Александр Фурсенко, Тимоти Нафтали

АДСКАЯ ИГРА

Секретная история Карибского кризиса 1958-1964

Предисловие

Александр Фурсенко

Эта книга посвящена одному из важнейших международных событий XX века. Кубинский или, как его называют у нас, Карибский ракетный кризис 1962 года поставил мир на грань ядерной катастрофы. Выступая перед лидерами Конгресса 22 октября 1962 года, незадолго до обращения к нации, президент США Кеннеди заявил, что обнаруженные на Кубе американской разведкой с воздуха советские ракеты можно было бы подвергнуть бомбардировке. Но это не гарантирует, что все ракеты будут уничтожены и не смогут быть запущены против США. Кеннеди сообщил, что он принял решение объявить блокаду Кубы, ибо бомбардировка таила бы в себе большой риск и была бы «адской игрой». Отсюда и название книги.

Спустя три десятилетия после кризиса, когда появилась возможность ознакомиться с ранее недоступными советскими документами, стало очевидно, как близко мы находились у пропасти, грозившей третьей мировой войной и уничтожением человечества. Эта книга стала возможной благодаря знакомству с новыми документами. Выражаю глубокую признательность за помощь в работе над ней сотрудникам Президентского архива РФ, где находятся документы Президиума и Политбюро ЦК КПСС, Центра хранения современной документации, хранящего материалы Секретариата ЦК КПСС, Архивов Службы внешней разведки Министерства иностранных дел и Министерства обороны. Благодарю Главное разведывательное управление Генштаба РФ за предоставленный материал. Признателен Министерству иностранных дел Франции, позволившему ознакомиться с его документами периода кризиса.

Мой соавтор д-р Тимоти Нафтали провел колоссальную работу в архивах США. Мы совместно совершили вояж в Чехию, где познакомились с документами Министерства иностранных дел. Очень важно, что мы смогли взять интервью у многих непосредственных участников событий. В январе 1989 года мне довелось присутствовать на встрече участников Карибского кризиса в Москве и лично беседовать с некоторыми из них. Особый интерес представляло знакомство с полковником военной разведки Г-Н. Большаковым, который был связным между Н.С.Хрущевым и Дж. Кеннеди. Д-р Нафтали и я стремились учесть все, что было написано нашими предшественниками. Мы писали книгу в тесном взаимодействии, и д-р Нафтали внес вклад в ее создание, который невозможно переоценить. Это не исключало острых разногласий между нами в ходе работы, которые мы стремились разрешать.

Российская Академия наук и лично президент академик Ю.С. Осипов, Петербургский филиал Института российской истории, где я проработал всю жизнь, Дом наук о человеке в Париже, а также Институт Кеннана в Вашингтоне, помогавшие нам, Гарвардский, Йэльский и Гавайский университеты, где учился и работал д-р Нафтали, оказали неоценимую поддержку. Большое количество коллег и друзей способствовали нашей работе, за что мы приносим всем им глубокую благодарность. Мы посвятили свою книгу нашим учителям — профессорам Борису Александровичу Романову и Эрнсту Мэю, замечательным людям и выдающимся исследователям, у которых мы учились историческому ремеслу.

В силу разных причин эта книга первоначально была написана по-английски и впервые увидела свет в США и Англии в 1997 году[1]. Теперь, благодаря помощи и усилиям издательства «Гея», она публикуется в России. Особенность этого издания в том, что многочисленные цитаты из русских документов, — а они занимают едва ли не наиболее важное место в книге, — даются сейчас на языке подлинника, а не в переводе, как раньше, что делает русское издание более адекватным и придает ему особое значение.

Академик А.А. Фурсенко

20 сентября 1998 г.

Часть I. Объятия

Глава 1. Как относится Кастро к России

Viva Фидель!

«Со времен Сандино[2], - восклицала „Нейшн“, — ни один лидер в Латинской Америке не занимал так умы человечества, как Ф.Кастро»{1}. Известный американский писатель Норман Мейлер называл его «современным Кортесом».

Прибыв 15 апреля 1959 года в Вашингтон, Кастро начал свой триумфальный визит в США, менее чем через четыре месяца после свержения кубинского диктатора Фульгенсио Батиста и Зальдивара. Гость «Американского общества редакторов газет», Фидель Кастро Рус чувствовал, что настало время использовать «Операцию „Правда“» для решения самой сложной внешнеполитической проблемы страны.

«Как Кастро относится к России?» — вопрошал популярный обозреватель Дрю Пирсон от имени официального Вашингтона. Кубинская делегация ознакомилась с колонкой Пирсона «Вашингтонская карусель» во время утреннего кофе{2}. Фиделя Кастро не удивил этот вопрос. Он знал, что в глазах Америки приемлемость режима в латиноамериканской стране определяется степенью его антикоммунизма. Как всем политикам стран Южной Америки, Кастро была известна поучительная история президента Гватемалы Якоба Арбенса и роль США в свержении его режима в 1954 году.

С 1953 года благодаря политике «доброго соседа» Франклина Рузвельта США придерживались позиции невмешательства во внутренние дела стран Латинской Америки. Отказ от доктрины «большой дубинки» 1904 года позволил создать Организацию американских государств (ОАГ) в 1948 году. Однако на встрече государств — членов ОАГ в 1954 году в Каракасе (Венесуэла) под давлением США было принято решение, которое можно было считать отступлением от доктрины невмешательства. Согласно каракасской резолюции, члены ОАГ обязались предпринимать совместные действия против коммунистических режимов в Западном полушарии. Для молодого режима Кастро было важно сделать все возможное для предотвращения этой резолюции, поскольку она придала бы легитимность еще одной тайной операции по типу гватемальской.

Воспоминания молодости

Последний день в США Ф.Кастро провел в Гарварде. Молодой ироничный декан факультета искусств и наук Макджордж Банди устроил в университетском клубе торжественный обед. Несмотря на различное воспитание и жизненный опыт, их объединяло военное прошлое. Во время Второй мировой войны лейтенант Банди принимал участие в десанте союзников в Нормандии, военные подвиги Кастро на Кубе были более свежими.

На обеде Кастро разоткровенничался. Будучи в течение шести лет деканом факультета и представителем интеллектуальной элиты Гарварда, Банди принимал многих политических деятелей в стенах Гарварда, существовавшего 325 лет. Кастро был первым, кто откровенно рассказал о своей неудачной попытке поступления в этот престижный университет{3}. Теперь по прошествии десяти лет Кастро находился в США, празднуя свой успех как политик.

Кроме Гарварда Кастро включил в программу турне по Восточному побережью США — Принстон и Йель.

По прибытии в штат Нью-Джерси его окружила толпа. Днем в школе Лоренсвилла Кастро настолько поразил школьников, беседуя с ними в церкви, что они дрались за обладание непотушенной сигарой, которую Кастро по небрежности оставил в аналое{4}. Позже в Принстонском университете группа старшекурсников пронесла его на руках по стадиону. Йель (штат Коннектикут) отнесся к Кастро более сдержанно. И когда бывший студент Йеля Макджордж Банди проверял по часам, не опаздывает ли его гость на запланированное вечернее мероприятие, он вполне мог задаться вопросом, как встретит популярного кубинца Гарвард.

Необычно теплым апрельским вечером 8700 членов общины Гарварда собрались, чтобы приветствовать Фиделя. В открытом автомобиле Кастро и декан Гарварда ехали мимо толпы, направлявшейся к охотничьему дому Диллона. С трибуны перед этим домом, представляя революционного идола, Банди рассказывал о неудачной попытке Кастро поступить в университет. Воспользовавшись торжественностью момента, он заявил, что Гарвард готов исправить ошибку 1948 года и принять Кастро. Как изменился бы мир, прими Фидель это предложение{5}.

Когда Кастро выступал в Гарварде, в Москве было раннее утро. Никита Хрущев только что принял решение, вследствие которого отныне жизнь Фиделя Кастро была накрепко связана с жизнью Макджорджа Банди.

В течение 30 лет ни Банди, ни какой-либо другой американец не знали, что под прикрытием «Операции „Правда“» Кремль планировал секретную операцию помощи кубинской армии по просьбе брата кубинского лидера Рауля{6}.

В то время как американские журналисты, официальные лица и студенты не подвергали сомнению заверения Кастро о независимости от международного коммунизма, Рауль Кастро упорно добивался революционных изменений в отношениях между Москвой и Гаваной. Тайный член кубинской компартии Национально-социалистической партии (НСП), младший Кастро фактически контролировал кубинские вооруженные силы, после того как его брат стал премьер-министром. В апреле Рауль Кастро послал Лазаро Пенья, старого члена НСП и бывшего президента Кубинского конгресса профсоюзов, в Москву с просьбой помочь укрепить руководство кубинской армии. Р.Кастро считал, что необходимо направить на Кубу нескольких выпускников советских военных академий из числа испанских коммунистов в качестве советников «для помощи кубинской армии… по общим вопросам и в организации разведывательной работы»{7}.

23 апреля 1959 года Президиум ЦК под руководством Хрущева по просьбе Рауля поручил Международному отделу ЦК КПСС, занимавшемуся отношениями с компартиями других стран, Министерству обороны и КГБ организовать с помощью Испанской компартии отправку двух испанцев — выпускников советских военных академий — на Кубу{8}. Министерству финансов предписывалось обеспечить оплату этой акции. Несколько позже Президиум ЦК послал на Кубу дополнительно 15 офицеров — испанцев{9}. Кубинская армия остро нуждалась в средствах, но сотрудники Министерства финансов Кубы, настроенные антикоммунистически, не должны были знать о советской помощи{10}.

Годом ранее ни Кремлю, ни Вашингтону ничего не было известно о брате Фиделя Рауле. В свое время Сталин отдал Латинскую Америку США. Это был задний двор Америки, далекий для человека, который ограничивал свою сферу влияния Восточной Европой. Но при Хрущеве СССР искал союзников среди молодых националистически настроенных лидеров так называемого третьего мира.

Первый серьезный контакт между кубинскими повстанцами и Кремлем был косвенным. В декабре 1958 года представитель костариканской импортной компании Полини Сан Хосе посетил посольство Чехословакии в Мексике для обсуждения «поставок стрелкового вооружения, пушек и обмундирования для повстанческих батальонов Фиделя Кастро». Прага, которая с конца 40-х годов не принимала ни одного важного внешнеполитического решения без санкции Москвы, 17 декабря 1958 года запросила Москву. Поддерживая связи с молодыми членами кубинской компартии, по крайней мере, с начала 50-х годов, чехи хотели помочь этой таинственной «костариканской компании»{11}.

Кремль, уверенный в том, что обязан при любых обстоятельствах поддерживать революционные силы в мире, 27 декабря 1958 года одобрил «намерение чешских друзей помочь освободительному движению на Кубе». Для уменьшения риска разоблачения Москва Предприняла меры предосторожности. «В документах не должен быть указан пункт назначения», — инструктировала Москва Прагу. Постоянно помня о ловушках ЦРУ, Президиум ЦК просил чехов «до заключения сделки тщательно проверить серьезность намерения компании». Было также решено не направлять оружия советского производства. Чехам предписывалось ограничить помощь оружием Второй мировой войны немецкого или чешского производства. Предполагалось, что если Вашингтон узнает о поставках, то для президента Эйзенхауэра будет легче проглотить такую «пилюлю»{12}.

Контакты между кубинскими революционерами и Москвой стали более тесными после неожиданного падения режима Батисты 1 января 1959 года. Предложив себя в качестве канала связи Кремля с новым руководством Кубы, НСП направила группу эмиссаров в Кремль. В марте 1959 года представитель НСП встретился с начальником Генерального штаба советских вооруженных сил маршалом В.Соколовским для обсуждения перспективы контактов между армиями двух стран{13}. Месяцем позже в дополнение к тому, что он привез от Рауля Кастро, Лазаро Пенья передал просьбу генерального секретаря НСП Бласа Рока «активизировать экономические связи с Кубой… закупать кубинский сахар и поставлять промышленное и сельскохозяйственное оборудование»{14}.

Это было все, что Кремль был готов сделать для кубинских революционеров весной 1959 года. Просьбы Кубы о создании революционной армии встречали понимание Москвы. В то время как Президиум ЦК благосклонно отнесся к просьбе Рауля Кастро о направлении военных советников на Кубу, маршал Соколовский обсуждал с представителями НСП возможность подготовки кубинских пилотов и интересовался, какие цели ставят перед армией кубинские коммунисты Однако кубинские эмиссары не встретили поддержки Президиума ЦК в отношении расширения экономических связей. Он также неодобрительно отнесся к просьбе начать пропагандистскую кампанию в поддержку Фиделя. Редактор «Правды» заявил представителю НСП, что «кубинская компартия вполне обойдется без помощи. Все идет хорошо, а американские империалисты могут использовать статьи в „Правде“ для атак на демократическую Кубу. Если положение осложнится, тогда „Правда“ будет помещать большие информационные материалы и статьи с выражением солидарности»{15}.

Глава 2. Наш человек в Гаване

Танец канкан

Никита Хрущев не оценил по достоинству белые панталоны актрисы Ширли Маклейн. В сентябре 1959 года руководители кинокомпании «Двадцатый век Фоке» пригласили Хрущева на тонстудию, где шла репетиция труппы «Канкан». Когда длинноногая Маклейн и хористки начали задирать юбки, Хрущев явно напрягся. Советский лидер с отвращением сказал сопровождавшему его аристократу Генри Кэботу Лоджу, представителю США в ООН, что не может понять, «как хорошие трудолюбивые рабочие могут смотреть такое». Хрущев заканчивал беспрецедентное 10-дневное путешествие по территории «главного противника» от Атлантического до Тихоокеанского побережья. Помимо усталости от обилия впечатлений за короткий срок у Хрущева явно поубавилось оптимизма по части триумфа коммунизма. Эпизод с канканом дал Хрущеву возможность выпустить пар по поводу невероятной жизненной силы и ресурсов страны, которую он впервые посетил. «Чрезмерное богатство США, — сказал он Лоджу, — заставляет людей искать такие экстравагантные развлечения»{1}.

В конце своего пребывания в Калифорнии Хрущев в менее эмоциональной форме с горечью поведал Лоджу о том, какие мысли возникли у него в связи с посещением США. «Советский Союз никогда не отрицал, что в США высокий жизненный уровень и наиболее эффективные методы производства. Именно поэтому СССР выбрал Вашу страну как достойного оппонента и конкурента». Непривычно тихий Хрущев, отойдя от своей обычной риторики, добавил, что Советский Союз не сможет догнать США к 1970 году. Вероятно, можно сравняться с США по общему валовому продукту, но не по производству на душу населения{2}.

В конце сентября 1959 года Хрущев, сильно озабоченный экономическим отставанием Советского Союза, возвратился в Москву. Президиум ЦК в это время решал сложную проблему: следует ли социалистическому лагерю бросить вызов американскому колоссу в Карибском бассейне. Кубинцы сделали попытку закупить оружие у Польши, и Варшава запросила руководящих указаний у Москвы. Хотя Хрущев и Громыко находились в США, другие члены Президиума ЦК считали себя обязанными дать ответ полякам и привлечь внимание Кремля к этой проблеме.

Посол Польши в Москве представил Кремлю сбивчивый отчет. Через свое дипломатическое представительство в Швейцарии кубинцы пытались закупить военное снаряжение у Польши. До этого момента кубинцы ограничивали свои просьбы потребительскими товарами. Теперь они просили посла Польши в Швейцарии запросить у Варшавы разрешение на поставку оружия. Впервые с момента прихода Кастро к власти кубинцы искали военной помощи у коммунистической страны. Они были готовы прибегнуть к тайной операции по доставке оружия, чтобы не вызвать подозрений у США. Кубинцы контролировали одну австрийскую компанию, которая могла осуществить закупки у Польши.

Поляки реагировали на подобную просьбу так же, как и чехи в 1958 году. Они не могли рассматривать вопрос об оказании поддержки Кастро без санкции Москвы. Поэтому в середине сентября посол Польши в Москве запросил советское руководство, может ли Польша поставлять оружие, произведенное по советской лицензии{3}.

Президиум ЦК получил противоречивые ответы от МИД и международного отдела ЦК КПСС. МИД в лице Валериана Зорина, замещавшего Громыко в его отсутствие, выразило серьезные сомнения в целесообразности подобного шага, опасаясь, что он может нанести вред «духу Кемп-Дэвида». Для некоторых в Москве беседы между Хрущевым и Эйзенхауэром в Кемп-Дэвиде символизировали новый уровень цивилизованных отношений и взаимопонимания между сверхдержавами. Международный отдел ЦК КПСС согласился с позицией МИД, считая, что не исключена вероятность того, что просьба со стороны Кубы инспирирована «противниками разрядки международной напряженности и улучшения отношений между СССР и США»{4}. В меморандуме подчеркивалось, что Че Гевара неоднократно поднимал вопрос о военной помощи Кубе перед советскими представителями. Наконец, в меморандуме указывалось на странное обстоятельство, что какая-то австрийская фирма, а не кубинские представители, обратилась с просьбой о поставке оружия.

После поездки Хрущева в США многие в Кремле посчитали необходимым пересмотреть самую возможность отношений с Фиделем Кастро. Посредничество австрийской фирмы казалось подозрительным. Костариканская компания, использованная кубинцами в 1958 году, когда Кремль одобрил продажу чешского вооружения, также представлялась «котом в мешке». И хотя Прага проявила относительно этой фирмы определенную настороженность, Президиум ЦК тогда разрешил использовать частную фирму для посреднической операции. На этот раз было явное противодействие отправке оружия кубинцам, вызванное возможными последствиями этого шага для советско-американских отношений, если информация о поставке оружия Кастро просочится в Вашингтон. Сотрудники МИД знали, о чем говорят, когда предупреждали, что «поставка оружия на Кубу побудит американцев к активному вмешательству во внутренние дела латиноамериканских стран, и в первую очередь Кубы»{5}.

Президиум ЦК отказался идти против рекомендаций МИД и международного отдела ЦК КПСС, не проконсультировавшись с Хрущевым, который находился в США. На заседании 23 сентября 1959 года Президиум принял решение, согласно которому представлялось «нецелесообразным в настоящее время поставлять оружие на Кубу»{6}. Куба стала объектом высокой политики. Линию по отношению к этой стране мог изменить только Хрущев.

Через несколько дней после возвращения из США советский премьер дал понять, что не разделяет опасений робких американистов из МИД. Кубинская революция — слишком важный и необычный феномен, чтобы Советский Союз мог отказать ей в помощи. Хотя на переговорах с Эйзенхауэром вопрос о Кубе не обсуждался, Хрущев понимал обеспокоенность американцев. Однако какова могла бы быть цена тайной поставки оружия Кубе для советско-американских отношений, если тайное станет явным? У сверхдержав была масса причин желать хороших отношений, одна из важнейших — избежать войны из-за разделения Европы. Взвешивать «за» и «против» не было в характере Хрущева. Стоит, однако, отметить, что с точки зрения Кремля международная обстановка осенью 1959 года не была настолько угрожающей, чтобы не исполнять свой интернациональный долг по отношению к соратникам-революционерам. Хрущев принял решение, игнорируя позицию МИД, направить оружие на Кубу.

Если попытаться определить момент, когда США и СССР начали скатываться к первому прямому военному столкновению, то это был день в конце сентября 1959 года. Одобрив продажу оружия Кубе, Хрущев взял на себя риск советского вмешательства в Латинской Америке. Иосиф Сталин оставил этот регион за США, вероятно, в надежде достичь договоренности о сферах влияния с Франклином Рузвельтом или Гарри Трумэном, аналогичной его соглашению с Черчиллем в 1944 году о послевоенном устройстве Европы. Все первое десятилетие холодной войны Москва оказывала материальную и моральную поддержку компартиям Южной Америки, но никогда реально не вмешивалась в дела «заднего двора Америки». Как позже вспоминал резидент ЦРУ, на Кубе «Советы не фигурировали» до 1959 года{7}.

30 сентября 1959 года Президиум ЦК под председательством Хрущева проголосовал за «одобрение решения Польши снабдить Кубу некоторыми видами стрелкового оружия, изготовленного на польских заводах по советским лицензиям»{8}. Вот как работало советское руководство в годы правления Хрущева. Консенсуса не было, просто победила точка зрения Хрущева. Мнение МИД пролонгировали, хотя и была полная иллюзия единства. На заседании Президиума постановили, что о решении посла Польши надо проинформировать конфиденциально и подчеркнуть единогласность принятой резолюции.

Пятью годами позже, когда оппоненты Хрущева в Президиуме ЦК нарушили молчание и скинули его с поста, данное решение было признано ошибочным. Член Президиума ЦК Д.Полянский говорил в 1964 году от имени тех, кто понимал беспочвенность и бесперспективность навязчивой идеи Хрущева относительно Кубы:

«Товарищ Хрущев был рад, что ему удалось то, чего не смог сделать Сталин — проникнуть в Латинскую Америку. Во-первых, проникновение в латиноамериканский регион не было целью нашей политики, а во-вторых, это означало, что наша страна должна была взять на себя обязательства осуществлять военные поставки за океан на расстояние 15 000 км»{9}. Но до этого признания ошибки сверхдержавы оказались на пороге войны.

Прибытие Алексеева

Советское руководство было слабо осведомлено о Кубе Кастро. Даже когда в январе 1959 года Ф.Кастро триумфально вступил в Гавану, Кремль располагал только информацией, представленной социалистической партией. Конечно, некоторые сведения поступали от резидентуры КГБ в Мехико и от чешской разведки. Однако эти источники были не очень надежными. Совет нуждался в установлении контактов на высшем уровне. В феврале 1959 года советская разведка задействовала опытного сотрудника, который уже проявил большое искусство, войдя в доверие политической элиты Аргентины и Бразилии.

Александр Алексеев (настоящая фамилия Шитов) родился в 1913 году в Костромской области Он носил очки с толстыми стеклами, был высоким, широким в кости, слегка горбился До поступления в разведслужбу молодой Шитов изучал французский и испанский языки в МГУ В 1941 году он принял фамилию Алексеев, чтобы в случае захвата нацистами Москвы остаться в городе в качестве сотрудника разведки Когда Гитлер был остановлен на подступах к Москве, разведка направила Алексеева в Тегеран Через два года его перевели в Северную Африку, освобожденную союзниками. В 1944 году после освобождения Франции вместе с агентами, которых он приобрел в Северной Африке, выехал в Париж, где было вновь открыто посольство СССР. Работа Алексеева во Франции сделала его звездой советской разведывательной службы В 1951 году его отозвали в Центр Через три года он приступил к оперативной работе в Латинской Америке Его база находилась в Буэнос-Айресе, но деятельность охватывала весь континент{10}.

Когда некоторые руководители в Советском Союзе почувствовали возможность расширения советского влияния в Латинской Америке, Алексеев был отозван из Аргентины и в 1958 году переведен на работу в Комитет по культурным связям с зарубежными связями при Совете Министров СССР, где он мог применить свои знания и опыт, полученные в Латинской Америке. Именно КГБ в качестве сотрудника этого Комитета направил его в Гавану со специальной миссией: установить контакт с высшими руководителями Кубы. Алексеев был среди тех, кто признал необычность кубинской революции. Она не походила на типичный латиноамериканский переворот. Ни военные, ни представитель США на месте не взяли под свой контроль новое правительство. В январе 1959 года Алексеев попросил направить его на Кубу в качестве наблюдателя. Руководство КГБ согласилось, но кубинцы выдали ему визу лишь через семь месяцев.

Наконец, 1 октября 1959 года Алексеев прибыл на Кубу. В аэропорту его встречал Карлос Рафаэль Родригес, редактор коммунистической газеты «Ла нотсиас де ой». Родригес был важной фигурой в революции. Символ сотрудничества между Движением 26 июля и коммунистами, летом 1958 года он ушел в горы и стал советником Фиделя Кастро

Алексеев, однако, был осторожен с Карлосом Рафаэлем Родригесом и руководством НСП Он чувствовал, что Родригес преувеличивает свое значение в кубинской революции. Карлос Рафаэль Родригес не уставал превозносить свою роль в разработке концепции радикальных экономических реформ. Карлос Рафаэль Родригес не считал Кастро коммунистом Брат Фиделя Рауль и Че были «полностью на стороне левых». Что же касается Фиделя, то он, по мнению Карлоса Рафаэля Родригеса, был сам по себе, хотя душой был с коммунистами. Так думал и Алексеев Но правда ли, что с весны у Рауля якобы появились мысли о насильственном устранении брата{11}. Никаких доказательств, только натянутые отношения Когда Карлос Рафаэль Родригес предложил Алексееву представить его коммунистическим лидерам, Алексеев уклонился от этого Он работал со многими некоммунистами, а просоветски настроенными людьми и знал, что они могут быть полезны СССР. Еще находясь в Москве, Алексеев был удивлен антиамериканским характером кубинской революции. Именно это более всего импонировало Москве. В первый период советско-кубинских отношений коммунистический аспект кастровской революции стоял на втором плане{12}.

Алексеев много гулял по Гаване Он был уверен, что никто не знает о его пребывании на острове, и надеялся надолго сохранить это в тайне. Подобно герою американского актера Вуди Аллену Зелига, он одновременно появлялся в разных местах.

У Кастро была привычка произносить массу публичных речей. Алексеев практически не пропускал ни одного из выступлений Фиделя. Сидя в кафе, он просматривал все газеты, которые мог достать. Все они были резко антисоветскими, причем антисоветизм сочетался с ненавистью к американскому империализму. «Я не мог понять, — вспоминал он позже, — что это за революция, куда она идет». Алексеев мог прояснить ситуацию, только встретившись с Фиделем Кастро, а не с Карлосом Рафаэлем Родригесом или Блас Рока из НСП. И хотя Рауль Кастро уже работал с советскими эмиссарами, Алексеев не чувствовал необходимости встречи с ним. Заручившись поддержкой революционеров, он решил выйти на Фиделя Кастро через Че Гевара — истинного революционера, которого Москва считала таким же популярным на Кубе, как и Фиделя. С помощью кубинского радиожурналиста, который в составе делегации посетил Москву летом 1958 года, Алексеев вышел на Че. Их встреча состоялась 12 октября ночью.

Че объяснил Алексееву, что социализм — единственный путь обретения суверенитета. «Нет другого пути к независимости, кроме построения социалистического общества и дружбы с лагерем социализма». Однако, подчеркнул Че, Куба может защитить себя. Он признал, что это его личное мнение. В революционном руководстве некоторые друзья СССР, например Рауль, придерживаются иного мнения.

Встреча началась неудачно. Для подарка астматику Че, заядлому курильщику, Алексеев купил блок сигарет, при этом он не обратил внимания на торговую марку — Техас. «Он взглянул на сигареты… задрожал и посмотрел мне в глаза. „Вы знаете, что такое Техас? Это — бывшая республика Америки, которую захватили североамериканцы“. После минутной неловкости встреча пошла гладко. Одним словом, — говорил позже Алексеев, — это был разговор единомышленников». Теперь он знал, «что есть что». То же почувствовал и Че. Беседа продолжалась до пяти часов утра. Че Гевара организовал встречу Алексеева с Фиделем Кастро. 16 октября в два часа ночи в номере Алексеева раздался звонок в дверь. Мужской голос спросил: «Сеньор Алексеев? Вы просили о встрече с комманданте Фиделем Кастро? Он примет Вас. Готовы ли Вы поехать к нему немедленно?» Алексеев вспоминает: «Я надел темный костюм, серый галстук; одним словом, как на прием к премьер-министру».

Алексеев понял свою ошибку, когда два бородача в кожанках зашли за ним, чтобы сопровождать к своему лидеру. Алексеев захватил с собой подарки из России — икру, водку и альбом русской музыки.

Сопровождающие доставили Алексеева в правительственное здание — единственный дом в Гаване, где в этот поздний час окна были освещены. Здесь находилась штаб-квартира Национального института аграрной реформы (INRA), рассматриваемого кубинскими коммунистами как символическое сердце и бастион грядущей социалистической революции{13}. Алексеев сел в лифт. На восемнадцатом этаже его встретили два бородатых хорошо вооруженных человека. Одним из них был Фидель Кастро, другой — его помощник, исполнительный директор INRA, Антонио Нуньес Хименес. «Если бы Карл Маркс встал из могилы, он бы порадовался тому, что я вооружен, — сказал Фидель, не тратя время на объяснения причин разногласий между ним и чиновниками из НСП в 50-х годах. — Единственный путь революции — это вооруженная борьба». Кастро определил кубинскую революцию как восстание бедняков, которые хотят построить общество, свободное от эксплуатации человека человеком{14}.

В дальнейшем Кастро был конкретен. Лукаво взглянув на принесенные Алексеевым подарки, вызвал секретаря: «Принесите бисквиты!» Они открыли бутылку, чокнулись. Глядя на костюм Алексеева, поддразнил его:

«Александре, сколько лет Вашей революции?» Когда Алексеев назвал дату, Кастро заметил: «Значит, через 42 года мы тоже превратимся в буржуев». С этого момента Алексеев уже не носил галстуки на Кубе{15}.

Они попробовали икру. «Какая вкусная… Хименес, знаете, мы должны восстановить торговые отношения с Советским Союзом». Единственный советский продукт, который не понравился Кастро, это папиросы «Герцеговина Флор», которые, объяснил Алексеев, были любимыми папиросами Сталина. Кастро с отвращением сделал несколько затяжек: «Слишком много картона и мало табака». Игнорируя объяснения Алексеева, что удлиненный кончик папиросы предохраняет бороду от огня, Кастро ткнул в лицо Алексееву кубинскую сигару: «Вот что курил Черчилль». Научившись работать без галстука, Алексеев так и не привык к сигарам{16}. Тем временем разговор перешел на серьезные темы. Обсуждая вопросы советско-кубинских дипломатических отношений, разорванных Батистой тремя годами ранее, Кастро сказал, что общественное мнение еще не готово к обмену послами. «Вы знаете, что говорил Ленин, — вставил Кастро, неточно процитировав одного из глубоко почитаемых Алексеевым людей, — чтобы провести идею в жизнь, ее необходимо бросить в массы». Скорее подобно циничному типу с Мэдисон-авеню, чем Ленину, Кастро продолжал: «Вы предлагаете лозунг массам, и он овладевает ими. Например, мы бросим лозунг: „Дружба с Советским Союзом“ и, когда общество почувствует необходимость этого, мы восстановим отношения»{17}.

Кастро очень хотел, чтобы советская культурно-техническая выставка, которая экспонировалась в других странах мира, также была представлена и на Кубе. В июле-августе она проходила в Нью-Йорке, а в момент беседы заканчивалась в Мехико. Эта выставка была гордостью Кремля, и поэтому один из членов Президиума ЦК, Анастас Микоян, поехал на ее открытие в Мексику. «Почему бы Вам не поехать в Мексику, — предложил Кастро, — и организовать приезд Микояна в Гавану на открытие выставки». Алексеев безуспешно пытался объяснить, что выставка должна переехать на Цейлон (теперь Шри-Ланка) и что нелегко изменить график. Кастро оставался непреклонным. «Вы революционер или нет?» В дальнейшем этот вопрос как бы воплощал напряженность отношений между советским и кубинским руководством; однако в тот момент это была лишь «шпилька», которая должна побудить уравновешенного Алексеева стать более изобретательным и гибким, чем позволяла его выучка.

Алексеев спокойно отнесся к обсуждению вопроса о предоставлении помощи Кубе в случае просьбы со стороны Кастро. В качестве примера Алексеев привел отношения с Артуро Фрондизи, когда тот был лидером оппозиции в Аргентине. «Если я стану президентом и Вы пообещаете мне помощь, — говорил он во время долгих бесед с Алексеевым, — мы сможем многое изменить». Когда в 1958 году Фрондизи переехал в президентский дворец, Алексеев обеспечил 100-миллионный кредит аргентинскому лидеру. Кастро вежливо отклонил сравнения с Фрондизи или Насером. «Нет, это слишком сложно. Зачем Вам такая обуза. Для Насера это имело смысл. Прежде всего, американский империализм был далеко, а Вы рядом. А мы? Мы так далеко, что помощь вряд ли осуществима. Никакого оружия. Мы ничего не просим»{18}.

Че Гевара был именно таким, как его представлял Алексеев. Но как понять Кастро? Перед ним революционер, на стенах кабинета которого все еще висит распятие и изображение Девы Марии. Даже уговаривая Алексеева поехать в Мексику для организации государственного визита Анастаса Микояна, Кастро восклицает: «Не беспокойтесь, не беспокойтесь. Все, что надо, произойдет. Вас послала нам Мадонна». Когда Кастро и Алексеев провозглашали тосты за будущую советско-кубинскую дружбу с русским размахом, это было просто частью вечера с угощением, состоящим из темных кубинских бобов и импортной говядины.

Резидентура ЦРУ в Гаване не знала о деятельности Алексеева. Глава резидентуры Джеймс Ноэл был ветераном ОСС «дикого» Билла Донована. Деятельность Ноэла в контрразведывательном подразделении Х-2 ОСС в Испании в 1944–1945 годах обеспечила ему хорошее знание и опыт работы с секретными агентами. Х-2 пользовалось дешифрованными немецкими сообщениями. Каждый раз, когда абвер, разведывательное подразделение немецкого военного командования, радировал, что один из агентов переведен в другой город, Х-2 отслеживал перемещения шпиона, как пешки на гигантской шахматной доске. Через двадцать лет Ноэлу уже не удавалось так же легко следить за действиями агентов КГБ или даже идентифицировать их. Александр Алексеев прибыл в Гавану, встретился с Геварой и Кастро, а ветеран контрразведки Ноэл ничего не знал об этом.

Резидентура ЦРУ мало в чем могла помочь госдепартаменту. В середине октября разведывательное подразделение госдепартамента Отдел разведки и исследований (ОРИ) направил на Кубу своего сотрудника. Карлос Холл прибыл в Гавану «на отдых» 18 октября. Никто на Кубе не верил, что решение высокопоставленного чиновника внешнеполитического ведомства США провести отпуск в нестабильной Кубе — простая случайность. Холл был руководителем подразделения ОРИ по Латинской Америке. Государственный секретарь Кристиан Гертер не был удовлетворен информацией о намерениях Кастро. Визит Холла стал частью усилий собрать нужные сведения.

Холл был тепло встречен американской колонией и проамерикански настроенными кубинцами. Однако в отличие от Алексеева ему не удалось проникнуть в ближайшее окружение Фиделя. Он провел на Кубе три недели, но ничего не узнал о советском представителе, который обсуждал в различных организациях вопросы установления торговых и дипломатических отношений между Москвой и Гаваной.

Встречи с Алексеевым, рост авторитета Кастро, слабость оппонентов в стране и в США осенью 1959 года меняли отношения левого крыла кубинской революции к СССР. Че, который летом предостерегал кубинское руководство против «постепенного сближения с Востоком», теперь восстановил доверие Фиделя Кастро, которым он и Рауль Кастро пользовались в апреле 1959 года. После возвращения из-за границы Че быстро занял прежнее положение основного посредника между Кастро и НСП{19}. Он также занял пост руководителя промышленного планирования INRA. «Какое же ты дерьмо! — кричал Гевара на коллегу в правительстве, который предложил, чтобы быстрота социальных реформ определялась реакцией на них США. — Значит, ты один из тех, кто думает, что мы можем делать революцию с оглядкой на американцев… С самого начала мы должны совершать революцию в борьбе до последней капли крови против империализма»{20}.

Доверие к Че отражало неуловимые изменения отношения Фиделя Кастро к коммунистам. Вечером после первой встречи с Алексеевым так называемый верховный лидер наконец раскрыл перед кубинским народом важную роль брата Рауля в кубинском руководстве. По его указанию кубинский кабинет объявил об упразднении Министерства национальной обороны и создании Министерства революционных вооруженных сил. Рауль, который де факто руководил военным крылом революционного Движения 26 июля, был назначен новым министром. Фидель отдал Раулю повстанческую армию, ВВС, ВМС и революционную национальную полицию. В сентябре кубинский лидер ликвидировал тайную полицию и поставил своего брата также во главе разведывательной службы и службы безопасности. Отныне Рауль возглавлял все силовые структуры. Уже не возникал вопрос о втором лице в руководстве Кубы. Становилось все яснее, куда идет кубинская революция{21}.

Микоян и Кастро

Для Кастро приезд Микояна на Кубу символизировал движение кубинской революции по социалистическому пути. Революционные настроения Кастро и его сторонников вскоре получили широкую огласку и стали основой сближения с Советским Союзом.

Микоян был первым представителем советского руководства, которому поступали подробные отчеты о ситуации на Кубе. В ноябре 1959 года Микоян встретился с Алексеевым на советской выставке в Мехико. В течение первого месяца пребывания на Кубе Алексеев не направлял никаких сообщений в Москву, так как КГБ, считая, что он может передавать важную информацию через резидентуру в Мехико, не обеспечил его надежными каналами связи. Алексеев приурочил первый приезд в Мехико к советской выставке, чтобы передать члену Президиума ЦК новые данные о ситуации на революционной Кубе.

Микоян был доволен сообщением Алексеева. Офицер КГБ привык к более серьезным делам, чем представление информации политическим руководителям. Несмотря на нездоровый климат угодничества, царивший в советской бюрократии, Алексеев был достаточно уверен в себе и мог предлагать советскому руководству методы, которые с его точки зрения способствовали укреплению взаимодействия с латиноамериканцами, симпатизирующими Советскому Союзу. Как и на встрече с Кастро, Алексеев предложил Микояну использовать Аргентину в качестве модели экономической помощи Кубе.

Микоян, в свою очередь, внес эти предложения в свой доклад Москве; они легли в основу отношений с революционной Кубой. Во-первых, на последующие пять лет Кремль должен подписать с Кубой договор о ежегодной поставке в СССР 500 000–600 000 тонн сахара. Он рекомендовал бартерное соглашение, по которому Москва закупает кубинский сахар по цене, равной цене закупаемых советских товаров, направляемых на Кубу. Во-вторых, как только определится, какое именно оборудование нужно кубинцам, им предложат такие же благоприятные условия поставки, как и Франдизи. Наконец, Советский Союз должен воздержаться от отправки оружия непосредственно Кастро. Предполагая, что кубинцы могут попросить продать через Чехословакию пятнадцать советских реактивных истребителей для восполнения потери британских самолетов, запрещенных к продаже на Кубу по решению США, Микоян «предложил не давать ответа на эту просьбу». Он хотел, чтобы Хрущев тщательно обдумал возможность поставок, а пока ответить, что вопрос изучается{22}.

Трудности, с которыми столкнулся Фидель Кастро, убеждая британское правительство разрешить продать Кубе летательные аппараты Sea Fury и реактивные истребители, служили лишним доказательством того, что его открытая поддержка действий Рауля в середине октября будет оплачена высокой ценой. Спустя несколько дней после назначения Рауля комманданте Хубер Матос, командующий военным гарнизоном в провинции Камагуэ, сообщил Фиделю, что намерен оставить свой пост Он не может оставаться в армии, находящейся под контролем коммунистов. Матос не был сторонником Батисты. Выходец из среднего класса, Матос придерживался центристских взглядов. В 1958 году он поставлял оружие Кастро из Коста Рики, а затем и сам присоединился к повстанцам В письме Кастро, проникнутом уважением к кубинскому лидеру, Матос писал, что его отставка — единственно правильное решение. «Я не хочу быть помехой для революции»{23}

Реакция Кастро была очень резкой «Если кто и неверен, так это ты», — сказал он Матосу{24}. В назидание другим он арестовал своего бывшего соратника. Приговор был суровым — 20 лет лишения свободы. Матос был уже вторым высшим офицером, ушедшим со своего поста в повстанческой армии вследствие назначения Рауля Кастро В июне 1959 года главнокомандующий кубинскими ВВС Педро Луис Диас Ланц бежал в США. На слушаниях в конгрессе он сообщил о том, что Рауль Кастро подбирает испанских коммунистов для политической работы в армии{25}. Спустя несколько дней после отставки Матоса Диас вновь напомнил о себе. Частный самолет, принадлежащий кубинской оппозиции, разбрасывал над Гаваной листовки, подписанные Диасом. В них он обвинял Кастро в обмане кубинского народа и насаждении «режима, подобного российскому»{26}. Поступок Хубера Матоса нанес болезненный удар по самолюбию Кастро.

Москва с беспокойством наблюдала за событиями на Кубе В начале ноября в гаванских газетах появились сообщения о возможном визите Микояна на Кубу{27}. Советский источник в правительстве Мексики передал копию депеши мексиканского посла на Кубе по поводу этих публикаций. Посол сообщал, «что, по его мнению и мнению некоторых политических обозревателей, этот визит не даст положительных результатов»{28}. Глава КГБ Александр Шелепин в докладе, направленном министру иностранных дел Громыко, особо отметил, что «согласно его (мексиканского посла) сведениям, в стране действуют оппозиционные группы, и, поскольку кубинское правительство не полностью контролирует ситуацию, КГБ опасается за личную безопасность Микояна»{29}. Помимо беспокойства о безопасности Микояна в разведывательной сводке выдвигался еще один аргумент против визита. США могли использовать поездку Микояна из Мексики на Кубу как предлог для оказания давления на Мексику, направленного на то, чтобы последняя прекратила дружественные отношения с Кубой. Источник, близкий к президенту Мексики Адольфо Лопесу Матеосу, в середине ноября сообщал, что сам президент сетовал на усилия Вашингтона принудить его к пересмотру политики в отношении Кубы. США сделали Мексику мишенью критики на недавнем совещании ОАГ и возложили вину за визит в Гавану бывшего мексиканского президента Лазаре Карденаса на Лопеса Матеоса{30}.

Все это продолжалось до тех пор, пока сам Фидель Кастро не почувствовал, что Москва решила отложить визит Микояна. 28 ноября 1959 года более 1 млн. человек под холодным дождем слушала радиообращение папы Иоанна XXIII к кубинскому народу. Факельное шествие и месса понтифика открыли двухдневный Национальный католический конгресс. Духовенство и прихожане со всего острова устремились в Гавану на празднество. Посольство США отмечало, что кубинские католики «несомненно продемонстрировали свою силу и приверженность католицизму»{31}. Отнюдь не набожный Фидель Кастро считал себя обязанным присутствовать на Конгрессе, который бросал вызов его авторитету. Когда его и архиепископа Гаваны Переса Серантеса собравшиеся встретили аплодисментами, Кастро задумался над тем, какими методами осуществлять революцию на Кубе.

Демонстрация силы и влияния католической церкви вынудила Кастро не форсировать продвижение по пути социализма. «Наша революция ни в коем случае не направлена против религиозных чувств… Когда Христос читал проповеди, это была революция»{32}. Новым элементом политики стал возврат к прежней линии осторожного сближения с коммунистическим миром.

«Все это плохо», — говорил Кастро Алексееву, которого он вызвал для обсуждения влияния Конгресса на политическую линию руководства Кубы{33}. Кастро напомнили о работе, которую необходимо вести с кубинскими мирянами. Если послушать священнослужителей, то на их проповеди собирается больше народу, чем на политические митинги, а это дискредитирует движение Кастро как часть международного коммунизма. Кастро не сможет подобающим образом встретить Микояна. Если представитель Кремля прибудет в данный момент, то это привлечет внимание к намерению Кубы установить тесные отношения с Советским Союзом. «Возвращайтесь в Мексику и расскажите все Микояну», — посоветовал Кастро Алексееву.

Биографы Кастро спорят по поводу того, понимал ли он неизбежность сближения с Советским Союзом{34}. Это утверждение основано на тезисе напряженных отношений между НСП и Фиделем Кастро, а Москва разделяла предубеждения Блас Рока и Карлоса Рафаэля Родригеса. Архивы КГБ и Президиума ЦК не подтверждают этого тезиса. Осенью 1959 года Кремль был готов дать Кастро больше, чем Кастро считал благоразумным принять.

«Какие же они дети!» — воскликнул Микоян, когда Алексеев поведал ему о сомнениях Кастро{35}. Даже Микоян не мог принять такую осторожность. Он был недостаточно осведомлен о динамике развития кубинского общества, чтобы понять беспокойство Кастро в полной мере. Большевики уже давно не обращали никакого внимания на позицию русской православной церкви. Не будучи в состоянии проанализировать внутренние причины крутых перемен в позиции Кастро, Микоян решил, что истинной причиной отказа от приглашения является страх Кастро перед США. Однако Микоян не разделял этих страхов. «Каким образом открытие мною выставки может вызвать беспокойство у оппонентов?» — спросил он Алексеева.

За несколько дней до открытия Национального католического конгресса Громыко обсуждал предстоящий визит Микояна с членами Президиума ЦК. Предложения Микояна по повестке дня встречи в Гаване казались ему разумными. Министр иностранных дел рекомендовал направить в Мексику послание с одобрением предложений Микояна{36}. Однако Громыко, Микоян или Хрущев мало что могли сделать, если сам неуравновешенный Фидель Кастро изменил свои взгляды. Микоян возвратился в Москву и ждал. Терпение — его талант, служивший ему в эпоху Сталина.

Глава 3. «Ля Кубр»

Тактика «салями»

1960 год ознаменовался серией событий, предвещавших большой шаг вперед в отношениях Кубы и Советского Союза. Эмилио Арагонес, помощник Че Гевары по военным вопросам, посетил советское посольство в Мехико, наиболее крупное из всех посольств СССР в странах Латинской Америки, чтобы рассказать о шагах, которые намереваются предпринять кубинские коммунисты в окружении Кастро для контроля над ситуацией в стране{1}. Арагонес опасался антикоммунистического путча под руководством некоммунистического крыла Движения 26 июля во главе с и.о. министра иностранных дел Марсело Фернандесом и комманданте Фаустино Пересом. Фернандес и Перес представляли умеренное течение. Именно Перес пригласил Герберта Мэтьюса из газеты «Нью-Йорк таймс» в горы Сьерра Маэстра в 1957 году, когда многие считали, что Кастро погиб. Молодой Арагонес пояснил, что левые в Движении 26 июля рассматривали таких людей как Арагонес и Перес помехой на пути радикализации кубинского общества и желали избавиться от них.

Убеждая, что Фидель Кастро примет социалистическую революцию, Арагонес сообщил Москве, что в скором времени будет создана новая партия «Революционный союз», которая объединит все левые силы революционного движения под руководством Кастро. До этого кубинский лидер намерен провести радикальную аграрную реформу, направленную на раскулачивание, национализацию банков и объединение промышленных предприятий в «центры обрабатывающего производства». INRA и эти центры станут основой командной экономики и новой политической системы Кубы. В будущем кубинском парламенте будут заседать только представители государственных сельхозкооперативов и государственных предприятий{2}.

В течение месяца некоторые амбициозные планы коммунистов воплощались в жизнь с удивительной быстротой. Джесус Сото, ученик Рауля Кастро, стал во главе профсоюзов Кубы{3}. Большие кадровые перемены произошли в самом Движении 26 июля. Фидель Кастро сместил Марсело Фернандеса с поста руководителя Движения и уволил из МИД. Советское посольство в Мексике отметило устранение Фернандеса как «победу друзей», т. е. кубинских коммунистов{4}.

Кремль сделал вывод об улучшении отношений Фиделя Кастро с НСП и ужесточении его антиимпериалистической политики{5}. Через Карлоса Рафаэля Родригеса он передал Москве, что при правильных действиях можно добиться изменений внешней политики Кубы. По мнению Кастро, наиболее трудная проблема заключалась в неприятии кубинским обществом союза с СССР. В качестве пробного камня Фидель Кастро предложил наладить официальные отношения с чехами. Если все пройдет гладко, наступит очередь Москвы.

Кремль понимал, что обнадеживающие перемены отчасти объясняются двумя инициативами Кастро, предпринятыми после первоначальной отмены визита Микояна. В середине декабря Москва приказала офицеру КГБ, работавшему заместителем директора советской выставки в Мехико, немедленно прибыть в Гавану к Алексееву с сенсационной информацией для кубинского лидера{6}. Узнав от польских и чешских источников о заговоре против правительства Фиделя, Кремль просил конфиденциально уведомить об этом Кастро{7}. Эта информация оказалось ложной, однако советское предупреждение Кастро призвано было показать обеспокоенность Хрущева ситуацией на Кубе. Месяц спустя Кремль принял решение одобрить секретную операцию, разработанную в Праге, по поставке чешского стрелкового оружия на Кубу{8}

К концу января Кастро объявил, что готов пригласить Анастаса Микояна посетить Кубу и открыть в Гаване торгово-культурную выставку СССР. Казалось, шаги Кремля и действия просоветского лобби в Гаване не остались без внимания.

Микоян в Гаване

4 февраля 1960 года Фидель Кастро лично приветствовал Микояна у трапа самолета. Вместе с Фиделем были члены «символического» правительства, его министры и истинные правители — «барбудос», которые, по словам сопровождавшего Микояна офицера КГБ Н. С. Леонова, составляли элиту, пользующуюся уважением на Кубе благодаря участию в боях в Сьерра Маэстра.

Накануне визита Микояна Кастро был в приподнятом настроении Он напомнил Алексееву, что не понимал страха кубинских коммунистов перед вторжением США на Кубу. Он сомневался, что Эйзенхауэр решится на это «Все попытки США вторгнуться на Кубу обречены на неудачу»{9}. Более того, он исключил возможность угрозы режиму со стороны внутренних оппонентов. Единственно, что грозит Кубе, это экономическое удушение Куба слаба экономически и в этом плане полностью зависит от США Экономические санкции, по словам Кастро, нанесут удар по кубинскому народу.

Хотя Кастро признал, что у революционной Кубы есть уязвимое место, он хотел дать понять Кремлю, что никогда не уступит американскому империализму. КГБ сообщал советскому руководству, что, по мнению Кастро, за 1–2 года США смогут полностью разрушить кубинскую экономику. «Но никогда даже при смертельной опасности, — телеграфировал Алексеев в Москву, — Кастро не пойдет на сделку с американским империализмом»{10} Кастро надеялся, что в крайнем случае Советский Союз придет на выручку.

Таким образом, Кастро намеревался использовать визит Микояна для обсуждения экономических вопросов 3 февраля на неофициальном обеде Кастро рассказал Алексееву, что Куба хотела бы экспортировать сахар и импортировать нефть из СССР Несколькими днями позже Че Гевара продолжил дискуссию на эту тему. Пригласив Алексеева домой, Гевара сообщил, что кубинское правительство решило обратиться к Микояну с просьбой о содействии в получении крупного кредита. В ноябре Алексеев и Кастро говорили о 100-миллионном кредите, теперь эта сумма возросла до 500 миллионов долларов Как всегда при обсуждении советской помощи, Гевара подчеркивал, что Кремль может открыто объявить о кредите. По его мнению, действия Советского Союза образумят США. «Для Кубы очень важно, — сказал Гевара Алексееву, — быть независимой от США и продемонстрировать это»{11}

Микоян и Кастро обсуждали пакет торговых кредитов в охотничьем домике Фиделя в Лагуна-дель-Тесоро 13 февраля незадолго до отбытия Микояна в Москву. Беседы проходили гладко, так как осенью Москва уже приняла решение о предоставлении торговой и финансовой помощи Кубе, а также рассматривала вопрос о восстановлении дипломатических отношений. Фидель очаровал Микояна. Впервые старый большевик встретил удачливого революционера вне России и Китая. В узком кругу советской делегации Микоян высказался предельно откровенно «Да, он настоящий революционер, совсем как мы. У меня было чувство, что вернулась моя молодость»{12}

При всей революционной риторике советское руководство оказалось не столь щедрым, как надеялся Кастро Микоян согласился только на 100-миллионный кредит, предоставление которого намечалось на декабрь 1959 года, а не на 500 миллионов, как просили кубинцы. Однако Москва дала согласие на закупку 5 млн тонн сахара в течение трех лет. Сахарная сделка удовлетворила кубинцев, хотя цена была ниже мировой и только 20 % оплачивалось конвертируемой валютой{13}.

Для США визит Микояна на Кубу означал «шаг к разрыву еще оставшихся связей между Кубой и сообществом стран американского континента»{14}. Для многих в администрации Эйзенхауэра он символизировал провал политики толерантности государственного секретаря Гертера по отношению к Кастро в надежде убедить его в поддержке США либеральных реформ, а если эта линия окажется неудачной, то найти предлог для свержения режима Кастро с помощью оппозиционных сил внутри Кубы и за рубежом.

Адмирал Арли Берк, командующий ВМС, был наиболее жестким критиком «политики сдерживания», проводимой госдепартаментом. «Громогласный» Берк, который проявлял особый интерес к Кубе из-за наличия на ее территории военно-морской базы Гуантанамо и близости стратегически важного Панамского канала, высказывался от имени тех в администрации, кто рассматривал Фиделя Кастро как рекламу международного коммунизма. Их логика основывалась на силлогизме:

Фидель для Че Гевары, печально известного аргентинского врача и солдата международного коммунизма, который защищал режим Арбенса в Гватемале в 1954 году, то же, что умеренный Наджиб для тирана Гамаль Абдель Насера{15}. На карикатурах Че Гевару изображали в виде кукловода; для Берка и его сторонников этот шарж стал символом роли Че в политике Кубы. Берк также не мог забыть и простить похищений братьями Кастро американских моряков. Их почти месяц держали в заложниках. На заседаниях СНБ заместитель госсекретаря Руботтом и Берк постоянно пикировались: каждый раз, когда Берк говорил о влиянии коммунистов в Движении 26 июля, Руботтом осаживал его, ссылаясь на «недостаток доказательств»{16}.

Визит Микояна дал возможность Берку начать кампанию давления на Кастро. «Куба, по-видимому, постепенно подпадает под влияние международного коммунизма», — писал Берк в госдепартамент, внимательно следя за ходом визита и подписанием советско-кубинского торгового соглашения. Он считал, что настало подходящее время для проведения более жесткого курса:

«Действия, направленные на то, чтобы переломить существующее развитие событий, должны быть решительными. Мы обязаны ликвидировать коммунистическую угрозу и установить на Кубе стабильный дружественный режим». Несмотря на заявления Берка, президент Эйзенхауэр не мог никак определить политику в отношении Кубы{17}.

Предлог

Осенью 1959 года кубинцы обратились к западноевропейцам, полякам и чехам с просьбой о военных поставках. Какое-то время казалось, что Великобритания согласна снабдить Кубу военными самолетами. Однако в октябре Вашингтон заявил, что согласно союзническим обязательствам Лондон должен наложить строгое эмбарго на поставки вооружений. К счастью для Гаваны, другие союзники США по НАТО смотрели на эту проблему иначе: Франция и Бельгия продолжали выполнять военные заказы Кубы.

4 марта 1960 года французский военный корабль «Ля Кубр» пришвартовался в гаванском порту. На его борту было бельгийское военное снаряжение. Вопреки обычным правилам, согласно которым военные грузы должны разгружаться на рейде вдали от берега, судно было отбуксовано в гавань вблизи от офисных зданий{18}. Руби Харт Филипс, корреспондент газеты «Нью-Йорк таймс», позже так описывала события этого трагического дня. «Неожиданно страшный взрыв потряс здание. Мы все выскочили на балкон и увидели огромный столб дыма у внутренней гавани». Когда огонь перебросился на контейнеры с оружием, серия взрывов нарушила тишину ленивого дня Гаваны. На борту «Ля Кубр» и на берегу погибло более 100 человек{19}.

На следующий день во время похорон жертв взрыва Фидель Кастро в своей речи сравнил саботаж на «Ля Кубр» с инцидентом на «Мейне», который явился причиной испано-американской войны. Он заявил, что США использовали инцидент с «Мейном» в 1898 году для развязывания войны с целью колонизации Кубы. В данном случае Кастро обвинил США в новой попытке спровоцировать войну с Кубой. «У нас есть основания полагать, — подчеркнул Кастро, — что это заранее спланированная акция». Обращаясь к Вашингтону, он сказал, что кубинский народ не запугать угрозой интервенции и «уничтожения клубами ядерного взрыва». «Куба не отступит… Родина или смерть!»

«Мы видели лицо Фиделя, — вспоминает его старый друг Карлос Франки. — Скорбь и гнев отражались на лице во время похоронной процессии»{20}. Кастро хладнокровно обдумывал тактику дальнейших действий. В течение года он вел влево свою громоздкую коалицию. Хорошо ориентируясь по погоде, как заправский моряк, он пытался избежать шторма. Он считал вмешательство США таким же неизбежным, как ветры Атлантики, и опасался, что недостаточно крепко держит руль, а поэтому корабль может попасть в шторм. Инцидент с «Ля Кубр» показал, что испытания не избежать. Кастро приготовился к штормовой погоде. Ему было необходимо знать, что он не одинок. То, что Хрущеву и КГБ казалось «периодом колебаний Кастро», закончилось.

Через день после похорон директор INRA Антонио Нуньес Хименес пригласил Алексеева на завтрак в свою квартиру. Стол был накрыт на четверых. Алексеева приветствовали Фидель и Рауль Кастро. Фидель сразу же перешел к делу. «В настоящих условиях, — сказал он, — кубинский народ примет с благодарностью любой дружественный жест СССР в отношении Кубы»{21}.

Кастро не мог забыть «Ля Кубр». Он заявил, что абсолютно уверен, взрыв французского парохода произведен американцами. Несмотря на отсутствие юридических доказательств, Фидель был убежден, что США выкручивают руки своим союзникам, стремясь не допустить поставок оружия на Кубу, и саботаж на судне — это предупреждение. Полковник Санроз, военный атташе США в Гаване, был уличен в том, что предостерегал бельгийцев от поставок на Кубу.

«Американцы решаются на крайние меры», — говорил Фидель Алексееву. Кубинский лидер ожидал быстрой реакции администрации Эйзенхауэра на публичные обвинения в адрес США по поводу инцидента с «Ля Кубр».

«США могут принять следующие меры, — предрекал Кастро, — 1. Осуществление террористического акта против него и его ближайших соратников. 2. Разрыв дипломатических отношений. 3. Прямые экономические санкции. 4. Открытое вторжение. Чтобы оправдать это, американцы могут инспирировать взрыв в своем посольстве или на одном из американских пароходов и убийство в Гаване американских граждан, чтобы затем обвинить в этом кубинцев».

Фидель Кастро был морально готов к конфронтации с северным колоссом. Он представил Алексееву ряд продуманных им контрмер. Инцидент с «Ля Кубр» развязал ему руки, теперь он может начать национализацию собственности США на территории Кубы, включая сахарные заводы. Затем он прекратит подачу питьевой воды на американскую военно-морскую базу в Гуантанамо, которая зависит от фильтрационного завода в 30 милях от нее, и мобилизует народную милицию и революционную армию для отпора интервенции США. Наконец, он планирует задействовать все секретные службы для борьбы с контрреволюцией. Предатели кубинского народа понесут заслуженное наказание и будут уничтожены. «Борьба будет продолжаться до последней капли крови», — заверил Кастро Алексеева{22}.

За день до взрыва на «Ля Кубр» Че Гевара обратился к Алексееву с вопросом, готов ли Советский Союз оказать Кубе поддержку «в случае экстремальной ситуации»{23}. На завтраке в присутствии Рауля Фидель повторил этот вопрос: «Может ли Куба рассчитывать на помощь Советского Союза поставками товара и вооружения в случае блокады или интервенции?» Впервые кубинский руководитель попросил о прямой военной поддержке. Два года кубинцы стремились не афишировать эту сторону своих отношений с восточным блоком. Теперь просьба была высказана в открытой форме.

На этом необычном завтраке Кастро рассказал Алексееву, что на Кубе есть множество «пустынных бухт, куда могли бы заходить советские пароходы и подводные лодки», разгружая оружие в пещеры, которые на Кубе имеются в изобилии.

Для предотвращения диверсий со стороны США, которые Кастро считал неизбежными, необходимо получить разрешение на закупку стрелкового оружия, снаряжения и советских МИГ-17 в Чехословакии и их транспортировку на судах социалистических стран.

«Скорее обстоятельный, чем последовательный» Кастро 6 часов продержал Алексеева за завтраком{24}. Охваченный гневом по поводу злостных махинаций Вашингтона, он не переставая говорил о многих проблемах, включая, конечно, оружие, в чем Москва может оказаться особенно полезной. У Гаваны не было экономистов, имеющих опыт в создании социалистической экономики, и Кастро надеялся, что Советский Союз направит ему таких профессионалов. Наиболее важным для Алексеева было то, что теперь Кастро рассматривал СССР как модель для Кубы.

Кастро дал понять, что готов посетить Советский Союз, хотя еще рано говорить о точной дате визита. Он хотел довести до сведения Хрущева, что намерен провести в Союзе около 15 дней, а затем посетить Пекин. Расставаясь уже перед ужином, Фидель подчеркнул, что кроме него только три члена кубинского руководства — Нуньес Хименес, Рауль и Че — осведомлены о размахе предполагаемого советско-кубинского сотрудничества. Все дальнейшие обсуждения будут проходить только с ним или с «революционной тройкой».

В последующие дни Фидель неоднократно говорил о своей уверенности в том, что, во-первых, переход Кубы к социализму должен осуществляться в быстром темпе, а во-вторых, вторжение США на Кубу неизбежно. Хотя он отводил на переходный период 3 года, он не сомневался, что США не отпустят ему этого срока.

Тем не менее революция не остановится. Она «пойдет по пути концентрации всей экономики», возглавляемой Институтом аграрной реформы (INRA) под руководством друга Фиделя Нуньеса Хименеса. INRA станет правительством в правительстве. Кастро сказал Алексееву, что INRA добьется «постепенной ликвидации крупной части собственности», чтобы слишком поспешными действиями не вызвать сильной оппозиции.

У кубинского лидера четко очерченные цели: INRA возьмет под свой контроль все средства массовой информации Кубы и «через несколько лет сможет заменить собой правительство». В июне Кастро направит Нуньеса Хименеса в турне по столицам восточного блока, чтобы заручиться финансовой и технической поддержкой, необходимой для построения на Кубе коммунистического общества.

Реакция сверхдержав на инцидент с «Ля Кубр»

Фидель Кастро правильно предсказал реакцию каждой сверхдержавы на его обвинения в адрес администрации Эйзенхауэра. Куба оказалась на разломе тектонических пластов холодной войны. США и Советский Союз готовились сыграть главные роли в спектакле «Социалистическая революция на Кубе». Взрыв на «Ля Кубр» застал врасплох американское посольство в Гаване. Посол Филип Бонсал был вызван в Вашингтон за инструкциями; его отсутствие служило знаком, что Вашингтон теряет терпение, наблюдая за действиями Фиделя Кастро. Американский поверенный в делах Дэниэл Брэддок не полностью владел ситуацией; по крайней мере, в течение нескольких недель после отъезда Бонсала он был не в состоянии составить сколько-нибудь вразумительный доклад о влиянии коммунистов на Кубе, о чем его постоянно просил Вашингтон. К началу марта Брэддок уже не мог спокойно реагировать на многочисленные депеши из Вашингтона. По иронии судьбы за день до взрыва французского судна он писал в письме госдепартаменту, что посольство не в состоянии выполнять запросы Вашингтона. «У вас на месте имеются такие опытные эксперты, которые лучше любого из нас отличают коммунистические манифестации от националистических»{25}.

Брэддок не знал, что специалисты по Латинской Америке в Вашингтоне разделились на два лагеря по вопросу «Куда идет Кастро?» Более того, он, как и остальной штат посольства за исключением резидента ЦРУ Джима Ноэла, не должен был знать, что настойчивые просьбы Вашингтона о предоставлении информации были связаны с необходимостью принятия решения о тайной операции против Кастро.

Обзор ЦРУ, начатый в декабре 1959 года, был завершен и на его основе составлен рабочий план, представленный на подпись Эйзенхауэру. Новая специальная группа по Кубе при Управлении планирования ЦРУ направила людей в Центральную Америку с целью поиска подходящих мест для лагерей и аэродромов, где кубинские эмигранты могли пройти подготовку к проведению диверсий, радиоперехватов и шпионажа не территории Кубы{26}.

Кастро оказался провидцем: Вашингтон прореагировал на его речь на похоронах, как он и ожидал. Специальная группа, которая при Эйзенхауэре курировала тайные операции, собралась 15 марта для рассмотрения плана свержения кубинского режима{27}. В начале года ЦРУ определило основные принципы работы секретной разведывательной «организации», действующей на Кубе от имени группы кубинцев в изгнании. Для снабжения «организации» был подобран аэродром и несколько самолетов. Планировали также привлечь коммерческие лайнеры для расширения возможностей поставок. Но самое главное: надо было создать антикастровскую группировку, способную выполнить поставленные задачи. Целью тайной операции было сместить правительство Кастро и заменить его другим, «более преданным подлинным интересам кубинского народа и приемлемым для США». Таким образом, США пытались избежать открытого вторжения. ЦРУ докладывало, что объединенную политическую оппозицию Кастро можно создать за 2 месяца, а полувоенные формирования — за 6–8 месяцев. Эта группа должна быть готова прийти на помощь борцам сопротивления на Кубе в момент их выступления{28}.

«Мне кажется, что в сложившейся ситуации это единственно возможный план», — отреагировал Эйзенхауэр, выслушав доклад Аллена Даллеса. По мнению Даллеса, полувоенные формирования в состоянии свергнуть режим Кастро и привести к власти правительство в изгнании. Обеспокоенный тем, что кубинцы или Кремль узнают о готовящейся операции, Эйзенхауэр проинструктировал специальную группу: «Каждый должен поклясться, что ему ничего не известно о подобном плане». Он решил свести к минимуму контакты США с кубинскими повстанцами. Операция, которую кубинцы и КГБ ожидали с декабря, обрела реальные черты{29}.

Риторика Кастро возымела действие и привела к изменениям в политике США. Москва тем временем рассматривала частные переговоры Кастро как благоприятную возможность влиять на ситуацию. Отчет Алексеева о завтраке 6 марта попал к советскому руководству. «Я не писал об этом Хрущеву, — вспоминал Алексеев, — но он узнал об этом».

Советское руководство придирчиво рассматривало просьбу Фиделя. Впервые сам кубинский лидер просил не только об экономической помощи. 15 марта Президиум ЦК одобрил решение передать устное послание Хрущева Кастро через Алексеева.

Послание начиналось так: «Вы можете не сомневаться, что наши симпатии и сочувствие целиком на стороне революционного правительства и что мы с оптимизмом смотрим на кубинские дела»{30}.

Кремль хотел уверить своего союзника в дружеских чувствах, а также деликатно дать понять, что Кастро ошибается, думая, что США постараются воспрепятствовать построению социализма на Кубе. Кремль был убежден, что США готовы к улучшению отношений с СССР, к одобрению политики разрядки и ради этого могут не обращать внимания на ситуацию на Кубе. «Несмотря на сложность и дальнейшее обострение положения, — сообщала Москва Кастро, — США сейчас довольно сильно связаны благоприятным для мира развитием международной обстановки и накануне предстоящих встреч вряд ли решатся предпринять открытую интервенцию против Кубы»{31}.

Бодрый тон этого послания отражал личный оптимизм Хрущева по поводу будущих отношений с Вашингтоном. Он надеялся на встречу на высшем уровне США и СССР, запланированную на май 1960 года в Париже, где Эйзенхауэр в очередной раз услышит его высказывания по поводу присутствия западных держав в Западном Берлине.

Для поддержания уверенности Кастро Кремль предоставил ему карт бланш на закупки в Чехословакии любых товаров. «Что касается поставок вооружения, — говорилось в послании к Кастро, — советское правительство готово оказать содействие в поставке его из Чехословакии… а если потребуется, то доставке чехов… непосредственно из Советского Союза». Наконец, идя навстречу желанию Фиделя, Москва официально пригласила Кастро посетить Советский Союз. «Вы будете желанным гостем у нас, когда посчитаете возможным приехать»{32}.

Послание Хрущева от 12 марта очень обрадовало Кастро. «Вы можете перевести его на испанский язык?» — спросил Алексеева Кастро. Кубинский лидер заявил, что он хочет приобщить этот документ к другим важным бумагам, которые он прячет в горах.

К тому же Москва нашла способ польстить самолюбию Кастро. Выплата гонораров была одним из традиционных способов финансовой поддержки коммунистов, лидеров национально-освободительного движения или «прогрессивных деятелей культуры». Он выплачивался за право публикации в Советском Союзе и других социалистических странах статей, речей и книг этой категории лиц. В начале 1960 года Алексеев сообщил Фиделю о решении выплатить ему гонорар. По словам Алексеева: «Фидель был буквально растроган». Он заметил, что хотя его речи публиковались на Кубе и в других странах, но ему впервые предлагают гонорар{33}. И с улыбкой добавил: «Если мы будем издавать все, что он наговорит за то время, то, чего доброго, он станет миллионером». Первоначально суммы были небольшими, но в американских долларах. В июне он получил от Алексеева 385 долларов за речи, опубликованные в Москве{34}. «Момент выбран как нельзя лучше, — весело сказал Кастро, получая деньги. — Выгодней писать для вашей печати, чем быть премьер-министром. Я только что занял у Че Гевары 10 песо на сигары». Че не мог не поддразнить Фиделя. «Кремлю известно все- он знает, когда помогать». От Хименеса Алексеев знал, что «Кастро часто нуждается в деньгах, так как кроме небольшой зарплаты он никаких доходов не имеет»{35}. Москва прислушивалась к любой мелочи, касающейся Кастро. В 1961 году гонорары повысились, в феврале за сборник речей Кастро получил 8000 долларов{36}.

Взрыв в гаванском порту послужил поводом для усиления антиамериканской риторики. Кастро, однако, считал, что еще не пришло время для официального объявления о восстановлении дипломатических отношений с СССР. Как он сказал Алексееву во время встречи 6 марта, небольшая отсрочка объясняется «исключительно техническими причинами», так как требуется «формальное решение правительства». Алексеев прекрасно знал, что это лишь отговорка, так как фактическим правительством был сам Кастро.

Общественное мнение на Кубе, действительно, не было готово принять обмен посольствами с Москвой. Общественность негодовала, когда Кастро грозил США кулаком. Фидель знал, насколько откровенно можно говорить кубинцам о Москве. Коммунизм не пользовался популярностью на Кубе. В НСП насчитывалось не более 17 000 членов, а ее газета не имела массового читателя. Несмотря на старания Карлоса Рафаэля Родригеса, революция не внесла изменений в отношение масс к коммунистам. Движение 26 июля пришло к власти под популистскими лозунгами, а природный магнетизм Кастро привлекал к нему народ. Мечтая об экономическом и политическом суверенитете, трудно достижимом из-за географической близости США, кубинцы не одобряли слишком быстрых шагов навстречу второй сверхдержаве. Кастро пояснял Алексееву, что развитие отношений с Советским Союзом не следует особенно афишировать до тех пор, пока он (Кастро) не убедит кубинский народ, что дружба с СССР — это вопрос национального выживания. Как сообщал Алексеев Хрущеву, Кастро хотел бы приурочить восстановление дипломатических отношений к какому-либо открытому враждебному акту против Кубы со стороны правительства США.

Отсутствие советского посольства не влияло на темпы сближения СССР и Кубы. Кубинцы называли Алексеева «координатор Алексеев» и относились к нему в высшей степени уважительно. Кастро говорил ему: «Наши отношения, как они существуют сейчас, являются более эффективными, так как встречи осуществляются непосредственно минуя МИД и всякие протокольные преграды». Он надеялся поддерживать такую связь и в будущем.

Благодаря изменению позиции Кастро были облегчены закупки оружия из стран Варшавского пакта. 29 марта Президиум ЦК проинформировал чешское правительство, что «не возражает против оказания военной помощи Кубе». Москва предложила предоставить Гаване 10-летний кредит на льготных условиях; Праге предписывалось организовать поставки вооружений. Едва чехи начали переговоры об условиях поставки, информация, полученная Кремлем, заставила Хрущева пересмотреть программу помощи. 20 апреля КГБ сообщил о непосредственной угрозе Кубе со стороны США. Днем позже Москва «посчитала необходимым оказать срочную помощь Кубе»{37}. Кастро представил перечень видов вооружения. Это был первый запрос, полученный СССР непосредственно от кубинцев{38}. Президиум ЦК согласился выполнить все просьбы: «трофейное немецкое оружие, вооружения производства Чехословакии и Польши». Важным признаком изменения отношения Хрущева к Кубе явилось то, что на апрельском заседании Президиума ЦК было решено осуществить эту помощь безвозмездно. Менее чем через месяц Кремль стал еще щедрее, правда, частично за счет других: Президиум ЦК рекомендовал чехам взять на себя 15–20 % расходов, полякам — 10–20 %, а «остальное оплатит СССР».

Ядерные гарантии Хрущева

Хрущев столкнулся с первым этапом кубинского кризиса. Кремль не располагал секретной информацией для проверки сведений, полученных от Фиделя и Рауля Кастро, о готовящемся вторжении на Кубу. Единственно, что могло прояснить ситуацию, было следующее: 9 июня Че Гевара сообщил Алексееву, что в Гаване захвачена группа контрреволюционеров, готовившая на него покушение. Эти люди, по-видимому, не имели отношения к ЦРУ и ничего не знали о подготовке к вторжению.

Отказ Кастро от намерения направить брата в Москву, вероятно, был признаком того, что он еще не был твердо уверен в советской помощи. Означало ли это, что кубинцы готовы обратиться к Китаю? В распоряжении Кремля имелась информация, что даже просоветски настроенный Рауль Кастро склонялся к обращению к китайцам по поводу поставки оружия национально-освободительному движению. Фидель в отличие от Рауля был революционером, а не коммунистом, а значит, еще менее склонен руководствоваться указаниями Москвы.

Угроза вероятного идеологического вызова со стороны Китая омрачала отношения с Кубой и снова напомнила Хрущеву, что он остается один на один с своим главным противником — США 16 июня КГБ получил документ, направленный представителем ЦРУ в НАТО администрации США, а 29 июня Председатель КГБ представил советскому лидеру очень тревожный доклад, составленный на основе имеющейся информации.

«В Центральном разведывательном управлении известно, что руководящие круги Пентагона убеждены в необходимости развязывания войны против Советского Союза „в кратчайшие сроки“.

Согласно данным, которыми располагает Пентагон, СССР в настоящее время не имеет достаточного количества ракет для уничтожения стратегических баз НАТО. Однако через некоторое время Советский Союз будет располагать такими ракетами в достаточном количестве. Сейчас Соединенные Штаты имеют возможность эффективно использовать свою бомбардировочную авиацию для уничтожения советских ракетных баз и других военных объектов. Но через некоторое время оборонная мощь СССР еще более увеличится, и эта возможность исчезнет. Существующее в настоящее время соотношение сил между США и СССР в военной области позволяет Соединенным Штатам рассчитывать в случае войны на успех. Через некоторое время положение изменится в пользу Советского Союза.

Исходя именно из этих предпосылок, руководящие круги Пентагона хотели бы развязать превентивную войну против Советского Союза»{39} (На документе помета — «Доложено лично тов Хрущеву Н. С. 29 июня 1960 г А. Шелепин»)

Глава КГБ докладывал Хрущеву и ЦК КПСС, что «предпримет меры для проверки этой информации». Были сделаны лишь три копии документа — для Хрущева, Шелепина, третья копия была уничтожена{40}. Тот факт, что практически одновременно Хрущев получил три тревожных сообщения, побудил его принять чрезвычайное решение о поддержке Кубы. Он чувствовал важность широкого дружественного жеста в сторону Кубы, такого, который бы заставил американцев и китайцев отнестись к нему с уважением 9 июля, выступая перед группой советских преподавателей, Хрущев впервые не исключил возможности распространения ядерного «зонтика» на Западное полушарие

«Не следует забывать, что теперь Соединенные Штаты не находятся на таком недосягаемом расстоянии от Советского Союза, как прежде. Образно говоря, в случае необходимости советские артиллеристы могут поддерживать кубинский народ, если агрессивные силы в Пентагоне осмелятся начать интервенцию против Кубы. Пусть в Пентагоне не забывают, что, как показали последние испытания, у нас имеются ракеты, способные попадать точно в заданный квадрат на расстоянии 13 тысяч километров. Это, если хотите, является предупреждением тем, кто хотел бы решить международные вопросы силой, а не разумом»{41} (Речь Н. С. Хрущева на съезде учителей 9 июля 1960 г «Учительская газета», 10 июля 1960 г)

Этим Хрущев хотел показать кубинцам и китайцам, что Москва является лидером социалистического лагеря и готова сделать все возможное для его защиты. В то же время Кремль предостерегал американцев от переоценки своих стратегических преимуществ.

Советское заявление не произвело желаемого впечатления на США, которые пока и не планировали немедленного вторжения на Кубу. 7 июля на заседании СНБ был поднят вопрос о возможности интервенции. Лео А. Хо, руководитель Отдела гражданской и военной мобилизации, предложил «США должны выступить с заявлением, что нарушена доктрина Монро, следовательно, нам необходимо вмешаться и восстановить положение». Однако президент Эйзенхауэр не был готов к использованию военной силы против Кастро. Он хотел заручиться поддержкой американского общественного мнения. США должны были убедить свою страну и мир, что Советский Союз намерен превратить Кубу в военную базу. Главный советник по СССР Чарльз Болен заверял президента, что Советы не настолько «глупы», чтобы решиться на такой шаг. Эйзенхауэр считал, что американский народ быстро меняет свое мнение в отношении применения силы. Надо лишь избавить от чувства вины тех, кто выступает за решительные действия{42}.

В Гаване заявление Хрущева не осталось незамеченным. Оно обрадовало кубинское руководство. Некоторые историки, однако, считали, что кубинцы были немного обескуражены, поскольку одни опасались признать свою зависимость от Советского Союза, а другие боялись слишком тесных связей с Москвой.

Через несколько дней после выступления Хрущева Рауль Кастро, находившийся с визитом в Чехословакии, проинформировал специально отправленного для встречи с ним в Прагу Н.С Леонова, что по поручению кубинского руководства он направляется в Москву для выражения «признательности Никите С. Хрущеву от имени Фиделя Кастро за поддержку Кубы». Рауль просил о встрече с советским лидером. Он хотел, чтобы визит носил официальный характер. Он опасался, что недруги на Кубе обвинят его в тайном визите в Москву. Это подорвало бы доверие к нему и революционеров, и консерваторов в Движении 26 июля. Хотя влияние последних значительно снизилось, все же они могли доставить некоторые неприятности. С другой стороны, не все революционеры были настроены промосковски. В частности, сторонники Че Гевары считали Москву слишком робкой в вопросах поддержки мировой революции{43}.

На следующий день Рауль послал своего помощника Луиса Маса Мартина в советское посольство для подготовки визита. Мае Мартин заявил, что Рауль Кастро хотел бы обсудить с Кремлем возможные ответные меры СССР в случае вторжения на Кубу. Кроме того, Раулю было необходимо выяснить, на какую помощь, помимо покупки кубинского сахара, может рассчитывать Гавана в случае экономической блокады. Мае Мартин повторил слова Фиделя, сказанные Алексееву: «У Кубы нет сырьевых ресурсов, и блокада приведет к краху экономики»{44}.

Помощник Рауля поднял также вопрос о сотрудничестве разведок. Кубинские силы безопасности еще только становились на ноги. Младший Кастро высоко ценил эффективность работы КГБ и служб безопасности стран-членов социалистического блока и хотел, чтобы для подготовки руководящего состава кубинских спецслужб Москва направила в Гавану специалистов по разведке и контрразведке{45}. В Советский Союз Рауля Кастро сопровождал шеф службы безопасности Кубы Рамиро Вальдес.

Советское руководство быстро подготовило визит Рауля. 14 июля резидент КГБ в Праге в телеграмме в Москву просил о визите. На следующий день Борис Пономарев, руководитель Секретариата ЦК КПСС, представил на одобрение Хрущева дату визита 17 июля и его программу. Пономарев со своей стороны стремился придать визиту статус официального государственного приема. Обычно посещение Москвы членом зарубежной компартии оформлялось иным образом с точки зрения протокола, в частности, по приезде его встречали высшие партийные руководители. Как писал Пономарев в записке в Президиум ЦК 15 июля, «учитывая, что членство Рауля Кастро в НСП не афишируется и в делегации могут быть некоммунисты, не должно быть никаких официальных встреч с лидерами КПСС». В биографической справке на Рауля Кастро для узкого круга членов ЦК подчеркивалось, что «многие из его ближайшего окружения являются членами НСП», но о его партийной принадлежности не было сказано ни слова{46}.

Пономарев хотел в начале визита разъяснить Раулю и Кастро советскую позицию по отношению к Китаю. «Учитывая, что у Рауля Кастро сложилось неправильное мнение о КНР, рекомендуется до его встречи с Н.С.Хрущевым обсудить результаты Бухарестской встречи и ознакомить его с отчетом ЦК от 21 июля»{47}. В день приезда Рауля Кремль одобрил все рекомендации Пономарева Рауль первым из братьев Кастро встретился с Хрущевым.

17 июля Рауль Кастро прибыл в аэропорт Шереметьево. Его встречал маршал Матвей Захаров и генерал С.П.Иванов из Генерального штаба. Рауля разместили в доме для гостей КГБ на Ленинских горах. За завтраком Рауль Кастро от имени кубинского руководства выразил Хрущеву благодарность за решительную поддержку Кубы. «Мы думали, — заявил кубинский министр обороны, — что Ваша помощь опоздает. Но после заявления Хрущева ситуация изменилась. Американцы больше не посмеют угрожать нам». Советские генералы разъяснили Раулю, на какую помощь может рассчитывать Куба. Рауль выразил удовлетворение и поинтересовался, какие меры предосторожности будут предприняты при транспортировке танков. Он опасался, что враги Кубы могут использовать поставку танков в качестве предлога для авантюры{48}.

На следующий день Рауль Кастро встретился с Хрущевым. Разговор один на один длился всего несколько минут, затем к ним присоединились члены советской делегации: Пономарев, маршал Захаров, Андрей Громыко, министр иностранных дел, и Скачков, председатель Госкомитета по внешнеэкономическим связям{49}. Визит Рауля завершился подписанием коммюнике, в котором определялись долгосрочные военные обязательства СССР по отношению к Кубе: Москва обещала использовать все средства для противодействия агрессии США против Кубы{50}.

Аванпост

Угроза Хрущева применить ядерное оружие для защиты Кубы от США означала прорыв в советско-кубинских отношениях. Символом укрепления связей явился визит Рауля Кастро в Москву и его встреча с Хрущевым. Советский Союз считал, что сделал все возможное для поддержки Кубы. В 1960 году Москва выполнила все просьбы Фиделя, Рауля и Че. Более того, она, к удивлению кубинцев, предоставила безвозмездную помощь. В конце июня Микоян заявил Нуньесу Хименесу, что кубинцам будут немедленно поставлены 30 танков и 100 000 единиц автоматического оружия. Эта цифра в 10 раз превышала запрашиваемую, а танки вообще стали нежданным подарком. В письме Алексееву Микоян просил напомнить кубинцам, что «хотя на оружии указана цена… оно передается безвозмездно». «Любая оплата, получаемая нами в сложившихся условиях, является по существу чисто символической», — инструктировали Алексеева{51}.

И Кастро, и Хрущев затеяли игру, и, похоже, она стоила свеч. Куба выбрала социалистический путь развития. 31 июля Алексеев телеграфировал: «Фидель Кастро выражает глубокую признательность советскому правительству и лично Н.С.Хрущеву за выполнение всех просьб по поставке оружия»{52}.

КГБ ознаменовал начало новой эры в советско-кубинских отношениях изменением шифра кодового наименования по Кубе: с 1958 по июль 1960 года его кодом были «Юнцы», с августа 1960 года это стал «Аванпост». Отныне у Советского Союза появился союзник в Западном полушарии.

Глава 4. «Куба — да, янки — нет!»

Гаванская декларация

2 сентября произошла необычная сцена: харизматический Кастро, выступая на миллионном митинге перед Сивика Плаза, открыто провозгласил внешнеполитический курс Кубы «Сан-Хосе, — сказал он, имея в виду заседание министров иностранных дел Организации американских государств (ОАГ), — был Пирровой победой империализма»{1}. Он обратился к своему другу по борьбе в горах редактору коммунистической газеты «Ой» Карлосу Рафаэлю Родригесу с предложением составить проект того, что вошло в историю как Гаванская декларация. Подобно Мао Цзедуну, который пресек все сомнения в нейтралитете декларацией 1949 года «Опора на собственные силы», Кастро решил подтвердить куре внешней политики, одобренный компартией Кубы.

Фидель грозил США кулаком. «Мы национализировали многие североамериканские компании, но некоторые держим в резерве. Если они продолжат экономическую агрессию против нас, мы национализируем все их предприятия»{2}. Затем он упомянул маоцзедуновский коммунистический Китай, что для Вашингтона было более неприятно, чем любой другой дипломатический демарш «США говорят, что красный Китай вмешивается в дела Латинской Америки Правительства же стран Южной Америки имеют дипломатические отношения с режимом Формозы Мы спрашиваем, хотели бы люди установить дипломатические отношения с КНР» Толпа ответила ревом одобрения{3}.

Назвав слушающих его «Генеральной ассамблеей», Фидель придал большей части речи форму устного референдума по принципам следующего этапа революции. Он обратился к аудитории с просьбой одобрить зачитанную им декларацию о намерениях Кубы. «Мы провозглашаем перед всей Америкой

Право компенсации за землю,

Право рабочих на результаты своего труда,

Право детей на образование,

Право на медицинское обслуживание,

Право на Труд,

Право на равенство рас,

Право на равные права мужчин и женщин,

Право интеллигенции на свободу творчества,

Право провинций на национализацию монополий,

Право на суверенитет,

Право на превращение военных баз в школы,

Право вооружать народ для защиты своих прав и судьбы,

Право угнетенных наций бороться за независимость». Революционный долг, заявил Кастро, бороться за провозглашение права как в своей стране, так и за рубежом. «Мы подтверждаем веру в то, что Латинская Америка освободится от ига империализма янки, несмотря на решения карманных министров иностранных дел» По словам Кастро, Куба слышит голоса угнетенных латиноамериканцев «Мы здесь! — воскликнул Кастро. — Куба вас никогда не оставит!»{4} Снова одобрительный рев толпы «Куба — да, янки — нет, Куба — да, янки — нет»{5} Че описывает завораживающую картину, когда Кастро призвал высказаться по предложенной декларации, «более миллиона рук взметнулись ввысь, 1/6 часть населения страны»{6}.

Кубинские коммунисты рассматривали Гаванскую Декларацию как главную идеологическую победу. Спустя два дня после этого события Карлос Рафаэль Родригес и исполнительный секретарь НСП Анибал Эскаланте доложили Алексееву о своем успехе По их словам, основная идея 4-часовой речи Фиделя была детищем Карлоса Рафаэля Родригеса; они также подтвердили, что теперь Фидель в большей степени готов продвигаться по пути социалистической революции. Он говорил некоторым членам НСП, что «настало время для идеологической подготовки народа к строительству социализма на Кубе и руководящей роли в этом процессе партии»{7}.

Во всей этой информации была лишь одна действительно важная новость для Москвы. В марте — апреле 1960 года после инцидента с «Ля Кубр» в частной беседе Фидель Кастро уже сообщил советскому представителю, что другого пути, кроме социалистического, для Кубы нет. Правда, затем он заявил, что потребуется некоторое время для того, чтобы кубинский народ был готов принять коммунизм. Теперь Кастро, похоже, был готов рискнуть и ускорить этот процесс. Тем временем новая политика вселяла уверенность в руководство НСП, которому не терпелось устранить некоммунистов из ближайшего окружения Кастро.

Советский Союз идет на сближение

Спустя три недели после провозглашения Гаванской декларации Фидель Кастро и Никита Хрущев наконец встретились. Постоянно опаздывающий Кастро целый час держал Хрущева в ожидании на ступенях советского представительства в Нью-Йорке. Нисколько не обидевшийся Хрущев сердечно обнял человека, которого многие месяцы прикрывал издалека. Это было в начале 35-дневного беспрецедентного отсутствия Хрущева в СССР, 25 дней из них он намеревался провести в Нью-Йорке, приветствуя с трибуны ООН 14 новых африканских государств{8}.

Посмеявшись над несколькими анекдотами про эпоху Ленина, лица, сопровождающие Кастро, спросили советского лидера, знает ли он анекдоты про себя. «Я знаю даже больше, — ответил он. — Кубинцы, организуйте революционный трибунал и вынесите приговор Громыко. Он был единственным, кто признал Батисту». Подобный юмор мог бы вызвать улыбку, но оставил кубинцев равнодушными. Они восхищались советским министром иностранных дел хотя бы потому, что он единственный в советской делегации умел обращаться с сигарой{9}.

Во время шутливого разговора Фидель разозлил некоторых членов своей делегации. Старые революционеры чувствовали железную хватку Рамиро Вальдеса, который настаивал, чтобы служба безопасности отбирала кубинских корреспондентов для работы заграницей. Карлос Франки — революционер-социалист, ненавидевший Сталина и отождествлявший Москву со сталинизмом, отмечал усиление промосковского окружения Кастро и его стремление использовать полицейские методы для установления режима личной власти{10}.

Госдепартамент США также отмечал сближение Кастро и Хрущева. В ООН Куба принадлежала к группе неприсоединившихся стран, однако практически всегда голосовала солидарно с СССР. Единственная страна третьего мира, Куба, поддерживала резолюцию Хрущева по проведению расследования ООН «агрессивных действий США». Хрущев использовал свой визит в Нью-Йорк для подтверждения своих июльских 1960 года обязательств защищать Кубу. Наиболее драматический эпизод произошел во время выступления Кастро на Генеральной ассамблее ООН 26 сентября. Кастро обвинил командующего ВМС США адмирала Арли Берка в недооценке решимости Хрущева использовать советское ядерное оружие для защиты Кубы в случае агрессии США в ответ на захват Кубой американской военной базы Гуантанамо.

«Посмотрите только, как делается оценка, оценка чрезвычайно опасная, так как он (Берк) намекает, что в случае нападения на нас мы должны выстоять в одиночку. Адмирал Берк чего-то не учитывает. Предположим на минуту, что адмирал Берк ошибается. Давайте представим, что адмирал Берк, хотя и адмирал, не прав. Если он не прав, он ведет слишком рискованную игру с мощнейшей силой в мире»{11}.

Со своего места Хрущев крикнул — «Он ошибается!» — и махнул кулаком{12}. Советский лидер хотел, чтобы ни у кого не возникало сомнений по поводу военной поддержки Кубы

Тревога в октябре

Уверенное в поддержке СССР, кубинское руководство начало публиковать свои планы проведения социалистической революции на Кубе. В начале октября кубинцы собирались завершить национализацию ключевых отраслей экономики. 12 октября Москва получила информацию, что на Кубе закончена работа над проектом нового закона о «частичной национализации всех иностранных и кубинских банков и некоторых американских предприятий» «С принятием этого закона, — сообщал Алексеев, — все основные отрасли промышленности окажутся в руках государства»{13}.

Спустя два дня кубинское правительство объявило об экспроприации 382 компаний и всех кубинских и иностранных банков, за исключением канадских После 16-часового заседания, продолжавшегося до 4 часов утра, кабинет Фиделя одобрил радикальные меры по ликвидации частной собственности в сахарной и текстильной промышленности Эта мера была предпринята не в пику американцам. Кубинское руководство объяснило, что основной причиной экспроприации явилась политика этих компаний, противоречащая интересам революции и экономическому развитию страны. Из 400 национализированных фирм только 20 были американскими. Правительство также приняло закон о городской реформе, согласно которой жильцы становились собственниками своих квартир. Это была единственная акция, не заимствованная из советского опыта{14}.

Страх перед кампанией террора, которую могли бы развязать антикоммунисты с помощью ЦРУ в связи с завершением следующего этапа экспроприации, вызвал волнения в Гаване. Фидель не соглашался ни с коммунистами, ни со службами безопасности по поводу мер борьбы с подрывными действиями. Он хотел избежать широких чисток, чтобы не оттолкнуть массы от революции. Он понимал, что охота на ведьм вызовет недовольство в стране и может нарушить стабильность. В сентябре он удержал министра внутренних дел Кубы от ареста группы, которая, по мнению многих коммунистов и сотрудников служб безопасности, планировала помимо всего прочего убить советского посла{15}.

Благодаря расследованиям, проведенным конгрессом в 70-х годах, хорошо известно, что в сентябре 1960 года ЦРУ наладило связь с мафией для организации покушения на Кастро. В течение 20 лет возникали различные спекуляции по поводу того, насколько Советский Союз и Куба были осведомлены о связях между элитой ЦРУ — выходцами из «Айви лиг» и воровскими шайками. Документы КГБ и Кремля подтверждают, что даже сталинистам в реформированных Хрущевым службах безопасности никогда не приходило в голову, что имелась связь между Алленом Даллесом, Сантосом Трафиканте и Мейером Лански. Тем не менее советские службы собирали информацию о различных заговорах с участием латиноамериканских авантюристов.

Москва не знала, о чем больше беспокоиться: об усилении враждебных акций против Фиделя после предложения Хрущева о помощи в июле или о колебаниях представителей Москвы на Кубе перед лицом тревожных событий. Сергеи Кудрявцев, назначенный советским послом на Кубе после восстановления в мае дипломатических отношении, был снобом и трусом. При малейшей провокации он разражался гневными тирадами против кубинцев, которые с его точки зрения неадекватно реагируют на эти провокации. Он носил пуленепробиваемый жилет, показывая этим, что не рассчитывает на защиту со стороны кубинских служб безопасности. Алексеев с отвращением констатировал, что советский посол ведет себя по отношению к кубинцам, как генералы Батисты{16}. Кастро и его ближайшее окружение, а в конечном итоге и Москва, отмечали полное отсутствие симпатий посла к социалистической революции, которую пытались осуществить молодые соратники Фиделя. Кастро выразил отрицательное отношение к Кудрявцеву, когда в сентябре 1960 года сообщил ему, что хотел бы в будущем координировать все свои встречи с ним только через Алексеева, работавшего под «крышей» посольства в качестве атташе по культуре.

Алексеев неплохо ориентировался в обстановке, но его предложения не всегда получали одобрения Москвы. Например, он разделял мнение Блас Рока и Карлоса Рафаэля Родригеса, что Фидель пренебрегает сообщениями об угрозе его жизни, исходящими как от внешних, так и внутренних врагов. Алексеев одобрял призыв кубинских коммунистов ужесточить репрессии против некоммунистов в Движении 26 июля. Но начальники Алексеева в Москве не поддержали этого предложения. Они обратили его внимание на то, что не подтвердились сообщения в сентябре 1960 года, в которых предсказывался разгул насилия: «Готовятся акты саботажа и террора». Москва была обеспокоена — не теряет ли Алексеев самообладания{17}. В ближайшем окружении Кастро КГБ имел источник «Освальдо», который сообщил Алексееву, что Фидель не принимает необходимых мер для ликвидации группы, которая планирует среди прочих убить Кудрявцева и кубинского министра иностранных дел Рауля Роа. «Освальдо» сообщал, что Фидель решил не арестовывать членов этих групп, не имея конкретных доказательств их вины. «Освальдо» просил Алексеева убедить кубинское руководство «предпринять репрессивные меры против враждебных элементов»{18}.

В Кремле понимали, что Алексеев хочет получить санкцию на то, чтобы убедить Кастро развязать кампанию против врагов режима. Но выступление Кастро 2 сентября прошло спокойно, хотя Алексеев сообщал, что готовится покушение на него. Кастро остался жив, и не наблюдалось попыток сорвать его выступление. Сам он спокойно отнесся к сообщению о готовящемся покушении, заявив, что приняты адекватные меры безопасности. «В свете того, что ожидаемый теракт не состоялся, не исключено, что поставляемая вам информация, — писали Алексееву из Центра, — сфабрикована агентурой»{19}. «Мы не считаем разумным проводить аресты без достаточного количества конкретных улик»{20}. Признавая необходимость борьбы с врагами революции, Москва предлагала Алексееву воздержаться от советов устраивать чистки, которые могут оказаться вредными на данном этапе революции. «В осторожной форме, — инструктировали Алексеева, — можно сказать друзьям, что возможно проводить негласное задержание определенных лиц в отдельных случаях». Публичная чистка вызвала бы слишком много шума{21}.

Вместе с тем Кремль не мог игнорировать конкретные свидетельства того, что США усиливают поддержку противников кастроизма. В конце сентября ЦРУ финансировало первый сброс с самолета снаряжения, достаточного для вооружения сотни солдат в провинции Ориенте, гористой местности на юго-востоке Кубы, где в течение трех лет до победы в 1959 году тлело Движение 26 июля. Операция провалилась. Снаряжение оказалось в семи милях от расчетной точки и попало в руки революционной милиции Кастро, не доставшись контрреволюционным силам, которым оно предназначалось{22}. Двумя днями ранее группа сторонников Батисты из 27 человек, родственники и друзья бывшего богача сенатора Роландо Масферрер, высадилась в провинции Ориенте{23}. Эта группа с большим американским флагом намеревалась осуществить самое серьезное вторжение с момента захвата власти Кастро. В их распоряжении было вооружение, навьюченное на трех мулах. Госдепартамент охарактеризовал эту операцию как «комическую оперу». Но кубинцы и Москва не сомневались, что режиссером «оперы» был сам Аллен Даллес{24}.

Кастро был обеспокоен. Капля камень точит. Новые свидетельства усиления контрреволюционной активности, поддерживаемой США, вынудили Кастро постепенно отойти от санкционированной им первичной стратегии сдержанности. В течение сентября 1960 года Кастро пересмотрел свой подход Толчком к этому послужил разразившийся скандал в силах безопасности. Причиной скандала послужило обнаружение устройств для прослушивания телефонных разговоров Рауля Кастро и некоторых руководителей НСП. Устройства были установлены сотрудниками тайной полиции. Глава этой группы при аресте приказал уничтожить все записи разговоров. Тем не менее несколько записей, включая беседы братьев Кастро, сохранились. Несмотря на противодействие Эфигенио Амехейраса, главы тайной полиции, Кастро приказал произвести обыск в этой организации{25}.

Затем кубинский лидер распорядился провести чистку всего аппарата тайной полиции. И эта чистка не шла ни в какое сравнение с масштабом того, что предлагали члены НСП и советские представители на Кубе. К началу октября Кастро пришел к выводу, что без чистки не обойтись.

Эскаланте, исполнительный секретарь НСП, сообщил 1 октября советскому послу, что Кастро санкционировал создание системы наблюдения за соседями. Каждая улица, соседская община и район получат государственного наблюдателя, который будет информировать о необычном поведении и антикастровской политической деятельности и высказываниях. Это был лишь первый шаг и, с точки зрения НСП, запоздалый. Эскаланте сообщил Кремлю, что Кастро и его ближайшему окружению предстоят тяжелые раздумья по поводу природы оппозиционных сил «Брат Кастро и другие члены руководства понимают угрозу контрреволюции Было бы неправильным считать, что Фидель Кастро противодействует решительной борьбе с контрреволюцией». Все же в НСП бытовало мнение, что кубинский лидер недооценивал сложность борьбы с врагами{26}.

Наиболее зловещими для кубинских коммунист были заявления вице-президента Ричарда Никсона и его соперника по президентской гонке сенатора от штата Массачусетс Джона Кеннеди. В тот день, когда гаванское радио сообщило о вторжении группы Масферрера на Кубу, Кеннеди сделал кубинскую проблему главным пунктом своей избирательной кампании. Кеннеди опасался, что он отстает в борьбе за Белый дом, и его советники посоветовали ему отмежеваться от внешнеполитических взглядов Никсона. Кеннеди заявил, что весь опыт Никсона во внешнеполитической сфере представляет череду провалов. Куба в этом смысле — наиболее яркий пример.

Кеннеди проповедовал некую форму силового международного либерализма. Он признавал, что в 1959 году Куба нуждалась в серьезных реформах «В начале 1959 года компании США владели 40 % всех сахарных плантаций, почти всеми животноводческими ранчо, 90 % шахт и концессий на минеральное сырье, 80 % коммунальной сферы, практически всей нефтяной промышленностью и представляли 2/3 кубинского импорта» Кандидат от демократической партии обвинил Вашингтон в игнорировании нужд кубинского народа и защите прибылей по прямым американским инвестициям. «Наши действия часто создавали впечатление, что мы больше печемся о деньгах, которые извлекаем на Кубе, чем об улучшении жизни кубинского народа»

Если бы Кеннеди остановился на этом тезисе, то у Гаваны не было бы причин для беспокойства. Но обвинив республиканцев в усилении напряженности в Карибском бассейне, Кеннеди не оставил сомнений в стремлении сместить Кастро. «Кастро и его банда предали идеалы кубинской революции и надежды кубинского народа». В случае избрания его администрация будет бороться против неумелых реформаторов и поддерживать хороших. При его президентстве США подтвердят свою поддержку свободы в Западном полушарии. Явно намекнув на возможность военного конфликта, Кеннеди добавил, что «в последующие месяцы борьба с Кастро будет вестись не только в горах Кубы, но и в горах, на полях и в долинах всей Латинской Америки»{27}.

Фидель Кастро пристально следил за изменением риторики в ходе избирательной кампании. В его распоряжении была разведывательная информация о том, что происходит формирование американских полувоенных групп в Центральной Америке. Это была прямая угроза для кубинского лидера, который намеревался проводить одновременно и новую внешнюю политику, и национализацию. Кастро знал, что в этот период он наиболее уязвим для США.

К середине октября Фидель Кастро убедился, что готовятся силы для переброски из Гватемалы на Кубу. 18 октября член Ассамблеи Гондураса констатировал, что 30 американских самолетов со снаряжением и солдатами Батисты вылетели на гватемальские базы Пуэрто Барриос и Реталулеуа. Эта информация подтвердила предположения Кастро, что для обеспечения победы Никсона на выборах Эйзенхауэр предпримет действия до конца месяца{28}.

Несмотря на отсутствие соответствующих разведывательных сообщений, Москва согласилась с доводами кубинцев о неминуемости вторжения. Из резидентуры КГБ в Париже поступила информация об усилиях ЦРУ по вербовке испанцев для операции на Кубе. Москве также было известно о других действиях США против режима Кастро{29}. Советские газеты «Правда» и «Известия» публиковали материалы о подготовке удара по Кубе с баз США в Гватемале. Начиная с 18 октября заголовки газет предупреждали США, что Варшавский пакт знает о намерениях американцев свергнуть режим Кастро. 22 октября в «Известиях» появилась фотография, на которой Хрущев принимал кубинский флаг от делегации кубинских журналистов, а также сообщения «о подготовке США к вторжению на Кубу»{30}.

25 октября кубинские и советские представители в ООН осудили интервенционизм США. Обвинив их в подготовке к вторжению, которое чревато большой войной, кубинское правительство обратилось за помощью к международному сообществу{31}. На заседании Генеральной ассамблеи ООН кубинцы заявили, что США используют свою территорию и базы в некоторых странах Центральной Америки для подготовки контрреволюционеров. Помимо этого общего заявления посол Марио Гарсия Инчаустегу и кубинская делегация сделали специальное представление о нарушении самолетами США воздушного пространства Кубы 29 сентября, сбрасывая снаряжение партизанам, а также о неудачном десанте группы Масферрера в котором участвовали три гражданина США. Кубинский представитель предположил, что сначала действия США будут выражаться в провокации нападения на военно-морскую базу США Гуантанамо, чтобы затем использовать это как предлог для вторжения на Кубу.

Валериан Зорин, советский представитель в ООН, призвал все государства принять «срочные меры по недопущению военной операции против Кубы». Путем закулисных бесед советская делегация пыталась ускорить рассмотрение на сессии ООН заявление Инчаустеги, содержащее обвинения в адрес США. Но Коста Рика, Гаити, Панама и Венесуэла вместе с США блокировали усилия Кубы привлечь внимание общественности к готовящейся интервенции.

США прибегли к контрнаступлению, чтобы, во-первых, сохранить лицо, а во-вторых, успокоить латиноамериканских союзников. Госдепартамент отрицал все обвинения, а представитель США в ОАГ утверждал, что кубинцы создают дымовую завесу для получения оружия и военной подготовки. Впервые США публично признали, что им известно о военной помощи советского блока на Кубе. Кроме громких опровержений кубинских заявлений, госдепартамент разослал меморандум всем посольствам США в странах Латинской Америки, в котором рекомендовал отвергать «фальшивые обвинения» в беседах с политиками страны пребывания{32}.

На самом же деле кубинцы и Москва справедливо считали, что в Гватемале готовили людей для будущей операции против режима Кастро, поддерживаемой США.

Тревога не была дымовой завесой. На Кубе и в Советском Союзе считали вторжение неизбежным. Фидель и Рауль Кастро покинули Гавану, чтобы непосредственно руководить оборонительными мероприятиями. 25 октября в день обсуждения кубинского вопроса на Генеральной ассамблее ООН братья находились в провинции Лас Виллас в горах Эскамбреи Эта провинция считалась центром активности повстанцев. Поступающие в Вашингтон газеты сообщали, что по подозрению в «контактах» с интервентами было арестовано 3000 человек Ожидая нападения с территории Гватемалы, кубинское руководство приказало перебросить тысячи милиционеров на южное побережье с западного мыса Пинар дель Рио до провинции Камангуэй Тем временем был усилен гарнизон на острове Пинес, а небольшое судно патрулировало южное побережье{33}.

Энергичные действия кубинского руководства, получившие решительную поддержку Кремля, вызвали растерянность в Вашингтоне Поскольку посол США в Москве не числился в списке лиц, которые должны были знать о деятельности ЦРУ на Кубе, он отверг все обвинения Кремля. «В свете предстоящей дискуссии в ООН, — телеграфировал Л.Томпсон в госдепартамент, — ясно, что советский план психологической войны требует прежде всего фабрикации убедительной версии угрозы агрессии, чтобы затем пробить кредиты. Все это напоминает бахвальство Советов об их мнимом успехе в предотвращении или прекращении западной агрессии против Суэца, Ливана и Сирии»{34}.

27 октября кубинские войска были приведены в состояние боевой готовности в связи с ожидавшейся агрессией. Из Гватемалы поступила информация об аэропортах и военных транспортах, которые кубинские контрреволюционеры и их американские советники планировали использовать для вторжения. Под предлогом доставки сухого молока гватемальским крестьянам американские самолеты «Глоубмастер» поставляли оружие и снаряжение в лагеря подготовки солдат для вторжения на Кубу. На гватемальских аэродромах американцы сконцентрировали бомбардировщики В-26 и «Ланкастер». По сообщениям из Гватемалы к 26 октября 47 бомбардировщиков, базирующихся на аэродроме близ Ля Аврора в гватемальской провинции Реталулеу, были оснащены 500-фунтовыми бомбами{35}.

28 октября обе сверхдержавы предприняли усилия для предотвращения столкновения на Карибах. Пентагон приостановил морские маневры. ВМС США в спешном порядке объявили о недельных отпусках морякам четырех судов. Неожиданно 1450 моряков на военно-морской базе в Гуантанамо получили увольнительные на уик-энд.

Кремль избрал другой путь, чтобы избежать конфликта. Он еще раз повторил свою угрозу прийти на помощь Кубе Москва не располагала авианосцами и, по-видимому, не собиралась перебрасывать войска на Кубу. Угроза применения ядерного оружия была единственно возможным способом сдерживания США на Карибах 28 октября ТАСС в сокращенном виде опубликовало состоявшееся неделей раньше интервью Хрущева с известным кубинским журналистом Карлосом Франки. В нем советский лидер еще раз выразил поддержку кубинской революции.

Позже в тот же день КГБ передал Хрущеву и его коллегам по Президиуму ЦК Микояну, Суслову, а также Громыко новые доказательства активности США{36}. Кубинцы получили информацию о происходящем в Гватемале из Мексики от Алексеева. А он передал ее в Москву. В свете новой информации и других свидетельств того, что США не приняли всерьез предупреждения Хрущева, Кремль решил снова и в более резких выражениях объявить о намерении использовать ядерное оружие для защиты Кастро 29 октября ТАСС опубликовало полный текст интервью Хрущева с Франки, где Хрущев подчеркнул, что США не должны вынуждать его превратить символическую угрозу применения ядерного оружия в реальную демонстрацию силы

И все же основание для тревоги в тот момент было достаточно шатким. В Москве некоторые сомневались в том, что США вообще собираются предпринять какие-либо действия на Кубе. В руки КГБ попала копия секретного циркуляра, добытая советским агентом в Буэнос-Айресе. Этот документ был разослан во все посольства США в Латинской Америке. В нем сообщалось о нежелании Вашингтона идти на обострение обстановки. «Разрыв дипломатических отношений с Кубой, чего хотят некоторые страны, в настоящее время нецелесообразен, так как освободит Кубу от обязательств, которыми она связана с остальными государствами Латинской Америки. Это также в свою очередь может привести к усилению советско-китайского влияния на Кубе»{37}.

Лишь за три месяца до этого аналитики КГБ считали, что интервенция на Кубу возможна при двух обстоятельствах: нападении кубинцев на Гуантанамо или установке советских ракет на Кубе. По крайней мере, некоторым в КГБ могло показаться, что циркуляр означает смягчение позиции США. 28 октября Москва решила направить через Алексеева информацию кубинскому руководству. Кастро вернулся в Гавану и 29 октября встретился с Алексеевым; последний располагал сведениями, полученными от посла СССР в Мексике Гватемальские коммунисты сообщали, что тысяча кубинских эмигрантов передислоцирована в портовый город Барриос. Кастро сказал, что ему сообщили об отряде в 6000 человек, готовом к высадке 28 октября. Хотя этот день уже прошел, Кастро убеждал Алексеева, что «источник надежный»{38}. В результате Кастро распорядился мобилизовать милицию столицы для отпора агрессии.

Сообщения оказались ложными. Фактически лишь 500 кубинцев прошли подготовку в Гватемале. ЦРУ рассматривало этих людей как ударную силу, то есть используемую единственный раз для высадки, а не как готовый резерв для постепенного просачивания на кубинскую территорию. По иронии судьбы этот сдвиг в тактике явился не только реакцией на осведомленность Кубы об этих лагерях подготовки, но и результатом решения, принятого администрацией Эйзенхауэра в марте 1960 года о разработке секретной программы свержения Кастро.

31 октября, когда Гавана и Москва ожидали высадки наемников на побережье Кубы, ЦРУ объявило сотрудникам в Гватемале, что Лэнгли готов спланировать иной способ интервенции. Для реализации этого плана потребуется утроить силы вторжения.

«1. План использования не более 60 человек для команд проникновения…

2. Ударная сила будет включать один или более батальонов пехоты, каждый примерно по 600 человек…

3. Задача ударных сил: захват и защита намеченных плацдармов с моря и воздуха и создание базы для дальнейших операций. Будет налажено бесперебойное снабжение с моря и воздуха.

4. Ударная сила пройдет обычную военную подготовку…

6. Возможность использования специальных сил армии США для преследуемых ударных сил. Информирование…

12. На подготовку в настоящее время предполагаемых ударных сил потребуется несколько месяцев. Для наступления необходимо не менее 1500 человек»{39}.

Несколькими днями раньше ЦРУ разослало дополнительные инструкции в Реталулеа. В них предписывалось начать расширение полувоенных формирований. Сотрудники ЦРУ получили лишь «условное» одобрение начальства, но в следующем месяце все стало на свои места{40}. В начале ноября Ричард М. Биссел, мл., заместитель директора ЦРУ по планированию, и Аллен Даллес одобрили план. Неделю спустя руководители ЦРУ раскрыли новую концепцию вторжения на встрече Специальной группы при администрации Эйзенхауэра — консультативного органа, в состав которого входили представители Госдепартамента, Министерства обороны и Белого дома{41}.

«Москва — наш мозг и главный руководитель»

Когда на горизонте не появилось никакой армады, Кастро и его ближайшее окружение поверили, что стратегическая мощь Советского Союза предотвратила нападение США. Это было уже вторым свидетельством силы Москвы за последние четыре месяца. В июле Рауль Кастро выразил благодарность Кремлю за заявление о том, что безопасность Кубы является важным фактором стабильности в мире и будет обеспечена любой ценой. В речи 9 ноября Фидель Кастро говорил, что ядерный зонтик над Кубой мог бы стать сдерживающим фактором в кризисных ситуациях. Кастро понимал, что без помощи Москвы Куба не сможет защитить себя от американского вторжения.

Эту точку зрения разделял Че Гевара, который 22 октября отбыл в Прагу, намереваясь затем посетить Москву и Пекин, чтобы заручиться поддержкой на случай интервенции США. 7 ноября Гевара в качестве почетного гостя находился на трибуне мавзолея Ленина-Сталина. Наблюдая за прохождением колонн сверкающих ракет, он думал о путях оформления отношений с Россией, которые позволили бы заручиться ее поддержкой. Есть некоторое основание подозревать, что во время этого визита он пытался выяснить позицию СССР по возможному размещению советских ракет на Кубе{42}. Если Че и поднимал этот вопрос, то к принятию какого-либо решения Президиум ЦК в 1960 году это не привело. В тот момент такое решение еще не созрело и шло вразрез со стратегией Хрущева в отношении США и его попытками решить кубинский вопрос политическим путем. Тем не менее это явилось сутью того решения, которое было принято в 1962 году. И Че, который в январе 1961 года публично заявил, что «символическая возможность ядерного возмездия» остановила запланированное американское вторжение, был, несомненно, одним из отцов последующего судьбоносного развития событий.

Позже ни администрация Эйзенхауэра в 1960 году, ни историки не осознавали значимости тревоги на Кубе в октябре 1960 года как в формировании советско-кубинских отношений, так и конфронтации с США. Этот страх перед войной завершил продвижение Кастро к новой роли лидера социалистической революции. Из благодарности к СССР, второй раз предотвратившему нападение на Кубу, Кастро выбрал для своей страны советскую модель социализма.

Ранним утром 8 ноября после приема в советском посольстве по случаю 43 годовщины Октября Кастро появился в редакции газеты НСП «Ой». Он был в прекрасной форме. Начав монолог в 4 часа утра, он держал в напряжении журналистов, редакторов и печатников в течение пяти часов. С небольшими отступлениями он изложил историю советско-кубинских отношений и свою точку зрения на коммунизм. Впервые Фидель Кастро публично заявил, что он — коммунист. Никогда даже при встречах с членами НСП он не говорил этого. Кастро поведал, что «был марксистом со студенческой скамьи и проштудировал все основные произведения марксизма». Начав чтение марксистской литературы еще в школе, он, по его словам, «приучил к этому и своего брата Рауля, которого теперь считает революционером-марксистом». В сообщении об этом выступлении Кастро Алексеев не без иронии замечал: «Фидель уверен, что заслуживает благодарности за формирование взглядов Рауля»{43}.

В своей утренней исповеди лидер кубинской революции объявил, что «для Кубы нет иного пути, как путь строительства социализма». К несомненному удовольствию аудитории, Кастро отметил, что НСП должна стать «руководящей и направляющей силой, как единственная теоретически подготовленная и организованная сила». В новой Кубе, заявил он, коммунисты должны занять ключевые посты в правительстве, культурной сфере, армии и государственной экономике. Признавая, что это не может произойти в одночасье, Кастро подчеркнул: «В создавшейся обстановке коммунистам надо некоторое время выждать и проводить влияние через доверенных лиц с тем, чтобы постепенно занимать руководящие, в том числе правительственные, посты»{44}.

«Москва — это в конечном итоге наш мозг и главный Руководитель, и к ее голосу надо прислушаться», — провозгласил Кастро, отбросив свою обычную сдержанность в изъявлении чувств к Советскому Союзу. Это было беспрецедентное заявление, к которому вначале некоторые отнеслись скептически. Однако вновь и вновь в ходе 5-часовой речи Кастро возвращался к этой мысли: он — коммунист, с уважением относящийся с советскому руководству. Он ждет от Кремля помощи в продвижении по социалистическому пути. Он даже признал, что существует общность с советскими людьми и что «мог позволить себе впервые высказывать такие мысли, ибо в отношениях с иностранцами он в первый раз почувствовал себя в кругу друзей». «Как только уменьшится угроза вторжения на Кубу и несколько разрядится обстановка, — заявил Кастро, — он немедленно поедет в СССР и займется изучением социалистического строительства»{45}.

Кастро, конечно, хотел, чтобы его слова скорее дошли до Кремля, и преуспел в этом. О содержании его доклада стало известно Алексееву. Он тут же информировал Москву. Эту телеграмму немедленно распространили среди высших советских руководителей: кроме Хрущева его получили Фрол Козлов, Алексей Косыгин, Отто Куусинен, Н.А.Мухитдинов, Анастас Микоян и Михаил Суслов, а также заведующий международного отдела ЦК КПСС Борис Пономарев{46}. В Советском Союзе речь Кастро была воспринята как доказательство изменения его личной философии, которая с 1959 года была загадкой как для Москвы, так и для Вашингтона. В биографической справке Кастро, составленной в преддверии его визита в Советский Союз в 1963 году, аналитики КГБ отмечали, что когда Кастро пришел к власти, он избегал демонстрации своих взглядов. Советы не усматривали в этом попытки замаскировать тот факт, что он — коммунист. Напротив, за этим скрывалось нежелание Кастро выставить напоказ то, что у него «вообще нет твердых убеждений»{47}.

Многие в официальной Москве сомневались в искренности Кастро в описании своего коммунистического прошлого. На основании информации кубинских коммунистов Москва могла сделать вывод, что Фидель ли фантазирует, либо играет роль просителя. На самом деле старший Кастро общался с коммунистами, будучи студентом Гаванского университета, но Москве было хорошо известно, что коммунисты считали его буржуазным революционером, членом партии «Ортодоксов» и сторонником вооруженного свержения диктатора Батисты. Кремлю было приятно услышать, что теперь Кастро считает себя коммунистом, хотя до середины 1959 года он по донесениям КГБ старался избегать жесткой критики империалистической политики США и не ассоциировать себя с коммунистами. В Москве все еще помнили заявление Кастро в марте 1959 года: «Деятельность Движения 26 июля не имеет ничего общего с коммунизмом, и никакой я не коммунист»{48}.

Какими бы ни были истинные взгляды Кастро, его речь подтвердила важную роль, которую НСП и его руководству предстояло сыграть в ближайшие месяцы. Признав, что революции можно учиться не только у него, Кастро проявил готовность проводить в жизнь предложения Карлоса Рафаэля Родригеса и Бласа Рока. В 1959 году он отдал на откуп НСП военную и аграрную политику. На очереди были экономические и социальные реформы. Своей речью Кастро хотел уверить промосковское крыло Движения 26 июля, что представители левых сил могут проводить их по своему разумению.

Ответ Хрущева

Своим утренним монологом Кастро, казалось, хотел вознаградить Хрущева за риск, которому он подвергался целый год. Не важно по какой причине, но президент Эйзенхауэр не решился в октябре на интервенцию против Кубы. Военные действия могли бы помочь Ричарду Никсону, который проиграл выборы с небывалым отставанием. Хотя Кастро по-прежнему избегал высказывать свои симпатии, опытному наблюдателю было ясно, что Куба избрала социалистический путь.

Это обстоятельство побудило Хрущева прибегнуть к новым методам поведения в международном коммунистическом движении. На конференции коммунистических лидеров в ноябре, спустя несколько дней после секретной речи Кастро в Гаване, Советский Союз ввел новый термин «национальная демократия» для характеристики государств типа Кубы, находящихся на переходном этапе революции: от революции среднего класса к социалистической. Это публичное признание кубинской модели явилось первым сигналом новой, в понимании Хрущева, роли Кастро в мировой политике. В течение четырех лет до того, как весной 1960 года китайцы открыто заявили о своих разногласиях с СССР, они изощренно критиковали Хрущева за поддержку доктрины мирного сосуществования. Теперь, когда Куба стояла на пороге социалистической перестройки без вмешательства Советской Армии, Хрущев решил признать идеологическую значимость вооруженного национально-освободительного движения.

В речи 6 января 1961 года Хрущев провозгласил амбициозный курс советской внешней политики, заявив, что приветствует Фиделя Кастро как законного члена социалистического блока Из уважения к Кастро и Мао Цзедуну, которые считали себя большими революционерами, чем крестьянский бюрократ в Кремле, Хрущев добавил, что впервые Москва рассматривает национально-освободительное движение «как священную войну», заслуживающую поддержки, причем не исключено, что для ее успешного завершения потребуются насильственные методы. В качестве примера он привел борьбу в Алжире и Вьетнаме{49}.

Фидель Кастро, который ранее был для Кремля «вещью в себе», превратился в образец для подражания. С января 1961 года Хрущев связывал свое лидерство в коммунистическом мире и престиж Советского Союза с успехами Кубы и Кастро{50}. Любая попытка США подорвать режим Кастро рассматривалась как серьезный вызов личному авторитету Хрущева.

Часть II. Столкновение

Глава 1. Залив Кочинос[3]

В свои 43 года Джон Фицджеральд Кеннеди стал самым молодым в истории США президентом. 6 ноября 1960 года Кеннеди с небольшим перевесом победил Никсона. 20 января во время церемонии инаугурации он стоял рядом с семидесятилетним Эйзенхауэром, который жался под холодным ветром, а Кеннеди снял шляпу и пальто, чтобы произнести первую речь в качестве президента.

«Пусть с этого места и в это время станет известно друзьям и врагам, что факел перешел к новому поколению американцев…» В лимузине во время поездки к Капитолию Кеннеди пытался втянуть Эйзенхауэра в обсуждение книги «Самый длинный день», посвященной истории высадки союзников в Нормандии в 1944 году. Прочел ли бывший Главнокомандующий экспедиционными силами союзников эту книгу? Нет. Эйзенхауэр воспользовался погодой и отдал приказ произвести высадку 6 июня{1}. Ему не надо читать эту книгу.

Будучи участником войны в более низком звании, Кеннеди уважительно относился к мудрости старого генерала. В военной кампании на тихоокеанском театре военных действий Кеннеди продемонстрировал героизм, спасая команду своего судна РТ после столкновения с японским эсминцем. Они познакомились с Эйзенхауэром в оккупированной Германии в конце войны. Эйзенхауэр участвовал в Потсдамской конференции в качестве советника лидеров трех великих держав — победительниц, а Джон Кеннеди работал репортером в газетах Херста.

За день до инаугурации Кеннеди приехал к старику за советом, который Эйзенхауэр охотно дал ему. Уходящий президент считал, что Никита Хрущев и коммунистический мир находятся на подъеме. Темпы роста экономики США составляли 2–3 % в год, а по оценкам ЦРУ и других правительственных ведомств, рост советской экономики был в три раза выше{2}. Более того, СССР более эффективно и успешно сотрудничал с развивающимися странами. Эйзенхауэр особо выделил проблему Юго-Восточной Азии. «Если Лаос попадет под влияние коммунистов, — сказал он, — то за ним последуют Южный Вьетнам, Камбоджа, Таиланд и Бирма. Это лишь вопрос времени». По сути это была теория домино. Куба также беспокоила Эйзенхауэра. «Мы не можем допустить сохранения теперешнего правительства Кубы». Кеннеди спросил: «Мы должны поддерживать партизанские действия на Кубе?» — «Полностью», — последовал твердый ответ{3}.

Необходимость продолжения холодной войны была преобладающей темой инаугурационной речи Кеннеди. Новое поколение, несмотря на энергию и оптимизм, разделяло беспокойство уходящего президента. В конце 50-х годов Советский Союз набирал очки. В 1956 году французы и англичане завязли в войне на стороне Израиля против Египта, союзника Хрущева на Ближнем Востоке. Надеясь отстранить от власти Гамаль Абдель Насера, европейские страны напали на Египет под предлогом защиты международного судоходства по Суэцкому каналу. Хотя Вашингтон не был информирован об окончательных планах нападения и пригрозил санкциями британцам в случае, если они не откажутся от агрессии, этот эпизод подпортил репутацию США в странах третьего мира. В 1957 году Запад был поражен успехом запуска первого спутника. В мае 1960 года за месяц до встречи Эйзенхауэра и лидеров Англии и Франции с Хрущевым в Париже советской ракетой SA-2 земля-воздух был сбит американский самолет U-2, пилотируемый Фрэнсисом Гэри Пауэрсом. U-2 — высотный самолет-разведчик, не засекаемый средствами противовоздушной обороны; в данном случае вновь проявилось превосходство советской технологии. Этот инцидент сорвал парижскую встречу на высшем уровне и усложнил усилия США по оценке заявлений Хрущева, что советские стратегические ракетные силы имеют большее количество межконтинентальных баллистических ракет, чем США.

«Пусть каждая страна знает, независимо от того, желает ли она нам добра или зла, что мы заплатим любую цену, вынесем любое бремя и трудности, поддержим любого друга, выступим против любого врага во имя выживания и свободы»{4}. Призыв Кеннеди, прозвучавший этим январским днем, был не просто воспроизведением литургии. Кеннеди и его окружение в новой администрации верили, что для обеспечения выживания США должны укрепить свое лидерство на Западе. У них была копия речи Хрущева, произнесенной 6 января о «священной войне», которая передавалась по Московскому радио. Советский лидер и его союзник в Карибском бассейне Фидель Кастро также явно стремились закрепить свое лидерство. «Читайте, делайте пометки, изучайте и обдумывайте», — написал Кеннеди на речи Хрущева, передавая ее своим внешнеполитическим советникам{5}.

Стремление к саммиту

Хрущев хотел, чтобы победил Кеннеди, так как не желал победы Никсона{6}. Никсон был известен Кремлю. Считали, что его поддерживают наиболее реакционные силы в администрации Эйзенхауэра. Советское руководство не скрывало своей радости по поводу смены власти. В телеграмме новому президенту Хрущев выразил надежду на серьезное улучшение советско-американских отношений. Кремль уже символически похоронил прежнего президента, объявив, что инцидент с U-2 ушел в прошлое.

Но Хрущев мало знал о Кеннеди. До выборов Кремль получал информацию по внешнеполитическим вопросам от КГБ и МИД, мало отличающуюся от той, что публиковалась в американской прессе. После выдвижения Кеннеди кандидатом на пост президента от демократической партии советское посольство описывало Кеннеди как «типичного прагматика», но не могло точно определить, какой внешнеполитический курс он будет проводить{7}. «По вопросу отношений с СССР, — отмечали советские эксперты, — позиции Кеннеди… очень противоречивы». Хотя будучи кандидатом Кеннеди критиковал республиканцев за их неспособность улучшить советско-американские отношения, сам он был заинтересован только в частных инициативах, например, контроль над вооружениями вместо разоружения, и не исключал возможности поставить заслон на пути социализма в Восточной Европе и Китае. Посольство предупреждало, что поскольку Кеннеди верит в стратегический диспаритет между сверхдержавами, он не склонен к проведению важных переговоров до тех пор, пока он не восстановит «позицию силы», иными словами, речь шла о гонке вооружений. В своих первых оценках Кеннеди МИД и КГБ делали особый акцент на ярый антикоммунизм его отца Джозефа П. Кеннеди, бывшего посла США в Великобритании, близкого друга печально известного сенатора Джозефа Маккарти. Нельзя было исключать его влияния на сына. Вначале КГБ питал некоторые иллюзии на улучшение отношений между СССР и США. Советская внешняя разведка считала, что молодой Кеннеди принадлежит к левому крылу демократической партии, лидером которого был Стивенсон{8}. Эдлай Стивенсон дважды неудачно баллотировался в президенты, проигрывал Эйзенхауэру. Он придерживался менее воинственных взглядов по отношению к Советскому Союзу и выступал за реформы внутри страны, например, в области гражданских прав. Однако жесткая риторика Кеннеди во время избирательной кампании несколько изменила оценки КГБ. И действительно, по своим внешнеполитическим взглядам он был ближе к отцу, чем к Стивенсону. «Теперь… характер высказываний Кеннеди, — сообщал КГБ, — ближе к позиции руководства демократической партии где-то между умеренно либеральной фракцией и реакционной фракцией южных демократов»{9}.

Хрущев решил выяснить истинные взгляды Кеннеди. Непосредственной целью было определить степень заинтересованности Кеннеди в проведении саммита — встречи на высшем уровне. Сотрудники МИД в основном не считали Кеннеди «выдающейся личностью»{10}. Тем не менее Москва оставалась приверженной культу «новых рубежей». В 1961 году в Вашингтоне появились тысячи талантливых молодых людей, заменив генералов армии с их излюбленным лозунгом: «Я люблю Айка». Москва возлагала большие надежды на лидеров мини-революции в белых воротничках: Эдлая Стивенсона, Честера Боулса, Меннена Уильямса, Джерома Уизнера и Артура Шлезинджера младшего. Эти «компетентные лица, — сообщал КГБ, — являются авторами и защитниками многих идей и планов во внешней политике США»{11}. Возможно, Кеннеди при всей своей непоследовательности мог бы осуществить эту политику.

Меньше чем через неделю после выборов Аверелл Гарриман, посол в России в период войны, беседовал с группой советских дипломатов. Один из них, знакомый Гарримана со времен антигитлеровской коалиции, заметил, что советское руководство заинтересовано в «новом старте» советско-американских отношений. Гарриман не был готов говорить за вновь избранного президента, он предложил, чтобы Москва сделала первый шаг, выпустив из тюрьмы двух пилотов разведывательного самолета RB-47, сбитых в советском воздушном пространстве{12}.

Хрущев рассматривал это обсуждение как случай, который необходимо использовать. Через три дня после беседы Гарримана советский посол в США Михаил Меньшиков передал официальное послание Хрущева только что избранному президенту. Хрущев поздравил его с победой и выразил пожелание вновь вернуть советско-американским отношениям тот уровень, который был достигнут при Франклине Рузвельте{13}. «Я сказал Хрущеву, — сообщил Гарриман президенту, — что вы бы хотели найти взаимопонимание с Хрущевым на благо наших народов, но не будете поступаться принципами»{14}.

Неделю спустя Хрущев вновь передал Кеннеди через Меньшикова свое пожелание организовать как можно скорее встречу на высшем уровне. Гарриман предостерегал Кеннеди против поспешных решений. Хрущев, по его словам, проявляет «слишком большое рвение»{15}.

Кеннеди был осведомлен о заинтересованности Хрущева в организации саммита. В конце предвыборной кампании в его окружении больше всего опасались того, что из-за явного желания Хрущева встречи Эйзенхауэр наметит встречу на октябрь, подпишет соглашение о запрещении испытаний ядерного оружия или другие двусторонние договоры, благодаря чему вице-президент Никсон будет купаться в лучах славы. В конце сентября соратник Кеннеди Честер Боулс, конгрессмен от штата Коннектикут и будущий помощник госсекретаря, отговорил Кристиана Гертера, госсекретаря в администрации Эйзенхауэра, от организации встречи{16}. Поэтому сообщение Гарримана о желании Хрущева нисколько не удивило Кеннеди.

Избранный президент выбрал тактику неспешных переговоров с русскими до инаугурации. Выборы были завершены, и хотя Кеннеди любил говорить, что «лишь один голос может стать наказом избирателей»{17}, у него не было ясного представления, как улучшить отношения с Советским Союзом. В то же время он не хотел разочаровывать Хрущева. Кеннеди решил передать ему личное послание через своего младшего брата Роберта, чтобы убедить советского лидера, что его терпение будет вознаграждено, 35-летний Роберт Кеннеди, руководитель избирательной кампании и будущий Генеральный прокурор, был самым доверенным лицом президента. Почтенный Аверелл Гарриман — уважаемая рабочая лошадка Демократической партии, надежный создатель фондов и советник президентов, а Роберт сообщал о сокровенных мыслях, когда тот этого желал.

1 декабря 1960 года в 10 часов утра Роберт приветствовал в офисе корреспондента газеты «Известия» Барсукова{18}. Как предполагали братья Кеннеди, этот корреспондент был сотрудником нью-йоркской резидентуры КГБ. Его нижеприведенный отчет был направлен непосредственно Хрущеву. Впервые Кремлю стали ясны позиции вновь избранного президента по внешнеполитическим вопросам.

«Товарищу Н.С.Хрущеву:

Докладываем Вам, что 1 декабря 1960 года представитель КГБ в Нью-Йорке встречался с братом и ближайшим советником президента США Джона Кеннеди Робертом Кеннеди. Подчеркнув, что он выражает не просто свою личную точку зрения, а позицию будущего президента, Роберт Кеннеди в ходе разговора сделал следующее заявление.

Президент Кеннеди уделяет большое внимание американо-советским отношениям. Он считает, что в ближайшие годы они могут и должны улучшиться. Кеннеди намерен уделить особое внимание проблемам разоружения с целью достижения соглашений по этому важному вопросу, тем более что Советский Союз уже сделал ряд существенных уступок в данной области. Кеннеди рассчитывает подписать договор о запрещении ядерных испытаний уже в 1961 году в том случае, если обе стороны предпримут ряд шагов навстречу друг другу. Несмотря на сопротивление определенных групп в США, Кеннеди не намерен ни возобновлять подземных ядерных испытаний, ни прерывать переговоры в Женеве по ядерным испытаниям до полного прояснения позиций сторон.

В принципе Кеннеди хотел бы встретиться с Вами, и он надеется, что его отношения с советским лидером будут лучше тех, которые были у Хрущева с Эйзенхауэром. Однако он согласится на встречу на высшем уровне только в том случае, если будет уверен в ее положительном результате. В первые 3–4 месяца своего президентства до представления программы по внутренней политике Конгрессу Кеннеди не сможет участвовать в саммите.

Кеннеди серьезно обеспокоен ситуацией в Берлине и сделает все возможное для достижения соглашения по берлинской проблеме. Однако если в ближайшие несколько месяцев Советский Союз будет оказывать давление, то Кеннеди, естественно, будет защищать позицию Запада.

Признавая важность развития советско-американской торговли, Кеннеди тем не менее сомневается в приоритетности данной проблемы и предлагает перейти к ее решению после достижения договоренностей по более важным международным проблемам. Кеннеди намерен продолжать и расширять культурные контакты между США и СССР.

В ходе обсуждения Роберт Кеннеди вспомнил о своем посещении Советского Союза в 1955 году, от которого у него остались приятные воспоминания. Он выразил желание вновь посетить СССР; однако на ближайшее будущее у него нет планов приезда в Советский Союз.

Из разговора с Робертом Кеннеди информатор КГБ сделал вывод, что Роберт Кеннеди принял бы неофициальное предложение посетить Советский Союз. В конце встречи Роберт Кеннеди мимоходом заметил, что, по его мнению, на ближайшие несколько лет фундаментальной проблемой будут не советско-американские отношения, а отношения Вашингтона с Китаем»{19}.

В течение 30-минутного разговора Роберт Кеннеди обрисовал контуры детанта между супердержавами в представлении президента. Как и предсказывал советский министр иностранных дел, никаких революционных идей в предложении Кеннеди не содержалось. Но советское руководство поняло, что Джон Кеннеди намерен их энергично продвигать. В первый, но не последний раз Роберт от имени брата обращался к Москве, взывая к терпению и пониманию.

В Москве Хрущев признал необходимость выдержки и терпения. Можно и подождать и дать Джону Кеннеди время решить, когда начать переговоры по поводу саммита{20}.

Кеннеди и Куба

Однако Куба была важнейшим приоритетом для Джона Кеннеди. Он считал, что «время истекает», и хотя «в Латинской Америке холодную войну не выиграть, ее можно и проиграть»{21}. За несколько дней до инаугурации США разорвали дипломатические отношения с Кубой. Кеннеди не поддержал, но и не осудил решение Эйзенхауэра, которое было спровоцировано требованием Кастро сократить число представителей США на острове{22}.

Кеннеди знал, что он желает предпринять в этом регионе. Вообще, он верил в реформы сверху, в то, что он называл «исполнительским рвением». Президент искал в Латинской Америке лидеров, способных повысить жизненный уровень, не урезая гражданских свобод или ублажая крайне левых. Он был уверен, что знает основные чаяния народа. «Нищета привычна для Латинской Америки… Люди хотят лучшего жилища, лучших школ и более высокого жизненного уровня; они ждут земельной и налоговой реформы, ликвидации коррупции, которая высасывает ресурсы страны». Земельная реформа была предпосылкой развития здорового общества в латиноамериканских странах. В этих странах, отмечал Кеннеди, «архаичная система отсутствующего собственника оставляет землю в руках кучки богатых землевладельцев, в то время как основная масса арендаторов борется за существование»{23}.

Что касается Кубы, то Кеннеди не заблуждался по поводу того, что социально-экономическая несправедливость привела к власти Движение 26 июля. «Такая концентрация земельной собственности, — писал он, — одна из основных причин кубинской революции»{24}. Соответственно, Джон Кеннеди понимал магнетическую силу речей Кастро и считал, что конкурировать с ним можно, только выдвинув программу финансово-технической помощи{25}. «Политика добрососедства уже недостаточна», — заявлял Кеннеди. В ходе своей предвыборной кампании он выдвинул идею «Союза ради прогресса», который рассматривал «как союз стран, объединенных общими идеалами свободы и экономического прогресса, готовых предпринять совместные усилия по разработке ресурсов всего полушария, укреплять силы демократии и создавать условия для образования для каждого человека во всей Америке»{26}. Выступая за расширение иностранной помощи и экономического содействия Латинской Америке, Кеннеди стремился сделать регион экономически самодостаточным благодаря как стабилизации цен на предметы потребления в странах с моноэкономикой, так и помощи в содействии экономической диверсификации.

В наследство Кеннеди получил политику в отношении Кубы, цели которой были определены, а способы осуществления постоянно менялись. С марта 1960 года администрация Эйзенхауэра стремилась скинуть режим Кастро открытыми и тайными методами. С января 1961 года США не имели дипломатических отношений с Кубой и торговля была практически свернута. Однако источником беспокойства был фактический провал четырехэтапной операции ЦРУ, одобренной Эйзенхауэром после инцидента с «Ля Кубр»{27}. Укрепление режима Кастро весной и осенью 1960 года показало, что наиболее важным элементом программы является его четвертая часть — создание «адекватных полувоенных формирований». Однако администрация Эйзенхауэра никак не могла определиться с тем, что считать адекватными силами для свержения Кастро. С момента прибытия первых инструкторов ЦРУ в Гватемалу в июле 1960 года и до конца года «адекватность» оценивалась в 300 человек, которые могли постепенно проникать в горы Эскамбрей. Однако события осени, а особенно октябрьская тревога, вынудили пересмотреть эту цифру. В последние недели президентства Эйзенхауэра ЦРУ заговорило о создании 1,5-тысячной партизанской армии в Гватемале{28}.

Джон Кеннеди вступил в должность в тот момент, когда ЦРУ вырабатывала новую, вторую по счету концепцию для Министерства обороны США и Белого дома. Директор ЦРУ Аллен Даллес надеялся, что новый президент поддержит идею усиления полувоенных формирований. На Даллеса произвела впечатление положительная реакция Кеннеди на мартовскую 1960 года программу секретных операций против Кубы, изложенную им 19 ноября на брифинге. На этом первом совещании новой администрации по Кубе под председательством государственного секретаря Дина Раска Даллесу было сказано, что «через день-два» Кеннеди выскажется по поводу этого плана. Из заявлений Раска, распространенных в ЦРУ и Пентагоне, однако, следовало, что новая администрация намерена продолжать политику использования секретных средств для устранения Кастро{29}. Раек просил Пентагон обдумать, «какая может быть оказана поддержка… в случае необходимости». Аналитикам из ЦРУ предписывалось произвести оценку «резонанса в мире, который может быть вызван открытыми действиями США против Кубы», а исполнителям тайных операций сообщать о ходе саботажа на острове{30}.

В течение нескольких дней в ЦРУ и Пентагоне стала известна отрицательная реакция Кеннеди на представленную программу. ЦРУ наметило план высадки в дневное время вблизи города Тринидад около 1000 обученных кубинских беженцев. Тринидад с населением 18 000 человек был расположен на прибрежной равнине в непосредственной близости от гор Эскамбрэй. Уроки прошедшей осени свидетельствовали о том, что Кастро располагает значительными силами обороны и победу можно обеспечить только за счет внезапности нападения. ЦРУ надеялось, что постепенное вползание Кастро в советский блок вызовет общественное недовольство и правительство в изгнании, если оно сумеет обосноваться на береговом плацдарме всего в 200 милях от Гаваны, сможет руководить широким контрреволюционным мятежом. Но Кеннеди сомневался в военной состоятельности правительства в изгнании и интересовался, согласовало ли ЦРУ эту программу с Объединенным комитетом начальников штабов.

Пока Объединенный комитет начальников штабов рассматривал программу, Кеннеди запросил мнение своих гражданских советников. 4 февраля он обратился к Макджорджу Банди, советнику по национальной безопасности, который двумя годами ранее принимал Кастро в качестве декана Гарвардского университета, с просьбой представить перечень альтернативных вариантов. Банди понимал, что Кеннеди сомневается в выполнимости тринидадского плана. Сам Банди также сомневался, что этот план — наилучший способ решения проблемы Кубы. Однако чтобы президент располагал всем набором вариантов борьбы с Кастро, он передал еще политический меморандум, в котором приводились веские доводы в пользу плана. Автор меморандума Ричард Биссел, заместитель директора по планированию ЦРУ, был ярым сторонником полувоенных действий против Кубы. В Вашингтоне говорили, что Бисселу удается превращать в золото все, к чему он прикасается. В конце 40-х годов он успешно работал в качестве администратора плана Маршалла. После недолгой работы в фонде Форда он вновь вернулся на государственную службу, курируя разработку U-2, высотного самолета-шпиона США, который проделал первую брешь в завесе секретности над советским ядерным арсеналом. Кеннеди знал Биссела по Джорджтаунскому университету. Ходили слухи, что президент намерен рекомендовать Биссела на место легендарного Даллеса, когда последний наконец уйдет в отставку.

Несмотря на уважение к Бисселу, Кеннеди все же считал более вескими доводы госдепартамента против тринидадского плана, автором которого был Биссел. В середине февраля Кеннеди распорядился отложить выполнение операции до получения результатов детального анализа, all марта предложил новые условия этой операции. Он считал, что в тринидадском плане недостаточное внимание уделено обеспечению секретности операции: было очевидно намерение администрации Эйзенхауэра использовать при необходимости военную силу В свете заявлений Кеннеди о важности суверенитета латиноамериканских государств и желании улучшить отношения с Москвой, он не мог допустить, чтобы полувоенная операция рассматривалась как прямое нападение на Кубу. Он предложил два новых пункта в план. Нападение «должно проводиться в ночное время в районе, где вероятность наличия оппозиции минимальна», и «если для успеха необходима поддержка тактической авиации, то она должна подняться с кубинской военно-воздушной базы. Поэтому на захваченной территории должно быть подходящее летное поле»{31}.

Политическая интуиция подвела Кеннеди. В тот момент он не знал, что выдвинутые им условия предопределили судьбу полувоенной операции на Кубе. Территории, отвечавшие его двум требованиям, находились далеко от гор Эскамбрей и других гористых местностей. Согласно тринидадскому плану, по крайней мере, кубинские беженцы могли скрыться в горах и поддержать местных антикастровских повстанцев, а Кеннеди рекомендовал ЦРУ тайно перебросить сотни людей на побережье и предоставить их там самим себе.

Через 4 дня Биссел составил новый план. Плайя Хирон на побережье Залива Свиней представлял собой безлюдное место на южном берегу Кубы, где, как предполагалось, вторжение произойдет спокойно. В отличие от тринидадского плана он не требовал продолжительной поддержки авиации США, так как кубинским военным требовалось некоторое время для переброски войск в этот регион. Биссел учел условия президента, однако новый план был сопряжен с новым риском. Безлюдность местности смогла сработать против контрреволюционеров в том случае, если десант не сможет закрепиться до контратаки сил Кастро. Более того, в таком изолированном месте сложно рассчитывать на восстание масс кубинцев против режима Кастро, которое должно последовать за вторжением. Позже Аллен Даллес свидетельствовал, что ЦРУ «надо было продвигаться вперед, в противном случае мы бы деморализовали людей, а для всего мира это означало бы, что мы не имеем поддержки людей, которые пытались свергнуть Кастро»{32}. Ни одно из этих соображений не имело ничего общего с вероятностью успеха. Однако 16 марта Кеннеди принял советы специалистов по тайным операциям и одобрил план под кодовым названием «Запата», оставив за собой право отозвать его за 48 часов до вторжения.

«Если бы речь шла о части советской территории»

За несколько недель до инаугурации Кеннеди вторая волна тревоги, такая же сильная, как и ложная тревога в октябре по поводу вторжения, охватила Кубу{33}. Она была спровоцирована сообщением КГБ о неминуемом вторжении, составленном на основе информации источника из ЦРУ{34}. Оно пришло в Москву в конце декабря. Реакцией на эту информацию был ультиматум Кастро сократить в течение 48 часов штаты консульства и посольства США до 11 человек, включая сотрудников местных представительств{35}. Это требование удивило Вашингтон, вызвав разрыв дипломатических отношений 4 января 1961 года.

Пока в администрации Кеннеди шло обсуждение политики в отношении Кубы, Гавана и Москва испытывали недостаток секретной информации о намерениях США. Советы и кубинцы поразному реагировали на неэффективность своих разведывательных служб. После 4-месячных неправильных прогнозов в январе 1961 года КГБ развернул интенсивную работу по совершенствованию знаний о внешней политике США в отношении Кубы{36}. В свою очередь, кубинцы продолжали верить информации, которая была собрана во время двух предыдущих случаев ожидания вторжения. Многие в Гаване, главным образом Фидель и Рауль Кастро, сделали вывод, что американцы не осуществили планы вторжения в октябре 1960 года и январе 1961 года благодаря советским заявлениям о поддержке Кубы.

Приход нового президента в Белый дом внес раскол в ближайшее окружение Кастро по поводу намерений США. Кастро придерживался мнения, что даже если Кеннеди, так же как и Эйзенхауэр, намерен устранить его, обязательства СССР по отношению к Кубе по прежнему окажут сдерживающий эффект. Блас Рока и руководство коммунистической партии не согласились с этой точкой зрения. Они предполагали, что «Кеннеди предпримет действия в марте»{37}. Стратегия новой администрации будет состоять в том, чтобы на намеченной на 1 марта Межамериканской конференции в Кито (Эквадор) представить вторжение на Кубу группы контрреволюционеров как свершившийся факт. «Американская администрация, — заявил Анибал Эскаланте, помощник Рока, советскому послу, — попросит поддержки латиноамериканских государств в ужесточении санкций против Кубы в свете начавшейся гражданской войны»{38}.

Кубинские коммунисты не хотели жаловаться на Фиделя Кастро, который в последние месяцы следовал их советам. В октябре он одобрил план по контролю за деятельностью разведывательных служб после увольнения антикоммунистов из секретной полиции и органов безопасности. Его экономическая политика также претерпела заметные изменения. «В прошлом Фидель Кастро не понимал важности планирования, — сообщали они Кремлю весной 1961 года. — Теперь Кастро открыто говорит, что кубинская экономика должна быть плановой». НСП приветствовала одобрение Кастро плана коллективизации в аграрном секторе, Кастро также последовал совету коммунистов, которые выдвигали в качестве приоритетной задачи нового плана развитие обрабатывающей промышленности. Однако коммунисты были обеспокоены отношением Кастро к американской угрозе. Составляя перечень потенциальных сторонников контрреволюции на Кубе, Эскаланте подчеркивал, что небольшое число кубинцев будет способствовать любой интервенции, «Фиделя Кастро безоговорочно поддерживает 80 % население На Кубе не более 50 000-60 000 контрреволюционеров! только 7000–8000 вне ее»{39}. Тем не менее Эскаланте и Блас Рока считали, что кубинское руководство должно быть лучше подготовлено даже к слабой угрозе. В январе 1961 года в революционную милицию мобилизовали 300 000 человек, однако не имелось четкого плана их использования в случае нападения.

Рауль Кастро соглашался с тем, что его брату необходимо срочно заняться разработкой чрезвычайного плана обороны страны. Фидель одобрил направление военной делегации весной в Москву для обсуждения дополнительных военных поставок. Заместитель Рока в руководстве компартии Флавио Браво представлял Рауля Кастро. Перед отъездом Браво в Москву Рауль беседовал с ним. «Передай советским товарищам, что подходить к нему так, как если бы речь шла о части советской территории»{40}. Рауль и НСП надеялись, что с помощью Москвы они смогут убедить Фиделя Кастро более серьезно отнестись к угрозе вторжения со стороны США.

Браво, которому в Москве в марте был оказан прием, как официальному лицу, подчеркнул, что «президент Кеннеди встал на еще более агрессивные позиции в отношении Кубы, чем Эйзенхауэр». Он заявил, что с момента вступления в должность Кеннеди выступал против Кубы пять раз. Фидель Кастро считал, что Кеннеди сдерживает лишь страх возникновения мировой войны и что Куба может не опасаться открытого вторжения. Тем не менее кубинские коммунисты были обеспокоены материально-технической поддержкой контрреволюционеров со стороны США. В Москве Браво нарисовал довольно радужную картину положения в стране. Он сказал, что на Кубе действует сравнительно немного антикастровских повстанцев, заявив, что «мы переживаем сейчас период, в какой-то степени похожий на ваши 1927–1930 годы, борьбы против кулачества»{41}.

Представители Хрущева — его правая рука Фрол Козлов и кандидат в члены Президиума Михаил Суслов — уверили представителя Рауля Кастро в неизменной поддержке Москвы. СССР, заявил Козлов, готов предоставить Кубе все необходимое; он обещал переговорить с министром обороны Родионом Малиновским сегодня же. Возникли, однако, некоторые но. Москва была бы рада помочь НСП и Раулю Кастро в разработке военного плана защиты Кубы от нападения США. Но и Козлов и Суслов подчеркивали, что СССР готов предварительно направить на Кубу советских специалистов{42}.

Саммит и Залив Кочинос

Верный своему слову, данному в декабре, Кеннеди вернулся к вопросу о встрече на высшем уровне вскоре после инаугурации. Вызвав Ллоуэлина Томпсона, посла США в Москве при администрации Эйзенхауэра (Кеннеди решил оставить его на этом посту), в феврале президент обсудил с ним мнения лучших советологов США «за» и «против» встречи на высшем уровне в ближайшем будущем. Было принято решение поторопиться с этой встречей{43}. Хрущев впервые услышал о предполагаемом саммите в марте, когда Томпсон привез в Москву приглашение советскому лидеру на встречу в третьей стране.

1 апреля Хрущев сообщил Томпсону, что хотел бы встретиться с Кеннеди в конце мая в Вене или Стокгольме{44}. Кеннеди собрал советников и обсудил с ними удобную дату встречи. Они остановились на 3 и 4 июня, поскольку 1 июня уже был согласован официальный визит во Францию.

Новость о заинтересованности Москвы в саммите совпала с завершением подготовки секретной операции на Кубе. Узкий круг заместителей министров и руководящих сотрудников ЦРУ, допущенных к планированию, в Учение марта завершили составление плана использования кубинских наемников, о которых с беспокойством говорили Москва и Гавана с октября 1960 года. Гватемальское правительство не желало больше держать их на своей территории, и руководство кубинских беженцев теряло терпение.

1-3 апреля накануне Пасхи ЦРУ представило Кеннеди план вторжения «Запата». Согласно информации ближайшего окружения президента он решил продолжить работу и вернулся в Вашингтон после пасхальных каникул в Палм Бич, полный решимости. «Он принял решение и сообщил нам об этом», — вспоминал позже Банди{45}. Он не делился своими соображениями по поводу Кубы даже со своим личным другом и будущим биографом Теодором Соренсеном. Соренсен получал отрывочные сведения на встрече, президент выражал обеспокоенность по поводу того, что «многие советники страшатся перспективы войны»{46}.

На работу президента по рассмотрению новой стадии секретного плана по Кубе сильно влиял грядущий саммит. Вечером 4 апреля после согласования даты встречи на высшем уровне, беседуя с группой контроля над проведением кубинской операции, Кеннеди просил, чтобы «было как меньше шума». По его мнению, единственным способом добиться невозможного, было вести двойную политику: ликвидировать советское присутствие в Карибском бассейне и одновременно начать переговоры по разоружению, максимально скрыть участие США в свержении Кастро.

Алексеев в Бразилии

Парадоксально, что в то время как Джон Кеннеди и руководящие сотрудники служб национальной безопасности США шлифовали план действий против Кубы, советское руководство казалось спокойным за безопасность режима Фиделя Кастро. Подготовка к встрече на высшем уровне и отсутствие какой-либо новой информации в марте о намерениях Кеннеди поддерживали уверенность Кремля в том, что новая администрация не повторит ошибок Эйзенхауэра и его серого кардинала Ричарда Никсона.

Угроза вторжения явно уменьшилась, и Александр Алексеев, резидент КГБ и русский фаворит Фиделя Кастро, уехал из Гаваны в Бразилию. «Бразилия — одна из стран, с которой нам необходимо было установить отношения», — вспоминает Алексеев, объясняя свое странное отсутствие на Кубе в апреле 1961 года. У него сложились дружеские отношения с Жанио Куадросом в бытность последнего одним из лидеров оппозиции. Алексеев был переводчиком Куадроса (Куадрос владел испанским, а Алексеев не знал португальского) во время его визита в Москву и Ленинград в 1959 году. «Я на стороне Советского Союза», — говорил Куадрос на встречах с советскими людьми{47}. В 1960 году Куадрос, который с радостью приветствовал кубинскую революцию, возобновил знакомство с Алексеевым в Гаване. «Я приду к власти, а я приду обязательно, — сказал Куадрос, — дайте ему первому визу». Казалось, избрание Куадроса открывает дорогу налаживанию отношений с СССР. «Это все знали в Москве», — с гордостью вспоминает Алексеев{48}.

Вскоре после инаугурации президента 31 января 1961 года Кремль решил воспользоваться теплыми отношениями Алексеева с новым президентом Бразилии. «Я получил указание вернуться в Москву», — вспоминал позже Алексеев. Москва хотела, чтобы он как можно скорее посетил Бразилию. Уехав с Кубы в начале апреля, Алексеев был уверен, что Кастро контролирует ситуацию. «Дороги были заминированы, — разъяснял Алексеев, — я был на Кубе, видел всю эту подготовку». «Но почему-то мы не верили, что может быть серьезное вторжение». Оглядываясь на прошлое, Алексеев признает: «Я не знаю почему, но не верили»{49}.

В первую неделю апреля кубинцы и советские представители по-разному смотрели на США. Неизвестно, что думал Кастро об отъезде Алексеева, но мнения об угрозе вторжения были диаметрально противоположными. Гавана знала, что Хрущев и Кеннеди готовятся к саммиту, и в узком кругу Фидель Кастро выражал беспокойство, что его союзники в Кремле могут пожертвовать им ради улучшения американо-советских отношений. Кастро не высказывал своих опасений прямо, хотя вполне бы мог поделиться ими с Алексеевым, если бы последний был в Гаване. Вместо этого 7 апреля кубинские коммунисты направили конфиденциальное послание послу Кудрявцеву.

Кудрявцев предупредил Москву о желательности превентивных мер. Кубинские коммунисты не хотели, чтобы Фидель Кастро узнал об их послании. Не может ли Кремль сделать или заявить что-либо, чтобы успокоить Кастро? От имени «друзей» Кудрявцев запрашивал Москву: «Фидель Кастро хочет знать, поднимал ли Хрущев кубинский вопрос в беседе с послом США Томпсоном?»{50}

В отсутствии Алексеева Кудрявцев стал главной фигурой для контактов между Кубой и Кремлем. Лидеры НСП были обеспокоены как возможным вторжением США, так и тем, как поступит Москва в этом случае. Несмотря на молчание Вашингтона, они заявили 8 апреля советскому послу о реальной опасности вторжения для поддержки сформированного правительства в изгнании Хосе Миро Кардона. «Ситуация более серьезная, чем в октябре 1960 года и в январе этого года»{51}. Кубинские коммунисты признавали, что «кубинское правительство не располагает определенной информацией, когда и откуда начнется вторжение. Однако оно считает вторжение неизбежным»{52}.

Реакция Кремля была мгновенной: на 11 апреля было назначено заседание Президиума, в повестку дня которого был включен кубинский вопрос{53}. Хрущев и его коллеги развеяли опасения кубинских коммунистов. Как раз днем раньше советский министр иностранных дел проинформировал посольство США о согласии на июньский саммит в Вене{54}. Более того, ни у кого не возникло серьезного подозрения относительно возможности американского вторжения.

Хрущев не хотел, чтобы двусторонние переговоры с американцами вызвали подозрительность в социалистическом лагере, особенно среди кубинцев — новых его членов. Китайцы осуждали Хрущева за попытку наладить отношения с администрацией Эйзенхауэра в 1960 году, и Кремль не хотел давать предлога китайцам вбить клин между ним и кубинцами.

Чтобы успокоить Гавану, Хрущев распорядился «в строго доверительном порядке» ознакомить Кастро с фрагментами его беседы с Томпсоном, касающимися Кубы{55}. Был выбран тот отрывок, где Хрущев пытался убедить Томпсона, что Советский Союз не намерен строить на Кубе военную базу. «Мы не согласны с позицией США в отношении Кубы», — заявил Хрущев Томпсону. «Соединенные Штаты считают, — добавил он, — своим правом создавать военные базы буквально у границ Советского Союза. У нас же на Кубе нет никаких баз, а просто складываются дружественные отношения с этой страной». Заявив о несогласии «с концепцией США о Кубе», советский лидер предъявил американскому послу обвинение, что «в Соединенных Штатах уже раздаются крики о том, что Советский Союз создает на Кубе чуть ли не ракетные базы, что Куба — советский сателлит и т. д.»{56}.

Днем позже советский оптимизм по поводу ситуации на Кубе подвергся испытанию, когда КГБ передал Хрущеву очень серьезный отчет о ситуации в Гватемале. Деятельность США в лагерях подготовки наемников в Гватемале была барометром намерений Вашингтона в отношении Кастро. 12 апреля впервые с конца февраля поступили настораживающие сигналы. Сеть, созданная гватемальской компартией с октября 1960 года и снабжавшая информацией КГБ в Мексике, сообщила, что ЦРУ начало окончательную подготовку вторжения на Кубу. Согласно этой информации вторжение могло начаться «в ближайшие дни». Против этого места в донесении КГБ Шелепин оставил помету — «правильно». Поскольку в Москве не было уверенности, что кубинцы Получили информацию, КГБ телеграфировал своему резиденту в Гаване для передачи этого сообщения кубинскому руководству и НСП.

У Кеннеди были, по-видимому, основания надеяться, что Москва на этот раз не придаст серьезного значения слухам о готовящемся вторжении. 12 апреля на пресс-. конференции, как раз в тот день, когда Москва получила информацию из Гватемалы, Джон Кеннеди уверял мировую общественность, что США не собираются вторгаться на Кубу: «Ни при каких обстоятельствах вооруженные силы не предпримут интервенцию против Кубы, и администрация сделает все от нее зависящее — я думаю, мы выполним свой обязательства, — чтобы не допустить вовлечения американцев в любые действия на Кубе»{57}.

Любопытно, что КГБ постоянно получал информацию противоположного характера. Заявление Кеннеди было ложью и, несомненно, сыграло свою роль в дезинформации Москвы и Гаваны. С осени 1960 года советская разведка получала сведения кубинских беженцев и вокруг них в Нью-Йорке. В апреле нью-йоркская резидентура сообщала: «Мануэль Барона, представитель контрреволюционного правительства Кубы в изгнании, ведет переговоры об организации интервенции в ночь с 10 на 11 апреля. В десанте примут участие 3500 наемников, которые захватят небольшой участок территории. Один из представителей, с позволения сказать, правительства обратится с призывом к народу Кубы присоединиться к интервенции. Само собой разумеется, что он обратится к правительству США с просьбой признать его и оказать вооруженным силам интервентов всяческую помощь. Барона просил представить в его распоряжение транспортные самолеты и подводные лодки. Хотя американцы в принципе принимают все планы Барона, они тем не менее отказались предоставить в его распоряжение транспортные средства, чтобы избежать обвинения в участии в агрессии. Несмотря на это, американцы обещали финансировать аренду самими контрреволюционерами частных средств связи у различных компаний. Кроме того, госдепартамент считает целесообразным отложить сроки высадки, чтобы лучше подготовить дело, ибо силы кастровской милиции довольно велики и имеется риск провала»{58}.

КГБ мог устно передать Хрущеву эту информацию. Но в отличие от предупреждений, полученных от Кудрявцева, и информации из мексиканской резидентуры КГБ сообщение Барона не было должным образом оценено, хотя нет сомнений, что представители КГБ ознакомили с его содержанием своих кубинских коллег.

Заявление президента США сыграло на руку тем, кто пытался усыпить бдительность Кастро. К тому же советский посол Кудрявцев проинформировал Кастро о беседе Хрущева с Томпсоном. Кастро, естественно, сделал вывод, что существует связь между инициативой Хрущева 1 апреля и его (Кастро) последующей речью и что решительная поддержка Москвы вновь остановила американскую агрессию.

Вечером 13 апреля Блас Рока и Фидель Кастро обсудили предупреждение Хрущева Соединенным Штатам и влияние, которое оно может оказать на планы Кеннеди. Кастро был доволен советской инициативой, а Рока, по крайней мере, убедился, что личное вмешательство Хрущева сотворит такое же чудо, которое свершилось в 1960 году{59}.

Лидер кубинских коммунистов на следующий день 14 апреля сделал аналогичное заявление на встрече с советским послом в своих апартаментах. Рока попросил Кудрявцева передать Хрущеву «свою искреннюю благодарность за его помощь в отражении агрессии американского империализма». Рока подчеркнул, что предупреждение Хрущева, «несомненно, окажет сдерживающее влияние на администрацию Кеннеди». Кубинцы считали, что заверения, сделанные Кеннеди 12 апреля, явились результатом советского заявления о поддержке Кубы. «В США серьезно озабочены тем, что агрессивная политика по отношению Кубы приведет к войне», — пояснил Рока{60}. Он также отдал должное советской космической программе. 12 апреля в космос полетел Юрий Гагарин. Рока понимал, что это достижение вызовет уважение и страх американцев. «Это вынудит Вашингтон, — сказал он, — прекратить бряцание оружием».

Кремль и кубинцы могли удовлетвориться заявлением Кеннеди, что «кубинский вопрос… должны решать сами кубинцы». Социалистический блок выполнил почти наполовину программу военной помощи Кубе. Куба получила 125 из 205 танков, 167 000 ружей и 7250 автоматов, но 128 советских гаубиц были еще в пути. На Кубе были уже установлена система ПВО и система противотанковой защиты. Самой большой брешью в обороне Кубы была слабость кубинских военно-воздушных сил. Не был поставлен ни один из обещанных истребителей МИГ. Если бы Хрущев так же верил в реальность угроз США весной 1961 года, как в октябре 1960 года, ему следовало бы поторопиться с поставками.

Нападение

Залив Кочинос, который стал символом победы советского блока, явился неожиданностью для Кубы. Столько раз уже звучали предупреждения о неминуемой интервенции, что ситуация стала напоминать известную историю «Волки! Волки! Волки!» К тому же президент Кеннеди клятвенными обещаниями не нападать на Кубу практически нейтрализовал имевшуюся разведывательную информацию.

Через несколько часов после сообщения Бласа Рока Кремлю об уверенности в том, что американский орел и его союзники не посмеют напасть на Кубу, бомбардировщики В-56, пилотируемые кубинскими эмигрантами, начали утром 15 апреля бомбить кубинские аэродромы. Кубинской бригаде необходимо было превосходство в воздухе для удержания плацдарма в течение 24 или 48 часов. Инспекционная группа Пентагона, которая проводила оценку сил ЦРУ на Кубе в марте, предупреждала, что «самолет, оснащенный 50-калиберными автоматами, может потопить все или почти все силы вторжения»{61}. Согласно данным разведки, проведенной самолетами U-2 8, 11 и 13 апреля, в распоряжении кубинцев было 36 боевых самолетов, из них несколько реактивных Т-33{62}. У кубинских эмигрантов в составе ВВС реактивных самолетов не имелось{63}. Наиболее могучим самолетом был В-26 времен Второй мировой войны, который не шел ни в какое сравнение с Т-33 времен холодной войны. На стадии планирования нападения ЦРУ предполагало, что несколько Т-33 у Кастро, тренировочные самолеты, поставленные правительству Батиста США, не имеют вооружения на борту.

Вечером 16 апреля Кеннеди предупредил своих советников, что он отменит часть первоначального плана потому, что его исполнение может отрицательно повлиять на международную репутацию страны. Воздушный налет 15 апреля вызвал дискуссию в ООН, неприятную для США, и посол Эдлай Стивенсон был вынужден лгать по поводу вовлеченности США в инцидент на Кубе. Кеннеди решил больше не рисковать, предпринимая новый воздушный налет до тех пор, пока эмигранты не закрепятся на береговом плацдарме. Это решение обрекло всю операцию на неудачу. В ходе воздушного налета 15 апреля было уничтожено лишь 60 % военно-воздушных сил Кастро, которые оказались более дееспособными, чем ожидалось. Без поддержки с воздуха десант на следующее утро оказался беззащитным.

Аппарат КГБ в Москве приступил к оценке возникшей ситуации сразу же после первых сообщений о бомбардировке 15 апреля. «Мы ожидали, что произойдет на Кубе», — вспоминает один из членов спешно созданного «военного штаба» на Лубянке. Олег Нечипоренко работал в КГБ уже 2 года, когда его перебросили на отслеживание событий на Кубе. Бывший студент испанского факультета советской Академии иностранных языков, Нечипоренко был направлен на работу в наиболее эффективную резидентуру КГБ в Мексике. В Москве, где было мало специалистов по Латинской Америке, Нечипоренко стал помощником Александра Шелепина, председателя КГБ. Он мог квалифицированно оценить ситуацию на Кубе{64}. «По зарубежному радио мы ловили всю имеющуюся информацию, получали телеграммы, и это немедленно ложилось на стол начальству».

«Мы повесили на стену две карты: на одной отмечали передвижение войск согласно американскому радио, а на другой — на основе нашей информации», — вспоминает Николай Леонов. Леонов, друг Рауля Кастро и один из лучших лингвистов-испановедов в официальной Москве, также работал в «военном штабе» КГБ 16 апреля. Леонов знал Кубу лучше Нечипоренко, поскольку посещал ее. Но в тот момент советское руководство больше нуждалось в людях, которые лучше воспринимали на слух испанский, чем в аналитиках{65}.

Первая разведывательная информация с театра боевых действий поступила в Москву 17 апреля. Она вызвала серьезную озабоченность. Кубинские силы обороны были застигнуты врасплох. Как и Москва, Кастро понятия не имел, когда произойдет нападение. Кубинские коммунисты сообщали, что около тысячи контрреволюционеров высадились на Плайя Хирон и вынудили расквартированный там малочисленный кубинский гарнизон отступить вглубь острова. По-видимому, объектом нападения был аэродром в Сиенфуэгос в 60 милях к востоку от места высадки десанта{66}. Силам Кастро противостояла тысяча атакующих. Позже в тот же день Блас Рока посетил резидентуру КГБ и предупредил, что, вероятно, воздушная атака произойдет одновременно с высадкой в 25 милях на побережье близ района Ковадонга. План состоял в перехвате кубинских сил, направленных на юг через крупный железнодорожный узел Агвада де Пасажерос. Означало ли это, что Кеннеди нарушил обещание и направил специальные силы на Кубу? Кубинские коммунисты также сообщали без комментариев, что поддерживаемый США Хосе Миро Кардона призывает к восстанию{67}.

Хорошей новостью для Кремля было сообщение, что кубинские ВВС начинают наносить удары по контрреволюционерам. Москва обещала поставить истребители МИГ, но они не прибыли вовремя. К счастью для кубинцев и Кремля, кубинские Т-33 и «Морские фурии» оказались эффективными. К 18 апреля по сообщению кубинцев захватчики не смогли расширить плацдарм из-за недостатка снабжения{68}. Также сообщалось, что, хотя Фидель Кастро оставался в Гаване, он контролировал военные операции кубинских сил.

Леонов вспоминал, что радиопередачи из США представляли военную кампанию в более оптимистических тонах для эмигрантов, чем то, что Москва и сами кубинцы получали из своих источников. 18 апреля война продолжалась. Кубинцы сообщали, что она идет на четыре фронта и только на одном группа, поддерживаемая США, отступает. Москву также информировали об открытии нового фронта. Это был небольшой плацдарм вторжения на западной оконечности острова в провинции Пинар дель Рио, где дела у кубинцев шли успешно{69}. Ситуация на Кубе оставалась очень запутанной. Леонов и Нечипоренко проводили дни и ночи на Лубянке, внимательно следя за событиями{70}.

Вашингтон раньше Москвы понял, что операция обречена. К вечеру 17 апреля ЦРУ сообщало Аллену Даллесу об окружении бригады на побережье. Поскольку кубинцы не знали о решении президента отменить второй этап высадки{71}, самолеты Кастро оставались в воздухе, атакуя самолеты кубинских эмигрантов и армаду, поддерживаемую США. Т-33 сбили шесть бомбардировщиков В-26, и еще два были уничтожены силами ПВО. Наиболее ярким эпизодом было потопление Т-33 двух кораблей оперативного конвоя, один из которых перевозил снаряжение и средства связи для бригады. Десанту было трудно придерживаться какого-либо сценария, поскольку ЦРУ рассчитывало, что все снаряжение будет доставлено на берег под прикрытием авиации США.

На следующее утро Кеннеди сообщили, что операция на грани срыва. «Ситуацию на Кубе нельзя считать хорошей», — предупредил Макджордж Банди президента на заседании кризисной группы по Кубе{72}. «Кубинские вооруженные силы сильны, — объяснял Банди, — реакция населения вялая, а наши тактические позиции слабее ожидаемых»{73}. Катастрофа на Кубе волновала Банди. Он и раньше относился скептически к принятому плану. Теперь он рекомендовал Кеннеди направить в воздушное пространство Кубы самолеты США без опознавательных знаков для уничтожения воздушных сил. Кастро, чтобы обеспечить кубинской бригаде свободу маневра на побережье.

Ситуация оказалась трагической, как и предсказывал Банди. Кубинская группа проиграла бой на одном из участков побережья, когда Кастро пустил в ход советские танки. Тем временем дополнительные танки и оставшиеся у Кастро самолеты бомбили другой участок побережья. «Никто не знал, что делать», — вспоминал адмирал Арли Бёрк, руководитель военно-морской операции{74}. Даже заместитель главы ЦРУ Ричард Биссел, который настаивал на операции против Кубы, был ошеломлен. Все пошло наперекосяк. Бёрк, корабли которого курсировали вдоль кубинских берегов, наблюдая за катастрофой, оставался спокойным. Иногда выдержка изменяла ему, и он восклицал: «Черт возьми!»

Бёрк привлек внимание Кеннеди, который искал человека с опытом работы в Вашингтоне, обладающего здравым смыслом, способного исправить положение, Кеннеди созвал Раска, Макнамару, Даллеса, Лемнитцера и Бёрка на дневное совещание в Овальный кабинет. Раек рассердил Кеннеди, заявив, что надо сидеть сложа руки и ждать естественного развития событий. Кеннеди хотел действовать и поэтому через некоторое время вызвал Бёрка на личную встречу. Может ли адмирал организовать облет театра военных действий самолетами с авианосца «Эссекс», чтобы получить истинную кар тину событий? Бёрк быстро выполнил задание, что про извело на Кеннеди сильное впечатление.

Президент посоветовался с братом. Роберт знал о январском плане ЦРУ, но не принимал непосредственного участия в его разработке. Похоже, что президент держал его в курсе дел; однако в первые месяцы работы новой администрации Роберт занимался Министерством юстиции и не хотел брать на себя дополнительную ответственность. В момент кризиса он стал как бы канцлером при президенте. «Меня вызвал Роберт Кеннеди, — вспоминал Бёрк, — и сказал, что президент собирается сделать меня своим консультантом по данной операции». Бёрк предупредил Генерального прокурора, что он таким образом будет действовать через голову начальника Военного комитета начальников штабов и министра обороны. Роберт Кеннеди согласился, и спустя 25 минут, к вящему удивлению Бёрка, президент вызвал его и заявил, что именно таковым и было его намерение{75}.

По-видимому, не без помощи Бёрка Кеннеди начал понимать, что если операция и будет иметь хоть какие-либо шансы на успех, необходимо рискнуть.

«Подготовьте самолеты США без опознавательных знаков для вероятного боевого использования», — говорилось в телеграмме с грифом «сов. секретно», направленной из оперативного центра Военного комитета начальников штабов. Кеннеди стоял рядом с Бёрком, когда адмирал передавал приказ в Пентагон. Администрация Кеннеди не питала иллюзий по поводу благоприятного развития ситуации. В полученный приказ была включена инструкция по подготовке возможной эвакуации антикастровских формирований{76}. Кеннеди также просил Бёрка сообщить ЦРУ о необходимости проинструктировать кубинских беженцев, чтобы они присоединились к повстанческим группам. «Если кубинский экспедиционный корпус не сможет удержать береговой плацдарм или пробиться вглубь острова, — телеграфировал Бёрк Кеннеди, — беженцам желательно превратиться в „повстанцев“ и направиться к назначенному месту, где они получат подкрепление с воздуха»{77}. Кеннеди не понимал неосуществимости таких действий. Не только ЦРУ не подготовило свои силы вторжения к подобному исходу операции. Вновь поступившая разведывательная информация свидетельствовала, что в пределах 100-мильной береговой зоны действовали только 850 повстанцев и что для соединения с группой повстанцев бригада вторжения должна была преодолеть укрепления Кастро{78}.

Кеннеди всячески пытался избежать отправки летчиков США на Кубу. Наконец, после совещания, длившегося с полуночи до 3 часов утра 19 апреля, Кеннеди одобрил ограниченную операцию. Утром шесть реактивных самолетов без опознавательных знаков получили приказ облететь побережье «для защиты кубинского экспедиционного корпуса от воздушной атаки». Эти самолеты не должны бомбить кубинские наземные цели или ввязываться в бой. Кубинские эмигранты планировали высадку в 6.30 утра, и в задачу самолетов США входило преследование самолетов Кастро, которые попытались бы помешать высадке{79}.

Позже эта утренняя ограниченная операция провалилась из-за неправильного расчета времени, и вскоре Белый дом был вынужден признать безнадежность этой акции. Днем командующий военно-морскими силами специального назначения, ответственный за операцию на Кубе, сообщил, что кубинские подразделения ЦРУ удерживают береговой плацдарм на одном участке в 1/4-1/2 мили вдоль побережья на глубину около 1/4 мили. Первоначальный план заключался в создании плацдармов на трех участках побережья, однако группа уже в первый день не удержалась на одном участке, а до третьего вообще не добралась. Теперь остатки экспедиционного корпуса были окружены на единственном плацдарме «на востоке и на западе»{80}. К 1 часу дня 19 апреля Объединенный комитет начальников штабов принял решение эвакуировать тех кубинцев, которых еще можно спасти. «С Богом!» — напутствовал Пентагон главнокомандующего на Атлантике адмирала Деннисона{81}. Удалось спасти лишь 14 кубинцев, а 1189 сдались войскам Кастро.

В момент краха операции «Запата» Роберт Кеннеди продиктовал письмо брату, чтобы укрепить его дух. После рассылки последних телеграмм 19 апреля президент уединился на семейную половину Белого дома с женой Жаклин. Роберт, крайне взволнованный происходящим, носился с идеей второй попытки. «Наши долгосрочные внешнеполитические цели на Кубе гораздо более насущны для нас, чем то, что происходит в Лаосе, в Конго или любых иных странах». Генеральный прокурор советовал брату не оставлять идеи устранения Кастро из-за неудачи в заливе Кочинос. Джон Кеннеди противился использованию сил США для свержения Кастро. Брат понимал его осторожность, но предупреждал: «Сейчас самое время продемонстрировать силу, так как через год-два ситуация ухудшится». Поддержка большинства стран Латинской Америки была важна для успеха будущего военного вторжения. Роберт Кеннеди советовал брату рассмотреть возможность тайных операций, таких как имитация нападения Кубы на Гуантанамо, для того чтобы добиться поддержки стран Западного полушария. Роберт был настойчив. С холодным предвидением он предупреждал: «Если мы не хотим видеть русские ракетные базы на Кубе, мы должны немедленно решить, что надо делать для предотвращения этого»{82}.

Несколькими днями позже на пресс-конференции Джон Кеннеди взял всю ответственность на себя. «Есть старая поговорка, — сказал Кеннеди, — у победы сто отцов, а поражение — сирота»{83}. Президент действительно чувствовал свою личную вину. Он понимал, что план Тринидад был лучше с военной точки зрения, чем проект «Запата», но по политическим соображениям план Тринидад был отклонен. Кеннеди винил себя за отмену второго воздушного удара. Он не понимал важности превосходства в воздухе для успеха всей операции. Он хотел бы, чтобы в беседах с ним ЦРУ и Объединенный комитет начальников штабов убедили его в этом. Но и он сам должен был поинтересоваться этой проблемой. Остальные аспекты его самокритики — что выбор повстанцев был фантазией, в которую его заставили поверить, — перевесили ошибки, совершенные в воздушной войне. Способность кубинского экспедиционного корпуса поднять восстание или набрать простых кубинцев не проверялась, так как оказалось невозможным обеспечить надежный плацдарм{84}.

Счастливчики

После залива Кочинос кубинцы распространяли миф о действиях своих сил безопасности в апреле 1961 года. В интервью биографу Кастро Тэду Шульцу в 80-х годах министр внутренних дел в правительстве Кастро Рамиро Вальдес сказал, что «кубинская разведка прослеживала подготовку вторжения шаг за шагом от Майами до лагерей подготовки в Гватемале»{85}. Вальдес подтвердил общее мнение кубинских обозревателей: «Мы имели сильную агентуру в контрреволюционных бандах»{86}. Советские документы не подтверждают этого заявления. В мае 1963 года, то есть через два года после вторжения, Кастро в личной беседе жаловался Хрущеву, что кубинцы не сумели проникнуть в кубинское эмигрантское движение за рубежом. Кубинцы были уверены, что осуществляют контроль над теми, кто работает на Кубе, но несмотря на расхожее мнение о том, что в маленькой Гаване в Майами секретов нет, люди Кастро в 1961 году вынуждены были признать, что они не знали многого о действиях своих врагов — Мануэля Рейя, Хосе Миро Кардона и Тони Барона{87}.

Советский Союз и Куба считали, что в апреле 1961 года они просто избежали катастрофы. Когда битва на побережье уже двигалась к завершению, братья Кастро обратились за помощью к КГБ. Неудача разведки очень беспокоила их. Хотя осенью 1960 года Рауль Кастро приступил к налаживанию широкого сотрудничества разведок, число «советников» в разведывательной службе Кубы оставалось незначительным. В свете промахов в Заливе Кочинос Рауль Кастро просил увеличить количество сотрудников КГБ. Советское руководство довольно охотно согласилось удовлетворить эту просьбу.

С полного согласия правительства Кастро Москва приняла спецслужбы Кубы под свое крыло. 25 апреля 1961 года, менее чем через неделю после того, как с бригадой ЦРУ, действующей на побережье, было покончено, глава КГБ Шелепин попросил разрешения направить на Кубу «по просьбе кубинского руководства» дополнительно 8 сотрудников КГБ с необходимым техническим оборудованием стоимостью 117 000 рублей (около 180 000 долларов США) с целью налаживания сотрудничества разведывательных служб{88}. Между тем резидентура КГБ в Гаване предложила Мануэлю Пинейро, главе кубинской военной разведки G-2, назвать семерых из новых сотрудников КГБ, которые могли бы возглавить различные управления кубинской разведки{89}.

Вернувшись на Кубу, Алексеев взял на себя контроль за переговорами с главами кубинских спецслужб с целью определения роли этих «советников» из КГБ. В соответствии со своим новым статусом Анибал Эскаланте действовал как представитель Кастро на переговорах, где определялись новые формы сотрудничества советской и кубинской разведок. За полгода до этого Рауль Кастро заявлял, что только триумвират — Фидель, он сам и Вальдес могут вести переговоры с Москвой по такому деликатному вопросу. На переговорах Алексеева с Эскаланте и главами разведслужбы Кубы обсуждалась возможность подписания соглашения по расширению сотрудничества и разграничению сфер деятельности против США и кубинской эмиграции. Москва и Гавана приветствовали расширение кубинского разведывательного сообщества{90}. 17 кубинцев уже учились в советских разведывательных школах, кубинцы хотели увеличить это число до 50{91}.

Москва стремилась помочь кубинским секретным службам, но Алексееву приходилось сдерживать кубинских коммунистов, которые после залива Кочинос почувствовали возможность взять реванш. Блас Рока и Эскаланте по собственной инициативе разработали план физического устранения лидеров контрреволюции. Мануэль Рей, министр внутренних дел в первом правительстве Кастро, возглавил список лиц на уничтожение. Предвидя возражения со стороны советских представителей, Рока и Эскаланте пытались скрыть этот план Даже от Алексеева. Однако они прекратили свою работа, когда Алексеев узнал об этом от заместителя министра внутренних дел. Алексеев направил кубинцам послание, пытаясь убедить их в «несвоевременности» таких мер{92}.

Советские военные заняли оборонительную позицию в свете событий в заливе Кочинос. Вероятно, успех Фиделя объяснялся подавляющим превосходством в огневой мощи на крошечном береговом плацдарме. Советские танки Т-34 и 22-мм гаубицы, находившиеся на вооружении кубинской армии, вынудили контрреволюционеров сдаться. Тем не менее в советских армейских кругах понимали необходимость выработки соглашения по поставкам вооружения кубинцам, чтобы Кастро не смог обвинить Москву в несвоевременной поставке МИГов для предотвращения угрозы вторжения сил при поддержке США. Пока Алексеев отрабатывал детали реформы кубинских спецслужб, министр обороны готовил для Президиума перечень всего военного снаряжения, поставленного Москвой на Кубу с 1959 года[4].

Каковы были последствия операции? США не понимали, что из ожидаемых за год попыток вторжения нападение в заливе Кочинос было единственно реально. Хотя Советский Союз не завершил поставку военного снаряжения на Кубу, у Кастро оказалось достаточно вооружения для защиты берегового плацдарма. В апреле 1961 года кубинцы и советские представители были убеждены, что Кеннеди удержится от оказания реальной помощи контрреволюционерам. Фактически они оказались правы. Джон Кеннеди не санкционировал поддержку с воздуха, которая была необходима для удержания берегового плацдарма. Тем не менее кубинцы и Хрущев не ожидали вторжения такими большими силами в 1500 человек. Пережив первый шок, Советский Союз сделал то, о чем его давно просили кубинские коммунисты — они взяли на себя шефство над кубинскими спецслужбами.

Вторжение позволило Кастро объявить кубинскому народу о своем намерении построить социалистическую Кубу. Весной 1960 года Фидель намекнул советским представителям о своем желании видеть Кубу социалистической, в ноябре 1960 года он вступил в компартию, но кубинскому народу и миру объявил об этом 16 апреля 1961 года. Вторжение также смягчило влияние этого заявления на его авторитет в стране. Действия США подтвердили образ врага, который использовал Кастро в 1959 и 1960 годах, пытаясь ускорить радикальные реформы на Кубе. С апреля 1961 года события в заливе Кочинос стали великим объединяющим символом движения. Выбор в пользу коммунизма, сделанный Раулем Кастро в начале 50-х годов, Че в 1957 году и Фиделем в конце 1959 — начале 1960 года, теперь представлялся единственно правильным.

Серьезным последствием событий в заливе Кочинос стало возвышение Анибала Эскаланте и кубинских служб безопасности. Более года Фидель Кастро сопротивлялся этому. Перед лицом возрастания угрозы контрреволюции осенью 1960 года Кастро сделал первые важные шаги. Операция в заливе Кочинос ускорила этот процесс, явившись толчком к усилению полицейских сил, чему когда-то он так сопротивлялся. Эскаланте и его партнеры по переговорам Кудрявцев и Алексеев, вероятно, были правы, считая, что социалистическая революция встретит сильное сопротивление внутри страны, однако неумелые действия Кеннеди сняли последние преграды, удерживавшие Кастро от решительного шага.

Залив Кочинос привел к наихудшему для Кеннеди Результату: к неуязвимой Кубе в Карибском бассейне, не желающей вмешательства извне. Он получил коммунистическое государство в восьми минутах лета от США.

Вопрос, который после личной неудачи Кеннеди возникал у многих: смогут ли США примириться с существованием советского плацдарма на своем заднем дворе, достигнув приемлемой договоренности с СССР. Не только судьба шести миллионов кубинцев, но и характер соперничества сверхдержав зависели от ответа на этот вопрос.

Глава 2. Урок президенту

Жестокий апрель

Провал операции на побережье поставил Кеннеди перед необходимостью принятия ряда сложных для него решений. Джон Кеннеди не любил проигрывать ни в любви, ни в игре в футбол. Но в данном случае все было значительно серьезней: на карту был поставлен престиж нового руководства США и имидж администрации.

«Сейчас самая трудная проблема, стоящая перед нами, не в том, чтобы полностью изменить политику в отношении Кубы, — написал в докладе Кеннеди Уолт Уитмен Ростоу, помощник Макджорджа Банди и один из наиболее известных членов СНБ, — а консолидировать Север и начать присоединение к нему Юга». Увидев в Овальном кабинете разгневанного Роберта Кеннеди, Ростоу заволновался, не предпримет ли президент новую попытку устранить Кастро, залечив раны, нанесенные внешней политике США фиаско в Заливе Кочинос{1}.

Ключевым пунктом стратегической линии администрации было ослабление напряженности в отношениях с Советским Союзом. Термин «разрядка» впервые появился в 1955 году после встречи в Женеве Хрущева с руководителями Франции, Англии и США. Он означал ослабление борьбы с Москвой. «Дух Женевы» не пережил революции 1956 года в Венгрии и Суэцкого кризиса в том же году. Но потребность в разрядке порождала надежду. Казалось, такая возможность появилась в 1959 году, когда Хрущев, придя к власти, пересек океан и прибыл с визитом в США. К сожалению, второй период разрядки оказался кратким и завершился в мае 1960 года инцидентом с У-2, из-за которого встреча Эйзенхауэра с Хрущевым в Париже не состоялась В 1961 году администрация Кеннеди решила предпринять новую попытку.

Кеннеди понимал, что, давая зеленый свет операции в Заливе Кочинос, он рискует усилением напряженности в отношениях с Советским Союзом. За пять дней до того, как первый самолет США поднялся с аэродрома в Центральной Америки для бомбардировки целей на Кубе, Кеннеди и Хрущев договорились встретиться 3 июня в Вене. Но желание предпринять какие-либо действия против Кастро, бюрократическое давление в пользу секретной операции и непоколебимая вера Кеннеди и его советников, что Москва вынуждена будет смириться с тем, что произойдет с Кастро, — все говорило в пользу продолжения разработки плана ЦРУ.

Однако после провала операции в Заливе Кочинос Белый дом был прежде всего озабочен восстановлением веры Европы в Кеннеди, а не возвращением к идее саммита. «Кеннеди потерял свою притягательность», — заявил один европейский лидер, комментируя влияние катастрофы на Кубе на общественное мнение в Европе{2}. В Великобритании, к которой Кеннеди питал особую привязанность, газета «Файненшл таймс» писала о «редкостной неудаче» кубинской авантюры, а Уильям Риз-Мог из «Санди таймс» отмечал, что операция в Заливе Кочинос «была одним из грубейших просчетов… возможно, самой явной ошибкой Белого дома со времени решения президента Рузвельта разогнать Верховный суд»{3} В Оксфорде группа 14 американских ученых выразила крайнее недовольство молодым и способным выпускником Гарварда, который не оправдал возложенных на него надежд «Мы надеялись, что при новой администрации внешняя политика США будет отличаться повышенной честностью и доброй волей Мы не ожидали, что наш представитель в ООН прибегнет к обману и уверткам, что наши действия будут оправдываться необходимостью рассматривать их в качестве противовеса вторжению советских войск в Будапешт, и что соответственно общественное мнение будет обращено против них»{4}.

В конце апреля 1961 года отношение к Никите Хрущеву было более благосклонным. Каждая из неудач Кеннеди шла ему на пользу Полет в космос первого человека Юрия Гагарина 12 апреля продемонстрировал советское технологическое превосходство, которое впервые проявилось в 1957 году при запуске спутника. Через три дня после возвращения Гагарина на Землю Кремль поднял шумиху по поводу неудачи США на Кубе.

Хрущев понимал, что такие мировые достижения, как первый пилотируемый полет, дают большое преимущество в атмосфере политической войны. Полет Гагарина и триумф Кастро означали зрелость социализма. Разве не предвидел он подобного развития событий, выступая в январе перед советским народом В этом выступлении он особо остановился на новой фазе развития международного коммунистического движения «Наша эпоха, — говорил Хрущев, — это эпоха победы марксизма-ленинизма»{5}

Даже события в Юго-Восточной Азии, где СССР боролся со все возрастающим влиянием китайцев, развивались в благоприятном направлении. В декабре советские ВВС начали переброску военного снаряжения Патет Лао — коммунистическому повстанческому движению в горах Лаоса. Патет Лао обращался в основном за помощью к северо-вьетнамцам и китайцам, но с созданием воздушного моста, по которому перебрасывались необходимые грузы, Советы получили некоторое преимущество. После ряда неудач в первые месяцы 1961 года отряды Патет Лао начали успешную операцию по захвату столицы Вьетнама, а в дальнейшем и королевского трона Когда их наступление вновь замедлилось, Советы призвали Патет Лао к прекращению огня Сначала повстанцы отказались, полные решимости продемонстрировать свою независимость от Москвы, но затем согласились. Несмотря на ненадежность лаотян, Хрущев имел все основания считать, что события в Лаосе потверждают его оптимистические оценки будущего коммунистического движения в развивающемся мире.

Первый шаг Советского Союза

Хрущев ждал исхода битвы в Заливе Кочинос, чтобы вновь поднять вопрос о саммите 18 апреля, когда испаноязычные аналитики КГБ напряженно вслушивались в радиосообщения, которые рисовали довольно неясную картину происходящего, Президиум ЦК одобрил очень резкое письмо Джону Ф. Кеннеди, обвиняя его в помощи врагам Кубы. Спустя четыре дня, когда практически было завершено окружение кубинских эмигрантов и корабли ВМС США возвращались к своим берегам, Хрущев мог позволить себе быть великодушным Он и министр иностранных дел Андрей Громыко смягчили второе послание в ответ на послание Кеннеди, в котором он оправдывал проведение операции против Кубы. «Товарищ Хрущев, — заявил Громыко послу США, — считал необходимым ответить на письмо президента и привести свои доводы, но он надеялся, что возникшие разногласия будут урегулированы, что послужит улучшению советско-американских отношений, если американский президент и его администрация проявят добрую волю»{6}.

Москва ждала неделю и, не получив ответа, прямо осведомилась о возможности встречи на высшем уровне в Вене 4 мая Громыко пригласил в МИД посла США Ллоуэлина Томпсона{7}. Он зачитал заранее подготовленный текст, где выражалось сожаление по поводу ухудшения отношений между двумя странами в связи с собыгиями на Кубе. Кремль хотел знать, намерен ли Кеннеди встретиться с Хрущевым в Вене. Остается ли в силе предложение Кеннеди об обмене мнениями на высшем уровне — поинтересовался Громыко.

Хрущев верил, что саммит будет работать на него В 1960 году Советы пожертвовали саммитом из-за инцидента с У-2 В данный момент Хрущев считал, что в пропагандистском плане значение встречи настолько велико, что общественное мнение не простит ему, если он вторично упустит шанс, не встретившись с Кеннеди.

Анализируя ход мыслей Хрущева, старейший сотрудник госдепартамента советолог Чарльз Болен подчеркивал «двойственность» его внешней политики Даже признавая идею «мирного сосуществования», он вооружал национально-освободительные движения и неоднократно грозил ядерной войной, бахвалясь размером советского военного арсенала С 1958 года Хрущев периодически предупреждал Запад, что если последний не примет его формулы «уничтожения занозы», то есть Западного Берлина, на фланге социалистических государств, он всеми силами будет препятствовать размещению в нем солдат США, Англии и Франции{8}.

Сравнивая политику нового президента США со стратегической линией Хрущева, можно выявить не столько двойственность позиции последнего, сколько различие приоритетов. Несмотря на успехи СССР в апреле 1961 года, оптимистические прогнозы Хрущева в отношении мирового развития подвергались серьезным испытаниям, особенно в части ключевого вопроса, баланса военной мощи СССР и США и советского влияния в Центральной Европе, горнила двух мировых войн, а возможно и третьей.

В этот период Хрущев уделял много внимания вопросам послевоенного устройства Европы. Он потребовал от трех держав — союзниц СССР во Второй мировой войне — Англии, Франции и США — подписать вместе с Советским Союзом мирный договор с обеими Германиями ФРГ, образованной на территории трех западных оккупационных зон, и ГДР — советской оккупационной зоне Развал антигитлеровской коалиции не позволил сделать этого в 1945 году. И хотя в 1961 году проблема подписания мирного договора могла показаться неактуальной, ее разрешение могло бы стать для Запада бомбой замедленного действия. Столица гитлеровского рейха Берлин расположен на северо-востоке Германии. Каждый из союзников считал взятие Берлина символом Разгрома фашизма, и поэтому, хотя он находился внутри советской зоны оккупации в 100 милях от ее границ, город был поделен на четыре сектора по числу стран — победительниц. Советы не могли примириться с островком Запада внутри сферы своего влияния. В 1948 году Сталин закрыл все наземные подъезды в город, пытаясь таким образом вынудить своих бывших союзников покинуть Берлин. Вашингтон ответил созданием воздушного моста, что подняло дух западноберлинцев и превратило Западный Берлин в символ свободы. Не желая повторять ошибок Сталина, Хрущев решил предпринять дипломатическое наступление. В ноябре 1958 года он предъявил западным державам ультиматум. Если через 11 месяцев не будет подписан общий мирный договор, то СССР подпишет односторонний договор с Восточной Германией, предоставив восточным немцам право самим решить судьбу Западного Берлина.

Прошло два года, но давление Хрущева на западные державы нисколько не способствовало сближению позиций сторон. Статус-кво сохранился. Единственно, что изменилось, — это экономическая ситуация в Восточной Германии, экономика которой с 1958 года постоянно ухудшалась вследствие массовой эмиграции. Около 100 000 восточных немцев, в большинстве своем специалисты, каждый год покидали страну через Западный Берлин. Положение стало настолько серьезным, что в январе 1961 года Хрущев был вынужден пообещать руководству Восточной Германии, что к концу года разрешит сложившуюся ситуацию{9}.

Хрущев был игроком. Ставкой был Берлин, и он рассчитывал, что при личной встрече с Кеннеди сумеет повлиять на его позицию по Берлину. Советский лидер верил, что его требования соответствуют американским интересам и что только из-за слабости администрации Эйзенхауэра не удалось прийти к соглашению. Советский министр иностранных дел описывал Кеннеди как «абсолютного прагматика». Возможно, этого прагматика, думал Хрущев, можно будет убедить, что Берлин станет первым шагом на пути к разрядке. Однако в случае неудачи Хрущеву грозит недовольство соратников. Не все его коллеги по Президиуму ЦК КПСС были согласны с его стратегией разрядки путем переговоров.

Товарищ Хрущев считает, что «если СССР и США договорятся, то войны в мире не будет», — критически заявлял при снятии Хрущева в 1964 году член Президиума ЦК Дмитрий Полянский{10}. Хрущев непрерывно убеждал своих коллег в необходимости советско-американских договоренностей; концентрируя свои усилия на достижении подвижек по Берлину, он одновременно становился заложником этих договоренностей. Риск состоял в том, что, ратуя за саммит, он мог вернуться домой ни с чем.

Гамбит Кеннеди

Американец, которому Громыко задал вопрос о саммите, почувствовал серьезность намерений советского руководства. Ллоуэлин Томпсон изложил Кеннеди шесть причин, по которым он должен внимательно рассмотреть план саммита, намеченного еще до операции в Заливе Кочинос. Томпсон, который становился одним из влиятельных представителей Кеннеди в Москве, считал, что возможно сгладить острые углы советской внешней политики. «Перспектива встречи, — говорилось в его личном послании Дину Раску, — сделает Советы более сговорчивыми при обсуждении проблем Лаоса, запрещения ядерных испытаний и всеобщего разоружения». Он также надеялся, что улучшение отношений с Вашингтоном повлияет на решение Советского Союза относительно военных расходов{11}.

Кеннеди никак не мог принять окончательного решения по саммиту. Провал операции в Заливе Кочинос подавил его перед дилеммой. С одной стороны, он не хотел проявлять чрезмерную заинтересованность во встрече с Хрущевым. Это сыграло бы на руку его внутренним оппонентам, которые критиковали Кеннеди за недостаточно решительную поддержку кубинских контрреволюционеров. С другой стороны, президент опасался, что если в ближайшее время встреча с Хрущевым не состоится, советский лидер расценит колебания Кеннеди как слабость. Кеннеди решил не предпринимать военную интервенцию на Кубу и в Лаос. Как отреагирует на это Кремль? Что подумает Москва о президенте?

Когда перед Кеннеди вставал вопрос принятия решений, он доверялся интуиции. В данном случае инстинкт подсказывал ему, что надо выиграть время. Он дал инструкции госдепартаменту: Томпсон должен убедить Громыко, что президент не намерен отказываться от идеи саммита, однако считает невозможным подготовить его к началу июня. Белый дом знал, что Хрущев готовится к 2-недельной поездке в Центральную Азию. Надо сообщить Громыко, что к 20 мая, дню возвращения Хрущева в Москву, будет принято окончательное решение о саммите{12}.

Перед принятием решения Кеннеди внимательно изучал записи бесед Эйзенхауэра с Хрущевым в 1959 году. В результате Кеннеди пришел к заключению, что, во-первых, советский лидер умен, сообразителен и тверд, а во-вторых, упрям. Для президента эти выводы были менее значимы, чем те, которые он сделал в отношении 70-летнего экс-президента. Эйзенхауэр был бесцветным, его суждения напыщенными. Кеннеди уважал старика, но считал, что его время прошло уже в 1956 году. Записи 1959 года подтвердили его мнение{13}.

Кеннеди желал найти другой путь. До начала саммита он намеревался изложить советскому лидеру свои соображения. Он был слишком нетерпелив, чтобы смириться с неторопливостью обычной дипломатической практики. В этом случае прошло бы слишком много времени и инициатива бы оставалась в руках судьбы или Хрущева. Что собирается сделать или сказать советский лидер? Роль Томпсона во время кубинского кризиса и в целом в проведении внешней политики была значительна, и Кеннеди во многом полагался на него. Однако в апреле 1961 года Кеннеди не был настолько близок с Томпсоном, чтобы использовать его как доверенное лицо в общении с советским руководством. Поэтому Кеннеди обратил свой взор на человека, который в декабре 1960 года передал первое послание новой американской администрации Хрущеву. Это был его брат Роберт.

Где-то в конце апреля 1961 года Джон Кеннеди и его брат выработали личную стратегию успеха в Вене. Некоторым было известно высказывание Роберта о том, что на США смотрят как на бумажного тигра. Джон Кеннеди тоже был обеспокоен тем, что неудача в Заливе Кочинос и неясность ситуации в Лаосе дают основания неправильно интерпретировать намерения США по защите своих интересов за рубежом. Братья, в особенности президент, были одинаково обеспокоены последствиями явно воинственной политики по отношению к Советскому Союзу. Чего можно достичь жесткими действиями, если в конечном итоге вспыхнет война, которую в ядерный век невозможно выиграть. Есть области, где США и СССР могут сотрудничать. Если Кеннеди сможет заставить СССР признать важность одного-двух двусторонних соглашений по контролю над вооружениями и сотрудничеству в космосе, тогда, возможно, Хрущев будет рассматривать хорошие отношения с Вашингтоном как довод в пользу уменьшения поддержки национально-освободительных движений в странах третьего мира. Эксперты по внешней политике, такие как Уолт Ростоу, укрепляли уверенность Кеннеди в том, что есть связь между советской активностью в третьем мире и стратегическим соперничеством сверхдержав. «Если Вы, Никита, хотите улучшения отношений с нами, уйдите из Лаоса» — такова основная идея.

Когда-то Кеннеди надеялся, что соглашение по Берлину создаст основу улучшения отношений с Кремлем. Кеннеди получил эту сложную головоломку в наследство от Эйзенхауэра. Катехизис политики новых рубежей показывал, что окружению Эйзенхауэра не хватало интеллектуальной глубины, чтобы заниматься внешней политикой. Характерно, что Кеннеди считал, что проблему Берлина, как и другие внешнеполитические проблемы, можно было бы разрешить, если бы Даллес не был таким твердолобым. Вскоре после инаугурации Кеннеди попросил Дина Ачесона, госсекретаря в администрации Гарри Трумэна, подготовить план решения проблемы Берлина.

В разгар разработки печально закончившейся операции в Заливе Кочинос, когда его одолевали мрачные мысли по поводу будущего Юго-Восточной Азии, Кеннеди получил от Ачесона плохие новости. Архитектор доктрины Трумэна Ачесон не мог предложить Кеннеди ничего утешительного. «Без воссоединения Германии проблема Берлина не имеет решения», — подчеркнул Ачесон{14}.

Чтобы иметь хотя бы малейший шанс на успех в Вене, Джон Кеннеди должен был уйти от дискуссии по Берлину и направить внимание Хрущева на те сферы, где были возможны взаимовыгодные договоренности. Братья Кеннеди ни с кем не делились своими планами напрямую предложить Хрущеву подписать договор по контролю над вооружениями.

С 1958 года Вашингтон и Кремль обсуждали вопрос запрещения всех ядерных испытаний. Для облегчения переговоров в ноябре 1958 года СССР наряду с США и Великобританией присоединился к мораторию на испытания. Традиционно эти испытания проводились в атмосфере, что было чревато радиоактивным загрязнением окружающей среды. В последние годы США разработали методику подземных испытаний, которые были более дорогостоящими, но не влекли опасных последствий.

Дуайт Эйзенхауэр был согласен запретить ядерные испытания, если будет найден эффективный способ проверки выполнения договоренностей. Сначала среди американских ученых царил оптимизм по поводу возможностей надежной проверки проведения подземных ядерных испытаний. По анализу воздуха можно определить взрывы в атмосфере, но сложно найти различие между природными сейсмическими явлениями, достаточно частыми на территории Советского Союза, и сейсмическими явлениями, вызванными подземными испытаниями. В 1959 году научное сообщество США пересмотрело свои концепции в этой области и пришло к выводу, что слабые колебания ниже 4,75 по шкале Рихтера невозможно отличить от слабых землетрясений. Эйзенхауэр, которого особенно заботила надежность международного контроля, распорядился, чтобы каждая из сторон — США и СССР — разрешила инспекции на месте для определения источника сейсмических колебаний{15}.

Хрущев публично поддержал запрет на испытания. В 1956 году он объявил, что такой запрет явится первым шагом в нормализации отношений между сверхдержавами. Но по мере повышения требований США по контролю интерес Кремля к этой проблеме таял. Доклад 1959 года по сложной проблеме определения ядерных подземных взрывов усилил сопротивление Москвы. США предлагали ежегодную квоту в 20 инспекций на месте, каждую после неиндентифицированного сейсмического явления. Советский Союз настаивал на трех инспекциях. Советы подозревали, что американцы намерены использовать инспекции в разведывательных целях. Ситуация еще более обострилась, когда на переговорах в сентябре 1959 года прогресс в отношении запрещения ядерных испытаний связывали с «всеобщим и полным разоружением», то есть с явно утопическим предложением Хрущева о постепенной ликвидации всех вооруженных сил сторон, причем уже на первой стадии предлагалось провести демонтаж стратегических ракет. К 1960 году СССР вновь изменил свою позицию. Он был так обеспокоен ролью ООН в Конго, где, по его мнению, мировое сообщество должно было считаться с союзниками Москвы, что начал требовать не только меньшего числа инспекций, но и совершенно иной ее системы. Прежний план заключался в привлечении одного наблюдателя. Теперь советское руководство предлагало «тройку»: одного представителя от коммунистической страны, второго — от США или Великобритании, а третьего — от нейтральных стран. Москва отказывалась верить, что так называемые международные наблюдатели — гражданские служащие — могут быть объективными по отношению к социалистическим странам{16}.

Несмотря на явное сопротивление Кремля, Кеннеди избрал договоренности по запрещению ядерных испытаний в качестве основы своей стратегии на саммите. В администрации Эйзенхауэра три различных ведомства занимались политикой разоружения: госдепартамент, Министерство обороны и ЦРУ. Кеннеди решил повысить статус данного вопроса, назначив Макклоя, одного из заместителей Генри Стимсона в военном министерстве времен Второй мировой войны и президента Фонда Форда в 50-е годы, на должность главы нового ведомства — Агентства по разоружению и контролю над вооружением. Через день после назначения Макклой разослал пакет предложений по новому раунду переговоров по контролю над вооружениями. Она предусматривала запрещение испытаний как наиболее вероятный путь достижения соглашения с СССР и содержала некоторые изменения позиции администрации Эйзенхауэра по этому вопросу.

Основные ведомства, занимающиеся проблемой безопасности США — госдепартамент и Министерство обороны, — отвергли многие предложения Макклоя. Но Джон Кеннеди одобрил их. При личной встрече с братом он предложил сделать уступки Москве. Он хотел, чтобы Роберт уговорил СССР согласиться на новые инициативы по инспекции. Группа Макклоя предлагала уменьшить количество инспекций с 20 до 10 в год, а госдепартамент — до 12{17}. Что, если Кеннеди сумеет убедить Москву согласиться на 10 инспекций в качестве компромиссного варианта, одновременно предложив 15, а затем сойтись на 12? В конечном счете этот торг может увенчаться первым договором по контролю над вооружением между сверхдержавами, о чем лидеры объявят в Вене.

Администрация Кеннеди имела основания полагать, что советское руководство может пойти на такую игру ради достижения согласия. Посол Томпсон сообщал, что Кремль готов к уступкам ради запрещения испытаний{18}. С момента инаугурации советские представители в Вашингтоне, похоже, смягчили свою позицию по инспекциям{19}. Комментарии главы бюро ТАСС в начале марта позволяли Джону Кеннеди надеяться на возможность компромисса с Хрущевым. Михаил Сагателян, руководитель бюро ТАСС, в частности, выразил уверенность в возможности выработки общих позиций. Далее Сагателян выразился более конкретно: «Вероятно, американцы снизят порог испытаний, а Советский Союз повысит его, и затем будет найдена золотая середина в 12–13 инспекций»{20}. От Макджорджа Банди Кеннеди мог узнать, что сотрудник КГБ в Вашингтоне Александр Феклисов говорил о возможности компромисса. Несколько дней спустя после комментариев Сагателяна Феклисов сказал американскому журналисту, что компромисс возможен{21}. Об этом разговоре Кеннеди узнал от своего помощника Фредерика Л. Холборна.

В Вашингтоне знали, что по ключевым вопросам советские представители выражают только официальную точку зрения. Но и Сагателян и Феклисов подчеркивали, что это их сугубо личное мнение. Тем не менее братья Кеннеди надеялись, что советская сторона проявит гибкость. Они стремились довести до сведения Москвы, что новая администрация не оставит усилия Москвы без внимания и готова к взаимоприемлемым решениям. Но для этого Кеннеди был необходим конфиденциальный канал связи с Хрущевым. В конце апреля 1961 года Роберт Кеннеди начал искать его.

Появление Георгия Большакова

Большаков приступил к должности в Главном разведывательном управлении (ГРУ), разведывательной службе Советской армии, после двух лет работы сначала устным переводчиком с финского языка, а затем дивизионным офицером разведки. Вернувшись в 1943 году в Москву с Северо-западного фронта, он в течение семи лет учился в школе военной разведки. Даже во время войны против гитлеровской Германии система обучения в ГРУ оставалась неизменной. После сдачи экзаменов Большакова направили на 3-годичную учебу в Высшую разведшколу Генерального штаба, затем он был переведен в Военно-дипломатическую академию Советской армии, где работал до 1950 года{22}.

В 1951 году Большаков, прекрасно владевший английским, был направлен в свою первую командировку в Вашингтон. Очевидно, в качестве сотрудника ТАСС от Большакова ожидали расширения источников информации в максимально возможной степени. Соперничающие ведомства ГРУ и КГБ использовали ТАСС как «крышу». Большаков занимал офис ТАСС вместе с несколькими офицерами КГБ и «чистыми» журналистами.

Первая командировка длилась четыре года. В 1955 году ГРУ отозвало Большакова и перевело его в штат министра обороны маршала Г.К.Жукова. В личном деле его должность называлась «офицер по особым поручениям». Скорее всего, Большаков был офицером разведки при Жукове в период венгерских событий и Суэцкого кризиса 1956 года. Опала Жукова в 1957 году прервала карьеру Большакова. Продвижение по служебной лестнице застопорилось, и Большаков оказался в отделе по делам ветеранов ГРУ{23}.

В конце 50-х годов карьера Большакова вновь пошла в гору. Ее подъем стал результатом дружбы с зятем главы государства, мужем Рады Хрущевой Алексеем Аджубеем. Тогда бытовала поговорка: «Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей». Большаков познакомился с Аджубеем, когда работал у Жукова. Это знакомство дало Большакову новый шанс поработать в США, а также предопределило его роль посредника между Хрущевым и Джоном Кеннеди{24}.

Большаков познакомился с американским журналистом Франком Хоулменом, корреспондентом нью-йоркской газеты «Дейли ньюс» в 50-х годах во время своей первой командировки. Они были ровесниками. Хоулмен приобрел известность, освещая деятельность Никсона на слушаниях Комиссии по антиамериканской деятельности палаты представителей по делу Элджера Хисса в 1948 году. С этого времени Хоулмен стал известен как человек Никсона. После инцидента Чекере в 1952 году, связанного с якобы секретным избирательным фондом Никсона, «Дейли ньюс» откомандировала Хоулмена на освещение избирательной кампании вице-президента. Хоулмен был постоянно при Никсоне, он исколесил с ним всю страну. В 1956 году он вновь был прикомандирован к Никсону. В ходе трудной избирательной кампании он хорошо узнал Никсона и после выборов был одним из немногих журналистов, допущенных в личный офис Никсона на Капитолийском холме.

В начале 50-х годов Хоулмен стал Председателем Совета Национального пресс-клуба, что привлекло к нему внимание советской разведки. В апреле 1951 года чешское правительство наделало много шума, арестовав по обвинению в шпионаже всех сотрудников пресс-бюро «Ассошиэйтед пресс» в Праге, в том числе его шефа Уильяма Натана Оутиса. Впервые за время холодной войны в восточном блоке были задержаны западные журналисты. После «признания» Оутиса и вынесения ему приговора 10 лет лишения свободы в конгрессе раздавались голоса, призывающие выслать всех корреспондентов ТАСС из США. Если бы конгресс пошел на это, то советская разведка лишилась бы ценной «крыши», хотя Москва, несомненно, нашла бы другую. Тем временем Национальный пресс-клуб осудил действия Чехословакии и рассмотрел возможность лишения всех советских журналистов аккредитации. Хоулмен, председатель Совета, выразил несогласие. Он хотел, чтобы Клуб оставался открытым для всех, «кто хочет обмениваться ложью»{25}.

После этого советские представители нашли подход к Хоулмену и попросили его помочь новому пресс-атташе Александру Зинчуку вступить в Национальный пресс-клуб. Хоулмен согласился, и советское посольство выразило ему признательность за это, пригласив на завтрак. Там Хоулмен познакомился с Георгием Большаковым. Большаков понравился Хоулмену, и они стали периодически встречаться: офицер советской разведки — чтобы держать руку на пульсе американской политики, а Хоулмен — чтобы быть в курсе того, что маячит за фасадом официальной политики Кремля.

Большакову нравился Хоулмен. Незадолго до своей смерти в 1989 году Большаков писал: «Мы дружили семьями, часто ходили друг к другу в гости»{26}. Подобно удачному бизнесмену, который знает, как совмещать приятное с полезным в гольф-клубе, Большаков был уверен в себе и легко общался со своими информаторами. Это выделяло его из советской колонии Вашингтона{27}.

ГРУ рассматривало Хоулмена в качестве ценного информатора. Когда в 1955 году Большакова отозвали в Москву на работу к Жукову, Хоулмена передали другому сотруднику ГРУ Юрию Гвоздеву, работавшему под «крышей» посольства в качестве атташе по культуре. Гвоздев и Хоулмен продолжали традицию советских завтраков. Однажды офицер ГРУ рассказал Хоулмену, что советское руководство ищет путь пересылки личных посланий администрации Эйзенхауэра. Хоулмен сообщил об этом вице-президенту Никсону. Хоулмену посоветовали продолжать встречи с Гвоздевым: «Мы должны сохранить как можно больше каналов связи». Хоулмен не организовал встречи Никсона с Гвоздевым, а служил своего рода «почтовым голубем»{28}.

Поражение Никсона на выборах 1960 года не прервало связи Хоулмена с ГРУ. Гвоздев покинул США осенью 1959 года, и ГРУ заменило его Большаковым, который возобновил встречи с американским журналистом. Хоулмен приветствовал возможность связи с советским дипломатом и, несмотря на поражение республиканцев, надеялся сохранить этот канал. Эдвин О. Гатман, пресс-секретарь Роберта Кеннеди, был одним из друзей Хоулмена в новой администрации. Гвоздев никогда не встречался с Никсоном, но Хоулмен, возможно, по намекам Гатмана или самого Роберта Кеннеди, почувствовал, что последний, по-видимому, хочет лично встретиться с Большаковым.

«А не лучше ли тебе самому встретиться с Робертом Кеннеди?» — спросил Хоулмен Большакова 29 апреля 1961 года в субботу{29}. Это было неожиданное предложение. Никто ни в Кремле, ни в ГРУ не давал Большакову санкцию на такую встречу. «Но разве начальство не будет довольно, — добавил Хоулмен, — если Большаков сможет передавать в Москву соображения брата президента?» Большакова это предложение явно заинтересовало, но, согласно правилам, ему необходимо было получить на это санкции своего начальства — главы резидентуры ГРУ в Вашингтоне. Этот офицер, имя которого до сих пор держится в секрете, не поверил своим ушам, когда ему доложили, что Генеральный прокурор США желает встречаться с одним из его сотрудников. «Мельников (советский посол) еще куда ни шло, но Большаков?» — скептически заметил резидент ГРУ. Он категорически запретил Большакову встречу с Робертом Кеннеди. На следующий день 30 апреля 1961 года Большаков сообщил Хоулмену, что не сможет встретиться с братом президента. Таков был приказ, и он обязан был ему следовать{30}.

Сам Большаков считал очень соблазнительным встречу с Кеннеди-младшим. В конце концов он доверенное лицо президента. 9 мая Большаков решил рискнуть и встретиться с Кеннеди без разрешения. Это был День победы — национальный праздник Советского Союза. Посольство было закрыто.

Но Хоулмен сумел дозвониться до Большакова и пригласил его на поздний ланч. Было уже 16 часов. Когда Большаков спросил, почему он звонит так поздно, Хоулмен ответил, что разыскивал Большакова целый день. Он предложил встретиться в ресторане в Джорджтауне.

Едва они сели за стол, как Хоулмен сказал, что Роберт Кеннеди готов встретиться с Большаковым сегодня вечером в 18.00. Хоулмен предложил Большакову подвезти его к входу в Министерство юстиции на углу 10-й улицы и Конститьюшен-авеню. За столом воцарилась тишина. Хоулмену было любопытно, как отреагирует Большаков. Тот посетовал лишь, что не одет надлежащим образом: «Я же не готов к этой встрече». Хоулмен улыбнулся: «Ты всегда готов, Георгий».

Некоторое время спустя Хоулмен подвез Большакова к зданию Министерства юстиции. Правительственные учреждения на Конститьюшен-авеню были уже закрыты. Как планировалось, Роберт Кеннеди спустился на лифте с пятого этажа, где был расположен его офис. Он прошел мимо охранника и ждал Большакова у входа. Его сопровождал Эдвард Гатман. Когда Хоулмен и Большаков подошли к подъезду, они увидели Генерального прокурора и его помощника сидящими на гранитных ступенях. «Господин Генеральный прокурор, хотел бы вам представить господина Георгия Большакова». Большаков и Кеннеди обменялись рукопожатием. Гатман и Хоулмен ушли. Оглянувшись, журналист бросил взгляд назад на Генерального прокурора США и офицера советской разведки, пересекающих авеню Конституции и направляющихся к Моллу — длинному зеленому газону между памятником Вашингтону и Капитолием. Последнее, что заметил Хоулмен: двое, занятые оживленным разговором, направляются к Музею естественной истории{31}.

Роберт Кеннеди тщательно подбирал слова. «Американское правительство и президент обеспокоены, — начал он, — тем, что советское руководство недооценивает способностей нового правительства США и лично президента. Недавние события на Кубе, в Лаосе и Южном Вьетнаме усугубляют опасность непонимания Москвой политики новой администрации. Если эта недооценка сил США имеет место, — предостерег Генеральный прокурор, — то это может вынудить американских руководителей выбрать соответствующий курс»{32}.

Роберт Кеннеди хотел дать понять советскому правительству, что его брат готов отойти от внешней политики времен Эйзенхауэра, если это найдет достойное понимание Москвы. Открыто осудив «нединамичную и беспомощную» политику прежней администрации, вследствие чего «новому правительству досталось тяжелое наследство», Роберт Кеннеди заверил Большакова, что президент много работает над вопросами новой прогрессивной политики, которая будет проводиться действительно в национальных интересах. Успешный саммит мог бы сыграть важную роль в укреплении нового курса.

Сделав несколько общих замечаний, Роберт Кеннеди перешел к проблеме запрещения ядерных испытаний, которая могла стать предметом обсуждения на саммите. Хотя «президент не теряет надежды, — объяснил он, — печальные события на Кубе и в Лаосе несколько охладили пыл президента к урегулированию взаимоотношений с СССР». В частности, президент, возлагавший большие надежды на переговоры в Женеве, не хотел отказываться от идеи запрещения испытаний, несмотря на пессимистические сообщения госсекретаря. Генеральный прокурор обратил внимание Большакова на то, что брат готов смягчить позицию по поводу числа инспекций на месте, снизив их количество с 20 до 10, если бы Кремль выступил с таким предложением. «США могут пойти на компромисс», — добавил Роберт Кеннеди, пояснив, что публичная позиция администрации по поводу инспекции останется прежней, поскольку оппоненты президента внутри страны будут яростно сопротивляться смягчению позиции. Американская сторона хотела бы заранее согласовать детали соглашения по дипломатическим каналам для подготовки их к подписанию двумя лидерами в Вене, президент, подчеркнул Роберт Кеннеди, не заинтересован лишь в обмене мнениями, а хочет, чтобы встреча в Вене закончилась конкретным соглашением.

Еще одна возможная область сближения позиции США и СССР, по мнению Роберта Кеннеди, это соглашение по Лаосу. «Делегация США по Лаосу в Женеве будет делать все для достижения и создания действительно нейтрального Лаоса». Лаос стал символом нового подхода администрации Кеннеди к развивающимся странам. Вообще, объяснил Роберт Кеннеди, Вашингтон собирался реформировать американские подходы, заимствовав «хорошие идеи из советской программы помощи».

Куба также оставалась в поле зрения Роберта Кеннеди. В разговоре кубинская проблема возникала в связи с его личной ролью в изменении политики США по отношению к странам третьего мира. Латинская Америка, по словам Роберта Кеннеди, должна стать регионом его личной заинтересованности. «Он всячески уклоняется от обсуждения вопроса о Кубе, заявив, что эта проблема мертва».

Роберт Кеннеди не скрыл, что Белый дом ищет нетрадиционные подходы к Кремлю. Попросив Большакова проконсультироваться с «друзьями» и сообщить ему их мнение, Генеральный прокурор обещал выяснить точку зрения президента. Роберт предложил встретиться еще раз в неформальной обстановке после прояснения позиции сторон. Большаков составил отчет о встрече. Кремль практически заглянул на политическую кухню администрации Кеннеди, о чем мечтает любая разведка в мире.

Взаимные подозрения

Белый дом был осторожен в оценке Большакова. Несмотря на успешное сотрудничество Франка Хоулмена с Гвоздевым в 1959 году, американский журналист не представил достаточно веских свидетельств того, что у этого нового русского есть связи на высшем уровне. Роберт Кеннеди рассказал Большакову, что США через Махомедали Чагла, посла Индии в США, прощупывали позиции Кремля относительно саммита.

Летом 1961 года Москва с подозрением относилась в Роберту Кеннеди. На него в КГБ имелось обширное досье, заведенное в 1955 году во время первого посещения Робертом Советского Союза. Этот визит вызвал о нем массу негативных слухов. В результате в кремлевских коридорах власти его считали большим антисоветчиком, чем его брата.

Уильям Дуглас, помощник Председателя Верховного суда, пригласил молодого Роберта сопровождать его в СССР в знак уважения к своему старому другу Джозефу Кеннеди. Когда-то и Дуглас и Кеннеди были председателями Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям. Одно время Роберт Кеннеди работал в штате сенатора Джозефа Маккарти и подобно своему шефу неприязненно относился к советской системе. «Он приехал в Советский Союз с предубеждением: коммунизм — это плохо, все плохо», — вспоминала Мерседес, жена Дугласа{33}.

У Джозефа Маккарти были свои доводы против поездки Роберта в Москву, но Кеннеди-отец очень хотел, чтобы сын поехал в СССР с Дугласом. Мерседес, которая считала всех, кто работал с Маккарти, «ужасными людьми», тоже была против поездки Роберта. Но муж был непреклонен: «Я должен сделать то, о чем просит Джо (Джозеф Кеннеди)».

КГБ разделял мнение Мерседес о Роберте Кеннеди, который посетил Советский Союз в 1955 году. Через шесть лет, когда к власти в Вашингтоне пришел новый президент, советское руководство оценивало младшего брата президента как смутьяна. КГБ утверждал, что «Кеннеди весьма отрицательно относится к Советскому Союзу»{34}.

«Кеннеди вел себя с советскими людьми грубо и развязно», — сообщал КГБ в Кремль. Он «издевательски относился ко всему советскому», «делал антисоветские выпады» и, как особо отмечалось, говорил советскому переводчику, что в СССР «нет свободы слова и не допускается критика в адрес советского правительства», «осуществляется гонение на советских евреев». КГБ отмечал, что Роберт Кеннеди «старался выявить в СССР только отрицательные факты»{35}. Например, в ходе поездки он фотографировал только плохое (развалины, глиняный забор, плохо одетых детей, пьяных советских офицеров, старые дома, очереди на базаре, драку и т. п.){36}. КГБ считал Роберта Кеннеди провокатором. Он сообщал: «В беседе с советскими представителями на приемах Кеннеди ставил тенденциозные вопросы и пытался выяснить данные секретного характера». В Средней Азии Кеннеди привел в замешательство главу казахской милиции. «Он интересовался техникой подслушивания телефонных разговоров, просмотром почтовой корреспонденции, деятельностью советской разведки за границей, охраной границ СССР, мерами наказания пойманных иностранных шпионов». Но это было еще не все: «Роберт спросил, сколько заключенных в советских тюрьмах и лагерях и сколько из них используются на тяжелых работах»{37}.

Теодор Соренсен познакомился с братьями Кеннеди в 1953 году и позже говорил, что «в то время Роберт был воинственным, агрессивным, нетерпимым, упрямым и несколько поверхностным в своих убеждениях… более похож на отца, чем на брата»{38}. Перечень эпитетов, используемых КГБ в описании Кеннеди, был примерно таким же. Более того, советская разведка отмечала еще один недостаток Кеннеди. «Он питает слабость к женщинам», — сообщала Служба Кремлю. В 1955 году молодой женатый человек попросил гида Интуриста прислать ему в номер «женщину легкого поведения»{39}. Спустя несколько лет Роберт Кеннеди признал, что был не в лучшей форме во время пребывания в СССР. Ознакомившись с «каталогом ужасов», составленном его другом Теодором Соренсеном в начале 50-х годов, Роберт писал: «Тедди, дружище! Может быть, в 1967 году мы сократим список эпитетов для описания моей персоны в 1955 году. О.К. Боб»{40}.

Ответ Москвы

Большаков доложил суть разговора своему шефу в посольстве, который передал его в Москву. Доклад Большакова спутал карты советского руководства, которое полагало, что подготовкой саммита будут заниматься Томпсон и Громыко. Кеннеди дал понять, что он заинтересован в саммите, но хотел бы убедиться, возможен ли возврат к первоначальной повестке дня. Его постановка вопроса мотивировалась тем, что события в Лаосе или обстановка за столом переговоров в Женеве могли сделать встречу с Хрущевым невозможной. Донесение ГРУ, хотя и составленное на основании беседы с презираемым Робертом Кеннеди, по крайней мере подтверждало серьезность намерений Джона Кеннеди по возобновлению подготовки к встрече.

Хрущев воспользовался сигналами из Вашингтона. 12 мая в письме Кеннеди он писал: «В последнее время международная обстановка стала более напряженной в связи с известными событиями вокруг Кубы. Поэтому может быть сейчас как раз подходящее время для обмена мнениями»{41}.

Письмо Хрущева с согласием на встречу в Вене было доставлено в Вашингтон 16 мая через посла Меньшикова. Новость была хорошая, но Кеннеди рассчитывал на большее. Ни Большаков, на что надеялись Хоулмен и Генеральный прокурор, ни Хрущев не сочли подход американского президента настолько интересным, чтобы заниматься его рассмотрением до саммита. В любом случае президент чувствовал необходимость настаивать на возобновлении предварительного диалога, чтобы получить шанс на прорыв на главном направлении. С плохо скрытым разочарованием, вызванным письмом Хрущева, Кеннеди сказал Меньшикову: «Если мы не сможем достичь ничего конкретного по вопросу запрещения ядерных испытаний, сомнителен и успех по разоружению»{42}. Кеннеди не напомнил ему об уступке по количеству инспекций на местах. Он оставил этот вопрос Роберту. Несмотря на разочарование письмом Хрущева и отсутствие сведения от Большакова, Белый дом решил подтвердить через средства массовой информации США, что саммит готовится и ведется работа через МИД для отработки деталей{43}.

Не в первый раз Хрущев показал, что не похож ни на одного политика или государственного деятеля, с которыми когда-либо общался Кеннеди. Кремль не сомневался, что Роберт точно передал идеи президента Большакову. Однако президент рассчитывал, что в ответ на свои серьезные инициативы он получит соответствующие от Хрущева. По-видимому, такое предположение было основано на том, что отчасти советско-американские отношения являются жертвой непонимания и неудачно выбранного времени для дискуссий. В бытность сенатором Джон Кеннеди критиковал Эйзенхауэра за одобрение полета У-2 как раз накануне парижского саммита. После Залива Кочинос Джон Кеннеди хотел, чтобы ничто не мешало улучшению отношений между сверхдержавами. Его мелкие уступки как раз преследовали эту цель.

Однако Хрущев вовсе не был заинтересован в изменении своей позиции ради того, чтобы пойти навстречу новому президенту США. После получения донесения ГРУ о первой встрече Большакова с Робертом Кеннеди, Хрущев поручил Министерству обороны совместно с МИД подготовить соответствующий ответ. Не получив сверху руководящих указаний и боясь быть уличенными в авантюризме, министерства составили топорное послание.

В советской системе все важные решения должны были быть санкционированы Президиумом ЦК. Проект послания попал в Президиум 18 мая. Хрущев находился в Средней Азии, но члены Президиума постоянно общались с ним по телефону или направляли депеши курьером. В Москве Михаил Суслов, член Президиума ЦК, и министр иностранных дел Андрей Громыко, не член Президиума, отвечали за подготовку саммита{44}.

Ответ Хрущева отражал его мысли о новой американской администрации в начальный период ее работы. Инструкции Большакову сохранились в архиве ГРУ и в президентском архиве, и это позволило сравнить обе версии. Они оказались идентичны.

Большаков получил указания сказать Роберту Кеннеди, что «с момента предыдущей беседы с Р.Кеннеди он, Большаков, имел возможность подумать и посоветоваться с друзьями относительно поднятых им, Кеннеди, вопросов, и теперь хотел бы со своей стороны с такой же откровенностью, как это сделал Роберт Кеннеди, изложить ему свое мнение относительно вопросов, решение которых могло бы способствовать урегулированию взаимоотношений между СССР и США»{45}.

Естественно, что «мнение Большакова» было позицией Министерства обороны и МИД. В первую очередь офицер ГРУ отметил, что советское руководство придает важное значение улучшению советско-американских отношений. Несмотря на идеологические расхождения в межгосударственных отношениях, не было непреодолимых барьеров. США и СССР могли решать возникающие вопросы путем переговоров.

Если бы разговор на этом и закончился, Роберт Кеннеди мог считать, что в Москве его не услышали. Но Большакову разрешили сказать еще кое-что. Он должен был добавить, что в СССР не совсем понимают, что заставило Роберта Кеннеди полагать, что Советский Союз недооценивает его брата и американскую администрацию в целом. Москва, понявшая «недооценивают» как «отрицательно относятся», велела Большакову сказать, что дело обстоит как раз наоборот, «с приходом Кеннеди к власти в СССР связывалось… и связываются надежды на то, что отношения между нашими странами смогут войти в ту колею, в которой они находились во времена Франклина Рузвельта». Большакову также предписывалось напомнить Кеннеди, что Хрущев много раз говорил об этом. Более того, следует разъяснить американцам, что существует связь между этими надеждами и решением Советского Союза принять предложение президента Кеннеди о встрече на высшем уровне. В этот момент Большаков впервые сказал Роберту Кеннеди то, о чем вскоре сам Хрущев скажет его брату:

«Нельзя пройти мимо замечания Р.Кеннеди о том, что события на Кубе и в Лаосе „несколько охладили пыл президента к урегулированию взаимоотношений с Советским Союзом“. Конечно, нельзя отрицать, что за последнее время международная обстановка в связи с известными событиями на Кубе, а также отчасти и в Лаосе, за которые не несет ответственности Советский Союз, некоторым образом накалилась. Об этом приходится лишь сожалеть»{46}.

А чем Белый дом подсластил пилюлю, говоря о саммите? Кремль проигнорировал это. Москва не желала уступать ни в чем. «Советский Союз не добивается каких-либо преимуществ, не добивается ничего иного, кроме как дружественного сотрудничества, основанного на принципах мирного сосуществования. Такое сотрудничество, конечно, не может означать односторонние уступки со стороны Советского Союза». Согласно инструкциям Хрущева Большаков должен был заявить: «Если же в Соединенных Штатах кто-либо питает иллюзии, что советско-американские отношения можно строить в ущерб интересам Советского Союза или добиваться от него односторонних уступок, то такая политика, конечно, заранее обречена на неудачу».

Советское руководство приветствовало желание США разрешить три проблемы, тормозящие переговоры по запрещению испытаний: количество инспекций, состав инспекционных групп и руководство этими группами. Но в отношении этих проблем Москва не нашла ничего обнадеживающего в послании нового президента. Большакову было рекомендовано напомнить Роберту Кеннеди и о других препятствиях на пути к соглашению по запрещению ядерных испытаний. Москва хотела создать исполнительный комитет для наблюдения за соблюдением договора с одинаковым представительством трех сторон — запада, советского блока и нейтральных стран, или стран третьего мира. Советское правительство также желало объявить мораторий на подземные испытания оружия ниже определяемого мегатоннажа. Цель СССР, пояснил Большаков Кеннеди, навсегда запретить все ядерные испытания.

Реальным источником надежды было заявление Большакова по Лаосу. Считая, что эту проблему Кеннеди унаследовал от своего предшественника, советское руководство приветствовало его призыв к созданию нейтрального Лаоса и предложило двум лидерам построить переговоры на основе этих совпадающих позиций. Москва считала, что принципиальное решение по Лаосу ускорило бы переговоры по Лаосу в Женеве, где советские представители обвинили Раска в неконструктивной позиции. Решение лаосской проблемы стало бы добрым знаком начала потепления отношения между сверхдержавами.

Но братья Кеннеди не должны были думать, что Москва собирается делать им и другие подарки. Большакову предписывалось критиковать политику Кеннеди по Берлину. Надо было дать понять, что в этом вопросе «имеются серьезные разногласия», которые могут подорвать все доброе, что могло быть достигнуто по Лаосу. «Мы хотим лишь юридически вместе с США, — сказал Большаков, — сохранить статус-кво». СССР надеется, что «руководящие круги западных держав проявят государственную мудрость и поймут позицию СССР в германском вопросе, поймут необходимость заключения мирного договора с Германией и решения вопроса о Западном Берлине». Большакову было рекомендовано закончить угрозой: «В противном случае Советскому Союзу не остается ничего иного, как вместе с другими заинтересованными государствами подписать мирный договор с ГДР со всеми вытекающими отсюда последствиями для Западного Берлина».

Наконец, советское правительство подняло проблему Кастро и Кубы. Роберт Кеннеди высказался ясно, что президент не хотел бы обсуждать этот вопрос в Вене. Тем не менее Москва желала получить гарантии неповторения Залива Кочинос. «Непонятно, что имел в виду Р.Кеннеди, когда в предыдущей беседе назвал кубинскую проблему „мертвой“. Если собеседник имел в виду сообщить, что правительство США отказалось на будущее от агрессивных действий и вмешательства во внутренние Дела Кубы, то, безусловно, такое решение только приветствовалось бы в Советском Союзе». Кремль считал, что мир на Карибах зависит прежде всего от США.

Советское правительство подчеркивало, что кубинцы желают нормализации отношений с Вашингтоном. В свете комментариев Роберта Кеннеди возможно сближение позиций Кубы и США. Советское руководство предписывало Большакову: «Подчеркните, что нормализация отношений США с правительством Ф.Кастро и трезвая оценка положения на Кубе, безусловно, только повысили бы престиж США и правительства Кеннеди во всем мире, содействовали бы оздоровлению между. народной обстановки и, безусловно, создали бы дополнительные возможности для улучшения советско-американских отношений»{47}.

Большакову не дали никакой свободы маневра. Москва стремилась к мелочному контролю не только над проблемами как таковыми, но над их формулировками Лишь руководство может допускать изменение позиций, не говоря уж об их провозглашении. «Если Р.Кеннеди поставит другие вопросы, не предусмотренные данными указаниями, — гласила инструкция Кремля от 18 мая, — то т. Большаков, не давая по существу ответа, должен зарезервировать за собой право обдумать эти вопросы и обсудить их с Р.Кеннеди позднее».

Эти новости президент узнал от Роберта 19 или 20 мая, Несмотря на вежливость, в советском ответе сквозило раздражение.

Однако президент считал, что должен сделать все возможное для достижения соглашения в Вене. Он решил искать новые пути, чтобы убедить Хрущева в возможности прийти к согласию. Ради этого Кеннеди приказал своей команде переработать предложения о запрещении испытаний. 19 мая на заседании СНБ он защищал точку зрения, что это не будет противоречить национальным интересам США, а также окажется приемлемым для СССР. Ранее в мае он вызвал своих советников по вопросу запрещения испытаний для обсуждения советских предложений о триумвирате. Джон Макклой, один из твердых сторонников договора, доказывал, что если США хотят заключить соглашение о запрещении испытаний, то, по-видимому, надо пересмотреть отрицательное отношение к идее «тройки». Макклой процитировал высказывание Хрущева в беседе с американским обозревателем Уолтером Липманом, где советский лидер объяснял, как события в Конго — убийство Патриса Лумумбы, первого премьер-министра страны, после провозглашения ее независимости, — ухудшили его отношения с Генеральным секретарем ООН Дагом Хаммершельдом. Макклой понимал обеспокоенность Кремля. Он чувствовал, что и США не согласились бы с ООН в 1945 году, если бы сенат знал, насколько могущественным станет Генеральный секретарь ООН{48}.

Пересматривая свою позицию по запрещению испытаний, Кеннеди одновременно обдумывал еще одну вероятную область соглашения с Москвой. Он поручил своему советнику по науке Джерому Визнеру подготовить доклад с перечнем путей сотрудничества США и СССР в космических исследованиях и работе в космосе. Визнер собрал команду из представителей госдепартамента, НАСА и Министерства обороны для обсуждения того, как исключить холодную войну в космосе. Несмотря на сопротивление представителя госдепартамента, 12 марта группа обнародовала доклад. Вашингтон предлагал сотрудничество или по крайней мере координацию работы с СССР по проекту пилотируемого полета на Луну. Первоначально Кеннеди считал это прекрасной идеей. Возможно, именно эту идею он сможет предложить Хрущеву{49}.

Ранее Джон Кеннеди уделял мало внимания космическим проблемам. После 12 апреля его отношение к освоению космоса изменилось. Незадолго до выборов 1960 года Чарльз «Док» Дрейпер из Массачусетского технологического института пригласил братьев Кеннеди на обед. Дрейпер, пионер в разработке инерционных систем наведения ракет, хотел пробудить интерес Кеннеди к космической программе. Позже Дрейпер вспоминал, что братья Кеннеди не были уверены в необходимости Реализации космических проектов{50}. Но успех Кремля в апреле 1961 года вынудил Кеннеди обратить внимание на роль исследования космоса в холодной войне. Месяц спустя после полета Юрия Гагарина Алан Б. Шепард, американец, стал вторым человеком в космосе. Несмотря на попытки США сравняться с Советским Союзом в освоении космоса, отставание на месяц не сокращалось. Гагарин облетел Землю, проведя в космосе два часа, полет же Шепарда длился лишь 17 минут, то есть практически был осуществлен запуск и немедленное возвращение на Землю. Потребовалось еще девять месяцев для того, чтобы еще один американец, Джон Гленн, повторил полет Юрия Гагарина.

В начале мая 1961 года объединенный комитет представителей Министерства обороны и НАСА подготовили доклад с рекомендациями для Кеннеди. Он должен был объявить, что к 1967 году США осуществят пилотируемый полет к Луне. В докладе указывалось, что этот полет можно рассматривать как удачный ход в холодной войне. Это шло вразрез с многочисленными рекомендациями Эйзенхауэру и Кеннеди по поводу важности проекта пилотируемого полета на Луну с точки зрения научных достижений человечества.

На Кеннеди все эти рекомендации не произвели должного впечатления. Он оставил за собой право выбора вариантов, причем в основном его беспокоила стоимость программы, оцениваемой в 8 млрд. долларов. Кроме того, он не знал, какое влияние подобный вызов произведет на советское руководство в преддверии саммита. «Не секрет, что Кеннеди предпочел бы сотрудничать с Москвой в деле исследования космоса», — вспоминает Теодор Соренсен{51}. К 17 мая, дате начала подготовки саммита, Кеннеди не принял решения об экспедиции на Луну. Взамен он предложил Дину Раску и брату обратиться к Хрущеву с предложением осуществить совместный полет. Кеннеди понимал, что главное поле боя холодной войны — психология. Он не решался использовать ядерные испытания в атмосфере для шантажа Советов. Он не хотел упустить хотя бы малую возможность успеха, навязывая практически бесперспективное соревнование в полетах на Луну.

20 мая на встрече с советским министром иностранных дел Раек поднял вопрос о совместной космической программе. Громыко, участвующий в сессии Генеральной ассамблеи ООН в Нью-Йорке, не проявил интереса к предложению госсекретаря. В Кремле отрицательно отнеслись к этому предложению, заподозрив США в попытке проникнуть в секреты советской космической программы. Громыко предостерег Раска от навязывания приоритетов США. «Советское правительство не может пойти на шаги, которые были бы направлены явно против его безопасности и нанесли бы ущерб его коренным интересам»{52}.

Вновь инициатива Кеннеди не нашла отклика у Кремля. Москва считала сотрудничество в космосе вредным шагом. Советская позиция, пояснил Громыко, зависит прежде всего от позиции, которую правительство США совместно с правительствами других западных держав занимают в вопросах разоружения. Под разоружением Громыко понимал «уничтожение всей военной машины, включая ядерное и ракетное оружие, а также ликвидацию всех военных баз на чужих территориях». Раек подтвердил, что американцы считают полное и всеобщее разоружение благородной целью, но неосуществимой без улучшения международной обстановки. Инициативы, подобные сотрудничеству в космосе, предложенные президентом, закладывают основы доверия, а это — первый шаг к улучшению отношений. Громыко, которого западные обозреватели называли «господин нет», отказался от уступок. «Без осуществления разоружения не может быть и речи о каких-то совместных мероприятиях в области использования ракет или освоения космического пространства и обмена информацией об успехах, достигнутых каждой из сторон из этих держав в области ракетостроения»{53}.

Несмотря на первоначальную неудачу, братья Кеннеди решили направить Хрущеву еще одно послание с предложениями по космосу и некоторыми соображениями по запрещению испытаний. Времени до саммита оставалось мало. Было воскресенье, и президент Кеннеди планировал покинуть Вашингтон в конце недели. Поэтому новая встреча Роберта Кеннеди с Большаковым была Намечена на 21 мая.

«США считает проблему улучшения советско-американских отношений проблемой № 1», — начал Роберт Кеннеди. Президент хотел довести до сознания советского представителя, насколько упорно он стремится создать основу для договоренностей в Вене. Роберт должен был высказать соображения президента по договору о запрещении ядерных испытаний и по соглашению о сотрудничестве в космосе{54}. «Президент выразил готовность принять советское предложение по „тройке“, — заявил Роберт Кеннеди, — но был против права вето». Понимая, что «тройка» — это чисто символическая уступка, Джон Кеннеди не особенно беспокоился по поводу состава административного совета по контролю над договором, поскольку Запад и советский блок имели в нем равное число голосов и Запад гарантирует определенное число инспекций в год для проверки сейсмической информации. «Тройка» возможна, но для решения вопроса об инспекции нельзя требовать консенсуса. Возможно, Кеннеди считал, что Хрущев, приняв формулу «тройки», не будет настаивать на ее составе, ради достижения соглашения.

Выразив намерение президента заключить в Вене соглашение по космосу, Роберт Кеннеди подчеркнул, что брат «разделяет» и понимает опасения СССР за Германию. Он знал, почему Хрущев обеспокоен «германским реваншизмом». Однако политика Кеннеди по Берлину остается неизменной. Роберт Кеннеди заверил Большакова, что Джон постоянно занимается подготовкой саммита. Ему известно все, что советское руководство передает через представителя ГРУ. Кеннеди одобрительно отнесся к намерению Хрущева продолжать действовать в направлении создания нейтрального Лаоса. Президент просит не поднимать в Вене проблему Кубы. Он «не намерен обсуждать кубинскую проблему».

К 23 мая президент Кеннеди начал проявлять беспокойство по поводу судьбы саммита. Его соображения, похоже, не возымели никакого действия на советское руководство. Его волновало не только то, что до саммита оставалось менее двух недель, но также и то, что через неделю он должен выступить на объединенной сессии конгресса, а он не знал, какой взять тон. Следует ли ему выступить в примирительной манере по отнощению к Москве в преддверии саммита? В первоначальном варианте речи упор был сделан на усилия администрации Кеннеди по укреплению НАТО. К середине мая речь была дополнена темами самопожертвования, вызова и национального выживания. Кеннеди намеревался провозгласить внутренний и внешний крестовый поход в защиту сил свободы и демократии. Но до выступления в конгрессе не дать ли еще один шанс Кремлю?

Собственные идеи Хрущева

20 мая по возвращении в Москву Хрущев решил направить американскому президенту личное послание. Он не хотел искать новый канал связи: достаточно было использовать Томми Томпсона, которого он знал уже пять лет. 23 мая из аппарата Хрущева чета Томпсонов получила приглашение в персональную ложу Хрущева на американский балет на льду. Хрущев не любил ледяное шоу, но он хотел поговорить с Томпсоном.

Они обсудили ряд вопросов, но, главным образом, Хрущев хотел дать знать американскому президенту, что ему не нравится повестка дня саммита, предложенная Кеннеди. Берлинский вопрос намного больше занимает его, чем запрещение ядерных испытаний. Разоружение невозможно, сказал он, пока не решен берлинский вопрос. Хрущева раздражало, что Запад не реагирует на его предложение, не понимая, что его, Хрущева, терпение на исходе. Противоестественно, доказывал он, что в Центре Восточной Германии существует оккупационная зона союзников. Западный Берлин — ненужное напоминание о войне, закончившейся 16 лет назад. Более того, в обстановке холодной войны это подрывной центр и военный оплот союзников. Вновь, как он делал периодически с ноября 1958 года, Хрущев предупредил, что если Запад откажется решать эту проблему дипломатическим путем, Советской Союз подпишет сепаратный договор с Восточной Германией и поддержит ее действия по запрету доступа союзников в Западный Берлин. Когда Томпсон дал понять, что Запад может ответить силой, Хрущев загадочно произнес, что американцам придется «потуже затянуть пояса».

Тон заявления Хрущева удивил Кеннеди. Затянуть пояса? Что бы это значило? Он позвонил брату в Министерство юстиции и попросил вновь встретиться с Большаковым. «Президент прочел лишь первую часть послания и считает ее тон слишком резким, — сказал Роберт Кеннеди Большакову. — Он особенно обеспокоен заявлением по Западному Берлину, где Хрущев посоветовал американцам потуже затянуть пояса»{55}.

Уже второй раз за два дня Генеральный прокурор беседовал с Большаковым. 23 мая Роберт Кеннеди позвонил Большакову в бюро ТАСС, прося его сделать все возможное для ускорения принятия Москвой внешнеполитических решений с тем, чтобы перед саммитом Белый дом представил президенту предложения по сотрудничеству в космосе и по «тройке». Роберт Кеннеди дал понять Большакову, что брат теряет терпение. Он добавил, что в своей речи на совместном заседании палат конгресса президент будет вынужден выразить разочарование поведением СССР. Тем не менее Большаков не должен думать, что жесткая риторика президента означает отказ от встречи с Хрущевым.

В свете действий Хрущева и обескураживающих результатов через Большакова Джон Кеннеди все больше убеждался в том, что Советский Союз недооценивает его решимость отстаивать международные обязательства США. Выступление Кеннеди перед конгрессом 25 мая подверглось быстрой переделке, тон стал жестким, что должно было показать Хрущеву решимость президента. Речь была названа «Специальное послание по безотлагательным национальным приоритетам». Поскольку 20 мая Хрущев отклонил предложение о сотрудничестве в космосе, Кеннеди объявил своей целью пилотируемый полет на Луну к концу десятилетия.

До саммита оставалось несколько дней, и самые ужасные предчувствия Кеннеди, похоже, сбывались. Он желал успешного саммита, а не еще одной неудачи. Кеннеди занимал кресло президента только четыре месяца и ничего, кроме Залива Кочинос и Лаоса, не было в портфеле его внешней политики. Намерен ли Хрущев использовать Вену, чтобы поучать Кеннеди по поводу Берлина? Кеннеди понимал невозможность решения берлинской проблемы за несколько дней; он вообще сомневался в ее разрешимости.

Заседание Президиума ЦК 26 мая

Накануне отъезда Хрущева в Вену для обсуждения стратегии на саммите собрался Президиум. В порядке подготовки к обсуждению МИД представил меморандум:

какие вопросы поднимать, какие проблемы может поставить Кеннеди и какова возможная на них реакция Кремля.

МИД пришел к выводу, что Советский Союз хотел бы обсудить с Кеннеди следующие пять вопросов: а) всеобщее и полное разоружение; б) меры по оздоровлению международной обстановки и решению проблемы разоружения; в) мирный договор с Германией, включая проблему Западного Берлина; г) лаосский вопрос и д) нормализация советско-американских отношений{56}.

МИД не исключил возможность подписания ряда соглашений. Хрущев должен добиваться подписания договора о принципах, который послужит основой дальнейших переговоров по разоружению. Помимо этого был предложен перечень путей ослабления международной напряженности. С точки зрения американской стороны все это был уже пройденный этап{57}.

«1. Запрещение пропаганды войны.

2. Отказ от применения ядерного оружия.

3. Создание безатомных зон в разных районах мира.

4. Меры против дальнейшего распространения ядерного оружия.

5. Заключение пакта о ненападении между странами Варшавского договора и НАТО

6 Полный вывод или сокращение иностранных вооруженных сил в Германии.

7. Уменьшение иностранных вооруженных сил в Европе или полный их вывод в пределы национальных границ с установлением соответствующего контроля.

8 Сокращение военных бюджетов»{58}.

Поскольку в этих предложениях не было ничего нового, советское правительство ожидало, что Кеннеди может поставить другие вопросы. Американцы могут предложить частичные меры, проведение которых создало бы атмосферу доверия, например, «прекратить производство расщепляющих материалов на военные цели», установить «контроль над баллистическими и межконтинентальными ракетами», «разработать меры по недопущению внезапного нападения». Москва чувствовала, что американцы больше заинтересованы лишь в частичном обуздании гонки вооружений или контроля над ней, чем в окончательном ее прекращении.

Встречи Большакова с Робертом Кеннеди демонстрировали желание Белого дома достигнуть соглашения по запрещению испытаний ядерного оружия. Советский МИД лишь упомянул об этом, не выдвинув никакого конкретного предложения. Молчание красноречиво свидетельствовало о том, что на деле Москва не заинтересована в компромиссе по данной проблеме. Такая же реакция (вернее ее отсутствие) была и на предложения США о сотрудничестве в космосе. Инструкции МИД завершал перечень еще из четырех вопросов, которые, не являясь приоритетными, могли возникнуть на саммите. Любопытно, что в этом списке Куба занимала лишь третье место. Громыко вообще не видел смысла обсуждать этот вопрос с Кеннеди{59}.

Хрущев одобрил предложения МИД. Он не хотел вы ступать с новыми инициативами или идти на компромисс. Он считал, что настало время проявить жесткость и надеялся, что, заняв жесткую позицию, сможет заставить Кеннеди проводить внешнюю политику, устраивающую Кремль Он не слишком уважительно относился к молодому президенту США. Единственное, что занимало его, — насколько твердым окажется президент. Усилия Кеннеди по достижению соглашения не возымели действия, по крайней мере не уменьшили обеспокоенности Москвы.

Хотя Президиум ЦК одобрил инструкции, не все коллеги Хрущева согласились с линией поведения на саммите в Вене. По словам Анатолия Добрынина, который был заведующим (позже стал послом СССР в США) американского отдела ЦК КПСС, Микоян на заседании 26 мая высказался за более дипломатичный подход: возможно, с Кеннеди нужно разговаривать осторожно, а к его предложениям отнестись серьезно.

Хрущев не понимал, где и как надо себя вести. Он взрывался, грубил, использовал такие выражения, что переводчику приходилось делать все возможное, чтобы сгладить его грубость. Хрущев отверг «осторожный подход». Кеннеди поддастся давлению. Если Советский Союз нажмет как следует, Кеннеди уступит по всем вопросам, включая будущее Берлина{60}. Вера Хрущева в свою стратегию не была основана на хорошем знании характера Кеннеди, напротив, в ходе подготовки встречи он получал информацию, говорящую о том, что молодой президент хотя и стремится учесть озабоченность Кремля, однако не за счет односторонних уступок, могущих нанести ущерб интересам США.

Перед заседанием Президиума ЦК Хрущев получил отчет о встрече посла Меньшикова с постоянным представителем США при ООН Эдлаем Стивенсоном. В 1960 году Кеннеди сменил Стивенсона на посту лидера демократической партии, однако Стивенсон оставался влиятельным политиком либерального крыла демократически партии. 18 мая 1961 года Стивенсон пригласил Меньшикова на завтрак Он заявил, что саммит должен Устояться как можно скорее «Между нами говоря, у Кенеди много сомнительных и даже опасных советников, которым он иногда уступает». Стивенсон описал Кеннеди как эмоционального, внушаемого человека, взгляды которого на Советский Союз могут измениться к лучшему при личной встрече с Хрущевым. Стивенсон не ожидал на саммите важных решений по ключевым вопросам, однако считал полезным обмен мнениями лидеров сверхдержав. С точки зрения Стивенсона можно ожидать прорыва в одной области — запрет ядерных испытаний{61}.

Для Хрущева это не было новостью. Он знал, что в Вашингтоне есть много наследников Джона Фостера Даллеса. Неважно, какая партия у власти. Некоторые влиятельные американцы верят в то, что с точки зрения Москвы называется политикой с позиции силы и мир на основе силы. Хрущев рассматривал такой подход как использование военной угрозы против Советского Союза или как попытку свести на нет результаты победы в войне. Хрущев обвинял Гарри Трумэна, демократа, в стимулировании паранойи у Сталина, вследствие которой Сталин считал, что союзнические отношения с западными державами прекратятся после войны.

Сообщения, ложившиеся на стол Хрущеву, подтверждали, что венский саммит открывает большие возможности для обеих сторон. Наиболее важным источником информации о намерениях президента была группа из 17 видных американцев, которые по случайному совпадению за неделю до саммита встречались в Крыму со своими советскими коллегами. В эту группу, которую возглавлял известный деятель либерального толка Норман Казинс, издатель журнала «Сатердей ревью», и Филип Э. Моузли из Совета по внешней политике, входили певица Марион Андерсон и Эрвин Грисуолд из Гарвардской юридической школы.

24 мая в разговоре с советским представителем Норман Казинс, прибывший на встречу общественных деятелей СССР и США в Крыму накануне венского саммита, предупредил, что советники Кеннеди делятся на тех, кто надеется на договоренность с Россией, и тех, кто считает это невозможным. Поэтому, по мнению Казинса, Вена станет решающим моментом для Кеннеди. «От исхода переговоров с Хрущевым будет зависеть, на кого в дальнейшем будет опираться Кеннеди — на представителей Пентагона или на либеральных советников типа (Честера) Боулса».

Казинс прямо говорил об угрозе, исходящей от правого крыла команды Кеннеди{62}. Казинс, в частности, обвинил ЦРУ в ухудшении отношений между двумя странами. Он считал, что аналитические документы и действия ЦРУ «слишком часто ориентируются на рекомендации троцкистских элементов, а также тех, кто порвал с компартией США и является сторонником теории неизбежности войны». За последние несколько лет, добавил Казинс, эти элементы стали «все шире привлекаться к работе в ЦРУ». Этим влиянием отчасти объясняется неудача в Заливе Кочинос. По мнению Казинса, Кеннеди, придя к власти, «уже склонялся к тому, чтобы предпринять начатые против Кубы действия. Но полученное Белым домом жесткое послание Хрущева было использовано правым окружением Кеннеди, чтобы вынудить его продолжать действия против Кубы». Именно это правое окружение утверждало, что если Кеннеди отступит, то во всем мире это истолкуют как «проявление слабости США перед нажимом русских»{63}.

КГБ искало источники получения дополнительной информации. В частности, в ходе конфиденциальных бесед с другими участниками встречи в Крыму, которые представляли широкий спектр политических мнений США. Из этих бесед выяснилось, что на Кеннеди стремились оказать влияние соперничающиеся группы советников. Шеф КГБ Шелепин сообщал, что в разговоре с Робертом Боуи, бывшим руководителем группы политического планирования госдепартамента при Даллесе, Полом Доти, профессором химии в Гарварде, и Шепар-дом Стоуном из фонда Форда, они высказывались по поводу настроений в Вашингтоне. Перед отъездом в Советский Союз они встречались с Макджорджем Банди, советником Кеннеди по национальной безопасности, и его помощником Уолтом Ростоу. Банди и Ростоу заявили, что Кеннеди рассматривает венский саммит как «возможность прозондировать позицию главы советского правительства по основным вопросам и ознакомиться с позицией СССР из первых рук». Повторив то, что в личной беседе с Меньшиковым сказал Эдлай Стивенсон, Боуи и другие американские эксперты отметили, что Кеннеди считает важным услышать изложение принципов советской внешней политики от самого Хрущева. «После кубинской авантюры он склонен не доверять своим советникам». Пусть советский руководитель сам расскажет, каковы его цели в Берлине и Лаосе, почему нет прогресса на переговорах о запрещении ядерных испытаний. Кроме того, саммит окажется полезным и для внутренней политики Кеннеди. Направляя информацию о крымской встрече, Шелепин сообщал МИД, что президент США «хочет произвести на американское общественное мнение впечатление, что он сумел установить личный контакт с Н.С. Хрущевым и теперь знает, как с ним вести дело»{64}.

Будет ли Кеннеди заложником ястребов? Такой вопрос задавал себе Хрущев по дороге в Вену. Вся информация из открытых и конфиденциальных источников, имевшаяся в распоряжении Хрущева, подтверждала заинтересованность Кеннеди в улучшении отношений. В конечном счете президент использовал своего брата ради того, чтобы сообщить об уступках, которые оказались неприемлемыми. Но до встречи с президентом советский лидер не мог знать, до какой степени Кеннеди, как и Эйзенхауэр, находился под давлением милитаристов в своем окружении.

Приготовления Кеннеди

До отъезда из Вашингтона Джон Кеннеди попытался установить личную связь с Хрущевым. Братья Кеннеди проводили последний перед саммитом уик-энд в Хайанисс порт, где весь клан Кеннеди отмечал 44-летие Джона. 29 мая Роберт позвонил Большакову из поместья Кеннеди. «Президент хотел бы больше бесед с ним (Хрущевым), только в присутствии переводчиков». Так же считал и посол США в Москве Томпсон. По его мнению, и Хрущеву было бы удобнее встретиться один на один. Хрущев, казалось, дал понять, что будет говорить более свободно наедине с президентом{65}.

Роберт Кеннеди подчеркнул, что Белый дом ожидает скорого ответа. Он хотел бы получить его от Большакова до отъезда в Париж 30 мая. Большаков запросил Москву. Белый дом просил сообщить, получил ли Хрущев это сообщение{66}. В Вашингтоне ходили слухи, что Вена закончится неудачей. Друг и коллега Кеннеди по сенату Майк Мэнсфилд посоветовал президенту быть готовым отказаться от встречи, если «она грозит превратиться в простой обмен мнениями»{67}. Слухи отражали озабоченность ближайшего окружения президента 29 мая Кеннеди обратился к Макджорджу Банди с просьбой выяснить, что говорят ученые о Берлине. Имеется широкий спектр мнений, ответил Банди, от левых, представленных Уолтером Липпманом и Томми Томпсоном, до правых, представленных Дином Ачесоном и Дином Раском. «Ни те, ни другие не ставят под сомнение необходимость гарантии нашего доступа в Берлин. Различия лишь в том, имеются ли у СССР какие-либо законные интересы, которые мы со своей стороны могли бы гарантировать»{68}.

Как и братья Кеннеди, Хрущев также нуждался в советах близких ему людей, чтобы собраться с силами и мыслями перед саммитом. Он был в Киеве, когда в Москву поступила депеша Большакова. Хрущев не был готов ответить на новые вопросы Кеннеди и вновь выказал себя упрямцем. Неважно, встретятся они один на один или в присутствии всего ЦК, Хрущев не собирался менять своих намерений. Но по приезде в Вену он согласился на несколько встреч наедине.

Хрущев ехал в Вену поездом через Польшу и Чехословакию (Братиславу). Когда поезд пересекал чешскую границу, Хрущев пробежал глазами информацию о своем американском оппоненте. Шеф вашингтонской резидентуры КГБ сообщал, что «надежный человек, близкий к Роберту Кеннеди», хотел довести до сведения Кремля, что Джон Кеннеди очень надеется на успех саммита. Президент Кеннеди также благосклонно отнесется к приглашению Хрущева на следующий саммит в Москву. Сотрудник КГБ предположил, что это сообщение инспирировано Робертом Кеннеди{69}.

У Хрущева были все основания ожидать в Вене содержательных бесед с президентом. Кеннеди не раз прощупывал советское руководство. Но он поднимал не те вопросы. В глазах Хрущева запрещение испытаний ядерного оружия больше отвечает американским, чем советским интересам, так как у США имеется количественное и качественное преимущество в производстве ядерного оружия. Кроме того, режим инспекций, навязываемый американцами, бросает вызов советскому суверенитету. Боязнь шпионажа со стороны американцев также служила причиной отказа от сотрудничества в космической области. Кеннеди предстояло получить в Вене суровый урок.

Вена

Опасения Кеннеди сразу же оправдались. Хрущев начал говорить о Берлине, прощупывая молодого президента. Инициативы, о которых Джон Кеннеди сообщал через брата, не оказали никакого воздействия на советского лидера. В первый же день переговоров Хрущев их отмел. Сначала он сказал, что не будет обсуждать проблему ядерных испытаний вне широкого контекста полного уничтожения ядерных арсеналов СССР и США. Затем он отмахнулся от обсуждения совместных космических проектов. Такое сотрудничество, как и запрещение испытаний, невозможно без полного разоружения{70}.

В первый день саммита на горизонте маячила тень Кастро. Кеннеди признал, что нападение на Кубу было ошибкой, но неодобрительно отозвался о новой доктрине Хрущева поддержки «священных войн», дав, таким образом, советскому лидеру повод обвинить США в поддержке колониальных и реакционных режимов. Хрущев критиковал США за то, что они не понимают истоков национально-освободительного движения, видя в нем происки внешних сил, а не стремление народов свергнуть своих угнетателей. Приход к власти Кастро — естественный процесс. «Фидель Кастро — не коммунист, — сказал Хрущев, — но вы своими действиями можете так вышколить его, что он в конечном счете действительно станет коммунистом». Конечно, советский лидер знал о сложной ситуации на Кубе и о том, что сейчас Кастро считает себя большим коммунистом, чем пять месяцев назад до вторжения США на Кубу. Хрущев играл на неуклюжести американской политики в отношении к кубинской революции, символом провала которой стал крах операции в Заливе Кочинос. Он предостерег Кеннеди, что политика США в отношении Кубы «чревата серьезной опасностью», и выразил пожелание, чтобы конфликт между США и Кубой был решен путем «мирного соглашения»{71}.

По вопросу запрещения ядерных испытаний серьезных дискуссий тоже не получилось. Кеннеди понял, что Хрущев не намерен вести никаких серьезных обсуждений, пока не добьется своих целей по берлинскому вопросу. Хотя Кеннеди не хотел обсуждать эту проблему, он все же пошел на одну уступку. После завтрака он отвел Хрущева в сторону и попытался заставить его раскрыть основную линию на переговорах. Кеннеди дал понять, что США могли бы согласиться с сепаратным советско-восточногерманским договором, если Запад сохранит право доступа в Западный Берлин и свои войска там.

Это обсуждение также оказалось безрезультатным. Кеннеди не мог представить, что советский лидер с такой легкостью ставит под удар советско-американские отношения ради Берлина. Разве он не понимает прочность обязательств Америки в отношении оккупированного города? «Если вы хотите войны, — сказал Хрущев, — то это ваша проблема».

На утреннем заседании второго дня саммита Кеннеди выразил Хрущеву недовольство по поводу того, что саммит не оправдывает его, Кеннеди, ожиданий. Советский лидер угрожал ему Берлином, не думая о путях уменьшения напряженности. Кеннеди заявил, что он приехал в Вену не для того, чтобы услышать от Хрущева слова о решимости СССР подписать сепаратный мирный договор с ГДР или узнать, что США отказывают в праве присутствовать в Западном Берлине. «Я приехал сюда, — сказал Кеннеди, — в надежде улучшить отношения между нашими странами»{72}. Хрущев оставался глух к призывам Кеннеди. Он предупреждал, что, невзирая на противодействие Вашингтона, Кремль подпишет в декабре мирный договор с Восточной Германией. К концу дня Кеннеди окончательно потерял надежду на достижение компромисса с Хрущевым по этому или любому другому вопросу, за исключением, возможно, нейтралитета Лаоса. Когда закончилась первая и, как оказалось, последняя встреча Кеннеди с Хрущевым один на один, Кеннеди заметил: «Нас ожидает холодная зима».

Венский саммит сильно разочаровал Кеннеди. Он считал, что сделал все возможное для улучшения климата во взаимоотношениях двух сверхдержав. Он пошел против большинства своих советников, предложив новый договор по запрещению ядерных испытаний, согласился с ничьей по Лаосу, признал, что Советский Союз имеет основания бояться перевооружения Германии, и даже упомянул о новом статусе Берлина. Однако из российского камня оказалось невозможным выдавить воду. Одним из немногих, кто понимал глубину разочарования Джона Кеннеди, был его брат. Роберт через общительного Большакова пытался наладить конфиденциальный контакт с Хрущевым. Но несмотря на все его усилия, мало что изменилось в результате саммита в Вене. Пожалуй, только соглашение по Лаосу, но даже оно зависело от того, сдержит ли Хрущев слово. Не было оснований полагаться на договоренность с СССР по вопросу о третьем мире. Позже Роберт Кеннеди вспоминал Вену как решающий момент в политическом образовании брата. «Вена была очень поучительным уроком. Впервые президент встретил человека, с которым невозможно было обменяться мнениями и почувствовать, что в этом есть смысл»{73}. В общем, заключает Роберт, «это был для него шок»{74}.

Глава 3. Кондор и Мангуста

Поезд в Житомир

Через месяц после встречи в Вене Никита Хрущев созвал в Овальном кабинете Кремля внеочередное совещание своего ядерного мозгового треста, участников которого Леонид Брежнев, член Президиума ЦК, ведавший ядерными вопросами, любил называть «бомбовиками». Овальный зал, представлявший собою классический амфитеатр, примыкал к личному кабинету Хрущева. Его использовали тогда, когда на заседание Президиума ЦК приглашали большое количество экспертов со стороны.

Среди тех, кто занял места в амфитеатре, находился известный физик-ядерщик и будущий лауреат Нобелевской премии Андрей Сахаров. «Хрущев сразу объявил нам о своем решении, — вспоминал Сахаров, — в связи с изменением международной обстановки и в связи с тем, что общее количество испытаний, проведенных СССР, существенно меньше, чем проведенных США (тем более совместно с Великобританией) осенью 1961 года, возобновить ядерные испытания». Сахаров отправился на это заседание в надежде добиться «взаимопонимания с высшим руководством, с Никитой Сергеевичем». Он был озабочен тем, что Кремль не советуется с учеными. В 1957 году Хрущев объявил об одностороннем моратории, не дав ученым и разработчикам ядерного оружия времени, чтобы запланировать последние испытания. Хрущев разрешил провести несколько секретных взрывов под водой в Тихом океане в 1959 году, но с 1958 года Москва в основном придерживалась запрета. Ученые не допускались к определению политики Кремля и имели лишь самое общее представление о тех соображениях внешнеполитического характера, которые влияли на решение Хрущева. Насколько это было известно таким ведущим ученым, как Сахаров, придерживаясь моратория, Хрущев соблюдал «некое неофициальное соглашение». «Как всегда, — вспоминал позднее Сахаров, — решение Хрущева возобновить испытания оказалось неожиданным для тех, кого оно самым непосредственным образом касалось». Курчатовский институт, который руководил ядерными исследованиями, не готовил графика взрывов на 1961 год{1}.

«Было совершенно очевидно, что решение возобновить испытания мотивировалось политическими соображениями», — отмечал Сахаров. Мнения присутствовавших здесь ошарашенных ученых так и не выяснили. Решение было окончательным. Хрущев, однако, опросил одного за другим всех ученых, дав им по десять минут, чтобы они рассказали о своей текущей работе. Как микрокосм советской системы это заседание содержало в себе все элементы того деструктивного антиинтеллектуализма, который создал экономические и технические трудности для советского народа. Политики просто диктовали повестку дня сообществу самых лучших умов страны, а теперь они хотели, чтобы эти профессионалы отложили в сторону подготовленные заранее сообщения и высказали удовлетворение решением руководства.

Сахаров добавил ложку дегтя в бочку меда всеобщего одобрения: «Я убежден, что возобновление испытаний сейчас нецелесообразно с точки зрения сравнительного усиления СССР и США». Сахаров противопоставил себя своим коллегам. «Сейчас после наших спутников, — доказывал он в своей записке, которую быстро набросал после выступления и передал помощнику Хрущева, — они могут воспользоваться испытаниями для того, чтобы их изделия соответствовали бы более высоким требованиям». Сахаров нарушил правила. Свернув записку и опустив ее в карман, Хрущев дал знак начинать следующему выступающему. Через некоторое время, когда выступления были окончены, Хрущев встал и закрыл заседание: «От имени Президиума ЦК я приглашаю наших гостей отобедать…»

Записка рассердила Хрущева, и он не собирался упустить возможность, которую предоставлял обед, чтобы поставить на место Сахарова и любого другого Фому неверующего, чего бы они не думали.

«Я получил записку от академика Сахарова, вот она… Сахаров пишет, что испытания нам не нужны. Но вот у меня справка, сколько испытаний провели мы и сколько американцы. Неужели Сахаров может нам доказать, что, имея меньше испытаний, мы получили больше ценных сведений, чем американцы? Что, они глупее нас? Не знаю и не могу знать всякие технические тонкости. Но число испытаний — важнее всего…»

Но Сахаров идет дальше. От техники он переходит в политику. Тут он лезет не в свое дело. Можно быть хорошим ученым и ничего не понимать в политических делах. Ведь политика, как в этом старом анекдоте. «Едут два еврея в поезде. Один из них спрашивает другого:

„Скажите, куда вы едете?“ — „Я еду в Житомир“. — „Вот хитрец, — думает первый еврей, — я-то знаю, что он действительно едет в Житомир, но так говорит, чтобы я подумал, что он едет в Жмеринку“».

В обеденном зале Кремля воцарилась гробовая тишина. Сахаров увидел любимого «спарринг партнера» Хрущева Анастаса Микояна, который спрятал подбородок в воротник, стараясь скрыть усмешку. Хрущев продолжал: «Так что предоставьте нам, волей-неволей специалистам в этом деле, делать политику, а вы делайте и испытывайте свои бомбы, тут мы вам мешать не будем и даже поможем. Мы должны вести политику с позиции силы. Мы не говорим это вслух — но это так! Другой политики быть не может, другого языка наши противники не понимают. Вот мы помогли избранию Кеннеди. Можно сказать, это мы его избрали в прошлом году. Мы встречаемся с Кеннеди в Вене. Эта встреча могла бы быть поворотной точкой. Но что говорит Кеннеди. „Не ставьте передо мной слишком больших требований, не ставьте меня в уязвимое положение. Если я пойду на слишком большие уступки — меня свалят!“ Хорош мальчик! Приехал на встречу, а сделать ничего не может. На какого черта он нам такой нужен, что с ним разговаривать, тратить время? Сахаров, не пытайтесь диктовать нам, политикам, что нам делать, как держать себя. Я был бы последний слюнтяй, а не Председатель Совета министров, если бы слушался таких людей, как Сахаров!»{2}

Летом 1961 года Соединенные Штаты и Советский Союз вступали, по словам Кеннеди, в «более жесткий, тяжелый, решительный период, чем прежде»{3}. Американское правительство понесло урон на Кубе. И Кеннеди полагал, что поведение Хрущева в Вене показало незаинтересованность Советов в каких-либо шагах в направлении разрядки. Хрущев вел себя задиристо, для него Берлин был наиболее спорный фигурой на мировой шахматной доске, хотя одновременно он не забывал о Кубе.

Планы убийства

Менее чем через месяц после встречи на высшем уровне в Вене Кремль понял, что Куба не стала «мертвым делом» для ЦРУ. Кубинцы и русские считали, что им повезло и они вышли из событий в Заливе Свиней сравнительно безболезненно. По мере того как чувство облегчения убывало, оно сменялось решимостью не допустить повторения чего-либо подобного. В течение следующего месяца после апрельского вторжения кубинцы арестовали двадцать тысяч человек за контрреволюционную деятельность{4}.

Один из парадоксов власти состоит в том, что обладание надежной разведывательной информацией может усилить ощущение нестабильности. По мере того как кубинская служба безопасности становилась более профессиональной при помощи КГБ, режим Кастро начинал осознавать, что у него есть веские основания для беспокойства. В Гаване офицеры безопасности Кубы обнаружили тайник, где хранилось 8 тонн оружия, принадлежащего ЦРУ. После разрыва в 1961 году дипломатических отношений ЦРУ продолжали сохранять свой подпольный центр в Гаване, которым руководил управляющий фирмы под названием «Изагуирре Орендо». Среди восьми тонн оружия в резидентуре ЦРУ были два пистолета с глушителями. По заключению кубинцев и представителей КГБ, они предназначались для «убийства Фиделя Кастро»{5}. Эти пистолеты, по-видимому, некоторым образом объясняли неудачу операции в Заливе Свиней. Администрация Кеннеди якобы надеялась, что Кастро умрет прежде, чем сможет реально организовать отпор вторжению. Быстрая работа кубинской службы безопасности и еще более быстрый разгром высадившихся на побережье эмигрантов предупредили эти действия.

Помимо ликвидации подпольного центра ЦРУ кубинцы в конце апреля закрыли местный филиал компании «Берлиц», специализировавшейся на преподавании английского языка, охарактеризовав ее как «еще одну резидентуру американской разведки». Его директора Дрексела Вудроу Вилсона, известного под кличкой «Гибсон», арестовали. Агенты, которые, как полагали, работали на Уилсона, были схвачены и заключены в тюрьму. Кроме того, кубинцы полагали, что они выявили ключевую фигуру в шпионской сети, руководимой М-16, британской службой внешней разведки. «В результате проведенных мероприятий по аресту лиц, подозреваемых в контрреволюционной деятельности, — резюмировал шеф КГБ Шелепин, — был нанесен серьезный удар по внутренней контрреволюции и шпионским центрам американской разведки». Среди документов, найденных у Вилсона и в резидентуре ЦРУ, были бумаги движения за возрождение революции (ДВР), возглавляемого Мануэлем Реем, которые «свидетельствовали», как указывалось в рапорте КГБ, направленном в Кремль, «что ряд важнейших отделений этой организации разгромлены и большинство их руководителей арестовано»{6}.

Москва и Гавана не успели отпраздновать эти достижения своих разведок, как появились новые свидетельства планов убийств, поддержанных США{7}. В июне 1961 года в руки ГРУ попали копии документов, подготовленных для правительства Гватемалы, свидетельствовавшие о новом заговоре с целью убийства Кастро{8}. План, одобренный в Коста-Рике президентом Гватемалы Мигелем Идигорасом, президентом Венесуэлы Ромуло Бетанкуром и бывшим президентом Коста-Рики Хосе Фигуересом, предусматривал убийство трех кубинских руководителей: Фиделя Кастро, его брата Рауля и Че Гевары. Приблизительной датой этой операции было определено 26 июня 1961 года{9}. Когда эти доказательства были представлены Хрущеву и членам Президиума 24 июня, Кремль решил «проинформировать Фиделя Кастро о готовящемся покушении на его жизнь и на жизнь других кубинских лидеров»{10}.

У Советов имелись основательные документальные свидетельства — меморандум главы гватемальской разведки президенту Идигоресу, где излагался механизм «операции Кондор» — так закодировали этот план. Хотя Гватемала должна была обеспечивать тыловое прикрытие и, возможно, инспирировала операцию, ЦРУ играло в ней свою роль. В «операции Кондор» задействовали трех человек, специально натренированных для нападения на Кастро, — двое бывших лейтенантов кубинской полиции, Нельсон Гутьерос и Марселино Балида, жившие в Гватемале, третий, Х Негрете из Пуэрто-Рико, был рекомендован гватемальской разведке ЦРУ Негрете проживал в Гаване по мексиканскому паспорту и поддерживал контакты с резидентурой ЦРУ в Гватемале через шофера главы кубинской военной разведки Хулио Бустаменте. На шпионском жаргоне шофер был «выключателем», который в интересах безопасности размыкал цепь связи между агентом и офицером, который вел его в столице Гватемалы. Хотя гватемальцы осуществляли руководство этой операцией, именно ЦРУ сделало ее возможной{11}.

Советская разведка сообщила Хрущеву, что лидеры центрально-американских государств планировали «операцию Кондор», поскольку «контрреволюционеры пришли к твердым убеждениям, что только с физическим устранением Фиделя Кастро и его соратников можно рассчитывать на хаос в стране и успешное вторжение на Кубу» Заговорщики избрали Х. Негрете, который прежде работал на Батисту, потому что он был готов к убийству и являлся хорошим стрелком. Негрете сказали, что, поскольку Кастро обычно носил пуленепробиваемый жилет, кубинского руководителя нужно убить «выстрелом в голову», для чего предполагается использовать очередной митинг или загородный визит Кастро. «Сразу же после успешного завершения покушения», как было написано в плане «операции Кондор», планировалось нападение специально подготовленных сил на Кубу на этот раз с территории Коста-Рики{12}. В случае успеха вторжения Гватемала, Никарагуа, Венесуэла, Сальвадор и Коста-Рика признали бы новое правительство Кубы.

Негрете так и не появился, чтобы убить Кастро, и «операция Кондор» сошла на нет. Но кубинцам не удалось расслабиться. В конце июня они раскрыли еще одну сеть ЦРУ. 19 июня д-р Авилеса Каутина находился на пути в Майями, когда кубинцы задержали его для допроса. Во время ареста у Каутины изъяли планы создания новой антикастровской организации — Кубинского национального фронта, или КНФ, который должен был объединить контрреволюционные группы, действовавшие на Кубе{13}. ЦРУ покровительствовало КНФ при том, что половина подпольного движения поддерживала правительство в изгнании во главе с Хосе Миро Кардона. Каутина контактировал в Гаване с агентом ЦРУ по кличке Цезарь По словам Каутины, Цезарь принадлежал к организации под названием «Кандела»{14}.

Разоблачение «Канделы» выявило большое число оборванных концов, которые кубинцам и их советникам из КГБ еще предстояло связать. Альфреде Изагуирре де ла Рива, семья которого, как полагали, владела компанией «Изагуирре Орендо», находился на свободе и мог поддерживать контакты с Цезарем и группой «Кандела» Помимо необходимости найти Изагуирре перед кубинцами стояла задача разобраться с данными о существовании четырнадцати серьезных и все еще активных контрреволюционных групп, которые, возможно, имели контакты с «Канделой»{15}. Москва старалась помочь, опираясь на свои источники, чтобы добыть дополнительную информацию о «Канделе».

В середине июля «Кандела» стала делом высокой политики. Москва самостоятельно добыла доказательства того, что Цезарь и «Кандела» являлись частью поддержанного США заговора с целью убийства Фиделя Кастро в ходе эффектной операции, приуроченной к 26 июля — национальному празднику по случаю восьмой годовщины штурма казармы Монкада{16}. Опасения Москвы еще более усилились, когда стало известно, что в списке людей, предназначенных для убийства, находится первый в мире космонавт Юрий Гагарин, приглашенный в Гавану Фиделем Кастро в качестве почетного гостя.

Алексеев обсуждал с кубинцами, что делать с этой новой информацией. Глава кубинской службы безопасности Рамиро Вальдес поручил своему заместителю Мендозе взять на себя обеспечение безопасности Кастро и Гагарина. Алексеев доверял Мендозе, потому что именно он сообщил КГБ о поспешных планах Эскаланте и Рока убрать Мануэля Рея сразу после событий в Заливе Свиней. Как только информация о планах на 26 июля попала к Мендозе, он провел новую серию арестов. Алексеев успокоил Центральный Комитет в Москве, сообщив, что в качестве «профилактической» меры кубинцы и КГБ решили «ликвидировать резидентуру „Кандела“ и всех связанных с ней руководителей и членов контрреволюционной группы арестовать»{17}.

Операция кубинской службы безопасности прошла гладко. 19 июля арестовали группу «Кандела» из пяти человек. Кроме того, кубинская служба безопасности задержала около двух сотен человек — членов контрреволюционных группировок, связанных с «Канделой»{18}. Допросы захваченных агентов подтвердили существование плана убийства Кастро. Однако оказалось, что заговор был гораздо шире, чем сообщала Москва. Группа «Кандела» рассчитывала, что ей удастся спровоцировать вооруженный конфликт между Кубой и США. Предполагалось, что 26 июля контрреволюционеры в провинции Ориенте обстреляют военную базу США в Гуантанамо. Вашингтон мог использовать этот инцидент как предлог для вторжения на остров.

«Кандела» в еще большей степени, чем «Кондор», послужила предупреждением КГБ и кубинцам о том, что они не контролируют внутреннюю обстановку на Кубе. Требовалось значительно улучшить работу разведки, чтобы на шаг опережать террористов. До этого момента кубинцы без особого успеха стремились внедриться в эмигрантские круги в Майями. КГБ предложил способ использования группы «Кандела», чтобы преодолеть трудности разведки{19}. КГБ совместно с кубинцами использовал «Тони», радиста группы «Кандела», чтобы направлять в ЦРУ ложные донесения. Какое-то время КГБ кормил американцев информацией о «вновь завербованных членах» агентурной сети «Кандела». Русские надеялись, что если ЦРУ поверит этим сообщениям, то «вновь завербованные» (в действительности агенты кубинской службы безопасности) будут приглашены в Майями, чтобы пройти специальную подготовку. Кубинцы и сотрудники КГБ хотели внедрить своих агентов в самую сердцевину механизма, работавшего столь усердно с целью убийства Кастро.

Берлинские дни

Сведения об операциях «Кондор» и «Кандела» вписывались в общую картину угрозы Советскому государству со стороны США. Это дало Хрущеву основания предупредить в августе 1961 года других руководителей Варшавского договора — «война… возможна»{20}. Однако Куба в этот период еще не рассматривалась как место возможного столкновения. Советско-американские трения на Кубе были симптоматичны для того положения, которое Хрущев рассматривал как нежелание Вашингтона уважать советские интересы и престиж Советского государства. Летом 1961 года именно Берлин казался наиболее вероятной ареной возникновения конфликта. В Вене Хрущев угрожал подписать сепаратный мирный договор с Восточной Германией к концу года. Обстоятельства вынуждали его предпринять некоторую инициативу, чтобы поддержать немецких союзников. «(Если) нынешнее положение, когда границы открыты, сохранится, — предупреждал руководитель Восточной Германии Вальтер Ульбрихт своих советских друзей в июле 1961 года, — коллапс неизбежен»{21}. Хрущев предпочитал такое решение, которое положило бы конец статусу Западного Берлина, являющемуся важным тормозом для Запада, что вызвало недовольство в Восточной Германии. Однако США не хотели отказываться от традиционной защиты безопасности Западного Берлина, В конце июля, когда в Кремле следили за визитом Гагарина на Кубу, Хрущев вновь получил доказательства этого. 25 июля Кеннеди объявил о подготовке шести новых боеспособных дивизий для отправки в Европу. Он намеревался утроить число призывников и добиваться одобрения конгрессом дополнительных ассигнований в 3,2 миллиарда долларов на военные расходы, а также права привлекать необходимые резервы{22}. «Западный Берлин, — объяснял Кеннеди, — является великим полигоном для испытания мужества и воли Запада»{23}.

Действительно, именно Хрущев первым стал искушать Кеннеди по вопросу о Берлине. В свою очередь очевидно, что отказ Кеннеди признать статус-кво на Кубе привел к учащенному сердцебиению в Кремле. Однако советское руководство считало, что США не правы в обоих случаях, а сочетание речи Кеннеди и провокаций в Карибском бассейне, последовавших за поражением в Заливе Свиней, вызвало опасный ответ Москвы. 1 августа Хрущев одобрил большую часть плана КГБ создать «в различных районах мира такую ситуацию, которая способствовала бы распылению внимания и сил США и их сателлитов и связала бы их в момент урегулировация вопросов, относящихся к мирному договору с Германией, а также с Западным Берлином»{24}.

Помимо предложений по созданию беспорядков в колониальных странах Африки, в Западной Европе, среди курдов на Ближнем и Среднем Востоке, план КГБ разработал действия, направленные против врагов Кастро в Центральной Америке. Глава КГБ Александр Шелепин просил их одобрить. Предполагалось, что революционный фронт Сандино начнет мятеж в Никарагуа, вооруженное восстание в Сальвадоре и повстанческую борьбу в Гватемале. Несмотря на амбициозность и пылкую риторику этого плана, участие Советского Союза было скромным (КГБ запрашивал на операцию всего 25 тысяч долларов){25}. Кремль, возможно, исходил из того, что руководители разведки Кастро возьмут на себя львиную долю организационной работы по проведению операций в Латинской Америке.

Не успела советская разведка осуществить эту программу, как Хрущев приказал за неделю, начиная с 13 августа, построить Берлинскую стену. Эта запретительная мера — сначала колючая проволока (а позднее бетонная конструкция) — сведут поток восточных немцев в Западную Германию к тонкому ручейку. Китайцам и другим, кто мог бы критиковать его за попытку избежать схватки с США, Хрущев объяснил, что стена не является заменой мирного договора с Восточной Германией{26}.

Одним из элементов плана Шелепина, который особенно нравился Хрущеву, была кампания по внедрению в сознание Запада преувеличенного представления о потенциале и мощи советских ядерных сил. В конце 50-х годов Хрущев подхлестнул страхи США относительно ядерного превосходства Советского Союза хорошо рассчитанными и красочными хвастливыми заявлениями о том, что советские заводы могут производить ракеты как сосиски. На самом деле Хрущев знал, что производство первого поколения советских межконтинентальных баллистических ракет (МББР) остановлено после того, как в первой партии в количестве менее 35 штук обнаружились конструктивные изъяны. Более совершенная ракета Р-16 находилась в разработке, однако требовались годы для производства ракет в количестве, достаточном чтобы соответствовать американской триаде: ракеты бомбы, подводные лодки. Новая хитрость КГБ состояла в том, чтобы внушить членам НАТО, что советские стратегические ракетные войска увеличили число ракетных пусковых установок и что советский военно-морской флот располагает подводными лодками с твердотопливными баллистическими ракетами, подобными американским «Поларисам».

Однако, поскольку июльский план для Латинской Америки был нарушен стремлением Хрущева немедленно разделить Берлин, решение США вынудило его пойти дальше КГБ, чтобы создать иллюзию советской стратегической мощи. Во время противостояния у Берлинской стены советских и американских танков администрация Кеннеди постаралась, используя речь помощника министра обороны Росвелла Гилпатрика, успокоить американский народ и сдержать авантюризм русских. Гилпатрик объявил группе бизнесменов, что, несмотря на опасения относительно «отставания по ракетам», США располагают более чем достаточным количеством МБР, бомбардировщиков и подводных лодок, оснащенных баллистическими ракетами, чтобы нанести сокрушительный удар возмездия, если СССР задумает нанести первый удар. «Наша страна обладает ядерными силами возмездия такой смертоносной мощи, — заявил Гилпатрик своим слушателям, — что любой шаг противника, который заставит ввести их в действие, станет для него самоубийственным»{27}. Хрущев, увидев в этом заявлении Гилпатрика вызов лично себе и озабоченный тем, что оно свидетельствует об усилении в правительстве Кеннеди сторонников жесткой линии, сделал выбор в пользу немедленного и решительного ответа. Он дал распоряжение о проведении испытаний в атмосфере самой мощной из когда-либо созданных водородных бомб. 30 октября бомба мощностью в 50 мегатонн, сброшенная с высоты в 7,5 мили над советской частью Арктики, вызвала грибообразное облако высотой в 50 миль{28}.

Кастро тоже хочет иметь ракеты

По мере того как накалялось соперничество двух сверхдержав из-за Берлина, Кастро опасался, что Кеннеди захочет добиться легкой победы над социализмом на Кубе. С тем, чтобы привлечь внимание Москвы к проблеме безопасности Кубы, Кастро подготовил письмо Хрущеву на пяти страницах, датированное 4 сентября, напомнив Кремлю, что он безуспешно просил дополнительной военной помощи в начале 1961 года перед вторжением в Заливе Свиней. Теперь он вновь обращает внимание на эту проблему.

Кастро писал Хрущеву, что намерен направить высокопоставленную кубинскую военную делегацию для переговоров об увеличении советской помощи{29}. Он и Рауль Кастро подготовили список советского вооружения, необходимого для обороны Кубы. Главными в этом списке были восемь дивизионов ракет земля-воздух, всего 388 ракет{30}. Советская программа противовоздушной обороны пережила серию технических неудач до разработки ракеты СА-2 или В-750 «Двина». С того времени, как в 1957 году ее поставили на вооружение, СА-2 стала «становым хребтом» советской системы ПВО{31}. Эта стратегия доказала свою правильность, когда залпами ракет В-750 был сбит У-2 Гарри Пауэрса. Таким образом, система СА-2 получила признание во всем мире. Кастро стал одним из многих, кто хотел бы приобрести эту систему.

Кремль не мешкая принял просьбу Кастро начать переговоры и приветствовал кубинцев, прибывших в Москву в середине сентября{32}. Два советских министра, которым было поручено вести переговоры с кубинцами, — министр обороны и министр внешних экономических связей, — были готовы пойти навстречу проблемам Кастро в военной области. В частности, хотя на СА-2 существовал большой спрос, советские генералы считали, что они смогут найти то значительное количество ракет, которое хотел получить Кастро{33}. Два министра должны были провести переговоры и представить Президиуму ЦК свои рекомендации. Госплан, гигантский бюрократический спрут, который осуществлял разработку и выполнение гигантских пятилетних экономических планов СССР, должен был завершить процесс подготовки соглашения на условиях оплаты или кредитования и лишь после этого Президиум ЦК рассмотрел бы новые военные поставки кубинцам.

Те, кто вели переговоры, совместно с Госпланом разработали соглашение, которое сводило к минимуму затраты кубинцев на их большой заказ. Список, подготовленный Кастро, был сокращен на 25 %, и теперь стоимость заказа составляла 148 миллионов долларов вместо 193 миллионов. Советская сторона на переговорах предложила Хрущеву, чтобы 40 % стоимости шло в счет безвозмездной помощи кубинцам, а остальная сумма выплачивалась бы кубинцами путем погашения займа на 10 лет с процентами или по бартеру{34}.

Интересно, что Хрущев не сразу выполнил просьбу Кастро. Как и положено, соглашение о военной помощи было направлено сначала на одобрение Совета министров, то есть советского правительства{35}. Но затем оно не поступило в Президиум ЦК. Возможно, внимание Хрущева было отвлечено событиями в Берлине, где, несмотря на сооруженную в августе стену, напряженность продолжала возрастать.

Из Гаваны Алексеев пытался оказать мягкое давление на Хрущева в пользу Кастро. Когда в Москве велись переговоры, он направил дополнительные доказательства того, что американцы планируют новое вторжение. Эта информация впервые поступила из Малой Гаваны, во Флориде. Он сообщал, что кубинцы получили от доверенных лиц из Организации 26 июля в Майями информацию о том, что по неподтвержденным сведениям на Кубу готовится новая интервенция, которая должна произойти между сентябрем и декабрем этого года. Для сотрудников КГБ, которые принимали его информацию и решали, направлять ли ее наверх, Алексеев написал, что многие сообщения достаточно очевидно подтверждали эту информацию{36}. Сообщение Алексеева пришло через несколько дней после того, как Совет министров дал добро на оказание военной помощи Кубе, но оно не заставило Хрущева рассмотреть этот вопрос на Президиуме ЦК. Вместо этого просьба Кубы мариновалась в течение нескольких месяцев{37}.

Пока кубинцы ждали ответа из Кремля, они начали широкомасштабную программу поддержки революционного движения в Латинской Америке. После прихода к власти Фидель Кастро оказывал финансовую и идейную поддержку латиноамериканским левым и коммунистическим группам, которые стремились повторить модель его революции. В лихорадочные недели после того, как произошел перелом в отношении кубинского руководства к СССР, связанный со взрывом судна «Ля Кубр», Кастро призывал «сделать Кубу тем примером, который превратит Кордильеры в Андах в Сьерра-Маэстра американского континента»{38}. Кубинская помощь возрастала, и к середине 1961 года кубинское правительство образовало официальную структуру для создания когорты революционеров в каждой из стран Латинской Америки. Действительно, в начале марта 1961 года руководители НСП жаловались в Москву, что Че Гевара расточительно расходует средства на зарубежные бандитские группы, многие из которых, как, например, «Крестьянская лига Хулиао» в Бразилии или последователи Хуана Перона в Аргентине, не были марксистами{39}.

По мнению Кастро, программа подготовки партизан имела как оборонительное, так и наступательное значение. «Соединенные Штаты не посмеют нас тронуть, — объяснял Кастро, — если вся Латинская Америка будет охвачена пламенем»{40}. Однако он не связывал эти дорогостоящие обязательства лишь с борьбой против Кеннеди. Он искренне верил в «революционный долг» [Кубы] по отношению ко всему полушарию. Подобно Великому освободителю Симону Боливару, который сражался за независимость Венесуэлы в начале XIX века, Кастро был полон решимости вдохновлять и обеспечивать свержение старого порядка во всем регионе.

Программа подготовки повстанцев, в рамках которой в Гавану в начале 1962 года прибыло несколько сотен специально отобранных лиц, обозначила возможность трений между службой национальной безопасности Кубы которая только становилась на ноги, и советскими советниками. Несмотря на призыв Хрущева в январе 1961 года к действиям и предложение Шелепина начать смуту летом этого года, у Москвы было двойственное мнение о выгодах, которые могло бы дать наступление Кастро в регионе. Большая часть коммунистических партий в регионе была против вооруженного восстания как стратегического направления, отдавая предпочтение стачкам и другим формам политических действий и даже (как это было у чилийских коммунистов) — выборам. В результате кубинское Министерство внутренних дел, которое ведало тренировочными лагерями, не привлекало советников по разведке из Советского Союза. Офицеры КГБ по крохам собирали информацию, но не обращались к Москве по вопросам планирования и финансирования тренировочных лагерей{41}.

Осенью появились новые свидетельства будущих неприятностей для советского блока на Кубе. Когда просьба Кастро о военной помощи застряла в Москве, кубинцы стали жаловаться на действия в своей стране разведслужб и из стран Восточной Европы{42}. На КГБ они не оказывали давления, но когда служба военной разведки Советской Армии (ГРУ) направила в октябре 1961 года на Кубу группу, чтобы создать здесь свою резидентуру, кубинцы заартачились, полагая, что советские военные слишком активно вербуют агентов. Алексеев, который возглавлял небольшую резидентуру КГБ и полагался в основном на контакты с ведущими кубинскими руководителями, не преминул использовать недовольство кубинцев, чтобы подорвать возможности получения информации своими потенциальными конкурентами{43}.

«Я не против ГРУ, — смиренно сообщал Алексеев в Москву после жалобы сотрудников ГРУ своему начальству на препятствия, чинимые с его стороны, — но Фидель Кастро решил, что проблемы безопасности должны проходить по каналам КГБ, а не ГРУ». Далее Алексеев утверждал, что «вопрос о создании резидентуры ГРУ на Кубе не был достаточно проработан». «Кубинская военная разведка, — заключал он, — еще не готова для подобного развития событий»{44}. Но, к неудовольствию Алексеева и даже Рауля Кастро, кубинский генеральный штаб проявил заинтересованность в том, чтобы в Гаване находились офицеры ГРУ. Генерал Серхио дель Балле во время своего визита в Москву для обсуждения вопросов военной помощи предложил советской военной разведке установить контакт с военной разведкой Кубы Г-2{45}. Соперничество и бюрократические склоки на Кубе как в зеркале отражали таковые же в Советском Союзе.

Специальная операция

Во время пребывания Ричарда Гудвина, представителя президента Кеннеди на конференции Межамериканского экономического и социального совета, которая проходила в августе в Уругвае, бразильские и аргентинские дипломаты донимали его. Они хотели, чтобы Гудвин встретился с Че Геварой, который присутствовал на конференции в качестве наблюдателя от Кубы. Гудвин сопротивлялся, но когда 16 августа аргентинцы загнали его в угол на приеме по случаю дня рождения одного из бразильских делегатов, он сдался. Ожидали, что Че появится на приеме, и он просил о встрече с Гудвином{46}.

Одетый в зеленую униформу, со своей знаменитой сильно отросшей бородой, Че прибыл в два часа ночи. «Если отвлечься от его бороды, — отметил Гудвин, — черты его лица мягкие, почти женственные, держался он напряженно». Че, Гудвин и два латиноамериканских дипломата направились в отдельную комнату, чтобы поговорить. Гудвин чувствовал, что прежние инициативы относительно этой встречи исходили от Че. Через некоторое время Че несколько расслабился и говорил «спокойно, в откровенной манере, стараясь быть беспристрастным и объективным». Очевидно, он обдумал свои аргументы заранее.

Че призвал к примирению с Соединенными Штатами. «Кубинцы серьезно намерены строить социалистическое государство, — объяснял он, — и эта фаза революции „необратима“». Кастро скоро станет генеральным секретарем расширенной кубинской коммунистической партии. Че критиковал Соединенные Штаты за беспочвенные надежды, что этот процесс можно остановить. Он отрицал предположение, что Кастро — умеренный политик, окруженный фанатиками, которого можно убедить поддержать позицию Запада. Он оспаривал, что революцию можно победить изнутри. «Такого рода акции находят все меньше поддержки, и она никогда не возрастет».

В своей речи, произнесенной на конференции 16 августа, Че рассказал историю провалившегося покушения на жизнь Фиделя Кастро 26 июля. Кубинцы хотели, чтобы мир знал, к каким радикальным мерам прибегают Соединенные Штаты в борьбе против них. Однако в разговоре с Гудвином Че не стремился набирать пропагандистские очки. Вместо того, чтобы поднять вопрос о случае с «Канделой», Че изложил некоторые соображения насчет основ для сохранения «временного модуса-вивенди» с Соединенными Штатами. Он вовсе не рассчитывал, что можно достичь «взаимопонимания» с правительством США, но степень враждебности, существующая между двумя странами, может быть снижена, а торговые отношения возобновлены. Он считал, что у Кубы имеется пять возможностей для улучшения отношений с США. Во-первых, кубинское правительство могло бы предложить развивать торговлю в качестве компенсации за экспроприированную американскую собственность. Во-вторых, оно могло бы рассмотреть возможность не подписывать никаких официальных документов о политическом союзе со странами советского блока, хотя симпатии кубинцев все равно были бы на их стороне. В-третьих, Кастро мог бы провести свободные выборы, но лишь после создания однопартийной системы, подобной тем, что существовали в странах Восточной Европы. Посмеиваясь над абсурдностью этой идеи, Че сказал, что четвертой уступкой кубинцев могло бы быть их обязательство не нападать на военно-морскую базу США в Гуантанамо. Наконец, он мельком упомянул о возможности обсуждения в дальнейшем вопроса о кубинской активности в Латинской Америке.

После того как Че изложил эти идеи, он пообещал, что о содержании этой беседы будет известно только Фиделю Кастро. Прежде, чем попрощаться с Гудвином, он также обещал не афишировать встречу в Вашингтоне, Че также не упустил случая поблагодарить американцев за Залив Свиней. «Это была „большая политическая победа“, которая позволила сторонникам Кастро консолидироваться», — сказал он.

Разговор Гудвина с Че оживил в Белом доме интерес к Кубе. Президент Кеннеди, получивший донесение о нем вскоре после возвращения Гудвина, склонялся к заключению, сделанному его специальным помощником, что подход Че свидетельствует о растущей озабоченности кубинцев ухудшением политического положения и об их недовольстве Москвой. В начале сентября Кеннеди запросил оценочный прогноз ЦРУ о состоянии кубинской экономики. Президент также молчаливо одобрил стремление Гудвина побудить ЦРУ воспользоваться теми преимуществами, которые предлагали инициативы, выдвинутые Че. В сентябре на встрече офицеров среднего звена специальной группы по Кубе Гудвин предложил, чтобы ЦРУ разработало новые способы ведения экономической войны против Кубы{47}. Гудвин полагал, что если такой убежденный коммунист как Че счел необходимым пойти на контакт с США, возможно, что экономическое давление приведет к расколу кастровского руководства. «Если на Кубе существуют различные точки зрения, — оптимистически утверждал Гудвин, — вероятно, существуют другие кубинские лидеры, еще более склонные пойти на компромисс»{48}.

В течение сентября и октября 1961 года, пока различные разведслужбы обсуждали новые тайные программы по ухудшению положения в кубинской экономике президент Кеннеди рассматривал варианты устранения Фиделя Кастро. Он выступал за «план отказа от надежды на случай, который так или иначе устранит Кастро с кубинской сцены». Президент определенно рассматривал убийство как выход, что подтверждалось необычной предосторожностью Белого дома относительно информации о «личной заинтересованности» Кеннеди в результате воздействия убийства на политическое положение на Кубе. Ни госдепартамент, ни эксперты по Кубе в ЦРУ не должны были ничего знать об этом{49}.

Есть и другое свидетельство, подтверждающее, что убийство Фиделя Кастро обдумывалось президентом Кеннеди осенью 1961 года. «Что бы вы подумали, если бы я отдал приказ убить Кастро?» — спросил Кеннеди опешившего репортера газеты «Нью-Йорк таймс» во время беседы с ним «не для записи». Тэд Шульц, выходец из Польши, владевший испанским языком, не был новичком в вопросе американо-кубинских отношений. Он писал корреспонденции с Кубы для «Таймс» во время и после интервенции в Заливе Свиней. «Я с вами полностью согласен», — сказал президент, когда Шульц отверг эту идею как саморазрушительную и морально неприемлемую. Шульц, который сделал заметки сразу же после этой встречи, записал, что Кеннеди, который признал свои собственные моральные сомнения относительно отдачи приказа на убийство, жаловался, что испытывает «сильнейшее давление». Кеннеди не назвал источник этого давления, но Шульц думал, что речь шла о ЦРУ{50}.

По крайней мере, Роберт Кеннеди не хотел полагаться на ЦРУ в разрешении проблемы, которую представлял для Америки Кастро. Он все еще сердился на ЦРУ за фиаско в Заливе Свиней. Он обвинил Ричарда Биссела в том, что тот пользовался картами 1895 года, убеждая президента в пригодности болотистой местности вокруг Залива Свиней для ведения партизанских действий{51}.

В октябре он объединился с Ричардом Гудвином, чтобы заинтересовать президента в проведении «специальной операции» против Кубы. Генеральный прокурор был полон энтузиазма относительно разжигания мятежа на Кубе. Не веря в ЦРУ, которое, по его мнению, недооценивало шансы свержения Кастро изнутри, Роберт Кеннеди стремился уменьшить контроль этой структуры над тайными операциями на Кубе. Он предложил лично возглавить межведомственный кубинский проект, который привлек бы экспертов, не принадлежащих к ЦРУ. В начале ноября он и Гудвин представили президенту свои соображения{52}.

Роберт Кеннеди убеждал своего брата обратиться за помощью к легендарному партизанскому командиру бригадному генералу Эдварду Лэнсдейлу, завоевавшему славу своей поддержкой президента Филиппин Рамона Магсайсой. Он возглавил успешное наступление властей в 50-е годы против коммунистического повстанческого движения Хукбалахап в этой стране. Между Магсайсаем и Лэнсдейлом сложились особые отношения, которые привели к великолепным результатам. В последующие годы Лэнсдейл не смог превзойти этот успех. Его попытки в 1961 году стать чем-то вроде вице-короля при южновьетнамском президенте Нго Дин Дьеме вызвали в Сайгоне лишь возмущение. Несмотря на то, что его репутация слегка поблекла, Лэнсдейл слыл мастером успеха и автором жестких решений для трудных проблем. В годы президента Кеннеди в ходу были такие определения мужественного характера, как «жесткий», «отважный», «сокрушительный», «твердый». В той степени, в какой Джон и Роберт Кеннеди могли судить по заверениям этого мужа из мужей, Лэнсдейл и решения, которые он предлагал, представлялись чрезвычайно подходящими.

К концу ноября генеральный прокурор, Гудвин и Лэнсдейл в общем набросали программу действий против Кастро. В процессе работы над этим планом они обсуждали проблему Кубы с президентом и министром обороны Робертом Макнамарой{53}. Президент разделял мнение своего брата, что, если США хотят устранить Кастро, они должны действовать быстро. Сообщения о программе поквартальной слежки и другие свидетельства усиления Министерства внутренних дел Кубы породили пессимизм в Вашингтоне и особенно в ЦРУ относительно возможностей сколько-нибудь серьезного сопротивления на Кубе. Но оба Кеннеди придерживались другого мнения. Требовались только решимость и энергичные меры. «Мы в состоянии предпринять активные меры, — сказал Лэнсдейл в духе этой новой инициативы Кеннеди, — в том случае, если мы обеспечим надлежащее руководство»{54}.

Игнорируя сомнения ЦРУ в возможности народного восстания на Кубе, президент 30 ноября благословил Лэнсдейла возглавить операцию против Кубы{55}. Неделей раньше Кеннеди рассматривал возможность доверить осуществление всей операции Министерству юстиции, причем Лэнсдейл должен был бы стать заместителем Роберта. Президент продолжал обдумывать аргументы в пользу создания своей особой антикубинской группы в день Благодарения, который он провел в семейном поместье на Кейп Код. Ричард Биссел, который был почти на выходе из ЦРУ, вспоминает, что он дважды или трижды в этот уик-энд звонил в Хаянис Порт, стараясь «убедить (президента Кеннеди), что ЦРУ делает все возможное, дабы удовлетворить просьбу Лэнсдейла. Лэнсдейл требовал технической помощи»{56}. Когда Кеннеди вернулся в Овальный кабинет, он подписал меморандум, санкционировавший новые тайные операции с целью «помочь кубинскому народу изнутри свергнуть коммунистический режим и создать новое правительство, с которым США могли бы жить в мире»{57}. Взвесив потенциальный политический риск, который мог бы возникнуть, из-за ассоциаций между именем Лэнсдейла и его брата, Кеннеди прикомандировал Лэнсдейла к Министерству обороны и дал ему статус руководителя всех отделов, отвечающих за проведение тайных операций против Кубы.

То, что Белый дом взял на себя контроль над антикубинской операцией, обескуражило ЦРУ. «Лэнсдейл был сумасбродом», — вспоминает Сэмуэл Хелперн, который познакомился с Лэнсдейлом в Азии. Хелперна приняли в сектор Кубы в Управлении планирования, возглавлявшемся Ричардом Бисселом, в октябре 1961 года, когда Белый дом стал требовать возобновления операций против Кубы. Среди оперативных сотрудников ЦРУ знаменитый Лэнсдейл имел репутацию фантазера, дилетанта-везунчика, невероятные планы которого никогда не проверялись на обоснованность{58}. И вот человеку такого рода удалось завоевать доверие президентов и королей. Это само по себе говорит о том, что собой представлял мир тайных операций. Многие его неудачи замяли, а его единственный успех стал для братьев Кеннеди моделью, применимой к другим странам третьего мира. Долго ожидавшиеся перемещения в верхушке ЦРУ произошли в то время, когда спешно разрабатывалась новая политика в отношении Кубы. Вначале Джон Кеннеди рассматривал возможность поставить своего брата на место Аллена Даллеса, чье смещение было очевидно после поражения в Заливе Свиней. Но Роберт не согласился с этой идеей. «Я полагал, что плохо, если бы я возглавил ЦРУ, так как я принадлежал к Демократической партии и был его братом». Вместо него президент Кеннеди выбрал Джона Маккоуна, которого, вероятно, предложил сенатор Генри «Скуп» Джексон, грозный ястреб из Вашингтона и член Демократической партии{59}. Маккоун всю жизнь был республиканцем и служил председателем Комиссии по ядерной энергии при президенте Эйзенхауэре.

Позднее Роберт Кеннеди разочаровался в Маккоуне. «(Я) думаю, что он очень любил президента, — говорил Кеннеди Артуру Шлезинджеру. — Но больше всех он любил другого человека, а именно Джона Маккоуна»{60}. Ничто не могло оттолкнуть Роберта Кеннеди больше, чем очевидная нелояльность президенту. Однако эти трудные дни были тогда еще в будущем. Первые месяцы Маккоун и Роберт Кеннеди успешно строили свои личные взаимоотношения вне службы. Маккоун регулярно посещал дом Кеннеди «Хикори хил». Личная трагедия в начале пребывания Маккоуна на посту директора ЦРУ сблизила его с женой Роберта, Этель. «Он был очень привязан к Этель потому, что когда умерла его жена, Этель приехала к нему домой, чтобы разделить его горе», — вспоминал Роберт{61}.

Несмотря на отказ возглавить ЦРУ, Роберт Кеннеди продолжал контролировать деятельность американской разведки от имени своего брата. Он полагал, что помимо таких проблем, вызывавших озабоченность, как Берлин, Конго, Лаос, — Куба представляла собой ту арену, где Кеннеди могут испытать решимость и рвение ЦРУ. В июне, до того, как Маккоун вступил в должность, Бобби жаловался: «Проблема Кубы выскальзывает из рук»{62}. Вскоре Куба станет костью раздора между братьями Кеннеди, с одной стороны, особенно Робертом, и новым директором ЦРУ — с другой. Именно в эти дни, по мнению братьев, Маккоун показал, что он не полностью лоялен президенту.

Разочарование в Гаване

Вдали от Вашингтона в конце 1961 года кубинцы были озабочены таинственными свойствами бюрократии другой сверхдержавы. Несмотря на заключенный 20 сентября договор о военной помощи, в декабре 1961 года новые поставки советского оружия так и не прибыли на Кубу. Устав от дипломатического «ту-степа» советского Министерства обороны и Министерства внешней торговли, Фидель Кастро обратился за помощью к Алексееву. 17 декабря Кастро и президент Кубы Дортикос высказали ему свою озабоченность «ожидаемой американской агрессией против Кубы». Он и Дортикос отметили безразличие Москвы к безопасности Кубы. «Где обещанные СA-2 и танки?» — недоумевали кубинцы.

Алексеев сочувствовал нетерпению кубинцев. Косвенным образом он всегда стремился подтолкнуть свое начальство, предупреждая Москву, что кубинцы весьма разочарованы. Он подчеркивал, что Кастро и Дортикос сказали, что не имеют намерения обращаться к Москве «по официальным каналам», из опасения, что «результат такого обращения может привести к ошибке»{63}.

Алексеев ничего не знал об августовском контакте Че Гевары с Ричардом Гудвином. Хотя Кремль поощрял кубинцев к нормализации отношений с Вашингтоном, нет доказательств того, что Алексеев работал в этом направлении. В декабре 1961 года ему было ясно, что кубинцы разочарованы, поскольку единственный покровитель, которого они хотели иметь, Москва, не предоставляла им в достаточном количестве того, что им было необходимо.

Братья Кастро верно чувствовали, что администрация Кеннеди не оставит их в покое. Однако ни советская, ни кубинская разведки не обнаружили ни маниакального стремления Вашингтона к заговору, ни сомнений некоторых вашингтонских экспертов по Кубе в возможности устранения Кастро. Тем не менее, не имея убедительных доказательств обратного, кубинские революционеры были уверены, что президент США располагает хорошо отлаженным и действенным аппаратом секретной службы.

Мангуста

«Лэнсдейл хотел, чтобы операция имела кодовое название», — вспоминает Хэлперн о том, как появилось слово «Мангуста». ЦРУ обозначало все страны мира двумя буквами. Кодовое название любой операции, проводившейся в этой стране, должно было начинаться с этого диграфа. Хэлперн позвонил Шарлотте Гилберт, которая отвечала в ЦРУ за кодовые названия. «Шарлотта, нам нужен шифр, и я хочу, чтобы он был связан со страной, находящейся как можно дальше от Кубы, в другой части земного шара, — сказал Хэлперн. — Я хочу обмануть всех на 30 секунд. Не более».

Гилберт предложила Таиланд, страну более близкую по духу специалисту по Азии Хэлперну, чем Куба. В списке ЦРУ Таиланд обозначался буквами «МО». Хэлперн должен был выбрать кодовое название: «Она предложила мне с полдюжины названий, начинающихся с „МО“, и я выбрал „Мангусту“» (по-английски «мангуста» пишется через «о». — Прим. авторов.). Позднее Хэлперна спрашивали, не повлияла ли на его выбор мангуста Рикки-Тикки Тави, персонаж одного из любимых рассказов Редъярда Киплинга, весьма популярного среди шпионов писателя. Не был ли Кастро змеей, прячущейся в траве, смертоносной коброй, чей яд — революция — мог бы поразить тех, кто попадет в его челюсти? Однако Хэлперн никогда не читал о Рикки-Тикки Тави. Почему он выбрал это название? «Просто так», — говорит сегодня Хэлперн с усмешкой{64}.

Первые недели операции «Мангуста» были особенно трудными. Лэнсдейл ожидал, что ЦРУ подготовит ряд документов для обсуждения ведущими политическими деятелями. Со времени операции в Заливе Свиней в состав межведомственного комитета при президенте, который рассматривал планы тайных операций и назывался без особых затей Особой группой, вошло два новых члена. Теперь он назывался Особая группа (расширенная), чтобы подчеркнуть участие Генерального прокурора Роберта Кеннеди и министра финансов Дугласа Диллона. Именно этому комитету предстояло осуществлять контроль над деятельностью Лэнсдейла и планами ЦРУ. Хэлперн говорит, что ЦРУ никогда не употребляло названия «Мангуста» при обсуждении кубинского проекта, но оно было хорошо известно среди членов Особой группы.

Хэлперн и Госн Зогби, который создал подразделение, названное «Отряд особого назначения дабл ю[5]» — (Кубинский отдел Управления планирования операций ЦРУ в Западном полушарии), все более ощущали беспокойство по мере их ознакомления с ресурсами, которыми располагало ЦРУ на Кубе[6]. Со своей тревогой они обратились к Бисселу. «Дик, — сказал Хэлперн Бисседу, — я уже несколько дней на этом посту и знаю, что у нас ничего нет на острове»{65}. Хэлперн преувеличивал, но совсем немного: из 28 агентов ЦРУ на Кубе лишь 12 поддерживали контакт с центром, но и эти контакты были нерегулярными{66}. К тому же Хэлперн ничего не знал о совместном советско-кубинском плане «Кандела», поэтому если один из дюжины активных агентов был «Тони», тогда даже то немногое, что получало ЦРУ, в действительности было дезинформацией. «После событий в Заливе Свиней они (кубинцы) почистили свой дом, — обнаружил Хэлперн. — И они сделали свою работу отлично»{67}. Чтобы разрушить режим Кастро изнутри, ЦРУ потребовалось бы вновь выстроить свою разведывательную сеть на Кубе сверху донизу.

Тем временем Лэнсдейл внушал братьям Кеннеди и Особой группе (расширенной), что некие события могут произойти на Кубе до ноября 1962 года. ЦРУ, которое не верило в то, что эта дата реально опирается на возможности, которыми располагала разведка на конец 1961 года, старалось довести до сведения братьев Кеннеди, что Лэнсдейл преувеличивает возможности проведения тайной операции{68}. Хэлперн, который составлял проекты многих документов, направлявшихся в Особую группу, предполагает, что политически проницательный Лэнсдейл нейтрализовал эти предупреждения, говоря Кеннеди то, что тот хотел услышать. Зная, как важны Для братьев Кеннеди предстоящие выборы в конгресс и как полезен в этой связи Кастро в виде политического пугала, Лэнсдейл ожидал позитивного отношения к программе, основной целью которой было устранение Кастро непосредственно перед вторым вторником ноября (то есть днем выборов в конгресс). Лэнсдейл, как со сдержанным уважением вспоминает Хэлперн, «знал, на кого он работает»{69}.

В Белом доме хотели быть уверены, что команда, работавшая по плану операции «Мангуста», получит все деньги, которые ей необходимы для проведения операции. В январе 1962 года Роберт Кеннеди заявил представителям ЦРУ и Пентагона: «Мы находимся в состоянии войны с Кубой»{70}. Второй провал на Кубе был недопустим.

Глава 4. Трудности в Тропиках

Оплан 314

В феврале в Вирджинии бывает очень холодно. Такому старому морскому волку как адмирал Роберт Л. Деннисон, главнокомандующий американскими военными силами в Атлантике (Cinclant), почти ледяной соленый ветер, бивший в спину его синего кителя, казался освежающим. Было 7 февраля 1962 года. На этот день запланировали секретную встречу для обсуждения последней фазы борьбы администрации Кеннеди против Фиделя Кастро.

По приказу Пентагона штаб военно-воздушных, военно-морских и сухопутных сил США в Атлантике собрал представителей родов войск, чтобы срочно пересмотреть два основных плана непредвиденных действий по вторжению на Кубу. Белый дом проинструктировал Объединенный комитет начальников штабов о необходимости сократить время подготовки к началу обоих планов, носивших названия Оперативный план (Оплан 314-61 и Оплан 316-61, соответственно, до четырех и двух дней). Кеннеди и его советники хотели нанести стремительный и смертельный удар по режиму Кастро в случае, если Кастро или контрреволюционеры дадут для этого приемлемый повод{1}.

Вторжение не будет легким. По оценкам американской разведки, кубинцы имели 275 тысяч человек под Ружьем, включая регулярную армию, резервистов и милицию. Помимо того, что Советский Союз обеспечил их легким и тяжелым оружием, после Залива Свиней он помог кубинцам создать военно-воздушные силы. Самолеты У-2, совершавшие раз в два месяца облеты острова по приказу президента, отданному в январе, уже засекли 45 советских боевых самолетов{2}.

Чтобы добиться успеха, командование американских военных сил в Атлантике рассчитывало атаковать с применением всех родов войск. Операция должна была начаться с удара силами двух армейских воздушно-десантных дивизий, постоянно дислоцировавшихся в форте Кэмпбел, штат Кентукки, и в форте Брэгг, штат Северная Каролина, которые будут передислоцированы во Флориду. Две дивизии морской пехоты последуют за десантниками, произведя высадку с морских амфибий при поддержке американского военно-морского флота. Тем временем силами морской авиации и соединений тактической авиации будет обеспечено прикрытие с воздуха. После первого удара по морю и по воздуху будут переброшены танковые части из форта Беннинг (штат Джорджия) и форта Худ (штат Техас), а также подразделения пехоты из штатов Джорджии, Оклахомы и Кентукки. На вопрос об оценке финансовой стоимости операций командование заключило, что для подготовки Оплан 314 потребуется 6,5 млн. долларов плюс 153 тысячи долларов в день в ходе операции{3}. Оценок относительно возможных людских потерь сделано не было.

Анализ, проведенный командованием американских военных сил в Атлантике, стал частью общего обзора политики американского правительства в отношение Кубы. Месяцем раньше Роберт Кеннеди сказал новому директору ЦРУ Джону Маккоуну, что Куба является «приоритетной проблемой американского правительства, все другие — второстепенны, и на нее нельзя жалеть ни времени, ни денег, ни усилий, ни людей»{4}. С ноября 1961 года, когда президент Кеннеди назначил бригадного генерала Лэнсдейла руководителем и координатором программы против Кубы, на самом верху стала циркулировать информация, что президент решил «использовать все ресурсы, чтобы сместить Кастро»{5}. 18 января, после того как были собраны мнения всех задействованных служб в правительстве, Лэнсдейл доложил план выполнения «кубинского проекта», или операции «Мангуста»{6}. Очевидно удовлетворенный прогрессом в этом деле, Кеннеди сказал своему брату в частной беседе: «Заключительная глава по Кубе еще не написана»{7}. Братья Кеннеди никогда не скрывали своего гнева в отношении американской разведки в целом, в особенности в отношении ЦРУ, после унижения, которое они испытали в апреле 1961 года. Больше не должно было повториться поражения, подобного в Заливе Свиней.

Спустя две недели после того, как командование американских военных сил в Атлантике обсуждало способы осуществления прямой военной интервенции на Кубе, Объединенный комитет начальников штабов отдал ему распоряжение официально оформить эти проекты, чтобы они могли стать основой для новых планов возможных действий на Кубе. Директива Объединенного комитета начальников штабов поступила в штаб-квартиру командования американских военных сил в Атлантике в Норфолке, штат Вирджиния, в половине первого ночи 22 февраля.

В Москве было время завтрака, когда в Норфолке узнали, что Объединенный комитет начальников штабов принял решение: «Желательно, чтобы… планы по поддержке Оплана командования американских военных сил в Атлантике были завершены как можно скорее»{8}.

Кремль не получил копию этого послания. Однако у министра иностранных дел Андрея Громыко и министра обороны Родиона Малиновского было общее представление о намерениях командования американских военных сил в Атлантике и Объединенного комитета начальников штабов. 21 февраля, за день до того, как этот план получил добро от Объединенного комитета начальников штабов, Владимир Семичастный, новый председатель КГБ, направил им специальное послание, в котором предупреждал, что «военные специалисты США получили оперативный план против Кубы, который, по его информации, поддержан президентом Кеннеди»{9}.

В рапорте КГБ не было конкретного упоминания Оплан 314, но говорилось, что действия сухопутных сил будут поддержаны подразделениями военной авиации, расположенной во Флориде и Техасе. Советский разведывательный источник неверно утверждал, что Кеннеди передал полномочия по осуществлению агрессии единолично Макнамаре. Однако КГБ сообщал советскому правительству, что ему неизвестно, когда Макнамара может дать добро на проведение операции: «Конкретная дата начала операции нам еще неизвестна, хотя говорят, что она состоится в ближайшие несколько месяцев».

Откуда русским стало известно об этом? Были ли эти неопределенные разведданные результатом проникновения советской разведки в высокие сферы в Вашингтоне, или это всего лишь совпадение, что 22 февраля советские и американские военные руководители в одно и то же время обсуждали вероятность того, что Джон Ф. Кеннеди вскоре отдаст приказ нанести второй удар по побережью Кубы?

Любимый зять

Разведданные относительно американских военный приготовлений не были неожиданными для Кремля Н.С.Хрущев и члены Президиума ЦК были вполне готовы получить прямые подтверждения того, что администрация Кеннеди планирует очень серьезную операцию с целью свержения Кастро. 1 декабря 1961 года Кастро публично заявил, что он является коммунистом, и поклялся вести Кубу по пути социалистического строительства. Хрущев и его советники полагали, что Кастро допустил ошибку, которая дорого обойдется. «Нам было трудно понять, почему это заявление было сделано именно тогда», — вспоминал позднее Хрущев. По его утверждению, заявление Кастро «имело своим немедленным результатом расширение пропасти между ним и теми, кто был против социализма, и сузило круг тех, на кого он мог положиться в случае агрессии… С тактической точки зрения особого смысла в этом заявлении не было»{10}. С одной стороны, Кастро ослабил свои позиции на Кубе, а с другой — его заявление сделало агрессию с севера более вероятной. Как Хрущев скажет позднее Кастро в частной беседе, состоявшейся в 1963 году: «Не было такого человека, который думал бы, что когда вы победили и избрали курс на строительство социализма, Америка будет вас терпеть…»{11}

Поэтому как только Кастро сделал это заявление, Кремль стал искать подтверждение того, что Кеннеди попробует, по образному выражению Хрущева, «задушить» коммунистическое дитя в его колыбели. После заявления Кастро и до начала 1962 года тринадцать правительств стран Латинской Америки под давлением США разорвали дипломатические отношения с Кубой. Эти усилия по изоляции Кубы, казалось, подтверждали озабоченность Хрущева. Москва не имела представления о том, что эти действия составляли наименее секретную часть кампании по плану «Мангуста»; при этом советское руководство считало, что нечто в этом роде вполне возможно.

8 февраля, за две недели до того, как КГБ направил свой тревожный доклад об американских военных приготовлениях, Президиум ЦК вернулся к рассмотрению проблемы обеспечения безопасности Кубы. Впервые с сентября 1961 года наиболее влиятельные деятели Советского Союза решили предпринять что-нибудь, чтобы помочь Кастро защитить себя. Их побудили к этому крайне тревожные разведданные от источника, гораздо более надежного, чем те, которыми располагал КГБ. Даже не упоминая об операции «Мангуста», этот источник нарисовал такую картину: нетерпеливый президент приучил себя к мысли, что маленькая Куба представляет угрозу безопасности региона и что политика по отношению к Фиделю Кастро приобрела черты личной вендетты. Этим источником информации был не кто иной, как сам Джон Ф. Кеннеди.

В первую неделю февраля зять Хрущева Алексей Аджубей возвратился домой после длительного визита в Новый Свет. Эту поездку увенчала беседа Аджубея с американским президентом в Вашингтоне. Аджубей уже сообщал в Кремль об этой встрече в телеграмме, отправленной 31 января, но как он объяснил своему тестю по возвращении, Кеннеди сделал крайне провокационное заявление о кастровской Кубе, о котором он решил информировать Хрущева лично.

Используя канал Большаков — РФК (Роберт Ф. Кеннеди), президент пригласил Аджубея в Белый дом. В ходе разговора, в котором были затронуты все основные пункты американо-советской конфронтации, — Лаос, Берлин, разоружение, — президент поднял и проблему Кубы.

— Вопрос Кубы, — сказал Кеннеди, — будет решен на Кубе, а не вмешательством извне.

— А как же Пунта-дель-Эсте? — спросил Аджубей, имея в виду попытку ряда стран во главе с США исключить Кубу из Организации американских государств.

— Народ Соединенных Штатов весьма озабочен тем, что Куба стала нашим врагом. Вас беспокоят враждебно настроенные соседи, нас тоже. Но повторяю, кубинский вопрос будет решен на Кубе.

— Но угроза Кубе сохраняется, — возразил Аджубей.

— Я уже говорил Н.С.Хрущеву, что считаю вторжение, которое имело место, ошибкой; однако мы не можем не следить за развитием событий на Кубе. Вам же небезразличен, например, курс Финляндии.

Он добавил, что США сами нападут на Кубу.

Аджубей отметил, что «разговор о Кубе был сложен для президента». В какой-то момент Кеннеди, потеряв самообладание, раскрыл, что ожидает, что отношения с Кастро станут проблемой предвыборной кампании 1964 года: «Если я выставлю свою кандидатуру на следующих выборах и кубинский вопрос останется в таком же положении, как сейчас, то придется что-то предпринять»{12}.

Если бы это было все, что сказал Кеннеди, то Кремль мог бы не пересматривать свою поддержку Кубе в феврале 1962 года. Однако Кеннеди не только провел параллель между озабоченностью Советского Союза и своей — Кубой, он воспользовался визитом зятя Хрущева, чтобы в еще более образной форме предупредить русских и заявить, что США считают своим законным правом иметь свободу рук в Карибском бассейне.

Во время обмена мнениями по Кубе Кеннеди прямо сравнил кубинскую проблему с тем, с чем столкнулся Хрущев в Венгрии прежде, чем он применил там силу в 1956 году. Кеннеди хотел, чтобы у тестя Аджубея не осталось сомнении в том, что американский президент намерен защищать свою сферу влияния в Карибском бассейне точно так же, как русские защищали свои интересы в Восточной Европе при помощи танков.

Аджубей: «Вы интересовались делами на Кубе. Но когда мы читаем, что США готовят вторжение на Кубу, нам думается, что это не в вашем праве»{13}.

Кеннеди: «Мысами не собираемся вторгаться на Кубу». Аджубей: «А наемники из Гватемалы и некоторых других стран? Вы уже изменили свое мнение насчет того, что одна высадка в апреле 1961 года была ошибкой Америки?»

Как пишет Аджубей, в этот момент Кеннеди «пристукнул кулаком по столу» и сказал: «В свое время я вызвал Аллена Даллеса и ругал его. Я сказал ему: „Учитесь у русских. Когда в Венгрии у них было тяжело, они ликвидировали конфликт за трое суток. Когда им не нравятся дела Финляндии, президент этой страны едет к советскому премьеру в Сибирь, и все устраивается. А вы, Даллес, ничего не смогли сделать“».

Противоречивость заявлений Кеннеди бросалась в глаза. С одной стороны, он заверял, что США не готовят интервенцию, с другой — пытался убедить Аджубея, что американцам «даже с психологической точки зрения» трудно согласиться с тем, что происходит на Кубе. «Это ведь в 90 милях от нашего берега. Очень трудно, — повторил он и добавил: — Куба лезет изнутри».

Для Хрущева подавление восстания в Венгрии в 1956 году было само собой разумеющимся шагом в интересах безопасности своей страны. Он никогда не сожалел об этом и никогда не обещал, что не будет применять военную силу, чтобы уничтожить оппозицию. Аналогия, к которой прибег Кеннеди, предполагала, что Фидель Кастро представлял столь же серьезную угрозу режиму Кеннеди и что Белый дом намерен принять необходимые меры, что-бы сокрушить его. Полагал ли Кеннеди, что проведя подобную параллель между американской доктриной Монро в Западном полушарии с претензиями СССР на сферу влияния в Восточной Европе, он добьется того, что советское правительство отступит? Возможно также, что Аджубей преувеличил или неверно понял слова Кеннеди. Однако советское руководство поверило, что Кеннеди не только высказал все это, но и серьезно рассматривает второе, еще более масштабное вторжение на Кубу, на этот раз с использованием вооруженных сил США.

В свете доклада Аджубея Хрущев призвал к немедленной переоценке советских действий по обеспечению безопасности Кубы. Программа военной помощи Кубе томилась с сентября 1961 года. В декабре несколько танков прибыли в кубинский порт Мариель, но, по-видимому, Президиум ЦК не торопился подтвердить всю дорогостоящую программу, которая включала поставку дивизионов весьма необходимых (для Кубы) обычных ракетных комплексов САУ-2 и «Сопка». Известия, переданные Аджубеем, изменили положение. 8 февраля — четыре с половиной месяца спустя после того, как Совет министров передал эту программу на утверждение, Президиум ЦК наконец одобрил план военной помощи Кубе, стоимостью 133 млн. долларов. Замечания Кеннеди сделали для Кремля проблему безопасности Кубы одним из важнейших приоритетов.

Стратегические угрозы

Хотя Хрущев принял угрозу Кеннеди в отношение Кубы весьма серьезно, он пока еще не был уверен, как будут развиваться отношения между США и СССР в 1962 году. У Кремля были причины полагать, что после берлинского кризиса президент Кеннеди захочет добиться реального прогресса на стратегическом уровне. В январе Джон Кеннеди использовал канал Большакова, чтобы договориться об обмене телевизионными обращениями и информировать о намерении его брата посетить Советский Союз в ходе своего всемирного турне, запланированного на весну. Белый дом намекнул, что Кеннеди проявляет интерес к проведению второй встречи на высшем уровне, на этот раз в Москве, и визит Роберта мог бы стать подготовительным этапом{14}.

В январе Хрущев поставил вопрос о зондаже американского президента на обсуждение Президиума ЦК. Руководство поддержало его намерение принять Роберта Кеннеди и пресс-секретаря Белого дома Пьера Сэлинджера. Хрущев одобрил также обмен телевизионными обращениями{15}.

Сообщение Аджубея, последовавшее через несколько недель после этого, взволновало Хрущева, он беспокоился за Кастро, однако как ив 1961 году, во время событий в Заливе Свиней, советский руководитель не был склонен из-за Кубы ставить под удар любые позитивные изменения в отношениях с Вашингтоном, которым он придавал большое значение. Потребовалось нечто большее — какая-то еще более важная информация из Вашингтона, которая заставила бы его пересмотреть советско-американские отношения в тот самый момент, когда его специалисты по Кубе оценивали возможности Кастро противостоять США.

2 марта 1962 года Большаков и Роберт Кеннеди встречались вне стен Министерства юстиции, возможно в ресторане, выбранном Фрэнком Хоулменом, для обсуждения возможностей проведения второй встречи на высшем уровне между Хрущевым и Кеннеди{16}. Газета «Вашингтон пост» в тот день сообщала, что президент Кеннеди собирается выступить с речью по вопросу ядерных испытаний. Роберт Кеннеди начал встречу, заверив Большакова, что его брат не желал бы возобновления испытаний. «Президент искренне хочет избежать проведения ядерных испытаний и готов подписать соглашение по этому вопросу с премьером Хрущевым, который, как мы уверены, хочет того же»{17}.

Как и в мае 1961 года, Генеральный прокурор предложил Большакову, что обе страны могут заключить соответствующее соглашение по этому вопросу и тем самым избежать возобновления американцами испытаний ядерного оружия. Поскольку две сверхдержавы не смогли достичь договоренности о режиме контроля, в частности, о количестве проверок на месте, гражданстве инспекторов и т. п., то почему бы не начать с соглашения, которое легко поддавалось бы контролю? Ядерные испытания в атмосфере нельзя скрыть. Имея это в виду, Кеннеди отдал распоряжение начать переговоры о запрещении испытаний в атмосфере, и если представители двух стран не смогут ни к чему прийти, то он вновь хотел бы встретиться лично с Хрущевым{18}.

Решение США возобновить ядерные испытания было для Кремля ударом в солнечное сплетение. Оно подтвердило подозрения, что Вашингтон наращивает мускулы и намерен применить силу в Карибском бассейне. Более того, Хрущев не был удивлен уловками братьев Кеннеди. Эти тайные сделки, которые они так любили, никогда не затрагивали тех проблем, которые реально разделяли две державы. Хрущев стремился догнать США по ядерной мощи. Поэтому он считал, что если и установить запрет на ядерные испытания, он должен быть всеобъемлющим и не оставлять американцам возможности продолжать взрывы под землей. Советский Союз только что провел первые подземные испытания, но они были дороги, а США опережали русских по технологии их осуществления. Почему американское правительство думает, что он пойдет на такие унизительные сделки? И что еще хуже, это предложение было сделано за несколько часов перед тем, как Кеннеди официально заявил о своем намерении возобновить ядерные испытания 15 апреля, если к этому времени не будет подписано соглашение об их запрете. Неужели американцы думают, что он согласится на переговоры, основанные на угрозе. С точки зрения Хрущева, это был шантаж, такая же бесстыдная попытка размахивать ядерным оружием, как применение Трумэном атомных бомб, чтобы закончить войну с Японией.

Вашингтону следовало бы предвидеть реакцию Хрущева на подобные угрозы. Но в Кремле в первые две недели марта произошло еще нечто такое, чего не ожидал Джон Кеннеди. Почти в тот же момент, когда Роберт Кеннеди призвал представителей Кремля к заключению соглашения по контролю над вооружениями, советская военная разведка передала Хрущеву информацию, которая считалась надежной и подтверждала, что Пентагон сделал серьезные приготовления для ядерного нападения на Советский Союз. Согласно двум сообщениям от 9 и 11 марта из надежного источника в службе национальной безопасности США, крупные советские ядерные испытания, проведенные осенью 1961 года, удержали Соединенные Штаты от дальнейшего продвижения их планов нанесения упреждающего ядерного удара по Советскому Союзу. Этот источник, который считался весьма ценным и донесения которого передавались советскому руководству, сообщал, что между 6 и 12 июня 1961 года Соединенные Штаты приняли решение нанести ядерный удар по территории СССР в сентябре 1961 года. И только лишь объявление, сделанное русскими о проведении новой серии ядерных испытаний, заставило Соединенные Штаты отменить свое решение. Согласно сообщению информатора ГРУ, испытания убедили Соединенные Штаты, что советский военный потенциал был более мощным, чем они полагали ранее{19}.

В архивах ГРУ нет указания, кому поступило это сообщение. Однако оно несомненно должно было дойти до Хрущева и укрепить его уверенность в том, что ядерное оружие — это единственный язык, который понимают Соединенные Штаты. В конце июня 1960 года подобный рапорт КГБ относительно планов Пентагона нанести превентивный ядерный удар подтолкнул Хрущева сделать публичное заявление о ядерных гарантиях Гаване. Теперь, два года спустя, неуклюжая ядерная дипломатия Кеннеди и два пугающих сообщения, полученных ГРУ, не могли не усилить озабоченности Хрущева насчет стратегической уязвимости Москвы.

Хрущев реагировал немедленно, отменив обмен телевизионными обращениями между двумя лидерами. Громыко проинструктировал советское посольство в Вашингтоне, чтобы Большаков сказал пресс-секретарю Кеннеди Пьеру Сэлинджеру, который занимался организацией телеобращений с американской стороны, следующее:

«Последние события, в особенности решение Джона ф. Кеннеди возобновить ядерные испытания, делают невозможным обмен телевизионными посланиями»{20}.

Советский руководитель также решил ужесточить свои условия по запрещению испытаний оружия, чтобы убедиться в том, что Кеннеди понял его. Это соглашение должно быть всеобъемлющем или его не должно быть вовсе. В прошлом он был готов на две или три инспекции в качестве «политической уступки» вечно подозрительному Западу. Но теперь позиция Советского Союза состояла в том, что инспекций быть не должно. Хрущев явно нервничал, опасаясь, что американские эксперты могут получить точные сведения о советском ядерном потенциале. Три инспекции могли бы убедить американцев в том, что они располагают достаточным стратегическим превосходством, чтобы воспользоваться таким шансом и нанести превентивный удар. Позднее Хрущев вспоминал: «Мы не могли позволить Соединенным Штатам и их союзникам присылать сюда своих инспекторов, которые шныряли бы по Советскому Союзу. Они бы обнаружили, что наши позиции относительно слабы, а поняв это, они могли бы решиться напасть на нас»{21}.

Хрущев поставил на карту свой престиж на заседании Политбюро, которое было посвящено проблеме урегулирования советско-американских отношений путем заключения соглашений по разоружению. Решение Кеннеди возобновить испытания ядерного оружия более чем что-нибудь другое означало провал попытки договориться с СССР. У Хрущева не оставалось другого выбора, как отказаться вести дела с американским президентом, контролирующим правое крыло своего правительства. Чтобы подстраховаться, Хрущев попросил своего зятя Аджубея распространить содержание его беседы во время встречи с Кеннеди, с акцентом на острый характер диалога[7]. Хрущев чувствовал, что вскоре ему может быть брошен вызов, и, вероятно, это будет связано с Кубой.

Мангуста

Несмотря на большой интерес к внешней политике Джона Кеннеди, весной 1962 года он и не подозревал о тех опасных изменениях, которые происходили в Кремле в отношении оценки баланса сил. Он был бы удивлен, если бы узнал, что Хрущев равно пессимистически оценивал международное положение как Советского Союза, так и США. В связи с антикубинским планом перед Кеннеди постоянно возникала возможность сделать выбор в пользу применения военной силы против Кубы. Каждый раз, когда он рассматривал такую возможность, его беспокоили последствия такого шага для лидерства Америки в свободном мире. Он был убежден, что США превзойдут кубинцев в военном единоборстве, хотя и сомневался, что их можно будет разбить наголову{22}. Но какова будет реакция союзников в Латинской Америке и в Европе? И как отреагирует Советский Союз на применение оружия Соединенными Штатами? Будет ли Хрущев стремиться взять реванш в такой чувствительной для американцев точке как Берлин?

Упрямое нежелание ЦРУ согласиться с оптимистическими предсказаниями Эдварда Лэнсдейла о восстании на Кубе в октябре 1962 года помогало сохранять в качестве альтернативы применение военной силы{23}. Сдерживаемые критикой в адрес Аллена Даллеса и Ричарда Биссела за их неспособность убедительно доказать необходимость американской военной интервенции в апреле 1961 года, новые руководители ЦРУ в начале 1962 года упрямо информировали политиков, что план Лэнсдейла не может быть осуществлен без вмешательства морской пехоты. «Из-за нынешней жесткости коммунистов и полицейского контроля на Кубе, — предупреждало ЦРУ в январе, — маловероятно, что мы сможем сделать группы сопротивления самодостаточными». Поэтому братьям Кеннеди говорили, что «внешняя поддержка необходима для выживания этих групп». «США должны быть „готовы“, — уточняло ЦРУ, — гарантировать успех восстания надлежащей военной помощью»{24}.

Кеннеди хотел, чтобы кубинская проблема была решена без американского вторжения. Под пристальным наблюдением генерального прокурора Особая группа (расширенная) в феврале дала распоряжение об усилении саботажа и разведывательной деятельности на Кубе. Однако поскольку ЦРУ было не одиноко в утверждении необходимости американской военной интервенции для победы над коммунизмом на Кубе, Кеннеди приказал американским военным привести свои планы чрезвычайных действий на Кубе в соответствие с требованиями времени{25}. Президент считал, что в случае, если бы Кастро атаковал американскую базу Гуантанамо или если бы произошло восстание, нуждающееся в американской помощи, он должен быть готов послать на Кубу морскую пехоту. Однако это решение было бы непростым, чтобы не вызвать международного осуждения. Если бы Кеннеди выбрал в конце 1962 года вторжение, он одобрил бы пересмотр планов чрезвычайных действий, дабы сократить время между соответствующим приказом президента и реальным началом операции.

Всю весну Кеннеди играл роль Гамлета в вопросе применения военной силы на Кубе. С одной стороны, он поощрял изучение такой возможности, с другой — отказывался сказать, даст ли он подобный приказ и при каких условиях. 16 марта на встрече с Джоном Маккоуном, Макджорджем Банди, представителями военных и госдепартамента, а также со своим братом Кеннеди «выразил скептицизм относительно того, что могут возникнуть обстоятельства, которые оправдали бы и сделали желательным использование американских вооруженных сил для открытой военной акции»{26}.

Колебания президента относительно характера отношений между американскими вооруженными силами и планом «Мангуста» ослабили эффективность подрывных действий американцев на Кубе. Белый дом запретил ЦРУ использовать американские ВВС и приказал офицерам ЦРУ запретить их кубинским агентам даже намекать на возможность помощи Пентагона в случае восстания на Кубе{27}. В апреле 1962 года ЦРУ жаловалось, что несмотря на решение Белого дома «развернуть концентрированную оперативную программу», нет никакой надежды, что даже к августу Соединенным Штатам удастся организовать какое-нибудь централизованное сопротивление на Кубе. Ричард Хелмс, который сменил Ричарда Биссела на посту заместителя директора ЦРУ по оперативной работе, докладывал Джону Маккоуну: «Мы не в состоянии подготовить, активизировать и поддерживать жизнеспособность больших групп сопротивления». ЦРУ было известно, что ни на Кубе, ни в среде кубинских эмигрантов в США нет «жизнеспособного и перспективного руководства» и что оно вряд ли скоро появится. Хелмс хотел, чтобы Маккоун понял: противоречия между нетерпеливым стремлением Белого дома сместить Кастро и политическим риском, который готов был допустить Кеннеди, приведут к тому, что какое-то время операция «Мангуста» будет реализовываться скорее в сфере планирования, чем реального действия. Только к августу 1962 года, как писали эксперты ЦРУ, «мы сможем… начать подготовку материальной основы для организованного восстания значительного масштаба»{28}.

Поскольку Кеннеди не хотел заранее связывать себя с использованием силы, в марте правительство Соединенных Штатов одобрило двухступенчатую программу тайных действий по устранению Кастро. В краткосрочном плане ЦРУ должно было сосредоточиться на установлении и развитии контактов для получения разведывательной информации и организации саботажа. В июле программа будет подвергнута переоценке с тем, чтобы проанализировать, возможно ли серьезное восстание. В этот момент, в середине лета, президент Кеннеди должен был решить, давать ли приказ ЦРУ использовать кубинское подполье и начинать восстание{29}.

В ходе этих дискуссий, которые велись весной, Роберт Кеннеди требовал, чтобы Особая группа рассматривала Советский Союз как один из факторов, которые необходимо учитывать при прогнозировании исхода операции «Мангуста». «Что нам делать, если Советы построят на острове свою военную базу?» — спрашивал он{30}. Всего несколько членов группы восприняли этот вопрос серьезно; возможность этого сочли «слишком маловероятной, чтобы тратить на нее время»{31}. Хрущев просто не захочет вкладывать так много в Кастро. Аналитики ЦРУ сомневались даже в том, что советские военные придут на помощь Кубе, если остров будет оккупирован Соединенными Штатами. «Можно сказать почти с полной уверенностью, — утверждали они, — что СССР не прибегнет к полномасштабной войне во имя режима Кастро»{32}. Команда Джона Кеннеди, работавшая по Кубе, придерживалась мнения, что операцию «Мангуста» следует разрабатывать без учета позиции Москвы.

Москва пересматривает свою кубинскую политику

Весной 1962 года в Москве тоже пересматривали свою политику под влиянием разрозненных данных об ужесточении позиции Кеннеди в отношении Кастро. Родион Малиновский и Министерство обороны Советского Союза подготовили список систем вооружений, поставленных Кубе с 1960 года, когда СССР взял на себя львиную долю военной помощи Восточного блока острову; общая стоимость советских поставок превышала 250 млн. долларов. По завершении этой работы Малиновский и начальник Генерального штаба Матвей Захаров подготовили проект резолюции для заседания Президиума ЦК, намеченного на 8 марта. Эта резолюция должна была ускорить поставки ранее обещанных пяти ракетных дивизионов и трех технических дивизионов, оснащенных 196-ю ракетами типа «земля-воздух»{33}.

Подобно Министерству обороны руководство КГБ в начале марта приступило к полномасштабной переоценке всей разведывательной информации о действиях США против Кубы. Такая переоценка проводилась аналитическим 16-м отделом Первого главного управления КГБ. В 70-е годы отдел возглавит группа молодых энтузиастов, которые стремились превратить его в подспорье при принятии политических решений советским руководством, но в 60-е годы это подразделение считалось кладбищем оперативной карьеры. КГБ укомплектовывало 16-й отдел агентами, которые допустили ошибки при выполнении заданий или «сгорели» по другой причине. Хотя отделом, как правило, руководили действующие офицеры, иногда его возглавляли партийные функционеры, а штат страдал текучестью{34}.

Начиная с февраля 1962 года кубинская и советская разведки наблюдали резкую активизацию подпольной и тайной активности кубинских эмигрантов. По-видимому, именно это имел в виду Кеннеди, когда говорил Аджубею, что «ему придется что-то делать» с Кубой. Большая часть партизанских операций была сосредоточена в провинциях Матанзас и Камагуэй. В КГБ пришли к заключению, что одной из целей этой активности было «укрепление контрреволюционных групп с Целью поднять восстание по всей стране в случае новой интервенции»{35}.

В конце октября 1961 года советская разведка сделала вывод, что на Кубе существует сотня контрреволюционных групп, многие из которых были набраны из числа интеллигенции, частных собственников, государственных служащих и местной полиции. Алексеев сообщал из Гаваны, что ИНРА (Институт аграрной реформы), который был призван возглавить социалистическую революцию на Кубе, и полиция оказались теми институтами кубинского общества, которые более всего подвергались инфильтрации контрреволюционных элементов{36}.

В центральном аппарате КГБ стремились преуменьшить озабоченность Алексеева и кубинцев, заключая, что контрреволюция даже при помощи извне скорее всего провалится. Центр направлял Алексееву информацию, собранную вне Кубы, которая, как правило, преувеличивала слабость контрреволюционеров. Где-то в Европе, возможно во Франции, КГБ раздобыл обзор положения в странах Латинской Америки, где Кубе предсказывалось прекрасное будущее. В конце марта КГБ проинструктировал Алексеева ознакомиться с ним и передать Фиделю Кастро{37}.

Отчасти скептицизм КГБ основывался на мнении его резидента в Вашингтоне, который сомневался в возможности в ближайшее время американской военной интервенции. Александр Феклисов полагал, что Кеннеди должен быть спровоцирован, чтобы прибегнуть к применению военной силы на Кубе. Перед тем как его направили в США, чтобы возглавить главную резидентуру КГБ, Феклисов ознакомился с выводами разведки от 1960 года, что Эйзенхауэр вряд ли совершит вторжение, если кубинцы не нападут на американскую базу Гуантанамо или если на острове не будет создана ракетная база. Два года спустя он все еще верил в это, несмотря на изменения в американском правительстве и на то, что произошло в Заливе Свиней. В середине марта 1962 года он сообщил, что Кеннеди не готов одобрить вторжение, поскольку военная интервенция подорвала бы «партнерство ради развития», которое было излюбленным оружием Кеннеди против притягательной силы Фиделя Кастро в регионе. Кроме того, восстание могло бы породить у Кеннеди искушение вторгнуться на Кубу. Кеннеди знал о серьезных нехватках продовольствия на острове и потребовал принять меры, которые бы еще более обострили обстановку там. Однако тон рапорта Феклисова позволил предполагать, что американский президент не слишком озабочен Кубой{38}.

Когда КГБ поручил Феклисову, использовав имеющиеся у него возможности, определить, какова угроза Кастро в данный момент, резидент обратился к агентам группы «Н». Она так называлась потому, что ее агенты имели коды «Н.1», «Н.2» и т. д. Российская разведка до сих пор хранит в тайне имена членов этой группы. По-видимому, в ней состояло по крайней мере три человека. Все без исключения сообщали Феклисову в марте 1962 года, что военная интервенция Соединенных Штатов на Кубу маловероятна{39}.

Феклисов хотел также получить подтверждение от особо ценимого источника, носившего кодовое имя Яр. Яр, чье положение не указывалось в обзоре, подготовленном руководством КГБ, сообщал, что Кеннеди не пойдет на риск военной операции до ноябрьских выборов в конгресс из опасения, что это будет использовано против него республиканцами. Он подозревал, что если интервенция и состоится, то ее проведут из Центральной Америки{40}.

Поскольку советские разведывательные службы не нашли убедительных свидетельств того, что нападение Соединенных Штатов на Кубу неизбежно, это до некоторой степени успокоило Москву. Рекомендация Министерства обороны ускорить поставку противовоздушных ракетных комплексов была отложена в ожидании решения Президиума ЦК. Помимо решения, принятого в Кремле 8 февраля, одобрить помощь в том объеме, который был предложен в сентябре, не планировалось ни увеличение военной помощи, ни ускорение поставок уже обещанных вооружений. Потребовалось, чтобы события приняли иной оборот, заставивший Москву ускорить свои действия.

Внутренние проблемы на Кубе у Кастро

В начале 1962 года Фидель Кастро столкнулся с трудностями, отнюдь не связанными с операцией «Мангуста». За несколько месяцев до того, как ЦРУ смогла запустить свой механизм, режим Кастро стал проявлять беспокойство. Заявление Кастро в декабре 1961 года, что он — коммунист и намерен вести Кубу по пути социалистической революции, вызвало глубокий раскол в кубинском обществе. По оценкам советской разведки, сам Кастро во многом был виноват в том, что он подталкивал кубинцев сделать слишком много и слишком быстро: «Заявление Фиделя Кастро о социалистическом характере кубинской революции, а затем создание единой марксистско-ленинской партии, последовавшее без достаточной подготовки трудящихся масс, обострили классовую борьбу на Кубе и оттолкнули от революции известную часть мелкой буржуазии, интеллигенции, отсталые слои рабочего класса и мелкого крестьянства, а также ряд последователей Кастро по революционной борьбе…»{41}

Ощущение опасности оживило большевистское мышление. Несмотря на то, что они держали в руках инструменты государственной власти, Ленин, Сталин и их преемник Хрущев считали коммунистическую партию Советского Союза уязвимой. Рабочий класс не был достаточно единым, не был он и элементом, пронизывающим все общество, чтобы искоренить все потенциальные источники антикоммунизма, даже в зрелом социалистическом государстве. Это самоощущение определяло отношения Москвы с иностранными коммунистами. В советских традициях было поощрять зарубежных коммунистов возглавлять коалиции партий до тех пор, пока все имеющие силу антикоммунисты в обществе не будут нейтрализованы. Например, в 1948 году Сталин не советовал Мао Цзедуну слишком спешить с созданием однопартийного государства в Китае, когда он одержал победу над чан-кайшистским Гоминьданом{42}. Как одну из причин Сталин указал на то, что Китай, слишком открыто связанный с Москвой, вызовет резкую реакцию Америки. Менее чем 10 лет спустя Хрущев испытывал сходную озабоченность в отношение Фиделя Кастро.

Не только в Москве считали, что Куба не готова к полномасштабному принятию коммунизма. Далеко не, все члены кастровского революционного братства — ветераны героической борьбы с Фулженсио Батистой — были коммунистами. Эти люди не одобряли провозглашенную Кастро коммунистическую идеологию, которая была чужда им и даже враждебна.

Большинство кубинцев совсем не интересовались деталями коммунистической идеологии. Разногласия, которые раскололи народную поддержку Кастро в начале 1962 года, можно было легко понять, взглянув на семейный обеденный стол. В январе и в феврале на Кубе не хватало продовольствия, чтобы удовлетворить основные потребности людей. Сельскохозяйственное производство было в упадке, а на складах по всей стране почти не оставалось запасов. В сообщениях, присылаемых в Кремль, подчеркивалось, что кубинский народ испытывает лишения, потому что Кастро не пошел на радикальные преобразования в сельском хозяйстве. «Несмотря на то, что уже в течение нескольких лет крестьяне обязаны сдавать урожай государству, — писали советские аналитики, — они практически независимы». КГБ сообщал, что вопреки программе «национализации», выдвинутой Кастро в 1961 году, кубинские крестьяне реально сдали государству 2,5 % своего урожая{43}. Более того, из-за слабости государственного контроля на Кубе «значительное количество магазинов и гангстеров искусственно обостряли дефицит товаров». Советские представители, посещавшие Кубу, рисовали картину черного рынка, где поддерживаются высокие цены, а продукты укрываются от истинных сторонников революции.

Как ни странно, существовавшие тогда неурядицы отчасти объяснялись теми благами, которые дала революция. С 1959 года внутренний спрос возрос в результате более справедливого распределения доходов на Кубе. Еще до этих изменений Куба была не в состоянии производить достаточного количества продуктов и товаров чтобы удовлетворить внутренний спрос, и эту нехватку восполнял импорт, на закупку которого шли средства, получаемые от экспорта сахара. Но в 1962 году кубинцы переживали острую нехватку иностранной валюты и не могли импортировать необходимые товары. Причиной этого было прежде всего торговое эмбарго, установленное Соединенными Штатами. В 1957 году Куба заработала 600 миллионов долларов от торговли с Соединенными Штатами{44}. Эта цифра постоянно снижалась. Сокращение в июле 1960 года кубинской квоты на сахар лишило Гавану основного источника американских долларов. Вслед за этим в октябре 1960 года последовало эмбарго на все кубинские товары, в том числе сахар. Исключение сделано для медикаментов, сигар и некоторых продуктов. То немногое, что осталось от американо-кубинской торговли, исчезло в феврале 1962 года, когда Кеннеди полностью отрезал Кубу от американского рынка, кроме продажи медикаментов.

Кастро не любил признавать ошибки, но кризис в стране был столь жесток, что частично пришлось признать собственную вину. С необычайной откровенностью он сказал Алексееву в феврале 1962 года, что он принимает одно из основных обвинений оппозиции в Майями:

«Прежде всего мы несем ответственность за нынешние экономические трудности. Мы пустили сельское хозяйство на самотек и из-за отсутствия опытных кадров не смогли создать распределительную систему для товаров и предметов первой необходимости»{45}.

Экономические трудности заставили Кастро предпринять решительные шаги. Прежде всего он реорганизовал Институт аграрной реформы, который должен был служить витриной новой Кубы. Несмотря на некоторые возражения, он назначил своего друга Карлоса Рафаэля Родригеса, который написал Гаванскую декларацию, возглавить этот институт. Экономическая ситуация была потенциально столь дестабилизирующей, что Кастро чувствовал, что эти изменения недостаточны. Хорошо понимая, что подобная мера вызовет потерю популярности, Кастро тем не менее решил ввести карточки.

Кубинский лидер осознавал, что карточная система может нанести тяжелый удар по престижу его режима. Однако положение со снабжением было столь плохо, что оказалось необходимо предпринять нечто решительное, чтобы лишить контрреволюционеров главного козыря, позволявшего вербовать новых сторонников. В середине марта Кастро сказал русским, что он должен пойти на риск. «В обозримом будущем преодоление этих экономических трудностей, — говорил Кастро своему конфиденту Алексееву, — будет одной из главнейших задач партии и правительства».

Экономический кризис на Кубе выбил Кастро из колеи и подтолкнул его к пересмотру своего собственного политического положения. С середины 1961 года он все более отходил от повседневного руководства кубинским правительством. Летом он согласился с Раулем Кастро и Че Геварой, что остатки Движения 26 июля должны быть слиты с НСП (Национально-социалистической партией) в единую ОРО (Объединенную революционную организацию) — временную коалицию, которая включила бы левых революционеров и ячейки будущей Коммунистической партии Кубы. Не испытывая интереса к таким вещам, Кастро передал основные административные решения, включая новую ОРО, исполнительному секретарю компартии Кубы Анибалу Эскаланте.

Эскаланте был человек с амбициями, который мечтал возглавить вторую, социалистическую революцию на Кубе. В тесном сотрудничестве с послом Сергеем Кудрявцевым и Алексеевым он оказывал давление на Кастро с тем, чтобы предпринять более решительные действия против повстанцев в горах Эскамбрая и остатков резидентуры ЦРУ в Гаване. Коммунист с 30-х годов, Эскаланте имел хорошие отношения с Москвой и коммунистическими партиями Латинской Америки. Он был блестящим создателем системы и понимал, какую власть можно получить, контролируя назначения в районные и провинциальные партийные комитеты. С лета 1961 года он назначил членов НСП на многие важные посты в качестве противовеса многим участникам Движения 26 июля. Ревниво относясь к своему собственному положению в партийной иерархии, он также притормозил своих потенциальных соперников. Одним из таких людей был Блас Рока, Генеральный секретарь партии и близкий соратник Рауля Кастро.

Почти год Фидель Кастро не обращал внимания на деятельность Эскаланте и, казалось, был удовлетворен тем, что он руководил ОРО. Кастро уважал Эскаланте и не реагировал на слухи, что этот старый коммунист фактически возвысился над Раулем и Че Геварой, вторым человеком на Кубе. Среди коммунистов произошел раскол. Те, кто были лояльны Бласу Рока, собрались в сентябре 1961 года, чтобы обсудить, как быть с амбициями Эскаланте, но в конечном счете пришли к согласию, что он действовал в интересах партии, которые состояли в том, чтобы занять место Движения 26 июля в качестве направляющей силы, стоящей за Кастро. Поэтому ничего не было сделано.

Однако все изменилось в марте 1962 года{46}. Столкнувшись с ростом оппозиционных настроений в народе и зная, что кубинцы в основном связывали нехватки продовольствия с влиянием коммунистов в правительстве, Кастро решил упрочить свою собственную власть. Он лично выбрал Родригеса, чтобы возглавить ИНРА. Поскольку уже в течение нескольких месяцев Кастро не принимал таких важных решений без консультаций с Эскаланте, это было знаком того, что он вновь консолидирует свою власть.

Амбиции Эскаланте в 1962 году граничили с безрассудством. Он горько сетовал доверенному товарищу, который позднее предал его, что Кастро назначил Карлоса Рафаэля Родригеса, не проконсультировавшись ни с кем из НСП. Когда Кастро доложили о недовольстве Эскаланте его действиями, он решил, что тот позволяет себе слишком много.

В течение следующей недели Кастро по отдельности встретился со своими ближайшими советниками из числа коммунистов, включая Бласа Року, Карлоса Рафаэля Родригеса и Флавио Браво, чтобы обсудить проблему отношений с Эскаланте. До того момента руководство НСП скрывало от Кастро свое недовольство Эскаланте. Теперь Рока и другие открыто посоветовали Кастро избавиться от него.

Кастро продумал и осуществил операцию по устранению Эскаланте и его сторонников в два этапа. Сначала он расширил руководство ОРО, включив в него тех левых, которые не были коммунистами и на которых он мог положиться. Затем он собрал руководство ОРО и устроил жесткую разборку поведения Эскаланте. На закрытом заседании Кастро набросился на Эскаланте, обвинив его в том, что именно на нем лежит вина за раскол в ОРО и революционном движении. Кастро сказал, что его не информировали обо всех мерах, предпринимавшихся по достижению единства партии, самые важные решения Эскаланте принимал единолично. Кастро говорил так, что другим коммунистам было не по себе. Он как будто бы не знал или не хотел знать, что Че Гевара и его собственный брат были членами партии. По крайней мере с тех пор, как Кастро пришел к власти, Эскаланте советовал Че раскрыть свое членство Фиделю. Кастро будет возмущен, что от него есть секреты, и чем раньше он об этом узнает, тем лучше. Стенограмма этого заседания неизвестна, но по словам Эскаланте можно предположить, что Кастро хвалил Движение 26 июля, намекая в то же время на то, что те, кто принадлежит к НСП, были не слишком лояльны к нему. Только год назад Кастро объявил в редакции газеты «Ой», что был коммунистом всю свою сознательную жизнь, а на этой встрече обрушил весь свой гнев на НСП.

Эскаланте отказался признать себя виновным. В конце концов, разве не он пользовался публичной и личной поддержкой. Кастро со времени создания ОРО в 1961 году? Такой ответ привел Кастро в еще большую ярость, и он прервал заседание, сказав, что слишком взволнован и может «сказать много лишнего». Распустив всех, Кастро обратился к Эскаланте в строгом тоне, посоветовав ему продумать свою позицию, и возобновить обсуждение на следующий день.

Эскаланте знал, что его падение неизбежно повлечет за собой драматические последствия для коммунистической партии на Кубе и суровые последствия для него самого. Несмотря на первоначальную попытку импульсивно защищаться, Эскаланте понимал, что ему не под силу бороться с Кастро. У него не было собственной опоры.

На следующий день он уже каялся в допущенных ошибках. Он выступил с самокритикой, а потом безмолвно наблюдал, как ОРО вывела его из исполнительного комитета. Несколькими днями позже, 20 марта, ОРО официально проголосовала за снятие его с поста секретаря партии. Кастро решил воспользоваться благоприятной ситуацией, чтобы на следующий же день осудить «сектантство» и представить Эскаланте пугалом, как воплощение эгоизма в коммунистическом движении.

Потрясенный всем происшедшим, Эекаланте покинул Гавану и отправился в провинцию. Он пригласил Эмилио Арагонеса и своего брата домой, чтобы обсудить, что делать дальше. Вместе они разработали стратегию безопасного выхода из создавшейся ситуации. Арагонес и младший Эскаланте должны были в частном порядке встретиться с Кастро и добиться разрешения на выезд Анибала Эскаланте в Советский Союз. Кастро согласился.

Через несколько дней опальный коммунист взошел по трапу самолета, вылетавшего в Москву.

Глава 5

Ядерное решение

В начале 1962 года Н.С Хрущев и Джон Кеннеди предприняли шаги, которые вели к усилению военной конфронтации из-за Кубы 9 апреля 1962 года газета «Нью-Йорк таймс» сообщила, что Кеннеди и шах Ирана в субботу посетят Норфолк, чтобы присутствовать на крупнейших из когда-либо проводившихся военных учениях в атлантическо-карибском бассейне. Около 40 тысяч человек на 84 кораблях готовились к учениям «Лант-фибекс-62», в ходе которых предусматривалась высадка десанта с кораблей-амфибий Кеннеди и шах должны были наблюдать за высадкой 10 тысяч десантников с 34 кораблей-амфибий на Онслоу-бич, что в Северной Каролине. В то же время вдали от света юпитеров в районе острова Векьес, принадлежащего Пуэрто-Рико и находящегося менее чем в 50 милях от Кубы, намечалось проведение еще более масштабной отработки вторжения{1}.

Информация об учениях «Лантфибекс» достигла Москвы, когда Президиум ЦК обсуждал вопрос, как убедить Кастро, что именно его Москва продолжает поддерживать на Кубе. С середины 60-х годов, когда русские заменили чехов и поляков в качестве основных поставщиков военной техники кубинцам, Советский Союз направил на Кубу военных грузов более чем на 250 миллионов долларов, среди них. 394 танка и самоходных орудия, 888 единиц автоматического и противовоздушного оружия, 41 военный самолет, 13 кораблей, 13 радиолокационных установок, 308 радиопередатчиков, 3619 автомобилей, тракторов, а также другой техники. Большую часть всего этого кубинцы получили после вторжения в Заливе Свиней{2}.

Советский Союз оказывал также помощь в форме обучения кубинцев работе с этими видами вооружений. К марту 1962 года около 300 советских военных специалистов и переводчиков находилось на острове. Под их руководством было подготовлено 300 экипажей для танков и самоходных орудий, 130 расчетов для артилерийских батарей, 20 расчетов батарей ПВО, 42 летчика для МИГ-15 и 5 летчиков для истребителей МИГ-19А. Частично подготовка проводилась в странах Восточной Европы. Начиная с 1960 года 107 кубинских летчиков и 618 военных моряков проходили обучение в советских военных учебных заведениях; одновременно 178 кубинских военных специалистов, включая 62 летчика, 55 танкистов и 61 артиллериста, проходили подготовку в Чехословакии{3}.

Американцы бряцали своим оружием в Карибском бассейне, и этот звук достиг Гаваны, где попал на благодатную почву Президиум задержал последнюю поставку вооружений для Кастро из-за перегрузки советской оборонной промышленности. Недоставало систем СА-2, включая ракеты В-750, чтобы одновременно выполнить поставки на Кубу и обеспечить более ранние договоренности с Египтом. До этого момента планы советской помощи Кубе строились на предположении, что у Кастро есть еще два-три года для укрепления обороны против новой агрессии Соединенных Штатов. Не было оснований обижать Гамаль Абдель Насера, если режиму Кастро нет уже непосредственной угрозы.

Однако с февраля, когда в Кремле в последний раз обсуждался вопрос о намерениях США и о безопасности Кубы, произошли известные события. Опала Эскаланте стала испытанием советско-кубинских отношений с тех пор, как Кастро пришел к власти. Москва вела рискованную игру. Думая, что Рауль Кастро и Че Гевара держали свое членство в партии в секрете от Фиделя, русские становились их соучастниками. В то время когда Фидель Кастро укреплял свою власть и союзнические отношения с Москвой, Кремль предупреждал своего посла Сергея Кудрявцева и представителя КГБ Алексеева о необходимости проявлять осторожность в отношениях с теми коммунистами, которые пытались подталкивать Кастро идти слишком далеко и слишком быстро. На карту был поставлен не только контроль коммунистов на Кубе. В Москве полагали, что наличие общего врага США, с одной стороны, а также влияние Бласа Рока, Эмилио Арагонеса и, конечно, Рауля Кастро — с другой, удерживают Фиделя на правильном пути. Что действительно беспокоило Хрущева, так это то, какой характер приобретет коммунизм на Кубе. Пойдет ли режим Кастро по советскому пути «мирного сосуществования» или же он объединится с Китаем, руководитель которого Мао Цзедун выступал за силовое свержение империалистических режимов?

Через несколько дней после отставки Эскаланте в Москву поступила информация, подтверждавшая наихудшие опасения Кремля. Эскаланте и Кастро не только боролись за власть на Кубе; они разошлись относительно стратегии Кубы в международных делах. В частности, Эскаланте был твердым сторонником линии Москвы на осторожное отношение к национально-освободительному движению. Он был весьма дружен с руководителями компартий в таких странах, как Аргентина, Бразилия и Чили, которые верили, что путем забастовок и участия в выборах можно мирным путем прийти к власти. Главным противником Эскаланте в этом вопросе был Че Гевара, его ряд руководителей НСП считал более прокитайски, чем просоветски настроенным, поскольку он часто говорил о своей уверенности в необходимости насилия для успеха революции. Гевара и Эскаланте были решительно несогласны друг с другом. Казалось, что теперь Гевара будет оказывать большее влияние на определение внешней политики Кубы.

Когда закатилась звезда Эскаланте, советники КГБ при кубинском Министерстве внутренних дел увидели, что кубинцы стали уделять особое внимание подготовке партизанских групп для посылки в Венесуэлу, Гватемалу, Доминиканскую Республику, Эквадор, Перу, Боливию, Парагвай, Панаму, Гондурас, Никарагуа и другие страны Латинской Америки. За эти операции отвечали не те люди, которые постоянно работали с русскими по проблемам безопасности и внешней разведки. Позднее представители КГБ узнали, что кубинское руководство решило держать в секрете от Москвы количество партизан, их подготовку и даже фамилии инструкторов.

Не станет ли обнаружение тренировочного лагеря КГБ на Кубе причиной обострения обстановки и не послужит ли основанием перехода шести стран-членов ОАГ, все еще сохранивших независимую позицию, на сторону США?

Кубинцы хотели быстро подготовить большое число партизан. Курс подготовки продолжался 3–5 дней. Общий контроль осуществлял Кастро, но львиную долю работы проводила кубинская разведка, которая подбирала подходящих кандидатов в резидентурах Латинской Америки.

В марте Кастро направил в Москву своего представителя (после того, как он отказался от услуг Эскаланте) для разъяснения новой политики. Визит Рамиро Вальдеса готовился несколько месяцев. В конце 1961 года Алексеев телеграфировал в Москву, что Вальдесу и его делегации потребуется дополнительно теплая одежда, если им придется посетить Москву зимой{4}.

Наконец соответственно экипированный Вальдес оказался в Москве, он вез очень неприятное предложение. Официальная версия КГБ не оставляла сомнений в пожелании Гаваны. «В марте 1962 года во время визита в Москву министра внутренних дел Вальдеса кубинское руководство предложило Советскому Союзу открыть на Кубе советский разведцентр для оказания активной поддержки революционным движениям в странах Латинской Америки»{5}.

Вальдес докладывал, что, по мнению Кастро, настал подходящий момент для наступления в Латинской Америке. Кастро провозгласил, что «долг каждого революционера… организовать революцию»{6}. Кубинцы считали, что офицеры советской разведки, в прошлом большие мастера этого дела, окажут неоценимую помощь кубинцам.

Для этого предложения был выбран самый неподходящий момент. В распоряжении Кремля имелась отрывочная информация о том, что Кеннеди хочет предпринять еще одну попытку свергнуть Кастро, на этот раз с помощью военной силы. В самом крайнем случае Кеннеди искал предлог воспользоваться превосходством силы в этом регионе. Не послужит ли обнаружение тренировочного лагеря КГБ на Кубе таким предлогом или же причиной перехода шести стран-членов ОАГ на сторону США?

КГБ ответил Вальдесу отказом, причем сделал это в такой форме, что Вальдес воспринял это как выговор Кастро. «Мы не оказываем помощи национально-освободительным движениям, — сказали Вальдесу. — Мы лишь собираем информацию»{7}.

«Я не могу вообразить, что советская разведка занимается только сбором информации, — сказал Вальдес русским. — Если это так, то кто же поможет международному революционному движению?»{8} Вальдес не мог поверить, что Москва поручила эту работу дипломатам. Он свято верил в разные истории о тайных операциях русских. Например, что неудачи США при запусках ракет и другие провалы на мысе Канаверал были связаны с деятельностью КГБ{9}.

Чтобы подчеркнуть, как разочарован будет Кастро, Вальдес намеренно коснулся большой темы. Он сравнил русских с китайцами: «В то время когда китайцы стремятся создать центры своего влияния на каждом континенте, русские тоже должны это делать»{10}.

Алексеев пытался успокоить Вальдеса, когда последний вернулся в Гавану. «Неосторожность в отношении революционных движений в настоящее время, — говорил Алексеев, — спровоцирует агрессию США». Ответ Вальдеса был вызывающим: «(Советское) объяснение, что такой центр стал бы поводом для США, чтобы обвинить кубинцев в экспорте революции, не меняет положения, поскольку Куба уже обвиняется во всех грехах, связанных с советским влиянием»{11}.

Все это были тревожные сигналы, но Президиум не обращал на них внимания, пока Эскаланте не прибыл в Москву и не сообщил о том, как он оказался в немилости. Изложив историю своего противостояния тому, как Кастро вел себя в связи с назначением Родригеса, Эскаланте дал этому следующее объяснение. «Окончательный анализ показывает, — писал он, — что причина недовольства Фиделя Кастро в другом». Эскаланте утверждал, что в среде кубинской революционной элиты усиливается китайское влияние. Он подчеркнул, что оппозиция линии Москвы по отношению к революции в третьем мире существует даже в рядах НСП. Он утверждал, возможно, пытаясь обеспечить себе благоприятный прием, что не раз вынужден был защищать позицию Москвы в дискуссиях с некоторыми советниками Кастро.

В Кремле обвинения Эскаланте в связи с Китаем вызвали тревогу. Возможно, им бы и не поверили, если бы не сведения о том, что Кастро ограничивает обмен разведданными.

Когда это было нужно, колеса в Москве могли крутиться быстро. Доклад Эскаланте о его падении был написан 3 апреля. На следующей неделе КГБ подготовил для Центрального комитета доклад о новой политике Кастро в третьем мире с объяснением дела Эскаланте. Озабоченные тем, что присутствие Эскаланте в Москве может повредить отношениям с Кубой, в Кремле решили дать понять Кастро, что его обвинения в «сектантстве» Эскаланте принимаются. 11 апреля в «Правде» была опубликована пространная статья с описанием дела Эскаланте, где поддерживалось утверждение Кастро, хотя представители КГБ и сам Эскаланте отрицали его в частных беседах за неделю до этого. Однако самое важное событие произошло 12 апреля, когда Президиум рассмотрел вопрос о будущем советско-кубинских отношений в свете этих неблагоприятных тенденций.

Сообщение о совместном появлении Кеннеди и шаха Ирана вызвало серьезную тревогу в Москве, где аналитики правительства привыкли начинать рабочий день с просмотра обзора прессы{12}. Под влиянием вызывающих озабоченность сообщений с самой Кубы в Кремле было принято решение ускорить военные поставки Кубе по договоренности от сентября 1961 года. Хотя 11 апреля Владимир Семичастный, председатель КГБ, заверил советское руководство, что «нет оснований говорить о угрозе серьезного китайского влияния на Фиделя Кастро» Москва не хотела пускать дело на волю волн{13}. Русские, как и Кастро, рассматривали военную помощь как показатель того, что двусторонние отношения являются здоровыми. Кубинцы были недовольны тем, что их система ПВО не оснащена современной ракетной техникой. В то время как Кастро искал повода, чтобы обвинить коммунистов в экономических и политических трудностях, необходимо было удовлетворить его стремление получить ракеты в рамках обычных вооружений.

12 апреля Президиум принял два важных решения. Во-первых, Хрущев и его коллеги наконец утвердили план поставки четырех дивизионов пусковых установок ПВО СА-2 и двух дивизионов технической поддержки, а также 180 ракет к ним. Чтобы подсластить факт задержки и то, что поставки были меньше того, что было обещано Кастро ранее, Президиум ЦК пересмотрел прежнее решение советских военных не посылать технологически передовых систем крылатых ракет «Сопка». В сентябре Кастро просил три береговые батареи «Сопка». Сейчас Президиум решил направить ему одну. В дополнение Кастро должен был получить кое-что из того, чего он не просил: десять бывших в употреблении бомбардировщиков Ил-28 и четыре пусковые установки для крылатых ракет Р-15. Наконец, советское руководство решило направить в Гавану генерала Н.И. Гусева, которому поручалось проанализировать дополнительные потребности Кубы в военных вопросах, а также военный советский контингент в 650 человек для охраны вновь поставленного вооружения и обучения кубинцев применению передовых систем оружия. В общем, Хрущев увеличил сентябрьскую сумму на 23 млн. рублей{14}.

Вторым важным решением была переадресовка систем СА-2, намечавшихся ранее для Египта. Насер должен был получить эти ракеты в 1962 году. Президиум дал указание соответствующим министерствам пересмотреть очередность поставок и перебросить предназначенные для Насера ракеты Кастро{15}.

Дело Эскаланте и учения Лантфибекс еще более усилили озабоченность Хрущева судьбой социалистической Кубы. Хрущев вложил в режим Кастро свою душу и значительный политический капитал. Учитывая, что китайцы с радостью ухватятся за поражение социализма в Карибском бассейне, его потенциальные критики в Президиуме готовы пропесочить его за авантюризм, Хрущев не мог себе позволить потерять Кубу. Однако в тот момент он еще не был уверен в том, что защиту Кубы необходимо непосредственно возложить на советские вооруженные силы. Точно так же он еще не был готов послать ядерное оружие за 7 тыс. миль.

Лиса и ёж

В душе Хрущева жила уверенность в том, что он знает, как добиваться власти и как ее использовать. Самоучка, никогда регулярно не изучавший военное дело, Хрущев верил, что он понимает основы международных отношений. События апреля 1962 года нанесли ему тяжелый удар. Куда бы он ни обернулся, везде он видел угрозу своему авторитету как лидеру социалистического мира. Американцы были не более чем прежде, готовы вести с ним дела с позиции уважения. Предложение Кеннеди провести переговоры о запрещении испытаний ядерного оружия было унизительным. Такое же раздражение вызывали бесплодные переговоры с Вашингтоном о будущем статусе Берлина. Возведение стены на какое-то время решило вопрос об утечке населения из Восточной Германии, но уверенность Москвы в справедливости своих требований и в том, что упрямство США означает недостаток уважения к нему, — сохранились. И вот теперь Куба — символ усилий Хрущева примирить теорию о развитии социалистического государства с реальностями развивающегося мира. Как Джон Кеннеди, так и Фидель Кастро представляли угрозу этой мечте. Кеннеди с его агрессивностью мог лишить Кастро власти в любой момент, когда он пожелает послать на Кубу американские войска, а Кастро с его приверженностью делу революции мог бы склониться к союзу с Китаем или, возможно, последовать примеру Тито в Югославии, который в 1948 году избрал собственный путь.

Очевидно где-то в апреле Хрущев начал продумывать решительные меры, чтобы разрешить эти сходящиеся в одной точке проблемы. Как пишет Дмитрий Волкогонов, на одном из заседаний Президиума Хрущев обратился к Родиону Малиновскому с идеей ядерного разрешения этих многочисленных проблем. Малиновский только что завершил свой доклад о последних испытаниях новых советских ракет Р-16 (известных в НАТО как СС-7), так называемых межконтинентальных баллистических ракет, оснащенных боеголовками мощностью в 1 мегатонну, которые могли достигать территории США с пусковых установок в советской Средней Азии. У США такого оружия было в четыре раза больше. Хотя Советские вооруженные силы обладали превосходством по обычным вооружениям на европейском театре военных действий, Соединенные Штаты далеко опередили их по системам, которые были в состоянии нанести ядерный удар. «Почему бы не запустить ежа дяде Сэму в штаны?» — спросил Хрущев. Утверждая, что Советскому Союзу понадобится по крайней мере 10 лет, чтобы произвести достаточно ракет СС-7, которые уравняли бы СССР по ядерной мощи с США, Хрущев предположил, что Куба может стать ценной базой для советских ракет средней дальности, которыми Москва располагала в достаточном количестве{16}.

Хрущев был импульсивен и наделен воображением. Советский Союз до сих пор не размещал баллистические ракеты вне своей территории. Но Хрущев и прежде нарушал правила. Сталин никогда серьезно не рассматривал возможность проникновения в Латинскую Америку. Идея ракетного гамбита, которая возникла в голове Хрущева как игра воображения, прижилась в его мозгу. Но потребовались недели, прежде чем он убедил себя и других в том, что она может сработать.

Тем временем Хрущев столкнулся с очень серьезными проблемами на Кубе. Решения Кремля от 12 апреля не успокоили Кастро, как надеялись в Москве. Алексеев продолжал посылать из Гаваны неутешительные доклады. Через несколько дней после того, как Рамиро Вальдес насмешливо отозвался о нежелании КГБ принять на себя руководство тайными операциями, он вернулся к советской делегации, чтобы сказать Алексееву, что Кастро решил действовать самостоятельно. Поддержка советских инструкторов в подготовке партизан была бы предпочтительней, но если они не хотят идти на риск, это его не остановит{17}.

Кастро сам обратился к советскому правительству через посредство Алексеева, чтобы дать ясно понять, что Вальдес говорил от его имени. Кубинское правительство испытывало нетерпение относительно развития революционного движения в Латинской Америке. Если Москва не хочет принимать в этом участие, то советским руководителям придется держать ответ перед своей совестью революционеров. Что же касается Кастро, то для него революция была категорическим императивом: «Мы намерены помогать коммунистическим партиям и другим прогрессивным движениям в этих странах в подготовке возможной партизанской борьбы. Через 2–3 года в Латинской Америке поднимется стихийная революционная буря, и коммунисты должны быть готовы возглавить ее»{18}.

Когда Алексеев поднял неизбежный вопрос о реакции Соединенных Штатов, Кастро возразил, что дальнейшее развитие революционного движения окажет на Вашингтон обратный эффект. Вместо того, чтобы спровоцировать вторжение, революция остановит Кеннеди, так как Соединенные Штаты никогда не пойдут на агрессию, если поднимется Латинская Америка.

Решение кубинцев начать активную революционную компанию свидетельствовало о победе линии Че Гевары и неудаче Москвы. Источник КГБ, близкий к Че, сообщал, что «в принципе» кубинцы приняли идею мирного сосуществования. Но это «не означает, что мы должны отказаться от помощи национально-освободительному движению и прежде всего нашим братьям — латиноамериканцам». Зная озабоченность Москвы, добавил источник, «действуя таким образом, мы не пытаемся разжечь локальную или мировую войну»{19}.

Это было слабым утешением для Хрущева. В то время как Америка удвоила свои усилия, чтобы убедить НАТО и страны Латинской Америки в том, что навязчивая идея Кеннеди относительно Кастро имела основания, сам Кастро давал Вашингтону достаточный повод для этого. Хрущев симпатизировал целям Кастро, — в Президиуме ЦК он был известен как один из самых ярых сторонников национально-освободительного движения, — но время, которое выбрал Кастро, не было самым удачным.

Кремль нуждался в совете, как вести себя, как сдержать Кастро по крайней мере до тех пор, когда кубинская армия будет подготовлена настолько, что сможет остановить Соединенные Штаты от внезапного решения совершить агрессию.

Неожиданное приглашение

Примерно 27 апреля Алексеев получил телеграмму;

«Вы должны немедленно вернуться в Москву». Он недоумевал: «Что это? Что я сделал такого?»{20}

Алексеев мог предположить, что в Москве были озабочены будущим советско-кубинских отношений. Дело Эскаланте нанесло вред советским интересам на острове. Хотя никто не винил Алексеева, Москва хорошо знала, что Эскаланте был одним из его высокопоставленных информаторов.

Алексеев пустился на хитрость, чтобы выяснить, в чем причина его вызова. «Как я должен готовиться к беседам в Москве? — телеграфировал он Центру. — Какие вопросы будут обсуждаться?»{21}

Алексеев задавал себе вопрос: «Если в Кремле недовольны моей работой, почему мне не говорили об этом раньше?» Его начальство отчитало его в 1960 году за предупреждения о заговоре американцев и кубинских террористов-эмигрантов, который так и не реализовался. Но это не объясняло, почему Москва отзывает его в 1962 году. Возможно, в Москве опасались, что он утратил доверие Кастро в результате дела Эскаланте?

Снедаемый переживаниями, связанными с вызовом в Москву, Алексеев решил добиться отсрочки отъезда ссылкой на необходимость участвовать в празднествах 1 мая. Фидель Кастро хотел провести торжественно первое празднование 1 мая с тех пор, как он публично объявил, что является коммунистом. «Фидель сказал мне, что кубинцы хотели отпраздновать… по-социалистически, со всеми особенностями, присущими международному социализму». Кубинское правительство пригласило представителей 41 левой и коммунистической партии на демонстрацию в Гаване{22}.

«Хорошо, если необходимо», — ответили из Центра на просьбу Алексеева задержаться в Гаване. Измененная инструкция гласила: «Оставайтесь на празднование 1 мая и вылетайте 2 мая»{23}.

Таким образом, попытка выяснить причину неожиданного вызова окончилась ничем. Москва ответила, что Алексееву ни к чему не надо готовиться. В чем бы не была причина, Москва предпочитала молчать. Во времена Сталина неожиданный приказ вернуться в Москву мог означать тюремное заключение или близкую смерть. Алексеев не думал о столь радикальном наказании.

В Москве его ожидал сюрприз. Начальник отдела КГБ, встретивший в аэропорту, прошептал на ухо: «Знаешь, зачем тебя вызвали?» — «Если говорить честно, то я дрожал», — вспоминал Алексеев позднее.

«Твою кандидатуру примеряют на должность посла. Но держи язык за зубами».

Эта новость одновременно и успокоила и озадачила Алексеева. Конечно, могло быть хуже. Поэтому он вздохнул с облегчением. «Но могло бы быть и лучше, — подумал он, — я хорошо поработал там». К Алексееву вернулась прежняя уверенность в себе, и он решил возражать, Разве он не поставлял с Кубы руководству важнейшие данные политической разведки? Он получал их от самого высшего руководства страны. Зачем же сейчас нарушать все это, связывая его административной и дипломатической ответственностью за посольство?

Хрущев покончил со сталинской практикой созывать деловые совещания после Полуночи. В остальном стиль бюрократической жизни Кремля мало изменился. Члены Президиума ЦК сами устанавливали все правила. Если они хотели вас видеть, то требовалось прибыть немедленно. Или вам говорили — ждите звонка, и его могло не быть несколько дней. Вы не знали, о чем пойдет разговор, и вам сообщали об этом примерно за час до намеченной встречи, либо уже в ходе беседы.

7 мая было первым днем пребывания Алексеева в Москве. Его программа на этот день была уже определена, но он этого еще не знал. Александр Панюшкин, возглавлявший Международный отдел Центрального Комитета, позвонил ему утром: «Быстро приезжай, (Фрол) Козлов ждет нас».

Был полдень, и Панюшкин сказал, что Алексеев должен явиться к Козлову, члену Президиума ЦК, которого считали будущим преемником Хрущева. Алексеев поспешил в Кремль, чтобы встретиться с Козловым и с работниками Центрального Комитета, собиравшимися в его кабинете. Козлова не было. Его помощник объяснил, что он только что отбыл на обед. Пришлось ждать.

Примерно через час два влиятельных члена Центрального Комитета, бывший шеф КГБ Александр Шелепин и будущий председатель КГБ и Генеральный секретарь Юрий Андропов, вошли в приемную. Алексеев был знаком с Шелепиным, который возглавлял КГБ в конце 50-х годов. Они познакомились, когда в середине 50-х годов Алексеева назначили во Францию. Андропова Алексеев знал только с чужих слов.

Шелепин решил дать совет своему бывшему подчиненному: «Решение уже принято, не возражай, не набивай себе цену, постарайся, чтобы не возникло такое впечатление», — сказал Шелепин. «Конечно нет», — ответил Алексеев. У него не было выхода.

Алексеев все же надеялся, что ему удастся избежать этого назначения: «Там нужен экономист, который сможет сделать в десять раз больше, чем я». Через несколько минут раздался звонок, и Алексееву сказали, что он должен отправиться в Кремль на встречу с Хрущевым. «Я шел по коридору, который вел к кабинету Хрущева на втором этаже, — вспоминает Алексеев. — Это был длинный коридор, и из кабинета Хрущева вышли трое; Суслов, Микоян, Громыко. Я знал Суслова и Громыко по фотографиям, а Микояна — потому что он приезжал на Кубу. Увидев меня, Микоян обернулся к Громыко: „Андрей Андреевич, а вот и наш новый посол на Кубе, Александр Иванович Алексеев“». Так принимались решения в Советском Союзе. Громыко впервые увидел своего представителя в Гаване.

Алексеев один направился на встречу с Хрущевым: «Он интересовался Кубой, Фиделем, кубинским правительством, его заботами, чем занимаются его члены. Он расспрашивал, и я сказал ему, что пленен кубинской революцией, очарован Фиделем».

Хрущев отклонил аргумент Алексеева, что кубинцам нужен советский представитель, который разбирается в экономике: «Нет, я не хочу больше двоевластия. Мы признаем одного посла, а кубинцы признают другого. А что касается экономики, то мы пошлем вам столько советников, сколько вы сочтете нужным».

Чтобы сразу же решить эту проблему, он взял трубку ближайшего к нему телефона: «Фрол Романович (Козлов), здесь у меня Алексеев. Он говорит, что ничего не понимает в экономике. Дай ему двадцать советников в этой области. В Москве их здесь достаточно сидит без работы».

То, чего Хрущев не сказал Алексееву, было столь же интересным, как и то, что он сказал. Он ни словом не обмолвился об идее размещения ядерного оружия на Кубе и лишь в общих чертах обсуждал проблему американского империализма в Карибском бассейне. На этом этапе своих размышлений о Кубе он придерживался той точки зрения, что того военного оборудования и вооружения, о поставках которого Президиум ЦК принял решение в апреле, достаточно, чтобы помочь Кубе.

Политика Кремля в отношении Кубы, свидетелем которой стал Алексеев, не была четкой. Хрущев намеревался направить обширное личное послание Фиделю Кастро с делегацией Гусева. Но она отбыла 6 мая, а письмо еще не было готово. Алексеева попросили принять участие в подготовке этого документа.

Его составление носило характер импровизации. Хрущев послал Алексеева к Козлову, чтобы обсудить детали плана помощи Кастро, которые будут обозначены в письме. Козлов был полон идей. «Скажите им, — говорил он Алексееву, — что мы пошлем им специалиста по лесному хозяйству, по рыболовству, по металлургии, по любой отрасли». Все более вдохновляясь, Козлов сказал: «И даже по выращиванию сахарного тростника!»

Советский специалист по сахару? Это была не та отрасль, которую русские знали лучше, чем кубинцы. Козлов ответил на вопросительный взгляд Алексеева: «Вы не понимаете, и возможно, вам интересно будет узнать, но в Узбекистане мы можем это делать. Пусть кубинцы попробуют нашего сахара».

Про себя Алексеев подумал, что, похоже, Москва собирается послать на Кубу теневое правительство. Не была ли такая политика подобна подходу американцев к своим странам — сателлитам в Карибском бассейне? До середины 40-х годов американцы направляли множество комиссий на Гаити, в Никарагуа и, что особенно характерно, на Кубу, чтобы помочь правительствам этих стран выплатить долги и добиться финансовой безопасности{24}.

11 мая Президиум ЦК одобрил отредактированное Хрущевым письмо, адресованное Кастро. В Кремле решили пригласить кубинского лидера в Советский Союз. «К сожалению, в прошлом году международная обстановка не позволила вам приехать в СССР, — говорилось в письме, — надеюсь, что для вас окажется возможным осуществить эту поездку в нынешнем году в удобное для вас время»{25}. Можно лишь гадать, почему в Кремле решили, что обстановка в мире в 1962 году будет более благоприятной для государственного визита Кастро.

Помимо приглашения письмо от 11 мая содержало план помощи Кастро по преодолению бурь, ожидавших его корабль: «Мы, в Центральном комитете и в правительстве, обменивались мнениями и искали пути к оказанию реальной помощи вашей стране в облегчение имеющихся в настоящее время экономических трудностей, связанных с укреплением обороноспособности».

В пределах наших возможностей ЦК КПСС и советское правительство решили: «Принять за счет нашего государства и полностью списать все кубинские долги. Поставлять в течение двух лет безвозмездно за счет Советского Союза вооружение и боеприпасы для кубинской армии, включая ракетное и другое вооружение, о поставках которого в настоящее время ведет обсуждение наша делегация в Гаване».

«По просьбе кубинского правительства нами рассмотрен вопрос об оказании помощи в осуществлении ирригации в Республике Куба… Принято решение направить к вам группу ирригаторов и мелиораторов. Эту группу возглавит кандидат в члены Президиума ЦК, первый секретарь КП Узбекистана Ш.Р.Рашидов»{26}.

Советское правительство опасалось, что кубинцы не смогут заплатить за наращивание своей военной мощи, необходимость которой вызывалась обстановкой того времени. Русские все еще надеялись, что есть время, чтобы предотвратить вторжение Соединенных Штатов. Министерство обороны выдвинуло двухлетний план укрепления кубинской армии и ее оснащения новейшими ракетами класса «земля-воздух» и крылатыми ракетами. Все оружие, которое предполагалось передать кубинцам, должно было быть обычным (неядерным). Остальное оставалось под советским командованием.

Американский визитер

Пьер Сэллинджер, пресс-секретарь президента Кеннеди, прибыл в Москву в тот день, когда Кремль направил письмо Кастро. Сэллинджеру предстояло встретиться с необычно изменчивым Хрущевым. Он «был самый живой человек, которого я когда-либо встречал, — писал позднее Сэллинджер — Его настроение менялось мгновенно от яростного гнева к мягкому юмору»{27}. Хрущев решил, что ему следует увидеться с помощником Кеннеди. В тот момент, когда он собирался принять какое-либо крупное решение, касающееся советско-американских отношений, Хрущев стремился найти кого-нибудь из высокопоставленных американцев, находившегося поблизости, чтобы передать через него личное послание.

Когда 11 мая прибыл Сэллинджер, он узнал, что ему предстоит провести ночь на правительственной даче в 20 километрах от Москвы. Хрущев появился перед полуднем 12 мая. Поздоровавшись с Сэллинджером, он пригласил тридцатилетнего американца прокатиться на моторной лодке по Москве-реке.

Хрущев воспользовался приездом Сэллинджера, чтобы через него дать понять Вашингтону, что, по его мнению, молодой президент теряет контроль над правительством Соединенных Штатов. На пресс-конференции в начале этой недели Кеннеди привел слова Черчилля, сказав, что в берлинском вопросе он предпочитает «болтать, болтать, болтать, чем воевать, воевать, воевать». Хрущев сказал Сэллинджеру, что он «очень высоко оценивает» это заявление, но сомневается, что у Кеннеди «хватит мужества и решимости следовать ему»{28}.

Хрущев провел с Сэллинджером четырнадцать часов и использовал их, чтобы представить себя весьма рассудительным политиком и одновременно показать, что он раздосадован тем, как Соединенные Штаты относятся к нему. Хрущев не упоминал Кубу. Но он говорил о том, что его слову можно верить, и о том, сколько раз он напоминал американцам, что социалистическая Куба жизненно важна для него. Его план наступления был снова сосредоточен на Берлине, где Кеннеди чувствовал себя столь же уязвимым, как Хрущев на Кубе. Он утверждал, что Берлин является «главным вопросом, разделяющем Соединенные Штаты и СССР, и его решение приведет к решению всех наших проблем». Он отверг возможность прогресса на каких-либо других направлениях, как отвергал ее и в Вене. По его словам, он, как и американский народ, огорчен, что отношения между Советским Союзом и Соединенными Штатами все еще далеки от разрядки. Но он выражал сомнение в том, что Кеннеди искренне заинтересован в достижении прогресса по договору о запрещении испытаний ядерного оружия и всеобщему разоружению Здесь Хрущев играл, зная, что он никогда не испытывал серьезно гибкости Кеннеди по другим проблемам, кроме Берлина, где позиция американского руководства была твердой. Начиная с 1961 года Хрущев придерживался политики давления, чтобы вынудить Белый дом принять его позиции по Берлину.

Неудача этого курса была вполне очевидна. Американцы увеличили свой военный бюджет и возобновили испытания ядерного оружия в атмосфере без сколько-нибудь существенного падения авторитета Кеннеди как мирового лидера. Уж если чего-нибудь и добился Хрущев своими маневрами, так это укреплений позиций молодого президента В своих беседах с Сэллинджером Хрущев выпустил пар, напустившись на Кеннеди за его интервью Стюарту Олсопу для газеты «Сатердей ивнинг пост». К маю 1962 года это интервью стало для Кеннеди источником затруднений. Поначалу он гордился им, как выражением своей «великой стратегии». Внимательный читатель мог бы найти, что Олсоп предоставил Кеннеди трибуну, чтобы объяснить, почему Эйзенхауэр и Даллес допустили ошибку, излишне полагаясь на ядерное оружие Президент высказал предпочтение такой международной системе, которая обеспечивает безопасность без угрозы самоубийства. Однако в Москве прочли эту часть интервью иначе. В апреле, через неделю или несколько позже публикации интервью, ТАСС выделил в нем одно недвусмысленно звучащее выражение: «Бесспорно, при некоторых обстоятельствах мы должны быть готовы применить ядерное оружие с самого начала, чем бы это ни обернулось». Это звучало как угроза, хотя Кеннеди, казалось бы, стремился показать, что ядерная война недопустима: «Я не думаю, что многие люди действительно понимают происшедшие изменения. К 1954 году перевес по военно-воздушным силам, по ядерному оружию был на нашей стороне. Изменения начались примерно в 1958 или 1959 годах с ракет. Ныне нам придется осознать тот факт, что обе стороны имеют это оружие массового уничтожения, и это все меняет. Бесспорно, при некоторых обстоятельствах мы должны быть готовы применить ядерное оружие с самого начала, чем бы это не обернулось, — например, очевидное нападение на Западную Европу. Однако важно подчеркнуть, что если вы применяете это оружие, вы должны контролировать его применение. Необходим контроль, гибкость, умение сделать выбор…»{29}

Ведя горячую беседу с Сэллинджером, Хрущев предположил, что Эйзенхауэр и Даллес никогда бы не сделали такого заявления. Это «очень плохое заявление… за которое (Кеннеди) должен будет заплатить». Хрущев после объяснений Сэллинджера добавил, что «возможно. Советскому Союзу придется пересмотреть свою позицию».

Ядерное решение

На следующий день Хрущев отбыл в Болгарию. В Болгарии его мучала мысль о том, что письмо от 11 мая, адресованное Кастро, не давало достаточных гарантий Кубе: «Одна мысль все время стучала в моем мозгу, что. Если мы потеряем Кубу»{30}. Хрущев во время своего визита выполнял необходимые действия, которых требовали братские отношения, — целовался, пожимал руки, приветственно махал рукою. А тем временем наедине с собой он беспокоился о том, как отразится на престиже Советского Союза потеря позиций в Карибском бассейне. «Это сильно подорвало бы наш статус во всем мире и особенно в Латинской Америке»{31}.

Угроза Кубе исходила из двух источников. Постоянно существовала опасность того, что отдельные данные о серьезных военных планах США означают готовность Кеннеди совершить вторжение на Кубу в 1962 году. «Я не хочу сказать, что мы имели документальное подтверждение подготовки американцами второго вторжения, — объяснял позднее Хрущев, — нам и не нужно было документального подтверждения. Мы знали классовую сущность, классовую слепоту Соединенных Штатов, и этого было достаточно, чтобы ожидать худшего»{32}. И даже если Соединенные Штаты не были готовы к немедленному вторжению на Кубу, Кастро, по-видимому, был полон решимости продолжать тот курс, который давал Кеннеди превосходный предлог для военных действий в недалеком будущем.

«Любой дурак может начать войну», — это было неким заклинанием Хрущева, который любил прибегать к анекдотам, поговоркам и аксиомам. Ему нужно было найти способ, чтобы, как он говорил, «ответить на американскую угрозу и при этом избежать войны». В какой-то момент во время его визита в Болгарию Хрущев пришел к заключению, что таким ответом могут стать ракеты с ядерными боеголовками{33}.

Не было секретом, что Хрущев придавал большое значение ядерному оружию. В Вене он назвал его «богом войны». Это было самое совершенное оружие в любом арсенале. Как показало его ликование после запуска первого спутника, Хрущев связывал ядерный потенциал страны с жизнеспособностью и мощью государства. В Болгарии ему напомнили об американских ядерных ракетах средней дальности «Юпитер», размещенных в соседней Турции. В конце 50-х годов русским стало известно от их источников в НАТО, что Соединенные Штаты решили разместить ракеты «Юпитер» на территории своих союзников в Европе{34}. К началу 1962 года советская разведка установила факт увеличения американской военной помощи Турции{35}. Визит в Болгарию придал докладам разведки, которые получал Хрущев, дополнительную убедительность, поскольку он смог связать их с конкретным местом и оценить степень угрозы, которую они представляли. В то время как он пытался решить проблему обеспечения безопасности Кубы, он знал, что США уже создали прецедент, разместив ракеты для защиты своих географически уязвимых союзников.

В середине мая Фидель Кастро также испытывал сомнения, что русские сделали для него все возможное. Миссия советской военной делегации, которая прибыла в Гавану б мая, закончилась трагически. В первый день пребывания на Кубе генерал Н.И. Гусев, ветеран гражданской войны, скончался от сердечного приступа, купаясь в море{36}. Когда новые предложения Хрущева по военному сотрудничеству, изложенные в письме от 11 мая, наконец достигли Кубы, Кастро понял, что Москва намерена снизить затраты Кубы на ее оборону, но ему казалось, что Кремль не готов поставить достаточно тяжелого вооружения для кубинской армии.

Кубинский лидер обрисовал свою озабоченность группе советских военных представителей 18 мая, за два дня до возвращения Хрущева из Болгарии. Кастро сказал, что его армии необходимы три береговые батареи «Сопка», а не одна. Батареи «Сопка» нужны были для уничтожения американских боевых самолетов, поддерживающих с воздуха высадку десанта; таких основных мест возможной высадки на острове было три. «Решить задачу по защите берега существующими средствами, — вынужден был признать Кастро, — трудно». Далее, Куба нуждалась как минимум в десяти тысячах советских солдат для поддержки кубинской армии, но по плану от 11 мая предусматривалась отправка только одного моторизованного полка или 2500 человек. «Нам очень хотелось иметь такие средства во всех трех районах наиболее вероятной высадки морского десанта». Обозначив свои потребности, Кастро проявил скромность: «Не могу поддержать просьбу наших военных об увеличении количества дивизионов»{37}.

Резидент ГРУ полковник Мещеряков, который участвовал в разговоре, так прокомментировал эту ремарку Кастро, — она, подобно отрицанию в конце немецкого предложения, должна была «дать понять, что действительно эти средства очень необходимы, но в то же время нельзя их просить, если речь идет о безвозмездных поставках». Кастро опасался потерять независимость или некую видимость независимости. «У нас складывалось такое мнение, — сообщал Мещеряков, — что Фиделю Кастро не хотелось высказывать просьбы об увеличении количества и в конкретной форме, но одновременно с этим он стремился о желаемом довести до сведения советского правительства». Кастро намекал, и ГРУ передало этот намек. Кубинская просьба в форме записи беседы легла на стол Хрущева, когда он вернулся из Болгарии{38}.

Предложение Хрущева

На обратном пути из Софии 20 мая Хрущев обсудил свою идею размещения на Кубе ракет с Андреем Громыко. На следующий день его предложение обсуждалось уже на собрании Президиума ЦК в присутствии Микояна, Козлова, других членов Президиума, а также вновь назначенного послом на Кубе Алексеева. У Громыко было такое чувство, что Хрущев просто информирует их о решении, о котором он уже предварительно договорился с военными{39}. Однако Хрущев натолкнулся на некоторые сомнения со стороны участников заседания. «Товарищ Алексеев, мы решили или готовы принять решение о размещении ракет среднего радиуса действия с ядерными боеголовками на Кубе. Что на это скажет Фидель?» — начал Хрущев.

«Он будет напуган, — ответил Алексеев, — и я думаю что он их не примет». Хрущев не мог понять, почему. «Потому что Фидель Кастро стремится обеспечить безопасность, защитить кубинскую революцию, — объяснил Алексеев, — путем мобилизации общественного мнения в Латинской Америке». «Добиваясь, чтобы США очистили военно-морскую базу в Гуантанамо, — напомнил Алексеев Хрущеву, — Кастро призвал закрыть все иностранные базы в Америке. Размещение наших ракет будет означать создание советской военной базы на Кубе». На какое-то время в кабинете установилась тишина. Малиновский, отвечая за Хрущева, резко нарушил тишину. «Как может ваша знаменитая социалистическая Куба не принять ракеты?» — воскликнул он. Вспоминая, как в середине 30-х годов он был советским советником во время гражданской войны в Испании, Малиновский добавил: «Я воевал в буржуазно-демократической Испании, и они открыто принимали наше оружие, но Куба, социалистическая Куба, которая еще больше нуждается в нем… Как они могут не принять!» Козлов постарался успокоить Малиновского: «Родион Яковлевич, что вы кричите на него. Мы задали ему вопрос, он ответил, что же сердиться?» «Я понимаю, что наш военный интерес в этом предложении огромен, но…» Хрущев все это время молчал. Он переждал спор и настоял на своем{40}.

После заседания все направились в другую комнату на обед. Громыко подошел к Хрущеву с проектом письма к Кастро о ракетах. Хрущев нашел, что оно составлено верно, но он не хотел заниматься деталями. Значение имело принципиальное решение. «Мы окажем Кубе всестороннюю поддержку, — сказал он, — наши заявления в ООН оказались недостаточными».

Поразмыслив, он решил, что письмо не та форма, в которой следует передать новое предложение кубинцам. Вместо этого, сказал он Громыко, надо послать делегацию на Кубу, чтобы лично сказать Кастро, что «мы готовы взять на себя риск» ради кубинской революции{41}.

Через три дня, 24 мая, Хрущев созвал совещание Совета обороны межведомственного органа, куда входили представители Президиума ЦК, секретари Центрального Комитета и сотрудники Министерства обороны, чтобы обосновать свое предложение. «Я сказал, что хотел бы изложить некоторые соображения по вопросу о Кубе». Затем Хрущев представил доводы для проведения такой рискованной операции. «Было бы глупо считать, что неизбежное второе вторжение (США) будет так же плохо спланировано, как первое». Затем он коснулся престижа Советского Союза, того факта, что США отказываются признавать интересы СССР, принять советскую позицию. «Помимо защиты Кубы наши ракеты уравняют то, что Запад любит называть балансом сил. Американцы окружили нашу страну военными базами и угрожают нам ядерным оружием, а теперь они узнают, каково это, когда вражеские ракеты нацелены на тебя…»{42}

По свидетельству генерал-полковника Семена П. Иванова, который возглавлял тогда главный оперативный отдел Генштаба вооруженных сил Советского Союза, заседание Совета обороны не было столь гладким, как надеялся Хрущев. «Обсуждение шло долго», — вспоминает Иванов, добавляя, что Микоян в особенности «возражал против размещения наших ракет и войск на Кубе». В конце концов большинство поддержало идею Хрущева, и Совет обороны принял решение дать поручение Министерству иностранных дел, Министерству обороны и Министерству военно-морского флота «организовать скрытное перемещение войск и военной техники по морю на Кубу»{43}.

Объявив перерыв в заседании, Хрущев приказал генерал-полковнику Иванову, который был членом секретариата Совета обороны, подготовить протокол и получить подписи участников совещания. Все члены Президиума подписались быстро, но возникла проблема с подписями секретарей ЦК, которые сказали, что они «не компетентны решать этот вопрос». Когда Иванов сообщил об этом Хрущеву, тот удивился, но добавил: «Ничего, сейчас они подпишут». Хрущев провел личную встречу с секретарями ЦК, и они подписали бумагу. Таким образом, решение было одобрено единогласно{44}.

На заседании Совета было много выступающих. Леонид Брежнев, Алексей Косыгин, Фрол Козлов, Анастас Микоян, Геннадий Воронов, Дмитрий Полянский и Отто Куусинен поддержали предложение Хрущева. Единственная сохранившаяся запись этого совещания состоит из нескольких фраз, сделанных от руки на обороте резолюции. Там говорилось, что семеро высказались в пользу плана{45}. Позднее по крайней мере один из них, Полянский, обвинял потом, в октябре 1964 года, Хрущева в авантюризме. Но в тот момент самое лучшее, что можно сказать о нем: Полянский выступил вопреки своему мнению{46}.

Президиум ЦК, одобрив предложение о посылке ракет, счел необходимым сохранить свое постановление в секрете Было принято решение иметь всего один экземпляр плана в Министерстве обороны{47}. Поскольку возникли некоторые опасения, что Кастро может его не принять Президиум одобрил его без утверждения «Утвердить по получении одобрения Фиделя Кастро», — было написано телеграфным языком дневника Президиума Наконец, Хрущев выбрал членов делегации, которые представят этот план Фиделю Кастро. Помимо Алексеева, который возвращался в Гавану в качестве вновь назначенного посла, хотя не получив еще агремана, и Ш.Р. Рашидова, чья сельскохозяйственная миссия стала хорошим прикрытием всей операции, Президиум назвал маршала Сергея Бирюзова, командующего советскими стратегическими ракетными силами, и генерал-полковника Иванова Решили послать их как можно скорее 28 или 29 мая были сочтены подходящими датами для вылета.

Перед тем как советская делегация отбыла на Кубу, ее членов пригласили в Жуковку к Хрущеву, на одну из его дач под Москвой, где они встретились со всеми членами Президиума ЦК. Было 27 мая, воскресенье. Встреча была неофициальной. Позднее Алексеев подчеркивал, что там «царил дух единства. Не было и тени сомнений или затаенного недовольства тем, как Хрущев и Малиновский добились своего»{48}. После снятия Хрущева в 1964 году предпочли забыть, каков был характер этой встречи.

А тогда вечер на даче у Хрущева был идиллическим Члены Президиума попивали чай с сушками и спокойно обсуждали предстоящий визит в Гавану. Когда собрались все, Хрущев встал и произнес прощальную речь. «Нападение на Кубу подготовлено, — сказал он. — Соотношение сил неблагоприятно для нас, и единственный путь спасти Кубу — разместить там ракеты». Он раскрыл, что его решение было основано на анализе возможной реакции Джона Кеннеди. Кеннеди «умен» и «не начнет термоядерную войну, если там будут наши боевые ракеты, подобные тем, что американцы разместили в Турции». Американские ракеты в Турции «нацелены на нас и пугают нас» «Наши ракеты тоже будут нацелены на США, даже если их у нас меньше. Но если ракеты будут размещены вблизи от Соединенных Штатов, они будут напуганы еще гораздо сильнее»{49}.

Хрущев подчеркнул, что советские ракеты на Кубе «ни в коем случае» не будут задействованы. «Любой идиот может начать войну, но выиграть эту войну невозможно. Поэтому у ракет только одна цель — напугать их, сдержать их, чтобы они правильно оценили ситуацию». Словом, «пусть попробуют то лекарство, которым они потчуют нас». Хрущев считал очень важным, чтобы советский план не был раскрыт до 6 ноября, когда в США состоятся выборы в конгресс После выборов он собирался посетить США, чтобы самому информировать Кеннеди. «Будучи поставлен перед фактом, — считал он, — у Кеннеди не будет альтернативы и ему придется примириться с ракетами» Позднее, между 25 и 27 ноября, Хрущев собирался посетить Кубу, где должен был подписать договор с Кастро. «Скажите Фиделю, что другого выхода нет». Затем советский руководитель добавил: «Скажите ему, что сделаем все, чтобы обезопасить его, — поддержка вооруженных сил, ракеты и оборудование. Но в случае, если Кастро не согласится принять „спецтехнику“, то есть Ракеты, мы поможем другими способами».

28 мая, в понедельник, делегация вылетела в Гавану на транспортном самолете ТУ-114 через Конакри в Гвинее. Благодаря принятым мерам безопасности Вашингтон не знал о задачах специальной миссии.

В известном романе Агаты Кристи «Убийство в Восточном экспрессе» детектив Эркюль Пуаро попадает в поезд, в котором полно людей, у всех есть мотивы и возможности для убийства богатого американца, найденного мертвым в его купе. Те, кто изучает кубинский ракетный кризис, предлагают целый ряд возможных объяснений решения, принятого Хрущевым в мае 1962 года, которое противоречило советской традиции не размещать ядерного оружия вне Евразии. Некоторые утверждали, что Хрущев сделал это, чтобы преодолеть стратегическое отставание СССР, мгновенно удвоив число советских ракет, которые могли нанести удар по Соединенным Штатам. Другое объяснение, особенно популярное в 80-е годы, что Хрущев был искренне обеспокоен возможностью американского вторжения и полагал, что только батарея ракет среднего и промежуточного радиуса действия может остановить Кеннеди. Считали также, что импульсивного Хрущева спровоцировал его гнев по поводу решения США установить ракеты «Юпитер» в Турции. Наконец, были и такие, кто интерпретировал решение Хрущева как попытку гарантировать статус-кво на Кубе и предотвратить любые попытки китайцев лишить его положения лидера международного коммунистического движения. Подобно тому, как в христианских мистериях все действующие лица — герои, все эти факторы лежали в основе принятого решения. Каждый из них сыграл свою роль и подтолкнул Хрущева к этому серьезному шагу.

И все же можно считать, что такой ответ ничего не объясняет. С того момента, как Кастро в 1961 году неожиданно объявил Кубу социалистической страной, Кремль ожидал реакции Вашингтона. После того как в частной беседе с зятем Хрущева Кеннеди сравнил Кубу с Венгрией, любые надежды, что американское правительство примирится с коммунистической страной в непосредственной близости от США, испарились. Но озабоченность безопасностью Кубы сама по себе не объясняет, почему советское руководство рискнуло послать свое самое дорогое и опасное оружие за одиннадцать тысяч километров в островную республику. В конце концов, Хрущев знал, что Кубу невозможно защитить, и не раз в 1960–1961 годах ожидал, что США вторгнутся на остров.

Май 1962 года отличался от октября 1960 года или даже февраля 1962 года, когда Хрущев, возможно впервые, говорил, что Джон Кеннеди готов вторгнуться на Кубу, Две главные проблемы для Советского Союза — советско-американские отношения и будущее сотрудничества с Фиделем Кастро — столкнулись — столкнулись в этом месяце, мае 1962 года. Решение Кеннеди возобновить ядерные испытания в апреле 1962 года не было неожиданным после решения Москвы в одностороннем порядке нарушить мораторий в августе 1961 года. Но для Хрущева, который получал тревожные сигналы из Пентагона, это действие Кеннеди было знаком вновь обретенных американцами агрессивных намерений. Отсутствие прогресса на переговорах по Берлину, усиление американской активности в Юго-Восточной Азии и на фоне этого изменения в стратегическом плане — все это приобретало угрожающие размеры вызова, который Хрущев не мог игнорировать.

Другую проблему в мае 1962 года представлял собою Фидель Кастро. Неудачная попытка Анибала Эскаланте отодвинуть в сторону Кастро вызвала охлаждение кубинского руководства к коммунистам. С момента приезда в Гавану Алексеева осенью 1959 года Кремль вел на острове двойственную политику. Укрепляя отношения с Фиделем Кастро, Москва в то же время стремилась продвигать влиятельных коммунистов в его окружении. Падение Эскаланте подорвало этот подход. В связи с этим с постов в кубинском правительстве были сняты несколько промосковски настроенных деятелей, а сотрудничество с Москвой по вопросам внешней политики и безопасности было подорвано. По мере того как Карибский бассейн становился все более опасным для Кастро, он, как казалось, стал отдаляться от Москвы.

Эти причины поздней весной 1962 года побудили Хрущева решиться на смелый шаг, чтобы напомнить Вашингтону о советской мощи и обеспечить Кремлю то уважение американцев, которого он заслуживал. Одновременно Хрущев хотел продемонстрировать Кастро лично и решительно, что Советский Союз защитит революцию По мнению Хрущева, — а он принял это решение практически единолично, — советская ядерная база на Кубе была единственным способом дать ответ на все трудные проблемы одновременно.

Глава 6

Анадырь

«Скажи мне, Георгий, — в осторожной форме спросил Роберт Кеннеди, — не имеется ли среди членов советского правительства людей, выступающих за решающее столкновение с США, даже если это может повести к большой войне?» Генеральный прокурор пригласил Георгия Большакова провести первое воскресенье июня в доме его семьи Хикори-хил, в Вирджинии{1}. После возвращения Кеннеди из поездки по странам мира в конце февраля эти люди встречались более десятка раз и все более сближались Генеральный прокурор Соединенных Штатов говорил даже о летней туристической поездке на Кавказ со своим другом Большаковым. Эти необычные отношения, видимо, не слишком одобрялись Н.С. Хрущевым, который специально подчеркнул в марте в своем письме президенту Кеннеди, что новый советский посол Анатолий Добрынин пользуется его «полным доверием», с тем, чтобы активизировать обычные дипломатические каналы связи{2}. Однако личные взаимоотношения между братом президента и офицером советской военной разведки были слишком важны для Кремля и Белого дома, чтобы перекрыть побочный канал связи Кеннеди-Большаков{3}.

Хотя братья Кеннеди не знали о решении Хрущева по Кубе, они почувствовали ужесточение советской внешней политики в конце весны 1962 года. Образно говоря, показания обоих барометров президента Кеннеди, измерявших отношения между двумя сверхдержавами — а именно: контроль над вооружениями и Берлин, — указывали на плохую погоду. Хрущев без видимых колебаний отверг попытки президента заключить Договор о запрещении испытаний ядерного оружия. Одновременно в течение весны советские представители внимательно следили за передвижением транспортных средств союзных держав на пограничных пунктах на дорогах и в воздушных коридорах, ведущих в Западный Берлин. Озабоченный этими событиями Белый дом в конце мая затребовал мнения ведущих американских экспертов по Советскому Союзу Чарльза Болена, Джорджа Кеннана и Лоуэллина Томпсона. Запрос породил интересные дебаты между Боленом и Кеннаном, оба в прошлом были послами в Советском Союзе, а Кеннан в тот момент был послом в Югославии. Эксперты разошлось во мнениях о значении личности Хрущева для понимания действий Советского Союза. Подчеркивая роль недовольства Хрущева, Кеннан передал президенту, что ужесточение советской позиции представляет собой «кумулятивный эффект» инцидента с У-2 и кубинского фиаско США в Заливе Свиней. Согласно мнению Кеннана, советский лидер поставил на карту свой престиж, чтобы добиться прорыва в отношениях в Соединенными Штатами, в особенности по проблеме Берлина. Более того, Кеннан чувствовал, что Москва стала опасаться ядерного удара со стороны США.

Болен не мог объяснить очевидного сдвига в советской политике, но он опровергал утверждения Кеннана:

По его мнению, Хрущев — слишком большой реалист, чтобы не понимать, что шансы добиться соглашения на его условиях «весьма малы». В дополнение к этому Болен считал, что предположение Кеннана о том, что русские опасаются нападения США, абсурдно. «Нет сомнений, что Хрущев не может серьезно полагать, что Соединенные Штаты планируют военную акцию против Советского Союза», — писал Болен в Белый дом{4}.

Американский представитель в Москве Лоуэллин Томпсон мало что мог добавить к этой дискуссии. Поэтому Роберт Кеннеди обратился к своему русскому связному в поисках дополнительной информации для президента. В Хикори-хил он добивался, чтобы Большаков объяснил, существует ли в Кремле новая расстановка сил. Подобно Чарльзу Болену генеральный прокурор сомневался, что перемены в поведении русских были связаны с изменением настроения Хрущева. Вместо этого Роберт Кеннеди был готов обвинить в этом советских военных. «Действительно ли в СССР, — спросил он Большакова, — важнейшие решения принимаются большинством голосов в правительстве и что военные не имеют особого голоса в этих решениях?» Кеннеди отказывался верить словам Большакова о том, что в Москве «существует коллективное руководство, а военные подчиняются правительству»{5}.

Хрущев, который получил экземпляр рапорта Большакова об этой встрече, мог бы списать эту беседу на счет наивности младшего из братьев Кеннеди. Однако в течение этого приятного воскресенья, проведенного дома, генеральный прокурор высказал целый ряд удивительных вещей об отношениях между гражданскими и военными в США, которые могли бы вызвать тревогу в Москве. Это случилось тогда, когда Большаков поинтересовался ролью Пентагона в Вашингтоне. Он спросил, имеют ли сторонники войны приоритет в принятии решений США. «В правительстве нет, — ответил брат президента, — а среди генералов в Пентагоне (но не сам Макнамара) такие люди есть. Недавно, — разоткровенничался он, — военные представили президенту доклад, в котором утверждают, что в настоящее время США превосходят СССР по военной мощи и что в крайнем случае можно пойти на прямую пробу сил с СССР». Кеннеди не уточнил, в связи с чем такая «проба» могла бы иметь место. Вместо этого он уверил своего русского собеседника, что президент «более реально оценивает соотношение сил» и что он «решительно отвергает какие-либо попытки не в меру ретивых сторонников столкновения США и СССР навязать правительству Кеннеди свою точку зрения»{6}.

Этот разговор поставил Хрущева в затруднительное положение. Помимо того, что он свидетельствовал о сомнениях Вашингтона в подконтрольности Советской армии Генеральному секретарю, он подтвердил, что в Пентагоне есть люди, выступающие за превентивную войну против СССР. Было ли слово «проба» эвфемизмом для обозначения первого ядерного удара, о чем в марте предупреждал весьма надежный агент ГРУ? Хотя сообщение об этом разговоре встревожило Хрущева, он не стал собирать Президиум ЦК, когда впервые прочел его{7}. В тот момент советский руководитель был занят тем, что происходило у него в стране и на Кубе, где делегация во главе с Рашидовым продолжала обсуждать с Фиделем Кастро вопрос о размещении ядерных ракет на острове. Хрущев решил повременить с ответом на слова Роберта Кеннеди по крайней мере до тех пор, пока не будет ясно, сможет ли Советский Союз разместить свои ракетные установки на Кубе.

Неожиданные беспорядки в южном городе Новочеркасске временно отвлекли Хрущева от внешней политики. Через неделю после принятия важного решения о размещении ракет на Кубе были подняты цены на основные потребительские товары — мясо, молоко, хлеб. Решение, принятое 31 мая, вызвало акты гражданского неповиновения в разных частях страны. Рабочие электротехнического завода в Новочеркасске особенно резко откликнулись на новые цены, отказавшись выйти на работу. Забастовка разрасталась, и 1 июня Хрущев приказал частям Северо-Кавказского военного округа и местной милиции войти в город и занять позиции на улицах. Танки и бронетранспортеры шли по дорогам, по которым прежде скакала знаменитая казачья конница; на этот раз враг пришел не с востока, а из своей же собственной страны. Хрущев, которого до сих пор помнят в России как человека, воссоединившего сотни тысяч советских семей, освободившего узников сталинского безумия и закрывшего многие сибирские лагеря, сам был несвободен от ленинской и сталинской врожденной нетерпимости к противникам советской власти. В 1956 и 1959 годах он использовал Советскую армию против демонстраций. Военная операция в Новочеркасске продолжалась три дня. По меньшей мере 23 советских гражданина погибли, когда солдаты применили оружие для разгона демонстрантов на улицах города и чтобы удалить протестующих из занятых ими главных административных зданий города. Вся операция была заснята на пленку для властей в Кремле, но Алексей Аджубей нашел эти кадры настолько удручающими, что посоветовал их не показывать тестю. Хрущев не был сам на месте событий, но он послал своих ближайших соратников Фрола Козлова и Анастаса Микояна для руководства операцией и усмирения жителей Новочеркасска{8}.

Ответ с Кубы пришел спустя несколько дней после подавления этого небольшого восстания. В отличие от печальных новостей из Новочеркасска этот ответ дал повод для оптимизма в Кремле Фидель Кастро одобрил размещение ракет. Действительно, миссия Рашидова проходила так гладко, что, оглядываясь назад, казалось, было абсолютно беспочвенным полагать, что могло быть иначе. Прибыв 29 мая, советская делегация быстро провела свою работу. В аэропорту Гаваны Александр Алексеев отвел в сторону встречавшего их министра иностранных дел Рауля Роа и сказал, что ему нужно срочно видеть Рауля Кастро. Через час он нашел его и объяснил, что член делегации «инженер Петров» на самом деле — командующий советскими ракетными войсками маршал Сергей С Бирюзов, которому необходимо безотлагательно встретиться с Фиделем Кастро{9}. Через три часа советская делегация была уже в кабинете Кастро.

Кубинцы на встрече 29 мая продемонстрировали понимание того, что предстоят некие серьезные переговоры «Впервые за восемь лет я видел, что кубинцы что-то записывают»{10}. Рауль Кастро сидел рядом с советской делегацией и делал заметки о беседе в черном блокноте. Прослушав заявление советской делегации, Фидель Кастро заявил, что кубинское правительство также считает, что существует вероятность вооруженного нападения на Кубу со стороны американцев. При этом он не сказал, что согласен с предложением Кремля о том, как решить эту проблему. Окончательное решение Кастро вбирался принять только после обсуждения советского плана с его ближайшими соратниками{11}.

На следующий день Фидель Кастро и Рауль встречались с Че Геварой, Освальде Дортикосом и Рамиро Вальдесом. Советская сторона не получила сообщения о характере проведенного ими обсуждения; тем не менее его конечным результатом было согласие на размещение советских ядерных ракет. На следующей встрече с представителями Кремля Фидель Кастро заявил, что Гавана примет предложение Хрущева, если оно будет составлено в таких выражениях, которые не оскорбляли бы достоинства кубинцев. Он не хотел, чтобы кубинский народ или кто-нибудь в мире думал, что страна не в состоянии сама защитить себя. Поэтому Кастро сказал Рашидову, Бирюзову и Алексееву, что его правительство хотело бы интерпретировать великодушное предложение Хрущева стремлением укрепить позиции социалистического лагеря на международной арене, а не как отчаянную попытку предотвратить нападение США. Кастро столь энергично настаивал на этой версии размещения ракет, что, казалось, это является условием принятия окончательного решения{12}.

Члены советской делегации, однако, поняли, что кубинцы сильно заинтересованы в ракетах. Фидель Кастро отказывался принять предложение Кремля как призванное обеспечить исключительно оборону кубинской революции, но одновременно он ясно дал понять, что не намерен отказываться от ракет из-за мелких недоразумений между друзьями. Через несколько дней переговоров Кастро сказал русским, чтобы в начале июля они ждали его брата Рауля в Москве для работы над практическими деталями соглашения.

Сообщения о позитивном решении Кастро были приятны Хрущеву. Его ничуть не смутило стремление Кастро придать международный характер решению защитить Кубу ядерными ракетами. Советский руководитель понимал стратегическое значение ракетного предложения. Если бы СССР не был слабее Соединенных Штатов в стратегическом отношении, Вашингтон давно бы уже с уважением относился к его слову и оставил такого советского союзника как Фидель Кастро в покое. Ракеты должны устранить это стратегическое неравенство и одновременно защитить Кастро.

Президиум ЦК собрался ровно в 11.00 утра 10 июня, чтобы обсудить результаты этой миссии. Помимо членов и кандидатов в члены Президиума Хрущев привлек министров иностранных дел и обороны, Громыко и Малиновского, заместителей Малиновского из Генштаба (М-В.Захарова, А.А.Епишева, С.С.Бирюзова, В.И.Чуйкова), а также Бориса Пономарева и других секретарей ЦК{13}. Вначале Рашидов, а затем Бирюзов сообщили о своих переговорах на Кубе. Они сообщили, что Кастро благодарен и удовлетворен советским планом. Это то, чего хотел Хрущев. Он видел, как нарастал кризис в мае, какой явственно упрямой казалась Америка, опьяненная своим ядерным превосходством, и каким беззащитным был Фидель Кастро. Сейчас, по крайней мере, Кастро не представлял такой серьезной проблемы. После обсуждения «сути» проблем советско-кубинских отношений Малиновский зачитал меморандум по осуществлению операции с ракетами, подготовленный Генштабом. Советские военные рекомендовали послать на Кубу два типа баллистических ракет — Р-12 с радиусом действия 1700 километров и Р-14, способные покрывать вдвое большее расстояние. Оба типа ракет были оснащены ядерными боеголовками мощностью в 1 мегатонну тринитротолуола. Малиновский уточнил, что вооруженные силы могут поставить 24 ракеты среднего радиуса действия Р-12 и 16 ракет промежуточного радиуса действия Р-14 и иметь в резерве еще половину от числа ракет каждого типа{14}. Сорок ракет. Сорок ракет следовало снять из подразделений, размещенных на Украине и в европейской части России, нацеленных на объекты в Европе. Будучи установлены на Кубе, эти ракеты удвоили бы число советских ядерных ракет, способных достичь территории Соединенных Штатов{15}.

План, изложенный Малиновским, составили быстро. Хотя сама идея размещения ядерного оружия на Кубе, возможно обсуждалась Малиновским и Хрущевым в апреле, серьезное планирование в высших эшелонах Министерства обороны началось лишь в начале мая{16}. Предполагалось направить на Кубу группу военнослужащих, которая должна быть сосредоточена вокруг пяти подразделений ядерных ракет, три из них оснащались ракетами Р-12 и две — ракетами Р-14. Помимо ракет в состав этой группы включались четыре моторизованных подразделения, два танковых батальона, эскадрилья истребителей МИГ-21, сорок два легких бомбардировщика ИЛ-28, два подразделения крылатых ракет, несколько батарей зенитных орудий и 12 подразделений ракет СА-2 (со 144 пусковыми установками). Каждое моторизованное подразделение состояло из 2500 человек, а два танковых батальона оснащались новейшими советскими танками Т-55{17}. Такая структура была новшеством в Советской армии, где никогда прежде в армейскую группу не включались баллистические ракеты{18}.

В программе, очерченной 10 июня Малиновским, ядерные средства не ограничивались ракетами средней и промежуточной дальности. Два подразделения крылатых ракет («фронтовых крылатых ракет» — ФКР) также имели ядерные боеголовки. Министерство обороны приняло решение направить 80 таких ракет для защиты кубинского побережья и района, прилегающего к американской военной базе Гуантанамо. Ракеты имели дальность действия около 160 километров и мощность ядерной боеголовки эквивалентную от 5,6 до 12 килотонн{19}.

Детали плана Малиновского свидетельствовали, что советские военные рассматривали кубинскую операцию как возможность выдвинуть свою мощь в Западное полушарие в ходе миссии по спасению Фиделя Кастро. В целом на Кубу отправляли 50874 человека военного персонала. Советский военно-морской флот собирался использовать Кубу в качестве базы для советской, равно как и кубинской обороны. В рамках размещения советской военной группировки на Кубе ВМФ принял решение построить на острове базу для подводных лодок, включая технический пункт обслуживания новых советских подводных лодок, оснащенных баллистическими ракетами. Для обороны побережья острова советский ВМФ намеревался послать мини-флотилию: два крейсера, четыре эсминца (два из них с ракетными пусковыми комплексами на борту) и 12 катеров типа «Комар», каждый из которых имел на вооружении по две ракеты Р-15 с обычными зарядами с радиусом действия в 16 километров{20}. Для патрулирования Восточного побережья Соединенных Штатов ВМФ планировал послать отряд из 12 подводных лодок, включая семь, имевших ракеты с ядерными боеголовками. Каждая из подлодок имела на борту по три баллистические ракеты (Р-13) с боеголовками мощностью в 1 мегатонну. Из всех систем вооружения, предназначенных для Кубы, советские подводные лодки с баллистическими ракетами гораздо больше подходили для утверждения советской стратегической мощи, чем для предотвращения грядущей военной акции США против Кастро. По ядерной мощи ракеты Р-13, которыми они были оснащены, соответствовали ракетам среднего и промежуточного радиуса действия{21}.

Прослушав меморандум, зачитанный Малиновским, Президиум ЦК единогласно его принял. При сорока ракетах, день и ночь нацеленных на США, ни один генерал в Пентагоне не посмел бы и думать о нанесении первого ядерного удара по территории Советского Союза или атаковать Кубу.

Хрущев продемонстрировал свое удовлетворение ходом дел в письме, направленном Кастро два дня спустя: «Группа наших товарищей возвратилась из Кубы в Москву. Они подробно доложили о беседах с вами… Мы обсудили их сообщения, и я должен вам прямо сказать, что мы довольны результатами поездки наших товарищей к вам»{22}. Добавив, что советское руководство уверено, «что осуществление этой договоренности будет означать дальнейшее укрепление победы кубинской революции и большой успех нашего общего дела», Хрущев признался Кастро, что советское предложение развернуть ядерные ракеты на Кубе было мотивировано не только желанием защитить Кубу, но и стремлением упрочить стратегическое положение СССР{23}. Наконец, Хрущев воспользовался этим письмом, чтобы попросить кубинцев сделать все возможное, чтобы ускорить осуществление программы. Он выразил надежду, что в самое ближайшее время в Москву прибудет представитель, пользующийся полным доверием Кастро, для выработки проекта соглашения которое должны подписать оба руководителя. Тем временем, чтобы не терять времени, Хрущев уже инициировал «определенные практические шаги», в частности «посылку в ближайшее время группы подобранных нами специалистов для проведения подготовительных работ». Он просил Кастро дать на это согласие{24}.

Письмо, которое было лично передано на следующий день главным советским военным представителем на Кубе генерал-майором А.А.Дементьевым, обрадовало Фиделя Кастро: «Очень хорошо. Мы согласны, чтобы советские специалисты быстро приехали для проведения подготовительных работ». Как передал Дементьев в Москву, с еще большим энтузиазмом отнесся к этому министр Революционной армии Рауль Кастро. «После прочтения письма, — сообщал генерал, — Раулем Кастро последний обнял меня и поцеловал, выражая радость содержанием письма»{25}.

Заручившись одобрением Фиделя Кастро, Хрущев мог обратить теперь свое внимание на братьев Кеннеди. Он вновь собрал своих коллег 14 июня, чтобы обсудить, что предпринять в ответ на замечание Роберта Кеннеди, сделанное им две недели назад. Члены Президиума ЦК решили, что поскольку «Роберт Кеннеди интересовался происходящим ухудшением отношений, советское правительство укажет причины, — их всего четыре, — вызвавшие ухудшение советско-американских отношений»{26}. Они были изложены, возможно, после соответствующей подготовки в Министерстве иностранных дел, которое отвечало за эту сторону неофициальных контактов Большакова — Кеннеди{27}. Большаков получил инструкции довести их до сведения Кеннеди: «На Соединенных Штатах лежит ответственность за ухудшение отношений по следующим причинам: а) возобновление испытаний ядерного оружия в атмосфере; б) военная интервенция в Юго-Восточной Азии; в) американская политика в НАТО, в особенности меры, предусматривающие постепенное движение в сторону оснащения бундесвера (армии Западной Германии) ядерным оружием; г) нежелание США пойти на соглашение по Западному Берлину»{28}.

Чтобы продемонстрировать свое неудовольствие братьями Кеннеди, советское руководство решило отказать Роберту Кеннеди во въездной визе в Советский Союз: «Принимая во внимание агрессивную политику, которую проводят Соединенные Штаты у себя дома и за рубежом». Большакову также дали указание сообщить генеральному прокурору, что «его намерение посетить Кавказ вместе с Большаковым осуществить невозможно»{29}. В марте Хрущев отменил выступление Джона Кеннеди по советскому телевидению и направил ему личное послание с выражением своего неудовольствия возобновлением американских ядерных испытаний. На этот раз в Кремле намеревались наказать Роберта Кеннеди, чтобы президент осознал, насколько в Москве недовольны Соединенными Штатами. Теперь, убедившись, что он заручился одобрением как своего, так и кубинского правительств и сможет удвоить советские возможности нанесения ядерного удара по территории США, Хрущев мог позволить себе считать, что все эти мелкие дипломатические игры скоро уйдут в прошлое.

Пинок под столом

Русские использовали специальные меры маскировки, чтобы скрыть развертывание ядерного оружия Даже на территории Советского Союза. Советская армия успешно справилась с тайным размещением тактических ядерных ракет, или, как их еще называли, Ракет малого радиуса действия и пусковых установок, в Восточной Германии. Однако операция по размещению ракет на Кубе впервые потребовала тайно вывезти баллистические ракеты с территории Советского Союза, секретно доставить их за 11 тысяч километров и продолжать сохранять эту тайну на острове, находящемся на расстоянии 150 километров от побережья Соединенных Штатов.

Советские военные знали, что перед ними стоит трудно осуществимая задача сохранения секретности. В течение более чем трех лет Москве приходилось уделять особое внимание тому, чтобы скрыть от американской разведки уровень поддержки, которую русские оказывали Кастро, и, когда в 1960 году советские военные поставки начали поступать на Кубу, именно на Советскую армию легла главная ответственность за обеспечение их секретности. В целях конспирации посылаемые на Кубу советские военные специалисты были переодеты в штатское{30}. Однако ракеты длиной в 25 метров не так легко замаскировать, как солдат.

К концу мая 1962 года Генштаб Советской армии подготовил легенду для прикрытия кубинской операции. Те, кто подготавливали прикрытие, выбрали кодовое название «Анадырь», желая таким образом скрыть место назначения военного оборудования. Анадырь — это название реки, протекающей в той части Сибири, которая примыкает к Тихому океану, такое же название носила и стратегическая военно-воздушная база, расположенная в том же районе. Оттуда советские бомбардировщики могли достигнуть территории США. Разработчики операция прикрытия стремились создать впечатление, что речь идет о Сибири. Военнослужащим, медсестрам и инженерам, привлеченным к экспедиции на Кубу, говорили, что они направляются в район с холодным климатом. Тем, которые нуждались в более точных инструкциях, например инженерам-ракетчикам, разрешалось сообщать, что они направляются с межконтинентальными баллистическими ракетами на полигон на арктическом острове Новая Земля. По советским железным дорогам к портам погрузки шли целые вагоны овчинных полушубков, валенок и меховых шапок, чтобы подтвердить версию об Арктике, как цели операции{31}.

План был весьма впечатляющим, но советские военные отлично понимали, что у него есть крупный недостаток. Американские разведывательные самолеты У-2 регулярно на большой высоте совершали облеты Кубы, и потому существовали опасения, что Кеннеди узнает правду еще до завершения операции. По крайней мере с начала года советская разведка знала о полетах У-2 над Кубой. Так, в начале февраля 1962 года сотрудники КГБ сообщали из Вашингтона, что руководство ЦРУ представило Комитету по ассигнованиям конгресса во время закрытых слушаний, посвященных помощи Советского блока Кубе, снимки, сделанные У-2, где были видны чехословацкие и польские грузовые суда{32}. А чуть больше месяца спустя из советских разведывательных источников в Вашингтоне поступило еще одно сообщение, что США используют У-2, чтобы учесть количество МИГов, базирующихся на кубинских аэродромах{33}. Если американцы будут продолжать эти полеты, то невзирая на все меры предосторожности, в сентябре-октябре американские фотоаналитики обнаружат пусковые установки и ракеты.

Хрущев, который широко пользовался сообщениями разведки, весной также должен был знать, что американские У-2 регулярно совершают облеты Кубы. Однако в это время у него впервые зародилась идея послать ракеты Фиделю Кастро. Ни Хрущев, ни его ближайшие советники, по-видимому, не придавали значения тому, что может попасть на пленку бортовых фотокамер самолетов-разведчиков. По крайней мере один раз, в мае, высокопоставленный советский военный попытался заставить руководство в Кремле принять во внимание фактор У-2 при рассмотрении преимуществ кубинской операции и потерпел при этом поражение. Главный военный представитель Советского Союза на Кубе генерал-майор А.А. Дементьев поднял этот вопрос перед Родионом Малиновским в присутствии Хрущева до того, как Президиум ЦК условно одобрил план операции «Анадырь». «Эти ракеты невозможно будет спрятать от американских самолетов У-2», — предупредил Дементьев советского министра обороны. Это замечание рассердило Малиновского. По словам Алексеева, который сидел рядом, министр обороны пнул Дементьева ногой под столом чтобы показать ему свое неодобрение. Возможно, министр, как и его шеф Хрущев, держался того мнения что американская разведка не засечет ракеты до тех пор, когда будет слишком поздно{34}.

К началу июля советский руководитель сам начал проявлять беспокойство о том, где и как американцы узнают о проекте «Анадырь». «Итак, невозможно тайно доставить войска на Кубу», — якобы сказал Хрущев на встрече со своими военными советниками 7 июля 1962 года. Хрущев только что встречался с Раулем Кастро, который находился в Москве для ведения переговоров по договору о взаимной обороне, который бы явился юридической основой для развертывания советского военного контингента на Кубе. Не исключено, что внезапный пессимизм Хрущева относительно операции прикрытия «Анадырь» был вызван предостережением генерала Дементьева, приехавшего в Москву вместе с Раулем Кастро. В любом случае тот факт, что Хрущев принял решение лично подстраховать операцию по доставке ракет на Кубу, свидетельствует, что он осознал рискованный характер операции прикрытия{35}.

Хрущев объявил, что защита от американских У-2 становится приоритетным направлением операции. В первоначальном плане приоритетным считалась только сама по себе установка ракет на Кубе. Хрущев предложил первыми направить на Кубу ракеты ПВО, легендарные СА-2 с тем, чтобы любой американский самолет-разведчик был сбит прежде, чем он сможет засечь сооружение пусковых установок на самом начальном этапе{36}.

Восемьдесят пять судов, которые должны были доставить людей и оборудование, были рассредоточены по 6 портам, начиная с Севастополя на юге Крыма до Североморска, в районе Мурманска, на севере{37}. На этапе погрузки для сохранения секретности никто из капитанов не знал, куда направляется груз. Каждому из них был вручен запечатанный пакет, который хранился в сейфе и подлежал вскрытию в присутствии сопровождавшего судно представителя КГБ в открытом море, после выхода в Атлантику. В пакете был приказ идти на Кубу. Инструкция предписывала капитанам предпринять все возможные меры, чтобы уйти при попытке атаковать корабль или высадиться на его борт. Если бы такие меры не дали результата или оказались невозможными, они должны были «уничтожить всю документацию, содержащую государственную и военную тайну», и в случае очевидной попытки иностранной группы захватить судно и его груз, «капитан и командир группы военных, находящихся на борту, обязаны принять меры, чтобы обеспечить безопасность людей и потопить судно»{38}. Некоторым капитанам было также сказано, что в случае поломки в открытом море и необходимости просить помощи они должны объяснять пришедшим на помощь иностранным морякам, что они везут автомобили на экспорт{39}.

Даже вновь назначенный командующий советского военного контингента на Кубе был замаскирован другой фамилией. Посмотрев на паспорт, подготовленный для него, генерал Иса Плиев воскликнул: «Что это? Это, должно быть, какая-то ошибка!» Фотография была его, но имя было не то. «Я не Павлов», — сказал он{40}.

Решение Президиума ЦК от 7 июля по кандидатуре генерала Плиева, которому был дан псевдоним «Павлов», было неоднозначным. Плиев был артиллеристом. Наиболее очевидной кандидатурой считался командующий ракетными войсками на Украине и в Белоруссии генерал-лейтенант Павел Борисович Данкевич, под командованием которого находились ракетные дивизионы, направленные на Кубу{41}. Но Хрущев решил поставить заслон любым подозрениям относительно его планов в отношении Кубы. Выбор фигуры, столь очевидно связанной со стратегическими ракетными войсками, как Данкевич, ослабил бы прикрытие операции на Кубе. Была и Другая причина, почему выбрали Плиева. Он был героем войны, его лично знал Хрущев, и он был дружен с министром обороны Малиновским. Его военная карьера началась еще в годы гражданской войны в России. Незадолго до этого в качестве командующего Северо-Кавказским военным округом Плиев привлек внимание Хрущева энергичными действиями по подавлению беспорядков в Новочеркасске. Хрущев чувствовал, что может доверять этому человеку, и, пользуясь своей властью, назначил Плиева командующим советским военным контингентом на Кубе{42}.

Из Генерального штаба Плиев получил приказ вылететь на Кубу 10 июля во главе инспекционной группы. Председатель Совета министров Хрущев только что одобрил количество ядерных ракет и численность подразделений сопровождения. Однако план составлялся в такой спешке, что на Кубе не были определены места развертывания ракет{43}. Москва возлагала на Плиева ответственность за быстрые действия. В полученных им инструкциях, содержавших 14 пунктов, первым значилось — к 15 июля сообщить «шифрованной телеграммой» названия кубинских портов, где может быть проведена разгрузка. Министерство морского флота спешно завершало составление инструкций капитанам советских судов{44}.

Попытки Хрущева сохранить тайну

В то время как советские торговые суда, взявшие на борт солдат и загрузившие военное снаряжение, начали выходить в море, операция «Анадырь» вступила в опасную стадию. Начиная с середины июля и до конца сентября, когда оборонительные ракеты СА-2 могли быть приведены в боевую готовность на Кубе, перемещение 50-тысячной советской военной группировки через Атлантику и ее развертывание в Карибском бассейне приходилось осуществлять в открытую при очень небольшом камуфляже. В конце июля Хрущев попытался принять дополнительные меры, чтобы не дать американцам обнаружить советские перевозки на Кубу. Во второй раз с тех пор, как Георгий Большаков начал встречаться с Робертом Кеннеди в 1961 году, в Кремле решили воспользоваться этим каналом, чтобы предложить свою инициативу{45}. Хрущев не мог заставить Джона Кеннеди прекратить полеты У-2 над Кубой; но он мог добиться от него прекращения использования самолетов-разведчиков, совершавших облеты советских судов с целью фотографирования грузов, направляющихся на Кубу. Охарактеризовав американскую воздушную разведку в международных водах как «запугивание», советское правительство направило в июле 1962 года через Большакова просьбу прекратить эти полеты во имя улучшения отношений между двумя странами{46}.

В конце июля, когда генеральный прокурор передал это послание Москвы по назначению, основным беспокойством президента Кеннеди был Берлин, а не Куба. Менее чем через четыре месяца в США должны были состояться выборы в конгресс, и Кеннеди не хотел, чтобы какой-нибудь сюрприз со стороны Хрущева подорвал его репутацию лидера, крепко держащего в руках руководство внешней политикой. Кеннеди был уверен, что именно в Западном Берлине Кремль скорее всего может создать для него трудности. Как объяснил летом пресс-секретарь Пьер Сэллинджер источнику КГБ, «даже незначительное отступление правительства (США) от его нынешней позиции по Западному Берлину будет использовано республиканской партией в предвыборной кампании»{47}.

Джон Кеннеди недооценил значение беспокойства Хрущева относительно действий американской разведки по сбору данных о советских поставках. Думая о том, как использовать просьбу Хрущева о прекращении облета советских судов, он решил использовать частный канал связи через Большакова. Президент предложил брату пригласить Большакова 30 июля в Белый дом с тем, чтобы самому принять участие в разговоре с ним{48}. Кеннеди был готов приказать прекратить американские разведывательные полеты в открытом море, но в ответ на это он хотел, чтобы советское правительство обещало, говоря его словами, «заморозить» берлинскую проблему.

Поначалу казалось, что план Хрущева сработал. В начале августа Президиум ЦК поручил Большакову сообщить Кеннеди: «Н.С.Хрущев доволен тем, что президент отдал приказ прекратить облеты советских судов в открытом море». В то же время советский лидер не считал, что он должен умиротворять Кеннеди в Берлине, чтобы достичь своей цели на Кубе. Берлин все еще был для него как кость в горле, и замечание Кеннеди о том, чтобы «заморозить» дело, предполагало, что советская сторона виновна в этом споре. Наряду с инструкцией поблагодарить Кеннеди за отзыв разведывательных самолетов, Хрущев приказал Большакову передать в Белый дом, что он «хотел бы понять, что имел в виду Джон Ф. Кеннеди, когда говорил о том, чтобы „заморозить берлинский вопрос“»{49}. Контроль над вооружениями — только этот аспект отношений сверхдержав готов был упомянуть Хрущев, чтобы успокоить нервы Кеннеди, пока ракеты на Кубе не будут приведены в боевую готовность. В августе из Кремля Большакову дали указание поговорить с братьями Кеннеди о проблеме запрещения испытаний ядерного оружия. Это не было обманом, но это не было и предложением начать переговоры. У Кремля не было новых предложений по этому вопросу, но до Москвы не доходило и каких-либо сигналов, свидетельствовавших о смягчении позиции США. Москва проинструктировала Георгия Большакова сказать Роберту Кеннеди «для Джона Кеннеди лично»: «Мы должны более упорно работать, чтобы добиться запрещения испытаний ядерного оружия»{50}. Это могло на время несколько ослабить подозрения в Белом доме.

На протяжении всего лета Фидель Кастро не раз наталкивался на осторожность Хрущева и не мог понять ее причин. В середине августа он дал понять, что его не вполне устраивает проект советско-кубинского договора об обороне, который его брат привез из Москвы в середине июля. «Кастро заверил, что все кубинское руководство единодушно принимает все изложенное в нашем проекте, но по внутренним причинам и международным причинам желал бы сделать эту декларацию неуязвимой для реакционной пропаганды»{51}. Тем не менее Кастро горел желанием раскрыть миру факт существования договора об обороне с Москвой и хотел, чтобы Хрущев подписал новый проект до конца месяца. Он предложил направить Че Гевару и Эмилио Арагонеса в Москву в конце месяца для объяснений не только того, чем новый проект договора лучше прежнего, но и потому, что их визит явился бы хорошей «психологической подготовкой для опубликования декларации о взаимной обороне (между Кубой и СССР)». Хрущев приветствовал Че и Арагонеса, но охладил стремление Кастро обнародовать договор об обороне. Активность Кастро резко контрастировала с тем, как понимал ситуацию Хрущев. Учитывая желание Кеннеди заморозить главные проблемы американо-советских отношений до выборов в конгресс и вероятность того, что Вашингтон обнаружит ракеты, когда они прибудут на Кубу, Хрущев не хотел давать ему дополнительного повода жаловаться в связи с развитием ситуации на Кубе{52}.

Как ни странно, через неделю после объявления Москве о желательности пересмотра текста советско-кубинского договора о взаимной обороне Фидель Кастро и его брат Рауль сами дали Хрущеву дополнительный аргумент в пользу соблюдения секретности. Служба безопасности Кубы перехватила большое количество радиосообщений от агентов, находившихся вблизи кубинских портов. В этих сообщениях содержалась детальная информация о передвижении советских вооружений и военнослужащих по острову. Хотя братья Кастро и обещали принять все необходимые превентивные меры, эта информация вызвала озабоченность в Москве{53}.15 августа шпион, действовавший в районе населенного пункта Торриенте, сообщал американцам следующее:

«Русские военнослужащие находятся также в Банья-Онда, Сан-Антонио, Сан-Хулиане, Исабель-Рубио. В Торриенте они построили три барака и заняли все здания, в которых жили малолетние преступники размещавшегося здесь исправительного лагеря. Русские приказали выселить с территории в радиусе двух километров от Торриенте всех жителей, которые вынуждены были побросать свои дома, посевы и собственность. В этот район завезено более ста ящиков, как уверяют, для строительства ракетной базы»{54}.

В Гаване и в Москве знали, что эти сведения о месторасположении ракетной базы неверны. Самое ближайшее место установки ракет находилось на расстоянии более трех сотен миль от Торриенте, а первые ракеты еще не были отправлены из России. Но для Кремля это не имело значения. Важна была реакция Вашингтона, когда там получат эту информацию. Если по каналам, находившимся под наблюдением кубинцев, передавались подобные данные, то что же могли сообщать Кеннеди другие, лучше осведомленные разведывательные источники?

Парадоксально, но сознание того, что вскоре американцы смогут засечь операцию с ракетами, не вызвало в Кремле серьезной тревоги. Одновременно, в середине лета 1962 года, удалось зафиксировать повышенную активность на американских базах ракет промежуточного радиуса действия в Турции. Сопоставление этой активности с аналогичными советскими действиями на Кубе дали некоторые основания полагать, что Джон Кеннеди может расценить советские Р-12 и Р-14 как законную форму обороны. 17 июля Председатель КГБ Владимир Семичастный сообщил Андрею Громыко, министру иностранных дел, что в Турции размещены 17 ракет промежуточного радиуса действия «Юпитер»{55}.

Примерно в то же время советская разведка предупредила руководство советской республики Грузии и командование Советской армии, что американские ракеты, расположенные вдоль побережья Турции, находятся почти в состоянии боевой готовности{56}. Сочтя, что не следует использовать это сообщение против Соединенных Штатов в ООН, Советский Союз придержал его, чтобы выложить на стол позднее, если возникнет вопрос о ракетах на Кубе.

В глазах русских «Юпитеры» у советской границы оправдывали ракеты на Кубе{57}. Перед судом международного общественного мнения не было различия между американскими ракетами, установленными в Турции, нацеленными на Москву, и советскими ракетами, нацеленными на Вашингтон с территории Кубы. В Кремле полагали вполне вероятным, что и Кеннеди может думать так же. «Мы ожидали, что он проглотит ракеты, — вспоминает Семичастный, — как мы примирились с ракетами в Турции»{58}.

Когда представители Кастро Эмилио Арагонес и Че Гевара прибыли в Москву в конце августа, они нашли здесь смесь пессимизма и бравады, связанные с проблемой ракет. Среди советского руководства все более укреплялось мнение, что даже если Соединенные Штаты узнают о ракетах до их приведения в боевую готовность, операция «Анадырь» будет успешно завершена, поскольку Джону Кеннеди придется примириться с тем, что он обнаружит на Кубе. Дополнительная информация из конфиденциальных источников в Соединенных Штатах усилила представление об американском президенте, как о человеке, более озабоченном Берлином и выборами в конгресс, который не собирался возобновлять дискуссию в своем собственном правительстве по применению военной силы на Кубе{59}.

К тому же у Кеннеди просто нет времени на ответные действия, он ничего не сумеет предпринять.

Министр обороны Малиновский, встречая кубинскую делегацию, заявил Арагонесу и Геваре: «Вам не следует беспокоиться. Со стороны Соединенных Штатов не последует серьезной реакции. А если возникнут трудности, мы пошлем Балтийский флот». На деле так или иначе советские ВМС собирались направить в Карибский бассейн внушительное количество кораблей и подводных лодок. Малиновский гордился тем, как успешно шла морская операция{60}.

Несмотря на уверенность некоторых руководителей в Москве, Хрущев противился устремлению снять завесу секретности с операции «Анадырь». На встрече с кубинскими представителями 30 августа он возражал против опубликования пересмотренного текста оборонительного пакта. В Кремле согласились лишь на публикацию совместного коммюнике, в котором подтверждалась поддержка Советским Союзом независимости Кубы. Хрущев был не согласен с Кастро относительно того, что может предотвратить американское вторжение. В то время как кубинский руководитель полагал, что достаточно всего лишь договора об обороне с Москвой Хрущев считал, что Вашингтон понимает лишь язык ядерного оружия{61}. Но поскольку Хрущев считал, что операция «Анадырь» может быть раскрыта, по-видимому, он стремился сохранить текст договора в секрете настолько, насколько это будет возможно, чтобы не давать Кеннеди дополнительного толчка к действиям, пока советские ракеты не приведены в боевую готовность.

Для Хрущева это был напряженный период ожидания. Согласится ли президент Соединенных Штатов терпеть ракеты? В конце концов, именно на это пришлось пойти Хрущеву в связи с американскими ракетами в Турции. Настало время, как часто говорил Хрущев, чтобы США почувствовали на себе психологическую цену взаимного сдерживания. Будучи реалистом, Хрущев в то же время понимал, что ответ на вопрос: «Что будет делать Кеннеди?» — осложнялся особенностями американской политической системы. Кеннеди возможно бы и понял необходимость примириться с советскими ракетами на Кубе, но он почти неизбежно столкнулся бы с решительным противодействием «реакционных сил» в Пентагоне и со стороны республиканской партии. Хрущев находил американскую демократию обескураживающей, не понимая, как может функционировать система, где дебаты по вопросам национальной безопасности ведутся этими «дураками», как он их называл, на открытых заседаниях американского конгресса. «От них нужно избавиться», — советовал он одному из американских гостей{62}. Эти конгрессмены и американские военные, как он опасался, вряд ли согласятся, что советское присутствие в Западном полушарии является адекватным ответом на американские базы у границ СССР. Не испытывая уверенности, что операцию «Анадырь» удастся сохранить в тайне, Хрущев надеялся, что у Кеннеди хватит сил держать под контролем конгресс и военных.

Еще до конца лета советский лидер предпринял последнее усилие, чтобы как-то повлиять на возможную реакцию Кеннеди на размещение советских ракет. Он проинструктировал Анатолия Добрынина, чтобы тот сообщил Белому дому: «До выборов в конгресс США не будет предпринято ничего, что могло бы осложнить международную ситуацию или усилить напряженность в отношениях между нашими двумя странами»{63}. Хрущев также вызвал Георгия Большакова, который приехал в отпуск, и спросил его, «решатся ли Соединенные Штаты пойти на вооруженную конфронтацию с Кубой?» Большаков ответил, что «Кеннеди находится под большим давлением со стороны реакционных сил, и прежде всего военщины и ультраправых, которые жаждут реванша за провал авантюры ЦРУ в бухте Кочинос». Он выразил уверенность, что Кеннеди будет стремиться к мирному компромиссу. В то же время Хрущев не был уверен в этом и поручил Большакову посетить Роберта Кеннеди и объяснить, что Советский Союз устанавливает на Кубе лишь оборонительное оружие{64}.

Это лето было трудным для Хрущева. Но он решил не менять своих планов на отпуск и в конце августа отправился на Черное море, на правительственную дачу в Пицунде, в Грузии. Даже если Кеннеди не примирится с тем, что он увидит на фотографиях, сделанных самолетами-разведчиками У-2, Хрущев надеялся, что он получит некое предупреждение, прежде чем американцы предпримут какие-нибудь решительные действия против Кубы.

Глава 7. «Теперь мы можем поддать вам»

Крестовый поход Джона Маккоуна

Для Вашингтона было неожиданным появление в августе 1962 года десятков советских транспортных судов с военным снаряжением, державших путь на Кубу. Ни Москва, ни Гавана в последнее время не высказывались насчет активности американцев, Хрущев тоже не подавал сигналов через Большакова или посла Добрынина об усилении его недовольства политикой Кеннеди в отношение Кастро{1}. Тем не менее из потока сообщений, поступивших в августе в Вашингтон, следовало, что Москва послала внушительную армаду торговых судов в Новый Свет.

С помощью ВМС и разведслужб других членов НАТО и невзирая на обещание президента Кеннеди, данное Кремлю, прекратить шпионить за советскими морскими перевозками, американские ВМС вели плотное наблюдение за этими судами с того момента, как они покидали советские территориальные воды. Типичным примером этого было слежение за советским пассажирским судном «Хабаровск». 16 августа его сфотографировал самолет НАТО, совершавший облет побережья Дании. Аркадий Ф. Шорохов, замполит судна, вспоминает, что когда заметили самолет, люди попытались создать видимость спонтанной пирушки на палубе. Были расставлены столы, приглашены медсестры, и начались танцы. Когда позднее судно проходило мимо Азорских островов, то же самое повторили, на этот раз для любопытного американского разведывательного самолета{2}.

Фотографии флотилии с танцующими русскими, направляющимися в Карибский бассейн, не успокоили администрацию Кеннеди. Август был тот месяц, который Эдвард Лэнсдейл, Роберт Кеннеди и Особая группа (расширенная) отвели для пересмотра операции «Мангуста» Информация о необычно крупных советских морских перевозках на Кубу усилила беспокойство тех лиц в государственных службах, которые со дня приведения к присяге Джона Ф. Кеннеди работали в целях устранения Кастро.

Свою озабоченность ЦРУ выразило в виде завуалированной критики того, как Белый дом ведет дела в отношении Кубы. Джон Маккоун и его помощники не пытались скрыть своей уверенности в том, что в августе 1962 года американское правительство было так же далеко от свержения Кастро, как в 1961 году. С самого начала разработки операции «Мангуста» ЦРУ предупреждало Белый дом, что нереально ожидать успешного восстания внутренних сил на Кубе в 1962 году. Трижды аналитики ЦРУ приходили к заключению, что основная характерная черта кубинцев — апатия Кастро пользовался горячей поддержкой, возможно, 20 % населения. Большая часть остальных кубинцев или слишком напугана, или принимала свою судьбу как данное и не пыталась противостоять режиму. Самое благоприятное, по мнению аналитиков и тайных агентов, — это вспышка гражданского недовольства в 1963 году. Но даже подобное предположение сопровождалось заключением, что любое восстание обречено на разгром в течение нескольких дней{3}.

Располагая новыми доказательствами того, что советские силы увеличивают свое присутствие на острове, Маккоун настойчиво добивался, чтобы на высшем уровне были одобрены более решительные действия против Кастро. Весной он прямо заявил Роберту Кеннеди и другим членам правительственной группы по Кубе, что если президент хочет устранить Кастро, он должен использовать вооруженные силы США{4}. Президенту такой совет не понравился, он сделал ставку на усиление пропаганды, саботажа и подталкивание людей к бегству, чтобы таким образом посеять враждебность между коммунистами в окружении Кастро и другими левыми{5}. Маккоун никогда не думал, что этого будет достаточно; теперь же, когда русские оказались единственными, кто оказывал Кубе решительную военную поддержку, он еще раз попытался убедить Белый дом, что для устранения Фиделя Кастро надо пойти на риск.

Более всего Маккоун был озабочен тем, что если Белый дом ничего не предпримет, русские превратят Кубу в базу ядерных баллистических ракет. В качестве главного советника президента по вопросам разведки Маккоун знал лучше, чем кто-нибудь иной, что в августе 1962 года не было убедительных доказательств наличия на Кубе ракет. Он неделями охотился за подобной информацией. И все же логика подсказывала ему, что советские ракеты появятся на Кубе. Советский Союз отставал в гонке вооружений, и Маккоун знал, что ему стоило большого труда произвести необходимое количество межконтинентальных баллистических ракет, чтобы догнать США. Если в Москве опасались своего отставания от США по ядерной мощи, то Куба представлялась подходящим местом для размещения ракет средней дальности действия, которые временно могли бы выровнять разрыв в этой области.

Маккоун чувствовал себя вполне уверенно в роли ядерной Кассандры Джона Кеннеди. С тех пор как Россия положила конец американской монополии на ядерное оружие в 1949 году, он был одним из тех высокопоставленных представителей администрации, который выступал активным сторонником стратегического превосходства США. В 1950 году в качестве заместителя министра ВВС он распространил меморандум с призывом начать второй «проект Манхеттен» по созданию «сверхбомбы» — водородной{6}. К началу войны в Корее Маккоун принадлежал к группе чиновников среднего звена, которые опасались, что пристрастие Трумэна к сбалансированному бюджету является угрозой национальной безопасности США{7}. Всю жизнь он был активным сторонником республиканской партии, выиграв от смены правительства в 1953 году. Эйзенхауэр назначил его на пост председателя Комиссии по ядерной энергетике, и Маккоун стал в американском правительстве чем-то вроде ядерного «царя». Когда Советский Союз запустил в небо «Спутник» в 1957 году, Маккоун предупредил Эйзенхауэра, что стратегическое отставание США становится вполне реальным, и передал ему копию своего меморандума от 1950 года, адресованного в свое время Трумэну. Эйзенхауэру понравилось то, что он прочитал, и он попросил председателя Комиссии по ядерной энергетике обновить свои рекомендации по второму «проекту Манхеттен». В ответ Маккоун призвал сосредоточить руководство американской военной ядерной программой в Министерстве обороны{8}. Сторонник того, чтобы ядерного оружия было больше и оно было более совершенным, он с подозрением относился к контролю над вооружениями. Прежде чем уйти с поста председателя Комиссии по ядерной энергетике, он собрал все возражения, какие только мог, и представил их Эйзенхауэру, чтобы отговорить его от заключения с Москвой соглашения о запрещении испытаний ядерного оружия{9}.

10 августа 1962 года на заседании Особой группы (расширенной) Маккоун заговорил о том, что, возможно, русские в настоящий момент развертывают свои ядерные ракеты на Кубе. Генерал Максвелл Тейлор, председатель Объединенного комитета начальников штабов, вспоминал позднее, что Маккоун высказал то, что думали о намерениях Советского Союза и некоторые другие советники Кеннеди{10}. Не педалируя пока свою позицию, Маккоун лишь в общих чертах предостерег своих коллег «Продолжение советских поставок и технической помощи, — утверждал он, — поставят США в будущем перед более внушительными проблемами, чем те, которые мы имеем ныне или с которыми сталкивались прежде». Маккоун только хотел подчеркнуть, что этой «более внушительной проблемой», возможно, будут советские ракеты с ядерными боеголовками, находящиеся на расстоянии 150 км от Майями.

Генерал Лэнсдейл призвал участников этого заседания группы советников президента Кеннеди по тайным операциям обсудить второй этап операции «Мангуста». В свете разведданных о советских поставках Лэнсдейл также считал необходимым активизировать тайные операции против Гаваны. Однако, зная о предпочтениях хозяина Белого дома, он набросал план, который не предусматривал использования американской морской пехоты для устранения Кастро. Перед заседанием он распространил предложения, озаглавленные «Ускоренный вариант Б» с целью «оказания всестороннего дипломатического, экономического, психологического и других видов давления для свержения коммунистического режима Кастро без прямого вовлечения американской армии»{11}.

Маккоун, возможно, и не был вполне уверен в том, что русские действительно устанавливают ракеты на Кубе, но он был убежден, что Соединенные Штаты должны использовать военную силу против Кубы до того, как остров окажется неуязвимым. Исходя из опыта прошлого, когда Запад беспомощно наблюдал за подавлением восстания в Венгрии в 1956 году, Маккоун предостерегал, что «ускоренный план» может привести к восстанию на Кубе, которое обернется «кровавой баней венгерского типа», если США не вмешаются.

Другой точки зрения, отличной от мнения Маккоуна, придерживались министр обороны Роберт Макнамара и госсекретарь Дин Раек, которые выразили сомнения насчет дальновидности каких-либо решительных действий в данный момент. Макнамару беспокоило, что расширение разведывательной деятельности на Кубе неизбежно приведет к одному-двум арестам, которые «нанесут ущерб Соединенным Штатам в глазах мирового общественного мнения». Раек все еще надеялся, что с Кастро можно будет разделаться, если удастся отколоть его от коммунистов старого закала. Госсекретарь, которому могло быть известно о последней беседе братьев Кеннеди с Георгием Большаковым, учитывал также развитие событий вокруг Берлина и опасался, что Советский Союз воспользуется любыми провокационными действиями американцев в Карибском бассейне как предлогом для подписания мирного договора с Восточной Германией и перекроет Западу доступ к бывшей немецкой столице.

Несмотря на сомнения Раска и Макнамары и расходящееся с ними мнение Маккоуна, Особая группа приняла решение, что ЦРУ должно разработать план с упором в основном на экономический саботаж и политические действия{12}. Одна из тайных операций, которая была рассмотрена и отвергнута, предусматривала убийство Фиделя Кастро. Глава спецгруппы ЦРУ по Кубе «W» (спецгруппа Куба) Уильям Кинг Харви позднее, в 1975 году, в показаниях перед сенатским комитетом Чёрча засвидетельствовал, что Макнамара рекомендовал Особой группе «рассмотреть возможность устранения или убийства Фиделя»{13}. Маккоун и Харви опасались, что кто-нибудь поднимет этот запретный вопрос перед Особой группой. Маккоун был против убийства по соображениям нравственного характера. «Если я окажусь замешанным в чем-нибудь подобном, то меня в конце концов могут отлучить от церкви»{14}.

В течение двух последующих недель Маккоун собрал дополнительную информацию о советских военных поставках на Кубу. Он сообщил окружению Кеннеди, что с июля ЦРУ засекло 38 различных судов с советской военной техникой, направлявшихся на Кубу, большинство из которых уже разгружено на острове. ЦРУ получило 60 рапортов, большей частью из Опа-Лока, центра дешифровки ЦРУ, расположенного к югу от Майями.

В Опа-Лока проводился опрос кубинских беженцев о том, что они видели, затем вся информация систематизировалась. Картина, которая складывалась в результате этого, рисовала прибытие на остров 4000–6000 человек из стран Восточного блока. Большинство из них представлял технический персонал, который был предположительно военным, хотя Маккоун подчеркивал, что американцы не имели «доказательств наличия на острове организованных советских военных подразделений». Разгрузка судов шла в условиях максимальной секретности. В некоторых случаях грузовики опускались в трюм судна, загружались там и выезжали с грузом, плотно закрытым брезентом. Шпионы ЦРУ сообщали о длине груза, но это было все, что они могли обнаружить{15}.

По мере поступления информации Маккоун опять попытался убедить президента серьезно рассмотреть применение военной силы против Кастро. В меморандуме «Только для глаз президента», представленном Кеннеди, Маккоун писал 21 августа, что «есть свидетельства более агрессивных действий, чем предполагалось ранее». Он отказывался признать стратегию Особой группы: «Модифицированный план (б) существенно увеличит объем наших разведданных и будет препятствовать экономическому развитию режима Кастро, но окажется недостаточным, чтобы помешать укреплению режима в свете доказательств массированной технической помощи Советского Союза»{16}. Вместо этого он рекомендовал подготовку к восстанию, а затем «немедленное введение значительной военной силы для оккупации страны, разоружения режима, освобождения народа»{17}.

Крестовый поход с целью изменить политику Кеннеди в отношении Кубы совпал с довольно щекотливым обстоятельством в жизни 67-летнего директора ЦРУ. Маккоун потерял свою первую жену, которая умерла от рака через месяц после его вступления в должность. Маккоун был серьезно влюблен в Тейлин Макги-Пиготт, состоятельную вдову из Сиэтла. Маккоун и Пиготт собирались пожениться в конце августа и провести свой медовый месяц на Французской Ривьере. Если он хотел успеть переубедить администрацию в отношении событий на Кубе и одновременно не разочаровать новую жену, то ему нужно было действовать быстро и энергично.

Когда 21 августа высшие советники Кеннеди по внешней политике собрались в кабинете госсекретаря, чтобы вновь рассмотреть положение на Кубе, нажим Маккоуна был встречен без особого энтузиазма. Он выдвинул вопросы, ответ на которые был затруднительным. Что могут сделать Соединенные Штаты, если СССР станут использовать территорию своего латиноамериканского сателлита в качестве ракетной базы? Большинство тех, кто сидел за столом этого совещания, чувствовали, что Соединенные Штаты слишком уязвимы, чтобы решиться на какое-то действие. Макджордж Банди, выступавший от Белого дома, и госсекретарь Дин Раек предупреждали, что русские предпримут ответные действия против союзника Соединенных Штатов, если Вашингтон предпримет решительные меры против Кубы{18}. Морская блокада Кубы могла бы привести к берлинскому кризису, подобному тому, который разразился в 1948–1949 годах, когда Сталин перекрыл наземные пути сообщения в Западный Берлин. Что еще хуже, военные действия Соединенных Штатов против ракетных баз на Кубе могли привести к зеркальному ответу против баз НАТО в Турции и Италии.

Роберт Кеннеди был единственным, кто поддержал призыв Маккоуна снять ограничения на политику администрации. Подобно Маккоуну он хотел, чтобы президент санкционировал использование силы против Кубы, хотя и считал, что сила должна быть применена как ответ на нападение кубинцев. Размышляя о том, как вынудить Кастро сделать первый шаг против США, Кеннеди побуждал Особую группу обсудить «возможность того, чтобы спровоцировать акцию против Гуантанамо, которая позволила бы нам нанести ответный удар или вовлечь каким-нибудь образом третью страну»{19}. В соответствии с этим он выступал за снятие запрета на действия операции «Мангуста», направляемые с базы Гуантанамо. Но несмотря на энергичное вмешательство генерального прокурора, усилия Маккоуна не привели к изменению политики.

На следующий день, 22 августа, Маккоун встретился с президентом в присутствии председателя Объединенного комитета начальников штабов, чтобы попытаться Добиться решения, альтернативного тому, что было принято в кабинете Дина Раска. Кеннеди не нужно было слушать объяснения Маккоуна; он уже знал от Банди и собственного брата о позициях, заявленных на вчерашнем совещании. Он знал, что некоторые его советники высказались за активизацию программы тайных операций против Кастро и что другие, в особенности его брат и Маккоун, хотели бы пойти еще дальше. Кеннеди не был готов принять такое решение, он сказал Маккоуну, что хотел бы еще раз собрать Особую группу и услышать все аргументы лично{20}.

За тысячи миль от Вашингтона русские предприняли в Берлине шаг, который осложнил попытки Маккоуна заставить американское правительство сосредоточиться на Кубе. 22 августа они ликвидировали пост советского коменданта Берлина. Американская миссия в Берлине увидела в этом «крупный шаг в том направлении, в котором они двигались уже некоторое время»{21}. Большинство советников Кеннеди разделяло озабоченность тем, что Хрущев выбрал именно этот момент поступить так, как он угрожал уже четыре года, а именно — подписать мирный договор с Восточной Германией, отказаться от всех советских прав на Восточный Берлин и призвать НАТО сделать то же самое в Западном Берлине. В редакционной статье журнала «Экономист» в конце августа подчеркивалось, что для США нет более важной шахматной фигуры, чем Берлин{22}. 23 августа Банди написал Теду Соренсену, специальному советнику Кеннеди, что Берлин снова стал главной проблемой. «Берлинский кризис многое вновь оживил в последние недели, и, по-видимому, положение здесь ухудшается»{23}. В тот же самый день созвали совещание специальной группы по Берлину, дабы представить президенту различные варианты возможного развития ситуации и держать его в курсе последних событий.

23 августа было также последней возможностью для Маккоуна изменить мнение президента по Кубе, ибо затем он уезжал в свадебное путешествие. Кеннеди собрал своих ближайших советников по международным делам для обсуждения того, что вызывало такую тревогу у Маккоуна. Менее уверенный, чем прежде, в правоте Маккоуна, президент хотел знать, в состоянии ли американская разведка обнаружить советские баллистические ракеты, если бы они оказались на Кубе. Его интересовало, могут ли фотоаналитики ЦРУ отличить ракеты класса «земля-воздух», Подобные советским СА-2, от ракет «земля-земля» с ядерными боеголовками. Маккоун, который хотел, чтобы президент сосредоточил свое внимание на Кубе, дал наиболее пессимистический ответ. Он сказал, что Соединенные Штаты, возможно, не смогут различить ракеты СА-2 и баллистические ракеты радиусом 350 км. Подкрепляя эту мрачную картину, Макнамара добавил, что «портативные наземные ракеты не могут быть обнаружены ни при каких обстоятельствах»{24}.

В ходе этой дискуссии Кеннеди перешел рубикон, хотя он все еще сомневался, что Москва разместит ядерное оружие на Кубе. Он говорил так, как будто решился на применение силы против этих ракет в случае, если бы Хрущев попробовал их установить. После объяснений Маккоуна и Макнамары о границах информированности США по поводу происходящего на Кубе, Кеннеди попросил изложить оценку членов группы относительно мер, которые следовало бы предпринять против советских пунктов базирования ядерного оружия на острове. Будет ли достаточно нанести по ним удар с воздуха? Необходимо ли будет вторжение или, напротив, их можно будет уничтожить путем тайных скрытых действий? 23 августа Кеннеди дал ясно понять, что он ни в коем случае не примириться с советскими ядерными ракетами на Кубе.

Хотя Маккоун был удовлетворен тем, что Кеннеди серьезно отнесся к возможности появления советской ракетной базы на Кубе, он был обескуражен недостаточной решимостью президента{25}. Вместо того, чтобы ухватиться за эту последнюю возможность и вырвать Кубу из рук Кастро, прежде чем Советы разместят там свои ракеты, Кеннеди пытался найти способ помешать русским установить свои ракеты на Кубе. Он предложил припугнуть Хрущева с помощью президентского послания. В 1950 году Дин Ачесон, госсекретарь в администрации Трумэна, спровоцировал Сталина на вторжение Северной Кореи на Юг, заявив, что оборона Кореи не является жизненно важной для интересов Соединенных Штатов. Десять лет спустя Кеннеди надеялся, что его недвусмысленное заявление о том, что Карибский бассейн является жизненно важным для интересов США удержит преемника Сталина от безнаказанных действий на Кубе.

После заседания Маккоун отвел Роберта Кеннеди в сторону и вновь повторил ему лейтмотив своих действий Он считал младшего Кеннеди горячей головой, но ценил его за поддержку своей идеи необходимости пойти на риск на Кубе. Маккоун надеялся, что в его отсутствие Роберт Кеннеди продолжит оказывать давление на Белый дом в пользу решительных действий против Кастро. В ходе только что завершившегося совещания Маккоун пытался убедить президента, что Соединенные Штаты могут действовать против Кастро, не опасаясь понести непоправимые потери в других частях мира Маккоун даже предложил, чтобы США вывезли свои ракеты «Юпитер» из Турции, чтобы они не были соблазнительной целью для мести русских. «Забудьте на время Берлин и Турцию, — говорил он, — Хрущев бросит свой вызов в Карибском бассейне» «По моему мнению, — убеждал генерального прокурора озабоченный рыцарь холодной войны, — Куба — ключ ко всей Латинской Америке, если Куба выиграет, то следует ожидать, что падет вся Латинская Америка»{26}.

На следующий день Маккоун отправился в Париж; пересмотр политики, которого он так настойчиво добивался, так и не состоялся. Кроме генерального прокурора, остальные ближайшие советники Джона Кеннеди придерживались мнения, что СССР не решится разместить ракеты на Кубе. На этот раз президент согласился с ними.

Заявление Кеннеди

Как и опасался Хрущев, разведывательные данные, собранные самолетом У-2, сыграли решающую роль в формировании ответа Кеннеди на деятельность Советского Союза на Кубе. 29 августа самолет У-2, вылетевший с базы в Техасе, обнаружил восемь почти завершенных оборудованием мест расположения пусковых установок для ракет СА-2, которые через неделю или через две могли быть приведены в рабочее состояние. Со времени последнего разведывательного полета У-2, совершенного 5 августа, прогресс в обороне Кубы был очевидным. Во время предшествующих полетов не было обнаружено ни одного из этих самых современных советских средств ПВО, однако теперь вся западная треть острова была полностью прикрыта от нападения с воздуха, а отдельные данные позволяли предположить, что русские обустраивают еще 16 пусковых установок СА-2 в других районах Кубы. Скоро любому У-2, совершающему облет кубинской территории, могла грозить опасность быть сбитым

«Положите эту информацию в ящик и заприте его на замок», — сказал президент Кеннеди помощнику Маккоуна в ЦРУ, когда он через два дня ознакомился с расшифровкой данных, полученных в результате полета У-2. 29 августа Кеннеди хотел, чтобы полученные сведения находились под строгим контролем. «Сколько людей знают об этом?» — спросил он заместителя директора ЦРУ Маршалла Картера. Опасаясь утечки, президент не хотел делиться информацией даже с аналитиками разведки. Маккоун, находившийся в свадебном путешествии, и Макнамара еще ранее предупреждали, что на фотографиях, сделанных с У-2, трудно будет отличить баллистические ракеты от ракет ПВО Кеннеди был доволен, что, по оценкам ЦРУ, во время полета 29 августа обнаружили только ракеты СА-2. Однако не существовало никакой гарантии изменения такой интерпретации обнаружения на фотографиях чего-нибудь нового Президент хотел бы застраховаться от публикаций, подобных той, что появилась в газете «Нью-Йорк таймс». Там говорилось, что v американской разведки есть убедительные подтверждения нахождения советских ракет на Кубе{27}.

К концу августа все больше росла озабоченность Кеннеди относительно политических последствий положения, сложившегося на Кубе и вокруг нее. Республиканцы в конгрессе собрали информацию о масштабе советских грузов с вооружением на Кубу и использовали ее для критики политики американского правительства в отношении Кастро. 31 августа Кеннет Китинг, либерально настроенный сенатор-республиканец из Нью-Йорка, обвинил администрацию США в преднамеренном пренебрежении к событиям на Кубе. Цитируя, по его словам, надежные источники, он предупреждал, что Москва послала двенадцать сотен военнослужащих на остров и что имеются «угрожающие сообщения» о «ракетных базах», строящихся там{28}. Китинг являлся не первым республиканцем, кто требовал объяснения слухов о советских ракетах на Кубе. Его нападки на администрацию Кеннеди за политику в отношении Кубы и СССР приобрели регулярный характер. Они использовались республиканцами в качестве козыря в предвыборной борьбе против демократов, сильно возбудив общественное мнение{29}.

Администрация Кеннеди была уязвима для этой критики из-за отсутствия достоверных данных, чтобы верно оценить характер развития советско-кубинских отношений. Хотя брат президента еще в мае 1961 года предупреждал, что Москва рано или поздно разместит ракеты на острове, сам президент не допускал такой возможности. Мнение Джона Кеннеди отражало взгляды экспертов по международным отношениям, окружавших его. Разведывательная служба и самые авторитетные представители академического сообщества США не раз уверяли Белый дом, что Москва никогда не решится послать на Кубу ракеты и не разместит на острове значительных военных сил{30}. Кеннеди полагался на заключение этих людей.

За неделю до полета У-2, 29 августа, президент размышлял насчет заявления о том, что США примут и чего не допустят на Кубе Еще раз он спросил Макджорджа Банди и Уолта Ростоу подумать. Неудачный обстрел с кубинского траулера американского разведывательного самолета 30 августа добавил озабоченности в Белом доме Обращаясь за советом к дипломатам, Кеннеди одновременно дал приказ заместителю Макнамары Розуэллу Гилпатрику пересмотреть правила, определяющие порядок облета американскими самолетами советских судов и территории Кубы. В отличие от Роберта, который мечтал о самоубийственном нападении на американский самолет или на базу Гуантанамо, президент не считал, что подобные инциденты окажутся полезными для сохранения контроля над быстро развивавшимися событиями в Карибском бассейне{31}.

Не расставаясь с мыслью, что ему удастся предотвратить развертывание советской ракетной базы на Кубе, Кеннеди бросился в атаку, чтобы доказать своим критикам в правительстве и в других кругах верность его политики «наблюдать и быть твердым». Он решил срочно выступить с публичным заявлением о том, насколько далеко зашла помощь Советского Союза Кубе, и о том, какие формы этой помощи Соединенные Штаты считают неприемлемыми. Это заявление должно было решительно развеять обвинения, что он не контролирует ситуацию, и одновременно явиться предупреждением Хрущеву, чтобы он верно оценил решимость США.

После ленча 4 сентября Кеннеди пригласил восьмерых ведущих депутатов конгресса от демократической партии и семерых членов руководства республиканской партии на специальную встречу по Кубе. Поддерживаемый с флангов госсекретарем Раском и министром обороны Макнамарой, он детально изложил, что удалось и чего не удалось обнаружить ЦРУ и Пентагону на острове Факты свидетельствуют, подчеркнул Кеннеди, что Хрущев строит на Кубе оборонительные объекты и ничего более. Как бы неприятно это ни было для США, такие действия не нарушают доктрину Монро. Если они и означают что-либо, то только слабость эксперимента Кастро по строительству государственного социализма{32}.

После того как ему, по-видимому, удалось удовлетворить интерес конгрессменов, Кеннеди поручил своему пресс-секретарю Пьеру Сэллинджеру зачитать заявление президента на пресс-конференции, организованной в тот же вечер. «В последние четыре дня из разных источников в правительство США поступала информация, которая без сомнения свидетельствует, что русские предоставили кубинскому правительству целый ряд противовоздушных оборонительных ракет с радиусом действия 25 миль, подобных первым моделям наших ракет „Найк“ Белый дом заверял американский народ, что администрация держит этот вопрос под контролем и будет „продолжать знакомить общественность с новой информацией немедленно по мере ее поступления и после тщательной проверки“»{33}.

Сообщая о том, что Соединенным Штатам известно о поставках советских торпедных катеров и радаров, а также о прибытии на Кубу 3500 советских специалистов, Кеннеди в своем заявлении точно указал, какие виды советской помощи будут неприемлемы для США Были перечислены 5 изменений в статус-кво на Кубе, которые будут расценены американским правительством как угроза жизненно важным интересам США «Самые серьезные проблемы возникнут, — предупреждал Кеннеди, — если будут обнаружены доказательства присутствия на Кубе советских боевых формирований, советских военных баз на острове, нарушения американо-кубинского договора 1934 года, гарантирующего американский контроль над Гуантанамо; наличие наступательных ракет класса „земля-земля“, а также другого существенного наступательного потенциала». Кеннеди не предполагал, что очень скоро три из этих условия будут нарушены{34}.

Решение, принятое в Пицунде

Заявление Кеннеди было как раз тем, чего более всего опасался Хрущев. Хрущев его, возможно, получил в середине дня 5 сентября, когда он еще находился на отдыхе на Черном море. Жесткий тон заявления, казалось, разрешал вопрос о том, какая из двух тенденций в американской внешней политике возобладала. В Кремле больше не могли рассчитывать на то, что молодой руководитель США «проглотит» ракетную базу на Кубе, как сделал это Хрущев с «Юпитерами» в Турции. Предположение, которого придерживался Хрущев в июле и в августе и которое придавало ему уверенность, оказалось неверным

Хрущева охватила тревога, что американские военные готовятся предпринять действия против Кубы в ближайшие дни или недели, а на 5 сентября Советский Союз еще не располагал возможностями отразить нападение США. Согласно графику развертывания, одобренному в июле, ракеты среднего радиуса действия приведут в боевую готовность не ранее середины октября, а ракеты промежуточного радиуса — еще позже, по меньшей мере в конце ноября. Поскольку Хрущев не допускал мысли о том, чтобы оставить Кубу на произвол судьбы, он сделал выбор в пользу решительных временных мер. Ему было нужно оружие небольшого размера, которое можно доставить на Кубу за несколько дней, но достаточно мощное, чтобы остановить высадку десанта с американских амфибий В 1962 году Двум этим требованиям отвечало только тактическое верное оружие. Понимая это, Хрущев спросил Малиновского, нельзя ли немедленно доставить на Кубу по воздуху тактическое ядерное оружие.

Запрос привел Министерство обороны в замешательство Нужно было определить, есть ли у Советского Союза самолеты, способные перевозить тактическое ядерное оружие. Первый советский контингент, направлений на Кубу, летел через Конакри, столицу Гвинеи. По этому же маршруту следовало переправить ядерные боеголовки, если это позволят технические характеристики самолетов. Затем вставал вопрос, сколько потребуется боеголовок, чтобы удержать США от вторжения Даже если где-то и была мысль о том, как ответить США на ядерную атаку, то в документах, подготовленных для Хрущева Генеральным штабом, никаких следов по этому поводу найти не удалось

Хрущеву требовалась также дополнительная информация о Джоне Кеннеди. По стечению обстоятельств один из членов американского правительства путешествовал в это время по Советскому Союзу. Министр внутренних дел Стюарт Юдал заканчивал свою 10-дневную поездку доброй воли по советским гидроэлектростанциям. Юдал и его жена Ли часто обедали в Вашингтоне с послом Анатолием Добрыниным, и на одном из этих дипломатических приемов Юдал проявил интерес к посещению гигантской плотины у города Куйбышева{35}. Так он стал первым членом кабинета министров Кеннеди, который посетил Советский Союз.

До отъезда из России Юдалу оставалось несколько дней, и он не рассчитывал на возможность встречи с советским премьером 5 сентября он вернулся в Москву после путешествия по Волге, полагая, что сможет немного отдохнуть перед отчетом в США, запланированным на понедельник. Но у Хрущева были другие планы Юдалу сказали, что советский лидер хочет встретиться с ним Не успел он сойти с трапа самолета, доставившего его из Волгограда, как пришлось лететь в Сочи, откуда его доставили в резиденцию Хрущева в Пицунде.

Юдал не имел представления, зачем его хочет видеть Хрущев Он был известен как один из четырех членов клуба ЗКДВ (За Кеннеди До Висконсина), входивших в правительство{36}. Но он не принадлежал к той группе которая определяла внешнюю политику Соединенных Штатов Джон Кеннеди четко отделял своих советников по внутренним делам и советников по внешней политике, исключение здесь составляли лишь Роберт Кеннеди и министр финансов Дуглас Диллон{37}.

Неожиданное приглашение к Хрущеву Юдала создало такую внешнеполитическую возможность, которую Вашингтон не хотел упустить. Неизвестно, успел ли Белый дом подготовить его к встрече, хотя Юдал имел беседу с американским послом в Москве. Ежедневно читая газеты, Юдал знал, что в тот момент русские вели в печати две кампании против США. В последние недели на первые страницы вернулся Берлин, поскольку Москва была недовольна ростом числа инцидентов на демаркационной линии. А в самую последнюю неделю Кремль стал протестовать против нарушения воздушного пространства Советского Союза в районе острова Сахалин на Дальнем Востоке заблудившимся самолетом У-2. Юдал полагал, что один из этих вопросов мог быть причиной столь неожиданного приглашения.

Хрущев встретил Юдала перед входом в свою резиденцию, но ничем не развеял недоумения американца. Манеры Хрущева были «грубоваты», но обстановка «приятной» У главного дома, построенного из камня всего несколько лет назад, имелись большие окна и три балкона, выходившие на море, с которых открывался прекрасный вид Хрущев задумал строительство этой резиденции в конце 50-х годов после посещения дачи своего бывшего соперника Георгия Маленкова, расположенной всего в нескольких километрах по прибрежной дороге{38}. Центром активности на даче был бассейн со съемной стеклянной крышей, о котором Юдал писал, что он был «шикарным и сооружен по самым высоким стандартам». Бассейн располагался перед домом вдоль морского побережья{39}.

Хотя Генеральный секретарь не умел плавать, он любил купаться и с удовольствием качался на воде, пользуясь надувной резиновой камерой. Когда Хрущев вел Юдала мимо бассейна, чтобы расположиться за столом и начать беседу, американский гость пустился в рассуждения, которые он подготовил во время длительного перелета на юг. В посольстве Юдалу посоветовали «обозначить, кто он такой и каковы его убеждения», поэтому этот неловкий дипломат решил взять на себя инициативу и заговорить.

Хрущев терпеливо слушал натужные попытки Юдала найти общую почву в сходстве подходов Соединенных Штатов и Советского Союза в использовании рек. Затем он перешел к проблеме развития гидроэнергетики, Хрущев принял участие в ее обсуждении и подвел разговор к причине их встречи. Анализ, проведенный КГБ, и его собственный опыт общения с Кеннеди в Вене убедили Хрущева, что Кеннеди отнюдь не был поджигателем войны. Но последнее его заявление по Кубе было весьма агрессивным, и Хрущев хотел бы знать, контролирует ли президент ситуацию.

«Президент Кеннеди демонстрирует способности к руководству», — сказал Юдал в защиту президента. Это было не то, чего хотел услышать Хрущев. Иначе говоря, Хрущев, который слабо представлял себе, как функционирует американская политическая система, — в его представлении она была путаной, шумной и плохо управляемой, — хотел знать, заставляют ли Кеннеди превращаться в ястреба соображения внутренней политики{40}. Его особенно интересовало, какую роль будет играть демократическая партия в действиях Кеннеди в Берлине и на Кубе. Хрущев знал, что республиканцы захотят создать ему проблемы, но сейчас его занимало, не стремятся ли демократы тоже заработать голоса на холодной войне. «Вы всегда можете быть уверены, что демократическая партия будет более либеральной (или, используя вашу терминологию, более „социалистической“) и будет больше задумываться о трудящихся», — сказал Юдал, не имея представления, что стоит за вопросом советского лидера.

«Как президент, он обладает пониманием, но ему не хватает мужества», — сказал Хрущев, обрушившись с презрительными нападками на американскую политику по Берлину. Советский Союз собирается подписать мирный договор с Восточной Германией, невзирая ни на что. Вопрос в том, хватит ли у Кеннеди «мужества» принять советскую позицию, не доводя дело до войны. «Если мы и президент сможем договориться, тогда откроются большие возможности для сотрудничества в области науки, техники и в космосе. Но если Белый дом добровольно не пойдет на разрешение проблемы, — пригрозил Хрущев, — мы поставим его в такое положение, когда будет необходимо принять решение. Мы поставим его перед выбором воевать или подписывать мирный договор»{41}.

«Вам нужен Берлин? — спросил Хрущев, разыгрывая школьного забияку. — Ни черта он вам не нужен!» Он вернулся к своей излюбленной теме. Советский Союз слишком силен, чтобы им пренебрегали. И там, где его интересы больше, чем интересы США, Москва может решать проблему, как считает нужной, исходя из самого факта своего могущества. «Что Берлин значит для США?» — спрашивал Хрущев обескураженного и не подготовленного к этому вопросу Юдала{42}.

Хрущев негодовал из-за того, что обладающие военным превосходством США имели роскошь угрожать войной, когда это диктовалось их дипломатическими соображениями. Перед Юдалом Хрущев раздувал советскую мощь. «Давно миновали те времена, когда вы могли отшлепать нас как мальчишку. Теперь мы можем сами наподдать вам». «Поэтому давайте не будем говорить о силе; мы одинаково сильны», добавил он. Юдал ничего и не говорил о силе.

Хрущев потряс американца, а теперь стал играть с ним: «Из уважения к вашему президенту мы ничего не предпримем до ноября». Потом Хрущев поднял вопрос о Кубе. Это «та область, где могут возникнуть неожиданные последствия». Он выразил негодование двойным стандартом в международных делах, из-за которого подвергаются критике его попытки защитить Кубу в то время, когда подобные же действия США в Японии принимались как должное. Проводя аналогию с Японией, он Даже довольно прозрачно намекнул на возможные действия на Кубе. «Совсем недавно я читал, что вы разместили ядерные боеголовки на японской территории, а это, очевидно, не то, чего хотели бы японцы». Немного погодя Хрущев добавил: «Вы окружили нас военными базами, и Советский Союз не может быть уверен, когда ястребы в Соединенных Штатах используют их для нападения».

Встреча с Юдалом прояснила опасения и значительную часть аргументов, которые заставили советского лидера отдать приказ о поставке ракет на Кубу. Между строк Хрущев дал понять американскому министру, что Советский Союз устал от дисбаланса между угрозой которую испытывают США, и той, с которой Москва живет каждый день. После ленча он и Юдал отправились окунуться в Черном море. Затем был обед, на котором присутствовал недавно приехавший Анастас Микоян, эксперт Кремля по Кубе.

Когда приехал Микоян, Юдал, сам не подозревая того стал свидетелем одного из самых важных моментов в разворачивающейся драме вокруг ракет на Кубе. Возможно, именно Микоян был тем высокопоставленным кремлевским деятелем, кто лично доставил ответ военных на вопрос Хрущева об ускоренной поставке ядерных боеголовок на Кубу. Министерство обороны подготовило лишь оригинал доклада для Хрущева. Документ был написан в единственном экземпляре от руки из опасения, что при переписке секретарем на машинке может произойти утечка. Рукописный оригинал был доставлен самолетом из Москвы в Грузию на одобрение Хрущева. Юдал отметил, что Микоян появился ближе к вечеру, но не сделал записи беседы с ним для президента Кеннеди.

Проводив своего американского гостя, Хрущев был готов вернуться к проблеме экстренной программы по обороне Кубы. В своем докладе Министерство обороны объясняло, что ракеты малого радиуса действия «Луна» с ядерными боеголовками и новейшие, оснащенные ядерным боезарядом крылатые ракеты Р-11, могут быть переправлены самолетом{43}. Хотя такая операция возможна, Министерство не советовало отправлять тактическое оружие на Кубу самолетом. Генералы или не разделяли озабоченности Хрущева, или риск переброски ядерного оружия по воздуху был слишком велик. В свете этих соображений Министерство обороны рекомендовало Хрущеву, чтобы одна эскадрилья легких бомбардировщиков ИЛ-28 с шестью ядерными бомбами, мощностью от 8 до 12 килотонн, была направлена морем в упакованном виде. Рекомендовалось также послать бригаду ракет Р-11m и от двух до трех дивизионов ракет «Луна»{44}. Что касается времени поставки этих подкреплений, Министерство предлагало послать ракеты и бомбардировщики в первой половине октября. Боеголовки должны были перевозиться в разобранном виде на борту парохода «Индигирка», намеченного к отправке 15 сентября. Еще ранее на нем планировалось доставить 45 боеголовок для баллистических ракет среднего радиуса действия.

7 сентября, до того, как Хрущев принял решение по этим рекомендациям, Хрущев встретился с еще одним гостем из Америки. Юдал помог организовать визит в СССР почтенного американского поэта Роберта Фроста. Присутствие Фроста на частном обеде, данном Юдалом и его женой в честь их друзей Добрыниных, возбудило дискуссию о будущих культурных обменах между поэтами двух стран. С благословения американского и советского правительств было решено, что открыть эту новую программу должен 88-летний Фрост. В отличие от Юдала, Фрост отправился в Россию, рассчитывая сказать Хрущеву «некоторые вещи прямо в лицо»{45}. Фрост поделился с Юдалом, что у него есть особая причина встретиться с Хрущевым: он обдумывал, что может стать основой для мирного соперничества, — Фрост не любил термина «сосуществование», — и хотел узнать, какова будет реакция советского лидера.

Фрост имел огромный успех в России, встречался с советскими коллегами-поэтами, залы были полны восторженными поклонниками его поэзии, несмотря на то, что воспринимали ее через переводчика. Оставалось всего несколько дней до отъезда, и казалось, что ему будет отказано во встрече с Хрущевым. Но неожиданное заявление Кеннеди изменило ход событий, и Фрост, как и Юдал, был немедленно приглашен в Пицунду и посажен на самолет, летевший на юг.

Неизвестно, в котором часу 7 сентября Хрущев сел, чтобы поставить свои резолюции на докладе Министерства обороны; но именно в этот же день он нашел время нанести визит престарелому американскому поэту, который чувствовал себя не настолько хорошо, чтобы посетить знаменитый бассейн Хрущева В комнате Фроста имелся балкон, с которого были видны растущие бананы, эвкалипты и Черное море. Окно было распахнуто, и солнечные лучи заливали комнату, когда появился Хрущев, аккуратно одетый в костюм оливкового цвета с бежевой рубашкой Фрост сел, надел ботинки и спустил ноги с кровати.

Фрост надеялся вмешаться в конфликт сверхдержав в качестве умудренного жизнью дедушки. Он верил, что мир наступит, когда две великие державы будут уважать друг друга и пойдут на компромисс. Он призывал Хрущева отказаться от «оскорбительных выпадов», нечестности и пропаганды, которые подрывают любой диалог. Желая сделать приятное своему больному гостю, Хрущев улыбнулся и согласился «У вас душа поэта», — сказал он, мягко напоминая тем самым, что его собственные заботы были реальными, а не идеальными. Обессиленный, но радостно возбужденный Фрост упал на кровать, когда за Хрущевым закрылась дверь «Он — великий человек, он знает, что такое сила и не боится прибегать к ней». Слова Фроста оказались пророческими{46}.

Когда Хрущев вернулся к себе, ему было что обдумать помимо слов американского мудреца. Что мог сделать Хрущев, чтобы преодолеть уязвимость своих позиций на Кубе? Ни одна из альтернативных возможностей, открывавшихся перед ним, не была особенно привлекательной. Он мог остановить проект с ракетами и испытать унижение в своей стране и за рубежом. Разве он не отстаивал эту программу в течение двух месяцев, борясь с жестким противодействием? Разве ему не пришлось убедить кубинцев, что размещение ракет отвечает их интересам? Как же отступить после всего этого? Было еще слишком рано объявлять о ракетах, как о свершившемся факте, поскольку пусковые установки еще не были готовы и ни одна из ракет еще не прибыла на остров Другой вариант — ускорить выполнение программы, чтобы скорее можно было заявить о ней открыто.

До 7 сентября 1962 года в Кремле планировали развернуть на Кубе лишь один вид тактических ядерных ракет — береговые батареи крылатых ракет ФКР. В принципе тактические ракеты разработаны для применения в ходе войны, а не для отражения агрессии. Первоначально Хрущев хотел защитить Кубу, превратив остров в стратегический форпост. Но сейчас казалось, что, возможно, Советскому Союзу придется оборонять Кубу. Тот список, что Хрущев получил от военных у себя на даче, включал тактическое ядерное оружие, которое можно быстро переправить и которое одновременно обладает достаточной мощью, чтобы осложнить любую попытку американской морской пехоты или десантников высадиться на побережье. Массивные поставки ракет ФКР, единственное мощное средство, которое СССР мог перебросить в Карибский бассейн, пока большие ракеты, призванные остановить Кеннеди, все еще будут в пути. Мы не знаем, испытывал ли советский премьер какие-то колебания, когда он обдумывал возможные последствия того, что он делает. Ни одно из государств никогда ранее не применяло ядерного оружия в условиях боя. Хиросима и Нагасаки — были частью кампании стратегических бомбардировок в момент окончания войны. Если бы Кеннеди принял решение напасть на Кубу, а Хрущев дал бы зеленый свет своим командирам на применение тактических ядерных снарядов, то Советский Союз применил бы оружие в начале войны.

По крайней мере нам известно, что военные предоставили Хрущеву несколько альтернативных возможностей, но его выбором стала максимальная опора на ядерное оружие. На документе от 7 сентября за его подписью Хрущев лично, собственной рукой начертав резолюцию, санкционировал отправку ядерных бомб для бомбардировщиков ИЛ-28 и ракет типа «Луна». Министерство обороны предложило два или три подразделения с числом ракет от 8 до 12 Хрущев, демонстрируя свою озабоченность и свою веру в тактическое ядерное оружие, сделал выбор в пользу большего количества Однако он решил не посылать подразделения крылатых ракет Р-11.

Хрущев отдавал себе отчет в важности решения, которое он принял, и он предусмотрел меры, чтобы сохранить прямой контроль над этим особенным оружием Через день после того, как он одобрил новые поставки, Министерство обороны подготовило приказ, разрешающий советскому командующему на Кубе генералу Исе Плиеву применять тактическое ядерное оружие в случае, если связь с Москвой будет нарушена и начнется агрессия против Кубы. Такой приказ должен был иметь две подписи. Заместитель Малиновского маршал Захаров подписал его в качестве начальника Генерального штаба армии, а сам Малиновский — нет. Малиновский был человеком Хрущева, выбранный им в 1957 году, вместо слишком независимого маршала Георгия Жукова. Хрущев не хотел терять контроль за принятием решений о применении ядерного оружия. Документ так никогда и не был санкционирован.

В дни, последовавшие за заявлением Кеннеди, его администрация тоже сползала к военной конфронтации в Карибском бассейне. 7 сентября, в конце дня, когда Хрущев подписал добро на поставку тактического оружия, пресс-служба Белого дома объявила, что Кеннеди потребовал призыва на военную службу 150 тысяч резервистов из американского боеготового резерва сроком на 12 месяцев. В письме вице-президенту Линдону Б Джонсону Кеннеди предложил проект указа об увеличении вооруженных сил США в связи с нынешним международным кризисом. Также 7 сентября Главнокомандующий американскими вооруженными силами в Атлантике адмирал Роберт Деннисон рекомендовал Объединенному комитету начальников штабов, чтобы в течение 5 дней 113 транспортных самолетов С-130 получили соответствующую маркировку для нападения на Кубу. Существовало два возможных сценария вторжения. В первом случае — Оперативный план 314 — предполагалось одновременно провести атаку с воздуха и с амфибий против западного побережья Кубы и высадку десанта в заливе Гуантанамо на восточном побережье острова. Другой план, более предпочтительный в сложившихся условиях, предусматривал модифицированный вариант первого. Согласно ему сначала на Кубу направлялись подразделения воздушно-десантных сил, затем осуществлялась высадка с амфибий. Командование ВВС в Атлантике считало необходимым иметь С-130 наготове, поскольку они были «незаменимы для операций с воздуха». При этом, естественно, не упоминалось, что десантники могут стать первыми военнослужащими США, которые погибнут при ядерном взрыве, ибо американское руководство даже не предполагало возможности использования тактических ядерных снарядов{47}. Сообщение о призыве американских военных резервистов заставило Хрущева ускорить подготовку к возможной войне с Соединенными Штатами. Пока тактическое ядерное оружие находилось в пути на Кубу, Хрущев пытался по-своему удержать американцев от каких-нибудь опрометчивых действий. Он одобрил заявление ТАСС, опубликованное 11 сентября, где подтверждались жесткие обязательства Москвы по отношению к Кастро, и, чтобы придать этому заявлению дополнительную значимость, он дал Малиновскому приказ привести советские вооруженные силы в состояние «ограниченной боевой готовности»{48}

Этим решением Хрущев подтвердил, что контролирует стратегию в Карибском бассейне, и одновременно подчеркнул ядерные обязательства по отношению к Фиделю Кастро. На следующей неделе после решения, принятого в Пицунде, советские вооруженные силы были приведены в состояние «наивысшей боевой готовности» в то время, как специалисты-ракетчики погрузили на грузовой корабль «Индигирка» восемнадцать тактических ядерных боеголовок и бомбы сверх запланированного ранее груза, состоявшего из 45 стратегических боеголовок и 36 боеголовок для крылатых ракет (ФКР){49}. Хрущев ограничил информацию о передвижении «Индигирки» своим узким кругом[8].

В конце сентября маршал Захаров и адмирал Фокин командующий советскими военно-морскими силами, послали в Кремль сообщение об успешном осуществлении плана «Анадырь». С июня на Кубу было направлено 114 грузовых судов, причем 94 из них уже дошли до места назначения. Оставалось отправить 35 судов. Все погрузочные работы предполагалось завершить к 20 октября, а последний груз ожидался на Кубе до 5 ноября срок, установленный в связи с выборами в США{50}. Чтобы укрепить безопасность судов на последней стадии морской операции, Министерство обороны снабдило все грузовые суда двумя пушками{51}.

Однако жесткая позиция Кеннеди по Кубе, особенно мобилизация 150 тысяч призывников, вынудила внести серьезную поправку в план «Анадырь». Полагая, что шумная морская переброска кораблей неизбежно «привлечет внимание всего мира и повредит Советскому Союзу», советское военное руководство предложило отменить посылку эскадры кораблей, собранных с Северного, Балтийского и Тихоокеанского флотов. Хрущев согласился с этой рекомендацией. Но он полагал, что требуется еще большая осторожность. Опасаясь, что создание базы подводных лодок может произвести в настоящий момент нежелательный эффект, он также отменил посылку эскадры новых советских стратегических подводных лодок. Подводные лодки класса «отель» имели на вооружении ядерные ракеты промежуточной дальности, которые, как и наземные ракеты Р-12 и Р-14, существенно усилили бы советскую стратегическую мощь. Однако подводные лодки было бы еще труднее скрыть от американской разведки, чем наземные ракеты. Посты прослушивания американского военно-морского флота и его союзников по НАТО Англии и Западной Германии смогут засечь движение подводных лодок, как только они войдут в Северное море. В свете опасения реакции американцев, если они обнаружат флотилию советских подводных лодок, двигающихся в Северную Атлантику, Хрущев одобрил посылку советским военно-морским флотом всего четырех дизель-электроходных подводных лодок класса «фокстрот». Каждая имела по 25 торпед, причем только одна с ядерным зарядом. Отправление подлодок из Кольского залива назначили на 1 октября, Кубы они должны были достигнуть через месяц{52}.

Пока Кеннеди ждал, когда американской разведке станет все известно, администрация США странным образом предприняла шаг, который затруднял ей способность обнаружить ракеты. Испытывая опасения в связи с размещением ракет СА-2 на западе Кубы, Дин Раек и Макджордж Банди полагали, что Соединенным Штатам придется заплатить слишком высокую цену, если в сентябре произойдет какой-нибудь инцидент с самолетом-разведчиком У-2 над Кубой. Их озабоченность только усилилась, когда 30 августа У-2 случайно нарушил советское воздушное пространство, в результате чего возник инцидент, и когда в другом случае самолет, принадлежавший Тайваню, сбили 8 сентября над территорией Китайской Народной Республики. На совещании 10 сентября Раек вступил за введение моратория на полеты в тех районах, где, как было известно, размещались пусковые установки ракет СА-2. Маршал «Пат» Картер, представлявший Маккоуна, выступил против на основании того, что СА-2 могут находиться на Кубе как средства обороны на случай серьезного развития событий в западной части Кубы. «Ты когда-нибудь уступишь, Пат?» — спросил Раек. «Как ты думаешь, я могу вести переговоры по Берлину, когда происходят все эти инциденты?» У нетерпеливого Роберта Кеннеди не было времени, чтобы заниматься словесными ухищрениями. «В чем дело, Дин?» — сказал он. Генеральный прокурор не согласился с Раском и Банди. Но сторонники ограничений на полеты У-2 взяли верх. До тех нор, пока президент не уверен, разместит ли Хрущев ракеты на Кубе, он гораздо меньше, чем его брат, был склонен рисковать возможностью возникновения международного инцидента. Согласно инструкциям, полученным ЦРУ, разведывательные полеты самолетов У-2 должны быть ограничены теми районами, где не размещались ракеты СА-2{53}.

Когда закончился сентябрь 1962 года, Кеннеди и Хрущев оказались гораздо ближе к военным действиям, чем им этого хотелось бы. С момента вступления в должность президента Кеннеди полагал, что ему удастся устранить Кастро, не посылая на Кубу американский десант. Он и его брат поощряли ЦРУ в том, чтобы использовать любые средства, возможно включая и убийство, дабы устранить от власти братьев Кастро и Че Гевару. Этот подход не оправдал себя. Теперь Кеннеди рассматривал военную операцию, о которой мечтали его подчиненные после поражения в Заливе Свиней в 1961 году{54}. Точно так же Хрущев стремился укрепить безопасность своего союзника в Карибском бассейне, не прибегая к военной силе. «Анадырь» должен был стать операцией по сдерживанию США и предназначался, чтобы напугать Пентагон и заставить его оставить Кастро в покое. Подобно тому, как Кеннеди разуверился в своих прежних расчетах относительно смещения Кастро, Хрущев стал пересматривать свои ставки в кубинском вопросе. Ни тот, ни другой политический деятель не понимали, что пересмотр их позиций ведет к усилению опасности. Вместо этого Белый дом и Кремль начали подготовку к применению военной силы на Кубе. В США не знали, что для Советского Союза применение военной силы означало использование ядерного оружия.

Глава 8

Исполком

Решение Хрущева о спешной поставке ядерного оружия на Кубу после того, как в сентябре Кеннеди предпринял решительные шаги, ускорило по крайней мере на две недели завершение развертывания на Кубе ракет Р-12. Ракеты Р-12, или SS-4, согласно обозначению НАТО, имели дальность действия около 1700 км и несли боеголовки в 1 мегатонну. Эти ракеты около 25 м в длину, включая 2-метровый носовой конус, мобильны в том смысле, что на пусковые площадки их доставляют на трейлерах длиной примерно 20 метров. Чтобы представить мощь ракет Р-12, следует подчеркнуть, что Хиросима была сравнена с землей взрывом, эквивалентным 14 000 тонн тротила. Одна ракета Р-12 несет заряд в 1 млн. тонн тротила, который можно доставить в любой пункт от Далласа в Техасе до Вашингтона в округе Колумбия.

Корабли в конце сентября доставили все 36 ракет Р-12, а также 6 ложных Р-12 для обмана боевых самолетов США. Ракеты и оборудование были разгружены в трех портах Кубы — Бахиа, Хонда, Мариэл на северном побережье и Касилда на южном. Неприспособленные для езды по извилистым узким улицам кубинских городов, трейлеры, доставленные из Советского Союза для транспортировки ракет из трех портов к месту дислокации, оставляли после себя упавшие телеграфные столбы и разбитые почтовые ящики. Ракеты Р-12, или ракеты средней дальности, должны были быть разделены на три группы, несколько из них были оставлены в резерве. Две группы располагались к западу от Гаваны: 79-я — в Сан-Кристобал и 181-я — еще на 20 миль западнее к северу от Лос Паласиос. Третья, 664-я, — в 600 км к востоку от Гаваны у города Калабазар де Сагуа. Каждая группа имела два пусковых комплекса и каждый комплекс, в свою очередь, четыре пусковых участка, охватывающие площадь от 1,5 до 4 км{1}.

Для целого поколения американцев Мариэл олицетворяет тысячи кубинцев, покидавших на лодках страну Кастро в период президентства Джимми Картера. В 1962 году порт Мариэл выбрали как порт доставки ядерных боеголовок потому, что он был вблизи Бехукала, местечка в горах южнее Гаваны, где находилось основное хранилище ядерных материалов советских вооруженных сил. Расположенный на равном удалении от двух ядерных комплексов, Бехукал отстоял дальше от пусковых площадок, чем эквивалентные ядерные склады в России. Например, в Смоленске ядерные боеголовки находились менее чем в 300 метрах от каждого ракетного соединения. Однако соображения безопасности, связанные с тем, что впервые ракеты размещались вне СССР, заставили советское командование поместить большую часть боеголовок в сильно укрепленном бункере в горах.

Первая партия ядерных боеголовок прибыла в Мариэл на советском грузовом судне «Индигирка» 4 октября. На борту находилось 45 одномегатонных боеголовок для ракет Р-12, 12 двухкилотонных для тактического оружия «Луна», 6 двенадцатикилотонных бомб для бомбардировщиков ИЛ-28 и 36 двенадцатикилотонных боеголовок для ракет средней дальности. В целом на судне был груз, эквивалентный 45 500 килотонн тротила, в 20 раз превышающий по ударной мощи бомбы, сброшенные союзной авиацией на Германию во время Второй мировой войны.

Снова план «Мангуста»

Хотя в Вашингтоне не были осведомлены о грузе на Индигирке, в начале октября там царило беспокойство. В Белом доме нарастала нервозность. Многомесячные Дискуссии по поводу отношения к Кастро и доказательства переброски таинственного груза из СССР на Кубу не могли не отразиться на президенте. Уделяя с января 1962 года больше внимания Кубе, чем любой другой стране, Кеннеди не приблизился к решению кубинской проблемы.

Для улучшения ситуации президент действовал в двух направлениях. 2 октября он приказал Макманаре привести вооруженные силы в состояние боевой готовности с тем, чтобы они начали подготовку к военным операциям против Кубы. «В течение ближайших трех месяцев президент не намерен вести военные операции, — сообщил Макнамара Объединенному комитету начальников штабов, — но он должен быть уверен в контроле над ситуацией». Адмирал Роберт Деннисон, командующий ВМС США в Атлантике, оповестил своих подчиненных о необходимости готовности к 20 октября нанести воздушный удар по Кубе в соответствии с планом 312{2}. Авианосцу «Индепенденс» приказали прибыть к побережью северной Флориды с воздушной группой, а ВВС морского корпуса перебазироваться в Ки Уест. Президент, строго следивший за военными приготовлениями, опасался, что американские летчики столкнутся с трудностями при ликвидации советских СА-2[9]. 4 октября он приказал Макнамаре построить ложные советские пусковые установки для подготовки летчиков к бомбардировкам{3}. Он не желал вторжения, но тем не менее хотел, чтобы вооруженные силы США были готовы к любым неожиданностям на Кубе. Лишь через несколько дней после приказа адмирала Деннисона приступить к планированию воздушного удара командование в Атлантике уведомило своих подчиненных о начале подготовки вторжения на Кубу{4}.

В первую неделю октября Кеннеди решил ввести в действие разведывательные службы. В тот день, когда он распорядился начать тренировку американских летчиков к полетам над Кубой, он предложил брату выступить с лекцией перед Специальной группой, доведя до ее сведения разочарование планом «Мангуста», который не достиг желаемой цели. «Никакого движения», — жаловался Генеральный прокурор, обрушась с гневными упреками на Эдварда Лэнсдейла за то, что за год его работы ответственным за операции на Кубе сделано так мало{5}.

Белый дом хотел переложить на разведку вину за то, что в 1962 году Фидель Кастро все еще был склонен принять предложение о поставке советских ракет. Однако у Джона Маккоуна, который вернулся после медового месяца, была хорошая память. Считая критику Генерального прокурора несправедливой, Маккоун обвинил Белый дом. «Не было никакого прогресса», — объяснил он, из-за «колебания» администрации в части одобрения любых акций, которые могли бы вовлечь США в военные действия.

Гнев Роберта Кеннеди не оставлял сомнений, что осторожность, которую порицал Маккоун, осталась в прошлом. С самого начала программа «Мангуста» предусматривала в основном политические действия и саботаж для ослабления Кастро. Белый дом хотел избежать шума, чтобы скрыть причастность США. Но теперь все преграды были сняты. Генеральный прокурор дал ясно понять, что его брат готов рискнуть — больше полетов над Кубой, более широкий саботаж для ослабления режима Кастро до его полного краха{6}.

Роберт Кеннеди даже предложил администрации одобрить план минирования кубинских бухт, чтобы воспрепятствовать разгрузке там советских грузов. 20 лет спустя, когда директор ЦРУ при президенте Роналде Рейгане думал о минировании бухт Никарагуа, Маккоун вспомнил о своем несогласии с предложением Роберта Кеннеди: «Мне неприятно видеть, как Билл Кейси и организация, которой я предан, подвергается нападкам прессы по поводу минирования портов в Никарагуа. Я не нахожу оправдания этому, а также недостаточному информированию Контрольных комитетов. Я вспоминаю свой отказ санкционировать подобные действия на Кубе, предложенные группой фанатиков. Тогда это привело к столкновению с Бобби Кеннеди. Но я не отступил, и он отказался от своего замысла»{7}.

Специальная группа не рассматривала предложения о минировании бухт на Кубе, однако двухмесячное бездействие завершилось. С конца августа президент Кеннеди при твердой поддержке госдепартамента приказал соблюдать осторожность относительно рискованных полетов У-2 над пусковыми установками SA-2 на Кубе. Чрезмерная озабоченность Белого дома и госдепартамента обернулась политической неудачей, связанной с потерей самолета У-2 над Кубой в тот момент, когда Кеннеди пытался смягчить беспокойство по поводу опасности случившегося. Теперь его настроение изменилось. Специальная группа решила вновь собраться 9 октября для рассмотрения планов «полного прочесывания Кубы самолетами У-2, беспилотными самолетами Ф-101 или иными самолетами-шпионами „на малых, средних или больших высотах“»{8}. Размещение пусковых установок SA-2 близилось к завершению; США пришлось рискнуть одним самолетом У-2 для выяснения, действительно ли СССР размещает ракеты на острове.

На следующий день после напряженного заседания Специальной группы Георгий Большаков испытал на себе гнев и обеспокоенность администрации по поводу Кубы. 5 октября Роберт Кеннеди встретился с Большаковым по возвращении последнего из Москвы после отпуска. Обычно Кеннеди вел себя на встречах с Большаковым раскованно и непринужденно. Однако на сей раз он был застегнут на все пуговицы. Он уже не упоминал о возможной совместной поездке с Большаковым на Кавказ Кеннеди внимательно слушал, делал заметки, пока Большаков излагал ему заверение Хрущева направлять на Кубу только оборонительное оружие. Желая убедиться в том, что он ничего не пропустил, Кеннеди попросил повторить ключевую фразу послания. «Оружие, посылаемое на Кубу, носит оборонительный характер», — сказал Большаков. «Вскоре, — объяснил Кеннеди, — я доложу об этом президенту»{9}. Большаков дожил до окончания холодной войны, но он не смог преодолеть горечь того, что послужил орудием обмана братьев Кеннеди. Ему ничего не было известно об операции «Анадырь»{10}.

Две кампании

Пока администрация Кеннеди и советские представители в Вашингтоне находились в состоянии неопределенности и сомнений, кубинские лидеры переживали состояние эйфории они обрели уверенность. Ближайшее окружение Кастро с восторгом встретило прибытие на Кубу первых ракет и боеголовок 8 октября в ООН президент Кубы Освальдо Дортикос, не замеченный в хвастовстве, поклялся, что именно Куба может «стать источником новой мировой войны». Кубинские официальные лица заявили, что располагают необходимым оружием для отражения нападения США «Повторяю, — подчеркнул Дортикос, — мы оснащены оружием защиты, поскольку несомненно можем полагаться на безотказное оружие, которое мы никогда не хотели бы использовать»{11}. Это был шифр, обычно используемый великими державами для сокрытия наличия ядерного оружия.

Кубинские лидеры повторили то же и дома Приветствуя Дортикоса по возвращении из Нью-Йорка, Фидель Кастро торжественно заявил, что Куба уже неуязвима для Вашингтона «Прошли те времена… Сегодня, — пообещал он, — они не смогут это сделать (вторжение) безнаказанно» Намекая на некую новую силу сдерживания, Кастро добавил: «Они могут начать его (вторжение), но не смогут его завершить»{12}. Тем временем в своей речи на открытии Университета Гамеса в Гаване Рауль Кастро предупредил, что хотя Куба «не может предсказать, какие решения созреют в воспаленном воображении наших врагов… мы можем спокойно и честно заявить здесь, что Куба, ее революция и ее народ непобедимы Мы будем противостоять, сокрушать и в конечном итоге ликвидируем любую попытку поработить нашу страну»{13}.

Дортикос и братья Кастро адресовали свои речи как кубинскому народу, так и Вашингтону. Размещение первых ракет средней дальности на Кубе требовало от кубинского руководства развертывания кампании по подготовке граждан к восприятию нового уровня советской помощи Фидель Кастро заявил советскому послу Александру Алексееву, что готов играть в этом активную роль В то время как Рауль и Дортикос говорили о новых средствах защиты Кубы, Фидель планировал использовать свои речи, чтобы удостовериться, что кубинцы понимают ключевое значение Москвы в укреплении безопасности Кубы{14}.

Пока кубинцы радовались обретенной мощи, другая кампания привлекла большее внимание Кеннеди 10 октября Кеннет Китинг, выступая в сенате, сказал, что имеет доказательства строительства на Кубе 6 пусковых площадок для ракет среднего радиуса действия. Китинг был одним из резких критиков администрации в августе и сентябре, обвиняя Кеннеди в вялых действиях, притом что Куба, по его мнению, превращается в советскую военную базу. И теперь сенатор заявлял, что его предположения оправдались. Однако ни Белый дом, ни ЦРУ не имели бесспорных доказательств этого. Полеты самолетов У-2 над Кубой не давали однозначного ответа

Обвинения Китинга показали Кеннеди уязвимость его позиции. 4 сентября президент пообещал американскому народу тщательно следить за ситуацией на Кубе. Но по ряду причин делать это было не так легко, как он рассчитывал. Самолеты У-2 недостаточно использовали свои возможности при инспекции Кубы. С конца августа из-за обеспокоенности дипломатическими последствиями потери самолетов, которые могли быть сбиты советскими ПВО, было сделано очень мало снимков западных районов Кубы. Проблема Кеннеди состояла не в том, что недруги в администрации допускали утечки информации, которой воспользовался Китинг, а в том, что Китинг мог оказаться прав. Тогда администрация оказалась бы некомпетентной. Белый дом всеми силами пытался ускорить осуществление программы инспекций Кубы.

Шок в Сан Кристобал

9 октября, когда в Гаване Кастро обсуждал с советским послом кампанию подготовки кубинцев к принятию идеи размещения советских ракет, администрация Кеннеди предприняла первый за шесть недель прямой облет Кубы Комитет по воздушной разведке, межведомственная группа по контролю за использованием самолетов У-2, рекомендовали Специальной группе, чтобы У-2 сфотографировал площадь вокруг Сан Кристобал — города на западе Кубы, где развернулась подозрительная деятельность. Во второй неделе сентября агент ЦРУ на Кубе сообщил, что советские солдаты вместе с перуанцами и колумбийцами контролируют пятидесятимильную территорию вдоль главной магистрали от Гаваны до Пинар дель Рио на западной оконечности острова. Шпион указал точки, образующие трапецию, где размещались войска Сан Кристобал на юго-востоке, Сан Циего де лос Баньос на юго-западе, Консаласьон лель Норте на северо-западе и Лас Позас на северо-востоке. Убежденный, что советские ракеты будут размещаться в этом регионе, шпион сообщал о весьма секретной и важной работе, идущей на ферме немного юго-западнее Сан Диего де лос Баньос{15}.

Вначале это сообщение было принято в Вашингтоне настороженно Аналитики ЦРУ считали невероятным, что возможно расчистить такую территорию{16}. Однако трапеция привлекла внимание некоторых сотрудников Разведывательного управления Министерства обороны (РУМО), организации, созданной в 1961 году Макнамарой для упорядочения работы разрозненных ведомств разведывательных служб. Описание активности в этой трапецевидной области соответствовало отчетам свидетелей о передвижениях там больших трейлеров, перевозящих покрытый брезентом груз Трейлеры сбивали телеграфные столбы, проезжая по узким улочкам Деревень{17}. Когда Белый дом отменил ограничения на полеты У-2, комитет по воздушной разведке принял решение, что первый полет состоится над районом Сан Кристобал.

Политика перестала быть главным фактором в принятии решения о разведывательных полетах. Главной стала погода. Следующие четыре дня были облачными. Дино Бурджиони, который работал в Национальном центре расшифровки снимков, вспоминал, что полет мог считаться успешным, если погода оставалась безоблачной по крайней мере на 75 % площади, представляющей первостепенный интерес{18}. Это означало, что при потолке полета У-2 в 23 000 метров необходима оптимальная видимость в течение 20–24 часов от начала полета до его завершения. В Карибском бассейне это был сезон штормов, а поэтому данное условие представлялось практически невыполнимым{19}.

13 октября прогноз погоды дал зеленый свет полету У-2, намеченному ночью. В 11 30 вечера У-2, пилотируемый майором Ричардом С. Хейзером, поднялся с авиабазы Эдвардс в Калифорнии и взял курс на Кубу. Если бы полет шел по плану, то Хейзер мог приступить к фотографированию где-то между Сан Кристобал и Лос Паласиос утром 14 октября. С учетом времени, необходимого для проявления и расшифровки пленки, политики могли бы узнать что-либо вечером 15 октября в понедельник.

У президента Кеннеди весь день 15 октября был заполнен. В 11 00 утра он встречался с одним из лидеров борьбы за самоопределение в третьем мире Ахмедом Бен Беллой из Алжира. Будучи сенатором, Кеннеди сделал себе имя на внешней политике, поддержав в своей речи в 1957 году борьбу Алжира за независимость. «Жизнь людей висит на волоске, — сказал Кеннеди, цитируя Вильсона, — надежды людей призывают нас высказаться о том, что мы собираемся делать. Кто будет достоин доверия? Кто посмеет отказаться от попытки?»{20} Кеннеди высоко ценил Бен Беллу, хотя в последние годы поддержка Алжира стала сложной проблемой, ибо Бен Белла симпатизировал Кастро. Не будучи коммунистом, Бен Белла был революционером и его мало волновало, (помогает он марксистскому или немарксистскому революционному движению, коль скоро оно свергло то, что он считал империалистическим режимом.

Бен Белла, который позже рассказал Кастро о своем посещении Вашингтона, использовал пребывание в Белом доме, чтобы прощупать намерения Кеннеди относительно Карибской республики. «Я пытался узнать у Кеннеди, — вспоминал Бен Белла, — планируют ли США вторжение на Кубу». Президент отрицал такое намерение, однако добавил, что у него не будет иного выхода, если Советский Союз решит создать из кубинского рая наступательную военную базу или если — и это он особо подчеркнул — Кастро предпочтет сделать Кубу трамплином для экспансии международного коммунизма в Западном полушарии. Кеннеди удивил Бен Беллу своим предположением, что Куба, в случае соблюдения статус-кво, — что Бен Белла считал прямо противоположным убеждениям Фиделя Кастро, как и своим собственным, — была бы приемлемой для США. На их встрече президент США говорил о возможности примирения с Кастро, если Куба сохранит «режим национального коммунизма». «Вы имеете в виду, господин Кеннеди, что-то вроде Югославии или Польши?» — спросил Бен Белла. «Да», — последовал ответ.

Через 12 часов Макджордж Банди, советник Кеннеди по национальной безопасности, получил снимки, сделанные Хейзером с У-2. В Сан Кристобале находились две ракеты среднего радиуса действия 25 м длиной Банди не сообщил ничего президенту вечером. Он решил дать ему спокойно выспаться Банди чувствовал, что президент ничего не сможет решить с ракетами ночью, лучше доложить на свежую голову утром. Кроме Банди и руководства разведки, вечером 15 октября информацию получил Дин Раек и его команда в госдепартаменте, Макнамара и заместитель министра обороны Розуэлл Гилпатрик.

Первое заседание Исполкома, 16 октября 1962 года

Президент Кеннеди читал утренние газеты в постели, когда Макджордж Банди рассказал ему о том, что У-2 обнаружил две ядерные ракеты и шесть транспортов с ядерным оружием к юго-западу от Гаваны. Новость полностью перечеркнула обещания Хрущева, что оружие на Кубе предназначено лишь для обороны. Кеннеди позвонил брату и предложил ему как можно скорее встретиться с Банди. Кроме Роберта никто, даже Банди не знал о тех усилиях, которые предпринял Кеннеди еще до своего избрания президентом, чтобы уменьшить напряженность холодной войны и создать деловую атмосферу в американо-советских отношениях. Более 90 раз братья обращались к Большакову, используя этот канал для увещевания и сдерживания Хрущева. Сумеет ли президент не допустить реализацию планов Пентагона о возобновлении весной ядерных испытаний и дать Кремлю последний шанс заключить договор, который поставит вне закона любые ядерные испытания? И как насчет его усилий по разрешению берлинской проблемы?

Кеннеди не желал, чтобы информация о Кубе стала достоянием гласности. Он нуждался в политических консультациях, но не хотел привлекать внимание к необычной активности Белого дома. 16 октября он попросил Банди собрать команду его внешнеполитических советников из госдепартамента, Пентагона и ЦРУ в офисе кабинета без огласки в 11.45.

Кеннеди нашел «окно» в своем рабочем графике для приватного разговора с Чарльзом Боленом. Болен, старый кремлевский «волк», недавно был назначен послом США во Франции, но пока находился в Вашингтоне, готовясь к отъезду в Париж. У Кеннеди была версия, объясняющая неожиданные действия Хрущева, и он хотел узнать реакцию Болена. Кеннеди предполагал, что ставка Хрущева больше, чем Куба, иначе чем можно объяснить такой серьезный риск. Был ли ракетный гамбит кратчайшим путем достижения ядерного паритета США? Или это игра, имеющая целью заставить США пойти на уступки в германском вопросе? Болен, который видел Кеннеди перед встречей с группой по Кубе в полдень, подтвердил предположение президента, что Хрущев идет на огромных риск ради стратегического преимущества. По мнению Болена, Хрущев, возможно, попытается использовать Кубу, чтобы вынудить американцев пойти на уступки в Европе. Кеннеди попросил Болена участвовать в совещании группы{21}.

Мы не знаем, что подтолкнуло президента Кеннеди записать наиболее важные фрагменты дискуссии. В течение по меньшей мере года он не прибегал к помощи аудиоаппаратуры в офисе. Но летом 1962 года он изменил свой стиль, делая записи для будущих мемуаров. Кеннеди распорядится установить магнитофоны в Овальном кабинете и других офисах. Президент выбрал ручную записывающую систему, которую он мог включать по своему усмотрению. Она была вмонтирована в письменный стол в Овальном кабинете{22}.

Исторический характер первой встречи кубинской кризисной группы, позже ставшей известной под названием Исполнительного комитета СНБ, или Исполкома, очевиден. Кеннеди включил механизм, который должен был помочь ему разобраться, что делать в момент, когда Хрущев разместил ракеты на Кубе. Кроме Болена от госдепартамента присутствовал Дин Раек, заместитель госсекретаря Джордж Болл, помощник госсекретаря по Латинской Америке Эдвин М. Мартин и посол по особым поручениям Ллоуэллин Томпсон. Министерство обороны представляли Роберт Макнамара и его заместители Розуэлл Гилпатрик и Пол Нитце. Джона Маккоуна, отсутствующего по семенным обстоятельствам, заменял его заместитель маршал Пат Картер. От ЦРУ Участвовал также глава NPIC[10] Артур Ландал, аналитики которого обнаружили места размещения ракет на фотографиях, сделанных с самолета У-2. От Объединенного комитета начальников штабов пригласили его председателя генерала Максуэлла Тейлора. Наконец, присутствовали Макджордж Банди и Тед Соренсен, ближайший советник и составитель речей Кеннеди, министр финансов С. Дуглас Диллон и Роберт Кеннеди. Только Роберт Кеннеди и президент знали, что ведется запись дискуссии. По словам Банди, который узнал о записывающей системе лишь спустя десять лет, это была тайна братьев. Ее сохраняли столь же тщательно, как и содержание бесед Роберта Кеннеди с Большаковым

«Вот результаты аэрофотосъемки, произведенной в воскресенье, сэр», — Артур Ландал, который при Эйзенхауэре, а затем при Кеннеди был главным экспертом по анализу фоторазведывательной информации, сообщил десятку лиц, сидящих за столом Овального кабинета.

Кеннеди хотел быть уверенным в том, что наихудший сценарий, который начиная с августа представляли ему Маккоун и другие, оказался реальным.

— Как вы узнали, что это баллистическая ракета средней дальности?

— По длине, сэр, — объяснил Ландал.

— Как? По длине?

— Да, по ее длине.

— Она готова к запуску?

Ни один из советников президента не мог с полной уверенностью ответить на этот вопрос. «У нас есть в запасе две недели?» — спросил Кеннеди, пытаясь получить ответ, есть ли возможность упредить Хрущева, подготовив вторжение на Кубу. «Не думаю, что мы можем ответить на этот вопрос, этот тип ракет можно запустить очень быстро. это вопрос оперативной необходимости… Даже сегодня, — добавил Тейлор, — эта площадка может быть приведена в рабочее состояние». Затем Банди напомнил президенту, что У-2 сфотографировали лишь небольшую часть острова и что могут быть другие аналогичные площадки в состоянии готовности.

Сам Кеннеди выделил четыре возможных военных сценария завершения кризиса. Первый — воздушный удар, который разом сметет все известные ракетные полигоны, второй — «глобальный воздушный удар» против истребителей МИГ-21 и всех установок SA-2, третий — вторжение на Кубу, которое возможно лишь после 2-дневной подготовки, и четвертый — блокада острова в надежде помешать доставке ядерных боеголовок и новых ракет на Кубу Сначала Кеннеди отдавал предпочтение первому сценарию. «Мы осуществим первый вариант, мы сметем эти ракеты». Он повторил: «По крайней мере, мы осуществим первый, думаю, мы не должны долго ждать Мы, мы должны приступить к подготовке».

Ни один из ненасильственных вариантов, по мнению Кеннеди, не заставит Хрущева убрать ракеты с Кубы. «Я не вижу способа предотвратить дальнейшую доставку на Кубу ракет подводными лодками», — сказал Кеннеди, рассматривая целесообразность введения блокады Ультиматум Хрущеву лишь вызовет ответную реакцию «Ясно, что нельзя сделать заявление типа того, что через четыре дня мы собираемся смести ракеты Они могут заявить, что через три дня запустят их».

Учитывая, что с помощью авиации, по-видимому, невозможно заставить убрать ракеты с Кубы, Кеннеди обратил внимание на проблему быстрого обнаружения ракет с тем, чтобы уничтожить их до того, как они будут готовы к запуску.

— Сколько времени понадобиться для получения дополнительной информации с острова?

— Возможно, несколько недель.

— Несколько недель?

Для полного облета острова в условиях плохой видимости Кеннеди хотел получить снимки к следующему утру.

— Как насчет того… чтобы сделать это… завтра, учитывая плохую видимость на малой высоте?

Кеннеди резко заявил, что необходимо направить самолеты воздушной разведки для «прочесывания всего острова» «Итак, мы должны быть готовы, — подчеркнул он, закрывая заседание, — практически в любой день смести их».

Кеннеди отклонил рекомендации советников рассмотреть вариант мирного разрешения кризиса. «Вы должны быть уверены, господин президент, — сказал Банди — точно ли мы отвергаем политическое разрешение кризиса». Макнамару беспокоило то обстоятельство, что президент, выбирая вариант воздушного удара, принимает «желаемое за действительное». Он полагал, что на острове уже имеются ядерные боеголовки, хотя и не обнаруженные разведывательными средствами. В этих условиях воздушный удар был безумием. На самом деле и сам Кеннеди сомневался в своем выборе. К тому же он помнил высказывание Максвелла Тейлора по поводу любого воздушного удара: «Мы знаем, господин президент, что он никогда не обеспечит 100 % гарантии». Однако в данный момент президент не видел иного выхода.

«Думаете, это можно сделать за один день?»

Кеннеди все еще обдумывал вариант воздушного удара, когда 16 октября в 6 часов вечера вновь собрался Исполком. К этому времени была сделана более тщательная расшифровка снимков с У-2, пилотированного Хейзером, на которых были ясно видны три ракетных полигона с четырьмя пусковыми установками на каждом. 15 октября второй самолет У-2 совершил облет Кубы, и Кеннеди интересовался, когда будут готовы снимки. «Он совершил облет всего острова, не так ли?» — спросил он заместителя Маккоуна Картера. Как и на прошлом заседании Исполкома, Тейлор попытался охладить пыл Кеннеди по поводу эффективности воздушного удара. Объединенный комитет начальников штабов не поддержал идею воздушного удара, ограниченного пусковыми установками и ракетами{23}. «Это точечная мишень, господин президент, нельзя быть уверенными в точности попадания». Объединенный комитет начальников штабов сообщил, что только удар по всем ядерным полигонам даст возможность очистить Кубу от советских ракет. «Наши рекомендации, — пояснил Тейлор — получить все снимки… Затем рассмотреть все мишени. Если они представляют реальную угрозу США, то покончить с ними одним ударом».

Макнамара согласился с желанием Объединенного комитета притормозить действия президента. Он надеялся на мирное решение кризиса. Считая, что блокада — нечто среднее «между военными акциями, которые мы начали обсуждать, и политическим воздействием», он отстаивал идею блокады как наименьшее зло.

Кеннеди не соглашался. Он и Макнамара полностью разошлись в оценке значения советской инициативы на Кубе. Макнамара был склонен не придавать большого значения наличию ракет, так как он сомневался, что это сможет поколебать ядерное превосходство Америки. Менее озабоченный этой стороной вопроса, Кеннеди считал наличие ракет стратегической угрозой, поскольку они служили Хрущеву средством давления. Президента беспокоила мысль, что если США не будут действовать быстро, Хрущев сосредоточит на Кубе достаточную ядерную мощь для оказания давления, и тогда удар по ядерным полигонам станет самоубийством. «Давайте лишь скажем… они разместят их там и затем… они накопят достаточную мощь, и мы не сможем… с боеголовками. Тогда вы не захотите выбить их… это будет слишком большим риском. Затем они начнут строить там военные базы во все большем масштабе. Предполагаю, что они действительно… Затем они подготовятся к давлению на нас в Берлине…». Резюмируя свою точку зрения, Кеннеди сказал: «Они уже располагают силой достаточной, чтобы мы взлетели на воздух… В конечном итоге это как политическая, так и вооруженная борьба».

Роберт Кеннеди поддержал брата в том, что ракеты — очень весомый аргумент. Президент поинтересовался, не будет ли Кастро угрожать соседям Кубы: «Мы можем перебросить войска в Венесуэлу и уничтожить ракеты». Генеральный прокурор являлся ярым сторонником вторжения. Он понимал тревогу брата по поводу политического аспекта реакции США, которая не должна граничить с преступлением. Но Роберт Кеннеди считал, что если в ходе авиаудара США уничтожат первую группу ракет то Хрущев восполнит потери. Возможно, чтобы показать приемлемость вторжения для общественного мнения Роберт Кеннеди выдвинул дилемму, к которой он постоянно возвращался с момента катастрофы в Заливе Кочинос: «Нам надо также задуматься над тем, есть ли некий иной путь выхода из положения… залив Гуантанамо или что-то другое… или есть ли судно, которое, вы знаете потопит „Мен“ или что-либо подобное».

Что-то еще мучило братьев Кеннеди. Что еще помимо решительного удара может дать Хрущеву превратное представление о решимости США. «Мне кажется… мое заявление настолько ясно показывает, что мы не будем делать ни при каких условиях и что будем делать», — сказал Кеннеди. «Он должен знать, что мы намерены узнать, или мне кажется, что он как раз…» — Кеннеди замолк, однако как в Вене в 1961 году, так и сейчас у него были основания сомневаться, отнесется ли Хрущев с уважением к его словам. «Я думаю, что никогда ранее Советы не бросали такой открытый вызов, никогда».

В то время как президента беспокоила вероятность столкновения с Хрущевым, Роберта Кеннеди не покидала мысль, что Кастро вновь унижает США. Ранее в этот день у Генерального прокурора состоялась встреча с заместителем Маккоуна по планированию Ричардом Холмсом, он выразил «неудовольствие президента развитием операции „Мангуста“». Он сделал выговор, что по истечении года не было «ни одного акта саботажа». Кеннеди заявил о своем намерении заняться планом «Мангуста». Это означало, что каждое утро в 9.30 он будет собирать на заседания Специальную группу{24}. Братья Кеннеди не оставили идею ответить на советский вызов в Новом Свете, убрав Кастро.

К концу этого длинного дня позиция президента Кеннеди немного изменилась. Он склонялся к мнению Тейлора и Объединенного комитета начальников штабов, что малый удар не достигнет цели. «Мне кажется, надо исходить из предпочтения глобального удара, назовем его номер 2», — сказал Кеннеди в ответ на возражения Банди, сторонника первого сценария президента. Назначили дату удара — 20 октября, суббота.

Маккоун возвращается

С момента назначения Маккоуна в ЦРУ его личная жизнь превратилась в постоянное путешествие. В тот день, когда У-2 летал над Сан Кристобал, Маккоуна срочно вызвали в Калифорнию, чтобы забрать тело его нового пасынка, погибшего в автогонке. Поэтому на первом заседании Исполкома 16 октября вместо Маккоуна присутствовал не он сам, а его заместитель Пат Картер. Наверное, так оказалось лучше для всех заинтересованных лиц. Маккоун мог бы прошептать: «Я же вас предупреждал», — и реакция братьев Кеннеди была бы достаточно жесткой.

На утренней встрече 17 октября, когда директор ЦРУ давал свой первый брифинг по ракетному кризису, Кеннеди увидел как всегда уверенного в себе Маккоуна. Ночной сон не поколебал уверенности президента в том, что наилучшим будет быстрый воздушный удар, возможно, и по аэродромам Кубы. Однако Маккоун не согласился. Впервые один из сподвижников Кеннеди упомянул Пёрл-Харбор. «Ситуация нетерпима», — писал Маккоун в меморандуме, который он захватил с собой на встречу с президентом. «Однако США не должны Действовать без предупреждения, сохраняя таким образом на неопределенное время „синдром Пёрл-Харбора“». Маккоун предложил предъявить Советскому Союзу ультиматум, угрожая немедленными военными действиями в том случае, если ракеты не будут демонтированы в течение 24 часов. Маккоун разделял мнения Объединенного комитета начальников штабов и Службы безопасности, требовавших демонтажа всего оружия «наступательно-оборонительного назначения», включая ИЛ-28 и даже истребителей МИГ-21{25}.

Президент Кеннеди также рассмотрел план тайной операции, подготовленной ЦРУ, после того как его брат укорял Ричарда Хелмса за провал операции «Мангуста». Несмотря на ненависть к Хрущеву и Кастро, Кеннеди отказался от минирования заливов Кубы. 4 октября его брат проталкивал эту идею, но теперь, когда Советский Союз и США стояли на пороге войны, президент не желал делать ничего, что бы могло настроить против США латиноамериканские страны. Однако Кеннеди был готов ради ослабления Кастро пойти на риск и на нарушение международных законов. Он одобрил нападение на китайское посольство в Гаване. Кубинец, нанятый ЦРУ, забрался на крышу дома рядом с посольством. Президент также санкционировал подрыв советских судов и обстрел пусковых установок советских ракет «земля-воздух». Любая из этих акций могла привести к гибели русских, китайцев или граждан государств советского блока{26}.

Затишье перед бурей

За несколько часов до того, как Кеннеди получил результаты аэрофотосъемки самолетом У-2 Сан Кристобаля, Хрущев собрал своих внешнеполитических и внутриполитических советников на обычное заседание Президиума. На заседании возник кубинский вопрос, так как Фрол Козлов, курирующий работу разведывательных служб, предложил обсудить план КГБ в поддержку развертывания ракет. Все согласились, что в данный момент это не актуально.

Владимир Семичастный, председатель КГБ, представил 10 октября пропагандистский план из шести пунктов для поддержки установки ракет. Он предложил использовать хорошо известных писателя Илью Эренбурга, композитора Дмитрия Шостаковича для обвинения США в «военно-экономической блокаде Кубы». Он рекомендовал направить открытое письмо за подписью Ильи Эренбурга на французском языке представителям интеллигенции Парижа, например, Жану-Полю Сартру, который особенно симпатизировал кубинской революции. Тем временем Шостаковичу будут даны инструкции поддержать заявление по советскому радио и направить письмо в СМИ Запада о намерении США задушить Кубу голодом. «КГБ предлагает. следующие меры, — писал Семичастный, — которые могли бы вызвать широкое движение в защиту Кубы и раскрыть колониальный и агрессивный характер американского империализма»{27}.

Акция, имеющая целью вызвать всеобщее осуждение политики США в отношении Кубы, была важна для Кремля. Но КГБ предложил и открытые и тайные методы ее реализации. Президиум считал, что лишь через три недели после развертывания ракет рискованно использовать таких лиц как Эренбург и Шостакович которые привлекут внимание Белого дома, и таким образом будет нарушено обещание Хрущева не вмешиваться в избирательную кампанию. Исходя из этого Кремль одобрил лишь один пункт из программы КГБ. Это тайная операция, заключающаяся в личных контактах с теми западноевропейскими политиками, которые выступали против всеобъемлющего эмбарго США на торговлю с Кубой европейских стран. Кремль согласился, что советская разведка должна уговорить этих лиц организовать недельный бойкот продукции США{28}.

Более важным для президиума была предстоящая встреча Андрея Громыко с Джоном Кеннеди. Громыко находился в США на сессии ООН, визит в Белы назначили на 18 октября. По мнению Кремля, эта встреча могла раскрыть многое в настроении президента, Вполне вероятно, что США уже засекли развертывание ракет Р-12, восемь из которых уже находились состоянии боевой готовности. Однако пока Кеннеди, никак не отреагировал на это, и, по-видимому, Громыко должен был выяснить, приемлема ли создавшая ситуация для США.

В середине октября 1962 года политический климат в Гаване был спокойнее, чем в Москве. Братья Кастро надеялись, что советская дипломатия, подобно тому, как в октябре 1960 года, разрядит обстановку. В сентябре Рауль Кастро поведал Алексееву после публикации заявления ТАСС, что он не верит в опасность интервенции США. Месяц спустя лучший друг Кубы в Африке Ахмед Бен Белла из Алжира подтвердил радужный прогноз. Прямо из США он прилетел на Кубу. На обеде 17 октября он дал обстоятельный отчет о встрече с Кеннеди Фиделю Кастро и его соратникам. «Кеннеди сказал мне, — заявил Бен Белла, — что в настоящее время правительство США не имеют планов военного выступления против Кубы; однако если будет доказано, что Советский Союз организует на кубинской территории военные базы не оборонительного, а наступательного характера, то правительство США пересмотрит свои планы и не может дать гарантии за свои будущие действия»{29}.

Фидель Кастро держался уверенно. Он желал обсудить вопросы поддержки национально-освободительного движения в Латинской Америке. Симпатизируя революционному духу Кастро, Бен Белла указал, что в отношении выполнения своего интернационального долга у Алжира лучшая позиция, чем у Кубы. Алжирский лидер был обеспокоен тем, что если даже нападение США на Кубу в 1962 году маловероятно, то любой неосторожный шаг Кубы может вызвать гнев Кеннеди в 1965 году. «Кубинское руководство, — сказал он Кастро, — должно проявлять чрезвычайную осторожность, помогая национально-освободительному движению в Латинской Америке, иначе это может обернуться против Кубы». На обеде Кастро отнесся к словам гостя без внимания. Вместо того, чтобы признать возможную угрозу со стороны Вашингтона, Кастро пытался привлечь алжирца к политической кампании в поддержку ликвидации военно-морской базы США в Гуантанамо. Под защитой ракет на западе и в центре Кубы Кастро, похоже, был готов к реализации еще более амбициозных планов.

А еще и межконтинентальные баллистические ракеты?

Пока кубинцы радовались поставке советских ракет, у администрации Кеннеди появились новые доказательства расширения военной базы СССР на Кубе и появления более устрашающего оружия, чем предполагалось ранее 15 октября во время одного из шести полетов У-2 над Кубой камеры зафиксировали явные признаки подготовки к развертыванию МБР. SS-5, или Р-14 имели дальность действия в два раза превышающую дальность Р-12 и несли аналогичный заряд 36 ракет Р-12 на Кубе угрожали населенным центрам США, а Р-14 могли нанести удар по базам МБР США на Среднем Западе. На языке ядерщиков СССР оснастил Кубу оружием возмездия. На непрофессиональном языке это означало, что советские ракеты первым же ударом могут уничтожить стратегический арсенал США. Дин Раек выразил общее настроение, когда 18 октября в 11.00 утра собрался Исполком для рассмотрения новой разведывательной информации с Кубы. «Кажется, что базы расползаются, как корь, по всему миру», — заявил государственный секретарь. Дерзость плана «Анадырь» становилась ясной для администрации Кеннеди. Хрущев решил, возможно весной, защитить Кастро лучшим оружием из советского арсенала.

Максуэлл Тейлор в свете новой информации изменил свой совет Кеннеди «Вчера вечером, — заявил он, — я считал, что имеется больше объектов, чем нам известно, и что до нанесения удара их, вероятно, будет еще больше. Сегодняшняя информация показывает правильность вчерашнего вывода»{30}. Поэтому он и другие представители Объединенного комитета начальников штабов уже не рассматривают даже массированную воздушную атаку достаточной для ликвидации угрозы «Иначе говоря, — обратился он к президенту Кеннеди, — мы считаем неизбежным полномасштабное вторжение в качестве военной акции»

Не все члены Исполкома одинаково реагировали на появление новых ракет на Кубе, предлагая лишь военное вторжение. Ллоуэллин Томпсон, который, вернувшись из Москвы в июне, занял пост специального советника по советским проблемам в госдепартаменте, попытался вновь обсудить возможность морской блокады. Считая, что «русские навряд ли будут вести вооруженную борьбу против блокады…», Томпсон объяснил, что наилучший способ мирного решения кризиса — это сочетание жесткой блокады с публичным требованием к Москве убрать ракеты с Кубы. Томпсон не был мечтателем. Он считал, что если Хрущев проигнорирует требование США, то тогда можно пригрозить применением силы. «Я думаю, мы не должны тешить себя иллюзиями, что это в конечном итоге приведет к соответствующему результату, — сказал он с некоторым смирением. — Но положение вещей изменится, изменится и политический климат, и вероятность большой войны уменьшится».

Кеннеди счел предложение Томпсона о блокаде неадекватной мерой. «Он сможет продолжать работу», заявил президент, имея в виду то, что блокада окажется бессильной перед ракетами, которые Хрущев уже развернул на острове. Вновь Кеннеди поддержал Генеральный прокурор, который назвал блокаду «очень медленной смертью». Роберт Кеннеди считал, что блокада растянется на многие месяцы при «криках и стонах людей, проверке советских судов, сбивании советских самолетов при попытке приземления…»

Президент Кеннеди по-прежнему считал эффективным применение силы. Он отмел предостережение Макнамары о том, что любое применение силы может привести к ядерной войне. Кеннеди выразил сомнение, что СССР отреагируют на военный удар США пуском ракет с Кубы, «если они не собираются сделать это с другого места». Он предположил, что Москва контролирует ракеты и что угроза ядерного инцидента мала. По мнению Кеннеди, единственной ахиллесовой пятой данного кризиса является Берлин. Советским ответом, с его точки зрения, может быть действие против Западного Берлина. Что тогда делать? Что он сможет сделать?

Не приблизившись к консенсусу по поводу путей разрешения кризиса, Кеннеди и Раек в 5.00 часов вечера перешли из помещения, где заседал Исполком, в Овальный кабинет для встречи с Громыко.

США не готовят нападения

Советский министр иностранных дел наилучшим образом мог оценить настроение Кеннеди накануне успешного завершения операции «Анадырь». До прибытия в Белый дом он обсуждал с послом Добрыниным действия американской администрации и изучал информацию, собранную посольством. Добрынин, который ничего не знал о ядерной игре на Кубе, заверил Громыко, что США отложили планы, если такие раньше и были, вторжения на Кубу. Хороший знаток американской политической жизни, советский посол предполагал, что Кеннеди удерживала от вторжения боязнь того, что в этом случае Советский Союз предпримет адекватные действия против какого-нибудь союзника США. «Куда последует ответный удар, мнения расходятся, — сообщал Громыко в Москву после беседы с Добрыниным, — но что он последует, в этом сомнения нет».

Входя под вечер 18 октября в Овальный кабинет, Громыко и не подозревал, что попал в ловушку. Он заметил, что Кеннеди и Раек более сдержанны, чем обычно. Обычно молчаливый Раек был «красный как рак» и с видимым трудом сдерживал эмоции{31}. Но Громыко не понял, что президент и госсекретарь пытаются что-то скрыть от него. «Мы не были в этот момент готовы объявить о своих действиях против ракет, — вспоминал позднее Раек, — мы не завершили консультации, и президент не принял окончательного решения»{32}.

Громыко считал, что напряженная атмосфера в кабинете вызвана недовольством действиями Кастро. Даже когда президент зачитал свое заявление от 4 сентября, Громыко не подозревал, что операция «Анадырь» уже не является секретом. Вечером, возвратясь в посольство, Громыко составил ободряющее послание Хрущеву. Убаюканный поведением Кеннеди, он информировал Кремль: «Все то, что нам известно о позиции США по кубинскому вопросу, позволяет сделать вывод, что обстановка в общем вполне удовлетворительная». Он был уверен, что встреча в Белом доме подтвердила благоприятные выводы Добрынина.

Советский Союз, как и Куба, пребывали в благодушном настроении. Громыко отмечал, что кампания против Кубы затухает и журналисты и официальные лица в Вашингтоне теперь выделяют Берлин как точку столкновения супердержав. Он подчеркнул, что организация Гэллапа, руководство которой традиционно симпатизирует республиканцам, опубликовала результаты опроса общественного мнения, из которых следует, что большинство населения против вторжения на Кубу. Более того, поскольку конгресс соберется только после ноябрьских выборов, это означает, что «нажим на Кеннеди со стороны крайних групп в конгрессе будет меньше», и поэтому он делал вывод, что в настоящее время «военная авантюра США против Кубы почти невероятна»{33}.

19 октября: что делать?

Проводив советского министра иностранных дел, Кеннеди начал готовиться к последнему заседанию Исполкома перед пятидневной поездкой по стране{34}. Хотя он решил держать в секрете размах своей кампании, он рассчитывал вернуться в Вашингтон до большого ралли в Калифорнии, назначенного на 23 октября. Он попросил брата позвонить ему сразу же, как Исполком выработает рекомендации{35}.

В какой-то момент Кеннеди, казалось, мог получить рекомендации до отъезда из Вашингтона. После первого шока обнаружение МБР оказало отрезвляющее воздействие на Исполком. Каждый раз при обсуждении на Совете по военным вопросам последствий воздушного удара этот вариант казался все менее заманчивым. В то время как Кеннеди и Раек беседовали с советским министром иностранных дел, Исполком продолжал заседать, и к моменту окончания переговоров, когда Кеннеди присоединился к обсуждению, похоже, принял вариант блокады.

Консенсус оказался слишком хрупким, и особенно, когда стало ясно, что Кеннеди не уверен в эффективности блокады. «Вначале, — вспоминает Роберт Кеннеди, — заседание шло своим чередом. Но когда президент стал задавать вопросы, мнения и точки зрения снова начали меняться, и не только по малозначащим вопросам»{36}. Вечернее заседание в четверг завершилось, а члены Исполкома были так же далеки от согласия, как и до обнаружения МБР.

Перед отъездом в Чикаго на следующий день Кеннеди пригласил представителей Объединенного комитета начальников штабов для обсуждения их рекомендаций. Исполком предполагалось собирать и в отсутствие Кеннеди, но ему хотелось узнать мнение своих военных советников в приватной обстановке. Он обнаружил у военных признаки беспокойства и подозрительности. Ранее Тейлор сообщил им, что Кеннеди не склонен к военным операциям. Действительно, Кеннеди не одобрял план воздушного удара, особенно в свете поступающей каждый день новой информации, но он и не поддерживал идею блокады. Кеннеди внимательно слушал, как военные обсуждали возможность внезапной военной атаки, о которой за несколько часов до ее начала следовало уведомить англичан и немцев. Начальники штабов не изменили своего мнения после 16 октября, когда была обнаружена новая партия ракет.

Они полностью поддерживали идею морской блокады, включая блокирование доставки продовольствия и топлива, но лишь как дополнение к воздушному удару Что же касается вторжения на Кубу, они не имели единодушного мнения и поэтому не предложили Кеннеди никаких рекомендаций.

Отъезд президента дал Исполкому последний шанс прийти к единому мнению Утром 19 октября Исполком разделился на две группы. Роберт Кеннеди поддерживал необходимость воздушного удара. Его сторонниками стали: министр финансов Диллон, Банди, Маккоун и бывший госсекретарь Дин Ачесон В пользу блокады высказались Макнамара, Раек, Томпсон и Джордж Болл. К концу дня обе группы должны были подготовить документы в поддержку своих позиций.

В течение последующих 36 часов Роберт Кеннеди играл роль примирителя двух групп. Он считал себя сторонником воздушного удара, тем не менее его одолевали сомнения, не потому что он соглашался с теми, кто отстаивал идею блокады и верил в эффективность ультиматума, который заставил бы Хрущева уйти с Кубы. Его беспокоили последствия воздушной атаки{37}.

Весь день пятницы 19 октября сомнения не оставляли Роберта Кеннеди. На утреннем обсуждении в госдепартаменте он заявил, что США «следует без предварительных уведомлений нанести бомбовый удар, а затем обратиться к Организации американских государств». К вечеру он был полностью против удара без уведомления. «Если мы прибегнем к внезапному нападению, то нас обвинят в новом Перл-Харборе». Он не отказался от военного способа решения, но думал, что если Советское правительство будет осведомлено о готовящейся акции, то воздушный удар не достигнет своей цели. Однако он изменил мнение по поводу блокады в качестве первого шага{38}.

20 октября: день решений

В 8 12 утра субботы 20 октября Объединенный комитет начальников штабов уведомил главнокомандующих всех военных группировок США, что «напряженность на Кубе может привести к военным акциям». «Мы действительно перейдем от разговоров к делу?» — спрашивал генерал ВВС Кертис ЛеМей, обращаясь в четверг к другим главнокомандующим. Похоже, это был день решений{39}.

Проснувшись в субботу в отеле «Блекстоун» в Чикаго, Джон Кеннеди не мог принять определенного решения по Кубе Его советники — Исполком — начиная со вторника собирались с ним и без него, но несмотря на многочасовые дискуссии, не достигли консенсуса. Президент знал, что госдепартамент и его преданный советник министр обороны Макнамара выступают за блокаду. После многократных разговоров с братом в пятницу он узнал, что мнение Роберта также меняется. Сам же Кеннеди не хотел отказываться от своего первоначального намерения нанести удар по ракетным установкам с воздуха. Ближайший военный советник Кеннеди генерал Тейлор проинформировал начальников штабов, что Кеннеди «хотел бы ударить по ним завтра рано утром»{40}.

Пентагон и госдепартамент предположили, что Кеннеди примет решение днем. Тейлор заверил генералов, что доведет их мнение до сведения Кеннеди. В то же время у ВВС США есть возможность ударить по ракетам. Тейлора беспокоила идея блокады «Если мы немного повременим, — заявил он, — то у них будет время, чтобы спрятать их»{41}.

По совету брата днем президент вернулся в Белый дом. Теперь Роберт перешел в лагерь сторонников блокады. Если бы голосование состоялось немедленно, то сторонники воздушного удара потерпели бы поражение. Братья поменялись своими обычными ролями. Теперь Джона Кеннеди необходимо было убедить в бессмыслености использования силы против Кубы Ссылаясь на получение новой информации с Кубы, которая лежала на столе Кеннеди, ЦРУ подготовило важный обобщающий документ к дневной дискуссии в субботу. Рей Клайн, заместитель директора по разведке, подготовил 5-страничный доклад. ЦРУ понимало, что оперативный статус ракет и возможности пока еще не выявленных ракетных установок были важными для президента обстоятельствами и, вероятно, в наибольшей степени определяли его окончательное решение{42}.

«По имеющимся данным, — заявляли аналитики ЦРУ, — существует вероятность, что уже сегодня восемь ракет средней дальности могут быть запущены с Кубы». Это было ключевым положением доклада ЦРУ, который ждал президента, когда он проводил самое важное с начала ракетного кризиса совещание Исполкома. Хотя пока ядерные боеголовки не были обнаружены, ЦРУ сделало вывод: «Поскольку без них ракетные системы неэффективны, мы считаем, что боеголовки уже имеются или вскоре появятся. Эксперты ЦРУ, оценивая возможность наличия на Кубе советских ядерных ракет, предполагали, что любое военное действие повлечет ответный ядерный удар. Зачем рисковать? Не лучше ли прозондировать СССР и посмотреть, как он прореагирует на жесткую позицию президента?»{43}

После двухчасового обсуждения Кеннеди попросил Исполком проголосовать. При поддержке Раска, Макнамары, Эдлая Стивенсона, который специально приехал из Нью-Йорка на заседание Исполкома, и «новообращенного» Роберта Кеннеди победили сторонники блокады. В понедельник или вторник Джон Кеннеди собирался выступить с телевизионным обращением к нации и изложить причины введения ограниченной блокады. Кеннеди обратился к Тейлору: «Я знаю, что вы и ваши коллеги не одобряют принятого решения, но рассчитываю на вашу поддержку». В ответ Тейлор сказал, что действительно начальники штабов против блокады, но вооруженные силы США полностью поддерживают президента{44}.

Таким образом, после пятидневной дискуссии жребий был брошен. Кеннеди собирался проинформировать американскую общественность о размещении ракет на Кубе, просить поддержки решения о блокаде острова как средства против доставки на Кубу новой партии наступательного вооружения. Все остальное зависело равным образом как от Хрущева, так и от него. Как и ожидали, военные были недовольны решением. Эрл Уилер, начальник штаба армии, разочарованный решением Кеннеди, обратился к начальникам штабов других родов войск: «Никогда не думал, что доживу до того времени, когда захочу воевать»{45}.

Воскресенье 21 октября 1962 года: связь с Великобританией

Хотя блокада стала официальной политикой администрации, Кеннеди все же сомневался в ее целесообразности. Она повлекла бы огромный политический риск в том случае, если Хрущев не отступит. Обуреваемый сомнениями, Кеннеди обратился к своим близким друзьям, чтобы еще раз взвесить возможные альтернативы и последствия. Помимо Роберта Кеннеди в Вашингтоне был еще один человек, с которым Кеннеди мог обсуждать любые политические проблемы. Дэвид Ормсби-Гор познакомился с семьей Кеннеди, когда Джозеф Кеннеди был послом в Великобритании. Между семьями завязалась тесная дружба, и сестра Джона Кэтлин стала крестной старшего ребенка Давида. В 1961 году премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан направил Ормсби-Гора представлять Лондон в Вашингтоне при «дворе» вновь избранного президента. «Он был практически частью администрации», — вспоминал позже Роберт Кеннеди{46}. «Президент, — добавил он, — скорее полагался на его суждения, идеи и рекомендации, чем на чьи-либо другие в своей собственной администрации». Джон Кеннеди охотно проверял свои идеи на своем британском друге, зная, что это укрепит связи между союзниками по антифашистской коалиции.

Посол Великобритании почувствовал по поведению Кеннеди, что на сей раз президент абсолютно откровенен В докладе Лондону он сообщал: «Подчас он был настолько откровенным, что я сомневался, говорил ли он что-либо подобное кому-нибудь в Вашингтоне, кроме брата Бобби»{47}. Кеннеди обосновал свой выбор в пользу блокады{48}. Он рассказал, что Исполком предложил ему сделать выбор между воздушным ударом и блокадой. Он отметил, что удар по Кубе повлек бы громадные политические последствия и мог бы привести к ответным мерам СССР в отношении Берлина. Он ничего не сказал по поводу неосуществимости воздушного удара с военной точки зрения.

Более интересными были соображения Кеннеди о возможных путях выхода из того положения, которое было вызвано решением Хрущева. Кеннеди, по его словам, надеялся на разрешение кризиса путем переговоров, возможно на экстренном саммите. Он подчеркивал бесполезность ядерного оружия. «Очень серьезно, — сообщал Ормсби-Гор в Лондон, — Кеннеди сказал, что ядерное оружие сделало невозможным безопасный и разумный мир». В этой связи Кеннеди поднял вопрос о ядерных военных базах вдоль границ Советского Союза. Он сказал англичанину, что видит простор для компромисса с Хрущевым, так как базы МБР стали «практически бесполезными»{49}.

Кеннеди пустил пробный шар. Если, как он ожидал, Хрущев проигнорирует блокаду, то нужно будет искать политический выход. Зная о невозможности сохранять ракеты «Юпитер» в Турции, Кеннеди сообщил Ормсби-Гору, что вынужден будет подумать о том, «какие политические шаги дадут возможность разрешить кризис путем взаимной ликвидации баз»{50}. Кеннеди заявил британскому послу, что существует еще один путь — вторжение на Кубу. И у США «никогда еще не было лучшей возможности для этого». «Тем не менее, — добавил он, — вторжение не только невозможно с политической точки зрения, но… в любом случае слишком опасно»{51}.

Вечером Кеннеди сказал еще одному своему другу, что обдумывает политическое решение кризиса. Чарльз Бартлетт знал Кеннеди с 1946 года. Бартлетты, как и семья Кеннеди, были активными членами общества в Палм Бич. В дружбе молодых холостяков прослеживался даже кубинский «след»: оба они были друзьями бывших послов США на Кубе — Эрла Т. Смита и Артура Гарднера — жителей Палм Бича. Именно Бартлетт познакомил Кеннеди с Джекки в 1953 году. Кеннеди подымался по партийной лестнице, Бартлетт стал журналистом. Став вашингтонским корреспондентом, он писал статьи в газету «Чаттануга таймс», входившую в синдикат национальной прессы. Хотя с 20 января 1961 года Бартлетт перестал называть его Джеком, они остались близкими друзьями, и Кеннеди регулярно приглашал его на семейные обеды в Белый дом{52}.

21 октября Кеннеди составил для Бартлетта обзор альтернатив, которые встали перед ним в результате действий СССР на Кубе. Как и в разговоре со своим британским другом, Кеннеди выразил приверженность дипломатическому решению и признал, что США, вероятно, пожертвуют ракетами в Турции ради сохранения мира.

Президент был не единственным Кеннеди, который обдумывал свои дальнейшие шаги. В то время, когда он встречался с британским послом, его брат собрал мозговую группу в Министерстве юстиции для обсуждения путей выхода из кризиса. К вечеру был достигнут консенсус, что в качестве цены урегулирования необходимо пожертвовать ракетами в Турции. Генеральный прокурор был против обращения в ООН в качестве первого шага, поскольку он считал эту организацию «слабой и Снимающей оборонительные позиции»{53}. Но он ничего не сказал о секретном предложении. Как и брат, Роберт Кеннеди обдумывал преимущества политического решения, используя, по-видимому, своего друга Георгия Большакова для связи с Москвой.

До 21 октября Кремль ничего не знал о надвигающемся кризисе Некоторые тревожные сигналы доходили до советской разведки. В «Аквариуме» — штаб-квартипр ГРУ — четыре сообщения подтверждали, что Кеннеди не исключает военных действий в Карибском бассейне Отмечая необычную активность ВВС, ГРУ сообщало, что эскадрилья военных самолетов направляется в Пуэрто-Рико. Кроме того, значительно увеличилось число бомбардировщиков стратегических ВВС, находящихся на боевом дежурстве. Военная разведка также обнаружила, что ВМС США усилили свое присутствие в Карибском бассейне под предлогом участия в учениях под кодовым названием ORTSAC. Вероятно, активность американцев будет нарастать. Советские военные узнали что Макнамара приказал высшим офицерам находиться в пределах досягаемости, поскольку в любой момент они могли понадобиться для проведения совещаний{54}.

Эти свидетельства весьма расходились с оптимистическим сообщением Громыко. В докладе Громыко, полученным в Кремле в воскресенье 20 октября, был следующий вывод: «Военная операция США против Кубы практически невероятна». Советский министр иностранных дел, правда, был на пути в Восточную Германию из Нью-Йорка и поэтому последние дни не мог лично обсуждать развитие событий. Операция «Анадырь» подходила к завершению, а Кеннеди промолчал. Поэтому, возможно Громыко и оказался в заблуждении.

Понедельник 22 октября 1962 года: подготовка речи

Утром в понедельник кризисная группа приготовилась защищать свое решение о блокаде Кубы в качестве способа противодействия ядерной инициативе Хрущува. Утренние газеты были полны спекуляциями: «Атмосфера кризиса в столице свидетельствует о развитии событий на Кубе; возможно телевизионное обращение президента», — кричал заголовок в «Нью-Йорк таймс»{55}.

Накануне вечером Уоррен Роджерс, вашингтонский корреспондент «Нью-Йорк геральд трибюн», подошел к экспертам администрации Кеннеди по Латинской Америке во время пресс-конференции в баре Джорджтауна{56}. Узнав Роджерса, эксперты ретировались. Заголовок в дневной «Трибюн» гласил: «Секретные акции в столице; стратегия Куба-Берлин?»{57} В подобном утверждении была логика. Вечером в воскресенье президент Кеннеди попросил «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» не печатать материалы по Кубе. В обеих газетах было известно, что президент готовится объявить по крайней мере о карантине{58}. «Этот город — решето», — жаловался ранее Кеннеди. Тем не менее обе газеты решили попридержать свои материалы в интересах национальной безопасности{59}.

Президент пригласил руководство Конгресса на конфиденциальную беседу днем. Он намеревался использовать утреннее заседание Исполкома для репетиции обоснования своего решения. Кеннеди должен был объяснить конгрессу, почему невозможно ввести в действие всю военную мощь США против Кубы по крайней мере в данный момент. «Идея быстрого удара очень соблазнительна, — заявил Кеннеди Банди, Макнамаре, Раску, брату и остальным членам Исполкома, а в подвале крутился магнитофон, — и я держался до вчерашнего утра». Все знали, что 16 октября президент Кеннеди хотел нанести внезапный удар с воздуха. Кеннеди продолжил объяснение: «Похоже, мы будем иметь все проблемы Пёрл-Харбора, но не закончим дело».

В коротком монологе, почему он отбросил идею внезапного грома среди ясного неба для уничтожения стратегических «железок» Хрущева, Кеннеди сделал акцент на то, какую роль в его решении сыграли международные нормы поведения. Они важны для него, но не как абсолютная истина. Любое нарушение норм имеет свою цену, которую следует просчитать до принятия окончательного решения. Это он имел в виду, «говоря о проблемах Пёрл-Харбора». Если бы Кеннеди был уверен, что вторжение приведет к окончательному решению кубинского вопроса, он мог бы вынести и международное осуждение{60}. В данном случае военные соображения предопределили выбор блокады. Он хотел направить ВВС на Кубу без предупреждения, но опасался, что «шок союзников по НАТО будет роковым». Но даже при этом он мог бы пойти на риск, если бы был уверен в полном уничтожении ракет. Но разведка США продолжала обнаруживать пусковые комплексы, и, несмотря на регулярные полеты разведывательных самолетов США над Кубой, Кеннеди не был уверен, что обнаружены все ракеты. Теперь настало время для решений Хрущева. Если советский лидер не боится угрозы войны, Кеннеди может первым перейти грань. Тогда, сказал Кеннеди себе и Исполкому, «дело можно завершить только вторжением».

Глава 9. Ракетный кризис

«Может вылиться в большую войну»: Москва. 22 октября 1962 года

За несколько часов до того, как американцы включили радио- и телевизионные приемники, чтобы послушать обращение президента, Н.С.Хрущева уведомили о том, что Джон Ф. Кеннеди собирается сделать важное заявление, касающееся советской угрозы. Источники не были осведомлены о содержании обращения, но советский лидер опасался худшего. Кеннеди готовился к встрече с лидерами конгресса в Белом доме, а Хрущев собрал членов Президиума для обсуждения вероятности войны{1}.

В Кремле царило тревожное настроение. Единственный пункт повестки дня заседания гласил: «Об определении позиции по дальнейшим шагам в отношении Кубы и Берлина», что отражало неуверенность по поводу темы предстоящего выступления Кеннеди. Однако Хрущев был уверен, что речь пойдет о Кубе. ГРУ находящееся под эгидой Малиновского, сообщило о необычной военной активности США в Карибском бассейне, но министр пытался успокоить Хрущева и других членов Президиума. «Не думаю, чтобы что-то сразу могли предпринять», — заявил он. С того момента как правительственные лимузины въехали в Кремль, в атмосфере чувствовалась напряженность. Но Малиновский верил, что у Москвы есть по крайней мере время подготовить адекватный ответ. «Видимо, — продолжал он, — выступление по радио — это предвыборный трюк». Тем не менее у людей вокруг него были хмурые и напряженные лица.

Малиновский хотел убедить присутствующих, что основания для паники нет и у Кремля есть время для подготовки ответных мер. «Если будет декларировано вторжение на Кубу, — пояснил он, — то сутки еще пройдут, чтобы изготовиться». Очевидно, советские вооруженные силы ожидали воздушного удара американцев. На морской десант с Флориды потребовалось бы более 24 часов. В данный момент кризиса Малиновский не хотел предпринимать каких-либо решительных шагов.

Хотя Хрущев принял оценку Малиновским сложившейся ситуации, он тем не менее был не совсем убежден в ее правильности. «Дело в том, что мы не хотим развязывать войну, — сказал он сердито. — Мы хотим припугнуть, сдержать силы в отношении Кубы». Не принимая вину на себя, Хрущев, однако, признал, что сделаны ошибки. Он выделил две проблемы. «Мы не развернули все ракеты, не сосредоточили все, что хотели, и не обнародовали договор». Хрущев считал, что было бы иначе, если бы он согласился с мнением Кастро, предлагавшим опубликовать в конце августа советско-кубинский оборонный договор. Тогда он сопротивлялся, опасаясь резкой реакции Кеннеди.

Хрущев не скрывал своей тревоги. Перед людьми, которые пережили-гражданскую войну в России, Вторую мировую войну и Сталина, Хрущев был абсолютно откровенным. Они были так близки к созданию сил сдерживания на Кубе, так близки к тому, чтобы не допустить кошмара войны. А в результате, вероятно, не только вторжение США на Кубу, но обмен ядерными ударами между двумя сверхдержавами. Однако Хрущев хотел продемонстрировать решимость. «Трагичное — они могут напасть, — заявил он, — мы ответим». Озвучив то, о чем думали все присутствующие, он добавил: «Это, возможно, выльемся в большую войну».

Никто из собравшихся не сомневался, что США не исключают настоящей войны на Кубе. Сейчас уже не октябрь 1960 года, январь 1961 года и даже не апрель 1961 года. Теперь президент США собирался пролить кровь американцев для уничтожения Фиделя Кастро. Сколько раз и какими разнообразными способами Хрущев пытался предотвратить это?

Размышляя вслух, Хрущев начал говорить о том, что могут сделать США и каков должен быть ответ Советского Союза. Есть вероятность, что они начнут действовать против Кубы. В этом случае, по мнению Хрущева, СССР придаст гласности свои договорные обязательства о защите Кубы. С другой стороны, Кеннеди может избрать некие ненасильственные меры, чтобы заставить убрать советские ракеты. «Объявить блокаду, — предположил Хрущев, — и ограничиться этим». Однако его мысли возвращались к тому, что бы сделал Советский Союз, если бы США напали на Кубу. «В случае нападения, — заявил Хрущев, — Кремль объявит, что все средства являются кубинскими, и кубинцы заявляют, что они ответят». Он уверил коллег, что не допускает мысли разрешить Кастро угрожать применением баллистических ракет средней дальности при вторжении США. Как фактор сдерживания США кубинцы могут заявить о применении тактического оружия.

Мнение Хрущева не обсуждалось. Основываясь на большей вероятности вторжения, чем блокады, Президиум разработал ряд инструкций для командующего советскими войсками на Кубе генерала Плиева. Во-первых, необходимо предпринять меры по недопущению случайного обмена ядерными ударами. Подготовленная телеграмма предписывала Плиеву «привести войска в состояние боевой готовности», но не использовать ядерное оружие, развернутое на Кубе{2}. Чем больше советские руководители думали о запретительном характере телеграммы, тем меньше им это нравилось. Если американцы нападут, то Плиев со своим 41 000 контингентом окажется в меньшинстве. Единственным спасением для него станут ракеты «Луна» с ядерными боеголовками и крылатые ракеты. Не желая жертвовать советской группой войск, Президиум решил подготовить другую инструкцию. Плиеву предписывалось в случае высадки американцев использовать тактическое ядерное оружие, но без указаний Москвы не применять ракеты Р-12 дальностью 2000 км.

Советская военная доктрина в октябре 1962 года предусматривала использование ядерного оружия на поле боя. В 1957 году предшественник Малиновского на посту министра обороны предсказывал: «Атомное оружие будет широко использоваться как органическая часть вооруженных сил»{3}. Публикации в советской военной прессе доказывали, что тактическое ядерное оружие крайне затруднит, если вообще не сделает невозможными, морские десанты, и это обстоятельство приведет к паритету военно-морской мощи США и Советского Союза{4}. Например, ядерные торпеды на подводных лодках «Фокстрот» могут поразить авианосец.

Какова будет реакция США на использование Советским Союзом ядерного оружия первыми? Вид «ядерного гриба» не оставлял сомнений в том, что если Плиев использует тактическое ядерное оружие, это послужит весомым аргументом для Кеннеди по крайней мере уничтожить Кубу. Каждая ракета «Луна» имеет дальность действия 50 км и несет ядерный заряд в 2 килотонны. Самолет над Хиросимой нес 14-тонный заряд. Хотя по мощности «Луна» уступала ракете «Фэт бой» в семь раз (ядерная ударная мощь возрастает или уменьшается в геометрической пропорции, а не арифметически), ее заряд разрушителен. Если «Луна» взорвется в воздухе на оптимальной высоте 500 м над землей, один заряд произведет страшные разрушения, захватив пространство в 50 км от пусковой площадки. В эпицентре взрыва возникает ветер со скоростью 150 км в час и воронка диаметром 110 метров и такой же глубины. В пределах 350–400 м будет уничтожен любой танк и живая сила. За 800 м от места взрыва не останется ни одного живого существа вследствие огромного давления воздуха, а те несчастные, которые уцелеют, будут длительно умирать в течение двух недель от радиации. Кроме того, возникнет проблема длительного выпадения радиоактивных садков над Кубой. В 50-х годах, чтобы дать возможность экосистеме на атолле Бикини в Тихом океане восстановиться после использования его в качестве ядерного полигона, США были вынуждены срезать 10-метровый слов почвы и заменить все пальмы{5}.

Эти показатели трудно воспринять, не опираясь на конкретные примеры воздействия ракет на поле боя. Если бы фельдмаршал Эрвин Роммель, который защищал Нормандию от высадки союзников в 1944 году, имел в своем распоряжении ракеты «Луна», нацисты могли бы уничтожить все пять береговых плацдармов десятью ракетами этого класса. Более того, имей СССР такие ракеты в 1961 году, все кубинские эмигранты, высадившиеся в двух местах побережья Залива Кочинос, погибли бы. Теперь, в 1962 году, имея 12 ракет, командующий советской группой войск на Кубе мог уничтожить все береговые плацдармы морских пехотинцев США и военно-морскую базу США Гуантанамо на юго-восточной оконечности острова.

При использовании крылатых ракет на поле боя не было бы столь разрушительных последствий, однако, согласно прогнозу советских военных журналов, это стоило бы огромных потерь для военно-морского десанта США. Одна крылатая ракета несет заряд, эквивалентный 12 килотоннам тротила, который может разнести на куски группу авианосцев США. Из 80 ракет с ядерными боеголовками, подготовленными для отправки на Кубу, на острове уже было размещено 36.

Обеспокоенный тем, что мир оказался на грани ядерной войны, Малиновский рекомендовал подождать до часа ночи, или шести вечера по вашингтонскому времени, прежде чем дать распоряжение Плиеву к запуску ракет «Луна». Опасаясь, что Вашингтон каким-либо образом узнает о делегировании полномочий, Малиновский предостерег против того «А то им дадим повод применить атомное оружие» до момента, пока это не станет неизбежным.

Прислушавшись к доводам Малиновского, Президиум решил немедленно послать первую серию инструкций, запрещающих использование ядерного оружия{6}. Вторая группа инструкций — приказ, подготовленный в сентябре 1962 года, но не подписанный Малиновским, — мог быть направлен в зависимости от развития событий в Карибском бассейне.

В 1992 году во время конференции участников Кубинского кризиса в Гаване присутствовавший в составе российской делегации генерал А.И. Грибков выступил с сенсационным сообщением о том, что советскому командованию на Кубе было разрешено в экстремальных обстоятельствах в случае отсутствия связи с Москвой использовать по своему усмотрению тактическое ядерное оружие. Генерал Грибков, занимавший в то время пост заместителя оперативного отдела Генштаба Советских вооруженных сил, прибыл на Кубу с инспекционной поездкой в составе военной делегации буквально накануне кризиса. Ко времени Гаванской конференции за плечами Грибкова уже была длинная и успешная военная карьера. У него был высокий чин генерала армии. Он прошел путь от командующего Закавказским и Ленинградским военными округами до начальника штаба Объединенных сил Варшавского военного договора. Его сообщение явилось сюрпризом для всех. Посыпались вопросы Грибков отвечал примерно так «Я генерал и говорю лишь о военной стороне дела, политикой я не занимаюсь»{7}.

Его версию все же подвергли сомнению, прежде всего бывший министр обороны Роберт Макнамара. Он не мог поверить, что партийное руководство страны, вершившее всеми делами, могло делегировать военным решение такого важного вопроса, как применение ядерного оружия, без согласования с Кремлем. Желая подкрепить свою версию, Грибков два года спустя опубликовал книгу «Операция Анадырь» (совместно с американским генералом Уильямом Смитом), в которой напечатал взятый из архива Министерства обороны России документ от 8 сентября 1962 года. В нем содержалась инструкция командующему группой советских войск на Кубе «В случае высадки десантов противника на о. Куба и сосредоточения вражеских кораблей с десантом у побережья Кубы в ее территориальных водах, когда уничтожение противника ведет к затяжке и нет возможности получить указания Министерства обороны СССР, Вам разрешается лично принять решение и применить ядерные средства „Луна“, ИЛ-28 или ФКР-1, как средства локальной войны..»{8}

Действительно, такой документ был подготовлен, завизирован руководителем оперативного отдела Генштаба генералом С.П. Ивановым, непосредственным начальником А.И. Грибкова, и подписан начальником Генштаба маршалом М.В. Захаровым. В своей публикации А.И. Грибков поставил также фамилию министра обороны Малиновского, как якобы подписавшего эту инструкцию. Но на подлиннике документа, хранящегося в архиве Министерства обороны, имя Малиновского лишь обозначено, но подписи его нет{9}.

Не подписал же его министр по одной простой причине — не было на то высочайшего соизволения, ни Президиум ЦК, ни лично Хрущев, что бы ни говорилось теперь, такого разрешения не давали. Шутка сказать, доверить генералам самим решать, как поступать с ядерным оружием без непосредственного контроля Кремля. Такого в принципе не могло быть при партийно-советской системе.

Во время пребывания делегации Генштаба на Кубе, в которую входил генерал Грибков, его постоянно сопровождал заместитель командующего группой советских войск на Кубе по боевой подготовке генерал Л.С. Гарбуз, который решительно опровергает наличие такого разрешения «Если бы оно было дано, мне об этом обязательно было бы известно»{10}.

То же самое подтвердил и посол А.И. Алексеев — самое доверенное лицо Кремля на Кубе. Алексеев был членом военного совета командования группой войск. По его словам, командующий такого разрешения не получал, а если бы и получил, то ему дали бы об этом знать прежде всего. Более того, по словам Алексеева, Фидель Кастро, присутствовавший на Гаванской конференции, был смущен и удивлен заявлением генерала Грибкова. В кулуарах он прямо сказал об этом Алексееву — бывшему послу и своему личному другу. Открыто выступать по данному вопросу Кастро не стал по тактическим соображениям{11}.

Около полуночи Хрущев и его коллеги начали ночное бдение — самое длительное и тревожное для советских лидеров с момента вторжения Гитлера в 1941 году. В течение нескольких часов Кеннеди мог вынудить их отдать приказ на применение ядерного оружия.

Вашингтон, 22 октября, 6 часов вечера, восточное поясное время (1 час ночи по московскому времени)

Пока советский министр обороны передавал первую порцию кризисных инструкций на Кубу, а Хрущев готовился к ядерной войне, в офисе кабинета Белого дома Кеннеди принимал делегацию Конгресса — восемь сенаторов и семь конгрессменов. Менее чем через два часа до того, как Кеннеди собирался оповестить мир о ядерном кризисе, он хотел заручиться поддержкой обеих партий{12}.

Президент казался утомленным. Он изложил соображения, не позволяющие начинать с применения силы Кеннеди чувствовал, что собравшиеся не против нанесения удара по Кастро. Отвергнув совет брата, который рекомендовал Кеннеди упирать на аргументы морального характера для обоснования принятого решения о блокаде, президент просто обрисовал причины невозможности военного разрешения кризиса. Советское командование «может быстро привести в состояние боевой готовности на Кубе ракеты средней дальности», объяснил Кеннеди, и поэтому нельзя с уверенностью сказать, сколько их на острове Кеннеди не был уверен в благоразумности Советского Союза. СССР пошел на беспрецедентный риск, направил ракеты на Кубу, обманывая США относительно своих намерений. Выражая мнение президента, Раек сказал конгрессменам «Ясно, что в Кремле взяли верх жесткие парни». Надо быть готовыми к худшей реакции СССР на любое действие США. «Если мы вторгнемся на Кубу, — заявил он конгрессменам, — то не исключено, что ракеты будут запущены в сторону США»{13}.

Осторожность Кеннеди раздражала известного своей жесткостью сенатора-южанина Ричарда Рассела председателя комитета по вооруженным силам. Рассел отверг аргументы Кеннеди в пользу предварительного уведомления Хрущева и союзников по НАТО о своих намерениях. Он полагал, что Москве прекрасно известна неприемлемость использования ракет вблизи побережья Флориды. Более того, сенатор считал, что Хрущев проверяет крепость нервов и что это часть запланированной им программы по ослаблению позиций Вашингтона в мире. Рассел доказывал, что США должны рискнуть и дать отпор и Куба — наилучшее место, да и момент подходящий.

Несогласие Рассела дезориентировало Кеннеди и министра обороны Макнамару. Оба пытались объяснить, что не исключают военного решения. Кеннеди подчеркнул, что главной его заботой «не афишировать раньше времени подготовку к вторжению» В течение нескольких недель администрация рассматривала некоторые варианты разрешения кубинского кризиса, чтобы максимально сократить время на подготовку вторжения Однако поскольку командование армии США в Атлантике не могло выделить достаточно сил для группы вторжения (90 000), необходимо перебросить с Западного берега подразделения морских пехотинцев. В последние 48 часов администрация начала переброску, и президент считал, что через 24 или 48 часов они будут готовы для вторжения на Кубу Действительно, утром 21 октября батальон морских пехотинцев отправили по воздуху из Эль Торо в Калифорнии в залив Гуантанамо. Однако Кеннеди не сообщил конгрессменам, что основная часть экспедиционного корпуса морских пехотинцев, которую предполагалось перебросить на восточное побережье Кубы, все еще находится в Сан Диего и ее предполагалось направить морским путем через Панамский канал, что займет более недели{14}.

Макнамара тоже пытался убедить конгрессменов, которые, по-видимому, разделяли сомнения Рассела, что США «подготовились к вторжению». Министр обороны объяснил, что Пентагон уже с октября 1961 года рассматривал оперативные планы. В результате была подготовлена целая серия тщательно проработанных вариантов, и «за последние десять месяцев мы представили президенту пять из них». В операции необходимо задействовать 250 000 человек, из них 90 000 пехоты. Для достижения успеха при минимальных потерях высадке должен предшествовать удар с воздуха: две тысячи вылетов за несколько дней. Как и президент, Макнамара заверил конгрессменов, что в течение семи дней подготовка к вторжению — переброска по железной дороге войск и морских пехотинцев с базы Кемп Пенделтон морем — будет завершена.

Конгрессмены спрашивали, почему администрация так долго медлила. Уже прошло пять дней с момента получения разведывательной информации после полета У-2 над Кубой. «Одной из причин, — пояснил Кеннеди, — было то, что мы хотели до конца выяснить количество пусковых площадок и степень готовности ракет».

В свете одновременно происходящих в Кремле размышлений, о чем администрация США ничего не знала, осторожность Кеннеди представлялась оправданной. Анализ, не основанный на фактах, мог стать чреватым страшными последствиями. Решение Хрущева и Малиновского придержать окончательные инструкции командующему войсками на Кубе показало, что Кеннеди был прав, предвидя большой риск вторжения на Кубу Если бы он последовал советам лидеров конгресса, а не полагался на свою интуицию, то мог бы 23 октября ввергнуть тысячи американских солдат, морских пехотинцев и моряков в пучину первого ядерного конфликта периода холодной войны.

Быстро свернув встречу, чтобы выступить с обращением к стране, Кеннеди подчеркнул принципиальную причину своего выбора варианта блокады «Если мы высадимся на Кубу, мы все должны ясно представлять, что существует вероятность того, что ракеты, готовые к запуску, не будут уничтожены. Мы готовы к действиям». Однако, отметил президент, «это была бы адская игра»

Окончательный вариант речи Кеннеди подготовил к 7 часам вечера. Прежние варианты отражали колебания Кеннеди по поводу путей выхода из кризиса. В обращении, составленном Теодором Соренсеном 18 октября, предлагался воздушный удар по Кубе. Согласно нынешнему сценарию президент протягивал Москве оливковую ветвь в форме приглашения на саммит лидеров двух сверхдержав и обещания убрать МБР США из Турции и Италии. Администрация известила американцев о том, что прежде, чем прибегнуть к решительным мерам, намерена предоставить СССР шанс исправить ошибку.

«Эта администрация, как и было обещано, внимательно следила за военными приготовлениями СССР на Кубе. На прошлой неделе появились неопровержимые доказательства того, что ведется строительство нескольких пусковых площадок для ракет на порабощенном острове. Это делается с единственной целью обеспечить возможность ядерного удара по Западному полушарию»{15}.

Американцам сообщили, что ожидается обращение президента по внешнеполитической проблеме, однако слова и тон президента свидетельствовали о более глубоком кризисе, чем предполагали слушатели. После окончания корейской войны в 1953 году большинство американцев допускали лишь теоретическую возможность ущерба для своей страны утрата превосходства по бомбардировщикам или ракетам, а после запуска первого спутника — отставание в сфере образования. Но то, что ранее казалось маловероятным, теперь, после слов Кеннеди, стало реальным и очень близким.

«30-е годы преподали нам ясный урок агрессивные устремления, не получившие резкого отпора, в конечном итоге приводят к войне. Наша политика была политикой терпения и сдерживания, но теперь необходимы дальнейшие действия, и они готовятся, это будет лишь началом. Мы не намерены рисковать без крайней необходимости и ввергать мир в пучину ядерной войны, в которой плодами победы будет пепел, но у нас хватит духа пойти на такой риск в любое время, когда это станет неизбежно»{16}.

Кеннеди обрисовал дальнейшие шаги. Во-первых, США установят строгий карантин вокруг Кубы. В противоположность советской блокаде Берлина в 1948–1949 годах, когда Сталин запретил все поставки, включая продовольствие, Кеннеди предлагал ограничиться с помощью ВМС США лишь блокадой поставки наступательного оружия. Во-вторых, он приказал «осуществлять постоянное и тщательное наблюдение» за ситуацией на острове Кеннеди предупредил, что если разведка США обнаружит, что продолжается подготовка пусковых площадок, то «будут оправданы дальнейшие шаги». И для убедительности он добавил «Я приказал вооруженным силам США быть готовыми к любым неожиданностям». В качестве меры предосторожности предусматривалась эвакуация семей военнослужащих с базы Гуантанамо. И, наконец, США «будут рассматривать запуск советских ракет с Кубы, направленный на любую страну Западного полушария, как нападение Советского Союза на США, что повлечет адекватный ответ».

Кеннеди завершил речь обращением к Хрущеву «прекратить тайную безрассудную и провокационную политику угроз миру и стабильности отношений между нашими странами». «Прекратите борьбу за мировое господство, — заявил Кеннеди, -.. отойдите от края пропасти». Не возлагая особых надежд на эффективность своих призывов, Кеннеди пытался подготовить американцев к длительному кризису. «Впереди многомесячные жертвы и самодисциплина, месяцы проверки нашего терпения и решимости, месяцы, когда мы будем жить в условиях угрозы». После двух десятилетий вооруженного мира США и СССР, казалось, очутились в состоянии войны.

Реакция Хрущева

Около 10 часов утра Президиум получил из американского посольства копию речи Кеннеди. Новости оказались лучше ожидаемых. Хрущеву и Малиновскому не надо было менять инструкции Плиеву: вторжение не грозило. В своей речи Кеннеди сказал, что обратится в ООН и ОАГ с заявлением о наступательном характере ядерных ракет на Кубе, угрожающем миру в Западном полушарии. Хрущев не видел причины, почему в свете обращения Кеннеди ему следовало менять стратегию размещения ракет на Кубе. Советский Союз имеет право делать на Кубе то же, что США в Турции, Италии и даже в Англии, где размещены американские ракеты «Тор». Советский лидер был полон решимости.

На 22 октября 30 кораблей направлялись на Кубу, включая «Александровск», с грузом ядерных боеголовок, и четыре корабля с ракетами для двух подразделений ракет средней дальности. Более того, к берегам Кубы приближались четыре дизельные подводные лодки «Фокстрот» с ядерными торпедами. Особенно волновал Кремль «Александровск», который имел на борту 24 ядерные боеголовки для ракет средней дальности и 44 для крылатых ракет наземного базирования. Москве бы не хотелось, чтобы этот груз попал в руки противника.

Заметки, сделанные Хрущевым на этом судьбоносном заседании, свидетельствуют о консенсусе по поводу действий на Кубе: «Четыре подлодки пусть идут, а „Александровску“ следует направиться в ближайший порт». Но было слишком поздно предпринимать какие-либо действия относительно остальных судов. Кремль хотел, чтобы четыре судна с ракетами — «Альметьевск», «Николаев», «Дубна» и «Дивногорск» — продолжали движение. Однако во избежание риска столкновения с ВМС США советское руководство решило дать приказ остальным судам, которые «не дошли еще», вернуться в СССР{17}.

Решение дать возможность «Александровску» и подводным лодкам прибыть на Кубу было не просто признанием опасности нахождения более 60 термоядерных головок в море вблизи от ВМС США. Это также свидетельствовало об озабоченности Хрущева судьбой операции «Анадырь». Нужно ли Советскому Союзу продолжать развертывание дивизиона стратегических ракет на Кубе? Отказаться от ранее принятых решений в Кремле не спешили.

Теперь вероятность войны была очень велика, и Президиум принял решение привести советские войска и армии стран Варшавского договора в состояние повышенной боевой готовности. Все отпуска отменяются, и солдаты, готовящиеся к демобилизации из ракетных войск стратегического назначения, войск ПВО и подводного флота, остаются на боевом посту до особого уведомления. Малиновский направил приказ Андрею Гречко, командующему войсками Варшавского договора, который немедленно «созвал офицеров — представителей стран Варшавского договора и дал указание о проведении ряда мер по повышению боевой готовности войск и флотов, входящих в состав Объединенных вооруженных сил»{18}.

Хрущев должен был подготовить два важных послания: Кеннеди и Кастро. Он считал, что ответ Кеннеди следует выдержать в угрожающем и одновременно дерзком тоне. Осудив блокаду как нарушение международных норм ведения войны, Кремль пригрозил Кеннеди тем, что советские суда могут и не соблюдать линию карантина. Москва также продолжала утверждать, что советское оружие на Кубе «предназначено исключительно для оборонительных целей». Хрущев, по его словам, чувствовал, что США абсолютно непонятны мотивы размещения ракет на Кубе{19}.

Кастро было направлено успокаивающее письмо. Хрущев информировал его, что Москва не намерена отступать. Напротив, советское правительство подготовилось к любой неожиданности. Он хотел довести до сведения Кастро, что в свете речи Кеннеди даны инструкции Плиеву «быть в полной готовности», и войска в Советском Союзе также приведены в состояние готовности. Хрущев не был вполне откровенен с кубинским лидером. Он не упомянул о решении урезать поставки по проекту «Анадырь», а также о том, что Кремль заранее знал о готовящемся выступлении Кеннеди, но не уведомил об этом Гавану{20}. Он не хотел вызывать у Кастро сомнения по поводу обязательств СССР в отношении Кубы.

Этой ночью Хрущев не поехал домой. «Я спал на кушетке в кабинете, не раздеваясь, — позже вспоминал он. — Я был готов к любым плохим новостям в любой момент и хотел отреагировать на них немедленно»{21}.

Реакция советского посольства в Вашингтоне

Через несколько часов после объявления Кеннеди блокады Кубы посольство СССР в Вашингтоне подготовилось к войне. Глава резидентуры КГБ в Вашингтоне Александр Феклисов телеграфировал в Москву, что «уничтожит всю оперативную переписку». Ветеран Второй мировой войны Феклисов решил не рисковать. Он проверил аварийный электрогенератор, который обеспечивал энергией посольство в случае отключения электроэнергии. Традиционно КГБ имел наиболее надежную связь с Москвой, и было чрезвычайно важно сохранить ее во время кризиса. Он также поручил проверить исправность системы подачи кислорода. Им не исключалась возможность химической или биологической атаки на посольство. Посол Анатолий Добрынин координировал осуществление мер безопасности всего посольства с Феклисовым. Всем работникам было предписано впредь до особого уведомления не ходить ни в кино, ни в магазины. Заботы Добрынина и Феклисова распространялись на всех советских граждан в американской столице. Особым предметом обеспокоенности было то, что в это время в Вашингтоне гастролировал Ленинградский симфонический оркестр и балет Большого театра. КГБ решил направить своих сотрудников для усиления безопасности этих коллективов{22}.

Георгий Большаков наблюдал, как вашингтонская полиция занимает позиции вокруг советского посольства. «Блокада началась», — сказал один из сотрудников ГРУ, выглянув в окно{23}. Большаков имел моральное право спокойно наблюдать за происходящим. С апреля 1961 года он был в центре советско-американских отношений. Годом раньше он и Роберт Кеннеди обменивались посланиями, которые предотвратили перерастание напряженности в Берлине в войну. После формальной встречи 5 октября он больше не виделся с Генеральным прокурором. Более того, согласно полученным инструкциям он должен был убеждать американцев, что акции на Кубе носят чисто оборонительный характер, то есть прямо противоположное тому, что утверждал Кеннеди.

Ожидаемый телефонный звонок раздался на следующий день после речи Кеннеди. Журналист Фрэнк Хоулмен просил о встрече. Большаков некоторое время не видел корреспондента газеты «Дейли ньюз», но он знал, что Хоулмен не просто хочет поболтать.

У Хоулмена была серьезная миссия. Кто-то из сотрудников Генерального прокурора, а может и сам Роберт Кеннеди, хотел использовать Большакова для прощупывания позиций Кремля относительно политического решения кризиса. Роберт Кеннеди и его сотрудники, пояснил Хоулмен, считали, что ракеты на Кубе являются «своеобразным ответом на создание баз США в Турции и Италии». «В связи с этим, — сообщал Большаков начальству, — Роберт Кеннеди и его друзья считают возможным обсудить следующую сделку-компромисс: США — ликвидируют свои ракетные базы в Турции и Италии, а СССР — на Кубе». Действительно, за два дня до этого Роберт Кеннеди обсуждал со своими сотрудниками возможности политического решения кризиса, включая ликвидацию «Юпитеров». Заметки об этой необычной встрече Большаков закончил осторожным сообщением, что Роберт Кеннеди, со слов Хоулмена, считал, что «условия такой сделки можно обсудить не в обстановке взаимных угроз, а спокойно»{24}.

Вероятно, по просьбе президента или по собственной инициативе Чарльз Бартлетт также передал в первые напряженные часы кризиса Большакову, что Белый дом рассматривает вероятность компромисса, считая возможным отказаться от ракет «Юпитер»{25}.

Советское посольство имело веские основания полагать, что по крайней мере высказывания Хоулмена и Бартлетта отражают официальную позицию о отзыве ракет «Юпитер» для ликвидации кризиса. В это утро американская пресса была полна различных предположений о возможном дипломатическом пути решения проблемы. Резюмируя принципиальную позицию наиболее известных ученых мужей от внешней политики для сообщения Шарлю де Голлю, 23 октября посол Франции в США Эрве Альфан пояснял, что Макс Френкел и Джеймс Рестон из «Нью-Йорк таймс» рассматривают возможность некой компенсации для России, вероятно, уступки по Берлину. «Однако я заметил, — сообщает Альфан, — иную позицию Уолтера Липпмана, который привлекает внимание к тому факту, что ракеты средней дальности США в Турции чрезвычайно осложняют позиции Кеннеди»{26}. Тем временем администрация также собирала мнения своих союзников относительно сделки Куба-Турция. Госдепартамент направил телеграмму делегации США в ООН с просьбой выяснить реакцию Турции{27}.

По непонятной причине резидентура ГРУ решила не сообщать в Кремль сведения, полученные от Хоулмена и Бартлетта, хотя именно в такое тревожное время Москва нуждалась в подробной и достоверной информации. Более того, такое поведение было необычно для советской военной разведки. В течение полутора лет она немедленно передавала в Москву все, что становилось известно Большакову от брата президента или ближайшего окружения Кеннеди. Но 23 октября от Большакова в Кремль не поступило никаких сведений. Эта информация была получена в Москве лишь после полудня 25 октября.

Что собирается делать Хрущев?

Первое решение Кеннеди после его телевизионного обращения было санкционирование шести разведывательных полетов на малой высоте над Кубой{28}. 23 октября перед президентом стояли две цели. Первая — быть в курсе всех военных приготовлений на острове, чтобы знать степень угрозы, которую необходимо отразить военными силами. Он также ждал реакции Хрущева. Если Кремль выберет жесткую линию, то Хрущев отдаст приказ советским судам игнорировать блокаду. Или, возможно, он решит применить адекватные меры в Берлине, который являлся наиболее уязвимым местом для НАТО. Весь день Кеннеди и Исполком обсуждали пути противодействия обоим или одному сценарию. К вечеру Кеннеди распорядился, чтобы Пентагон привел в состояние двухчасовой готовности батальон для размещения его на основной дороге на Берлин на случай, если Советский Союз и Восточная Германия попытаются отрезать западный Берлин от Европы, как это случилось в 1948 году{29}.

Шло время, Москва молчала, и тогда Роберт Кеннеди решил снова обратиться к Большакову. «Я послал Чарли Бартлетта, который был на дружеской ноге с ним, к Большакову», — вспоминал Роберт Кеннеди{30}. Бартлетт пригласил Большакова в свой офис в Национальном пресс-клубе.

Бартлетт заверил Большакова, что он «встречается с ведома президента и его брата». «Президент очень рассержен тем, что происходит на Кубе, — сказал Бартлетт. — Это напоминает обман японцами Рузвельта перед Пёрл-Харбором». Вера Кеннеди в возможность Договоренности с СССР «поколеблена». Тем не менее «президент не хочет вторжения на Кубу, — пояснил Бартлетт, — он требует ликвидации ракет среднего радиуса, если они имеются»{31}. Он подчеркнул, что Джон Кеннеди, который уже обдумывает возможность ликвидации ракет под международным контролем, считает наилучшим выходом обратиться по этому вопросу в ООН Кеннеди давал понять СССР, что переговоры под эгидой ООН пройдут успешно, если советское правительство приостановит отправку своих судов на Кубу.

В конце встречи Бартлетт спросил Большакова, известно ли ему что-либо о путях разрешения кризиса. Большаков не смог высказать никакого предположения. «Все пути урегулирования, — ответил он, — изложены в заявлении советского правительства»{32}.

Не удовлетворившись результатами первой встречи, Роберт Кеннеди попросил Бартлетта вновь повидаться с Большаковым в этот же день. Он хотел дать понять Хрущеву, что у США есть необходимые доказательства размещения ракет на острове. «Я дал Бартлетту карту размещения всех ракет», — вспоминал позже Кеннеди{33}. Утреннее заявление Большакова, разочаровавшее Кеннеди, свидетельствовало об отсутствии каких-либо положительных решений Москвы. Возможно, снимки, сделанные с самолетов У-2, заставят Президиум разумно прореагировать, как это бывало в прошлом.

Войдя в офис Бартлетта, Большаков обратил внимание на большую стопку листов бумаги, с которыми, по-видимому, работали. «Это были результаты аэрофотосъемки», — вспоминал он. Бартлетт листал их, и, когда Большаков подошел к нему, он заметил на них штамп «Только для глаз президента». «Что скажешь на это, Георгий?» Вопрос был как выстрел. Большаков отрицал свою осведомленность в ракетной области. «Я никогда не видел подобных фотографий, — пожаловался Большаков, — и понятия не имею, что на них изображено». Он высказал предположение, что, может быть, это площадки для игры в бейсбол. «Если ты специалист, Чарли, то ты мне и скажи, ракеты это или не ракеты?»{34}.

Опасаясь того, что могут предпринять США, и, возможно, надеясь на канал связи с братьями Кеннеди, начальник Большакова, резидент ГРУ в Вашингтоне, наконец сообщил в Москву, что рассказал Хоулмен Большакову 23 октября по поводу ракетного компромисса предложенного Робертом Кеннеди, и комментариях Бартлетта о заинтересованности президента в подобной сделке. По необъяснимым причинам вашингтонская резидентура ГРУ продержала первые обращения к Большакову представителей Кеннеди почти целые сутки и включила их в доклад Москве, только когда кризис достиг высшей точки{35}.

«Роберт Кеннеди едет к Добрынину»

Поздно вечером 23 октября после встречи Хоулмена и Бартлетта с Георгием Большаковым брат президента решил задействовать еще один канал. «Взволнованного» Роберта Кеннеди проводили в кабинет Добрынина. Эмоциональная речь Кеннеди изобиловала повторениями и отступлениями. Кеннеди сказал, что приехал по собственной инициативе без указаний президента. Советский посол понял, что визит брата президента указывает на начало процесса поиска решения конфликта{36}.

«Должен сказать вам, — начал Роберт Кеннеди, — что личные отношения между президентом и премьером, от которых зависит так многое, нарушились». Он не пытался скрыть от Добрынина настроения, царящие в Белом доме. Около двух лет он проводил закулисную дипломатию от имени президента, а теперь Советы превратили этот канал в орудие обмана. «Вы обманули президента и меня» — вот был лейтмотив высказывания Кеннеди{37}.

«С самого начала, — продолжал Кеннеди, — советская сторона, Хрущев и советское правительство, в своих заявлениях и посол в конфиденциальных дискуссиях подчеркивали оборонительный характер оружия, Размещаемого на Кубе». «Вы, например, — обратился Кеннеди к Добрынину, — говорили мне об оборонительных целях поставки оружия, в частности ракет, когда мы виделись с вами в начале сентября. Из ваших слов следовало, что на Кубу Советский Союз направляет ракеты малой дальности для защиты территории Кубы и подступов к острову, а не ракеты, которые могут достичь любой точки США».

Кеннеди подчеркнул, что Белый дом поверил советскому правительству. «Я доложил об этом президенту которого удовлетворила такая политика СССР в отношении Кубы». Помимо личных заверений Добрынина в заявлении ТАСС от 11 сентября подчеркивались чисто оборонительные намерения Советского Союза. «Может быть, наиболее вопиющим примером обмана, — сказал Кеннеди, — было письмо Хрущева от 6 сентября, направленное в Белый дом через помощника президента Теодора Соренсена». «В этом письме Советский Союз обещал не предпринимать никаких шагов во время избирательной кампании в конгресс, которые могли бы ухудшить международную обстановку или отношения между сверхдержавами, — напоминал Кеннеди. — Это произвело сильное впечатление на президента».

Когда Кеннеди начал говорить о явном обмане и его впечатлении на президента, советский посол спросил, почему же президент ничего не сказал об этом во время своей недавней встречи с советским министром иностранных дел «до того, как кризис грозил перерасти в военную конфронтацию между нашими странами».

Роберт Кеннеди защищал решение брата не поднимать этот вопрос на встрече с Громыко 18 октября. «Прежде всего, Громыко говорил по тексту, явно подготовленному Кремлем, и высказывался настолько жестко, что не было смысла вступать с ним в дискуссию. Во-вторых, — продолжал Кеннеди, — он (Громыко) повторил утверждения об оборонительном характере советского оружия, хотя президент уже тогда знал, что это не так и что ему лгут».

Когда Добрынин заявил, что, возможно, США заблуждаются по поводу того, что происходит на Кубе, Кеннеди взорвался. «Какого черта! Мы должны обращаться к конфиденциальному каналу, если… даже посол, который, как мы полагаем, пользуется полным доверием своего правительства, не знает, что на Кубе находятся ракеты дальнего действия, способные ударить по США?..»

Кеннеди успокоился, когда Добрынин объяснил ему, что получает только ту информацию, которую Москва считает нужным доводить до его сведения. Это было слабым утешением, однако Кеннеди, по-видимому, поверил, что Кремль ввел в заблуждение и Добрынина. Советский посол повторил хорошо известную позицию Советского Союза о защите Кубы Кастро.

Уходя от Добрынина, уже на пороге кабинета Кеннеди задал последний вопрос. «Можете ли вы сказать, какие инструкции получили капитаны судов после вчерашнего обращения президента и подписанного решения о блокаде?» Добрынин не знал. Ему не сообщили, что утром Кремль решил отложить все, кроме самых важных поставок — боеголовки и ракеты среднего радиуса действия. «Да, мне известны эти инструкции, — таков был обычный дипломатический ответ. — Они не должны выполнять незаконные требования в открытом море, — добавил он уклончиво, — так как это было бы нарушением международных норм о свободном судоходстве». Последними словами Кеннеди были: «Я не знаю, чем все это кончится, но мы намерены остановить ваши суда»{38}.

«Александровск»

После речи Кеннеди Фидель Кастро объявил на Кубе мобилизацию 350 000 солдат и милиционеров{39}. Кубинское руководство часто практиковало подобный метод. Видимо, Кастро не ожидал немедленного нападения. Мобилизация проходила в течение 72 часов, и все шло гладко. «В правительственных кругах и народе, — сообщал офицер советской резидентуры, — отмечается полное спокойствие и уверенность»{40}.

К середине дня 23 октября Кастро успокоился, получив соответствующие сообщения кубинской разведки. с первые часы после обращения Кеннеди кубинские источники в посольствах Италии и Западной Германии сообщали, что дипломаты опасаются немедленного вторжения. Западные дипломаты, по сообщениям этих источников, собирались эвакуировать семьи с Кубы. Но на рассвете следующего дня появилась надежда, что Кеннеди попробует использовать сначала дипломатические методы. Те же источники, которые сообщали о панике в западных посольствах на Кубе, теперь заявляли, что высокопоставленные дипломаты сомневаются в возможности вторжения по крайней мере в ближайшие несколько дней. Согласно этим же источникам, на совещаниях в посольствах послы и другие руководящие работники разъясняли, что наличие ракет может перерасти в конфликт между сверхдержавами, но нападение США на Кубу маловероятно{41}.

Однако советское командование на Кубе, получив инструкции из Москвы, развило бурную деятельность Плиев приказал готовиться к войне. В 2 часа ночи советские солдаты начали рыть окопы вокруг ракетных установок и укомплектовывать личным составом батареи ПВО. Приказ был настолько неожиданным, что некоторые командиры даже не находились в штабах. Майор Н.С. Новиков был комиссаром подразделения МБР близ Санта-Клара в центре острова. Когда поступил приказ Плиева, никого из офицеров поблизости не было, а обслуга ПВО спала. Новиков был вынужден отдать приказ войскам рыть окопы; он нашел нескольких энергичных солдат, зачитал им инструкции по обслуживанию орудий ПВО и остался с ними{42}. Кризис наступил до того, как были готовы бункеры для подразделений ядерных ракет. Следовательно, боеголовки пока еще лежали в подземных складах. К рассвету были предприняты все меры предосторожности и ситуация, по крайней мере на данный момент, благодаря Новикову была под контролем

Действия советских войск не ограничивались лишь подготовкой к обороне. Плиев также торопил своих подчиненных с завершением развертывания ракетных установок и сборкой 42 легких бомбардировщиков ИЛ-28. Была также проблема с «Александровском». В любой момент судно с ядерными боеголовками на борту могло прибыть в порт Мариэл. Из радиоперехвата стало известно, что ВМС США ищут находящееся на подходе к берегам Кубы судно, «специально приспособленное для транспортировки ядерных боеголовок». Позволят ли США зайти ему в порт Мариэл?{43}

Напряжение нарастало. «Александровск» мог не прорваться через блокаду. Судно запаздывало, в 4 часа дня 23 октября над Мариэлом появились два самолета США. Советское командование на Кубе решило переадресовать судно в порт Лайсабелла. Около этого порта не было специальных бункеров для складирования боеголовок, но Плиев решил не рисковать, поскольку, по-видимому, американцы вычислили, что ядерные головки направляются в Мариэл. Размещение их вблизи Лайсабеллы могло спасти их в случае нападения США Однако, поскольку там не было бункеров, Плиев решил оставить боеголовки на борту судна до снижения накала кризиса{44}.

Через несколько часов «Александровск» прибыл в порт Зная о сильной тревоге Москвы, посол Алексеев послал по каналам КГБ сообщение о прибытии «Александровска». «Пароход „Александровск“, — телеграфировал он Кремлю, — способный для перевозки термоядерного оружия и являющийся главной целью блокады, благополучно прибыл на Кубу и стоит в порту Лайсабелла»{45}.

24 октября: блокада

В среду 24 октября Хрущев узнал, что «Александровск» благополучно прибыл на Кубу. Теперь по крайней мере он мог не беспокоиться, что ВМС США могли принудительно реквизировать советские ядерные боеголовки в открытом море. Тем временем министр иностранных дел передал ему короткое письмо от Кеннеди. В нем американский президент просил советского лидера «проявить благоразумие» и «немедленно отдать приказ вашим судам соблюдать условия блокады»{46}. Хрущев, однако хотел направить на Кубу еще четыре судна.

Морская блокада только вступала в действие. Кеннеди ждал одобрения от ОАГ идеи блокады. Голосование ОАГ в 3.00 часа дня 23 октября было единогласным. Четырьмя часами позже на церемонии в Белом доме Кеннеди подписал «заявление о блокаде». В 8 часов вечера министр обороны Макнамара уведомил президента, что с 10.00 утра 24 октября ВМС США начнут проводить полную блокаду{47}.

Для ответа на блокаду США и письмо Кеннеди, призывающее к «благоразумию», собрался Президиум. В отличие от Кеннеди, который 23 октября создал специальную группу, так называемый Исполком, для поиска выхода из кризиса, Хрущев не сделал этого. В КГБ на Лубянке работала антикризисная специальная группа, куда входили представители всех родов войск и Министерства иностранных дел{48}. Но советский внешнеполитический механизм оставался неизменным. Как прежде, главные политические обсуждения проходили в рамках Президиума: под руководством Хрущева, при участии Брежнева, Козлова, Косыгина, Микояна и Суслова с привлечением экспертов и сотрудников аппарата, которых подбирали Малиновский, Громыко и Пономарев. Когда нужно было принять особо важное решение, Хрущев собирал расширенный состав с участием секретарей ЦК, представителей МИД и Министерства обороны. Хрущев решил пригрозить США войной. В подготовленном письме он обвинял Кеннеди в том, что он поставил СССР «ультимативные условия» и отвергал «произвольные требования США». Рассматривая блокаду как акт агрессии, толкающий человечество к пучине мировой ракетно-ядерной войны, Хрущев заявил, что «советское правительство не может дать инструкции капитанам советских судов, следующих на Кубу, соблюдать предписания американских ВМС, блокирующих этот остров. Если американцы будут действовать подобным образом, — продолжал он, — мы будем тогда вынуждены со своей стороны предпринять меры, которые сочтем нужными и достаточными для того, чтобы оградить свои права». О тексте письма было известно лишь членам Президиума, а также нескольким приглашенным лицам, таким как Малиновский и Громыко{49}.

Хрущев также решил дать знать о возможности более мягкой позиции. В длинном открытом письме философу Бертрану Расселу он писал, что ради разрешения кризиса готов встретиться с Кеннеди. «Вопросы войны и мира настолько жизненно важны, — писал Хрущев, — что мы должны использовать встречи на высшем уровне для решения возникающих проблем»{50}. Вторично в этот же день Хрущев поднял вопрос о саммите во время встречи с Уильямом Э. Ноксом, президентом международной компании «Вестингауз», который оказался в Москве с деловым визитом. Нокс не ожидал увидеть лидера Советского Союза, но Хрущев искал какого-нибудь влиятельного американца, чтобы передать свое сообщение, и Нокс оказался под рукой. В ходе трехчасовой встречи в Кремле с Ноксом Хрущев признал факт размещения баллистических ракет на Кубе, но называл их оборонительным оружием. Он сказал, что сейчас не время спорить об определениях. Главная задача — избежать войны, и он предлагает Кеннеди встретиться в США, России или любой нейтральной стране. Но «если США настаивают на войне, — изрек он, — то мы все встретимся в аду»{51}.

В тот момент, когда Кеннеди подписывал заявление о блокаде, все МБР, оснащение боеголовками, находились на острове в состоянии боевой готовности. Теперь Хрущеву оставалась лишь ждать и надеяться, что страх войны заставит Кеннеди пойти на попятную.

Глава 10

Апогей холодной войны

Джонни Проков был любимцем завсегдатаев бара в Национальном клубе печати. Русский эмигрант из Прибалтики Проков работал барменом с 1959 года. Он был известен своей неприязнью к Кремлю. При малейшей возможности он описывал несчастья своей родины, оккупированной СССР в 1940 году. Через много лет после развала Советского Союза он угощал своих хозяев рассказами о том, как Горбачев приказал разоружить всех жителей стран Балтии, а Проков зашел в советское посольство на 16-й улице и предложил свои ружья, в случае если советский дипломат посмеет приехать в Рестон, штат Виржиния, где он проживал{1}.

Закрывая бар в 1 час ночи в четверг 20 октября, Джонни думал совсем о другом. Посетителей уже не было. В 1962 году бары в Округе Колумбия прекращали подачу спиртных напитков в полночь. Однако Проков не возражал, когда какой-нибудь пьяный писака просил на посошок. После объявления блокады Кубы разговоры шли только о кубинском кризисе. Многие посетители были участниками или свидетелями Второй мировой войны или Корейской войны. В новом кризисе было что-то особенно устрашающее. Разразись война, — а это могло произойти в любой момент, потери были бы несопоставимы с предыдущими. Все журналисты читали яркое описание Джона Херси последствий ядерного взрыва в одном из японских городов в 1945 году.

Проков встретился глазами с русским, входящим в комнату. Анатолий Горский был один из лучших шахматистов клуба. После получения пропуска в Национальный клуб печати журналисты ТАСС выигрывали тактически все шахматные турниры. Горский являлся офицером КГБ, работающим в советском посольстве под началом Александра Феклисова. Неизвестно, знал ли об этом Проков, хотя, как и многие из журналистов и околожурналистской братии, он, возможно, подозревал, что Горский — не только корреспондент ТАСС{2}.

Проков что-то шепнул Горскому. Он был очень взволнован и хотел облегчить душу. Разливая напитки в 10 часов вечера, он подслушал разговор двух известных журналистов Роберта Донована и Уоррена Роджерса — корреспондентов газеты «Нью-Йорк геральд трибюн». Донован собирался этой ночью лететь на юг, «чтобы освещать операцию по захвату Кубы, которую намечается начать завтра»{3}. Это было первым явным свидетельством того, что Кеннеди склонялся к военному решению, о котором узнал Горский. Он быстро вернулся в посольство и принялся за составление доклада.

Информант КГБ уловил только половину правды. Роджерс и Донован обсуждали вторжение; однако не Донован; а Роджерс был в списке журналистов, которые должны были освещать вторжение в случае его начала. Ранее этот список циркулировал в редакциях газет. От каждой влиятельной газеты мог освещать событие только один корреспондент. Насколько известно Роджерсу, выбрали восемь журналистов{4}. Журналист, который работал на одной из телестанций, отказался от поездки по неизвестной причине; остальные согласились ехать, хотя и осознавали рискованность предприятия как для себя, так и для страны{5}.

Эта информация, хотя и довольно неопределенная, совпадала со сведениями военных. Когда Проков подслушивал разговор двух американских журналистов, резидентура ГРУ в посольстве засекла еще более зловещий сигнал. Военные атташе посольства регулярно прослушивали эфир в поисках радиосигналов из Пентагона. Обычно военное ведомство США передавало информацию об изменении оборонного статута (DEFCON) американских вооруженных сил США, который передавался открытым текстом{6}. В 10 часов утра по вашингтонскому времени в среду ГРУ перехватило приказ Объединенного комитета начальников штабов стратегическому командованию ВВС приготовиться к ядерному нападению{7}. За 15 лет перехвата военных сообщений США советская военная разведка не слышала ничего подобного.

В свете этих угрожающих сигналов Горский и его начальник Феклисов обсуждали настоятельную необходимость подкрепить рассказ Прокова. Было известно, что у Роджерса был нерегулярный контакт с одним из сотрудников посольства. Этому человеку, молодому второму секретарю, которого Роджерс помнит как «некто Борис», позвонили домой и предложили любым способом перехватить Роджерса до наступления дня. Борис знал, что Роджерс обычно паркует машину позади отеля «Уиллард». Борису предложили прогуливаться около стоянки с раннего утра для наблюдения за Роджерсом. Если его информация верна, Москве на ответ оставалось менее дня.

«Правильная и разумная тактика»

В советской колонии в Вашингтоне еще до рассвета царила суматоха, вызванная новой информацией о намерениях Кеннеди. Во второй половине дня 25 октября в Москве Хрущев созвал Президиум для обсуждения реакции на новое письмо Кеннеди. С понедельника советский лидер постоянно общался со своими коллегами, но заседание Президиума было необходимо для выработки нового решения. Хрущев был готов изменить свою позицию. Он хотел найти выход из кризиса.

В ответ на протесты Кремля против того, что Кеннеди подвел мир к краю пропасти, последний просто изложил историю невыполненных обещаний и обмана со стороны СССР. «Я прошу вас просто признать, — писал Кеннеди Хрущеву, — что не я начал первый и что в свете того то, что происходит на Кубе, не могло вызвать у меня иной реакции»{8}. В письме ничего не говорилось об усилиях Хрущева 24 октября организовать саммит для обсуждения причин кризиса. Тон письма ясно показывал: Белый дом не примет никаких предложений, кроме полной капитуляции.

Вызванные в Кремль члены Президиума могли бы предположить, что Хрущев хочет обсудить резкий ответ на это письмо, но Хрущев удивил их. Рассказав о письме он начал с того, что не считает целесообразным далее «пикировать теми же аргументами». Он предложил дать приказ четырем транспортам с ракетами на борту, находящимся в открытом море, повернуть обратно, а также представить американцам план разрешения кризиса{9}.

Теперь Хрущев был убежден, что Советскому Союзу не удастся оставить ракеты на Кубе и при этом избежать войны. Он хотел убедить членов Президиума, что Москва должна найти иной путь защиты Кастро. Хрущев пришел в выводу, что придется демонтировать ракетные установки и превратить Кубу в зону мира. Чтобы не нагнетать атмосферу, он сказал, что до демонтажа Р-12 необходимо «осмотреться» и убедиться, что Кеннеди пойдет на уступки. В своем обращении Кеннеди подготовил американский народ к длительному кризису, и поэтому Хрущев не верил, что нападение США на Кубу начнется немедленно. Однако он полагал, что в конечном счете зону мира в Карибском бассейне можно создать только путем переговоров. Он решил предложить Вашингтону сделку: «Дайте обязательство не трогать Кубу, и мы дадим согласие на демонтаж ракет». Думая о механизме дипломатического урегулирования, Хрущев также решил, что в надлежащий момент можно будет разрешить представителям ООН проверить пусковые площадки.

Однако Хрущев не располагал информацией, опираясь на которую можно было бы выйти с этим новым предложением. Сообщения о дискуссиях в Национальном клубе печати и изменения в статусе вооруженных сил США, по-видимому, еще не дошли до Кремля{10}. Разведывательные данные лишь подтверждали серьезность намерений, изложенных в письмах Кеннеди. Больше всего угнетало Хрущева чувство неполноценности СССР в военном отношении по сравнению с США. Он понимал, что, ввязавшись в войну в Карибском бассейне, не сможет одержать победы. Действия Кеннеди с понедельника показывали, что его не удержат советские ракеты на Кубе. Советский народ проявил необычайный героизм, наголову разбив нацизм. Хрущев был участником этого. Но лобовое столкновение в ядерную эру может принести только поражение и разорение Советского Союза. Это была жестокая реальность, от которой лидер второго по мощи военного блока в мире не мог отмахнуться.

«Это — правильная и разумная тактика, — поддержали Хрущева Козлов, Микоян, Пономарев, Брежнев, Суслов и Косыгин. — Это инициатива не только не обострит положения, наоборот: тем самым укрепит Кубу». Хотя не такой была цель операции «Анадырь», предложенный метод урегулирования по крайней мере мог обеспечить безопасность Кубы. Изменение стратегии Хрущева было настолько разительным, что лишь руководство коммунистической партии имело право высказываться и принимать решение.

После того как проголосовали «за», Хрущев предложил: «Товарищи, давайте вечером пойдем в Большой театр. Наши люди и иностранцы увидят нас, и это успокоит их»{11}. Козлов и Брежнев приняли предложение Хрущева. Им было необходимо отвлечься. Если американцы усилят давление, Кремль подаст Кеннеди сигнал о готовности отступить{12}.

Уоррен Роджерс

Мы ждали машины (на стоянке), и (русский) сказал: «Что вы думаете по поводу создавшейся ситуации?»

«Думаю, что она тревожная».

«Как вы считаете, Кеннеди действительно сделает так, как говорит?»

«Черт возьми, конечно… Он сделает то, что говорит»{13}.

Уоррен Роджерс не помнит, чтобы говорил что-либо похожее своему другу Борису на стоянке у отеля «Уиллард» утром в четверг 25 октября. Затем Роджерс сел на телефон в своем офисе вашингтонского бюро «Нью-Йорк геральд трибюн». Борис, однако, полагал, что знал много больше того, чем сказал Уоррен. Он поспешил в советское посольство на 16-й улице в нескольких кварталах от Национального клуба печати, чтобы сообщить, что Роджерс подтвердил информацию бармена. Александр Феклисов подготовил доклад в Москву. «Утром второй журналист (который был вместе с Донованом в Национальном клубе печати) из „Нью-Йорк геральд трибюн“ Роджерс конфиденциально сообщил, что… братья Кеннеди решили поставить все на карту. В следующие два дня начнется вторжение на Кубу»{14}.

Тем же утром советские дипломаты посольства готовили свой план зондирования. Они решили организовать импровизированный ленч для него и Георгия Корниенко, первого секретаря и главного помощника по политическим вопросам посла Добрынина, который уже несколько раз встречался с Роджерсом{15}. В четверг Роджерс недолго сидел за письменным столом. Неожиданно раздался звонок из советского посольства: «Не могли бы вы приехать на ленч с Георгием Корниенко?» Роджерс не был близко знаком с Корниенко, но согласился. Из этого могло что-нибудь выйти.

Корниенко превратил ленч в интервью с Роджерсом. Не раскрывая того, что ему известно о вчерашней дискуссии в Национальном клубе печати, Корниенко поинтересовался мнением журналиста по поводу ситуации на Кубе. Роджерс спокойно изложил, что, как ему стало известно «из различных правительственных источников», «правительство Кеннеди уже приняло принципиальное политическое решение покончить с Кастро»{16}. Более того, он подтвердил, что военно-оперативный план вторжения на Кубу разработан во всех деталях. Дислокация предназначенных для этого вооруженных сил «завершена» и «вторжение может быть начато в любой момент». «В то же время, — заметил он, — президент Кеннеди придает весьма большое значение тому, чтобы в глазах американского народа и возможно практически большинства мирового сообщества подобная акция выглядела оправданной». Поиск «оправдания» осложнял военные приготовления Пентагона. «Каждый день отсрочки, — подчеркнул Роджерс, — делает осуществление вторжения все более сложным делом». Тем не менее, по его оценке, «вероятность такого вторжения остается пока большой»{17}.

Советские представители в Вашингтоне считали информацию Роджерса о намерениях Белого дома по разрешению кризиса наиболее достоверной. Днем в четверг МИД и КГБ направили в Москву доклад об интервью с Роджерсом{18}. Единственно, кого удовлетворил ленч, был Уоррен Роджерс. «У нас состоялся хороший разговор. Я считал, что это было серьезно и что, что они могут сделать — это уступить требованиям Кеннеди и постараться спасти лицо… В основном говорил я, а он задавал вопросы… Не думаю, что он знал о позиции Хрущева»{19}. Более 30 лет Роджерс не представлял, какую тревогу посеял этот «хороший разговор».

Москва, пятница 26 октября

В ночь на пятницу Владимир Семичастный спал в комнате рядом со своим кабинетом{20}. Около 8.30 утра в пятницу 26 октября ему принесли копию сообщения Феклисова о встрече Корниенко с Роджерсом. За 12 часов до того, как от Феклисова пришла первая телеграмма о разговоре в журналистском баре, Семичастный понятия не имел о Роджерсе. Теперь для КГБ он стал наиболее очевидным свидетелем намерений Кеннеди{21}.

Семичастный, в свои 37 лет самый молодой председатель КГБ в ее истории, был новичком в советской разведке. Годом ранее он занимал пост второго секретаря ЦК Компартии Азербайджана. Хрущев избрал его в качестве преемника Александра Шелепина, который был патроном Семичастного в комсомоле. Когда Хрущев уговаривал Семичастного занять эту должность, тот протестовал: «Я ничего не знаю об этом… Я не профессионал». Но Хрущев не хотел, чтобы во главе КГБ стоял кадровый сотрудник этого ведомства. «Наши профессионалы наделали массу ошибок; нам на этом посту нужен политик, которого немного бы боялись…» Он заверил Семичастного, что ценил Шелепина именно за это, а сейчас выдвинул его в члены Президиума. «Вы продолжите то, что он начал», — сказал Хрущев{22}.

Из-за неопытности Семичастный даже в мелочах опирался на руководителей подразделений КГБ. Несмотря на заверения Хрущева, он не вошел в узкий круг властной элиты Москвы. В отличие от Маккоуна, который был приближен к президенту, Семичастного редко приглашали на брифинги к Хрущеву и не спрашивали его рекомендаций по внешнеполитическим вопросам.

Во время кризиса глава КГБ отвечал за координацию всей информации, поступающей из-за рубежа. Его рабочая группа просматривала разведывательную информацию из МИД, ГРУ и, конечно, КГБ. Кризисная команда собиралась в штаб-квартире КГБ на площади Дзержинского. Семичастный решал, какая разведывательная информация попадает в специальную серо-голубую папку, которая ежедневно представлялась Хрущеву{23}.

В пятницу утром самым важным материалом папки Хрущева была информация Роджерса. Обычно Хрущев скептически относился к сообщениям разведки, но читал с интересом. Хотя Хрущев и сомневался в том, что Кеннеди рискнет начать мировую войну, сегодняшняя порция разведывательных сведений была весьма настораживающей. Комментарии американского журналиста подтверждали донесения различных источников о том, что администрацию США выводила из терпения идея длительной блокады, и она готовилась к нанесению удара по пусковым комплексам. Эта информация подкреплялась данными ГРУ, согласно которым Пентагон объявил не только готовность вооруженных сил DEFCON 2 (DEFCON 5 — ситуация мирного времени, DEFCON 1 — война), но и приказал подготовить госпитали к приему раненых{24}.

Хрущев не хотел немедленно вступать в переговоры. Он желал оглядеться и получить максимальные преимущества от наличия ракет на Кубе, прежде чем их убрать. Но теперь это казалось невозможным. Советский лидер вызвал стенографистку и начал диктовать письмо с предложениями, которые он уже обсуждал со своими соратниками. «Вы ошибаетесь, если считаете, что какие-то наши средства на Кубе являются наступательными; — писал он Кеннеди. — Однако давайте сейчас не будем спорить. Видимо, я не смогу убедить вас в этом»{25}.

Хрущев хотел довести до сведения Кеннеди, что в ходе переговоров можно прийти к соглашению и убрать ракеты с острова.

«Давайте же проявим государственную мудрость. Я предлагаю, мы, со своей стороны, заявим, что корабли, идущие на Кубу, не везут никакого оружия. Вы же заявите о том, что Соединенные Штаты не вторгнутся своими войсками на Кубу и не будут поддерживать никакие другие силы, которые намеревались бы совершить вторжение на Кубу»{26}.

Чтобы дать понять Кеннеди, что время не терпит, Хрущев закончил письмо следующим пассажем: «Господин президент, нам с вами не следует сейчас тянуть за концы веревки, на которой вы завязали узел войны, потому что чем сильнее мы с вами будем тянуть, тем сильнее будем затягивать этот узел»{27}.

Хрущев подготовил письмо, заранее получив на него санкцию Президиума. Позже в Вашингтоне появились спекуляции, что якобы письмо от 26 октября было личным письмом Хрущева что-то типа крика души о помощи в борьбе со сторонниками жесткой линии в Кремле и Советской армии{28}. Однако обычно он направлял проект официальных писем на одобрение своим коллегам по президиуму{29}. До отправки письма Кеннеди помощники Хрущева разослали копии письма членам и кандидатам в Члены Президиума, а также секретарям ЦК{30}. Хотя письмо от 26 октября знаменовало сдвиг советской позиции по кризису, для Кремля оно представляло стратегию, уже получившую одобрение на заседании Президиума 25 октября. В 5 часов дня в американское посольство на улице Чайковского поступил первый сигнал возможного дипломатического окончания кризиса. В Вашингтоне было 10 часов утра пятницы 26 октября.

Вашингтон, 26 октября

В это утро в советском посольстве в Вашингтоне Феклисов был очень обеспокоен. За последние 24 часа он отправил четыре телеграммы о том, что администрация Кеннеди в любую минуту готова начать войну. После сообщения Горского о дискуссии в Национальном клубе печати, утром в четверг Феклисов проверил по своим каналам информацию, полученную от Роджерса. Один источник сам был лично знаком с Уолтером Липпманном или работал вместе с теми, кто знал его. Другой был иностранным журналистом, имевшим надежные связи в госдепартаменте. Оба источника подтвердили, что администрация Кеннеди намерена в ближайшее время напасть на Кубу, но ни один не смог назвать точной даты или сообщить другие подробности{31}.

За 20 лет работы в советской разведке Феклисову удавалось избежать ситуаций чреватых войной. Во время Второй мировой войны он был в США. Похоже, теперь он впервые попробует конфликт на вкус. Что произойдет с ним, если две страны вступят в войну? Будут ли его рассматривать как дипломата и задержат для возможного обмена на сотрудника посольства США в Москве? Но это в том случае, если война ограничится территорией острова. А если произойдет эскалация военных действий? Теоретически Феклисов представлял мощность водородной бомбы, поскольку в конце 40-х годов работал с атомным шпионом Клаусом Фуксом.

Напряжение нарастало, и Феклисов обратился к своему контакту под кодовым именем MIN{32}. Он считал, что этот человек может передать сообщение в администрацию Кеннеди. Скорее всего, он получил какую-то информацию о решении Президиума ЦК либо общего характера «ориентировку», как это называют в разведке, и начал действовать в рамках установки «оглядеться».

MIN — Джон Скали, низкорослый, лысый, драчливый журналист, ведущий программы «Вопросы и ответы» на канале АВС. В течение десяти месяцев они периодически встречались с Феклисовым. «Он был из Бостона, и я считал, что он знаком с семьей Кеннеди, — вспоминал позже Феклисов — У нас были интересные разговоры, но моя основная цель была усовершенствовать мой английский. Поэтому мы встречались»{33}

Вскоре после полудня в пятницу в офисе Скали в АВС раздался телефонный звонок. Звонил Феклисов. Когда в начале 1962 года они стали встречаться, ФБР предупредило Скали, что Феклисов — глава резидентуры КГБ в советском посольстве в Вашингтоне. Когда в первый раз Скали осведомился в ФБР о Феклисове, два сотрудника Бюро зашли в АВС и порекомендовали Скали встречаться с Феклисовым по его желанию. ФБР описывало этого русского как необщительного человека, а власти США хотели бы получше узнать его. «Мне нужно продолжать встречи с ним?» — спросил Скали у сотрудников ФБР. Ответ был утвердительным. Впредь Скали информировал ФБР о каждой встрече с Феклисовым. «Позже это помогло избежать многих проблем», — вспоминал Скали{34}.

На этот раз Феклисов попросил о срочной встрече. Они довольно давно не виделись. В свете нарастания кризиса вокруг Кубы журналист понимал, что встреча Должна состояться Скали предложил встретиться в ресторане «Оксидентал» около отеля «Уиллард». Ленч был назначен на 1.30. «Когда я зашел, он уже сидел за столом как обычно лицом к двери. Он выглядел усталым и взволнованным в отличие от своего всегдашнего спокойствия»{35}

Впоследствии у собеседников были прямо противоположные версии беседы. По версии Феклисова, именно Скали был очень напуган вероятностью войны. Заверив Феклисова, что в ближайшие 48 часов США планируют нанести воздушный удар и высадить морской десант на Кубу, Скали спросил, будет ли оккупирован Западный Берлин в случае нападения США на Кубу. Это вызвало резкую реакцию Феклисова, который ответил, что если США вторгнутся на Кубу, то все мыслимые и немыслимые проклятия падут на НАТО. «По крайней мере, — сказал он, — Советский Союз оккупирует Западный Берлин». «Учитывая размеры группировки обычных сил на линии разграничения двух Германий, — добавил Феклисов, — ситуация для Запада может оказаться критической». Более того, кризис, по словам Феклисова, послужит консолидации социалистического блока, включая Китай. Чтобы создать драматический эффект, Феклисов заверил своего собеседника, что кубинцы и в особенности Кастро готовы умереть как герои{36}.

«Нас ждет ужасный конфликт», — резюмировал Скали, выслушав, каков будет советский ответ на использование военной силы против Кубы. По словам Феклисова, Скали так разволновался, что начал придумывать разные пути выхода из кризиса. «Почему бы Кастро не объявить, что он готов демонтировать и вывести ракеты с Кубы, если президент Кеннеди даст гарантии ненападения на Кубу?» — спросил Скали{37}.

По версии Скали, не он, а Феклисов внес это предложение. Офицер советской разведки был растерян; за ленчем он спросил Скали, что он думает о плане из трех пунктов:

а) демонтаж советских ракет под наблюдением ООН;

б) обещание Фиделя Кастро никогда не принимать никакого наступательного оружия;

в) обмен на вышеизложенное обещание США не нападать на Кубу{38}.

Нетрудно убедиться, что эти предложения совпадают с планом урегулирования кризиса, предложенным Хрущевым на заседании Президиума ЦК 25 октября.

Феклисов предложил Скали передать эти предложения по своим каналам в госдепартамент, а ему дал номер своего домашнего телефона для связи в любое время{39}.

Согласно различным трактовкам беседы за ленчем Скали быстро передал в госдепартамент предложения, которые, по его мнению, исходили от Хрущева. Тем временем Феклисов вернулся в советское посольство. Вместо того чтобы немедленно написать отчет о своей беседе с американцем, он занялся другими делами.

За завесой секретности, которую Москве было так трудно преодолеть, Джон Кеннеди еще не принял окончательного решения. В 10 часов утра в пятницу Джон Маккоун провел первое заседание Исполкома, на котором описал ситуацию на советских военных объектах в мире. Советская армия приготовилась к обороне. Вооруженные силы приведены в полную боевую готовность в течение трех дней, но разведка США не обнаружила «никакого значительного развертывания». В данный момент Западный Берлин казался в безопасности. Ситуация на Кубе, напротив, ухудшалась: с понедельника не прекращалась активность на ракетных комплексах. К концу дня два оставшиеся недостроенными пусковых комплекса ракет Р-12 приведены в рабочее состояние. Таким образом, количество ракет, готовых в действию, достигло 24. Кроме того, советские техники работали быстро, как никогда, на сборке 42 бомбардировщиков ИЛ-28, которые были доставлены в таре{40}.

Эта новость была удручающей. Блокада не срабатывала, и необходимо было дать понять советскому руководству, что администрация теряла терпение. Исполком видел три пути решения проблемы. Первый — усилить блокаду, распространив ее на нефть и нефтепродукты. Второй — направить усилия на достижение договоренности при посредстве ООН. И третий — применить силу: воздушный удар и при необходимости вторжение.

Госдепартамент надеялся, что переговоры при посредстве ООН могут принести результат. Посол Эдлай Стивенсон, прибывший в Вашингтон на заседание Исполкома, разработал с и.о. Генерального секретаря У. Таном план достижения 24-часовой или 48-часовой приостановки работ на советских ракетных базах. На заседании Дин Раек предложил, чтобы Стивенсону дали еще 24 часа на продолжение переговоров, а уже в зависимости от результата решать вопрос об ужесточении блокады.

Собравшиеся практически не поддержали идею переговоров. Стивенсон вызвал жаркую дискуссию, поставив вопрос, может ли он предложить СССР снять блокаду взамен на приостановку монтажа ракет на острове. Джон Маккоун, Макджордж Банди, министр финансов Даглас Диллон и даже Раек выступили против. Они выразили сомнение, что у СССР появился бы какой-то стимул демонтировать ракеты, если снять блокаду. У Стивенсона, однако, не было иллюзий, что советские руководители не захотят чего-то большего, чем отмена блокады взамен демонтажа ракет. Он предвидел, что Москва, возможно, потребует от США обещания не нападать на Кубу и убрать ракеты «Юпитер» из Турции.

Кеннеди наблюдал раскол группы сторонников дипломатического решения и адептов военных акций. Особенно громко высказывались «ястребы». Макнамара требовал нанести ограниченный воздушный удар с использованием 50 самолетов по шести ядерным пусковым площадкам, находящимся в состоянии боевой готовности, и по всем бомбардировщикам ИЛ-28. Он считал, что ограничив потери русских и кубинцев на земле, администрация «избежит непредсказуемой, чрезмерно резкой и неконтролируемой реакции Советов». Диллон выступал за более широкий воздушный удар, а Максуэлл Тейлор за массированные налеты силами 300 самолетов на все пусковые комплексы SA-2, МИГ и некоторые кубинские аэродромы. Наконец, директор ЦРУ Маккоун, убежденный, что единственный путь решения кубинского кризиса — это вторжение, пытался заставить членов Исполкома принять главной целью всех акций США устранение Кастро.

Выслушав Стивенсона и все альтернативные планы, Кеннеди выразил несогласие с Маккоуном. Основная цель — не устранить Кастро, а ликвидировать советскую ракетную угрозу. Согласившись, что для подавления пусковых комплексов, возможно, необходимо вторжение, он тем не менее признал правомерность точки зрения Стивенсона. По мнению Кеннеди, только два варианта обещают успех: «Мы можем заставить Советы убрать ракеты с Кубы либо путем вторжения, либо путем уступок».

«Выиграли раунд те, кто боролся с „ястребами“», — заметил один из участников заседания. На воскресном заседании Исполком отказался от идеи расширения блокады, названной POL (petroleum-oil-lubricants — нефть, масла и смазочные материалы); Кеннеди согласился отложить ночные разведывательные полеты для того, чтобы дать переговорам в ООН последний шанс.

Президент и его советники разошлись во мнениях. Когда Кеннеди спросил: «Что мы будем делать, если переговоры в ООН зайдут в тупик?», его ближайший советник Банди порекомендовал расширить блокаду или нанести воздушный удар. Большинство собравшихся поддержало Банди. Кеннеди остался в меньшинстве. Стивенсон, Макклой, руководитель Агентства по контролю над вооружением, и сам президент были единственными членами Исполкома, которые серьезно обсуждали возможность решения кризиса путем переговоров, возможно, за счет уступок по ракетам «Юпитер». Если президент предпочитает уступать Советам, торг будет жестоким. По настоянию Макнамары Исполком решил возвратиться к обсуждению воздушного удара на следующее утро. Тем временем Объединенный комитет начальников штабов предложил адмиралу Деннисону сконцентрировать внимание на подготовке плана OPLAN 316 на случай непредвиденных обстоятельств. Этот план предусматривал нанесение воздушного удара и последующего морского десанта{41}.

Гавана, 26 октября

Генерал Исса Плиев, командующий группой советских войск на Кубе, знал, что такое война. В молодости он участвовал в гражданской войне в России. Спустя 20 лет он командовал дивизией, оборонявшей Москву от немецко-фашистских войск. Он стал свидетелем переломного момента войны в Сталинграде. В последние два года Второй мировой войны он вел наступление против отборных войск Гитлера, а затем японской армии в Манчжурии

Этот закаленный в танковых битвах командующий теперь находился в самом тревожном за всю свою блестящую военную карьеру месте. Ему противостоял на острове более сильный противник, который в любой момент мог нанести сокрушительный удар с воздуха и с моря. Нацисты с точки зрения Москвы имели небольшой перевес. Но у американцев было значительное превосходство в воздухе, а при высадке десанта — на земле.

В течение всего дня 26 октября в пятницу Плиеву поступали предупреждения кубинских и чешских источников, свидетельствующие о приближении войны. Ожидая воздушного удара через день-два, он приказал организовать маскировку и рассредоточить технику. Как командующий объединенных сил, в составе которых имелось ядерное подразделение, Плиев имел право приводить ядерное оружие в состояние готовности или снимать ядерные боеголовки. На 26 октября все 24 пусковых установки были в полной готовности, но без ядерных боеголовок. Их складировали в местах, недоступных для американской воздушной разведки. Для установки каждой головки на баллистической ракете и заправки топливом требовалось три с половиной часа. Вероятно, «рассредоточение техники» означало, что ядерные боеголовки, находящиеся на складах в Бехукале и в нескольких пещерах в центре острова, следует перебазировать поближе к МБР и тактическому оружию{42}.

И вновь кубинцы резко изменили оценку надвигающейся опасности. Безразличные 20 октября, паникующие 22 октября, спокойные 25 октября, они теперь демонстрировали свое прежнее беспокойство по поводу неизбежности агрессии США. В пятницу утром Фидель Кастро созвал заседание Генерального штаба Кубинской революционной армии для подготовки военных действий. Сотрудники кубинской разведки, работающие под «крышей» журналистов агентства «Пренса латина», перехватили телеграмму, в которой сообщалось, что администрация Кеннеди готовит ультиматум от имени У Тана, Генерального секретаря ООН, о ликвидации «наступательных вооружений»{43}. Эта информация убедила Кастро, что вторжение на Кубу начнется через два-три дня; он приказал Генеральному штабу передислоцировать все кубинские вооруженные силы на боевые позиции и привести в состояние повышенной боевой готовности. Тем временем Рауль Кастро отправился в провинцию Ориенте для руководства военными приготовлениями на месте. В этой провинции находился стратегический пункт — город Сант-Яго де Куба; кроме того, она граничила с военной базой США в Гуантанамо. Че Гевара руководил приготовлениями в провинции Пинар дель Рио на западе острова.

Теперь, когда Фидель Кастро не сомневался в неминуемости вторжения, он больше не опасался спровоцировать США. Он проинформировал Генеральный штаб, что начиная с утра следующего дня кубинским ПВО дана команда сбивать американские самолеты при нарушении воздушного пространства Кубы. В последние сутки США усилили воздушную разведку над островом. Теперь американские самолеты-разведчики летали на сверхмалой высоте, вероятно, собирали данные о мишенях для атаки. Во исполнение приказа Кастро 50 артиллерийских батарей разместились по всей территории Кубы и были поставлены на боевое дежурство. Считая, что после воздушной атаки 29 и 30 октября последует вторжение, он также приказал начать минирование всех горных дорог между Гуантанамо и кубинскими городами в провинции Ориенте{44}.

Плиев был хорошо осведомлен о действиях Кастро. Полковник ГРУ Мещеряков присутствовал на заседании Генерального штаба кубинской армии. Позже в тот же день кубинцы попросили о встрече с Плиевым в его штаб-квартире к юго-западу от Гаваны. Кубинское руководство знало, что необходимо убедить советское командование «расквасить» американцам нос «Мы не можем мириться с полетами на малой высоте, — сказал Плиеву сам Кастро, — потому что в любой день на рассвете они уничтожат все объекты». На карту была поставлена не столько необходимость прекратить военные приготовления США, сколько репутация Кубы. Кубинцы считали своим долгом и правом защищать кубинское воздушное пространство от «бандитских и пиратских действий» администрации Кеннеди{45}.

За исключением краткого визита в штаб-квартиру Плиева Кастро провел всю пятницу на своем командном пункте в Гаване. Именно там он принял своего друга советского посла Алексеева. Кубе казалось, что Кремль струсил, и Кастро хотел встряхнуть Москву. Самое лучшее — это передать в Москву свою точку зрения через Алексеева, личного представителя Хрущева. Кастро считал, что теперь, когда вторжение не за горами, Москва может предпринять шаги для улучшения ситуации{46}.

«Почему СССР продолжает отрицать наличие ракет?» — спросил Алексеева Кастро. Вместе с Освальдо Дортикосом, присутствовавшим на встрече с Алексеевым, Кастро предложил Москве использовать оставшееся время для критики США за «нарушение воздушного пространства Кубы, а также за размещение военных баз вдоль границ СССР». Кубинцы считали, что Кремль все еще может предотвратить нападение США. Кастро предложил заявить, что ракеты и другое оружие, объявленное Вашингтоном «вне закона», находятся под советским контролем. То, что Вашингтон практически нигде не сообщал о присутствии на острове советских войск, убеждало Кастро, что США пытаются придать конфликту характер противостояния между США и Кубой{47}. Но на самом деле происходит столкновение двух сверхдержав, и, по мнению Кастро, необходимо заставить Кеннеди это признать{48}.

Кастро попросил Алексеева немедленно проинформировать Москву о его предложениях. Он рассчитывал на некоторые указания Кремля, как справиться с ситуацией перед тем, как сбивать американские самолеты. Пока же он не решался наказать американцев, чтобы не повредить переговорам в ООН. Но он просил Алексеева довести до сведения Хрущева, что его терпению приходит конец{49}.

Вашингтон, 26 октября, вечер

Сообщение Джона Скали о завтраке с Александром Феклисовым попало в госдепартамент к концу дня в пятницу. Оно дало Роджеру Хилсмену, директору Бюро разведки и исследований госдепартамента, слабую надежду на разрешение кризиса. Скали и Хилсмен были друзьями. Хилсмен считал вероятным, что об этом известно советским представителям, а следовательно, Москва решила использовать Скали как новый канал для передачи информации госдепартаменту. Хилсмен написал соответствующий доклад Дину Раску и в Белый дом, выделив в сообщении Скали основные пункты предложений Москвы, и рекомендовал их тщательно рассмотреть «Мы были заинтересованы в контакте Скали-Фомин (он же Феклисов), — объяснял позже Хилсмен, — ибо знали, что Фомин — сотрудник КГБ»{50}. Раек усмотрел в предложениях советского руководства первые конкретные признаки возможности разрешения конфликта. Послания, которыми обменивались Кеннеди и Хрущев, привели лишь к ужесточению позиции сторон. Раек не мог уполномочить Скали принять советские предложения. Он попросил журналиста поскорее назначить следующую встречу, дабы довести до сведения Москвы, что высокопоставленные лица в Вашингтоне верят в реальность переговоров{51}.

Около 7:30 вечера Скали и Феклисов встретились в отеле «Статлер» близ посольства СССР. Во время очень короткого разговора Скали передал новое сообщение. Он «уполномочен высокопоставленными лицами» заявить что в советских предложениях «содержатся реальные возможности» и что «представители СССР и США в Нью-Йорке могут начать двусторонние переговоры, а также обсудить эти предложения при участии У Тана». Феклисов внимательно слушал и затем, чтобы быть уверенным в точности понимания, повторил сказанное Скали. Он также попросил американца подтвердить, что тот говорит от имени Белого дома. Наконец, он заявил, что недостаточно провести проверку демонтажа советских ракет; необходим отвод войск США из Флориды и других южных штатов США, где идет подготовка к вторжению, под наблюдением инспекторов ООН. Последний пункт не обговаривался со Скали, и он не знал, что ответить. На этом разговор завершился{52}.

Новость о второй встрече Скали с Феклисовым дошла до Исполкома в тот момент, когда госдепартамент узнал о письме Хрущева. Оно пришло в советское посольство примерно в 10 часов утра по вашингтонскому времени и только через восемь часов достигло госдепартамента. Поскольку письмо было длинное и передавалось кусками, то лишь в 9 часов вечера госдепартамент получил ту часть, в которой Хрущев призывал Кеннеди «проявить государственную мудрость» и предложить гарантии Кубе в обмен на демонтаж советских ракет. Когда наконец все письмо Хрущева стало известно Кеннеди и его команде, переговоры Скали-Феклисов, похоже, подтвердили сдвиг в советской позиции{53}. Позднее Раек отмечал: «При контактах с КГБ вы должны внимательно отслеживать то обстоятельство, выражает ли КГБ реальную точку зрения правительства или ведет некую игру. При встречах Скали и Феклисовым было очевидным, что КГБ практически подтвердило то, что мы узнали из послания Хрущева и что решение будет предусматривать вывод ракет с Кубы и обязательства США не предпринимать военную интервенцию на Кубу»

В 10 часов вечера снова собрался Исполком На нем рассматривалось письмо Хрущева и предложения Феклисова-Скали. Исполком констатировал важное изменение в позиции СССР и возможность переговоров. Роберт Кеннеди позволил себе «осторожный оптимизм». «Письмо при всей своей риторике, — считал он, — предполагает некоторое смягчение позиции, возможность некоего соглашения»{54}. Президент был более оптимистичен. Ему представлялся ряд приятных альтернатив. Впервые с момента начала кризиса стало очевидным, что Хрущев также желает избежать военного столкновения. Однако положение оставалось напряженным, а письмо Хрущева не содержало ничего конкретного, чтобы могло служить основой урегулирования. На Кубе по-прежнему размещались 24 ракеты, нацеленные на США.

Москва, 27 октября, 9 часов утра (Гавана, 2 часа ночи)

В ночь с 26 на 27 октября Кеннеди и его окружение спокойно спали, а между тем в Москве и Гаване ситуация накалялась. В субботу министру обороны Малиновскому предстояло принять самое серьезное решение с момента начала кризиса. Около 9 часов утра по московскому времени (2 часа ночи по вашингтонскому) офицеры связи Министерства обороны получили от генерала Плиева следующую шифрованную телеграмму:

«Согласно полученной достоверной информации, США обнаружили местонахождение некоторых установок (генерал-майора) Игоря Стаценко (ракетные подразделения Р-12 и Р-14), и командование Стратегическими ВВС отдало приказ привести в полную боевую готовность свои стратегические военно-воздушные подразделения.

По мнению кубинских друзей, воздушный налет на чащи установки на Кубе состоится в ночь с 26 на 27 октября или в течение 27 октября. Фидель Кастро отдал приказ силами своей противовоздушной обороны открывать огонь по самолетам США в случае налета на Кубу.

Мы приняли меры по рассредоточению „техники“ (боеголовок) в зоне операций и усилили маскировку. Мы решили, что в случае воздушного нападения США на наши установки мы примем все возможные меры противовоздушной обороны».

Плиев не испрашивал разрешения у Москвы. Но Малиновский немедленно собрал руководство Министерство обороны для обсуждения создавшегося положения. Дебатов не состоялось. ВВС США должны получить адекватный отпор любому нападению на советские позиции на Кубе. Была выражена надежда, что есть возможность обезопасить боеголовки для ракет Р-12 и сами ракеты. Принятые меры предосторожности сработали, и США не обнаружили местонахождение боеголовок

Советский министр обороны хорошо знал Плиева. Он служил под его началом в Венгрии и Маньчжурии. Бесстрашие Плиева открыло стратегические возможности для советских вооруженных сил в Венгрии и Маньчжурии на конечном этапе Второй мировой войны. Лишь 34 минуты понадобилось Малиновскому, чтобы рассмотреть и одобрить решение Плиева о применении силы в первом столкновении сверхдержав в период холодной войны. В 11:00 утра он подписал телеграмму Плиеву: «Предлагаю согласиться». Затем отправил ее в Кремль{55}.

В то время когда Малиновский подписывал приказ, разрешающий Плиеву защищаться имеющимися на Кубе средствами, Фидель Кастро приехал на квартиру Алексеева. До этого в 1 час ночи по гаванскому времени Алексеева разбудил телефонный звонок Дортикоса, который предупредил о приезде Кастро для «важного разговора»{56}. Он и Кастро теперь сидели за столом, ели сосиски и пили пиво. Кастро считал, что через три дня ожидается вторжение США на Кубу (ставил 20 против 1). Вечером он получил письмо от президента Бразилии Жоао Гуларта с предупреждением, что если в течение 48 часов ракеты не будут демонтированы, то США их уничтожат. Весь день после получения разведывательной информации из Нью-Йорка Кастро был чрезвычайно взволнован; предупреждение бразильского президента усилило его беспокойство{57}.

Кастро решил написать Хрущеву «ободряющее письмо»{58}. Он начал диктовать его, но затем остановился. Поправив первый вариант послания, он продиктовал новое. И опять был неудовлетворен. Он надиктовал десять вариантов. Кастро пытался побудить Москву принять во внимание и его точку зрения в этом кризисе.

«Если произойдет агрессия и империалисты нападут на Кубу с целью ее оккупации, — писал Кастро, — то опасность, таящаяся в такой агрессивной политике, будет настолько велика для всего человечества, что Советский Союз при таких обстоятельствах не должен будет допустить создания таких условий, чтобы империалисты первыми нанесли атомный удар». Представив это как «свое личное мнение», он подчеркнул, что «если действительно осуществится нападение на Кубу, то в этих условиях момент был бы подходящим, чтобы используя законное право на самооборону, подумать о ликвидации навсегда подобной опасности. Как бы ни было тяжело и ужасно это решение, но другого выхода, по моему мнению, нет»{59}.

«Вначале я не мог понять, что хочет сказать Кастро своими довольно замысловатыми фразами, — сообщал Алексеев в Москву. — Чтобы выяснить его мнение я прямо спросил его: „Вы хотите сказать, чтобы мы первыми нанесли атомный удар по противникам?“ „Нет, — ответил Кастро, — я не хочу этого сказать прямо, но при определенных условиях, чтобы не допустить испытать на себе коварство империалистов и первого удара, надо опередить их и в случае агрессии на Кубу стереть с лица земли“»{60}.

Кастро был полон упрямой решимости не допустить поражения кубинской революции. Он одобрил советский путь консолидации ее достижений. Ракеты беспокоили его, но Куба представляла собой часть большого крупного замысла антиамериканского блока социалистически стран. А теперь Кеннеди угрожал Кастро тем, чего он всегда ожидал от янки, и в этой ситуации кубинский лидер не хотел, чтобы Хрущев дрогнул.

Алексеев не стал ждать, пока Кастро закончит письмо. Он решил предупредить Москву о серьезности положения. «Фидель Кастро находится у нас в посольстве и готовит личное послание Н.С. Хрущеву, которое будет немедленно передано вам», — сообщал Алексеев. Кастро был в его квартире, но Алексеев не хотел раскрывать неформальный характер визита кубинского лидера. Однако советский посол хотел, чтобы Хрущев как можно раньше был осведомлен о содержании письма: «По мнению Фиделя Кастро, интервенция почти неминуема и произойдет в ближайшие 24–72 часа»{61}.

Москва, суббота 27 октября, полдень (4 часа утра по времени Восточного побережья США)

Проведя еще одну беспокойную ночь в кремлевском кабинете, Хрущев получил утром тревожную информацию из Гаваны. К Малиновскому поступило сообщение от Плиева, и теперь Хрущеву предстояло решить, позволить ли Плиеву своими силами ответить на воздушный удар США, в неизбежности которого в Гаване никто не сомневался. Пухлое досье Хрущева с разведывательной информацией из США подкрепляло предупреждение Плиева

Одна из важных черт руководителя — это способность принимать решения, идущие вразрез с житейской мудростью или обычными тенденциями. Несмотря на очевидное, Хрущев решил проигнорировать тревожную информацию из Вашингтона и Гаваны. В этот критический момент своей жизни Хрущев оказался один перед лицом сторонников жесткого курса. Фактически он был волен решать самостоятельно любую проблему. Он подписал приказ Плиеву, подготовленный Малиновским. Но на самом деле не верил, что Джон Кеннеди намерен использовать силу против советских ракет.

На заседании Президиума Хрущев разразился монологом, приводя доводы в пользу своей точки зрения. «Могут ли они напасть на нас сегодня? — вопрошал он — Думаю, что не решатся». События нескольких последних часов изменили мнение Хрущева о возможных действиях Кеннеди и о международной обстановке. Первоначально он верил, что Кеннеди не собирается вторгаться на Кубу, но опасался, что молодой человек уступит давлению ястребов в своем окружении. В пятницу у Хрущева сложилось впечатление, что Кеннеди потерял контроль над своей администрацией. Но в субботу, когда страшные предсказания о вторжении не подтвердились, он вернулся к своей первоначальной оценке действий Кеннеди. Прошло уже пять дней с момента объявления блокады, но ничего не произошло. Малиновский говорил ему, что США в течение 24 часов могут вторгнуться на Кубу Почему же не вторглись?

«Драматическое выступление Кеннеди по радио и телевидению не от храбрости», — сказал Хрущев. Убежденный, что это часть заговора, направленного на создание предлога вторгнуться на Кубу, он добавил: «Они на нас взваливают вину. Они решили расправиться с Кубой» Но своей твердой позицией Москва вынудила Белый дом и Пентагон пересмотреть свои планы. Демонстрируя решимость, Хрущев заключил «Шаги, которые мы предприняли до этого, — правильны».

Однако Хрущев заметил, что, хотя сомневается в намерении Вашингтона вторгнуться на Кубу, «гарантий никаких нет». Предложение, сделанное им 26 октября, недостаточно. «Не сможем ликвидировать конфликт, если не дадим удовлетворения американцам и не скажем им, что наши ракеты Р-12 есть там». Хрущев подавил точку «Думаю, что нам упорствовать не надо»

Ввиду отсутствия гарантий «хорошего поведения» змериканцев Хрущев ранее подписал телеграмму Малиновского Плиеву. Но он не хотел войны. Он мог напасть на страны Западного полушария и не видел никакого выигрыша в оккупации Берлина или иного пункта, где он имел преимущество. Но поскольку Кеннеди не предпринял военных действий, похоже, что он также сомневается в возможностях военного решения.

Хрущев отверг идею анализа операции «Анадырь». «Допустили ли мы ошибку или нет? Это можно оценить позже». Он хотел сейчас обсудить пути решения кризиса «Если еще мы получим в придачу ликвидацию баз в Турции, то мы окажемся в выигрыше». Ранее Турция никогда не была предметом дискуссии на Президиуме в связи с кризисом на Кубе{62}. Однако по крайней мере в течение одного дня Хрущев прощупал команду Кеннеди на предмет «обмена» американских ракет в Турции на советские ракеты на Кубе. То, что ранее не занимало Хрущева, а именно ракеты «Юпитер» в Турции, сейчас представлялось Кремлю средством вырвать победу из пасти поражения.

Эти ракеты давно являлись для Хрущева символом ядерного превосходства США. Но если он готов был рассматривать их в качестве платы Вашингтона за окончание кризиса, то он его получил 29 октября в середине дня в Москву поступил отчет ГРУ о встречах Большакова с Бартлеттом и Хоулменом. Возможно, помогла колонка в газете известного американского внешнеполитического обозревателя Уолтера Липпманна, поддержавшего идею обмена ракетами ради разрешения кризиса. Хрущев, который старался не пропускать статьи Липпманна, прочел эту колонку, опубликованную в американских газетах 25 октября перед заседанием Президиума{63}. Хотя он не считал Липпманна рупором американской администрации, однако знал, что журналист близок к ее либеральному крылу{64}.

У Хрущева имелись и другие причины верить в то, что администрация Кеннеди отнесется благосклонно к идее обмена. С августа месяца он знал, что НАТО, собираясь разместить в Турции ракеты «Юпитер», не уверена в их эффективности с точки зрения сдерживания возможной угрозы{65}. Источники в НАТО сообщали КГБ, что Турция станет одной из стран блока, куда в конечном итоге будут поставляться американские ракеты «Полярис» на подводных лодках. В течение двух-трех лет США намеревались подготовить турецкие ВМС для работы на этих подводных лодках. Причем «Полярис» оставался под американским контролем. Свидетельства того, что НАТО собирается переоснащать военные базы в Турции, делало более вероятным успешность предлагаемого торга.

В присутствии всех членов Президиума Хрущев продиктовал новое письмо Кеннеди. «Я с большим удовлетворением ознакомился с вашим ответом У Тану», — начал он. 25 октября Кеннеди направил послание Генеральному секретарю ООН, в котором заверял, что стремится избежать столкновения с советскими судами вне «зоны перехвата». «Этот разумный шаг с вашей стороны, — продолжал он, — укрепляет меня в том, что вы проявляете заботу о сохранении мира, что я отмечаю с удовлетворением». Повторив, что забота о безопасности Кубы побудила его разместить ракеты на острове, Хрущев перешел к предмету данного послания.

«Мы согласны вывезти те средства с Кубы, которые вы считаете наступательными средствами. Согласны осуществить это и заявить в ООН об этом обязательстве. Ваши представители сделают заявление, что США, со своей стороны, учитывая беспокойство и озабоченность Советского государства, вывезут свои аналогичные средства из Турции. Давайте договоримся, какой нужен срок для вас и для нас, чтобы это осуществить».

Хрущев настаивал на аналогии между Кубой и Турцией После того как ракеты будут убраны из Турции и с Кубы, Советский Союз даст обещание в Совете безопасности «уважать неприкосновенность границ и суверенитет Турции, не вмешиваться в ее внутренние дела, не вторгаться в Турцию, не предоставлять свою территорию в качестве плацдарма для такого вторжения, а также будет удерживать тех, кто задумал бы осуществить агрессию против Турции как с территории Советского Союза, так и с соседних с Турцией государств».

Затем США должны будут сделать аналогичные заявления в отношении Кубы.

Похоже, что Хрущев практически единственный из членов Президиума верил, что США не нападут на Кубу. Большинство его соратников настаивало на принятии дополнительных мер предосторожности на случай, если интуиция подведет Хрущева. Письмо быстро отпечатали, но памятуя, что предыдущие письма поступали в Вашингтон с задержкой, решили передать текст послания по московскому радио. 22 октября Кремль был готов позволить Плиеву в целях обороны применение тактического ядерного оружия. Неделей позже Президиум уже не желал рисковать, опасаясь неправильного понимания, в каких именно обстоятельствах Плиев мог его применить. Одновременно с обнародованием письма к Кеннеди по московскому радио было подготовлено и направлено Плиеву следующее краткое предписание «Категорически подтверждается, что применять ядерное оружие из ракет ФКР, „Луна“ и с самолетов без санкции из Москвы запрещается»{66}.

Президиум также решил дать Плиеву инструкцию отправить обратно в Москву боеголовки для еще непоставленных ракет Р-14. Они еще находились на борту советского судна «Александровск» в порту Лайсабелла{67}, Прибыв на Кубу как раз перед объявлением блокады, «Александровск» считался самым надежным местом хранения боеголовок до подготовки соответствующих складов. Теперь Кремль беспокоился, что ВМС США захватят и уничтожат 24 ядерные ракеты в кубинском порту.

Москва считала, что Кастро должен исполнить свою роль в этой игре. У кубинского лидера практически не было времени для одобрения письма к Кеннеди. Телефонная линия не гарантирована от прослушивания. Президиум предложил Алексееву по возможности быстрее сообщить Кастро, что открытое письмо Хрущева преследует цель «воспрепятствовать любым планируемым акциям США» Кремль считал, что его маневр сработает Кеннеди, по мнению Москвы, не захочет, чтобы весь мир обвинил его «в худшем виде предательства, наподобие гитлеровского»

«Это почти немыслимо, чтобы в ответ на шаги, предпринятые в связи с инициативой У Тана, и особенно в ответ на наше письмо от 28 октября, американцы пустились бы в авантюру, используя вооруженные силы для вторжения на Кубу. Если бы Соединенные Штаты сделали это, они показали бы всему миру, что являются агрессором и врагом мира»{68}.

Москва надеялась, что если удастся убедить Кастро в мудрости своего дипломатического шага, то он предпримет шаги по снижению напряженности в регионе. Кремль просил Алексеева заставить Кастро сделать публичное заявление, одобрив условия Хрущева по поводу компромиссного разрешения кризиса. Кроме того, Кремль рассчитывал, что кубинцы дадут заверения У Тану о прекращении работ на ракетных военных установках.

Теперь для Хрущева не было пути к отступлению. Поэтому он решил вести открытие переговоры. Его действия в последние 24 часа показали кубинцам, американцам и собственным коллегам, что он не уверен в достаточности сил сдерживания, которыми Советский Союз располагает в Карибском бассейне. Все МБР можно было оснастить боеголовками менее чем за четыре часа. Почему он не объявил, что ракеты находятся в боевой готовности и что, если США предпримут вторжение или нанесут воздушный удар, он будет вынужден применить их? Между 1956 и 1961 годами вновь и вновь он использовал угрозу ядерного возмездия как разменную карту для достижения политических целей. Но в разгар кризиса он отступил от пропасти ядерной войны, когда она могла действительно начаться.

Гавана, суббота 27 октября, 10 часов утра (5 часов дня по московскому времени)

Это день на Кубе начался плохо. Был сильный шторм. Советские и кубинские офицеры пытались сохранять повышенную боевую готовность, беспокоясь о том, как бы тропический ливень не вызвал короткое замыкание в системах связи. Вблизи северо-восточного порта Банес офицеры штаба ПВО находились в хижине, когда поступил сигнал, что к Гуантанамо приближается американский самолет У-2. Поскольку без приказа командующего стрельбу запретили, капитан Н.Антонец позвонил в штаб Плиева «Несмотря на дождь, связь работала хорошо». Антонец запросил инструкции{69}.

Плиева на командном пункте не оказалось. Его заместитель генерал-майор Гречко и начальник штаба по боевой подготовке генерал-майор Гарбуз приказали командующему ПВО не предпринимать никаких действий, пока они не свяжутся с Плиевым. Плиев дал строгие указания о том, чтобы без его личного разрешения оружие не применялось. На телефонные звонки никто не отвечал. Гарбуз бросился в штаб-квартиру Плиева в тот момент, когда пришло сообщение, что У-2 летит над Гуантанамо. Нельзя было терять ни минуты, так как самолет мог покинуть воздушное пространство Кубы Снова к телефону никто не подходил. «Решение прервать полет было оперативно-стратегической необходимостью», — вспоминает Гарбуз. Он и Гречко обсудили обстановку. Если они будут ждать ответ Плиева, самолет окажется вне пределов досягаемости. Нервы сдавали. Начало возможного нападения американцев, как они считали, произойдет в течение нескольких часов. Гречко и Гарбуз полагали, что результаты аэрофотосъемки с этого самолета облегчат действия США сегодня или завтра{70}.

Капитан Антонец получил приказ запустить ракеты SA-2 по мишени 33. В 10 22 утра раздался первый залп кубинского кризиса. Ракета взорвалась рядом с самолетом У-2. Его швырнуло к земле. Американский пилот Андерсон разбился. Когда Плиев добрался до командного пункта и ему доложили о решении Гречко, он попросил отчет о случившемся для министра обороны. Формального выговора не последовало{71}.

Самолет У-2 разбился меньше, чем за час до того, как Министерство обороны в Москве начало передавать Плиеву последние распоряжения Кремля. Все усилия Хрущева контролировать использование силы на Кубы не смогли предотвратить первую американскую потерю. Высшие военные руководители на Кубе слишком вольно интерпретировали первоначальный приказ Хрущева защищать позиции от воздушного нападения. Кризис вступил в самую опасную с 22 октября фазу.

Вашингтон, суббота 27 октября, 10 часов утра (5 часов вечера по московскому времени)

С начала 1946 года Советский Союз являлся главным объектом деятельности американской разведки, и тем не менее, когда братья Кеннеди, Банди, Раек и другие деятели новых рубежей с 21 октября пытались принять наиболее важное, по мнению многих, решение, ни одна спецслужба не сумела точно доложить, что происходило в Кремле.

Первым пунктом повестки дня Исполкома, собравшегося в субботу в 10 часов утра, была подготовка ответа на письмо Хрущева от 26 октября, где он писал о «тугих узлах»{72}. Но не успело открыться заседание, как президенту Кеннеди подали новое письмо Хрущева, которое в этот момент зачитывали по московскому радио.

Кеннеди стал читать текст с телетайпной ленты:

«Премьер Хрущев вчера сообщил президенту Кеннеди, что уберет наступательные ракеты с Кубы, если США уберут свои из Турции»{73}.

По комнате прошел шепот, заговорили члены Исполкома «Он не писал этого, не так ли?» Кеннеди, удивленный новыми условиями окончания кризиса, добавил: «Этого нет в том письме, которое мы получили, не так ли?»

Попытка Хрущева превратить экспромт в крупное преимущество застала администрацию Кеннеди врасплох. Президент и его советники с момента обнаружения самолетами У-2 ракет на Кубе обсуждали возможность торга. Но каждый сценарий подразумевал секретность обмена мнениями в узком кругу. Ни один руководитель США не желал публичной дискуссии, которая могла бы подорвать веру в НАТО.

Сначала администрация решила, что произошла ошибка. «Нельзя ли проверить и быть уверенным, что письмо с телетайпной ленты — это письмо, которое мы читали вчера вечером», — спросил Раек своего подчиненного. Ошибки не было. Президент понял, что невозможно игнорировать это предложение. «Каково состояние наших переговоров с турками по поводу отвода этих?..»

Кеннеди был раздражен и смущен. Его советники тоже. Разве сотрудник КГБ Феклисов не изложил ясно в первом письме условия Хрущева о гарантиях ненападения в обмен на демонтаж ракет?

Банди предложил не обращать внимания на второе послание. «Очень странно, господин президент, что Хрущев изменил условия длинного письма вам, ведь в нем и срочном сообщении советника (Феклисова) только вчера вечером говорилось лишь о Кубе; мне кажется, что мы идем в русле своих планов — ничего нет плохого в нашей позиции держаться выработанной линии».

Кеннеди не понравилось выступление Банди. Он не верил, что можно избежать торга о ракетах «Юпитер». «Для любого представителя ООН и вообще для любого здравомыслящего человека это выглядит как очень честная сделка». Отбросив возражения советников, Кеннеди набросал основы торга: «Думаю, будет очень трудно объяснить, почему мы намерены предпринять военные действия против Кубы, против этих пусковых комплексов, если он говорит: „Уберите свои ракеты из Турции, а мы уберем свои с Кубы“. Думаю, это будет сложным делом».

Кеннеди никто не поддержал, и советники, в частности Банди, Соренсен и представитель Министерства обороны, убедили президента, что слишком высока цена торга с участием НАТО. Вместо этого он должен выиграть время, вновь проверить Хрущева в надежде, что он вернется к условиям, изложенным в письме от 26 октября.

Роберт Кеннеди согласился с братом в том, что время играет первостепенную роль, но не согласился сделать ракеты «Юпитер» предметом торга. В пятницу утром он промолчал, когда президент проявил интерес к возможности компромисса. Теперь он чувствовал необходимость высказаться. «Я просто не понимаю, — сказал он, — как мы можем заставить турок ослабить свою оборону». Он заявил, что угроза нависла над Латинской Америкой, и мы должны разобраться с ней, а уже потом переходить к европейским делам. Он предложил составить ответ Хрущеву в том плане, что сперва надо решить более актуальную проблему, но оставить открытой возможность обсуждения в будущем проблемы разоружения Турции.

Президенту не понравился план брата. Его больше всего занимала проблема, как быстрее прекратить работу на советских военных базах: «Мы не можем позволить себе завязнуть в длительных переговорах, если эта работа будет продолжаться».

Почему у президента было много противников? Большинство его советников считали, что два письма составлены двумя разными группами в советском руководстве. С их точки зрения авторы второго письма сторонники жесткого решения, которые выдвигали неприемлемые или по крайней мере унизительные для Вашингтона условия. Если бы Кеннеди нашел путь прямого общения с Хрущевым, то торг такого рода был бы исключен.

И в самом деле, действия Кремля поставили Кеннеди в тупик. Обращаясь к своему любимому кремленологу Ллоуэллину Томпсону, Кеннеди спросил: «Единственно, что мне непонятно, Томми, почему же они не высказались в приватном порядке, если они действительно выдвигают подобное предложение». Все присутствующие полагали, что Хрущев, по-видимому, передумал, какие-то причины побудили его запросить высокую цену за демонтаж ракет на Кубе.

Вскоре после полудня закрылось заседание Исполкома. Некоторые его участники собрались в 2.30 в госдепартаменте для продолжения дискуссии по поводу двух писем Хрущева и реакции турок на новое предложение советского руководства. Большинство членов Исполкома встретились в 4.00 часа в Белом доме, чтобы обсудить проект ответа Кеннеди на письмо Хрущева, а также содержание переговоров с НАТО. Имелась договоренность что для рассмотрения советского предложения НАТО соберется через несколько дней. Однако Исполком не сумел выработать общую точку зрения на то, что просить у турок.

В разгар дискуссии по последнему вопросу сразу после 4.00 часов поступило сообщение о том, что самолет пилотируемый Рудольфом Андерсоном, сбит{74}.

— У-2 сбит? — спросил Роберт Кеннеди.

— Да… говорят, что его подбили, — ответил Макнамара.

— Это эскалация с их стороны, не так ли? — сказал президент.

У-2 не вернулся на базу ВВС Маккой в Орландо, штат Флорида, в запланированный срок. В дневной передаче радио Гаваны сообщало о катастрофе У-2. После подтверждения гибели пилота члены Исполкома пытались выяснить, был ли он сбит кубинцами или советскими силами. Первоначальные сообщения гласили, что самолет исчез вблизи пусковой площадки SA-2 в Банесе. Обычно на этих комплексах находились советские, а не кубинские военнослужащие. Если только группа кубинцев не захватила контроль над установками в Банесе, то, следовательно, советские силы атаковали американский самолет, не ожидая ответа Кеннеди на предложение Хрущева.

«Как все это объяснить? — спросил Кеннеди. — Ночное послание Хрущева и их решение… Как мы — я имею в виду, что…» Президент стоял перед страшным решением. Политика США заключалась в возмездии любому комплексу SA-2, открывающему огонь по самолету У-2. В течение многих дней 16 самолетов США находились в состоянии 30-минутной готовности{75}. Следует ли атаковать сейчас? Макнамара предупредил Кеннеди, что если он хочет подготовить ВВС США для нанесения удара в начале недели, то необходимо провести воздушную разведку в конце предшествующей. «Мы не можем направить У-2 туда сейчас, так? — спросил Кеннеди. — Чтобы еще один парень погиб завтра». Кеннеди решил подождать до утра и решить, стоит ли наносить ответный удар.

В субботу днем были и другие признаки того, что советские части и кубинцы серьезно готовятся к войне. Примерно за час до того, как в Исполкоме узнали новости об У-2, Кеннеди стало известно, что орудия кубинской ПВО стреляют по самолетам США, ведущим воздушную разведку на малых высотах. Сбитых не было, лишь один поврежден. Для многих членов Исполкома нападение и потеря самолета У-2 означали то, что Хрущев неполностью контролирует ситуацию в Москве. В Вашингтоне пошли слухи, что второе письмо, касающееся обмена, составлено сторонниками жесткой линии и что, возможно, Хрущев лишился власти.

После дневного заседания Исполкома собралась внешнеполитическая команда Кеннеди. Что делать дальше? Кеннеди готов был направить новое письмо Хрущеву, полностью игнорируя открытый призыв Москвы к торгу; однако не было никакой гарантии, что обещание не нападать на Кубу удовлетворит Москву. Группа советников — Раек, Банди, Роберт Кеннеди и два-три других повторяли, что время идет и необходимо принять решение, применять ли силу, либо вторжение, либо атаку с воздуха.

Президент Кеннеди сомневался, что можно разрешить кризис, не упоминая в письме ракеты «Юпитер». Как часто в прошлом, Кеннеди поручил брату выполнение задания от имени президента. На этот раз Роберту предстояло связаться с советским послом и попытаться найти политическое решение обострившегося кризиса. Роберту не следовало начинать с идеи торга, хотя братья понимали, что это, по-видимому, цена, которую придется заплатить. В выработке инструкции для Роберта Кеннеди принимал участие Дин Раек. Решили заявить СССР, что ракеты «Юпитер» можно демонтировать через 4–5 месяцев. Раек подчеркивал, что Москва не должна рассматривать это как компенсацию, но Кеннеди разрешил брату разграничить предложение об обмене и обещание о скором демонтаже ракет в Турции{76}.

Раек играл иную роль в событиях этого вечера. Президент попросил его связаться с Эндрю Кордье, профессором Колумбийского университета, который был заместителем Генерального секретаря ООН. Кеннеди хотел чтобы Кордье предложил У Тану призвать сверхдержавы убрать ракеты с Кубы и из Турции. В случае неудачи миссии Роберта президент считал такой шаг разумным для мирного разрешения кризиса{77}.

Около 7.15 вечера Роберт Кеннеди позвонил в советское посольство, чтобы назначить встречу с Добрыниным. «Я спросил его, не мог бы он приехать в Министерство юстиции в 7.45», — вспоминал позже Кеннеди{78}. Через полчаса Добрынин и Роберт Кеннеди встретились в кабинете последнего. «Я хочу изложить нынешнюю тревожную ситуацию так, как ее видит президент», — начал Роберт Кеннеди{79}. «Президент, — пояснил он, — опасается эскалации напряженности в результате инцидента с У-2: на президента оказывается сильный нажим дать приказ отвечать огнем на огонь. Но за ответным ударом, — добавил он, — быстро последует цепная реакция, которую будет очень трудно остановить». Добрынин мог легко догадаться, что имеет в виду брат президента, говоря о «цепной реакции».

Генеральный прокурор изложил суть письма Джона Кеннеди Хрущеву. Президент считает приказ Хрущева убрать ракеты с Кубы взамен обещанию не вторгаться на Кубу «подходящей базой для урегулирования всего кубинского конфликта». «А пока, — подчеркнул Роберт Кеннеди, — основной пункт в стратегии США — это заставить СССР прекратить работы на ракетных комплексах».

В обмен на это США снимут эмбарго и, как пообещал Генеральный прокурор, «готовы дать заверения, что не будет никакого вторжения на Кубу и что другие страны Западного полушария — в этом правительство США уверено — готовы будут дать такие же заверения». — А как в отношении Турции? — спросил Добрынин.

Роберт Кеннеди передал ответ президента: «Если в этом единственное препятствие к достижению упомянутого выше урегулирования, то президент не видит непреодолимых трудностей в решении вопроса».

Как и год назад в беседе с Георгием Большаковым, Генеральный прокурор объяснил советскому представителю, что президент США может и что не может изложить публично. «Главная трудность для президента — это публичное обсуждение вопроса о Турции». Он сообщил Добрынину, что кроме него и президента лишь один-два сотрудника администрации знают об этом. Он сказал, что «для изъятия таких баз из Турции потребовалось бы 4–5 месяцев». «Объявление сейчас об одностороннем решении президента США о выводе из Турции ракетных баз ударило бы по всей структуре НАТО и по положению США, как лидера атлантического альянса».

Кеннеди завершил разговор просьбой дать ответ завтра, подчеркнув, что «это именно просьба, а не какой-либо ультимативный срок». Президент желает получить деловой принципиальный ответ через Добрынина. Белый дом, по словам Роберта Кеннеди, желает как можно скорее покончить с тревожной ситуацией. Кеннеди просит Хрущева «не втягиваться в словесную дискуссию, которая может лишь затянуть все дело». Он оставил Добрынину телефоны прямой связи с президентом.

Роберт Кеннеди вернулся в Белый дом во время третьего за субботу заседания Исполкома. Более половины его членов не знали о том, что президент санкционировал специальную встречу с советским послом. Однако те, кто знал, расценивали шансы на успех мирного урегулирования как «пятьдесят на пятьдесят».

Многие из собравшихся в офисе хотели, чтобы США применили силу в случае уничтожения второго самолета У-2 в воскресенье. «Я считаю, — доказывал Макнамара, — что если завтра наши самолеты подвергнутся нападению, мы должны открыть огонь». Кеннеди высказывал иные соображения. «Разрешите сказать, — начал он, — я думаю, нам следует подождать до полудня и поосмотреть, каким будет ответ…» Кеннеди не закончил. Он не сказал об этом, но вполне очевидно хотел дать Хрущеву время переварить информацию, переданную ему через Добрынина.

Макнамара выражал мнение тех, кто считал вторжение неизбежным, несмотря на дипломатические усилия администрации. Обращаясь к Роберту Кеннеди, Макнамара сказал: «Думаю, Бобби, мы должны подготовить две вещи: во-первых, правительство Кубы, поскольку оно нам потребуется, а во-вторых, планы ответа Советскому Союзу в Европе, так как ясно как день: они собираются предпринять что-то там». Президент Кеннеди понимал озабоченность Макнамары. Уязвимость союзников США сдерживала действия Кеннеди в урегулировании кризиса на Кубе. Если турецкий «торг» окажется недостаточным, США ничего не останется, кроме ужесточения давления на Москву. Тогда Италию, Берлин и Турцию настигнет возмездие. Кеннеди хотел бы найти мирный выход из этого кошмара{80}.

Москва, воскресенье, 28 октября, 10.45 утра (2.45 ночи)

В 10.45 воскресного утра Малиновский проинформировал Хрущева о событиях ночи{81}. Хрущев не покидал Кремль, но решили не будить его, когда после полуночи пришло сообщение об уничтожении американского разведывательного самолета над Кубой. У Громыко также были важные для Хрущева новости. Фидель Кастро в панике. Он написал письмо, в котором призывает применить стратегическое ядерное оружие против США. Сообщение об этом пришло от Алексеева около часа ночи. Но из МИД поступили не только плохие новости. По двум каналам от администрации Кеннеди получены сообщения о ее готовности урегулировать кризис на условиях, изложенных в письме Кремля от 26 октября. Глава резидентуры КГБ в Вашингтоне Феклисов встречался с американским журналистом Скали, который передал предложение Вашингтона по разрешению кризиса. МИД считало это сообщение едва ли заслуживающим доверия, так как Скали ранее никогда не использовали для передачи конфиденциальных сообщений в Кремль{82}. Но в полученном утром новом письме от Кеннеди предлагалось практически то же самое. По-видимому, американцы решили не замечать требования Москвы в отношении ракет «Юпитер», а сосредоточиться на обещании не вторгаться на Кубу{83}.

Уничтожение американского самолета У-2 взволновало Хрущева. Это было как раз на руку Пентагону, который старался подтолкнуть Кеннеди к использованию силы. За день до этого Хрущев предупредил Кастро о нежелательности применения орудий ПВО. И вот один из его командующих сбил У-2. Особенно взбесило Хрущева то, что инцидент произошел как раз в тот момент, когда от братьев Кеннеди поступило великолепное дипломатическое предложение. Хрущев изучал письмо Кеннеди и сообщение Феклисова. Суть предложения Белого дома содержалось в средних абзацах письма:

«1. Вы согласны ликвидировать все ядерные системы на Кубе под контролем и наблюдением ООН; и обязуетесь при определенных гарантиях не размещать на Кубе подобных систем и впредь.

2. Мы, со своей стороны, согласны при соответствующих гарантиях ООН и соблюдением принятых обязательств: а) снять существующую в настоящее время блокаду и б) дать гарантии ненападения на Кубу. Уверен, что другие страны Западного полушария поступят аналогичным образом»{84}.

Американцы принимали не все, что предлагал Хрущев в письме от 27 октября, однако был минимум условий для демонтажа ракет. В качестве первого шага приемлемо. Предвидя, что решение придется принять сегодня же, Хрущев распорядился созвать в полдень на оравительственной даче в Ново-Огарево в пригороде Москвы заседание Президиума в расширенном составе: все члены, кандидаты в члены и секретари ЦК.

Открывая заседание, Хрущев в мрачных красках описал опасность возможного начала войны; в этих условиях он просит Президиум принять трудное, но необходимое решение.

«Было время, когда мы наступали, как в октябре 1917 года. Но в марте 1918 года нам пришлось отступить, подписав Брест-Литовский договор с Германией. Это решение было продиктовано нашими интересами — нам нужно было спасти советскую власть. Теперь мы оказались лицом к лицу с угрозой войны и ядерной катастрофы, в результате которой может погибнуть человеческая цивилизация. Чтобы спасти человечество, мы должны отступить. Я собрал вас всех, чтобы посоветоваться и обсудить, согласны ли вы с такого рода решением»{85}.

Хрущев просил Президиум поддержать условия, содержащиеся в письме Кеннеди от 27 октября. Конечно, было бы лучше добиться устранения ракет «Юпитер», но в свете ситуации на Кубе, выходящей из-под контроля, благоразумно принять то, что предлагают. Однако он вновь засомневался в том, что угроза вторжения США на Кубу миновала. В советских военных кругах ходили слухи, что ночью Кеннеди выступит с радиообращением к стране{86}.

Перед тем как перейти к обсуждению приемлемых условий ослабления напряженности, Президиум рассмотрел вероятность того, что сегодня США нанесут удар по Кубе. Плиеву позволили использовать силу для самообороны. Хотя в решении ничего не говорилось о применении тактического ядерного оружия, между строк читалось — его использование не исключено. «Если произойдет нападение, — говорилось в решении Президиума, — то необходимо дать адекватный отпор»{87}.

В этот момент Олегу Трояновскому, помощнику Хрущева, присутствовавшему на даче, позвонили из МИД. От Анатолия Добрынина только что поступило сообщение о встрече с братом президента. Трояновский записал главное. По поводу торга Роберт Кеннеди «не видит непреодолимых трудностей». В отношении будущих переговоров «это просьба… а не ультиматум». Однако одно взволновало Трояновского. Очевидно, президент находится под сильным давлением Пентагона. Роберт Кеннеди подчеркнул, что ответ ожидается в этот же день (воскресенье): «Осталось очень мало времени для разрешения проблемы… События стремительно развиваются». Окончив разговор и запись, Трояновский зашел в зал: «Я… начал зачитывать свои записи. Они (Хрущев и другие) попросили меня повторить. Само собой разумеется, что содержание сообщения усилило нервозность присутствующих»{88}.

Нельзя было терять ни минуты. Хрущев вызвал стенографистку и прямо в зале начал диктовать, что согласен с предложениями Белого дома: «Получил ваше послание от 27 октября с.г. Выражаю свое удовлетворение и признательность за проявленное вами чувство меры и понимания ответственности… Чтобы скорее завершить ликвидацию опасного конфликта для дела мира… советское правительство в дополнение к уже данным ранее указаниям о прекращении дальнейших работ на строительных площадках для размещения оружия отдало новое распоряжение о демонтаже вооружения, которое вы называете наступательным, упаковке его и возвращении его в Советский Союз»{89}.

Кроме этого письма, Хрущев направил два личных послания президенту, которые Добрынин должен был передать устно Роберту Кеннеди. Первое подтвердило то, что Кеннеди вскоре услышал по радио: «Взгляды, которые Роберт Кеннеди выразил по просьбе президента при встрече с Добрыниным вечером 27 октября, в Москве известны. Сегодня ответ президенту будет передан по радио и ответ будет положительным. Главный вопрос, который беспокоит президента, а именно — демонтаж ракетных баз на Кубе под международным контролем — не вызывает возражений и будет детально объявлен в послании Н.С.Хрущева»{90}.

Во втором, более секретном послании сообщалось, что Кремль ожидает от Белого дома выполнения обещания демонтировать турецкие ракеты. Хрущев принял заявление Роберта Кеннеди о том, что «потребуется 4–5 месяцев для ликвидации ядерных баз в Турции, и его просьбу, чтобы обсуждение этой проблемы носило строго конфиденциальный характер». Тем самым Хрущев хотел показать, что администрация Кеннеди приняла условия торга, и речь уже идет о практической реализации плана.

«В моем письме Вам от 28 октября, предназначенном для печати, я не касался этого вопроса по Вашему желанию, переданному Робертом Кеннеди. Но все предложения, содержавшиеся в этом письме, исходили из того что Вы дали согласие по поводу турецкого вопроса, поднятого в моем послании 27 октября, как заявил Роберт Кеннеди, с Вашего согласия во время встречи с советским послом в тот же день»{91}.

В целом, удовлетворенный поворотом событий, Хрущев опасался какого-нибудь неожиданного сюрприза. Боясь, что нелепая случайность — из-за каких-либо действий солдат ПВО на Кубе или недовольства генерала из Пентагона — может подорвать урегулирование, Президиум решил, как и в субботу, передать основное письмо Хрущева по московскому радио. Так можно скорее довести его до сведения Вашингтона. Хрущев приказал Леониду Ильичеву, одному из секретарей ЦК, лично доставить копию письма на радио для немедленной трансляции в эфир. Он также хотел, чтобы советское командование на Кубе тщательнее контролировало ситуацию на острове. «Мы считаем, что вы поспешили с уничтожением американского разведывательного самолета У-2», — телеграфировал Хрущев Плиеву. Москва строго запретила Плиеву применять ракеты SA-2 и приказала посадить все советские истребители «во избежание столкновения с американскими разведывательными самолетами»{92}.

Теперь, когда мирное урегулирование приобрело реальные очертания, перед Хрущевым встал вопрос отношений с Кастро. Из его ночного послания он сделал вывод, что кубинский лидер потерял чувство меры и защищает ядерное самоубийство. Что же мог иметь в виду Кастро, говоря, что «настал момент навсегда покончить с угрозой (вторжения США)?» Хрущев намеревался позже выяснить у Кастро, почему он написал так. До ситуация в настоящий момент требовала уверенности в том, что Кастро не совершит какого-то опрометчивого поступка, способного нарушить переговоры. Объяснив, что милитаристы в Вашингтоне ищут любого предлога, чтобы сорвать договоренности с Кеннеди, Хрущев в письме, продиктованном тут же, просил Кастро воздержаться от уничтожения американских самолетов.

В 4.00 вечера (8.00 утра по времени восточного побережья США), за час до выхода в эфир письма Хрущева, Малиновский приказал Плиеву начать демонтаж пусковых установок Р-12. Система ядерного сдерживания, столь тщательно создаваемая Хрущевым в Карибском бассейне и только что приведенная в боевую готовность, должна была быть ликвидирована.

Вашингтон, воскресенье, утро, 28 октября, 9.00 утра (5 часов дня по московскому времени)

Максуэлл Тейлор проводил утреннее заседание Объединенного комитета начальников штабов. Обсуждались действия в случае отказа Хрущева принять предложения президента, изложенные в письме от 27 октября. Начальники штабов, которые ничего не знали о приватной беседе Роберта Кеннеди с советским послом в субботу вечером, считали, что военные действия неизбежны. «Понедельник — последний срок уничтожения ракет, пока они еще не полностью приведены в состояние боевой готовности», — заявил Кёртис ЛеМей, который уже несколько дней был готов к началу воздушной войны. «Я хотел бы сегодня повидаться с президентом», — настаивал он. Тейлор уже готовился объявить о запланированных на сегодня полетах разведывательных самолетов над Кубой, когда в комнату вошел помощник, неся телетайпную ленту с важным сообщением{93}. В 9.00 утра радио Москвы передало важную новость Хрущев принял условия Кеннеди.

Текст заявления советского лидера не произвел большого впечатления на командующего ВВС. «Загадка Советов как убрать и одновременно сохранить ракеты на Кубе»{94}. Ропот продолжался до тех пор, пока Макнамара и два его помощника не присоединились к дискуссии. Они выразили удовлетворение заявлением Хрущева доказывая, что «позиция США сильнее». ЛеМей не соглашался и вновь настаивал на встрече с Кеннеди сегодня же. Сторонники Леммея, однако, молчали Лучше подождать новых результатов аэрофотосъемки. Они прояснят положение.

Тем временем, прослушав новость из Москвы, в Белом доме вздохнули с облегчением. Запутанная ситуация, ожидание результатов миссии Роберта Кеннеди остались позади. Закулисная дипломатия, похоже, сработала Роберт Кеннеди отправился к советскому послу, чтобы выразить удовлетворение На заседании Исполкома в 11 00 утра Банди заметил, что «все знали, кто ястребы, а кто голуби, но. сегодня день голубей»{95}.

ЦРУ, в свою очередь, распорядилось прекратить все действия, как на побережье, так и внутри страны. Это сообщение в 1 30 дня поступило в отделение ЦРУ в Майями Опа Лока. Позже в этот день Белый дом передал аналогичное распоряжение, и ЦРУ подтвердило приказ в 4:30. Операция «Мангуста» была заморожена{96}.

Гавана, воскресенье днем 28 октября

Не ожидая отступления Москвы, Фидель Кастро был взбешен, услышав сообщение московского радио. Его ракеты уплыли. И ради чего? Из-за устного обещания его врага Джона Кеннеди не вторгаться на Кубу? В 2 часа дня Кастро созвал совещание высшего военного и политического руководства. Полковник Мещеряков, представитель советской военной разведки на Кубе, хотел извиниться и уйти, но Кастро сказал вызывающе «У меня от вас секретов нет. Вечером я скажу то же самое Алексееву»{97}. В присутствии советского представителя Кастро произнес прощальную речь по советскому ракетному проекту.

«Куба ничего не потеряет из-за снятия ракет, потому что она уже многое выиграла», — уверенно заявил Кастро. Ядерный кризис привлек международное внимание к отчаянному положению его страны. Тот факт, что Советский Союз дошел до такого уровня в защите Кубы, указывает на степень угрозы американского империализма. Кастро надеется, что теперь он может рассчитывать на международную поддержку в преодолении американской экономической блокады{98}.

Попытка Кастро сделать хорошую мину при плохой игре тем не менее не смягчила его гнев по отношению к Москве. Он считал, что Хрущев повел себя неправильно. Его злила не только суть дипломатических усилий Хрущева, но и то, что все было сделано без консультации с Гаваной. Если целью размещения советских ракет была защита его режима, тогда почему Кремль не допустил его к переговорам с Кеннеди? Кастро также не мог понять, почему Хрущев фактически уступил в вопросе демонтажа ракет «Юпитер» в Турции. Мещеряков ничего не знал о секретных переговорах Роберта Кеннеди с Добрыниным. Кремль решил не информировать и Кастро. Соответственно, Кастро заявил, что Москва «совершила большую политическую ошибку», сначала публично потребовала убрать ракеты из Турции, а затем, днем позже, забыв об этом требовании, ничего не получила взамен.

Кастро поклялся не делать ничего, чтобы облегчить Хрущеву выход из кризиса. «У нас не будет лучшего момента, чтобы потребовать ликвидации американской военной базы в Гуантанамо», — сказал он военным Кастро собирался проинформировать Вашингтон, что если США намерены произвести проверку демонтажа советских ракет, ВМС США должны покинуть Гуантанамо.

В письме от 27 октября Кеннеди указал, что подобная проверка является частью пакета договоренностей и Хрущев с этим согласился. Но Кастро пригрозил наложить вето на это соглашение в том случае, если требования Кубы не будут выполнены.

В этот вечер Алексеев не виделся с Кастро. Президент Дортикос, которому Алексеев переслал письмо Хрущева от 28 октября, объяснил, что Кастро уехал из Гаваны и не может встретиться с советским послом. Он повторил резкую оценку Кастро соглашения Хрущев-Кеннеди. «Кубинский народ, — сказал он, — считает это соглашение неблагоприятным»{99}.

Хрущев предотвратил войну с США. Но если ликвидация ракет на Кубе озлобила Кастро, то и вся стратегия Кремля в Карибском бассейне потерпела неудачу. 29 октября Хрущев решил направить Анастаса Микояна в Гавану, чтобы урегулировать отношения с кубинцами.

Глава 11

Миссия Микояна

День 2 ноября 1962 года начался для Микояна плохо. Как доверенному лицу Хрущева ему предстояло лететь из нью-йоркского аэропорта «Айдлуайлд» в Монреаль, а оттуда в Гавану. Когда Микоян уже собирался в путь, постоянный представитель США в ООН посол Эдлай Стивенсон передал ему перечень «наступательных вооружений», которые США предлагали Советскому Союзу убрать с Кубы в качестве цены снятия морской блокады и урегулирования ядерного кризиса. Американцы усугубляли и без того напряженную ситуацию. Менее недели продало с тех пор, как сверхдержавы начали отходить от пропасти ядерной войны. Администрация Кеннеди добилась от Советского Союза обещания убрать ракеты Р-12 и боеголовки к ним. А теперь американцы, казалось, желали устранения практически всей советской военной техники, главным образом 42-х легких бомбардировщиков ИЛ-28.

Новые американские требования создавали одну из сложных для Микояна проблем. Известный как человек Кубы в Кремле, Микоян теперь не знал, какой прием ожидает его в Гаване. Посол СССР на Кубе Александр Алексеев, донесения которого с 1959 года составили летопись дружеских связей между СССР и Кубой, рисовал мрачную картину, впервые за все время выражая тревогу по поводу долгосрочной перспективы советско-кубинских отношений{1}. Микоян понимал, насколько велика ставка. Фидель Кастро вынужденно согласился с Размещением на Кубе ядерного оружия как необходимого средства для защиты. А теперь Советский Союз должен разъяснить Кастро, который, по словам Алексеева, находился «в очень нервном состоянии», почему он готов убрать такое ценное оружие в обмен на устные заверения Вашингтона о ненападении{2}. Более того, спеша продемонстрировать мировому сообществу добрую волю, Хрущев согласился с инспекцией представителями ООН демонтированных ракетных комплексов на Кубе. А ведь Рауль Кастро предупреждал Кремль, что ни один кубинский лидер никогда не согласится с урегулированием кризиса, предусматривающим инспекцию на месте.

Хрущев обострил ситуацию, пытаясь осуществить странный маневр с целью смягчить удар. 28 октября после призыва к сдержанности он направил Кастро второе послание, в котором просил последнего поддержать демонтаж баллистических ракет{3}. Целое поколение считало, что встречи Скали с Феклисовьш сыграли важную роль в урегулировании кризиса. Однако это было не так Никто не догадывался, что при скоропалительном осуществлении плана убедить Кастро в мудрости своей дипломатии советское руководство решило подсунуть Кастро предложения Скали Президиум ЦК рекомендовал Алексееву сказать Кастро, что в Москве получено важное сообщение «от лица, занимающего весьма высокое положение в США» (имелось в виду, что сообщение получило санкцию Кеннеди и Раска) В нем «источник», «хорошо известное лицо», вращающееся в высокопоставленных кругах США (имея в виду Скали), предложило, чтобы Кастро заявил о готовности демонстрировать пусковые установки и убрать ракеты с Кубы, если президент Кеннеди даст гарантию ненападения на Кубу. Москва просила «отнестись к этому материалу» «с полным доверием» и сообщала, что «предложения, переданные источником в беседе с представителем посольства, мы считаем вполне приемлемыми» По-видимому, Хрущев рассчитывал на то, что Кастро публично возьмет персональную ответственность за ликвидацию ракет, особенно потому, что это предложение исходит из Белого дома.

Ответ Кастро был вызывающим для обеих сверхдержав. 29 октября кубинская газета «Революсьон» опубликовала план Кастро из пяти пунктов по урегулированию кризиса в Карибском бассейне. Чувствуя себя брошенным Советском Союзом в самый трудный момент, Кастро заявил, что Куба будет самостоятельно добиваться соглашения, отвечающего ее интересам, независимо от принятия Москвой гарантий Кеннеди о ненападении. Правительство Кастро не будет рассматривать эту проблему, пока администрация США не примет план из пяти пунктов, предложенный Кубой: снятие экономического эмбарго, прекращение подрывных действий против Кубы, недопущение «пиратских нападений» с прибрежных баз, прекращение нарушения воздушного пространства Кубы и ликвидация военно-морской базы США в Гуантанамо{4}.

Перед вылетом Микоян произнес небольшую речь в поддержку плана Кастро из пяти пунктов Он надеялся, что она может успокоить Кастро. У него и без того было полно трудных проблем.

Скептицизм на Кубе

30 октября Хрущев направил в Гавану критическое и покровительственное письмо, которое по двум причинам могло сделать прием Микояна в Гаване довольно прохладным. Во-первых, Кремль адресовал письмо Фиделю Кастро и кубинскому руководству. Раньше письма направляли лично Кастро, советники не преминули сразу же передать Алексееву о недовольстве Кастро. Во-вторых, Хрущев критиковал поведение Кастро во время кризиса «Если бы началась война, — писал он, — Погибли бы миллионы людей, а оставшиеся в живых сказали бы, что виноваты руководители, которые не предприняли необходимых мер для предотвращения этой истребительной войны»{5}. Предложение Кастро в разгар кризиса нанести первыми удар по США вместо того, чтобы поддаться давлению Кеннеди, даже не рассматривалось Хрущевым, и Кремль хотел, чтобы кубинский лидер знал об этом.

«Как мы узнали от нашего посла, кубинский народ хотел бы другого заявления, во всяком случае не заявления об отзыве советских ракет Возможно, такие настроения в народе имеются. Но мы, политические и государственные деятели, являемся руководителями народа, который не все знает и не может сразу охватить все то, что должны охватывать руководители. Поэтому мы должны вести за собой народ, тогда народ будет идти за нами и уважать нас»{6}. Укоризненно покачав головой в знак неодобрения письма, Алексеев дал своим руководителям совет, как говорить с неуравновешенным кубинским лидером «Зная тонкость души Кастро, — телеграфировал он, — считаю, что нам не следует спешить и подталкивать его, и тем более полемизировать с ним» «В конечном итоге, — заверил он Москву, — проблема не в коммунизме Кастро, а в его характере»{7}

Как Алексеев и предполагал, Кастро 31 октября направил гневное письмо в Москву Ссылаясь на «неожиданное, внезапное и практически немотивированное решение убрать ракеты с Кубы», Кастро критиковал Кремль за способ разрешения кризиса{8}. «Новость об отступлении, — писал он, — заставила плакать кубинцев и советских людей, которые готовы были погибнуть с гордо поднятой головой»{9} Кастро напомнил Москве, что решение Кремля о демонтаже ракет принято без консультации с ним. Он также упомянул о скрытой критике Хрущевым его призыва нанести первыми ядерный удар по США. «Я не побуждал вас, — писал Кастро, — чтобы СССР стал агрессором, это было бы не только неправильно, но и аморально и безрассудно». Вспоминая о запоздалой реакции Советского Союза на действия Гитлера в 1941 году, Кастро хотел, чтобы Хрущев был готов к применению ядерного оружия в том случае, если США нападет на Кубу в 1962 году. Военные позиции социалистического лагеря в Карибском бассейне настолько слабы, что для спасения Кубы эскалация до ядерного уровня неизбежна{10}. Хотя Кастро закончил письмо в спокойном тоне, обещая, что «ничто не разрушит узы нашей дружбы и бесконечную благодарность СССР», оно усилило беспокойство Алексеева «Я исхожу из того, — писал советский посол в Москву, — что потребуется 1–2 года особо осторожной работы, пока они не приобретут все качества марксистско-ленинской партийности»{11}. Считая, что раздражение Кастро пройдет, он рекомендовал не отвечать на письмо. Если же Москва сочтет нужным ответить, то следует написать в дружеском тоне. Алексеев выражал уверенность, что «при условии особого подхода к нему Кастро быстро осознает свои заблуждения». «Его преданность нашему общему делу не подлежит сомнению, но вследствие отсутствия партийной закалки он не всегда правильно понимает методы, применяемые в политике». Размышляя далее о причинах «заблуждений» Кастро, Алексеев пришел к выводу, что дело даже «не столько в его еще недостаточной идейной подготовке и отсутствии идейной закалки, сколько в его особом, очень сложном, до предела чувствительном и обидчивом характере». Кроме того, по мнению Алексеева, когда он писал в раздраженном тоне письмо Хрущеву, кубинский лидер «испытывал на себе влияние сил революционных по форме, но отсталых по содержанию настроений части своего окружения и наэлектризованных масс народа». Стремясь таким образом защитить действия Кастро, Алексеев использовал примитивную, но понятную в советском руководстве партийную фразеологию{12}.

Самое главное, по мнению Алексеева, в плане оказания поддержки нервного союзника это — подчеркнуть «мужество кубинского народа, личную храбрость Кастро и его беспокойства за судьбы своего народа и дело социализма». В отношении гнева Кастро по поводу его устранения от решения вопроса о демонтаже ракет Алексеев предложил Хрущеву объяснить Кастро: события октября были необычны, и «сложность обстоятельств, действительно, не позволила провести консультации, так как это всегда нами делается в нормальных условиях»{13}. Повторив, что Москва, главным образом, должна взывать к Кастро как к человеку, а не политическому деятелю, Алексеев закончил послание традиционной фразой. «Если я ошибаясь, прошу поправить меня»{14}.

Самолет Микояна находился уже в воздухе, а Фидель Кастро еще не решил, встречать ли ему советского гостя в аэропорту или нет. Сначала Кастро хотел направить в аэропорт только Рауля Кастро и Че Гевару — стойких сторонников Москвы. Кубинский народ не был склонен к тому, чтобы их лидер обнимался с Микояном, и Фидель Кастро хотел показать свое раздражение политикой Москвы. Но затем в сообщении «Пренса латина» он прочел речь Микояна, произнесенную им перед отъездом из Нью-Йорка 2 ноября. Ему понравился примирительный тон высказываний и выраженная Микояном поддержка плана Кастро из пяти пунктов, и он решил встретить Микояна в аэропорту во главе всего кабинета{15}.

Следующим утром в 10 часов состоялась официальная советско-кубинская встреча. «Фидель вышел навстречу на улицу перед своим домом, проводил на верхний этаж. — сообщал Микоян секретной телеграммой в Москву, — говорил спокойным, дружеским тоном, хотя суть его высказываний не оставляла сомнений в его неприятии политики Москвы». В первых донесениях Микоян настойчиво отмечал вежливость Кастро, как будто ожидал грубостей с его стороны{16}.

Микоян считал своей задачей успокоить кубинцев, чтобы они не усложнили решение кризиса во время заключительной стадии Кремль сделал основную ставку на получение формального обещания от Кеннеди о ненападении, вероятно, под гарантии ООН. Однако без инспекции на Кубе невозможно убедить американцев, что все ракеты ликвидированы. А для этого Микояну необходимо добиться согласия Гаваны

Во-первых, Микояну надо было убедить кубинцев, что несмотря на досадную необходимость убрать с Кубы баллистические ракеты под угрозой возмездия со стороны США, Хрущев и Куба вышли из кризиса победителями. Не упоминая обещания братьев Кеннеди о демонтаже американских ракет в Турции, о чем Хрущев не хотел сообщать даже Кастро, Микоян сделал акцент на том, что дипломатический успех Хрущева в критические дни 27 и 28 октября обеспечит не меньшую безопасность Кубе, чем наличие ракет{17}. «Мы не должны недооценивать значение дипломатических форм борьбы, — заметил Микоян — Они приобретают особую важность в мирное время»{18}.

Микоян признал, что успех оказался неожиданным. «Целью дислокации советских войск и размещения стратегического оружия на Кубе, — начал он, — было только усиление вашей обороны» Далее он пояснил, как неудачно разворачивались события.

«Это был план сдерживания, план, направленный на то, чтобы не играли с огнем в отношении Кубы Если бы стратегическое оружие было размещено в условиях секретности и американцы бы не знали о его существовании на Кубе, то оно явилось бы сильным средством сдерживания. Мы исходили из этого положения, наши военные сообщили нам, что в пальмовых лесах Кубы стратегические ракеты можно надежно замаскировать от наблюдения с воздуха»{19}

Кубинцы хотели знать, действительно ли Микоян так считал. Но старый большевик говорил абсолютно серьезно. Он признал, что план был раскрыт гораздо раньше, чем думали в Гаване. В середине сентября ЦРУ получило данные от Ведомства по охране конституции западногерманской разведывательной службы о транспортировке на Кубу стратегических ракет. Любопытно, что Микоян ничего не сказал о реакции Президиума ЦК на сентябрьскую новость и не объяснил, почему об этом не предупредили Кубу. Если секретность являлась ключом к успеху, то начиная с середины сентября Хрущев знал, что операция обречена. Объяснение ее неудачи, естественно, способствовало повышению уважения Кубы к своим защитникам.

Наконец, Микоян пытался обосновать необходимость и приемлемость иностранной инспекции. «Речь идет не о широкой проверке, — сказал он Кастро, — а лишь об инспекции пусковых комплексов, известных американцам по результатам аэрофотосъемки». Он заверил Кастро, что «это не будет всеобъемлющей постоянной проверкой»: в течение одного дня наблюдатели из нейтральных стран проинспектируют пусковые комплексы, а программа проверки кубинских портов займет максимум несколько дней. Москва согласилась с проверкой, в противном случае «американцы могли бы подумать, что их обманывают». Однако, добавил Микоян, «кубинские проблемы будут решаться самим кубинским руководством»{20}.

Миссия Микояна началась с личной трагедии. Он получил из Москвы телеграмму о смерти жены. В телеграмме соболезнования Хрущев писал, что Микоян сам может решить, продолжать ли визит на Кубу или вернуться в Москву на похороны.

Е.М. Примаков вспоминает, что позднее, во время его визита на Кубу, Фидель Кастро рассказал, что попросив всех удалиться из комнаты, он остался наедине с Микояном и сам вручил ему эту скорбную телеграмму. Микоян встал из-за стола и подошел к окну. По его лицу катились слезы.

Кубинцы и советское руководство предложили отложить переговоры на время похорон. Однако положение на Кубе было очень серьезным, и Микоян решил остаться, взобновив переговоры на следующий день 4 ноября. Он не скрывал своего горя, но вел себя очень выдержанно. Поскольку Микоян считался самым рьяным защитником Кубы среди членов Президиума, он полагал своим долгом как можно скорее наилучшим образом возместить ущерб, нанесенный советско-кубинским отношениям. Он отправил на похороны своего сына Серго, который сопровождал его в Гавану. Единственной просьбой Микояна было «сообщить ему о дне и часе похорон жены»{21}.

Несмотря на то, что его мысли были заняты случившейся трагедией, Микоян продолжал убеждать кубинцев в важности решения Хрущева убрать ракеты. Вне всякого сомнения, он испытывал терпение кубинцев. В телеграммах Хрущеву он подчеркивал сложность и длительность своих усилий: «Во время беседы кубинцы вели себя спокойно, слушали внимательно, когда я в течение нескольких часов пункт за пунктом, приводя все возможные аргументы, пытался рассеять их сомнения, доказывая правильность нашей политики»{22}. Довольный результатами своей работы, Микоян сообщал в Москву, что у него «создалось впечатление, что я говорю для них убедительно»{23}.

На самом деле это было не так. Вежливо выслушав все доводы в ходе мучительных переговоров, 5 ноября Кастро разразился речью. Во время обсуждения советского предложения об инспекции ООН судов, увозящих ракеты с Кубы, он недвусмысленно заявил, что его терпению в отношении уступок приходит конец.

«Я хочу сказать товарищу Микояну, — заявил Кастро, — и то, что я говорю, отражает решение всего нашего народа: мы не согласимся на инспекцию». Кастро добавил, что не хочет подвергать советские вооруженные силы опасности и, если речь идет об угрозе мировой войны, естественно, стремится избежать этого, однако ситуация уже изменилась. «Если же наша позиция ставит под угрозу мир во всем мире, то мы сочли более правильным считать советскую сторону свободной от своих обязательств и будем сопротивляться сами. Будь что будет. Мы имеем право сами защищать свое достоинство», — выпалил Кастро{24}.

В комнате воцарилось молчание. Оно длилось несколько минут, но показалось вечностью. «Я думал, какой оборот делу дать дальше», — вспоминал Микоян. Понимая, что нельзя оставить без внимания этот взрыв негодования, Микоян попросил объяснения. Проблема заключалась не в инспекции кубинской территории, а в проверке грузов на судах, отправляющихся из Гаваны. По мнению Микояна, сильным оскорблением для Кастро могло быть то, что эти инспекции будут произведены в территориальных водах Кубы{25}.

Рауль и еще несколько верных соратников Фиделя передали Микояну, что они также удивлены. Даже сам Фидель Кастро был смущен. Переговоры прервали. Микоян сделал вывод, что Фидель допустил ошибку: «Он не собирался этого говорить, но у него просто сорвалось с языка». В докладе Кремлю Микоян предложил поддержать позицию Кастро в отношении инспекций{26}. В конце концов Москва должна учитывать эмоциональность и вспыльчивость кубинского лидера. «Не следует упускать из виду и сложных личных качеств характера Кастро — его обостренного самолюбия». Микоян критиковал авторитарный стиль Кастро, характеризуя некоторые его высказывания после прихода к власти как необдуманные, эмоциональные, о которых он позже сожалел. По мнению Микояна, время от времени американская пресса, зная болезненное самолюбие Кастро, подстрекала его, сообщая, что Куба теряет независимость. «Посольству известно, что Кастро сильно переживает, когда он читает сообщения реакционных агентств, где его называют марионеткой СССР», — добавлял Микоян{27}.

7 ноября на обеде по случаю празднования 45 годовщины Октябрьской революции всем стала очевидна атмосфера напряженности вокруг миссии Микояна. Обычно советское посольство приглашало к себе на прием и обед кубинских гражданских и военных руководителей. Пытаясь сгладить ущерб, нанесенный ядерным кризисом, советские представители вели себя так, как будто ничто не омрачает советско-кубинских отношений. И в самом деле, прием начался на хорошей ноте, причем Рауль Кастро играл роль миротворца. За дни, прошедшие с момента, когда Фидель Кастро открыто заявил о разногласиях с Москвой, Рауль пытался успокоить советских друзей. Преемник Алексеева на посту резидента КГБ в Гаване отмечал его позитивную роль в деле умиротворения. «Рауль Кастро, — сообщал он в Москву, — по-прежнему откровенен с нами, он заметно переживает тот факт, что безупречное отношение между Кубой и СССР… сейчас омрачается необходимостью публично заявлять о наличии каких-либо разногласий и вести по некоторым вопросам споры». Рауль Кастро в доверительном порядке спрашивал резидента КГБ в Гаване, правильно ли сделал Фидель Кастро, заявив о возникших разногласиях, причем было заметно, что он и сам не уверен в этом{28}.

На этом приеме в советском посольстве Рауль произнес тост за здоровье Хрущева и за его достижения во внешней политике. В этом тосте, который посол Алексеев назвал фактически политическим заявлением, Рауль — твердый промосковский коммунист — сказал, что Куба навеки верна дружбе с Советским Союзом и «не примкнет ни к каким течениям». «Она не пойдет ни по пути Албании, ни Югославии, — сказал Рауль. — Куба на деле в теории и практике остается верной принципам марксизма-ленинизма». Молодой Кастро закончил свой тост словами: «Мы есть и будем кубинскими коммунистами»{29}.

На этом приеме, однако, было отмечено некоторое охлаждение кубинской и советской сторон по отношению друг к другу. Присутствовавший на нем представитель Генерального штаба советской армии генерал А.И. Грибков, прибывший на Кубу буквально накануне кризиса с группой высших военных начальников из Москвы, сообщил об этом спецтелеграфом министру обороны СССР РЯ. Малиновскому, а тот немедленно доложил Президиуму ЦК. То, что советские военачальники ни разу в своих тостах не упомянули Фиделя Кастро, кажется, в Москве никого не тронуло. Однако другое сообщение вызвало явное недовольство. «Обращает на себя внимание, — сообщал Грибков, — поведение на ужине начальника разведывательного управления Генерального штаба Педро Луиса (Родригеса), который в течение всего ужина несколько раз пытался в кругу соседей по столу произнести тост за Фиделя — Сталина, но поддержки не получал»{30}. Составив это донесение, Грибков предложил сидевшему рядом с ним на приеме заместителю командующего советскими войсками на Кубе генерал-майору Л.С. Гарбузу подписать эту бумагу вместе с ним. Но Гарбуз отказался{31}.

В своих воспоминаниях о «Карибском кризисе» Грибов рассказывает о донесении Малиновскому и пишет, что «этот доклад имел для меня неожиданные и неприятные последствия»{32}.

Президиум ЦК поручил Микояну разобраться. В посланных ему 10 ноября инструкциях отмечалось, что в Москве получено «сообщение от наших военных товарищей, что на торжественном заседании 6 ноября, которое проводили наши люди, начальник разведывательного управления Генерального штаба Кубы Педро Луис несколько раз пытался за своим столом поднять тост за Фиделя-Сталина». «За Фиделя, — писал Хрущев, — мы и сами поднимали тост у себя. А вот Сталина мы осудили. И нам обидно, что Педро Луис, этот человек, облеченный большим доверием, человек, который занимается разведкой, ловит врагов, поднимает на щит то, что нами осуждено. Это в какой-то мере нарушение доверительных отношений между Советским Союзом и Кубой. Нам было очень неприятно читать это донесение, а нашим людям, которые находятся на Кубе, неприятно было слушать». Хрущев просил переговорить с военными, перепроверить эту информацию и сообщить в Москву о результатах расследования{33}.

В соответствии с полученным от Президиума ЦК поручением Микоян провел специальное дознание по всей форме и со всеми строгостями, принятыми в советской практике, при участии представителей ГРУ и КГБ. Микоян вызвал участников приема. Грибкова этот вызов, по его словам, «насторожил». В ожидании встречи генерал «мысленно проанализировал вою свою работу на Кубе, возможные вопросы, которые могли интересовать Микояна, и только далеко за полночь уснул».

Микоян начал встречу с вопроса: «Кто из вас сообщил в Москву о том, как прошло здесь празднование Октябрьской революции?» Грибков признал, что донесение отправил он. «К большому моему удивлению, — пишет Грибков, — приглашенные на встречу товарищи, зная о критических высказываниях некоторых кубинских офицеров по поводу вывоза ракет, молчали…». Выдержав паузу, Микоян строго заметил, что он является представителем Президиума ЦК КПСС и должен знать, кто и что докладывает в Москву. «Не скрою, меня взволновала эта встреча, — пишет Грибков. — Понимал, что от одного только слова Микояна зависит вся моя дальнейшая служба». Не на шутку обеспокоенный генерал воспользовался первой же возможностью, чтобы связаться по телефону со своим московским начальством. Телефонная связь была только что восстановлена, и Грибков рассказал о случившемся генералу С.П. Иванову, которому он непосредственно подчинялся в Генеральном штабе. Тот посоветовал не переживать. Но по возвращении в Москву Грибков обнаружил, что Микоян рассказал Малиновскому об их разговоре. Пришлось иметь объяснение с министром, который «меня успокоил и хорошо оценил работу нашей группы на Кубе». Позднее, находясь на посту командующего армией Закавказского округа, Грибков снова встретился с Микояном в Ереване. По его словам, он «набрался смелости» и упрекнул Микояна за то, что тот, пообещав в Гаване больше не возвращаться к этому вопросу, пожаловался на его поведение министру обороны. К этому времени Микоян уже был в опале, после смещения Хрущева, большой смелости в подобном обращении не требовалось. Микоян, подумав, ответил: «Знаете, товарищ Грибков, здесь нет ничего особенного, давайте забудем об этом». Эта история могла бы быть забыта, если бы генерал Грибков не воскресил ее вновь на страницах своих воспоминаний, пытаясь при этом поставить себе в заслугу посланное в Москву донесение.

Неделю спустя после получения инструкций из Москвы с поручением расследовать инцидент, о котором говорилось в донесении Министерству обороны, Микоян телеграфировал, что генерал Грибков «подтверждает, что все было так, как он сообщил». Но сидевший во время ужина по другую руку Педро Луиса Родригеса, рядом с ним, резидент ГРУ полковник Мещеряков, ставший, кстати говоря, впоследствии генерал-полковником и заместителем начальника ГРУ, «докладывает об этом случае иначе». Его объяснение прилагалось к отправленной в адрес Президиума ЦК шифротелеграмме. Сам же Микоян собирался поднять этот вопрос в беседе с Фиделем Кастро. «Заявлю, — писал он, — что всякая попытка поднять сейчас на щит Сталина может нас только обидеть и в определенных обстоятельствах даже причинить вред установившимся между нами отношениям полного взаимного доверия»{34}.

Никаких причин для обиды, однако, обнаружить не удалось, так как резидент ГРУ убедительно опроверг сообщение Грибкова. Резидент аттестовал Педро Луиса как преданного своему делу офицера, находившегося до победы кубинской революции на нелегальном положении. Он был «доверенным лицом» Рауля Кастро, начальника Генерального штаба Серхио дель Валье и президента Дортикоса, пользовался «личным доверием и уважением Фидела Кастро». С конца 1960 года занимался только вопросами военной разведки, выполнял ответственные задания правительства по ведению следствия по делу интервентов на Плайя-Хирон, а также по размещению и обеспечению безопасности личного состава и техники советских войск на Кубе.

«К Советскому Союзу и проводимой им политике относился и относится положительно, — отмечал резидент, — о руководителях Советского Союза, в частности о Н.С.Хрущеве, всегда отзывался с теплотой. В течение нескольких месяцев находился в Москве. Неоднократно в открытой форме высказывался против раскольнических действий руководителей албанской и китайской компартий».

Едва ли не главное достоинство Педро Луиса заключалось в том, что он теснейшим образом был связан с резидентурой ГРУ. Поэтому резидент выступил горой в его защиту. Как руководитель разведывательного управления он регулярно снабжал советских представителей устной политической и военной информацией, передавал образцы американской военной техники, в частности, несколько дней назад «передал интересующие нас узлы и агрегаты со сбитого самолета У-2». «В связи с этим, — отмечал резидент, — Педро Луис является ценным для нас человеком, от которого и в дальнейшем сможем получать интересующую нас информацию». Несмотря на то, что он «понял неправильно» решение советского правительства о вывозе спецтехники, «как уступку американскому империализму», резидент осмелился защищать его, отметив, что не он один повел себя таким образом.

Завершающим ударом по сообщению Грибкова были слова резидента, что он сидел рядом с Педро Луисом и готов лично засвидетельствовать, что донесение генерала не соответствует действительности. Выступающие с тостами на торжественном приеме, в соответствии с протоколом, «были определены заранее» и «каких-либо попыток выступить с тостом со стороны Педро Луиса не делалось». «Я находился слева от него, — докладывал резидент. — А справа сидели два советских военачальника, генералы Грибков и Гарбуз. Зная, что Педро Луис не пьет, я обратился к генералам с просьбой не спаивать его, так как до этого он уже выпил три рюмки коньяка Я сказал также, что если он будет пить дальше, то завтра не в состоянии будет работать Я слышал, что Педро Луис в разговоре с генералами упоминал имена Фиделя и Сталина, но никаких попыток выступить с тостом в их честь не делал. Я достаточно хорошо владею испанским языком и поэтому без труда мог бы понять его намерения».

«Возможно, что Педро Луис касался вопроса о Сталине, так как однажды в двадцатых числах октября им была высказана мысль, что в существующей обстановке Сталин вряд ли бы вывез ракеты. Оба советских генерала, сидевших справа, включая автора сообщения в Москву, испанского языка не знают, — заключал резидент, — за столом находились без переводчика и не могли поэтому правильно истолковать, о чем говорил Педро Луис»{35}. Так была поставлена точка в этой истории, вторая наделала столько шума.

Ноябрьский кризис в Вашингтоне

В сентябрьском 1962 года заявлении, в котором Джон Кеннеди провел границу между допустимой и недопустимой военной помощью Кубе, он упомянул бомбардировщик ИЛ-28 с дальностью полета 1400 км, который может нести ядерный или обычный заряд в 15 килотонн. Он причислил самолет к неприемлемому наступательному вооружению, которое Кремль не имел права предоставлять Кастро. Самолет ИЛ-28 вновь появился в перечне, переданном Микояну 2 ноября{36}.

Москва надеялась, что это требование можно проигнорировать. В письме от 4 ноября Хрущев обвинял Кеннеди в том, что обращая внимание на второстепенные проблемы, он тем самым затрудняет урегулирование ракетного кризиса. «Нам трудно понять, — писал Хрущев, — какая цель преследуется появлением этого перечня». Он намекнул, что Кеннеди возвращается к своей прежней политике использовать любой предлог для подрыва режима Кастро. «Требование, которое предъявлено, видимо, преследует какие-то иные цели, а это — я хотел бы, господин президент, чтобы вы правильно поняли меня, — может привести не к улучшению наших отношений, а наоборот — к их новому обострению». Хрущев рассчитывал, что резкие слова письма убедят американцев отказаться от своего нового требования{37}. Надежда эта, однако, не оправдалась. Военные приготовления США для вторжения на Кубу продолжались быстрыми темпами. С Тихого океана на борту авианосца перебрасывалась 5-я морская экспедиционная бригада. 8 ноября через Панамский канал проследовало судно США «Окинава», на борту которого находилась бригада, направляющаяся во Вьеке, порт Пуэрто Рико, где она будет ожидать приказа продолжать путь к берегам Кубы. Штурмовая группа «Запад» в OPLAN 316,10-тысячная 5-ая экспедиционная бригада была одним из подразделений морской пехоты, предназначенной для поддержки вторжения 11-го морского экспедиционного корпуса. В это время штурмовая группа «Восток» размещалась у Майпорта в штате Флорида. Во вторую неделю ноября она курсировала между северной Флоридой и Южной Каролиной, ожидая приказа главнокомандующего.

Пентагон не считал перемещения 11-го морского экспедиционного корпуса маневрами. 1 ноября Министерство обороны подготовило для Белого дома аналитическую справку о возможных потерях США при вторжении на Кубу. Объединенный комитет начальников штабов сообщал, что общее число пострадавших составит 18 484 человека (убитые, пропавшие без вести, раненые), из них на первый день придется 4462{38}.

В ноябрьской справке Пентагона также говорилось, что на Кубе американские вооруженные силы не встретят ни организованных подразделений советских вооруженных сил, ни тактического ядерного оружия. 26 октября разведка США обнаружила в восточной части Кубы советское подразделение с единственной пусковой установкой «Луна»{39}. До начала блокады Хрущев сумел высадить на Кубе 41902 человека, включая 10 000 солдат и обслуживающего персонала, около 100 единиц тактического ядерного оружия, но американская разведка США не нашла такого количества живой силы и оружия. Поэтому был сделан вывод, что на острове находится лишь вспомогательный персонал для обслуживания баллистических ракет и сопутствующего оборудования{40}. Одна «Луна» не свидетельствовала о значительной угрозе, поскольку ракеты такого класса, наподобие американских ракет «Онест Джон», могут нести как обычный, так и ядерный заряд. Однако командование Атлантическими силами предупреждало Белый дом, что «оценка возможных потерь… может оказаться неверной, если противник применит тактическое ядерное оружие». Если бы в день «D» СССР использовал его против сил вторжения, тогда могла быть кровавая баня, хотя «удар по малому скоплению войск» не был бы столь страшным. Наличие ракет «Луна» не помешало бы вторжению. Тем не менее командование Атлантических сил подчеркивало, что до начала военных действий необходимо уничтожить их ударом с воздуха{41}.

Вероятность того, что советские наземные силы, возможно, располагают тактическим ядерным оружием, не охладила энтузиазм большинства членов Объединенного комитета начальников штабов. Кёртис ЛеМей был уверен, что как только летчики закончат работу на Кубе вторжение станет «легкой прогулкой»{42}. Через несколько дней после того, как была проведена предварительная оценка возможных потерь, генерал Эрл Уилер предпринял краткую инспекционную поездку на юг в группу войск, предназначенную для первой волны десанта. Он признал, «что никогда прежде за 30 лет военной службы не видел более впечатляющей подготовки» Уилер доложил коллегам: «Мы готовы, как никогда»{43}.

На совещании госдепартамента, состоявшемся в первой неделе ноября, Кеннеди процитировал строки из поэмы испанского тореадора Доминго Ортеги:

Критики боя быков выстроились в ряд,

Заполнив огромную площадь;

Но был лишь один человек, который знал,

И это — человек, который сражался с быком{44}. Намерение Пентагона выполнить свою задачу, а также растущее беспокойство общественности и конгрессменов по поводу остающихся на Кубе бомбардировщиков ИЛ-28 вынуждали Кеннеди предпринять какие-то шаги. 28 октября он пообещал не оставлять вопрос о бомбардировщиках в «подвешенном состоянии»{45}. Но в последние дни Хрущев игнорировал его официальные просьбы, и Кеннеди опасался, что теряет контроль над ситуацией. Обдумывая различные варианты, президент решил, что только личные контакты с Кремлем убедят Хрущева в серьезности проблемы с бомбардировщиками и, вероятно, откроют новый раунд взаимных уступок. Он, Кеннеди, лучше знал, как бороться с этим быком.

9 ноября Роберт Кеннеди пригласил Георгия Большакова, с которым не встречался с момента обнаружения ракет на Кубе, к себе домой. Подозревая, что Большаков был использован Кремлем в целях дезинформации, братья Кеннеди тем не медее не потеряли доверия к нему{46}. Администрация Кеннеди решила вновь прибегнуть к этому секретному каналу, чтобы закрыть вопрос с бомбардировщиками ИЛ-28.

«Президент, — сказал Роберт Кеннеди Большакову, — заинтересован в скорейшем разрешении проблемы» Представив это как «свое личное мнение», Генеральный прокурор предложил два возможных пути: СССР обязуется убрать как можно скорее самолеты, не называя точной даты, или «СССР дает гарантии, что самолеты будут пилотироваться только советскими летчиками». Оба варианта указывали на возможное изменение официальной американской позиции{47}.

По-видимому, братья Кеннеди не получили сильной поддержки членов Исполкома, прежде чем выйти с подобными предложениями. После встречи с Большаковым Роберт Кеннеди переоделся в смокинг, чтобы пойти на официальный обед и танцы в Белый дом в честь героя Второй мировой войны генерала Джеймса Гэвина{48}. Несколько раньше перед выходом президента с супругой к гостям в Восточную комнату Роберт сообщил брату о разговоре с представителем Хрущева. Впервые с момента, когда братья начали обсуждать возможность мирного решения, в Белом доме почувствовали озноб. Ни президент, ни его советники не изменили позиции о недопустимости размещения ИЛ-28 на Кубе. В любом случае президент попросил брата прекратить ссылки на какие-то туманные договоренности, позволявшие не возвращать бомбардировщики в Советский Союз.

Обескураженный Генеральный прокурор часом позже позвонил Большакову, чтобы взять свои слова обратно. Он якобы изложил лишь свое «личное мнение» о возможности нахождения ИЛ-28 на Кубе в том случае, если их будут пилотировать советские летчики. «Решение президента, — пояснил он, — незыблемо: для скорейшего урегулирования кубинского кризиса нужно скорее вывезти самолеты ИЛ-28 из Кубы»{49}.

Получив копии обоих заявлений Роберта Кеннеди, Хрущев 10 ноября созвал заседание Президиума для поиска выхода из нового кризиса. Добрынин в депеше, Направленной в Москву, сообщал со слов Большакова, что хотя тон разговора был «вежливым», заявление Роберта Кеннеди носило характер явного и навязчивого нажима на нас{50}. Хрущев просил передать американцам что он хотел бы оставить бомбардировщики на Кубе под советским контролем. «Ваш брат Роберт Кеннеди предложил это в качестве одного из вариантов решения вопроса. Мы согласны с ним»{51}. Но если этого недостаточно то Хрущев готов на дальнейшие уступки. Единственно, о чем просил Кеннеди, — это о способе реализации договоренности о ликвидации ракет «Юпитер» в Турции: никаких торжеств, церемониала, только два официальных лица с каждой стороны. Хрущев обещал убрать ИЛ-28 «через какое-то время». Он намекнул, что Кубе отводится главная роль в определении момента. «У нас есть свои трудности в этом вопросе», — заявил Хрущев, имея в виду беды Микояна в Гаване{52}.

Президиум решил провести по этому поводу консультации с Фиделем Кастро. Недовольство Кастро решением Кремля от 28 октября было не в последнюю очередь вызвано тем, что с ним не посоветовались. Хрущев и его ближайшее окружение понимали, что потеря ИЛ-28 не обрадует Кастро. Но по крайней мере он не будет жаловаться, что его не проинформировали. Хрущев сообщил Микояну о дебатах на заседании Президиума. В сообщении 11 ноября он поставил риторический вопрос: что мы потеряем и что приобретем, убрав бомбардировщики? И для сведения Микояна сам же ответил: «Потерь особых нет». «С военной точки зрения, — добавил Хрущев, — потерь почти нет, потому что эти самолеты, как вам известно, устаревшие и не играют роли в войсках, и мы уже давно прекратили их производство и расформировывали части, вооруженные ИЛ-28». Что касается «морального ущерба» для Кубы, Москва прекрасно сознает, что ликвидацию ИЛ-28 там встретят отрицательно и это, несомненно, создаст «трудности», когда Микоян постарается «вложить» правильное понимание дела «в сознание нашим друзьям». Чтобы Микоян не думал, что Хрущев разрешает ему сделать послабление для Кастро, Москва сообщала: «В этом и искусство политических деятелей, чтобы встречая трудности проявить способность их преодолеть»{53}.

В письме Хрущева Микояну содержались все основные тезисы ранее направленной Микояну записки. Холодный трезвый анализ цены решения сочетался с жалобами на то, то США поставили Москву перед дилеммой. Хрущев не хотел, чтобы Микоян или, возможно, кубинцы думали, что ИЛ-28 будут убраны под угрозой военной интервенции США. «Мы можем, собственно, и не согласиться с требованием США и не удалять ИЛ-28», — писал Хрущев, убеждая Микояна, что советское руководство не верит, что отказ СССР повлечет вторжение с Флориды. «Однако, — добавил он, — гарантировать этого, конечно, нельзя, когда имеешь дело с сумасшедшими». Микояну были даны инструкции тщательно изучить проблему и только потом послать Кеннеди окончательный ответ{54}.

В телеграмме своим представителям в Нью-Йорке Москва пояснила, что вывод ИЛ-28 с Кубы следует рассматривать «как нашу последнюю позицию». Президиум желал, чтобы В.В.Кузнецов, заместитель министра иностранных дел, который вел переговоры с Эдлаем Стивенсоном и Джоном Макклоем, проверил, примут ли американцы первоначальные варианты предложений Роберта Кеннеди, сделанные в беседе с Большаковым. Сейчас ни при каких обстоятельствах Кузнецов не должен соглашаться с выводом ИЛ-28. Кремль считал, что высказанные в ходе беседы Роберта Кеннеди с Большаковым варианты могут все же оказаться реальными, отмечая, что они «были бы более приемлемыми для нас». Учитывая чувствительность кубинцев, Москва рекомендовала Кузнецову, чтобы он координировал свои переговоры с американцами с переговорами Микояна в Гаване. «Эта наша уточненная позиция относительно вывода ИЛ-28 должна быть реализована лишь после согласования с кубинскими друзьями, о чем вы будете поставлены в известность»{55}.

Кризис, вызванный самолетами ИЛ-28

«Получил, прочел, продумал» — такими словами Микоян начал свой ответ Хрущеву на следующий же день. Микояну, как и членам Президиума, было ясно, что удаление ИЛ-28 с Кубы неизбежно. Ему было также очевидно, что убедить в этом кубинцев будет невероятно трудно. «Учитывая характер наших друзей и их умонастроение, — говорил он, — этот вопрос причинит им неприятности и вызовет боль». Микоян понимал, что «с ними потребуется не один раз побеседовать, вновь возвращаться к одному и тому же, стараясь их убедить»{56}.

12 ноября у Микояна состоялся двухчасовой разговор с Кастро. Микоян начал с монолога, в котором настойчиво подчеркивал необходимость советско-американских переговоров и важность заключения договора о ненападении для безопасности Кубы. Он говорил долго и так цветисто, что Кастро не выдержал и прервал его. «К чему приводить аргументы? Надо прямо сказать, что хочет советское правительство». Микоян отбросил все уловки и сказал: «Если мы решим вопрос об удалении с Кубы бомбардировщиков ИЛ-28, то тем самым мы вырвем из рук США формальный аргумент, которым они пытаются спекулировать… Трудно спорить о самолетах ИЛ-28. Ведь это бомбардировщики, хотя бы только формально». «В отношении других средств, — добавил Микоян, — мы дадим полный и решительный отпор американцам». По его словам, ИЛ-28 служат единственным препятствием на пути достижения поддержки со стороны ООН{57}.

«Мы очень просим вас, товарищ Фидель, — продолжал Микоян, — понять нас правильно». Он сказал, что не ожидает ответа сегодня же. «Подумайте и обсудите этот важный вопрос». И, вероятно, рассчитывая на поддержку Рауля Кастро и старых коммунистов в плане успокоения Кастро, Микоян предложил последнему обсудить это со своими «товарищами»{58}.

Не желая ждать, Кастро выпалил: «А позднее они могут поставить вопросы об инспекции кубинской территории?» Кастро считал наивной стратегию СССР. «Какую позицию займет Советский Союз, если, несмотря на вывод бомбардировщиков, — доказывал Кастро, — США будут настаивать на инспекции и под предлогом того, что Куба не согласна с инспекциями, не снимут блокады?» Микоян заверил Кастро, что Советский Союз согласится убрать ИЛ-28 только при гарантиях снятия блокады. Кастро не верил русским. Он вновь подтвердил, что Куба ни при каких обстоятельствах не согласится с инспекцией на своей территории. «Прошу передать советскому правительству, что наше решение окончательно и не может быть пересмотрено»{59}.

На следующий день 13 ноября Микоян и Кастро возвратились к этой проблеме в присутствии других членов кубинского руководства. Кастро начал встречу с заявления, что ни он, ни его товарищи по оружию не были в принципе согласны с удалением стратегических ракет и бомбардировщиков Советского Союза. В отношении стратегических ракет Москва поставила их перед свершившимся фактом. «Кубинцы, — пояснил Фидель, — не собираются упорствовать по поводу ИЛ-28, но при выполнении определенных условий: прекращение морской блокады и полетов американских разведывательных самолетов должно произойти одновременно с удалением бомбардировщиков. В противном случае Гавана не даст своего согласия. Я считаю, что это минимальное, но вместе с тем наше решительное требование». Хотя Микояну показалось, что его обещание «успокоило» кубинцев и что они «удовлетворены», Че Гевара высказал явное неодобрение: «Если американцы будут знать, что блокада не приведет к атомной войне, они сохранят блокаду». Он не желал уступать{60}.

12 ноября Джон Кеннеди мучительно бился над вопросом, что делать с ИЛ-28. Получив днем от Роберта предложение Хрущева о джентльменском соглашении, он собрал заседание Исполкома. Кеннеди благосклонно слушал сообщения Эдлая Стивенсона и Джона Макклоя, которые прилетели из Нью-Йорка после переговоров с Кузнецовым о том, что если Хрущев пообещает убрать самолеты через 30 дней, то такой гарантии достаточно для снятия эмбарго. Дин Раек выступал против пакетного соглашения. Но точка зрения Кеннеди возобладала, и к концу заседания Роберту Кеннеди поручили передать Добрынину новое предложение{61}:

«Н.С. Хрущев и президент в принципе согласились с тем, что ИЛ-28 будут удалены с Кубы по определенному графику. Согласно данной договоренности и не дожидаясь окончательного вывода самолетов, США на следующий же день после достижения договоренности официально снимут блокаду. Американская сторона, конечно, ожидает публикации согласованного графика вывода. Однако если советская сторона возражает против этого по тем или иным причинам, то президент не будет настаивать. Президент поверит обещанию Хрущева. Что касается графика, то хорошо, если бы самолеты были удалены с Кубы, скажем, через тридцать дней»{62}.

Роберт Кеннеди добавил, что президент просил его дать Советскому Союзу твердые гарантии ненападения на Кубу. Он очень хотел окончательно покончить с кризисом.

Кастро хочет использовать силу

Микоян был обеспокоен. На среду 14 ноября кубинцы не запланировали встречи с ним. Отдых необходим даже в кризисной обстановке, но на календаре Микояна его наметили на четверг. Чувствуя, что от него хотят отделаться, Микоян сначала решил позвонить Фиделю Кастро и узнать, что случилось. Но затем он пришел к выводу, что лучше, если Алексеев встретится с президентом Дортикосом. Микоян рассчитывал, что в четверг вечером кубинская делегация прибудет на обед в советское посольство, чтобы узнать, чем закончились переговоры во вторник{63}.

От Дортикоса Алексеев узнал о раздражении кубинцев тем, что СССР, похоже, осуществляет свою собственную программу переговоров в ООН. Кубинским источникам стало известно, что проект договора, переданного Кузнецовым Стивенсону, отличается от одобренного Кастро в Гаване. Тем не менее после консультации с кубинским лидером Дортикос сообщил, что Кастро прибудет на обед в советское посольство в 8 часов вечера в четверг{64}.

Фидель Кастро не хотел встречаться с Микояном и на три дня отправился в поездку по стране. Он не видел смысла в продолжении дискуссии и искал способ заставить сверхдержавы считаться с Кубой как с равным партнером в деле урегулирования кризиса. С 16 октября с коротким перерывом на визит У Тана в Гавану 30 и 31 октября США неоднократно направляли самолеты У-2 и несколько разведывательных самолетов на малых высотах. После того как 27 октября подразделения ПВО перешли под контроль Кастро, только он мог дать приказ на залпы по американским самолетам. Временно он «законсервировал» орудия, но в середине ноября решил дать пощечину обеим сверхдержавам.

За несколько часов до встречи с Микояном Кастро посетил батарею ПВО близ Гаваны. Его переполняли эмоции, когда он видел молодых кубинцев, готовых защищать свою родину от превосходящих сил США. Он заявил, что начиная с субботы или воскресенья он отдаст приказ открывать огонь по военным самолетам США. Он устал от разговоров. Советские представители по-прежнему контролировали установки SA-2 на острове, а это означало, что американские У-2 находятся вне пределов досягаемости кубинских орудий. Однако обычные подразделения ПВО, находящиеся под командованием Кастро, могут ударить по низколетящим самолетам. За последние дни Кеннеди увеличил число полетов самолетов, ведущих разведку на малых высотках, для проверки демонтажа ракет и местонахождения ИЛ-28. В день 20–30 самолетов совершали облет кубинских установок, действуя на нервы своим грохотом{65}. До посещения батареи или вскоре после этого Кастро направил ноту У Тану, где выразил протест против «гитлеровской» воздушной тактики и предупредил, что не может гарантировать безопасность полетов{66}.

За несколько минут до 8 часов вечера Кастро прибыл на обед в советское посольство. «Фидель обнял меня по-братски, был приветлив», — писал Микоян Хрущеву{67}. Используя испытанный дипломатический прием, Кастро объяснил Микояну, что вынужден был отложить на три дня переговоры из-за легкого недомогания. Кастро сделал вид, что стремится достичь договоренности с Микояном. «Кто кроме вас и лучше вас сможет выполнить эту миссию? Если вы не сможете, то уже никто не сможет. Это известно всем. Мы — старые друзья и доверяем друг другу»{68}.

Микоян проинформировал Кастро о конфиденциальных переговорах через Роберта Кеннеди по поводу самолетов ИЛ-28. Он сказал, что американцы готовы снять блокаду, как только получат гарантии Советского Союза об удалении с Кубы ИЛ-28. Кастро выразил удовлетворение, а затем спросил, не собираются ли американцы прекратить разведывательные полеты над Кубой{69}.

Выразив серьезную обеспокоенность нарушением воздушного пространства Кубы, Кастро поразил Микояна, сообщив ему о своем приказе сбивать американские самолеты и о ноте У Тану. «Почему вы не поставили меня в известность о письме заранее?» — спросил Микоян. «Но на последней нашей встрече мы сказали, что будем вынуждены предупредить США через У Тана. Ракеты убраны. Мое терпение иссякло, и, как я сегодня сказал бойцам ПВО, с воскресенья, а возможно и с субботы, мы будем открывать огонь по американским самолетам», нарушающим воздушное пространство Кубы. Микоян пытался возразить, но Кастро добавил, что не может отменить приказ. Выражая солидарность с Кастро в связи с его приказом сбивать самолеты США, Че Гевара сказал Микояну, что «в вопросе американских облетов нашей территории мы будем в положении обманутого мужа, когда муж знает, что жена изменяет, но делает вид, что этого не замечает»{70}.

Микоян попробовал удержать кубинцев тем, что администрация Кеннеди никогда не подпишет договор о ненападении с Кубой, если Кастро предпримет эту акцию. Заявление Микояна вызвало резкую реакцию Че Гевары, который сказал, что не верит США. До 22 октября Кеннеди и Линдон Б. Джонсон говорили, что не нападут на Кубу. То же самое они заявляли и перед высадкой в Заливе Кочинос{71}. На реплику Микояна, что существует большая разница между публичным заявлением и подписанным договором, Че усмехнулся, выразив сомнение в том, что Кеннеди едва ли может что-то заставить соблюдать свои обещания, даже в виде подписанного документа. «Не думаете ли вы, — сказал Че, — что империалисты, оправившись после полученного шока, теперь решат, что Советский Союз вообще не начнет ядерной войны в защиту своих требований или требований дружественных стран»{72}. Микоян, не склонный вступать в дискуссию по поводу советской ядерной стратегии, сделал вид, что не понял высказывания Че Гевары, и попытался привлечь внимание кубинцев к положительным сторонам поведения США в условиях кризиса. Он подчеркнул, что США «не кричат о своей победе» и что Вашингтон не только не желает утереть нос России, но и «уговаривает корреспондентов не писать в таком тоне». Микоян имел в виду информацию, о которой стало известно чешской разведке. Микоян сказал Че Геваре: «Если бы был прав Че Гевара, то они должны были бы шуметь о победе, но они этого не делают»{73}.

Встреча очень огорчила Микояна. «Люди они хорошие, — жаловался он Хрущеву, — но с тяжелым характером, экспансивные, эмоциональные, нервные, взвинченные, очень вспыльчивые, болезненно воспринимающие все до мелочей. А хуже всего то, — добавил он, — что горячие чувства зачастую подавляют разум»{74}.

Новая тактика Кастро рассердила Хрущева. Он еще не успел забыть о его предложении применить ядерное оружие. Обиженный упоминанием Сталина, а теперь столкнувшись вновь с безрассудством Кастро, Хрущев излил гнев на заседании Президиума 16 ноября. Микоян еще не успел сообщить в Москву о встрече 15 ноября, но Хрущев уже знал о ноте У Тану и предупреждении американским летчикам. Он обвинил Кастро в безрассудстве в период ядерного кризиса и впервые за три года выразил серьезные сомнения по поводу будущего альянса с ним. «Нам наука», — мрачно сказал Хрущев. С того времени, как Рауль Кастро, Че Гевара и старые кубинские коммунисты приветствовали советское присутствие в Карибском бассейне, Москва с опаской относилась к Команданте Фиделю Кастро. Этот самозваный коммунист был недисциплинированным и слишком эгоцентричным чтобы думать о судьбах социалистического мира. Письмо Кастро от 27 октября, призывающее Москву разжечь пожар ядерной войны, вновь напомнило Кремлю о прежних опасениях. Теперь Хрущев был готов перекрыть кислород советской помощи кубинцам. «Или будем сотрудничать, — предупредил он, — или отзываем своих людей»{75}

Советское руководство было настолько рассержено, что на заседании Президиума 16 ноября решили отказаться от консультаций с кубинцами. Хрущев уже не желал больше ждать, когда в Гаване примут разумное решение. Президиум постановил направить устное сообщение Кеннеди с одобрением его условий, касающихся ИЛ-28, не дожидаясь одобрения Кастро.

Когда после заседания Хрущев немного успокоился, кто-то из трех — Громыко, Козлов или Пономарев — убедил его дать кубинцам последний шанс{76}. Кремль подождет несколько дней с передачей Кеннеди устного послания, а в это время Микоян предложит кубинцам на выбор три плана инспекций представителями ООН, представителями пяти латиноамериканских стран, поддерживающих отношения с Кастро, или представителями нейтральных государств (Гана, Гвинея, Египет, Австрия, Швеция, Индия, Индонезия, Мексика и Бразилия).

Несмотря на согласие с такой инициативой, Хрущев в письме Микояну не скрывал своего гнева в отношении Фиделя Кастро «Мы считаем, что позицию наших друзей нельзя считать разумной, — писал он 16 ноября — Надо проявить большую гибкость Мы считали и считаем, что сделали для Кубы большое дело, когда вырвали заявление президента о невторжении на Кубу»{77} Если Кастро против решения по ИЛ-28 и инспекций, то единственный способ образумить его — это пригрозить полным уходом с Кубы СССР, естественно, не хотелось бы полностью терять позиции в Карибском бассейне, но у него есть и иные интересы, которые оказывались под угрозой, если кубинцы спровоцировали бы ядерную войну между сверхдержавами. Микоян получил строгие инструкции разъяснить кубинцам: «Куба, которая сейчас не хочет советоваться с нами, хочет нас фактически тянуть на аркане за собой, хочет своими действиями втянуть нас в войну с Америкой Мы на это пойти не можем и не пойдем… Если кубинские товарищи не хотят с нами сотрудничать по этому вопросу и не хотят совместно с нами принимать меры, которые помогли бы разрешить этот кризис, то, видимо, напрашивается вывод, что наше пребывание там не является полезным для наших друзей Мы сожалеем и очень сожалеем об этом, но мы вынуждены будем заявить, что поскольку наши советы не принимаются во внимание, мы снимаем с себя ответственность… Пусть тогда кубинские товарищи несут полную ответственность за положение и за возможные последствия»{78}.

«Это будет сделкой»

Разведка США тщательно собрала информацию о трудностях Микояна на Кубе. Хрущев в письме Кеннеди от 14 ноября обвинил неназванные силы в том, что из-за них устранение бомбардировщиков с Кубы невозможно в следующие 2–3 месяца. Однако Кеннеди не желал ждать, пока Микоян решит свои проблемы с Кастро. В его администрации хватало своих неразумных, которых необходимо было держать в узде. 18 ноября он задействовал еще два канала, пытаясь заставить Кремль как можно скорее убрать бомбардировщики. 18 ноября на завтраке, данном в доме Роберта Кеннеди в честь артистов Большого театра, хозяин дома спросил у Добрынина, когда тот ожидает ответ из Москвы. Прошло уже шесть дней с того момента, как Белый дом выступил со своим предложением. Кеннеди выразил надежду, что ответ будет благоприятным и что в конце дня все уладится. Он напомнил советскому послу, что менее чем через два дня президент намерен организовать первую за последние два месяца пресс-конференцию, на которой ему наверняка будут заданы вопросы о состоянии советско-американских отношений после ракетного кризиса. Младший Кеннеди дал понять, что ответ Хрущева должен поступить до пресс-конференции{79}. В этот же вечер Роберт Кеннеди встретил Большакова в театре, где он с женой присутствовали на балетном спектакле с участием знаменитой Майи Плисецкой. В более резкой форме, звучащей как ультиматум, Роберт Кеннеди повторил то, что ранее сказал Добрынину.

В Нью-Йорке Джон Макклой передал Кузнецову более пространное сообщение. Они встретились 18 ноября на территории загородной резиденции советской миссии при ОНН в Гленкове. «Президент не считает возможным откладывать проведение пресс-конференции», — сказал Макклой. Белый дом уже объявил, что 20 ноября Кеннеди выступит с обращением к стране. Это будет первое обращение президента после краткого 2,5-минутного появления на экранах телевизоров 2 ноября, когда он объявил о демонтаже советских ракет на Кубе{80}. Ответ из Кремля по поводу ИЛ-28 определит тональность обещания Кеннеди. Как и Роберт Кеннеди, Макклой использовал советского официального представителя для того, чтобы ответ из Москвы поспел вовремя. Он подчеркнул, что Кеннеди испытывает сильное давление со стороны «крайних групп», и советская уступка в отношении самолетов ИЛ-28 поможет ему нейтрализовать этих людей.

Макклой сообщил о новой уступке со стороны Кеннеди. Хотя она давалась очень трудно из-за опасений общественности, что СССР прячет ракеты в пещерах на Кубе, Кеннеди готов отказаться от требования инспекций на месте, если это даст возможность прийти к соглашению по всем остальным вопросам. Президент отверг план Кастро из 5 пунктов, но поручил Эдлаю Стивенсону выступить на заседании Совета Безопасности с подтверждением гарантии ненападения на Кубу. США также гарантируют ненападение со стороны других латиноамериканских стран. СССР, однако, придется удовольствоваться устным обещанием, так как Кеннеди не подписал специальный протокол. США считали, что смогут удостовериться в демонтаже ракет и выводе бомбардировщиков, осуществив аэрофотосъемку грузов на кораблях в открытом море, направляющихся в Советский Союз. Белый дом надеется, что Советский Союз в конечном итоге выведет войска, охранявшие ракетные комплексы, хотя США могут примириться с присутствием на острове военных советников СССР. Макклой особо отметил, что президент готов решить проблему инспекции на месте, если другие условия встретят понимание. «Вот это была бы сделка», — резюмировал Макклой{81}.

Кроме зондажа Белый дом подготовился к новому раунду переговоров по ядерному кризису. Обеспокоенный тем, что союзники по НАТО будут недовольны жесткостью президентского обращения в случае неуступчивости СССР, Белый дом направил специальных представителей для встречи с ведущими европейскими руководителями. Шерман Кент, глава Аналитического отдела ЦРУ, 19 ноября отправился в Париж, чтобы проинформировать де Голля о ситуации на Кубе{82}. Кента заранее не оповестили о цели этого вояжа. Войдя в свой кабинет в новом здании в Лэнгли, он увидел на столе приказ, предписывающий собрать результаты аэрофотосъемки демонтажа советских ракет и подготовить брифинг по этому вопросу. Никто не уведомил американское посольство в Париже о миссии Кента. Посол Чарльз Болен был крайне удивлен, увидев своего товарища по Иельскому университету. «Что происходит?» — спросил Болен. Кент вынужден был признать, что не знает. Тогда Болен показал ему срочную телеграмму, которая утром поступила из госдепартамента. «Ну, дорогой, можешь прочесть. Я думал, что ты принимал участие в ее составлении». Белый дом предписывал организовать встречу с де Голлем и разъяснить США, что президент собирается произнести жесткую речь, в которой информирует о новых акциях (возможно, расширение блокады, охватывающей бензин, нефть и масла), так как Москва не выполняет требование о возвращении ИЛ-28 в СССР.

Кастро не успел моргнуть глазом

Пока Шерман Кент и другие специальные представители президента паковали свои чемоданы, отправляясь в Париж, Оттаву и Лондон, Хрущев решил больше не ожидать ответа Кастро. 16 ноября Президиум санкционировал устное обещание Хрущева президенту США. Новое предложение администрации Кеннеди, отменяющее необходимость давить на кубинцев для получения их согласия на инспекцию на месте, устраняло последнее препятствие для Хрущева. Как он и предупреждал Микояна, «у американцев имеется стратегическое и географическое превосходство», и если Вашингтон тем не менее выступает с разумными предложениями, Хрущев считал глупым отказываться от них{83}. Более того, отношение Кастро к Микояну и упрямое нежелание кубинского лидера отменить приказ сбивать американские самолеты не давали основания Хрущеву считать, что ответ от Кастро поступит в ближайшее время{84}. Прождав еще три дня, Хрущев распорядился послать сообщение в Вашингтон.

«Сообщаю вам, — писал Хрущев Кеннеди, — что мы намерены вывезти (ИЛ-28) в течение месячного срока… а может быть даже раньше, так как срок вывода этих самолетов для нас не имеет принципиального значения»{85}. Хрущев ожидал от Кеннеди немедленного снятия блокады. «Я считаю, что мой ответ дает вам неплохой материал для заявления на пресс-конференции».

Микоян в Гаване не имел ни малейшего представления о решении Президиума, входя 19 ноября в 5 часов вечера (1 час ночи 20 ноября по московскому времени) в президентский дворец для встречи с Кастро, Че Геварой, Освальдо Дортикосом, Карлосом Рафаэлем Родригесом и Эмилио Арагонесом. Рауля Кастро в Гаване не было{86}.

Фидель Кастро официально еще не уведомил Москву о своем согласии расстаться с ИЛ-28, но он уже готов был сделать это. Зная, что Джон Кеннеди планирует произнести какую-то речь по кубинскому вопросу на следующий день, Кастро не хотел вновь стать причиной второй, более серьезной фазы кризиса. Кастро опасался, как он сказал Микояну, что американский президент на пресс-конференции возьмет высокомерный и оскорбительный тон в отношении Кубы, попытаясь «сделать из нас грязную тряпку». А это серьезно скажется на моральном климате в кубинской армии и в обществе в целом. До пресс-конференции президента Кастро хотел обратиться к кубинскому народу, чтобы предотвратить новый кризис{87}.

Примерно через 2 часа, в 7.30 вечера, кубинцы попросили Микояна и его команду покинуть зал с тем, чтобы через час, обсудив ситуацию, представить советскому руководству свое решение. Микоян покинул дворец в полной уверенности, как он сообщил Хрущеву в перерыве заседания, что «все идет хорошо». Однако обеспокоенный тем, что не сможет представить Хрущеву информацию о положительном решении Кастро по поводу ИЛ-28 (дабы Хрущев мог вовремя уведомить об этом президента), Микоян телеграфировал Хрущеву, что необходимо дать знать Кеннеди, что «в данный момент высокомерные высказывания американских деятелей и прессы в отношении Кубы только затруднят завершение переговоров между Хрущевым и Кеннеди».

Кубинцы сообщили Микояну, что намерены направить У Тану письмо Кастро. Таким путем кубинский лидер решил уведомить мир о своем согласии устранить ИЛ-28 с Кубы{88}. 469 20 ноября посол Добрынин передал послание Хрущева президенту. Администрация Кеннеди получила то чего и ожидала «Как нам разрешить проблему таким образом, чтобы мы и вы могли порадовать человечество полным завершением кубинского кризиса?» — спрашивал Хрущев. Президент решил, что ответом на этот вопрос и станет содержание его заявления на вечерней пресс-конференции. Он сообщит об уступках со стороны СССР и своем решении о снятии блокады. Чтобы подтвердить намерения Кеннеди, Ллоуэлин Томпсон позвонил Анатолию Добрынину и просил сообщить Хрущеву, что президент приказал снизить уровень боевой готовности вооруженных сил{89}.

В 6 часов вечера Кеннеди заявил, что СССР готов в течение месяца убрать ИЛ-28 с Кубы В ответ США снимут блокаду, и 63 корабля, задействованные в данной операции, вернутся в порты приписки Признав отсутствие прогресса на переговорах об инспекции на местах, Кеннеди заявил, что впредь до решения этого вопроса разведывательные полеты над Кубой не прекратятся Кеннеди не сказал аудитории, что на обозримое будущее он приказал отменить полеты на малых высотах, которые так бесили Кастро, и оставить лишь один полет У-2 в день. Позже Пентагон объявил, что отпускаются домой 14 200 летчиков-резервистов, призванных во время кризиса{90}.

Действия Кеннеди обрадовали Москву. «Еще одно последнее сказание, и летопись окончена моя», — с видимым облегчением писал Хрущев Микояну через день после снятия блокады. «Возможно, это последнее или предпоследнее послание тебе, — добавил он, — у нас складывается впечатление, что американцы, видимо, действительно хотят ликвидировать напряжение. Если бы они хотели другого, то они возможности к этому имели. Видимо, Кеннеди сам не занимает крайней позиции»{91}.

Месть Кастро

В словах Хрущева сквозило торжество. Однако настроение в Гаване было совсем иным. На следующий день после снятия блокады Кастро сказал Микояну: «Мы не должны уступать, нас не устраивают только те гарантии, которые изложены в послании Кеннеди. Мы не можем принять инспекционные группы наблюдателей в ответ на эти обещания. Мы не должны делать новых уступок ради оформления обязательств в ООН»{92}.

Кубинское руководство было сильно обеспокоено свертыванием советского оборонительного зонта. Гавана лучше Москвы осознавала, насколько велико желание президента и его помощников разделаться с Кастро 5 ноября Микоян заверял кубинцев, что Москва не согласится убрать ИЛ-28{93}. Но через две недели согласились. Кубинцы знали, что Вашингтон хочет, чтобы все советские войска покинули Кубу. Вероятно, Москва согласится и с этим.

Поскольку кубинцы стояли перед лицом возможного отвода войск Плиева с Кубы, особое значение приобретало тактическое ядерное оружие, которое Москва в срочном порядке перебросила в сентябре на Кубу. Похоже, кризис изменил мысли кубинского руководства по поводу роли ядерного оружия в обороне острова. Первоначально кубинцы были безразличны в отношении размещения советского ядерного оружия на своей земле. Одно дело иметь ядерные гарантии из Москвы, которых Кастро добился в 1960 году, и совсем другое иметь советские ракеты под контролем Кремля у себя под боком. Но кризис продемонстрировал, что Вашингтон боится ядерного оружия. Если у Кубы будет несколько единиц ядерного оружия, то сохранится шанс, что она сама сможет его использовать против США.

Чтобы убедить представителя своей страны в ООН, что сделка Хрущева-Кеннеди по ракетам Р-12 и Р-14 не затронет безопасность Кубы, министр иностранных дел Кубы Рауль Рао проинформировал нового кубинского представителя в ООН Карлоса Лечугу 20 ноября «что у нас есть тактическое атомное оружие, которое нужно сохранить». В Москву об этом сообщили ее источники в Гаване{94}.

Когда в Кремле узнали, что кубинцы обсуждают друг с другом вопрос о сохранении тактического оружия, там буквально началась паника. Если американцы перехватят сообщения кубинцев об остающихся ядерных боеголовках, все договоренности по урегулированию кубинского кризиса рухнут. За четыре дня до пресс-конференции брата, 20 ноября, Роберт Кеннеди заявил Добрынину, что «по их данным не все боеголовки вывезены с Кубы». Кеннеди был прав, но Добрынин ничего не знал об этом и, следуя инструкциям, отрицал наличие боеголовок на острове{95}.

Фактически, начиная с 20 ноября, только боеголовки с Р-12 и Р-14 вернулись в СССР, а тактические боеголовки и шесть атомных бомб оставались на Кубе. 30 ноября министр обороны Малиновский приказал Плиеву погрузить все головки МБР на «Александровск», где уже находились ядерные заряды для ракет Р-14 большого радиуса действия, которые на Кубу не поставлялись. До отправки судна Плиев запросил инструкции, что делать с оставшейся сотней тактических ядерных боеголовок. В ответ советский министр обороны рекомендовал Плиеву организовать обучение кубинского персонала управлению ракетами «Луна», крылатыми ракетами и ИЛ-28. Малиновский хотел сохранить на острове тактическое ядерное оружие. 5 ноября «Александровск» покинул порт, и Малиновский телеграфировал Плиеву, что все тактические заряды остаются{96}.

Микоян договорился встретиться с Фиделем Кастро 22 ноября. «Вывезено ли тактическое оружие или нет?» — спросил Кастро. Он слышал заявление Кеннеди 20 ноября, что «все ядерное оружие убирается с Кубы». Однако он хочет быть уверенным, что американский президент чего-то не знает. Микояну пришлось самому дать ответ. В своих посланиях Хрущев ничего не писал по поводу тактического оружия, но от Алексеева и Плиева он знал, что Президиум намерен оставить его на острове. Помня о недавнем кубинском безрассудстве, Микоян сомневался в целесообразности того, что кубинцы рассчитывали на сохранение тактического ядерного оружия. «Оно находится еще на Кубе, — сказал он, — но не будет передано кубинцам, а будет вывезено». Микоян пояснил разочарованному Кастро: «У нас есть закон, запрещающий передавать в другие руки любое атомное оружие, включая тактическое. Однако, — добавил он, — атомное оружие, находящееся в наших руках, мы применим в случае войны для защиты всего лагеря социализма»{97}.

Кастро не хотел его терять. «Нельзя ли, — спросил он, — оставить атомное оружие на Кубе в советских руках без передачи кубинцам?»{98} Микоян кратко ответил, что на вторую часть вопроса Кастро получит негативный ответ. «Американцы, — сказал он, — не знают, что здесь есть тактическое атомное оружие, и мы вывозим его не по требованию, а по своей воле». Микоян ушел с заседания, убежденный в том, что кубинцы примирились с потерей последних советских боеголовок{99}.

Москва одобрила переговоры Микояна с Кастро по вопросу тактического оружия. Разрешение проблемы с самолетами ИЛ-28 и снятие американской блокады, казалось, уменьшили необходимость наличия ядерного оружия на Кубе. И действительно, 20 ноября Малиновский приказал Плиеву паковать тактические ракеты{100}. Если и были какие-либо сомнения в разумности этого шага, то они развеялись 22 ноября. Узнав от Микояна о маневрах кубинского министра иностранных дел, Кремль принял твердое решение убрать с Кубы все ядерное оружие до последнего. «Ваши соображения насчет ответа кубинским друзьям признаны правильными», — поддержал Хрущев Микояна. Кремль просил его принять все возможные меры против утечки информации о советском тактическом оружии. Президиум повторил первоначальные инструкции в отношении размещения ядерного оружия на Кубе. «Оружие — наше, находится в наших руках, мы его никому не передавали и не намерены передавать». Наконец кубинцам следует сказать, как было сказано американцам, что все ядерное оружие с Кубы увезено.

Кремль проинструктировал Микояна, как заставить министра иностранных дел Кубы пересмотреть свои инструкции Лечуге, которые, к сожалению, он уже получил. Как можно скорее надо было сообщить Лечуге, что «у кубинцев нет никакого ядерного оружия». «Все это очень важно, — телеграфировал Кремль, — так как иначе можно серьезно осложнить дело, если бы к американцам попала несоответствующая действительности информация в результате директивы, данной МИД Лечуге»{101}.

Отъезд Микояна был задержан на несколько дней из-за обсуждения будущего ядерного оружия. У кубинцев не было иного выбора, как согласиться с потерей последнего шанса оставить у себя атомное оружие{102}. 26 ноября Микоян вылетел в Вашингтон и Нью-Йорк для встречи с президентом Кеннеди и Генеральным секретарем ООН У Таном. По сведениям Алексеева, Фидель Кастро и другие кубинские руководители тепло попрощались с Микояном{103}. После его отъезда Алексеев встретился с Раулем Кастро, который от имени Фиделя заявил, что кубинцы удовлетворены визитом Микояна. Хотя, добавил Рауль, он убежден, что «американцы учуяли наиболее слабые места наших отношений и попытаются играть на них»{104}.

Все это было сказано Раулем Кастро в преддверии встречи Микояна с Кеннеди 29 ноября. Заседание в Белом доме началось с заявления Микояна о том, что «оружие было поставлено туда не для нападения на США, а как средство сдерживания в целях усиления оборонительной мощи Кубы и ее защиты от возможного нападения извне». Кеннеди не был удовлетворен таким объяснением. «Дело не в том, чтобы информировать или не информировать его правительство. Конечно, мы вам не сообщаем о таких вещах, и вы не обязаны сообщать» Кеннеди рассердило то, что он был обманут. «Это неправильно, не было никакого обмана, — возразил Микоян, — имеет место различие в интерпретации этого оружия. Одно дело — цель этого оружия, другое — его характер.» Кеннеди продолжал настаивать на том, что отрицание Хрущевым наличия наступательного оружия на Кубе, заявление ТАСС от 11 сентября и одновременные заверения посла Добрынина были ложью и «оскорблением в мой адрес»{105}.

Кеннеди пояснил, что США не собираются напасть на Кубу. «Я заявляю, что мы не нападем, но отчетливо представляем себе, что Кастро наш недруг». Отвечая на обвинения Микояна по поводу облета кубинской территории, он сказал, что полеты имели целью лишь проверить выполнение договоренности Кеннеди — Хрущев. «Ясно, что множественные и частые полеты на низких высотах, — настаивал Микоян, — были просто хулиганством со стороны США, а нынешние полеты — тоже хулиганство, но только на большой высоте». Кеннеди подчеркнул, что редкие полеты не должны беспокоить Кастро. «США считают, что до тех пор пока у них не будет адекватных методов проверки, таковую надо осуществлять какими-то другими средствами. Я хочу, — добавил он, — удостовериться в том, что американский народ еще раз не одурачат». В конце встречи он выразил надежду, что Кастро поведет себя сдержанно и не будет провоцировать их. «Я, конечно, помню, о чем я писал Хрущеву», — закончил Кеннеди{106}.

Через несколько дней в Москве на заседании Президиума ЦК Микоян доложил о событиях последнего месяца Выслушав его отчет, Хрущев подвел итог: «Линию считать правильной, — сказал он, вновь оправдывая свои действия. — Сохранили Кубу». Хрущев не упомянул китайцев, но обрушился на тех, кто «считает, что мы отступили, это злобное бессилие». То был не простой блеф со стороны Хрущева. За неделю с 22 по 27 октября, когда он ждал нападения, уверенность Хрущева в международном положении Советского Союза возросла. «Силу набрали большую, — сказал он. — Мы участники Мирового клуба». «Доказательством тому, — подчеркнул Хрущев, — служит то, что они и сами испугались». Сегодня он полон решимости. «Если бы еще продержались, — размышлял он, — то, может быть, и ничего бы не было». Хрущев подверг критике Кастро. «Кастро прямо советовал мне открыть атомный огонь, сейчас он отходит, замазывает», — сказал он. Хрущев не намеревался разрешать ему этого. «Договора с ним не нужно», — сказал Хрущев. Он заметил, что в свое время Москва пересмотрит характер военной поддержки Кубы. По поводу оценки уроков кризиса мнение остальных членов Президиума разделилось. «Позиция кубинцев кажется ненадежной», — поддержал Алексей Косыгин. Однако Малиновский, министр обороны, придерживался другого мнения. Он хотел бы оставить тактическое ядерное оружие на Кубе и не желал, чтобы неправильное поведение Кастро испортило тесные связи между армиями двух стран. Он предлагал «бережно относиться к своим завоеваниям», советовал «ответственно подходить к своим обязательствам помогать Кубе». Малиновский также высказал разумные соображения, касающиеся США и Китая. Он был против слишком резких слов в адрес китайских коммунистов. «Не сжигать мосты». Это, пожалуй, было сутью его точки зрения по отношению к Вашингтону, Гаване и Пекину{107}. Далее Президиум принял резолюцию одобрить работу Микояна: «Микоян блестяще справился с поручением»{108}.

Несмотря на добрые заявления Президиума, после возвращения Микояна в Кремле царила атмосфера взаимных обвинений. На Президиуме обошли молчанием деятельность человека, которому поручили планировать и проводить операцию «Анадырь», — генерал-полковника Семена Иванова — одного из высших военных чинов советской армии{109}. Вторым объектом обвинения были разведывательные службы Советского Союза, которые вызвали ложную тревогу, даже не раскрыв тайны Исполкома. Одновременно с освобождением Иванова от должности Президиум начал расследование деятельности ГРУ{110}. Семичастный и КГБ избежали выговоров за провалы в октябре, но дни Александра Феклисова в Вашингтоне были сочтены, и вскоре он получил новое назначение. Две ключевые фигуры драмы вышли невредимыми: посол СССР в США Анатолий Добрынин, который вообще ничего не знал о готовящейся операции на Кубе, и Александр Алексеев, посол на Кубе, который был слишком ценным кадром, чтобы жертвовать им.

Сверхдержавы дали инструкции своим представителям в ООН окончательно оформить урегулирование кризиса{111}. Эта последняя фаза продолжалась еще несколько недель; к тому времени, когда Микоян покинул Северную Америку, все основные проблемы за исключением одной были практически решены. Последнюю — ликвидацию на Кубе всего ядерного оружия — Советы решили самостоятельно. На Рождество 1962 года советский корабль спокойно отплыл из Гаваны, увозя на борту последние тактические боеголовки{112}. Операция «Анадырь» закончилась.

Часть III. Последствия

Глава 1. Речь в Американском университете

Кеннеди в Палм Бич

Урегулирование кубинского кризиса вовсе не означало, что Кеннеди примирился с режимом Кастро. На заседании Объединенного комитета начальников штабов в Палм Бич, где семья Кеннеди проводила Рождество 1962 года, президент подтвердил решимость в будущем устранить Кастро. «Хотя в настоящее время ситуация на Кубе спокойная, — заявил Кеннеди начальникам штабов, — мы должны понимать, что в один прекрасный день нам придется оказаться на Кубе»{1}. Он знал о недовольстве в Пентагоне способом разрешения кризиса и не желал, чтобы его обвиняли в мягкотелости в отношении Кастро. Президент заверил начальников штабов, что «через несколько лет военные действия не исключаются, кто бы ни был президентом, и что США должны быть к ним готовы»{2}. Как и после поражения в Заливе Кочинос в 1961 году и в начале 1962 года, Кеннеди выразил надежду, что «если военные найдут способ нанести решительный удар как можно скорее и с минимальными потерями», он готов отдать приказ о вторжении на Кубу{3}. Ветераны ракетного кризиса хорошо знали, что Кеннеди не одобрил ни одной военной акции, после того как воздушный удар 20 октября был признан рискованным, а избрал дипломатическое решение.

В случае необходимости риторика Кеннеди могла быть жесткой. У военных создалось впечатление, что вторжение на Кубу все еще на повестке дня. Кеннеди упомянул в этой связи о специальных силах и предложил продолжить подготовку «в гражданских и военных сферах». Наконец, он заговорил о кубинской бригаде, своем любимом детище, то есть о подразделении в составе армии США, состоящем из беженцев с Кубы. Три дня спустя в районе Майями Орендж Боул на 40-тысячном митинге горячо приветствующих его кубинцев Кеннеди, отбросив заранее заготовленный текст, провозгласил решимость своей администрации изгнать братьев Кастро из Гаваны Взяв в руки переданный ему флаг бригады № 2506, которая высаживалась в Заливе Кочинос, он под возгласы одобрения воскликнул: «Заверяю вас, что этот флаг будет снова вручен этой бригаде в свободной Кубе»{4}.

Однако на деле Кеннеди проявлял крайнюю осторожность в отношении Кастро. Разговоры о вторжении служили способом смягчения недовольства вашингтонских ястребов. Президент слишком хорошо понимал политические обязательства, налагаемые на него званием «Лидер свободного мира», чтобы всерьез думать о нарушении гарантий, данных Хрущеву в начале 1963 года{5}. В Декабре 1962 года бесславно окончилась операция «Мангуста». 28 октября были заморожены все акции саботажа, финансируемые ЦРУ, а с ноября Специальной группе не разрешалось планировать ни одной операции на Кубе. После кубинского кризиса Эдвард Лэнсдейл выразил сомнение в целесообразности свертывания операции «Мангуста», и, несколько замявшись, президент и его брат, который пытался сохранить Лэнсдейла на своем посту, согласились на то, чтобы операция «Мангуста» шла своим чередом{6}. Хотя отношение Кеннеди к Кастро не изменилось, он все же изредка платил Гаване за освобождение 1189 кубинцев, захваченных во время операции в Заливе Кочинос. Среди собравшихся в Орендж Боул, требовавших голову Кастро, были члены бригады, воссоединившиеся со своими семьями в Малой Гаване, что обошлось США в 53 млн. долларов в качестве платы за медикаменты и продовольствие{7}.

В начале 1963 года приоритетом внешней политики Кеннеди было использование кубинского ракетного кризиса для выстраивания стратегической линии советско-американских отношений. Кризис стал решающим моментом президентства Кеннеди. Общественный рейтинг президента в течение тысячи дней пребывания на посту был устойчиво высок, но непосредственно перед кризисом снизился до 65 % из-за экономического спада в 1962 году. После кризиса он вырос вновь до 75 %. И Кеннеди имел основания полагать, что кризис дал ему второе дыхание и возможность заняться внешнеполитическими проблемами, которые пострадали из-за неудачного саммита в Вене, берлинского кризиса и, конечно, Кубы.

Действия Никиты Хрущева в ходе кризиса дали Белому дому надежду, что, говоря языком социологии, советский лидер получил некоторое «ядерное образование» в результате «флирта» с термоядерной войной. В письме по завершении кризиса Хрущев поднял вопрос о переговорах по запрещению ядерных испытаний{8}. Он вернулся к позиции до венских переговоров и согласился на три ежегодные инспекции на месте, что было хотя и неприемлемо для Кеннеди, тем не менее знаменовало некоторое движение вперед; по-видимому, и здесь кризис в Карибском бассейне сыграл свою роль. Кеннеди проконсультировался по этому вопросу с активистом антивоенного движения Норманом Казинсом. Президент попросил Казинса, который в декабре 1962 года отправился в Москву в качестве эмиссара папы римского Иоанна XXIII, выяснять позицию Хрущева по поводу запрета ядерных испытаний. Кеннеди готов был согласиться на 8-10 инспекций на местах, то есть на меньшее число, чем то, которое обсуждалось Робертом Кеннеди и Георгием Большаковым в апреле 1961 года. Хотя 11 декабря Кеннеди написал генералу де Голлю, что «еще не наступил благоприятный момент для инициатив Запада по проблемам отношения Восток-Запад», он все же надеялся, что кубинский кризис даст ему второй шанс достичь ограниченной разрядки, которую Хрущев отверг в Вене{9}.

Не желая купаться в заходящих лучах кризиса, Кеннеди опасался, что не сможет добиться разрядки, если американский народ узнает действительную цену его разрешения. Чтобы поддержать собственную версию событий, президент помог своему старому другу Чарльзу Бартлетту, вашингтонскому корреспонденту газеты «Чатануга таймс», изложить то, что впоследствии легло в основу первого отчета о кубинских событиях.

Через день после того, как Хрущев по московскому радио объявил о ликвидации всех ракет на Кубе, Бартлетт спросил Кеннеди, как он смотрит на то, чтобы помочь ему, Бартлетту, написать историю кубинского ракетного кризиса{10}. Кеннеди одобрил идею, но попросил до публикации показать ему статью в гранках. Слухи о торге носились в воздухе. Турецкое правительство упорно добивалось от США опровержения какой-либо связи между удалением советских ракет с Кубы и перемещением или демонтажем ракет НАТО. Зная чувствительность Объединенного комитета начальников штабов, Роберт Макнамаре заверил Пентагон: «В настоящее время нет никакой сделки Куба-Турция»{11}. По-видимому, Белый дом хотел притушить всякие слухи о ракетах «Юпитер». На завтраке с Бартлеттом Майкл Форрестел, помощник Макджорджа Банди, «случайно» оговорился, рассказав президентскую версию связи между Турцией и Кубой. «Во всем виноват Эдлай», — доказывал Форрестел. Эдлай Стивенсон рассердил президента, предложив убрать ракеты из Турции в обмен на ликвидацию советских ракет на Кубе. «Президент был против этого и не дал возможности Хрущеву добиться такой сделки»{12}.

Бедного Стивенсона, дважды неудачно баллотировавшегося на пост президента от демократической партии (ставшего при Кеннеди представителем США при ООН) обрекли на молчание. Кеннеди хотел, чтобы пресса поверила, что слухи о сделке исходят от Стивенсона и его сторонников. Миф создали для тоги, чтобы рассеять все сомнения в твердости Кеннеди. Жесткий президент не мог поставить на карту безопасность союзника по НАТО ради разрешения кубинского кризиса.

После инаугурации Кеннеди старался отмежеваться от Эдлая Стивенсона, хотя принадлежал к либерально-центристскому крылу демократической партии. Проблема заключалась в том, что он разделял многие взгляды Стивенсона по внешней политике, особенно в отношении СССР. Но Стивенсон считался большинством американцев яйцеголовым, а следовательно, неудачником в политике; поэтому некоторые сомневались в том, что сторонники Стивенсона могут эффективно работать с Кремлем. Для Джона Кеннеди это означало, что он должен казаться более жестким, чем был на самом деле.

Белый дом санкционировал «утечку» от Форрестела. После ленча с ним Бартлетт был приглашен на обед к президенту. Он передал черновик статьи, которая содержала скандальные разоблачения позиции Стивенсона. Как позже вспоминал Бартлетт, президент «отчеркнул этот абзац», но тут же предложил одно существенное изменение. Он хотел, чтобы в статье особо не подчеркивалась роль Теодора Соренсена в кризисе. Этим он спасал правое крыло демократической партии от критики. Соренсен не участвовал во Второй мировой войне по политическим или религиозным соображениям. Он сказал Бартлетту, что навряд ли американский народ отнесется с пониманием и уважением к его, Кеннеди, решению, если узнает, что в обсуждениях проблем войны и мира принимал участие отказник совести. Других поправок президент не внес. Он желал поднять небольшой шум вокруг Эдлая Стивенсона с тем, чтобы люди не задавали вопросы по поводу сделки. В начале декабря в журнале «Сатердей ивнинг пост» появилась статья, в которой излагалась версия кубинского кризиса по Кеннеди{13}.

Георгий Большаков стал еще одной жертвой попыток Кеннеди сформировать общественное мнение по поводу кубинского кризиса Похоже, Белый дом решил принести в жертву канал «Роберт Кеннеди — Большаков». В статье Бартлетта упоминался некий советский журналист, используя которого Хрущев в октябре отрицал наличие ракет на Кубе Более явный намек на Большакова содержался в статье Джозефа Олсопа в начале ноября. Хотя в статье Бартлетта имя Большакова не упоминалось, обстоятельность изложения событий подтвердила обоснованность намеков Олсопа.

С точки зрения советского руководства Большаков был «раскрыт». 10 декабря Хрущев в письме Кеннеди выразил «некоторые свои претензии»: «Мы сейчас читаем разные статьи ваших обозревателей и корреспондентов, и нас беспокоит, что в этих статьях довольно широко комментируется конфиденциальный обмен мнениями, причем это делается людьми, которые казалось бы, не имеют никакого отношения к доверительным каналам, установленным между нами. По содержанию этих статей видно, что их авторы хорошо информированы, и у нас складывается впечатление, что это результат не случайной утечки секретных сведений. Это, очевидно, преследует цель одностороннего информирования общественности. Откровенно говоря, если мы так будем пользоваться конфиденциальными связями, то это далеко не будет способствовать доверию к этим каналам»{14}.

Отметив, что «для ведущих государственных деятелей обеих стран личное доверие крайне необходимо», Хрущев добавил, что «нам полезно и впредь сохранить возможность конфиденциального обмена мнениями». Однако он предостерег от того, что если и дальше будут происходить намеренные «утечки», «то эти каналы перестанут приносить пользу и могут принести даже вред»{15}.

Несмотря на любовь Хрущева к тайной дипломатии, карьера Большакова в Вашингтоне закончилась. В ГРУ он никогда не пользовался симпатиями, где его личные контакты с семьей Кеннеди и независимые манеры считались опасными. Советский посол Анатолий Добрынин тоже недолюбливал Большакова, так как этот общительный человек был его способным конкурентом в отношениях с Робертом Кеннеди. Теперь, когда Большаков явно не нужен для братьев Кеннеди, и Москва утратила к нему интерес{16}.

Большаков пытался отнестись с юмором к новому повороту в своей судьбе. На прощальной вечеринке в кругу русских и американских друзей, включая явно огорченного Роберта Кеннеди, Большаков старался шутить по поводу своего положения: «Вы потребовали от нас вывести ракеты — мы их вывели. Вы потребовали от нас вывести бомбардировщики — мы это сделали. Вы, наконец, потребовали отзыва Большакова — меня отзывают. Но учтите, больше вам уступок не будет».

Большаков имел полное право удивляться своим американским союзникам. В ответ на критику Хрущева по поводу публичности действий Большакова Джон Кеннеди писал в середине декабря: «Я с сожалением узнал, что он возвращается в Москву… нам его будет очень недоставать»{17}. Если его считали таким ценным, тогда зачем Белый дом позволил Олсопу и Бартлетту разрушить его карьеру посредника сверхдержав? Может быть, братья Кеннеди чувствовали, что им нужен громоотвод, чтобы отвести от себя обвинение в том, что до середины октября ядерные комплексы на Кубе не были обнаружены. Добрынин, как и Большаков, представлял дезинформацию, а теперь Белый дом предпочитает его для контактов с Москвой. От Большакова избавились.

Жизнь человека, которого коллеги по советской разведке называли «железным», не может оставаться неизменной; в Москве Большакова ждала работа в Агентстве печати «Новости». Окруженный «погоревшими» сотрудниками ГРУ и КГБ, он начал новую жизнь, сопровождавшуюся вечеринками с возлияниями в компании с симпатичными секретаршами. Недавний герой, осуществлявший важнейшие поручения руководства страны, оказался брошенным и забытым.

У Хрущева другие заботы

Белый дом был прав, предполагая, что в позиции Хрущева произошел сдвиг. На следующий день после заявления Кеннеди о снятии блокады (21 ноября) Хрущев использовал просьбу о военной помощи со стороны коммунистического фронта Лаоса как повод объявить соратникам по Президиуму о новом направлении советской внешней политики. Более года Советский Союз тайно перебрасывал по воздуху военное снаряжение для Патет Лао в нарушение обещаний, данных Кеннеди в Вене. 21 ноября Хрущев приказал положить конец этой акции. Ему надоели просьбы о помощи со стороны советского посла и лаотянцев. «Главное — мир. Мир заключим, — продолжал Хрущев, — без побежденных и победителей». Эта риторика была привычна для Советского Союза с 1956 года. Теперь, похоже, Хрущев решил действовать аналогичным образом. Он поручил передать советскому послу, что «мы сделали все». «Патет Лао не проявляет гибкости». После неудачи на Кубе Кремль считал, что союзники в Юго-Восточной Азии слишком твердолобые и безрассудные. «Если хотят вести войну, эта война внутреннее дело»{18}.

Изменение позиции Хрущева не ограничивалось его стремлением не рисковать, оказывая помощь идеологическим союзникам в отдаленных регионах. Он начал отождествлять свое политическое будущее с политической судьбой Кеннеди. Жесткость Кеннеди на переговорах и импульсивность Кастро обусловили в декабре 1962 года решение Советского Союза убрать все ракеты с Кубы. Однако Советская армия надеялась оставить некоторые типы вооружения на острове для отражения возможных нападений США. Теперь, когда все боеголовки были вывезены и Куба уже не могла рассчитывать на советские вооруженные силы, Хрущев делал ставку на политические гарантии со стороны американского президента.

В новых обстоятельствах Хрущев считал необходимым помогать молодому президенту сохранить свой пост. Он сдержал слово не говорить никому, за исключением узкого круга, что Кремль вынудил США убрать из Турции ракеты «Юпитер». Хотя Хрущев для укрепления своего авторитета в руководстве компартии мог бы использовать эту сделку в качестве доказательства того что СССР не оказался в октябре 1962 года проигравшей стороной, он хранил молчание.

Первое испытание решимости Хрущева не разглашать эту тайну произошло на Пленуме ЦК 23 ноября 1962 года где советский лидер выступил с докладом о ракетном кризисе. Хрущев охарактеризовал ситуацию, приведя довольно грубое сравнение. «Не нужно употребляться тому царскому офицеру, который сделал на балу неловкий поворот и газ пустил. Так он застрелился! А вот если правительство государства будет иметь несчастье потерять голову в сложной обстановке, — добавил он, — то это может грозить трагедией для целого народа»{19}

Хрущев решил защищаться, не ссылаясь на уступку, которую 27 октября он охарактеризовал как свою «победу» в этой заварухе. За неделю до Пленума Президиум распространил среди руководящих членов ЦК некоторую часть переписки между Кеннеди и Хрущевым. Намеренно не были представлены те письма от 28 октября, в которых рассматривалась возможность сделки Турция-Куба{20}. В речи на Пленуме Хрущев доказывал, что мир был сохранен благодаря тому, что были сделаны взаимные уступки, достигнут компромисс{21}. Он упомянул лишь об обязательстве Кеннеди не вторгаться на Кубу.

На Пленуме он также ничего не сказал о своем недовольстве поведением Кастро во время кризиса, напротив, подчеркнул, что рассматривает Кубу как маяк социализма. Хрущев не хотел бросать Кубу, и не в его интересах было вселять какие-либо сомнения в головы собравшихся по поводу надежности кубинского лидера

Хрущев приберегал свою ярость для соперников Москвы в третьем мире, китайцев, которые критиковали его действия в отношении Кубы. Объяснив, что он отправил ракеты на Кубу только для предотвращения американского нападения, Хрущев обратился к Пекину. «Конечно, самым легким способом поддержать Кубу был бы китайский способ. Что они делали в самый острый напряженный момент? Работники китайского посольства на Кубе пришли на донорский пункт и говорят: „Мы сдаем свою кровь для кубинцев“. „Это довольно демагогический, дешевый способ“ „Кубе нужна была не кровь нескольких человек, — возмущенно воскликну Хрущев, — а реальная военная и политическая поддержка“. „Некоторые умники говорят, — сказал Хрущев, — империализму верить нельзя… Ну а что, они предлагают немедленно зарезать, что ли, всех империалистов?“»

Как все советские лидеры до и после него он оправдывал свои действия, ссылаясь на Ленина. «Все помните, как в 1918 году Троцкий выехал из Брест-Литовска, сорвав подписание мирного договора с Германией и ее союзниками. Но Ленин направил туда делегацию во главе с советским министром иностранных дел Георгием Чичериным, и Брестский мир был подписан. Так кто же оказался прав — Ленин или Троцкий? Ленин», — ответил Хрущев. Затем он пояснил значение политики Ленина для будущего советско-американских отношений: «В.И.Ленин выдвинул лозунг мирного сосуществования. Что такое лозунг сосуществования? Это уступка, это компромисс. Социализм и капитализм — это явления антагонистические… Мы ведем эту борьбу, как учил Ленин, на экономическом и политическом фронтах, не вмешиваясь во внутренние дела того или иного государства. Мы требуем, чтобы и другая сторона придерживалась такого положения вещей. Вот это и есть компромисс»{22}.

Несмотря на все заявления на Пленуме ЦК о мирном сосуществовании, Хрущев не оставил сомнений в том, что не только идеология, но и военная сила остаются важными составляющими политики Советского Союза. Москва не была готова признать статус-кво в третьем мире. Особая важность Кубы для Советского Союза, доказывал он, обусловлена тем, что «она служит катализатором революционного движения в Латинской Америке». Мирное сосуществование не означает стагнацию международного коммунистического движения или советской обороны. Хрущев считал, что Запад будет идти на компромисс до тех пор, пока Советский Союз будет сильным в военном отношении. Воодушевленный своей речью, Хрущев в заключение резюмировал основные этапы урегулирования кубинского кризиса, особо подчеркнул роль советской военной мощи: «Противовоздушные средства сделали два выстрела и сбили разведывательный американский самолет, который вторгся в воздушное пространство Кубы. А в обмен мы получили заверение о невторжении на Кубу. Неплохо!»{23}

Кубинский кризис изменил отношение Хрущева к Кастро и подход к Кеннеди. В дни, последовавшие после отказа Кастро от мирного урегулирования кризиса, советский лидер не знал, что делать со своим союзником. 16 ноября он готов был полностью прервать отношения с Кубой, 3 декабря кричал, что ни при каких обстоятельствах Советский Союз не подпишет военного соглашения с таким безответственным человеком{24}.

Когда в январе 1963 года гнев Хрущева улегся, он решил уладить отношения с Кастро, но на других условиях. Теперь он был готов строить отношения таким образом, чтобы свести к минимуму возможность для Кубы повредить интересам Советского Союза. По дороге в Восточную Германию, куда он совершал в январе 1963 года государственный визит, в специальном поезде, следовавшем по маршруту, которым двадцатью годами раньше двигались гитлеровские танки, Хрущев продиктовал 27-страничное письмо Кастро{25}.

Для Хрущева было важно доказать Кастро, что ядерный кризис — это не поражение. Он взял на себя сложную задачу убедить Кастро в двух диаметрально противоположных концепциях. С одной стороны, Хрущев хотел, чтобы Кастро осознал цену войны в ядерный век, но в то же время не желал, чтобы кубинцы потеряли веру в способность и готовность Москвы вести ядерную войну для защиты социалистического лагеря. В будущем он хотел уважения кубинского народа, а не безрассудства Кастро.

Письмо Хрущева содержало обычные доводы. Не даелая признать стратегическую слабость СССР в мае 1962 года, Хрущев объяснял решение ядерной проблемы исключительно необходимостью обеспечения безопасности Кубы. Новым элементом его письма было подчеркивание роли переговоров между Кеннеди и Алексеем Аджубеем в январе 1962 года. «В беседах с нашими представителями, — писал Хрущев, — …они часто ссылались на события 1956 года в Венгрии. Они брали это для себя как пример решительных действий, стремясь найти в них какое-то оправдание своих мер против кубинской революции». «Вы говорили нам, — продолжал он, — что сделали это в своих интересах, ибо Венгрия близко от вас, но и мы имеем право предпринять такие же решительные действия против Кубы, которая находится близко от нас»{26}.

Январское 1963 года письмо Хрущева вызвало разноречивые отклики на Кубе. Александр Алексеев внимательно прислушивался к выступлениям кубинских лидеров на специальном заседании Объединенных революционных организаций — единой партии, возникшей в результате слияния Кубинской национал-социалистической (коммунистической) партии (НСП) и Движения 26 июля. Заседание было созвано для обсуждения письма Хрущева. Флавио Браво, являющийся представителем НСП, естественно, с похвалой отзывался об инициативе Хрущева. «Письмо, — заявил он в беседе в Алексеевым, — положило начало восстановлению подлинно братских кубино-советских отношений и убедило всех в том, как важно было терпение руководителей и как высока их принципиальность по вопросам невмешательства в дела других партий»{27}. Разговор с Браво можно было с полным основанием сравнить с наставлением обращенного в веру. Но и Рамиро Вальдес, министр внутренних дел в правительстве Кастро, также хвалил Москву за это письмо{28}.

Фиделя Кастро письмо Хрущева не особенно тронуло. Хрущев подсластил пилюлю, пригласив Кастро посетить СССР. С ноября 1960 года Фидель проявлял желание побыть месяц или около того в Советском Союзе чтобы изучить опыт социалистического строительства. Но если приглашение Хрущева преследовало цель прозондировать политические намерения Кастро, то это не удалось.

Кастро ответил, что он в принципе хотел бы посетить СССР, однако сейчас ему необходим отдых. Он подчеркнул, что «боится, не будет ли слишком много официальных встреч». Более того (и здесь он не счел нужным смягчить ответ), Кастро заявил, что, честно говоря, «он боится русского гостеприимства из-за проблем с желудком»{29}. Пожалуйста, никаких котлет по-киевски и водки. Действительно, Кастро был нездоров. От личного доктора Кастро Алексеев узнал, что после кризиса кубинский лидер был на пороге полного физического истощения и нервного срыва{30}. Он болезненно воспринял переговоры СССР с Кеннеди с целью ликвидации стратегических ракет на Кубе за своей спиной; а последующее решение СССР убрать с Кубы все ядерное оружие, включая доставленное туда тактическое оружие, которое Кастро надеялся сохранить, было для него просто унизительно. Однако, когда Кастро сослался на проблемы со здоровьем, Алексеев знал, что это не дипломатическая болезнь. Тем не менее советский посол понимал, как важно для престижа Кремля после октябрьского кризиса организовать встречу двух лидеров. Пытаясь добиться хотя бы краткого визита, он даже предложил Кастро взять с собой воду, как если бы он был неким Лос Анжелино, который боялся мести со стороны Монтезума в Мехико-сити. «Все будет хорошо, — уверял он Кастро, — на приеме вы будете пить только свою воду»{31}.

Движение Кастро также было политически больным. Ракетный кризис расколол ОРО, причем некоторые революционеры готовы были переметнуться на сторону Китая. Не будучи в состоянии или не желая проводить голосование по этому вопросу, Кастро предложил ОРО занять позицию нейтралитета в советско-китайском конфликте. Фидель, как и его брат Рауль и бывшее руководство кубинской компартии (НСП), подчеркивал, что нейтралитет не означает нейтральность, которой придерживаются маршал Тито из Югославии и во все возрастающей степени социалистическая Румыния. Наряду с этим. Кремлю было хорошо известно, что в кубинском руководстве существует и иное мнение. Так например, Че Гевара заявлял о том, что ракетный кризис нанес удар по авторитету Советского Союза и ослабил его позиции в революционном движении{32}.

В начале февраля Кастро сделал одно ободряющее заявление, в которое он сам не особенно верил. Он согласился с Хрущевым в том, что в результате карибско-то кризиса вероятность вторжения США на Кубу в ближайшие два-три года практически сведена к нулю. Хрущев и Кастро ждали такого заявления от Кеннеди. Теперь Кастро считал, что учитывая грядущие президентские выборы, до 1968 или 1969 года вторжение, похоже, не грозит.

План «Мангуста» в 1963 году

В начале февраля 1963 года Куба вновь стала горячей политической проблемой для администрации Кеннеди. Приводя «не прекращающиеся, абсолютно неопровержимые и достоверные доказательства», сенатор Кеннет Китинг, «овод» кубинской проблемы, заявил, что на Кубе укрыты по крайней мере 40 советских баллистических ракет среднего радиуса действия. Страшные предсказания Китинга в октябре оказались верными, и поэтому его новые утверждения были восприняты серьезно. 7 февраля Роберт Макнамара дал беспрецедентный двухчасовой брифинг, транслировавшийся в прямом телеэфире. Он представил фотографии возможных укрытий на острове советских баллистических ракет. Касаясь заявлений сенатора Китинга, Макнамара сказал: «Я не дам голову на отсечение, что в этих укрытиях размещены ракеты, и надеюсь, что и он этого не сделает, на основании представленных вам только что снимков»{33}. Однако косвенно администрация вынуждена была признать, что ее оценки количества советских вооруженных сил на Кубе слишком занижены. Результаты последней аэрофотосъемки показывали, что после того как, по крайней мере, 5000 человек обслуживающего персонала баллистических ракет и ИЛ-28 покинули Кубу, на острове осталось 18 000 солдат{34}.

Политическая дискуссия по поводу присутствия советских вооруженных сил на Кубе побудила Кеннеди вновь поднять этот вопрос перед советским руководством. В конце октября и начале ноября два лидера обсуждали данную проблему. Дискуссия завершилась туманным обещанием Хрущева, что персонал, обслуживающий оружие, которое «вы называете наступательным», покинет остров вместе с вооружением. Это, похоже, устраивало президента до тех пор, пока Кеннеди не понял, что его администрация занизила число советского персонала по крайней мере в два раза. 9 февраля под давлением средств массовой информации и Конгресса Дин Раек поставил этот вопрос перед Анатолием Добрыниным. Он попросил СССР поддержать усилия администрации Кеннеди и успокоить критиков из Конгресса, сделав заявление, отрицающее увеличение советского военного персонала и дающее гарантии скорейшего сокращения имеющегося{35}.

В русле новой политики, заключавшейся в том, чтобы кубинский фактор не мешал улучшению отношений с США, Хрущев решил, что попытается убрать с Кубы все еще остающиеся там войска. Он не мог сделать это мгновенно, так как для этого нужна была поддержка со стороны Кастро. Хрущев, однако, считал, что надо по крайней мере показать американцам свои намерения. Через десять дней после визита Раска к Добрынину Москва проинформировала Вашингтон, что администрация Кеннеди может объявить в американской прессе о решении Кремля «отозвать с Кубы к середине марта несколько тысяч советских военнослужащих»{36}.

Из источников в госдепартаменте и вокруг него СССР стало известно, что зимой 1963 года Кеннеди может прибегнуть к агрессивной политике в отношении Кубы. Были известны сказанные в начале года слова Эдвина Мартина, помощника госсекретаря, о том, что благодаря пакету новых мер, которые готовится осуществить администрация Кеннеди, «с Кастро будет до июля с. г. покончено»{37}. В середине февраля президент Венесуэлы Ромуло Бетанкур нанес официальный визит в Вашингтон. Клерк госдепартамента сообщил источнику КГБ, что Бетанкур присоединился к требованиям правительства Гватемалы «принять решительные меры против Кубы»{38}.

Однако советские руководители были убеждены, что сам Кеннеди навряд ли одобрит вторжение на Кубу. Источник КГБ докладывал, что конгрессмены и губернаторы осаждают Белый дом, требуя действий. Сторонники жестких мер связывали решение проблемы Кубы с шансами переизбрания Кеннеди в 1964 году. Водораздел по поводу способов решения кубинского вопроса проходил между сторонниками интервенции, возглавляемыми Макджорджем Банди, большинством военных, правым меньшинством из госдепартамента и критиками военного решения, представленными Эдлаем Стивенсоном, Артуром Шлезингером младшим и председателем Объединенного комитета начальников штабов Максуэлом Тейлором. Противники вторжения утверждали, что оно потребует по крайней мере 20 000 человек и будет длиться достаточно долго. В этом раскладе сил Кеннеди склонялся на сторону оппонентов военного решения{39}.

Тем не менее перед лицом явной эскалации агрессивности США Кремль был весьма обеспокоен возможным изменением политики Кеннеди в отношении Кубы. КГБ вновь подготовил дайджест последних сообщений о намерениях президента в отношении Кастро. Хотя дайджест не содержал ни описания явно выраженной позиции президента, ни прогнозов будущих действий США, но тем не менее выявил активизацию кубинской политики Белого дома, не указывая, что грядет новый Залив Кочинос. Однако имеющихся доказательств было для Кремля достаточно. Через несколько дней после рассылки пяти экземпляров доклада КГБ в МИД и в ЦК Андрей Громыко отвел посла США в сторонку и посетовал на то, что Хрущев чувствует изменение позиции Кеннеди в отношении Кубы{40}.

И в самом деле, администрация Кеннеди ужесточала политику в отношении Фиделя Кастро. Поскольку президента Кеннеди волновали подрывные действия Кубы против стран Латинской Америки, в особенности Венесуэлы, а общественность была обеспокоена таинственным советским присутствием в Карибском бассейне, в марте 1963 года специальная группа в расширенном составе приняла новые решения по Кубе{41}.15 марта впервые после гибели плана «Мангуста» в ноябре эта группа санкционировала «хитроумную программу саботажа». Через радиоэфир и вымышленные письма кубинцам ЦРУ рассчитывало вынудить Советы как можно быстрее убрать свой воинский контингент{42}. Хотя новый вариант плана «Мангуста» был скромнее по сравнению с предшествующим, братья Кеннеди ожидали больших результатов{43}. И снова ЦРУ чувствовало необходимость предостеречь политиков от нереальных надежд на массовое народное восстание{44}. Представив аргументы, приводимые во время дебатов весной 1963 года, ЦРУ вновь повторило, что если беспорядки и произойдут, то это поставит Вашингтон «перед дилеммой: либо до подавления восстания осуществить военную интервенцию, либо беспомощно наблюдать под носом „кровавую баню по типу венгерской“{45}. „Единственно возможный эффективный путь, — считало ЦРУ, — это стратегия экономического удушения с целью ослабления и подрыва режима в сочетании с активным поиском каналов связи с недовольными и инакомыслящими некоммунистическими элементами в центрах власти правящего режима“{46}. Идея поиска влиятельных союзников в правительстве Кастро очень привлекала Джона Маккоуна, так как, по его мнению, это дало бы возможность избавиться от кубинского лидера. Он поручил ЦРУ разработать план „внести раскол между военными и режимом Кастро“{47}.

Получив варианты не устраивающих ее путей свержения кубинского режима, администрация Кеннеди не могла решить, как разделаться с Кастро. Несмотря на рекомендации ЦРУ возобновить осуществление программы саботажа и подрывных действий, Белый дом выбрал неудачное средство, которое Десмонд Фитцджеральд, новый глава Специальной рабочей группы ЦРУ по Кубе, насмешливо сравнил с тем, „как если бы привязать камень к проводу и перебросить его через линии высокого напряжения“{48}.

Фидель Кастро в СССР

К марту 1963 года физическое и моральное состояние Кастро настолько улучшилось, что он дал согласие посетить Советский Союз. Хрущев был в восторге и рассматривал визит как возможность поработать с кубинским лидером для максимального устранения потенциальных сфер конфликта с США в Карибском бассейне. Андрей Громыко, Малиновский и маршал Бирюзов, начальник Генерального штаба, подготовили для Хрущева аргументы, которые могли бы заставить Кастро отказаться от идеи подписания советско-кубинского договора безопасности или присоединения к Варшавскому пакту. Было известно, что Кастро хотел получить твердые гарантии безопасности Кубы при отсутствии советских ракет на острове. Но внешнеполитические советники Хрущева Доказывали, что США используют любой подобный договор как предлог для ужесточения международной изоляции Кубы и поддержки антикоммунистических элементов на самом острове. Кремль опасался, что Кастро толкнется с сильной внутренней оппозицией, если будет бороться с США вместо того, чтобы направить свои усилия на наведение железного порядка дома{49}.

Хрущев также хотел поднять перед Кастро вопрос о Светских войсках на Кубе, особенно в свете его последних заявлений американцам, и сообщить Кастро о своем намерении вывести войска с Кубы. И, наконец, он считал нужным поговорить с кубинским лидером об участии Кубы в региональных революционных движениях. Хотя кубинцы неохотно делились информацией, советской разведке было известно о поддержке Кубой национально-освободительных движений. Москва не контролировала эту деятельность кубинцев, однако симпатизировала усилиям Кубы в этой сфере. Тем не менее, так же как и весной 1962 года, когда Кремль пытался убедить Кастро не взваливать на себя „тяжелую революционную ношу“, а ЦРУ в этот момент стремилось уничтожить режим Кастро, весной 1963 года Хрущев был обеспокоен этой проблемой. При подготовке визита Кастро КГБ представил руководству доклад о взаимоотношениях режима Кастро с революционными движениями в Латинской Америке{50}.

Кремль тщательно подготовился к приему Кастро. Три года подряд Хрущев читал документы о различных заговорах с целью убийства кубинского лидера, поэтому был сильно озабочен проблемами его личной безопасности. 26 апреля Кастро полетел необъявленным беспосадочным рейсом из Гаваны не в Москву, а в арктический морской порт Мурманск. Маршрут полета был государственной тайной; даже продолжительность пребывания в Советском Союзе держалось в секрете{51}.

Кастро находился в Союзе больше месяца, посетив поселки и города от Сибири до Самарканда. Он получил массу впечатлений, но наиболее важным итогом визита было то, что Хрущев и Кастро лучше узнали друг друга. У них было много вопросов друг к другу. Во время длительных встреч в основном на хрущевской даче в Завидове под Москвой и в Пицунде на берегу Черного моря два лидера обсуждали проблему руководства коммунистическим обществом в своих странах.

Кастро вновь продемонстрировал свою непредсказуемость на первой расширенной встрече на майских праздниках, начав заседание с дискуссии{52}. Он был озабочен тем, что алжирские военные готовятся свергнуть его друга Ахмеда Бен Беллу. Он хотел, чтобы Советский Союз оказал помощь Бен Белле. Хрущев спокойно согласился с оценкой ситуации со стороны Кастро, но когда последний заявил, что должен посетить Алжир, чтобы оказать моральную поддержку алжирцам, Хрущев, который знал о происках противоборствующих разведывательных служб, посоветовал ему не делать этого.

Еще одна идея Кастро — вопрос об оказании помощи Бен Белле — открыла новую главу в советско-кубинских отношениях и способствовала активизации Советского Союза в Африке. „В настоящее время, — сообщил Кастро Хрущеву, — правительство Бен Беллы оказывает довольно энергичную поддержку повстанческому движению в португальской колонии Ангола“. Кастро пояснил, что для свержения португальского колониального режима алжирцы посылают в Анголу „оружие, деньги и медикаменты“. Кроме того, в Алжире ведется подготовка руководителей партизанского движения Анголы. В свете этого Бен Белла, по мнению Кастро, заслуживает всяческой помощи. Хрущев вновь повторил, что для Кастро не безопасно лететь в Алжир, и добавил, что Советский Союз поставит оружие в Алжир. „Пусть это будет наша с вами общая цена, — пошутил Хрущев, — за отказ от вашей поездки в Алжир“{53}.

Кастро с энтузиазмом описывал перспективы революции в Африке. Хрущев, напротив, не питал больших надежд на быстрое политическое пробуждение этого континента. Он чувствовал, что из-за тяжелого колониального наследия Африке необходим „еще долгий эволюционный путь“. Однако он хотел показать солидарность с кубинцами.

Два дня спустя лидеры провели марафонское заседание, в ходе которого Кастро расспрашивал Хрущева, как студент учителя. Кастро хотел уяснить корни разногласий в социалистическом лагере. Во-первых, он интересовался причиной напряженности советско-китайских отношений. Хрущев живо рассказал об этом, упомянув проблему кочевых племен в Центральной Азии, явно желая показать, что не хотел бы вдаваться в подробности. В заключение он сказал, что ему самому „неясны“ истоки конфликта. Но Кастро продолжал: „Как возник конфликт с Албанией?“ Тут Хрущев был готов к обстоятельному разговору. „Она была любимой дочерью социалистического лагеря, — объяснил Хрущев. — Мы хотели сделать Албанию витриной мусульманского мира“. Но Сталин отпугнул албанцев тем, что пообещал передать их страну маршалу Тито в качестве части будущей Балканской федерации. „В последние годы жизни Сталин мог любую глупость сказать, — объяснил Хрущев, — когда он был фактически ненормальным человеком“{54}. Позже в тот же день Кастро начал дискуссию о будущем советско-кубинских отношений. „Было бы полезным, — сказал Кастро, — договориться о координации наших усилий, как в дипломатической, так и в других областях, в частности по военным вопросам“. Советники Хрущева предвидели подобный поворот событий, поэтому у советского лидера был готов ответ. Буквально по пунктам документа, подготовленного Громыко и другими экспертами, Хрущев доказал нежелательность вступления Кубы в Варшавский пакт.

„С одной стороны, консолидация сил и ослабление сил контрреволюции, — как бы размышлял Хрущев вслух, — с другой стороны, это осложнит положение Кубы в ее отношениях со странами Западного полушария, так как американская пропаганда стремится убедить всех и вся, что Куба является советским сателлитом“. Завершая анализ, Хрущев сказал, что „в целом вопрос о военном соглашении советская сторона оставляет на усмотрение кубинцам“. Он объяснил, почему военное соглашение скорее нанесет ущерб Кубе.

Ключевым элементом стратегии Хрущева — помочь Кеннеди сдержать обещания в отношении политики в Карибском бассейне — было отговорить Кастро от заключения договора о взаимной безопасности. Как только Кастро поднял вопрос о возможности подобного соглашения, Хрущев завел разговор о советских войсках, находящихся на Кубе. Кастро хотел сохранить их на острове. „Присутствие советского военного персонала на Кубе является исключительно хорошим сдерживающим фактором для всех любителей военных авантюр“. По нашему мнению, — продолжал Кастро, — советские военные специалисты, находящиеся на Кубе, являются как бы заменителями ракет. Американские военные круги убеждены, что нападение на Кубу в момент, когда там находится советский персонал, неизбежно приведет к войне с Советским Союзом, которой они не хотят и боятся».

Своим упоминанием ракет Кастро поставил Хрущева в трудное положение. Тем не менее советский лидер не хотел оставлять у Кастро впечатления, что Советский Союз в восторге от перспективы держать на острове своих людей. Сказав, что он «согласился» с анализом ситуации, Хрущев достаточно твердо заявил, что «пребывание войск не может быть вечным, тем более что в настоящее время имеются достаточно сильные гарантии, данные в конфиденциальном порядке Кеннеди невторжения на Кубу». Хрущев вновь вернулся к намерению убедить Кастро, что слишком явная зависимость от Москвы будет работать против Кубы. «Многие иностранные буржуазные политиканы и журналисты, — заметил он, — спекулируют на том, что советские войска находятся на Кубе, чтобы поддерживать режим Кастро, и что вывод войск будет равносилен падению режима Кастро». Хрущев особо подчеркнул ключевой пункт:

«Надо показать, что это не так».

Убежденный в том, что Кастро недооценивает трудность насаждения коммунизма сверху, Хрущев призвал его обращать большее внимание на внутренних врагов. В 1960 году, когда имелись сомнения в лояльности Кастро, Москва рекомендовала советскому контингенту на Кубе не поощрять Анибала Эскаланте и других сторонников выкручивания рук в кубинской компартии, призывавших к войне с контрреволюцией. Теперь Хрущев почувствовал, что надо немного встряхнуть кубинского лидера. «В этом вопросе, — сказал он, — надо быть особенно осторожным, потому что всегда найдутся отдельные элементы, даже группы, недовольные теми или иными обстоятельствами, которые могут воспользоваться определенным моментом для антиправительственных выступлений». Он имел в виду свои собственные решения использовать силу для подавления антисоветских выступлений. «Мы, например, после 40 с лишним лет Октябрьской социалистической революции вынуждены были в ряде моментов применять оружие. В частности так было в Тбилиси, Новочеркасске, Караганде и некоторых других местах». Для Кастро это было нечто вроде семинара, проводимого одним из последователей Ленина. В 1922 году Ленин советовал соратникам по партии, что если для достижения политических целей возникнет необходимость в терроре, то его надо провести энергично и быстро{55}. В 1963 году Хрущев поучал Кастро:

«Надо только иметь в виду, что любое проявление антиправительственных выступлений надо подавлять вначале быстро, не останавливаясь в случае необходимости перед применением оружия»{56}. Хрущев считал, что советская система не может себе позволить какое-либо послабление внутри страны. «Всякое колебание, всякая интеллигентская мягкотелость могут привести к очень пагубным последствиям».

Кастро принял вызов, заверив, что кубинская революция также «не останавливалась перед крутыми решительными мерами, если это диктуется необходимостью. Залогом тому был расстрел военных и политических преступников, аресты многих саботажников, диверсантов и явных агентов иностранных разведок». Кастро сказал, что он уверен, что своими силами в любой обстановке им удастся обеспечить полный контроль над страной и предотвратить всякое контрреволюционное выступление. В связи с этим он планирует создать в составе дивизии гаванской полиции «специальный отдельный танковый батальон»{57}.

Тремя неделями позже, когда визит Кастро подходил к концу, Хрущев пригласил его в любимый бассейн в Пицунде, где за год до этого он развлекал сотрудника администрации Кеннеди Стюарта Юдалла. По всем меркам визит Кастро проходил успешно. Об этом свидетельствовала открытость планов поездки кубинского лидера на конечном этапе визита. Первоначально он должен был покинуть Россию 20 мая, однако он почувствовал себя дальним родственником, который приехал к рождественскому обеду, а собирается остаться и красить яйца на Пасху. Но визит завершался, и наконец надо было решать вопросы военной помощи и получения гарантий безопасности{58}.

В присутствии начальников штабов советской и кубинской революционной армий Кастро обрисовал потребности Кубы в военной сфере. В начале мая он уже говорил Хрущеву, что намерен создать новые танковые соединения для использования на улицах Гаваны. Ему нужны 120 новейших танков советского производства Т-54 и Т-55 для формирования двух танковых бригад в целях защиты Гаваны и стратегической воздушной базы в Сан Антонио де лос Баньос. Кроме танков Кастро просил дополнительное оружие ПВО, включая новые ракеты, о которых ему сообщили друзья из Советской армии. Хрущев не пошел навстречу всем просьбам Кастро, несмотря на то, что хотел смягчить недовольство кубинцев, вызванное ракетным кризисом. Одной из причин были большие затраты на помощь Кубе и еще не забытые волнения самого Хрущева. Однако, отказывая Кастро, Хрущев преследовал тактическую цель — дать понять Кастро, что его спасение не в танках: «Нужно Добиться эффективности не столько путем усиления численности и боевой мощи Кубы, сколько путем создания эффективной разведывательной службы за границей». Хрущев критически отозвался о кубинской контрразведке и ее действиях внутри антикастровских сил. Он сказал, что Гавана должна более активно проникать в организации кубинских беженцев, чтобы заранее предупредить о готовящихся планах вторжения. Вспоминая опыт большевиков, Хрущев подчеркнул важность советских служб безопасности в осуществлении акций против белогвардейцев и других антибольшевистских элементов в зарубежных странах, особенно после Второй Провой войны. Хрущев не сомневался в целесообразности физического устранения оппонентов, сказав, что «в советской практике имели место случаи физической ликвидации главарей контрреволюционной эмиграции силами разведывательного аппарата»{59}.

Кастро ответил дипломатично. Несомненно помня о провалах кубинской разведки с 1959 года, он признал, что сначала его службы сосредоточились на проникновении в контрреволюционные банды внутри страны, и до последнего времени их успехи на Майями и другие очагах контрреволюции были весьма скромны. «Однако в последнее время (мы), — пояснил Кастро, — воспользовались судами, привозившими на Кубу медикаменты и продовольствие в качестве компенсации за интервенцию на Плайя-Хирон, чтобы засылать в Майями своих агентов» Кубинцы подготовили специальных людей для того, чтобы они могли попасть на американские корабли. Кастро не объяснил, каким образом кубинская разведка готовила этих людей для внедрения в среду кубинских беженцев в Майями, где они заняли руководящие позиции к направляли донесения в Гавану.

Через пару дней на встрече генерала кубинской армии дель Балле и маршала Советского Союза Бирюзова был подготовлен список военных поставок на Кубу. Ранее Хрущев решил предоставить самим генералам разработку деталей военной помощи. Однако, просмотрев список, он объявил Кастро, что Куба получит не 120, а 80 танков, и не нового поколения, а Т-34 — рабочие лошадки Второй мировой войны. Хрущев также решил снизить уровень поставок орудий ПВО. Несмотря на скупость советского руководства, Кастро не был разочарован. Хрущев предложил ему еще что-то. В первоначальном проекте советско-кубинского коммюнике, где превозносился успех визита Кастро в СССР, советское Министерство иностранных дел ничего не написало о ядерных гарантиях Кубе. Когда кубинцы узнали об этом, они пожаловались послу Алексееву, который сопровождал Кастро в поездке по стране. Алексеев сказал Хрущеву, что против таких гарантий выступает заместитель министра иностранных дел В В Кузнецов. «Что за глупость!» — отреагировал Хрущев и добавил, что, естественно, возобновит гарантии, которые дал летом 1960 года{60}. Верный своему слову, он дал команду сотрудникам Громыко ввести данный пункт в коммюнике. Эта гарантия значила для Кастро больше, чем танковые бригады.

В заключительном коммюнике по итогам визита Ф. Кастро в СССР в апреле-мае 1963 года было сказано о солидарности с Кубой в поддержке национально-освободительного движения, что соответствовало традиционной советской политике. Лично Хрущев считал большим своим достижением проникновение в Латинскую Америку, за что в октябре 1964 года при отстранении от власти подвергся критике за авантюризм{61}.

Подводя итоги визита Кастро в Советский Союз, аналитическая записка ПГУ отмечала особую роль А.И. Алексеева, который был «незаменимым человеком», хотя бы потому, что из всех работников советского посольства на Кубе он пользовался «наибольшим доверием Фиделя». Вместе с тем автор записки высказывал критические замечания в адрес Алексеева, в частности по поводу его отношения к ряду деятелей из окружения Кастро, против которых он вольно или невольно настраивал кубинского лидера{62}.

Прежде всего это касалось редактора газеты «Революсьон» Карлоса Франки, сотрудника этой газеты А. Арта, ее корреспондента Хуана Аркоча и вообще взаимоотношений с кубинской интеллигенцией. С ними нужно было терпеливо работать, чтобы не оттолкнуть в лагерь противников. Алексеев же, по мнению автора записки, не всегда верно настраивал Кастро. По его рекомендации Москва не выдала Франки в 1962 году визу в Советский Союз, выразив ему тем самым «свое недоверие». Поэтому, когда Фидель собрался ехать в Москву, он вызвал Франки и сказал, что «хотел бы взять его в Советский Союз». Но поскольку русские ему «не доверяют», посоветовал поехать в Париж, «чтобы не бросалось людям в глаза, что он, Франки, не поехал вместе с Фиделем».

Карлос Франки был ветераном коммунистического Движения, вступил в партию в 1938 году, когда работал линотипистом в газете «Нотисиас де Ой». Затем он стал редактором «Революсьон», которую Москва считала мелкобуржуазной. Франки много и активно помогал Ф.Кастро. «Напрасно ты думаешь, что я являюсь редактором „Революсьон“, — заявил он в беседе с автором записки. — Редактором газеты является Фидель. Все, что мы печатаем, выходит с ведома или по прямому указанию Фиделя»{63}.

«Дело не во Франки, — отмечал автор записки, — а в том, что вместо стремления всячески завоевать их доверие мы отталкиваем их от себя и делаем заклятыми врагами. Мы требуем головы Карлоса Франки, ведем исподтишка кампанию против Арта, хотя и тот, и другой по-собачьи преданы Фиделю и неукоснительно выполняют его директивы».

Травля Франки началась при Эскаланте, когда он был исключен из партии «за отсутствие дисциплины», а также «за растрату партийных денег и моральное разложение». Все эти обвинения, по свидетельству Карлоса Рафаэля Родригеса, оказались несостоятельными. «Франки был и остался в личном плане честным человеком, а в моральном пуританином, чего, к слову сказать, нельзя утверждать о многих других деятелях революции». Советская политика в отношении Франки и ему подобных вызывала «удивление наших друзей, дипломатов других стран», в частности посла Чехословакии на Кубе{64}.

В немилости у Алексеева оказался и Аркоча, который, по мнению сотрудника советской разведки «Макса», был одним из лучших кубинских журналистов. У него были обширные международные контакты, и он поддерживал дружеские отношения «с людьми из ближайшего окружения Фиделя». Когда Франки отослали в Париж, Фидель обещал ему, что возьмет с собой Аркочу, хотя Алексеев уверял, что этот «проходимец не поедет».

Тем не менее «проходимец» не только поехал, но и был в курсе всех деталей подготовки поездки, о которых знал «непосредственно» от Селии Санчес, личного секретаря Фиделя и от него самого, встречаясь с Кастро каждый день и консультируя его, как эксперт по советским делам «Аркоча тоже пытается всячески к нам подладиться, — писал Макс, — он даже женился на русской, но мы делаем все возможное, чтобы его изничтожить». Люди, подобные Аркоче, оказывали сильное влияние на общественное мнение. «.. Если мы им протянем руку, они пойдут за нами, если же оттолкнем, то чертовски осложним себе и Фиделю положение».

«Столь же близорукой», по мнению Макса, была и «наша политика по отношению к Арту и его группе». Последний стремился всячески «выслужиться перед Фиделем» и «был бы рад-радехонек служить верой и правдой и нам». При том условии, однако, «если бы он был уверен в том, что мы ему не подложим свинью и не скрутим шею при первом же удобном случае»{65}.

Слова эти били не в бровь, а в глаз. Подобного рода опасность была вполне реальной. В этом вскоре пришлось убедиться Франки и Аркоча, опубликовавших в газете «Революсьон» статью, в которой саркастически рассказывалось о советских протокольных порядках во время визита Кастро. В Москве этот сарказм не понравился. Об этом намекнули Фиделю.

Тут-то и настиг провинившихся высочайший гнев. Кубинское руководство знало, как обращались с творческой интеллигенцией в Советском Союзе, как Хрущев руководил литературой и искусством, в частности о его выступлении перед деятелями культуры в конце 1962 года, когда сильно досталось поэту Евтушенко, который затем подвергся проработке в Союзе писателей.

Прочитав статью Аркочи в «Революсьон», Кастро вместе с Э.Арагонесом в ходе перелета из Свердловска в Ленинград и во время пребывания в Ленинграде поделился своим возмущением с переводчиком, который представил отчет об этой беседе в ЦК КПСС. Кастро заявил, что в редакции «Революсьон» «окопалось много людей, отнюдь не являющихся коммунистами». Чтобы сделать приятное советским хозяевам, кубинский гость не остановился перед тем, чтобы принести в жертву своего друга Франки, не говоря уже об Аркоче. «.. Значительная часть работников газеты „Революсьон“ — сказал он, — включая и ее главного редактора Карлоса Франки, не ожидала, что кубинская революция приобретет социалистический характер».

Что же касается Аркочи, то ему досталось гораздо сильней В репортажах Аркочи Кастро усмотрел «барское, интеллигентское пренебрежение к советскому и кубинскому народам» Это демагогическое заявление он дополнил сентенцией о том, что «Аркоча и ему подобные хотели бы, чтобы и при социализме для них существовали все те привилегии, которыми пользовались буржуазные журналисты в прошлом». Им хотелось бы, по его словам, «наблюдать за строительством социализма из-за стойки бара». «Жизнь богемы, женщины, вино и прочие прелести буржуазного мира — вот их удел»

Закончил же он приговором в духе сторонников социалистического реализма, как они его понимали, вполне по-советски. «.. Между такими людьми, как Аркоча и ему подобные, и поэтом Евтушенко очень много общего, и меры против них должны приниматься одинаковые Их деятельности, которая объективно направлена против революции, мы должны положить конец»{66}.

Что же вызвало такую бурю недовольства советских, а затем и кубинских руководителей? В чем заключался криминал статьи Аркочи? По нормальным человеческим меркам она была совершенно невинной

Еще до поездки Кастро в Москву многие спрашивали, что произойдет, когда он окажется «ограничен протокольными условностями во время официального визита». Традиция, которая казалась прочной, «была нарушена». Примерно в 10 часов вечера, после ужина Кастро решил, что еще слишком рано ложиться спать, и предложил другим членам кубинской делегации, проживавшим в Кремле, прогуляться Они вышли во двор и направились к Красной площади.

Старый дворец был приведен в замешательство. Страшно возбужденный обслуживающий персонал бегал по коридору. В различных кабинетах, где работа уже закончилась, раздавались телефонные звонки. У скучающих часовых глаза вылезли на лоб. «Что произошло? — восклицал Аркоча — Это не было предусмотрено программой, и никогда этого раньше не происходило»

Между тем Кастро и его спутники, пройдя «через древние стены Кремля, начали пересекать Красную площадь» Нагнав гуляющих уже на площади, переводчик безуспешно пытался повернуть их назад, обещая показать «византийские стены одной из церквей»

Своими бородами и униформой защитного оливкового цвета Фидель и его спутники сразу обратили на себя внимание. Люди пошли в их сторону и стали собираться вокруг «Как снежный ком, группа увеличивалась с ужасающей быстротой, пока не превратилась в толпу, веселую толпу, которая не могла поверить своим глазам». Когда «появились признаки нарушения порядка, хотя это и не таило в себе опасности», Кастро вошел в гостиницу «Москва», «к удивлению тех немногих лиц, которые находились в вестибюле в час, который в Москве считается достаточно поздним» Пройдя через служебный выход, он сел в машину и прибыл в отель, где разместились сопровождавшие делегацию лица. Там он обнаружил кубинских студентов, пришедших за письмами и посылками из дома. Здесь он проговорил до часу ночи.

Следующий день в основном прошел по протоколу. Торжественный завтрак в Кремле Потом беседа с Хрущевым и Брежневым, которая, правда, затянулась почти на 2 часа вместо условленных 30 минут. Возложение венка к Мавзолею Ленина — этот акт был «серьезным и торжественным» Кастро «прошел величественный склеп и несколько минут стоял в молчании, вглядываясь в останки Ленина». Затем он отошел к могилам старых революционеров, покоящихся в кремлевской стене

По окончании этой церемонии Кастро поднял взгляд и увидел народ «Почему бы нам не пройти туда и не поприветствовать людей?» — спросил он и, не ожидая ответа, двинулся вперед «Необычно возбужденные переводчики и служащие протокола кричали шоферам и милиционерам, — удивлялся Аркоча, — слова, которых я не мог понять, потому что они говорили очень быстро и без той артикуляции, которой нас учили преподаватели русского языка».

Когда толпа увидела Фиделя, она «заволновалась и начала свое трудное продвижение в его направлении» сминая милицейскую охрану. Несколько милиционеров прибежали, чтобы укрепить оцепление. «В глазах блондина с монгольскими чертами лица отразилась мольба, когда он косо взглянул на проходящего мимо Фиделя. „Ах, мамочка!“ Если бы он передумал и сел в машину, казалось, говорил тот расстроенный взгляд».

Из толпы раздавались приветственные крики: «Фидель, Фидель!» Милицейский заслон был смят, и Кастро окружили возбужденные москвичи, смотревшие на него обалдевшими глазами Он пытался поговорить с ними, но крики и толкучка делали это невозможным. «Потише», — крикнул переводчик. «Если их не будут толкать, они тоже не будут толкаться», — посоветовал Кастро милиционерам, которые смотрели на него «как на видение». Разговора быть не могло, так как толпа только кричала. Тогда Кастро повернулся, сел в машину и уехал.

Вечером, согласно программе, Кастро был в театре «В час, когда пишутся эти строки, — заключал свою статью Аркоча, — уже окончился спектакль в Большом театре, где гениальная Плисецкая танцевала в честь Фиделя самое сказочное во всей своей карьере „Лебединое озеро“. Фидель еще находится в Кремле. Наверное, он заканчивает ужин». Хотя программа дня выполнена, «в коридорах Кремля, у огромных ворот, где часовые уже не скучают, и в кабинетах служащих протокола, „можно побиться об заклад, — царит редкое ожидание: какие планы у Фиделя на этот вечер?“{67}

Неизвестно, как наказал Фидель автора этой статьи и наказывал ли вообще. На уровне советского руководства из 9 напечатанных экземпляров записи беседы переводчика с Кастро и Арагонеса только два были посланы наверх — зав отделом социалистических стран ЦК Ю.В. Андропову и зам. министра иностранных дел В.В. Кузнецову

Ни Франки, ни Аркоча не были отстранены от своих должностей. Осенью 1963 года Аркоча возвратился в Москву и приступил к исполнению своих обязанностей корреспондента кубинской газеты. При встрече с одним из своих московских друзей Аркоча пожаловался на падение популярности правительства Кастро и рост недовольства из-за экономических трудностей. В сознании людей эти трудности, по его словам, „ассоциируются с социализмом, социалистической революцией, ибо после ее провозглашения была введена карточная система и началась нехватка товаров“. С особым ожесточением к Кастро стала относиться мелкая буржуазия — „очень влиятельная прослойка на Кубе“,

Собеседник Аркочи оказался сотрудником советской разведки. По итогам их разговора он составил отчет. В нем отмечалось, что Аркоча сообщил о падении влияния коммунистов на Кубе, ослаблении позиций правительства Кастро и усилении его врагов{68}.

Выводы Аркочи практически совпали с анализом ситуации, сделанным представителем советской разведки в упоминавшейся выше записке о положении на Кубе, составленной в июне 1963 года По мнению автора июньской записки, государственный аппарат на Кубе находился „в руках выходцев из мелкой буржуазии, большинство которых до революции отрицательно или враждебно относилось к Советскому Союзу“.

В результате победы революции коммунисты и их доверенные лица „заняли ключевые позиции в государственном аппарате“. Но после дела Эскаланте произошел поворот в обратную сторону. Год спустя, анализируя причины и последствия раскола партийного объединения на Кубе, сотрудник советской разведки отмечал, что значительная доля вины за это лежит на самом Эскаланте, который допустил ряд серьезных промахов При формировании новой политической коалиции и ее первичных организаций на местах он начал устранять из Государственного и партийного аппарата тех, кто не был связан с НСП, насаждая повсюду своих людей. В этом была своя логика, и, если бы его действия увенчались успехом, он действительно сильно укрепил бы свое положение в стране и в партии. Но именно это и не понравилось Фиделю Кастро.

„Когда Эскаланте попытался подчинить своему контролю армию, Фидель прикончил его, как мышонка“. Затем последовала „чистка“ госаппарата. Со многих ответственных постов были сняты „не только сторонники Эскаланте, карьеристы и бюрократы или догматики, но и многие дельные и политически дальновидные коммунисты, особенно в провинции чистка в этом плане произошла тотальная“.

„Вместо партийцев к власти пришли те самые выходцы из радикальной мелкой буржуазии, уничтожить или изолировать которых надеялся Эскаланте. Они-то и занимают в настоящее время ключевые позиции, — отмечал представитель советской разведки, — немногие же коммунисты, оставшиеся в госаппарате, фактически утратили свой вес и влияние, они присмирели, с оглядкой, и недоверием смотрят на нас… и готовы служить верой и правдой Фиделю, куда бы он ни повернул“{69}.

Таким образом, успешно развивавшийся вначале союз Кастро с коммунистами оказался непрочным и распался. Можно ли было совместить эти две силы и действовать сообща? Можно ли было вообще создать более прочный союз политических групп или партий? Возможно ли было примирить интересы либералов, радикалов и деятелей экстремистских направлений во имя создания единого фронта для защиты интересов революции? Кубинский опыт показал тщетность подобных усилий. Говоря словами поэта, поистине „в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань“{70}.

Несмотря на некоторые шероховатости в переговорах с Кастро во время его визита в СССР, Хрущев стремился представить итоги переговоров в самых радужных тонах, как триумф советской политики и его собственной роли в нормализации отношений с кубинским лидером

Через неделю после отъезда Кастро Хрущев выступил на Президиуме ЦК с отчетом о визите: „Он молодой, думающий человек, видимо, он правильно понял нашу позицию“, — начал Хрущев. Кастро, похоже, изменился после трудных дней октября{71}. „Я ему сказал. вот говорят, что мы струсили Но если мы струсили, так зачем же тогда на Кубу поставлять ракеты?“ И сам ответил на этот вопрос „Это же для дурака ясно, что поставив ракеты, мы идем на такой шаг, который может привести к войне. Это что, трусость? Нет. Это отступление? Нет, это наступление. Кто, кроме нашей партии, мог поверить в то, что вашу страну Кубу можно сохранить и какими способами? Кто? Я говорю: сейчас, конечно, может много умных быть, но думаю, что никто не думал, что когда вы победили и определили курс на социалистическое строительство, Америка потерпит вас и не задушит. Никто в это не верил, и мы считали, что это авантюра, что вы не выживете. И чтобы вы выжили, мы поставили ракеты Я говорю, конечно, было бы лучше не выводить ракеты, это и дураку ясно. Это было и наше желание. Но не все выходит по желанию Не вышло Но главная-то цель оправдалась. Мы хотели, чтобы вы были, чтобы социалистическая Куба развивалась. Вы развиваетесь Это была задача. Американцы, наоборот, хотели вас стереть с лица земли. Кто же потерпел поражение? Тот, кто не достиг своей цели. А мы своей цели достигли. Значит, мы выиграли, мы победили… Он мне несколько раз говорил: вот поверьте мне, мы думали, вы ставите ракеты в интересах всего социалистического лагеря, не в интересах Кубы. Я говорю: ну, на кой черт нам ставить наши ракеты в 90 км от США и в 11 000 км от СССР, лезть туда со своими ракетами, когда мы лучше со своей территории можем доставать своего противника, так зачем же нам вашу территорию брать. Если вы так думали, я сожалею, что мы недостаточно вразумительно разъяснили вам необходимость. Он говорит: нет, теперь я понимаю, это было с вашей стороны в нашу пользу сделано. Он говорит: да, я вижу сам, мы неправильно понимали…“{72}.

В ходе выступления Хрущева некоторые его соратники светились энтузиазмом. „Колоссальная работа была проведена“, — сказал Косыгин. „Это надо широко распространить во всех странах и там, где особенно есть настроения близкие китайцам“, — торжествовал Пономарев человек, ответственный в ЦК за международные дела{73}.

В основном все, о чем говорил Хрущев, было хвастовством. Но в конце мая он получил хорошие новости от братьев Кеннеди, которые укрепили уверенность Хрущева, в том, что Джон Кеннеди не нарушит обещания. Роберт Кеннеди сообщил советскому представителю в Нью-Йорке, что кубинская ракетная сделка остается в силе. Понимая, что дебаты в прессе пробудили подозрения в СССР по поводу политики администрации Кеннеди в отношении Кубы, Генеральный прокурор заверил сотрудника советской разведки, что несмотря на давление на брата, последний „не планирует вторжения на Кубу“. Роберт Кеннеди объяснил это двумя причинами:

а) достигнутым соглашением. как части урегулирования кубинского ракетного кризиса;

б) президент Кеннеди считает, что разведка США переоценила вероятность оппозиции режиму Кастро и недооценила прочность существующего кубинского руководства{74}.

Вскоре Джон Кеннеди представил Хрущеву еще более веское доказательство того, что политика мирного сосуществования с США выгодна Советскому Союзу. После завершения кубинского кризиса уважение к Кеннеди в мире значительно повысилось, и впервые за годы президентства он почувствовал, что может открыто высказаться по проблеме советско-американских отношений. В июне 1963 года он поручил Теодору Соренсену представить свое видение будущего отношений сверхдержав. Оно легло в основу речи, которую Кеннеди собирался произнести весной в Американском университете.

Макджордж Банди сказал близким друзьям президента, что, по мнению Кеннеди, „настало время для обнародования программы мира“{75}. Прошло полгода с того времени, когда Хрущев поднял вопрос о возможности заключения всеобъемлющего соглашения по запрещению испытаний ядерного оружия в контексте урегулирования кубинского кризиса. И вновь камнем преткновения оказалось количество инспекций. Кеннеди противопоставил предложению Хрущева о двух-трех инспекциях в год свою позицию: в год восемь-десять инспекций. Это было меньше, чем то число, которое он предлагал перед венским саммитом 1961 года{76}. Недели складывались в месяцы, и, казалось, благоприятный момент мог быть упущен, так как возрастало сопротивление конгресса по вопросу запрещения испытаний, а из Москвы практически не поступали обнадеживающие сведения. В начале мая, когда Хрущев принимал Кастро, Кремль направил Кеннеди „разочаровавшее“ его послание. Прочтя письмо, Кеннеди сказал: „Я теряю надежду, я теряю надежду“{77}.

Программа мира могла бы снять препятствия, сдерживающие Хрущева. Кубинский ядерный кризис привел оба государства на грань войны, и Кеннеди считал, что появилась возможность вернуться к полным надежд месяцам 1961 года, когда двусторонние соглашения, например, по запрещению испытаний, которые привели бы к ослаблению напряженности, были возможны.

„Зачастую поток времени и событий приносит удивительные изменения в отношения между народами“, — говорил Кеннеди выпускникам Американского университета 1963 года. Впервые после краха большого альянса 1945 года американский президент описывал жертвы советского народа и превозносил его героические усилия во Второй мировой войне. „Порочность режима или социальной системы вовсе не означает, что народ лишен великих достоинств“. Он обратился к американцам с призывом не бояться протянуть руку Москве. Стремление к миру, „разумная цель здравомыслящих людей“, не означает одностороннего разоружения. „Мы можем стремиться, — сказал он, — к ослаблению напряженности, не ослабляя бдительности“. Кеннеди призвал американцев подумать о тех преимуществах, которые принесет разрядка. „Если мы теперь не сможем покончить со всеми нашими разногласиями, — пояснил он, — то по крайней мере сможем сделать мир безопасным, несмотря на сохраняющиеся различия“. В январе 1961 года он жаловался представителям Объединенного комитета начальников штабов в неофициальной обстановке, что по мнению американского народа, президент должен быть более воинственным. Теперь он сказал стране: „Мы должны пересмотреть нашу собственную позицию — как каждого человека, так и государства в целом, — так как наша линия так же важна, как и их“.

В центре речи была проблема его неофициальной дипломатии, которую он осуществлял в отношении Москвы более двух лет. Считая ее первой ступенькой к миру, Кеннеди заявил, что возобновит переговоры „по быстрейшему заключению всеобъемлющего соглашения о запрещении ядерных испытаний“. Вновь апеллируя к здравому смыслу американцев, он признал, что ни один договор не гарантирует полной безопасности. Данное соглашение предполагает большую безопасность и меньший риск, чем непрекращающаяся, неконтролируемая, непредсказуемая гонка вооружений»{78}.

Успокаивающая речь Кеннеди и открытое высказывание того, о чем он ранее намекал через Роберта Кеннеди, вызвали незамедлительную и решительную реакцию Хрущева. В конце июля он заявил, что согласен на ограниченное запрещение ядерных испытаний, включая испытания в атмосфере, под водой и в космосе, то есть в тех сферах, где для проверки не требуется инспекция на местах. После избрания Кеннеди советский лидер заявил, что хочет видеть в Белом доме нового Рузвельта. В мае 1961 года советская разведка разрушила его надежды. Внешняя политика Кеннеди ожидалась «гибкой», но оказалась «жесткой»{79}.

«По ряду важных международных проблем, — сообщали аналитики КГБ, — позиция Кеннеди такая же агрессивная и бескомпромиссная, как и у администрации Эйзенхауэра»{80}. Тем не менее просачивалась весьма противоречащая информация, особенно от Роберта Кеннеди, которая представляла Джона Кеннеди в другом свете, а именно как противника холодной войны. Речь в Американском университете наиболее ярко отражала стремление президента Кеннеди к миру. Следствием этой речи, открывающей новые пути сотрудничества, явилась реакция советского лидера, который приветствовал инициативу Кеннеди возобновить переговоры по контролю над вооружениями.

Возникла новая ситуация, при которой у сверхдержав появилась возможность несколько снизить напряженность отношений. Понятно, что идеологическая борьба между ними продолжалась. Хрущев санкционировал помощь Алжиру, считая, что в конечном итоге поможет Анголе. Кеннеди упорно защищал Южный Вьетнам. Однако и Москва и Вашингтон пытались найти мирное решение стоящих перед ними проблем. Хрущев старался приучить Кастро обходиться без советских войск на острове. Со своей стороны, Кеннеди ограничил акции саботажа на Кубе, надеясь руками кубинцев, настроенных оппозиционно к режиму Кастро, выполнять свои задачи, что, однако, представлялось маловероятным.

Речь Кеннеди демонстрировала терпимость США в отношении Советского Союза, и это отвечало стремлению Хрущева к осуществлению горячо поддерживаемого им принципа мирного сосуществования. Одно дело, когда Роберт Кеннеди рисовал президента как борца против милитаристов в Вашингтоне, и совсем другое, когда сам президент произнес публичную речь о необходимости взаимного уважения.

Кубинский ракетный кризис открыл глаза Хрущеву на опасность неконтролируемой гонки вооружений. Но именно Кеннеди в июне 1963 года побудил советского лидера согласиться с необходимостью соглашения по контролю над вооружениями, чего особенно желал Кеннеди. Хрущев не изменил своей позиции по инспекциям. Он по-прежнему считал их попыткой ЦРУ вести шпионаж внутри страны. Но он был готов согласиться на запрещение испытания в атмосфере, что не требовало никакой проверки. В апреле 1962 года Кеннеди предложил это, сделав последнюю попытку успокоить Пентагон, который настаивал на возобновлении испытаний.

Так начался короткий период ослабления напряженности между сверхдержавами, так называемая разрядка. Летом 1963 года помимо подписания договора об ограничении испытаний ядерного оружия обе страны открыли круглосуточную горячую линию, чтобы впредь избежать возникновения ситуации, подобно октябрьской 1962 года, когда экстренные сообщения передавались часами. Кеннеди вновь предложил совместный полет на Луну, который СССР снова отверг. Однако в духе улучшения отношений Москва впервые согласилась с тем, что договор по разоружению по крайней мере на какое-то время позволит сверхдержавам сохранить свои ядерные арсеналы. До этого СССР предлагал либо взаимное ядерное разоружение в качестве первого шага, либо ничего.

Кубинский ракетный кризис стал достоянием истории, однако благодаря ему и Кеннеди и Хрущев были готовы пойти на улучшение отношений. Хрущеву нужны были более предсказуемые отношения с Кеннеди, а перед Кеннеди открылись возможности соответствующим образом настроить общественное мнение, чтобы добиться одобрения своей внешней политики. Как и прежде, на горизонте маячил Кастро как потенциальное препятствие для достижения взаимопонимания двух сверхдержав.

Глава 2

Даллас и Москва

22 ноября 1963 года пуля поразила Кеннеди, и весь мир затаил дыхание. В Москве и Гаване Никита Хрущев и Фидель Кастро опасались, что в полдень в Далласе прервалась не просто жизнь одного человека. Спустя несколько часов после ареста Ли Харви Освальда американский народ узнал о его приверженности марксизму и действиях в защиту режима Кастро на Кубе. Освальд был женат на русской девушке Марине, с которой познакомился во время трехлетнего пребывания в Советском Союзе. Сначала Освальд отказался от американского гражданства; затем в 1962 году, устав от советской действительности, вернулся с женой и маленькой дочкой в США. Недовольный курсом внешней политики, проводимой Кеннеди, Освальд создал в Новом Орлеане комитет «Честная игра в пользу Кубы» в знак протеста против линии США в отношении Кастро. Когда американская общественность узнала подробности жизни Освальда, многие посчитали его пешкой в руках Советского Союза. Это было не так, однако в коммунистическом мире, который он пытался рьяно защищать, поступок Освальда рассматривался, похоже, как акт, вернувший сверхдержавы к худшим временам холодной войны. Известие об убийстве Кеннеди расстроило и встревожило Хрущева. Он боялся, что противники разрядки, к достижению которой так стремились он и Кеннеди, возьмут верх. По инициативе Кеннеди Советский Союз и США готовили новый раунд переговоров по контролю над вооружениями. 30 сентября 1963 года через своего пресс-секретаря Пьера Селинджера Джон Кеннеди пытался возобновить конфиденциальный контакт с советским руководством. Для этой цели американская сторона предложила использовать полковника Г.В.Карповича — сотрудника резидентуры КГБ в посольстве в Вашингтоне{1}. Хрущев одобрял использование КГБ как посредника для обмена предложениями, которые не проходили по обычным дипломатическим каналам. Вечером 22 ноября Хрущев узнал от министра иностранных дел Андрея Громыко, что Кеннеди умер. Инициатива использования Карповича, которая предвещала потепление отношений, прервалась, не начавшись, и будущее советско-американских отношений представлялось неопределенным.

Немногие американцы понимали, что Хрущеву был нужен Кеннеди. Годом ранее советский руководитель, считая, что Кеннеди останется президентом до 1968 года, успокаивал критиков соглашения, которое положило конец ракетному кризису.

«Будет ли вторжение на Кубу? Я не пророк и не могу делать ни предсказаний, ни заверений. Нельзя поручиться за империалистический лагерь, он с нами не советуется. Одно только знаю, что Кеннеди во время его пребывания в Белом доме нелегко будет отказаться от взятых им обязательств о невторжении на Кубу. Эти обязательства будут связывать Кеннеди, будут связывать правительство США. Остается еще два года до президентских выборов. Все говорит за то, что Кеннеди будет избран на второй срок. Это значит, что еще 6 лет президент США будет связан публичными обязательствами о невторжении на Кубу»{2}.

Перед лицом неопределенности, вызванной гибелью Кеннеди, Хрущев действовал быстро. Он приказал привести советские войска в состояние боевой готовности на случай, если новая американская администрация решит организовать провокацию против Советского Союза в качестве кары за убийство. Сам Хрущев остался в Кремле, но послал своего верного помощника по иностранным делам Анастаса Микояна на похороны в Вашингтон. Присутствие Микояна на прощании с покойным президентом должно было символизировать искреннее соболезнование и озабоченность Москвы. Кроме того, предполагалось, что Микоян сможет составить мнение о новом лидере капиталистического мира.

КГБ подготовил для Микояна, который первый из советского руководства должен был встретиться с преемником Кеннеди, аналитическую справку на Линдона Джонсона. КГБ не питал особо радужных надежд на будущее потепление в советско-американских отношениях. «По большинству проблем внутренней и внешней политики, — писалось в справке, — Джонсон придерживается консервативных и реакционных взглядов». КГБ упомянул о его вялой поддержке в качестве лидера большинства в сенате законодательства по гражданским правам, его голосование за закон Тафта-Хартли и его постоянную поддержку высоких военных расходов. Все это было хорошо известно о демократе-южанине, которого Кеннеди выбрал в качестве вице-президента на выборах 1960 года для завоевания голосов избирателей Техаса. Единственное новое о Джонсоне, что КГБ удалось добыть через источник, близкий к Эдлаю Стивенсону из либерального крыла демократической партии, заключалось в том, что Организация за демократическое действие на съезде в Лос-Анджелесе в 1960 году выступила против выбора Джонсона в качестве вице-президента. Неудивительно, что теперь советское руководство информировали, что демократы-либералы «не видят разницы между Джонсоном и Никсоном»{3}. Сравнение с Никсоном, естественно, усугубило беспокойство Кремля в первые часы после убийства Кеннеди. В справке КГБ также содержался тот перечень внешнеполитических проблем, по которым взгляды Кеннеди и Джонсона расходились. «В ходе избирательной кампании в отличие от Кеннеди, — говорилось в докладе, — Джонсон выражал полное согласие с позицией администрации Эйзенхауэра по поводу инцидента с самолетом-разведчиком У-2»{4}. В справке приводились цитаты из речи в голландском порту Роттердам и в Бомонте (штат Техас), где Джонсон, похоже, пытался подорвать усилия Кеннеди по нормализации отношений с Советским Союзом, выступая за «политику с позиции силы», что звучало как стремление к стратегическому превосходству США. Однако доклад КГБ не рисовал карикатурного Джонсона, подчеркивая, что он неопытен во внешней политике. Его деятельность в конгрессе в основном касалась внутренней политики, и будучи в течение трех лет вице-президентом, «он редко принимал участие в выработке и реализации внешнеполитической линии». В докладе отмечалось, что ни разу во время четырех зарубежных поездок Кеннеди его не привлекали к серьезным переговорам{5}.

Единственным источником оптимизма для Кремля, по оценке разведки, стал богатый политический опыт нового президента. В течение 22 лет он являлся сенатором, сторонником компромиссов. «Влияние Джонсона было направлено на смягчение консерватизма», — информировала Кремль разведка. В общем, Джонсон «проявил себя как искусный специалист по достижению компромиссов и сглаживанию различных мнений в сенате». Москва считала, что это может сослужить хорошую службу в будущих переговорах. «Если Кеннеди мог быть весьма настойчивым и неохотно сдавался или отказывался от своих целей, — писали аналитики, — Джонсон проявил себя более уступчивым»{6}.

В докладе ничего не говорилось о вероятной связи между Джонсоном и самим покушением. Сначала КГБ было нечего сообщить по этому вопросу. В высших сферах советской разведки существовали подозрения по поводу официального объяснения покушения, распространявшегося в США. Как рассказывал впоследствии находившийся на посту председателя КГБ Владимир Семичастный, узнав, что Ли Харви Освальд арестован по подозрению в убийстве, он крайне удивился. «Не думал, что этот человек способен замыслить убийство»{7}. Москва запросила досье о пребывании Освальда в Минске.

Хрущева беспокоило, как бы на социалистические страны не пало обвинение в смерти Кеннеди. КГБ направил в нью-йоркскую резидентуру инструкции распространить через свои контакты установку, что в СССР Освальда подозревали как агента ЦРУ. Советский Союз сожалеет о трагическом событии, но ни в коей мере не причастен к этому{8}.

На следующее утро после покушения Хрущев лично выразил соболезнования американскому послу Фог Колеру. Он посетил посольство, чтобы заверить Вашингтон, что Кремль не замешан в этом трагическом акте. Он спросил Колера, известно ли что-либо о личности преступника. Американский посол сказал, что Освальд задержан как подозреваемый, но считается невиновным до тех пор, пока не вынесено решение жюри. Колер добавил, что надо быть сумасшедшим, чтобы совершить подобное преступление. Это дало возможность Хрущеву сказать, что компартия Советского Союз, осуждает террористические акты. Сам Ленин клеймил «нигилистические» революционные акты против царя Колер выслушал высказывания Хрущева и телеграфировал в Вашингтон о «своей озабоченности политическими последствиями» ссылок на то, что Освальд якобы был марксистом. Колер предложил ради советско-американских отношений в официальных сообщениях о покушении делать упор на то, что Освальд — психически ненормальный человек{9}.

На заседании Президиума в первые дни после трагедии было предложено, чтобы в течение переходного периода в США Советский Союз свел к минимуму свои связи с Кубой. Хрущев решил направить на Кубу послание о том, что «пока не прояснится внешнеполитический курс Линдона Б. Джонсона», он вынужден отложить долгожданный визит к Кастро. Президиум опасался, что поверженные враги президента в Вашингтоне воспользуются визитом Хрущева, чтобы начать дебаты о том, что делать с Кастро, возможно, заставят нового президента нарушить обещание Кеннеди о ненападении. Уже второй раз в течение года советский лидер откладывал свой визит на Кубу{10}.

Фидель Кастро понял. Как и Хрущев, он был обеспокоен возможностью обвинения в свой адрес по поводу покушения. 23 ноября 1963 года он публично заявил:

«Кто выигрывает от покушения… кроме реакционеров?» Кастро отметил, что действия Освальда могут создать климат «антисоветской, антикубинской истерии… чрезвычайно опасной для интересов мира и человечества»{11}. Он также очень мало знал о Линдоне Джонсоне и не хотел проверять его в переходный период.

Вторая миссия Микояна

Поздно вечером 23 ноября Анастас Микоян приземлился на базе ВВС Эндрюз и был препровожден в советское посольство. По дороге у него было время вспомнить о последней встрече с Джоном Кеннеди. Менее года назад он и Кеннеди в течение трех часов обсуждали вопросы разрешения кубинского ракетного кризиса. Кеннеди был трудным собеседником, особенно в тех случаях, когда Микоян пытался протолкнуть документ, объявляющий вне закона новое вторжение на Кубу. Кеннеди не подписывал ничего, что не включало гарантии со стороны Кастро о невмешательстве во внутренние дела стран Латинской Америки. Говоря напрямик о своей неуступчивости, Кеннеди настаивал на том, что любая декларация США о гарантиях неприменения военной силы против Кубы должна прорабатываться очень тщательно. «Она рассчитана не на один месяц, а на два года или даже шесть лет, пока я буду президентом»{12}.

Микоян хорошо знал, что кубинский кризис закончился без подписания какого-либо документа. Кремль и не в меньшей степени братья Кастро полагались на обещания Кеннеди. Теперь Кеннеди мертв, и информация, которую получил Микоян из КГБ о новом президенте, не была обнадеживающей. Пробным камнем для Линдона Джонсона станет политика в отношении Кубы. Первое, что надо выяснить Микояну, будут ли сохранены гарантии ненападения на Кубу и другие джентльменские соглашения между Кеннеди и Хрущевым.

К встрече Джонсона с Микояном советники по внешнеполитическим вопросам покойного президента подготовили справку, в которой прогнозировали, что советские руководители будут искать отклонения от выработанной политики. Эксперты советовали Джонсону не сеять сомнения в приверженности делу разрядки, поскольку, по мнению аналитиков, на декабрьском Пленуме ЦК КПСС Кремль примет важные решения и «неопределенность нашей будущей политики может отрицательно сказаться на их готовности перебросить ресурсы из оборонной, космической и тяжелой промышленности на производство химических удобрений». Относительно Кубы Джонсону следует повторить обещание Кеннеди о ненападении, хотя Советский Союз должен ясно понимать, что постоянные «проступки» Кастро являются источниками напряженности в советско-американских отношениях{13}.

У Джонсона была идея, каким образом продемонстрировать приверженность разрядке. В бытность вице-президентом он занимался в числе многих проектов космической программой. Он искренне считал, что исследование космического пространства — это именно та сфера, где возможно сотрудничество сверхдержав. Кеннеди согласился с этим и в сентябре 1963 года предложил, выступая на сессии Генеральной ассамблеи ООН, совместную работу в космосе. В первые дни президентства Джонсон попросил Макджорджа Банди составить межведомственный доклад о тех космических проектах, где не исключено сотрудничество. И чтобы немедленно довести свою идею до Хрущева, Джонсон поручил Эдлаю Стивенсону подтвердить в ООН обязательство США «проанализировать вместе с Советским Союзом возможность совместной работы в космосе, включая посылку людей на Луну в качестве представителей всех стран»{14}.

Заговор правых сил?

25 ноября в день похорон Джона Ф. Кеннеди Джек Руби, владелец ночного клуба со скандальной репутацией, застрелил Ли Харви Освальда в подвале полицейского участка в Далласе. Этот инцидент подтвердил худшие опасения Хрущева по поводу трагедии в Далласе. «Все это — явно грубая провокация», — сообщило ТАСС{15}. Хрущев не мог понять, почему не была обеспечена безопасность Освальда.

Разведывательная информация, поступающая Хрущеву в первые недели после покушения, похоже, подтверждала теорию заговора правых сил для устранения Кеннеди 25 ноября посол Мексики на Кубе сообщил сотрудникам политического отдела посольства, что за покушением «стоит заговор», что вызовет серьезные политические последствия. Источник в Мехико докладывал, что спикер сената Мексики привел высказывание президента Лопеса Матеоса о том, что Кеннеди погиб от рук «крайне правых элементов, которые были недовольны его политикой, особенно в отношении Кубы»{16}

Подозрения Мексики подтверждали источники КГБ во французском правительстве. «Ке д'Орсе, — гласило сообщение Кремлю, — пришло к заключению, что убийство Кеннеди организовано крайне правыми расистскими силами, которые были не удовлетворены как внутренней, так и внешней политикой Кеннеди, в особенности его намерением улучшить отношения с Советским Союзом». Согласно сообщению советской разведки, постоянный представитель Франции при ООН считал покушение «актом, тщательно спланированным определенной группой крайне правых американских политиков»{17}.

Наиболее поразительная информация о покушении поступила от одного лица из ближайшего окружения Кеннеди. В первую неделю декабря в Москву прилетел Уильям Уолтон, эмиссар Роберта Кеннеди. Он сообщил, что семья Кеннеди считает президента жертвой заговора правых сил. Уильям Уолтон был одним из ближайших друзей Джона Кеннеди. В марте 1961 года в журнале «Лайф» была опубликована статья «Рисующий приятель президента»{18}. Когда, став президентом, Джон Кеннеди сузил круг друзей, Уолтон по-прежнему остался в его окружении. Бывший журналист, ставший художником-абстракционистом, он помогал Жаклин Кеннеди в составлении президентской программы по живописи. Именно Уолтон руководил кампанией по сохранению архитектурной целостности парка «Лафайет» напротив Белого дома. Уолтон последним видел Кеннеди живым и веселым 19 ноября 1963 года. Тогда Кеннеди говорил о своих шансах на переизбрание в 1964 году и сообщил своему другу, что намерен первым из президентов США посетить Кремль, как только они с Хрущевым достигнут нового соглашения по контролю над вооружением. А через- три дня Уолтон принимал участие в обсуждении того, следует ли установить открытый гроб с телом Кеннеди в Ротонде Капитолия. Уолтон и Артур Шлезингер младший предложили Роберту Кеннеди закрыть гроб, чтобы в глазах народа остался не обезображенный образ президента. Гроб был закрыт{19}.

Незадолго до смерти Кеннеди попросил Уолтона посетить Москву для встречи с советскими художниками. Он хотел, чтобы Уолтон познакомился с развитием советского искусства и будущими планами художников. Поездку отложили, так как 31 октября 1963 года советские власти задержали профессора Йельского университета Фредерика Баргурна по сфабрикованному обвинению в шпионаже. Этот случай был быстро урегулирован, и на 22 ноября Уолтон взял билет в Лондон и Ленинград. Из-за ужасной вести из Далласа поездку отложили во второй раз. После убийства президента Роберт Кеннеди попросил Уолтона поехать в Москву. Вместо приветствий счастливого, уверенного в себе президента Уолтон привез в Москву, куда он прибыл 29 ноября, трагическое настроение после убийства в Далласе{20}.

Теперь у Уолтона, помимо официальной цели визита: знакомства с советскими художниками, была некая тайная миссия. Роберт и Жаклин Кеннеди хотели, чтобы Уолтон встретился с Георгием Большаковым, человеком, который в течение 20-месячного кубинского кризиса служил конечным звеном секретной связи между Белым домом и Кремлем. Семья Кеннеди желала, чтобы этот русский, наилучшим образом, по их мнению, понимавший Джона Кеннеди, знал их личное мнение по поводу изменений в американской администрации после гибели Кеннеди. Опасаясь вмешательства со стороны администрации Джонсона, Роберт Кеннеди попросил Уолтона встретиться с Большаковым до посещения посольства. Новый посол США Фой Колер не был восторженный сторонником Кеннеди, не любил Уолтона, Жаклин Кеннеди и поэтому Генеральный прокурор противился его то чению, о чем, по-видимому, Колер знал{21}.

Большаков и Уолтон встретились в ресторане гостиницы «Советская». «Даллас является идеальным местом для подобного преступления, — сказал Уолтон офицеру советской разведки. — Возможно, был всего один убийца, но соучастников преступления несомненно больше». Большаков, потрясенный убийством, внимательно слушал объяснения Уолтона о том, что, по мнению семьи Кеннеди, ружье Освальда направлял широкомасштабный заговор{22}. Несмотря на связи Освальда в коммунистическом мире, семья Кеннеди уверена, что президент пал жертвой внутренних противников.

Уолтон детально описал последствия покушения. Убийство потрясло ближайшее окружение Кеннеди, привело в замешательство весь Вашингтон. Всю ночь 23 ноября Бобби Кеннеди проплакал и смог уснуть только ранним утром. В первые сутки после гибели Кеннеди его советник по национальной безопасности Макджорд Банди объехал всю страну, поскольку никто другой не владел собой в эти трагические часы.

Наиболее огорчительно для Хрущева, который понимал глубокое горе Роберта Кеннеди, было то, что Уолтон рассказал Большакову, а следовательно, советскому руководству, о Линдоне Джонсоне. Клан Кеннеди считал выбор Джонсона ужасной ошибкой. «Это ловкий приспособленец, — пояснил Уолтон, — тесно связанный с большим бизнесом». Уолтон передал свои и Роберта Кеннеди опасения, что из-за этих тесных связей слишком много его представителей будет приглашено на работу в администрацию нового президента. Это, естественно, не радовало Хрущева. Удивительно, что Уолтон связывал надежду на улучшение советско-американских отношений с бывшим руководителем автомобильной компании Робертом Макнамарой, который, по всей видимости, останется на посту министра обороны Уолтон говорил о Макнамаре, как о человеке, «полностью разделявшем взгляды президента Кеннеди по вопросам войны и мира» Ради хороших отношений между Москвой и Вашингтоном, заверил Уолтон Большакова, более важно сохранение поста Макнамарой, чем госсекретарем Дином Раском.

Перспективы обсуждения политического будущего Роберта Кеннеди были ясны Уолтон сказал, что до конца 1964 года он намерен оставаться Генеральным прокурором Затем он собирается баллотироваться на пост губернатора штата Массачусетс, который рассматривает как промежуточный этап в борьбе за президентское кресло. Уолтон и, возможно, Кеннеди хотели довести до сведения Хрущева, что только Роберт Ф. Кеннеди может воплотить идеи Джона Кеннеди и что охлаждение в советско-американских отношениях, которое может произойти при Джонсоне, не будет длиться вечно Он добавил, что ему странно было слышать от некоторых русских, что Бобби занимает более реакционные позиции в отношении Советского Союза, чем его брат. «Это не так, — утверждал Уолтон. — Роберт отличается от Джона только своим более твердым характером, но не взглядами, поскольку он всецело разделял взгляды своего брата, и, что более важно, активно претворял их в жизнь».

Большаков был не единственным русским, с которым встречался Уолтон, но их разговор был наиболее откровенным В беседе с Алексеем Аджубеем и Юрием Жуковым Уолтон сказал несколько добрых слов в адрес Линдона Джонсона{23}. Юрий Жуков упорно настаивал на встрече нового президента с Хрущевым где-то в июне 1964 года. «А с кем еще ему разговаривать? — спросил Аджубей — С Алексом Хьюмом (британский премьер-министр)? Ха! С германскими Pfft? Генералом де Голлем? Никто не сможет говорить с ним»{24}.

Уолтон был первьш в ряду трех видных американцев, подтвердивших опасения Хрущева, что Линдой Джонсон не будет продолжать усилия Кеннеди по разрядке Примерно через неделю после завтрака Большакова с Уолтоном советник по национальной безопасности в администрации Кеннеди и теперь Джонсона Макджордж Банди имел долгий завтрак с Анатолием Добрыниным «В целом это был самый обстоятельный и продуктивный разговор, который я когда-либо вел с советским дипломатом», — позже сообщил Банди Джонсону{25}. Действительно, в ходе встречи они начали называть друг друга по именам.

Для Добрынина эта встреча знаменовала конец его контакта с Белым домом через Роберта Кеннеди, а Банди не мог служить адекватной заменой Банди сказал Добрынину, что «в случае необходимости конфиденциальной связи он может полагаться на госсекретаря, посла Томпсона и меня». Однако Добрынин был обеспокоен тем, что в новой администрации его партнер Роберт Кеннеди уже не будет играть никакой роли Позже Банди заверил советского посла в том, что Кеннеди останется членом команды президента От имени Джонсона, отвечая на вопрос посла о том, «через кого ему передавать личные сообщения», Банди сказал, что «наилучший путь — это использовать для этих целей посла Томпсона»{26}. Томпсон, не будучи близок к Джонсону, однако, не был тем посредником, о котором мечтал Добрынин

Тремя днями позже в Кремле узнали, что новый хозяин Белого дома вообще не заинтересован в «этих личных сообщениях». 21 декабря, когда наконец состоялась встреча между Карповичем из КГБ и Селинджером, пресс-секретарь Белого дома сообщил обескураживающие новости. Переговоры сверхдержав не являются приоритетом новой американской администрации. Через Карповича Джонсон заверил Хрущева, что в принципе он разделяет взгляды своего предшественника, желавшего иметь как можно больше каналов связи с Кремлем Но в данный момент он не видит причин сохранять конфиденциальный канал через КГБ. Джонсона интересовала реакция СССР на его речь в ООН. Целью его выступления было заверить американцев, что несмотря на трагедию работа администрации продолжается. Через два дня после встречи Семичастный сообщил Хрущеву, что, согласно заявлению Селинждера, в настоящее время Л. Джонсон занят подготовкой послания к стране, которое он намерен произнести перед конгрессом 8 января 1964 года{27}.

После похорон Кеннеди Джонсон передал через Микояна личное послание Хрущеву, которое имело целью устранить возможные подозрения. «Я хотел бы сообщить Вам, — писал Джонсон, — что внимательно слежу за состоянием отношений между США и СССР и что я полностью поддерживаю политику президента Кеннеди»{28}.

Советское руководство хотело получить дополнительные доказательства намерений Джонсона следовать политике своего предшественника. За неделю до Рождества Москву посетил второй официальный представитель США. И хотя Наджиб Халаби, руководитель Федерального авиационного агентства, прибыл с надеждой заключить договор по гражданской авиации, он был слишком мелкой сошкой для того, чтобы привезти какие-либо официальные предложения Джонсона. Один пробный шар, который Джонсон действительно направил в Кремль, оказался неудачным. Издатель «Сатердей ревью» Норман Казинс по поручению нового президента дважды встречался с советскими представителями. Он сообщил, что Джонсон «проявил большой интерес к реакции советской прессы на обстоятельства убийства президента». Более того, он подчеркнул озабоченность Джонсона тем, что «СССР включился в непродуманные односторонние действия», такие как «жесткую критику США в связи с покушением на Кеннеди»{29}. Хрущев еще раньше обратил внимание на Казинса. Накануне венского саммита он ознакомился с заявлениями Казинса, сделанными им источнику КГБ о роли ЦРУ в американском обществе. Тогда Казинс резко высказывался о «троцкистском» элементе, к которому прислушивалось ЦРУ при составлении оценок Советского Союза. Это создало ему репутацию независимо мыслящего журналиста. Но теперь Казинс говорил от имени Линдона Джонсона, к которому Кремль относился с подозрением, и сказанному им особого значения не придавал.

КГБ скептически отнесся к сообщению Джонсона продолжать линию внешней политики Кеннеди. Поток информации из окружения Кеннеди наряду с сообщениями источников подтверждал наихудшие подозрения по поводу трагедии в Далласе. К концу декабря аналитики КГБ сделали вывод, что в США произошел антисоветский государственный переворот.

«Убийство 22 ноября с. г. в Даллесе (Техас) президента США Джона Ф. Кеннеди было организовано реакционными монополистическими кругами в союзе с профашистскими группами Соединенных Штатов с целью усиления наиболее реакционных и агрессивных аспектов в политике США. Указанные круги были недовольны отдельными сторонами внешней и внутренней политики Кеннеди, в частности некоторыми мероприятиями по нормализации советско-американских отношений, расширению прав негритянского населения, а также известными ограничениями интересов части буржуазии США, прежде всего нефтяных и металлургических компаний»{30}.

Теперь у КГБ имелась некоторая информация о том, кто из американских правых стоял за убийством. В конце ноября надежный источник польской разведки — американский бизнесмен, владелец нескольких компаний — сообщил полякам, что три богатых техасских нефтепромышленника — Сид Ричардсон, Клинт Мерчисон и Гарольд Лафайет Хант — организовали заговор против Кеннеди. Все трое были известны как сторонники южных расистов и «профашистских» организаций{31}. Более того, закон, принятый в октябре 1962 года, предусматривающий отмену налоговых положений, которые позволяли проводить разграничения между прибылью, реинвестированной за границей, и прибылью, возвращаемой в страну, вызвал недовольство нефтепромышленников. Нефтяное лобби ожидало ухудшения ситуации в 1963 году. Обсуждая налоговую реформу, Кеннеди предполагал, что льготная налоговая скидка с доходов от разработки истощаемых природных ресурсов окажется уязвимой{32}.

Вскоре КГБ получил информацию о причастности Ханта к покушению. В начале декабря Пол У. Уорд, опытный дипломатический корреспондент газеты «Балтимор сан», рассказал информатору КГБ, что техасский нефтепромышленник Хант возглавлял группу, которая замыслила убийство Кеннеди. По словам Уорда, Хант от имени этой группы через Джека Руби предложил Освальду крупную сумму денег за убийство президента. Опасаясь провала, Руби должен был убедить Освальда скрыть этот контакт от жены (Освальда) и матери. Руби, находившийся в приятельских отношениях с Освальдом, знал, что у Освальда трудное финансовое положение, он без работы и нуждается в материальной поддержке. Благодаря своему прошлому Освальд был «идеальной фигурой» для осуществления покушения: он «подставлял» СССР, Кубу и компартию США. В соответствии с этим после устранения Кеннеди заговорщики планировали развязать антисоветскую блиц-пропагандистскую кампанию с тем, чтобы возложить вину за покушение на Москву. Однако, добавил Уорд, заговорщики не знали, что Освальд психически неуравновешенный человек. Из своих источников им было известно, что на допросе в далласской тюрьме Освальд сказал, что расскажет все на суде. Именно тогда Руби решил заставить Освальда замолчать{33}.

Уорд был известным журналистом, который за тридцать лет работы завоевал репутацию дипломатического корреспондента, формирующего общественное мнение и освещающего все важные события. В 1948 году он получил Пулитцеровскую премию за серию статей «Жизнь в Советском Союзе». Но известность пришла к нему ранее, перед Второй мировой войной. Уорд интервьюировал Невилла Чемберлена и перед Мюнхенской конференцией писал, «что британский лидер везет план, и если этот план сработает, то результат будет хуже войны». Когда прогноз Уорда о том, что Гитлер проглотит всю Чехословакию после оккупации Судетской области в качестве закуски, оправдался, британская газета «Манчестер гардиан» на своих страницах вопрошала, почему МИ-6 информирована не так хорошо, как Пол Уорд{34}.

В сообщении КГБ советскому руководству имя Уорда как источника информации по Ханту не упоминалось. Однако в декабре 1963 года Уорд не был одинок в своих подозрениях. Гарольд Лафайет Хант был печально известен как сторонник правых в Техасе. Он поддерживал радиопрограмму «Жизненный путь», в которой Кеннеди и его администрация постоянно подвергались нападкам. В дни, последовавшие за убийством Кеннеди, Г-Л.Хант подвергся жесткой критике. Журнал «Нью рипаблик» в редакционной статье писал, что последние резкие нападки Ханта на Кеннеди в передаче по радио утром того дня, когда произошло покушение, представляли собой «нечто вроде программы… которую слушали освальды из левого и правого лагеря и соответственно действовали»{35}.

Доклад Уорда, который лег в основу лучшей аналитической справки КГБ «Кто убил Джона Фитцджеральда Кеннеди?», похоже, в свою очередь, опирался на выводы ФБР, сообщившего в конце ноября о связи семейства Ханта с событиями в Далласе. В записной книжке Джека Руби сотрудники ФБР нашли имя Ламара Ханта, второго сына Гарольда Ханта от первого брака. К тому времени, когда доклад Уорда оказался в Москве, разница между Ламаром и Г.Л.Хантом исчезла. В самом деле, администрация США интересовалась связями Ламара Ханта. 17 декабря он давал показания относительно Джека Руби в ФБР. Хант отрицал знакомство с Руби. А тот, оказавшись в тюрьме, подтвердил это знакомство{36}.

Похоже, КГБ не сидел сложа руки в ожидании информации от Уорда. 5 декабря ЦРУ сообщило Банди, что двумя днями ранее «известный сотрудник советской разведки в Нью Дели» пытался использовать компартию Индии для передачи телеграммы президенту Джонсону, Председателю Верховного суда Эрлу Уоррену и Роберту Кеннеди. Эти телеграммы от имени молодежных групп Индии, официальных лиц и других видных представителей индийской общественности призывали провести полное расследование убийства Кеннеди{37}.

Все эти фрагменты информации убедили Хрущева, что Кеннеди пал жертвой заговора правых сил. Жена Хрущева Нина Петровна была также уверена, что Жаклин Кеннеди овдовела вследствие заговора. Чета Хрущева поделилась своими подозрениями с Дрю Пирсоном и его женой, когда последние посетили их в мае 1964 года. На английском языке, которым хорошо владела жена Хрущева, она выразила соболезнование Джекки Кеннеди и сказала о своей обеспокоенности ее судьбой. Затем заговорили о жене Эрла Уоррена, их общей знакомой. Когда женщины начали обсуждать выводы комиссии Уоррена, к разговору подключился Хрущев{38}.

«Что произошло в действительности?» — спросил Хрущев Дрю Пирсона через переводчика. Пирсон ответил, что газеты дают правдивую информацию. Освальд был убийцей-одиночкой. Хрущев не верил этому. Он не мог представить, что службы безопасности США настолько беспомощны, что не смогли обезвредить сумасшедшего. Без сомнения, припоминая доклад КГБ, Хрущев утверждал, что полиция Далласа причастна к широкому заговору. Все это не удивляло чету Пирсонов. Позже госпожа Пирсон рассказывала в ЦРУ, что позиция советского лидера по вопросу о заговорах типична «для всех европейцев, с которыми она беседовала по этому вопросу». Пирсоны старались убедить своих советских собеседников. «Мы, американцы, особые люди», — сказал Дрю Пирсон, пытаясь каким-то образом оправдаться. Его попытки были встречены «снисходительной улыбкой». Чета Хрущева была убеждена, что официальная версия убийства ложна{39}.

По необъяснимой причине друзья семейства Кеннеди продолжали направлять в Москву информацию, подрывающую репутацию нового президента и усиливающую опасения Хрущева в отношении изменения политики США. Нет доказательств того, что в начале 1964 года КГБ располагал достоверными данными о правом заговоре против Кеннеди. Но бывшее доверенное лицо Кеннеди Чарльз Бартлетт передал через советскую разведку, что Джонсону верить нельзя. В один из январских дней 1964 года Бартлетт обратился к источнику КГБ в Нью-Йорке. Его сообщение было воспринято как настолько важное свидетельство политики новой американской администрации, что КГБ передало это сообщение высшему советскому руководству: Брежневу, Микояну, Подгорному, Суслову, Пономареву, Кузнецову. Основная мысль Бартлетта заключалась в том, что «нового президента нельзя сравнивать с Кеннеди в смысле последовательности в отношениях с СССР». Бартлетт поддерживал критику кланом Кеннеди нового президента. «Джонсон — прагматичный и опытный политик, и если ему будет выгодно, он может изменить курс Кеннеди в отношениях с СССР»{40}.

В отличие от Бартлетта нового хозяина Белого дома этот вопрос абсолютно не занимал. После послания конгрессу Макджордж Банди и СНБ пытались обратить внимание Джонсона на проблемы советско-американских отношений. 13 января Банди направил Джонсону памятную записку, содержащую «личные и предварительные» соображения, касающиеся «следующих шагов к миру». «В последние два с половиной года мы делали все возможное, чтобы решить легкие проблемы, поэтому теперь мы стоим перед решением трудных»{41}.

В отличие от друзей Джекки Кеннеди Уолтона и Бартлетта, Банди считал, что Джонсон будет продолжать линию Кеннеди на нормализацию отношений. Банди пояснял, что за тысячу дней администрация Кеннеди реально не могла добиться решения всех вопросов, связанных с Кремлем. «Даже договор о запрещении испытаний, — писал он в памятной записке, — очень небольшое достижение, поскольку требует лишь наличия советско-американского соглашения, в то время как вопрос инспекций остался за его рамками». По вопросам отношений с третьими странами, Германией или Кубой, не достигнуто никакого прогресса{42}.

Банди описал степень усилий Кеннеди, направленных на достижение разрядки. Успех обеспечивали односторонние или двусторонние шаги. Первые включали «успокоение военных». «Это, — подчеркнул Банди, — более важно, чем кажется на первый взгляд». Более того, США изменили тон пропаганды, «поддерживая уважительный тон в отношении всех заявлений президента»{43}. Наконец, США в одностороннем порядке пытались улучшить отношения с Югославией и Польшей, распространив на них режим наибольшего благоприятствования в торговле. Что касается двусторонних советско-американских договоренностей, то помимо запрещения испытаний сверхдержавы пришли к соглашению о продаже зерна, взаимном сокращении военных расходов, обещали не размещать в околоземном пространстве ядерное оружие и в общих словах договорились о сотрудничестве в космосе.

Банди призвал сделать новые шаги. Он предложил Джонсону через два месяца выступить с обращением по «проблемам мира», которое должно содержать «более конкретные предложения, чем те, которые были в речи Кеннеди в Американском университете»{44}. Оно должно включать призыв к СССР предпринять совместные усилия в этом направлении. В целом речь должна «быть предельно содержательной, предлагающей новые подходы и подтверждение старых, а не просто уловки и ухищрения»{45}.

Банди предлагал Джонсону использовать несколько каналов для реализации предлагаемых инициатив. В частности, следует направить старого опытного либерала Аверелла Гарримана в Москву для переговоров по поводу сокращения производства ядерного оружия, подлежащего проверке; Банди считал, что это было бы небольшим достижением, но важным началом. Кроме того, можно было вновь активно задействовать Добрынина, используя для этого не Генерального прокурора, а Дина Раска. Наконец, Банди считал, что президент и Генеральный секретарь ЦК КПСС должны продолжать личную переписку. «Это сложный вопрос, — писал он, имея в виду обмен личными посланиями, — так как существует опасность их обнародования другой стороной, но они являются показателем стремления к миру»{46}.

В ноябре Джонсон попросил Банди составить доклад о возможных сферах сотрудничества сверхдержав в космическом пространстве, чтобы подумать о каких-то реальных действиях. К февралю, когда снова запустили механизм межминистерской внешней политики, был готов ответ. ЦРУ, Министерство обороны, госдепартамент, НАСА и исполнительный секретарь Совета по космосу предложили свой подход. Помимо всего прочего он способствовал росту взаимного доверия. Все участники единодушно рекомендовали совместный проект непилотируемых космических полетов, имея в виду в перспективе возможный полет человека на Луну. Они понимали, что их рекомендации идут вразрез с представлениями общественности и мнением конгресса о «соперничестве на Луне», но группа была уверена, что при определенной работе можно убедить американский народ и конгресс согласиться с советским участием в полете на Луну{47}.

Намерения Линдона Джонсона продолжить политику Кеннеди, направленную на разрядку, не остались незамеченными Москвой; однако в Советском Союзе к ним отнеслись скептически. Аналитики КГБ рассматривали приближающиеся выборы 1964 года как наиболее «важный фактор», влияющий на Джонсона в краткосрочном плане. «Это вынуждает правительство Джонсона демонстрировать свою приверженность внешнеполитическому курсу, завоевавшему популярность среди избирателей». Кроме того, аналитики считали, что Джонсон должен вести себя крайне осторожно, чтобы не дать возможности республиканцам обвинить себя в «либерализме» или «умиротворении» Москвы. КГБ доказывал, что именно это объясняет «жесткость» политики Джонсона в первые недели после убийства Кеннеди. Из источника в правительстве Италии или близкого к нему КГБ знал, что президент Италии Антонио Сеньи согласен с такой оценкой. Как сообщалось, после встречи с Джонсоном в Вашингтоне Сеньи заявил, что Италия не исключает «проявления элементов политики с позиции силы», характерной для периода президентства Эйзенхауэра{48}.

Соответственно КГБ сообщал Хрущеву, что до ноября 1964 года советское руководство не может ожидать от Джонсона важных инициатив в сфере советско-американских отношений. Напротив, можно предположить, что новый президент будет «в том или ином случае оказывать давление на СССР с целью демонстрации „позиции твердости“» Однако нет оснований полагать, что Джонсон спровоцирует кризис. Он санкционирует ведение переговоров по второстепенным проблемам, которые не затронут положение союзников США по НАТО.

Но на Кубе у советской разведки было иное мнение. Если Джонсон и решится быть жестким, то он выберет Кубу. Его администрация была намерена «усиливать экономическую блокаду Кубы» и выражала недовольство поведением своих союзников. Продажа британских автобусов Гаване разозлила Джонсона. Источник, близкий к премьер-министру Канады Б Пирсону, сообщал, что Джонсон взял с премьер-министра обещание, что Канада не будет заключать новых соглашений на поставки Кубе. По данным КГБ, правительство США намеревалось усилить «подрывную деятельность на самой Кубе с целью ослабления положения правительства Кастро и всемерно поощрять оппозиционные элементы»{49}. В мае глава резидентуры КГБ в Вашингтоне Александр Феклисов писал, что по данным его источника Джонсон более нетерпим к Кубе, чем был Кеннеди. Он не только согласен с экономической и политической изоляцией Кубы, но и готов, по-видимому, к военным действиям против нее{50}.

Шел 1964 год, и Хрущев имел основания беспокоиться о том, что Джонсон может пересмотреть условия урегулирования кубинского кризиса 1962 года. Хрущев и Кеннеди достигли договоренности по взаимным уступкам. Кремль отступил от своего обещания разрешить инспекции на местах, а Кеннеди получил желаемые гарантии от Москвы, что сделка по турецким ракетам не будет обнародована. Хотя Джонсон входил в администрацию Кеннеди, его неопытность в вопросах внешней политики и явные разногласия с Кеннеди позволяют предположить, что он Мог не знать об этих договоренностях. Это было весьма неблагоприятно для кубинского аспекта советско-американских отношений

Москва, октябрь 1964 года

В конце лета 1964 года, в канун своего возвращения в Гавану после краткосрочного отпуска Александр Алексеев позвонил начальнику КГБ Семичастному. Обменявшись любезностями, они перешли к делам, и Алексеев рассказал о том, что во время отпуска они с Хрущевым обсуждали кубинский вопрос. Неожиданно Семичастный спросил Алексеева:

— А вы не разговаривали по этому вопросу с товарищем Брежневым?

— Брежневым? — удивился Алексеев. Брежнев был членом Президиума ЦК, занимавшийся ядерными проблемами, а не Кубой. Алексеев был растерян. Он ответил, что не беседовал с каждым членом Президиума. «Я разговаривал только с товарищем Хрущевым», — ответил Алексеев, пытаясь избежать еще одного официального звонка.

«Вам следует поговорить с Брежневым»{51}. Это было единственным намеком, полученным опытным специалистом по Кубе, который впоследствии только понял, что Хрущева собирались свергнуть. Группа, возглавляемая членами Президиума Николаем Подгорным и бывшим шефом КГБ Александром Шелепиным, задумала заменить семидесятилетнего лидера на более молодого Леонида Брежнева, когда Хрущев отдыхал на Черном море. Семичастный сменил Шелепина на посту председателя КГБ, и они оба были обязаны своим назначением Хрущеву. Тем не менее они считали, что пришло время сместить Хрущева.

Переворот оказался бескровным. 14 октября 1964 года Хрущева неожиданно вызвали из Пицунды. Его пригласили на заседание Президиума ЦК, а вслед за тем на чрезвычайный Пленум ЦК, лишив всех постов. В сталинские времена его бы расстреляли. Но Хрущев сам изменил правила внутрипартийной борьбы, и теперь убийство стало неприемлемым методом устранения конкурентов.

Материалы Пленума были закрытыми. Однако известны тезисы одной из речей против Хрущева. Дмитрий Полянский представил убийственные обвинения. Текст его предполагаемого и несостоявшегося выступления был передан секретарю ЦК М.В. Суслову, единственному оратору на Пленуме. Текст Полянского содержал основные пункты обвинений, направленные против Хрущева{52}.

Когда в своем длинном скучном тексте он дошел до Кубы, то в качестве классического примера волюнтаризма Хрущева привел его ошибки в отношениях с Фиделем Кастро. «Спросите любого нашего маршала, генерала, и они скажут, что планы военного проникновения в Южную Америку — это бред, чреватый громадной опасностью войны». «В условиях стратегического отставания СССР от США, — продолжал Полянский, — ядерная игра Хрущева не могла дать никакого результата. Если бы ради помощи одной из латиноамериканских стран нанесли ядерный удар по США первыми, то мало того, что поставили бы под угрозу и себя; от нас тогда бы все отшатнулись»{53}.

Полянский был безжалостен к Хрущеву по поводу кубинской «авантюры». Он бичевал его за то, что тот «настоял», чтобы «на Кубу были поставлены ракеты». Это вызвало глубочайший кризис, привело мир на грань ядерной войны; это страшно перепугало и самого организатора столь опасной затеи{54}. Отвергнув возражения Хрущева, что сам Советский Союз ушел с Кубы, Полянский говорил об унижении: «Не имея другого выхода, мы вынуждены были принять все требования и условия, подиктованные США, вплоть до позорного осмотра американцами наших кораблей. Ракеты, а также большая часть войск по требованию США были выведены». Кто выиграл? По мнению Полянского, вопрос заключался не в этом. «Эта история… нанесла ущерб международному престижу нашего государства, нашей партии, вооруженным силам и в то же время помогла поднять авторитет США»{55}.

Полянский считал, что Латинская Америка в целом и Куба в частности отвлекли Хрущева от основных проблем безопасности Советского Союза. Хрущев устремился в Латинскую Америку с целью, как говорили его противники, добиться успеха и влияния там, где этого не решался делать даже Сталин. И когда на политической сцене появился Кастро, Хрущев стал наиболее рьяным сторонником Кубы. Он подталкивал к заключению договора о взаимопомощи с Гаваной и хотел обеспечить военное присутствие СССР на острове. Хрущев не считался с мнениями своих соратников по Президиуму. По словам Полянского, он не обращал на них внимания. «Будут кричать, что это авантюра. Ну и черт с ними, пусть кричат», — якобы говорил Хрущев. В своем безудержном стремлении помочь националистическим движениям в третьем мире, добавлял Полянский, Хрущев пренебрег национальными интересами Советского Союза Ленин, напомнил он Хрущеву, говорил, что «мы обязаны проявлять самые устойчивые и мирные настроения, ибо империалисты могут использовать всякую возможность возобновления войны». Полянский предлагал поменять приоритет советской политики. По его мнению, США «главный враг России и в качестве такого должен быть в фокусе ее внешней политики». Завершая свою атаку на внешнеполитический курс Хрущева, он преуменьшил усилия по достижению закрепленных договоренностей с Вашингтоном, которые якобы нисколько не ликвидировали разногласия по основным проблемам и несхожесть интересов{56}.

Коллеги Хрущева не позволили ему забыть его кубинскую игру. Они не желали вспоминать, что 25 октября 1962 года он сумел быстро отменить операцию «Анадырь» перед лицом ярого противодействия США. Они также не согласились с тем, что полученная от президента США гарантия ненападения на Кубу компенсировала затраченную энергию, нервы и колоссальные денежные средства, пошедшие на скоропалительное размещение баллистических ракет в тропиках.

Кубинский вопрос не сыграл решающей роли ни в устранении Хрущева, ни в убийстве Кеннеди. Но борьба сверхдержав за контроль над островом сделала этих лидеров уязвимыми. В течение своего президентства Кеннеди вкладывал огромную часть своего политического капитала на поиск устранения Кастро. Он создал специальные организации, финансировал секретные проекты и мог вполне вступить в сговор с преступными элементами с одной только целью — покончить с Кастро. Хотя он проиграл дважды — в апреле 1961 года и летом 1962 года, — Кеннеди не отступал. Он был убит фанатом, который ненавидел его политику в отношении Кубы. Для Хрущева Куба была физическим воплощением коммунистического будущего. Рожденный при советской поддержке и питаемый национализмом, кубинский коммунизм был перспективной моделью для многих менее удачливых коммунистических партий в третьем мире. Но Куба не стала дисциплинированным союзником. В отличие от стран Восточной Европы Куба не ожидала инициатив Москвы в области внешней политики. Во многих случаях за шесть лет общения Хрущева с Кастро Гавана выбирала наиболее опасный курс. Однако Хрущев, как и Кеннеди, убедил себя, что не может бросить Кубу.

Наконец, из-за напряжения, недостаточной компетентности и страха и Хрущев и Кеннеди уповали на чудо в отношении Кубы; но его не произошло. Тайные действия Кеннеди и ядерный гамбит Хрущева оказались не только дорогостоящей неудачей, но и катализатором опасного развития событий в период холодной войны. Даже после разрешения кризиса Куба оставалась тяжелым грузом, прямо или косвенно вызвав покушение на Кеннеди и подтолкнув к смещению Хрущева.

Со времени кубинского кризиса прошло более 35 лет. Давно уже нет ни Кеннеди, ни Хрущева. Из активных участников этой исторической драмы в живых остался лишь Фидель Кастро. Распался Советский Союз. Новая Россия заявила об отказе от построения коммунистического общества. И только Куба упорно настаивает на своей приверженности социализму.

Иллюстрации

Н.С. Хрущев и Фидель Кастро

Рауль Кастро в начале 1959 года

Эрнесто Че Гевара

Май 1960 года. Н.С. Хрущев и министр обороны СССР Р.Я. Малиновский. Заявление после полета Пауэрса и срыва Парижского саммита

Резидент КГБ и посол на Кубе Александр Алексеев

Ноябрь 1961 года. Джон Кеннеди и два директора ЦРУ: старый — Аллен Даллес и новый — Джон Маккоун

Братья Кеннеди в 1957 году

Ноябрь 1967 года. Роберт Кеннеди, его жена Этель и министр обороны Роберт Макнамара у входа в Лэнгли

Георгий Большаков, полковник ГРУ, посредник в переговорах Джона Кеннеди и Никиты Хрущева. Аккредитационная карточка при пресс-центре Белого дома

Корреспондент «Дейли ньюс» Фрэнк Хоулмен

Саммит в Вене. Дж. Ф. Кеннеди и Н. С. Хрущев

Ноябрь 1961 года. Встреча Джона Кеннеди с Алексеем Аджубеем. На встрече присутствуют (в центре) переводчик Алекс Акаловски и Георгий Большаков

Май 1962 года. Никита Хрущев и его жена Нина, Фрол Козлов и Анастас Микоян на концерте Бенни Гудмэна. Через неделю в Москве будет принято решение о посылке ракет на Кубу

Самолет НАТО над советским транспортом «Адмирал Нахимов». Облет происходит вблизи Стамбула

Подготовка площадки для ракет при помощи танков

Куба. Октябрь 1962 года… Генерал-майор Игорь Стаценко, командующий ракетными силами на Кубе

Советские офицеры на Кубе. Сентябрь 1962 г.

Штаб ракетной части в Бехуткале, к югу от Гаваны. В холме располагается склад ядерных боеголовок

Октябрь 1962 года. Дислокация советских ракет на Кубе. Этот снимок с самолета U-2 облетел весь мир

Октябрь 1962 года. На заседании «Исполкома»

Корреспондент «Нью-Йорк геральд трибюн» Уоррен Роджерс

Бармен Джонни Проков в национальном пресс-клубе в Вашингтоне

Начальник Первого главного управления КГБ (внешняя разведка) А.М. Сахаровский

Резидент КГБ в Вашингтоне Александр Феклисов

Короткий отдых советских офицеров, занятых погрузкой на корабль. Перед возвращением домой

Эти ракеты тоже возвращаются в Советский Союз

Май 1963 года. Фидель Кастро в гостях у Н.С. Хрущева на подмосковной даче

Александр Шелепин. Председатель КГБ, 1958–1961 гг.

Преемник Шелепина Владимир Семичастный

«Карибский кризис»

ДАТЫ

СОБЫТИЯ

1952.03.10

Генерал Фульхенсио Батиста (в изгнании с 1944 года) совершил военный переворот, разогнал сенат и установил личную диктатуру.

1952.04.03

Правительство Батисты порвало дипломатические отношения с СССР.

1952.04.04

Генерал Батиста вместо отмененной Конституции Кубы издал подписанный им лично «Конституционный статут республики».

1953.07.26

Группа революционеров (200 человек) во главе с бывшим сенатором и сыном латифундиста Фиделем Кастро совершила нападение на казармы «Монкада» в городе Сантьяго де Куба, стратегически важнейшем пункте на острове Куба (оконечность острова, противоположна столице Гаване). В стране возникло «Движение 26 июля», направленное против власти Батисты.

1953.08.06

Батиста издал закон № 997 «Об общественном порядке», которым полностью ликвидировались свобода слова, собраний, запрещались забастовки и митинги.

1953.09.21

Состоялся трибунал над участниками штурма казарм «Монкада».

1954.11.

Батиста провел выборы, «узаконив» свою диктатуру в условиях ограничения свобод.

1955.02.24

На Кубе Фульхенсио Батиста, единственный кандидат на выборах, избирается президентом страны на 4 года.

1955.05.

Батиста вынужден был провести амнистию участников штурма казарм «Монкада».

1955.07.

Фидель Кастро эмигрировал в Мексику и там начал готовить вооруженную экспедицию на Кубу.

1955.12.

По всей кубе прошла всеобщая забастовка работников сахарной промышленности.

1956.04.29

Отряд во главе с Рейнальдо Гарсия совершил нападение на казарму Гойкурия в г. Матансан.

1956.07.

Подпольные организации «Движение 26 июля» и «Революционный директорат» заключили соглашение о подготовке всеобщей забастовки.

1956.11.30

Отряд «Движения 26 июля» под руководством Франка Паиса начали восстание в г. Сантьяго, ожидая высадки десанта Фиделя Кастро. Десант не появился — восстание было подавлено.

1956.12.02

Отряды во главе с Фиделем Кастро с опозданием на три дня высадились с яхты «Гранма» на кубинский берег. Отряд был рассеян правительственными войсками.

1957.01.04

В г. Сантьяго прошла демонстрация женщин антиправительственного содержания.

1957.03.13

Подпольная организация «Революционный директорат» попыталась взять штурмом президентский дворец и радиостанцию.

1957.07.12

В горах Сьерры-Маэстры партизанский отряд провозгласил через свою радиостанцию манифест с целями борьбы.

1957.09.05

Восстание моряков в г. Сьенфуэгос под руководством Сан Романа. Город и порт оказались в руках восставших. Батиста предпринял бомбардировку города. В армии возросла оппозиция режиму.

1957.10.25

Кубинская элита за спиной участвующих в борьбе с Батистой организаций заключили в США «Пакт Майами».

1957.10.29

Фульхенсио Батиста объявляет о приостановке действия конституции на Кубе.

1958.03.12

Фидель Кастро призвал ко всеобщей борьбе против режима тирании и назначил дату всеобщего выступления (9 апреля 1958 г).

1958.04.

Батиста бросил в район Сьерры-Маэстры авиацию, танки, артиллерию, всего более 12.000 солдат.

1958.05.28

Начиная с 28 мая в течение 76 дней авиация бомбила районы горы Сьерры-Маэстры. В ходе боевых действий происходило пополнение повстанческой армии и деморализация правительственных войск.

1958.07.

Представители всех организаций-участников вооруженной борьбы собрались в Каракасе (Венесуэла) и создали «Гражданский революционный фронт» Президентом республики был назначен умеренный политик М. Уррутиа.

1958.10.10

Фидель Кастро обнародовал свой Закон № 3 «О праве крестьян на землю», что способствовало пополнению повстанческой армии из числа сельхозрабочих.

1958.12.

Батиста бежал из страны. Генерал Э. Кантильо, договаривавшийся с Кастро о капитуляции, взял власть в свои руки и образовал временную хунту. Кастро отдал приказ о всеобщем наступлении.

1959.01.01

Партизанская война, которую ведет Движение 26 июля, вынуждает Фульхенсио Батисту сложить с себя полномочия президента страны и бежать в Доминиканскую Республику. Военная хунта назначает временным президентом Карлоса Пьедру.

1959.01.02

На Кубе сторонники Движения 26 июля не признают военную хунту и провозглашают временным президентом страны Мануэля Уррутию. 3 января объявлен состав нового правительства с Фиделем Кастро на посту премьер-министра (присягает 16 февраля). Революционные отряды Че Геварры и К. Сьенфуэгоса вошли в Гавану. Революция победила.

1959.01.10

СССР признал новое правительство Кубы.

1959.02.19

Фидель Кастро занял пост премьер-министра (до того был главнокомандующим Повстанческой армией). Различия во взглядах на дальнейшие преобразования между президентом и премьер-министром (по аграрной реформе) порождали двоевластие.

1959.05.17

Принят закон об аграрной реформе, предусматривающий ликвидацию латифундий.

1959.06.04

Кубинское правительство объявляет о национализации сахарных заводов и плантаций, принадлежащих гражданам США.

1959.07.17

На Кубе Освальдо Дортикос сменяет Мануэля Уррутию на посту президента страны (до 1976 г.).

1959.07.

Фидель Кастро в споре с президентом М. Кордоной призвал на помощь вооруженный народ (посоветоваться). М. Кордона ушел в отставку.

1960.02.

Кубинское правительство подписало с СССР торговое соглашение (о закупке сахара у Кубы и пр.)

1960.02.05

Микоян, заместитель Председателя Совета Министров СССР, открывает советскую выставку в Гаване, Куба.

1960.05.

Кубинское правительство установило дипломатические отношения с СССР.

1960.05.27

США прекращают помощь Кубе.

1960.08.06

Кубинское правительство национализировало телефонную и электрическую компании, нефтеперегонные заводы, 36 крупнейших сахарных заводов, принадлежавших гражданам США, предложив прежним владельцам соответствующие пакеты ценных бумаг.

1960.08.

США прекратили поставлять на Кубу нефть и покупать ее сахар, хотя действовало долговременное соглашение о покупке.

1960.09.

Кубинское правительство национализировало все филиалы северо-американских банков, принадлежавших гражданам США.

1960.09.02

Куба объявляет о признании Китайской Народной Республики и денонсирует договор с США об оказании военной помощи, подписанный в 1952, году.

1960.10.19

Правительство США приняло решение о полной экономической блокаде Кубы.

1960.10.

Кубинское правительство национализировало всю остававшуюся на острове собственность США. Общая стоимость конфискованного американского имущества составила 1.000.000.000 $

1960.12.31

Куба требует от Совета Безопасности ООН рассмотреть ее жалобу на агрессию со стороны США.

1961.01.03

— Президент США Д. Эйзенхауэр разорвал дипломатические отношения с Кубой и приступил к интенсивной подготовке вторжения на остров.

1961.04.15

— Была произведена бомбардировка самолетами Б-52, взлетевшими с территории США и пилотировавшимися кубинскими эмигрантами (всего 3 самолета), военно-воздушных баз Кубы. Эта акция предшествовала попытке вторжения на остров противников Кастро через два дня.

1961.04.17

— Кубинские контрреволюционеры высадили десант с американских кораблей в районе Плая-Хирон[11] (зал. Кочинос). В 72 часа десант был уничтожен.

1962.01.09

Куба и СССР заключают торговое соглашение

1962.лето

На Кубе скрытно были размещены советские ракеты среднего радиуса действия, нацеленные на США.

1962.09.02

СССР соглашается предоставить вооружения Кубе.

1962.09.04

Президент США выступил со специальным заявлением, в котором требовал от Кубы ограничений в укреплении обороноспособности и угрожал вмешательством. Было мобилизовано 150.000 резервистов.

1962.09.11

СССР призвал правительство США «проявить благоразумие».

1962.09.25

Фидель Кастро заявляет, что СССР намерен создать на Кубе базу для своего рыболовного флота.

1962.10.

«Карибский кризис» Правительство США после неудачи вторжения объявило военно-морскую блокаду острова.

1962.10.14

Самолетами У-2 во время разведывательной аэрофотосъемки были зафиксированы советские ракеты среднего радиуса действия на Кубе.

1962.10.16

Президент Дж. Кеннеди после доклада о данных разведывательных полетов над Кубой отдал приказ о подготовке вторжения на Кубу.

1962.10.18

Президент Дж. Кеннеди встретился с А.А. Громыко.

1962.10.22

Начало «Кубинского ракетного кризиса»: в США президент Кеннеди в выступлении по радио заявляет, что СССР построил на Кубе ракетную базу. Он объявляет о начале морской блокады острова для предотвращения поставок на Кубу новых советских ракет и призывает Хрущева отказаться от действий, угрожающих миру на Земле. США сконцентрировали в районе Карибского моря соединения флота и стратегическую авиацию. В Западной Европе американские войска были приведены в боевую готовность. Ядерные подводные лодки США заняли оперативные позиции. Мир стоял у порога термоядерной войны.

1962.10.23

Президент США заявил об установлении «карантина» вокруг Кубы с 14:00 24 октября. Правительство СССР в ответ заявило, что нанесет «самый мощный ответный удар». Был созван Совет безопасности ООН, на котором обсуждался вопрос вывоза с Кубы советских ракет в увязке с отказом от вторжения на остров.

1962.10.26

Хрущев направляет послание президенту США Кеннеди. 27 октября публикуется заявление, в котором сообщается о готовности СССР убрать с Кубы вооружение, которое США считают «наступательным» при условии, что США уберут свои ракеты из Турции. Кеннеди это условие отклоняет и заявляет, что все работы на ракетных базах на Кубе должны быть прекращены.

1962.11.02

Президент США Кеннеди объявляет о том, что СССР демонтировал свои ракеты на Кубе.

1962.11.20

СССР соглашается вывести с Кубы советские бомбардировщики, а США объявляют о прекращении морской блокады острова.

1963.02.19

СССР объявляет о согласии вывести свои войска с Кубы.

1963.04.28

Фидель Кастро, премьер-министр Кубы, посещает СССР с официальным визитом.

1963.06.20

Между США и СССР достигнута договоренность о создании «горячей» радио и телеграфной линии связи между Белым домом и Кремлем.

1963.08.30

Начинает действовать «горячая» линия связи между Белым домом и Кремлем, созданная для установления срочного прямого контакта между руководителями двух стран в моменты международных кризисов.

Из советской энциклопедии:

Карибский кризис 1962 года, резкое обострение международной обстановки, вызванное агрессивными действиями американского империализма против Кубы. После победы Кубинской революции 1953—58 и проведённых пр-вом Кубы ряда радикальных мероприятий, затронувших интересы амер. монополий, правящие круги США стали проводить резко враждебную политику в отношении Кубы, организовали экономич. блокаду, диверсии и воен. провокации. В апр. 1961 на тер. республики Куба в р-не Плая-Хирон были высажены отряды контрреволюц. наёмников. Решит, действиями Революц. вооруж. сил Кубы они были разгромлены. Однако это не остановило агрессивные круги США. Они стали готовить новое вторжение на Кубу с целью ликвидации революц. очага на амер. континенте. В февр. 1962 под нажимом США Куба была исключена из Организации амер. государств (ОАГ). США постоянно нарушали границы Кубы, вторгаясь в её возд. и мор. пространства, бомбардировали кубинские города; был совершён пиратский налёт на примор. р-ны Гаваны. В связи с усиливавшейся угрозой интервенции кубинское пр-во обратилось к пр-ву СССР с просьбой оказать помощь в укреплении обороноспособности страны, и в частности заключило соглашение о размещении на Кубе ракетного оружия. К тому времени агрессивные круги США ещё более накалили обстановку. В сент. 1962 сенат США предоставил президенту полномочия на мобилизацию в армию 150 тыс. резервистов. В конгресс были внесены законопроекты о признании США эмигрантского пр-ва Кубы и о создании группировки вооруж. сил для вторжения на Кубу. Для нападения предусматривалось использовать до 100 тыс. амер. солдат и офицеров. В Карибское м. к кубинским берегам были направлены крупные амер. ВМС (св. 180 кораблей с 85 тыс. матросов) и установлена мор. блокада острова. В боевую готовность были приведены также амер. войска в Европе, 6-й и 7-й амер. флоты. В воздухе постоянно несли боевое дежурство самолёты (до 20 % стратег, авиации). Агрессивные действия США привели в окт. 1962 к возникновению острого междунар. кризиса, угрожавшего перерасти в мировую ядерную войну. В этой исключительно напряжённой обстановке пр-во СССР предприняло шаги, направленные на ликвидацию угрозы вторжения на Кубу. 23 окт. 1962 Сов. пр-во сделало Заявление, в к-ром предупредило пр-во США о том, что оно «берет на себя тяжелую ответственность за судьбы мира и ведет безрассудную игру с огнем». Пр-во СССР призвало народы мира преградить путь агрессорам. Одновременно в СССР был проведён ряд мероприятий воен. характера. В то же время кубинское пр-во выступило с конкретной программой урегулирования К. к. Предпринятые СССР шаги и твёрдая решимость Кубы отстоять свою свободу и независимость оказали должное воздействие на правящие круги США и заставили пр-во США более трезво оценить создавшуюся обстановку. 28 окт. 1962 в Нью-Йорке начались сов. — амер. переговоры при участии представителей Кубы и Ген. секретаря ООН, в ходе к-рых они договорились об урегулировании К. к. Сов. сторона вывезла с Кубы ракетное оружие. 20 нояб. 1962 президент США объявил с снятии мор. блокады Кубы. Из амер. воен. базы на тер. Кубы Гуантанамо были отозваны дополнительно введённые туда во время кризиса войска, проведена демобилизация резервистов, прекращены проводившиеся во Флориде воен. приготовления к вторжению на Кубу. США взяли обязательство не нападать на Кубу. Непосредств. угроза нападения на Кубу была ликвидирована, кубинский народ получил возможность продолжать социалистич. строительство в мирных условиях. Решающим фактором поражения амер. империализма в период К. к. явились изменения, происшедшие в соотношении сил на междунар. арене в пользу социализма, демократии и прогресса, всесторонняя помощь и поддержка кубинского народа Сов. Союзом и др. социалистич. странами. Определённую роль в срыве планов агрессивных кругов США сыграли также выступления народов Латинской Америки и др. стран в защиту Кубы.

А. В. Ложникова.

Использованы материалы Советской военной энциклопедии в 8-ми томах, том 4.

Литература:

История внешней политики СССР. Ч. 2. 1945–1970 гг. М., 1971, с. 368–369;

Громыко А. А. Карибский кризис. — «Вопр. истории», 1971, № 7–8.

Комментарии

Часть 1, глава 1

1

Nation, January 17, 1959.

2

Washington Post; Herald Times, April 17,1959.

3

Van Gosse, Where the Boys Are: Cold War America and the Meaning of a New Left (London, 1993), p. 116; interview with McGeorge Bundy, Nov.1994.

4

Одним из этих ребят был профессор Джон Дж. Стефан, коллега Т. Нафтали в Гавайском университете.

5

Gosse, Where the Boys Are, p. 116; Bundy interview; Harvard Crimson, April 27,1959.

6

Пономарев, Мухитдинов в ЦК, 15 апреля 1959 г., фонд 3, опись 65, дело 874, Архив президента РФ.

7

Там же.

8

Резолюция из протокола 214 заседания Президиума ЦК 23 апреля 1959 г., фонд 3, опись 65, дело 871, Архив президента РФ.

9

Там же.

10

Министерство финансов (казначейство) контролировал Руфо Лопес Рискет. Через несколько недель после захвата Гаваны Фидель Кастро понял, что вынужден обратиться к министру финансов с просьбой об ассигновании средств на покупку оружия для армии. У правительства не было средств на подобную покупку, но Рискет нашел деньги для приобретения легкого оружия в Бельгии на счете в швейцарском банке, принадлежащем бывшему министру финансов. Rufo Lopes Fresquet «My 14 months with Castro» (Cleveland, 1966), pp. 80–83.

11

Выписка из протокола 198 заседания Президиума ЦК 27 декабря 1958 г., фонд 3, опись 65, дело 871. Информация об операции включена в меморандум Скачкова в ЦК, датированный 27 декабря, который наряду с резолюцией хранится в деле Президиума ЦК.

12

Там же.

13

Доклад неназванного представителя НСП «Постоянные и созданные в настоящий момент вооруженные силы Кубы» и резюме встречи по данной проблеме между автором доклада и маршалом Соколовским (без даты, из контекста можно сделать вывод о приблизительной дате 1 марта 1959 г.), фонд 5, опись 50, дело 174, стр. 35–52, Архив секретариата ЦК, ЦХСД.

14

Пономарев, Мухитдинов в ЦК, 15 апреля 1959 г., фонд 3, опись 65, дело 874, Архив президента РФ.

15

Письмо Северро Агуире в ЦК, 1 марта 1959 г., фонд 5, опись 50, дело 174, стр. 11, ЦХСД.

Часть 1, глава 2

1

Меморандум о конференции «Train Trip from Los Angeles to San Francisco», Sept. 21,1959, RG 59, Bureau of European Affairs, SOVA, Subject Files, 1957–1963, Box 4, NA.

2

Memo, «Conversations in San Francisco,» Sept. 21, 1959, RG 59, Bureau of European Affairs, SOVA, Subject Files, 1957–1963, NA, Box 4.

3

Кобанов (Международный отдел ЦК) в ЦК, 30 сентября 1959 г., фонд 3, опись 65, дело 874, Архив президента РФ.

4

Скачков Зорину, 23 сентября 1959 г., фонд 3, опись 65, дело 874, стр. 19–20, Архив президента РФ.

5

Там же.

6

Резолюция Президиума ЦК, 23 сентября 1959 г., фонд 3, опись 65, дело 874, стр. 21, Архив президента РФ.

7

Интервью с Уильямом Б. Колдуэлом, 22 августа 1995 г., Колдуэл был главой резидентуры ЦРУ в Гаване с 1954 по август 1958 г.

8

См. выше, примечание 3.

9

Текст, подготовленный Д.С.Полянским для заседания 14 октября 1964 г., регистрационный номер 8476, стр. 33–36, Архив президента РФ.

10

Ю. Жуков, А. Шелепини А. Орлов в ЦК, 20 июля 1960 г., фонд 4, опись 16, дело 869, Центр хранения современной документации (ЦХСД). В этом примечательном документе содержится просьба о прикрытии и сов. секретный документ в качестве приложения, где имеется информация о послужном списке Шитова (Алексеева).

11

Там же; Шелепин в ЦК, 15 сентября 1959 г., фонд 3, опись 65, дело 891, стр. 1, Архив президента РФ.

12

Интервью Алексеева, 16 февраля 1994 г., Москва. Алексеев был одним из тех, кто встречался с Северро Агиррой во время визита последнего в Москву в феврале-марте 1959 г.

13

Tad Szulc, Fidel (New York, 1986), стр. 493–495.

14

Интервью с Алексеевьм, 16 февраля 1994 г.

15

Там же.

16

Там же.

17

Там же.

18

Там же.

19

Алексеев Москве, 22 октября 1960 г., дело 86447, том 2, стр. 259–260, Архив Службы внешней разведки. Алексеев давал характеристику Че Геваре накануне его предполагаемого визита в Москву.

20

Che to Enrique Oltuski, in Oltuski interview cited by Szulc, Fidel, pp.467–468.

21

Бонсал госсекретарю, 17 октября 1959 г., FRUS, 1958–1960, 6:627–628.

22

Громыко в ЦК, 23 ноября 1959 г., фонд 3, опись 65, дело 871, стр. 24, Архив президента РФ.

23

Quirk, Fidel Castro, pp. 264–265.

24

Там же.

25

Там же, стр. 248–249.

26

Бонсал госсекретарю, 22 октября 1959 г., FRUS, 1958–1960, 6:32.

27

Quirk, Fidel Castro, стр. 273.

28

Мехико в Центр, 13 ноября 1959 г., дело 78825, стр. 13, Архив Службы внешней разведки.

29

Там же.

30

Памятная записка Мортина в ЦК, 14 ноября 1959 г. «Некоторые разведывательные данные о политике Мексики в отношении США, СССР и некоторых стран Латинской Америки», дело 82761, Архив Службы внешней разведки; Шелепин, Громыко, 17 ноября 1959 г., Архив Службы внешней разведки.

31

См.: депеша Бонсала с описанием Национального католического конгресса, 30 ноября 1959 г., FRUS, 1958–1960, 6:682–683.

32

Цитата по Th. Szulc, Fidel, pp. 470–471.

33

Szulc, Fidel, p. 506; Quirk, Fidel Castro, pp. 290–292. Квирк пишет: «До февраля 1960 г. Советский Союз почти не обращал внимания на события на Кубе или на революционное движение Фиделя Кастро».

34

Szulc, Fidel, стр. 506; Quirk, Fidel Castro, стр. 290–292. Квирк пишет: «До февраля 1960 г. Советский Союз практически не уделял внимания событиям на Кубе и революционному движению под руководством Кастро».

35

Интервью с Алексеевым. 16 февраля 1994 г.

36

Громыко в ЦК, 23 ноября 1959 г., фонд 3, опись 65, дело 871, Архив президента РФ.

Часть 1, глава 3

1

Гавана Центру, 12 апреля 1960 г., дело 78825, стр. 227, Архив Службы внешней разведки. Отчет о январской 1960 г. дискуссии между Николаем Леоновым из резидентуры КГБ и Арагонесом в Мехико, В этот момент у Алексеева не было прямой связи с Москвой. Леонов мог быстрее направить отчет Арагонеса в Москву.

2

Там же.

3

Алексеев (в отсутствии собственной радиосвязи направляет это сообщение из резидентуры КГБ в Мехико) Москве, 27 января 1960 г., дело 86447, том 1, Архив Службы внешней разведки. У Алексеева были информаторы в рабочем движении Кубы, которые сообщали о коммунистической ориентации нового руководителя Джезуса Сото.

4

Там же.

5

Мехико Центру, 9 января 1960 г., дело 78825, стр. 52–54, Архив Службы внешней разведки.

6

Мортин И.А.-Серову, главе ГРУ, 16 декабря 1959 г., дело 82761, стр. 107, Архив Службы внешней разведки. Разведслужбам стран Варшавского договора стало известно, что США готовят кубинских иммигрантов для вторжения на Кубу, Польская разведслужба, в частности, получила развединформацию о том, что в Доминиканской Республике проходят подготовку 3000 испанских солдат, которые будут координировать действия с военными подразделениями, размещенными во Флориде.

7

Ф. Мортин в Мехико, 15 декабря 1959 г., дело 86447, том 1, Архив Службы внешней разведки.

8

Протокол 260 заседания Президиума ЦК, 20 января 1960 г., фонд 3, опись 5, дело 871, стр. 25, Архив президента РФ.

9

Алексеев (на сей раз из Гаваны), 7 февраля 1960 г., дело 78825, стр. 108–112, Архив Службы внешней разведки.

10

Там же.

11

Алексеев Москве, 10 февраля 1960 г., дело 78825, стр. 113, Архив Службы внешней разведки.

12

Там же.

13

Заседание СНБ 18 февраля 1960 г., FRUS, 1958–1960, vol. 6, Cuba, pp. 791–793; памятная записка и. о. госсекретаря Работама 11 мая 1960 г.; там же, стр. 913.

14

Гертер британскому министру иностранных дел Селвину Ллойду, 21 февраля 1960 г., FRUS, 1958–1960, 6:806.

15

Интервью с Самюэлом Халперн, 13 ноября 1994 г.

16

Памятная записка заместителя секретаря Гертера, 31 декабря 1958 г., FRUS, 1958–1960, 6:323–329.

17

Берк заместителю госсекретаря по политическим делам Ливингтону Мечинту, FRUS, 1958–1960, 6:813–820.

18

Robert E. Quirk, Fidel Castro (New York, 1993), pp. 301–303.

19

Ibid.

20

Ibid., p. 301.

21

Алексеев Москве, 8 марта 1960 г., дело 78825, стр. 164–166, Архив Службы внешней разведки. Копию этого отчета передали Хрущеву. Отчет находится в фонде 3, описи 65, деле 871, стр. 42–45, Архив президента РФ.

22

Там же.

23

Там же.

24

Описание стиля речи Кастро поступило от посла Филипа Бонсала, который несколько раз беседовал с кубинским лидером. See Bonsai to sec. of state, Sept. 4, 1959, FRUS. 1958–1960, 6:595–598.

25

Даниел Брэддок (Гавана) Филипу Бонсалу (госдепартамент) 3 марта 1969 г., RG 89, Cuba, 1960, 350.21, NA.

26

«First Meeting of the Green Study Group», April 23, 1961, CMC/ NSA.

27

Wayne G. Jackson, CIA Internal History, «Alien Welsh Dulles as Director of Central Intelligence 26 February 1953 — 29 November 1961», vol. 3, «Covert Activities», p. 116.

28

March 16, 1960: «A Program of Covert Action against Castro Regime», White House Office, Office of Staff Sec. International Series, Box 4, Dwight D. Elsenhower Library, Abilene, Kan. Выражаем благодарность Захари Карабеллу за предоставленные материалы.

29

Памятная записка о конференции, 17 марта 1960 г., FRUS, 1958–1960,6:861–863.

30

Меморандум о дискуссии на 450-м заседании Совета национальной безопасности 7 июля 1960 г., FRUS, 1958–1960, 6:980–981.

31

Там же.

32

Там же.

33

Алексеев Центру, 7 марта 1960 г., фонд 3, опись 65, дело 871, стр. 45, Архив президента РФ.

34

Алексеев Центру, 8 июня 1960 г., дело 78825, стр. 299, Архив Службы внешней разведки.

35

Там же.

36

Архив секретариата ЦК, фонд 4, опись 16, дело 954, стр. 169, ЦХСД.

37

20 апреля 1960 г. КГБ сообщил, что двумя днями ранее Генеральный штаб армии Кубы обсуждал реальную угрозу агрессии против Кубы. КГБ знал, что некая страна, возможно США, чрезвычайно интересовалась ходом переговоров между СССР, Чехословакией и Кубой об оказании военной помощи.

38

Около 100 минометов с реактивными снарядами, 200 противотанковых орудий 57 калибра, 4000 легких пулеметов, 500 противовоздушных пулеметов, 100 средних танков чешского производства и 10 000 ружей с боеприпасами.

39

Шелепин в ЦК, 29 июня 1960 г., дело 84124, том 12, стр. 237–238, Архив Службы внешней разведки.

40

Там же.

41

Госдепартамент США, «Основные публичные заявления СССР об обороне Кубы», CMC/NSA.

42

Меморандум обсуждения на 450-м заседании СНБ, 7 июля 1960 г., FRUS, 1958–1960, 6:980–991.

43

Прага Центру, 15 июля 1960 г., дело 86447, том 1, Архив Службы внешней разведки.

44

Там же.

45

Там же.

46

Пономарев в ЦК, 15 июля 1960 г., фонд 3, опись 65, дело 893, стр. 41, Архив президента РФ. 13 июля КГБ рекомендовал серию мероприятий для разоблачения и недопущения реализации агрессивных планов США в отношении Кубы. Мероприятия предусматривали пропагандистскую кампанию в поддержку Кубы и создания ряда оборонных лиг для проведения демонстраций в различных городах в защиту Кубы. Шелепин в ЦК, 13 июля 1960 г., дело 86447, том 1, стр. 392–393, Архив Службы внешней разведки.

47

Там же.

48

Генерал Иванов, «Отчет о визите Рауля Кастро», 23 июля 1960 г., фонд 3, опись 65, дело 893, стр. 59, Архив президента РФ.

49

Выписка из протокола заседания Президиума ЦК 17 июля 1960 г. «О визите Рауля Кастро в СССР», фонд 3, опись 65, дело 893, стр. 37–39, Архив президента РФ.

50

Tad Szulc, Fidel (New York, 1986), стр. 539.

51

Из протокола 294 заседания Президиума ЦК 4 августа 1960 г., фонд 3, опись 65, дело 871, стр. 102–108, Архив президента РФ.

52

Там же. В той же телеграмме Алексеев сообщал, что 29 июля Чехословакия и Куба подписали соглашение о поставках «специальной собственности», т. е. 130 млн. рублей для оплаты вооружений для Кубы без возмещения, из них 114 млн. будет направлено из СССР.

Часть 1, глава 4

1

Гавана госсекретарю, 2 сентября 1960 г, 9:42 p.m., «General Assembly of Cuban People Number 7», RG 59, SDCDF, 727.00, NA.

2

Ibid

3

Ibid

4

Гавана госсекретарю, 2 сентября 1960 г, 10:16 p.m., RG59, SDCDF, 737 00, NA

5

Там же, 9:42 pm.

6

Che Guevara, «On Growth and Imperialism», Aug. 8, 1961, Venceremos, ed Gerassi (New York, 1968).

7

Алексеев Москве, 4 сентября 1960 г, дело 86447, том 2, стр. 67–68, Архив Службы внешней разведки.

8

NYT, Oct. 12, 1960

9

Carlos Franqui, Family Portrait with Fidel (New York, 1985), p 89.

10

Ibid, pp. 86–89.

11

Редакционная заметка, FRUS, 1958–1960, vol. 6, Cuba, p. 1072.

12

Там же.

13

Алексеев Москве, 12 октября 1960 г., дело 86447, том 2, стр 229, Архив Службы внешней разведки.

14

NYT, Oct. 15, 1960.

15

Алексеев Москве, 2 сентября 1960 г, дело 86447, том 2, стр. 65, Архив Службы внешней разведки.

16

Интервью с Алексеевым, 16 февраля 1994 г, Москва.

17

Москва Алексееву, 7 сентября 1960 г, дело 86447, том 2, стр. 80, Архив Службы внешней разведки. Центр рекомендовал Алексееву более критически осмыслить информацию перед тем, как давать прогноз волне терактов

18

Алексеев Москве, 2 сентября 1960 г., дело 86447, том 2, стр. 65, Архив Службы внешней разведки.

19

Москва Алексееву, 7 сентября 1960 г, дело 86447, том 2, стр. 80, Архив Службы внешней разведки.

20

Там же.

21

Там же.

22

Evan Thomas, The Very Best Men, Four Who Dared: The Early Years of the CIA (New York, 1995), p. 241.

23

NYT, Oct. 7, 1960. Хотя кубинское правительство публично сообщило о высадке 5 октября, кубинская служба безопасности сообщила о высадке 26 сентября. По-видимому, Гавана хотела скрыть тот факт, что потребовалось около недели, чтобы захватить десант. См.: «Деятельность ЦРУ против Кубы», Управление безопасности министерства внутренних дел Республики Куба. 12 декабря 1962 г. Этот отчет является обобщением всех известных и предполагаемых действий ЦРУ против режима Кастро, начиная с 1959 г. Отчет занимает 30 страниц, передан КГБ в июне 1963 г., дело 90704, Архив Службы внешней разведки

24

Несколькими месяцами позже администрация Кеннеди возбудила обвинения против некоторых организаторов за нарушение нейтралитета США.

25

Шелепин в ЦК, 5 августа 1960 г., дело 86447, том 2, стр 17, Архив Службы внешней разведки.

26

Алексеев Москве, 1 октября 1960 г., дело 86447, том 2, Архив Службы внешней разведки Кудрявцев сообщил Алексееву суть своей встречи с Эскаланте

27

NYT, Oct. 7, 1960

28

Гавана госсекретарю, 16 и 19 октября 1960 г, RG 59, SDCDF, 737.00.

29

Париж Центру, 7 октября 1960 г, дело 86447, том 2, стр. 209, Архив Службы внешней разведки.

30

Москва госдепартаменту, 25 октября 1950 г, RG 59, SDCDF, 1960-63, 320-Cuba-Russia, NA

31

Госдепартамент всем дипломатическим представительствам США, 28 октября 1960 г, RG 59, SDCDF, 611 37, NA.

32

Ibid.

33

New York Herald Tribune, Oct. 26, 1960.

34

Томпсон госдепартаменту, 29 октября 1960 г., RG 59, SDCDF, 320-Cuba-USSR, NA.

35

Анатолий Добрынин, МИД в ЦК, 23 февраля 1961 г., фонд 5, отдельная запись 50, дело 334, стр. 56–63, Архив секретариата ЦК, ЦХСД.

36

Алексеев Москве, 28 октября 1960 г., дело 86447, том 2, стр. 284, Архив Службы внешней разведки

37

Москва Алексееву, 25 октября 1960 г., дело 86447, том 2, стр 273, Архив Службы внешней разведки.

38

Алексеев Москве, 29 октября 1960 г., дело 86447, том 2, стр. 285, Архив Службы внешней разведки.

39

XXX to XXX, Oct. 31, 1960, Annex 4, NSF, Box 61A, JFKL, cited m Piero GleiJeses, «Ships in the Night: The CIA, the White House and the Bay of Pigs», Journal of Latin American Studies 27 (Feb. 1995): 10. На основании собственных исследований Глейжисис определил, что Хокинс или Джекоб Эстерлайн направили эту телеграмму на театр военных действий.

40

Ibid.

41

Ibid, p. 10–11.

42

В 70-х годах Алексеев написал автобиографию под названием «Мемуары не для публикации» для КГБ, которая сохранила гриф «конфиденциально». Авторам не разрешили ознакомиться с этим документом, однако их информировали о некоторых аспектах этого документа. По-видимому, рассказ Че стал известен из этих мемуаров.

43

Алексеев Центру, 19 ноября 1960 г., дело 86447, том 2, стр. 315–317, Архив Службы внешней разведки.

44

Там же.

45

Там же.

46

Там же.

47

Семичастный в ЦК, 25 апреля 1963 г, дело 88497, стр. 363–364, Архив Службы внешней разведки.

48

Там же.

49

Н.С. Хрущев. Доклад на Московской конференции представителей 81 коммунистической и рабочей партии (6 января 1961 г), прослушанный по советскому радио, 19 января 1961 г, POF, CO.USSR, Box 126а, JFKL.

50

Donald Zagoria, The Sino-Soviet Conflict, 1956–1961 (Prmceton, 1962), p. 461.

Часть 2, глава 1

1

Reechard Reeves. President Kennedy: Profile of Power (New York 1993), p. 35.

2

Ibid., p. 37.

3

Ibid., pp. 31–32.

4

Ibid., p. 36.

5

Ibid., pp. 40–41.

6

Томпсон госсекретарю, 31 августа 1960 г., RG 59, SDCDF, 611, NA.

7

Громыко Н.С. Хрущеву, 3 августа 1960 г., фонд 5, опись 30, дело 335, стр. 92-108, ЦХСД, воспроизведено в CWIHPB, по. 4 (Automn 1994): pp. 65–67.

8

Управление информации (Управление 16) руководителю Управления D, 31 мая 1961 г., стр. 96-109. Архив Службы внешней разводки. Резюме информации о Джоне Ф. Кеннеди

9

Там же.

10

См. выше, примечание 7.

11

Там же.

12

Гарриман Джону Кеннеди, 12 ноября 1960 г., NSP, Box 176, JFKL

13

Гарриман Джону Кеннеди, 15 ноября 1960 г., NSF, Box 176 JFKL.

14

Ibid.

15

Гарриман Джону Кеннеди, 21 ноября 1960 г., NSF, Box 176, JFKL.

16

Честер Боулс Кристиану, 22 сентября 1960 г., Herter Papers, Houghton Library, Harward University.

17

«Let the Word Go Forth»: The Speeches, Statements and Writings of John F. Kennedy, 1947 to 1963, selected by Theodore С Sorensen (New York, 1991), p. 122.

18

1960 telephone log, RFK Pre-Administration Political Files, Box 54, JFKL. Статья «господину Барсукову», ежедневная газета «Известия», выходит в 10.00 утра.

19

Шелепин Н.С-Хрущеву, 3 декабря 1960 г., Архив Службы внешней разведки.

20

См. выше, примечание 8. Уолт Ростоу в разговоре с сотрудником КГБ остановился на тех же вопросах, что и Роберт Кеннеди, подчеркнув, что президент Кеннеди особо привержен договору о запрещении испытаний.

21

Предвыборная речь Джона Кеннеди в Тампе (Флорида), 19 октября 1960 г., in «Let the Word Go Forth», pp. 109–117.

22

Телефонный разговор Ливингстона Мерчента и британского посла Каччиа, 3 января 1961 г., RG 59, SDCDF, 1960–1963,661.37, NA.

23

См. выше, примечание 21.

24

Ibid.

25

Меморандум о беседе с Джоном Кеннеди, 25 января 1961 г., 10:15, NSF, Chester V. Clifton Series, JCS Conferences with the President, vol. 1, JFKL. Взято из сборника, подготовленного для FRUS, 1961–1963, vol. 10, Cuba (далее FRUS collection in the State Department, Freedom of Information Act Room, State/FOIA).

26

См. выше, примечание 7.

27

«A Program of Covert Action against the Castro Regime», March 16, 1960, WHO, Office of the Staff Secretary, International ser., box 4, DDEL, цитата по Gleijeses «Ships in the Night: the CIA, the White House and the Bay of Pigs», Journal of Latin American Studies 27 (Febr. 1995), 4–5. Речь шла о следующих вопросах:

• главное — это создание ответственной, обладающей притягательной силой кубинской оппозиции… за пределами Кубы, чтобы подобно магниту привлекать на свою сторону кубинцев…

• чтобы голос оппозиции был слышен, а опора Кастро на народ подорвана, необходимо развивать систему длинноволнового и коротковолнового радиовещания…

• деятельность по созданию подпольного шпионажа и тайных действий на самой Кубе продвигается вперед…

• уже начаты приготовления для создания необходимых полувоенных формирований за пределами Кубы.

28

Jan. 3,1961, 9 a.m.. Совещание с Белом доме по обсуждению ответа на кубинское заявление, см. FRUS, 1961–1963, vol. 10, Cuba, currently in State/FOIA. Также см. примечание на замечание Трейси Беймса в делах ЦРУ относительно возможности формирования корпуса из 1500 человек.

29

Меморандум ЦРУ, «Conclusion of Dean Rusk's 22 January Meeting on Cuba», Jan. 23,1961, CIA, Job 85-00664R, Box 3, vol. 4(6), State/FOIA.

30

Ibid.

31

Операция «Запата»: The «Ultrasensitive» Report and Testimony of the Board of Inquiry on the Bay of Pigs (Frederick, M., 1984), p. 67.

32

Ibid., р. 110.

33

NYT, Jan. 4, 1961.

34

NYT, Jan. 2, 1961.

35

NYT, Jan. 2, 1961.

36

Меморандум, 7 января 1961 г., дело 86447, часть 2, стр. 421, Архив Службы внешней разведки. В связи с возросшей угрозой интервенции против Кубы и усилением контрреволюционной деятельности внутри страны просим Вас обратиться с просьбой о том, чтобы все соответствующие резидентуры КГБ предприняли немедленные шаги в целях получения информации по следующим вопросам:

1) намерения США по организации интервенции против Кубы, в особенности под прикрытием ОАГ;

2) конкретные свидетельства давления США на страны Латинской Америки для организации коллективных действий против правительства Кубы;

3) приготовления по объединению контрреволюционных групп вне Кубы и созданию «правительства в изгнании». Разногласия среди различных контрреволюционных групп. Деятельность кубинских контрреволюционеров в США и странах Латинской Америки. Связи между этими группами и разведкой США и с другими странами;

4) внутриполитическая ситуация на Кубе, усилия по объединению контрреволюционных сил. Связи между этими силами внутри страны и организации беженцев.

37

Телеграмма Кудрявцева, Гавана, 24 февраля 1961 г., фонд 3, опись 65, дело 871 относительно встречи с Эскаланте, Архив президента РФ.

38

Там же.

39

Там же.

40

Повестка дня переговоров Козлова, Суслова и Флавио Браво, 3 марта 1961 г., фонд 3, опись 65, дело 871, Архив президента РФ.

41

Там же.

42

Там же.

43

Feb. 14, 1961, RG 59, SDCDF, 611.61, NA.

44

Томпсон госсекретарю, 1 апреля 1961 г., RG 59, SDCDF, 611.61, NA.

45

Christopher Andrew, For the President's Eyes Only: Secret Intelligence and the American Presidency from Washington to Bush (New York, 1995), p. 262.

46

Theodore С. Sorensen, Kennedy (New York, 1965), p. 295.

47

Интервью с Александром Алексеевым, 16 февраля 1994 г., Москва.

48

Интервью с Александром Алексеевым, 15 ноября 1995 г., Москва.

49

Там же.

50

Кудрявцев в МИД, 7 апреля 1961 г., фонд 3, опись 65, дело 901, стр. 3, Архив президента РФ.

51

Кудрявцев в МИД, 8 апреля 1961 г., фонд 3, опись 65, дело 901, стр. 4–7, Архив президента РФ.

52

Там же. Кубинцы представили три факта в поддержку того, что «нынешний курс администрации Кеннеди предполагает» вторжение на Кубу: а) формирование на территории США при поддержке Джона Кеннеди и госдепартамента правительства Кубы в изгнании, б) публикация Белой книги США, в) наличие лагеря подготовки контрреволюционных групп в Никарагуа, Гватемале и на острове Сван.

53

Выписка из протокола заседания Президиума 11 апреля 1961 г., фонд 3, опись 65, дело 901, стр.8, Архив президента РФ.

54

Томпсон госсекретарю, 10 апреля 1961 г., RG 59, SDCDF, 611.61, NA.

55

Ibid.

56

Ibid.

57

Цитата по: Sorensen, Kennedy, p. 298.

58

Нью-Йорк Центру, 8 апреля 1961 г., дело 88631, том 3, стр. 154, Архив Службы внешней разведки.

59

Памятная записка о встрече с Блас Рока 14 апреля 1961 г., 28 апреля 1961 г., из блокнота С.М. Кудрявцева, фонд 5, опись 50, дело 335, стр. 32–33, Архив секретариата ЦК, ЦХСД.

60

Там же.

61

Генерал Л.Лемнитцер (Объединенный комитет начальников штабов) Макнамаре, 10 марта 1961 г., «Evalution of the CIA Cuban Volunteer Task Force, March 10,1961», Washington Records Center, RG 330, OASD У A File: FRC 71 A2896, Cuba 381, State/FOIA.

62

Совещание в 10.00 утра в ЦРУ (без даты), NSF, Taylor Papers, Box 12, Memoranda of Meetings, JFKL.

63

Там же. ЦРУ подготовило 17 экипажей В-26 и 5 экипажей С-46.

64

Интервью с Олегом Нечипоренко, 20 ноября 1995 г., Москва.

65

Интервью с Николаем Леоновым, 27 сентября 1994 г., Москва.

66

Алексеев Москве, 17 апреля 1961 г., дело 88631, том 3, стр. 169, Архив Службы внешней разведки.

67

Там же, стр. 170.

68

Алексеев Москве, 18 апреля 1961 г., дело 88631, том 3, стр. 171, Архив Службы внешней разведки.

69

Там же. Это оказалось дезинформацией ЦРУ в целях отвлечь внимание кубинцев от действительного вторжения на юге. Неизвестно, сколько сил Кастро было отвлечено, но в любом случае этот маневр запоздал и не оказал влияния на ход боевых действий в болотах Запата.

70

Интервью с Николаем Леоновым, 27 сентября 1994 г., Москва.

71

Richard M. Bissel, Jr., Reflections of a Cold Warrior: From Yalta to the Bay of Pigs (New Haven, 1996), p. 184.

72

Банди Джону Кеннеди, 18 апреля 1961 г., POF, CO: Cuba, General, April 1961 to be published in FRUS, 1961–1963, vol. 10, Cuba State/ FOIA.

73

Ibid.

74

Меморандум о совещании Берка и командующего флотом Р.У-илкайда, 18 апреля 1961 г., NHC, State/FOIA.

75

Ibid. Редакционный комментарий в FRUS, 1961–1963, vol. 10. В опубликованном документе указано время телефонного звонка президента.

76

Грей (глава вспомогательных сил) командующему операцией адмиралу Деннисону, 18 апреля 1961 г., 2:49 p.m., NSF, CO: Cuba, Subjects, Taylor Report, JFKL, State/FOIA.

77

Берк Деннисону, 18 апреля 1961 г., 8:37 p.m., NHC, State/FOIA.

78

«Editorial Note», FRUS, 1961–1963, vol. 10, запись Объединенного комитета начальников штабов, 19 апреля 1961 г.

79

Объединенный комитет начальников штабов Деннисону, 19 апреля 1961 г., 3:37 a.m., NSF, CO: Cuba, Taylor Report, JFKL.

80

Телеграмма Кларка Деннисону, 19 апреля 1961 г., 12:06 p.m., NHC.

81

Объединенный комитет начальников штабов командующему ВМС в Атлантике адмиралу Деннисону, 19 апреля 1961 г., 1:12 p.m., NSC, CO: Cuba, Taylor Report, JFKL.

82

Роберт Кеннеди Джону Кеннеди, 19 апреля 1961 г., POF, CO: Cuba, General, April 1961, JFKL.

83

Цитата по: Michael R. Beschloss, The Crisis Years; Kennedy and Khrushchev (New York, 1991), p. 130.

84

Меморандум Берка «Debrief of Luncheon conversation with the President, 16 May, 1961», May 16, 1961, NHC, State/FOIA.

85

Tad Szulc, Fidel (New York, 1986), pp. 542-544

86

Ibid.

87

Встреча Н.С. Хрущева с Фиделем Кастро, 5 мая 1963 г., Завидово Архив президента РФ.

88

Письмо Шелепина в ЦК, 26 апреля 1961 г.

89

Гавана Центру, 25 апреля 1961 г., Архив Службы внешней разведки, дело 88631, том 3, стр 200.

90

В начале мая переговоры закончились успешно. Алексеев Москве 3 мая 1961 г., дело 88631, том 3, стр. 205, Архив Службы внешней разведки

91

Там же

92

Телеграмма Алексеева в Москву. 9 июня 1961 г.

Часть 2, глава 2

1

Ростоу Джону Кеннеди, 21 апреля 1961 г., NSF, Subjects: Policy Planning, Box 303, JFKL.

2

A.M. Schlesinger, Jr., May 3,1961, POF, Cuba, Security, 1961, JFKL.

3

Лондон госсекретарю, 16 мая 1961 г., RG 59, 611.37, SDCDF, 1960–1963, NA.

4

Лондон госсекретарю, 17 мая 1961 г., RG 59, 611.37, SDCDF, 1960–1963, NA.

5

Н.С. Хрущев, «Доклад на Московской конференции представителей 81 коммунистической и рабочей партии», 6 января 1961 г., записан по трансляции советского радио, январь 1961 г., POF, СО: USSR, Box 126a, JFKL.

6

Рабочие тезисы…

7

Москва госсекретарю, 4 мая 1961 г., RG 59, SDCDF, 611.61, NA.

8

Charles Bohlen, «Line of Approach to Khrushchev», June 1, 1961, POF, CO: USSR, Box 126, JFKL.

9

Hope M. Harrison, «Ulbricht and the Concrete 'Rose': New Archival Evidence on the Dynamics of Soviet-East German Relations and the Berlin Crisis, 1958–1961», Working Paper no. 5, CWIHP, Washington, D.C., May 1993.

10

Д.С. Полянский. Текст для доклада Пленуму ЦК КПСС (14 октября 1964 г.), подготовленный 13 октября 1964 г. Регистр № 8476, Архив президента РФ.

11

Томпсон госсекретарю, 4 мая 1961 г., RG 59, SDCDF, 1960–1963, 611.61, NA.

12

Госсекретарь в Москву, 6 мая 1961 г., R.G 59, SDCDF, 1960–1963, 611.61, NA.

13

Госсекретарь президенту, 24 февраля 1961 г., RG 59, SDCDF, 1960–1963, 611.61, NA. Кеннеди запросил меморандум 159 о беседе с Дином Раском 18 февраля 1961 г.

14

Dean Acheson, «Subject: Berlin», April 3, 1961, NSP, CO: Germany, Box 81, JFKL.

15

Robert Divine, Blowing on the Wind: The Nuclear Test Ban Debate, 1954–1960 (New York, 1978), pp. 245–261, 281–314.

16

О предыстории см. меморандум в делах Совета национальной безопасности: ACDA, Jan. 1961 — March 1961, Boxes 255–257, JFKL. See also Divine, Blowing on the Wind.

17

John C. Guthrie, «US Position on Nuclear Testing in the Kennedy-Khrushchev Talks», May 25, 1961, RG 59, Bureau of Europe and Africa, Soviet Division, Box 5, NA. Окончательное решение по поводу ядерных испытаний содержало уступку: 12 инспекций в год. «Такая позиция, возможно, вызовет некоторые трудности при обсуждении в конгрессе», — писал Гатри.

18

См.: депешу Томпсона 27 января и его меморандум 14 февраля 1961 г., RG 59, SDCDF, 1960–1963, 611.61, NA.

19

Лондон госсекретарю, 25 января 1961 г., RG 59, SDCDF, 1960–1963, NA. Томпсон телеграфировал из Москвы, что, по его мнению, из всех двусторонних договоров легче всего подписать договор о запрещении испытаний.

20

Меморандум о беседе Р.Т.Дэвиса с Михаилом Сагателяном, 7 марта 1961 г., RG 59, SDCDF, 1960–1963, 611.61, NA. Нет информации о направлении ее в Белый дом, она была направлена руководителям управлений госдепартамента и в Управление разведки.

21

Фредерик Холборн Уолту Ростоу, 21 марта 1961 г., с приложением меморандума Роберта Эстербрука, 20 марта 1961 г., NSF, СО: USSR, 176, JFKL.

22

Главное разведывательное управление Генштаба Вооруженных сил РФ (ГРУ): по материалам личного дела Георгия Большакова.

23

Там же.

24

Там же. Интервью с бывшими коллегами Большакова по ГРУ, 1995 г., Москва.

25

Интервью с Фрэнком Хоулменом, 6 августа 1995 г., Вашингтон.

26

Георгий Большаков, «Горячая линия». Новое время, № 4 (1989).

27

Среди корреспондентского корпуса Вашингтона ходил рассказ о запуганном советском дипломате, который постоянно отказывался от светских приглашений до тех пор, пока его не схватил за ворот вашингтонский журналист Ник Грегори. «Я знаю, почему Вы отказываетесь. Вам не разрешают». Несколько дней спустя этот дипломат позвонил Грегори и сказал, что в этот четверг в 6 ч. вечера придет к нему.

28

Интервью Хоулмена. Генерал Матвей Захаров Н.С.Хрущеву, 26 мая 1961 г., фонд 3, опись 66, дело 311, Архив президента РФ.

29

Краткое содержание бесед Г.Большакова с Р.Кеннеди, 9 мая 1961 г. — 14 сентября 1962 г. Главное разведывательное управление (ГРУ) Генштаба РФ.

30

Информация ГРУ.

31

Интервью с Хоулменом, 6 августа 1995 г.

32

Краткое содержание бесед Большакова с Р. Кеннеди, ГРУ.

33

Oral History, Mercedes H. Douglas Einholz, May 14,1970 (appended to the William Walton oral history of the same date), JFKL.

34

Справка о Р.Кеннеди, 1 февраля 1962 г., дело 87592, стр. 285, Архив Службы внешней разведки.

35

Там же.

36

Там же.

37

Там же.

38

Theodore С. Sorensen, The Kennedy Legacy (New York, 1969; reprint, 1993), p. 36.

39

Ibid.

40

Sorensen, Kennedy Legacy, p. 36.

41

Хрущев Джону Кеннеди (телеграмма из Женевы, 16 мая 1961 г.), 611.61, RG 59, CFD, 1960–1963, NA.

42

Меморандум о беседе Джона Кеннеди с Меньшиковым, 16 мая 1961 г., RG 59, SDCDF, 1960–1963, 611.61, NA.

43

NYT, Mayl 4, 1961.

44

ГРУ, запись от 16 мая 1961 г., краткое содержание бесед Г.Большакова с Р.Кеннеди. Протокол заседания Президиума, 18 мая 1961 г., «По поводу инструкций в Вашингтон в связи с встречей товарища Большакова с Р.Кеннеди», фонд 3, опись 66, дело 311, стр. 10–16, Архив президента РФ.

45

Там же.

46

Там же.

47

Там же.

48

«Record of Meeting on Nuclear Test Ban Issue, 4 May, 1961», Declassified Documents, 1994, no. 3069.

49

Jerom В. Wiesner to JFK, May 16, 1961, POP, CO;USSR, Box 126, JFKL.

50

Цитата по: Charles Murray and Catherine Biy Cox, Apollo: The Race to the Moon (London, 1989), p. 61.

51

Интервью с Теодором Соренсеном, 19 сентября 1995 г.

52

Громыко в ЦК, 20 мая 1961 г., фонд 3, опись 66, дело 311, стр. 29, Архив президента РФ.

53

Там же.

54

Краткое содержание бесед Г.Большакова с Р.Кеннеди, ГРУ.

55

Там же, запись от 24 мая 1961 г.

56

В.В.Кузнецов (заместитель министра иностранных дел) в ЦК, 26 мая 1961 г., фонд 3, опись 66, дело 311, стр. 58–61, Архив президента РФ.

57

Эта оценка основана на сравнении инструкции по переговорам Н.С. Хрущева и американского документа того же времени «Советская позиция по различным вопросам разоружения», подготовленного для Джона Кеннеди; POF: USSR, Box 126, JFKL.

58

См. выше, примечание 56.

59

Там же.

60

Анатолий Добрынин. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986 гг.), Москва, 1997 г., стр. 29–30.

61

Меньшиков в МИД, 18 мая 1961 г., фонд 3, опись 66, дело 311, Архив президента РФ.

62

Доклад Н.С. Хрущеву, 1 июня 1961 г., фонд 3, опись 66, дело 311, стр. 77–85, Архив президента РФ.

63

Там же.

64

Шелепин В.В.Кузнецову, 2 июня 1961 г., дело 87592, стр. 110, Архив Службы внешней разведки.

65

Москва госсекретарю, 24 мая 1961 г. (8:33 a.m.), SDCDF, 1960–1963, 611.61.NA.

66

ГРУ. Запись от 29 мая 1961 г., краткое содержание бесед Г.Большакова с Р.Кеннеди.

67

Мэнсфилд Джону Кеннеди, 26 мая 1961 г… «Observations on the Forthcoming Talks in Vienna», May 26, 1961, POF, CO: USSR, Box 126, JFKL.

68

Меморандум Банди президенту, 29 мая 1961 г., POF, CO: USSR, Box 126, JFKL.

69

Один из помощников советских лидеров пометил на докладе: «Прочитано Н. Хрущевым 30 мая 1961 г.», фонд 3, опись 66, дело 311, Архив президента РФ.

70

«Rough Draft», (lunch, June 3, 1961), DDRS 1994, no. 3355.

71

«(The President and Mr. K. Alone)», draft of 3:00 p.m. meeting, June 3,1961, Declassified Documents, 1994, no. 3357.

72

Меморандум о переговорах в Вене, 4 июня 1961 г., 10:15 a.m.;FRUS, 1961–1963, vol. 14, Berlin Crisis, p. 91.

73

Edwin O. Guthman and Jeffrey Shulman, eds., Robert Kennedy: In His Own Words: The Unpublished Recollections of the Kennedy Years (Toronto, 1988), p. 28.

74

Ibid, p. 29.

Часть 2, глава 3

1

Андрей Сахаров, «Воспоминания», пер. Ричарда Лаури, Нью-Йорк, 1990, с. 205–217.

2

Там же, с. 286–288.

3

Edwin O. Guthman and Jeffrey Shulman, eds., «Robert Kennedy: In His Own Words», Toronto, 1988, p. 278.

4

Шелепин в ЦК, 5 мая 1961 г., дело 84558, с. 278–279, Архив Службы внешней разведки.

5

Там же. Кубинское правительство опубликовало информацию об Альфредо Изагуирре де ла Рива, якобы являвшегося агентом разведки США и тесно связанного с «Изагуирре Орендо». См. также: Fabian Escalante, «The Secret War: CIA Covert Operations agamst Cuba, 1959–1962», New York, 1995, p. 89–92.

6

Шелепин в ЦК, 4 мая 1661 г., дело 84558, с. 278–279, Архив Службы внешней разведки.

7

Протокол заседания Президиума ЦК, 24 июня 1961 г., фонд 3, опись 65, дело 902, с. 77–78, Архив президента РФ. Дмитрий Волкогонов также упоминает об этой информации разведки и пишет о реакции Хрущева в своей книге «Семь вождей», Москва, 1995, с. 425.

8

«В настоящее время соответствующие советские органы располагают фотокопиями секретного меморандума № 1856 от 19 июня президенту Гватемалы Идигорасу и секретного письма генерального секретаря антикастровских сил Густаво, датированного 17 июня и направленного лидеру антикастровской группировки в Гватемале Хулио Прадо Гарсиа Саласу».

9

Ответственным за операцию со стороны кубинской оппозиции был назван Тони Варона, представлявший кубинское правительство в изгнании в Нью-Йорке.

10

Протокол заседания Президиума ЦК, 24 июня 1961 г., фонд 3, опись 65, дело 902, с. 73–75, Архив президента РФ.

11

Там же.

12

Там же.

13

Алексеев Москве, 28 июня 1961 г., дело 88631, с. 262, Архив Службы внешней разведки.

14

Кубинские официальные данные о деле «Канделы», которое в Гаване называли «Patty-Candela», подтверждаются документами, хранящимися в архиве Кубинской государственной службы безопасности; упоминание о них можно найти в книге Escalante «Secret War», с. 92–97.

15

Алексеев Москве, 22 июля 1961 г., дело 88631, с. 307, Архив Службы внешней разведки.

16

Алексеев Москве, 19 июля 1961 г., дело 88631, с. 304, Архив Службы внешней разведки. В этом донесении Алексеев сообщает о проделанной им работе в ответ на новую информацию Шелепина о «Канделе».

17

Там же.

18

См примечание 15.

19

Алексеев Москве, 29 июля 1961 г., дело 88631, с. 311, Архив Службы внешней разведки.

20

Стенограмма конференции первых секретарей ЦК коммунистических и рабочих партий социалистических стран, посвященной обмену мнениями по вопросу подготовки и выработки Германского мирного договора и проходившей 3–5 августа 1961 г., ЦХСД, цитируется в книге Владислава Зубока и Константина Плешакова «Inside the Kremlin's Cold War: From Stalin to Khrushchev», Cambridge, Mass., 1996, p 252.

21

Hope M. Harnson, «Ulbncht and the Concrete „Rose“», Working Paper, JM, 5, CWIHP, Washington, D.C., May, 1993, p. 47. Профессор Харрисон цитирует по книге Юлия Квицинского «Vor dem Sturm: Ermnerungen eines Diplomaten», Berlin, 1993, p. 179.

22

Richard Reeves «President Kennedy», New York, 1993, p. 196.

23

Джон Ф. Кеннеди, телевизионное обращение по поводу берлинского кризиса, Вашингтон, 25 июля 1961 г., цитируется по книге: «Let the Word Go Forth», составитель Theodore С. Sorensen, New York, 1991.

24

Шелепин Н.С Хрущеву, 29 июля 1961 г., в изложении (особое досье Секретариата ЦК) 1 августа 1961 г., фонд 4, опись 13, дело 81, с. 130, ЦХСД, цитируется в книге Зубока и Плешакова «Внутри кремлевской „холодной войны“», с. 253–255.

25

Там же.

26

Зубок и Плешаков, «Внутри кремлевской „холодной войны“», с, 256; см. также: Harnson, «Ulbncht and the Concrete „Rose“».

27

Цитируется в книге: Michael R. Beschloss, «The Crisis Years», New York,1991, p. 329–330.

28

Виктор Адамский и Юрий Смирнов, «Самая большая бомба Москвы: испытание 50-мегатонной бомбы в октябре 1961 г.», CWIHPB, № 4,1994: 3,19, цитировалось в книге Зубока и Плешакова «Внутри кремлевской „холодной войны“», с. 257–258.

29

Фидель Кастро Н.С.Хрущеву, 4 сентября 1961 г., фонд 3, опись 65, дело 872, с. 146–151, Архив президента РФ. В качестве главы делегации Кастро назвал Серхио дель Балле, начальника Генерального штаба кубинской армии. Дель Балле сопровождал Флавио Браво.

30

Матвей Захаров (Министерство обороны) и Иван Архипов (Министерство внешних экономических связей) ЦК КПСС, 20 сентября 1961 г., фонд 3, опись 65, дело 872, с. 136–138, Архив президента РФ. Кроме ракет СА-2 Кастро хотел получить дополнительно 282 зенитных орудия калибром от 37 до 100 миллиметров, а также 412 танков и 100 бронетранспортеров. В общей сложности стоимость заказа по оценке советской стороны составляла 174 миллиона рублей или почти 193 миллиона долларов.

31

Steven J. Zaioga «Soviet Air Defence Missiles», London, 1989, p. 36–53. Бежавшие в США русские сообщали, что во время испытаний ракет СА-2 и В-750 было сбито 80 процентов воздушных целей. Возможно эти цифры были несколько преувеличены, но советское правительство быстро проявило заинтересованность в новой системе ракет и в 1958 году выделило на эту программу около 30 миллиардов рублей

32

Поскольку кубинская делегация состояла из военных, ее принимало Министерство обороны СССР, но ввиду того, что речь шла о советском экспорте, к переговорам было привлечено Министерство внешних экономических связей. Обычно межправительственные переговоры в Москве велись медленно, и их процесс проходил в три стадии. На первой стадии необходимо было получить «зеленый свет» от руководства ЦК — Президиума прежде, чем могло быть принято любое предложение иностранной стороны в ходе переговоров. Получение «зеленого света» было обязательным, но бессмысленным. Президиум не подтверждал полномочий своим представителям, если в дело не вмешивался сам Хрущев. Действия Президиума сводились к тому, чтобы назначать участников любых переговоров.

33

Впервые размещение советских ракет за пределами СССР было осуществлено в Восточной Германии в 1959 году. После инцидента с самолетом У-2 просьбы о размещении советских ракет последовали от других союзников СССР. К 1961 году Советский Союз нес большие затраты по размещению нескольких дивизионов ракет СА-2 на территории стран-членов Варшавского договора, в частности Польши и Чехословакии. Желание получить советские ракеты, которые превосходили те, что могли предложить США, проявляли не только страны Восточного блока. Президент Египта Насер хотел, чтобы его страна оказалась первой из государств вне Восточного блока, обладавшей ракетами СА-2.

34

Там же.

35

См. резолюцию 18 заседания Президиума 8 февраля 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 872, с. 158–159, Архив президента РФ.

36

Алексеев Москве, 20 сентября 1961 г., дело 88631, т. 3, с. 457, Архив Службы внешней разведки.

37

Москва продолжала получать тревожные доклады Алексеева. В ноябре он телеграфировал о полученном кубинцами свидетельстве, что «США готовятся напасть на Кубу в конце ноября — начале декабря», а по некоторым сведениям вторжение могло произойти в январе 1962 года Новую угрозу представляло то, что США взяли на себя руководство операцией, в которой участвовало 50 тысяч человек. Стало известно, что кубинские эмигранты боялись начинать второе вооруженное нападение на Кубу без открытой помощи США. «План физической ликвидации Фиделя Кастро остается в силе», — писал в заключение Алексеев. Алексеев Москве, 11 ноября 1961 г., дело 86447, т. 4, с. 96, Архив Службы внешней разведки.

38

И ЦРУ и КГБ обращали внимание на это высказывание в своих аналитических докладах о поддержке, которую оказывала Куба революционным движениям в Латинской Америке. CIA «Cuban Training of Latin American Subversives», March 27, 1963, LBJ Library, CMC/NSA; Н.Захаров в ЦК, «Об отношении кубинского руководства к национально-освободительному движению в Латинской Америке», 18 апреля 1963 г., дело 88497, т. 1, Архив Службы внешней разведки.

39

Протокол встречи Козлова, Суслова и Флавио Браво, 3 марта 1961 г., фонд 3, опись 65, дело 871, Архив президента РФ.

40

Захаров в ЦК, см. примечание 38.

41

Там же.

42

Алексеев Москве, 4 ноября 1961 г., дело 88631, т. 4, с. 47, Архив Службы внешней разведки. Рамиро Вальдес, возглавлявший Министерство внутренних дел, жаловался Алексееву, что ГРУ пыталось получить информацию в кубинском МИД. Не на такое взаимодействие рассчитывали кубинцы. Алексеев Москве, 8 декабря 1961 г., дело 88631, т. 4, с. 71, Архив Службы внешней разведки. Алексеев также предупреждал Москву, что кубинцы теряли терпение по отношению к чехам. В данном случае амбициозный разведчик вновь пытался расширить свое поле деятельности. Алексеев говорил, что усилия чешской разведки завербовать высокопоставленных кубинцев становились слишком заметными. «Чешские представители должны быть очень осторожными при вербовке агентов на Кубе, — говорил он. — Чехи многое делают для кубинцев; в ответ кубинцы стараются что-то делать для них». По мнению Алексеева, Праге следовало быть предусмотрительнее и не действовать нахрапом.

43

Алексеев Москве, 20 декабря 1961 г., дело 86447, т. 4, с. 87, Архив Службы внешней разведки.

44

Алексеев Москве, 14 октября 1961 г., дело 88631, т. 4, с. 25, Архив Службы внешней разведки. В телеграмме, посланной 17 октября 1961 г., Алексеев пошел на попятную. Там же, с. 27.

45

Алексеев Москве, 21 декабря 1961 г., дело 86447, т. 4, с. 87, Архив Службы внешней разведки.

46

Richard Goodwin, «Conversation with Commandante Ernesto Guevara of Cuba», Aug 22,1961, POP, CO: Cuba, Security 1961, Box 115,JFKL.

47

Memo, Sept. 1,1961, and note on telephone conversation, Sept. 7,1961, Cuban collection at State/FOIA. Эти документы опубликованы в 1997 г., в FRUS, 1961–1963, vol. 10, Cuba. В телефонном разговоре с Джорджем Боллом 7 сентября Гудвин сообщил, что президент Кеннеди согласился с решениями, достигнутыми на встрече Оперативной антикубинской группы 1 сентября.

48

Goodwin, cover letter, Aug. 22,1961, POP, CO: Cuba, Security 1961, Box 115, JFKL.

49

Thomas Parrott, Oct. 5, 1961, State/FOIA. Этот документ взят из NSF, CO: Cuba, General, June 1961-Dec. 1961, JFKL.

50

«Alleged Assassination Plots Involving Foreign Leaders», Select Committee to Study Governmental Operations, U.S.Senate, 94th Cong., Nov. 20, 1975, p. 138–139.

51

John McCone, meeting with RFK, Nov. 29, 1961, State/FOIA.

52

Goodwin to JFK, Nov. 1, 1961, State/FOIA [source: POF, CO: Cuba Security, 1961, JFKL].

53

Ричард Хелмс, памятная записка директору ЦРУ, 19 января 1962 г. На встрече с Холмсом и Маккоуном Роберт Кеннеди рассказал историю возникновения проекта «Мангуста», State/POIA.

54

Лэнсдейл Роберту Кеннеди, 30 ноября 1961 г., State/FOIA. Лэнсдейл пишет о «вашем особом проекте», описывая подготовку антикубинской операции генеральному прокурору.

55

JFK to Dean Rusk, Nov. 30, 1961, State/FOIA [source: POF, CO: Cuba, Security, 1961]. And see the draftversion of this instruction, dated Nov. 22, 1961, там же.

56

Richard M. Bissell, Jr. Reflections of a Cold Warrior (New Haven 1996), p. 202.

57

Brigadier General Lansdale, «Program Review», Feb. 20,1962, «NSF Meetings and Memos», Special group (Augmented), Jan. 1962-June 1962, Box 319, JFK Assassination Collection, NA. 58

58

Там же.

59

Guthman and Shulman, eds, «Robert Kennedy», p. 253–254.

60

Там же, с. 14.

61

Там же.

62

From the RFK papers, cited in David Corn «Blond Ghosts: Ted Shackley and the CIA's Crusades» (New York, 1994), p. 70, Corn, in turn, cited Arthur Schlesinger, Jr., bookon on RFK.

63

Алексеев Москве, 17 декабря 1961 г., дело 86447, т. 4, с. 72, Архив Службы внешней разведки.

64

Интервью с Семюэлем Хэлперном, 22 августа 1995 г., Вашингтон.

65

Там же.

66

John McCone, memo for the record, Dec. 27, 1962, meeting with RFK, State/FOIA [source: DCI Memoranda for the Record, Nov 29, 1961-Apnl 5, 1962, Box 2, CIA].

67

Интервью с Хэлперном.

68

См. примечание 66.

69

Интервью с Хэлперном.

70

Ричард Хелмс Джону Маккоуну, 19 января 1962 г., State/FOIA.

Часть 2, глава 4

1

GINCLANT to All Commands, Feb. 24,1964, copy in NSF, CO: Cuba, Cuba Cables, Feb. 1, 1962-July 11, 1962, JFKL.

2

«Use of U.S.Military Force, Cuba Project», attached to State Department memo dated Feb. 26,1962, CMC/NSA.

3

См. примечание 1.

4

Дональд Ф. Чемберлен, главный инспектор ЦРУ, Уолту Элдеру, 5 июня 1975 г. В этом замечательном документе, рассекреченном лишь в ноябре 1995 года, главный инспектор ЦРУ приводит цитаты из немногих ключевых документов по операции «Мангуста», включая карандашный черновик записки Маккоуна, датированной 19 января 1962 года и содержащей изложение разговора с Робертом Кеннеди, состоявшегося в тот день, RockCom.

5

Там же.

6

«Tasks Assigned to СТА in General Lansdale's Program Rewiew», Jan. 24, 1962, RockCom.

7

Там же.

8

Там же.

9

Семичастный — Громыко и Малиновскому, 21 февраля 1962 г., Архив Службы внешней разведки.

10

Н.С. Хрущев, «Хрущев вспоминает», перевод и редактура Строуба Тэлботта, Бостон, 1970, с. 492.

11

Выдержка из беседы Н.С.Хрущева и Фиделя Кастро, 5 мая 1963 г., фонд 3, опись 65, дело 874, с. 59–62, Архив президента РФ.

12

Смирновский (Вашингтон) Москве, 31 января 1962 г., фонд 3, опись 66, дело 315, Архив президента РФ.

13

Аджубей, отчет в ЦК, 12 марта 1962 г., фонд 3, опись 66, дело 315, Архив президента РФ.

14

Резолюция Президиума ЦК «По поводу инструкций конфиденциальному уполномоченному в делах СССР в Соединенных Штатах», 18 января 1962 г., фонд 3, опись 66, дело 315, Архив президента РФ.

15

Там же.

16

В ежедневнике Роберта Кеннеди, где он записывал о встречах, проходивших в его кабинете, отсутствует запись о встрече 2 марта 1962 г. Однако документы Президиума ЦК и советской военной разведки подтверждают, что Большаков встречался с Робертом Кеннеди в тот день.

17

Резидент ГРУ главному управлению ГРУ, 3 марта 1962 г., фонд 3, опись 66, дело 311, с. 165–166, Архив президента РФ.

18

Там же.

19

Справка ГРУ.

20

Инструкции Громыко и. о. советского посла в Вашингтоне (Смирновскому), фонд 3, опись 66, дело 315, Архив президента РФ.

21

Н.С. Хрущев, «Хрущев вспоминает: последнее свидетельство», пер. и ред. Строуба Тэлбота, Бостон, 1974, с. 536.

22

Записи от 1 и 7 ноября 1962 г., «Выдержки из стенограммы заседаний Объединенного комитета начальников штабов, октябрь-ноябрь 1962 г., по поводу кубинского ракетного кризиса», CMC/ NSA. Опасаясь, что операция против Кубы зайдет в тупик, подобно тому, в который попала Великобритания во время Бурской войны, Кеннеди предупреждал воздерживаться от «ошибочного оптимизма», вызванного убеждением, что «один янки всегда справится с десятью гринго».

23

О предсказаниях Лэнсдейла см.: Lansdale, «Program Review: The Cuba Project», Feb. 20, 1962, NSF; Meetings and Memoranda Series, Special Group (Augmented), Jan. 1962-June 1962, Box 319, JFKL.

24

Памятная записка ЦРУ Особой группе, «The Cuba Project», Jan. 24, 1962, RockCom.

25

Лэнсдейл в Министерство обороны, 26 января 1962 г. Лэнсдейл просил «незамедлительно принять политическое решение об использовании военных сил США в операции против Кубы». Обращение Лэнсдейла было написано спустя два дня после того, как ЦРУ в докладе Особой группе выразило сомнения по поводу эффективности тайного плана поощрить к действию силы движения сопротивления на Кубе. State/FOIA 29 января 1962 г. главнокомандующий американскими военными силами в Атлантике сообщил командующему флотом, что Макнамара хотел изменить время подготовки Оплана 314-61 на четыре дня и Оплана 316-61 на семь дней. Главнокомандующий хотел получить ответ к 5 февраля Там же [source: Office of the Secretary of Defense, Historian's Office Cable Files, Cuba, Jan-Aug, 1962]. В мае Лэнсдейл в своей краткой записке отмечал: «Особая группа (расширенная) считает, что американские военные силы должны быть открыто использованы, чтобы положить конец контролю коммунистов на Кубе», Лэнсдейл, 31 мая 1962 г. Там же.

26

U.A.Johnson, memo on this meeting, March, 1962, State/FOIA

27

«Notes on Special Group Meeting», March 22,1962, RockCom. Судя по повестке дня заседания, состоявшегося 29 марта (также в RockCom), вопрос о подготовке кубинских летчиков продолжал упорно обсуждаться.

28

Уильям К. Харви через Ричарда Хелмса Маккоуну, «Операция „Мангуста“ — оценка эффективности и результатов, которые можно ожидать от выполнения оперативного плана, одобренного на заседании Особой группы (расширенной) 16 марта 1962 г», 10 апреля 1962 г., RockCom.

29

Special Group Meeting, March 4, 1962, State/FOIA [source: NSF, Meetings and Memoranda Series, Special Group (Augmented), Operation Mongoose, Feb. 1962-April 1962, JFKL].

30

Lansdale, May 31,1962, State/FOIA.

31

Памятная записка госдепартамента, 10 августа 1952 г., State/FOIA. В то время когда создание советской военной базы на Кубе было вполне вероятным, в госдепартаменте возникли дискуссии, почему сделанный в марте запрос Роберта Кеннеди не был тщательно рассмотрен.

32

CIA, Special National Intelligence Estimate, «Probable Reactions to a US Military Intervention in Cuba», April 10,1962, State/FOIA.

33

Малиновский и Захаров в ЦК, 8 марта 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 872, с. 180, Архив президента РФ.

34

Интервью с Николаем Леоновым, сентябрь 1991 г., Москва. Леонов руководил проведением реформы аналитического отдела Первого главного управления КГБ в семидесятых годах.

35

А.Сахаровский, «О политике США в отношении Кубы», 21 марта 1962 г., дело 88497, т. 1, с. 318–335, Архив Службы внешней разведки.

36

Алексеев — Центру, 29 октября 1961 г., дело 88631, с. 43, Архив Службы внешней разведки.

37

Инструкции Центра Олегу (Алексееву), 26 марта 1962 г., дело 88631, с. 244–255, Архив Службы внешней разведки.

38

Две телеграммы, посланные в один день, 15 марта 1962 г., подтверждают, что Феклисов усиленно помогал КГБ подготовить обзор политики США в отношении Кубы, а также то, что предоставленная Феклисовым информация носила общий характер. Каллистрат (Феклисов) в КГБ, 15 марта 1962 г., дело 116, т. 1 (телеграммы из Вашингтона, 1 января 1962 г. 31 декабря 1962 г.), с. 233. Там же, с. 234, Архив Службы внешней разведки.

39

Там же, с. 234.

40

Там же.

41

Семичастный в ЦК, 11 апреля 1962 г., дело 88497 (копии особых докладов по Кубе, 15 февраля 1962 — 15 мая 1963 г.), т. I, с. 61–68, Архив Службы внешней разведки.

42

Андрей Дедовский, «Секретная миссия Микояна в Китай в январе и феврале 1949 г.», «Far Eastern Affairs», № 2 (1995 г.), с. 72–94.

43

Там же.

44

См примечание 35.

45

«О политике США в отношении Кубы», 16 марта 1962 г., Архив Службы внешней разведки.

46

Эти сведения взяты в основном из отчета КГБ по делу Эскаланте, а также из его собственного заявления, сделанного советским официальным лицам во время пребывания в Москве; Семичастный в ЦК см примечание 41, высказывание Эскаланте, подтвержденное В.Корионовым из ЦК, 3 апреля 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 903, с. 39–42, Архив президента РФ.

Часть 2, глава 5

1

«New York times», 10 апреля 1962 г. Джеймс Хершберг был одним из первых ученых-аналитиков, обративших внимание на то, как освещались учения «Лантфибекс», и пытавшихся проанализировать, какой эффект это могло оказать на Хрущева.

2

Там же.

3

Там же.

4

Алексеев Москве, 21 ноября 1961 г., дело 88631 (Аванпост, 16 ноября 1961 — 26 июля 1962 г.), с 58, Архив Службы внешней разведки.

5

Н. Захаров в ЦК «Об отношении кубинского руководства к национально-освободительному движению в Латинской Америке», 18 апреля 1963 г., дело 88497, т. 1, Архив Службы внешней разведки

6

Cited in Philip Brenner «Thirteen Months», in «The Cuban Missile Crisis Revisited», ed. James A. Nathan, New York, 1992, p 192.

7

Семичастный в ЦК, 4 апреля 1962 г., дело 88497, т. 1,Архив Службы внешней разведки.

8

Там же.

9

Там же.

10

Там же.

11

Это высказывание не было включено в обзор встречи, направленный КГБ в ЦК 4 апреля 1962 г Однако его включили в пространную справку о кубинской политике в отношении национально-освободительного движения в Латинской Америке, подготовленную для руководства ЦК накануне первого визита Кастро в СССР в апреле 1963 г См. примечание 5.

12

Интервью с Семичастным, 10 июня 1994 г., Москва

13

Семичастный в ЦК, 11 апреля 1962 г., дело 88497, т.1, Архив Службы внешней разведки.

14

Резолюция Президиума ЦК от 12 апреля 1962 г. и черновик резолюции из «Особой папки», фонд 3, опись 65, дело 872, с. 170–174, Архив президента РФ.

15

Там же.

16

Д.А. Волкогонов, «Семь вождей», Москва, 1995, с. 420.

17

См. примечание 5.

18

Там же.

19

Там же.

20

Интервью с Александром Алексеевым, Москва, 16 февраля 1994 г., 15 ноября 1995 г., Москва.

21

Там же.

22

Там же.

23

Там же.

24

Там же.

25

Н.С. Хрущев Фиделю Кастро, 11 мая 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 873, с. 24, Архив президента РФ.

26

Там же.

27

Pierre Salinger «With Kennedy», New York, 1966, p. 235.

28

Moscow to sec. of state, May 13, 1962, RG59, SDCDF, 1960–1963, 611.61, N.A.

29

Steward Alsop, «Kennedy’s Grand Strategy», «Saturday Evening Post», March 31, 1962.

30

Н.С. Хрущев, «Хрущев вспоминает», пер. и ред. Строуба Тэлботта, Бостон, 1970, с. 493.

31

Там же.

32

Н.С. Хрущев, «Хрущев вспоминает: последнее свидетельство», пер. и ред. Строуба Тэлботта, Бостон, 1974, с. 511.

33

Там же.

34

А. Сахаровский В.С. Семенову (МИД СССР), «Несколько заключений о внешней политике США», 18 июля 1960 г., дело 88497, т. 1, Архив Службы внешней разведки.

35

София Центру, 13 апреля 1962 г., дело 93958, т. 5 (телеграммы о Турции, 2 января 1962 — 10 декабря 1962 г.), Архив Службы внешней разведки.

36

Малиновский в ЦК, 7 мая 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 873, с. 12, Архив президента РФ.

37

ГРУ (полковник Мещеряков) Малиновскому, 20 мая 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 872, с. 45–47, Архив президента РФ.

38

Там же.

39

«На краю пропасти (Карибский кризис 1962 года)», Москва, 1994, с. 38.

40

Интервью с Алексеевым, 16 февраля 1994 г.

41

Там же.

42

Н.С. Хрущев, «Хрущев вспоминает», с. 494.

43

Д.А. Волкогонов, «Семь вождей», с. 421–422.

44

Там же.

45

Из протокола 32/1 заседания Президиума ЦК 24 мая 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 872, с. 49, Архив президента РФ. Записки Иванова находятся в Историческом архиве и военном мемориальном центре Генерального штаба Вооруженных сил РФ, фонд 16, опись 3753, дело 1, папка 3573, документы по «Анадырю», 20 августа-29 сентября 1962 г.

46

Д.С. Полянский — текст доклада на Пленуме ЦК (14 октября 1964 г.), подготовленный 13 октября 1964 г. Регистрационный № 8476, Архив президента РФ.

47

Документы по «Анадырю», см. примечание 45.

48

Интервью с Алексеевым, 16 февраля 1994 г.

49

Там же; интервью с Борисом Пономаревым, сентябрь 1993 г., Москва.

Часть 2, глава 6

1

Добрынин в МИД СССР «О встрече Большакова с Робертом Кеннеди», 4 июня 1962 г., фонд 3, опись 66, дело 316, с. 96–97, Архив президента РФ.

2

Н.С.Хрущев Джону Ф. Кеннеди, 9 марта 1962 г., Архив президента РФ. Хрущев писал: «Рекомендую вам Добрьшина. Он пользуется моим полным доверием и может быть использован для поддержания конфиденциальных связей».

3

Есть свидетельства по крайней мере о пятидесяти одном разговоре Большакова и Кеннеди, состоявшихся за период с мая 1961 г. по декабрь 1962 г. Это подтверждают три основных источника: рабочий ежедневник Роберта Кеннеди, хранящийся в Библиотеке Джона Ф. Кеннеди; личные бумаги Роберта Кеннеди (большей частью до сих пор засекреченные), о которых пишет Артур Шлесинджер-младший в своей книге «Роберт Кеннеди и его время» (Бостон, 1978 г.), серия справок, подготовленных ГРУ, Службой внешней разведки Генерального штаба Вооруженных сил РФ.

4

Charles E. Bohlen to McGeorge Bundy, May 25,1962, NSF, CO: USSR Box 178, JFKL.

5

Добрынин в МИД СССР, 4 июня 1962 г., фонд 3, опись 66, дело 313, с. 96–97, Архив президента РФ.

6

Там же.

7

Раздражение Хрущева на высказывания Кеннеди проявилось в ответе, одобренном Президиумом ЦК 14 июня 1962 г., фонд 3, опись 66, дело 316, с. 83–94, Архив президента РФ.

8

Семичастный в ЦК, 2, 12, 14 июня 1962 г.; Ивашугин в ЦК, 7 июня 1962 г., Исторический архив, № 1 за 1993 г., с. 110–116,122-134. С руководителями забастовки расправились жестоко. Более 93 рабочих были осуждены, семеро расстреляны за «хулиганство».

9

Интервью с Алексеевым, 16 февраля 1994 г., Москва.

10

Там же.

11

Там же.

12

Там же.

13

Список участников заседания Президиума ЦК 10 июня был записан генералом Ивановым на обратной стороне резолюции Совета министров, касающейся ракет. См.: фонд 16, опись 3753, дело 1, папка 3573, Исторический архив Генштаба Вооруженных сил РФ.

14

Там же.

15

Реймонд Гартхофф предполагает, что в октябре 1962 года Советский Союз имел от 24 до 44 межконтинентальных баллистических ракет и ни одной подводной лодки, оснащенной баллистическими ракетами. Даже если, что вполне вероятно, Советский Союз к тому времени обладал несколькими подводными лодками, оснащенными баллистическими ракетами, они пока не могли регулярно патрулировать вдоль восточного побережья США. Таким образом, сорок ракет среднего и промежуточного радиуса действия, развернутые на Кубе, удваивали число советских ракет, способных поразить континентальную часть США. См.: Garthoff, «Reflections on the Cuban Missile Crisis», rev. ed., Washington, D.C., 1989, p. 208, table 1.

16

«На краю пропасти», Москва, 1994 г., с. 54; Д.А. Волкогонов, «Семь вождей», Москва, 1995 г., с. 422. Можно лишь предполагать, что разработка плана размещения ракет на Кубе началась в мае. Российские военные историки и Волкогонов свое убеждение в том, что приготовления начались в начале мая, основывают, возможно, на том факте, что на заседании Президиума ЦК 24 мая проект впервые получил поддержку, и к тому времени план уже получил кодовое название «Анадырь» и содержал многие элементы, приближавшие его к завершающей стадии выработки. Однако авторы этой книги не нашли прямых доказательств обсуждения приготовлений ни в документах Президиума, ни в документах Министерства обороны, предоставленных для ознакомления.

17

«На краю пропасти», с. 54, 73–74.

18

Д.А.Волкогонов, «Семь вождей», с. 422.

19

«На краю пропасти», с. 58, 73; Д.А.Волкогонов, «Семь вождей», с. 423.

20

«На краю пропасти», с. 74; Anatoli I. Gribkov and William Y. Smith «Operation „Anadyr“»: U.S. and Soviet Generals Recount the Cuban Missile Crisis, Chicago, 1994, pp. 26–29.

21

«На краю пропасти», с. 58.

22

Н.С.Хрущев Фиделю Кастро, 12 июня 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 872, с. 58–59, Архив президента РФ.

23

Там же.

24

Там же.

25

Дементьев генералу Иванову, 13 июня 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 872, с. 60, Архив президента РФ.

26

Выдержка из протокола 36-го заседания Президиума ЦК 14 июня 1962 г., фонд 3, опись 66, дело 316, с. 78–82, Архив президента РФ.

27

О роли Министерства иностранных дел можно судить по отчету Громыко о встрече Большакова с Робертом Кеннеди, посланному в ЦК и датированному 12 июня. Этот отчет является частью материалов Президиума, подготовленных к заседанию 14 июня, фонд 3, опись 66, дело 316, с. 83–91 (включая отчет Добрынина от 4 июня), Архив президента РФ.

28

См. примечание 26.См. примечание 26.

29

Там же.

30

Алексеев Москве, 21 января 1962 г., дело 88631, с. 132, Архив Службы внешней разведки.

31

Малиновский и Иванов заместителю министра обороны (командующему тыловых (внутренних) сил), 15 июня 1962 г., фонд 16, инвентарная опись 3753, дело 1, папка 3573, Исторический архив Генштаба Вооруженных сил РФ.

32

Феклисов Центру, 7 февраля 1962 г., дело 88631, с. 141, Архив Службы внешней разведки.

33

Феклисов Центру, 28 марта 1962 г., дело 116, т. 1 (телеграммы из Вашингтона, 1 января 1961 — 31 декабря 1962 г.), с. 272, Архив Службы внешней разведки.

34

Интервью с Алексеевым, 16 февраля 1994 г.

35

«На краю пропасти», с. 61.

36

Там же.

37

Там же, с. 66.

38

Инструкция капитану корабля и главе военного эшелона, 4 июля 1962 г., фонд 16, инвентарная опись 3753, дело 1, папка 3573, документы по «Анадырю», 20 августа — 23 сентября 1962 г. Исторический архив Генштаба Вооруженных сил РФ. Этот документ был завизирован Малиновским и министром морского флота Бакалевым.

39

«На краю пропасти», с. 68. Эта информация взята из интервью с А.Коваленко, который командовал одним из ракетных полков на Кубе.

40

Грибков и Смит, «Операция „Анадырь“».

41

Интервью с генералом Леонидом Гарбузом, заместителем Данкевича в мае 1962 г., Москва, 17 февраля 1994 г.

42

Там же; интервью с Юрием Коваленко, заместителем командира инженерного отряда на Кубе, июнь 1995 г., Санкт-Петербург.

43

«На краю пропасти», с. 63–66. Авторы этой официальной истории приводят цитату из инструкции, данной Плиеву.

44

Там же.

45

Хрущев использовал этот канал, чтобы потребовать вывода американских войск из Таиланда в мае-июне 1962 г. См.: «Краткое содержание бесед Большакова с Р.Кеннеди» (9 мая 1961 г. — 14 декабря 1962 г.), ГРУ.

46

Инструкции советскому послу (Добрынину), без даты, но в ответ на отчет о встрече Большакова с Р. Кеннеди 31 июля 1962 г., фонд 3, опись 66, дело 316, с. 194–195, Архив президента РФ. В июле 1962 года Большаков встречался с Р. Кеннеди по крайней мере шесть раз. В инструкциях Добрынину давалось ясно понять, что Большакова надо было использовать для передачи требования прекратить воздушную разведку.

47

Вашингтон Центру, 20 августа 1962 г, дело 116, т. 1, с. 751–753, Архив Службы внешней разведки.

48

Инструкции Добрынину (см. примечание 46). В рабочем ежедневнике Джона Кеннеди имеется запись о его встрече с Большаковым и Робертом Кеннеди 31 июля 1962 г., JFKL.

49

Там же.

50

Там же.

51

Алексеев в КГБ, 18 августа 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 873, с. 118–120, Архив президента РФ. Эта депеша была послана Хрущеву, Козлову, Пономареву и Громыко Интересно, что Алексеев, уютно устроившись в советском посольстве, использовал канал КГБ для передачи этой информации в Кремль.

52

Там же.

53

Заместитель председателя КГБ П.Ивашутин в ЦК, 23 августа 1962, фонд 5, опись 50, дело 1102, с. 56–57, ЦХСД. Копия была послана также заместителю министра обороны маршалу А.Гречко. Авторы книги выражают признательность Джорджу Элиадесу, нашедшему этот документ в архиве.

54

Скрягин, «Дополнительные данные о коммунистических вооруженных силах на Кубе», 11 января 1963 г., дело 88497, часть 1, Архив Службы внешней разведки.

55

Семичастный Громыко, 17 июля 1962 г., дело 90782, т. 2, копии особых донесений из Турции, 6 июля 1962 г. — 5 августа 1964 г., с. 14–15, Архив Службы внешней разведки.

56

Мортин (КГБ) И А.Серову (ГРУ) и Н А.Инаури (председатель КГБ Грузии), без даты, дело 90782, т. 2, с. 37, Архив Службы внешней разведки. Судя по тому, что этот документ находится в этом деле, можно предположить, что он написан в августе или сентябре. В середине августа офицер Агаренков из географического отдела Первого главного управления КГБ написал доклад, озаглавленный «Американская деятельность в Турции» и рассматривавший роль США в усилении стратегической мощи Турции. В докладе подчеркивалось, что на последней сессии НАТО США настаивали на посылке подводных лодок «Поларис», оснащенных баллистическими ракетами, к берегам Турции и фактической передаче подлодок Турции, так как, несмотря на то, что подлодки находились под командованием США, их командный состав должен был состоять из турок. В докладе также упоминалось о недавнем развертывании ракет «Юпитер». 15 августа 1962 г., дело 93958, т. 5 (2 января — 10 декабря 1962 г.), с. 252–256, Архив Службы внешней разведки.

57

Интервью с Алексеевым, 16 февраля 1994 г., интервью с Владимиром Семичастным, 10 июня 1994 г.

58

Интервью с Семичастным, 10 июня 1994 г.

59

Вашингтон Центру, 9 июля 1962 г., Архив Службы внешней разведки. Этот источник имел великолепные отношения с одним из помощников вице-президента Линдона Джонсона, который занимался вопросами национальной безопасности. Этим помощником был генерал Уильям Джексон.

60

James G. Blight, Bruce J. Allyn and David Welch «Cuba on the Brink», New York, 1993, p. 351–352.

61

Как свидетельство намерения Кастро припугнуть США в конце лета 1962 г., см.: комментарии Алексеева из Гаваны. Алексеев в МИД СССР, 7 сентября 1962 г. Перевод комментария опубликован в CWIHPB, № 5 (Spring 1995): 63.

62

«Memorandum of Conversation between Secretary of the Interior Udall and Chairman Khrushchev», Sept. 6, 1992, PRUS, 1961–1963, vol. 15, Berlin Crisis, 1962–1963, p. 308–310.

63

Theodore С. Sorensen, Memo for the files, Sept. 6, 1962, Cuba Collection, State/FOIA [source: Sorensen Papers, Classified Subject Files, 1961–1964, Cuba, General, 1962, JFKL]. Добрынин вручил это послание Соренсену 6 сентября.

64

Георгий Большаков, «Горячая линия», «Новое время», № 5,1989 г.

Часть 2, глава 7

1

«Principal Soviet Public Statements on Defense of Cuba: (in chronological order 1960–1962)» (probably State Department), CMC/ NSA.

2

Интервью с А.Ф.Шороховым, 10 января 1996 г.

3

See National Intelligence Estimate, «The Situation and Prospects in Cuba», Nov. 5, 1961; and as revised March 21,1962. On April 6,1962, the Office of National Estimates reviewed this NIE in light of recent events in Cuba and reaffirmed its basic conclusions. State/FOIA, to be published in FRUS, 1961–1963, vol. 10, Cuba.

4

McCone, record of April 5 Special Group (Augmented) meeting, McCone Files, CIA, State/FOIA, in FRUS, 1961–1963, vol. 10.

5

Record of March 16, 1962 meeting, NSF, Meetings and Memoranda Series, Special Group (Augmented), Operation Mongoose, Feb., 1962 — April 1962, JFKL.

6

Arthur Krock, «Memoirs: Sixty Years on the Firing Line» (New York, 1968), p. 318.

7

Для того, чтобы понять, как эта группа способствовала милитаризации «холодной войны», см.: Ernest R. May, «NSC 68: The Theory and Politics of Strategy» in «American Cold War Strategy: Interpreting NSC 68», ed. Ernest R. May (New York, 1993), p. 1–20.

8

Krock, «Memoirs», p. 319–320.

9

Там же, с. 296–297.

10

Dino A. Brugioni «Eyeball to Eyeball: The Inside Story of the Cuban Missile Crisis» (New York, 1991), p. 96.

11

Brig Gen. Lansdale to the Special Group (Augmented), «Stepped Up Course B», Aug 8,1962, NSF, MdM, Special Group (Cl), Bowles, Box 319, JFKL.

12

Там же.

13

«Alleged Assassination Plots Involving Foreign Leaders», p. 105.

14

Там же.

15

McCone, «Memorandum on Cuba», Aug. 20,1962, doc. 5, CIADCMC.

16

McCone, «Proposed Plan of Action for Cuba», Aug. 21,1962 (attached to minutes of Aug. 23 meeting with JFK), doc. 9, CIADCMC.

17

Там же.

18

McCone, memo for the file, «Discussions in Secretary Rusk's Office at 12 o'clock, 21 August 1962», doc. 6, CIADCMC.

19

Там же.

20

McCone, «Memorandum of the Meeting with the President», at 6.00 pm., on August 22, 1962, doc. 7, CIADCMC.

21

Huhck to DOS, Aug. 23,1962, FRUS, 1961–1963, vol. 15, Berlin Crisis, 1962–1963,p.280–281.

22

Цитировалось в «Ньюсуик», 14 сентября 1962 г.

23

Банди Соренсену, 23 августа 1962 г., FRUS 1961–1963,15-284-285.

24

McCone, «Memorandum of the Meeting with the President», Aug. 23, 1962, doc. 8, CIADCMC.

25

См. примечание 16. Маккоун предложил план «более решительных, чем прежде предусматривалось, действий» против Кастро. Он настаивал на трехступенчатом подходе. Во-первых, США следовало начать пропагандистскую кампанию, чтобы «пробудить и поднять тревогу во всей Латинской Америке» и среди союзников США, чтобы привлечь внимание к существующей опасной ситуации. Во-вторых, следовало принять срочные меры против острова. В-третьих, вслед за этими мерами должно последовать военное вторжение США, которое необходимо для того, чтобы «оккупировать страну, уничтожить существующий режим, освободить народ и превратить Кубу в мирную страну, достойную стать членом сообщества американских государств».

26

См. примечание 24.

27

Lyman B. Kirkpatrick, memo for the director, «Action Generated bv DCI Cables Concerning Cuban Low-Level Photography and Offensive Weapons», (n.d), doc. 12, CIADCMC.

28

Высказывание К. Китинга 31 августа 1962 г. Его речь в Сенате цитируется в книге Mark J. Whites «The Cuban Missile Crisis» (London, 1996), p. 94. В главе, посвященной роли Китинга в Кубинском кризисе, Уайт приводит убедительный перечень деятельности Китинга, хотя ему не удалось установить источник информации которым пользовался Китинг.

29

Там же, с. 93–103.

30

Госдепартамент и Министерство обороны фактически проигнорировали высказанную Робертом Кеннеди озабоченность по поводу будущей советской ракетной базы на Кубе. См.: Lansdale Report on Cuban Policy, May 31, 1962; memo prepared in the Department of State, Aug. 10, 1962. Ссылаясь на запрос Роберта Кеннеди от 22 марта о том, что планируется на случай размещения советских ракет на Кубе, автор памятной записки объяснял, что в ответ ничего не было сделано, потому что «было решено, что возможность размещения советских ракет маловероятна и не стоит тратить на это время». State/FOIA, FRUS, 1961–1963, vol. 10.

31

См памятную записку Карла Кейзена, датированную 1 сентября 1962 г. Кейзен, сотрудник Совета национальной безопасности, пишет о звонке президента Гилпатрику, на которого возложил ответственность за то, чтобы «смотреть за тем, чтобы мы не сделали ничего, что могло бы привести к новому инциденту в ближайший уик-энд». State/FOIA, FRUS, 1961–1963, vol. 10.

32

«Ньюсуик», 14 сентября 1962 г.

33

«President Kennedy's Statement on Soviet Military Shipments to Cuba», Sept. 4,1962, CMC/NSA.

34

Там же.

35

Steward Udall, «The Myths of August: A Personal Exploration of Our Tragic Cold War Affair with the Atom» (New York, 1994), p. 11–14.

36

Theodore С. Sorensen, «Kennedy» (New York, 1965), p. 253. Другими членами Клуба были Артур Голдберг, Роберт Кеннеди, Эйб Рибикофф.

37

Arthur M. Schlesmger. Jr. «A Thousand Days: John F. Kennedy in the White House» (New York, 1965), p 363.

38

Интервью с Радой Хрущевой-Аджубей, 5 января 1995 г., Москва.

39

Там же Описание визита Юдалла на Пицунду взято из его отчета, без даты, CMC/NSA.

40

Там же.

41

Там же.

42

Там же.

43

Малиновский Хрущеву, б сентября 1962 г., фотокопия из Архива президента РФ. По техническим причинам, в частности из-за конструкции фюзеляжа, только два самолета, находившихся на вооружении ВВС — АН-8 и АН-12, - могли перевозить ракеты и боеголовки. «Рабочая лошадь» ВВС, ИЛ-114, был больше размером и обладал необходимой дальностью полета 8000 км, но не имел широко открывавшегося люка, через который можно было загрузить ракеты. В Министерстве обороны рассчитали, что меньшие по размеру АН-8 и АН-12 могут одновременно перевезти две ракеты «Луна» и одну крылатую ракету Р-11m, но места для дополнительного оборудования и обслуживающего ракеты персонала в этих самолетах не оставалось.

44

Там же. В состав бригады ракет Р-11m входили три дивизиона, восемнадцать ракет и 324 человека команды обслуживания. Дивизион ракеты «Луна» должен был иметь две пусковые установки и 102 человека команды обслуживания.

45

F.D.Reeve, «Robert Frost in Russia» (New Your, 1963), p. 6.

46

Там же. Хрущев написал свое решение относительно плана, представленного в документе Министерства обороны от 6 сентября (см. примечание 43), и поставил дату.

47

Marine Corps Emergency Actions Center, «Summary of Items of Significant Interest», Sept. 7,1962, CMC/NSA

48

ТАСС, 11 сентября 1962 г. См.: Raymond Garthoff, «U S. Intelligence Assessments in the Cuban Missile Crisis» (неопубликована), с. 16. Авторы книги благодарят посла Гартхоффа за предоставленную статью.

49

Захаров Козлову, 16 сентября 1962 г. Записка, написанная генералом Ивановым, подтверждает, что Козлов был лично оповещен в 9.10 утра 17 сентября и Хрущев в 1000 утра. Код «МО». Документы по «Анадырю», 20 августа — 23 сентября 1962 г., фонд 16, инвентарная опись 3733, дело 1, папка 3573, Исторический архив Генштаба ВС РФ

50

Захаров/Фокин, памятная записка в Президиум ЦК, 25 сентября 1962 г, фотокопия из Архива президента РФ

51

М.В Захаров, зам. министра обороны, командующему воздушно-десантными силами (копию руководителю операции из Генштаба), 15 сентября 1962 г., в документах по «Анадырю», см примечание 49

52

См. примечание 51. Командир одной из подлодок класса «Фокстрот», участвовавших в Карибском кризисе, выступил в российской прессе. Александр Мозговой, «Приказ в случае обстрела использовать ядерное оружие», «Комсомольская правда», 27 июня 1995 г.

53

Памятная записка Ernest de M Berkaw, Jr., 28 февраля 1963 г. Написана на основе интервью с участниками заседания. State/FOIA, FRUS, 1991–1963, vol 10; also memo, «U-2 Overflights of Cuba, 29 August through 14 October 1962», Feb. 27, 1963, doc 45, CIACMCD; Kirkpatrick, memo for the director, «White House Meeting on 10 September 1962 on Cuban Overflights», March 1,1963, doc. 21, там же. Эти документы были, вероятно, подготовлены к слушаниям в конгрессе по Карибскому кризису, состоявшимся в феврале 1963 г

54

В конце августа Роберт Макнамара от имени президента просил пересмотреть проблему с отсрочкой, которая понадобится военным для осуществления воздушно-десантного вторжения после принятия президентом такого решения.

Часть 2, глава 8

1

«На краю пропасти» (Москва, 1994 г.), стр. 72.

2

Макнамара Председателю Объединенного комитета начальников штабов Тейлору, 2 октября 1962 г., сборник документов по кубинскому кризису. National Security Archives; major John M. Young «When the Russians Blinked: The U.S. Maritime Response to the Cuban Missile Crisis» (Washington, D.C., 1990) pp. 66–67, 70–71.

3

Макнамара Д Кеннеди, 4 октября 1962 г., «Presidential Interest in SA-2 Missile System and Contingency Planning for Cuba» Declassified docs. 1991, № 3042.

4

John M. Young «When the Russians Blinked», pp. 66–67, 70-71

5

Маккоун, «Памятная записка о заседании по обсуждению плана „Мангуста“ 4 октября, четверг, 1962 г.», док. 41. CIA Documents on the Cuban Missile Crisis. Washington, D.C., 1992 (далее — CIADCMC).

6

Там же.

7

Джон Маккоун Чарльзу В. Мерфи, 4 мая 1984 г., любезно предоставлено доктором Сисели Англтон.

8

См. выше, примечание 5.

9

Георгий Большаков, «Горячая линия», «Новое время», № 5 (1989 г)

10

В своих статьях Большаков пишет, что встречался с Робертом Кеннеди и другом семьи Кеннеди Чарльзом Бартлеттом в первую неделю октября. В более поздних интервью Роберт Кеннеди отрицал свои встречи с Большаковым в октябре 1962 г. до обнаружения ракет. В настольном рабочем дневнике Роберта Кеннеди отмечена дата встречи с Георгием Большаковым 5 октября.

11

Dino A. Brugioni, «Eyeball to Eyeball», New York, 1991, pp. 165–166.

12

Альберт X. Хейнс (госдепартамент), «Заявления Кубы по поводу советской военной помощи», National Security Archives, Washington, D.C.

13

Там же.

14

Алексеев в МИД СССР, 9 октября 1962 г., фонд 109, опись 17, дело 21, стр. 58–59, Архив МИД РФ.

15

Информационное сообщение ЦРУ, 18 сентября 1962 г., CIADCMC.

16

Интервью с Сэмуэлом Халперном, 22 августа 1995 г., Вашингтон, округ Колумбия.

17

Хронология решения Объединенного комитета начальников штабов по кубинскому кризису, National Security Archives.

18

Dino A. Brugioni, «Eyeball to Eyeball», pp. 181.

19

Там же.

20

Джон Ф. Кеннеди, «Вызов империализму: Алжир», 2 июля 1957 г. в книге «Let the World Go Forth». Selected by Th.Sorensen, New York, 1988, pp 331–417.

21

Dino A Brugioni, «Eyeball to Eyeball», pp. 229.

22

В дополнение к микрофонам в комнате Кеннеди установил систему записи телефонных разговоров. Первая запись телефонного разговора в библиотеке Джона Кеннеди была сделана в сентябре 1962 г. Это был звонок Джекки Кеннеди президенту, и он был стерт семьей Точно неизвестно, когда президент установил эту систему. Первая аудиозапись, хранящаяся в библиотеке Джона Кеннеди, датирована 30 июля 1962 г. См. записи разговоров президента. JFKL.

23

«Notes Taken from Transcripts of Meetings of the Joints Chiefs of Staff», October-November, 1962. Dealing with the Cuban Missile Crisis. (Записи от руки были сделаны в 1976 г., перепечатаны в 1993 г), сборник материалов по кубинскому кризису (National Security Archives).

24

Ричард Хелмс, «Встреча с Генеральным прокурором по поводу операции „Мангуста“», 16 октября 1962 г., сборник документов Rockefeller Commission Papers, док. 49, CIADCMC.

25

Маккоун, «Меморандум для сегодняшней дискуссии, 17 октября 1962», «Предмет обсуждения: Куба», 17 октября 1962 г.; «Короткая дискуссия с президентом, 9.30 утра, 17 октября 1962 г.», док. 55, CIADCMC.

26

Генерал Маршалл С. Картер, и. о директора ЦРУ, «Операция „Мангуста“: предложения по саботажу», 16 октября 1962 г.; Томас А Перротт, «Меморандум для специальной группы (дополненный) от генерала Картера, датирован 16 октября 1962 г.», 17 октября 1962 г. Оба документа из Rockefeller Commission Papers.

27

Семичастный в ЦК, 10 октября 1962 г., Архив президента РФ.

28

Там же; протокол заседания Президиума от 16 октября, разослан 18 октября. Архив президента РФ.

29

Алексеев в МИД, 18 октября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 904, стр 36–41, Архив президента РФ

30

18 октября 1962 г, 11 часов утра Заседание по кубинскому кризису Записи Джона Ф. Кеннеди. JFKL

31

Громыко в МИД, 20 октября 1962 г., перевод в CWIHPB, JSTo 5 (spring, 1995)

32

Дин Раек, 3-е устное интервью с Дином Раском 19 февраля 1970 JFKL.

33

«Washington Post», October 23, 1962.

34

R.F.Kennedy, «Thirteen Days»: A Memoir of Cuban Missile Crisis New York, 1969, p 47.

35

Там же, стр 43 Это, по-видимому, не аудиозапись вечернего заседания в четверг в Овальном кабинете В октябре 1996 г Библиотека Джона Ф. Кеннеди опубликовала запись 31.1, содержащую лишь 4,5-минутный монолог Джона Ф. Кеннеди, который он записал вечером того же дня после встречи с Громыко

36

Запись от 19 октября 1962 г. «Выписки из протоколов заседаний Объединенного комитета начальников штабов, октябрь-ноябрь 1962 г, обсуждение кубинского кризиса», Cuban Missile Crisis Ed by L Chang and P.Kornbluh. Washington, D C., 1992.

37

Леонард Микер (госдепартамент), повестка дня заседания Исполкома от 19 октября 1962 г. в 11 00 часов утра, док. 21 в книге L Chang and P.Kornbluh.

38

Запись от 19 октября 1962 г «Выписки из протоколов заседания Объединенного комитета начальников штабов». В сборнике L.Chang and P.Kornbluh. Кеннеди неохотно отказался от идеи внезапного удара с воздуха. Тейлор объяснил колебания Кеннеди как показатель желания президента принять идею воздушного удара, если по крайней мере за день можно будет оповестить об этом союзников. «Вы хотите суточной отсрочки, чтобы информировать союзников?» — спросил Максуэлл Тейлор начальников штабов от имени Кеннеди 19 октября днем в пятницу.

39

Ibid.

40

Entry for Oct. 20,1962, JCS, «Notes Taken from Transcripts», CMC/NSA.

41

Ibid.

42

Cline, DDI Briefing, White House, Oct. 20, 1962, doc. 68, CIADCMC

43

Когда на следующее утро ВВС заявили, что не гарантируют уничтожения всех оперативных ракет, у Кеннеди исчезли все сомнения по поводу необходимости блокады Oct. 22, NSC meeting, 3 p га, JFK Presidential Recordings, JFKL, McNamara, military briefing, «Notes on Octoder 21, 1962, Meeting with the President», doc 25 in Chang and Kornbluh, eds., Cuban Missile Crisis.

44

Entry for Oct. 20, JCS, «Notes Taken from Transcripts», CMC/NSA

45

«Notes Taken from Transcript of Meeting of the JCS», NSA.

46

Edwin O. Guthman and Jeffrey Shulman, eds., Robert Kennedy: In His Own Words (Toronto, 1988), pp. 29–30.

47

Sir D. Ormsby Gore to Prime Minister Harold Macmillan, Oct. 23, 1962, Public Records Office, Kew, England. Авторы благодарят профессора Филипа Д. Зеликова за предоставленный материал

48

Sir D. Ormsby Gore to Macmillan, Oct 22,1962, Public Records Office, Kew, England.

49

См. выше, примечание 46.

50

Ibid.

51

См. выше, примечание 47.

52

Интервью с Чарльзом Бартлеттом 5 декабря 1994 г., Вашингтон

53

Barton J. Bernstein, «Reconsideration the Missile Crisis: Dealing with problems of the American Jupiters in Turkey», in Cuban Missile Crisis Revisited, ed., James A. Nathan (New York, 1992), pp. 73–74.

54

Cables Received in Moscow, Oct. 1962, GRU.

55

NYT, Oct. 22, 1962.

56

Интервью с Уорреном Роджерсом, 12 июля 1994 г.

57

New York Herald Tribune, Oct. 22, 1962.

58

Pierre Salinger, With Kennedy (London, 1967), p. 261.

59

Ibid, p. 253.

60

Oct. 22,1962, JFK Presidential Recordings, JFKL. Роберт Кеннеди хотел, чтобы историки помнили о сдержанности брата, вызванной моральными уроками Перл-Харбора: цивилизованные государства не должны нападать друг на друга без предупреждения. Работы самого Роберта Кеннеди показывают, что он, как его брат и другие члены Исполкома, при принятии решений о блокаде учитывал совокупность разнообразных сложных факторов.

Часть 2, глава 9

1

Ни ГРУ, ни КГБ, включая их кодирующие и шифровальные службы, не брали на себя ответственность за удачный ход разведки. 22 октября 1962 г.; справка ГРУ «Телеграммы в Москву, октябрь 1962 г.», письмо от разведслужбы. «Сигналы» РФ и Службы внешней разведки. Обсуждение на заседании Президиума ЦК КПСС 22 октября 1962 г. С 1954 по 1965 г. Владимир Н. Малин, начальник Общего отдела ЦК КПСС, делал записи на заседаниях Президиума. «Краткие заметки о заседаниях Президиума ЦК КПСС», протокол 60, 22 октября 1962 г. Архив президента РФ (далее «заметки Малина»). Записи, относящиеся к периоду кубинского кризиса не дают разгадки того, какая разведывательная служба, если таковая имелась, инициировала это заседание.

2

Послание Директора (Малиновского) Павлову (Плиеву): «В связи с напряженной обстановкой вокруг Кубы приведите кубинские и советские вооруженные силы в полную боевую готовность. В случае высадки неприятеля на острове Куба примите меры для уничтожения противника с помощью кубинских и советских войск, не используя вооружение под командованием Стаценко и Белобородова». Майор Игорь Д. Стаценко и полковник Николай К. Белобородов командовали ракетными подразделениями и арсеналом ядерных боеголовок соответственно.

3

Marshal Zhukov quoted in H.S.Dinerstein, War and the Soviet Union: Nuclear Weapons and the Revolution in Soviet Military and Political Thinking (New York, 1962), p. 220.

4

Ibid, pp. 247–252.

5

Авторы благодарят доктора Майкла Яффе из Агентства по вооружению и контролю над разоружением за вычисление эффекта взрыва 2-килотонного и 12-килотонного ядерного оружия.

6

Телеграмма, направленная в Гавану по каналам КГБ в 23.55 московского времени, 22 октября. Фонд 16, опись 3753, дело 1, коробка 3573, Исторический архив и Военный мемориальный центр Генерального штаба вооруженных сил РФ.

7

Cuba on the Brink. Castro, the Missile Crisis and the Soviet Collapse. Ed. by James G. Blight, Bruce J. Allyn and David Welch. New York, 1993.

8

A.I.Gribkov and W.Y Smith. Operation Anadyr: U.S. and Soviet Generals Recount the Cuban Missile Crisis. Chicago, Berlin, Tokyo, Moscow 1994, p. 183.

9

USSR Ministry Defence Archive.

10

Интервью с генералом Л.С. Гарбузом, сентябрь 1994 г., Москва.

11

Интервью с А.И. Алексеевым, 15 ноября 1995 г., Москва.

12

«Memorandum of Conference with the President», Oct., 22, 1962, Declassified Documents, 1994, no. 3509; and «John F. Kennedy Presidential Tapes, Oct. 22,1962», JFKL.

13

«Presidential Tapes, Oct. 22,1962», JFKL.

14

Major John M. Young, «When the Russians Blinked» (Washington, D.C., 1990), pp. 136–147.

15

Radio-TV Address of the President from the White House, Oct. 22, 1962, doc. 28 in Lawrence Chang and Peter Kornbluh, eds., «The Cuban Missile Crisis, 1962» (New York, 1992).

16

Ibid.

17

Заметки Малина, протокол 60, 22 октября 1962 г. Архив президента РФ; касающиеся четырех кораблей, выписка из протокола 60, Архив президента РФ.

18

Выписка из протокола 60, фонд 3, опись 65, дело 904, стр. 91, Архив президента РФ.

19

NSK to JFK, Oct. 23, 1962, doc. 30 in Lawrence Chang and Peter Kornbluh, eds., The Cuban Missile Crisis, p. 156.

20

NSK to Fidel Castro, Oct. 23,1962, фонд 3, опись 65, дело 904, стр. 77, Архив президента РФ.

21

NSK, Khrushchev Remembers, trans. and ed. Strobe Talbott (Boston, 1970), P. 497. Хрущев не приводит даты той ночи, которую он провел в своем кабинете. По документам это была ночь с 22 на 23 октября.

22

Феклисов Центру, 22 октября 1962 г., дело 116, том 1, стр. 987–990, Архив Службы внешней разведки.

23

Георгий Большаков, «Горячая линия». «Новое время» № 6 (1989).

24

Справка ГРУ.

25

Справка ГРУ. В архивах США пока не найдено подтверждение отчета Бартлетта или заявлений Хоулмена о турецких ракетах. В телефонном интервью 7 мая 1995 г. Хоулмен сказал: «Я не отрицаю, что речь об этом шла… Однако точно не помню». Бартлетт полностью отрицал, что когда-либо в разговоре с Большаковым упоминал Турцию. Интервью с Бартлеттом 5 декабря 1994 г., Вашингтон, округ Колумбия.

26

Альфан Парижу, 23 октября 1962 г., Archive de Ministere des Affaires Etrangeres, Paris.

27

Barton J. Bernstein «Reconsidering the Missile Crisis» in The Cuban Missile Crisis Revisited, ed. James A. Nathan (New York, 1992), pp. 75–76; Maurice Vaisse, ed., L'Europe et la crise de Cuba (Paris, 1993), p.142.

28

Historical Division, Joint Secretariat, JCS, Dec. 21,1962, «Chronology of JCS Decision concerning the Cuban Crisis», CMC/NSA; McCone, «Memorandum of Meeting of Executive Committee of the NSA, 10.00 a.m., Oct. 23,1962», doc. 82, CIADCMC.

29

Entry for Oct 24, (CS) Notes Taken from Transcripts, CMC/NSA. This entry discusses the Ex Comm meeting of Oct. 23.

30

Ibid.

31

Добрынин МИД, 24 октября 1962 г., фонд 104, опись 17, дело 21, папка Па, стр. 121, Архив МИД РФ.

32

Ibid.

33

Edwin O. Guthman and Jeffrey Shulman, eds., Robert Kennedy: In His Own Words (Toronto, 1988), p. 261.

34

См. выше, примечание 18.

35

ГРУ, запись от 24 октября 1962 г.

36

Добрынин в Москву «О встрече с Р. Кеннеди 23 октября», 24 октября 1962 г., Архив президента РФ.

37

Там же.

38

Там же.

39

Алексеев МИД 22 октября 1962 г. Перевод в CWIHPB, по. 5 (Spring 1995): 70.

40

Резидент КГБ в Москву 23 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, д. 904, стр. 98–99, Архив президента РФ.

41

Гавана Москве, 24 октября 1962 г., дело 1475 (телеграммы из Гаваны, 13 сентября 1962 — 31 декабря 1962), стр. 169–170, Архив Службы внешней разведки. Эта телеграмма, дешифрованная в Центре в 10.00 утра 25 октября, была направлена Хрущеву, Козлову, Суслову, Пономареву и Громыко по распоряжению Председателя КГБ Семичастного.

42

Интервью с Н.Новиковьм, 15 февраля 1996 г., Санкт-Петербург.

43

Алексеев Центру 23 октября 1963 г., дело 1475, стр. 158, Архив Службы внешней разведки. Эта телеграмма дешифрована в Москве в 5.10 утра местного времени 24 октября.

44

Там же.

45

Там же. Хотя благодаря этой телеграмме КГБ узнал, что судно «Александровск» благополучно прибыло в порт, Алексеев получил строгий выговор. Перед тем как направить телеграмму Хрущеву, начальник ПГУ А. Сахаровский распорядился запретить Алексееву писать о местонахождении судов, характере их грузов и т. д.

46

Советский МИД получил его экземпляр в 7.00 утра 24 октября. См.: «Kennedy Message of October 23, 1962». Problems of Communism 41, special ed. (Spring 1992).

47

White House Press Office, DOD Office of Public Affairs, State Department Bureau of Public Affairs, «Chronology of the Cuban Crisis», Oct. 15–28, 1962, CMC/NSA.

48

Интервью с Владимиром Семичастным, 10 июня 1994 г., Москва.

49

«Послание Хрущева от 24 октября 1962 г.». «Problems of Communism», 41 (Spring 1992). Советский МИД направил один экземпляр в американское посольство в Москве в 11.30 вечера по московскому времени 24 октября. Другой экземпляр был послан Большакову; «О конфиденциальном послании товарища Хрущева Н.С. Джону Кеннеди», резолюция ЦК, 24 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 904, стр. 148, Архив президента РФ. После одобрения текста голосованием Президиум решил вновь задействовать канал связи через Большакова и передать это послание через офицера ГРУ непосредственно в руки Роберту Кеннеди, подчеркнув, что это личное послание Хрущева. В дневнике Роберта Кеннеди нет свидетельств того, что для передачи послания был использован Большаков.

50

Цит. по Dino A. Brugioni, «Eyeball to Eyeball» (New York, 1991), p.405.

51

Ibid., p. 406.

Часть 2, глава 10

1

Интервью с Фрэнком Хоулменом, 15 августа 1995 г., Вашингтон. У бара в Национальном клубе печати помещена мемориальная доска с биографическими данными Прокова. На ней не указана роль Прокова в разрешении кубинского ракетного кризиса.

2

Каллистрат (Феклисов) Центру, 25 октября 1962 г., дело 11 б, том 1, стр 1026–1027, Архив Службы внешней разведки. В этом деле находятся сами телеграммы, а не справки, рассылаемые в другие государственные организации.

3

Там же.

4

Интервью с Уорреном Роджерсом 12 июля 1994 г., Вашингтон

5

Добрынин в МИД, 25 октября 1962 г, фонд 65, опись 65, дело 805, стр 69–70, Архив президента РФ. Это копия, направленная Н.С Хрущеву.

6

Scott Sagan, The Limit of Safety: Organization, Accidents ana Nuclear Weapons (Prmceton, 1993), pp. 68–71.

7

Справка «Телеграммы, полученные Москвой», ГРУ.

8

«Kennedy Message of October 25,1962», Problems of Communism 41, special ed (Spring 1992)

9

Цитаты в этом разделе взяты из записей Малина, сделанных на заседании Президиума ЦК 25 октября. Версия Волкогонова, опубликованная в его книге «Семь вождей» (Москва, 1995), значительно отличается от нашего описания. К сожалению, генерал Волкогонов не был знаком с протоколом этого заседания, и его версия основана полностью на краткой записи, хранящейся в фонде 3, опись 65, дело 905, Архив президента РФ.

10

Центр расшифровал отчет Феклисова о встрече Прокова с Горским и перехват ГРУ нового приказа о приведении армии США в состояние боевой готовности в 6.15 вечера 25 октября (разосланы в 7 40 вечера). Феклисов Центру, 25 октября 1962 г., дело 116, том 1, стр. 1026–1027, Архив службы внешней разведки. На телеграмме пометка Центра, сделанная на следующий день, 26 октября: «Отчет уже получен из посольства. Не использовать». Время передачи телеграмм из МИД и ГРУ неизвестно. Однако самый быстрый канал передачи — это КГБ. С точки зрения практики, принятой в Советском Союзе, невероятно, что ГРУ в Вашингтоне передало по телефону в Москву информацию об изменении приказа о приведении армии США в состояние боевой готовности.

11

NSK, Khrushchev Remembers, trans. and ed. Strobe Talbott (Boston, 1970), p 497.

12

Заметки Малина, протокол 61, 25 октября 1962 г., Архив президента РФ.

13

Интервью с Уорреном Роджерсом, 12 июля 1994 г., Вашингтон.

14

Каллистрат (Феклисов) Москве 25 октября 1962 г., дело 116, том 1, стр. 1026–1027, Архив Службы внешней разведки. Перефразированная версия этой телеграммы находится в деле 90238, стр 48–55, Архив Службы внешней разведки.

15

Г.М. Корниенко, «Холодная война, свидетельство ее участника» (Москва, 1994), стр. 97.

16

Добрынин в МИД 25 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 905, стр 69–70, Архив президента РФ. Экземпляр Хрущева

17

Там же.

18

Резидентура КГБ в Вашингтоне направила 26 октября сокращенную версию. Полная телеграмма Феклисова находится в деле 116, том I, стр. 1032–1033, перефразированная версия для Кремля находится в деле 90238, том 1, стр. 48, Архив Службы внешней разведки Руководство КГБ решило не направлять эту телеграмму, так как ее копия была уже направлена по каналам МИД.

19

Интервью с Уорреном Роджерсом, 12 июля 1994 г.

20

Интервью с Семичастным, 10 июня 1995 г.

21

Каллистрат (Феклисов) Центру 24 октября 1962 г. Необработанная телеграмма находится в деле 88531, том 6, стр. 1032–1033, Архив Службы внешней разведки.

22

Интервью с Семичастным, 10 июня 1994 г.

23

Сергей Хрущев, «Никита Хрущев: кризисы и ракеты», том 2 (Москва, 1994), стр. 300–301.

24

Там же ГРУ «Телеграммы в Москву» (период 20–27 октября 1962 г.).

25

«Khrushchev Message of October, 1962». Problems of Communism 41, special ed. (Spring 1992).

26

Ibid

27

Ibid

28

Сын Хрущева Сергей считает, что отец продиктовал это письмо на заседании Президиума ЦК. С.Хрущев, «Никита Хрущев», 2:301-3 Однако он сделал это, по-видимому, после заседания Президиума ЦК 25 октября, закончившегося поздно вечером. В отличие от писем Хрущева 2 7 и 28 октября, которые были продиктованы на заседаниях Президиума ЦК, письмо от 26 октября было разослано со ссылкой на протокол заседания 25 октября. Фонд 3, опись 65, дело 905, Архив президента РФ.

29

Олег Трояновский, «Карибский кризис: взгляд из Кремля», «Международная жизнь», март-апрель 1992, стр. 174.

30

Резолюция от 26 октября 1962 г. «Об ответе Н.С.Хрущева на письмо президента Кеннеди», фонд 3, опись 65, дело 904, стр. 26, Архив президента РФ. Письмо Н.С-Хрущева вместе с резолюцией было направлено членам, кандидатам в члены Президиума и секретарям ЦК.

31

См. примечание 25.

32

Каллистрат (Феклисов) Центру 25 октября 1962 г., дело 116, том 1, стр. 1034, Архив Службы внешней разведки. На телеграмме помета: «Передана Семичастному».

33

Каллистрат (Феклисов) Центру 26 октября 1962 г., дело 116, том 1, стр. 1062–1064, Архив Службы внешней разведки.

34

Интервью с Александром Феклисовым, сентябрь 1994 г.

35

Интервью с Джоном Скали, июль 1994 г.

36

John Scab ABC Interview 1964. CMC/NSA.

37

Феклисов Центру 26 октября 1962 г., дело 116, том 1, стр. 1062–1064, Архив Службы внешней разведки.

38

Там же.

39

Ehe Abel, The Missile Crisis (New York, 1966), pp. 177–179. В первых публичных отчетах как Скали, так и Хилсмен не смогли вспомнить подробности предложения. Они сказали, что Хрущев дал гарантии убрать с Кубы наступательное вооружение, а не Фидель Кастро. Эта неверная версия «советского» предложения получила широкое хождение после того, как ее воспроизвел Graham Т. Allison in Essence of Decision: Explaining the Cuban Missile Crisis (Boston, 1971), pp. 260, 263. Описание самого Скали 26 октября 1962 г. того, что он услышал от Феклисова, и это подтверждает версию Абель, see «John Scab's notes of the firsfcmeeting with Soviet embassy counselor and KGB officer Alexandr Fomm, October 26, 1962», doc. 43 in Lawrence Chang and Peter Kornbluh, eds The Cuban Missile Crisis (New York, 1992).

40

Записи Джона Скали, цитируется в примечании 39.

41

Меморандум Маккоуна, «Meeting of the NSC Executive Committee, 26 October, 1962, 10:00 a.m.», doc. 96, CIADCMC; Guided Missile and Astronautics Intelligence Committee; «Supplement to Joint Evaluation of Soviet Missile Threat in Cuba, 26 October 1962 (Excerpt)», doc. 94, ibid; memo for the Director «Your Briefings of the NSC Executive Committee», Nov. 3, 1962, doc. 109, ibid.; «10:00 a.m. October 26,1962», Declassified Documents, 1994, no. 3503; «10:00 a.m. October 26, 1962», ibid, no. 3505; Bromley Smith «Summary Record NSC Executive Committee Meeting October 26, 1962,1000 a.m.», doc. 42 in Chang and Kornbluh, eds., Cuban Missile Crisis; entry for October 26, 1962 «Notes Taken from Transcripts of Meeting» of the JCS, October-November 1962, Dealing with the Cuban Missile Crisis (рукописные заметки сделаны в 1976 г. и перепечатаны в 1993 г.), CNC/NSA.

42

Entry for October 26, 1962, «Notes Taken from Transcripts of Meetings of the JSC, October-November 1962», Dealing with the Cuban Missile Crisis, CMC/NSA.

43

«На краю пропасти» (Москва, 1994), стр. 106.

44

Алексеев в МИД, 26 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 905, стр 102–103, Архив президента РФ.

45

«На краю пропасти», стр. 104–105; Dino A. Brugioni, «Eyeball to Eyeball» (New York, 1991), p. 436.

46

«На краю пропасти», стр. 105. The Castro quotation comes from an interview conducted with the Cuban leader in 1992, in James G. Blight, Bruce J. Allyn and David Welch, «Cuba on the Brink» (New York, 1993), p. 107.

47

Алексеев в МИД, 26 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, стр. 102–103, Архив президента РФ.

48

Там же.

49

Там же.

50

Roger Hilsman, «The Cuban Missile Crisis: The Struggle over Policy» (Westport, Conn., 1996), pp. 121–123.

51

Third Oral Interview with Dean Rusk, Feb. 19,1970, JFKL.

52

Roger Hilsman, «To Move a Nation: The Politics of Foreign Policy in the Administration of John F. Kennedy» (Garden City, NY, 1967), pp. 217–219.

53

См. выше, примечание 50.

54

R.F.Kennedy, «Thirteen Days», p. 90.

55

«На краю пропасти», стр. 106. Информация о реакции Малиновского и Хрущева на телеграмму Плиева взята из двух источников: копии утренней директивы Малиновского (любезно предоставлена Дмитрием Волкогоновым) и последующей телеграммы, директор (Малиновский) Павлову (Плиеву), 12.00 дня, 27 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 905, стр. 140, Архив президента РФ.

56

После того как Кастро пожаловался Алексееву, что его письмо неправильно понято, Алексеев в тот же вечер написал отчет для советского лидера. Алексеев в МИД, 2 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 907, стр. 144–152, Архив президента РФ.

57

«На краю пропасти», стр. 108.

58

Blight et al., Cuba on the Brink, p. 109.

59

Ibid.

60

Алексеев в МИД, 2 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 907, стр. 144–152, Архив президента РФ.

61

Алексеев в МИД, 27 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 905, стр. 7–8, Архив президента РФ. Телеграмма получена в 1.10 ночи по московскому времени, воскресенье, 28 октября 1962 г.

62

Заметки Малина, протокол 62, 27 октября 1962 г. Архив президента РФ. В разговоре с кубинским руководством в ноябре 1962 г. Анастас Микоян это подтвердил: «Честно говоря, мы вообще не думали о базах в Турции». Микоян, запись разговора 4 ноября 1962 г., перевод in CWIHPW, по. 5 (Spring 1995):98.

63

В ноябре Микоян заявил кубинцам: «При обсуждении опасной ситуации (27 октября) мы получили из США информацию, в том числе статью Уолтера Липпманна, где говорилось, что русские могут поднять вопрос о ликвидации ракетных баз в Турции». Ibid

64

В конце кризиса Уолтер Липпманн сам подтвердил предположение советского руководства о его интересе к сделке. На встрече с Анатолием Добрыниным Липпманн объяснил, что хотя он писал не по просьбе Джона Кеннеди, статья от 25 октября отражает итоги дискуссии Липпманна с ведущими сотрудниками Агентства по разоружению и контролю над вооружениями, возможно с самим Макклоем. Добрынин Москве 1 декабря 1962 г… Архив МИД РФ дело 22, стр. 72–73. К 27 октября у Хрущева было сообщение и от другого источника КГБ в американских СМИ — корреспондента чикагской газеты «Сан энд таймс» (вероятно, Карлтон Кент). На «конфиденциальной» встрече с сотрудником КГБ Кент сообщил, что на закрытом брифинге в госдепартаменте для американских журналистов Дин Раек сказал, что США готовы вести переговоры по урегулированию кубинского ракетного кризиса при посредничестве ООН. По-видимому, внимание Хрущева привлекло то, что в ответ на вопрос о турецких ракетах «Юпитер», источник КГБ привел высказывание Раска: «Мы не намерены рассматривать такую сделку, как бы ни шли переговоры в этом направлении, как часть общих переговоров по разоружению». Возможно это было получено Феклисовым. Каллистрат Центру, 25 октября 1962 г., дело 116, том 1, стр. 1039–1040, Архив Службы внешней разведки. Это сообщение было передано Хрущеву 26 октября.

65

Доклад об активности США в Турции. Письмо Абаренкова, сотрудник ПГУ, в КГБ Грузии, 15 августа 1962 г., дело 90782, том 2, стр. 252–256, Архив Службы внешней разведки.

66

Директор (Малиновский) Павлову (Плиеву), 27 октября 1962 г., 16.30, фонд 3, опись 65, дело 906, стр. 2, Архив президента РФ.

67

Там же, стр. 3.

68

Выписка из протокола 64-го заседания Президиума ЦК от 27 октября 1962 г. «Инструкция Алексееву», фонд 3, опись 65, дело 905, стр. 143, Архив президента РФ.

69

«На краю пропасти», стр. 111–114.

70

Там же.

71

Там же.

72

Papers of JFK, Presidential Papers, POF, Presidential Recordings, Cuban Missile Crisis, Oct. 27, 1962, JFKL.

73

Ibid.

74

(McCone), notes from 4:00 p.m. NSC Executive Committee meeting, Oct. 27, 1962, doc. 101, CIADCMC; Oct. 27, 1962, Presidential Recordings, JFKL.

75

Brugioni, «Eyeball to Eyeball», p. 463.

76

Сохранились некоторые противоречия в трактовке того, какие инструкции давал президент брату. See Jim Hersberg, «Anatomy ot a Controversy: Anatoly F. Dobrynin's meeting with Robert F. Kennedy, Saturday, October 27,1962», CWIHPW, no. 5 (Spring 1995): 75, 77–80. See also RFK to Sec. of State Dean Rusk, Oct. 30, 196-s, POF, CO: Cuba, Box 115, JFKL. Этот проект совершенно секретного меморандума заседания 27 октября, подготовленного для Раска, Роберт Ф. Кеннеди, по-видимому, направил брату. Данный документ практически содержит такой же текст, какой Роберт Ф. Кеннеди позже привел в своей книге «Тринадцать дней»: «Он затем спросил меня о другом предложении Хрущева, касающемся ликвидации ракет в Турции. Я ответил, что не может быть и речи о сделке подобного типа». Хершберг в своем обзоре различных версий этого заседания не ссылается на этот важный источник.

77

Raymond L. Garthoff, Reflections on the Cuban Missile Crisis, rev. ed. (Washington, D.C. 1989), pp. 95–96.

78

Р.Кеннеди госсекретарю ДинуРаску, 30 октября 1962 г., POF, CO: Cuba, Box 115,JFKL

79

Добрынин МИД, 27 октября 1962 г., фонд 104, опись 17, дело 21, папка 11а, стр. 171, Архив МИД РФ.

80

Там же.

81

Малиновский Хрущеву, 28 октября 1962 г. В документе указано время, фонд 3, опись 65, дело 905, стр. 151, Архив президента РФ.

82

Андрей Громыко в ЦК, 29 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 906, стр. 67, Архив президента РФ.

83

Каллистрат (Феклисов) Москве, 26 октября 1962 г. (шифрованная телеграмма № 822-31102), дело 116, том 1, Архив Службы внешней разведки. Судьба данной телеграммы иллюстрирует тернистый путь прохождения корреспонденции через дебри советской бюрократии. Она поступила в Москву в 2.20 дня 27 октября, расшифрована в 3.30, передана в Секретариат КГБ для доклада Семичастному в 3.40. На четыре часа она застряла в офисе Семичастного, затем в 7.30 КГБ переслало ее Громыко. Она была получена Отделом шифрования МИД в 8.05.0 том, что Хрущев ознакомился с ней 28 октября, свидетельствуют инструкции Алексееву 28 октября 1962 г., выписка из протокола 63 заседания Президиума ЦК 28 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 605, стр. 166–169, Архив президента РФ.

84

Kennedy Message of October 27,1962, Problems of Communism 41, special ed. (Spring 1992).

85

Интервью с Борисом Пономаревым, сентябрь 1993 г., Москва.

86

Трояновский, «Карибский кризис».

87

Заметки Малина, протокол 63, 28 октября 1962 г., Архив президента РФ.

88

Трояновский, «Карибский кризис», стр. 177.

89

«Послание Хрущева от 28 октября 1962 г.», Problems of Communism 41, special ed. (Spring 1992).

90

«Инструкции советскому послу в США», выписка из протокола 63 заседания Президиума 28 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 905, Архив президента РФ.

91

Н.С. Хрущев Джону Ф. Кеннеди, 28 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 905, стр. 164–165, Архив президента РФ.

92

Малиновский Плиеву, 28 октября 1962 г., 4.00 дня, фонд 3, опись 65, дело 906, стр. 3–5, Архив президента РФ.

93

«Notes Taken from Transcripts of Meetings of JSC, October-November 1962, Dealing with the Cuban Missile Crisis», CMC/NSA.

94

Ibid.

95

Bromley Smith «Summary Record of NSC Executive Committee Meeting», Oct. 28,1962, doc. 59 in Chang and Kornbluh, eds., Cuban Missile Crisis.

96

Wikkiam K. Harvey, Chief, Task Force W (Cuban Task Force), chronology of the Matahambre Mine Sabotage Operation, Nov. 14, 1962, RockCom.

97

Телеграмма, 28 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 906, стр. 33 Архив президента РФ.

98

Там же. В качестве примеров возможных соглашений в будущем он приводит договор о нераспространении, резолюцию по берлинской проблеме и пакт о ненападении между НАТО и Варшавским пактом.

99

Алексеев в МИД, 28 октября 1962 г… Архив президента РФ.

Часть 2, глава 11

1

Алексеев в МИД, 29 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 906, стр. 84–85, Архив президента РФ.

2

Там же.

3

Инструкции Алексееву, 28 октября 1962 г., выписка из протокола 63 заседания Президиума 28 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 905, стр. 166–169, Архив президента РФ. Хрущев направил ему резюме предложений Феклисова-Скали, чтобы показать, что США, по-видимому, хотят, чтобы Кастро объявил о демонтаже ракет.

4

Philip Brenner, «Thirteen Months: Cuba's Perspectives on the Missile Crisis», in the Cuban Missile Crisis Revisited, ed. James A. Nathan (New York 1992), p. 201.

5

Н.С. Хрущев Кастро, 30 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 906, стр. 72–73, reprint in James G. Blight, Bruce J. Allyn and David A. Welch, Cuba on the Brink (New York, 1993), pp. 486–487.

6

H. С. Хрущев Кастро, 30 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 906, стр.71.

7

Там же.

8

Кастро Н.С. Хрущеву, 31 октября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело W, стр. 137–138, reproduced in Blight et al., Cuba on the Brink, PP.489–491.

9

Там же.

10

Там же.

11

Алексеев в МИД, 2 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 907, стр 150–151, Архив президента РФ.

12

Там же, стр. 151.

13

Там же.

14

Там же.

15

Микоян Н. С. Хрущеву, 6 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 908 стр. 175–176, Архив президента РФ. Вскоре после прибытия Микоян телеграфировал в Москву: «За несколько часов до моего приезда кубинское правительство решило, что участвовать будут только Гевара и Рауль Кастро».

16

Там же, стр. 172.

17

Запись беседы А.И. Микояна с Ф. Кастро и другими кубинскими руководителями 4 ноября 1962 года, фонд 104, опись 17, дело 22, папка 11а, стр. 181–182, Архив МИД РФ.

18

Памятная записка беседы, 5 ноября (днем) in CWIHPW, № 5 (Spring 1995)

19

Запись беседы А. И. Микояна с Ф.Кастро и другими кубинскими руководителями 4 ноября 1962 года, фонд 104, опись 17, дело 22, папка 11а, стр. 181–182, Архив МИД РФ

20

Памятная записка беседы, 4 ноября 1962 г CWIHPW, № 5 (Spring 1995)

21

Гавана Центру, 4 ноября 1962 г, дело 1475 (телеграммы из Гаваны, 13 сентября — 31 декабря 1962 г.), стр 218, Архив Службы внешней разведки

22

Там же.

23

Микоян Н. С. Хрущеву, 6 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 908, стр. 172, Архив президента РФ.

24

Там же.

25

Там же, стр. 184.

26

Там же, стр. 185.

27

Микоян Н. С. Хрущеву, 6 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 908, стр. 187, Архив президента РФ

28

Резидент КГБ в Гаване Москве, 5 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 908, стр. 106–107, Архив президента РФ.

29

Алексеев в МИД, 8 ноября 1962 г., фонд-3, опись 65, дело 909, стр. 12–13, Архив президента РФ.

30

Грибков директору (Малиновскому), 7 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 908, стр. 153, Архив президента РФ.

31

Интервью с Леонидом С Гарбузом, сентябрь 1994 г., Москва

32

А.Н.Грибков. Карибский кризис. Военно-исторический журнал, № 1,1993, стр. 7–8.

33

Н.С.Хрущев Микояну, 10 ноября 1962 г, выписка из протокола 65 заседания Президиума ЦК 10 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 909, стр. 59, Архив президента РФ.

34

Микоян Н.С-Хрущеву, 14 ноября 1962 г. фонд 3, опись 65, дело 911, стр. 2, Архив президента РФ.

35

Мещеряков Микояну, 14 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 911, стр. 4–5, Архив президента РФ.

36

Спецификации на бомбардировщик ИЛ-28 взяты из книги Dino A Brugioni, Eyeball to Eyeball (New York, 1991), p. 173.

37

«Послание Хрущева от 4 ноября 1962 г.». Problems of Communism 41, special ed (Spring 1992).

38

US Marine Corps summary, Nov. 1, 1962 г., СМС/NSA.

39

Supplement 7 to Joint Evaluation of Soviet Missile Threat in Cuba, Oct. 27, 1962 (except), doc. 98, CIADCMC.

40

Anatoly I. Gribkov and William Y. Smith, ANADYR Operation (Chicago, 1994), p. 28.

41

См выше, примечание 38.

42

Entries for Nov. 7 and 12, 1962 «Notes Taken from Transcripts of Meetings of the JCS», October-November 1962, Dealing with the Cuban Missile Crisis, CMC/NSC.

43

Entry for Nov. 7, 1962 «Notes Taken from Transcripts», CMC/NSC

44

Newsweek, Nov. 12, 1962.

45

Bromley Smith, Oct. 28, 1962, doc. 59, in Lawrence Chang and Peter Kornbluh, eds, Cuban Missile Crisis 1962 (New York, 1992).

46

Интервью с Эдвином Гатманом, 14 июля 1994 г.

47

Добрынин в МИД, 9 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 909, стр 77–78, Архив президента РФ.

48

RFK desk diary for 1962, JFKL.

49

Добрынин МИД, 9 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 909, стр 78, Архив президента РФ.

50

Там же.

51

«Устное заявление Н. С. Хрущева от 11 ноября 1962 г.», Problems of Communism 41, special ed. (Spring 1992): 82–88. Парадоксально, но можно сказать, что Н.С. Хрущев использовал уловку Троллопа: речь идет о герое одного из романов Троллопа, который получает противоречивые ответы на один вопрос и решает принять только тот, который его устраивает. Роберт Ф. Кеннеди использовал этот прием во время ракетного кризиса, отвечая на письма Хрущева от 26 и 27 октября Тремя неделями позже Хрущев решил сделать то же самое в отношении заявлений Роберта Кеннеди по поводу бомбардировщиков ИЛ-28.

52

Н. С.Хрущев Микояну, выписка из протокола 65 заседания Президиума ЦК 10 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 909, стр. 44–45, Архив президента РФ.

53

Там же, стр. 45.

54

Там же.

55

Инструкции В. Кузнецову, выписка из протокола 65 заседания Президиума ЦК 11 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 909, стр. 88–93, Архив президента РФ.

56

Микоян Н. С.Хрущеву, 11 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 909, стр 107, 110, Архив президента РФ.

57

Записи бесед Микояна с Фиделем Кастро, 12 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 909, стр. 121–126, Архив президента РФ.

58

Там же, стр. 127.

59

Там же, стр. 129–131.

60

Записи бесед Микояна с руководителями Кубы, 13 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 909, стр 174–175, Архив президента РФ.

61

Запись от 13 ноября 1962 г, там же.

62

Добрынин в МИД, 12 ноября 1962 г., фонд 104, опись 12, дело 28, стр 71–76, Архив МИД РФ.

63

Микоян Н.С-Хрущеву, 17 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 911 стр. 100–103, Архив президента РФ.

64

Там же.

65

Colonel Bums to LBJ, Dec. 4,1962, «Low-Level Reconnaissance Mission over Cuba», CMC/NSA; Микоян H-С.Хрущеву, 18 ноября 1962 г фонд 3, опись 65, дело 911, стр. 181–183, Архив президента РФ.

66

«Time», Nov. 23, 1962; Микоян Н.С.Хрущеву, 17 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 911, стр. 126–135, Архив президента РФ. Эта наиболее подробная из двух телеграмм, направленных Микояном 17 ноября.

67

Микоян Н.С-Хрущеву, 17 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 911 стр. 126–135, Архив президента РФ.

68

Там же.

69

Там же.

70

Там же.

71

Там же.

72

Там же, стр. 102–103, 131.

73

Там же, стр. 132.

74

Там же.

75

Заметки Малина, 16 ноября 1962 г., Архив президента РФ.

76

Авторы сделали вывод об этом на основании современных записей заседания от 16 ноября, которые показывают, что группа решила «передать президенту Кеннеди в устной форме согласие на ликвидацию бомбардировщиков ИЛ-28» и инструкции, направленные в тот же день Микояну. См.: резолюцию Президиума ЦК «Об инструкциях Микояну», 16 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 911, стр. 47–56, Архив президента РФ. Это письмо, направленное четырем лицам (Хрущеву, Козлову, Пономареву и Громыко), содержало последнюю дипломатическую инициативу относительно Кубы.

77

Там же, стр. 48.

78

Там же, стр. 51–52.

79

Добрынин в МИД, 18 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 911, стр. 179–180, Архив президента РФ.

80

Washington Post, Nov. 4, 1962.

81

Кузнецов в ЦК, 18 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 911, Архив президента РФ.

82

Transcript of Kent's memoirs, Sherman Kent Papers, Box 54, б Sterling Memorial Library, Yale University.

83

Резолюция Президиума ЦК «Инструкции Микояну», 16 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 911, стр. 47–56, Архив президента РФ.

84

Микоян Н.С.Хрущеву, 17 ноября 1962 г. (две телеграммы) и 18 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 911, Архив президента РФ.

85

«Устное послание Хрущева от 19 ноября 1962 г.». Проблемы коммунизма 41, спецвыпуск (весна 1992).

86

Микоян Н.С.Хрущеву, 19 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 912, стр. 24–26, Архив президента РФ.

87

Там же.

88

Кастро Генеральному секретарю ООН У Тану, 19 ноября 1962 г., doc. 75 in Chang and Kornbluh Чанга, eds., Cuban Missile Crisis.

89

Добрынин в МИД, 20 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 91, стр. 64, Архив президента РФ.

90

Time, Nov 30, 1962; McGeorge Bundy, «Summary Record of NSC Executive Committee, Nov. 20, 1962», doc 77, in Chang and Kornbluh, eds, Cuban Missile Crisis, Colonel Burns to LBJ, Dec 4, 1962 «Low-Level Reconnaissance Mission over Cuba», CMC/NSA.

91

H. С. Хрущев Микояну, 21 ноября 1962 г, выписка из протокола 68, заседание Президиума ЦК 21 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 912, стр. 73–75, Архив президента РФ

92

Микоян Н. С. Хрущеву, 21 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 912, стр 106, Архив президента РФ.

93

Памятная записка беседы, 5 ноября 1962 г. in CWIHPW, по. 5 (Spring 1S95)

94

Микоян Н.С. Хрущеву, 22 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 912, стр 91, Архив президента РФ.

95

Добрынин в МИД, 20 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 912, стр 62, Архив президента РФ.

96

Выступление генерала Грибкова на Московской конференции в 1994 г «Карибский кризис в архивах США, РФ и Республике Куба». Речь генерала Грибкова основывалась на выдержках из телеграмм, которыми обменивались Малиновский и Плиев Эти телеграммы находятся в Архиве Министерства обороны РФ

97

Микоян Н.С. Хрущеву, 22 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 912, стр 91, Архив президента РФ

98

Там же, стр 120

99

Там же.

100

Телеграмма Малиновского Плиеву, 20 ноября 1962 г, из выступления Грибкова на Московской конференции 1994 г.

101

См записи Громыко, 22 ноября 1962 г, выписка из протокола 68 заседания Президиума ЦК от 22 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 912, стр. 130, Архив президента РФ.

102

Выписка из протокола 68 заседания Президиума ЦК от 21 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 912, стр 74, Архив президента РФ.

103

Алексеев в МИД, 23 ноября 1962 г, фонд 3, опись 65, дело 912, стр 129–130, Архив президента РФ.

104

Алексеев в МИД, 26 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 912, стр 190–191, Архив президента РФ.

105

Записи беседы Микояна с Джоном Ф. Кеннеди, 29 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 913, стр. 33–35, Архив президента РФ.

106

Там же, стр. 42–43.

107

Записи Малина, протокол 71, 3 декабря 1962 г., Архив президента РФ.

108

Выписка из протокола 71 заседания Президиума ЦК, 3 декабря 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 913, стр. 78, Архив президента РФ.

109

Записи Малина, протокол 75, 30 декабря 1962 г., Архив президента РФ.

110

Там же. Президиум ЦК, вероятно, принял это решение в связи с арестом 22 октября 1962 г. О. Пеньковского, офицера ГРУ, арестованного за шпионаж в пользу американцев и англичан.

111

«Правда», 1 декабря 1962 г.

112

Телеграммы Плиев-Малиновский, оглашенные Грибковым на Московской конференции 1994 г.

Часть 3, глава 1

1

C.V.Clifton «Memorandum of Conference with the President», Dec. 27, 1962, Palm Beach, NSF: Clifton, Box 345, JFKL.

2

Ibid.

3

Ibid.

4

Richard Reeves, President Kennedy (New York, 1993), p. 445.

5

CBS News interview, Dec. 17,1962, Museum of Television and Radio, New York. In this nationally televised interview Kennedy spoke of the limitations on the power of the presidency as the greatest lesson he had learned since entering the White House.

6

Richard Helms, memo for the record, Dec. 3, 1962, RockCom.

7

Reeves, President Kennedy, p. 445.

8

Письма Н.С-Хрущева от 30 октября и 10 декабря 1962 г. в Problems of Communism 41, special ed. (Spring 1992).

9

Reeves, President Kennedy, p. 456.

10

Джон Кеннеди Шарлю де Голлю, 11 декабря 1962 г., Archives de Ministere des Affaires Etrangeres, Paris.

11

Чарльз Бартлетт Джону Кеннеди, 29 октября 1962 г., POF, Special corr., Box 28, Bartlett, Charles, JFKL.

12

«Notes Taken from Transcripts of Meetings of the JCS, Oct.-Nov. 1962, Dealing with the Cuban Missile Crisis», NSA.

13

Интервью с Чарльзом Бартлеттом, 5 декабря 1962 г., Вашингтон.

14

Stewart Alsop and Charles Bartlett, «In Times of Crisis», Saturday Evening Post, Dec. 8,1962.

15

«Устное послание Хрущева 10 декабря 1962 г.», Problems of Communism 41, special ed. (Spring 1992).

16

Ibid.

17

Основные даты жизни и деятельности Георгия Большакова, ГРУ.

18

«Kennedy Letter of December 14, 1962», Problems of Communism 41, special ed. (Spring 1992).

19

Заметки Малина «Инструкции советскому послу в Лаосе», протокол 68, 21 ноября 1962 г., Архив президента РФ.

20

Стенограмма Пленума ЦК 19–23 ноября 1962 г., фонд 2, опись 2, дело 231, стр. 134–136, Архив президента РФ.

21

Там же.

22

Там же.

23

Там же.

24

Заметки Малина, протокол 71, 3 декабря 1962 г., Архив президента РФ.

25

Н.С.Хрущев Фиделю Кастро, 31 января 1963 г., фонд 3, опись 65, дело 915, Архив президента РФ. Идентичная копия находится в Архиве национальной безопасности, Вашингтон.

26

Там же.

27

Алексеев в МИД, 8 февраля 1963 г., фонд 3, опись 65, дело 916, стр. 6-11, Архив президента РФ.

28

Н. Захаров, заместитель Председателя КГБ, в ЦК «Об отношении кубинского руководства к национально-освободительному движению в Латинской Америке», 17 апреля 1963 г., дело 88497, том 1, стр. 376–389, Архив Службы внешней разведки.

29

Алексеев в МИД, 8 февраля 1963 г., фонд 3, опись 65, дело 916, стр. 6-11, Архив президента РФ.

30

Бюллетень врачей Ф.Кастро, фонд 3, опись 65, дело 916, Архив президента РФ.

31

Н. Захаров в ЦК «Об отношении кубинского руководства к национально-освободительному движению в Латинской Америке», 18 апреля 1963 г., дело 88497, том 1, Архив Службы внешней разведки.

32

Memo of conversation, Nov. 5, 1962, in CWIHPW, no. 5 (Spring 1995).

33

Newsweek, Feb. 18, 1963.

34

Life, Feb. 22, 1963.

35

Memo of conversation, Feb. 9, 1963, RG 59, Central Foreign Police Files 1963, Pol. 1, General Policy US-USSR, Background, NA.

36

Llewellyn E. Thompson, Feb. 21,1963, «Visit of Ambassador Anatoly F. Dobrynin, USSR». Ibid.

37

Нью-Йорк Центру, 15 января 1963 г., дело 90238, том 1, стр. 171, Архив Службы внешней разведки.

38

Нью-Йорк Центру, 21 февраля 1963 г., дело 90238, том 1 стр. 202–203, Архив Службы внешней разведки.

39

Там же.

40

Колер госсекретарю, 27 марта 1963 г., RG 59, SDDF 611.61, NA.

41

Джон Кеннеди Маккоуну, 9 февраля 1963 г., NSF, CO: Venezuela Box 192, JFKL.

42

From the Co-ordinator of Cuban Affairs to the Special Group, April 2,1963, RockCom.

43

Роберт Кеннеди Джону Кеннеди, 14 марта 19963 г., POF; Departments and Agencies, Justice, Jan.-March 1963, Box 80, JFKL.

44

Deputy director (plans) to DCI, March 19,1963, RockCom.

45

Ibid.

46

Ibid.

47

Ibid.

48

From notes of PFIAB meeting with DCI (McCone), April 23, 1963, RockCom.

49

Малиновский, Бирюзов и Громыко в ЦК, 29–30 апреля 1963 г., 3-65-874, фонд 3, опись 65, дело 874, стр. 84–86, Архив президента РФ.

50

См. выше, примечание 31.

51

U.S. Embassy, Moscow, «ТОЕЕКА» № 18, Мау 3,1963, RG 59, Central Foreign Policy Files 1963, pol. 2–1, NA.

52

Встреча Н.С. Хрущева с Фиделем Кастро, 3 мая 1963 г., Завидово, Архив президента РФ.

53

Там же.

54

Заметки о встрече Хрущева с Ф.Кастро, 5 мая 1963 г., Завидово, Архив президента РФ.

55

Там же.

56

Там же.

57

Там же.

58

Запись встречи Н.С.Хрущева с Фиделем Кастро, Пицунда, 29 мая 1963 г., Архив президента РФ.

59

Там же.

60

Интервью с Александром Алексеевым, 15 ноября 1995 г.

61

Записка Д.С. Полянского 13 октября 1964 г., регистр 8478, стр. 33–35, Архив президента РФ.

62

Записка ПГУ о положении на Кубе, 15–17 июня 1963 г., дело 88531, стр. 130, Архив Службы внешней разведки.

63

Там же, стр. 134.

64

Там же, стр. 134–135.

65

Служебная записка Макса 15–17 июня 1963 г., дело 88531, стр. 135–136, Архив Службы внешней разведки.

66

Отчет о беседе с Ф.Кастро и Э.Арагонесом 15–16 мая 1963 г., Архив президента РФ.

67

Revolution, 30 апреля 1963 г.

68

Агентурное сообщение 9 октября 1963 г., дело 88063, стр. 160–161, Архив Службы внешней разведки.

69

Служебная записка Макса 15–17 июня 1963 г., дело 88531, стр. 133, Архив Службы внешней разведки.

70

А.С.Пушкин, «Полтава».

71

Выдержка из стенограммы заседания Президиума ЦК, 7 июня 1963 г, фонд 3, опись 65, дело 874, стр. 105–107, Архив президента РФ

72

Там же.

73

Там же.

74

Нью-Йорк Центру, 23 мая 1963 г., дело 90238, стр. 265, Архив Службы внешней разведки. Офицер КГБ описывает встречу с Робертом Ф.Кеннеди 20 мая.

75

Arthur M. Schlesinger, J., A Thousand Days (New York,1965), p. 821.

76

«Briefing Paper for the President's Press Conference», Feb. 6,1963, «Background materials, I», POP: Press Conference, Box 58, JFKL.

77

Schlesinger, A Thousand Days, p. 825.

78

Ibid., p. 824.

79

Глава 16-го отдела КГБ главе отдела «Д» КГБ, 31 мая 1961 г. «Краткая справка о президенте США Джоне Кеннеди, составленная с использованием некоторых разведывательных материалов», стр. 96-100, Архив Службы внешней разведки.

80

Там же.

Часть 3, глава 2

1

Семичастный Н.С. Хрущеву, 2 октября 1963 г., Архив Службы внешней разведки.

2

Заключительное слово H.С. Хрущева на утреннем заседании Пленума ЦК, 23 ноября 1962 г. после обсуждения его доклада «Экономическое развитие СССР и партийное руководство национальной экономикой», выдержка из стенограммы Пленума ЦК 19–23 ноября 1962 г.

3

«Президент США Линдон Джонсон (краткая справка), 23 ноября 1963 г.», дело 90486, стр. 113–118, Архив Службы внешней разведки.

4

Там же.

5

Там же.

6

Там же.

7

Интервью с Владимиром Семичастным, 10 июня 1994 г.

8

Oleg Kalugin, with Fen Montaigne, The First Directorate: My Thirty-two Years in Intelligence and Espionage against the West (New York, 1994), p. 58.

9

Kohler, Moscow to DOS, Nov. 23, 1963, JFK Assassination Records, LBJ Library Materials, Box 17, NA.

10

Инструкции советскому послу на Кубе. 27 ноября 1963 г., фонд 3, опись 65, дело 842, стр. 24, Архив президента РФ.

11

CIA, current intelligence memo, «Fidel Castro's Speech», Nov. 25, 1963, CMC/NSA.

12

Запись встречи A-И.Микояна с президентом США Джоном Кеннеди 29 ноября 1962 г., фонд 3, опись 65, дело 913, стр. 33–46, Архив президента РФ.

13

«President's Meeting with Soviet Deputy Prime Minister Anastas Mikoyan» (n.d.), JFK/LBJ, Box 17, NA.

14

Bundy to Rusk «Ambassador Stevenson's Speech on Outer Space to the United Nations General Assembly», Nov. 25, 1963, JFK/LBJ, Box 17, NA.

15

Donald M. Wilson (USIA) to William Moyers «World Retain to Oswald's Slaying», Nov. 25, 1963, JFK/LBJ, Box 17, NA.

16

Ф. Мортин (глава информационного отдела КГБ), «Разведывательная информация о политических целях и непосредственных последствиях убийства президента США Джона Кеннеди», 21 декабря 1963 г., дело 90486, стр. 139–143, Архив Службы внешней разведки.

17

Там же.

18

Life, March 17,1961.

19

Arthur M. Schlesinger, Jr., A Thousand Days (New York, 1965), pp. 615, 670,676; idem, Robert Kennedy and His Times (New York, 1978), p. 658; Г.Н. Большаков, Отчет о беседе с Уильямом Уолтоном, 9 декабря 1963 г., ГРУ.

20

Там же.

21

Там же.

22

Интервью с Георгием Большаковым, 28 января 1989 г. В этом интервью Большаков описывал свою реакцию на убийство братьев Кеннеди.

23

Уолтон: «Если Аджубей даст отчет своему начальству, то он должен выглядеть следующим образом» (n.d), William Walton Private Papers, Box 2, JFKL. Хотя между позицией Уолтона, представленной в отчете ГРУ, на встрече с Большаковым и его версией встречи с Аджубеем и Жуковым имеются противоречия, авторы сделали заключение, что отчет ГРУ более надежный. Имеются некоторые ключевые моменты, которые Уолтон не раскрыл Аджубею. В письме от 2 января 1964 г. старому другу советнику по науке сэру Солли Цукерману (Великобритания) Уолтон писал: «Основная мысль, которую я вынес, — это то, что теперь озвучил Хрущев в новогоднем приветствии, т. е они крайне заинтересованы в новом раунде переговоров и хотят встретиться с Линдоном Джонсоном через полгода У меня почему-то такое чувство, что атмосфера для такой встречи благоприятная. Кто знает, может быть, Ваша поездка состоится раньше, чем Вы полагаете, и надеюсь, в том направлении». William Walton Private Papers, Box I, JFKL. Но в рассказе для устной истории Библиотеки Дж. Кеннеди Уолтон заявил, что он и Джонсон видимо друг друга не любят. JFKL.

24

Walton, «Notes on a Visit to Moscow, Dec. 1963», William Walton Private Papers, Box 2, JFKL.

25

McGeorge Bundy «Memorandum for the Record, Subject: Lunch with Soviet Ambassador Dobrynm, Dec. 18,1963», LBJ Library, DDI 1995,0593.

26

Ibid.

27

Семичастный Н. С. Хрущеву, 28 декабря 1963 г, Архив Службы внешней разведки.

28

LBJ to NSK. Nov. 26, 1963, JFK Assassination Materials Project, LBJ Library Materials, Box 17, NA.

29

Ф.Мортин, Меморандум Международному отделу ЦК и зам. министра иностранных дел B.B. Кузнецову, 21 декабря 1963 г., дело 90486, Архив Службы внешней разведки.

30

См. выше, примечание 16. 23 декабря глава ПГУ Сахаровский направил копию этого доклада главе Отдела «Д» (Дезинформации) И.И. Агаянцу. 23 декабря Н. Захаров, зам. председателя КГБ, отправил доклад Международному отделу ЦК и зам. министра иностранных дел В.В. Кузнецову.

31

Там же.

32

Jim Marrs, Crossfire: The Plot That Killed Kennedy (New York, 1989), pp. 276–277.

33

См. выше, примечание 16.

34

Harold A. Williams, The Baltimore Sun, 1837–1987 (Baltimore, 1987), pp. 332–333.

35

Quoted in Harry Hunt, Texas Rich: The Hunt Dynasty from Early Oil Days through the Silver Crash (New York, 1981), p. 233.

36

Ibid., pp. 234–235.

37

CIA to McGeorge Bundy, Dec. 5,1963, DDRS, no. 1842, 1995.

38

CIA to J. Lee Rankm, general counsel. President's Commission on the assassination of President Kennedy (Warren Commission), May 27, 1964, DDRS, no. 1845, 1895.

39

Ibid.

40

Нью-Йорк Центру, 5 января 1964 г., дело 904486, Архив Службы внешней разведки.

41

McGeorge Bundy to LBJ, Feb. 29,1964, JFK Assassination Materials Project, LBJ Library Materials, Box 17, NA.

42

Ibid.

43

Ibid.

44

Ibid.

45

Ibid.

46

Ibid.

47

Ibid.

48

Семичастный Громыко, 11 февраля 1964, дело 90486, Архив Службы внешней разведки.

49

Там же.

50

Вашингтон Центру, 20 мая 1964 г., дело 90238, стр. 336, Архив Службы внешней разведки.

51

Интервью с Александром Алексеевым, 15 ноября 1995 г.

52

Д.С. Полянский, «Текст доклада на Пленуме ЦК КПСС (14 октября 1964 г.)», подготовленный 13 октября 1964 г., перечень по. 8476, Архив президента РФ; Warren Hahn, «Note: Who Ousted Nikita Sergeyevich», Problems of Communism 40, no. 3 (May-June 1991). Один из участников Пленума ЦК вспоминал свою собственную речь, Александр Шелепин, «История — учитель суровый», «Труд», 14 марта 1991 г.

53

Цитата из текста Полянского.

54

Там же.

55

Там же.

56

Там же.

Примечания

1

Ateksandr Fursenlco, Timothy Naftali «One Hell of a Gamble». Khrushchev, Castro and Kennedy 1958–1964. W.W.Norton and Company. New York. London.

2

Сандино (1895–1934) — герой национально-освободительного движения в Никарагуа, снискавший легендарную славу.

3

Залив Кочинос, Плайя Хирон, Залив Свиней — разные названия одного и того же места

4

В конце апреля 1961 года Куба получила от СССР, Чехословакии и Китая огромное количество военного снаряжения: 125 танков (ИС-2М и Т-34-85), 50 скорострельных ружей СА-100, 428 полевых артиллерийских орудий (от 76 до 128 мм), 170 57-мм противотанковых орудий, 898 крупнокалиберных пулеметов (82 и 120-мм), 920 зенитных орудий (37 и 12,7-мм), 7250 автоматов и 167000 пистолетов и ружей с полными комплектами боеприпасов. Кризис в заливе Кочинос произошел до завершения поставок. Согласно докладу министра обороны СССР маршала Малиновского кубинцы еще должны были получить 41 реактивный истребитель и самолеты-разведчики (МИГ-19 и МИГ-15), дополнительно 80 танков, 54 57-мм зенитных орудий и 128 полевых артиллерийских орудий (включая гигантские 152-мм орудия).

5

Дабл ю — английская буква W.

6

Отряд особого назначения W — был секретным подразделением, кодовое название которой имело глубокий смысл. Буква «W» означала «Уильям Уокер», американский авантюрист XIX века, провозгласивший себя правителем Никарагуа.

7

Речь шла не только о комментарии Кеннеди, где он уподоблял Кубу Венгрии, но и о его настойчивых утверждениях о необходимости пребывания солдат союзных стран в Берлине, а также о том, что Западная Германия уже обладала бы ядерным оружием, если бы на канцлера Аденауэра не оказывалось такое сильное давление. В глазах Москвы все эти замечания выглядели весьма тревожно.

8

В 9:10 утра 17 сентября 1962 года Министерство обороны сообщило члену Президиума ЦК Фролу Козлову, что «Индигирка» вышла в плавание на Кубу. Менее чем через час офицер доложил об этом же Хрущеву. Других членов Президиума ЦК об этом не информировали

9

СА — SA (surface-air) — американское обозначение советских ракет «земля-воздух».

10

NPIC — National Photographic Interpretation Center, или Национальный центр по расшифровке фотоснимков (с У-2) при ЦРУ

11

Плая-Хирон, Плаия-Хирон (исп. Playa Giron), населённый пункт в бухте Кочинос, на юж. берегу о. Куба, близ которого 17–19 апреля 1961 года кубинская Повстанческая армия разгромила высадившийся с моря десант контрреволюционных сил.

Content

Александр Фурсенко, Тимоти Нафтали
АДСКАЯ ИГРА
Секретная история Карибского кризиса 1958-1964

Предисловие

Часть I. Объятия

Глава 1. Как относится Кастро к России

Глава 2. Наш человек в Гаване

Глава 3. «Ля Кубр»

Глава 4. «Куба — да, янки — нет!»

Часть II. Столкновение

Глава 1. Залив Кочинос

Глава 2. Урок президенту

Глава 3. Кондор и Мангуста

Глава 4. Трудности в Тропиках

Глава 5

Глава 6

Глава 7. «Теперь мы можем поддать вам»

Глава 8

Глава 9. Ракетный кризис

Глава 10

Глава 11

Часть III. Последствия

Глава 1. Речь в Американском университете

Глава 2

Иллюстрации

«Карибский кризис»

Комментарии

Примечания