжка Эмили, — вздохнула госпожа Суинтон. — Возможно, я виновата в том, что она такая, уж слишком многого я для нее хотела.

— Чепуха! — воскликнул Фрэнк. — Вы с отцом тоже были счастливы и благополучны только в тот год, когда она родилась. Ведь в первый год замужества ты была счастлива, мама?

— Да, дорогой, конечно, я была счастлива, — быстро ответила госпожа Суинтон, но Фрэнк знал, что она лжет.

Часы на камине пробили десять.

— Уже поздно, — бросив обеспокоенный взгляд на часы, проговорила госпожа Суинтон.

— Вот теперь можно спокойно убирать отцовский ужин, — заметил Фрэнк.

— Верно, — согласилась госпожа Суинтон и направилась к двери.

Через полчаса раздался мелодичный бой, и все трое, посмотрев на часы и убедившись, что сейчас половина одиннадцатого, вернулись к своим занятиям. Еще через полчаса повторилось то же самое, но никто из членов семьи, расположившихся в гостиной, даже не думал о том, чтобы идти спать.

Было около двенадцати, когда стук лошадиных копыт по мостовой и бряцание уздечки заставили их насторожиться. Через некоторое время наемный экипаж остановился у двери дома, и снаружи послышался звук, похожий то ли на рыдание, то ли на стон. Госпожа Суинтон поспешно покинула комнату и по тускло освещенному чадящей лампой коридору направилась в холл.

Эмили последовала было за ней, но возле двери остановилась. На ее лице отражались тревога и любопытство. Казалось, девушка хотела проверить, подтвердятся ли ее опасения.

Только Фрэнк остался неподвижен. Он прислушивался к происходящему, сохраняя при этом полное хладнокровие.

Госпожа Суинтон открыла входную дверь. До Фрэнка и Эмили донеслись какие-то неясные голоса, затем незнакомый мужской голос воскликнул:

— Осторожнее, сэр! Вот так! Помогите нам, мэм.

Нетрудно было догадаться, что происходило в холле, и, когда пьяный голос сердито произнес: «Что вы, черт побери, делаете?», Фрэнк медленно поднялся и обратился к Эмили:

— Надеюсь, там обойдутся без моей помощи?

— Разумеется, — отрезала Эмили и еле слышным шепотом добавила: — Тебе известно, что твое присутствие приводит его в бешенство.

— Пошли, Эдвард, мы должны уложить тебя в постель, — раздался неестественно спокойный голос госпожи Суинтон.

Вместо мужа ей ответил извозчик:

— Вот и правильно, мэм. Я помогу вам.

Действительно, отвести пьяного наверх и уложить его в постель оказалось нелегким делом. Вся процедура сопровождалась стонами, стуком и проклятиями. Наконец грохот наверху возвестил о том, что он добрался до спальни.

Несколько секунд спустя в холл, тяжело дыша, спустился извозчик. Он дождался госпожу Суинтон, которая расплатилась с ним за услуги и добавила небольшую сумму на чай.

Лишь когда за извозчиком закрылась входная дверь и постепенно стих стук подков отъезжающего экипажа, Эмили дала волю эмоциям и, громко разрыдавшись, бросилась в свою комнату на самом верху, а Фрэнк заспешил ко все еще стоявшей в холле матери.

В одной руке госпожа Суинтон продолжала сжимать потертый кожаный кошелек, а другую прижимала к груди, словно пытаясь унять боль.

— Как ты, мама? — встревожился Фрэнк.

Лоб матери покрывали капельки пота, она тяжело дышала и не могла говорить.

Фрэнк обнял ее за плечи и повел в гостиную.

— Я должна пойти к отцу, — с трудом проговорила госпожа Суинтон, когда Фрэнк насильно усадил ее в кресло.

— Сначала отдышись, — настоял он. — Какой же я дурак, что допустил, чтобы ты волокла его по лестнице! Ведь доктора запрещают тебе напрягаться.

— Он расстраивается, когда кто-нибудь из вас видит его в таком состоянии, — напомнила госпожа Суинтон. — Твое присутствие только ухудшило бы ситуацию. А так он спокойно заснет.

— О да, — с горечью произнес Фрэнк, — уж ему-то ничто не помешает заснуть.

Он знал, что мать будет бодрствовать всю ночь рядом с напившимся до полусмерти мужем.

— Хочешь воды? — спросил он, увидев, что ее щеки слегка порозовели и дыхание выровнялось.

— Со мной все в порядке, сынок, — похлопала его по руке мать. — Не беспокойся.

— Сколько пришлось заплатить извозчику? — осведомился Фрэнк.

Госпожа Суинтон заглянула в кошелек.

— Пять шиллингов и шесть пенсов, — с отчаянием в голосе ответила она.

— Так не может больше продолжаться! — воскликнул Фрэнк.

— Ничего не поделаешь, дорогой, — грустно произнесла мать, медленно поднимаясь на ноги. — Нужно как-то протянуть до первого числа.

Фрэнк лежал в кровати без сна и вслушивался в нарушавшие тишину звуки. Вот снизу донесся бой часов. Фрэнк откинул одеяло в надежде, что прохладный воздух остудит его воспаленный мозг. Тяжкие раздумья не давали ему уснуть. События сегодняшнего вечера уже давно перестали быть чем-то из ряда вон выходящим, превратившись в самые обычные явления.

Запои отца случались почти каждый месяц. Он напивался до бессознательного состояния, ухитряясь при этом спустить все деньги, имевшиеся в доме.

Фрэнк давно привык видеть отца либо спящим, либо пьяным, привык он и к тому, что происходило на следующее утро, когда Эдвард Суинтон принимался каяться в содеянном, пытаясь вымолить прощение у домочадцев.

Больше всего тревожила Фрэнка мать. Три месяца назад они с Эмили узнали, что она тяжело больна. Постоянные переживания, недоедание и тяжелая работа сделали свое дело. И без того слабое сердце матери теперь грозило в любой момент остановиться. Доктор вынужден был открыто признать, что ей осталось жить недолго.

В течение всего своего замужества госпожа Суинтон трудилась не покладая рук, как служанка, но без зарплаты и привилегий, полагающихся слугам.

После смерти родителей ее взяли к себе дядя и тетя. После их смерти она осталась одна и решила, что ей крупно повезло, когда на нее обратил внимание Эдвард Суинтон, красивый полковой офицер.

Но не прошло и года после их свадьбы, как красавец офицер был уволен за то, что в пьяном виде ударил командира. Его спасло то, что у него имелся небольшой доход, на который можно было безбедно существовать. Однако очень скоро от денег не осталось и следа, так как Эдвард Суинтон, страдавший от унижения и раскаяния, начал искать забвения в выпивке. Весь капитал ушел на то, чтобы покрыть его долги, и семья вынуждена была жить на жалкие гроши, доставшиеся Эдварду в наследство от матери. К счастью, этим наследством управляли опекуны, поэтому он не мог воспользоваться всей суммой.

Первого числа каждого месяца Эдвард получал чек, который и спасал семью от работного дома. Когда родился сын, Суинтон, оправившись от ужаса перед тем, что придется кормить еще один рот, взял себя в руки и попытался найти работу. Но вскоре он снова поддался отчаянию и, казалось, впал в летаргический сон. Время от времени он выходил из этого состояния и, столкнувшись с действительностью, опять начинал искать утешения в выпивке.

Уговоры, слезы и мольбы жены с каждым днем оказывали на него все меньше влияния. Протрезвев, он искренне сожалел о том, что напился, но основной причиной его раскаяния были невыносимая головная боль и рези в желудке.

Последнее, что еще удерживало его на краю бездны, были дети. Он не выносил, когда кто-нибудь из них видел его пьяным, и в ярости спешил скрыться с их глаз. В нормальном состоянии он искал общества сына, хотя прекрасно понимал, что чувства, которые тот испытывает к нему, не имеют ничего общего с привязанностью.

С первого дня жизни Фрэнк стал всем для своей матери. Он родился в очень тяжелый момент. Госпожа Суинтон не хотела второго ребенка и пришла в отчаяние, когда убедилась, что беременна.

В семье не было денег, а Эдвард с каждым днем доставлял все больше неприятностей. Незадолго до рождения Фрэнка у него была белая горячка. Госпожа Суинтон с доктором два дня и две ночи не отходили от него, опасаясь, что он что-нибудь сотворит с собой.

Всю свою нерастраченную любовь госпожа Суинтон обратила на Фрэнка. Как ни странно, несмотря на все волнения, которые выпали на долю его матери во время беременности, мальчик родился крепким и здоровым. Он всегда улыбался, всегда был доволен жизнью. Неудивительно, что мать обожала его.

Неудивительно было и то, что Эмили сразу же затаила ненависть к брату. Малыш чувствовал антипатию сестры и никогда не пытался завязать с ней дружбу.

Оба ребенка получили хорошее образование исключительно благодаря стараниям матери, которая выкручивалась как могла. Бывали времена, когда она продавала даже мебель в ожидании заветного чека.

Питание их никогда не отличалось обилием и разнообразием, так как проще всего было экономить на продуктах. Однако семья жила бы неплохо, если бы не постоянные запои ее главы, превращавшие существование госпожи Суинтон в непрекращающийся кошмар. После очередного запоя мужа она еще долго вздрагивала при каждом звонке в дверь или стуке дверцы почтового ящика.

Присылаемые счета наводили на нее ужас, они казались ей чудовищами, отнимавшими еду, свет и тепло у ее детей.

«Что будет с нами?» — в отчаянии спрашивал себя Фрэнк, когда понял, что именно представляет собой отец и до какой степени несчастна мать. Сначала он искренне молил Бога о помощи, но, повзрослев, пришел к выводу, что Бога не существует, если на свете творятся подобные вещи.

Дома на Эдвард-стрит, хотя и обшарпанные, и давно уже нуждающиеся в ремонте, были построены основательно и имели толстые стены, поэтому Фрэнк, спальня которого находилась рядом со спальней родителей, лишь изредка слышал громкий храп. Не мог он различить и родительские голоса, за исключением только тех случаев, когда отец впадал в ярость и начинал скандалить.

Сегодня в доме было тихо. Наверху, в мансарде, в комнате рядом с кладовкой, где хранилось всякое старье, которое, как считала госпожа Суинтон, может когда-нибудь пригодиться, спала Эмили. Фрэнк думал о матери. Как часто он мечтал о том, чтобы заработать огромную сумму или получить большое наследство! Он представлял, как они с матерью будут тратить эти деньги.

Мать получит все, что пожелает, — нежная, женственная, она создана для роскоши. Он же будет развлекаться и тратить деньги направо и налево.

В мечтах Фрэнк видел себя модно и дорого одетым важным господином, который много путешествует, посещает различные собрания, общается с интересными людьми и своими выдающимися способностями пробуждает интерес у всех, с кем знакомится.

Его размышления прервал невероятный грохот. Он прислушался, но больше ничто не нарушало тишины.

«Наверное, что-то упало», — решил он.

Может, отец проснулся и снова начал буянить? Ну что ж, такое случается не впервые. Он уже не раз крушил все вокруг и наводил ужас на мать.

Внезапно Фрэнк сообразил, что грохот раздался вовсе не из спальни родителей, а со стороны ванной, располагавшейся между этажами на лестничной площадке. Наверное, хлопнула дверь, подумал он.

Он снова погрузился в мечты, но вскоре почувствовал необъяснимое беспокойство и, встав с кровати, зажег свечу. Желтый свет на мгновение ослепил его, осветив небольшое пространство.

Фрэнк на цыпочках приблизился к двери. В доме по-прежнему царила тишина, и после непродолжительного колебания — Фрэнк опасался случайной встречи с отцом — повернул ручку.

Оглядев нижний лестничный пролет, он сначала не заметил ничего необычного, но потом увидел, что кто-то лежит у двери в ванную комнату. Сердце Фрэнка сжалось от страшного предчувствия, он широко распахнул дверь и бросился вниз.

На лестнице лежала его мать.

Очевидно, она упала, когда выходила из ванной. Свеча, которую она взяла с собой, выпала из подсвечника.

Не вызывало сомнения, что она была в глубоком обмороке. Фрэнк поднял ее на руки, отнес в свою комнату и положил на кровать. Затем подбежал к умывальному столику и налил воды в стакан. Обернувшись, он обратил внимание на то, что лицо матери покрывает неестественная бледность.

Поддавшись безотчетному порыву — он сам будет ухаживать за матерью, он не станет звать Эмили! — Фрэнк закрыл дверь в свою комнату.

Приподняв голову бедной женщины, он попытался влить ей в рот несколько капель воды, но его усилия не увенчались успехом. Тогда он решил вызвать врача. Но что-то заставило Фрэнка прижаться ухом к груди матери: биения сердца не было слышно. Он понял, что она мертва…

Когда почти три часа спустя бледный утренний свет стал проникать в комнату через бархатные шторы, Фрэнк, все это время простоявший на коленях возле кровати, встал. Он выпустил уже холодные руки матери и с трудом сложил их у нее на груди. Затем подошел к окну и слегка раздвинул шторы. Утро было ясным и предвещало солнечный день. Он повернулся спиной к окну и оглядел комнату. В его глазах не было слез, но веки горели, и рыдания подступали к горлу.

Несколько секунд он стоял неподвижно, затем торопливо оделся и снял со шкафа чемодан за долгие годы покрывшийся толстым слоем пыли. Вытряхнув хранившуюся в нем старую одежду, он сунул туда содержимое ящиков комода, а сверху положил зимнее пальто.

На все сборы ушло менее четверти часа. Когда все было готово, Фрэнк поцеловал мать в холодный лоб.

— Прощай, дорогая, — громко произнес он.

Его хриплый голос странно прозвучал в тишине комнаты.

Фрэнк подхватил чемодан, не оглядываясь, вышел из спальни, спустился вниз и оказался на пустынной улице.

Глава 2

1911 год

В комнате повсюду стояли огромные вазы с цветами, и лишь инкрустированный письменный стол украшала крохотная вазочка с бутонами белых роз.

Хельга, которой предстояло надписать множество конвертов, стопкой лежавших у локтя, то и дело с улыбкой поглядывала на цветы.

Золотистые волосы девушки были заплетены в косу и уложены вокруг головы. Черное платье с белым воротничком и манжетами ловко обтягивало фигуру. На очаровательном личике отражалась решимость, а уверенный и четкий почерк свидетельствовал о твердости характера.

Дверь открылась, и Хельга подняла глаза.

— В чем дело, Вильям? — обратилась она к вошедшему лакею.

— Прибыл посыльный от сэра Альфреда, мисс, — ответил тот.

— Он опоздал, — строго проговорила Хельга, протягивая лакею пухлый конверт. — Будь добр, попроси его поторопиться. Сэру Альфреду срочно нужны эти бумаги.

Когда лакей ушел, она заперла ящик стола, из которого достала конверт, и положила ключ в старомодный кошель, висевший на широком кожаном поясе.

Однако в этот день Хельге не суждено было работать в тишине и покое. В дверь снова постучали, и она крикнула: «Войдите!» На пороге появилась толстая женщина в ситцевом платье с белым накрахмаленным передником — кухарка, державшая своих подчиненных в ежовых рукавицах.

— Что-то случилось, миссис Доукинс? — спросила Хельга.

— Да, мисс, — ответила та.

Ее недовольно поджатые губы как нельзя лучше свидетельствовали, что на кухне действительно возникли серьезнейшие проблемы.

— Опять судомойка? — обеспокоенно осведомилась Хельга.

— Именно так, — подтвердила миссис Доукинс. — Я больше не желаю мириться с таким безобразием у себя на кухне. Я не потерплю подобного поведения. Вчера вечером Эллен вернулась в половине одиннадцатого. Когда я заговорила с ней об этом сегодня утром, она сказала, что это меня не касается, — фыркнув, Доукинс продолжила: — Ее нужно уволить, мисс. Простите, что добавляю вам хлопот. Эллен хорошая работница, я это признаю, но она еще слишком молода. Девушки должны знать свое место, а иначе им здесь нечего делать — таково мое мнение.

— Не понимаю, миссис Доукинс, как такое могло произойти, — миролюбиво произнесла Хельга, — ведь вы потратили на нее столько сил! И она уже начала исправляться и обещала стать хорошей поварихой. Вы согласны дать Эллен еще один шанс, если я поговорю с ней и она извинится?

— Думаю, это ни к чему не приведет, — ответила миссис Доукинс. — Я уже не раз говорила с ней.

— И все же позвольте мне попробовать, — попросила Хельга. — Я знаю, что требую от вас слишком многого, но вы всегда славились своей добротой. В доме родителей девочка была очень несчастна, и если вы прогоните ее, одному Богу известно, что с ней станется. Я обязательно поговорю с Эллен, обещаю вам.

Миссис Доукинс всплеснула руками, и Хельга поняла, что одержала победу.

— Хорошо, мисс, — пробурчала кухарка, — но в последний раз. Объясните ей, что другого шанса у нее не будет.

— О, миссис Доукинс, как вы великодушны! — воскликнула Хельга. — Думаю, вся проблема в том, что вы балуете девушек и они пользуются вашей добротой.

— В этом нет ничего удивительного, — проворчала миссис Доукинс.

— Во второй половине дня пошлите Эллен ко мне, — сказала Хельга. — Я преподам ей хороший урок.

— Спасибо, мисс, — поблагодарила кухарка и с достоинством вышла из комнаты.

Хельга вздохнула. Не каждая девушка ее возраста — а ей было двадцать пять — способна на то, чтобы управлять домом, в котором служат шестнадцать слуг! Но вот уже в течение почти трех лет она успешно справляется с этой задачей.

Она знала, что сэр Альфред Стин доволен ее работой. Он был уверен, что она сумеет не только правильно управлять хозяйством, но и не допустит ссор между слугами.

Правда, в первые дни ей казалось, что она взвалила на себя непосильный груз.

Три года назад, приехав из Германии, Хельга обратилась к сэру Альфреду за помощью. В прошлом он был знаком с ее отцом, бароном Хильдегардом, богатым человеком и влиятельной фигурой в германской промышленности. Они были не только деловыми партнерами, но и друзьями: сэр Альфред не раз останавливался у них в доме.

После смерти отца, обвиненного в различных махинациях, имя его было предано позору. Хельга отдалилась от всех, кого знала с детства, — и от тех, кто относился к ней с сочувствием, и от тех, кто открыто выражал свое презрение.

К счастью, она хорошо говорила по-английски и решила отправиться в Лондон, надеясь найти здесь подходящую работу. Но все поиски ее были безуспешны, так что в конце концов Хельга оказалась в тупике.

Было пасмурное январское утро, когда она пришла на Парк-лейн. Неудачнее момента было выбрать нельзя — в доме как раз разразился сильнейший скандал. Сэр Альфред, умевший справляться с любыми проблемами у себя в конторе, оказался неспособным усмирить разбушевавшуюся в его доме бурю.

Хельга вынуждена была долго ждать, прежде чем сэр Альфред ее принял. Рассказывая ему о своих злоключениях, она заметила, что он совсем не слушает ее, и пала духом. Внезапно сэр Альфред спросил:

— Кто управлял хозяйством в вашем доме в Германии? Насколько я помню, у вас был отлично налаженный быт и никаких конфликтов между слугами!

— Я вела дом с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, — ответила Хельга, немало озадаченная вопросом, который, казалось, не имел никакого отношения к делу. — После смерти мамы с нами поселилась сестра моего отца, но вскоре она вернулась в Баварию, так как очень скучала по горам и не любила городскую жизнь.

— Слуг нанимали вы? — продолжал расспросы сэр Альфред.

— Естественно, — улыбнулась Хельга. — Меня хорошо научили управлять хозяйством. В Германии все женщины должны уметь вести дом. К тому же я помогала в работе своему отцу. Он говорил, что я прекрасно овладела профессией секретаря.

Сэр Альфред молчал.

— Вы полагаете, — вдруг неуверенно произнесла Хельга, в душе которой затеплилась слабая надежда, — что в Англии я могла бы устроиться на должность экономки? Подобная мысль не приходила мне в голову, возможно…

— Конечно, — перебил ее сэр Альфред, — причем в моем доме. С этого дня, дорогая девочка, вы будете моей экономкой-секретарем.

— Вы действительно этого хотите? — радостно воскликнула Хельга и вскочила.

Бархатная широкополая шляпа с перьями чрезвычайно шла ей, она выглядела такой очаровательной и юной, что другой бы человек на месте сэра Альфреда задумался о возможных последствиях такого решения.

Однако у сэра Альфреда не возникло никаких предчувствий. К тому же он привык действовать быстро. Именно таким образом он и сколотил свое огромное состояние. И сейчас, с видом человека, который испытывает облегчение, перекладывая неприятные обязанности на чужие плечи, он похлопал Хельгу по руке и, заверив ее в том, что она полностью устраивает его, торжественно повел наверх познакомить со своей дочерью.

Эдит Стин, некрасивой девочке с кожей желтоватого оттенка, было пятнадцать. В ее душе поселилась стойкая нелюбовь ко всем гувернанткам, которых нанимал для нее отец.

Леди Стин, скончавшаяся всего полгода назад, была так же неудачлива в подборе учителей для дочери, как и ее муж.

Но поскольку несчастным гувернанткам было запрещено жаловаться хозяину дома на свою воспитанницу, сэр Альфред полагал, будто причина всех проблем с девочкой заключается в его неумении быть хорошим отцом.

По необъяснимой иронии судьбы Эдит с первого взгляда полюбила Хельгу, и постепенно ее любовь переросла в обожание.

Возможно, не последнюю роль в этом сыграла внешность Хельги. Эдит была тощим, неуклюжим подростком, что называется, гадким утенком. Всю жизнь ее окружали пожилые дамы, которые слишком серьезно подходили к своим обязанностям и отличались чрезмерной прямолинейностью (хотя, быть может, и действовали из лучших побуждений).

Златовласая Хельга с бархатистой кожей, нежным румянцем на щеках и темно-голубыми глазами стала для Эдит олицетворением прекрасной феи из волшебных сказок. Новая помощница отца была едва ли не первым красивым обаятельным молодым существом, которого девочка встретила в роскошном особняке на Парк-лейн.

Перед смертью леди Стин болела в течение нескольких лет, поэтому Эдит возненавидела погруженную в полумрак спальню матери, где постоянно витал запах лекарств и антисептиков.

Болезнь отталкивала Эдит, а Хельга привлекала девочку своим здоровым видом. В молодой немке чувствовалась жизненная сила — то, чего так не хватало всем обитателям дома на Парк-лейн. Даже Седрик, брат Эдит, к которому она была искренне привязана, не отличался крепким здоровьем.

Это был довольно привлекательный юноша, но из-за худобы, желтоватого оттенка кожи и длинных волос, ниспадавших на лоб, он выглядел слабым и немощным.

Седрик, не проявлявший ни малейшего интереса к финансам, был самым большим разочарованием в жизни своего отца. Главным увлечением юноши было искусство, однако и здесь его знания оставались поверхностными, он не стремился глубже вникнуть в предмет. Седрик бездельничал в компании приятелей (общество их сэр Альфред не считал подходящим для своего сына) и тем самым вызывал недовольство у всех домочадцев, кроме младшей сестры.

Хельгу удивила мрачная атмосфера, царившая в доме. Сэр Альфред обычно уходил сразу после завтрака и возвращался лишь к ужину. Свободное время он проводил на холостяцких вечеринках в обществе финансовых воротил Сити. Тех же самых людей он приглашал в поместье в Нью-Маркете, которое не так давно купил.

Сэр Альфред часто совершал крупные покупки, но затем быстро терял к ним интерес. Он любил делать деньги, ему доставлял удовольствие сам процесс, однако его не волновало, что именно можно потом купить на эти деньги. По духу он был истинным игроком и испытывал тот же азарт, что и человек, сидящий за игорным столом в Монте-Карло и трепетно прислушивающийся к стуку шарика по колесу рулетки. Игра, в которую он играл, превратилась для него в смысл жизни, а достоинство фишек, которые он получал в случае выигрыша, его не заботило. Им двигало желание выиграть, ему нравилось противопоставлять удаче ум и интуицию.

Очевидно, именно интуиция игрока была причиной того, что в бизнесе ему всегда сопутствовала удача. За это в Сити его стали называть «златопалым Стином». Он не упускал ни единой возможности приумножить свой капитал, и судьба благоволила к нему. То, что другим сулило крах, в его руках превращалось в прибыль.

Не раз, заходя поздно вечером в библиотеку, Хельга заставала его сидящим с закрытыми глазами и опущенной головой. Рядом с ним стоял нетронутый стакан с виски, а в тонких длинных пальцах была зажата погасшая сигара. В такие минуты он выглядел изможденным.

— Простите, — однажды заговорила с ним Хельга. — Я не знала, что вы здесь.

— Проходите, моя дорогая, проходите, — устало произнес сэр Альфред.

— У вас был трудный день? — сочувственно спросила девушка.

— Трудный, но удачный, — ответил Стин.

При воспоминании о своем триумфе он оживился, его глаза загорелись, усталость как рукой сняло. Он принялся с энтузиазмом рассказывать Хельге о том, как интуиция в очередной раз помогла ему одержать победу.

Она мало что понимала в его рассказе: во-первых, финансы ее не интересовали, а во-вторых, даже сведущему в финансовых вопросах человеку не так-то просто было разобраться в бизнесе, которым занимался сэр Альфред. Но она чувствовала, что своим молчаливым присутствием она скрашивает его одиночество.

А в том, что сэр Альфред был одинок, Хельга ни минуты не сомневалась. Эдит была слишком мала, а Седрик слишком далек от него, чтобы превратиться в приятных собеседников.

Хельга не раз задавалась вопросом, как складывались отношения между сэром Альфредом и его женой. Судя по тому, что она узнала от челяди, леди Стин так и не сумела стать ему близким человеком. Ничего удивительного в этом не было: измученная многолетней болезнью женщина, которой известно, что ее конец близок, не может быть другом и помощником такому энергичному человеку, как сэр Альфред.

Он осыпал жену подарками. Однажды Хельга увидела целую гору обтянутых бархатом футляров с драгоценностями, которые теперь должны были перейти к Эдит. Однако любой подарок теряет свою ценность, когда между людьми отсутствует любовь.

А Хельга догадывалась, что в последние десять лет сэр Альфред не испытывал никаких чувств к своей жене.

Девушку удивляло то, что присутствие леди Стин, прожившей с мужем много лет, никак не отразилось на атмосфере дома. Безликая обстановка особняка свидетельствовала о том, что при его обустройстве обошлись без женского участия.

Лишь комнаты Седрика хранили некоторую индивидуальность. С первого взгляда было ясно, что здесь обитает унылая личность, обладающая болезненным воображением. Седрику нравились розовато-лиловые портьеры, а книги он подбирал так, чтобы у них были пурпурные переплеты с золотым тиснением на корешке. Он не любил цветы и возмущался, когда видел их на своем столе. Одним из увлечений юноши были домашние животные, но и в этом он проявил весьма странный вкус: в его комнате жила пара попугайчиков и крохотная обезьянка с черной мордочкой, позволявшая прикасаться к себе только хозяину.

После двух лет ежедневного общения с Седриком Хельга пришла к выводу, что знает его не лучше, чем в первый день их знакомства. Когда он погиб в автомобильной катастрофе, она почувствовала себя виноватой перед сэром Альфредом, что так и не стала при жизни Седрика его другом.

Сэр Альфред воспринял смерть единственного сына философски, зато Эдит была неутешна. Миновало почти девять месяцев, прежде чем Хельге удалось убедить девушку снять траур и начать готовиться к первому выходу в свет, который должен был состояться через некоторое время после того, как ей исполнится восемнадцать.

Хельга понимала, что теперь к ее многочисленным обязанностям прибавилась функция дуэньи. Внутренний голос подсказывал ей, что она не сможет достойно сыграть эту роль. Нет, дело было вовсе не в сэре Альфреде и Эдит — она знала, что, привыкшие во всем полагаться на нее, они останутся довольны результатом. Ее беспокоило другое. Родители или родственники дебютантки должны устраивать разнообразные развлечения для молодежи. Но, как оказалось, у Стинов было мало друзей и знакомых, даже несмотря на их богатство. Что касается сверстниц Эдит, то их можно было пересчитать по пальцам. А от Хельги требовалось практически невыполнимое: составить длинный список гостей, которых пригласят на первый бал дебютантки.

Она вынудила сэра Альфреда назвать имена тех его друзей, у кого были дочери и сыновья. Ей хотелось пригласить побольше сверстников Эдит, правда, она опасалась, что те, не будучи лично знакомы с девушкой, просто проигнорируют бал.

Хельга делала ставку на то, что в настоящий момент Эдит являлась единственным ребенком и наследницей одного из богатейших дельцов Сити.

Однако нельзя было забывать и о самой Эдит, которая похорошела за последнее время. Уже ничто в ней не напоминало нескладного угловатого подростка, съежившегося перед дымившим камином в классной — именно такой Хельга впервые увидела Эдит, когда сэр Альфред повел ее знакомиться с дочерью.

К сожалению, ее волосы остались все такими же непослушными, и ни один парикмахер с Бонд-стрит не мог с ними справиться. Хельге пришлось приложить немало стараний, чтобы дорогая одежда хорошо сидела на худеньких плечиках девушки.

Что же касалось самой Хельги, то можно было смело сказать, что она являлась плохим фоном для своей подопечной. С годами ее красота расцвела, а положение, которое она занимала в доме, придало ей уверенности в своих силах. Теперь она чувствовала себя защищенной, и от ее прежнего испуганного взгляда не осталось и следа. Она была ослепительно хороша, и где бы ни появлялась, взгляды мужчин были неизменно прикованы к ней. Рядом с Хельгой Эдит была бледной тенью. Но как ни странно, в ее отношении к старшей подруге не было и намека на ревность. Эдит обожала Хельгу, восхищалась каждым ее поступком и радовалась, когда кто-то оказывал ей знаки внимания. Для нее не было большего удовольствия, чем услышать комплимент в адрес молодой немки, а затем пересказать его ей.

Появление Хельги в доме подействовало на Эдит самым благотворным образом. Что было бы, если девушка излила бы свою любовь на менее достойного человека?! Однако Хельга понимала, что рано или поздно обожание ее подопечной создаст ей большие сложности, какая-то смутная тревога поселилась в ее душе и не покидала ни на минуту.

Хельга заполнила уже сотню карточек с приглашениями на первый бал Эдит, когда дверь отворилась и опять вошел Вильям.

— Простите, мисс, там какой-то джентльмен. Он хочет видеть сэра Альфреда. Я сказал, что его нет, и он попросил провести его к мисс Эдит.

— К мисс Эдит?! — изумленно повторила Хельга.

— Он назвался господином Суинтоном, — продолжал Вильям, — и извинился за то, что у него нет визитной карточки.

— Господин Суинтон, — проговорила Хельга, стараясь вспомнить, кому принадлежит это имя. — Нет, я не знаю никакого господина Суинтона. А ты уверен, что он джентльмен, Вильям? Может, он коммивояжер?

— О нет, мисс. Он выглядит действительно как джентльмен, — заверил ее слуга.

— Тогда не знаю, кто это, — пожала плечами Хельга. — Лучше проводи его ко мне. Я хочу поговорить с ним. Мисс Эдит скоро спустится. Если понадобится пригласить ее, я позвоню.

— Слушаюсь, мисс, — улыбнулся Вильям и скрылся за дверью.

Минуту спустя он снова появился в библиотеке и громко объявил:

— Господин Фрэнк Суинтон.

Незнакомец медленно прошел в комнату. Он был одет в сюртук для утренних визитов, в петлице которого алела огромная гвоздика. Тщательно завязанный черный галстук украшала булавка. На вид молодому человеку было чуть больше тридцати, и его с полным основанием можно было назвать привлекательным. Кончики его усов слегка загибались вверх, а темные блестящие волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб.

Держался он очень уверенно и всем своим видом говорил: главное в жизни — верить в свои силы, и именно эта вера застрахует вас от неожиданностей.

Поношенные, в глубоких трещинах кожаные ботинки, начищенные, однако, до зеркального блеска, свидетельствовали о том, что он живет в бедности, которую хотел бы скрыть. Тщательно отутюженный сюртук и брюки со стрелкой выглядели элегантно, но при более пристальном взгляде можно было заметить, что они также слегка поношены.

Как и многие женщины до нее, Хельга устремила взгляд на лицо молодого человека и почувствовала, что не может противостоять его обаянию. В дружелюбной улыбке Фрэнка Суинтона, в его загадочном и в то же время задорном взгляде, даже в том, как собирались морщинки в уголках его глаз, было нечто, от чего сердце Хельги забилось быстрее.

Фрэнк протянул руку.

— Вы Эдит Стин? — спросил он глубоким приятным голосом.

— Нет, я секретарь сэра Альфреда, — покачала головой Хельга. — Мисс Стин находится на моем попечении. Надеюсь, вы сообщите мне о цели вашего визита?

Благодаря природному очарованию Хельги ее слова прозвучали не слишком официально, и Фрэнк с улыбкой проговорил:

— Признаться, я хотел видеть сэра Альфреда.

— Да, я знаю, — сказала Хельга. — Сэр Альфред в Сити. Он вернется домой вечером, и если вам нужно встретиться с ним, можете заехать попозже.

— Позвольте мне сесть? — попросил Фрэнк, указав рукой на диван у камина.

— О, конечно, — встрепенулась Хельга. — Простите меня.

Самоуверенные манеры Фрэнка смущали ее. Он был мало похож на обычных посетителей их дома, и что-то в его визите сильно настораживало Хельгу.

Друзья сэра Альфреда никогда не приезжали без приглашения, не походил этот молодой человек и на делового партнера, которых хозяин обычно принимал у себя дома.

За последние годы Хельга привыкла иметь дело с людьми различного сорта. Большинство из них предпочитали ждать, когда их примет сэр Альфред, но некоторые пытались снискать расположение его секретаря. Однако никто не настаивал на встрече с Эдит и не обладал манерами и внешностью Фрэнка Суинтона.

Продолжая гадать, кто бы это мог быть, Хельга пересела на обитый бархатом диван.

— Я оказался здесь, — заговорил Фрэнк, — по очень печальному поводу. Возможно, вы догадываетесь, по какому именно. Я был другом Седрика. К сожалению, я узнал о его гибели только на прошлой неделе, когда вернулся в Англию из-за границы. Это было сильнейшим ударом для меня.

«Друг Седрика!» — ошеломленно подумала Хельга.

Подобное предположение даже не приходило ей в голову. Как и у Эдит, у Седрика было мало знакомых, и лишь некоторые из них появлялись в доме. Почти все они были его сверстниками и принадлежали к среде художников, их интересы не пересекались с интересами остальных членов семьи.

«Суинтон… — мысленно повторила Хельга. — Суинтон… Это имя мне ни о чем не говорит».

Однако она знала, что вряд ли бы запомнила это имя, даже если бы и слышала его.

— Гибель Седрика — тяжелейшее горе для всей семьи, — сказала Хельга. — Он умер мгновенно и не мучился.

— Я до сих пор не могу поверить в случившееся, — пробормотал Фрэнк. — Он был слишком молод для того, чтобы умереть.

— Да, — согласилась Хельга, — вы правы.

После короткой паузы Фрэнк продолжил:

— Я пришел сюда не только для того, чтобы поговорить о нем, но и чтобы выразить свои соболезнования его отцу и сестре. Представляю, как тяжело они переживают потерю.

— Эдит совсем убита, — призналась Хельга. — Мне лишь недавно удалось уговорить ее снять траур: ведь она начинает выезжать в следующем году.

— Седрик так любил ее, — заявил Фрэнк. — Он часто рассказывал о ней.

— Вот как? — удивилась Хельга.

То, что Седрик обсуждал свою сестру в кругу приятелей, выставляло его совершенно в новом свете.

— Вы удивлены, — убежденно произнес Фрэнк.

— Немного, — согласилась Хельга. — Здесь, дома, он почти не обращал на нее внимания.

Она покраснела и замолчала, сообразив, что нельзя нелестно отзываться о бедном мальчике в присутствии незнакомца.

Фрэнк заметил ее смущение.

— Продолжайте, — попросил он. — Не бойтесь открыто высказывать свое мнение о нем. Я действительно очень любил Седрика и считаю, что даже близкие друзья не должны закрывать глаза на недостатки друг друга, не так ли?

— Значит, Седрик был вашим близким другом? — с ноткой недоверия в голосе спросила Хельга.

У нее не укладывалось в голове, что такой элегантный светский молодой человек в модном костюме мог дружить с угрюмым и мрачным Седриком, способным до обеда слоняться без дела в халате по своей комнате. В глубине души Хельга считала Седрика неисправимым лентяем, которому посчастливилось родиться в богатой семье, где он мог смело предаваться безделью.

А этот человек, утверждающий, что он якобы был дружен с Седриком, является его полной противоположностью: он напорист, целеустремлен и полон жизненных сил.

Возможно, решила Хельга, она неправильно оценивала мальчика, возможно, он чувствовал себя несчастным, а она, ослепленная неприязнью к нему, не увидела в нем главного.

Поддавшись порыву, Хельга повернулась к Фрэнку:

— Вы должны простить мне мое удивление. То, что вы рассказали о Седрике, для меня полная неожиданность. Живя с ним в одном доме, мы тем не менее очень мало общались.

— Мне трудно представить, что можно жить в одном доме с такой девушкой, как вы, и при этом мало с ней общаться!

Хельга не ожидала подобного комплимента и, покраснев, опустила глаза.

— Наверное, мне тоже следует извиниться, — продолжал Фрэнк. — Уверен, что он говорил мне о вас, просто я забыл.

— Ну что вы, с какой стати он бы говорил обо мне! — пробормотала Хельга.

— Вот тут я с вами не согласен, — галантно заметил Фрэнк. — Для меня причина ясна.

И опять Хельга покраснела:

— Прошу вас, назовите свое имя, быть может, что-нибудь всплывет в моей дырявой памяти.

— Хельга Хильдегард, — ответила Хельга.

— Да! — воскликнул Фрэнк, ударив себя рукой по лбу. — Я действительно слышал, как он называл имя Хельга. Но я изумлен, я потрясен! И если вы, глядя на меня, удивлены, что у Седрика был такой друг, то почему не допускаете, что, глядя на вас, я испытываю те же чувства?

Хельга поспешно встала:

— Полагаю, господин Суинтон, вам хотелось бы встретиться с Эдит.

— Я не спешу, — беспечно заявил Фрэнк, вставая.

В этот момент в комнату вошла Эдит.

На ней была широкополая соломенная шляпка, выбранная для нее Хельгой. Шляпку украшали желтые розы, удачно сочетавшиеся с желтым кушаком шифонового платья, отделанного кружевом. Наряд очень шел девушке.

— Ты готова, Хельга? — спросила Эдит. — Не забудь, что мы приказали подать экипаж к двенадцати. О, простите, — проговорила она, заметив Фрэнка, — я не знала, что ты занята.

— Иди сюда, дорогая, — позвала ее Хельга. — Я как раз собиралась послать за тобой. Это господин Фрэнк Суинтон. Он был другом Седрика.

Последняя фраза словно послужила для Эдит толчком — и она нерешительно двинулась навстречу Фрэнку. Ее темные глаза наполнились слезами, как случалось всегда, когда упоминали имя Седрика.

— Вы были его другом? — медленно спросила она.

— Да, и даже близким, — ответил Фрэнк. — Поэтому я и зашел к вам. Я узнал о его смерти несколько дней назад.

— Несколько дней назад! — изумленно воскликнула Эдит.

— Я находился за границей, — поспешил объяснить Фрэнк.

Эдит вытащила из-за кушака носовой платочек.

— Это было ужасно, — дрожащим голосом, в котором слышались рыдания, проговорила она.

— Пожалуйста, простите, что я расстроил вас, — взмолился Фрэнк. — Я бы не пришел сюда, если бы знал, что заставлю вас так страдать.

— О, не говорите так, — встрепенулась Эдит. — Это я веду себя глупо. Мне давно хотелось встретиться с друзьями Седрика. Вы первый, кто зашел к нам после его смерти. Где вы встречались с ним? — спросила она. — И как давно вы были знакомы? Расскажите нам, господин Суинтон. Вы не представляете, как нам интересно узнать, чем он занимался вне дома.

— Мы познакомились очень давно, — начал Фрэнк. — Не помню, где мы встретились. Наверное, на вечеринке у какого-нибудь общего знакомого. С тех пор мы виделись довольно часто. Он приходил ко мне домой и в мой клуб. Иногда мы ужинали вместе, а потом ехали в театр.

— Но Седрик всегда утверждал, что театр наводит на него скуку, — вмешалась Хельга.

— Возможно, они с господином Суинтоном выбирали по-настоящему интересные постановки, — заметила Эдит.

— Признаюсь, что здесь инициатором был я, а не Седрик, — улыбнулся Фрэнк. — Мне нравится смотреть на хорошую игру актеров, кроме того, я люблю музыкальные представления.

— И я тоже, — подхватила Эдит. — Мы с Хельгой часто ходим в театр, не так ли?

— Надеюсь, вы когда-нибудь позволите мне сопровождать вас, — заявил Фрэнк.

Казалось, предложение Фрэнка заставило Эдит позабыть о Седрике, и она, вновь превратившись в робкую скромницу, едва слышно пробормотала:

— Благодарю вас.

Воцарилось молчание.

— Не хотели бы вы взглянуть на комнаты Седрика? — нарушила тишину Хельга. — Там все осталось так, как было при его жизни — книги, картины, его личные вещи.

— Спасибо, — сказал Фрэнк, — с удовольствием.

Все трое медленно поднялись на второй этаж и прошли в комнаты Седрика, окна которых выходили в сад.

Фрэнк придал своему лицу почтительное выражение, с которым обычно люди входят в церковь. Глаза Эдит вновь наполнились слезами. Она в первый раз после смерти Седрика вошла в его комнату: Хельга и раньше предлагала ей взглянуть на то, что когда-то принадлежало брату, коснуться его вещей, полагая, что таким образом девушке будет легче справиться с отчаянием, овладевшим ее душой после смерти брата. Но Эдит упорно отказывалась. Она не могла спокойно говорить о Седрике даже с Хельгой — человеком, которого очень любила, — так как знала, что та никогда не испытывала к несчастному особой привязанности.

И вот сейчас, когда Эдит оказалась в комнатах Седрика вместе с Фрэнком, на нее волной нахлынули воспоминания. Касаясь книг в пурпурных переплетах и разглядывая картины, украшавшие отделанные панелями стены, она чувствовала, что тяжесть, лежавшая на сердце, постепенно исчезает. Эдит плакала, но уже без раздирающей душу горечи.

Седрик мертв, она больше никогда его не увидит, но она неодинока в своей тоске — на свете существует еще один человек, который тоже любил его. Ведь всем, кроме нее, несчастный был безразличен — и отцу, и Хельге. Никто из его друзей не вспомнил о нем. Отец получил множество соболезнующих посланий, продиктованных обычной вежливостью или политическим расчетом. И только несколько из них были от приятелей Седрика.

Несмотря на свою робость, Эдит внезапно захотелось взять Фрэнка за руку и вместе с ним войти в мир, который не принял ее брата, но она не отважилась на это и продолжала стоять посередине комнаты, в то время как Хельга рассказывала Фрэнку о жизни Седрика.

Все предметы, которые когда-то любил и ценил юноша, оставались на своих местах, за исключением попугайчиков, которых перенесли на кухню (там за ними ухаживала кухарка), и обезьянки, которую отдали в зоопарк, где она и умерла через три месяца, так и не привыкнув к незнакомой обстановке.

— Кики умерла, — неожиданно произнесла Эдит.

— Кики? — переспросил Фрэнк.

— Обезьянка Седрика, — объяснила Хельга. — Она всегда была с ним. Сэр Альфред отдал ее в зоопарк. Думаю, она умерла от тоски.

— Она умерла от разбитого сердца, — проговорила Эдит. — Надо было оставить ее здесь.

В словах Эдит слышался укор.

«Она обижена тем, — догадалась Хельга, — что мы с сэром Альфредом не посоветовались с ней, когда решалась судьба животного».

— Твой отец решил, что так будет лучше, — неуверенно сказала она.

Эдит сердито взглянула на Хельгу.

Почувствовав, что атмосфера накалилась, Фрэнк негромко проговорил:

— Думаю, что так лучше для бедной зверюшки: ведь никто не смог бы занять место хозяина в ее сердце.

Эдит улыбнулась ему сквозь слезы.

— Вы все понимаете, — прошептала она.

Когда они спустились на первый этаж, Фрэнк указал на массивные двери красного дерева, которые вели в бальный зал.

— Какая красота! — воскликнул он. — Уверен, за ними располагаются приемные покои.

Хельга ответила «да» и собралась идти дальше, но Эдит распахнула двери.

— Двадцать пятого числа здесь состоится мой первый бал, — объявила она. — Вы придете, не так ли, господин Суинтон?

— Сочту за честь, — поклонился Фрэнк.

— Хельга отправит вам приглашение, хорошо, Хельга? — возбужденно проговорила Эдит.

В ответе Хельги не прозвучало особого энтузиазма. По какой-то необъяснимой причине ей стало не по себе: она чувствовала странное недоверие к Фрэнку.

— О, я вижу, вы как раз пишете приглашения, — воскликнул Фрэнк, когда они прошли в библиотеку. — Могу я получить свое? Я еще не знаю, где буду жить в Лондоне, поэтому приглашение вряд ли найдет меня, если вы отправите его по почте.

Хельга села за стол и взяла ручку.

— Но мне не хотелось бы ждать так долго, чтобы вновь увидеться с такими очаровательными дамами, — заметил Фрэнк. — Вы позволите мне прийти к вам, скажем, послезавтра на чай?

И вновь в душе Хельги шевельнулось недоброе предчувствие. Но она не успела ответить — нежный румянец покрыл щеки Эдит, и она тихо проговорила:

— Будем рады, господин Суинтон.

Глава 3

Фрэнк сидел в ресторане «У Рауля» и ждал Хельгу.

Он выбрал столик у стены, который с одной стороны был отгорожен от зала плюшевыми портьерами. На стене висели фотографии королевского семейства в позолоченных рамках.

Ресторанчик был крохотным, но в нем отменно кормили. Маловероятно, решил Фрэнк, что Хельга встретит здесь кого-нибудь из своих знакомых.

Когда он предложил ей встретиться наедине, Хельга испугалась и сказала, что за три года пребывания в Англии и работы у сэра Альфреда ни разу не ходила на обед или ужин без Эдит.

«Тогда пора начинать», — властно заявил Фрэнк, и она позволила ему уговорить себя.

Она опаздывала, и Фрэнк усомнился в том, что у нее хватило храбрости сдержать обещание. Он то и дело посматривал на дверь, удивляясь собственному нетерпению.

В его жизни было много женщин, и, оглядываясь на девять лет, минувшие со дня смерти его матери, Фрэнк спрашивал себя, как сложилась бы его судьба, если бы женщины не считали его привлекательным. Именно благодаря своей внешности он был накормлен и одет, и имел крышу над головой.

Среди них были хозяйки меблированных комнат, без особой надежды ждавшие от него квартирной платы, женщины неопределенного возраста, влюблявшиеся в него до самозабвения и пополнявшие его гардероб, когда он закладывал все до последнего костюма.

Ни одна женщина — независимо от возраста и социального положения — не могла устоять перед Фрэнком, который с годами в совершенстве овладел искусством обольщения, убедившись в силе его действия.

Он ни разу не пожалел о том, что в ночь смерти своей матери, поддавшись душевному порыву, ушел из дома и больше никогда не возвращался туда. Лишь однажды, почувствовав себя как никогда несчастным и одиноким, не зная, к кому обратиться за помощью и где раздобыть еду, он потратил последние пенсы, чтобы доехать до кладбища Кенсал Грин — там, по его предположению, была похоронена мать. Ему удалось разыскать ее могилу, и он долго простоял с непокрытой головой перед дешевым надгробием, на котором было выбито ее имя и дата смерти.

Фрэнк спрашивал себя, что сказала бы мать, если бы увидела его в тот момент. Три года самостоятельной жизни изменили его характер и ожесточили его. Он познал горечь земного бытия и понял, что в этом мире выживают сильнейшие.

Он никогда не вспоминал об Эмили и отце. Сестру он не любил, а отца презирал, обвиняя его в несчастьях, обрушившихся на семью. Ему было безразлично, живут ли они все еще на Эдвард-стрит или переехали в другое место. Он уже не считал себя членом семьи. Он превратился в одиночку, который собственными силами пробивает себе дорогу.

Постепенно в его сознании выкристаллизовалась главная цель жизни: во что бы то ни стало добиться успеха. Под успехом Фрэнк подразумевал прежде всего достаточное количество денег, ибо только они могли обеспечить ему независимость.

Это было все, к чему он стремился: не бояться будущего и спокойно встречать завтрашний день.

Фрэнк с детства познал нищету и уже тогда понял, что будущее бедняка наполнено тревогой: завтрашний день может принести неожиданные долги, которые его семья будет не в состоянии оплатить. Позже, оставшись один на один с жестокой действительностью, он не раз оказывался на грани голодной смерти, и его спасали только молодость, умение очаровывать окружающих и отчаянное стремление к лучшей доле.

Сначала Фрэнк водил дружбу с представителями «дна», но, обнаружив вскоре, что у него с ними мало общего, стал крутиться в барах и танцевальных залах, где, как выяснилось, можно было без особого труда получить случайную работу или убедить какую-нибудь дамочку, у которой здравого смысла меньше, чем денег, в том, что она заинтересована в нем.

Однако не всегда его отношения с женщинами были построены на корысти. С одной из них, женой врача с Харли-стрит[1], он познакомился во время благотворительной акции в Ист-Энде. Фрэнк сразу же понравился этой доброй женщине, которая годилась ему в матери. Она нашла для него временную работу секретаря и дала в долг денег на одежду и квартиру. Фрэнк снял крохотную и плохо освещенную комнатушку в Блумсбери.

Некоторое время он чувствовал себя счастливым, но вскоре новая работа стала его утомлять — уж слишком она походила на ту, с которой он сбежал. Фрэнк вынужден был отсиживать в конторе определенное количество часов и выполнять скучнейшие поручения. Сначала зарплата казалась ему огромной, но после нескольких месяцев Фрэнк пришел к выводу, что ему платят ничтожно мало.

Он уже подумывал о том, чтобы уволиться, когда контора закрылась и надобность в его услугах отпала. Таким образом все решилось само собой, что безмерно обрадовало Фрэнка, сомневавшегося в том, что после всех его мытарств ему хватит смелости отказаться от гарантированного дохода. К тому же он еще не успел отдать долг своей благодетельнице.

Когда он пришел к ней, намереваясь объяснить сложившуюся ситуацию и попросить о помощи, ему сообщили, что она больна и в настоящий момент не в состоянии принимать посетителей. Фрэнк заключил, что сама судьба дает ему понять, чтобы он больше не беспокоил бедняжку. Он уехал, прихватив с собой деньги, которыми она его снабдила.

Фортуна не раз была благосклонна к Фрэнку. Так, однажды компания обеспеченных молодых людей пригласила его в гости в Остэнд, где все много пили и играли по-крупному. Фрэнку хватило ума не только остаться трезвым, но и воспользоваться представившейся возможностью выиграть деньги — в Лондон он вернулся с пятьюдесятью фунтами в кармане. Кроме того, ему удалось завязать дружеские отношения с некоторыми из этих щеголей и тем самым обеспечить себе бесплатное питание на несколько месяцев.

К тому времени, когда дружба с компанией из Остэнда закончилась, он научился обращать любую ситуацию, даже самую безнадежную, в свою пользу и уже вынашивал идею посетить отца Седрика Стина.

Сам он никогда не встречался с юношей, но его имя часто упоминалось в разговорах его остэндских приятелей.

— Забавный парень этот Стин, — сказал как-то один из них. — Мой папаша говорит, что сэр Альфред — один из богатейших людей Сити.

— Ты знаком с ним? — поинтересовался Фрэнк.

— О Боже, нет, конечно! — ответил тот. — Сомневаюсь, что кому-то из нас посчастливится познакомиться со «златопалым» Стином. Его сынок сначала учился в Итоне, затем его перевели в Оксфорд, а после двух семестров выперли и оттуда. Естественно, моя мать вряд ли захочет видеть его у нас в доме.

— А кто унаследует деньги старика? — вмешался в разговор второй приятель.

— Кажется, у него осталась дочь, — ответил первый.

Фрэнк запомнил этот разговор, а позже раздобыл «Таймс» и «Морнинг пост» со статьями о гибели в автомобильной катастрофе единственного сына сэра Альфреда.

Как сообщалось в газетах, жена сэра Альфреда уже давно покоилась в могиле и после смерти сына у Стина осталась дочь Эдит.

Фрэнк решил зайти в особняк на Парк-лейн. Если сэр Альфред любил своего сына, он, без сомнения, будет рад познакомиться с его другом и поговорить с ним о покойном Седрике. Вряд ли можно будет доказать, что Фрэнк никогда не встречался с ним. Кто может предугадать, к чему приведет его знакомство с одним из богатейших дельцов Сити!

С первого же момента его приятно удивили и роскошь особняка, и доброжелательность Эдит. Девушка оказалась довольно приятной, но все же его сердце замирало, только когда он думал о Хельге.

Как же она очаровательна! Какая приятная неожиданность — встретить столь прелестную особу — и где же? В библиотеке, среди массивных фолиантов! Такую девушку, как Хельга, можно представить на залитой солнцем лесной поляне или в саду среди цветов, которые не выдерживают сравнения с ее красотой.

Мысль о том, что Хельга работает секретарем, казалась ему абсурдной. Эта должность чересчур чопорна для такого прекрасного создания с очаровательными ямочками в уголках рта, с длинными загнутыми ресницами и огромными голубыми глазами.

После первого визита к Стинам Фрэнка как магнитом тянуло в особняк на Парк-лейн. Он выискивал различные предлоги, чтобы заехать в те часы, когда сэр Альфред находился в Сити, а Эдит — в школе.

Хельга сопротивлялась как могла, избегая встреч с ним. Но Фрэнк был так настойчив, что в конце концов она поддалась его чарам и в один прекрасный день улыбнулась ему. По всему было видно, что она рада встрече.

Прошло десять дней, прежде чем Фрэнк познакомился с сэром Альфредом. Его представила Эдит. Сэр Альфред нашел его довольно приятным молодым человеком, непохожим на других друзей своего сына. Кроме того, Фрэнк оказался замечательным собеседником, готовым часами слушать рассуждения на финансовые темы.

Трудно сказать, одобрял ли сэр Альфред постоянное присутствие Фрэнка в доме. Скорее всего он просто не знал о том, что его визиты столь часты. Во всяком случае, встречая молодого человека за ужином, он не проявлял никакого недовольства.

Эдит считала Фрэнка своим другом и не предполагала, что тот бывает в доме в ее отсутствие, предпочитая проводить время с Хельгой, и уходит незадолго до ее возвращения.

Хельга страшилась близости, возникшей между ней и Фрэнком, и чувствовала, что не может контролировать ситуацию. Она не имела права отдать приказ, чтобы его не пускали в дом, а он был достаточно хитер, чтобы не просить слуг проводить его прямо к ней. Он лишь осведомлялся, кто дома в настоящий момент.

Слуги полюбили Фрэнка и жарко спорили о том, к кому из двух девушек он имеет склонность.

Прошло почти две недели со дня появления Фрэнка в доме сэра Альфреда. Был жаркий полдень. Хельга сидела в библиотеке, ожидая, когда у Эдит закончится урок музыки, чтобы вместе с ней поехать в Ранела. Жалюзи были опущены, и в комнате царил полумрак. Хельга, в белом муслиновом платье простого фасона, напоминала прекрасную сказочную фею.

Слуга объявил о приходе Фрэнка, и девушка, спустившись вниз, обнаружила, что тот беспокойно ходит взад-вперед по холлу.

— Как вы долго, — с упреком произнес он.

— Но я не ждала вас, — удивленно проговорила она.

— Я знаю, — сказал Фрэнк. — Я выяснил, что в три вы собираетесь ехать в Ранела. Если позволите, я поеду с вами. Но я пришел пораньше, чтобы застать вас одну.

— Зачем? — с деланным равнодушием осведомилась Хельга. — Что-то случилось?

Рассмеявшись, Фрэнк приблизился к ней.

— Вы действительно не понимаете зачем? — спросил он.

Что-то в его взгляде лишило Хельгу дара речи. Она выставила перед собой руки, как бы защищаясь, но было поздно — Фрэнк заключил ее в объятия и приник к ее губам. Вскоре ее сопротивление ослабло и она оказалась полностью в его власти. Когда Фрэнк отпустил девушку, она едва устояла на подгибающихся ногах. Не в силах произнести ни слова, Хельга прижала ладони к пылающим щекам. Фрэнк снова обнял ее.

— Я люблю тебя, дорогая, — проговорил он. — О Хельга, ты сводишь меня с ума.

Часы пробили три раза, и оба ошеломленно уставились на циферблат.

— Я хочу увидеться с тобой наедине, — заявил Фрэнк.

— Я не могу, — дрожащим голосом прошептала Хельга.

— Завтра же, — настаивал Фрэнк. — Ты должна пообедать со мной. Приходи к Раулю в час.

— Это невозможно, — пыталась протестовать Хельга, но Фрэнк продолжал умолять ее до тех пор, пока она не сдалась.

В это мгновение в холле появилась Эдит, отличавшаяся особой пунктуальностью. Она уже была одета для поездки в Ранела и держала в руке зонтик от солнца.

Узнав о том, что Фрэнк поедет с ними, она пришла в восторг и не заметила, что Хельга повела себя странно: избегая встречаться с подопечной взглядом, она поспешила прочь из холла.

Поездка в Ранела оказалась приятной. Против обыкновения Эдит была чрезвычайно разговорчива, весело смеялась шуткам Фрэнка, наивно полагая, что полностью завладела его вниманием.

Лишь дважды Фрэнку удалось улучить момент, когда Эдит на что-то отвлеклась, и обратиться к молчавшей всю дорогу Хельге. Он коснулся ее руки и прошептал:

— Моя дорогая, любимая.

В ответ она покраснела, и он увидел, что ее губы дрогнули.

Во второй раз, прощаясь с девушками у дверей особняка, он проговорил:

— Завтра, в час. Не обмани меня.

Было десять минут второго, когда дверь ресторанчика открылась и на пороге появилась Хельга. Вскочив, Фрэнк поспешил ей навстречу. Она села за столик и принялась снимать лайковые перчатки.

— Ты уверен, что мы никого здесь не встретим? — обеспокоенно спросила Хельга.

Фрэнк заверил ее, что им ничего не грозит.

— Я сказала, что иду к зубному врачу, — продолжала она, — что он просто не мог назначить мне на другой час. Как же это трудно — лгать. Впервые в жизни я так много лгу. Я вынуждена была нанять экипаж. Ни Эдит, ни слуги не поняли бы моего желания прогуляться. О дорогой, не знаю, почему я позволила тебе уговорить меня.

— Тебе объяснить? — ласково предложил Фрэнк.

Хельга подняла на него глаза и покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Не объясняй. Ты не должен говорить об этом, во всяком случае, здесь.

— Почему? — спросил Фрэнк. — Ты боишься полюбить кого-то? Но ведь это так естественно!

— Для меня — нет, — призналась Хельга и поспешно добавила: — К тому же я еще не сказала, что люблю тебя. Это невозможно. У меня есть работа, я должна заниматься Эдит. Сэр Альфред полагается на меня.

Фрэнк улыбнулся и поднес ее руку к губам.

Хельга выглянула из окна своей спальни, располагавшейся на верхнем этаже дома. Сквозь ветви деревьев был виден пруд, сверкавший в свете луны. Вокруг царила тишина, и казалось, что огромный город мирно дремлет.

У Хельги сложилось впечатление, будто весь мир вместе с ней ждет начала великих событий. То, что происходит сейчас, лишь увертюра, намек на нечто большее.

«Это жизнь», — сказала она себе.

Девушка ощущала, что изменилась не только она сама, но и окружающий ее мир. Все, что было привычным и знакомым, преобразилось.

Оставшись одна, Хельга почувствовала, что эмоции, таившиеся в глубине ее души, вырвались наружу и осветили все вокруг странным светом. Да, это жизнь, когда тело наполнено неясным трепетом, когда глаза видят прекрасное в обыденном, когда сердце поет и кажется, что звезды светят ярче.

«Мне двадцать пять, — подумала Хельга, — и я никогда прежде не испытывала ничего подобного».

В то мгновение, когда Фрэнк впервые переступил порог библиотеки, она поняла — хотя всеми силами сопротивлялась этому, — что он займет очень важное место в ее жизни. Стараясь подавить в себе чувства, которые он пробуждал в ней, она пыталась избегать его, заставляла себя ненавидеть его. Но еще до того, как его губы коснулись ее губ, она знала, что полностью принадлежит ему, хочет он того или нет.

Но лишь сейчас, когда Фрэнк произнес слова любви, она осмелилась признаться себе, что тоже любит его. А признавшись, поняла, что стала другой, непохожей на ту девушку, какой считала себя прежде.

Хельга была ласковым и жизнерадостным ребенком, отец окружал ее заботой и любовью, стараясь все свое свободное время проводить с дочерью. Как и большинство людей его круга, он был привязан к дому и семье и прилагал массу усилий, чтобы быть для дочери не только отцом, но и другом, и наставником. Он разговаривал с ней на равных и нередко посвящал ее в свои тайны. Большая часть из того, что он говорил, была непонятна девочке, но она очень дорожила теми часами, что они проводили вместе.

В отсутствие отца Хельга занималась домашними делами и продолжала брать уроки иностранных языков, музыки и прочих дисциплин, которые считались обязательными для образованной девушки ее круга. Но на этом ее обучение не заканчивалось. Она училась ведению домашнего хозяйства под мудрым руководством своей тетки. Джемы, варенье, пироги — ко всему этому Хельга подходила со всей серьезностью, понимая, что от нее ждут усердия и прилежания. К тому же ей приходилось следить за своей одеждой, которую шила домашняя швея, штопать столовое и постельное белье, а также вышивать.

Приехав в Англию, Хельга с удивлением обнаружила, что английские девушки не имеют ни малейшего представления о том, что считалось наиважнейшим в воспитании немецких девушек.

Позже, когда на нее обрушилось несчастье, она возблагодарила Господа за все те полученные навыки, которые так помогли ей в дальнейшей жизни.

То, что она почерпнула от учителей, которым отец платил огромные деньги, оказалось менее важным, чем умение дать четкие указания кухарке или отчитать ленивую горничную за плохо выглаженное полотенце.

В Лондоне Хельга привлекла к себе внимание нескольких состоятельных холостяков, занимавших видное положение в обществе, поэтому не было ничего удивительного в том, что хозяйки модных салонов относились к ней с ревнивой настороженностью.

«Не спеши выходить замуж, дорогая», — напутствовал Хельгу отец перед ее первым сезоном.

Он зря тревожился: у девушки не было ни малейшего желания связывать себя узами брака. Она с чисто детским энтузиазмом радовалась жизни, не догадываясь о тех чувствах, что до поры до времени дремали в ее сердце. Тетка и другие родственники считали ее необычайно спокойной, на самом же деле Хельга принадлежала к тому типу людей, которые взрослеют очень медленно. Так как ничто в детстве не пробудило ее чувственности, никто не знал, насколько силен ее темперамент.

Внезапная смерть отца и известие о том, что выпущенные им ценные бумаги оказались необеспеченными, разрушили безмятежный мирок, в котором жила девушка. Трагедия оказалась для нее слишком тяжелой, чтобы испытывать какие-то иные чувства, кроме страха перед будущим. Мысль о том, что ей предстоит зависеть от доброты и благотворительности тех, кого она знала всю жизнь, была для Хельги невыносима.

Хельга уехала в Англию не только потому, что с этой страной были связаны ее самые счастливые воспоминания. Она была твердо убеждена, что англичане — во всяком случае, те, с кем она была знакома, — не проявят особого интереса к ее несчастью, и, следовательно, ей не придется подробно объяснять причину отъезда из Германии.

Три года — немалый срок, особенно для того, кто порвал все связи с прошлым. Но сейчас Хельге казалось, что и эти три года — ничто по сравнению с тем, что происходило сейчас.

К ней пришла любовь.

Неужели все мужчины, с жаром шептавшие ей о своей любви во время танца, испытывали то же самое? Тогда она беспечно отмахивалась от них, в душе смеялась над их ухаживаниями: мужчины не интересовали ее. Теперь же все, что было связано с Фрэнком, приобрело для нее особое значение.

Хельга вновь и вновь возвращалась мыслями к тем минутам, что они провели вместе, — и в ресторане, и когда ждали Эдит. Она вспоминала, как Фрэнк смотрел на нее, как он дотрагивался до ее руки. Его лицо, обрамленное темными волосами, как живое, стояло перед глазами Хельги.

Размышления девушки прервал стук в дверь, и она вздрогнула, подумав:

«Кто это может быть в такой поздний час?»

— Войдите, — откликнулась она и поплотнее запахнула халат.

Дверь открылась, в сумерках Хельга с трудом различила неясный силуэт.

— Кто это?

Как бы в ответ на ее вопрос в комнату вошла Эдит и закрыла за собой дверь.

— Ты не спишь, Хельга? — спросила она. — Прости, что беспокою тебя, но я не могу уснуть. Я подумала, что, может, ты будешь не против немного поболтать со мной.

— Конечно, — заверила ее Хельга. — Проходи, дорогая. А я-то гадала, кто это может быть!

— Почему ты стоишь у окна? — поинтересовалась девушка.

— Я любуюсь луной, — ответила Хельга. — Прекрасная ночь.

Эдит села на кровать и подтянула под себя ноги. Она казалась совсем крошечной и напоминала воздушного эльфа. Ее волосы были зачесаны назад и собраны в хвост.

— У тебя когда-нибудь бывало, что одни и те же мысли неотступно крутятся в голове и ты никак не можешь избавиться от них? — спросила Эдит.

Подобный вопрос удивил Хельгу: Эдит редко откровенничала с ней.

«Если девочка чем-то обеспокоена или чувствует себя несчастной, — подумала Хельга, — надо проявить максимум такта, чтобы не спугнуть ее, иначе она больше никогда не обратится ко мне за помощью».

— Да, — после непродолжительного раздумья ответила Хельга. — Мне кажется, так бывает у многих, особенно, если человек чувствует себя несчастным.

— Я вовсе не чувствую себя несчастной! — последовало заявление, еще сильнее удивившее Хельгу. — Дело в другом.

Решив, что у Эдит вновь начался приступ тоски по Седрику, Хельга села на кровать рядом с ней.

— Послушай, Эдит, — сказала она. — Я не люблю говорить намеками. Скажи мне прямо, что тебя беспокоит?

— Меня ничего не беспокоит, — твердо заявила Эдит, опять надев на себя маску сдержанности.

«Я напугала ее», — рассердившись на себя, заключила Хельга.

И в то же время она чувствовала, что в своем нынешнем состоянии не смогла бы выслушивать жалобы на несчастную судьбу.

Вдруг Эдит нарушила затянувшееся молчание:

— Хельга, почему тебе не нравится Фрэнк Суинтон?

Хельга, не ожидавшая подобного вопроса, едва не рассмеялась.

«Надо же, мне не нравится Фрэнк! — подумала она про себя. — Если бы Эдит только знала!»

— Но он нравится мне, — возразила она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее: ведь любое упоминание о Фрэнке вызывало в ее душе бурю эмоций. — С чего ты это взяла, Эдит?

— Ты его отталкиваешь, — ответила та. — Ты видишь, что ему хочется приходить к нам, что он ждет приглашения, а ты всеми способами даешь ему понять, что его присутствие нежелательно.

— Мне очень жаль, — проговорила Хельга. — У меня и в мыслях не было ничего подобного.

— Ведь он друг Седрика, — с горячностью напомнила Эдит. — Единственный, насколько мне известно, кто действительно любил его. Я хочу, чтобы папа пригласил его за город на следующей неделе. Мы устраиваем пикник, и если ты посоветуешь папе пригласить Фрэнка, он послушается тебя.

— Ты думаешь, что Фрэнк… что господин Суинтон приедет? — поинтересовалась Хельга.

Она с трудом сдерживала свою радость. Неделя с Фрэнком! Ну почему ей раньше не пришла в голову такая великолепная идея? В это время года в загородном поместье сэра Альфреда в Нью-Маркете устраивались не только приемы в честь скачек, но и ежегодные пикники, на которые приглашались соседи и арендаторы.

Хельга уже распорядилась насчет подготовки пикника, но и сейчас было непоздно известить прислугу о том, что приглашенных окажется на одного больше. Так почему же эта идея не пришла ей в голову?

— Уверена, он с радостью приедет, — ответила Эдит. — Как бы то ни было, я хочу, чтобы папа пригласил его.

По голосу воспитанницы Хельга догадалась, что та не отступится от своего. Ее возражения лишь утвердят Эдит в стремлении добиться желаемого.

— Завтра же приглашу его, даю слово, — пообещала Хельга. — Это отличная идея, не понимаю, почему я сама не сообразила.

Эдит встала.

— Спокойной ночи, Хельга, — ласково проговорила она и бесшумно выскользнула в коридор.

Когда радость от мысли, что Фрэнк приедет в Нью-Маркет улеглась, Хельга задумалась о визите Эдит. Девушка утверждала, что ее мучает бессонница и ей хочется поболтать. Однако она пробыла всего десять минут.

Вывод напрашивался сам собой и заставил Хельгу поежиться: Фрэнк вызывает у Эдит интерес не только потому, что он был другом Седрика.

Глава 4

Вильям разобрал одежду Фрэнка, затем положил рожок для обуви рядом с отполированными до блеска, но сильно поношенными коричневыми ботинками и приготовил галстук, носовой платок и свежий воротничок для рубашки.

Вильям был высоким привлекательным парнем двадцати двух лет, пять из которых он прослужил в доме сэра Альфреда.

Фрэнк неторопливо пил чай и наблюдал за молодым человеком, который двигался по комнате с удивительной для такой крупной, атлетически сложенной фигуры легкостью.

— Вильям, — позвал он, — я должен тебе кое-что сказать.

— Да, сэр, — повернулся к нему Вильям, изобразив на лице живейший интерес.

— Мне нужен твой совет, — медленно, словно подбирая слова, продолжал Фрэнк. — Это может показаться странным, что я обращаюсь к тебе, но у меня такое чувство, что мы станем друзьями.

— Конечно, сэр, — откликнулся Вильям. — Всегда к вашим услугам.

— Итак, дело обстоит следующим образом, — сказал Фрэнк, откидываясь на подушки. — Я здесь впервые, но мне немало рассказывали о приемах, устраиваемых сэром Альфредом, и о некоторых его друзьях. Они все очень богаты, Вильям, и, как все богачи, любят играть в азартные игры.

— Это верно, — подтвердил Вильям. — На подобных приемах обычно играют по-крупному. Ставки очень высоки.

— Вот и я об этом слышал, — признался Фрэнк. — Поэтому-то мне и нужна твоя помощь.

— Моя, сэр? — удивился Вильям.

— Полагаю, тебе известно, какова подготовленность лошадей к скачкам. Мне же — нет. Вчера вечером я играл в бридж. Я играл очень осторожно, но все же остался в проигрыше. Скажу тебе со всей откровенностью, Вильям, я не могу позволить себе проигрывать. Завтра утром, как я понял, состоятся скачки, и гости будут делать ставки на новых лошадей сэра Альфреда. Так вот, мне нужна кое-какая информация. Если я выиграю, ты в обиде не останешься. Но повторяю: я не могу позволить себе проиграть.

Договорив, Фрэнк радушно улыбнулся. Очевидно, эта улыбка затронула какую-то струну в душе Вильяма, потому что он весело улыбнулся в ответ. В одно мгновение между молодыми людьми возникло взаимопонимание и они почувствовали себя друг с другом на равных.

За полчаса Фрэнк узнал о друзьях и лошадях сэра Альфреда столько, сколько не удалось узнать самому сэру Альфреду за многие годы.

Довольный результатами утренней беседы, Фрэнк спустился к завтраку лишь в десять. Хельга и Эдит предупреждали его, что на загородных приемах никто не отличается особой пунктуальностью, и Фрэнк не торопился. Оказалось, что он пришел завтракать последним.

Хельга, на которой лежали все хлопоты по организации пикника, назначенного на вторую половину дня, естественно, позавтракала раньше всех. К счастью, погода была великолепной, и к десяти часам на лужайке уже возвышался огромный шатер. Слуги носили из дома тарелки, стаканы и серебряные блюда и расставляли их на покрытых скатертями столах.

Когда Фрэнк вошел в столовую, там еще завтракал канадский финансист. Это был необщительный, если не сказать грубый, человек: он едва взглянул в сторону Фрэнка и, буркнув: «Доброе утро», тут же уткнулся в газету.

Фрэнк приблизился к буфету, на котором стояли серебряные блюда с едой, наполнил свою тарелку и налил чашку кофе. Едва он расположился за столом, как из сада через стеклянные двери вошла Эдит.

На ней была белая блузка с вышивкой и полосатая юбка. За пояс она заткнула две распустившиеся розы, а в руке держала темно-красную гвоздику.

— Ради вас я ограбила оранжерею, — смущенно проговорила Эдит и протянула Фрэнку гвоздику.

Фрэнк поблагодарил ее, и девушка села рядом с ним. Видимо, он смущал ее своим присутствием, потому что она все время молчала и лишь односложно отвечала на его вопросы, нервно теребя несчастные розы до тех пор, пока не оборвала все лепестки, которые рассыпались по полу.

— Вас радует то, что сегодня устраивается пикник? — поинтересовался Фрэнк.

— Нет, — покачала головой Эдит. — Я ненавижу приемы, но папа утверждает, что это его обязанность, поэтому мы вынуждены каждый год терпеть этот жуткий фарс. Мы притворяемся, будто нам нравится принимать соседей, а они — будто им нравится быть нашими гостями.

— А им не нравится? — спросил Фрэнк.

— Самые важные приходят для того, чтобы покритиковать, — презрительно проговорила Эдит, — а те, кто попроще, — чтобы развлечься и поесть за чужой счет.

Фрэнк изумленно взглянул на нее. Он не догадывался, что она способна на такие рассуждения. Горечь, прозвучавшая в ее словах, удивила его.

Эдит покраснела под его взглядом.

— Я не критикую папу, — пролепетала она, — конечно, нет. Но когда… я имею в виду, если бы у меня были деньги, я бы не тратила их на этих людей.

Появление в столовой Хельги помешало им продолжить беседу. Фрэнк встал и пожелал ей доброго утра.

В присутствии Хельги он забывал обо всем на свете. Красивая от природы, сейчас она излучала внутренний свет, тем самым затмевая все и вся вокруг. Ее глаза блестели от счастья, ее голос, когда она разговаривала с Фрэнком, звенел от радости.

«Как же она прекрасна!» — подумал Фрэнк.

В течение всего дня он не мог налюбоваться ею, то и дело повторяя себе, как она восхитительна. Хельга легко переходила от одной группы гостей к другой, то весело смеясь какой-нибудь шутке, то внимательно слушая речь очередного собеседника. Фрэнку безумно хотелось следовать за ней по пятам. Где бы он ни оказывался, он постоянно искал глазами ее широкополую шляпку из итальянской соломки с зелеными лентами.

Вентворт-Холл представлял собой довольно уродливое здание, построенное в конце девятнадцатого века. Даже разросшемуся дикому винограду не удавалось полностью скрыть псевдодубовый брус, остроконечные окна и ярко-красный кирпич.

А вот ландшафт вокруг особняка был восхитительным. По мере удаления от здания ровные зеленые лужайки и яркие цветочные клумбы уступали место красиво подстриженному кустарнику, а тот, в свою очередь, — густому лесу, в котором можно было заблудиться.

После чая Фрэнк почувствовал, что устал от шумной толпы и гремящей музыки, которую исполняли музыканты, одетые в красную форму. Ловко избавившись от излишне разговорчивой дамы, в течение получаса уговаривавшей его сыграть в крокет, он решил немного прогуляться. Через десять минут он уже не слышал ни звуков музыки, ни шума голосов. Тишину нарушал лишь щебет птиц.

Растянувшись на траве под деревом, Фрэнк задумался. К чему приведут события последних дней? Впервые за всю свою жизнь он не мог распланировать свое ближайшее будущее. Он плыл по течению и не знал, куда его вынесет волна.

Сначала он рассматривал свое появление в доме сэра Альфреда как своего рода трамплин. Он решил назваться близким другом погибшего юноши, так как видел в этом определенные перспективы для себя. Нет, он не знал, какие именно перспективы, он просто надеялся, что ему удастся быстро извлечь выгоду из сложившейся ситуации.

Опыт прошлых лет свидетельствовал, что самые невероятные события обычно оборачиваются к лучшему, то есть к его, Фрэнка, выгоде. Еще он уяснил, что в жизни, полной случайностей, самую важную роль играют отношения с людьми. Только обширные знакомства дают возможность собрать информацию, добыть деньги или на худой конец получить работу. Если удастся пробудить у сэра Альфреда интерес к своей персоне, думал он тогда, перед ним могут открыться новые горизонты. Однако он не предполагал, что в нем самом пробудится интерес к кому-то, и не просто к кому-то, а к Хельге.

Ему нравились женщины — они заботились о нем, жалели его, выручали из трудных ситуаций — словом, занимали немаловажное место в его жизни. Но ему даже в голову не приходило обсуждать с ними серьезные темы — он привык только флиртовать, и ему всегда без особых усилий удавалось очаровывать их.

Естественно, в его планы входили добрые отношения с секретаршей сэра Альфреда. Он предполагал, что будет с ней любезным и тем самым вызовет у нее желание быть любезной с ним.

Но с Хельгой все получилось иначе. Почему-то для него стало исключительно важным то, что она думает или чувствует. Сначала он объяснял это тем, что впервые встречает девушку, которая ведет столь замкнутый образ жизни, и ее суждения интересны для него.

«Все дело в новизне, — говорил он себе. — Скоро это приестся».

Однако он знал, что это не так.

С первой же минуты между ним и Хельгой установилась некая таинственная связь, их сразу потянуло друг к другу, причем эта связь была прочнее дружбы, основанной на общности интересов или происхождения.

В своих снах он видел Хельгу, пробуждаясь, он думал только о ней и забывал, что нужно позаботиться о себе.

Будущее не пугало его. У него были деньги, добытые в Остэнде, и он знал: если эти деньги тратить разумно, то их хватит надолго. А если учесть, что ему удалось занять довольно прочное положение в доме сэра Альфреда, то можно с уверенностью утверждать, что в ближайшем будущем ему обеспечено безбедное существование.

Вопрос же заключался в следующем: что именно ему нужно?

Раньше, задавая себе тот же самый вопрос, он знал ответ: деньги, деньги и возможность сбежать оттуда, где он эти деньги получит.

Жил ли он на содержании у какой-нибудь поклонницы, просиживал штаны на временной работе или существовал за счет сердобольных владелиц меблированных комнат, всегда наступал момент, когда Фрэнк чувствовал, что пора «делать ноги» и вновь становиться хозяином самому себе.

Им продолжало двигать все то же непреодолимое стремление, которое заставило его покинуть родительский дом, отказаться от работы в конторе и погрузиться в неизвестный и полный опасностей мир.

«Я должен быть свободен», — не раз говорил он себе.

Но сейчас он чувствовал, что все то, чего он так страстно желал, было совсем рядом, стоило только протянуть руку.

«Я всегда мечтал именно о такой жизни», — думал он, глядя на небо.

Та же мысль промелькнула у Фрэнка в голове, когда он вечером садился за стол ужинать. Свет люстры отражался в массивных серебряных блюдах, расставленных на столе, в хрустальных фужерах, в золотистых волосах Хельги.

Слуги в белоснежных перчатках бесшумно скользили по комнате, предлагая новые блюда, которым, казалось, не было конца.

Внезапно Фрэнку захотелось обратиться к своей соседке со словами: «Не так давно я был в ночлежке в Бермондси…»

Интересно, что бы произошло, если бы он так и сделал, как бы это разодетое благовоспитанное общество отреагировало на его заявление? Фрэнк чувствовал, что его поняла бы только Хельга.

«А правильно ли мое предположение?» — сразу же задал он себе вопрос. Почему вдруг она должна понять его? Что она знает о нищете, о голоде, об исковерканных душах тех, с кем он жил?

Дамы покинули столовую, а мужчины принялись обсуждать серьезные финансовые проблемы. Впрочем, беседы их длились недолго, и вскоре они переместились за ломберные столики.

Фрэнк выиграл. Ему повезло, так как его партнер, престарелый джентльмен, заявил, что желает идти спать. Было уже двенадцать, и Фрэнк имел полное право отказаться от следующего роббера[2] без ущерба для других игроков. Он решил воспользоваться случаем и закончил игру.

Прежде чем подняться наверх, он вышел в сад, чтобы подышать свежим воздухом. В лесу ухала сова, из соседнего флигеля раздавались приглушенные звуки пианино. Все вокруг дышало покоем.

Фрэнк пересек лужайку и повернулся лицом к дому. Лишь помещения первого этажа были залиты светом. На верхних этажах царил мрак. Внезапно в одном из окон он увидел движение и понял, что кто-то наблюдает за ним.

Он знал, кто это — именно из этого окна сегодня днем Хельга звала Эдит. Он видел лишь серую фигуру, сливавшуюся с темнотой, и все же сердцем чувствовал, что это она.

Фрэнк медленно приблизился к дому и остановился под окном.

— Хельга, — тихо окликнул он.

Хельга выглянула не сразу. Фрэнк догадался, что она колеблется.

Наконец раздался ее голос:

— Как ты узнал, что это я?

— Объяснить?

— Ш-ш! — прошептала она. — Нас могут услышать.

— Тогда я поднимусь к тебе и объясню, — предложил он.

— Нет, нет, нельзя, — поспешно возразила Хельга.

— Почему? — с вызовом произнес Фрэнк и решительно направился к входной двери.

Зайдя внутрь, он в мгновение ока преодолел первый пролет лестницы, по дороге пожелав спокойной ночи усталому лакею, направлявшемуся в гостиную.

На первой площадке лестница расходилась на две, которые вели в разные крылья дома. Но Фрэнк знал, куда идти. Быстро взбежав по покрытым толстым ковром ступенькам, он оказался в коридоре. Для него не составило труда догадаться, какая из трех дверей вела в комнату, окна которой выходили на лужайку.

Поколебавшись несколько секунд, он повернул ручку. А вдруг дверь заперта, промелькнуло у него в голове. А вдруг Хельга, испуганная, дрожащая от страха, забаррикадировалась с той стороны?

Фрэнк набрал в грудь побольше воздуха и толкнул дверь.

В комнате было темно. Он уже было решил, что ошибся дверью, когда услышал шорох. Раскрыв объятия, он ринулся к Хельге, и она с тихим вздохом, похожим на стон, прильнула к нему.

Фрэнк прижался губами к ее губам, но она попыталась оттолкнуть его.

— Нет, — прошептала она, — нет, дорогой.

Сопротивление Хельги, тепло ее тела, аромат ее духов едва не свели Фрэнка с ума. Он с жаром, почти грубо, прижал ее к себе и принялся покрывать лицо поцелуями…

Он чувствовал, как ее тело отзывается на его ласки, как в нем разгорается тот же огонь страсти.

— Я люблю тебя… я люблю тебя… ты моя… моя, — хрипло произнес Фрэнк.

Его поцелуи становились все настойчивее, все требовательнее. Внезапно он поднял Хельгу на руки и, опустив на кровать, лег рядом. Его руки гладили ее тело, его губы терзали ее губы.

Вдруг Хельга вскрикнула:

— Нет, Фрэнк… пожалуйста… мне больно!

Фрэнк застыл, но в следующее мгновение чуть ли не сердито проговорил:

— Неужели ты думаешь, что я сделаю тебе больно? Моя любимая, моя драгоценная, я никогда не испытывал того, что испытываю сейчас с тобой! — Он прижался к ее щеке и обнял за плечи. — Послушай, любимая, ты то, к чему я всегда стремился, и то, чем я никогда не обладал. Я преклоняюсь пред тобой и разумом, и сердцем, и душой.

Фрэнк почувствовал, как Хельга облегченно вздохнула, и очень тихо добавил:

— Настанет день — один Бог знает когда, но обязательно настанет, — и я назову тебя своей женой.

Глава 5

Насвистывая веселенький мотивчик, Вильям чистил одежду в гардеробной. Внезапно он оторвался от своего занятия и, выглянув в открытое окно, увидел Фрэнка, который прогуливался с Эдит и Хельгой.

Отъезд в Лондон был назначен через час, и Фрэнк решил напоследок пригласить девушек подышать свежим воздухом, прежде чем автомобиль отвезет их на станцию. День был ветреный и пасмурный, девушкам пришлось надеть теплые шерстяные жакеты.

Присутствие Эдит раздражало Фрэнка, он так надеялся провести последний час наедине с Хельгой, уверенный, что плохая погода заставит Эдит остаться дома. Но девушка твердо заявила, что свежий воздух пойдет ей на пользу. Ни Фрэнк, ни Хельга не решились ее отговаривать.

Возможно, под влиянием чувства вины они все дни уделяли Эдит повышенное внимание. Когда девушка присоединялась к ним, Фрэнк обращался исключительно к ней. Хельге этот спектакль давался нелегко, и она уговаривала себя, что стоит пострадать ради того, чтобы доставить удовольствие подопечной.

В четверг было решено продлить пребывание в Нью-Маркете до понедельника. Погода стояла жаркая, и сэр Альфред предложил молодежи не сопровождать его в Лондон и дождаться его возвращения в пятницу.

План был встречен с энтузиазмом. Остальные гости разъехались, и трое молодых людей были предоставлены самим себе.

Наверное, пристрастный наблюдатель заметил бы, что Хельга так и лучится счастьем, и попытался бы найти этому объяснение. Но челядь, за три года успевшая привыкнуть к живому и веселому характеру девушки, не усмотрела в этом ничего необычного.

Отношение Фрэнка к Хельге изменилось с того самого памятного вечера, когда он держал ее в своих объятиях. Он понял, что не сможет жить без нее, она наполнила его жизнь новым смыслом. Однако Фрэнка тревожило, как сама Хельга, впервые столкнувшаяся со столь бурным проявлением чувств, отнесется к тому, что произошло между ними. Нет, он не переступил границы, но их тела соприкасались, а его поцелуи были преисполнены всепоглощающей страсти.

А вдруг это шокировало ее, спрашивал себя Фрэнк на следующее утро, вдруг она, будучи неопытной и неискушенной, перестанет доверять ему?

Встретившись с ней в гостиной, он взглянул на нее по-новому и обнаружил, что перед ним не только красивая женщина, но и сильная личность.

Все, что когда-то интересовало Фрэнка, отошло на второй план.

Теперь для него существовала только Хельга и его любовь к ней.

Что касается Хельги, то она наслаждалась своим счастьем, стремясь до дна испить чашу дарованного ей судьбой блаженства. Любовь преобразила девушку, придав ее облику какое-то таинственное величие. Казалось, она окружена сияющим ореолом. Временами Фрэнку хотелось пасть перед ней ниц.

В поведении Хельги отсутствовали и жеманство, и притворная скромность, и робость, столь характерные для девушек ее круга. Она с готовностью открывала Фрэнку свои объятия, щедро изливая на него всю свою любовь.

Для Фрэнка была полной неожиданностью та самозабвенность, с которой Хельга отдавалась своему чувству, не предъявляя никаких требований, не стараясь помыкать им. В ней отсутствовал собственнический инстинкт, и тем не менее Фрэнк с каждым мгновением чувствовал, что все больше и больше привязывается к ней.

При посторонних они избегали смотреть друг на друга. Для них это было самой настоящей пыткой — находиться рядом и вести пустую светскую беседу, в то время как им хотелось говорить только о своей любви.

Инстинктивно стремясь обезопасить зародившуюся любовь, они стали уделять повышенное внимание Эдит, и вскоре та почувствовала себя более уверенно.

Помимо счастливых дней, проведенных в обществе Хельги, пребывание в поместье принесло Фрэнку немалые дивиденды. Уже одно то, что сэр Альфред считает его подходящей компанией для своей дочери и секретарши, можно считать большим достижением. Хорошие манеры Фрэнка, его почтительное отношение к гостям преклонного возраста и явное стремление быть полезным снискали ему расположение хозяина.

А вот с финансовой точки зрения ситуация оставляла желать много лучшего. Благодаря Вильяму, имевшему контакт с одним из конюхов, Фрэнк выиграл на скачках пятьдесят фунтов, которых лишился в тот же вечер. Вынужденный сесть за карточный стол, он не мог отказаться играть по высоким ставкам. Естественно, у него не хватало ни мастерства, ни опыта, чтобы противостоять таким бывалым игрокам в бридж, как друзья сэра Альфреда, и он проигрывал один роббер за другим. Оплатив свои карточные долги и оставшись без копейки денег, Фрэнк задумался. Он понимал, что в этом доме ни одна из его махинаций не пройдет: друзья сэра Альфреда, исключительно честные и порядочные люди, подвергнут его остракизму за малейший промах, и в мгновение ока он окажется по ту сторону входной двери.

Фрэнку же этого хотелось меньше всего. Во-первых, потому что тогда бы он лишился общества Хельги. А во-вторых, потому что впервые в жизни он по-настоящему понял, что такое роскошь, хорошо обученная прислуга, заботливые камердинеры, вкусная еда и великолепное вино, удобство и комфорт, а главное — ощущение полной защищенности.

Фрэнк наслаждался этой жизнью. Ему казалось, будто он попал в сказку. Это впечатление особенно усиливалось тогда, когда сэр Альфред уезжал в Лондон и своими беседами на финансовые темы не мешал Фрэнку любоваться великолепными садами Нью-Маркета.

Неожиданно для себя Фрэнк обнаружил, что мечтает жить с Хельгой в таком же поместье с прекрасным садом и растить детишек, прилагая все усилия к тому, чтобы их жизнь не была омрачена нищетой, жестокостью и страданиями.

Он не мог представить свое будущее без Хельги и в то же время не видел способа соединить их жизни.

Фрэнк снял шляпу и подставил разгоряченное лицо ветру.

— Какой странный звук! — внезапно нарушила молчание Эдит.

— Это токование голубя, — отозвался Фрэнк, — самый приятный звук на свете.

При этом он взглянул на Хельгу, но та смотрела в сторону, и лишь слабая улыбка на ее губах свидетельствовала о том, что она поняла намек, скрытый в его замечании.

В ее присутствии, подумал Фрэнк, ему на ум приходит только слово «любовь» и все, что связано с этим чувством. С этой строгой прической она выглядит такой спокойной, сдержанной, усмехнулся про себя он. Неужели прошло всего несколько часов с тех пор, как он пробрался в ее комнату и спрятал лицо в этих волосах, золотистым облаком окутавших белые плечи?!

Голос Эдит заставил Фрэнка вздрогнуть. Он так глубоко погрузился в свои размышления, что услышал лишь конец фразы.

— … а вы? — обращалась к нему девушка.

— Что — я? — пробормотал он в замешательстве. — Простите, я задумался.

— Я спрашивала, — после некоторого колебания повторила Эдит, озадаченная таким невниманием с его стороны, — любили ли вы когда-нибудь?

Она пристально посмотрела на Фрэнка и увидела в его темных глазах нечто, что вызвало у нее странное чувство.

— Конечно, — с легкостью ответил он. — А вы?

Эдит покачала головой. Больше никто не произнес ни слова.

Лишь когда впереди показался дом, Фрэнк нарушил молчание.

— Мне противна мысль о том, что надо уезжать, — вздохнул он. — Трудно передать, как я был счастлив всю эту неделю. Мне жаль, что праздник закончился.

— И мне тоже, — тихо, так, чтобы услышал только Фрэнк, произнесла Хельга.

— Вы должны снова приехать к нам, — сказала Эдит. — Пообещайте, что опять приедете. Уверена, папа обрадуется, если вы посетите нас через неделю. Вчера он сообщил, что пригласил сэра Джаспера и еще двух или трех друзей, и попросил нас с Хельгой подготовить все к их визиту. Так вы приедете, да?

— Был бы рад, — ответил Фрэнк.

Вечером сэр Альфред подтвердил приглашение и добавил:

— Итак, решено. Но я полагаю, что мы увидимся с вами до этого, не правда ли?

Фрэнка немного удивляло то, что сэр Альфред поощряет его присутствие в доме, ничего, в сущности, не зная о нем. Видимо, заключил он, проницательности этого бизнесмена хватает лишь на то, чтобы нанимать себе клерков, а не выбирать друзей для своей дочери.

Отчасти Фрэнк был прав: сэру Альфреду действительно понравилась внешность молодого человека, и это послужило для него лучшей рекомендацией. Однако он не подозревал, что сэр Альфред за сорок лет работы в Сити, четко уяснивший какова истинная сущность его коллег, даже тех, кого он называл друзьями, не желает, чтобы его дочь выбирала себе знакомых среди бизнесменов и их детей.

Фрэнк стоял перед треснувшим и потемневшим от времени зеркалом и причесывался. Небольшой комод служил ему туалетным столиком. Когда-то он был белым и нарядным, сейчас же, с облупившейся краской, в пятнах и без ручек, он казался убогой рухлядью.

Комната была маленькой и темной, через крохотное оконце, выходившее на соседний дом, который отделяло всего десять — двенадцать футов, почти не проникал свет. По обе стороны окна висели порванные и грязные занавески.

Фрэнк жил в этом доме почти год. Как известно, человек привыкает ко всему. Вот и он уже давно привык к своему убогому жилищу.

В пользу дома номер девяносто пять по Альберт-стрит сказать было нечего, кроме того, что он располагался недалеко от Британского музея и что его владелица отличалась приятной внешностью и добрым характером. Временами она даже проявляла удивительное великодушие, однако только по отношению к красивым и изящно одетым постояльцам.

Ее ирландское происхождение объясняло как грязь и беспорядок в доме, так и то, что Фрэнк мог неделями не платить за жилье, не боясь оказаться на улице. В ответ на угрозы миссис О'Хара он давал бесконечные клятвы расплатиться в ближайшее время — этим дело и кончалось, как правило. Таким образом, благодаря добродушию хозяйки — и, очевидно, своей собственной привлекательности, — он оставался жильцом «задней комнаты на втором этаже».

Все постояльцы миссис О'Хара, по ее утверждению, были джентльменами. Дамам помещения не сдавались.

Итак, под крышей дома номер девяносто пять, невзрачного и обветшалого, обитало довольно разношерстное мужское общество, которое включало в себя двух или трех студентов, индуса, работавшего ассистентом в магазине восточных редкостей. Один из чердаков занимал официант из близлежащего кафе, а в самом дорогом помещении, «комнате на первом этаже», проживал мозольный оператор[3], консультировавший в более престижном квартале.

Миссис О'Хара, предоставлявшая своим постояльцам лишь кров и завтрак, почти не общалась с этой мало располагающей к себе публикой, но Фрэнка она выделяла, твердо веря в то, что он придает ее дому особый лоск. Она нередко заявляла соседям, что чутье никогда не обманывает ее и она с первого взгляда узнает в человеке истинного джентльмена.

После своего удачного визита в Остэнд Фрэнк, которому даже в голову не приходило подыскать более дорогое и более достойное жилье, вернулся к миссис О'Хара.

Из Остэнда он привез ей красную плюшевую подушечку для булавок, на которой был вышит морской пляж. Вышивку украшали ракушки. Миссис О'Хара пришла в восторг от подарка и повесила подушечку на стене в кухне, чтоб ее видели все посетители.

В отсутствие Фрэнка в его комнате уже кто-то останавливался. И зная, что постояльцы миссис О'Хара сменяются гораздо чаще, чем постельное белье, он тщательно исследовал свою кровать. Простыни из грубого полотна, и в лучшие дни не отличавшиеся особой белизной, оказались чистыми, поэтому Фрэнк решил не медлить и сразу лег спать. Уставший от многочисленных переездов, он заснул мгновенно.

Проснувшись на следующее утро в восемь часов, он, прежде чем одеться, достал коричневые ботинки, которые выглядели великолепно благодаря юному чистильщику обуви в Вентворт-Холле. Для Фрэнка ботинки были абсолютно новыми, хотя они успели послужить другому владельцу, прежде чем попали в его руки. Зная, что обувь играет важную роль во внешнем виде человека, он, однако, не был настолько глуп, чтобы, когда у него появлялись деньги, идти в дорогой обувной магазин. Гораздо выгоднее было купить выбракованный товар, только не всякому было известно, где его искать. А искать нужно было в магазинчике недалеко от Стрэнда, который обслуживал актеров с небольшой зарплатой и джентльменов, временно оказавшихся в затруднительном положении.

Фрэнку повезло, что у него была стандартная фигура: костюмы, которые он приобретал в том же магазинчике, практически не требовали переделки и сидели на нем как влитые. Не всякий бы поверил, что на одежду у него уходило всего несколько фунтов, — он выглядел так элегантно, словно одевался у лучших портных с Сэвил-роу.

Итак, в это пасмурное ветреное утро Фрэнк надел начищенные до зеркального блеска ботинки и принялся рыться в ящике комода в поисках свежей сорочки, ни на секунду не забывая, что сегодня вечером увидится с Хельгой. Найдя сорочку, он обнаружил, что в прачечной ее порвали в двух местах. Кроме того, на месте нижней пуговицы зияла дырка. Утешало только то, что все эти повреждения не будут видны под жилетом. Однако он планировал взять эту сорочку с собой завтра в Нью-Маркет.

Надев сорочку, Фрэнк облачился в сюртук и поправил белый шелковый платочек в нагрудном кармане. Затем он исследовал содержимое боковых карманов и вытащил оттуда грязный носовой платок и использованный автобусный билет. Наконец он похлопал себя по груди — так он всегда проверял наличие во внутреннем кармане бумажника. К его изумлению, под рукой не чувствовалось привычной припухлости.

Торопливо откинув полу, Фрэнк заглянул в карман — бумажника не было. Он застыл на несколько мгновений, потом, словно очнувшись, принялся лихорадочно обыскивать комнату: передвинул стул, на который перед сном обычно складывал одежду, открыл два верхних ящика комода, заглянул под кровать и под столик для умывания. Бумажник исчез бесследно.

Фрэнк замер посередине комнаты и устремил взгляд на свое отражение в зеркале. Его удивило, что выражение его лица оставалось прежним, ну, может, чуть более обеспокоенным, чем всегда. А ведь он только что стал банкротом, лишившись суммы, которая, по его понятиям, равнялась целому состоянию!

Наконец до Фрэнка дошло, что его обворовали. В бумажнике было двадцать восемь соверенов, завернутых в тряпочку. Вероятно, с его стороны было безумием таскать с собой все свое состояние, но он просто не знал, куда в таком случае девать деньги. Не открывать же счет в банке! В этом Фрэнк не видел никакой надобности: ведь деньги, которые он привез из Остэнда, когда-нибудь бы кончились. К тому же открытие счета повлекло бы за собой ненужные вопросы по поводу его адреса и рода занятий.

От идеи оставить деньги на хранение миссис О'Хара он отказался в самом начале. Почтенная дама не скрывала, что она, движимая естественным любопытством, нередко заглядывает в комоды и гардеробы своих постояльцев, когда тех нет дома. Вряд ли бы ей пришло в голову извиниться, если бы ее застали на месте преступления. Правда, она находила в себе силы быть честной с постояльцами, которые исправно платили за жилье, хотя и допускала, что те хранят в комнате деньги вопреки всякой предосторожности.

Среди постояльцев миссис О'Хара существовал неписаный закон: они постоянно заимствовали друг у друга деньги, причем делали это в отсутствие постояльца. Так что Фрэнку ничего не оставалось, как носить деньги с собой. Он заворачивал монеты в тонкую бумагу, чтобы они не звенели и не привлекали внимания, а банкноты складывал так, чтобы бумажник не выпирал из кармана на груди. Серебро и медь он носил в кармане брюк.

Пересчитав оставшуюся наличность, Фрэнк понял, что имеет на руках лишь двенадцать шиллингов и четыре пенса. Он вспомнил, что разменял шестипенсовую монету прошлой ночью, когда во время проливного дождя решил добраться домой на автобусе. Перед этим он съел сандвич и выпил стакан пива в баре, куда обычно ходил ради случайных знакомств. Вчера ему не повезло, и, расплатившись за ужин, он решил, что раннее возвращение домой пойдет ему только на пользу.

На остановке автобуса была целая толпа, и каждый тешил себя надеждой, что ему удастся занять место внутри. В противном случае пришлось бы мокнуть наверху. Когда подошел автобус, Фрэнк ринулся вперед, отпихивая локтями хохочущих женщин и их кавалеров. Очевидно, именно тогда у него и украли бумажник.

К сожалению, он не сообразил проверить свои карманы, когда вернулся домой. Но вряд ли вор мог пробраться в комнату, так как, прежде чем лечь спать, он запер дверь. Следовательно, ему некого было винить в своем несчастье, кроме самого себя. Готовый к тому, что его могут обворовать в доме миссис О'Хара, он совсем упустил из виду карманников.

«Самобичевание тут не поможет», — подумал Фрэнк. Деньги пропали, и в настоящий момент у него нет возможности заработать хоть какую-то сумму, если только ему опять не повезет во время пребывания в Вентворт-Холле.

Интересно, спросил он себя, имеет ли он право отказаться от игры в бридж и участвовать только в пари на скачках? Необходимо придумать какой-нибудь благовидный предлог для отказа, ведь сэр Альфред, ожидая, что все будут играть в бридж, пригласил определенное количество гостей, чтобы все места за ломберными столиками были заняты.

Может, не ехать? Но в Лондоне его положение лишь усложнится. Он заплатил миссис О'Хара за прошлую неделю, но она ждет платы и за эту. Даже если он откажется платить, то все равно не сможет долго существовать на жалкие двенадцать шиллингов.

Фрэнк заметался по комнате, мучительно пытаясь найти выход из создавшейся ситуации. Даже не с кем посоветоваться! Если он расскажет все миссис О'Хара, та упадет в обморок при мысли, что у одного из ее постояльцев на руках была такая огромная сумма. Нетрудно представить, как пренебрежительно скривится сэр Альфред, когда узнает, что человек носил все имеющиеся у него деньги во внутреннем кармане сюртука. Ни Хельге, ни Эдит нельзя пожаловаться на судьбу, потому что с такими женщинами о деньгах не говорят.

Единственный, кому он может открыться, это Вильям. Он обязательно посочувствует и поможет дельным советом.

Например, как жить без денег.

Но как? Как?

Глава 6

Фрэнк прибыл в дом сэра Альфреда к чаю с твердым намерением рассказать о случившемся Хельге.

Он чувствовал, что не сможет долго притворяться, будто дела у него идут хорошо. Рано или поздно он не выдержит внутреннего напряжения и сорвется.

А Хельга, надеялся он, даст ему верный совет.

И все же Фрэнк продолжал обдумывать свои дальнейшие действия. Может, стоит попросить у сэра Альфреда работу? Или, продолжая играть роль друга скончавшегося Седрика, попросить взаймы небольшую сумму до лучших времен?

Что касается второго варианта, то Фрэнк не сомневался: будучи истинным бизнесменом, сэр Альфред воспримет идею о займе с недовольством. В прошлом он не раз слышал, как люди типа сэра Альфреда говорили:

«Мой дорогой мальчик, я никогда не даю взаймы. Я бы предпочел подарить эти деньги».

Размышляя над тем, как устроить так, чтобы они с Хельгой остались одни, Фрэнк позвонил. В следующую секунду дверь открылась, и он, войдя в холл, передал свою шляпу и тросточку лакею. Затем его проводили в белый будуар, излюбленную комнату девушек. Из будуара дверь вела в большую столовую. По сравнению с другими помещениями дома эта комната была обставлена очень скромно.

Обычно большую часть времени Эдит находилась в своей комнате, которая прежде была ее классной, а Хельгу почти всегда можно было найти в библиотеке, служившей ей кабинетом. Будуар же являлся нейтральной территорией.

Эдит сидела в кресле у окна и читала, когда объявили о приходе Фрэнка. Устремив на молодого человека удивленный взгляд, она встала и неуклюжей походкой двинулась ему навстречу.

«До чего же она нескладна, — подумал Фрэнк, — даже при таком маленьком росте».

Хельга была на голову выше своей подопечной и шире в плечах, однако двигалась с неподражаемой грацией. Эдит же напоминала жеребенка, который с трудом держится на ногах.

— Как мило, что вы пришли, — воскликнула девушка.

В ее голосе было столько тепла, что Фрэнк почувствовал, что за вежливым приветствием скрывается нечто большее.

— Не думал, что мне повезет застать вас одну, — с улыбкой проговорил он.

Стремление быть галантным с любой женщиной, даже самой непривлекательной, было у него в крови.

Едва они сели на белый диван возле камина, как в комнату вплыл дворецкий. Шедший за ним лакей нес огромный серебряный поднос с чайными приборами, пирожными, сандвичами и прочими лакомствами.

В доме сэра Альфреда тщательно следили за тем, чтобы во время еды стол изобиловал разнообразными яствами, что всегда чрезвычайно радовало Фрэнка.

Несчастье не лишило его аппетита, к тому же с утра у него во рту не было маковой росинки, поэтому он с энтузиазмом принялся за еду.

— Все наши планы пошли прахом, — сказала Эдит. — Мы с Хельгой очень расстроены.

— А что случилось? — осведомился Фрэнк.

— Вам известно, что завтра состоится прием, — ответила Эдит. — Сегодня утром папа решил, что это будет холостяцкая вечеринка. Какой-то его друг — я не помню, кто именно, — собирался приехать со своей женой, но она заболела, поэтому получается, что на восемь мужчин всего две женщины. Папа считает, что нам с Хельгой не стоит присутствовать. Вас-то он, конечно, ждет. А вот нас он просто выставил.

— Какой ужас! — воскликнул Фрэнк. — Я так надеялся провести несколько счастливых дней в Вентворт-Холле. Неужели вы не можете переубедить вашего отца?

Произнося эти слова, Фрэнк спрашивал себя, как повлияет на сэра Альфреда отсутствие девушек — станет ли он более покладистым? Может, лучше встретиться с ним сегодня перед отъездом в Вентворт-Холл? Или лучше дождаться, когда сэр Альфред сам приедет в свой загородный дом?

— Хельге пришлось поехать в Нью-Маркет, — продолжала Эдит, — чтобы все подготовить. Она вернется сегодня, но очень поздно.

Сердце Фрэнка упало: меньше всего он ожидал услышать подобную новость. Его охватило отчаяние при мысли, что ему придется действовать, не посоветовавшись с Хельгой, которая хорошо знала сэра Альфреда. Было бы глупо не воспользоваться ее поддержкой, однако вряд ли у него появится возможность переговорить с ней до отъезда, который намечен на завтрашний полдень.

— А в котором часу она вернется? — с деланным безразличием спросил Фрэнк.

— Может, оставить ей записку с просьбой о встрече в любое время по приезде?

— Не знаю, — пожала плечами Эдит. — Наверное, после ужина. А вы поужинаете со мной? Я буду одна, так как папа два часа назад получил какое-то сообщение из Сити и уехал на деловую встречу. Он вернется поздно.

В этом приглашении проявилась непринужденная атмосфера, царившая в доме сэра Альфреда. Как для Эдит не было ничего неприличного в том, чтобы пригласить Фрэнка на ужин вдвоем, так и для Фрэнка не было ничего зазорного в том, чтобы принять это приглашение. С детства лишенная строгого надзора гувернанток, девушка пользовалась гораздо большей свободой, чем ее сверстницы.

Фрэнк с радостью согласился поужинать с Эдит: он страшился провести этот вечер в одиночестве, да и не мог упустить возможности бесплатно поесть. К тому же он надеялся, что дождется возвращения Хельги. Не его вина в том, что встретиться сегодня с сэром Альфредом не удастся.

«Вот и хорошо, — убедил он себя. — Лучше потерпеть до выходных. Тогда у него уж точно найдется несколько минут, чтобы поговорить со мной наедине».

Внезапно до Фрэнка дошло, что все вечера в Вентворт-Холле ему придется проводить за бриджем. Сэр Альфред пригласил восемь человек — как раз столько, сколько необходимо, чтобы были заняты все места за двумя столиками!

В этой ситуации добрые отношения с Эдит, которой он явно нравится, и не только потому, что она считает его другом Седрика, приобретают особое значение. Если сэр Альфред откажется помочь или вообще воспримет его просьбу как оскорбление, дружба Эдит поможет ему удержаться в доме.

Увлекшись беседой и позабыв о робости, Эдит много смеялась и довольно остроумно шутила, и Фрэнк с удивлением обнаружил, что она не так глупа, как ему казалось вначале. Он впервые подумал о ней как о личности и пришел к выводу, что судьба обошлась с ней довольно жестоко: даже богатство вряд ли привлечет к Эдит внимание поклонников, если рядом будет Хельга, которая невольно затмевает свою подопечную.

«Интересно, — подумал он, — сколько времени пройдет, прежде чем Эдит поймет это?»

Пока же девушка искренне радовалась тому, что все восхищаются Хельгой.

Из-за траура по брату Эдит никуда не выходила, и Хельга, и сэр Альфред решили отложить все празднества до зимы и представить ее ко двору лишь в следующем году. Девушка не знала, что сэр Альфред уже обсуждал с Хельгой вопрос о том, чтобы нанять для дочери достойную дуэнью. Среди супруг пэров и других дам благородного происхождения было много таких, кто бы с радостью согласился — за определенное вознаграждение, естественно, — вывести дебютантку в свет.

Глядя на румяные щеки и горящие глаза Эдит, Фрэнк подумал, что она могла бы иметь успех, если бы отказалась от траура и начала веселиться. Хельга рассказывала ему, как тяжело девушка переживала смерть брата. Однако он чисто по-мужски считал, что близкие оказали ей медвежью услугу, позволив впустую потратить столько месяцев на траур по тому, кто, судя по всему, не стоил подобного самопожертвования.

Хельга честно призналась, что не любила Седрика, что же касается сэра Альфреда, то Фрэнк, будучи достаточно проницательным, догадался, что он не только не скорбит о смерти сына, но и вообще не сожалеет о нем.

«Если бы я завтра умер, — подумал он, — сколько человек вспомнили бы обо мне?»

Фрэнк насчитал с полдюжины женщин, в душе которых он оставил заметный след.

А как отнеслась бы к его смерти Хельга, спросил он себя. Мысли о Хельге, как всегда, увлекли его в другой мир, и ему с трудом удавалось следить за беседой с Эдит.

Эдит заявила, что Фрэнку нет смысла ехать домой и переодеваться к ужину, если учесть, что она приказала накрывать на стол пораньше.

Фрэнк остался сидеть в белом будуаре, а девушка поднялась наверх и надела платье из шифона цвета коралла. Этот наряд для нее выбрала Хельга в одном из дорогих магазинов на Ганновер-сквер. Оно великолепно сидело на девушке, подчеркивая цвет ее волос и глаз.

Эдит по-детски радовалась тому, что будет ужинать с Фрэнком наедине. Вся ее скованность куда-то пропала, и, когда они сели за большой обеденный стол красного дерева, она без особого труда повела разговор.

Наслаждаясь вкусными блюдами и великолепным кларетом, Фрэнк повторял себе, что день не прошел даром и он поработал на славу ради укрепления дружбы с Эдит.

Внезапно ему в голову пришла мысль открыться девушке. Однако он тут же передумал — неизвестно, какова будет ее реакция. Кроме того, у нее не было жизненного опыта — какая из нее советчица?! И вдруг ей придет в голову рассказать обо всем отцу? Пусть даже из самых благих намерений. Тогда все попытки Фрэнка сведутся на нет.

Вместо этого Фрэнк заговорил о том, как много значили для него последние недели и какое счастье находиться в обществе Эдит и Хельги.

— Я уже забыл, как прекрасна семейная атмосфера, — заявил он. — Я не жил в семье с тех пор, как умерла моя мать.

— Расскажите мне о вашей матери, — попросила Эдит.

Фрэнк немного приукрасил историю о том, как сбежал из дома в ночь смерти матери.

— Но что же вы делали? — воскликнула Эдит. — Ведь у вас не было ни денег, ни друзей, ни работы?!

— Как-то выкрутился, — улыбнулся Фрэнк. — Вообще-то моя жизнь напоминала приключение, но иногда наступали моменты, когда я чувствовал себя очень одиноким и с особой остротой понимал, что на свете нет человека, которому я бы мог поведать все свои беды. — Он помолчал. — Поэтому я счастлив при мысли, что нашел в вас друга. Я безмерно благодарен вам. Ведь вы действительно мой друг, не так ли?

— Знаете, я… мне хотелось бы быть им, — пробормотала Эдит. — Если у вас нет денег и вы не работаете, тогда на что вы живете?

Ее вопрос огорошил Фрэнка. Поколебавшись секунду, он решил открыть правду:

— У меня действительно нет денег. Было немного, чтобы преодолеть временные трудности, но и их не стало.

Фрэнк налил себе еще портвейна из графина, оставленного слугами возле его прибора, и спросил у Эдит разрешения закурить сигару. Девушка рассеянно кивнула: очевидно, ее мысли были заняты тем, что он только что рассказал ей.

— Где вы живете? — спросила она. — Только вчера я говорила о том, что мы знакомы с вами уже несколько недель, но так и не знаем, каков ваш адрес.

— Маловероятно, что вам знаком этот квартал, — ответил Фрэнк. — Уверен, ни вы, ни Хельга никогда не бывали на таких улицах. Я позволю себе с некоторым снобизмом заявить, что мое жилище расположено рядом с Британским музеем. Давайте этим и ограничимся.

— Это квартира? — продолжала свои расспросы Эдит.

Фрэнк рассмеялся, представив свою комнату, грязную, жалкую, с дверью, выходившей в убогий коридор с единственным газовым рожком, который освещал лестницу.

— Это то, что называется «кров и завтрак для джентльменов». Миссис О'Хара, моя домохозяйка, очень гордится этим названием, но я сомневаюсь, что это жилье понравилось бы даже вашим слугам.

«Наверное, я поступаю неблагоразумно, — забеспокоился он. — Кажется, я слишком много болтаю. Но какой от этого может быть вред?»

— Но разве вы не хотите иметь свой дом, — поинтересовалась Эдит, — место, где все принадлежало бы вам, от мебели до слуг, где вам было бы удобно и спокойно?

— Я ни о чем так сильно не мечтал, как об этом, — признался Фрэнк. — И если вы откроете мне способ, как всего этого достичь, я буду вам крайне признателен.

После непродолжительного молчания Эдит тихо произнесла:

— Для этого вам нужно жениться на мне.

Фрэнк ошеломленно уставился на Эдит. Оправившись от шока, он опустил в пепельницу сигару и уже более спокойно посмотрел на девушку. Ее взгляд был прикован к десертной вилке, серебряные зубцы которой она усердно вдавливала в белую скатерть.

— Что вы сказали? — наконец нарушил гнетущую тишину Фрэнк. — Моя дорогая, — не дожидаясь ее ответа, продолжил он, — вы не отдаете себе отчета в том, что говорите… если, конечно, вы не шутите.

Фрэнку все еще казалось, что он ослышался. На секунду он предположил, что Эдит решила посмеяться над ним, но это было настолько не в ее характере, что он сразу же отбросил эту мысль и заключил, что она действительно делает ему предложение.

— Я уже несколько дней размышляю над этим, — еле слышно, почти шепотом, сказала Эдит. — Когда вы стали приходить к нам чаще, я догадалась, что вами движет не только память о Седрике, но и определенное чувство ко мне. — Фрэнк весь подобрался, но промолчал. — Вы ничего не говорили мне о своем отношении, и я поняла, что для этого есть какая-то причина. Мне прекрасно известно, что окружающие воспринимают меня как богатую наследницу. Мы с Хельгой не раз обсуждали «охотников за приданым». Я знаю: порядочные мужчины, которые имеют серьезные намерения, не бегают за богатыми наследницами. У меня давно возникли подозрения, что у вас нет денег, поэтому я и спросила, на что вы живете. Уверена, что именно из-за денег вы бы никогда не предложили мне стать вашей женой… как бы сильно ни любили…

Впервые в жизни Фрэнк оказался в столь затруднительном положении. Предположение Эдит о том, что он появляется в их доме ради встреч с ней, изумило его до глубины души. Ведь он прикладывал все усилия, чтобы скрыть свою любовь к Хельге, и ни на секунду не задумывался о том, что Эдит может истолковать его внимание, лесть, многочисленные комплименты и попытки вовлечь ее в беседу как выражение тайной любви.

За последние девять лет ни одна женщина не пробудила в его душе желания завести семью. Мысль о женитьбе возникла в его сознании лишь после знакомства с Хельгой, в которой соединились те достоинства, которые он хотел бы видеть в своей жене. Однако, как ни приятна была подобная перспектива, он относился к ней скорее как к смелой фантазии. Разве он имел право брать в жены достойную женщину, не будучи в состоянии обеспечить ее?!

Фрэнк не нашелся сразу, что ответить, и на его лице отразились растерянность и удивление. Словно догадавшись о причине его колебаний, Эдит расплакалась и резко вскочила. Стул с грохотом упал на пол.

— Почему вы не отвечаете мне? — сдавленным голосом произнесла она, прижав руку к горлу. — Значит, я ошиблась? Значит, мне не следовало говорить об этом?

Только сейчас Фрэнк сообразил, что так и не ответил на ее предложение. Он встал и обнял девушку. Она спрятала лицо у него на груди.

— Не плачьте, Эдит, — уговаривал Фрэнк, гладя ее по голове.

И в то же время он пытался все расставить на свои места.

— Фрэнк, — раздался тихий шепот Эдит, — Фрэнк.

Подняв заплаканное лицо, она подставила ему губы с непосредственностью ребенка, который хочет, чтобы его утешили. Фрэнк поцеловал ее, и она, решив, что получила ответ на свой вопрос, приникла к нему всем телом и счастливо улыбнулась. Девушка крепко сжала руку Фрэнка, который старался не думать о том, как она некрасива — мертвенно-бледная, с покрасневшими глазами и распухшим носом.

«Наверняка и у меня странный вид, — сказал он себе. — Может быть, предложить ей бренди?»

— Вы так и не ответили мне, — наконец произнесла Эдит. — Так и не выразили словами.

— Что? — удивился Фрэнк.

— Что любите меня, — объяснила она.

— Естественно, я люблю вас, дорогая, — выдавил из себя он, с ужасом понимая, что предает Хельгу.

Они сели ужинать в половине восьмого, а сейчас было почти без четверти девять. Хельга могла вернуться в любой момент. При этой мысли Фрэнк невольно со страхом посмотрел на дверь. А вдруг Эдит, едва завидев свою наставницу, поспешит сообщить ей новость о том, что они любят друг друга и собираются пожениться?

Этого нельзя допустить! У него не хватит смелости встретить полный страданий взгляд Хельги и выслушать неискренние поздравления. Он должен сделать все возможное, чтобы первым рассказать о случившемся.

Размышления Фрэнка прервал звук отворившейся двери. Эдит выпустила его руку и повернулась: в дверях стоял лакей.

— Мисс Хельга только что звонила из Нью-Маркета, мисс, — объявил он. — Она сожалеет о том, что задержалась и опоздала на последний поезд. Она попросила меня передать вам наилучшие пожелания и предупредила, что переночует в деревне и приедет утром первым же поездом. Будьте любезны, мисс, известите обо всем сэра Альфреда, когда он вернется.

«Мне дали временную отсрочку», — с облегчением подумал Фрэнк и приказал принести бренди, в котором очень сейчас нуждался.

Отпив довольно большой глоток и дождавшись, когда обжигающая жидкость спустится в желудок, он обратился к Эдит:

— Послушайте, Эдит, дорогая. Прежде чем мы с вами будем что-то решать, я должен поговорить с вашим отцом. А вдруг он откажется дать согласие на наш брак, что вполне вероятно. Вряд ли нам с вами будет приятно объяснять всем, даже близким нам людям, почему наши планы вдруг изменились.

— Но папа согласится, — уверенно заявила Эдит. — Я знаю, что вы ему нравитесь. Уверена, он хочет, чтобы я была счастлива.

— Пусть так, — проговорил Фрэнк, — но где гарантия, что он согласится назвать меня своим зятем?

— Согласится, — заверила его девушка, — особенно если я расскажу ему, как сильно мы любим друг друга. Вы ведь поговорите с ним в эти выходные, не так ли?

Фрэнк кивнул, подумав о том, что собирался говорить с сэром Альфредом совсем о другом.

— Но прежде чем мы получим его ответ, — предупредил он, — все должно оставаться в тайне.

— А можно рассказать Хельге? — спросила Эдит.

— Естественно, нет, — отрезал Фрэнк. — Этот секрет принадлежит только нам двоим, и мы никому не откроем его, пока не получим согласия вашего отца.

Удовлетворившись его объяснениями, Эдит положила голову ему на плечо.

— Вы позвоните мне, когда папа ответит «да»? — спросила она.

Фрэнк лихорадочно соображал, пытаясь найти отговорку.

— Я сделаю следующее, — наконец произнес он. — Я встречусь наедине с вашим отцом, как только представится возможность. Вы ведь знаете, что у него почти нет свободного времени и что его трудно застать одного. Если он согласится, то я вернусь в Лондон и приду к вам.

— Это было бы замечательно! — воскликнула девушка. — Но меня огорчает то, что я не могу поехать с вами.

Фрэнк похолодел от ужаса, представив, какая сложится ситуация, когда они с Эдит окажутся в обществе Хельги и будут делать вид, будто ничего не произошло. Он не осмеливался думать о том, что возвращается в дом, где все напоминает о любви Хельги, для того, чтобы испросить у сэра Альфреда разрешения жениться на его дочери!

Внезапно Фрэнк почувствовал, что больше не может оставаться в доме на Парк-лейн. Теперь, когда стало ясно, что до завтра Хельга не вернется, ему тут нечего делать. Единственное, чего ему хотелось — остаться одному и осмыслить все произошедшее.

Несмотря на возражения Эдит, он настоял на своем.

— Ваш отец скоро вернется, — напомнил он. — Я не хочу, чтобы он застал нас вместе сегодня вечером. Вам следует хорошенько выспаться, дорогая. Я благодарен вам за оказанную честь.

Его речь совсем не соответствовала ситуации и звучала напыщенно.

Но что еще он мог сказать? Фрэнк наклонился и поцеловал Эдит руку.

В следующее мгновение девушка обняла его за шею. Он почувствовал, что она дрожит, и догадался, что именно его прикосновение вызвало у нее такую реакцию.

«Какой же я подлец, — обругал он себя. — Тому, что я делаю, нет оправдания. В жизни не совершал подобной подлости. Ведь она любит меня».

Его любили многие женщины, но почему именно любовь этой девочки, спрашивал он себя, вызывает у него стыд?

Желая исправить положение, Фрэнк обнял Эдит и поцеловал ее. Она устремила на него восторженный взгляд и, помахав на прощание рукой, взбежала вверх по лестнице.

Ночь была теплой, но Фрэнку отчаянно захотелось, чтобы подул холодный и резкий мартовский ветер и остудил его воспаленные мысли, которые, казалось, превратились в один мучительно пульсирующий сгусток.

Вернувшись домой, он заперся в своей комнате и больше часа просидел перед открытым окном, прежде чем лег спать.

Утром Фрэнк предупредил миссис О'Хара о том, что вернется только в понедельник и что она может на это время сдать его комнату, если подвернется желающий.

Ему очень хотелось сходить на Парк-лейн и повидаться с Хельгой до отъезда в Нью-Маркет, но он не решился. Размышляя над тем, стоит ли послать ей записку с просьбой помочь ему в жизненно важном вопросе, он внезапно сообразил, что боится. Что он страшится того момента, когда придется открыть ей всю правду. Он понимал, на какие мучения обрекает и себя, и ее.

Ровно в полдень Фрэнк был на Ливерпуль-стрит. Несмотря на душевное смятение, ему удалось сохранить внешнее спокойствие, когда он приветствовал гостей сэра Альфреда.

Сэр Альфред организовывал свои приемы с шиком, не допуская, чтобы приглашенные покупали билеты или запасались едой на дорогу — все было продумано до мелочей: слуги встречали гостей на вокзале с билетами в первый класс, а в его личном вагоне всех ждал стол с холодными закусками.

«Ну что ж, мне это только на руку», — угрюмо подумал Фрэнк, отдавая носильщику, который втащил его саквояж в вагон, шестипенсовую монету.

Помня о необходимости изображать богатого бездельника, у выхода на перрон он вынужден был нанять носильщика и легкой походкой проследовать к вагону. Кто бы мог сказать про этого изящного денди, что всего лишь полчаса назад он трясся в автобусе, держа на коленях тяжелый саквояж.

Троих из приглашенных Фрэнк встречал на Парк-лейн, одного джентльмена он знал по прошлой поездке за город. Остальные были ему не знакомы.

Время отправления приближалось, а сэр Альфред почему-то задерживался. Когда все уже начали беспокоиться, к дворецкому подбежал управляющий конторой и передал записку.

— Сэр Альфред сожалеет, джентльмены, — спустя минуту объявил дворецкий, — но он не успевает к отправлению, так как у него возникли неотложные дела. Он приедет позже и надеется, что никто из вас не будет испытывать каких-либо неудобств.

Трудно было перечислить поданные к обеду яства: всевозможные паштеты, холодные закуски, фрукты из теплиц. К блюдам подавалось великолепное бургундское, а после обеда гости получили возможность насладиться разнообразными ликерами, сигарами и горячим кофе.

«Вот так я буду путешествовать в скором времени», — промелькнуло у Фрэнка в голове.

Он оглядел сидевших за столом мужчин — дородных, сытых, с толстыми золотыми цепочками на туго набитых кошельках и дорогих массивных часах с крышкой — и спросил себя, как бы они отреагировали, если бы узнали, что у него в кармане всего несколько шиллингов, причем это все его достояние.

На мгновение Фрэнк представил, как со шляпой в руке обходит этих благополучных господ, и ему стало интересно, сколько бы удалось собрать. Он знал: если бы им стало известно, что перед ними возможный зять сэра Альфреда, едущий в Нью-Маркет со вполне определенной миссией, они стали бы улыбаться ему значительно чаще, а их обходительность, ограниченная рамками элементарной вежливости, переросла бы в подобострастие.

«Власть денег, власть денег, власть денег», — отстукивали вагонные колеса.

«Какой смысл бороться, если эта власть непобедима?» — спросил себя Фрэнк.

Он вспомнил, как эта же неумолимая, безжалостная сила уничтожила его мать. «Мы не можем себе этого позволить» — эти жуткие слова служили фоном его детству, а самым живым воспоминанием был потертый кожаный кошелек с пустыми отделениями.

После обеда слуги убрали со стола и принесли карты. Во Фрэнка словно бес вселился: он усмехнулся объявленным ставкам — а они всегда были очень высокими — и пошел ва-банк. Теперь уже ему было все безразлично — ничто не могло спасти от судьбы, к которой с такой неумолимой скоростью его мчал поезд. Словно догадавшись, что он сжег за собой мосты, своенравная фортуна улыбнулась ему: он начал выигрывать, и к концу роббера у него набралось десять фунтов.

Продолжать игру никто не стал, потому что следующая остановка была Нью-Маркет.

Фрэнк поднялся в свою комнату, чтоб переодеться к ужину. К тому же он успел устать от общества своих новых знакомых. Ему наскучило дышать сигарным дымом и слушать бесконечные разговоры о финансах, чередовавшиеся с плоскими, непристойными рассказами о любовных похождениях, вызывавшими громкий хохот. Кроме того, Фрэнку не нравились постоянные упоминания о богатстве хозяина дома.

Несомненно, что большая часть этих джентльменов завидует сэру Альфреду, а их дружба зиждется исключительно на деньгах, и Фрэнк неожиданно возненавидел их за столь явное лицемерие. Его так и подмывало закричать, что он восхищен сэром Альфредом, что, по его мнению, этот человек заслуживает уважения не только за свой банковский счет, но и за силу духа и упорство.

«Если я стану зятем сэра Альфреда, — подумал он, — в моем присутствии будут вести совершенно иные разговоры».

Но кто дал ему право критиковать, тут же с горечью одернул он себя. Разве сам он не намеревается с выгодой для себя воспользоваться деньгами сэра Альфреда?

В его мыслях царил хаос, в душе бушевал ураган. Чувствуя потребность в уединении, он заперся в своей комнате.

Фрэнк сел у окна и облокотился на подоконник. Его взгляд устремился вдаль, но не на зеленые лужайки и яркие цветочные клумбы, а на панораму всей его прошлой жизни.

Он пребывал в нерешительности, он чувствовал себя подавленным и угнетенным — и все из-за Хельги, потому что не мог не думать о ней.

— Я не могу сделать это! Я не могу! — услышал он собственный голос.

В дверь постучали. Решив, что лакей принес его одежду или горячую воду, он, не поворачивая головы, крикнул: «Войдите!»

Дверь открылась. Вошедший молчал. Фрэнк удивленно обернулся.

Перед ним стояла Хельга. Она была очень бледна, ее глаза, взгляд которых был устремлен прямо на него, казались огромными. В платье из темной ткани она выглядела старше, чем на самом деле. Счастливое выражение исчезло с ее лица, уступив место тревоге и грусти.

— Хельга! — воскликнул Фрэнк.

Ее появление так удивило его, что в первое мгновение он не нашелся, что сказать. Встретившись с ней взглядом, он понял, что ей все известно.

Несколько секунд они, не отрываясь, смотрели друг на друга, прежде чем Фрэнк, не выдержав напряженного молчания, спросил:

— Почему ты здесь?

Его банальный вопрос словно разрушил сковавшее девушку заклятие, она шагнула к нему и тихим голосом ответила:

— Я приехала с сэром Альфредом. Мне нужно было закончить для него работу.

Она подошла вплотную к Фрэнку и подняла к нему лицо.

— Тебе все известно, да? — довольно резко произнес он.

Хельга кивнула:

— Мне рассказал сэр Альфред.

По ее голосу Фрэнк понял, как сильно она страдает.

— О моя дорогая, моя ненаглядная! — вскричал он. — Что мне делать? Помоги мне… подскажи.

Он потянулся к ней. В тот момент, когда он дотронулся до нее, в нем что-то сломалось, и он, рухнув на колени, обнял ее за талию. Запинаясь, путаясь, перескакивая с одного на другое, он рассказал ей, как все произошло. Излив душу, он замолчал.

Хельга гладила его по голове, тихо шепча его имя.

— Что мне делать, что мне делать, родная моя? — снова спросил Фрэнк.

Посмотрев на Хельгу, он увидел, что у нее по щекам текут слезы. Он поднялся и заключил ее в объятия. Так они и стояли, прижавшись друг к другу, словно два заблудившихся ребенка. В их объятиях не было страсти, лишь отчаяние и страх.

Наконец Хельга высвободилась и, достав из-за пояса носовой платок, вытерла глаза. Отвернувшись, она устремила взгляд в окно, изо всех сил пытаясь успокоиться и сдержать нахлынувшие эмоции.

— Я не могу сделать это, — повторил он. — Не могу! Беги со мной, Хельга. Как-нибудь справимся. Я найду работу… мы поженимся…

Но он знал, что это пустая болтовня. Разве у них есть будущее?

— Эдит очень счастлива, — прошептала Хельга.

— О Господи! — только и смог произнести Фрэнк.

Он смотрел на Хельгу и любовался ее гордо расправленными плечами, красиво изогнутой шейкой, блестящими, золотистыми волосами. Она была ему чрезвычайно дорога, и с каждым мгновением он любил ее все сильнее.

Фрэнк едва удержал себя от желания схватить ее и убежать прочь из этого дома. Но жалкая горстка серебряных монет, которые он положил в карман после окончания игры, напоминала ему, что он почти нищий. Он с отчаянием подумал, что у них с Хельгой нет будущего.

— Ты простишь меня? — взмолился он.

Хельга повернулась к нему и впервые за последние несколько минут улыбнулась. Улыбка была нежной и ласковой, словно она предназначалась любимому ребенку.

— Мне не за что прощать тебя, — ответила она. — Я понимаю… о дорогой, я надеюсь, что понимаю тебя.

— Я пришел на Парк-лейн, чтобы повидаться с тобой. Это единственное, что влекло меня в дом сэра Альфреда, — признался Фрэнк.

— Я знаю, — проговорила Хельга. — Эдит рассказала мне. Назад пути нет.

— Но сэр Альфред! — неожиданно вспомнил Фрэнк. — Уверен, он…

— Сэр Альфред очень доволен, — перебила его Хельга. — У него всегда были проблемы с дочерью, поэтому он хочет, чтобы Эдит была устроена, и согласен дать ей все, что она пожелает.

Часы в коридоре пробили один раз.

— Я должна идти, — дрогнувшим голосом произнесла девушка.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем Фрэнк изо всех сил прижал ее к себе.

— Я люблю тебя, — снова и снова повторял он, — я люблю тебя. У меня не хватает смелости забрать тебя отсюда и сделать своей. Я трус, Хельга. О Боже, как я люблю тебя!

Он принялся страстно целовать ее, и огонь, пылавший в нем, передался Хельге. Ее щеки разрумянились, дыхание участилось.

Внезапно Фрэнк отстранился и, отвернувшись, прижал ладони к вискам.

— Уходи, — проговорил он. — Ради Бога, уходи поскорее. Я больше не выдержу.

Услышав шелест ее юбки, затем тихий скрип дверных петель и щелчок замка, Фрэнк понял, что остался один. Он еще долго стоял у окна, устремив невидящий взгляд в сад, прежде чем отважился посмотреть на закрывшуюся за Хельгой дверь.

Ужин превратился для него в самую настоящую пытку. Он ничего не ел, отказываясь от всех блюд, и много пил, однако алкоголь не оказывал на него никакого действия, и он все глубже погружался в отчаяние. Время от времени он ловил на себе взгляд сэра Альфреда и, грустно усмехаясь, думал о том, что будущий тесть объясняет его нервозность предстоящим разговором.

«Он считает, будто я страшусь его отказа», — говорил он себе, сожалея о том, что отказа не получит.

Если бы сэр Альфред не дал своего согласия на его брак с Эдит, тогда бы он попросил у него работу — работу, которая сделала бы возможной его женитьбу на Хельге!

Впервые за девять лет Фрэнку захотелось иметь работу, которая дает человеку ощущение защищенности. В двадцать два у него была такая работа. Сейчас бы он зарабатывал пять-шесть фунтов в неделю. Но вряд ли он удержался бы на том месте: подобный образ жизни был не для него. Со всех сторон он только и слышал «бездельник», «халтурщик», «перекати-поле» и даже «негодяй».

Как Фрэнк ни старался, ему так и не удалось представить себя респектабельным клерком. Да и сомнительно, чтобы Хельга смогла полюбить такого человека.

Лакей, подавший кофе, вывел Фрэнка из задумчивости. Он механически взял в руку чашечку из тонкого севрского фарфора и оглядел стол. Богатая сервировка — огромный серебряный поднос, изысканно отделанные кофейники — лишний раз напомнила ему о его положении.

Подумать только — человек, все состояние которого позвякивает в кармане, намеревается просить руки дочери одного из богатейших людей Англии!

Внезапно Фрэнк с особой отчетливостью увидел весь комизм ситуации. Если бы он любил Эдит, то его действия были бы оправданны. Но ведь он не любит ее! Она не привлекает его ни как женщина, ни как друг.

Просто она пожелала заполучить его. И его покупают, точно так же, как какую-нибудь куклу, о которой она мечтала в детстве, или наряды, которые ей нравилось носить будучи подростком.

Неожиданно Фрэнк понял, что навсегда избавился от покорности: что бы ни случилось, он никогда не будет чувствовать себя обязанным сэру Альфреду и его дочери.

Они хотели его не меньше, чем он хотел их денег. Отлично! Они заключили честную сделку. Причем он платит немало: он отдает свою любовь к Хельге, свое желание обладать ею и видеть ее рядом. Она значит для него все, она олицетворяет его идеал счастья и красоты.

Фрэнк прощался с Хельгой так, будто они больше никогда не встретятся. С каждой минутой барьер, возникший между ними, становился все непреодолимее. Они никогда не будут друзьями: гордость, самоуважение, правила приличия заставят их держаться подальше друг от друга.

Будущее представлялось Фрэнку длинной серой дорогой, по которой он будет одиноко шагать долгие годы, без Хельги, не ведая ни счастья, ни радости. Отмахнувшись от этой печальной картины, он стал представлять, как распоряжается деньгами, как посещает великосветские приемы, проводит время в клубах, покупает лошадей и машины. Но это не помогло Фрэнку, одна мысль о том, что Эдит будет постоянно находиться рядом, отравляла все его существование.

Что же представляет собой эта девочка, на которой он собирается жениться, спросил себя Фрэнк. Он почти не знал ее. Она настолько мало интересовала его, что он не уделял особого внимания их беседам и поэтому не мог даже вспомнить, каковы ее симпатии и антипатии.

Ему на память пришли слова Хельги:

«Эдит странный человек. Если она что-то вобьет себе в голову, то никто уже не сможет переубедить ее. Она очень привязана ко мне. Я искренне пыталась понять ее, но, боюсь, у меня так ничего и не вышло».

Фрэнк сообразил, что запомнил эти слова вовсе не потому, что ему был интересен характер Эдит. Просто для него было важно все, что говорила Хельга.

Угрюмая, неуклюжая девочка без особых способностей, внешне непривлекательная, — таково было мнение Фрэнка об Эдит в первые дни после знакомства. Его удивило то, что она совсем не похожа на своего отца, жизнерадостного, уверенного в себе человека, умевшего расположить к себе окружающих.

Когда гости собрались покинуть столовую, сэр Альфред взял Фрэнка за локоть.

— Как я понял, вы хотели бы поговорить со мной, молодой человек, — сказал он. — Давайте встретимся в моем кабинете примерно через четверть часа. А сейчас я должен позвонить в Лондон.

У Фрэнка не было желания принимать участие в общей беседе, поэтому он вышел на террасу. У него на душе было неспокойно.

«Это великий день в моей жизни, — уговаривал он себя. — Я стою на распутье, а впереди меня ждет беззаботное будущее».

Но легче ему не становилось.

Трижды он заглядывал в столовую, чтобы узнать время. Наконец ему надоело ходить взад-вперед по террасе, и он спустился в сад. Мирную тишину нарушали отдаленное уханье совы да отвратительный писк летучих мышей. Ему казалось, будто он ожидает вынесения приговора. Он понимал, что подобное ощущение необоснованно: ведь сэр Альфред даст свое согласие. И все же на душе у него было тревожно…

Медленно вернувшись в дом, Фрэнк направился к кабинету сэра Альфреда. После секундного колебания он повернул ручку и открыл дверь.

Сэр Альфред сидел за столом, на котором лежали какие-то бумаги. В руке он держал письмо. Дочитав его до конца, он встал и подошел к камину.

— У меня плохая новость, — сказал он, — очень плохая.

— Сожалею об этом, — пробормотал Фрэнк.

— Полагаю, вы тоже расстроитесь, когда услышите, — добавил сэр Альфред. — Это касается Хельги.

Фрэнк встрепенулся. Ему показалось, что ледяная рука сдавила сердце.

— В чем дело? — тихо спросил он.

— Хельга уехала в Лондон, — ответил сэр Альфред. — Она оставила мне письмо. Его-то я и читал. Она получила какое-то известие от родственников в Германии и срочно отправилась в Берлин. Не попрощавшись, не объяснив ничего толком. Очень странная история! — Он замолчал. — Нам будет не хватать ее. Мы будем очень сильно скучать по ней, — спустя минуту проговорил он.

Сквозь шум в ушах до Фрэнка донесся его собственный голос:

— Да, сэр, мы будем скучать по ней.

Глава 7

Фрэнк взял газету и, сев за стол, развернул ее перед собой.

— Есть что-нибудь интересное? — обратился он к расположившейся напротив него Эдит.

Она спустилась вниз задолго до Фрэнка, так как любила побеседовать с отцом за завтраком перед его уходом в контору.

— Думаю, кое-что заинтересует тебя, — многозначительно произнесла Эдит.

За три месяца семейной жизни Фрэнк научился распознавать настроение жены по ее тону. И сейчас он понял, что она чем-то недовольна. Заинтригованный, он посмотрел на первую страницу и увидел улыбающееся лицо американской актрисы, с которой они познакомились в Риме во время медового месяца.

Он слишком хорошо помнил, какую сцену устроила ему Эдит, когда он вскользь заметил, что актриса красива.

В газете сообщалось, что она приехала в Лондон, и Фрэнка охватили недобрые предчувствия: без сомнения, ему предстоит еще раз испытать на себе ревность жены.

Он молчал, и Эдит, догадавшаяся, что муж узнал актрису, продолжила:

— У меня в голове не укладывается, как ты можешь восхищаться такой простушкой. Уверена, она вытравила волосы перекисью, но мужчины, в отличие от женщин, настолько глупы, что не понимают таких вещей.

— Мне это безразлично, — ответил Фрэнк.

— Но тогда тебе не было безразлично, верно? — настаивала Эдит. — В тот вечер, когда мы впервые увидели ее в «Эксельсиоре», ты глаз с нее не сводил.

— Неужели все начинается сначала? — устало проговорил Фрэнк. — Я тебе уже говорил тысячу раз, что меня не интересует эта женщина. Ты спросила мое мнение о ней. Я ответил, что она привлекательная. Когда я увидел ее в тот вечер, она действительно показалась мне очень красивой. Неужели мы будем обсуждать эту тему до конца жизни?

— Меня волнует вовсе не то, что ты говорил, — вспылила Эдит, — а то, что думал. Я никогда не забуду, какой у тебя был взгляд!

— Ради Бога, давай оставим эту тему! — не выдержал Фрэнк и швырнул газету на пол. — Я сыт этим по горло! Тебя послушать, так можно решить, будто я провел с ней ночь! А на самом деле я находился в ее обществе всего двадцать минут, притом в людном месте!

Эдит вскочила.

— Знаешь, Фрэнк, — процедила она, — ты мне отвратителен. Ты говоришь такие вещи специально, чтобы унизить меня и сделать мне больно.

Она выбежала из комнаты и с грохотом захлопнула за собой дверь. Вздохнув, Фрэнк намазал тост джемом и продолжил завтракать. Своей вспышкой Эдит ничуть не обескуражила его. Подобные сцены были неновы и успели наскучить ему.

На собственном горьком опыте он узнал, что скандалы нравятся Эдит — таким образом она дает выход своим эмоциям. Сейчас она поплачет некоторое время в своей комнате, а потом, бросившись ему на шею, будет молить о прощении и заставит его раз сто повторить, как сильно он любит ее. Она умеет превратить обычную склоку в настоящую мелодраму.

Фрэнк давно понял: ей нравится жалеть себя. Пройдет час, прежде чем она успокоится и начнет улыбаться, поверив в его любовь.

Медовый месяц, который они провели в Риме, Флоренции и Венеции, обошелся сэру Альфреду в огромную сумму, но не сделал их счастливыми. Фрэнка постоянно преследовала мысль о том, что он бы по-настоящему наслаждался роскошью отелей, красотой этих сказочных городов и вообще всем путешествием, будь он в другой компании.

Они поженились через пять недель после поездки в Нью-Маркет. Не было смысла тянуть с венчанием: близился конец лета, и сэр Альфред хотел перебраться в Лондон, а затем отправиться за границу.

После бегства Хельги Эдит взяла на себя управление хозяйством. Ей казалось, что она успешно справляется со своими обязанностями, однако и Фрэнк, и сэр Альфред видели, что до Хельги ей далеко. Без спокойной деловитости молодой немки дом на Парк-лейн стал постепенно приходить в упадок.

Фрэнк настоял на скромной свадьбе, заявив, что всеми способами должен избежать огласки. Для этого у него были основания: во-первых, он боялся, что даже через девять лет отец и сестра найдут его и примутся тянуть из него деньги, а во-вторых, он предполагал, что именно будут говорить о его грядущей женитьбе друзья сэра Альфреда. Естественно, его назовут «охотником за приданым». Но он чувствовал, что ему будет проще встретиться с ними, когда Эдит станет его законной женой и поток грязных сплетен прекратится.

К его облегчению, и сэр Альфред, и Эдит согласились с ним. Эдит — потому что робела, а сэр Альфред — потому что не справился бы с организацией большого приема без помощи Хельги.

От Хельги не было никаких известий. Фрэнка не покидала надежда на то, что она смягчится и вернется, хотя он прекрасно понимал, что в этом случае обстановка в доме станет невыносимой.

Сэр Альфред довольно часто говорил о Хельге, и каждый раз при упоминании ее имени у Фрэнка замирало сердце. Сознание, что она потеряна для него, что она ушла от него навсегда, превращало его жизнь в пытку.

Однажды Эдит сказала:

— Ты рад, что Хельги больше нет?

— Почему это должно радовать меня? — осторожно поинтересовался Фрэнк, удивленный ее вопросом.

— Она могла бы помешать нам… — ответила Эдит. — Она нравилась тебе, не так ли?

— Она была очень приятным человеком, — спокойно отозвался Фрэнк, успевший привыкнуть к вопросам с подвохом, после которых обязательно следовал скандал.

— Но ты доволен тем, что теперь мы только вдвоем? — настаивала Эдит.

— Конечно, — пробормотал Фрэнк. — Конечно. — Почувствовав, что не выдержит этого разговора, он резко встал. — Мне нужно кое-что принести, — бросил он через плечо и вышел из комнаты.

Но больше всего его тревожило вынужденное бездействие. Еще до свадьбы он дал ясно понять сэру Альфреду, что хочет работать. Для его тестя не составило бы труда устроить его на какую-нибудь фирму в Сити, где он смог бы со временем добиться успеха, обеспечив тем самым свое будущее. Возможность зарабатывать деньги привлекала его еще и потому, что тем самым он избавлялся от пожизненной зависимости от Эдит. Это был прекрасный предлог, чтобы уходить из дома и отдыхать от общества жены, в присутствии которой он с трудом сдерживал себя.

Эдит всегда следовала за ним, куда бы он ни направлялся — в магазин, погулять. Его бы вполне устроило, если бы они встречались утром за завтраком, и вечером после тяжелого рабочего дня. Но находиться в ее компании и днем, и ночью — это было невыносимо!

До женитьбы сэр Альфред с энтузиазмом относился к тому, что Фрэнк пойдет работать. Но после возвращения молодоженов из свадебного путешествия он всеми силами старался избегать разговоров об этом.

Сэр Альфред очень много работал, и чувствовалось, что он напряжен до предела. Ситуация в Сити сложилась непростая: цены падали. В этом не было ничего необычного, но Фрэнк догадывался, что его тесть очень встревожен. Сэр Альфред продолжал рассуждать о делах с прежней уверенностью, однако его утверждениям недоставало убедительности. Он сильно постарел и выглядел усталым.

Тем не менее Фрэнк был преисполнен решимости добиться своего. Он не допустит, чтобы сэр Альфред относился к нему как к какому-то мальчишке! Однажды он попросил Эдит напомнить отцу о его давнем обещании. Но мысль о том, что у мужа могут быть иные интересы, кроме нее самой, вызвала у нее недовольство, и она сразу же обиженно надулась.

— Не понимаю, почему ты хочешь работать, — сказала она. — Мы можем жить здесь сколько угодно, папа собирается переводить на наш счет в банке по две тысячи фунтов в квартал. Он сам сказал мне об этом вчера. Восемь тысяч в год, Фрэнк! Тебе никогда не заработать столько.

— Дело не только в деньгах, — спокойно возразил Фрэнк и после непродолжительной паузы добавил: — Хотя, пожалуй, дело именно в них. Мне бы хотелось иметь собственный капитал.

— Ты женат на мне, поэтому все здесь принадлежит и тебе, — напомнила ему Эдит.

Фрэнк догадывался: его жена отлично знает, какую власть над мужем дают ей деньги. Один или два раза во время скандала она уже высказывалась по поводу его бедности. Поэтому единственным выходом для него была работа.

Фрэнк не мог понять, почему сэр Альфред колеблется. Вряд ли в Сити нашлась бы хоть одна брокерская фирма, которая отказалась бы взять в свой штат зятя «златопалого» финансиста.

«Поговорю с ним еще раз сегодня вечером, — решил Фрэнк, закончив завтракать. — И настою на том, чтобы он дал мне рекомендации».

Он встал из-за стола, и его взгляд упал на валявшуюся на полу газету.

«Итак, утро пропало, — со вздохом сказал он себе, — придется идти и успокаивать Эдит».

С каким удовольствием он ушел бы сейчас из дому и не встречался с женой! Но он не поддался порыву, понимая, что по возвращении ему все равно не миновать скандала. Уж лучше поскорее покончить с неприятностями.

Он еще раз взглянул на улыбающееся личико американки, ставшей причиной ссоры. Она действительно очень понравилась ему тогда, так как своими светлыми волосами и голубыми глазами напоминала Хельгу.

Внезапно Фрэнк осознал, что больше не вытерпит такой жизни. Он представил, как старится вместе с Эдит, устраивающей ему ежедневные скандалы, критикующей его и высказывающей свое недовольство по каждому поводу.

Сегодняшняя сцена была одной из многих. Первый скандал, причиной которого послужило лишь то, что он улыбнулся официантке в чайном магазинчике и сказал ей несколько добрых слов, продлился до глубокой ночи и закончился душераздирающими рыданиями Эдит. Она ревновала его к каждой женщине и даже элементарные проявления вежливости истолковывала по-своему. Фрэнк не мог придумать способа вылечить ее от патологической подозрительности. Временами ему даже казалось, что он сам виноват во всем. Эдит чувствует, что его сердце не принадлежит ей, говорил он себе, что ее беззаветная любовь не находит отклика в его душе. Но, узнав свою жену получше, он пришел к выводу, что в основе ее вспышек лежит иная причина, коренившаяся в особенностях характера.

Фрэнк разорвал газету и выбросил в корзину для бумаг. Нельзя допустить, чтобы фотография снова попалась на глаза Эдит.

Он направлялся к лестнице, когда его остановил голос Вильяма:

— Прошу прощения, сэр, но звонит сэр Джулиан Холм. Он желает поговорить с вами.

— Со мной? — изумился Фрэнк.

Он не был близко знаком с сэром Джулианом, давним другом сэра Альфреда, и встречался с ним всего лишь два раза.

— Да, сэр. Сэр Джулиан просил позвать именно вас, — ответил Вильям.

«Интересно, что ему от меня нужно?» — недоумевал Фрэнк по дороге в библиотеку. Взяв трубку, он услышал низкий голос сэра Джулиана:

— Это вы, Суинтон?

— Да, сэр, — отозвался Фрэнк.

— Я хотел бы пригласить вас и вашу жену на ужин в следующую среду. Я устраиваю небольшую вечеринку для молодежи. После ужина мы могли бы пойти в театр.

— Спасибо, мы с радостью принимаем приглашение, — поблагодарил Фрэнк.

На противоположном конце провода помолчали.

— Как ваш тесть? — наконец нарушил тишину сэр Джулиан.

В другое время Фрэнк не счел бы этот вопрос необычным, но сейчас его крайне насторожили слова сэра Джулиана. Внутренний голос подсказывал ему, что именно этот вопрос и был главной причиной звонка.

— Отлично, — ответил он. — У него как всегда все хорошо.

— И его ничего не тревожит?

— Насколько я знаю, нет, — с некоторым сомнением проговорил Фрэнк. — Признаться, я не виделся с ним ни вчера вечером, ни сегодня утром. Он ушел на званый ужин и вернулся, когда мы с женой спали. А вчера утром он выглядел как обычно.

— Так это было вчера утром! — протянул сэр Джулиан. — Как вам, Суинтон, известно, обстановка на рынке нестабильная. Каждую минуту что-то меняется. Акции Колфридр падают.

— Вот как? — пробормотал Фрэнк.

— Одного этого достаточно, чтобы привести в панику мелкую рыбешку вроде меня, — продолжал сэр Джулиан. — Но ваш тесть, полагаю, едва ли заметил разницу в ценах. — Коротко рассмеявшись, он добавил: — Итак, до среды. Жду вас без четверти восемь. До свидания.

В аппарате что-то щелкнуло, и Фрэнк медленно положил трубку на рычаг.

Этот разговор заставил его задуматься. Он не сомневался: сэр Джулиан позвонил, чтобы выяснить настроение сэра Альфреда. Но почему бы ему не задать все эти вопросы своему давнему другу?

Фрэнк не раз слышал, как сэр Альфред упоминал Колфридр, золотодобывающие прииски, в течение последних двух месяцев вызывавшие у него живейший интерес. Он считал, что они очень перспективны, и убедил многих своих друзей купить акции этих приисков. После полученных из Западной Африки результатов по разработке золотых месторождений цены на акции взлетели до небес.

Сэр Альфред был абсолютно уверен в полученной информации, поэтому весть о резком падении цен на акции свидетельствовала лишь о том, что произошло нечто непредвиденное.

Продолжая размышлять над звонком сэра Джулиана, Фрэнк внезапно вспомнил, что в течение последних недель сэр Альфред пребывал в каком-то странном возбуждении.

Внешне он оставался прежним, но Фрэнк чувствовал, что его тесть чем-то обеспокоен. Неужели это из-за акций?

Сэр Джулиан всегда отличался особой осторожностью в вопросе инвестиций и не был склонен к истерикам, когда появлялись первые признаки беды или когда сделка приводила к небольшим потерям. И если он встревожился, значит, на то были серьезные причины.

Медленно шагая взад-вперед по библиотеке, Фрэнк пытался решить, стоит ли позвонить сэру Альфреду в Сити и рассказать о разговоре с сэром Джулианом. Наконец он пришел к выводу, что ему в общем-то нечего сообщить тестю. Лучше дождаться вечера и, как бы между прочим упомянув о звонке сэра Джулиана, посмотреть какова будет реакция сэра Альфреда.

Было время обеда, когда Фрэнку наконец удалось успокоить Эдит, уговорить ее умыться и спуститься вниз к столу. Она быстро переоделась, но, как всегда, не уделила должного внимания своему туалету.

Фрэнк, ждавший жену в столовой, сразу заметил, что ее волосы опять вылезают из-под сеточки, а лацканы бархатного жакета настоятельно нуждаются в чистке.

Ни одной горничной, даже самой усердной, было не под силу содержать в порядке наряды Эдит. Казалось, ее одежда притягивает к себе всю грязь, а пуговицы на перчатках отваливаются, едва она прикасается к ним. Всегда какая-то деталь в ее туалете была не на месте, и эта мелочь портила все впечатление от наряда.

После бурного скандала Эдит выглядела не лучшим образом: глаза опухли от слез, лицо покрылось красными пятнами. Неумело наложенная пудра только подчеркивала следы недавних слез. Единственное, что радовало, — это то, что она перестала плакать.

Эдит робко улыбнулась мужу и принялась за еду. Фрэнк с неприязнью отметил, что ссора и бурные переживания не лишили ее аппетита.

— Какие у тебя планы на сегодня? — осведомился он.

— В три у меня примерка у Люсилль, — ответила Эдит.

— Я отвезу тебя на Ганновер-сквер, а потом немного прогуляюсь. Мне нужно больше двигаться.

— О, не оставляй меня одну, — попросила Эдит. — Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Ты же знаешь, как мне приятно, когда ты со мной. Уверена, твое присутствие помешает им изуродовать мое платье.

— Но мне нужно больше двигаться, — повторил Фрэнк.

— Мы могли бы прогуляться после примерки, — настаивала на своем Эдит. — Отослали бы машину и вернулись домой пешком.

Фрэнк знал, что такое прогулка в обществе Эдит. Медленно ковыляя на высоких каблуках, она будет останавливаться возле каждой витрины, а через двадцать минут начнет жаловаться на страшную усталость и вынудит его взять такси.

— Я отвезу тебя на Ганновер-сквер после чая, — твердо сказал Фрэнк. — И оставлю тебе машину. Не сомневаюсь, ты управишься к пяти часам, и если погода будет хорошей, мы пойдем гулять.

Эдит надулась, по голосу мужа поняв, что он преисполнен решимости поступить по-своему.

Сообщив ей о приглашении сэра Джулиана, Фрэнк спросил:

— Ты видела отца сегодня утром? Как он выглядел? Он тебе не показался странным?

— Нет, ничего особенного я не заметила, — ответила Эдит.

— Ты не почувствовала, что он чем-то встревожен?

— Он почти все время молчал, правда, меня немного удивило, что он ничего не съел за завтраком, только выпил кофе и быстро ушел.

— Он сказал, когда вернется?

— Нет, — покачала головой Эдит. — Может быть, позвонить и узнать?

— Нет, не стоит.

Однако все время, пока Эдит собиралась, и потом, когда они уже ехали на Ганновер-сквер, Фрэнк с тревогой думал о сэре Альфреде. Как бы ему хотелось позвонить тестю и услышать его обычный жизнерадостный голос, чтобы убедиться, что все в порядке. Предчувствие беды не покидало его.

Во второй половине дня погода разгулялась: бледным солнечным лучам удалось пробиться сквозь серые тучи.

Радуясь, что проведет целых два часа без жены, Фрэнк неторопливо шел по улице. На углу Бонд-стрит и Брук-стрит он увидел мальчика, продававшего газеты. Ему бросился в глаза набранный крупным шрифтом заголовок:

СЕНСАЦИЯ НА ЗОЛОТЫХ ПРИИСКАХ.

ФИНАНСОВЫЙ КРИЗИС В СИТИ.

Бросившись к мальчику, Фрэнк швырнул ему шестипенсовую монету и схватил газету. Он торопливо перелистал несколько страниц, прежде чем нашел то, что искал:

«В соответствии с результатами по разработке приисков, полученными сегодня во второй половине дня из Западной Африки, золотые прииски Колфридр закрылись. Это известие привело в панику финансовые круги».

Фрэнк остановил такси. Первым его движением было немедленно ехать к сэру Альфреду в Сити, но он назвал домашний адрес, решив, что лучше предварительно позвонить.

Он все еще не был уверен в том, что правильно поступает, принимая такое участие в делах своего тестя. Ведь сэр Альфред никогда не посвящал его в свой бизнес.

Фрэнк знал лишь то, что тесть вложил немалые деньги в акции приисков и считал их лучшим приобретением за последние годы. Вполне возможно, что он успел продать их. Но если сэр Альфред действительно так сделал, спасая таким образом свои деньги, то друзья обвинят его в непорядочности: разрекламировав достоинства приисков, он убедил их вложить немалые суммы, а потом обогатился за их же счет.

Все настолько привыкли верить в феноменальное везение сэра Альфреда, что просто не допускали мысли о возможной осечке. А осечка произошла, и Фрэнк чувствовал, что неожиданно разразившийся кризис обернется для всех них тяжелыми последствиями.

Но с другой стороны, размышлял он, если бы у сэра Альфреда возникли какие-нибудь сомнения по поводу акций, разве он не сообщил бы об этом своим близким друзьям и в первую очередь сэру Джулиану? То, что он не предпринял никаких шагов, свидетельствовало о его уверенности в прибыльности акций. Вряд ли здравомыслящий человек будет сидеть сложа руки, когда над ним нависла угроза лишиться части своего состояния.

Машина остановилась у дома на Парк-лейн, и Фрэнк, расплатившись с водителем, поспешно взбежал по ступенькам. Не успел он вытащить ключ, как дверь распахнулась. На пороге стоял Вильям.

— Есть ли какие-нибудь известия от сэра Альфреда? — спросил Фрэнк.

— Нет, сэр. Но пришел господин Уинтер, — ответил Вильям. — Я сказал ему, что вы вернетесь только к чаю, однако он настоял на том, чтобы подождать вас. Кажется, он чем-то расстроен.

В холле Фрэнк снял шляпу и торопливо прошел в библиотеку.

Уинтер более двадцати пяти лет был личным секретарем сэра Альфреда в конторе, его правой рукой. Ничто не ускользало от пристального взгляда этого человека. Он был в курсе не только финансовых, но и семейных дел своего патрона. Именно он выплачивал зарплату слугам, следил за соблюдением сроков страховок, вел частные дела сэра Альфреда и помогал ему в конторе.

Одного взгляда на Уинтера было достаточно, чтобы понять: тревога Фрэнка была не случайна.

Уинтер стоял перед камином и нервно теребил пальцами фетровую шляпу.

— Что случилось? — упавшим голосом спросил Фрэнк.

Едва слышным шепотом Уинтер произнес:

— Сэр Альфред застрелился полчаса назад.

Фрэнк онемел от ужаса. Срывающимся и дрожащим голосом Уинтер проговорил:

— Он не мог вынести этого, господин Суинтон, не мог! Сэр Альфред вложил в прииски все до последнего пенса, он так верил в них! Когда сегодня утром он прочел сообщение в газетах, на него страшно было смотреть. Шеф отказался от обеда, не отвечал на телефонные звонки; он сидел неподвижно, устремив прямо перед собой невидящий взгляд. «Оставьте меня одного, Уинтер, — попросил он меня. — Предупредите всех, чтобы мне не мешали». Я зашел к нему в половине третьего. Сэр Альфред сидел все в той же позе, не замечая меня. Я тихонько выскользнул из кабинета. А через несколько минут мы услышали выстрел.

— Что было потом? — пересохшими губами прошептал Фрэнк.

— Когда я уходил, все ждали приезда полиции. Я решил поскорее сообщить вам, чтобы вы успели подготовить миссис Эдит.

Еще не осознав в полной мере значения всего случившегося, Фрэнк взял сигарету из большой серебряной коробки. Закуривая, он с удивлением обнаружил, что у него дрожат руки.

— За все годы, что я знал его, — продолжал Уинтер, — сэр Альфред никогда не клал все яйца в одну корзину. В этот раз с ним произошло что-то невероятное, словно шеф рассудка лишился. Он до последней секунды не сомневался в прибыльности этих приисков. Я знаю, что он посылал в Колфридр своих людей и слепо верил всей информации, которую получал от них. Должно быть, он сошел с ума, господин Суинтон. Как-то раз я подумал: «Шеф впервые идет на такой риск». Когда он велел мне заложить оба дома, я даже пытался спорить с ним.

— Заложить оба дома! — воскликнул Фрэнк.

— Он в жизни не делал ничего подобного, — сокрушался Уинтер. — Он заложил и этот дом со всей обстановкой, и Вентворт-Холл, а потом продал все акции других предприятий. «Это переломный момент в моей карьере, Уинтер, — сказал он мне. — Благодаря этому шагу я окажусь на недосягаемой вершине. После этого мы с тобой сможем уйти на покой».

Фрэнк прекрасно понимал, что задумал сэр Альфред. Если бы прииски оправдали его надежды, он получил бы безграничную власть в финансовых сферах. Он владел бы контрольным пакетом акций приисков, и его состояние, и так огромное, удваивалось бы с каждым годом. И никто в Сити не посмел бы бросить ему вызов.

Фрэнк посмотрел на Уинтера и увидел, что по его щекам текут слезы. Бедняга лишился не просто шефа, в которого верил всей душой, а близкого человека.

Фрэнк подошел к окну.

— Вам лучше вернуться в контору, Уинтер, — нарушил он гнетущую тишину. — Я дождусь жены и сообщу ей обо всем, а потом позвоню вам. Как вы думаете, его привезут сюда?

— Не знаю, господин Суинтон, — высморкавшись, ответил Уинтер.

— Пока не говорите ничего слугам, — попросил Фрэнк. — Я бы хотел, чтобы госпожа Суинтон первая узнала обо всем.

— Конечно, сэр, — пробормотал Уинтер.

Отвернувшись от окна, Фрэнк протянул Уинтеру руку.

— Я очень сожалею, — сказал он. — И сочувствую вам. Я знаю, как вы любили покойного.

Подступившие рыдания помешали Уинтеру ответить. Он лишь кивнул и поспешил прочь из библиотеки.

Фрэнк стоял неподвижно, обдумывая дальнейшие действия. Позвонить ли Эдит в модный магазин или дождаться ее возвращения? Он посмотрел на часы. Только четверть четвертого. Сорок пять минут назад сэр Альфред был жив, а теперь…

Он огляделся по сторонам. Итак, все это заложено. Внезапно он расхохотался. Забавная ситуация! Он женился ради денег — ради огромного состояния, которое казалось ему неуязвимым. И вот это состояние исчезло словно по мановению волшебной палочки.

Фрэнк понимал: Уинтер, единственный человек на свете, досконально знавший все дела сэра Альфреда, не преувеличивал, когда утверждал, что его патрон вложил в прииски все деньги. Таким образом, все возвращалось на круги своя. Фрэнк опять оказался там, откуда начинал. Ему суждено снова дрожать над каждым пенсом, все его существование будет подчинено необходимости добывать деньги… И не только для себя — вдруг сообразил он. Подле него всегда будет Эдит.

Его взгляд случайно упал на газету.

КАНАДА — СТРАНА

БЕЗГРАНИЧНЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

Почему-то Фрэнку показалось, что эти слова обращены именно к нему. Канада — страна безграничных возможностей! Он подошел к столу, за которым впервые, четыре месяца назад, увидел Хельгу, и, выдвинув верхний левый ящик, достал из маленькой коробочки ключ. Затем он повернулся к стене и нажал на скрытую пружину. Одна из панелей отодвинулась — за ней был сейф. Фрэнк открыл его и уставился на его содержимое.

Перед ним лежали драгоценности леди Стин, которые в один прекрасный день должна была унаследовать Эдит, и деньги — сэр Альфред предпочитал иметь определенную сумму наличными на тот случай, если деньги понадобятся срочно, а банки будут закрыты.

В коробке Фрэнк насчитал девяносто фунтов золотом и немного серебра. Несколько минут он смотрел на монеты, прежде чем собрал их и ссыпал в карман. Из-под коробки он вытащил банкноты — всего двадцать два фунта — и тоже сунул их в карман. Только после этого он спросил себя, что он собирается делать дальше.

Его взгляд устремился на футляры с драгоценностями. Нет, они принадлежат Эдит. Прикинув, он решил, что они стоят примерно пятнадцать — двадцать тысяч фунтов. Сэр Альфред всегда был щедр к своей больной жене.

Кроме драгоценностей от матери Эдит унаследовала годовой доход в триста пятьдесят фунтов. Иногда она потешалась над этой суммой, заявляя, что ее едва хватит ей на чулки.

С тремястами пятьюдесятью фунтами в год и деньгами, вырученными от продажи драгоценностей, голод Эдит не грозит.

Фрэнк запер сейф и положил ключ на место, затем сел за стол и написал жене коротенькую записку, которую вложил в конверт. Часы пробили половину четвертого.

Он открыл дверь в коридор, огляделся по сторонам и поспешил вверх по лестнице. Оказавшись в спальне, он собрал запонки, золотые портсигары и прочие дорогие безделушки, подаренные ему Эдит за время супружества. Потом после непродолжительного колебания он достал большую сумку и быстро упаковал вещи.

Часы пробили четыре раза. Поспешно сунув в сумку последние мелочи, Фрэнк вынул из шкафа пальто и, крадучись, вышел на лестничную площадку. Он перегнулся через перила и посмотрел вниз. Там никого не было, и он спустился на первый этаж. Оставив конверт с запиской для Эдит на ломберном столике, он вышел на улицу.

Некоторое время Фрэнк двигался вдоль проезжей части, прежде чем заметил такси.

— На Юстон-стейшн, — велел он водителю, — и побыстрее.

Глава 8

1918 год

Шуршание накрахмаленного передника радовало слух, приятный аромат щекотал ноздри. Открыв глаза, Фрэнк увидел сестру милосердия, которая заботливо поправляла весенние цветы на тумбочке у кровати.

— Это мне? — спросил он.

— Вам, — ответила сестра. — Я привезла их сегодня утром из дома — я живу за городом.

— Вы очаровательны, — улыбнулся Фрэнк.

На щеках девушки появились ямочки, но в следующую секунду ее лицо снова стало серьезным, и она строго проговорила:

— Сколько раз я вас предупреждала, капитан Уод: не смейте флиртовать с сестрами, которые находятся на дежурстве.

— Если хотите, чтобы я придерживался этого правила, — ухмыльнулся Фрэнк, — вам придется перевести меня в другую палату.

Он попытался взять девушку за руку, но та с веселым смехом спрятала ее за спину.

Солнечные лучи, проникавшие в палату через высокие окна, ярко освещали каштановые локоны, выбившиеся из-под накрахмаленной белой шапочки. Девушка — как и все остальные сестры — была очаровательна. Леди Худ, содержательница частного госпиталя, в котором находился Фрэнк, тщательно подбирала персонал.

Большую часть пациентов леди Худ составляли люди, чьи имена до войны фигурировали в списках гостей, которые составляли хозяйки великосветских салонов. То, что среди них оказался Фрэнк, объяснялось магическим действием букв КВ[4], стоявших после его имени. Благодаря этим буквам его имя было окружено героическим ореолом. Фрэнк впервые познал, что такое слава героя.

Сестры суетились вокруг него, и посетители, навещавшие других больных, обязательно находили какой-нибудь предлог, чтобы остановиться у его постели и поговорить с ним.

Однако ранение Фрэнка не имело никакого отношения к его ордену. Самую почетную в английской армии награду он получил год тому назад. В Англию же он был доставлен из канадского госпиталя для дальнейшего лечения.

Возле кровати Фрэнка висел график температуры. В графе «имя больного» значилось: «капитан Уиндхэм Уод, КВ». За семь лет он привык к своему новому имени, которое взял, покидая Лондон. До сих пор он так и не понял, что же заставило его пойти на столь странный шаг — страх, что Эдит отыщет его? Или ему было стыдно, что, сбегая, он прихватил с собой деньги из сейфа?

Утро было пасмурным, когда Фрэнк ступил на канадскую землю. Небо затянули облака, под ногами хлюпала грязь.

Люди, в среде которых он обитал первый год, пытаясь выжить, не испытывали потребности в звучных именах. Они звали его как придется, первыми попавшимися именами — Биллом, Бертом или Бобом. Первые три месяца Фрэнк провалялся в госпитале, однако за год испытаний его тело только окрепло. Здесь, в Канаде, ему приходилось зарабатывать на жизнь мышцами. Но как ни странно, несмотря на трудности, Фрэнк чувствовал себя счастливым. Он работал и на лесозаготовках, и на ранчо, деля кров и стол с теми, кто привык изо дня в день в поте лица добывать свой хлеб.

В Англии Фрэнк имел дело главным образом с избалованными женщинами, в Канаде он научился общаться с крепкими мужчинами, ценившими прежде всего силу воли, мужественность и смелость. Незаметно для себя он менялся и вскоре стал таким же, как они.

Теперь он мог полагаться только на себя, не зависел ни от случайных превратностей судьбы, ни от чужой воли или чьей-либо благотворительности. В Англии его главным козырем было умение очаровывать людей; здесь эта способность тоже пригодилась Фрэнку, но если прежде он пользовался ею, чтобы заманить в ловушку слабых женщин, то теперь она помогала ему обрести верных друзей, всегда готовых оказать ему поддержку и помощь в любых обстоятельствах.

Не только характер, но и фигура Фрэнка претерпела изменения. Налившиеся силой мышцы помогли ему обрести уверенность в себе. Он с легкостью забыл Англию и все, что с ней было связано. Иногда он даже сомневался в том, что Фрэнк Суинтон, человек, приспособившийся жить одним днем, действительно существовал. Ему уже трудно было представить себя и нищим бедолагой, перебивающимся случайными заработками, и идеальным мужем богатой жены, бездельничающим в роскошном особняке на Парк-лейн.

Фрэнк всем сердцем полюбил Канаду, эта земля стала значить для него гораздо больше, чем какое-либо другое место в мире. Но нить, связывавшая его с родиной, не оборвалась, и когда Англия вступила в войну против Германии, он пришел к выводу, что должен сражаться на ее стороне.

Он записался в армию и в тысяча девятьсот пятнадцатом году вместе с Канадским экспедиционным корпусом высадился во Франции. Это было хорошо обученное боеспособное подразделение, однако и Фрэнка, и его однополчан приводил в замешательство тот факт, что им до сих пор не удалось принять участие в боевых операциях. Бездействие едва не сводило их с ума. Целыми днями они сидели в залитых водой окопах, а немцы обстреливали из малокалиберных орудий. Количество раненых и погибших увеличивалось, а они не могли даже отплатить за смерть своих товарищей.

Чтобы окончательно не пасть духом, они пели любимые песни, которые выучили еще в мирной жизни. В памяти Фрэнка остались освещенные взрывами лица людей, которые, закинув голову, самозабвенно пели дорогие сердцу песни, не замечая ни грязи окопов, ни близости смерти…

Через полгода Фрэнка произвели в офицеры. Сослуживцы любили его, у него не было проблем ни с подчиненными, ни с вышестоящими офицерами. В отличие от английских подразделений, где офицеры отличались чопорностью и свято чтили сословные различия, канадский корпус всегда славился своими демократическими традициями и атмосферой дружелюбия, царившей среди офицеров. Трения, если и возникали, то крайне редко, а для того чтобы поддерживать дисциплину, не требовалось особых усилий.

За годы, проведенные в Канаде, Фрэнк мало общался с женщинами. Они, естественно, пользовались малейшей возможностью пофлиртовать с ним, считая его чрезвычайно привлекательным и стремясь привязать к себе. Но ни одна из них не выдерживала сравнения с Хельгой. Со временем тоска по ней потеряла свою остроту, Фрэнк думал о девушке уже не так часто, как прежде. Но если в его жизни появлялась какая-нибудь женщина, он невольно сравнивал ее внешность и характер с той, которую столь страстно любил.

Фрэнк не раз задавался вопросом, что же сталось с Хельгой. Когда началась война, он понял, что между ними возник еще один барьер — они оказались по разные стороны баррикад.

Есть ли у Хельги муж или любовник; отправился ли он на фронт; приходит ли ей в голову, что пуля ее соотечественника может оборвать жизнь человека, которого она когда-то любила?

Однако в силу своего характера Фрэнк не был склонен к сентиментальности и не предавался воспоминаниям. Несмотря на то, что любовь к Хельге круто изменила его жизнь и до сих пор определяла его отношение к женщинам, он по мере сил и возможностей продолжал радоваться бытию и наслаждаться настоящим моментом.

Свою награду Фрэнк заслужил, как утверждали окружающие, «необычайно отважным поступком». Сам же он не подозревал, что делает нечто необыкновенное. Но именно так и совершаются все подвиги.

Готовилась атака, однако наступление было остановлено внезапно начавшимся ураганом. Сильный ветер дул в лицо, проливной дождь ослеплял промокших до нитки людей.

Фрэнк и один из его солдат заблудились. Они вышли к заброшенному доту, очертания которого заметили на левом фланге. Внутри дота царил полный хаос. Крыша была разворочена снарядом, стены полуразрушены, на земле лежали трупы немцев.

— Господи! Ну и месиво! — воскликнул солдат.

Фрэнк остановился в дверном проеме и стал вглядываться вдаль, стараясь определить, что происходит на поле битвы. Внезапно он увидел серые фигуры, ровной линией двигавшиеся в их сторону. «Контратака!» — ахнул он. Не зная, что предпринять в этой ситуации, он растерянно оглянулся. Трупы немцев лежали рядом с безмолвствующими пулеметами.

Фрэнк уже не помнил, что прокричал тогда своему солдату. В его памяти осталось лишь то, как они стремительно бросились к пулеметам. Фрэнк почувствовал нечто вроде вдохновения, им владело единственное желание — остановить наступление противника, и он хохотал, видя, как серые фигуры падают одна за другой.

Пулеметы продолжали строчить, и вскоре ряды немцев смешались. Затем — Фрэнк даже не сразу поверил своим глазам — они повернули обратно. Итак, наступление союзников окончилось неудачей, но и контратака немцев захлебнулась!

Он повернулся к солдату, но победный возглас замер на его губах: солдат лежал возле пулемета с простреленной головой.

Фрэнк поднялся на ноги, и неожиданно из дальнего угла дота раздался голос:

— Хорошо сработано.

— Кто вы? — спросил Фрэнк. Он зажег спичку и, перешагивая через трупы, направился на звук голоса. Осветив угол, он увидел мужчину, который сидел, привалившись к разрушенной стене.

— Действительно отличная работа, — повторил незнакомец.

— Спасибо, — поблагодарил Фрэнк и в слабом свете спички разглядел знаки отличия на погонах. — Вы ранены, сэр? — спросил он.

— В обе ноги, — последовал ответ.

Полчаса спустя Фрэнк доставил на передовые позиции союзников майора сэра Генри Рэнкина. Взвалив на спину раненого — ноша оказалась не из легких, — Фрэнк пробирался к своим войскам, рискуя в любой момент быть убитым. Но «Крест Виктории» он получил не за то, что спас жизнь офицеру званием выше. Его удостоили этой награды за срыв наступления немцев, о чем красочно рассказал сэр Генри.

Однако, по мнению сослуживцев, геройскими можно было считать оба поступка. Так как он стал первым в своем подразделении, кто был удостоен «Креста Виктории», в его честь устроили праздник. А затем последовало повышение в чине.

Как и некоторые из его сослуживцев, Фрэнк уже начинал верить в то, что он действительно счастливчик: в той операции было ранено больше половины состава канадского корпуса.

На смену убитым и раненым поступили новые солдаты и офицеры, потом, через несколько месяцев боевых действий, пришло еще одно пополнение, а у Фрэнка не было ни одной царапины, его мучили лишь мозоли да редкие простуды.

Офицеры в шутку говорили, что подполковник посылает Фрэнка на самые опасные задания, так как уверен, что тот вернется целым и невредимым. Солдаты же видели в нем своего рода залог того, что они вернутся из атаки живыми, и предпочитали, чтобы именно он, а не другие офицеры, вел их в наступление.

Но в конце концов снаряд нашел Фрэнка, разорвавшись буквально у него над головой, когда тот обходил посты. Он очнулся в военном госпитале и с изумлением обнаружил, что находится там почти три недели.

Затем Фрэнка переправили в Англию, в госпиталь леди Худ, где после осмотра хирурги заключили, что его службе в армии пришел конец. Его левая нога была разворочена осколками от бедра до щиколотки. Ногу удалось спасти, но, как утверждали врачи, Фрэнку предстояло несколько месяцев ковылять на костылях, а в дальнейшем он не сможет передвигаться без трости.

Ранение в голову оказалось менее серьезным, правда, после него остались шрамы на лбу и щеке. Лишь по невероятной случайности осколки снаряда не задели левый глаз.

Фрэнк быстро поправлялся благодаря крепкому здоровью. Врачи не ожидали, что он так скоро встанет на ноги. Он оказался послушным пациентом, строго следуя всем наставлениям, и радовался тому, что попал в госпиталь леди Худ — это было очередное его везение.

Сегодняшнее утро было первым, когда весенним ветрам удалось прогнать прочь остатки стужи и землю осветило солнце. Фрэнк думал о будущем и размышлял над тем, чем будет заниматься в жизни. Он понимал, что теперь он калека, и, следовательно, у него нет возможности зарабатывать тем же способом, что в Канаде. Никто не требовал от него, чтобы он срочно принимал решение, однако он знал, что рано или поздно выбор придется сделать.

Его размышления были прерваны появлением сестры милосердия. Это была молоденькая девушка, стройная и грациозная — даже накрахмаленные халат и передник не могли скрыть изящных линий ее фигуры.

Если бы не война, она бы ночи напролет танцевала на балах и вела бы жизнь богатой и красивой дебютантки. Но сейчас она выполняла самую тяжелую, малопривлекательную работу и прилагала все усилия, чтобы хоть немного подбодрить тех, кто сражался за свободу ее страны.

Сестра подошла к кровати, и Фрэнк невольно улыбнулся ей. Внезапно улыбка исчезла с его лица — за спиной девушки он увидел невысокую женщину, одетую в серое пальто. Это была Эдит. Он сразу узнал ее, и ужас охватил его.

— К вам посетительница, капитан Уод, — радостно объявила сестра. — Вы присядете? — обратилась она к Эдит, придвигая к кровати удобное кресло.

— Благодарю, — тихо произнесла Эдит.

Фрэнк сразу догадался, что она нервничает.

«Она почти не изменилась, все так же неряшлива», — угрюмо подумал он, заметив выбившиеся из-под бархатной шляпки темные волосы. Серый цвет совсем не шел ей. Желтоватый оттенок кожи стал более глубоким, руки, обтянутые светлыми лайковыми перчатками, теребили ручку сумочки.

И в то же время у нее был вид преуспевающей женщины — воротник из настоящей лисы, бриллиантовое ожерелье на шее, жемчужные — если даже это и имитация, то очень дорогая — серьги в ушах.

Пока Эдит усаживалась в кресле, Фрэнк успел прийти в себя и обдумать, что будет говорить и делать. Он вспомнил, что у него на голове повязка, а левая щека заклеена пластырем. Расставшись с Эдит, он сбрил усы, и теперь его верхнюю губу и подбородок покрывала лишь отросшая за ночь щетина.

Эдит вытащила из сумки газетную вырезку с фотографией и протянула Фрэнку.

— Я приехала к вам из-за этого, — сказала она.

Продолжая молчать, Фрэнк взял листок и увидел фотографию из «Тэтлер» трехнедельной давности, на которой он был изображен с группой офицеров. Подпись под снимком гласила: «Знаменитости в госпитале леди Худ на Карлтон-Хаус-террас».

Далее перечислялись имена. Он значился как «капитан Уиндхэм Уод, отважный канадец, удостоенный «Креста Виктории».

Фрэнк не спешил возвращать газетную вырезку, пытаясь выиграть время, чтобы получше обдумать свое поведение с ней.

«Как это в духе Эдит, — сказал он себе, — приехать неожиданно, тем самым еще больше усложнив ситуацию».

Фрэнк продолжал хранить молчание, и нервозность Эдит заметно возросла.

— Видите ли, мне показалось, что я узнала вас, — наконец произнесла она.

— Вы узнали меня? — уточнил Фрэнк.

Он уже сообразил, в чем дело. Эдит ожидала, что, увидев его, сразу узнает в нем своего мужа, но этого не произошло, и она потеряла уверенность. Чтобы подкрепить ее сомнения, он изменил голос.

— Я думала, — неуверенно проговорила Эдит, — я думала, что вы мой муж.

Если бы в ее голосе слышались хоть какие-нибудь эмоции, если бы в глазах отразился хоть намек на чувства, Фрэнк бы, возможно, и смягчился. Но ее интонации остались прежними: ему никогда не забыть ее ноющего и одновременно не допускающего возражения тона. Эдит обижена… Эдит считает, что ее оскорбили и что с ней плохо обошлись…

Ее появление пробудило в сознании Фрэнка воспоминания об изнуряющих скандалах и потоках обвинений, самых чудовищных и несправедливых.

— Ваш муж?! — притворившись изумленным, воскликнул он. — Вы думали, что я ваш муж?!

— Да. Понимаете ли, я потеряла мужа несколько лет назад, — опустив глаза, ответила Эдит. — Он не умер, он просто исчез. А на фотографии вы так похожи на него. Только он был тоньше и с усами. Но сейчас…

Она замолчала.

— Но сейчас, увидев меня, вы испытали разочарование, — закончил за нее Фрэнк.

— Ну… я имею в виду… я не знаю, — проговорила Эдит, путаясь и спотыкаясь на каждом слове. Она так и не научилась выражать свои мысли. — В общем, я и хочу, и не хочу снова увидеть мужа — надеюсь, вы понимаете меня. Я ненавидела его за то, что он сделал меня несчастной.

— Вам не следует ненавидеть его, — веско произнес Фрэнк. — На свете очень мало людей, достойных ненависти.

— Ну, не знаю, — поспешно возразила Эдит. — Я вполне счастлива без него, и в то же время мне хотелось бы увидеть его или узнать, что с ним стало.

«А вот этого, даст Бог, тебе никогда не удастся», — подумал Фрэнк, а вслух сказал:

— Вы живете в Лондоне?

— Да, — кивнула Эдит. — У меня домик в Риджентс-парке. Я живу там с кузиной. Нам очень хорошо вдвоем. Она тоже пострадала от мужчины.

— Вот как? — буркнул Фрэнк.

— Да. Он обещал жениться на ней, но уехал со своим полком в Индию и написал оттуда, что порывает с ней. Она долго не могла прийти в себя, а потом решила, что прекрасно обойдется без мужчин. Так как я придерживаюсь того же мнения, мы поселились вместе. — Она помолчала. — И все же неведение утомляет, плохо, когда не знаешь, жив твой муж или нет.

— Да, наверное, — согласился Фрэнк. — Но раз вы не получали от него известий в течение нескольких лет, я бы склонялся к мысли, что он умер.

— Ах, эта ужасная война! — пробормотала она.

По ее тону Фрэнк догадался, что война ничего не значит для Эдит. Кажется, с их последней встречи она не только не повзрослела, но и не стала менее эгоистичной. Ему нетрудно было представить, как она обитает со своей кузиной в элегантном и уютном домике, ничего ни для кого не делая, ведя жизнь самую скучную, ничем не заполненную.

— Вы любили своего мужа? — спросил он.

Фрэнк понимал, что жестоко задавать такой вопрос собственной жене, которую он же и бросил, однако сложившаяся ситуация настолько забавляла его, что он не смог устоять против искушения.

— Я боготворила его, — совершенно серьезно ответила Эдит. — И он боготворил меня, когда мы поженились. Наверное, внезапная смерть моего отца помрачила его рассудок. Мы… я имею в виду… я… думаю, только этим можно объяснить его внезапное исчезновение.

Фрэнк едва удержался от смеха. Эдит в своем тщеславии отказывается смотреть правде в глаза и признавать, что он женился на ней ради денег и бросил ее, когда она лишилась их. Преодолев первый приступ ярости, она убедила саму себя в том, что у ее мужа была иная причина исчезнуть.

— А вы не искали его? — поинтересовался он.

Все эти годы он изредка спрашивал себя, сообщила ли Эдит о нем в полицию.

Она покачала головой и чопорно произнесла:

— Это не та тема, которую можно было обсуждать с посторонними, тем более с полицией.

В те далекие дни она призвала на помощь всю свою гордость, а гордость не позволила во всеуслышание заявить, что муж бросил ее. Все это в конечном счете сослужило Фрэнку хорошую службу.

Эдит взяла вырезку из газеты и сунула ее в сумку, затем надела перчатки и встала.

— Простите, что побеспокоила вас, капитан Уод, — сказала она. — Я должна была приехать к вам и воочию убедиться… Теперь я вижу, что ошиблась.

— Сожалею, что ваша поездка оказалась бесполезной, — вежливо произнес Фрэнк.

— О, ничего страшного, — возразила Эдит. — В машине меня ждет кузина. С тех пор как наш шофер ушел на фронт, она сама водит автомобиль.

— Для вас это очень удобно, — заметил Фрэнк.

— Вы абсолютно правы, — серьезно согласилась с ним Эдит и, попрощавшись, ушла.

«Совсем не изменилась», — подумал Фрэнк, глядя ей вслед.

Эдит обладала потрясающей способностью находить таких людей, которые соглашались заботиться о ней и выполнять за нее всю работу, видя в ней беспомощного, не приспособленного к жизни человека.

Подобно плющу она постоянно искала себе опору и находила ее в человеке более сильном и так «оплетала» его, что тому приходилось предпринимать отчаянные меры, чтобы освободиться от нее.

Фрэнку стало жаль кузину Эдит, он надеялся, что она окажется достаточно уверенной в себе и здравомыслящей женщиной, чтобы держать Эдит в определенных рамках.

Внезапно со всей ясностью осознав, чего ему удалось только что избежать, Фрэнк почувствовал невероятное облегчение и в изнеможении откинулся на подушку. А если бы ему не удалось обвести Эдит вокруг пальца? А если бы она твердо заявила, что узнала его? Он с ужасом представил, как возвращается к ней, терпит отвратительные сцены и приступы ревности, не в силах что-либо изменить.

Оглядываясь в прошлое, Фрэнк вспомнил, до какой степени Эдит была равнодушна ко всему, что окружало ее: к книгам, театру, газетам, политическим событиям. У него возникло подозрение, что талоны на продукты интересуют ее больше, чем списки погибших, лимитированная продажа бензина — больше, чем победы или поражения союзников.

Но ее нельзя винить в этом, она эгоцентрична по своей натуре, и переделать ее невозможно.

— Для меня было такой неожиданностью то, что к вам пришла посетительница, — вывел Фрэнка из задумчивости голос очаровательной сестры милосердия.

Открыв глаза, он увидел ее, стоящую рядом с подносом в руках.

— Как оказалось, она приходила не ко мне, — сказал Фрэнк.

— Наверное, вы страшно разочарованы.

— Да, очень, — подтвердил Фрэнк. — Она решила, что я тот, кого она знала в далеком туманном прошлом.

— А я-то считала, что она все выдумала, чтобы получить у вас автограф, — улыбнулась ему девушка. — Вообще-то она не похожа на «охотницу за автографами», но, правда, теперь кто только не преследует знаменитостей вроде вас!

— Если вы и дальше будете дразнить меня, — пригрозил Фрэнк, — я вас поцелую.

— Ничего такого вы не сделаете, — поспешно проговорила девушка, — иначе меня уволят, а вас переведут в другой госпиталь, где вам будет гораздо хуже, чем здесь, поверьте мне.

— Ладно, подождем до завтра, когда мне выдадут новые костыли, — пообещал Фрэнк.

Весело рассмеявшись, сестра принялась разливать чай другим больным.

Фрэнку понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к новым костылям. После нескольких прогулок по саду он уже ловко передвигался с их помощью и вскоре как выздоравливающий офицер получил привилегию выходить за пределы госпиталя.

Он любил пообедать на Пиккадилли, а затем немного прогуляться. Его радовало то, что город, несмотря на четыре года войны, продолжает жить своей жизнью и прилагает все усилия к тому, чтобы люди в военной форме могли отдохнуть и повеселиться.

Обитатели госпиталя леди Худ, выходя в город, надевали военную форму, однако они обязаны были повязывать на рукав голубую ленту, по которой владельцы кафе и ресторанов определяли, что им нельзя подавать спиртные напитки. Нет надобности говорить о том, что вырвавшиеся на свободу больные первым делом снимали эти повязки, отправляясь в ресторан или бар.

Была середина марта. Фрэнк сидел в небольшом баре на Шафтсбери-авеню, который в последнее время стал его излюбленным местом. Неожиданно в бар вошел мужчина.

Фрэнк сразу узнал его, несмотря на то, что они не встречались уже лет десять, и улыбнулся ему. Мужчина пересек зал и сел рядом с Фрэнком.

— Бог ты мой, Суинтон, — воскликнул он. — Я не сразу узнал тебя. Где, черт побери, ты пропадал все эти годы?

Услышав свое прежнее имя, Фрэнк сообразил, что допустил серьезную ошибку. Однако делать было нечего, и он протянул мужчине руку для приветствия.

— Могу задать тот же самый вопрос тебе, Герман, — отпарировал он.

— Теперь меня зовут Герберт Мур, старик, — понизив голос, сообщил тот. — На первый взгляд может показаться странным, что я сменил имя, если учесть, что мои родители обосновались в Англии задолго до моего рождения, но в наши дни сочетание Герман Мюллер режет слух.

Фрэнк засмеялся.

— Герберт Мур так Герберт Мур, — сказал он. — Итак, откровенность за откровенность: забудь, что меня когда-то звали Суинтоном. Теперь мое имя Уиндхэм Уод.

Герберт Мур торжественно пожал ему руку.

— Мы заключили сделку, — объявил он.

— Ну, расскажи мне о себе, — попросил Фрэнк. — Чем ты занимаешься?

— Наверное, ты удивлен, что я не в военной форме, — поспешно заговорил Герберт. — Действительно, я еще не вышел из призывного возраста, но возраст — это единственное, что у меня в порядке. А вот мое сердце не прошло бы никакое обследование. Оно страдает от всех недугов, о которых когда-либо слышали медики.

— Да-а, не повезло, — сочувственно протянул Фрэнк.

— Поэтому я работаю в военном министерстве, — сокрушенно продолжал Мур. — Не в штабе, а в отделе потерь. Эта работа угнетает меня. Я только что оттуда. У меня свободный вечер, и я решил взбодрить себя выпивкой.

— Тогда выпей со мной, — предложил Фрэнк и подал знак бармену.

— Как я вижу, ты служишь в канадских войсках, — заключил Мур, бросив взгляд на погоны Фрэнка. — Как раз сегодня утром пришел очередной список их потерь. Ты знаком с майором Полом Ноуэлсом?.. Он погиб.

— Коротышка Ноуэлс?! — встрепенулся Фрэнк. — Боже, неужели и он погиб? Он был моим ближайшим другом, отличный парень. Кажется, его мать живет здесь. Я должен повидать ее. Коротышка много о ней рассказывал. Она англичанка. У нее большое поместье где-то в центральных графствах. Он все строил планы о том, как поселится там после войны. Мы даже обсуждали способы разведения кур.

— А ты знаешь, тебе стоит съездить к его матери, — сказал Мур. — А вдруг после смерти сына она поручит тебе построить эту птицеферму и назначит управляющим?

— Я не знаю ее адреса, — напомнил Фрэнк.

— Я разыщу его.

— Неужели разыщешь? Вот было бы здорово! Хотя вряд ли мне разрешат уехать из Лондона.

— Если ты напишешь ей, то она, вполне вероятно, сама приедет навестить тебя.

— Ладно, я подумаю. Только дай мне адрес, — сказал Фрэнк. — Я очень любил нашего Коротышку.

Они выпили еще по стаканчику, и Герберт Мур, чья квартира была недалеко от бара, рядом с Риджент-стрит, предложил зайти к нему домой.

Фрэнк, у которого не было никаких дел, с радостью согласился. Квартирка Мура, располагавшаяся над складом, была обставлена со вкусом и даже некоторым шиком и очень понравилась Фрэнку.

— Это не жилой дом, — объяснил Мур, — но мне здесь очень удобно. Место тихое. Склад открывается самое большее дважды в неделю — там хранится товар одной крупной фирмы с Риджент-стрит.

Он достал из буфета бутылку виски и поставил ее на столик рядом с сифоном с содовой.

— Угощайся, — предложил он.

Фрэнк налил себе немного.

— За счастливые деньки, — провозгласил он тост.

Герберт вдруг занервничал. Он торопливо отпил из стакана, затем после минутного колебания произнес:

— Я бы хотел с тобой серьезно поговорить, если не возражаешь.

— Ради Бога, — великодушно согласился Фрэнк, разомлев от тепла камина.

Он поставил костыли возле кресла и вытянул к огню больную ногу.

— У тебя сейчас больше денег, чем было всегда? — спросил Мур.

— Нет, и нет никаких перспектив, — ответил Фрэнк.

— Хочешь заработать? — выпалил Мур.

— Да не глупи, — засмеялся Фрэнк. — Неужели ты когда-нибудь видел, чтобы я или кто-нибудь из наших не хотел заработать? Мой дорогой Герберт, поверь: из госпиталя я выйду почти нищим, если не считать крохотной пенсии, которую мне назначило благодарное отечество.

— Тогда слушай, — понизив голос, хотя вокруг не было ни одной живой души, кроме них, и, наклонившись вперед, проговорил Герберт. — У меня есть одна идея, и я давно мечтаю воплотить ее в жизнь…

— А он рассказывал о доме?

— Да, и много, — ответил Фрэнк.

— А о его собаках, Сэме и Ровере?

— Он всегда жалел, что их нет рядом, — сказал Фрэнк. — Однажды на нейтральную полосу выбежал заяц. Все были настолько поражены, что даже не успели выстрелить. Ваш сын повернулся ко мне и проговорил: «Жаль, что Сэма нет здесь. Он бы сошел с ума от счастья».

— Как это похоже на Пола! — воскликнула старушка. — Спорт и животные значили все для него.

— Видите ли, нам обоим нравилась деревенская жизнь, — продолжал Фрэнк. — Мы нередко подолгу беседовали об этом. Я много лет провел в Канаде, и Полу было очень интересно знать, как я там жил. Он же рассказывал мне о своем доме и о поместье, о том, как вы управляете им, и строил планы на будущее. Даже не верится, что теперь его мечты не воплотятся в жизнь.

— А какие мечты?

— О, мы многое собирались сделать. Вот, например, мы планировали после войны вместе построить в поместье птицеферму. Пол считал, что она быстро окупится, если оснастить ее современным оборудованием. Я кое-что смыслю в управлении — научился этому за границей. Вот мы и думали объединить свои усилия и посмотреть, на что мы способны.

— Вы хотите сказать, что намеревались стать партнерами?

— Ну, можно сказать и так. Пол обычно говорил: «Мы с тобой, Уиндхэм, заткнем за пояс всех спецов!»

— Он всегда был полон энтузиазма, — тихо произнесла мать Пола.

— Боюсь, наши с ним отношения нельзя было бы назвать партнерскими, — продолжал Фрэнк. — У меня нет капитала, но Пол утверждал, что у него хватит денег. Предполагалось, что я буду управляющим и займусь сбытом продукции. По нашим расчетам выходило: если мы вложим пятьсот фунтов, то первый доход получим через два года — во всяком случае, Пол был уверен в этом.

— Пол всегда был во всем уверен, — еле слышно прошептала старушка. — Он был уверен, что вернется домой.

— Верно, — согласился Фрэнк. — Он ни на секунду не допускал, что погибнет. У него не возникало ни малейшего сомнения в том, что он вернется с войны. Он готовился во всеоружии встретить будущее.

— А где вы планировали разместить ферму?

— Недалеко отсюда, конечно, — воскликнул Фрэнк. — Это подразумевалось само собой, миссис Ноуэлс. Вряд ли у Пола было желание расставаться с вами!

— О, капитан Уод, ваш рассказ сделал меня счастливой, — со слезами на глазах проговорила госпожа Ноуэлс. — Видите ли, вся моя жизнь была сосредоточена на Поле. Он был совсем маленьким, когда умер его отец. Мы с ним были большими друзьями, мы много значили друг для друга. После первого дня в школе он сказал мне: «Я не против того, чтобы ходить в школу, мама, просто я не хочу оставлять тебя одну». — Ее голос дрогнул. — Никак не могу поверить, что больше никогда не увижу его. Он был всем для меня, всем!

Наступило тягостное молчание. Госпожа Ноуэлс вытерла слезы и сдвинула черную фетровую шляпку так, чтобы ее поля закрывали лицо.

— Встреча с вами, капитан Уод, принесла мне много радости, — справившись с собой, сказала старушка. — Вы поступили очень великодушно, посетив меня. Командир Пола написал мне замечательное письмо, но оно подействовало на меня не так, как встреча с близким другом моего сына. Я благодарна вам за столь подробный рассказ о его повседневной жизни. Теперь мне есть над чем подумать.

— Очень рад, — пробормотал Фрэнк.

— Я хочу вам сказать кое-что, но вы не должны сердиться на меня или обижаться. Эта птицеферма, которую вы с Полом собирались построить… вы позволите мне дать вам начальный капитал, чтобы вы самостоятельно открыли дело? Нет, нет, — торопливо добавила она, всплеснув руками. — Я не хочу, чтобы вы считали это подарком от меня, от женщины. Воспринимайте это как подарок от Пола. Он был бы рад этому. Теперь, когда его нет на свете, деньги ничего не значат для меня. Мне больше не на что тратить их.

— Вы чрезвычайно добры, — проговорил Фрэнк.

— Это малая компенсация за то, что вы сделали для моего сына. Для меня это будет памятником вашей дружбе с Полом. — Бледная, с дрожащими руками, она медленно встала. — Сегодня же вечером вышлю вам чек. До свидания, капитан Уод, благодарю вас от всего сердца.

Не сказав больше ни слова, она ушла. Фрэнк еще долго смотрел ей вслед. Его лицо ничего не выражало.

Четверть часа спустя дверь гостиной распахнулась, и на пороге появился Герберт Мур.

— Ну? — произнес он.

— Ради Бога, дай мне чего-нибудь выпить! — взмолился Фрэнк.

Герберт приблизился к буфету, плеснул в стакан виски и подал его Фрэнку. Дождавшись, когда тот выпил залпом почти полстакана, он вновь повторил свой вопрос:

— Ну?

— Мне противно это! — вспылил Фрэнк. — Это подло. Это грязная идея.

— Но зато прибыльная, не так ли? — отпарировал Герберт.

— Сегодня вечером она вышлет чек на пятьсот фунтов, — бросил Фрэнк.

— Старик, ты гений!

— Я свинья, и тебе это известно.

— Но нам же это не впервой, — попытался успокоить его Герберт. — Мы же делаем их счастливыми. Ты знаешь женщин: им нравятся всякие мелочи, подробности, обрывки разговоров с их сыновьями. И чем банальнее, тем лучше. И все они четко соблюдают последовательность: ты даешь им капельку счастья, а они тебе — чек на кругленькую сумму. Кому от этого плохо? Естественно, не тем ребятам, которые покоятся в земле. Деньги для них уже ничто.

— Они с такой готовностью верят мне! Если бы мне требовалось больше усилий, чтобы вытянуть из них эти деньги, я бы так не переживал.

— О, ты слишком сентиментален, — ухмыльнулся Герберт Мур. — Выпей еще и забудь о ней.

Он прекрасно знал, в каком настроении пребывает Фрэнк. Ему с трудом удалось уговорить его сыграть роль в этом спектакле, все детали которого были тщательно отработаны. И это удивило Мура. В былые времена Фрэнк Суинтон всегда первым хватался за возможность получить «легкие деньги», утверждая при этом, что сентиментальность — непозволительная роскошь для бедняка.

Должность, которую Герберт занимал в военном министерстве, позволяла ему выяснять много подробностей о родственниках погибших. Он выбирал лишь тех матерей, которые потеряли единственного ребенка в семье, и наводил справки об их финансовом положении.

Уговаривать Фрэнка он начинал только после того, как получал полную информацию. Фрэнк писал соболезнующее письмо, в котором заявлял, что служил с погибшим во Франции и хотел бы поговорить с его матерью, если та случайно окажется в Лондоне.

Ни одна несчастная, сломленная горем мать не могла остаться равнодушной к такому письму, и одно то, что ей писал кавалер «Креста Виктории», заставляло бедняжку при первой же возможности мчаться в Лондон.

Однако Фрэнк исполнял свою роль с трудом. Он так и не смог привыкнуть к слезам. Кроме того, ему мучительно больно было видеть, с какой готовностью эти несчастные женщины верят в его россказни и выписывают чек.

В беседах они подробно описывали Фрэнку жизнь их сыновей, подсказывали ему ответы на их же вопросы и были безмерно благодарны за жалкие и порой нелепые истории из жизни их сыновей, которые он придумывал на ходу.

Фрэнк уже успел встретиться с пятью убитыми горем матерями, и результатом каждой встречи был чек на пятьсот фунтов. Еще в самом начале их предприятия Герберт остановился именно на этой цифре, решив, что несчастные достаточно богаты, чтобы выплатить такую сумму, не советуясь с родственниками или поверенными.

Главной задачей было сделать так, чтобы никто из них не наводил о Фрэнке справки. Вряд ли кому-нибудь удалось бы доказать, что в действительности капитан Уод не намеревался сотрудничать с теми, кто сейчас покоится во французской земле, и строить птицеферму, но все же поверенные могли бы значительно усложнить им жизнь.

Квартира Герберта оказалась идеальным местом для встреч, так как внизу не было портье. Фрэнк обычно назначал свидание на три, а сам приходил за полтора часа до встречи. Выслушав благодарности матерей, получив от них обещание выслать чек и проводив их до двери, он чувствовал себя опустошенным и принимался проклинать Герберта и всю его затею.

Герберт был умным человеком и давал ему выговориться. Он пропускал мимо ушей все оскорбления, терпеливо ждал, когда переживания Фрэнка потеряют свою остроту, и, улучив момент, начинал новую атаку на своего партнера.

Фрэнк постоянно убеждал себя в том, что делает бедных женщин счастливыми. Деньги не имеют для них особого значения — так почему ему должно быть стыдно брать чек, который они чуть ли не на коленях умоляли его взять?

И все же Фрэнк чувствовал себя подлецом и каждый раз, идя на квартиру Герберта, давал себе слово, что эта встреча будет последней. В настоящий момент на его банковском счете лежала тысяча фунтов. Эти деньги, говорил он себе, помогут ему начать новую жизнь, когда его выпишут из госпиталя. Он не раз повторял Герберту, что они накопили достаточно, но тот уговаривал его предпринять еще одну, последнюю попытку, и он сдавался, кляня себя за слабость.

Фрэнк быстро поправлялся, благодаря особым процедурам боль исчезла, а нога стала легче сгибаться. Прошла Пасха, но радость праздника была омрачена плохими известиями с фронта. Большое наступление немцев в марте перечеркнуло все надежды на то, что война окончится к Рождеству. Ходили слухи, что противник планирует новое наступление, цель которого захватить Париж.

Пообедав, Фрэнк взял такси и назвал адрес Герберта. На половину третьего была назначена встреча с леди Стэнбери, и он боялся опоздать.

Выбравшись из такси, он оставил входную дверь открытой и, с большим трудом преодолев крутую лестницу, вошел в квартиру…

Когда леди Стэнбери поднялась наверх, Фрэнк встретил ее на лестничной площадке и, проводив в гостиную, усадил в кресло у камина.

— Какая симпатичная квартирка, — одобрила она. — Она ваша, капитан Уод?

— Нет, она принадлежит моему другу, — ответил Фрэнк. — Он разрешает мне проводить здесь вторую половину дня, читать или писать письма. Знаете ли, за полгода я смертельно устал от госпиталя.

— О, я в этом не сомневаюсь.

Фрэнк взглянул на леди Стэнбери с интересом. Высокая, с величавой осанкой, эта женщина отличалась от всех матерей, с которыми он встречался. Она приехала в великолепном экипаже, ее одежда была немодной, но очень дорогой и отлично подобранной.

«Эта дама с характером, — подумал Фрэнк. — И она имеет немалый вес в обществе. Уж не ошибся ли Герберт, выбрав ее кандидатуру?»

Впервые в его душе зародился страх, а сердце сжалось от какого-то смутного предчувствия…

— Вы написали мне о Рональде, — четко произнесла леди Стэнбери.

Ее голос звучал уверенно, в нем не слышалось ни намека на рыдания. Фрэнк догадался, что эта женщина умеет хорошо владеть собой. То, что в отличие от других она не сжимала в руке носовой платок, готовая заплакать при первом упоминании о ее сыне, ни в коей мере не свидетельствовало о том, что она любила своего мальчика меньше, чем ее чувствительные предшественницы.

Фрэнка так и подмывало сказать: «Нет, я не был знаком с вашим сыном. Это ошибка. Пожалуйста, уходите». Однако непреодолимый страх перед последствиями заставил его произнести:

— Так уж случилось, что я познакомился с вашим сыном во Франции, и мы стали большими друзьями. Я решил, что вы, возможно, пожелаете увидеться со мной.

— Пожалуйста, расскажите мне о Рональде, — ровным голосом произнесла леди Стэнбери.

Эта беседа оказалась самой сложной. Леди Стэнбери не делилась своими воспоминаниями, почти не задавала вопросов — просто спокойно слушала рассказ Фрэнка. К счастью, Герберту удалось откопать описание довоенных достижений молодого человека, поэтому Фрэнк не допустил ни одной ошибки.

У Рональда Стэнбери была масса друзей, и его мать не видела ничего странного в том, что не знакома с Фрэнком. Он вкратце рассказал ей о том, как они несколько раз встречались на базе. Когда наступил момент «спеть песню» о птицеферме, он почувствовал, что выдаст себя, если поведает об их с Рональдом «планах» — подобные идеи были не в характере молодого Стэнбери, который увлекался всеми видами спорта и в поисках развлечений рыскал с приятелями по Лондону. Маловероятно, чтобы такому человеку могла прийти мысль осесть в деревне и заняться разведением кур.

Да, на этот раз Герберт действительно ошибся.

Из разговора Фрэнк понял, что сын леди Стэнбери унаследовал бы огромное поместье, в которое пришлось бы вкладывать много сил и денег, поэтому вряд ли бы у него возникла потребность заняться птицеводством.

Сделав такой вывод, Фрэнк решил не касаться будущего и говорил лишь о жизни в полевых условиях. Поведав матери все, что он знал о молодом Стэнбери, Фрэнк побоялся дать волю своей фантазии и описать какие-нибудь вымышленные события и замолчал. Он ожидал, что на этом разговор закончится и леди Стэнбери уйдет.

К его удивлению, она не встала и не пошла к двери, а спокойно произнесла:

— Спасибо, капитан Уод. Я действительно очень благодарна вам за все, что вы рассказали мне о Рональде. Нет надобности повторять, насколько ценны для меня любые сведения о нем. А теперь поговорим о вас. Каковы ваши планы на будущее?

Глава 9

Аббатство Кросстриз располагалось на вершине невысокого холма, зеленые склоны которого спускались к реке Эйвон. Вдали виднелись очертания Бредон-Хилла. Его прямоугольные башни четко выделялись на фоне неба. Сам особняк был окружен фруктовым садом. Набухшие цветочные почки свидетельствовали о том, что через несколько недель деревья оденутся в бело-розовый наряд.

Красота природы словно заворожила стоявшего на террасе аббатства Фрэнка. Его вообще удивляло, как все здесь отличается от Вентворт-Холла — единственного большого поместья, где ему довелось побывать. В Бредон-Хилле царила совершенно иная атмосфера. Здесь отсутствовал даже намек на претенциозность. Леди Стэнбери удавалось так устроить своих гостей, что они чувствовали себя членами большой семьи.

Дом был огромным — гораздо больше, чем Вентворт-Холл, — но благодаря невысоким потолкам, винтовым лестницам и маленьким уютным спальням не подавлял своих обитателей, а, наоборот, как бы радушно распахивал перед ними свои двери.

Фрэнк был крайне изумлен, когда леди Стэнбери пригласила его приехать на выходные. Он долго колебался, прежде чем принять приглашение.

— Пусть вас не тревожит, как к этому отнесутся в госпитале, — сказала леди Стэнбери, не догадываясь об истинной причине его сомнений. — Я хорошо знаю леди Худ, она одна из моих близких подруг. Я поговорю с ней. Уверена, она разрешит вам уехать. — Она улыбнулась. — Дорога не будет для вас утомительной: мы отвезем вас на машине, и вы вернетесь в Лондон в понедельник к началу процедур.

Фрэнка не надо было долго уговаривать. Леди Стэнбери вызывала у него симпатию, хотя он и побаивался ее, чувствуя, что перед ним человек, которого нелегко обмануть. Эта женщина, так непохожая на всех знакомых ему ранее дам, пробудила в нем живейший интерес.

Узнав ее поближе, он понял, что она действительно глубоко скорбит о единственном сыне и что с его гибелью радость ушла из ее жизни. Окружающие боготворили ее, видя в ней не только почтенную даму и гостеприимную хозяйку, но надежного друга и умного советчика.

Наиболее любопытной фигурой среди тех, кто приехал погостить в Бредон-Хилле, был полковник Гаррисон, кузен леди Стэнбери. Это был тихий мужчина сорока шести лет с весьма невыразительной внешностью. Однако с первой же минуты Фрэнк понял, что перед ним выдающаяся личность. Полковник редко высказывал свое мнение, в тех же случаях, когда он принимал участие в общей беседе, его речь была настолько интересна, рассказы так увлекательны, что присутствующие буквально ловили каждое его слово. И вообще Фрэнк заметил, что этому человеку оказывалось гораздо большее почтение, чем обычному полковнику.

Гости леди Стэнбери — обычно их было немного — собирались на залитой солнцем террасе. Одни читали, другие беседовали. Остальные же — очевидно, те, у кого энергия била через край — играли в теннис. Спать ложились рано.

Фрэнк наслаждался днями, проведенными в Бредон-Хилле, так что в воскресенье при мысли, что завтра надо возвращаться в госпиталь, у него испортилось настроение.

Все были очень доброжелательны с ним и особенно хозяйка. Она показала ему дом и окрестности, а затем рассказала о своих гостях.

«Я всегда хотел иметь деньги, хотел иметь свой дом наподобие этого, — думал Фрэнк, лежа в своей спальне на кровати с балдахином. — Но атмосфера, которая делает этот дом неповторимым, — ее не купишь ни за какие деньги. И надо быть незаурядной личностью, чтобы создать и поддерживать эту атмосферу».

Вечером в воскресенье Фрэнк сидел в саду.

— Не правда ли, райский уголок?! — проговорила леди Стэнбери, опускаясь рядом с ним на скамью.

— Мне трудно передать, какое удовольствие доставили мне эти дни. Я наслаждался каждым мгновением, — поддавшись порыву, признался он.

Ни на секунду не усомнившись в искренности Фрэнка, леди Стэнбери улыбнулась и накрыла его руку своей.

— Я рада, — проговорила она. — Я хотела, чтобы вы посмотрели на дом Ронни. — Помолчав минуту, она деловито продолжила: — Капитан Уод, я пригласила вас сюда по другой причине. Из ваших слов я заключила, что вы не уверены в своем будущем и не строите никаких планов. Мысль о том, что человек, являвшийся другом Ронни и заслуживший такую славную награду, больше не будет прикладывать усилия, чтобы приблизить нашу победу, угнетала меня. И вот я решила пригласить вас сюда, чтобы познакомить с моим кузеном, полковником Гаррисоном. — Леди Стэнбери видела, что, несмотря на молчание, Фрэнк внимательно слушает ее. — Я буду откровенна с вами, капитан Уод, — продолжила она. — Я завела этот разговор с ведома кузена. Вряд ли вам известно, кто он. Об этом знают немногие, лишь те, кто работает с ним и кто находится у него в подчинении. Так вот: он принадлежит к высшему звену сотрудников английской разведки. Он носит общевойсковые знаки отличия. Вы, вероятно, знаете, что разведывательные подразделения существуют как в морских, так и в сухопутных войсках. Однако есть еще одно подразделение, самое засекреченное и самое важное. Именно там и работает мой кузен, причем занимает очень высокий пост. Теперь вам известно столько же, сколько мне. Дэвид Гаррисон — это «человек-тайна», но я его очень люблю и уважаю.

— Я с самого начала почувствовал, что в нем есть нечто необычное, — заметил Фрэнк.

— И вы не ошиблись, — подтвердила леди Стэнбери. — Итак, капитан Уод, вы понимаете, почему я решила познакомить вас с кузеном. Естественно, прежде чем пригласить вас, я все обсудила с ним. С одной стороны, мне захотелось что-то сделать для друга Ронни, а с другой — я стремилась помочь стране, за свободу которой погиб мой сын. Чуть позже Дэвид Гаррисон сам побеседует с вами, но я решила подготовить вас к этому и рассказала, кто он.

Фрэнк начал бормотать слова благодарности, но леди Стэнбери остановила его взмахом руки:

— Вы отблагодарите меня тем, что будете приезжать сюда в любое время, как к себе домой. Помните, я всегда рада видеть вас.

Фрэнк меньше всего ожидал такого доброго отношения к своей персоне, его удивлению не было предела.

Беседа с полковником Гаррисоном лишний раз подтвердила, сколь изменчива судьба. Фрэнку сказали, что для него есть кое-какая работа, что, если он готов предложить свои услуги, его отставку ускорят и что он понадобится полковнику сразу после выписки из госпиталя.

Фрэнк принял предложение с восторгом, но засомневался в собственных способностях, на что полковник с улыбкой возразил:

— Нам нужны не просто умные люди, а люди определенного склада. В наши дни не так-то просто найти таких. Не буду скрывать: то, что вы приехали из Канады, является вашим большим преимуществом. Вас нельзя будет проверить, просчитать ваши дальнейшие шаги. Не побоюсь сказать, что главная беда людей нашей профессии — это семья и друзья.

Расставшись с полковником, Фрэнк почувствовал себя виноватым перед Гербертом Муром, так как понимал, что вынужден будет прекратить все свои позорные дела с ним.

Совершенно очевидно, что полковник Гаррисон сделал ему предложение, основываясь как на личном знакомстве с ним, так и на рекомендации леди Стэнбери, представившей его как друга Ронни. Отныне ему придется соблюдать осторожность и рассчитывать каждый шаг, а о знакомстве с Гербертом Муром он должен забыть.

Сначала Фрэнк собрался написать Герберту письмо, но потом передумал, вспомнив старую истину: ничего не доверять бумаге. Телефон в госпитале наверняка прослушивался, поэтому он решил позвонить из аббатства, из комнаты для утренних приемов.

Когда гости разошлись по своим комнатам, чтобы переодеться к ужину, Фрэнк попросил дворецкого вызвать коммутатор. Удостоверившись, что дверь плотно закрыта, он поднял трубку и назвал номер Герберта Мура.

Спустя несколько секунд в трубке раздался голос приятеля:

— Алло? Кто это?

— Привет, Герберт, — проговорил Фрэнк. — Это Уод. Я на междугородней линии, ты хорошо слышишь меня?

— Великолепно, — последовал ответ.

— Вот и хорошо, — сказал Фрэнк. — А теперь слушай, Герберт. От того дела, которое мы с тобой обсуждали и которое нас заинтересовало, придется отказаться. Не могу объяснить по телефону, но поверь, у меня есть все основания так говорить. Что касается дальнейшего, то я думаю, что нам лучше не встречаться. Ты понял?

Несколько мгновений на противоположном конце провода царила тишина, а затем Герберт Мур медленно произнес:

— Нет, не понял.

— Я же все ясно сказал, — удивился Фрэнк.

— Ты ясно сказал, чего хочешь ты, — возразил Герберт, — но я, боюсь, не могу принять твое предложение, Суинтон.

И тон, и то, что Мур назвал Фрэнка его старым именем, свидетельствовало о том, что он разозлился.

«Надо его как-то успокоить», — подумал Фрэнк.

— Слушай, старик, — проговорил он, — это очень важно для меня.

— И для меня.

— Да, знаю, — продолжал Фрэнк, — и нам очень везло. Но я не могу обещать, что при сложившихся обстоятельствах нам и дальше будет везти.

— Полагаю, здесь решать мне, — возразил Мур. — Я уже составил для тебя очень интересный материал.

— Можешь бросить его в огонь, — вспылил Фрэнк.

— О, сомневаюсь. Думаю, в скором времени ты поймешь, что ведешь себя неумно, — пригрозил Мур. — Я хочу видеть тебя. Будь любезен, приезжай ко мне на квартиру во вторник в половине четвертого. И чтоб без опозданий.

— Я не смогу, — сказал Фрэнк.

— О нет, сможешь, — заявил Мур. — А если не приедешь, я сам приду в госпиталь.

— Господи! — вскричал Фрэнк и, сообразив, что продолжать разговор бессмысленно, бросил трубку.

Что ему делать, спрашивал он себя. Мур не уступит, без сомнения, он преисполнен решимости продолжать претворять в жизнь свою идею, которая оказалась чрезвычайно прибыльной и которая не влечет за собой никаких неприятностей — для него.

Фрэнк всегда недолюбливал Мура и прекрасно знал, что в прошлом тот был «продувной бестией». Он корил себя за то, что связался с ним, и в то же время понимал, что именно благодаря Муру познакомился с леди Стэнбери.

Переодеваясь к обеду, Фрэнк продолжал обдумывать ситуацию. Нет, он, конечно, не допустит, чтобы его шантажировали или вынуждали делать то, что ему не по душе, но надо хорошенько подумать и найти способ отделаться от Герберта.

Несмотря на то, что Мур участвовал в этом грязном бизнесе наравне с Фрэнком, ему не грозило никакое наказание. Ни одна из женщин, приходивших на квартиру, не видела Мура и даже не подозревала о его существовании. Если дело дойдет до расследования, Фрэнку трудно будет доказать участие Мура, так как составленные им сведения о семьях погибших сразу же сжигались. И как бы ни хотелось Фрэнку помешать Муру раскрыть его истинное имя или заявить о его мошенничестве, он прекрасно понимал, что одними угрозами делу не поможешь. Нужны были какие-то веские аргументы, неопровержимые факты.

«У меня были неприятности и посерьезнее, — подумал он, спускаясь в столовую, — справлюсь и с этой».

Леди Стэнбери приветствовала его радушной улыбкой, но полковник встретил пристальным взглядом, и Фрэнк невольно почувствовал страх, хотя и презирал себя за такое малодушие.

Леди Худ лично принимала участие в судьбе своих пациентов. Несмотря на то что госпиталь был переполнен, она знала всех в лицо и отлично помнила, у кого какие проблемы. Ее память так же цепко удерживала все подробности медицинских заключений каждого больного, и ей не было надобности обращаться к сестрам, чтобы выяснить интересующую ее информацию.

Поэтому Фрэнка не удивило, когда во вторник утром леди Худ остановилась возле его кровати и спросила:

— Вы хорошо провели выходные, капитан Уод?

— Великолепно, — ответил он. — Аббатство Кросстриз — красивейшее место на земле.

— Верно, — согласилась леди Худ. — Я провела там несколько счастливых дней. Как поживает леди Стэнбери?

— Она очень мужественная женщина, — сказал Фрэнк, решив, что леди Худ имеет в виду не здоровье подруги, а ее душевное состояние.

— Когда вы узнаете ее поближе, то поймете, что Джеральдина Стэнбери просто не может быть иной.

— Жаль, что таких, как она, мало.

— А как ваша нога? — осведомилась леди Худ.

— О, прекрасно, — улыбнулся Фрэнк. — Вы не поверите, но у меня прошли боли.

— Отлично, — заключила леди Худ и, поставив на его тумбочку вазу с фруктами, двинулась дальше.

Фрэнк откинулся на подушки и вновь задумался о мучивших его проблемах. Решение так и не приходило. Что же делать с Гербертом Муром? Он вновь и вновь анализировал телефонный разговор и приходил к выводу, что перед ним стоит труднейшая задача. Интуиция — а он всегда ей доверял — подсказывала ему, что Герберт намерен шантажом вынудить его вернуться к прежней деятельности, сулившей «легкие деньги». Ради наживы он пойдет на все.

Фрэнка пугало и то, что его обман может раскрыться и несчастные женщины, из которых он тянул деньги, узнают всю правду о его «дружбе» с их сыновьями, и то, что станет известно его настоящее имя. Мур был единственным человеком во всем Лондоне, знавшим его тайну.

Фрэнк предполагал — хотя это было маловероятно — что Герберт знает, почему он сменил имя. Так что над ним нависла угроза полного разоблачения.

«Возможно, — пытался успокоить он себя, — я приписываю Муру излишнюю сообразительность».

Как бы то ни было, если известно имя, то получить остальную информацию не составит труда. Всем понятно, что имя просто так не меняют. Человек должен совершить по меньшей мере что-то предосудительное, чтобы пойти на такой шаг.

Страх и тревога — плохие помощники. Фрэнк презирал себя и за то, что добывал деньги таким подлым способом, и за то, что позволил человеку вроде Мура обрести власть над собой. Ему вспомнились слова сэра Альфреда:

«В этом мире, мой мальчик, люди расплачиваются чаще всего за собственную глупость».

Сейчас Фрэнк понял справедливость этих слов. Он действительно совершил страшнейшую глупость. Если обман обнаружится, во всем обвинят именно его, а хитрый Мур выйдет сухим из воды.

Неторопливо одеваясь после хирургического обследования, Фрэнк размышлял над тем, как лучше повести себя во время встречи с Гербертом. Он был еще слаб, а бессонная ночь и беспокойство только ухудшили его состояние, но это не убавляло его решительности.

Фрэнк открыл ящик комода и вытащил оттуда свежую рубашку цвета хаки. Его взгляд случайно упал на револьвер, и, поддавшись порыву, он сунул его в карман.

У него еще не было четкого плана действий, но кто знает, как сложится ситуация, может ему придется пойти на крайние меры. Фрэнк зарядил револьвер. Сознание того, что он вооружен, прибавило ему храбрости, и он, отобедав, отправился на Карлтон-Хаус-террас, уверенный в своих силах.

Шагая по Лоу-Риджент-стрит, он разглядывал прохожих и гадал, кому из них приходилось сталкиваться с серьезными проблемами в своей повседневной жизни. В эти минуты он чувствовал себя таким одиноким, ему так хотелось ощутить чью-либо поддержку или услышать доброе слово.

А город жил своей жизнью. Он уже не был таким мрачным и суровым, как в тысяча девятьсот одиннадцатом году. Общая беда объединила людей, и везде царила дружеская атмосфера.

Фрэнк поднялся в квартиру Герберта Мура задолго до назначенного срока. Зная, что в этот час хозяина не бывает дома, он открыл дверь своим ключом, вошел в комнату, неторопливо огляделся и, устроившись в кресле, попытался сосредоточиться. Через некоторое время Фрэнк резко поднялся: он вдруг сообразил, что Муру известно название банка, в котором у него открыт счет. А вот как сам Мур распорядился своей долей, Фрэнку неизвестно. Он бросился к письменному столу в надежде найти хоть какие-нибудь документы. Как он и ожидал, все ящики оказались запертыми. Не думая о последствиях и о необходимости давать какие-то объяснения, он взломал замок на среднем ящике.

Все содержимое было разложено по аккуратным стопкам. Фрэнк нашел несколько счетов, блокнот, в который записывались расходы на ведение домашнего хозяйства в течение последних трех месяцев, и несколько листков бумаги для писем.

В сердцах задвинув ящик, Фрэнк выдвинул следующий. Здесь был полный беспорядок, словно кто-то в спешке рылся в бумагах. Неожиданно он заметил телеграмму, отправленную из Голландии:

«Прими мои поздравления. Передай привет Эмили. Тетя Мэри».

«А я считал, что все родственники Герберта живут в Англии», — подумал Фрэнк, вспомнив, как тот утверждал, будто у него нет близких за границей.

Вдруг он обратил внимание на то, что над каждым словом в телеграмме стоит еле заметная цифра, выведенная карандашом. Несколько мгновений он пристально разглядывал их, прежде чем догадался — телеграмма зашифрована.

Вывалив содержимое ящика, Фрэнк наконец нашел то, что искал — маленькую серенькую записную книжку. Он сразу понял, как составлен код, но ему потребовалось двадцать пять минут, чтобы расшифровать телеграмму:

«Информация получена. Вышлите названия подразделений к югу от…»

Последнее слово ему разобрать не удалось. Подпись под телеграммой отсутствовала.

Фрэнк ошеломленно уставился на лежавший перед ним листок.

Значит, Герберт Мур шпион!

Как он сразу не сообразил, что зарплаты сотрудника военного министерства не хватит, чтобы купить такую роскошную машину и дорогую мебель.

Было время, Мур, одетый в потрепанный костюм, болтался у баров Вест-Энда в надежде встретить знакомого, который купит ему выпить. Он был счастлив заработать хоть немного денег любым путем.

«Какой же я глупец!» — ругал себя Фрэнк.

Спрятав телеграмму в карман, он закрыл ящик и прошел в спальню. На туалетном столике из ореха были разбросаны щетки слоновой кости. В гардеробе висели дорогие костюмы. Стены украшали подлинники.

«И все это куплено жизнью моих соотечественников», — подумал Фрэнк.

Его передернуло. Сердце наполнилось ужасом. Он представил, как Герберт Мур обрабатывает в военном министерстве бесконечные списки убитых, раненых и пропавших без вести, а потом возвращается в эту квартиру, садится за стол и отправляет добытые сведения противнику, в страну, которую на людях он ругает последними словами.

Завязывая приятельские отношения с сотрудниками других отделов, он запросто мог получать любую информацию.

— Ну и подлец! — вслух произнес Фрэнк и вернулся в гостиную.

Наконец на лестнице послышались шаги, и спустя минуту в комнату вошел Герберт Мур.

— Рад видеть тебя, старик, — воскликнул он и швырнул шляпу на стул. — Ну как, хорошо провел выходные? Тебе повезло, что застал меня в воскресенье. Я уже собирался уходить на ужин. Позвони ты на десять минут позже, меня бы уже не было дома.

Он достал из буфета бутылку виски.

— Выпьешь? — предложил он. — Я-то обязательно пропущу стаканчик. Думаю, и ты не откажешься.

Что-то в поведении Фрэнка, стоявшего опершись на костыли посередине комнаты, насторожило Мура.

— В чем дело? — резко произнес он. — Ты слишком мрачно смотришь на жизнь. Давай выпьем, прежде чем приступить к разговору.

— Нет, спасибо, — отказался Фрэнк.

— Ну, как хочешь, — пожал плечами Мур. — А вот у меня нет желания воздерживаться.

Плеснув себе в стакан виски, он долил содовой и выпил все залпом.

— Как же я ждал этого момента, — проговорил он, вытирая губы. — У меня было очень тяжелое утро.

— Слишком длинные списки погибших, да? — усмехнувшись, мрачно спросил Фрэнк.

— Списки страшные, — хмуро ответил Мур. — Просто ужасные. А теперь, — резко сменил он тему разговора и взял из большой серебряной коробки сигарету, — давай присядем и побеседуем.

— О чем? — тихо осведомился Фрэнк.

— О тебе, — сказал Герберт. — Признаться, твой звонок в воскресенье вечером не удивил меня. Я допускал, что несколько дней в деревенской тиши, в обществе довольно известных личностей, могут иметь самые неожиданные последствия. Я был готов к твоему звонку.

— Вот как? — ухмыльнулся Фрэнк. — Очень интересно. Продолжай.

— Когда мы с тобой занялись нашим бизнесом, — вновь заговорил Мур, глядя на кончик сигареты, — я решил подстраховаться — ведь я доверил тебе свою идею. Поэтому я навел некоторые справки. Кроме того, как ты понимаешь, я принял все меры, чтобы самому остаться в тени, на тот случай, если наше мошенничество выплывет наружу или возникнут какие-нибудь неприятности.

— Да, ты очень хитер, — заметил Фрэнк.

— Я знал, что ты по достоинству оценишь меня, — удовлетворенно произнес Мур. — Я горжусь тем, что у меня редко, вернее, никогда не бывает проколов. И все потому, что, берясь за какое-нибудь дело, я очень тщательно все подготавливаю. Признаюсь тебе честно, если бы ты не явился сегодня, мне пришлось бы многое рассказать и леди Стэнбери, и женщинам, из которых ты тянул деньги. Судя по тому, что ты сообщил мне по телефону, леди Стэнбери предложила тебе какую-то работу, где ты будешь иметь больший заработок.

— Другими словами, — проговорил Фрэнк, опираясь на стол, — ты намереваешься шантажировать меня.

— Это нехорошее слово, — пренебрежительно скривился Мур. — Я бы выразился иначе. Я считаю, что ты ведешь себя глупо. Мы напали на золотую жилу, которая сулит нам огромные прибыли. И я должен менять свои планы только лишь из-за того, что ты вообразил, будто новая работа окажется лучше? Маловероятно, что она принесет больше денег. Согласись, я рассуждаю логически. — Не дождавшись ответа, он продолжил: — Только давай не ссориться — партнерам нельзя ссориться. Ты поступаешь глупо, к тому же ты нуждаешься в деньгах гораздо больше, чем я. Твои новые друзья позабавятся тобой в течение нескольких недель, а потом найдут себе кого-нибудь поинтереснее, а тебя вышвырнут за порог. Хорошо еще, если они позволят тебе остаться на работе.

— Все это, конечно, очень любопытно, — заметил Фрэнк. — Если ты закончил, то позволь сказать несколько слов мне.

— Ради Бога, мой дорогой друг, — улыбнулся Мур. — Уверен, у тебя есть веские причины, и я буду рад узнать, какие именно.

— Тогда я попрошу тебя, Герман Мюллер, объяснить мне вот это, — произнес Фрэнк и вытащил из кармана телеграмму.

В первое мгновение ему показалось, что Мур упадет в обморок — он побелел как полотно и судорожно вцепился в ворот сорочки.

Оправившись от шока, он двинулся на Фрэнка, намереваясь ударить его, но вовремя сообразил, что тот превосходит его в физической силе, и, остановившись, хрипло спросил:

— Где ты это взял?

— В ящике стола, — спокойно ответил Фрэнк, опуская листок в карман.

Было видно, что Мур с трудом владеет собой.

— Ну и что из этого? — криво усмехнулся он. — Простое поздравление с днем рождения. Кстати, он был вчера.

— Я должен тебя огорчить, — проговорил Фрэнк, — у меня было время на то, чтобы расшифровать это самое поздравление.

Прошло несколько секунд, прежде чем Мур произнес:

— Итак, мы оказались в одной лодке. Можешь выдать меня, если хочешь, но тогда мне придется объяснить, как ты оказался в моей квартире. Сомневаюсь, что нас ждет одинаковое наказание за наши преступления. Ведь я, в конце концов, немец, сражающийся за свою родину — это честный и, я бы сказал, смелый поступок. Ты же, англичанин, мошенничеством вытягиваешь деньги из матерей тех, кто погиб, сражаясь за короля. Ты, как и я, зарабатываешь на войне, но ты это делаешь в ущерб своей стране.

К концу своей речи Мур обрел былую уверенность и его щеки окрасил слабый румянец. Да, он нервничал, он еще не полностью оправился от потрясения, но присущая этому коротышке напыщенность помогла ему сохранить присутствие духа, и сейчас его мозг лихорадочно работал, ища выход.

— Мне жаль, — проговорил Фрэнк, — но твои аргументы неубедительны. Мои же имеют большую силу. — Он сунул руку в карман и вытащил револьвер. — Вставай, свинья! — приказал он.

Мур в ужасе уставился на дуло.

— Что ты хочешь делать? — выдохнул он.

— Садись за стол, — потребовал Фрэнк.

Оглядевшись по сторонам и поняв, что путь к побегу отрезан, Мур медленно поднялся и двинулся к столу.

На улице было тихо, лишь где-то вдали послышался приглушенный звук мотора. Мур посмотрел в сторону окна, — видимо, он просчитывал вариант побега, — затем сел за стол, продолжая следить за направленным на него револьвером.

— Ты не осмелишься выстрелить, — пронзительно закричал он. — Не осмелишься! А ну-ка попробуй!

— Прекрати истерику, — хладнокровно заявил Фрэнк. — Никто не знает, что я был сегодня здесь, а тебе прекрасно известно, какими достоинствами обладает твоя тихая квартирка над складом, который редко открывают. Возьми лист бумаги. — Мур открыл ящик стола. — Возьми ручку, — приказал Фрэнк, — и пиши.

Мгновение казалось, что Мур не выдержит и даст волю своему бешенству, но вид револьвера заставил его подчиниться.

— «Я больше не могу этого вынести, — начал диктовать Фрэнк, — с каждым днем списки становятся все длиннее. Я не могу спать, убитые преследуют меня».

— Что это значит? Зачем я должен это писать? — изумленно спросил Мур, ожидавший, что Фрэнк заставит его писать признание в шпионской деятельности.

— Делай, как сказано, — отрезал Фрэнк.

Когда Мур поставил точку, Фрэнк приставил дуло к его виску и нажал на спусковой крючок.

Громкий выстрел нарушил тишину, и Мур повалился лицом на стол. Несколько секунд Фрэнк хладнокровно смотрел на него, затем взял шелковый носовой платок, вытер отпечатки пальцев с рукоятки и, подняв руку убитого, вложил револьвер в его пальцы. Все выглядело очень натурально — человек сам покончил счеты с жизнью.

Обойдя труп Мура, Фрэнк открыл ящик стола и положил телеграмму на прежнее место. Тщательно протерев все места, где могли остаться отпечатки его пальцев, он поставил предназначавшийся ему стакан в буфет, потом последний раз оглядел комнату, надел шляпу и открыл дверь.

Оказавшись на улице, Фрэнк торопливо свернул за угол и исчез в лабиринте улочек. На Риджент-стрит он остановил такси и велел везти себя в «Альгамбру», куда еще утром собирались пойти его знакомые офицеры из госпиталя, чтобы послушать Вайолет Лоррэн в дневном представлении.

Фрэнк купил входной билет и прошел в темный зал. За несколько минут до антракта он перебрался в бар, где заказал себе выпить. Наконец в дверях бара он увиден своих знакомых.

— Привет, Уод! — радостно закричали они. — А мы и не знали, что ты здесь! Ты же не хотел идти с нами!

— Я передумал, — объяснил Фрэнк, — и рад этому. Сегодня она превзошла себя, не так ни?

— Господи, да она потрясающа! — согласился один из приятелей. — И Джордж сегодня рассмешил нас до упаду, верно, ребята?

— Давно следовало бы посвятить его в рыцари! — добавил другой. — Кстати, твой стакан пуст. Закажи себе еще и выпей со мной.

Второе действие они смотрели все вместе, а потом на такси доехали до Карлтон-Хаус-террас.

Только к вечеру Фрэнк задался вопросом: а можно ли по револьверу найти его владельца? Но он успокоил себя тем, что власти с большим энтузиазмом примут версию о самоубийстве немецкого шпиона и скорее всего попытаются замолчать тот факт, что подобный человек в течение нескольких лет занимал довольно высокий пост в военном министерстве.

Удивляясь собственному спокойствию, Фрэнк равнодушно посмотрел на вечерние газеты, которые сестра внесла в их палату. Ему пришлось немного подождать, прежде чем сосед передал ему одну их них. Как он и предполагал, о Муре не было ни слова. Его труп еще не успели обнаружить.

Больные уже давно спали, и тишину палаты нарушало лишь их мерное дыхание. Фрэнк лежал с открытыми глазами, устремив взгляд в темноту, и размышлял над случившимся.

Его мучило множество вопросов. Правильно ли он поступил? Что являлось истинной причиной его поступка? Почему он убил Герберта Мура — чтобы пресечь попытку шантажа или избавить свою страну от шпиона? Поступил бы он так же, если бы их не связывала совместная деятельность?

— Проклятие! Хватит заниматься самокопанием! — пробормотал он себе под нос.

Однако сон не шел к нему, и вопросы возникали в сознании один за другим. Он чувствовал, что должен найти ответы на них, чтобы обрести покой.

«Неужели я трус? — спрашивал он себя. — Неужели я убийца?»

Да, во Франции он убивал людей, но то были солдаты противника, и они убивали его товарищей у него на глазах. Сегодня же он хладнокровно застрелил человека, сидевшего за письменным столом. На войне жестокая перестрелка не могла лишить его аппетита, и он через несколько часов после сражения с удовольствием завтракал. Сейчас же перед его глазами стояло испуганное лицо Герберта Мура. Надо признать, что коротышка проявил завидную храбрость, отважившись на такую работу. Ведь он знал, что наказанием за шпионскую деятельность является смерть. Видимо, он считал, что его тихая уединенная квартира обеспечивает ему полную безопасность. Единственной, кто приходил туда, была уборщица.

«Завтра утром она обнаружит его», — подумал Фрэнк. Не исключена возможность, что на вечер у Мура была назначена встреча с приятелями. Но вряд ли они очень встревожатся, если он не появится в назначенный час. Ну, побарабанят в дверь, позвонят в звонок, решат, что он забыл о встрече, и уйдут.

Фрэнк вспомнил лица своих убитых солдат. Застывший взгляд, разинутый рот, кровь, сочащаяся из раны на лбу.

— Нет, — подумал про себя Фрэнк, — я правильно сделал, что убил предателя!

Глава 10

Фрэнк разложил свой багаж на сиденьях в надежде, что другие пассажиры решат, будто все места в купе заняты, и никто не будет донимать его разговорами.

Отправление поезда задерживалось. Такое нередко случалось в военное время — пассажирские поезда пропускали составы с войсками.

Фрэнк сочувствовал солдатам, которых везли в этих составах. Он на собственной шкуре испытал все тяготы подобного путешествия: и духота, и переполненные теплушки, и голод.

Бросок немцев к югу от Парижа не увенчался успехом, однако для стабилизации положения союзникам постоянно требовалось пополнение.

В поезде пассажиров было сравнительно немного. Фрэнк впервые за долгое время путешествовал как гражданское лицо и, несмотря на выданные в Англии документы, подтверждающие его льготы, вынужден был постоянно отвечать на массу вопросов и представлять свой багаж для досмотра. То и дело оказывалось, что нужно получить новые пропуска.

Перед отъездом полковник Гаррисон предупредил его о подобных сложностях, и сейчас Фрэнк в отличие от других пассажиров, дававших волю своему возмущению и взывавших к справедливости, воспринимал происходящее с философским спокойствием.

Он чувствовал себя прекрасно, хотя прошло всего три недели с тех пор, как его выписали из госпиталя и он вышел в отставку (благодаря полковнику этот процесс был ускорен). Почти две недели он отдыхал в аббатстве Кросстриз, а затем вернулся в Лондон для собеседования с полковником. Время, проведенное за городом, в значительной степени повлияло как на его физическое, так и на душевное состояние. Он стал чувствовать себя другим человеком.

В аббатство Фрэнк прибыл взвинченным, но вскоре все причины для беспокойства отпали. Герберт Мур удостоился всего нескольких строчек в газетах. Коронер, проводивший расследование, отметил, что по роду деятельности несчастный все время находился в депрессии, кроме того, он был подавлен тем, что его признали негодным к военной службе.

И все же это событие не прошло для Фрэнка бесследно. Оно заставило его едва ли не впервые задуматься о собственной жизни. Он спрашивал себя, к чему он стремится, какая тайная сила движет им.

Ему хотелось лучше понять себя, причину тех или иных своих поступков, заглянуть в самые сокровенные глубины собственной души.

В жизни любого человека наступает момент, когда он становится откровенным с самим собой. Для Фрэнка тоже настал этот период. Он выразился в бессонных ночах и грустных размышлениях. Фрэнк лишился былой самоуверенности и чувствовал себя так, будто стоит на перепутье, беспомощный и униженный.

Однако пребывание в аббатстве постепенно укрепило его дух и вселило в него надежду.

Кроме леди Стэнбери, там жили ее давние друзья — семейная пара, которая, как и она, потеряла своего единственного сына.

— Я не пригласила молодежь, — сказала леди Стэнбери, встретив Фрэнка в холле особняка, — так как решила, что вам захочется побыть в тишине и покое и хорошо отдохнуть перед началом работы.

Фрэнк не поинтересовался у нее, какую именно работу ему придется выполнять. Он был достаточно умен, чтобы понять: когда он понадобится полковнику Гаррисону, тот пошлет за ним. А пока он должен набираться сил и готовиться к предстоящей ему работе.

Фрэнк подолгу лежал под деревьями в саду аббатства, гулял по лужайкам, вдыхал свежий деревенский воздух и нежился на солнышке. Природа помогла ему вновь ощутить радость бытия.

В субботу утром он увидел, как леди Стэнбери вышла из дома с огромной корзиной лилий.

«Я собираюсь украсить цветами церковь, — сказала она. — Не хотели бы вы пойти со мной?»

Фрэнк, ценивший мгновения, когда они с хозяйкой дома оставались наедине, вскочил на ноги. Он искренне полюбил леди Стэнбери, которая одним своим присутствием пробуждала и в нем, и в окружающих их лучшие качества.

Они медленно шли к небольшой церквушке из серого камня, расположенной недалеко от особняка. Фрэнк отметил, что церковный сад тщательно ухожен, что почти на всех могилах растут цветы.

Зайдя в церковь, они двинулись по проходу. Ковер приглушал их шаги.

Когда леди Стэнбери расставила цветы и стала собираться в обратный путь, Фрэнк спросил ее:

— Почему вы так добры ко мне?

— Думаю, — не сразу ответила она, — что вы нуждаетесь в доброте.

— Почему вы так решили? — удивился Фрэнк.

— А разве я не права?

— Нет, вы правы, — проговорил он. — Если быть честным, то я не подозревал об этом до встречи с вами. Ваш образ жизни и мир, в котором вы живете, отличаются от того, что я видел прежде. Наверное, я подсознательно искал именно это.

— Нет, — покачала головой леди Стэнбери, — вы ошибаетесь. Вы думаете так, потому что еще не оправились от болезни и не чувствуете себя достаточно сильным, чтобы участвовать в ежедневном сражении, которое уготовано судьбой каждому человеку, который трудится на своем поприще. Здесь слишком спокойно, слишком умиротворенно. Но это рай для тех, кто уже достиг заката жизни, вроде меня. Вас же ждут важные дела, но вот осознаете ли вы это. — Помолчав, она добавила: — Под «важными делами» я подразумеваю то, что имеет значение не для человечества в целом, а для вас лично. Каждый из нас рано или поздно должен найти себя и постараться достичь своих высот.

— Я только в последнее время, — признался Фрэнк, — стал задумываться, какова цель моей жизни. Только сейчас я осознал, что у меня действительно есть образец, которому хочется соответствовать.

— Мы не можем быть счастливы, — проговорила леди Стэнбери, — пока не знаем, чего и каким образом хотим добиться в жизни. Главная проблема нашего воспитания заключается в том, что под «быть хорошим» мы подразумеваем бездействие. Только через активное совершенствование в правильном направлении мы сможем чего-либо добиться.

— Действие сопряжено с опасностью, — заметил Фрэнк. — Человек редко осознает, хорошо он поступает или нет, особенно когда вовлечены другие люди.

— Я твердо верю, — сказала леди Стэнбери, — что рано или поздно — в этой жизни или в другой — мы должны будем объяснить все свои плохие поступки. Иными словами, наши долги будут копиться до тех пор, пока мы не расплатимся.

— Вот как? — еле слышно пробормотал Фрэнк и вспомнил о тех, кому он когда-либо причинил боль, — о Хельге, об Эдит, о женщинах, которые уходили от него в слезах, бросая ему в лицо упреки, о мужчинах, которых он обманул, о друзьях, которых он предал…

— Но тогда жизнь превращается в ад! — воскликнул он.

— А почему бы и нет? — спокойно ответила леди Стэнбери. — Мы сами создаем себе ад и рай.

Они обсуждали и другие темы, и каждый раз Фрэнка изумляли трезвость ее рассуждений и глубина веры.

Возможно, леди Стэнбери была единственным человеком, кто понял, что Фрэнк подобно слепцу двигался по жизненной стезе на ощупь. Он обладал определенными дарованиями, цепким и острым умом, но некоторые стороны его личности были абсолютно неразвиты. Он не имел представления о своих способностях и возможностях. Чем больше леди Стэнбери узнавала Фрэнка, тем чаще она повторяла себе, что интуиция не подвела ее: в первую же встречу она увидела в нем задатки настоящей личности. Перед ней был сырой материал, но он стоил того, чтобы потрудиться над ним.

Фрэнк вынул из чемодана портмоне и взглянул на снимки, сделанные в аббатстве Кросстриз.

Черно-белый особняк четко выделялся на фоне деревьев, лучи солнца отражались в окнах, так что те сверкали, как драгоценные камни. Для Фрэнка этот дом символизировал лучшее, что есть в Англии.

Собеседование с полковником Гаррисоном удивило его. Полковник говорил коротко и сжато — подобный стиль речи давно вошел у него в привычку.

Он рассказал, в чем будет заключаться задача Фрэнка, передал ему некоторые документы — в том числе и шифр, который следовало выучить, — пожал ему на прощание руку и проводил до двери.

Фрэнк не ожидал, что встреча будет такой короткой, а события начнут развиваться с неимоверной скоростью. Следуя приказу полковника, он купил одежду, упаковал вещи, в самом обычном агентстве заказал билет до Швейцарии и выехал в Сент-Вулф.

— По нашим сведениям, в этом районе действует немецкий агент. Через него происходит утечка информации, — объяснил полковник Гаррисон. — В настоящий момент наша главная задача — проконтролировать швейцарскую границу. Если мы обнаружим, кто передает информацию, то выйдем и на того, кто ее поставляет. В Сент-Вулфе есть гостиница, которая открыта круглый год специально для инвалидов. Вы отправитесь туда якобы для реабилитации и запишетесь под своим настоящим именем — от вас не требуется скрывать, что вы являетесь отставным британским офицером. Тем самым вы успокоите возможные подозрения и расположите к себе других постояльцев-офицеров.

Подозреваемый может оказаться женщиной, проживающей в гостинице, официантом или владельцем магазина. Им может быть и англичанин, женившийся на немке. Кто именно, вам предстоит определить.

Я не могу дать никаких наводящих сведений, так как у меня их просто нет. Как только вы выясните, кто передает информацию, сразу же отправьте шифрованную телеграмму на этот адрес на Сэвил-роу. Затем ждите моих дальнейших указаний. Вероятнее всего, после этого вы вернетесь домой.

Никому ничего не рассказывайте, никому не доверяйте, ничего не записывайте, храните все в памяти. Это понятно?»

— Да, сэр, — ответил Фрэнк.

— Дайте мне номер вашего счета в банке. Мы переведем на него деньги на дорожные расходы. Не афишируйте то, что у вас есть счет.

Вы должны всеми силами избегать неприятностей с властями. Это, надеюсь, ясно. Если же неприятности возникнут, на нашу помощь не рассчитывайте: мы будем отрицать, что имеем хоть какое-то отношение к вам. Придется разбираться самостоятельно.

— Я понимаю, — проговорил Фрэнк.

— До свидания, — протянул руку полковник Гаррисон и с улыбкой добавил: — Удачи, Уод.

Фрэнк пребывал в странном приподнятом настроении, как будто ему предстояло увлекательное приключение.

Через два дня после встречи с полковником он сел в поезд на вокзале «Виктория». В дороге он развлекался тем, что пытался по внешности определить характер и род занятий своих попутчиков.

В Сент-Вулф поезд прибыл на следующий день поздно вечером. Ночная прохлада смешивалась с теплым, прогретым дневным солнцем воздухом.

Выйдя из поезда, Фрэнк с наслаждением вдохнул нежный аромат цветов. Вдали слышался шум падающей с горных круч воды.

Носильщик втащил его багаж в полуразвалившийся автобус, которому предстояло довезти приезжих до деревни. Фрэнк опустился на сиденье рядом с розовощекой девушкой. Одной рукой она держала за лапы молодого белого петуха, а другую просунула под локоть загорелого юноши.

Вслед за Фрэнком вошли еще два пассажира — это были жители деревни, приехавшие на станцию за посылками.

Наконец автобус тронулся с места и двинулся по узкой пыльной дороге в сторону Сент-Вулфа, сверкавшего в ночи огнями.

Престарелая дама на сиденье в углу закрыла глаза и сразу задремала, при этом ее нижняя челюсть отвисла и уперлась в необъятных размеров грудь. Мужчина с длинными усами вынул изо рта свою трубку и лениво сплюнул в открытое окно. Молодая пара рядом с Фрэнком перешептывалась и тихо смеялась.

Лишь Фрэнк не мог расслабиться. Чем ближе они подъезжали к месту назначения, тем учащеннее билось его сердце.

Металлический кофейник и столовые приборы сверкали в лучах солнца, проникавших через окна столовой. Засмотревшись на пейзаж, Фрэнк забыл о завтраке, так что его еда остыла.

Он никогда не верил, что на свете может существовать такой красивый уголок, что на склонах гор со снежными шапками может расти такое количество цветов. Вид, открывавшийся из окна столовой, настолько заворожил его, что он даже не взглянул на находившихся в столовой людей. А ведь он спустился к завтраку пораньше именно для того, чтобы познакомиться с обитателями гостиницы.

Он чувствовал себя одиноким за столиком в углу и был рад возможности перемолвиться парой слов с официантом, на великолепном английском сообщившим, что пять лет назад он работал в отеле «Савой» в Лондоне и все свободное время проводил в лондонском зоопарке, который считал чудом современной цивилизации.

Это был невысокий мужчина тридцати пяти лет с болезненным цветом лица. Во рту у него поблескивали три золотые коронки. Неровно подстриженные, торчавшие в разные стороны волосы свидетельствовали о том, что он пользуется услугами местного парикмахера.

Создавалось впечатление, что он искренне стремится услужить новому постояльцу гостиницы, и Фрэнк решил начать свое расследование с него.

— Много ли постояльцев в гостинице? — спросил он.

— Не очень, — ответил официант. — Нынешний сезон плохой. Людям непросто сюда добраться, а большинство наших старых клиентов либо сражаются на фронте, либо не имеют денег, чтобы отдохнуть.

Фрэнку не хотелось сразу задавать много вопросов — как известно, англичане не вмешиваются в жизнь других людей, — поэтому он не стал продолжать беседу и налил себе вторую чашку кофе.

Кроме Фрэнка, в столовой завтракали еще два человека — крупная полная женщина, похожая на француженку, и девушка лет девятнадцати с унылым выражением лица. После завтрака, который прошел в полном молчании, пожилая дама принялась читать газету, а девушка уставилась в пустую тарелку.

Неожиданно дверь столовой отворилась, и в зал вошел пожилой мужчина с абердинским терьером на поводке. За ним следовала его жена, опиравшаяся на палочку.

Фрэнк вспомнил слова полковника Гаррисона о том, что под подозрение может попасть и англичанин, женившийся на немке. Этот пожилой мужчина явно был англичанином, который, как заключил Фрэнк по его загорелому обветренному лицу, характерному для жителей английских колоний, большую часть жизни провел за границей.

Устроившись за столом, мужчина потребовал, чтобы официант немедленно закрыл окно. Судя по его тону, он привык командовать.

Фрэнк с интересом взглянул на его жену, которая сварливым голосом принялась отчитывать официанта, принесшего ей черствую булочку. Ее идеальный английский свидетельствовал о том, что она тоже уроженка Англии.

После завтрака Фрэнк отправился на прогулку. Дойдя до конца улицы, он повернул обратно и увидел идущего ему навстречу высокого седого мужчину атлетического телосложения. Поравнявшись с Фрэнком, он, немного поколебавшись, спросил:

— Вы случайно не клуб ищете? К вашему сведению, он находится за следующим поворотом.

— Нет, — ответил Фрэнк, — но все равно спасибо за информацию. Я и в самом деле не знал, где он.

Незнакомец рассмеялся.

— Я видел, как вы приехали вчера, — признался он. — Клуб — это первое, о чем обычно спрашивают англичане. Вообще-то в клубе очень уютно, но сейчас он пуст. Там есть великолепные теннисные корты и неплохое поле для гольфа.

— Боюсь, ни один из этих видов спорта мне не подходит, — улыбнулся Фрэнк. — Но я бы с удовольствием вступил в клуб, если это возможно.

— Нет ничего проще! Идите со мной, я вас представлю. Так уж заведено, что постояльцы гостиницы становятся членами клуба автоматически.

— Вы очень добры, — проговорил Фрэнк.

— Всегда рад помочь, — поклонился незнакомец. — Кстати, позвольте представиться. Меня зовут Лодер, Джордж Лодер.

— А я Уиндхэм Уод, — представился Фрэнк.

— Признаться, мне это известно, — заявил Лодер. — Возможно, вы сочтете нас излишне любопытными, но для местных жителей появление нового человека всегда событие.

— Значит, вы живете здесь постоянно? — поинтересовался Фрэнк.

— Да, круглый год, — ответил Лодер. — Моя жена — инвалид, и доктора утверждают, что единственное для нее спасение — это здешний воздух. Что касается меня, то я сейчас был бы на фронте, если бы не возраст. Мне бы очень хотелось внести свою лепту в нашу победу.

«Интересно, — цинично подумал Фрэнк, — врет он или нет?»

Джордж Лодер был немолод, однако, если учесть, что возрастную планку призыва подняли, выглядел он вполне годным к военной службе.

Инвалидность его жены также вызвала у Фрэнка сомнения. Однако он решил не проявлять излишнего любопытства, дабы не насторожить Лодера, если тот окажется тем, кого он ищет.

— Я здесь для реабилитации, — сказал он.

— Я так и думал, — воскликнул Лодер. — Что, тяжело пришлось?

— Признаться, да, — ответил Фрэнк. — Осколочное ранение в ногу.

На лице Лодера появилось сочувственное выражение.

— Ну, здесь вы обязательно обретете былое здоровье, — заявил он. — Воздух у нас изумительный, через два дня вы почувствуете себя другим человеком. И как долго вы здесь пробудете?

— Не знаю, — ответил Фрэнк. — Мне некуда спешить: несколько недель назад я вышел в отставку.

— А-а, так, значит, вы теперь сам себе хозяин. Итак, вы выполнили свой долг. О Господи, если бы только я мог сказать то же самое про себя!

То, что Лодер постоянно упоминал о своем желании послужить стране, лишь усилило подозрения Фрэнка. Он вспомнил, что Герберт Мур тоже то и дело клял судьбу за то, что ему закрыта дорога на фронт.

Полковник Гаррисон будет доволен, с удовлетворением подумал Фрэнк, если он так быстро нападет на след. Но надо действовать очень осторожно, чтобы не ошибиться.

Зайдя в клуб, Лодер представил Фрэнка секретарю, маленькому швейцарцу с испуганным взглядом. Швейцарец торопливо соглашался со всем, что говорил Лодер. Затем они прошли в бар и заказали выпить. Спустя некоторое время к ним подбежал секретарь и сообщил Лодеру, что у первой метки на поле для гольфа его ждет партнер.

— Вот мне и пора, — сказал Лодер, вставая. — Встретимся позже.

— С удовольствием, — проговорил Фрэнк. — И спасибо за все, что вы для меня сделали.

К обеду Фрэнк вернулся в гостиницу, довольный утренней прогулкой. Он сожалел о том, что не может ежедневно посылать отчеты полковнику — по инструкции он должен отправить телеграмму только тогда, когда получит достаточную информацию.

В холле он встретил почтальона, сумка которого была набита письмами. Под мышкой он держал посылки. Владелец гостиницы взял почту и принялся сортировать ее, надписывая номера на конвертах.

— Для меня что-нибудь есть? — осведомился Фрэнк.

— Ничего, mein Herr.

После обеда. Фрэнк поднялся в свой номер и распаковал привезенные с собой книги. Две или три из них ему дала леди Стэнбери, остальные он приобрел по ее рекомендации перед отъездом из Лондона.

Выбрав одну наугад, он расположился возле открытого окна, но вскоре обнаружил, что не может сконцентрироваться на содержании. Его мысли были заняты Джорджем Лодером.

Казалось невероятным, что Джордж Лодер — шпион, передающий информацию в Германию. У Фрэнка не укладывалось в голове, как англичанин может опуститься до такого грязного дела.

Предположим, Лодер тот, кого он ищет. Что предпримет полковник Гаррисон, когда получит требуемые сведения? Что он сделает с Лодером, спрашивал себя Фрэнк, догадываясь, что целеустремленность полковника граничит с жестокостью и все его методы — какими бы они ни оказались — будут эффективны.

Фрэнк не исключал возможности того, что полковник оставит Лодера здесь в качестве поставщика дезинформации. И если на той стороне узнают, что Лодер предатель, ему не поздоровится.

Фрэнку не надо было слушать рассказы о жестокости немцев — он достаточно насмотрелся на пленных солдат и понял, что те действительно трепещут перед своими командирами.

Он задремал и проснулся, когда солнце скрылось за горами. Бросив взгляд на часы, он увидел, что время чая давно прошло и близится час встречи с Лодером, пригласившим его выпить.

Фрэнк спустился вниз и обнаружил, что Лодер уже сидит на террасе. Рядом с ним полулежала на подушках женщина, ноги которой были укрыты пледом. Фрэнк догадался, что это жена Лодера.

— А, вот и вы, Уод, — воскликнул Лодер. — Мы ждем вас. Я заказал для вас нечто потрясающее, именно то, чем можно отпраздновать знакомство. Дорогая, — обратился он к женщине, — позволь представить тебе капитана Уода.

Фрэнк протянул руку.

— Как поживаете, госпожа Лодер? — проговорил он. — Ваш муж проявил ко мне исключительную доброту.

— Джордж всегда рад быть полезным, — последовал ответ, и надежды Фрэнка рухнули, так как выяснилось, что госпожу Лодер при всем желании никак нельзя было назвать немкой.

Опустившись на диван, он принялся внимательно слушать, как Лодер нудно и неинтересно рассказывает о своих сегодняшних успехах на поле для гольфа.

Постепенно все подозрения Фрэнка улетучились: не вызывало сомнения, что между супругами существуют теплые отношения. Госпожа Лодер боготворила своего мужа, а сам Лодер был с ней заботлив и внимателен.

Несколько раз Джордж прерывал свое повествование, чтобы узнать, удобно ли ей. Он то и дело дотрагивался до ее руки. Для Фрэнка этот жест служил свидетельством искренней привязанности Лодера к своей жене.

Именно в этом заключалась причина того, что Лодер уклонялся от военной службы, понял Фрэнк. И именно эта причина соответствует его характеру больше, чем любая другая. Он любит свою жену, и она отвечает ему взаимностью. У нее слабое здоровье, и вполне возможно, что здешний воздух действительно является для нее спасением.

Да, Лодер поступил как трус, говорил себе Фрэнк, но он выбрал этот путь исключительно ради любви.

Вздохнув, Фрэнк взял свой стакан с коктейлем и немного отпил. Только сейчас он понял, что его задача может оказаться не такой легкой, как он предполагал.

* * *

Чета Лодеров оказалась неисчерпаемым источником информации: им было известно все обо всех. Они знали всех владельцев магазинов и историю их семей. На основе их сведений Фрэнк заподозрил было в шпионской деятельности доктора-швейцарца, но спустя двадцать четыре часа его подозрения развеялись. Он снова потерпел неудачу.

— Хочешь ликера, дорогая? — спросил как-то Лодер у жены, усаживая ее в шезлонге на террасе.

— Нет, мне не надо, — улыбнулась ему госпожа Лодер.

— А вам, Уод? — обратился он к Фрэнку.

— С удовольствием составлю вам компанию, — ответил Фрэнк.

Лодер громко позвал официанта.

Внезапно внимание Фрэнка привлекло какое-то движение наверху. Подняв голову, он успел разглядеть женскую фигуру, мелькнувшую в стеклянных дверях балкона на втором этаже. Прежде ему не приходилось видеть ее среди постояльцев, хотя она, как утверждали Лодеры, поселилась в гостинице задолго до его приезда.

— Почему я не видел ее раньше? — спросил он у госпожи Лодер. — Разве она не спускается к обеду?

— Нет, — покачала головой госпожа Лодер. — Раньше, когда мы только приехали сюда, она спускалась в столовую. Даже пыталась наладить с постояльцами дружеские отношения, но мы довольно ясно выразили свои чувства, и с тех пор ей приносят еду в номер.

— Она почти никогда не выходит, — вступил в разговор Джордж, — лишь по вечерам. Несколько раз, возвращаясь из клуба, я встречал ее по дороге на почту. Ужасно неловкое положение — встретиться с ней лицом к лицу.

— Но что с ней такое? — сгорая от любопытства, поинтересовался Фрэнк.

— Она немка, — понизив голос, объяснил Джордж.

— Хуже того, — приняла эстафету госпожа Лодер, — она замужем за англичанином по имени Кейлор. Конечно, мы ничего не знаем наверняка — и вообще у меня нет права говорить об этом, — но нам всем кажется подозрительным то, что она живет в Швейцарии, в то время как он, очевидно, сражается во Франции.

— Думаю, что вам не стоит беспокоиться, — улыбнулся Фрэнк. — У нас, как вам известно, очень строгая цензура, письма с фронта проходят тщательную проверку.

Несмотря на охватившее Фрэнка волнение, внешне он оставался спокойным. Наконец-то объявился тот, кого он ищет! Немка с мужем-англичанином. Полковник Гаррисон как в воду глядел!

Расставшись с Лодерами, Фрэнк медленно двинулся вверх по лестнице, направляясь в свой номер. Ближайшей его задачей было завязать знакомство с госпожой Кейлор, и он уже клял себя за то, что за пять дней не удосужился проверить всех постояльцев. Ведь любой из обитателей гостиницы может оказаться тем, ради кого он приехал!

Однако не так-то просто познакомиться с женщиной, которая редко появляется на людях. Даже если он будет слоняться по улицам в надежде на случайную встречу, он все равно не сможет подойти к ней и сказать: «Прошу прощения, разрешите с вами познакомиться».

Закрыв за собой дверь в номер, Фрэнк сел у окна.

«Нет, я не должен допустить провала, — подумал он взволнованно. — Это мое первое задание, и оно является своего рода испытанием!»

Правда, полковник Гаррисон не давал никаких обещаний на будущее, он обращался с Фрэнком как с агентом, который после выполнения первого задания волен поступать по своему усмотрению: либо продолжать работу в разведке, либо нет.

Фрэнк взял со столика сигарету и закурил, дав спичке догореть до тех пор, пока огонь не обжег пальцы, после чего он выбросил ее в окно. Вытянув шею, он наблюдал за тем, как красная точка медленно опускается вниз. Внезапно ему в голову пришла потрясающая идея. Он поспешно вскочил и перегнулся через подоконник. Сомнений не было — балкон госпожи Кейлор располагался прямо под его окнами.

После минутного колебания Фрэнк схватил одну из книг, пролистал ее и отложил в сторону. Затем взял другую, потом третью. В тех книгах, что попадались ему под руку, он не мог почерпнуть подходящей темы для беседы.

Наконец он остановился на объемистом труде о современном искусстве и поднес его к подоконнику. Маловероятно, рассуждал он, чтобы немка читала английские романы. Конечно, она может интересоваться философией, но гарантии в этом тоже нет. А вот искусство — это нейтральная тема, поэтому разговор завяжется легко. К примеру, у всех, и в особенности у женщин, есть идеи насчет внутреннего убранства дома.

Открыв книгу, Фрэнк подтолкнул ее, и она полетела вниз. Спустя несколько мгновений он услышал грохот внизу, взял костыли и отправился вниз на второй этаж. Он очень спешил, так как боялся, что госпожа Кейлор может обратиться за помощью к официанту.

Запыхавшись, Фрэнк остановился перед дверью и постучал. Некоторое время в номере царила тишина, и он уже решил, что удача изменила ему: госпожа Кейлор вопреки своему правилу вышла из номера. Но тут он услышал какое-то движение, и женский голос ответил ему по-немецки:

— Входите!

Фрэнк вошел и оказался в темном тесном холле. Через приоткрытую дверь в гостиную он увидел женщину, сидевшую на диване возле окна с шитьем в руках.

— Прошу прощения, — сказал он, входя в гостиную, — кажется, моя книга упала на ваш балкон.

Женщина сделала несколько стежков, прежде чем подняла голову и посмотрела на Фрэнка.

Он увидел огромные голубые глаза, золотистый блеск светлых волос… Его сердце на секунду замерло. Он стоял, не в силах произнести ни слова… на него смотрела Хельга.

Она не узнала Фрэнка, но выражение его лица и его неестественная поза озадачили ее. Она взглянула на него пристальнее и, тихо вскрикнув, вскочила.

— Фрэнк! Фрэнк! О мой дорогой, неужели это правда? — Хельга подбежала к нему. — Это правда! — заключила она, глядя ему в лицо.

— Хельга, — прошептал Фрэнк пересохшими от волнения губами. — Хельга!

Отбросив один костыль, он сжал ее руку, словно стремясь удостовериться в том, что она живое существо из плоти и крови, а не мираж, созданный его воображением.

— Ты был ранен, — проговорила Хельга, глядя на его костыли. Фрэнк молчал, не в силах оторвать взгляда от ее глаз. Как давно он не глядел в них! — Присаживайся. Ты бледен. Как у тебя дела? Принести тебе что-нибудь выпить?

Фрэнк сделал несколько шагов к стулу и сел. Его руки дрожали, во всем теле ощущалась страшная слабость. Он был ошеломлен. Даже в самых смелых мечтах он не мог предположить, что когда-нибудь встретит Хельгу. И вот теперь он видит ее перед собой, но у него нет сил даже пошевелиться, он способен только на то, чтобы молча смотреть, как она двигается по комнате.

А Хельга тем временем подошла к буфету, достала маленькую бутылку бренди и, наполнив две рюмки, одну из них протянула Фрэнку.

— Выпей, — сказала она и села на диван.

«Она красивее, чем прежде», — подумал Фрэнк. Ему показалось, что ее глаза стали еще больше — или потому, что она сильно похудела, или потому, что выглядела моложе благодаря современной моде, которая сильно изменилась с тысяча девятьсот одиннадцатого года. Хельга коротко подстригла волосы, и теперь они золотистым облаком обрамляли ее лицо.

— Вот уж не предполагал, что ты здесь, — наконец вымолвил Фрэнк.

Хельга рассмеялась, но почему-то ее смех был похож на рыдания.

— Это видно, — проговорила она. — Я удивлена не меньше, чем ты.

Фрэнк наклонился к ней.

— Дай мне руку, — потребовал он. — Я хочу еще раз удостовериться, что ты настоящая. Никак не могу поверить.

Хельга снова засмеялась и с готовностью выполнила требование Фрэнка. Когда их руки встретились, между ними словно промелькнул электрический заряд, который всколыхнул их уснувшую страсть и вернул в прошлое.

Белоснежная рука Хельги резко контрастировала с загорелой рукой Фрэнка. Он несколько секунд разглядывал ее ладонь, прежде чем поднес ее к губам.

— Ты не забыла меня? — спросил он.

— Ты же знаешь, что нет, — прошептала Хельга. — А ты?

Фрэнк не ответил на ее вопрос, а лишь крепче сжал ее руку.

— Почему ты убежала, не предупредив? — прервал он молчание.

Хельга резко выдернула руку и, встав, направилась к окну.

— До сих пор сомневаюсь, что смогу выразить словами то, что я тогда чувствовала. Меня словно медленно разрывали на куски. В тот момент мною владела лишь одна мысль: больше никогда с тобой не встречаться. И вовсе не потому, что я ненавидела тебя. Просто я боялась. — Она повернулась к нему, и он увидел, что на ее ресницах блестят слезы. — О Фрэнк, — воскликнула она. — Я так тебя любила!

Фрэнк промолчал.

— Я хочу, чтобы ты рассказал, чем занимался все эти годы, — совершенно иным тоном сказала Хельга. — Рассказ будет долгим, не так ли?

— Но сначала мне хотелось бы послушать твою историю, — возразил Фрэнк.

Хельга покачала головой:

— В ней нет ничего интересного, поверь мне.

— Мне интересно все, — настаивал Фрэнк.

Хельга на мгновение замерла, а потом с наигранной беззаботностью произнесла:

— Жизнь женщин пуста и неинтересна.

В глазах Фрэнка появилось озадаченное выражение. Хельга играет роль, догадался он. Эта веселость, этот легкомысленный тон — все это напускное. Она была прежней — естественной — лишь в первые мгновения после встречи.

— Я приехал сюда, чтобы поправить здоровье, — внимательно наблюдая за ней, заговорил Фрэнк. — Меня тяжело ранили, и теперь надо набираться сил. А как ты оказалась здесь? Судя по тому, что я слышал, ты вышла замуж, причем за англичанина, — добавил он, так и не сумев заставить свой голос звучать бесстрастно.

— Кто тебе это сказал? — осведомилась Хельга.

— Люди в гостинице, — ответил Фрэнк.

— Да, это правда, — призналась она. — Я замужем почти пять лет. Через несколько месяцев после свадьбы началась война. До войны мы с мужем много путешествовали — Китай, Америка, Вест-Индия. После начала войны он решил вернуться в Англию, а я поехала в Швейцарию. О существовании Сент-Вулфа я узнала недавно. Это очаровательный уголок, не так ли?

— А твой муж? — напомнил Фрэнк.

— Когда в последний раз я получила от него письмо, он был на фронте.

— Хельга, — неожиданно встрепенулся Фрэнк, — дай мне руку.

Удивленная, Хельга подчинилась. Он потянулся вперед и, взяв другую ее руку, зажал их между ладонями.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Она подняла голову, и он увидел свое отражение в темных зрачках.

— Скажи мне правду, — глухим голосом, в котором слышалось нетерпение, произнес он, — ты любишь этого человека?

Фрэнк почувствовал, что с ее губ готов был сорваться отрицательный ответ, но в последнюю секунду Хельга вырвала руки и отвела глаза.

— Естественно, — ответила она. — А почему бы мне не любить своего мужа? Тедди замечательный человек, поверь мне.

Но Фрэнк уже успел прочитать ответ в ее взгляде и понял: она лжет.

Глава 11

Официант убрал со стола кофейные чашки, смахнул со скатерти несуществующие крошки и вышел.

Холодный ночной воздух выстудил комнату, и Хельга закрыла окно. Затем она зажгла три лампы с розовыми абажурами и с улыбкой повернулась к Фрэнку.

— Иди сюда и бери свою сигару, — предложила она. — Здесь гораздо удобнее.

В платье из темно-синего шифона, украшенном букетиком алых роз, она была очаровательна.

Фрэнк опустился рядом с ней на диван и вытянул больную ногу.

«Интересно, — спрашивал он себя уже в сотый раз за вечер, — узнаю ли я когда-нибудь правду о ней?»

У него создавалось впечатление, что Хельга ускользает от него. В ней чувствовалась какая-то напряженность. Она была оживлена, весела, и все же временами в ней появлялась едва заметная фальшь, голос начинал звучать неискренне, а движения казались заученными.

Они много беседовали. Фрэнк поведал ей о своей женитьбе на Эдит, о бегстве в Канаду, о работе в новой стране и о возвращении в Англию. Хельга внимательно слушала, и в эти минуты Фрэнк был уверен, что она не притворяется.

О себе она почти ничего не рассказывала, а когда он принимался настаивать, она либо ловко переводила разговор на другую тему, либо начинала задавать новые вопросы, заставляя его опять пускаться в воспоминания.

О муже она предпочитала молчать, однако Фрэнк, как это ни странно, воспылал жгучей ненавистью к этому незнакомцу, чье имя она носила. В тот момент, когда глаза Хельги подсказали ему тот ответ, который не осмелились произнести губы, он возликовал. Радость, испытанная им, отозвалась острой болью в сердце, и он понял, что его любовь к Хельге так же сильна, как и прежде. Просто она дремала все эти годы в глубине его сердца. Он продолжал любить ее, и теперь все, что произошло с ним за последние годы, казалось таким незначительным и маловажным!

Фрэнк не сводил с Хельги глаз и, как в былые времена, восхищался гибкостью и изяществом ее фигуры. Каждое ее движение — и легкий взмах руки, и едва заметное пожатие плечиком — отличалось грацией, и ему страстно хотелось дотронуться до нее, рассказать ей о своем чувстве, произнести вслух готовые сорваться с губ слова любви. Но он сдерживал себя, помня о возникшем между ними барьере.

Фрэнк замечал, что Хельга намеренно избегает его взгляда, специально отворачивается от него, когда он задает вопросы, и ответы ее не всегда звучат искренне.

«В чем же дело?», — спрашивал себя Фрэнк. Он понимал, что должен раскрыть эту тайну.

Взглянув на ее склоненную головку с золотистой шапкой волос, на белоснежную ручку, покоящуюся на колене, он с трудом подавил желание сжать ее в объятиях, осыпать страстными поцелуями и потребовать объяснений. Но вместо этого он с деланным спокойствием скинул пепел с сигары в пепельницу и сказал:

— Поговори со мной, Хельга.

— О чем? — удивилась она.

— Неужели тебе действительно надо спрашивать об этом? — усмехнулся Фрэнк. — Ты же знаешь, что именно я хочу услышать. Начни с начала — вернее, с того, что было концом наших отношений.

Хельга искоса взглянула на него, и Фрэнку показалось, что в ее глазах мелькнул страх.

— Я, как тебе известно, вернулась в Германию, — проговорила она.

— Мне известно, что ты сообщила об этом сэру Альфреду в своем письме, — заметил Фрэнк.

— Это было правдой, — продолжила Хельга. — Мне просто больше некуда было ехать. Я боялась оставаться в Лондоне, а Англию я вообще не знала. У меня не было другого выхода — я решила вернуться в Германию. Перед отъездом из Вентворт-Холла я написала письмо сэру Альфреду. Я приехала на Парк-лейн поздно, когда Эдит уже спала, и собрала свои вещи. К счастью, у меня имелись кое-какие деньги — их оказалось достаточно для путешествия.

— Сэра Альфреда до последнего дня не покидала надежда, что ты напишешь ему и расскажешь, где живешь и чем занимаешься.

— Мне нечего было рассказывать, — пожала плечами Хельга. — Приехав в Берлин, я отправилась к своим кузинам. Они не проявили особого энтузиазма, когда увидели меня. Им надо было заниматься собственными дочерьми и решать финансовые проблемы. Я пожила у них очень недолго, пока не нашла работу. Меня взяли машинисткой в одну контору, позже я стала секретарем барона Хостцаля. Эти месяцы, проведенные в Берлине, были самыми ужасными в моей жизни. Я чувствовала себя одинокой, несчастной, меня страшило будущее. В Англии мне удалось скопить немного денег, но я понимала, что их надолго не хватит.

Берлин более консервативный город, чем Лондон. Женщине довольно сложно найти там работу, когда вокруг масса безработных мужчин. Куда бы я ни обращалась, мне везде отказывали только лишь потому, что я женщина. Я была в отчаянии. Гордость не позволяла мне обратиться за помощью к тем, кого я знала при жизни своего отца. Одни из них пострадали по его вине, другие просто забыли о моем существовании.

Все эти дни я думала о тебе и вспоминала твои рассказы о голодной юности. Однажды вечером я долго бродила по улицам, но так и не решилась продать себя — смелости не хватило.

— О моя дорогая, — прошептал Фрэнк, но Хельга не слышала его.

Она словно заново переживала те страшные дни.

— Наконец мне повезло, — продолжила она. — Мне сказали, что барон Хостцаль ищет личного секретаря. Имя казалось мне знакомым, однако я не могла припомнить в точности, кто это.

Я пришла к нему домой — он жил в роскошном особняке. Дверь мне открыл лакей в расшитой ливрее и напудренном парике. Меня продержали в передней более часа, прежде чем барон соизволил встретиться со мной. В то время он был преуспевающим владельцем газеты. Незадолго до моего отъезда в Англию барон произвел в Берлине настоящий фурор, начав выпускать чрезвычайно современную и откровенную ежедневную газету. Все ждали, что он вот-вот потерпит неудачу, однако газета выжила, более того, вскоре ее стали продавать по всей Германии. Ее юмор отличался остротой, а политические статьи — злободневностью. Будучи довольно ловким бизнесменом и политиком, барон прилагал все усилия, чтобы газета отвечала вкусам средних немцев: в ней было всего понемногу. В какой-то момент барон встал в оппозицию к правительству, всячески потешаясь над государственными мужами. Это принесло газете еще большие тиражи: население с удовольствием ее раскупало.

Я ожидала увидеть крупного, решительного мужчину, чья внешность соответствовала бы дерзкому характеру. Когда меня провели в погруженную в полумрак библиотеку, мне показалось, что там никого нет. Оглядевшись по сторонам, я с изумлением увидела в огромном кресле у камина маленького, почти лысого старичка, попыхивающего трубкой. На вид ему можно было дать около шестидесяти лет.

Меня потрясли его глаза, скрывавшиеся под кустистыми бровями: я впервые видела такой острый и умный взгляд.

Барон был тщательно выбрит, костюм сидел на нем безукоризненно. Позже я узнала, что он очень разборчив в одежде и даже любит щегольнуть.

— Итак, вы фрейлейн Хильдегард, — проговорил он.

Его голос звучал тихо, но в нем слышались такие властные нотки, что вы невольно прислушивались к нему с особым вниманием.

— Да, барон, — ответила я. — Как я поняла, вам требуется секретарь, и хотела бы предложить свои услуги.

— Я не одобряю работающих женщин, — заявил он.

— Я тоже, — согласилась я. — К сожалению, мне надо что-то есть.

Он удивленно взглянул на меня, а потом рассмеялся. Его резкий, отрывистый смех напоминал собачий лай.

— У вас имеются характеристики?

Я подала ему рекомендательное письмо из машинописного бюро и сообщила, что несколько лет работала в Англии.

— А почему вы уехали оттуда? — осведомился он.

— И я — Фрэнк, я до сих пор не могу понять, почему так поступила — открыла ему правду. Я просто не смогла солгать этому необычному, неординарному человеку. Я не хотела выдумывать историю о том, что меня страшно потянуло в Германию. Я ответила ему коротко и ясно: Я полюбила.

Он долго смотрел на меня из-под бровей. Мне стало страшно, и все же я чувствовала, что он по достоинству оценил мою откровенность. Позже мне предстояло выяснить, что он принадлежит к тому типу людей, которые стремятся знать все обо всех. Ему до мельчайших подробностей были известны истории тех людей, с которыми он общался. Я бы сказала, что он обладал феноменальной памятью.

— Присаживайтесь, — наконец предложил он, — и записывайте.

— К счастью, я захватила с собой блокнот. Он начал быстро диктовать газетную статью. Его слог был четким, сжатым, емким. Когда я закончила, он попросил меня прочитать записи. Выслушав меня, он встал и позвонил в звонок. Лакей почти мгновенно распахнул дверь.

— Проводите фрейлейн Хильдегард в комнату для секретаря, — приказал барон и, повернувшись ко мне, добавил: — Отправьте эту статью с курьером в редакцию. Вы понадобитесь мне в два часа.

— Меня взяли на работу! Я летела домой, как на крыльях, Фрэнк, я не могла поверить своему счастью. Мне хотелось петь, кричать, танцевать. Наконец-то у меня есть работа, на какое-то время мне обеспечен кусок хлеба.

Хельга прижала руки к груди.

— Даже сейчас, — проговорила она, — вспоминая о том дне, я испытываю потрясающее чувство счастья. Мне было очень уютно в его доме. Хотя надо признаться, что работа оказалась тяжелой, рабочий день не был нормирован. Иногда барон начинал работать рано утром и заканчивал далеко за полночь. А иногда он уезжал на некоторое время, и я бездельничала.

Мне повезло, что у меня не было знакомых в Берлине — да мне и не хотелось заводить новые знакомства, — я все равно не имела бы возможности общаться с ними.

Обычно я ужинала в восемь вечера в своей комнате. Бывали случаи, когда барон предупреждал меня, что требует моего присутствия на приеме в восемь тридцать. Иногда он не давал мне и этого получаса, чтобы переодеться к приему, и все же мне всегда удавалось выполнять его требования. Это превратилось в своего рода игру — не позволить ему перехитрить меня. Над теми, кто боялся его, он измывался безжалостно. Видимо, это свойственно всем коротышкам. Он знал, что физической силе должен противопоставить силу ума. Он был сверх меры тщеславен и даже купил себе титул.

У многих он вызывал страх. Возможно, я была единственной из домочадцев, кто отказывался раболепствовать перед ним. Я всегда говорила ему правду в лицо, как бы неприятна эта правда ни была, однако старалась не переходить грань. Я тщательно следила за тем, чтобы не выглядеть дерзкой и вызывающей. Вскоре он зауважал меня.

У него был вспыльчивый характер, и нередко без особой причины он набрасывался на слуг, после чего рассчитывал их и выгонял из дому. Он никогда не сожалел о сделанном. Совершив какой-либо поступок, он тут же забывал о нем. У него было мало друзей и множество врагов, в его доме постоянно толпились самые разные люди. Он жил как средневековый сеньор. Оглядываясь назад, я прихожу в ужас при мысли, сколько денег он тратил на развлечения, на хозяйство, на предметы роскоши. Знаешь, Фрэнк, я как будто побывала в сказке — в одной из приторных, типично немецких сказок, которые я так любила в детстве.

Фрэнк действительно слушал историю как сказку. Надо же, Хельге, нежной и ласковой, удалось ужиться с таким деспотом!

Он не был согласен с теми, кто считал, будто женщина не способна работать с той же отдачей, что и мужчина, но Хельга, по его мнению, была создана для роскошной, легкой и красивой жизни.

Фрэнк по-новому взглянул на свою возлюбленную. Она обогатилась духовно и обрела стойкость и жизненную силу. В первую секунду после встречи он решил, что прожитые годы не отразились на ней, но теперь понял, что ошибся. За время разлуки ее красота расцвела, борьба за независимость не только не состарила ее, а, наоборот, сделала еще моложе.

— Ты действительно как в сказке побывала, — проговорил Фрэнк, — а я, уехав в Канаду, вел совершенно противоположный образ жизни.

— Бедняжка, — промолвила Хельга.

— Рассказывай дальше, — попросил ее Фрэнк. — Мне хочется знать все, что с тобой приключилось вплоть до сегодняшнего дня.

— Так продолжалось до начала тысяча девятьсот тринадцатого года, — после некоторого колебания заговорила Хельга. — А потом мы услышали о приближающейся войне. В Берлине постоянно обсуждали этот вопрос, многие, мне кажется, мечтали о том, чтобы развязать войну. Барон был против этого, по своим взглядам он был убежденным пацифистом и верил, что только мир может обеспечить процветание страны, а война и грабеж приводят нацию к гибели. В своих статьях он яростно набрасывался на тех, кто вбивал немцам пропагандистские идеи о том, что им якобы суждено править миром. Кроме того, он высмеивал армейские чины, тем самым вызывая у них жгучую ненависть к себе.

Барон был достаточно умен, чтобы открыто не оскорблять кайзера. Он со всем соглашался, писал на его имя полные лести послания, а спустя несколько недель возобновлял свою антивоенную пропаганду. Он обладал огромным богатством, но благодаря своему мировоззрению, которое находило отклик в душах простых мужчин и женщин, пользовался неограниченным влиянием не только в столице, но и в провинции.

Но вскоре ярость наиболее влиятельных политиков и генералитета возросла до такой степени, что даже я забеспокоилась. Они публично проклинали его и не скрывали своего отношения к барону при личных встречах с ним. Иногда я спрашивала себя: как у этого маленького человечка хватает смелости противостоять им и не бояться, что они физически уничтожат его?

И все же он продолжал проводить свою линию. Самое удивительное заключалось в том, что он был движим вовсе не приверженностью христианским догмам или природной добротой. Он стремился настроить людей против войны, так как сам не любил жестокости и верил в действенность политики мира.

Никто из знакомых барона не смог бы назвать его трусом: за всю его жизнь ему не раз доводилось проявлять чудеса храбрости, и он доказал, что один стоит пятидесяти. Но мне кажется, в его характере был заложен страх перед физическим насилием, этот страх со временем превратился в движущую силу всей его жизни. Мысль о войне как о безнаказанном убийстве одного человека другим мучила его до тех пор, пока он не почувствовал, что должен остановить этот ужас любой ценой.

Это трудно объяснить и еще труднее передать словами, но именно такова была сущность его отношения к войне. Именно в этом, я полагаю, заключалась его миссия. — Вздохнув, Хельга замолчала. — Короче, он продолжал свою деятельность невзирая ни на предупреждения, ни на угрозы.

— А что же делала ты? — спросил Фрэнк.

— Я вышла за него замуж, — тихо проговорила Хельга.

Фрэнк проснулся с чувством, что произошло нечто необычное и замечательное. Первые его мысли были о Хельге.

Ему безумно хотелось немедленно спуститься к ней в номер и удостовериться, что вчерашнее событие не приснилось ему, что она действительно здесь, но он удержался от этого.

Вчера он ожидал, что всю ночь проведет без сна, думая о Хельге, но усталость одержала над ним верх, и он мгновенно заснул. А утром его разбудил солнечный свет, пробивавшийся через неплотно задвинутые шторы.

По настоянию Хельги Фрэнк ушел от нее сравнительно рано. Не дойдя и до середины своего рассказа, она встала.

— Уже половина одиннадцатого, Фрэнк, ты должен идти.

— Невероятно! — воскликнул он, не имея ни малейшего желания уходить. — Неужели после стольких лет разлуки ты выставишь меня за дверь? Я даже не успел в полной мере осознать, что нашел тебя. Мы же только начали наш разговор.

— У нас есть завтра, — спокойно возразила Хельга.

— И послезавтра, и после-послезавтра, — настаивал Фрэнк, — но только не прогоняй меня сейчас.

— Я должна, — твердо заявила Хельга. — Мне нужно написать очень важное письмо, причем успеть к полуночной отправке почты.

— Своему мужу? — ревниво осведомился Фрэнк.

— К тому же, — продолжала Хельга, пропустив мимо ушей его вопрос, — тебе не стоит слишком долго находиться в моем номере.

— Боже ты мой! — изумился Фрэнк. — При чем тут это?

— Ты не знаешь тех, кто живет в гостинице, — сказала Хельга. — А я знаю. Среди них есть одна пара, которая будет рада любой возможности опорочить меня. Они уже и так сделали все возможное, чтобы выразить мне свою неприязнь.

— Ты имеешь в виду Лодеров? — предположил Фрэнк.

— Как ты догадался? — спросила Хельга.

— Я провел пять дней в их обществе, — ответил Фрэнк. — С их слов я понял, что ты не пользуешься особой популярностью.

Хельгу передернуло.

— Они ненавидят меня, — проговорила она. — Я понимаю их чувства: они англичане, а я немка. Но я не хотела бы испытывать к человеку — какой бы национальности он ни был — подобной злобы!

— Будь они прокляты! — гневно вскричал Фрэнк.

— Спасибо за поддержку, — улыбнулась ему Хельга. — Я чувствую то же, что и ты, однако ты не должен открыто показывать свое расположение ко мне, иначе тебе несдобровать.

— Меня мало волнует, что они скажут или подумают, — заявил Фрэнк.

— Мне здесь удобно, — продолжала Хельга. — В последний год я сменила множество отелей и только в этом тихом и прекрасном уголке нашла покой. Мне бы отсюда не хотелось уезжать.

— А почему ты думаешь, что тебе придется уехать? — удивился Фрэнк.

— Они воспользуются любой мелочью как предлогом, чтобы выжить меня. Они пожалуются хозяину и пригрозят, что съедут, если я останусь здесь. Они постоянные клиенты, сюда приезжают множество их знакомых. Так что в сложившихся обстоятельствах страдать буду я.

— Это же абсурд! — с горячностью заметил Фрэнк.

— Как бы то ни было, дорогой, давай попытаемся избегать неприятностей, — устало проговорила Хельга. — Встретимся утром.

Вынужденный уступить ей, Фрэнк направился к двери, но у порога он остановился, и Хельга, по его движению догадавшись, что он хочет обнять ее, отступила.

— Нет, Фрэнк, — покачала она головой и шепотом, в котором слышалось рыдание, добавила: — Нам нельзя.

Когда Хельга подняла на него глаза, он увидел, что они полны слез. В следующее мгновение, словно не в силах совладать с бушующими в ней эмоциями, она отвернулась от него и, не сказав больше ни слова, прошла в спальню.

Вернувшись в свой номер, Фрэнк задумался над странным поведением Хельги. Может, она боится своего мужа? Может, он ошибся и она действительно любит его?

Хотя поведение Хельги озадачило его, ничто не могло испортить ему настроение. Его сердце пело от счастья при мысли о том, что через столько лет он нашел любимую. Снова он рядом с ней, снова он видит ее, слушает ее мелодичный голос, смотрит, как улыбаются ее милые губы, которые он когда-то целовал с такой страстью!

Вдруг Фрэнк вспомнил о письме, которое Хельга собиралась отправить до полуночи. Наверное, она принялась писать его сразу же после его ухода, несмотря на то, что ее душили слезы. Но почему это письмо так важно? И кому оно адресовано?

Фрэнк представил, как Хельга, запечатав конверт, надевает темное пальто и быстрым шагом направляется к деревенской почте. Мысль о письме возродила в нем исчезнувшие было подозрения, которые и подвигли его на то, чтобы искать знакомства с таинственной госпожой Кейлор.

«Этого не может быть, — в замешательстве подумал он, — Хельга не может быть шпионкой».

Однако нельзя было забывать, что она немка, да и первый муж у нее был немцем, как она сама сообщила. К тому же ему казалось странным, что со вторым мужем, англичанином, она жила раздельно.

Фрэнк прекрасно понимал, что в Англии женам-немкам приходится нелегко, но Хельга, прекрасно говорившая на английском и долго прожившая в Англии, оказалась бы в более выгодном положении, чем другие. Во всяком случае, она была бы не менее одинока, чем здесь, в Швейцарии, где ей постоянно приходится перебираться из гостиницы в гостиницу. Разве это не очевидно?

Фрэнк не мог — вернее, не осмеливался — предположить, что у Хельги была иная причина поселиться в этом тихом уголке Швейцарии.

С этими тяжелыми мыслями Фрэнк заснул.

На следующее утро, одеваясь, он предавался воспоминаниям о вчерашнем вечере, проведенном с Хельгой. Внезапно ему пришла в голову идея. Он поспешно написал Хельге записку, а затем вызвал слугу.

— Передайте это госпоже Кейлор из двенадцатого номера, — попросил он.

Фрэнк с нетерпением ждал ответа на записку следующего содержания:

«Сегодня прекрасный день. Я не могу допустить мысли, что мы впустую теряем время. Давай сбежим, прежде чем о нас начнут сплетничать. Я буду ждать тебя на повороте дороги через пятнадцать минут. Я знаю одно местечко в горах — там мы и позавтракаем».

Фрэнк намеренно составил записку так, чтобы в ней не было обращения или ласковых слов, и не подписался. Ему казалось, что подобная форма символизирует их отношение друг к другу: внешне все спокойно, но внутри бушуют страсти, которые рано или поздно снесут барьеры условностей и вынудят их посмотреть правде в глаза.

Фрэнк согласен был ждать. Внутренний голос подсказывал ему, что наступит день, когда их соединение станет неизбежным. А пока пусть Хельга держится на расстоянии, раз уж ей так хочется.

Слуга вернулся через три минуты. Фрэнк поспешно схватил конверт с подноса. Вытащив лист бумаги и развернув его, он увидел единственное слово — «Ja»[5].

— Спасибо, — поблагодарил он слугу.

После его ухода он снова взглянул на листок в руке. Да, он хотел, чтобы она согласилась на встречу, но почему она ответила на родном языке? Было в этом что-то странное. Неужели она намеренно воздвигает между ними барьеры, лишний раз напоминая о том, что они принадлежат к враждующим нациям? Чем еще можно было объяснить это?

Фрэнк сунул листок во внутренний карман сюртука, а конверт разорвал на мелкие кусочки и выбросил в корзину.

За шесть минут до назначенного времени он вышел из гостиницы и направился к тому месту, где узкая дорога делала крутой поворот, а высокие елки служили прекрасной защитой от любопытных. За поворотом дорога поднималась в горы.

Остановившись, Фрэнк зажег сигарету и огляделся по сторонам. На склоне паслись коровы, чьи колокольчики издавали приятный перезвон. У дороги щипала траву коза, рядом с ней резвились три козленка. Появление человека насторожило их.

«Эта земля изобилует молоком и медом», — подумал Фрэнк.

Наконец он увидел Хельгу. Она шла с непокрытой головой, и солнце ярко освещало ее золотистые волосы.

— Спасибо, что пришла, — приветствовал ее Фрэнк и поцеловал ей руку.

Не промолвив больше ни слова, они медленно — из-за костылей Фрэнк не мог ходить быстро — двинулись вверх по склону.

Два дня назад, прогуливаясь с Джорджем Лодером, Фрэнк заметил в горах очаровательное деревянное шале и оранжевые зонтики рядом с ним.

— Какой веселый пейзаж, — воскликнул он. — Очень необычно для этого места.

— Здешняя красота привлекает туристов, — ответил Лодер. — Хозяева неплохо готовят и варят великолепные сыры из молока своих коров. Я иногда покупаю у них сыр для жены. Сейчас, кажется, у них мало посетителей: война не лучшим образом отражается на их бизнесе.

Решив пригласить Хельгу на прогулку, Фрэнк вспомнил именно об этом шале. Полчаса спустя они уже сидели под оранжевым зонтиком и наслаждались горячими булочками с домашним маслом. Оба были голодны, и Фрэнк, весело подмигнув Хельге, провозгласил:

— Хвала Господу за то, что Он наделил нас хорошим аппетитом!

Увидев улыбку на лице девушки и радостный блеск в ее глазах, он почувствовал себя счастливейшим человеком на земле.

— Дорогая моя, — прошептал он. — Я безумно счастлив.

Его слова подействовали на Хельгу самым неожиданным образом: улыбка немедленно исчезла с ее губ, а блеск в глазах потух. Она отвернулась.

Оставшееся время завтрака они провели в напряженном молчании. Лишь поднявшись еще выше в горы, Хельга немного успокоилась и, казалось, забыла о том, что ее тревожило.

Они расположились на лугу среди голубых, желтых и алых цветов и некоторое время следили за белкой, которая при появлении людей поспешно взобралась на елку и теперь сидела на ветке и смотрела вниз. Фрэнк подумал, что Хельга, подобно этой белке, ускользает от него.

Он был очень нежен с ней, не задавал вопросов и старался поддерживать легкую беседу. И это ему удавалось, так как оба испытывали радость от общения друг с другом.

Над лугом то и дело разносился веселый смех.

— Такое впечатление, будто мы одни на всем белом свете! — вдруг проговорила Хельга.

— Так оно и есть, — улыбнулся Фрэнк. — Надо жить сегодняшним днем. Все, что было в прошлом, предано забвению, а будущего может и не быть. Давай думать о нас, о тебе и обо мне, здесь и сейчас.

Хельга легла на траву и, закинув руки за голову, устремила взгляд в безоблачное голубое небо.

— Возможно ли забыть все? — спросила она.

Фрэнк оперся на локоть и наклонился над ней.

— Все, кроме вот этого, — ответил он и поцеловал ее.

Сначала ему показалось, что Хельга готова оттолкнуть его, но в следующее мгновение она обвила руками его шею и притянула к себе. Страсть, горевшая в нем, нашла отклик в ее теле, и они испытали величайшее наслаждение. Лишь в объятиях друг друга они поняли, что раны, нанесенные разлукой, так и не зарубцевались за долгие годы.

— Дорогая моя, любимая, ты моя, — произнес Фрэнк.

Он целовал ее глаза, шею, а она трепетала от его прикосновений. Неожиданно он почувствовал, что сейчас расплачется, и уткнулся лицом ей в грудь. Слишком сильны были его чувства, слишком велика радость от того, что он наконец соединился с единственной женщиной, которую когда-либо любил, с той, которая олицетворяла для него все самое прекрасное и возвышенное.

Фрэнк почувствовал, что Хельга гладит его по голове. Ее руки слегка дрожали, и он понял, что она пребывает в таком же смятении, что и он.

Они не помнили, сколько времени длились их объятия. Мир перестал существовать для них, сейчас главным было чувствовать близость друг друга.

Наконец Хельга высвободилась из его объятий и принялась поправлять волосы. Фрэнк наблюдал за ней, любуясь огромными глазами, приоткрытыми в полуулыбке губами — прекрасными губками, припухшими от поцелуев возлюбленного.

— Я восхищаюсь тобой, — проговорил он.

— Я люблю тебя… — прошептала Хельга.

— Для меня всегда была только ты, — признался Фрэнк. — Только к тебе я стремился и только о тебе мечтал. И вот я нашел тебя.

В его глазах застыл невысказанный вопрос, но он понимал, что сейчас Хельга не ответит на него.

Они снова спустились в шале и пообедали там яйцами, сыром и кофе. Счастливые, опьяненные своим чувством, они сидели под оранжевым зонтом и молча смотрели друг на друга. Фрэнк не мог ни на секунду отвести от нее глаз, и Хельга улыбалась, читая в его взгляде любовь.

Только когда солнце стало спускаться к вершинам гор, влюбленные вспомнили о том, что пора возвращаться домой, и их радужное настроение померкло.

Чем ближе становилась гостиница, тем чаще Хельгу пробирала дрожь. Они поднялись в ее номер. Фрэнк собрался было обнять ее, но она под предлогом, что ей якобы надо заняться собой, скрылась в спальне.

Хельга отсутствовала довольно долго, и все это время Фрэнк беспокойно шагал взад-вперед по комнате. Внезапно он заметил на столе два письма, которые, очевидно, пришли с дневной почтой. Вглядевшись, он разобрал на французской марке штемпель Руана.

Фрэнк подошел к окну и выглянул наружу. На террасе появилась девушка, которой он еще не видел среди постояльцев, и устроилась в кресле так, чтобы на нее падали лучи заходящего солнца. Ее светлые волосы — почти такого же цвета, как у Хельги, — были собраны в строгий пучок. Фрэнк успел разглядеть ее лицо, которое нельзя было назвать непривлекательным.

«Интересно, кто она такая?» — промелькнуло у него в голове.

Звук открывшейся двери заставил его повернуться — перед ним стояла Хельга в черном шифоновом платье, казавшемся траурным, несмотря на букетик белых цветов у выреза. Фрэнк обратил внимание, что в темном одеянии Хельга словно поблекла.

Взяв со стола письма, она пробежала глазами обратный адрес, но не распечатала их. Фрэнк заметил, что она чем-то подавлена.

— Кто пишет тебе из Руана? — осведомился он.

Хельга вздрогнула и, прищурившись, спросила:

— Почему ты рассматривал мои письма?

— Я случайно заметил их на столе, — ответил Фрэнк. — А что тут особенного?

Хельга опять устремила на него пристальный взгляд.

— Нет, ничего, — проговорила она. — Прости.

— Иди сюда, — позвал ее Фрэнк.

Когда она медленно приблизилась к нему, он положил руки ей на плечи и заглянул в глаза.

— Что ты скрываешь от меня, Хельга? — ласково произнес он. — Почему ты боишься?

— Я не боюсь, — запротестовала она. — Совсем не боюсь.

Фрэнк знал, что она лжет, и чувствовал, как она дрожит, но не отпускал ее от себя.

— Расскажи мне, — настаивал он. — Это связано с твоим мужем?

На лице Хельги появилось странное выражение, и Фрэнк шестым чувством угадал ответ на свой вопрос. Он с такой силой сжал ее плечи, что ей стало больно.

— Отвечай, Хельга, — потребовал он. — Я хочу знать правду. У тебя нет никакого мужа.

Он ожидал, что Хельга возмутится и начнет горячо возражать, но вместо этого она спрятала лицо в ладонях и сникла.

Фрэнк все понял. И это так потрясло его, что он даже не сразу узнал собственный голос.

— Выдавая себя за жену англичанина, ты, Хельга, шпионишь в пользу Германии.

Хельга тихо вскрикнула, а затем воцарилась гнетущая тишина. Охваченный ужасом, Фрэнк окаменел.

Внезапно тишину разорвали рыдания Хельги. Она упала ему на грудь, а он машинально обнял ее. Он не испытывал никаких эмоций, в его душе была пустота.

Наконец Хельга прерывающимся голосом взмолилась:

— Помоги мне… Фрэнк, ради Бога… помоги мне!

Глава 12

— Ты обязана все мне рассказать, — приказал Фрэнк и усадил Хельгу рядом с собой на диван.

Она продолжала судорожно цепляться за отвороты его сюртука, словно это придавало ей сил.

— После того, как я вышла замуж за барона… — начала она едва слышным голосом и, помолчав, добавила: — Тебе может показаться странным, что я не называю его по имени. Но я даже мысленно обращалась к нему «барон». Фактически его роль мужа ограничилась тем… что он дал мне свое имя.

Хельга говорила очень тихо, но Фрэнк не переспрашивал ее, боясь прервать, и лишь крепче прижимал к себе.

— Я ухаживала за ним, — продолжала она, — управляла хозяйством и выполняла обязанности секретаря. Он любил меня, но по-своему. Когда он вспоминал о том, что я тоже личность, то становился чрезвычайно добрым, но никогда не проявлял особой заботы обо мне. Я же была счастлива от сознания, что у меня такая интересная работа и что общаюсь я с личностью незаурядной, каким я считала барона. Словом, все меня устраивало.

Когда он сделал мне предложение, я решила, что физическая близость будет играть незначительную роль в нашей жизни… и оказалась права. Ему нравилось то, что я рядом, он цеплялся за мою молодость и гордился тем, что у него такая красивая жена. Что касается меня, то я знала, что в моем лице он нашел собеседника и помощника, подобного которому у него никогда не было ни среди мужчин, ни среди женщин.

А потом началась война. В Германии царил хаос, все, что казалось родным и надежным, рухнуло в один момент. Несмотря на то, что барон знал о приближении войны, ее начало стало для него сильнейшим потрясением.

Тогда я впервые почувствовала, как он стар, и поняла: последнее время он оставался жизнеспособным и энергичным исключительно благодаря силе характера.

Несколько дней он не выходил из кабинета и писал обличительные статьи, которым суждено было стать причиной его падения.

Он не советовался со мной насчет этих статей. Возможно, он догадывался, что я буду просить его соблюдать осторожность, предвидя ярость его врагов, которые только ждали повода, чтобы наброситься на него.

В Германии было введено военное положение, и власть тех, кто ненавидел моего мужа, значительно усилилась. Его арестовали и увели. Мне никогда не забыть того кошмарного утра. Они даже не посчитали нужным оказать моему мужу знаки уважения, положенные его званию и титулу. С ним обращались как с обычным преступником — самому злостному убийце, наверное, не пришлось вынести столько, сколько моему мужу. Они запретили ему даже взять с собой личные вещи.

Его увели, и дом заполнили солдаты. Они искали документы, которые можно было бы использовать против барона. Затем они заперли двери в основные комнаты и распустили слуг.

Мне и старой горничной были отведены две комнаты на верхнем этаже. Там мы провели несколько месяцев почти как пленницы.

Я писала письма, умоляя своих палачей позволить мне увидеться с мужем. Я просила, чтобы мне дали какую-нибудь работу — либо в госпитале, либо на фабрике, — понимая, что только так смогу отвлечься от обрушившихся на меня несчастий и сохранить рассудок.

Но на мои просьбы не обратили внимания. Мне лишь разрешили выходить из дома на один час в день, чтобы погулять в саду. Самое ужасное было то, что я не получала никаких известий извне. Это было страшное время, не дай Бог еще раз пережить подобное! Я существовала в постоянном страхе… Фрэнк… страх разъедал мне душу.

Хельга замолчала.

— Успокойся, дорогая, — погладил ее по щеке Фрэнк.

Сделав над собой усилие, она продолжила:

— Наконец мне сообщили, что мой муж мертв. Позже я выяснила, что он умер от голода и издевательств.

Однажды в моем уединенном жилище появился солдат и заявил, что мне приказывают спуститься в библиотеку. Я подчинилась. Оказавшись в библиотеке впервые после ареста моего мужа, я обнаружила, что все самое ценное исчезло, вместо картин на стенах остались светлые пятна. Стекла в дверцах горки, в которой когда-то хранилась коллекция табакерок, были выбиты.

В кресле, так любимом моим мужем, сидел мужчина, чье лицо было мне знакомо. В течение нескольких лет он занимал довольно высокий пост в правительстве и принадлежал к военной элите.

Когда я вошла, он вставил в глаз монокль и оглядел меня с ног до головы с таким видом, будто перед ним было вонючее животное.

— Итак, это баронесса, — изрек он и, щелкнув пальцами, отпустил сопровождавшего меня солдата.

За письменным столом сидел тощий человек в очках, которому, очевидно, было приказано записывать наш разговор. Мне не предложили сесть, и я продолжала стоять, готовая к тому, что сейчас мне вынесут смертный приговор.

— Баронесса Хостцаль, — сказал офицер, — власти давно ломают голову над тем, что с вами делать.

Он сделал паузу, ожидая, наверное, услышать мои мольбы о пощаде, но я хранила молчание, прямо глядя ему в глаза. Надеюсь, он не заметил, что мои ноги подгибаются от страха, а губы пересохли.

— Ваш муж, — продолжил он, — враг императора, правительства и всего германского народа, мертв. С ним поступили милосердно: он умер естественной смертью, хотя его следовало бы пристрелить как предателя. Было принято решение проявить милосердие и в отношении вас. Мы намерены дать вам шанс послужить своей стране и хотя бы частично компенсировать вред, нанесенный вашим мужем. Вам крупно повезло, баронесса.

Я видела, что мое молчание вызывает у него раздражение.

— Вы согласны? — нетерпеливо спросил он.

— Я не могу ответить на этот вопрос, так как не знаю, что от меня требуется, — заявила я.

Он закурил.

— Я навел о вас справки, — ухмыльнулся он, — и обнаружил, что несколько лет назад вы жили в Англии. Вы хорошо говорите по-английски?

— Да, — призналась я.

— У вас там остались друзья?

— Нет.

Кажется, мой ответ удивил его.

— И в последнее время вы ни с кем не вступали в контакт?

— Ни с кем, — твердо заявила я.

Он нахмурился, затем его лицо прояснилось.

— Как бы то ни было, вы свободно владеете английским. Это очень важно. Вам известны английские обычаи, вы знакомы с английским образом жизни.

Кажется, он ждал от меня каких-то комментариев, но я упорно молчала.

— Отлично, баронесса! — очевидно, он по-своему истолковал мое нежелание говорить. — Тогда слушайте, каков будет приказ. Вам выдадут английский паспорт, и вы немедленно отправитесь в Швейцарию. Вы будете жить там под видом жены англичанина, который сражается во Франции. Изредка вы будете получать письма из различных уголков Франции, Англии или Бельгии и будете пересылать их на определенный адрес. Вы не имеете права с кем-либо обсуждать их содержание. Вы вложите письма в новые конверты, надпишете их и собственноручно отнесете на почту.

До меня не сразу дошло, чего от меня хотят.

— Вы предлагаете мне стать шпионкой! — изумленно выдохнула я.

Офицер улыбнулся:

— Именно этим подрабатывают многие хорошенькие женщины, баронесса.

— Но я не могу, — возразила я. — Я не могу пойти на это. Я не выполню задания. Мою ложь тут же обнаружат, не говоря уже о том…

Я замолчала. Я собиралась сказать «не говоря уже о том, что я не желаю работать на страну, которая убила моего мужа», но у меня не хватило смелости произнести это.

В глазах обоих мужчин я не заметила ни капли жалости. Я знала: если я откажусь, они разделаются со мной так же, как разделались с моим мужем.

Офицер загасил сигарету и встал.

— Итак, — объявил он, — вы предпочитаете оставаться здесь. Вас привлекает жизнь на чердаке? Боюсь, однако, ваше уединение вскоре будет нарушено. Нам понадобится ваш очаровательный домик.

«Тюрьма! — подумала я. — Мне грозит тюрьма!»

Я вспомнила жуткие рассказы о том, что представляют собой немецкие тюрьмы, как там обращаются с заключенными, до какой жестокости могут дойти надзиратели. Я не могла отважиться на это, Фрэнк, у меня не хватило духа.

— Нет, нет, — запротестовала я, чувствуя, как дрожат руки. — Дайте мне время подумать.

— Наша страна воюет, баронесса, — сурово напомнил мне офицер, — и решения нужно принимать немедленно.

Он уже догадался, что я сделала выбор. У меня не было другого выхода. Он вынул из кармана паспорт, выписанный на имя Хельги Марлоу, жены капитана Бэзила Марлоу. В него уже была вклеена моя фотография и внесено описание моей внешности. Он как две капли воды походил на паспорта, которые выдает английское правительство.

В тот же вечер я выехала в Люцерну. Напряжение спало, лишь когда я пересекла границу. Я долго плакала, понимая, что, несмотря на то, что я ненавижу свою родину и своих соотечественников, меня связывают с ними неразрывные нити.

Первое письмо я продержала у себя почти сутки, сгорая от желания разорвать его в клочья. Но я не решилась на это. Страх был сильнее меня. Я прочитала письмо. Оно было зашифровано — они все зашифрованы — и выглядело как заказ на шелк от одной лионской фирмы.

Наконец я отправила его и три дня спустя получила телеграмму: «Мадам, ваш заказ получен и будет выполнен без промедления». Два последних слова были подчеркнуты, и я догадалась, что это предупреждение мне. Я зря вообразила, что свободна. Кто-то знал, что я задержала отправление письма. И я испугалась, Фрэнк. Я до сих пор боюсь.

Хельга невольно оглянулась, у нее был взгляд затравленного зверька, и Фрэнк понял, что она говорит правду.

— Сейчас ты в безопасности, — пытался успокоить ее Фрэнк. — Поверь мне, дорогая.

Она посмотрела на него с надеждой, к которой примешивалось сомнение.

— Им известен каждый мой шаг, — проговорила она. — Они знают все. Рано или поздно мне пришлют предупреждение. Однажды в Берне я обнаружила, что официант, обслуживавший меня, работал на них. В другой раз какой-то незнакомец заявил, будто он является моим родственником. У них везде глаза и уши — они все слышат и видят. — После довольно продолжительного молчания она полным отчаяния голосом продолжила: — Дважды мне присылали новые паспорта с новыми именами. Сначала я была Марлоу, потом госпожой Барретт, теперь Кейлор. Я не имею ни малейшего представления о том, почему меня перемещают с места на место. Мне просто присылают инструкции, и я должна на следующий же день отправляться по указанному адресу.

Ночами я лежу без сна и думаю о тех, кого обрекаю на смерть. Поверь, дорогой, я часто с ужасом думала, что ты можешь оказаться среди них. Последние годы стали для меня самым настоящим кошмаром, и я не знаю, как от него избавиться. Я не могу уехать из страны, я не могу вернуться на родину. Если я откажусь выполнять их требования, мне придется жестоко поплатиться. Однажды я познакомилась с одним из их агентов. С первого взгляда я поняла, что это сломленный человек, живущий, как в западне. Позже до меня дошли слухи, что однажды утром его нашли мертвым: передозировка снотворного. Они намеренно сделали так, чтобы я узнала о его смерти, причем в подробностях. Он был молод, у него не было желания умирать, он хотел жить.

Тело Хельги сотрясли рыдания.

— Дорогая моя, бедняжка, — сказал Фрэнк. — Перестань. Ты не должна давать волю отчаянию, тебе следует быть спокойной, мы должны подумать и найти выход.

Он понимал, что Хельга не преувеличивает опасности и что им предстоит противостоять грозной силе.

Поднявшись с дивана, Фрэнк взял со стола злополучные письма и вскрыл их. Хельга наблюдала за ним расширившимися глазами. Слезы продолжали катиться по ее щекам.

Оба письма были зашифрованы. Одно представляло собой дружеское послание от женщины, проживающей в Швейцарии, к давнему другу, во втором говорилось о поставке нескольких фунтов сыра.

Фрэнк отшвырнул письма.

— Их нужно отправить сегодня, — уныло напомнила Хельга.

В ее голосе слышалась безнадежная тоска. Фрэнк взял ее за руки и притянул к себе.

— Послушай, Хельга, ты любишь меня? — спросил он.

Вместо ответа Хельга подняла на него глаза, в глубине их вспыхнул знакомый огонь. Фрэнк нежно поцеловал ее.

— Тогда стоит рискнуть, — заключил он. — А теперь выслушай меня. Сегодня вечером мы уедем в Берн. Сейчас ты спустишься вниз и скажешь хозяину, что из пришедших днем писем ты узнала о ранении мужа и должна ехать к нему.

— Но Фрэнк… — перебила его Хельга.

— Никаких «но», — оборвал ее Фрэнк. — Тебе придется сделать это, Хельга. Я верю всему, что ты рассказала мне, и хочу помочь тебе. Мы уедем из Швейцарии. Из Берна мы поедем в Геную. Там мы сядем на корабль, который доставит нас в какую-нибудь нейтральную страну. В Южную Америку, на Яву, в Китай — какая разница? — Помолчав, он добавил: — Мы будем вместе. Наша любовь поможет нам преодолеть трудности. Ты уверена в своей любви?

Не в силах совладать с нахлынувшими на нее эмоциями, Хельга приникла губами к руке Фрэнка. Тот на секунду лишился дара речи, затем положил ее руки к себе на плечи и прижал ее к себе.

— А ты? — наконец спросила Хельга. — Что сделаешь ты?

— Я, как обычно, спущусь к ужину вниз, — ответил Фрэнк. — Затем выйду на прогулку в деревню. Я буду ждать тебя за последним домом, у моста. Ты вызовешь такси, доедешь до моста и, увидев меня, сделаешь вид, будто удивлена этой встрече. Затем ты попросишь меня проводить тебя до вокзала. Я сяду в машину, и мы поедем. Потом я отпущу такси, сказав водителю, что вернусь домой пешком. Уверен, мое отсутствие заметят только за завтраком, а к тому времени мы успеем пересечь границу.

— Не могу в это поверить, — прошептала Хельга. — Неужели все это происходит на самом деле?

— Да, — улыбнулся Фрэнк. — Больше мы с тобой никогда не расстанемся! А сейчас, — продолжил он, — тебе надо идти. Будь осторожна, любимая!

Прежде чем открыть дверь, он еще раз прижал Хельгу к себе и страстно приник к ее губам. На мгновение они забыли обо всем: об опасности, о побеге, о неясном будущем.

— Я люблю тебя, — прошептала Хельга.

Фрэнк чувствовал, как она трепещет, и знал, что этот трепет вызван вовсе не страхом.

— Я обожаю тебя, — простонал он. — Одному Богу известно, как я тосковал по тебе. В моей жизни никого не было, кроме тебя, моя драгоценная.

— О Фрэнк… Фрэнк.

Фрэнк принялся осыпать ее поцелуями, пламя, пожиравшее его, передалось ей. Они словно перенеслись в другой мир, где не было предательства, жестокости и ненависти, а существовала только любовь, способная стереть все национальные, классовые и религиозные различия.

— Я люблю тебя, дорогой… Я твоя навеки, — повторяла Хельга.

Прошло довольно много времени, прежде чем Фрэнк глухо произнес:

— Мы должны вести себя разумно.

Они разомкнули объятия.

— Дай мне один из твоих чемоданов, — потребовал он. — Я сложу в него свою одежду, и ты захватишь его с собой.

Хельга вместе с Фрэнком вышла на лестничную площадку, и там они расстались: он двинулся вверх по лестнице в свой номер, а она стала торопливо спускаться вниз, чтобы переговорить с хозяином гостиницы.

Поднявшись на свой этаж, Фрэнк увидел женщину, выходившую из соседнего номера. Она посторонилась, чтобы пропустить его. Он поблагодарил ее, и женщина улыбнулась в ответ.

Ее лицо показалось ему знакомым, а потом он вспомнил, что это та самая светловолосая девушка, которую он видел на террасе.

Фрэнк вошел к себе в номер, в это время гонг возвестил о том, что ужин, который обычно сервировали к семи тридцати, подан.

Он открыл чемодан и принялся перебирать вещи, решая, какие из них взять с собой. Внезапно он замер. У девушки из соседнего номера были волосы точно такого же цвета, как у Хельги, и голубые глаза. Да и рост у них не сильно отличался.

Фрэнк стремительно бросился к двери, повернул ручку и выглянул наружу. Коридор был пуст. Секунду поколебавшись, он подбежал к соседнему номеру и вошел внутрь.

Открытые коробки и разбросанная в беспорядке одежда свидетельствовали о том, что обитательница номера только начала обустраиваться. Фрэнк огляделся по сторонам. На комоде он увидел серый кожаный саквояж. Открыв его, он нашел то, что искал: паспорт. Быстро взглянув на фотографию, он с облегчением вздохнул и, сунув паспорт в карман, вернулся в свой номер. Операция заняла всего три минуты. К счастью, его никто не видел. Он запер дверь и принялся внимательно рассматривать паспорт. Светловолосая девушка оказалась шведкой, а по профессии — медсестрой. Фотография на паспорте была старой — ее сделали два или три года назад. На ней девушка мало походила на Хельгу. Но если Хельга зачешет волосы за уши и надвинет шляпку на лоб, то никто не заметит разницы.

Фрэнк убрал паспорт. Без сомнения, шведскому консулу в Берне придется сильно попотеть в ближайшие несколько дней, но ему-то что за дело!

Собрав чемодан, он поставил его у двери в номер Хельги и спустился в столовую. Его появление было встречено радостными возгласами Лодеров.

— Ну наконец-то! — воскликнул Джордж, поднимаясь из-за стола и хлопая Фрэнка по спине. — А мы-то гадали, что с вами случилось?!

— Я решил немного отдохнуть, — ответил Фрэнк. — Старые раны нет-нет да напоминают о себе.

— Вы такой же, как я, — вмешалась в разговор госпожа Лодер. — Когда я плохо себя чувствую, мне не хочется никого видеть, кроме Джорджа, естественно.

— Выпейте с нами кофе после ужина, — пригласил Лодер, и Фрэнк, кивнув, направился к своему столику.

Ужин длился, казалось, целую вечность. Фрэнку стоило огромных усилий не смотреть то и дело на часы.

Вечер был теплым, и кофе пили на террасе. Фрэнк ни на секунду не забывал, что за его спиной светятся окна номера Хельги.

В десять часов он пожелал Лодерам спокойной ночи и поднялся наверх. Заперев дверь номера, он вынул из кармана сюртука письма, полученные Хельгой, и вложил их в конверт, на котором написал адрес на Сэвил-роу. Затем он составил телеграмму, которую намеревался отправить из Берна. В дешифрованном виде она выглядела так: «Опасность ликвидирована. Ждите письма».

Фрэнк не мог не спрашивать себя, что подумает полковник Гаррисон о его методах, и в то же время он знал, что иного пути у него нет, так как единственное, что имело для него значение, — это безопасность Хельги.

А вот леди Стэнбери он написал подробное письмо, в котором поведал, как много лет назад полюбил Хельгу, как они разлучились, а теперь вновь обрели друг друга. Он сообщил, что они едут за границу и надеются отыскать спокойный уголок, где можно безопасно дождаться окончания войны. «Молю Господа, чтобы этот день поскорее наступил!» — добавил он.

Фрэнк не просил леди Стэнбери показать письмо ее кузену, но догадывался, что она это сделает.

Закончив с письмами, Фрэнк спустился вниз. Он намеренно держал их на виду, чтобы хозяин, собиравший бумаги на стойке и запиравший ящики, понял, что он направляется на почту.

— Доброй ночи, — бросил Фрэнк, поравнявшись с хозяином.

— Доброй ночи, mein Herr, — ответил тот.

Фрэнк неторопливо шел по дороге. На усыпанном звездами небе сияла луна, освещая деревья, которые отбрасывали на землю темно-фиолетовые тени. По обе стороны дороги светились окна домов. Жители деревни мирно ужинали. Фрэнк видел их улыбающиеся лица, и порой до него долетал притушенный смех.

Завернув за последний дом, он поднялся на мост и облокотился на перила. Тишину нарушало журчание воды в реке, питавшей сочные луга.

Нервы Фрэнка были предельно напряжены, сердце учащенно стучало. Он с нетерпением ждал появления Хельги.

Итак, он начинает новую жизнь. Ему тридцать восемь, многое пришлось пережить за эти годы. И вот наконец он нашел то, к чему стремился всей душой. В будущем, все еще неясном, их, возможно, ждут опасности и лишения, но они будут вместе.

— Хельга, — Фрэнк вздрогнул, сообразив, что произнес ее имя вслух.

Звук его голоса растворился в лунной ночи.

Воздух был напоен ароматом полевых цветов, легкий ветерок шелестел в ветвях деревьев.

— Я люблю тебя, — прошептал Фрэнк. — Приходи скорее. Моя любимая, приходи скорее!

«Хельга!» — снова позвал он, но на этот раз призыв не нарушил тишины ночи — он прозвучал в его сердце.

Наконец Фрэнк увидел огни приближающегося автомобиля и понял, что его мольбы услышаны. Хельга пришла к нему! Теперь в его жизни будет главенствовать любовь.

Примечания

1

Харли-стрит — улица в центре Лондона, где располагаются приемные известных врачей.

2

Роббер — этап игры до набора определенного количества очков или определенного количества партий.

3

Оператор — врач (устар.).

4

КВ — кавалер ордена «Крест Виктории».

5

Да (нем.).

Content

Барбара Картленд
Авантюрист

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания