Кристофер Мур

НА ПОДСОСЕ

Моим читателям — по заказу

БЛАГОДАРНОСТИ

Опять спасибо обычным подозреваемым: моему агенту Нику Эллисону, а также Саре Дикмен, Аридже Уэддл и Мариссе Маттео в агентстве «Николас Эллисон, Инк.»; Дженнифер Брел, Кейт Нинцел, Лисе Гэллахер, Майклу Моррисону, Майку Спрэдлину, Джеку Уомэку, Дебби Стир, Линн Грейди и всем моим друзьям в издательстве «Уильям Морроу»; и, разумеется, Чарли Роджерз за то, что мирилась с боулингом морожеными индюшками.

1

Тут многие померли, переживешь

— Коза, да ты меня убила! А это сосет!

Томми только что проснулся вампиром. Впервые в жизни. Девятнадцать лет, тощий, прежде существовал лишь в диапазоне между изумлением и смятением.

— Я просто хотела, чтоб мы были вместе. — Это Джоди — бледная, хорошенькая, на лицо свисают длинные рыжие волосы, носик мило торчит, вынюхивая растерявшиеся веснушки, широкая ухмылка, измазанная помадой. Сама она стала нежитью всего пару месяцев назад и еще толком не научилась никого пугать.

— Ага, и поэтому провела всю ночь вот с ним. — Томми показал в другой угол студии, где располагалась бронзовая статуя в человеческий рост — мужчина в драном костюме. Под бронзовым панцирем находился древний вампир, который и обратил в свое время Джоди. Рядом стояла еще одна статуя — уже самой Джоди. Когда эта парочка отрубилась на рассвете и уснула мертвым — буквально — сном, Томми перетащил их к скульпторам, жившим в цоколе их дома, и те покрыли вампиров бронзой. Томми надеялся, что так у него будет немного времени подумать и решить, что делать дальше. Ну и Джоди никуда не сбежит со старым вампиром. Ошибку он сделал одну — просверлил дырки в ушах статуи своей любимой, чтобы она могла его слышать. Но где-то посреди ночи, еще не забронзовев, старый вампир научил ее одному трюку — превращаться в туман. Она выползла из ушей в комнату — и вот пожалте: они тут оба, мертвые, влюбленные и сердитые.

— Мне нужно было узнать, что я такое, Томми. Ну а кто еще мне бы рассказал, если не он?

— Да, но могла бы и разрешения спросить, — ответил Томми. — Нельзя же просто убивать людей без предупреждения. Это черство. — Родом Томми был из Индианы, и мама воспитала его вежливым мальчиком. Всегда нужно думать о людях, учила она его.

— А ты занимался со мной сексом, пока я была без сознания, — сказала Джоди.

— Это другое, — сказал Томми. — То же было по дружбе — ну, как суешь квортер в чей-нибудь счетчик на парковке, пока человек отошел. И знаешь, что потом они это оценят, хоть и не скажут тебе спасибо.

— Ага, вот погоди — отключишься в пижаме, а проснешься весь липкий в юбочке чирлидерши. Посмотрим, как тогда ты будешь благодарен. Сам же знаешь, Томми, — когда я в отключке, я, считай, мертвая. И кто ты после этого?

— Ну… э-э… ага, но ты же даже не человек. Ты просто какая-то мерзкая падаль. — Томми немедленно пожалел о своих словах. Это было больно и подло, а Джоди, хоть и впрямь мертвая, на его взгляд, мерзкой совсем не была. Вообще-то он был вполне уверен, что влюблен в нее, — просто немного стеснялся всей этой некрофилии с чирлидершей. Дома, на Среднем Западе, о таком не говорили — ну если только собака не откапывала тампон у кого-нибудь на заднем дворе и полиция не обнаруживала целую пирамиду трупов под качелями.

Джоди шмыгнула носом — чисто для вида. На самом деле ей даже понравилось, что ее возлюбленный перешел к обороне.

— Ну так добро пожаловать в Клуб Мерзкой Падали, мистер Флад.

— И еще ты кровь мою пила, — сказал Томми. — Много.

Ч-черт, надо было заплакать.

— Ты мне сам разрешал.

— Опять-таки — не о себе думал. — Томми встал и пожал плечами.

— Ты мне разрешал только из-за секса.

— Это неправда — я разрешал тебе, потому что был тебе нужен. — Томми врал: все было только из-за секса.

— Да, и что? — сказала Джоди. — Ты мне по-прежнему нужен. — Она протянула к нему руки. — По правде.

Он подошел к ней и крепко обнял. На ощупь — изумительна, даже изумительнее прежнего. Словно все его нервные окончания выкрутили на одиннадцать.

— Ладно, я разрешал из-за секса.

«Здорово, — подумала Джоди. — Я снова контролирую ситуацию». Она поцеловала его в шею.

— А сейчас ты с этим как?

— Может, через минуту, я проголодался.

Томми выпустил ее из рук и ринулся через всю студию к кухне, а там выхватил из морозилки буррито, кинул в микроволновку и нажал на кнопку. Все это — одним, как говорится, плавным движением.

— Ты не захочешь это есть, — сказала Джоди.

— Фигня, он здорово пахнет. Будто каждая фасолина и кусок свинины по отдельности шлют мне свои восхитительные миазмы ароматного пара. — Томми употреблял такие слова, как «миазмы», потому что хотел стать писателем. Именно ради этого он и приехал в Сан-Франциско — поглощать жизнь огромными кусками и писать о ней. А, ну и еще — найти себе подругу.

— Положи буррито на место и отойди от него, Томми, — сказала Джоди. — Я не хочу, чтоб ты себе что-нибудь повредил.

— Ха, вот это мило. — Томми откусил побольше и ухмыльнулся ей, жуя.

Через пять минут Джоди помогала ему счищать недожеванный буррито с кухонной стены и холодильника — она чувствовала, что несет ответственность.

— Как будто каждая фасолина в отдельности идет на приступ врат репрессивного пищеварения у меня внутри и рвется на свободу.

— Ага, при повторной пережарке так обычно и бывает. — Джоди погладила его по голове. — Ты как?

— Жрать хочу. Мне нужно поесть.

— Ну, не сколько поесть…

— О боже мой! Какой голод. У меня будто все внутренности в себя проваливаются. Почему ты меня не предупредила?

Джоди знала, каково ему, — вообще-то когда подобное случилось с ней, было гораздо хуже. Но теперь она, по крайней мере, знала, каково ему.

— Ну да, миленький, нам с тобой придется как-то приспособиться.

— Так что же мне делать? Что вот ты делала?

— В основном кормилась тобой, помнишь?

— Надо было все продумать, прежде чем меня убивать. Мне пиздец.

— Нам пиздец. Обоим. Как Ромео и Джульетте, только про нас напишут продолжение. Весьма буквально, Томми.

— Ах как утешает. В голове не помещается, что ты меня так прикончила.

— И превратила тебя в суперсущество, на здоровье.

— Уй блин — у меня все новые кроссовки бурритой обсяваны.

— Вот! Ты уже видишь в темноте, — бодро сказала Джоди. — Давай попробуем? Я разденусь догола. Ты можешь любоваться мной в темноте. Голой. Тебе понравится.

— Джоди, я от голода подыхаю.

Невозможно поверить, что он не отозвался на искушение наготой. Что же за чудовище она сотворила?

— Ладно, я тебе букашку найду или чего-нибудь.

— Букашку?! Букашку?! Не стану я тебе жрать никаких букашек.

— Я же сказала, надо будет приспосабливаться.

Переехав на запад из родного городка Недержанье, штат Индиана, Томми вынужден был приспосабливаться не раз. В немалой степени — из-за того, что нашел себе подругу. Та была умна, сексуальна и сообразительна — однако при этом пила кровь и имела склонность терять сознание точно в миг рассвета. Томми всегда подозревал, что она выбрала его лишь потому, что он работал по ночам, а днем мог свободно перемещаться по городу, — особенно с тех пор, как она призналась: «Мне нужен тот, кто работает по ночам, а днем может свободно перемещаться по городу». Но теперь, раз уж он сам стал вампиром, дверь к этой неуверенности можно закрыть и открыть другую — в целый мир неуверенностей, о которых он раньше и помыслить не мог. Подобающий возраст вампира — четыреста лет. Он должен устать от мира и быть существом изощренным. Его человечьи тревоги давно все преодолены либо развились в макабрические извращения. У девятнадцатилетнего вампира проблема в том, что все свои подростковые комплексы он тащит с собою во тьму.

— Я очень бледный, — сказал Томми, глядя на себя в зеркало ванной. Они уже установили, что вампиры-таки отражаются в зеркалах — равно как и терпят близость распятий и чеснока. (Томми проводил на Джоди эксперименты, пока та спала, — включая костюмы чирлидерш и гигиенические лубриканты.) — И не такой бледный, как зимой в Индиане. Я типа бледный, как ты.

— Ну, — подтвердила Джоди. — Я думала, тебе такая бледность нравится.

— Еще бы — на тебе она смотрится потрясно. А я выгляжу больным.

— Смотри пристальней, — посоветовала Джоди. Она опиралась о дверной косяк — в узких черных джинсах и полурубашке, а волосы собраны сзади и стекают по спине усмиренным хвостом рыжей кометы. Она очень старалась не развлекаться за счет Томми.

— Чего-то не хватает, — произнес тот. — Помимо цвета, то есть.

— Ага. — Джоди усмехнулась.

— У меня же кожа чистая! Ни одного прыщика не осталось.

— Динь-динь-динь, — звукоподражила Джоди, показывая, что Томми угадал правильный ответ.

— Знай я, что так будет, давно попросил бы меня обратить.

— Давно я не умела, — ответила Джоди. — Это еще не все. Разуйся.

— Не понял. Это еще…

— Разувайся-разувайся.

Томми сел на край ванны и снял кроссовки и носки.

— Что?

— На пальцы посмотри.

— Прямые. Мизинец больше не гнутый. Будто я никогда и обуви не носил.

— Ты идеален, — сказала Джоди. Она вспомнила, как сама узнала про такую особенность вампиризма — и в какой восторг пришла. А также — в ужас: теперь в ней всегда будет пять лишних фунтов. Их всегда надо будет скинуть — они сохранятся на всю вечность.

Томми задрал штанину джинсов и присмотрелся к лодыжке.

— И шрама, куда я себя рубанул тесаком, больше нет.

— И никогда уже не будет, — сказала Джоди. — Ты навсегда останешься идеальным, вот как сейчас. У меня вот даже волосы больше не секутся.

— Я всегда буду таким же?

— Да.

— Как сейчас?

— Насколько мне известно, — сказала Джоди.

— Но я собирался записаться в спортзал. Я качаться хотел. Чтоб стальные мышцы на животе.

— Никуда ты не собирался.

— Собирался. Я хотел стать офигительным шматом мускулистого мужского мяса.

— Нет. Ты хотел быть писателем. Ты собирался иметь ручки-спички и запыхиваться, если придется больше трех раз подряд стукнуть по клавише «стереть». А в отличной форме ты потому, что работал в магазине. Вот погоди — увидишь еще, как ты бегаешь.

— Ты правда считаешь, что я в отличной форме?

— Да, и мне кажется, я это ясно дала понять.

Томми раздул перед зеркалом грудь, которой под фланелевой рубашкой вообще не было видно. Расстегнул рубашку и повторил процедуру — без видимого успеха. Пожал плечами.

— Ну а с писательством что? У меня мозги навсегда такие же останутся? В смысле, я стану умнее, или это теперь тоже в заморозке?

— Ну, это из-за того, что ты мужчина, а не потому, что вампир.

— Злобная гарпия.

— По-моему, я выразилась четче некуда, — сказала она.

Джоди надела красную кожаную куртку, хотя от холодного тумана с Залива больше не зябла. Ей просто нравилось, как та смотрится с черными джинсами и кофточкой с низким вырезом и черным кружевом, которую она спасла из магазина «Нордстром», пока ее не оторвала себе какая-нибудь шлюха.

— Пойдем, Томми, надо поискать тебе какой-нибудь еды, пока у нас ночь не кончилась.

— Я знаю, но мне кое-что сделать нужно. Минутку, ладно? — Он снова скрылся в ванной, только на сей раз закрыл дверь.

Джоди услышала, как расстегивается молния на джинсах — и тут же раздался придушенный мужской вопль. Дверь ванной распахнулась. Оттуда вывалился Томми — штаны и трусы на лодыжках — и в два кроличьих прыжка одолел спальню.

— Ты посмотри! Что со мной происходит? Ты только посмотри! — Он одержимо показывал на собственный пенис. — Я будто какой-то радиоактивный уродский мутант.

Джоди подошла и схватила его за руки, придержала, посмотрела прямо в глаза.

— Томми, успокойся. Это просто твоя крайняя плоть.

— У меня нет крайней плоти! Я обрезан.

— Уже нет, — сказала Джоди. — Очевидно, что когда ты обратился, она снова отросла. Так же, как выпрямились у тебя пальцы на ногах, как исчезли все шрамы.

— О! Значит, это не жуть, по-твоему?

— Нет. Все в порядке.

— Хочешь потрогать?

— Спасибо. Давай потом.

— Ой, прости, что запсиховал. Я не сообразил. Я… э-э… мне по-прежнему кажется, я должен там закончить то, что собирался.

— Все хорошо, — сказала Джоди. — С тобой вообще все хорошо. Иди заканчивай. Я подожду.

— Ты уверена, что не хочешь быстренько потрогать?

— Если потрогаю, ты гарантируешь, что мы отсюда выйдем?

— Наверное, нет.

— То-то же. Вали в ванную. — Она развернула его за плечи и мягко подтолкнула. Томми кроликом пропрыгал вместе с новообретенной крайней плотью обратно в ванную и закрыл дверь.

Джоди содрогнулась от стука двери. Она вовсе не думала, сохранится ли после превращения у Томми его непреходящая ебливость, — ей просто хотелось спутника, который бы понимал, каково ей, какая она, как выглядит мир глазами вампира. Если выяснится, что ему навеки девятнадцать, видимо, придется убить его по-настоящему.

2

Последняя куча

— И все?

— Ну.

— Никогда больше?

— Не-а.

— Вообще?

— Угу.

— Наверное, на память стоит оставить.

— Смывай давай да выходи уже оттуда.

3

Я беден, а кот мой огромен

Джоди шагала, чуть приотстав от Томми, и просто наблюдала за ним. Они шли по Третьей улице к Маркет. Джоди смотрела, как Томми отзывается на свои новые чувства: пускай хорошенько оботрется, — шепотом подсказывала, что именно он сейчас переживает. Она прошла через это всего пару месяцев раньше — причем без проводника.

— Я вижу тепло от фонарей, — говорил Томми, задирая голову и кружась на месте. — И все окна во всех домах разные по цвету.

— Пытайся смотреть на что-нибудь один за раз, Томми. Не давай ничему себя ошарашить. — Джоди ждала, когда он заметит ореолы, витающие над каждым человеком. То было не тепло — скорее жизненная сила. Пока им встречались только здоровые, красные и розовые, а не то, на что она рассчитывала.

— Что это за шум? Будто вода течет? — спросил Томми.

— Канализация под улицей. Все это со временем сотрется — то есть ты по-прежнему будешь это слышать, но перестанешь замечать, если не сосредоточишься.

— У меня в голове словно тысячи людей разговаривают. — Томми оглядел несколько прохожих на улице.

— Радио и телевизоры тоже слышно, — сказала Джоди. — Старайся сосредоточиться на чем-то одном, а остальное пусть будет фоном.

Томми остановился и посмотрел на окно квартиры на четвертом этаже.

— Вон там у мужика секс по телефону.

— Так и знала, что ты обратишь внимание, — сказала Джоди и сама сосредоточилась на этом окне. Да, парень и впрямь пыхтит и кого-то инструктирует по телефону. Очевидно, полагает, что абонент — грязная шлюха, а оттого считает необходимым применять к ее телу разные сорта горячей сальсы. Джоди попробовала расслышать голос у него в трубке, но тот был слишком слаб: должно быть, мужчина надел наушники.

— Ну и урод, — произнес Томми.

— Тш-шш, — сказала Джоди. — Томми, закрой глаза и послушай. Ну его, с этой сальсой. Не смотри.

Томми послушно закрыл глаза и остановился посреди тротуара.

— Чего?

Джоди оперлась на знак «Парковка запрещена» и улыбнулась.

— Что от тебя справа?

— Откуда я знаю? Я ж не смотрю.

— Понимаю. Но сосредоточься. Прислушайся. В двух шагах от твоей правой руки — что?

— Чепуха какая.

— А ты послушай. Какой формы звуки доносятся справа?

— Ладно. — Томми зажмурился изо всех сил, изображая сосредоточенность.

Мимо шли два студента-андрогина — все в черном и с непреклонными прическами. Вероятно, из Художественной академии в соседнем квартале. Они едва удостоили Томми взглядом, — пока тот не заговорил:

— Я слышу ящик. Прямоугольный.

— Щегол кислотный, — сказал один студент, который по звуку мог оказаться парнем.

— Помню свой первый трип, — сказал другой, который, вероятно, был девушкой. — Захожу в мужской туалет в «Метреоне», а такое чувство — что прямо в инсталляцию Марселя Дюшана.[1]

Джоди дождалась, пока они пройдут, и спросила:

— Да, прямоугольное, твердое, пустое — что это? — У нее от восторга чуть кружилась голова, и она переминалась с пятки на носок от нетерпения. Даже лучше, чем туфли покупать.

— Точно пустое. — Томми склонил голову набок. — Это газетный автомат. — Он открыл глаза и посмотрел на газетный автомат, потом — на Джоди, и лицо у него осветилось, как у малыша, только что открывшего для себя шоколад.

Джоди с размаху обняла его и поцеловала.

— Мне тебе столько всего нужно показать.

— Почему ты мне раньше не говорила? — спросил Томми.

— Как я могла? У тебя вот есть слова для того, что ты слышишь? Что ты видишь?

Томми выпустил ее из рук и огляделся. Втянул носом воздух — словно проверял, какой у вина букет.

— Нет. Я не знаю, как все это сказать.

— Вот видишь, потому мне и нужно было с тобой всем этим поделиться.

Томми кивнул, но вид у него при этом был несколько унылый.

— С этой стороны все хорошо. А вот с другой…

— Какая еще другая сторона?

— Мерзкая, дохлая и кровососущая. Я по-прежнему жрать хочу.

— Не ной, Томми. Нытики никому не нравятся.

— Куу-шать.

Джоди знала, каково ему, — ей и самой было так же, только она не понимала, как ей решить проблему кормежки. За кровью она всегда обращалась к Томми — теперь же им обоим нужно охотиться. Она это умела, она это делала, но ей этого не хотелось.

— Пойдем, что-нибудь придумаем. Не капризничай. Посмотрим на людей на Маркет-стрит. Тебе понравится.

Джоди взяла его за руку и потащила за собой к Маркет, по которой взад-вперед текли реки туристов, покупателей и всяких уродов. Реки крови.

— От всех воняет дрочкой и ногами, — произнес Томми, стоя на тротуаре перед аптекой «Уолгринз». Вечер по-прежнему был ранний, и по тротуарам толпами валила публика со съездов и из отелей, словно огромное мигрирующее стадо. Все искали прокорм и водопой. По краям потока удочки забрасывали сутенеры, бездомные и тусовщики — наводили секретную связь между встречей взглядами и кошельком. Стадо же оборонялось, преданно внимая своим спутникам, мобильным телефонам или точкам на тротуаре в двенадцати шагах впереди.

— Ноги и ссаки, — продолжал Томми.

— Привыкнешь, — сказала Джоди.

— Где-нибудь на этой улице найдется хоть одна чистая пара белья? — крикнул Томми. — Люди, вы отвратительны!

— Поспокойней, а? — произнесла Джоди. — На тебя смотрят. Думают, ты чокнутый.

— И отличаюсь от них — чем?

Джоди окинула взглядом улицу. Та просматривалась на три квартала в обе стороны и в каждом человека по три зло орали на прохожих, дико таращились и, совершенно точно, были вольтануты. Томми прав, но Джоди все равно схватила его за ворот рубашки и пригнула ухом к себе.

— Разница в том, что ты уже не живой, а привлекать внимание к такому состоянию неразумно.

— Именно поэтому ты выбрала этот восхитительный ансамбль из особенной блядской коллекции Шлюхи-в-Шмотках?

— Ты же сказал, что тебе нравится. — Став вампиром, Джоди начала одеваться провокационнее — но она считала это выражением уверенности в себе, отнюдь не средством привлекать внимание. Это в ней от хищника? От опьянения властью?

— Сказал. Мне и нравится, но все прохожие парни пялятся тебе в декольте. Я слышу, как у них учащается пульс. Чтобы в эти джинсы влезть, ты превращалась в туман? Правда же?

Томми похлопали по плечу. Сзади к нему подкрался молодой человек в белой парадной рубашке с коротким рукавом и черном галстуке и протянул брошюрку.

— Похоже, у тебя неприятности, брат. Может быть, это поможет.

На своей обложке брошюрка объявляла крупными зелеными буквами: «ВОЗРАДУЙТЕСЬ!»

Джоди прикрыла рот ладошкой и отвернулась, чтобы парень в галстуке не заметил, как она хихикает.

— Что?! — развернулся Томми к парню. — Что? Что? Что? Ты не видишь, я пытаюсь обсудить с моей подругой эти… вот эти вот… — Томми показал на плечо Джоди, где только что были вот эти вот. — Покажи ему, Джоди.

Но та покачала головой и отошла. Плечи у нее тряслись от хохота.

— Тут послание, — сказал парень в галстуке. — Оно может тебе принести утешение. И радость.

— Ну да, я образец того же самого пытался тебе показать, только она унесла их с собой.

— Но эта радость превыше физического…

— Ага, можно подумать, ты в этом смыслишь, — ответил Томми, зажимая себе нос и прикрывая рот ладонью, словно собирался чихнуть. — Слушай, старина, было бы приятно все это с тобой обсудить, но сейчас тебе самое время ПОЙТИ ДОМОЙ И ВЫМЫТЬ СЕБЕ ЖОПУ! От тебя воняет так, будто себе в зад ты скотобойню загрузил!

Томми отвернулся и зашагал за Джоди следом, а парень в галстуке остался на месте — краснеть и комкать брошюрку.

— Не смешно, — произнес Томми.

Джоди очень старалась не расхохотаться, а потому лишь фыркнула.

— А по-моему — очень.

— Неужели они не сознают, что прокляты? Судя по их виду, очень на то похоже. По крайней мере, ты-то видишь. Мы же все прокляты, верно?

— Понятия не имею, — ответила Джоди. Об этом она вообще-то не думала.

— Старик во вводном курсе по вампирству этого не касался?

— Забыла спросить.

— Не беда, — сказал Томми. — Мелкая деталь. Больше ничего ты не забывала спрашивать?

— Я думала, у нас будет больше времени — ну, на разработку темы, — ответила Джоди. — Я ж не думала, что человек, которого я люблю, в первую же ночь закатает нас в бронзу.

— А… ну, это. Да. Ладно. Извини.

— Где ж тут доверие? — спросила Джоди.

— Ты меня убила, — ответил Томми.

— Ну вот, снова здорово.

— Люди, прошу вас. Мне нужен доллар, — раздался голос слева. Джоди опустила голову: у гранитной стены закрытого банка сидел мужик. Грязен он был так, что ни возраста, ни расовой принадлежности не разобрать, аж светился весь от копоти, а на коленях у него лежал огромный косматый кот. Перед ними на тротуаре стояла чашка, а рядом — написанная от руки на картонке табличка: «Я БЕДЕН, А КОТ МОЙ ОГРОМЕН».

Томми, который в городе еще не очень прижился и пока не научился глядеть мимо такого, остановился и принялся рыться в карманах.

— Да, котик у вас и впрямь ого-го.

— Ну. И жрет он столько же. Я больше никак не могу его прокормить.

Джоди пихнула Томми под ребра, направляя его обратно в людской поток. Ей нравилось, что он парнишка добрый, но иногда это очень раздражало. Особенно когда она пыталась втолковать ему всю глубину того, как надо быть исчадьем ночи.

— Хотя у него в основном шерсть, верно? — уточнил Томми.

— Мистер, этот кот весит тридцать пять фунтов.

Томми присвистнул и дал мужику доллар.

— Можно погладить?

— Конечно, — ответил бродяга. — Ему без разницы.

Томми встал на колени и мягко потыкал в кота, потом взглянул снизу на Джоди.

— Огромный какой кот, а?

Она улыбнулась:

— Огромный. Пойдем.

— Погладь, — сказал Томми.

— Нет, спасибо.

— Так, а чего, — спросил Томми у мужика, — вы его в приют не отдадите или еще куда?

— А чем мне тогда на жизнь зарабатывать?

— Можно написать на картонке: «Я беден и только что потерял огромного кота». На меня бы подействовало.

— Вероятно, вы — не лучший пример, — сказал мужик с котом.

— Послушайте, — произнес Томми, вставая и принимаясь шарить по карманам. — Я куплю у вас кота. Дам вам, э-э, сорок…

Мужик с котом покачал головой.

— Шестьдесят…

Голова закачалась непреклонней.

Томми отслоил купюры от скатки, которую вытащил из кармана.

— Сто…

— Нет.

— И тридцать… два…

— Нет.

— И тридцать семь центов.

— Нет.

— И еще скрепку.

— Нет.

— Отличное же предложение, — стоял на своем Томми. — По четыре доллара за фунт, а?

— Нет.

— Ну и на фиг вас тогда, — сказал Томми. — Не жалко мне ни вас, ни огромного кота вашего.

— Доллар не верну.

— И отлично! — сказал Томми.

— И отлично! — сказал мужик с котом.

Томми взял Джоди под руку и повел ее прочь.

— Ну и огромный же кот, — сказал он.

— Ты зачем хотел его купить? Нам в студии домашних животных не полагается.

— Тю, — ответил Томми. — Ужин.

— Фу.

— Полумера, — пояснил Томми. — Знаешь, масаи в Кении пьют кровь своего скота без видимого ущерба для коров.

— Я уверена, мы нарушим договор аренды, если поселим там корову.

— Вот оно.

— Оно — что?

— Аренда.

Томми вихрем развернул ее и снова подтащил к мужику с котом.

— Я хочу взять вашего кота в аренду, — сказал он. — Вам передышка не помешает, а я хочу показать такого огромного кота моей тетушке. Она инвалид и спуститься сюда не сможет.

— Нет.

— Прокат всего на ночь. Сто тридцать два доллара и тридцать семь центов.

Мужик с котом вздернул бровь, и сажа у него над этим глазом дала трещину.

— Сто пятьдесят.

— У меня нет ста пятидесяти, при вас же считал.

— Тогда посмотреть сиськи у рыжей.

Томми глянул на Джоди, опять на мужика с котом, потом опять на Джоди.

— Нет, — спокойно сказала Джоди.

— Нет! — с негодованием воскликнул Томми. — Как вы смеете предлагать подобное?

— Одну сиську, — уступил мужик с котом.

Томми посмотрел на Джоди. Она в ответ глянула до того невинно и зеленоглазо, что описать это можно было б только как «Я тебе покажу, где такие раки зимуют, что целой бригаде хирургов придется тебе задницу вместе с ними ампутировать».

— Дудки, — сказал Томми. — Сиськи рыжей в сделку не входят. — Он торжествующе ухмыльнулся и посмотрел на Джоди — и тут же отвернулся, очень быстро.

Мужик с котом пожал плечами.

— Мне залог какой-нибудь нужен. Права, например…

— Это пожалуйста, — ответил Томми.

— И кредитка.

— Нет, — сказала Джоди, застегивая куртку по самое горло.

— Только без извратов, — сказал мужик с котом. — Я узнаю.

— Тетушке покажу, только и всего, а верну завтра в то же время.

— Договорились, — сказал мужик. — Зовут Четом.

— Ты первая, — сказал Томми. Они стояли в большой комнате по обе стороны футона, на который активно линял громадный кот — помесь персидского, половой тряпки и, вероятно, водяного буйвола. Томми решил, что со всем этим кровопитием поведет себя хладнокровно, хотя взвинчен был так, что хоть по стенам вверх-вниз бегай. Вообще-то он не был уверен, что и впрямь не сумеет бегать вверх-вниз по стенам. Это его среди прочего и нервировало. Но все равно, приехав несколько месяцев назад в Сан-Франциско, он слишком много времени тратил на чрезмерные реакции, поэтому теперь он так не поступит — по крайней мере, перед своей девушкой. Он будет хладнокровен. Если получится.

— Первым надо тебе, — ответила Джоди. — Ты еще никогда не питался.

— Но ты же дала старому вампиру своей крови, — сказал Томми. — Тебе нужнее. — Это правда, она вампира накормила, чтобы у него побыстрее зажили раны, которые ему нанесли Томми и его друзья, когда взорвали его яхту и так далее. Но он все равно надеялся, что она еще раз откажется.

— Нет-нет, только после вас, — ответила Джоди со скверным французским акцентом. — Я настаиваю.

— Ну, коли так…

Томми подскочил к футону и нагнулся над громадным котом. Он не очень понимал, как приступить, но вокруг Чета витал красный ореол здоровой жизни, и Томми слышал, как бьется кискино сердце. У него в голове что-то затрещало, словно в слуховом канале зачпокали пузырьками упаковки, в нёбо изнутри что-то уперлось — болезненно — и опять затрещало. Томми почувствовал, как другое что-то у него во рту подается, и в нижнюю губу ему вонзились два острия. Он отстранился от кота и ухмыльнулся Джоди, а та взвизгнула и отскочила.

— Клыки ошчрые, — сказал Томми.

— Да, я вижу, — подтвердила она.

— А чего чы ощкочила? Дурачьки шмочрячча?

— От неожиданности, вот и все. — Джоди отвернулась от него, как от дуговой сварки или полного затмения, словно зрительный контакт с ним приводит к слепоте. И замахала на него рукой: — Давай, давай, давай. Только осторожней. Не слишком жестко.

— Ага, — сказал Томми и ухмыльнулся опять. Джоди отпрянула снова.

Томми повернулся к футону и взялся за кота поудобнее. Того, казалось, процесс нервирует гораздо меньше, чем двух вампиров в комнате. Томми укусил.

— Фяпп, фяпп, чьфук! — Он вскочил на ноги, выронив кота, и принялся счищать с языка кошачью шерсть. — Чьфу чы!

— Стой тихо. — Джоди подошла и принялась снимать у него с лица мокрые кошачьи волосины. Потом сходила в кухонный угол и вернулась со стаканом воды и бумажным полотенцем, которым протерла Томми язык. — Водой только полощи. Не глотай. Она в тебе все равно не удержится.

— Я не фобирающь глочачь, у меня во гчу полно кофачьей шегшчи.

Когда удалось наконец все выплюнуть, Джоди выбрала у Томми изо рта оставшиеся волоски — и при этом случайно уколола палец о его правый клык.

— Ай! — Джоди выхватила палец и сунула себе в рот.

— Ухх чыыы, — произнес Томми. Вытащил ее палец у нее изо рта и сунул в свой. Глаза у него закатились, и он застонал носом.

— О, это вряд ли, — сказала Джоди. Схватила его за руку и впилась в нее под локтем — как прилипала в акулу.

Томми зарычал, развернул ее и бросил ничком на футон, но руки изо рта не выдернул. Джоди откинула с лица волосы, а он впился ей в шею. Джоди завопила, но вопль вышел приглушенно — пузырьками крови у Томми на руке. Огромный Чет зашипел и опрометью кинулся через всю комнату в спальню, где забился под кровать. Студию наполнили скрип натянутой красной кожи, треск рвущейся джинсы и рев хищников.

Огромный кот совершенно не уловил иронию: все это походило на обычную кошачью драку.

4

Красный, белый и весь мертвый

Набивка из растительного пуха и куриные перья мохнатыми сугробами покрывали всю комнату. Среди них затерялись лоскутья одежды, покрытия футона, клочья ковра из шкуры маппета и раздавленные детали пары дрянных бумажных абажуров с «Пирса 1». Искрили голые провода над стойкой, где некогда маятниками висели светильники. Студия выглядела так, точно кто-то швырнул ручную гранату в оргию плюшевых медвежат и у выживших сдуло всю шкуру.

— Да, раньше все было не так, — произнесла Джоди, толком не отдышавшись. Она лежала поперек кофейного столика, глядя в окно, где под углом вверх тормашками раскачивался уличный фонарь. Из одежды на ней был лишь рукав красной кожаной куртки. С макушки до пят она была вымазана кровью, но прямо на глазах у Томми царапины и укусы затягивались.

— Если б знал, — сказал Томми, — давно бы себе отрастил крайнюю плоть. — Он лежал в другом углу комнаты на куче книг и щепок, которые раньше были стеллажом. Ровно туда Джоди его и кинула, и он тоже был весь в крови, исцарапан и одет в единственный носок.

Вынимая щепку от книжной полки размером с карандаш у себя из бедра, Томми подумал: наорав на Джоди за то, что она превратила его в вампира, он, конечно, несколько поторопился. Хотя запомнилось не очень многое, он был почти уверен — то был поразительнейший секс в его жизни. Очевидно, читанное где-то про то, что вампирский секс — преимущественно кровопитие, а больше ничего, — еще один миф, вроде превращения в летучую мышь и неспособности переходить текущую воду.

— А ты знала, что будет? — спросил Томми.

— Понятия не имела, — ответила Джоди, не слезая с кофейного столика. С каждой минутой она все больше напоминала Томми жертву убийства, хотя разговаривала и улыбалась. — Сначала я хотела, чтоб ты угостил меня ужином и сводил в кино.

Томми кинул в нее кровавой щепкой от стеллажа.

— Я не про то спрашиваю. Не знала ли ты, что мы этим займемся, а знала ли ты, что будет так?

— Откуда мне было это знать?

— Ну, может, после той ночи со старым вампиром…

Джоди резко села.

— Я его не окучивала, Томми, я просто провела с ним ночь, чтобы узнать, как быть вампиром. И зовут его Илия.

— Ах, так вы уже с ним на ты.

— Ради всего святого, Томми, прекрати думать. А то берешь изумительное переживание и высасываешь из него все живое.

Томми поерзал на руинах и начал было дуться — но поморщился: вместо того, чтобы оттопыриться, нижняя губа зацепилась за клык. Джоди права. Он всегда такой был — всегда слишком много думал, избыточно анализировал.

— Извини, — сказал он.

— Сейчас тебе просто надо быть частью мира, — тихо сказала Джоди. — Нельзя все сводить к категориям, отделять себя от переживания и нахлобучивать на него слова. Как в песне поется: «Пусть будет».

— Извини, — повторил Томми. Он попробовал вытолкнуть мысли из головы, закрыл глаза и прислушался к биенью сердца. С другого края комнаты до него донесся стук сердца Джоди.

— Все хорошо, — сказала она. — От такого секса и впрямь иногда требуется вскрытие.

Томми улыбнулся, не открывая глаз.

— Образно говоря.

Джоди встала и подошла к нему. Протянула руку поднять на ноги.

— Только осторожней, у тебя затылок как бы в гипсокартоне застрял.

Томми повернул голову и услышал, как потрескивает штукатурка.

— Я по-прежнему хочу есть.

Она подняла его на ноги.

— Я и сама немного обессилела.

— Мой косяк, — сказал Томми. Теперь он припоминал: ее кровь, пульсируя, лилась в него, а его в то же время текла в нее. Он потер плечо, где еще не зажили укусы ее клыков.

Джоди поцеловала ему это место.

— Будет заживать быстрее, когда выпьешь свежей крови.

Томми больно скрутило живот — будто бы внезапным спазмом.

— Мне очень надо поесть.

Джоди завела его в спальню, где в угол вжимался огромный кот Чет. Он безуспешно прятался за плетеной корзинкой.

— Погоди, — сказала Джоди. Она прошлепала обратно в большую комнату и почти тут же вернулась в том, что осталось от красной кожаной куртки (теперь скорее — жилет), и трусиках. Их приходилось с одного боку придерживать там, где порвали. — Извини, — сказала она. — Мне не очень комфортно ходить голой перед посторонними.

Томми кивнул.

— Только он не посторонний, Джоди. Он ужин.

— Ага, ага. — Она качала головой и кивала одновременно — так, что смахивала на окровавленного болванчика. — Иди первый. Ты у нас новенький.

— Иди? А ты разве не умеешь такой сверхъестественный гипноз, чтобы он сам к нам пришел?

— He-а. Давай, тащи его. Я подожду.

Томми посмотрел на нее. На потеки крови, что исчерчивали ее бледную кожу, налипли клочья обивки футона, а в волосах был куриный пух из одной взорвавшейся подушки. У него самого к ногам пристали перья и кошачья шерсть.

— Знаешь, нам его сначала придется побрить?

Джоди кивнула, не сводя глаз с огромного кота.

— Может, сперва в душ?

— Хорошо придумала. — Томми обхватил ее рукой.

— Только мыться. Без секса!

— Почему? Мы уже просрали депозит за уборку.

— Двери душевой кабинки — стеклянные.

— Ладно. Тогда я давай вымою тебе…

— Нет, — твердо сказала она. Взяла его за руку и поволокла в ванную.

Выяснилось, что сверхчеловеческие вампирские силы очень впору, если нужно побрить кота весом тридцать пять фунтов. После парочки фальстартов, когда приходилось гоняться за огромным котом Четом в пене для бритья по всей студии, они убедились в ценности нового парикмахерского орудия — монтажной ленты. Из-за нее, правда, не удалось побрить ему лапы. Когда Томми и Джоди все закончили, Чет походил на пучеглазого брюхастого проточеловека в космических сапогах, отороченных мехом. Кошачий плод любви между Горлумом и домашним эльфом Добби.

— Не уверен, правда, что стоило брить его целиком, — сказал Томми, сидя на кровати рядом с Джоди. Они рассматривали связанного бритого Чета, лежавшего перед ними на полу. — Выглядит он жутко.

— Довольно-таки, — согласилась Джоди. — Лучше пей, а то у тебя раны не затягиваются. — У нее самой все царапины, синяки, засосы и любовные укусы совершенно исчезли — остались только хлопья пены кое-где в волосах. Джоди была совсем как новенькая.

— Как? — спросил Томми. — Откуда мне знать, куда его кусать надо?

— Попробуй в шею, — посоветовала Джоди. — Только сначала как бы нащупай вену языком, а потом уже кусай. Только не сильно. — Она пыталась давать инструкции уверенно, однако территория для нее была такой же неисследованной, как и для него. Ей нравилось учить Томми начаткам вампиризма — как раньше нравилось учить его вести себя по-взрослому и по-человечески. От этого Джоди себе казалась изощренной и на коне, и после целой череды молчелов, для которых она была не более чем аксессуаром, мешающим стилю жизни, — от хеви-металлических анархистов до яппи из финансового района, — задавать тон в отношениях ей для разнообразия нравилось. Но все же, когда дело дошло до уроков кормления животными, просто крыльями махать не выходило, хоть в летучую мышь обращайся. Она сама присматривалась к животным как к корму единственный раз — когда Томми принес ей двух здоровенных каймановых черепах из Чайнатауна. Тогда она даже не смогла себя заставить укусить бронированных рептилий. Томми окрестил их Скоттом и Зелдой, но это не помогло. Теперь Зелда работала садовой скульптурой на Тихоокеанских Высотах, а Скотт был отлит в бронзе и стоял рядом со старым вампиром в большой комнате. Скульпторы-мотоциклисты из мастерской снизу покрыли обоих металлом, отчего у Томми вообще зародилась мысль превратить Джоди и вампира в статуи.

— Ты уверена, что это ничего? — спросил Томми, склоняясь над огромным бритым котом Четом. — То есть ты же сама говорила, что мы должны охотиться только на больных и слабых, у кого черные ореолы. У Чета аура розовая и чистенькая.

— С животными все иначе. — Джоди понятия не имела, что именно с животными иначе. Однажды она съела мотылька, целиком — выхватила из воздуха и проглотила, даже не задумавшись. Теперь же поняла, что у Илии следовало выспросить побольше, пока была такая возможность. — А кроме того, ты ж не собираешься его убивать.

— Точно, — сказал Томми. Он приложился губами к кошачьей шейке. — Воч чак?

Джоди пришлось отвернуться, чтобы не расхохотаться ему в лицо.

— Да, вот так отлично смотрится.

— У него вкуч къема для бъичья.

— Пей уже, — сказала Джоди.

— Очхор. — Томми укусил и тут же застонал. Но не от наслаждения — скорее как человек, прилипший языком к лотку со льдом в морозилке. Чет же никаких признаков волнения странным образом не показывал — лежал спокойно и даже не рыпался в своих оковах клейкой ленты. Может, вампирская власть над жертвами и не совсем враки, подумала Джоди.

— Ладно, хватит, — сказала она.

Томми покачал головой, не отрываясь от огромного бритого кота.

— Томми, отпусти. Надо что-то оставить.

— Нье-ух, — ответил тот.

— Хватит сосать кота, Томми, — строго сказала Джоди. — Я не шучу. — Она, конечно, шутила, но совсем чуть-чуть.

Томми глубоко и прерывисто задышал, кожа его приобрела легкий оттенок. Джоди оглянулась: чем бы привлечь его внимание? На тумбочке заметила вазу с цветами.

Вытащила цветы и выплеснула воду на Томми и кота. Томми не отрывался. Кота передернуло, но впрочем он остался недвижим.

— Ну ладно, — сказала Джоди. Ваза была тяжелая, керамическая — Томми купил ее для какого-то извинительного букета, прихваченного из магазина, где он работал. Он в этом смысле такой — иногда приносил извинительные букеты, хотя извиняться покамест было не за что. Ну в самом деле, чего еще можно ждать от парня? Вот поэтому Джоди сбросила скорость движения руки до половины, широкой дугой залепляя Томми вазой в лоб. Он отлетел шагов на шесть. Громадный бритый кот Чет взвыл. Ваза чудом не разбилась.

— Спасибо, — сказал Томми, стирая кровь с губ. Во лбу у него остался серп отпечатка, но он быстро зарастал и сглаживался.

— Не за что, — ответила Джоди, не сводя глаз с вазы. «Отличная ваза», — подумала она. Элегантный хрупкий фарфор отлично годится для горки коллекционера или чайного сервиза, но девушка, располагающая нуждой в нанесении кому-либо увечья, неожиданно осознает ценность крепкой керамики.

— На вкус — кошачья отрыжка, — сказал Томми, показав на Чета. Ранки от клыков Томми уже затянулись у него на шее. — Так и надо?

Джоди пожала плечами.

— А какова на вкус кошачья отрыжка?

— Как запеканка из тунца, которую на неделю оставили на солнышке. — Будучи родом со Среднего Запада, Томми полагал, что весь мир должен знать вкус тунцовой запеканки. Джоди же, родившись и взрастясь в Кармеле, штат Калифорния, знала, что это блюдо едят вымершие народы, которых показывает «Ник по ночам».[2]

— Мне кажется, я тогда пас, — сказала Джоди. Она была голодна, но не до кошачьей отрыжки. Джоди не очень понимала, как ей самой быть с кормежкой. Уже не получится питаться одним Томми, и каковы бы ни были тяга и ощущение того, что она оказывает природе услугу, выбирая только слабых и больных, хищно охотиться на людей ей не нравилось — по крайней мере, на чужих. Ей необходимо подумать, прикинуть, какова у них с Томми будет новая жизнь. После того, как Томми с друзьями вывели из строя старого вампира, все происходило слишком уж быстро. Она сказала: — Сегодня надо вернуть Чета хозяину, если успеем. Права же ты терять не хочешь, а нам может пригодиться законное удостоверение личности. Чтобы снять новую квартиру.

— Новую?

— Мы должны переехать, Томми. Я сказала инспекторам Ривере и Кавуто, что уеду из города. Не думаешь, что они могут проверить? — Два следователя из убойного отдела по цепочке мертвых тел вышли на старого вампира и обнаружили деликатное состояние Джоди. Она дала им слово, что если их всех отпустят, она уедет из города и заберет старого вампира с собой.

— А, ну да, — сказал Томми. — Это значит, что и в «Безопасный способ» я на работу не вернусь?

Он же не дурак — она знала, что он не он, отчего ж тогда он так тормозит и не замечает очевидного?

— Нет, мне кажется, это было бы неразумно, — сказала Джоди. — Коль скоро ты намертво отключаешься с первым лучом солнца, точно как и я.

— Да, это унизительно, — сказал Томми.

— Особенно когда этот первый луч попадет на тебя и всего испепелит.

— М-да, у фирмы против такого должна быть особая политика.

Джоди завопила от бессилия.

— Хсспади, да я шучу, — сказал Томми и поморщился.

Джоди вздохнула, осознав, что он ее разыгрывает.

— Одевайся, кошачья отрыжка, надо пользоваться темнотой, пока есть. Нам нужна помощь.

А в большой комнате вампир Илия бен Шапир пытался сообразить, что именно творится вокруг. Он знал, что его куда-то заперли — запечатали в некоем сосуде, и это некое совершенно несдвигаемо. Он даже обратился в туман — что несколько облегчило тревожность, ибо такой форме соответствовало эфирное состояние рассудка и для нее требовалась отдельная сосредоточенность, не позволявшая просто обалдело расплываться куда угодно. Но бронзовая скорлупа была герметична. Вампир слышал, как они разговаривают, но реплики мало что ему сообщили, помимо того, что птенчик его предала. Он сам себе улыбнулся. Что за глупый человеческий порок — позволять надежде восторжествовать над разумом. Следовало это понимать.

Голод охватит его лишь через много дней, но даже с ним, не двигаясь, он может выдержать без крови сколько угодно. В этой скорлупе он мог бы протянуть еще очень и очень долго, понял вампир, — пострадает лишь его рассудок. И он решил остаться в туманной форме — парить себе, как во сне, по ночам, а днем он все равно спит мертвым сном. Так он будет выжидать; когда же настанет срок — а срок этот настанет (чему-чему, а терпению жизнь в восемь сотен лет его научила), — он сделает свой ход.

5

Император Сан-Франциско

Два часа ночи. Обычно Император Сан-Франциско давно бы делал баиньки за мусорным контейнером, а королевская гвардия жалась бы к нему для тепла, и он бы храпел, как бульдозер с насморком. Но сегодня его подвела щедрость раба «старбаксовой» пены с Юнион-сквер — тот внес щедрую лепту в дело королевского комфорта: одарил Его Величество ведерком «мокаччино с праздничными специями», — и посему Император и два его спутника мотались неупокоенные в сей небожеский час по практически пустынной Маркет-стрит и дожидались завтрака.

— Это как крэк с корицей, — рек Император. Больше всего он напоминал не человека, а ходячий отопительный котел, шаркающий локомотив из плоти и крови в шерстяном пальто. Лицо его напряженно пылало в обрамлении серой бури волос и бороды — такие можно отыскать лишь у богов и безумцев.

Фуфел, меньший королевский гвардеец — бостонский терьер, — фыркнул и мотнул головой. Густой кофейный бульон и он отведал — и теперь готов был надрать задницу любому грызуну или сэндвичу с пастрами, что перейдут ему дорогу. Лазарь же — обычно более спокойный боец, золотистый ретривер, — скакал и подпрыгивал под боком у Императора, словно означенный бок вот-вот прольется дождем из уток. Кошмар этот у ретриверов никогда не проходит.

— Умерьте пыл, господа, — отчитал их Император. — Воспользуемся ж сей злосчастной нашей бдительностью и хорошенько исследуем град менее неистовый, нежели он представляется взорам нашим днем, — и поймем, где может пригодиться наша служба. — Император полагал, что первым долгом любого вождя должно быть служение слабейшим его подданным, и посему тщательно следил за городом вокруг: не завалился бы кто в какую-нибудь трещину и не потерялся бы там. Он явно был псих. — Спокойствие, добрые мои гвардейцы.

Но спокойствие никак не наступало. В воздухе висел густой кошачий аромат, а гвардия явно перебрала с явой. Лазарь разок гавкнул и ринулся вперед по тротуару, за ним по пятам — его пучеглазый собрат по оружию, и эта пара обрушилась на темную фигуру, что лежала, съежившись вокруг картонной таблички в скверике у Бэттери-стрит — прямо под массивной бронзовой статуей, изображавшей четверых мускулистых мужчин, работающих на штамповочном прессе. Императору всегда казалось, что это четыре парня домогаются скрепкосшивателя.

Фуфел и Лазарь обнюхали человека под памятником — они были убеждены, что где-то в своих лохмотьях он прячет кота. Когда один холодный нос наткнулся на руку, Император увидел, что бродяга шевельнулся, и вздохнул с облегчением. Присмотревшись, он признал в человеке Уильяма с Огромным Котом. Знакомство их было только шапочным — из-за расовой напряженности между собачьими и кошачьими их спутниками в настоящую дружбу оно так и не переросло.

Император встал на колени на картонку бродяги и потряс его за плечо.

— Уильям, просыпайся. — Тот застонал, из кармана его пальто выскользнула пустая бутылка «Джонни Уокера — Черной этикетки». — Упился вусмерть, должно быть, — произнес Император, — но, по счастью, жив.

Фуфел хныкнул. Где же кот?

Император подпер Уильяма о бетонный постамент памятника. Уильям замычал.

— Его нету. Нету. Нету. Нету.

Император подобрал бутылку из-под скотча и понюхал горлышко. Да, скотч в ней был совсем недавно.

— Уильям, она была полная?

Тот схватил с тротуара свой картонный знак и прислонил к своим коленям.

— Нету, — произнес он. На табличке было написано: «Я БЕДЕН, А КТО-ТО СПЕР МОЕГО ОГРОМНОГО КОТА».

— Мои глубочайшие соболезнования, — сказал Император. Он собирался уточнить у Уильяма, как ему удалось добыть квинту скотча высшего качества, но тут услышал долгий кошачий вой — он эхом разнесся по улице. Император поднял голову — к ним приближался огромный бритый кот в красном свитере. Фуфела и Лазаря вовремя удалось поймать за шкирки, и они на кота не кинулись. Император оттащил их от Уильяма. Огромный кот запрыгнул хозяину на колени, и пара слилась в пьяных объятьях по полной программе — с большим количеством мурчания, детского лепета и слюней. Хватило, чтобы Императора от такого зрелища слегка замутило.

Отвернуться пришлось даже королевской гвардии — бойцы инстинктивно осознали, что за лицезрение сентиментального и бритого огромного кота в красном свитере им вряд ли прибавят жалованье. Песьего протокола для таких случаев просто не существовало, и гвардейцы принялись нарезать круги по тротуару, словно бы в поисках хорошего места, где можно притвориться спящими.

— Уильям, мне сдается, кто-то побрил твоего кота, — сказал Император.

— Этот кто-то, видимо, — я. — Из-за угла памятника вывернул Томми Флад, чем напугал всех до ватных коленей. Из-за того же угла высунулась бледная изящная рука, схватила Томми за воротник и дернула, как тряпичную куклу.

— Томми? — успел крикнуть Император. Его Императорская Величина обошла бетонный надолб искусства, а Фуфел и Лазарь кинулись по улице к набережной, словно только что заметили, как туда поскакал особо привлекательный стейк из филейной вырезки, и происшествие это нуждается в тщательном расследовании. За углом Император обнаружил своего друга, писателя Ч. Томаса Флада — его крепкой хваткой держала его же подруга Джоди Страуд, вампирша. Одной рукой зажимала ему рот, а костяшками другой в педагогических целях неистово втирала ему в голову здравый смысл. При всяком акценте из головы раздавался глухой стук, а Томми испускал приглушенные крики.

— Джоди, я должен настоять, чтоб вы этого молодого человека выпустили из рук, — настоял Император.

Она повиновалась. Томми вывернулся.

— Ай! — сказал он в полный голос, потирая макушку.

— Извини, — произнесла Джоди. — Не справилась с собой.

— Мне показалось, вы собирались покинуть город с тем извергом, — сказал Император. Вместе с королевскими гончими и бригадой грузчиков из «Безопасного способа» он участвовал в битве со старым вампиром, имевшей место на акватории Яхт-клуба имени Святого Франциска.

— Ну-у… да, само собой. Он уже уехал, а я собираюсь его догнать в дороге, — ответила Джоди. — Я же обещала инспектору Ривере. Но перед отъездом мне хотелось убедиться, что с Томми все будет хорошо.

Императору Джоди нравилась, и он был несколько разочарован, когда выяснилось, что она — изверг-кровосос. Что ее не портило — она по-прежнему оставалась очень приятной девушкой, всегда щедро одаривала гвардию гостинцами, хотя у Фуфела при ней всякий раз начинался припадок тявканья.

— Что ж, мне кажется, этого будет довольно, — рек Император. — Судя по всему, нашему юному писателю не повредит присмотр взрослых, прежде чем его можно будет выпускать в Город.

— Эй, да нормально у меня все, — сказал Томми.

— Ты побрил кота, — педантично отметил Император, вздев неукротимую свою бровь, похожую на серую белку с ирокезом.

— Я… э-э, мы его проверяли. Хотели убедиться, может, мне кота стоит завести после того, как Джоди уедет. — Он посмотрел на подругу, и та бодро закивала, пошире распахнув глаза и стараясь в то же время выглядеть очень искренней. — А… а… — продолжал меж тем Томми, — а я как раз жевал резинку, понимаете, ну, такую, из которой здоровенные пузыри надуваются, ну и… в общем, короче говоря, я и понять ничего не успел, а Чет кинулся на один такой пузырь и весь в нем перемазался.

Джоди перестала кивать и немо воззрилась на него.

— И ты его побрил, — закончил Император.

Теперь уж Томми настал черед кивать и смотреться очень искренне.

— К сожалению.

Джоди опять закивала.

— К сожалению, — эхом повторила она.

— Понимаю, — рек Император. Выглядели они и впрямь очень искренне. — Ну а свитер — это с вашей стороны заботливо.

— Я придумала, — сказала Джоди. — Знаете, чтоб не простудился. На самом деле свитер — мой. Томми его постирал и сунул в сушилку, поэтому мне он теперь маловат.

— И не думайте, что кота таких размеров легко одеть в свитер, — сказал Томми. — Это как клубок колючей проволоки наряжать. Я весь порван на тряпки. — И он закатал рукав — показать, как именно. Рука ни в малейшей степени тряпки не напоминала, разве что была чересчур бледна.

— Что ж, ты отлично постарался, — сказал Император и попятился. — Мы с гвардией тогда, пожалуй, пойдем.

— Вам с бойцами что-нибудь нужно, Ваше Величество? — спросила Джоди.

— Нет-нет, нам сегодня вечером очень повезло. Просто исключительно повезло, можно сказать.

— Ну тогда удачи, — сказала Джоди.

Император задним ходом вырулил за угол и двинулся по улице вслед за гвардией. «Она может быть обманчиво приятна для кровопийцы и посланца зла», — думал он на ходу.

Фуфел и Лазарь в четырех кварталах от него почти совсем скрылись из виду. Они все поняли, мерзавцы. Императора тошнило от себя — он оставил Уильяма на милость извергов. Нипочем не угадаешь, что они могут сделать, эта парочка, но у Императора по позвоночнику бегали мурашки, и повернуть назад он просто не мог. А может, бедного Уильяма и не тронут. В конце концов, при жизни они были славными детками, что один, что вторая. И даже в нынешнем своем состоянии Джоди являла некоторое милосердие — Томми обратила только сейчас, а не раньше. Император же отвечал за весь Город, и бремени этой ответственности с себя ни на миг не слагал.

До «Безопасного способа» в Марине путь был не близок, но дойти нужно до рассвета, чтобы застать там ночную бригаду грузчиков. Хоть все они и плуты, но только у них в этом городе есть опыт охоты на вампиров.

— Укуси его, — сказал Томми. Он стоял над мужиком с огромным котом — тот опять отрубился под памятником.

Джоди покачала головой и содрогнулась.

— Грязный. И не говори мне, что он ничем не пахнет. — Став вампиром, Джоди до тошноты не принимала только настоящую еду, а иначе ее не мутило. Но теперь могло и стошнить, хотя внутри ее грыз голод.

— Вот, я почищу немножко. — Томми достал из кармана куртки салфетку, послюнявил и протер участок на шее Уильяма. — На. Давай.

— Буэ-э.

— Я кусал кота, — сказал Томми. — А ты сама сказала, что проголодалась.

— Но он же вдрызг, — сказала Джоди, переминаясь мелкими шажками на месте, точно маленький ребенок, которому невтерпеж.

— Кусай.

— Хватит мне это повторять. Я про это так не думаю.

— А как ты про это думаешь?

— Я вообще про это не думаю. Это во мне животное.

— А, понимаю, — сказал Томми. — Кусай, пока не заявилась полиция и его не увезла. Тогда ты упустишь возможность.

— Фёуууу, — произнесла Джоди и опустилась на колени перед Уильямом. Огромный кот Чет глянул на нее с хозяйских колен, затем опустил голову и вновь закрыл глаза. Потеря крови улучшила его характер. Джоди повернула голову бродяги набок и чуть откинулась, широко открыв рот. Клыки выдвинулись на позицию. Джоди закрыла глаза и впилась.

— Видишь, как все просто, — произнес Томми.

Джоди злобно посмотрела на него, не отрываясь.

Дыхание хрипло вырывалось у нее из носа. Кормясь, она думала: «Надо было стукнуть его сильнее». Наконец, осознав, что ей пока хватит, а мужик с огромным котом не умрет, она оторвалась, села и посмотрела снизу на Томми.

— У тебя немножко… — Томми показал на уголок ее рта.

Джоди вытерла губы рукой — осталось немного помады и немного крови. Посмотрела на шею Уильяма. Та вся была грязно-серой, а один белый участок окантован губной помадой. Укусы ее клыков уже затянулись, но вот помада не потускнела — она выделялась на шее, будто мишень. Джоди протянула руку и стерла след, а руку вытерла о свитер огромного кота. Чет замурлыкал. Уильям храпел. Джоди выпрямилась.

— Ну и как? — спросил Томми.

— А ты как думаешь? Необходимо.

— То есть, когда ты меня кусала, это была как бы такая любовная игра.

— Ну да, — рявкнула Джоди. — Я все это придумала, потому что хотела поебаться с мужиком и его огромным котом. — Голова у нее почему-то немного кружилась.

— Извини. Надо убрать его с Маркет-стрит, — сказал Томми, — пока его не ограбили или не арестовали. Деньги-то у него должны были остаться. Если б он пропил все, он бы умер.

— А тебе не все равно, писатель? Ты выбрил и выпил его кота. Или то была тоже любовная игра? — Нет, голова совершенно точно кружится.

— То было взаимное…

— Ох, херня на постном масле. Сам его укуси — поймешь тогда, насколько это сексуально. Попробуй земной гемоглобиновой благодати, Томми. Не надо ссать, — сказала Джоди. Ну он же ссыт.

Томми шагнул от нее подальше.

— Ты напилась.

— А ты ссышь, — ответила Джоди. — Ссышь, ссышь, ссышь.

— Лучше помоги мне, берись за ноги. Через дорогу у Федерального резерва козырек над нишей есть. Там и проспится.

Джоди нагнулась к ногам мужика, но они, похоже, шевельнулись у нее из-под рук, а когда она пальцами погналась за ними — промахнулась и упала лицом вниз. Но успела подставить руки, поэтому оказалась на четвереньках, попой вверх.

— Ага, здорово получилось, — сказал Томми. — Давай ты лучше возьмешь Чета, а я мужика сам донесу?

— Как скажешь, мистер Ссыкунишка, — ответила Джоди. Ну, может, она чуточку подшофе. В прежние, довампирские времена она старалась и близко к спиртному не подходить, ибо в какой-то момент выяснилось, что она — пьянчуга несносная. Ну, по крайней мере, ей так говорили бывшие подруги.

Томми взял на руки огромного кота Чета и протянул Джоди. Тот завозился у него на руках.

— Бери.

— Ты тут совсем не главный вампир, — ответила Джоди.

— Прекрасно, — отозвался Томми. Чета он сунул под мышку, после чего одним движением другой руки подхватил хозяина огромного кота и закинул себе на плечо. — Осторожней иди через дорогу! — крикнул он Джоди и двинулся на другую сторону.

— Ха! — ответила Джоди. — Я тонко настроенный и отлично сработанный хищник. Я супертварь. Я… — В тот же миг она лбом столкнулась с фонарным столбом, тот звонко лязгнул — и вдруг оказалось, что она лежит на спине и смотрит на фонари в небе, а те, сволочи, так и норовят расплыться.

— Я сейчас за тобой вернусь! — крикнул Томми.

«Какой же он все-таки милый», — подумала Джоди.

6

Познают ли Животные синий?

Из всех Животных в «Безопасном способе» остался только Клинт. Высокий, с непокорной темной шевелюрой и в толстых очках в черепаховой оправе, обмотанной медицинским пластырем. С его лица не сходило глубоко паническое выражение. Он уже почти неделю пытался поддерживать в магазине порядок, а помогали ему всего два грузчика из дневной смены да один временный, из агентства. Даже Густаво, мексиканец с пятью детьми, отвалил вместе с остальной бригадой. Теперь же пришел фургон с просто огромной поставкой, и Клинт знал, что ему нужны профессионалы. Он набрал номер Томми уже в пятый раз за ночь. Сейчас четыре утра, но Томми — их Неустрашимый Вождь, бригадир и, вероятно, лучший игрок в кегли замороженными индейками, какого только видывал свет. Он знал, что означает быть Животным. Он не должен спать.

В ответ бибикнула машинка. Клинт произнес:

— Чувак, все слиняли. Мне нужна твоя помощь. Тут сегодня один я, какие-то временные и Господь Бог. — После пяти лет жизни в дымке наркотических веществ он не так давно вернулся в лоно христианства. И поклялся, что Господь всегда будет в его ночной бригаде. — Они еще не вернулись из Вегаса. Позвони мне. Нет, лучше захвати макетник и сразу приезжай на работу. Меня тут погребло.

Некогда их было девять, и они звались Животными. Девять мужиков, всем до двадцати пяти — их на всю ночь оставляли в продуктовом магазине под надзором одного лишь Томми. Животными их окрестил дневной управляющий — однажды утром он обнаружил их пьяными: они болтались на огромных буквах вывески на крыше и кидались друг в друга зефиринками. Томми завербовал их сражаться со старым вампиром. Они отыскали этого изверга — тот спал в стальном гробу на борту своей яхты. Кроме того, они обнаружили его коллекцию шедевров искусства. Распродав ее с прибылью, каждый огреб себе по сотне тысяч долларов. Томми отправился с Джоди домой, Клинт поехал молиться за вампирскую душу, Саймона убили. Остальные Животные отчалили в Лас-Вегас.

Клинт повесил трубку и со всему маху уселся в кресло управляющего. Слишком велика такая ответственность. Ее бремя сведет его с ума. Уже сейчас Клинт слышал, как в голове у него лают собаки.

— Парадная дверь! — крикнул ему один временный через выгородку кабинета.

Клинт встал и увидел за стеклом скользящих дверей Императора и его псов. Схватил ключи, отрубил сигнализацию и открыл. Бостонский терьер прошмыгнул мимо и опрометью нацелился к витрине с вяленой говядиной.

— Ваше Величество, — сказал Клинт. — Вы запыхались.

Отдуваясь, здоровенная королевская особа держалась за грудь.

— Трубите сбор всем войскам, молодой человек. Ч. Томас Флад обратился в изверга-кровососа. К оружью, мы должны броситься на прорыв.

— Тут только я со щеглами, — ответил Клинт. — Как вы сказали? Томми — вампир?

— Именно. Я видел его, и двух часов не миновало. Бледен как смерть.

— Н-да, это скверно.

— Ваш талант утверждать очевидное непревзойден, молодой человек.

— Заходите. — Клинт шагнул вбок, впуская Императора. — По этому поводу нам нужно помолиться.

— Ну, для начала — хотя бы, — рек Император.

— А потом я должен позвонить Томми и сказать, что на работу он может не приходить.

— Великолепно, — произнес Император без единой нотки сарказма. — Полагаю, мы вышли на новый уровень обреченности.

— Ты всегда со мной хорошо обращаешься, — сказала Джоди.

— Ну, стараюсь же, — ответил Томми.

Он поднимался по узкой лестнице в студию. Джоди висела у него на плече, при каждом шаге стукаясь лбом ему в ремень. Такая легкая. Томми по-прежнему изумляла его новообретенная сила. Он уже пронес Джоди десять кварталов, а тяжесть не чувствовалась вообще. Ну, разве что он немного устал ее слушать, но физически совершенно не утомился.

— Иногда я бываю такая тварь.

— Это неправда, — сказал Томми. Хотя вообще-то правда.

— Вообще-то правда, правда. Я она. Иногда я полная сука.

Томми остановился на верхней площадке и сунул руку в карман за ключом.

— Ну разве что самую малость, но…

— Ах так я, значит, сука? Ты утверждаешь, что я сука?

— Ох, господи, это солнце встанет когда-нибудь уже или нет?

— Слушай, тебе повезло, что я у тебя есть, ссыкун.

— Да, я он, — ответил Томми.

— Правда, что ли?

Томми водрузил ее на ноги — и тут же поймал, пока она не успела воткнуться носом в стену. На лице у нее бродила широкая дурацкая ухмылка. Вечером в какой-то миг ей на блузку попала кровь, губы тоже еще в крови. У Джоди был такой вид, словно ее отправили в нокаут. Томми попытался вытереть ей губы большим пальцем. Джоди на него дохнула перегаром так, что он поморщился.

— Томми, я тебя люблю. — И она обмякла у него в объятиях.

— И тебя туда же, Джоди.

— Извини, что я тебе по голове стучала. Я же, знаешь, только учусь свою силу обуздывать.

— Все в порядке.

— И что назвала тебя ссыкуном.

— Не бери в голову.

Джоди лизнула его в шею, слегка куснула.

— Давай займемся любовью, пока солнце не взошло.

Томми оглядел через плечо, какой разгром они учинили в студии в последний раз, когда этим занимались, и произнес такое, чему бы никогда не поверил сам. И он это говорит?

— По-моему, мне сегодня уже хватит. Может, лучше просто рухнуть?

— Ты считаешь, что я жирная?

— Нет, ты идеальна.

— Все потому, что я жирная. — Джоди отпихнула его и ввалилась в спальню, где споткнулась и свалилась ничком на изодранные остатки постели. — И старая, — добавила она. Томми это разобрал лишь обостренным вампирским слухом, ибо Джоди говорила с матрасом. — Жирная и старая, — уточнила она.

— От таких перепадов настроения, Рыжая, сама потом будешь мучиться, — тихо сказал Томми, укладываясь с нею рядом и не раздевшись.

А потом просто лежал рядом и думал обо всем, что им нужно сделать: найти новое жилье и переехать туда, но не днем, а кроме того, как им вообще жить дальше, чтоб было как можно незаметнее? Император все понял. Томми понял, что Император понял. Как бы Император ему ни нравился, это нехороший знак. Поэтому лежа вот так, беспокоясь, слушая, как на него орет подруга, Ч. Томас Флад стал первым в истории человечества вампиром, который на самом деле молился, скорей бы взошло солнце. Через несколько минут на его молитвы ответили. Солнце взошло, и они оба отключились.

Став вампиром, Джоди возненавидела это — как в сумерках, едва зажигаются фонари, у нее включается сознание. Без обалделого полумрака в мозгах между сном и бодрствованием, только — бам! добро пожаловать в ночь, вот твой, список дел. Но сегодня было не так. Сегодня все было на месте — и сумерки сознания, и обалделость, и головная боль. Она села на кровати так быстро, что едва не кувырнулась с конца, но голова, похоже, за нею не потянулась, и она поэтому снова легла. С такой силой, что под затылком взорвалась подушка, и по комнате закружила метель пуха. Джоди застонала, и в комнату заскочил Томми.

— Эгей, — сказал он.

— Ой-ёй, — произнесла Джоди, схватив лоб обеими руками, словно чтоб мозги не выпали.

— Что-то новенькое, да? Вампирский бодун? — Томми разогнал в воздухе пух и перья у себя перед носом.

— У меня внутри будто смерть разогрели, — сказала Джоди.

— Это мило. Спорим, тебе сейчас не хватает кофе.

— И аспирина. Но я же пила у тебя, когда ты пил. Почему тогда так не действовало?

— Мне кажется, в крови у мужика с огромным котом было поболе, чем у меня. В общем, есть теория. Проверить можно потом, когда тебе получшеет, а сейчас нам надо кучу всего переделать. Прикинуть переезд. Вчера ночью мне из магазина звонил Клинт. Хотел, чтоб я на работу вышел. Потом еще раз перезвонил, весь на нервах, и сказал, что на работу выходить не надо.

Томми воспроизвел ей сообщение. Дважды.

— Он знает, — сказала Джоди.

— Да, но откуда?

— Неважно. Знает.

— Блядь!

— Чуть потише бы, а? — произнесла Джоди, держа себя за волосы так, словно они ее пытали.

— Слишком громко?

Она кивнула.

— Запиши себе в блокнот, Томми, ладно? Вампирские чувства с перепою? Паршиво.

— Серьезно? Прям так плохо?

— От твоего дыхания меня тошнит через всю комнату.

— Да, нам пасты надо купить.

— К нам кто-то пришел? — Джоди прикрыла уши. Снизу доносилось оглушительное шарканье кроссовок по тротуару.

— Правда?

В дверь позвонили.

— Ну, — сказала она.

Томми подбежал к окну и выглянул на улицу.

— Там «Хаммер»-лимузин длиной в квартал.

— Лучше открой, — сказала Джоди.

— Может, спрятаться? Сделаем вид, что нас дома нет.

— Нет, нужно открыть. — Джоди слышала шарканье у дверей, в лимузине играл какой-то рок-н-ролл, булькал бонг, на футляре от компакт-диска выкладывали дорожки, а мужской голос снова и снова, как мантру, повторял: «Сладкие синие сисеньки». Джоди схватила подушку, уцелевшую на стороне Томми, и завалила ею голову. — Открывай, Томми. Это, блядь, Животные.

— Чува-ак, — произнес Хлёст Джефферсон, жилистый черный парень со свежевыбритым черепом и в зеркальных темных очках. Он вытянул Томми из дверного проема и неистово его обнял — так обнимаются все сбрендившие парни, которые рады друг друга видеть до того, что хлопают визави по спине. — Нам такой пиздец, чувак, — продолжил мысль он.

Томми оттолкнулся от него, пытаясь примирить радость от новой встречи со старым приятелем с тем фактом, что от Хлёста воняет писсуаром в пивной, набитым дохлой скумбрией.

— Я думал, вы все в Вегасе, — сказал Томми.

— Ага, ага — мы там и были. Все в лимузине. Мне просто надо с тобой поговорить. Можем зайти?

— Нет. — Томми чуть не сказал, что Джоди спит: такова была его отмазка в прошлом, чтобы не пускать Животных в студию, но теперь Джоди якобы уехала из города. — Давай на лестнице. Наверху у меня там кой-чего.

Хлёст кивнул, посмотрел на Томми поверх зеркалок и поиграл бровями. Глаза у него были налиты кровью и стеклянны. Томми слышал, как у него в груди колотится сердце. Кокаин или страх, решил он. Может, и то, и другое.

— Смари, чувак, — произнес Хлёст. — Во-первых, нам бабла надо занять.

— Что? У вас же у каждого по сто тысяч от шедевров.

— Ага, было. Мы круто выходные провели.

Томми прикинул в уме.

— То есть вы просадили больше шестисот тысяч кусков за сколько — четыре дня?

— Не, — ответил Хлёст. — Не все. Мы не совсем банкроты.

— Тогда чего ради занимать?

— Штук двадцать, не больше — продержаться до завтра, — ответил Хлёст. — К счастью, у меня почти магистерская по управлению бизнесом и безумная деловая хватка. Иначе мы б все просрали еще вчера.

Томми кивнул. Двадцать штук — это чуть ли не его зарплата в «Безопасном способе» за полгода. До сего момента почти магистерская степень Хлёста по бизнесу внушала ему робость. Теперь же его просто беспокоило, сумеет ли Хлёст определить, что он обратился. Он сказал:

— Так ты утверждаешь, что вам пиздец.

— Мы отлично справлялись — каждый просадил всего тысяч по десять, — пока не встретили Синию. — Хлёст с тоской посмотрел на потолок, словно туда упорхнуло далекое воспоминание, которое он желал вернуть, а не то, что произошло всего пару вечеров назад.

— Синию?

— Ну знаешь же эту компашку в Вегасе? «Синие люди»?

— А, там, где мужики красятся синим и лунят по трубам? — Томми как-то заблудился.

— Ну, — кивнул Хлёст. — В общем, выяснилось, что это не только мужики. По крайней мере, одна телка. И, чувак, сосет нас она досуха.

На заднем сиденье лимузина Синия прижимала лицо Барри к своему бюсту — плотно до того, чтоб можно было держать его под контролем, но и так, чтоб не задохнулся при этом. Пока прочие Животные пили, курили и еблись до ступора зомбаков — и теперь, соответственно, валялись распростертые по всему интерьеру лимузина, — Барри выбрал другой путь: накатил две дозы экстази, одну дорожку кокаина и выкурил бонг клейких макух. Мозг его после этого закольцевался на некоем избыточном племенном распеве, и последние двадцать минут он твердил одно: «Сладкие синие сисеньки», — стоя голышом перед ней на коленях. Синия больше не могла, а потому схватила его за кудри, обрамлявшие лысину, и сунула лицом себе в ложбину меж грудей, лишь бы заткнулся. К счастью, он затих — душить его она не хотела, пока у него есть деньги.

Извилистая дорога из одних поворотов не туда ведет от млечнокожей принцессы чеддера из Фон-дю-Лака, штат Висконсин, к девушке по вызову синего окраса, что разводит клиентов в центральных казино Лас-Вегаса, но проклята будет Синия, если свернет не туда еще раз и придушит гусака, несущего золотые яйца, что расположился ныне меж ее пропорционально невозможных молочных желез, накачанных силиконовым счастьем. Животные были ее билетом на свободу, и если нужно не выходить из роли Инопланетной Боевой Единицы Удовольствий или кексика с голубикой, чтобы не спустить их с крючка, — что ж, она из нее не выйдет.

Синия работала шлюхой по системе Станиславского. Еще в начале своих приключений — уже после того, как она оставила разноску коктейлей ввиду склонности проливать напитки, но еще не занявшись стриптизированием, тоже оставленным по причине неумения держать равновесие, смягчавшегося наличием крепкого столба поблизости, — она сделала краткую карьеру в низкобюджетной порнухе. На съемках подружилась с многообещающей актрисой по имени Масса Вульва, и та подарила ей учебник русского режиссера.

— Если разовьешь эмоциональную память, — сказала ей Масса, — сможешь не блевать на актеров. Режиссерам такое очень не нравится.

С тех пор система Станиславского исправно служила Синии. Она теперь могла просчитывать шансы на выигрыш на тотализаторе или подводить баланс своей чековой книжки, а ее персонажица совершала действия, кои сама Синия сочла бы неприятными или, прямо скажем, отвратительными. Куда лучше, в конце концов, обретаться в эмоциональной памяти начинающей принцессы чеддера, от всей души выдаивая струи целительного молока из сосцов голштинки, нежели видеть у себя перед носом нелицеприятно высвеченную реальность собственных действий, нет?

Через полгода Синию вынудил уйти из киноиндустрии некий «дефект», который один режиссер определил как «сиськой и стопку не наполнишь». Никакими дозами системы Станиславского такого не поправить. Синия вернулась в официантирование — хоть и в стрип-клубе. Там ей редко приходилось донести больше одного десятидолларового стакана пива за раз. Зато удалось скопить денег на усовершенствование бюста, и она добралась до шеста. С двадцати до тридцати она протанцевала, пока со сцены ее не согнали девушки помоложе, не настолько подверженные силе тяготения. Поскольку в старших классах она прогуливала уроки машинописи и тем испортила себе трудовую биографию, пришлось устроиться в службу сопровождения.

— Такое чувство, будто минеты развозишь, как пиццу, — жаловалась Синия своей соседке по квартире. — Удовлетворение за двадцать минут или меньше — иначе вернем деньги. Агентство все равно забирает почти всю выручку. С такой скоростью я никогда не выйду из дела.

— Тебе нужна изюминка, — посоветовала соседка — официантка из «Венецианца». — Как у тех ребят из «Синих людей». Честное слово, не перекрассься они в синий, так и были бы просто студентами из общаги, которые по мусорным бакам колотят.

Так все и началось. Падшая принцесса чеддера из Фондю-Лака, Висконсин, отыскала полунесмываемый синий краситель кожи, открыла депозитные счета на своих кредитных карточках, сделала несколько фотоснимков, разместила объявления во всех городских бесплатных дрочилкиных газетках — и Синия родилась. Нет, она бы не голодала, конечно, и без изюминки — большинство мужиков и змею трахнут, лишь бы кто подержал, чтоб не дрыгалась. Но выяснилось, что все готовы платить очень много сверху за такую экзотику — синюю женщину.

Работала она столько, сколько выдерживала, и сбережения выросли до того уровня, с которого она уже видела возможность выхода в отставку. Но примерно тогда же Синия сообразила: посинев, она прососала заветнейшую мечту любой шлюхи, стриптизерши и телемаркетера — богатенького буратину, который увезет ее от этого всего. Акулу, которая спустит целое состояние лишь на то, чтобы она стала его ручной зверушкой. А синей птичке ничего особо не обломится — так она, по крайней мере, считала, пока Животные не выписали ее на гибрид стриптиза и еблефеста. Откуда у них столько денег, значения не имело. Значение имело количество — и они, похоже, намеревались все отдавать ей, покуда деньги эти не закончатся. У нее в косметичке уже лежало почти полмиллиона долларов, и Синия — то есть героиня Синии — мирилась со множеством знаков внимания Животных в то время, как сама Синия таилась где-то в глубине сознания и прикидывала стратегию капиталовложений. Все началось с того, что высокий и самый костлявый из них — Дрю — открыл дверь номера отеля и сказал:

— Привет. Мы тут обсудили и пришли к выводу, что в раннем детстве нам всем очень хотелось заправить настоящему смёрфу.[3]

— Мне это многие говорят, — ответила Синия.

— Нам просто хотелось заправить смёрфу, — сказал Хлёст.

— Объяснимо, — ответил Томми.

— Она очень приятная, — сказал Хлёст.

— Для шлюхи это важно, — сказал Томми.

— А теперь мы, похоже, не можем слезть.

— Так от меня вы чего хотите — интервенции?

— Нет, ты наш Неустрашимый Вождь. Мы приходим к тебе за всем. Теперь мы хотим, чтобы ты дал нам денег, и мы бы продолжили веселуху, но еще бы хватило на квартплату и прочее.

— А когда у меня все деньги кончатся, тогда и можно вмешаться, так?

— Ну да, если сочтешь нужным, — ответил Хлёст. — Как у тебя с кредитом?

— Хлёст, ты обдолбан?

— Конечно.

— Ну да. Еще бы. Чего это я? — Томми несколько расслабился насчет Хлёста — тот мог и не заметить, что Томми вампир. Бывшие ночные грузчики универсального магазина «Безопасный способ» явно не только на рогах — они еще и без мозга. — Хлёст, у меня нет твоей магистерской по бизнесу почти в кармане, но не нарушаешь ли ты какой-то основной принцип ведения дел? То есть разве вас в школе не учили, что не стоит тратить квартирные деньги на шлюх и прочее?

— Не дави на газ, Флад, — ответил Хлёст. — Ты с вампиршей связался.

— Она была хорошенькая.

— Для вампира это важно, — сказал Хлёст и поглядел на Томми поверх зеркальных очков.

— Она мне дала, — парировал Томми. Он хотел сказать, что Джоди была приятная, но Хлёст уже употребил это слово к своей синей шлюхе.

— По-моему, я точно выразился, — сказал Хлёст. — Давай деньги.

— Ты вообще не выразился. Совсем никак — ни точно, ни иначе. — Томми чуть отодвинулся, чтобы двинуть Хлёста в грудь, как это обычно проделывали друг с другом все Животные, но вовремя вспомнил, что теперь он запросто может пробить дружбану грудную клетку. Вместо этого он сказал: — Не заставляй меня пробить тебе грудную клетку, сцуко.

— Твое рыжевампирское кунг-фу — ничто перед устрашающим кунг-фу наших синих сисек. — И Хлёст закудахтал с подвывом, принимая бойцовскую стойку, замахал руками, как крыльями, но не удержался и брякнулся задницей на ступеньки. Хохотал он, пока не подавился. Потом прокашлялся и сказал: — Серьезно, чувак. Если ты не дашь нам денег, мы совсем обанкротимся часов через шесть. Я все подсчитал.

— Можно вернуться на работу, — сказал Томми. — Вчера ночью мне Клинт звонил. В магазе их завалило. Им нужны ночные грузчики.

— Не? — Хлёст аж очки опустил.

— Ну.

— Значит, нас не уволили?

— Очевидно, нет, — ответил Томми.

— Тогда все. Мы можем вернуться на работу. Так ей и скажем. Нам надо на работу.

— А почему вы не прогнали ее, пока она вас не отымела от Лас-Вегаса до сюда?

— Грубить не хотелось.

— А, ну да. Тогда вали.

Хлёст с трудом поднялся на ноги и схватился за перила — чтобы поровнее заглянуть Томми в глаза и не сбить прицел.

— Ты как вообще? Что-то бледный.

— У меня разбито сердце и прочая херня, — ответил Томми. Ему стало противно, но налитые кровью глаза Хлёста, глядевшие поверх зеркалок, вообще-то пробудили в нем аппетит.

— Само собой. — Хлёст вышел в пожарную дверь.

Томми посмотрел, как он дошел до задней дверцы лимузина, а там вновь повернулся.

— Хочешь синей няшки взбодриться? — спросил Хлёст. — Мы угощаем.

— Не, мне нормально, — ответил Томми.

— Все за одного и все дела, — сказал Хлёст.

— Ценю, — пожал плечами Томми. — Но сердце разбито.

— Лады. — Хлёст распахнул дверцу, и на тротуар в туче травяного дыма выкатились еще двое Животных — Дрю и Трой Ли.

— Блядь, чувак. А ты знал, что тут есть дверь? — осведомился Дрю, тощий и подержанный.

— Ты гля, — произнес Трой Ли — азиат, действительно умевший кунг-фу. — Да глянь же, это Неустрашимый Вождь.

— Езжайте на работу, — сказал Томми. — Пока только семь. Успеете просохнуть к смене в одиннадцать. — «Ни в жисть», — мысленно добавил он.

— Ага, точняк успеем, — сказал Хлёст, заглядывая в лимузин. — Эй, Барри, слазь с нее, мудоеб, я за тобой занимал, а потом очередь Джеффа. Я же все расписал на планшете. Синия, не разрешай ему так обращаться со своим ухом, детка, месяц потом им слышать не сможешь.

Томми закрыл пожарную дверь и с размаху сел на ступеньки. Уронил голову на руки, чтобы все немедленно прекратилось. То была его бригада, его друзья. Животные взяли его к себе, когда ему некуда было податься в этом городе, сделали своим бригадиром, а если он правильно истолковал тон Клинта в последней записи на автоответчике, часа через четыре, когда доедут до магазина, все они обратятся против него.

7

Список

Пока Джоди была в душе, Томми составил список.

Кормежка

Стирка

Новая квартира

Зубная паста

Сочная мартышечья любовь

«Виндекс»

Избавиться от вампира

Клеврет

— Зачем нам клевер? — спросила Джоди. Ей пока не вполне удалось собрать зрение в кучку.

— Клеврет, клеврет, — сказал Томми.

— Левретка с клевером? А это зачем?

— Да клеврет же! Приспешник, прихлебатель, который может как-то помогать нам днем. Как я для тебя был.

— А, шестерка.

Томми выронил список.

— Ну-у, нет уж.

Джоди подняла листок и подошла к кухонной стойке, где размещалась кофейная машина.

— Я б душу продала за большую чашку кофе.

— Я не был тебе шестеркой, — сказал Томми.

— Ну да, ну да, ну да. Без разницы. Так сколько у нас времени на этот список?

— Я проверил по календарю. Восход в 6:53, значит, есть часов двенадцать. У нас почти солнцестояние, поэтому тьмы будет много.

— Солнце… ох господи, уже ведь почти Рождество.

— И?

— Алло? А по магазинам?

— Алло? У нас есть отмазка. Мы мертвые.

— Моей маме это неизвестно. Я должна ей найти что-нибудь такое, что она бы не одобрила. А твоя родня…

— О боже мой! Рождество! Я же должен был домой приехать на праздники. Надо переписать список.

— Сам переписывай. Я пошла волосы сушить.

Новый список гласил:

Рождественские подарки

Позвонить домой

Кормежка

Клеврет (не шестерка)

Жаркая мартышечья любовь

«Виндекс»

Пописать литературу

Избавиться от жуткого старого вампира

Новая квартира

Стирка

Зубная паста

— Мне кажется, мартышечью любовь надо вычеркнуть, — сказала Джоди. — А вдруг мы потеряем список и его кто-нибудь найдет?

— Сдается мне, пункт «избавиться от жуткого старого вампира» смущает больше, нет?

— Ты прав. Мартышечью любовь вычеркивай, а «вампира» замени на «Илию». — Джоди постукала карандашом по списку. — И убери «Виндекс», а впиши «купить кофе».

— Мы ж не пьем кофе.

— Его можно нюхать. Томми, мне кофе нужен до зарезу. Это как голод по крови, только, понимаешь, чуть цивилизованней.

— Кстати, о крови…

— Ну да, передвинь кормежку в начало списка.

— И добавь бутылку виски. Ее тебе придется покупать.

— Извини, пис-сатель, но мы вместе этот твой дурацкий список выполняем.

— Мне еще спиртного не продают, я возрастом не вышел.

Джоди отшатнулась и содрогнулась.

— А, ну да. И впрямь.

— То-то же, — кивнул Томми, невинно тараща глаза.

— Тогда ладно. Блин, прежде чем выбирать себе шестерку, надо было документы проверить.

— Эй!

— Шучу. А что ты с бутылкой виски собираешься делать?

— Вычеркивать еще один пункт списка, — ответил Томми. — У меня есть мысль. Не забудь сумочку.

— А Животным вообще чего надо было?

— Двадцать штук.

— Надеюсь, ты им сказал, чтоб шли в пизду.

— Они уже в ней.

— А они заподозрили, что ты, ну… уже ты?

— Нет еще. Хлёст сказал, что я что-то бледноват. Я их отправил в магазин. Если Клинт понял, ну…

— Отлично ты все разрулил. Может, еще лучше будет дать объяву: «Молодая пара вампиров ищет разъяренных селян, чтоб те их выследили и прикончили».

— Ха. Селяне.[4] Смешно. Впиши лосьон для автозагара. Мне кажется, меня выдает бледность.

В семь вечера за три дня до Рождества вся Юнион-сквер кишела покупателями. На возвышенной части площади выстроили деревеньку Санты, и в нее через лабиринт калиток для скота, оббитых красным бархатом, тянулась очередь детей и родителей человек в пятьсот. Вокруг площади широкие гранитные ступени усеивали уличные артисты, обычно заканчивающие в пять. Тут жонглер, там фокусник, полдюжины «роботов» — людей, раскрасивших себя золотином и серебрином: они механически дергались, когда кинут монетку или купюру. Даже пара человеческих статуй там была. У Джоди любимым был золотой парень в деловом костюме — он неподвижно стоял часами, словно замер на полушаге по пути на работу. В «дипломате» у него была дырочка, в которую люди пихали деньги после того, как сфотографируют и попробуют заставить его моргнуть.

— Меня он раньше очень нервировал, — прошептал Томми. — А теперь я вижу — он дышит и аурой своей светит.

— Я как-то раз на него весь обеденный перерыв смотрела, и он так и не шевельнулся, — сказала Джоди. — А летом знаешь, какая мука, наверное, в золоте. — Ее вдруг передернуло — она вспомнила про Илию, старого вампира, по-прежнему заключенного в бронзу у них в студии. Да, он ее, само собой, убил, говоря строго, но так, что перед ней открылась новая дверь. И сколь бы странной дверь эта ни казалась, была она совсем рядом, живая и страстная. Конечно, сделал он это для собственного развлечения, как сам и признался, но еще и потому, что ему было одиноко.

Она сплелась рукой с рукой Томми и поцеловала его в щеку.

— А это за что?

— Потому что ты рядом, — ответила она. — Что у нас по списку первое?

— Рождественские подарки.

— Ниже.

— Жаркая мартышечья любовь.

— Ага, это можно устроить в витрине мастерской Санты в «Мэйсиз».

— Честно?

— Нет, не честно.

— Ладно, тогда нам нужно пойло.

Джоди выхватила список у него так быстро, что большинство людей вокруг и не заметило, как она шевельнулась вообще.

— Ты больше не главный по списку. Мы покупаем мне новую кожаную куртку.

«Я БЕДЕН, А КТО-ТО ПОБРИЛ МОЕГО ОГРОМНОГО КОТА». Уильям переписал себе табличку. На огромном коте Чете по-прежнему был красный свитер Джоди. На двух приближающихся вампиров кот смотрел весьма подозрительно.

Томми протянул Уильяму бутылку «Джонни Уокера».

— Веселого Рождества.

Уильям взял выпивку и быстро закурковал ее куда-то себе в пальто.

— Большинство просто дает деньгами, — сказал он.

— К чему нам посредники? — ответила Джоди. — Как вы себя чувствуете?

— Здорово, а что? Совсем, знаете, отлично, учитывая, что я бездомный, а вы побрили мне кота.

— Вчера вы здорово нарезались.

— Ну да, а сегодня мне отлично.

— На меня раньше тоже так действовало, — сказал Томми. — Это я помню. Как бы бодрит.

Джоди махнула Томми, чтоб не лез.

— И голова у вас не кружилась, ничего?

— Когда проснулся, был чутка похмелен, но пара чашек кофе — и все прошло.

— Блять! — Джоди аж сплюнула от досады. И приуныла.

— Спокойно. — Томми потрепал ее по плечу. — Доктор Флад спешит на помощь. Наверное.

Джоди зарычала, но так, чтобы слышал лишь Томми.

— А знаете, — сказал Уильям, когда поток пешеходов чуть поредел и ему больше не требовалось сосредоточенно внушать к себе жалость, — с наличкой у меня все хорошо, но раз вы тут в рождественском настроении, я бы по-прежнему согласился глянуть на буфера рыжей.

— Выкуси, мешок торфа! — рявкнула Джоди и навалилась на Уильяма.

— Солнышко. — Томми поймал ее сзади за только что приобретенную красную кожаную куртку — на всякий случай. Если она свернет бродяге шею, нипочем не поймешь, удачная у него была мысль или нет.

— Я не потерплю, чтоб меня домогалась закуска.

— Съела что-нибудь не то? — Томми ухмыльнулся ей, когда она перевела на него взгляд, но огонь в ее глазах уже погас.

— Жаркую мартышечью любовь из своего списка можешь вычеркнуть, — сказала она.

— Ёксель, ну и мегера, — произнес Уильям. — У нее, что ли, ежемесячные?

Томми быстро подхватил Джоди на руки и понес за угол. Она ерзала и пыталась освободиться.

— Отпусти меня, я его не буду бить.

— Хорошо.

— Сильно.

— Я так и думал, — сказал Томми, не выпуская ее из хватки. — Давай-ка ты зайдешь в «Уолгринз», а я тут пока закончу с мужиком и его огромным котом.

Проходя мимо, разулыбалось семейство рождественских покупателей — сочли, видимо, что юная пара не стесняется своих телячьих нежностей на улице. Отец семейства прошептал супруге:

— Комнату б себе сняли. — Обычный человек бы даже не услышал. Но не Томми.

— Считай, повезло, старина, мы чуть не сделали это в витрине мастерской Санты. Жаркий и потный эльфийский секс — прямо перед детишками. Им бы это понравилось, да?

Отец опрометью погнал свое семейство прочь по улице.

— Мило, — сказала Джоди. — Так и нужно не выделяться.

— Ну ты же знаешь, люблю быть в форме. — Томми было всего девятнадцать, и, поскольку сексом он начал регулярно заниматься только после знакомства с Джоди, по-прежнему полагал, будто обладает неким тайным знанием, недоступным прочим людям. «Как они могут думать о чем-то другом?» — размышляла сокровенная часть его ума. — Спорим, он пахнет перечной мятой.

— Кто?

— Эльфийский секс.

— Ты не поставишь меня на землю?

— Ладно, только не бей мужика с огромным котом.

— Да все нормально. Встречаемся в аптеке через пять минут. Лучше, если у тебя все получится.

— Пять минут, — подтвердил Томми. — Корица. Может, корицей пахнет.

Бледная пара бродила по проходам «Уолгринза». Они отлично развлекались — презирали грубые аксессуары буржуазной культуры и вообще насмехались над условностями традиционной культуры. Они же, в конце концов, — элита. Они особые. Избранные, если угодно, — хотя бы по самой природе своей обостренной чувствительности и высшей чуткости. Оба претендовали на способность заглядывать за фасад, выстраиваемый большинством людей, и зреть самые глубины человеческой души. Однако странно, что не предусмотрели вот чего: прямо у них перед носами из-за угла вывернул парень во фланелевой рубашке.

— Давай у этих ребят спросим, — произнес Фланелевый. — Они похожи на героинщиков.

Джеред Белый Волк и Эбби Нормал попятились от витрины с подводкой для глаз, в которой они искали что-нибудь гипоаллергенное. У Эбби весь вечер слезились глаза, отчего текла тушь, а оттого образ ее больше склонялся к «грустному клоуну жизни», нежели она рассчитывала.

Джеред спрятался у Эбби за спиной — самую малость, но все равно неловко, ибо он был почти на фут выше ее. К парню во фланели из-за того же угла вышла красивая, бледная и рыжая женщина с грузом туалетных принадлежностей в руках. «Что за поразительные волосы, — подумала Эбби, глядя на длинные рыжие локоны. — Я б за такие что угодно отдала».

— Томми, оставь этих несчастных в покое, — сказала рыжая.

— Не, погоди. — Фланелевый с улыбкой повернулся к Эбби. — Ребята, вы не знаете, где они тут держат шприцы?

Эбби глянула на Джереда, который глянул на фланелевого парня.

— Ну, они просто так не продаются, — сказал Джеред. Он теребил кожаные ремешки своих бондажных штанов и смотрелся весьма кокетливо. Эбби шлепнула его по руке.

— На шприцы надо рецепты, — сказала она.

— Вы правда считаете, что я похож на героинового наркомана? — Джеред эффектно встряхнул челкой, ниспадавшей на лицо. Вся голова у него была выбрита — за исключением челки, спускавшейся до подбородка. Исключительно для того, чтобы ею можно было эффектно встряхивать. — Я собирался, ну типа, покачаться. Знаете, есть еду и все такое, но…

— Спасибо, понял, — ответил Фланелевый. Рыжая отошла от них по проходу. — Я вот как раз собирался попробовать героин, но раз шприцы не продаются, что ж. Пока, ребята. Зачетная майка, кстати.

Эбби опустила взгляд на свою футболку — разумеется, черную, с портретом поэта, взятым с гравюры девятнадцатого века.

— А вы, типа, знаете, кто это.

— «Она идет во всей красе, — процитировал Фланелевый, ухмыльнулся и подмигнул, — светла, как ночь ее страны».[5] Байрон — мой герой. Пока-пока.

Он повернулся и пошел прочь. Эбби дотянулась и схватила его за рукав.

— Эй, по всему городу пункты обмена шприцев есть. В «Хранителе Залива»[6] перечислены.

— Спасибо, — ответил Фланелевый. Опять отвернулся, но Эбби снова его схватила.

— Мы будем в «Стикляном Кате» — там сегодня готы собираются. Пятисотый квартал по Четвертой улице. Я там знаю одного сбытчика. Ну, вам для героина же надо.

Фланелевый кивнул и снова посмотрел на портрет Байрона у нее на майке. «Ебать мои носки. Он так смотрит на мою растекшуюся гушь».

— Благодарю вас, миледи, — произнес Фланелевый. И пропал — в темных пустошах между стеллажами с тампонами.

— Это чего было, а? — заныл Джеред. — Он же такой… как из «Счастливых дней».[7] — Джеред Белый Волк много времени проводил за просмотром «Ника по ночам» — если не в тягостных раздумьях и не в хлопотах из-за собственной внешности.

Эбби кинулась в полу черного пыльника Джереда и заколотила кулачками по его утлой груди.

— Ты что, не видел? Ты же не видел.

— Чего? Как ты полную шлюху лепила?

— У него были клыки, — сказала Эбби.

— Так они и у меня есть. — Джеред сунул руку в карман и вынул парочку идеальных вампирских клыков стоматологического качества. — Тю. Их сейчас все носят.

— Да, но у него они выросли! Я видела. Пошли. — И Эбби потащила Джереда Белого Волка за огромные лацканы, похожие на крылья летучей мыши. — Мне нужно переодеться во что-то пожарче перед клубом.

— Постой, я «Холлзов» хотел купить. У меня в горле саднит, мы вчера столько гвоздики выкурили.

— Скорей. — Пряжки черных сапог на платформе у Эбби звякали, когда она тащила своего друга мимо помад и средств для волос, чтобы он ими не успел заинтересоваться.

— Ладно, — сказал Джеред, — только если я сегодня не встречу никакого симпатичного парнишку, тебе придется сидеть со мной всю ночь и гладить меня по голове, а я буду плакать.

— Ты бы попробовала черную помаду, — сказал Томми, когда они с Джоди подходили к дому со множеством пакетов в руках. Он по-прежнему думал про парочку из магазина. Впервые с десятого класса ему пригодилось знание поэзии романтизма. Он тогда какое-то время старался косить под трагического романтического героя — хмурился и пялился, стиснув зубы, перед собой, в уме сочиняя мрачные стихи. Но выяснилось, что трагично смотреться в Недержанье, штат Индиана, просто-напросто излишне, а кроме того, мама все время кричала на него, и он забывал рифмы. «Томми, если будешь так скрипеть зубами, — говорила она, — они у тебя сотрутся и придется носить вставные, как у тети Эстер». Томми же хотел только одного, как у тети Эстер, — бородку. Тогда можно было бы хмуро озирать вересковые пустоши и задумчиво ее поглаживать.

— Ага, — сказала Джоди. — Потому что мне нужно еще очевиднее подчеркнуть, что я нежить, которая пьет у живых кровь.

— По-твоему выходит очень мерзко.

— Нет, я в приятном смысле.

— А.

— Потому что дело ж вовсе не в том, что нас люди не поймут, узнав, что мы вампиры, потому что мы совершили промах и, ох, я не знаю, ОБНАЖИЛИ КЛЫКИ ПРЯМО ПОСРЕДИ, БЛЯДЬ, МАГАЗИНА.

Томми чуть не уронил пакеты. Об этом Джоди ничего не говорила весь вечер. Он надеялся, что она не заметила.

— Это случайно вышло.

— Ты назвал ту девчонку «миледи».

— На нее произвел впечатление мой Байрон.

— Ну да, еще бы — твой Байрон, вероятно, тоже немного торчал, нет?

— Все было не так.

— У тебя слюни текли. — Джоди остановилась у их пожарной двери и полезла в карман куртки за ключом.

Томми обошел ее.

— Я пока не привык. По-моему, у меня неплохо получается. Моя жуткая бледность, очевидно, поразила даму в пункте обмена шприцев. — Он сунул руку в пакет и вытащил веер стерильно упакованных одноразовых шприцев с колпачками.

— Поздравляю, теперь ты можешь работать под героинщика с положительным анализом на ВИЧ.

— Tres chic.[8] — Томми ухмыльнулся, как, в его представлении, мог бы ухмыляться сексуальный итальянский мужчина-проститутка.

— …который прилюдно пускает слюни, — добавила Джоди.

«Черт, на нее не действует моя ухмылка сексуального итальянского мужчины-проститутки», — подумал Томми. А вслух сказал:

— Не груби мне, я новенький. У меня губы не сходятся, если вылезают клыки.

Джоди повернула ключ и распахнула дверь. Там на площадке в отключке лежал Уильям, мужик с огромным котом, а на груди у него спал Чет — собственно огромный кот.

— Я тебе говорил, что получится, — сказал Томми.

Джоди шагнула к лестнице и закрыла за собой дверь.

— Давай ты первый.

Через пятнадцать минут, сложив пять шприцев с кровью в холодильник, Томми сказал:

— Все это вампирство будет здорово.

Кусая Уильяма, он призадумался — не просто пытаясь обороть в себе мысль о физической близости с настолько скверно пахнущим мужчиной, но и о близости с мужчиной вообще. Однако протерев шею Уильяма ваткой с медицинским спиртом, который они купили в аптеке, и утешив себя тем, что большинство вампиров в литературе все равно сексуально амбивалентны, Томми поддался голоду по крови.

Теперь ему было гораздо спокойнее — проблема еды решена. Ну, хотя бы на некоторое время. Если его друзья их не прикончат в ближайшую пару дней, ему, быть может, и понравится быть вампиром. Томми повернулся к Джоди — и нахмурился.

— Но никак не могу избавиться от мысли, что это, может, и неправильно — так пользоваться бездомным пьянчугой.

— Можно просто пойти на охоту и поубивать людей, — бодро ответила Джоди. У нее в углу рта осталась корочка подсохшей крови Уильяма. Томми лизнул себе большой палец и стер.

— Но мы, правда, подарили ему прекрасный свитер для огромного бритого кота, — сказал он.

— Я его очень любила, — сказала Джоди. — А кроме того, мы ему предоставляем теплую площадку для ночлега, — добавила она, сама нырнув в эту теплую кучу собачьих какашек — самооправданий Томми.

— А если каждый день брать будем понемножку, ему станет гораздо лучше. Мне же было отлично.

— И сами не сопьемся.

— Кстати, как ты себя чувствуешь? — спросил Томми.

— Лучше. Опохмелилась. Ты?

— Жужжит, как от пары пива, не больше. Хочешь, сейчас поэкспериментируем?

Джоди посмотрела на часы.

— Нет времени. Лучше завтра ночью.

— Ну да. Так, что у нас дальше по списку? Похоже, что жаркая мартышечья любовь.

— Томми, нам еще нужно найти дневного человека, чтоб нам помогал. Нам отсюда съезжать.

— Я думал про Аляску.

— Вот молодец, но нам все равно надо найти такое место, где нас не найдут ни Животные, ни инспектор Ривера.

— Нет, я думал, что нам стоит переехать на Аляску. Во-первых, зимой там темень по двадцать часов в сутки, и у нас будет масса времени. А кроме того, я где-то читал, что эскимосы кладут своих стариков на лед, когда тем приходит пора умирать. Люди будут просто оставлять нам закусь.

— Ты смеешься.

— Как порции эскимо? — Томми ухмыльнулся.

Джоди подбоченилась и уставилась на него, приоткрыв рот, словно ждала продолжения. Но его не последовало, и она сказала:

— Тогда ладно, пойду преображусь.

— В волка?

— Переоденусь, трупный дух.

— Я ж не знаю. Может, ты научилась.

Томми считал Аляску прекрасной мыслью. Только из-за того, что Джоди на несколько лет старше, она постоянно ведет себя так, будто все его мысли — дурацкие.

— Но с Уильямом же получилось, — обиженно произнес он, складывая покупки.

— Это была хорошая мысль, — согласилась Джоди из гардеробного чулана.

И что теперь?

— Ну и про Аляску неплохая.

— Томми, да на Аляске живет человек девять. Мы будем выделяться, не думаешь?

— Нет, там все бледные. У них почти весь год солнца не бывает.

Джоди вышла из чулана в своем маленьком черном платье и блядских туфельках «выеби-меня» с ремешками.

— Я готова, — сказала она.

— Ничего себе. — Томми сразу забыл, о чем они разговаривали.

— Как по-твоему — помада цвета красного «Феррари» будет чересчур?

— Нет, я обожаю твою помаду цвета красного «Феррари». — «Жаркая сочная мартышечья любовь», — думал он. Именно поэтому он и любил Джоди. Среди всех этих напрягов, даже в опасности — она все равно не жалела времени и заботилась о его чувствах.

Джоди приподняла руками груди, пока те чуть не вывалились из низкого декольте.

— Слишком?

— Идеально, — ответил Томми и пошел к ней с вытянутыми руками. — Даймне, даймне.

Но она пролетела мимо в спальню.

— Это не тебе. Мне надо идти.

— Нет, нет, нет, — воспротивился Томми. — Жаркая мартышечья любовь.

Пока он смотрел, застыв в дверях, Джоди накрасилась помадой цвета красного «Феррари», посмотрелась на себя, нахмурилась и все стерла. Схватила с трюмо другой тюбик.

— Когда вернусь.

— Куда? — спросил Томми. Сексуальная фрустрация довела его до самых примитивных понятий.

Джоди повернулась к нему с новым слоем на губах. Свекольным.

— За твоим клевером.

— Только не в таком виде, ни за что, — сказал Томми.

— Так оно и работает, Томми. Я и тебя так же подцепила.

— He-а, ты была одета в другое, когда мы познакомились.

— Это да, но ты же пошел за мной, потому что я тебя интересовала сексуально, нет?

— Ну да, с этого началось, но теперь у нас не только оно. — Так оно и было, но это ж не причина бросать его дома в половом возбуждении и вообще.

Джоди подошла к нему и обняла. Его руки скользнули в низкий вырез ее платья на спине. В штанах вдруг стало туго, а в нёбо изнутри давили клыки.

— Когда вернусь, — сказала Джоди. — Честно. Ты — мой парень, Томми. Я тебя выбрала своим парнем, навсегда. А сейчас я найду нам того, кто поможет переехать и будет нам все делать днем.

— Им просто захочется тебя трахнуть, а когда ты им не дашь, они обратятся против тебя.

— Необязательно.

— Еще как захочется. Ты посмотри на себя.

— Я разберусь, ладно? Я не знаю, как еще этим заниматься.

— Могли бы провесить объявление в «Список Крейга». — Так назывался веб-сайт объявлений, который люди завели в Районе Залива, и теперь работу, квартиры да и почти все, что угодно, в первую очередь искали там.

— Ничего никуда вешать мы не будем. Послушай, Томми, времени у нас меньше, чем того, что нужно делать. Приведи тут пока все в порядок и разберись со стиркой, а я найду нам клевера.

— Клеврета, — поправил он.

— Без разницы. Я тебя люблю.

«Вот сука! — Он был разгромлен. — Нечестно же».

— Я тоже тебя люблю.

— Я захвачу один одноразовый сотовый, что ты купил. Можешь мне звонить в любое время.

— Они же еще не активированы.

— Ну так и займись этим, дружок. Чем скорее я отсюда выйду и кого-нибудь найду, тем скорее вернусь к нашей жаркой мартышечьей любви.

«У нее совершенно никаких этических понятий, — подумал Томми. — Она чудовище. И все ж вот она: всего несколько лямочек платья — и голая».

— Ладно, — сказал он. — Только не наступи на огромного бритого кота.

После ее ухода миновало всего двадцать минут, а Томми уже решил, что уборка и стирка сосут. Клеврета он и сам найдет с таким же успехом, хоть и не смотрится отпадно в маленьком черном платье. Выходя из дому, Томми аккуратно переступил через Уильяма и Чета, чтобы не разбудить.

8

Она идет во всей красе

Джоди двигалась по Коламбус-авеню широким шагом модели на подиуме, чувствуя, как клочья тумана, нанесенные ветерком с моря, овевают ее зябкими призраками отвергнутых ухажеров. Вот чему она никак не могла научить Томми, поделиться с ним: каково перестать быть жертвой, которая все время боится нападения, тени за углом, шагов за спиной, — и стать охотником. Не тем, как загонять добычу, не восторгом от того, что способен ее завалить, — это он как раз поймет. А просто идти по темной улице поздно ночью — и знать, что ты здесь самое сильное существо и доебаться до тебя не сможет вообще никто и ничто. Пока Джоди не обратилась и не начала бродить по городу вампиром, она и не понимала толком, что практически всякий миг, пока жила в нем женщиной, она боялась. Мужчина такого нипочем не поймет. Вот для того ей и платье, и туфли — не привлечь клеврета, а выставить напоказ свою сексуальность, бросить какому-нибудь недоразвитому вызов: пусть только попробует увидеть в ней жертву. Говоря по правде, драть кому-нибудь задницы Джоди нравилось, хотя случилось это всего раз, да и были на ней тогда лишь мешковатая толстовка да джинсы. Кроме того, ей нравилось — считайте, ровно так же — просто знать, что она это может. Таков ее секрет.

А без страха Город был сплошь чувственным карнавалом. Ни в чем, что Джоди переживала, не было ни опасности, ни тревоги. Красный был просто красным, желтый не значил «осторожней», дым существовал без огня, а болтовня четверых китайских парней возле их машины — просто гнусавый лепет и щелчки пустого звона членом в колокольчик. Джоди почувствовала, как у них при виде нее участился пульс, пахнуло их потом, чесноком и оружейной смазкой. Запах страха и неумолимой опасности она тоже уже выучила, аромат сексуального возбуждения и покорства, хотя описать бы их в деталях затруднилась. Они просто есть. Это как цвет.

Ну сами понимаете…

Попробуйте описать синий.

Не упоминая того, что он синий.

Видите?

Народу на улице в это время ночи было немного, но кое-кто имелся — они растянулись по всей длине Коламбус: барные туристы, запоздалые едоки, только-только все доевшие, студентики по пути к стрип-клубам на Бродвее, публика из «Клуба Комедии Кобба» дальше по дороге — ошалевшая от хохота и до того пропитавшаяся его ритмом, что они и друг друга считали уморительными, и все, на что падал взор. Все живые и крепкие, на всех ореолы здоровой розовой жизни, за всеми тянутся хвосты тепла, парфюма, сигаретного дыма и газов, которые долго приходилось сдерживать. Свидетели.

Китайские парни не были ни в малейшей степени безобидны, но Джоди не думала, что они кинутся на нее нападать. Жаль. Один — тот, что с пистолетом, — крикнул ей вслед что-то по-кантонски, грязное и оскорбительное, по тону ясно. Джоди развернулась, не сбавив шаг, улыбнулась так, как это обычно делают на красных ковровых дорожках, и сказала:

— Эй, нанокраник, ебись в рот!

В ответ последовало много беснования и суеты: тот, кто поумнее — от него волнами шел страх, — придержал своего друга Нанокраника, тем самым спасая ему жизнь. «Да она из легавых наверняка или просто ебанутая. Что-то тут не так». Все толпились вокруг своей навороченной «Хонды», сопя огромными клубами тестостерона и фрустрации. Джоди усмехнулась и свернула в переулок — срезать путь подальше от скопления людей.

— Моя ночь, — прошептала она. — Только моя.

В пустом переулке она теперь видела только одну фигуру — впереди по тротуару шаркал какой-то старик. Его ореол жизни походил на перегоревшую лампочку: старика окружала темно-серая кайма. Он шел, ссутулившись, упорно, словно знал, что если остановится, больше уже не сдвинется с места. Судя по тому, что видела Джоди, он мог и вообще больше не шевельнуться. На нем были пальто и шляпа, мешковатые вельветовые штаны в широкий рубчик, которые на ходу шуршали, как грызуны на гнездованье. С Залива подуло ветерком, на Джоди пахнуло резкой вонью отказывающих внутренних органов, затхлого курева, отчаяния, глубинной загнившей болезни — и воодушевление оставило ее.

Она легко скользнула в новую личину, которую ей заготовила ночь — так ключ входит в замок.

Джоди постаралась шагать как можно громче, чтобы старик услышал, и он помедлил, когда она с ним поравнялась. Он по-прежнему семенил, хоть и почти на месте, словно мотор его работал вхолостую. Медленно полуобернулся к Джоди.

— Здрасьте, — сказала она.

Старик улыбнулся.

— Ох, ну и милая же вы девушка. Проводите меня?

— Конечно.

Вместе они прошли несколько шагов, потом старик сказал:

— А я, знаете, умираю.

— Да, я так и подумала, — сказала Джоди.

— Просто хожу вот. Думаю и хожу. В основном — хожу.

— В такую ночь приятно ходить.

— Прохладно, только мне не холодно. У меня полный карман обезболивающего. Хотите?

— Нет, мне не надо. Спасибо.

— Мне уже больше не о чем думать.

— Самое время.

— Вот бы еще хорошенькую девушку поцеловать разок перед концом. По-моему, мне больше ничего и не нужно.

— Как вас зовут?

— Джеймс. Джеймс О'Мэлли.

— Джеймс. Меня зовут Джоди. Очень приятно с вами познакомиться. — Она остановилась и протянула ему руку.

— Что вы, это мне приятно, уверяю вас. — И Джеймс как мог поклонился.

Она взяла его лицо в ладони и придержала, чтобы не упал, а затем поцеловала в губы, мягко и долго. А когда отстранилась, они оба улыбались.

— Это было чудесно, — сказал Джеймс О'Мэлли.

— Да, правда, — подтвердила Джоди.

— Ну, теперь со мной, наверно, всё, — произнес Джеймс. — Спасибо вам.

— Что вы, это вам спасибо, — ответила Джоди. — Уверяю вас.

И она обхватила щуплого старика руками, и прижала к себе, поддерживая за голову, как младенца, а он лишь вздрогнул немного, когда она впилась.

Немного погодя Джоди свернула его одежду в узел и взяла под мышку, а старые его полуботинки-броги подцепила двумя пальцами. Прах, некогда бывший Джеймсом О'Мэлли, лежал на тротуаре кучкой серой пыли, словно негатив тени, выбеленная клякса. Джоди ладонью разровняла ее и ногтем написала: «Хорошо целуетесь, Джеймс».

А когда она уходила оттуда, из одежды Джеймса, как из песочных часов, просыпалась тоненькая струйка пыли, и ее унесло холодным бризом с Залива.

У парня, работавшего на дверях в «Стикляном Кате», похоже, на голове взорвался ворон — волосы его торчали в стороны слипшимся хаосом черных шипов. Изнутри доносилась такая музыка, что там будто еблись роботы. И при этом ныли. Ритмически монотонно. Европейские такие роботы.

Томми несколько оробел. У парня со взорванным вороном клыки торчали лучше, сам он был бледнее, а в губах у него висело семнадцать серебряных колец (Томми сосчитал).

— Наверно, трудно с ними свистеть, а? — спросил Томми.

— Десять долларов, — ответил Взорванный.

Томми отдал ему деньги. Парень проверил документы и проштамповал Томми запястье красным взрезом. Тут мимо них пропорхнула группка японских девушек, переодетых в трагических викторианских пупсов, — они замахали своими взрезанными запястьями так, словно возвращались с вечеринки радостных самоубийц, а не гвоздику на улицу курить выходили. И они смахивали на вампиров сильнее Томми.

Он пожал плечами и зашел в клуб. Там все были гораздо вампиристей его. Пока Джоди искала что-нибудь отвратительное матушке на Рождество, Томми купил себе черные джинсы и черную кожаную куртку в магазине «Ливайс», но искать там, очевидно, следовало скорее черную помаду и что-нибудь кобальтовое или фуксиевое — вплести себе в волосы. Да и фланелевая рубашка в контексте, наверное, была ошибкой. Он выглядел так, будто посреди жертвенной мессы проклятых заявился чинить посудомойку.

Музыка сменилась на небесный женский хор кельтской белиберды. Под техно-бит. И ноющих роботов. Роботов-нытиков.

Томми попробовал вслушаться сквозь него, как учила Джоди. Но там было столько черного света, стробоскопов и черных одеяний, что у его новообостренных чувств случился перегруз. Он пытался сосредоточиться на лицах людей, на их жизненных ореолах, разглядеть в мареве жара, лака для волос и пачули ту девушку, которую они встретили в «Уолгринз».

Ему и раньше в толпе случалось оказываться в одиночестве — и не просто так, а ощущать себя хуже каждого в ней человека, — но вот сейчас… Сейчас ему было иначе. И дело не в одежде и не в гриме — дело было в их человечности. Он больше не был частью человечества. Пришпорены его чувства или не пришпорены, ощущение было такое, что он прижимается носом к стеклу, а внутрь ему хода нет. Проблема лишь в том, что за стеклом этой витрины — магазин пончиков.

— Эй! — Кто-то схватил его за руку, и он развернулся так быстро, что девушка от испуга едва не совершила кувырок назад.

— Бля! Чувак!

— Привет, — сказал Томми. — Ух ты. — А сам подумал: «Вот и джемовый». То была девушка из «Уолгринз» — почти на фут ниже его ростом и тощенькая. К вечеру она преобразилась в беспризорницу: полосатые чулки все в дырах и красная хлорвиниловая мини-юбка. Футболку с лордом Байроном она сменила на безрукавку — разумеется, черную, — на которой капало с красных букв: «КРОВЬ Е?». До середины двуглавых мышц у нее доходили перчатки-сеточки. Грим создавал образ печальной сломанной марионетки-клоуна: по щекам струились нарисованные черные слезы. Девушка поманила Томми пальцем, чтобы тот нагнулся, и перекрикивать музыку ему было можно в самое ухо.

— Меня звать Эбби Нормал!

Томми ответил ей тоже в ухо — она пахла лаком для волос и чем еще? Малиной?

— Меня зовут Флад, — сказал он. — Ч. Томас Флад. — Это был его литературный псевдоним. «Ч.» на самом деле не означало ничего, Томми просто нравилось, как это звучит. — Зови меня Хлад, — прибавил он. Томми — дурацкое имя для вампира, а вот Хлад — ах, Хлад… Звучит бедственно и мощно, а также чуточку загадочно.

Эбби усмехнулась, как кошка на рыбоконсервном заводе.

— Хлад, — сказала она. — Хлад.

Томми показалось, что она примеряет это имя на себя. Он представил себе, что у нее есть школьная тетрадь в черной виниловой обложке, и скоро она будет рисовать в ней вензеля: «Миссис Хлад» в сердечке, пробитом стрелой. Собственной кровью рисовать. Он никогда не видел, чтобы девушку к нему настолько очевидно притягивало, и теперь сообразил, что понятия не имеет, как с этим быть. На миг в голове промелькнули три вампирские невесты Дракулы, которые пытаются соблазнить Джонатана Харкера в классическом романе Брэма Стокера. (После знакомства с Джоди он изучал всю художественную литературу о вампирах, которую только мог найти, ибо никто, похоже, так и не написал годного практического пособия по вампиризму.) Он и впрямь в силах справиться с тремя соблазнительными вампирскими невестами? Им что, каждый день придется носить по ребенку в мешке, как Дракула в книжке? Сколько детей в неделю пойдет на то, чтоб они были довольны? И где брать детские мешки? Хотя с Джоди он этого не обсуждал, она вряд ли будет довольна, если придется делить его с двумя другими соблазнительными вампирскими невестами — тут уж приноси ей мешок за мешком, набитые детьми, не приноси, все равно. Им нужна квартира побольше. Со стиралкой и сушилкой прямо в здании, потому что нижнего белья в крови будет навалом. Вампирская логистика — кошмар. Если у тебя клыки, нужен замок с обслугой. Ну вот как ему со всем этим справиться?

— Сосет, — произнес Томми вслух. Столько обязанностей, что трёху даться.

Эбби вздрогнула и, похоже, обиделась.

— Извините, — сказала она. — Хотите, пойдем отсюда?

— Ох, нет, я не это имел в виду… То есть, э-э, да. Уйдем отсюда.

— Вам героин еще нужен?

— Что? А, нет, об этом уже позаботились.

— Знаете, Байрон и Шелли употребляли опиаты, — сказала Эбби. — Настойку опия. Она у них была как сироп от кашля.

И тут, совершенно бог весть почему, Томми вдруг произнес:

— Проказники, любили они нарезаться и читать немецкие сказки о призраках.

— Как же это, блядь, клево! — воскликнула Эбби и схватила его за бицепс покрепче, словно он стал ее новейшей и лучшей подружкой. И повлекла Томми к дверям.

— А как же твой друг? — спросил Томми.

— О, когда мы только сюда пришли, кто-то сказал, что у него плащ серый, и он пошел домой перекрашивать всю свою черную одежду.

— Разумеется, — сказал Томми, а сам подумал: «Что это за хуйня?»

Выйдя на улицу, Эбби сказала:

— Мне кажется, нам нужно найти что-то уединенное.

— Правда?

— Чтоб вы мною овладели, — ответила Эбби и выгнула шею, отчего еще больше стала похожа на марионетку без ниток.

Томми потерялся. Что делать? Откуда она знает? В этом клубе все бы сдали экзамен на вампира получше него. Нужен, нужен учебник, и вот такое в нем должно быть. Все отрицать? На все согласиться? Что он скажет Джоди, когда она проснется рядом с костлявой марионеткой? Даже будучи нормальным человеческим парнем, Томми не очень понимал женщин: тогда казалось, что главное — делать вид, что не хочешь их, пока они сами себя не предложат. А став вампиром, он понял, что открываются совершенно новые горизонты. Надо ли таить, что он одновременно — и вампир, и обсос? Раньше он читал «Космо», чтобы подобрать ключи к загадочной женской душе, а потому прибег к совету, вычитанному некогда в статье под заголовком «Считаете, он делает вид, будто вы ему нравитесь, только для того, чтобы заняться с вами сексом? Попробуйте выпить с ним кофе».

— А давай я вместо этого тебя кофе угощу, — сказал он. — Там и поговорим.

— Это из-за того, что у меня сиськи маленькие? — спросила Эбби, весьма отрепетированно надув губки.

— Разумеется, нет. — Томми улыбнулся, по его замыслу, чарующе, зрело и ободряюще. — Этому кофе не поможет.

Когда Джоди запихивала узел одежды в ливнесток, из кармана пальто выскользнул серебряный портсигар. Джоди протянула к нему руку — и ее слегка тряхнуло. Нет, не тряхнуло — вверх по руке пошел жар. Джоди ногой столкнула тряпье в отверстие и выпрямилась под уличным фонарем, разглядывая портсигар. На нем было выгравировано имя старика. Себе оставить его Джоди не могла — это же не деньги из карманов, — но и не выбросишь. Что-то ей не давало.

Она услышала жужжанье — будто от сердитого насекомого. Подняла голову: над «Ашеровским старьем» мигали неоновые буквы «ОТКРЫТО». Вот оно. Вот где должен оказаться портсигар. Уж этим она Джеймсу обязана. В конечном итоге, он отдал ей все — по крайней мере, все, что у него было. Джоди быстро перешла дорогу и распахнула дверь лавки.

За стойкой в глубине работал один хозяин. Худой мужчина лет за тридцать, на лице — приятное смятение: примерно такое же она заметила у Томми, когда они только познакомились. Из такого парня вышел бы неплохой клеврет, если судить по ее прежнему опыту подбора клевретов, за одним лишь исключением. Он с хорошей очевидностью был мертв. Ну, или не вполне жив, в отличие от прочих людей. Вокруг него не витал ореол жизни. Ни здоровой розовой ауры, ни грубой серой или бурой короны болезни. Ничего. Такое она раньше видела лишь единожды — у Илии, старого вампира.

Старьевщик поднял голову и улыбнулся. Джоди улыбнулась в ответ. Подошла к стойке. Пока он изо всех пытался не пялиться ей в декольте, она присматривалась, не отыщется ли все-таки хоть какая-то аура жизни. Какое-то тепло — ну или вроде бы тепло — от него исходило.

— Здравствуйте, — сказал старьевщик. — Чем могу служить?

— Я нашла вот это, — сказала она и протянула ему серебряный портсигар. — Я была тут недалеко, и что-то мне подсказало — место ему здесь. — Она положила портсигар на стойку. Как у него может не быть ореола жизни? Что он тогда за чертовщина? — Потрогайте меня, — сказала она и протянула ему руку.

— А? — Поначалу, казалось, он немного испугался, но все же взял ее за руку и тут же быстро отпустил.

Он был теплый.

— Значит, вы не из нас? — Но он был и не из них, это уж точно.

— Нас? В каком это смысле — «нас»? — Он коснулся портсигара так, что Джоди поняла: именно поэтому его и нужно было принести сюда. Здесь ему самое место. И этот тощий растерянный парняга должен его иметь. Он все время берет себе то, что остается от других. Это его работа. Джоди ощутила, что уверенность в себе, омывавшая ее прежде, начинает потихоньку испаряться. Может, ночь, в конце концов, принадлежит не только ей.

Джоди отступила на шаг.

— Нет. Вы не просто берете слабых и больных, да? Вы берете любых.

— Берем? В каком это смысле — «берем»? — Он отчаянно пытался отпихнуть портсигар обратно к ней по стойке.

Он ничего не знал. Совсем как она, когда только проснулась вампиром в свой первый вечер и понятия не имела, чем стала.

— Вы даже не знаете, да?

— Чего не знаю? — Он снова взял в руку портсигар. — Секундочку. Вы видите, как эта штука светится?

— Она не светится. Я просто почувствовала, что место ей здесь. — Бедняга, он же вообще ничего не понимает. — Как вас зовут? — спросила она.

— Чарли Ашер. Написано же — «Ашеровское».

— Чарли, вы, похоже, славный парень, и я точно не знаю, что вы такое, — да вы и сами, судя по всему, не знаете. Правда?

Он покраснел. Джоди заметила, как все его лицо охватило жаром.

— В моей жизни случились кое-какие перемены.

Джоди кивнула. Идеальный из него бы вышел клеврет — если только он не какая-то причудливо сверхъестественная тварь. Она сама только-только привыкла к мысли, что вампиры реальны, а чтобы эта реальность дошла до нее полностью, пришлось устраивать серьезный кровавый запой. Так теперь, оказывается, есть и другие другие существа? И все равно Джоди ему сочувствовала.

— Ладно, — сказала она. — Я знаю, как бывает, если… э… вдруг понимаешь, что неподконтрольные тебе силы превращают тебя в такое, к чему нет инструкции пользователя. Я понимаю, что значит не знать. Но кто-то же где-то знает. Кто-то может вам рассказать, что происходит. — «И есть надежда, что они при этом не просто ебут тебе мозг», — хотела она добавить, но сдержалась.

— О чем вы? — спросил он.

— От вас умирают люди, правда, Чарли? — Джоди сама не знала, зачем сказала это, но едва слова прозвучали, она поняла, что это правда. Совсем как бывает, когда все ее чувства вывернуты на одиннадцать, и она чует что-то совершенно новое, как помехи на телефонной линии. Так и тут.

— Откуда вы?..

— Потому что я это делаю, — ответила Джоди. — Не как вы, но тем не менее. Найдите их, Чарли. Пройдите по своим следам и отыщите того, кто был рядом, когда ваш мир изменился.

Не следовало говорить этого, конечно, — Джоди поняла, еще не договорив. Она только что передала ему предмет, которым владел человек, забранный ею всего двадцать минут назад. Но пожалев, что вручила ему улику против себя, Джоди тут же осознала: Томми она точно так же оставила болтаться на ветру. Хоть и всего на несколько часов — но он точно так же не умел быть вампиром. Сказать правду, он и человеком-то быть не особо умел. Обычный балбес из Индианы, а она бросила его на растерзание безжалостному Городу.

Джоди повернулась и выбежала из лавки старьевщика.

— Какао? — спросил Томми. — Похоже, ты замерзла. — На улице он дал ей свою куртку.

«Какой галантный, — подумала Эбби. — Наверно, хочет напоить меня какао, чтоб сахар в крови поднялся, и он выпьет все из моих вен».

Почти всю жизнь Эбби надеялась, что с нею случится что-то необыкновенное. Где бы ни была она, более интересный мир всегда располагался где-то в другом месте. Эбби прогрессировала — сначала ей хотелось жить в фантастическом кавайно-пластиковом мире «Хелло-Киски», затем — неоново-космической девочки-леденца в кедах на платформе из японских манга, ну а пару лет назад она переселилась в мрачную готическую вселенную псевдовампиров, поэтов-самоубийц и романтического разочарования. То был темный соблазнительный мир, в котором по выходным ложишься спать очень поздно. И она была верна своей темной природе — старалась поддерживать себя в состоянии изможденной хандры, а любые восторги, что могли возникнуть по какому-либо поводу, преобразовывала в движитель неизбежного разочарования. А прежде всего — старалась подавлять в себе природную жизнерадостность, хотя ее подруга Лили и сказала, что от нее Эбби не избавится никогда. Случилось это, когда Эбби отказалась выбрасывать свой рюкзачок с «Хелло-Киской» и приканчивать виртуального щенка английской гончей, жившего у нее в приставке «Нинтендо».

— У него виртуальный парвовирус, — сказала тогда Лили. — Придется его усыпить.

— Нет у него никакого парво, — стояла на своем Эбби. — Он просто устал.

— Он обречен, а ты симпатяшка и безнадежный бодрячок, — поддразнила ее Лили.

— А вот и нет. Я сложна и смурна.

— Ты бодрячок, а у твоей электронной собачки виртуальный вирусняк.

— Азараил мне свидетель, я никогда в жизни больше не буду бодра, — сказала Эбби, трагически поднеся запястья к челу. Лили стояла рядом, когда она бросала картридж «Нинтендо» под колеса полночного автобуса-экспресса номер 91.

И вот ее избрало настоящее исчадье тьмы, и она будет верна даденному слову: бодрость ее осталась позади. Эбби пила горячий шоколад и рассматривала вампира Хлада, сидевшего напротив. Как это умно, что с первого взгляда он такой простой и туповатый — но он, вероятно, способен принимать множество обличий.

— Я могу стать рабыней ваших темнейших желаний, — сказала Эбби. — Я много разного умею. Все, чего захотите.

Вампира Хлада скрутило приступом кашля. А когда он вновь овладел собой — сказал:

— М-да, это ужасно здорово, потому что у нас скопилось много стирки, а в квартире страшный бардак.

Он ее испытывает. Проверяет, достойна ли, прежде чем ввести в свой мир.

— Чего бы вы ни пожелали, мой владыка. Я могу стирать, убирать, приносить вам зверюшек, дабы вы могли утолять свою жажду, покуда не стану достойна я.

Вампир Хлад прыснул.

— Это так четко, — сказал он. — И стирать ты мне будешь, вот просто так?

Эбби понимала: ступать здесь нужно осторожно, чтобы не угодить в расставленный им капкан.

— Что угодно, — подтвердила она.

— Квартиры искала когда-нибудь?

— Еще бы, — соврала она.

— Хорошо, тогда завтра же можешь и начать. Тебе нужно отыскать нам квартиру.

Эбби окаменела от ужаса. Вообще-то она пока не успела примерить на себя мысль о том, что с прежней жизнью нужно так быстро расстаться. Но все это не будет значить уже ничего, стоит ей стать бессмертной и выйти на охоту вместе с детьми ночи. А вот мама взбесится.

— Я не смогу переехать к вам так быстро, мой владыка. Перед преображением мне нужно привести в порядок свои дела.

Вампир Хлад улыбнулся — клыки его были теперь едва видны.

— О, это не для тебя. Есть еще кое-кто. — Он умолк и подался к ней ближе через стол. — Старший, — прошептал он.

Есть и еще вампиры? Ее что — принесут в жертву целому шабашу нежити? Ладно, без разницы. Лили обзавидуется.

— Как вам будет угодно, мой владыка, — сказала она.

— Ты это… можешь не париться с «моим владыкой», — сказал вампир Хлад.

— Извините.

— Ничего. И ты понимаешь, что все должно остаться в тайне, правда?

— Правда. Тайна.

— То есть мне-то ничего, но вот другая — старшая — у нее жуткий нрав.

— У нее?

— Ага, знаешь — такая рыжая ирландка.

— Значит, она кельтская графиня? Та, что была с вами в «Уолгринз»?

— Точно.

— Клево! — выпалила Эбби. Ничего не смогла с собой поделать. И немедленно постаралась скрыть свою латентную бодрость тем, что укусила чашку с какао за край.

— У тебя тут шоколад, вот. — Вампир Хлад показал ей на губу. — Типа зефирных усиков.

— Извините, — сказала Эбби, яростно вытирая рот тыльной стороной ажурной перчатки, и черная помада размазалась у нее на пол-лица.

— Все в порядке, — сказал вампир Хлад. — Симпатично.

— Блядь! — сказала Эбби.

9

Это как путешествия во времени, только типа медленней…

Хроники Эбби Нормал — измученной жертвы дневных обитателей

Я снова здесь — раскроить себе вены и выпустить свою боль на страницы твои, дневничок. Мой темный друг, после шестнадцати лет тотально тягостного существования я наконец пришла к тебе с проблеском надежды, пробившимся сквозь мракъ, коий есть моя жалкая жизнь. ОБМ! Я отыскала его! Вернее будет сказать — он отыскал меня.

Все так, меня нашел мой Темный Владыка. Достоподлинный вурдалак. Прозывается вурдалак Хлад, и он не говорил, но мне думается, родом он из европейских королевских кровей — виконт, дисконт или кто-то из этих.

Я пришла в «Уолгринз» с Джередом — и там увидела его. ОЯЕ, он такой отпадный — но совсем тотально украдкой. Сперва я бы решила, что он тотально заурядный ботан или типа того, фланелевая рубашка и джинсы, но он у нас спросил, где купить шприцев, и я тотально заметила, как у него вылезли клыки. И я типа такая: «Могу вывести вас на моего сбытчика», — раз и все, он тут поглядел на мою футболку и увидел на ней портрет Байрона — и процитировал «Она идет во всей красе», а это типа мой любимый стих после того у Бодлера, где он пишет про свою подругу, что она просто пища для червей и ничего больше,[9] вот только Лили ставит его на первое место, потому что Бодлер у нее любимый поэт, поэтому футболку она себе затарила с ним, хотя Байрон гораздо няшнее, с ним бы я возлегла даже на острый гравий, если бы получилось.

В общем, я пошла домой и переоделась, макияж поправила, и когда мы пришли в «Стикляного Ката», так мимо вышибалы пролетели, точно нам двадцать пять или типа того. Джеред нам ксивы сам сделал в «Кинко», мы там на фотках такие взрослые, хотя мне кажется, с усами он перестарался. В общем, мы там и десяти минут не провели, а тут песню поставили, мне она дико нравится — «Заправлю тебе косточку я в склепе», это «Мертвые могут миксы» поют, она такая четкая и макабровая. И я попробовала Джереда вытащить танцевать, но тут к нему этот парень подваливает, хватает его за накидку и такой: «Черное сильно линяет?» — и песец. У Джереда чердак сносит до пятого уровня, он сразу тотальный уебыш становится, хочет, чтоб я его куда-нибудь спрятала и все такое, а потом говорит: я больше не выдержу, — и тут же отваливает домой все шмотки свои перекрашивать. Бросил меня в тухлом одиночестве, коие есть нощь, и я себе бутылку воды купила, и чипсов, и уже совсем собралась оплакивать свою потерянную юность, но тут возник ОН. ОБМ!

Зацени, он в натуре знал Байрона и Шелли! Он с ними оттягивался в Швейцарии, когда они все были молодые. И все заправлялись опийной настойкой и читали про призраков и все такое, а потом в натуре изобрели Готику — в той же самой вилле на каком-то озере. Он типа ИСТОЧНИК! Позвал меня пить кофе, а я ему хотела отдаться прямо там, в «Старбаксе». Лили тотально заревнует.

Короче, он сказал, что надо подождать. Он связан с какой-то древней кельтской вампирской графиней, поэтому утром я должна найти им квартиру. Он даже мне дал имя агента, которому звонить, и целую пачку денег. Мне надо доказать, что я достойна его доверия, иначе он ни фига не наделит меня темным даром, а мне тотально надо закончить десятый класс, и я, вероятно, окажусь в техникуме или пойду в «Старый флот» тряпками торговать или еще чего-нибудь.

В общем, раз у нас рождественские каникулы, я позвоню этой тетке и пойду искать квартиру для вурдалака Хлада и кельтской вурдалацкой графини. А когда Хлад восстанет из могилы на закате, я получу свою награду.

У меня крыша едет насчет встречи с кельтской вурдалацкой графиней. Хлад говорит, у нее нрав. А если она меня возненавидит? Хлад говорит, он на ней не залип — там у них типа все не так. Она типа его породила, и они вместе провели типа пять сотен лет, поэтому типа у них долгая история, а это достойно моего уважения.

ПРИМЕЧАНИЕ: Уточнить, надо ли перенести в новую квартиру почву с их родины перед тем, как ставить туда гробы.

ПРИМЕЧАНИЕ: А мне себе надо гроб заказывать? Ничего, если он будет пурпурный?

А, ну и да — у моей сестрицы Ронни нашли вшей.

10

Красный, белый и синий, не обязательно в таком порядке

«Белоснежка, — думала Синия. — Если семеро будут приглядывать за мной, а я за ними, я могу стать совсем как Белоснежка».

Ну да, Животные — не вполне гномы: в Джеффе Мёрри, бывшей звезде школьного баскетбола, роста по меньшей мере шесть футов и пять, а Дрю, их штатный фармаколог, к этой отметке был довольно близок, — но и она ж не совсем Белоснежка. Животные все равно были к ней добры, заботились, вообще-то относились к ней даже с уважением — ну, в пределах, допустимых для своры обдолбанных мандоголиков. Хотя трудовая этика у них имелась, они хранили верность друг другу, между собой не собачились и были относительно чистюли, насколько это можно утверждать о парнях в таком возрасте.

Через несколько дней у нее окажутся все их деньги — и Синия это знала, и они это знали, но и что с того? Денег, конечно, тонна, но они ж не ебические. (Ебические деньги определяются таким их количеством, при котором можно сказать «ебитесь конем» кому угодно, где угодно и когда угодно, а о последствиях думать не надо.) Ей придется найти, чем заниматься, куда ехать. Возможность на самом деле бросить прежнюю жизнь распухала на глазах, и Синия поняла, что для жизни ей потребуется новая жизнь, а если честно, пугало это ее до чертиков. Время не милостиво к девушке, зарабатывающей своей внешностью, а она уже продлила себе срок реализации, посинев, но теперь-то что делать? Кто же знал, что будущее, на которое она надеялась, явится к ней с такими острыми зубами? И Синия задавалась вопросом…

Способна ли падшая принцесса чеддера из Фон-дю-Лака устроить себе жизнь с семеркой непреходящих подростков из Района Залива, умеющих только зажигать? Может, оно, конечно, и выйдет, вот только у нее имелись сомнения насчет гнома номер семь — Клинта.

По ее опыту, на то, чтобы заебать в мужике Иисуса до того, чтобы тот свалил, уходило много сил и трудов, но даже потом, через день-другой мужик запросто мог свалиться с сильным приступом мук совести. Если работаешь по вызову, это, конечно, не проблема, но поди обслуживай целую бригаду гномов на полупостоянной основе, каждый день распевая «хей-хо», а одному при этом никак не дают покоя святые духи с высокими эксплуатационными расходами. Поневоле задумаешься.

— Вавилонская блудница, — произнес Клинт, когда Животные ввели ее в «Безопасный способ», точно ко двору.

Синия задержалась в автоматических дверях, хотя у нее было такое чувство, что она синеет под своей синевой, ибо весь наряд ее состоял из серебристого парчового мини-платьица и туфелек на прозрачных шестидюймовых каблуках из люцита. Ни то, ни другое не способно было защитить ее от промозглого ветра с залива, что трепал вымпелы на стоянке Марины. Рассчитывая, что большую часть времени она все равно будет проводить голой, Синия не подготовилась к сан-францисскому климату.

— Я и в Вавилоне-то не была никогда, — ответила она. — Но открыта навстречу новому опыту. — Она облизнула губы и шагнула в ту точку пространства, где ее бюст оказался в дюйме от груди Клинта.

Тот развернулся и опрометью кинулся в кабинет, затянув:

— Изыди, изыди, изыди. — И не умолкал всю пробежку.

— Как захочешь, малыш, — крикнула Синия ему вслед. Она решила считать его Шизиком — гномом-параноиком.

— Барри тебе покажет комнату отдыха, — сказал Хлёст. Он у Животных стал новым бригадиром — преимущественно потому, что бывал самым трезвым. — Джефф, отошли лимузин в гараж и запри двери. Дрю, завари кофе. Густаво, разберись, что в отделах происходит. Может, ты нам понадобишься затаривать полки.

Все стояли и смотрели на него. Обдолбанные. Бухие. Озадаченные. Синия решила, что Барри — мелкий и рано облысевший парняга — будет у нее особым гномом, Балбесом. Она улыбнулась.

Из-за перегородки кабинета выглянул Клинт.

— Эй, ребята? Тут, знаете, вчера ночью Император заходил. Говорит, Томми Флад теперь вампир.

— А? — уточнил Хлёст.

— Вампир. Эта его девчонка, которая из города не уехала. Она его обратила.

— Да пошел ты, — произнес Джефф.

Клинт рьяно закивал.

— Правда-правда.

— Вот же блядь, — неслаженным хором произнесли остальные.

— Собрание, — объявил Хлёст. — Господа, прошу садиться. — Он смущенно поглядел на Синию. — Это ненадолго.

— Я пока сделаю кофе, — сказала та.

— Э-э… — Похоже, Хлёста что-то тяготило. — Синия, у нас отныне как бы лимитированный бюджет.

— Кофе бесплатно, — ответила она. Повернулась и пошла в глубину магазина. — Я сама все найду.

Животные смотрели ей вслед, а когда она скрылась за углом, собрались у касс. Клинт отпер дверь кабинета и вышел.

— Значит, надо тех легавых известить, пускай помогут нам его выследить.

Хлёст оглядел Животных, а те оглядели в ответ его. Хлёст вскинул бровь. Остальные кивнули. Хлёст обнял за плечи Клинта.

— Клинт, мы с ребятами все обсудили, и нам бы хотелось кое-что для тебя сделать.

Клинт ринулся обратно в кабинет и запер за собой дверь.

— Нет! Мы должны уничтожить пособников Сатаны.

— Ну да. Еще бы. Вот прямо сейчас и займемся. Но сперва нужно, чтоб ты у себя кое-что спросил, Клинт. И лучше, если ты себе ответишь не как возрожденная личность, каковой ты нынче являешься, а как тот маленький мальчик, что живет в каждом из нас.

— Ладно, — ответил Клинт, выглядывая из-за двери кабинета.

— Клинт, тебе разве никогда не хотелось заправить смёрфу?

Внизу хлопнула пожарная дверь — пришел Томми. Джоди встретила его на площадке крепкими объятиями и спиноломным поцелуем.

— Ух, — произнес Томми.

— Ты как?

— Теперь — очень хорошо. Я Уильяма проверял. По-моему, он обкакался.

— Прости меня, пожалуйста, Томми. Нельзя мне было тебя оставлять одного так рано.

— Все в порядке. Нормально. Эй, у тебя что-то на платье.

Джоди еще не переоделась; на подол маленького черного платья у нее налипли остатки праха Джеймса О'Мэлли.

— А, это я, должно быть, что-то задела.

— Давай почищу. — Томми легонько провел ладонью по ее бедру и начал задирать платье выше талии.

Джоди перехватила его руку.

— Похотливый пес!

Огромный бритый кот Чет на секунду поднял голову, затем вновь опустил ее на грудь Уильяму и опять уснул.

— Но ты ж меня одного оставила. — Томми старался выразить печаль, но с широченной ухмылкой это было трудно.

— Ты выдержал, однако. — Джоди посмотрела на часы. — У нас до восхода минут сорок. Можем поговорить, пока готовимся лечь.

— Я лечь уже готов, — сказал Томми.

Она завела его в студию — через большую комнату, через спальню, в ванную. Схватила с полочки свою зубную щетку, а Томми кинула его. Выдавила пасту, сунула тюбик ему.

— А нитью тоже надо? — спросил Томми. — То есть, в чем смысл бессмертия, если все равно надо чистить зубы нитью?

— Ага, — ответила Джоди со ртом, набитым розоватой пеной. — Ты скорее растянешься на солнышке, чтоб со всем скорее покончить, чем вытерпишь пытку зубной нитью.

— Сарказма только не надо. Я думал, мы вообще не можем заболеть, но твой бодунище доказал обратное.

Джоди кивнула и сплюнула.

— Когда полощешь — не глотай. Все равно вытошнит.

— А почему у тебя пена розовая? У меня пена не розовая. А я последним ходил.

— Должно быть, десну поцарапала, — ответила Джоди.

Она пока не была готова рассказывать ему, что ночью кого-то взяла. Само собой, когда-нибудь признается, но не сейчас. Поэтому, чтобы сменить тему, она призвала на помощь всю свою сверхчеловеческую силу и сдернула с него штаны.

— Эй!

— Когда это ты раздобыл себе трусы с черепом и костями?

— Сегодня вечером купил, пока ты выбирала рождественские подарки. Мне показалось, они будут смотреться опасно.

— Это уж точно. — Джоди неистово закивала, чтобы не ржать. — И выделяться не будешь, если тебя вдруг застанут без штанов в раздевалке для пиратов.

— Ну и поэтому тоже. — Пена потекла струйкой ему на грудь, когда он опустил голову посмотреть на собственные трусы. — У меня самые бледные ноги во вселенной. Мои ноги — как огромные белые трупные черви.

— Хватит, а то у меня на тебя встает.

— Надо намазаться тем лосьоном, мы же купили для автозагара. Где он?

С кошачьим проворством Джоди метнулась в кухню, схватила со стойки бутылек и всего через пару секунд уже сидела на краю кровати. Если только удастся заткнуть Томми, чтоб не задавал лишних вопросов хотя бы до восхода, она точно придумает, как рассказать ему про старика.

— Иди сюда, червивые ноги, давай намажем тебя лосьоном. — Чтобы подчеркнуть свою преданность идее лосьонизации, Джоди встала, скинула с плеч лямки МЧП, и оно упало ей под ноги. Она переступила платье и остановилась — в одних туфельках и серебряном ожерелье с сердечком, которое подарил ей Томми.

Тот выпрыгнул из ванной одним длинным скачком — брюки по-прежнему на лодыжках — и встал перед ней. Джоди улыбнулась. Надели ботана сверхъестественным проворством и скоростью, и у тебя получится сверхпроворный скоростной ботан.

— Ты в этом платье ходила на задание, коммандо?

— Больше ни за что, — ответила Джоди, схватив его за резинку трусов и подтягивая его к себе. — Они теперь мои. Я хочу быть опасной.

— Это так… так блядфки, — произнес Томми, слегка пришепетывая: у него уже показались клыки.

— Ага. С чего ты хочешь начать лосьоном?

Томми прижал ее к себе и поцеловал в шею.

— Только теперь надо быть офторовней, мебель не поломать.

— Нахуй, меньше перевозить. — У Джоди тоже стали отрастать клыки. Она прочертила ими полосы ему по груди. — Если мы придумаем себе новое жилье, пока нас кто-нибудь не убил.

— А, ну да — я нашел нам клеврета, — произнес Томми, когда она впилась ему в бок и одним быстрым рывком содрала с него трусы.

— Фто?

Но Томми на какое-то время уже покончил с разговорами.

Синия посмотрела, как мимо ракетой пролетела «Упитаптица» и врезалась в выставленные свиньей двухлитровые бутыли газировки. Передняя взорвалась, и кола-бурое извержение пены залило весь пол у мясной витрины.

— Страйк! — заорал Барри. И пошел отплясывать кругами среди Животных, тыча в каждого пальцем и распевая: — Тебя имею, тебя имею, и тебя, и тебя.

Синия глянула на Хлёста и воздела кобальтовую бровь.

Тот пожал плечами.

— Бывает. Поэтому мы берем диетическую. Не такая липкая. — Он решил, что всем нужно немного протрезветь перед тем, как начнут разгружать. Оттого и матч по боулингу индейками.

— Кто-нибудь тряпку может притащить? — спросил Клинт. Участвовать в азартных играх он отказывался, а потому его назначили установщиком. И теперь он пытался собрать раскатившиеся бутыли, а на другом конце прохода уже разминался Джефф. В обеих руках у него было по «Свежемороженой Фостера по-домашнему», и он ими размахивал. Джефф полагал, что «Фостерами» сбивать кегли эффективнее — в центре они нафаршированы мороженой подливкой со специями. Он уверял, что компания «Фермы Фостера» овладела превосходной технологией заморозки птицы, а теперь и вообще разрабатывает огромную цельнозамороженную индейку из титановых сплавов. Прочим Животным приходилось ставить ему на вид, что он трепло заливистое, и поливать корнеплодной шипучкой.

— Так вы, ребята, на вампиров охотились? — спросила Синия у Хлёста. Она вынесла в торговый зал всем кофе как раз в тот миг, когда Хлёст излагал Животным сценарий. Вопросы она придержала до нынешнего момента. По проходу между ними пролетела свежезамороженная реактивная торпеда. Хлёст даже глазом не моргнул.

— Ну. Только мы его не убили. Просто яхту ему подорвали и забрали все шедевры. Отсюда и деньги.

— Ага, ага, — сказала Синия. — С этим уже понятно. Пока не очень понятно в части вампира. Типа — настоящий вампир. Живой кровосос, который не может выходить наружу днем и живет вечно.

— Мы прикинули, ему лет шестьсот, по меньшей мере, — прибавил Трой Ли, затесавшийся в разговор. — Синия, хочешь индюка метнуть? — И он кивнул на другой конец прохода, где Джефф держал свою оставшуюся свежемороженую птицу, будто приносил ее в жертву.

— Значит, вы работаете ночными грузчиками в продуктовом магазине и видели вампира?

— Двоих, — ответил Хлёст. — Наш бригадир Томми с одной жил.

— И она была отпад, — прибавил Трой Ли.

— Охотники на вампиров? — Синия просто не верила своим ушам.

— Ну, уже нет, — сказал Хлёст.

— Ага, — подтвердил Трой Ли. — Клинт говорит, что и Томми теперь вампир. А с ним мы связываться не будем.

— Сатанинское отродье! — заорал Клинт с другого конца магазина.

Дрю, которого Синия решила считать гномом по имени Док, раз у него всегда при себе дурь, разбежался по проходу и запустил двенадцатифунтовой в собственном соку Клинту в голову.

— А ну заткнулся нахуй! — Клинт пригнулся. Индейка перелетела рефрижератор и врезалась в гипсокартонную стену у окна за мясным отделом. А Синии Дрю сказал: — Прости, ничего не смог с собой сделать.

— Ну, это теперь всю ночь заделывать, — произнес Клинт.

Хлёст поглядел на Троя Ли.

— Ты не мог бы его убить?

— Задачу понял, — ответил китаец и принял боевую стойку, а затем кинулся за Клинтом в погоню и скрылся за углом. — Готовься к смерти, белый дьявол!

— Так и, — сказала Синия, — о чем мы говорили?

— Ну, Клинт утверждает, будто Томми теперь вампир, и мы должны загнать в него кол или как-то, но он же наш чувак, поэтому мы большинством голосов решили придерживаться политики буддистской терпимости.

В этот момент Трой Ли выволок Клинта из-за угла, зажав ему голову в замок. Хоть он и был на шесть дюймов короче и на сорок фунтов легче Клинта, боевые искусства он изучал с шести лет, а потому габариты в уравнение не входили.

— Заворожить цыпу? — осведомился Трой Ли.

— Да будет так, — ответил Хлёст.

Трой Ли слегка подправил хватку на шее Клинта. Глаза у того выкатились, губы задвигались, как у рыбы, выброшенной на берег, и он весь обмяк в руках Троя. Тот уронил его в лужу диетической шипучки на полу.

— Через пару минут придет в себя, — доверительно сообщил Синии Хлёст. — Раньше мы называли этот прием «удуши цыпу», но звучит как-то педовато.

— Разумеется, — согласилась та. Этот прием и ей по работе пригодится. Надо попросить китайчонка, чтоб научил. — И теперь вы считаете, что ваш друг и эта его девушка — на самом деле вампиры?

— Наверное. Клинт сказал, что ему сообщил Император, а именно тот и навел нас на старого вампира в самом начале. Но как ни посмотри, нас они теперь не касаются.

— А если я скажу, что касаются? — спросила Синия. Ее мозг сшивал куски в единое целое, как швейная машинка на крэке. Это, конечно, безумие, но теперь перед нею расстилалось будущее — и манило к себе. — А если я вам скажу, что желаю, чтоб вы на них поохотились?

Хлёст заморгал так, словно она с ним говорила по-клингонски.

— А? — Он оглядел прочих Животных. Те прекратили свой боулинг и сгрудились вокруг беседы. Они стояли, а индюки оттаивали у них в руках, и от них шел пар. Словно Животные вышли в наряд — нянчить младенцев безголовых снеговиков. — Флад наш друг, — произнес Хлёст.

— Я же не хочу, чтоб вы его убивали, — ответила Синия. — Просто поймайте его.

Хлёст посмотрел на остальных, а те посмотрели куда-то еще — в пол, на прилавок с капустой и латуком, на репу, на своих мороженых подопечных.

— За мной не заржавеет, — сказала Синия.

Джоди лежала на кровати и смотрела, как в воздухе вращается Томми — медленно, туда и сюда, словно мобиль из бледного белого парняги. Высота потолков в студии была футов двадцать, и они были промышленными — открытые балки, больше ничего. Где-то посреди своего любовного акта они оба там повисли. Только Джоди, кончив, рухнула на кровать, а Томми остался висеть на одной руке. Приятная новость заключалась в том, что разрушения на сей раз они свели к минимуму — те ограничились изодранными в клочья простынями. А неприятная… ну, в общем, Джоди могла бы пару жизней обойтись без того, чтоб наблюдать Томми под таким углом.

— Нам все удалось, — сказала она. — Почти ничего не сломали.

— Думаешь, мартышки точно так делают? — спросил Томми.

— Я всегда считала, что это у тебя просто выражение такое. — Джоди полагала, ей удастся соблюсти достаточно беспристрастности к их любовным игрищам, чтобы контролировать ситуацию — то есть наслаждаться, но, так сказать, пользоваться. Однако Томми изменился, и теперь все происходило далеко не так. Она вся забылась, она не просто занималась с ним любовью, но ебала его, как сбрендившая мартышка. Это было хорошо, но сбивало с толку. Ей же нравилось быть у руля.

— Отсюда ты выглядишь сногсшибательно, — сказал Томми.

— А ты отсюда похож на флуоресцентную лампочку в форме парня. — Джоди ухмыльнулась ему, но тут же заметила перемену. — Стояка вот не надо, Томас Флад. Стояк тебе противопоказан, ты меня слышишь?

— Ты говоришь, как моя матушка, — ответил тот.

— Фуууу, — сказала Джоди, содрогнувшись и прикрыв глаза.

— Фуууу, — сказал Томми, сообразив, что он только что сказал, о чем и о ком.

Он спрыгнул на кровать и подскочил.

— Извини. Быстро намажь меня лосьоном, у нас до восхода всего несколько минут.

— Ладно, но только лосьоном.

— Ага, давай.

Джоди взяла флакончик и прыснула себе на ладонь.

— Повернись, спину натру.

— Но…

— А эту свою штуку направляй куда-нибудь в другую сторону, пис-сатель, никакой мартышечьей любви тебе сегодня больше не светит. — Сказать-то это она сказала, но без всякой убежденности в голосе — она бы согласилась еще на раунд, раз ему хочется, если б у них было время до рассвета. И тут вспомнила.

— Ты сказал, что нашел нам клеврета?

— Ага. Она начнет завтра… э-э, уже сегодня. Я дал ей денег, чтобы нашла нам квартиру. И сказал, что именно нам нужно.

— Ей?

— Ну — ты же помнишь ту девчонку из магазина?

Джоди перестала втирать, схватила его за плечи и развернула лицом к себе.

— Ты дал наш задаток на квартиру девятилетней девчонке?

— Ей не девять. Ей шестнадцать.

— Без разницы, Томми. Ты доверил наш секрет шестнадцатилетней девчонке?

— Она и так уже знала.

— Да, потому что ты выставил напоказ свои клыки, как лучший обормот сегодняшней ночи. Мог бы это как-то и объяснить, а еще лучше — вообще больше с ней не встречаться.

— Послушай, она сообразительная и будет нам верна. Честное слово.

— Проще было бы нас взять и прикончить.

— Ну а ты бы что сделала? А? Надо же кому-то доверять.

— Но шестнадцатилетней детке?

— Мне всего девятнадцать, а из меня получился отличный клеврет. Кроме того, она считает меня своим темным владыкой.

— А про меня ты ей вообще сказал?

— Конечно, она все про тебя знает. Что ты мой родитель — так называют вампира, который тебя сделал. Я даже сказал, что ты старше, и у тебя обширный опыт.

— Обширный? Обширный опыт значит, что я развратная старая разведенка. Сколько, по ее мнению, мне лет?

— Пятьсот.

— Что?!

— Но для пятисот ты отлично сохранилась. В смысле, смотри — я ж на тебя внимание обратил. Потри животик.

— Сам себе три животик. — Джоди швырнула в него флаконом, и Томми перехватил его в воздухе.

— Люблю тебя, — сказал он, намазывая себе лицо и грудь автозагарной жижей.

— Я запру дверь спальни, — сказала Джоди, когда у них на часах запищало: десять минут до восхода. На всякий случай она купила часы с будильниками обоим. — Ты же ключи ей не давал, я надеюсь?

— От спальни — нет.

— Здорово. А если она найдет на лестнице Уильяма и вгонит в него кол? Ты же мог дать ключи какой-нибудь поклоннице Баффи…[10]

— Эта пакость должна подействовать только через восемь часов, поэтому к закату я стану сексуально бронзов.

— У нас в гостиной уже есть один бронзовый вампир. Сходи поинтересуйся, как ему это помогло.

— Он обезличенно бронзовый, а не сексуально, как я буду.

— Ложись в постель. И надень майку. Я не хочу сексуально бронзовых пятен на простынях, хоть те и рваные.

Томми проверил на нюх полдесятка футболок, наконец выбрал одну и лег. Он целовал Джоди и желал ей доброго утра, когда рассвет вырубил обоих.

11

А поутру они проснулись

— Господи, да от этой пакости я весь оранжевый.

— Не весь.

— Я похож на Великую Тыкву.

— Наказание ты мое, Томми, вовсе нет.

12

Кровь, кофе, секс, магия — не обязательно в таком порядке

Сразу после заката.

Они смотрели, как через фильтр сочится кофе, с таким вниманием, будто дистиллировали нитроглицерин и от малейшей невнимательности все могло бы разнести к чертовой матери.

— Очень хорошо пахнет, — сказала Джоди.

— Я как бы раньше и не замечал, — подтвердил Томми.

— Я бы решила, что от запаха будет тошнить, раз он неперевариваем, — сказала Джоди. Когда она пробовала кофе в последний раз, организм отверг его так неистово, что она долго блевала всухую на полу. Внутри у нее будто вилами ворочали.

— Может, и получится, — сказала Томми. — Готова?

— Готова.

Он налил столовую ложку кофе в стеклянную чашку. Затем снял колпачок со шприца, в который набрал у Уильяма крови, и брызнул в кофе несколько капель.

— Ты первая, — сказал он и поболтал напитком в чашке у нее перед носом.

— Нет, ты, — ответила Джоди. Кофе пах прекрасно, но ее сдерживали воспоминания.

Томми пожал плечами и одним махом влил в себя кофе с кровью, как порцию текилы. Поставил чашку на стойку.

Джоди отошла на шаг и сдернула с ручки холодильника кухонное полотенце, готовясь к возвращению кофе. Томми закатил глаза, содрогнулся, потом схватился за горло и рухнул на пол, давясь и дергаясь.

— Уми… раю, — прохрипел он. — Страдаю и умираю.

Джоди была босиком, а с носка бить не хотелось, можно большой палец ушибить. Поэтому она нацелилась ему пяткой по ребрам.

— Такие шутки сосут, сам знаешь.

Томми перекатился по полу, хихикая, и обернулся вокруг ее ноги.

— Получилось! Получилось! Получилось! — Он попробовал трахнуть ее в ногу по-собачьи в ритме высказывания, и подергал за полу халата. — Тебе больше никогда не придется дуться.

Джоди ухмыльнулась пошире.

— Наливай, щегол. Полные чашки!

Томми встал с пола.

— Мы же еще не выяснили пропорцию кофе к крови.

— Лей! — Джоди в тот же миг оказалась в холодильнике — вытаскивала следующий шприц. — Пробуем на глаз.

И тут услышала, как внизу открылась пожарная дверь, и выпрямилась.

— Уильям?

Томми прислушался к шагам по лестнице и покачал головой.

— He-а, слишком легкие.

В замок вставили ключ.

— Ты же говорил, что не давал ей ключа, — сказала Джоди.

— Я сказал, что не давал ей ключ от спальни.

— Владыка Хлад, у вас на площадке вонючий дохлый мужик с огромным котом, — сообщила Эбби Нормал, заходя в студию.

Хроники Эбби Нормал — преданного слуги Вурдалака Хлада

Я побывала в логове у Вурдалака Хлада. Я теперь вхожа на их шабаш! Ну как бы. Ладно, перемотаем. В общем, я типа проспала до одиннадцати, потому что у нас рождественские каникулы, только они теперь называются зимними, потому что Христос — СВОЛОЧЬ И ЗОМБИ-УГНЕТАТЕЛЬ, И МЫ НЕ ОБЯЗАНЫ ПОКЛОНЯТЬСЯ ЕГО ДНЮ РОЖДЕНИЯ! По крайней мере — в старшей средней школе имени Аллена Гинзберга не обязаны. (Вперед, «Боевые Битники»!) Но это нормально, потому что надо будет привыкать вставать позже, раз я собираюсь стать исчадием ночи.

Ну, в общем, первым делом я зарядила себе тост, и он сгорел — стал весь черный, как моя душа, а я так обломалась, что мои слезы отчаянья закапали хладными хрусталиками, кои расколются о неумолимые скалы этой жалкой жизни. Но потом заметила, что мама оставила на стойке двадцатку с запиской:

Эллисон (это мое имя дневной рабыни — мама назвала меня в честь какой-то песни какого-то Элвиса,[11] поэтому я тотально отказываюсь его принимать), вот тебе деньги на обед, и, пожалуйста, зайди в «Уолгринз» купи шампуня «Вошки-Вон» для Ронни. (Вероника — моя сестра, ей двенадцать, и она тотальная опухоль на жопе моего бытия.)

Поэтому типа — клево! «Старбакс»!

Выбирала, что надеть, я целую вечность — и не только потому, что раньше никогда не снимала квартиру. У меня в чулане перегорела лампочка, а запасных у нас не было, поэтому пришлось выносить все в гостиную смотреть при свете. Как в песне поется, я ношу черное снаружи, чтоб показать, как у меня черно внутри,[12] но ОБМ, одно от другого невозможно отличить в темном чулане. Поскольку меня ждали дела, а не просто так, я выбрала полосатые лосины и красную виниловую мини, толстовку с капюшоном, черепом и костями и лаймовые «всезведные „конверсы“». Ограничилась простым штифтом в носу, гантелькой в брови и обычным серебряным кольцом в губе — скромно и элегантно. И взяла ярко-розовую почтарскую сумку с биологической опасностью.

Ронни вся такая: «Я хочу с тобой, я хочу с тобой», — но я указала ей, что она бич человечества и, если она потащится за мной, мне придется рассказать всем в автобусе, что у нее вши, поэтому она предпочла остаться дома и смотреть мультики. Вот только после этого я и осмелилась ступить на неизведанную территорию и позвонила по тому номеру, что мне дал Вурдалак Хлад.

И баба там оказалась тотальная сука.

Она такая: «Алло? Управление недвижимостью фигли-мигли».

А я такая: «Мне нужно снять квартиру».

А она такая: «Сколько спален и какой район вы имели в виду?»

А я такая: «Чёта много вопросов, бля. Вы полиция мысли или чё?»

А она такая: «Я лишь стараюсь вам помочь».

«Ага, помочь. Как туберкулез».

Она поэтому такая: «Прошу прощения», — типа королева сраной Франции или типа того.

И тут я вспомнила, что мне надо попросить к телефону конкретную тетку, поэтому я такая: «А, мне надо поговорить с Алишей Деврис, она есть?»

И сука меня соединила.

И выясняется, что эта Алиша Деврис — такая стремная хипушка, старая, как моя бабушка, но хочет быть вся такая Матерью Земли и все дела, в смысле я-то не против, потому что у старых сипарей лучшая трава, и они ее тебе за просто так дают, если не обращаешь внимания, какие они стремные и старые. В общем, Алиша эта подбирает меня на своем стремном «гражданском джипе» в радугах с миром-да-любовью, а я ей передаю требования Вурдалака Хлада — чтоб спальня без окон, стиралка, сушилка, отдельный вход с блокировкой и по крайней мере выше цоколя — чтоб окна на улицу.

А она такая: «Нам нужен номер соцстраха и водительские права для оформления документов — вам должно исполниться восемнадцать».

И тут я: «Мой клиент предоставит всю нужную информацию, только он очень занят и не имеет возможности днем заниматься всякой фиготенью». И помахала наличкой, которую мне дал Хлад, а она вся аж обалдела, как перемедитировала, «намастэ» мне такая, типа не в деньгах дело, хотя на самом деле дело только в деньгах. И отвезла меня в эту студию, до которой оказалось всего полквартала от того места, где Хлад мне велел с ним встретиться сразу после заката. Клево!

Поэтому я такая: «Превосходно, хозяин будет доволен».

А она такая: «Я вам квитанцию выпишу».

И давай после этого мне нотации читать: чтоб я себя как женщину уважала, не позволяла себе идти на поводу у страстей мужчины старше себя, и прочую муть — типа я такая корпоративная кукла для ебли у какого-то бизнесмена-извращенца или типа того. Ну, я не хотела, чтоб она что-то заподозрила и кинулась меня спасать, поэтому такая: «Нет-нет, вы не поняли — я его хозяином зову, потому что он сэнсэй по джиу-джитсу у меня в додзё, он мне не вставляет, ничего такого».

К счастью, у меня обширный опыт по боевым искусствам, мы с Джередом много анимэ смотрели, я же знаю, что с сэнсэем трахаться ни-ни.

Поэтому она такая меня по коленке потрепала и такая: «Да все хорошо, детка».

А я ей такая: «Лапы долой, мандожуйка». В смысле, я ничем не лучше прочих би, но не со стремной же старой хипушкой — мне музыку надо и экса чуток хоть, что ли, да и то лишь если меня какой-нибудь парень отвергнет, сердце мое выкинет в канаву, как недоеденный вегетарианский буррито, — но даже тогда где-то же надо провести черту, кому давать, а кому нет.

В общем, она отдала мне ключи, взяла у меня деньги и типа там оставила. Я позвонила тогда Лили, и она пришла с двумя литрами диетического зеленого чая, пачкой «сырных тритонов» (я ж еще не завтракала) и какой-то книжкой, она ее типа нашла где-то, называется «Великая большая книга смерти». Мы ее поглядели — это такая инструкция, рисунки очень классные, — попили чаю и поели «тритонов», а потом ей стало пора на работу. Я ей хотела рассказать про Вурдалака Хлада, но я ему слово дала, что все будет тайной, поэтому сообщила только, что я себе открыла своего Темного Владыку и он вскоре удовлетворит все мои желания, а пока я ей больше ничего сказать не имею права. Поэтому она такая: «Как скажешь, бля», — вот потому-то мне Лили и нравится, она вся такая tres noir.[13]

Короче, я пошла в «Сони-Метреон» и там втыкала в плоские телики, пока не стало темнеть. Когда дошла до дверей Хлада, я уже так волновалась, что чуть не описалась, а только ключ в замок вставила, подъезжает такой здоровенный лимузин «Хаммер», а оттуда вылезают три типа студента такие и синяя тетка в серебряном платье и с гигантическими фальшивыми сиськами. И все такие: «Где Флад? Нам надо его найти!» А она такая: «Откуда у тебя ключ? Ты должна впустить нас, пока совсем не стемнело».

Ну меня-то не запугать — я же знаю, что у нее сиськи фальшивые. И так очевидно, что они на носферату охотятся, что даже не смешно. И про себя вся такая: «Ха, сосите мой шипастый резиновый страпон, охотники на вампиров!»

А вслух я вся такая тотально крутая. Типа: «Я не знаю, о ком вы говорите. Это моя квартира». Открываю дверь, а внутри на площадке валяется дохлый мужик с огромным бритым котом в красном свитере на груди. Кот на меня как зашипит, я даже чуть-чуть заорала и дверью хлопнула. «Уходите, — говорю, — мой молчел голый, и он очень злится, если чужие видят, какой огромный у него агрегат». И на синюю сучку при этом гляжу, типа: «Да вот так уж, у нас тут некоторым вполне удобно в своем женском начале, и нам не нужны надувные сиськи, чтоб заполучить себе парня с огромным агрегатом».

А черный парняга такой: «Я же вчера вечером тут с Фладом разговаривал».

А я ему: «Ага, он переехал».

Тогда азиат на часы смотрит и типа такой: «Чуваки, слишком поздно, уже официально закат».

И тут как по заказу или как-то кошак на дохлом мужике как взвоет — протяжно и жутко, даже синяя швабра к лимузину попятилась.

«Шли бы вы отсюда», — говорю, вся такая зловещая и вся в предчувствиях и ужасе.

А она такая в ответ: «Мы еще вернемся».

И я ей: «И?»

В общем, они уехали. Но мне-то все равно надо мимо этого кота и дохлого мужика и наверх. Должна признаться, хоть я вся и за покой могилы, роскошный мракъ нежизни и все дела, но совсем иначе, когда надо переступать через натурального дохлого мужика, не говоря уже про очень большого сердитого кота в свитере.

СЕБЕ НА ЗАМЕТКУ: Всегда носить с собой «Нямки для кисок» в целях самообороны (потому что, очевидно, «Скиттлзы» им не нравятся, я пробовала).

* * *

Поскольку нямок для кисок у меня никаких не было, я перебралась через этого сверхъестественно толстожопого кота во как: пошире распахнула дверь и заорала: «Эй, киска, пошла вон!» К моему немалому изумлению, кошак выскочил наружу и спрятался под какой-то машиной. У меня уже как будто есть вурдалацкая власть командовать Детьми Ночи. Потом пришлось идти мимо дохлого мужика на площадке — а это как в классики играть с дохлым мужиком, но по лестнице я в итоге поднялась и только на одну руку ему наступила. Я надеялась только, что он на самом деле мертвый, а не какой-нибудь носферату, потому что иначе он ужасно разозлится, когда восстанет. Воняло от него точно дохлятиной, смердящее зловоние крипты исходило от него мерзкими миазмами зла, как в книжках говорят.

В общем, я открываю дверь и такая: «Владыка Хлад, у вас на площадке вонючий дохлый мужик с огромным котом». А сама думаю, сейчас мне за верную службу скаутскую нашивку дадут.

И тут вижу ее — древнюю вурдалацкую госпожу: у нее кожа алебастровая, в смысле, понимаешь, никаких угрей вообще, и вся она, так и кажется, сияет внутренней мощью. Я сразу поняла, что даже такой могучий вурдалак, как Хлад, может оказаться беспомощным пред ее потрясными силами, что веками копились, пока она высасывала жизненную кровь у тысяч беспомощных жертв, вероятно — и детей. И она типа такая пьет кофе из кружки с Гарфилдом, словно выставляет напоказ свое бессмертие нам, мелким незначительным смертным. На ней только халатик был, спереди он распахнулся, поэтому видать, что сиськи у нее отпадные, а сама вся такая древняя тотальная шалава.

Поэтому я такая: «Здрасьте».

А она такая: «Ну что, Среда,[14] ты же знаешь, что Баффи не бывает, правда?»

Сцука.

— В каком смысле — дохлый? — спросил Томми. Подбежал к двери и распахнул ее. — Никого тут нет. — Он сбежал босиком по лестнице, а Джоди осталась напротив Эбби за кухонной стойкой. — Схожу поищу! — крикнул снизу Томми. Нижняя дверь закрылась, щелкнул замок.

Заметив, что Эбби Нормал на нее пялится, Джоди запахнула халатик. Она слышала, как у девчонки колотится сердце, видела, как бьется жилка на шее, чуяла запах нервного пота, гвоздичных сигарет и какой-то сырной закуси.

Они таращились друг на друга.

— Я нашла вам квартиру, госпожа, — произнесла Эбби. Залезла в карман толстовки и вытащила квитанцию.

— Зови меня Джоди, — сказала Джоди.

Эбби заговорщицки ей кивнула, словно признавала: это лишь кодовое имя. Девчонка была миленькая, хоть и пугала своим видом: дескать, вероятно, сначала отравлю вашего песика, а потом надругаюсь над ним. Джоди никогда не считала женщин моложе себя соперницами. Ей-то самой, в конце концов, всего двадцать шесть, а после экстремального курса омоложения, который она прошла, став вампиром, у нее даже мизинчики на ногах выпрямились и стали младенческими, а все до единой веснушки рассосались. Она себя чувствовала выше и лучше Эбби, слегка по-матерински. Та — мосластая и неуклюжая в своей красной пластиковой юбчонке и зеленых кроссовках.

— Я Эбби, — ответила Эбби и сделала книксен.

Джоди поперхнулась, кофе пошел у нее носом, и она быстро отвернулась, чтобы не расхохотаться девчонке в лицо.

— У вас все в порядке, госпожа… то есть, Джоди?

— Да, все прекрасно. — Странно, до чего вампирские синусы чувствительны к горячим жидкостям. Джоди была уверена, что отныне все будет пахнуть чертовой французской обжаркой с кровью. У нее заслезились глаза — по крайней мере, ей так показалось, но стоило снова повернуться к Эбби, как та отскочила шагов на шесть и взвизгнула.

— Срань святая! — Девчонка наткнулась на деревянную раму футона и стала заваливаться назад.

Джоди выскочила из-за стойки и подхватила ее меньше чем за десятую долю секунды, отчего Эбби подпрыгнула фута на три.

Джоди понимала, что она сейчас упадет. Эбби полагалось одной ногой попасть в спинку рамы футона, другая у нее останется в воздухе, она сама опрокинется и плечом и головой ударится о твердый деревянный пол. Джоди видела: все так и будет. Она могла бы поймать Эбби и бережно поставить на ноги, но вместо этого в ней заговорил материнский инстинкт — она осознала, что если на ребенка не просыплется шишка-другая, ребенок ничему так и не научится. Поэтому она снова зашла за стойку, взяла кружку и стала смотреть, как девчонка свалится на пол.

— Ай! — произнесла Эбби, красно-черной кучкой осев за футон.

— Ой, — произнесла Джоди. — Больно, наверное?

Эбби вскочила на ноги, хромая и тря себе голову.

— Какого хуя, графиня? Я думала, вы подстрахуете.

— Н-да, извини, — ответила Джоди. — Чего ты дернулась-то?

— У вас по лицу кровь течет. Наверно, я от неожиданности.

Джоди промокнула глаза рукавом халата, и на белой махровой ткани остались красные кляксы.

— Ну ты только погляди, а? — Она старалась держаться невозмутимо, как тот, кому лет четыреста-пятьсот, но кровавые слезы ее обеспокоили, и это еще слабо сказано.

Сменить тему.

— Так эта квартира, что ты нашла, — где она?

— А Хлада вы дождаться не хотите? — спросила Эбби.

— Хлада? Морозов, что ли?

— Нет, Хлада — оранжевого вампира, который только убежал?

— А, этого, — сказала Джоди. Томми со своим лосьоном для загара. Бегает по улице без рубашки и босиком. Оранжевый. — Разве он оранжевый?

Эбби уперла руку в почти несуществующее бедро.

— Алло? Вы плачете кровью, ваш партнер весь оранжевый — и вы не заметили? У вас, ребята, с годами старческое слабоумие развивается или как?

Джоди поставила кружку на стойку лишь для того, чтобы та не треснула у нее в руке. Пришлось вспомнить опыт работы в отделе страхования «Трансамерики», где ее непосредственной начальницей была полная жопа и Джоди изо всех сил каждую минуту рабочего дня старалась не поддаваться искушению поколотить ее черепом конторский шкаф. Ей нравилось думать, что таково ее лицо истинного профессионала. Поэтому ломать тощую шейку Эбби она не стала, а улыбнулась и по ходу расползания улыбки досчитала до десяти. На цифре десять она сказала:

— Сходи за ним. Верни его. — Еще одна улыбка. — Договорились, солнышко?

— А почему он оранжевый?

— У него скоро линька, — ответила Джоди. — Каждую сотню лет или около того мы сбрасываем кожу. И за несколько недель до линьки становимся оранжевыми. Для нас это очень опасное время. Поэтому будь добра, найди его.

Эбби рьяно закивала и попятилась к двери.

— Правда?

— Правда, — ответила Джоди и тоже кивнула, но очень сурово. — Быстро, ступай же, время линьки близится. — И она совершила мановение руки к двери, как могла бы, по ее представлению, помавать дланью пятисотлетняя графиня. («Откуда вообще эта графиня взялась?»)

— Щас, — сказала Эбби и вылетела на лестницу и вниз по ступенькам вслед за Томми.

Джоди зашла в ванную и влажной салфеткой стерла с лица кровавые слезы. «Может, я и впрямь воплощение зла», — подумала она. Наверняка это должно беспокоить сильнее — зло и все прочее, но чуть подкрасившись тушью и помадой, Джоди налила себе еще кружку кофе с кровью и поняла, что ее это вполне устраивает.

13

День переезда

Джоди прихлебывала кофе и вздыхала так, словно с ней только что случился нежный кофейный оргазм — некое расслабляющее наслаждение, настигающее только людей в рекламе кофейных смесей с рюшечками и крема от геморроя. Это явление кровавого питья сообщило их жизни новый поворот. Бокал вина? Может, и диетическую колу… не, погоди — на фиг диетическую — приторную натуральную колу, от которой гниют зубы. А твердая пища? Спору нет, быть равным богу существом ночи здорово, но как насчет пончика с джемом? А картошка-фри? Джоди — ирландка, тяга к картофелю у нее в генах.

Она размышляла, не сгонять ли в «Макдоналдс» на Маркет-стрит и не окропить ли кровью Уильяма из шприца супергигантскую порцию жаренной во фритюре нирваны, когда зазвонил телефон. Номер на определителе не высветился — машинка только сказала: «Мобильный». Может, Томми? Он уже активировал одноразовые сотовые телефоны, которые они купили, а вот номера, скорее всего, не записал.

— Эй, тыковка, — сказала Джоди.

В трубке раздался какой-то лязг.

— Простите, это я телефон уронил.

Ой-ёй. Не Томми.

— Кто это?

— Э-э… это, э, Стив. Студент-медик, который вам звонил насчет вашего состояния.

Он отыскал Джоди после того, как она сходила на собрание «Анонимных Кровопийц» в Джапэнтауне — оказалось, там собирается кучка обсосов, которые с трудом отличают фантазии от реальности. Стив понаблюдал за ней издали и позвонил на уличный телефон-автомат с расстояния в несколько кварталов. Он был готов прыгнуть в машину и сбежать, если Джоди приблизится. Он знал, что она такое.

Стив рассказал ей, что осмотрел одно тело, оставшееся после охоты старого вампира. Илия сворачивал им шеи, чтобы трупы потом нашли, — он не обращал их в прах.

— Что вам надо?

— Ну я же сказал — я изучаю медицину в Беркли. Вообще-то аспирант. Генная терапия.

— Так, следующая врака, пожалуйста. — Мозг Джоди гнал на девяноста милях в час. Слишком многим про нее известно. Может, им с Томми и впрямь следовало уехать из города.

— Какая еще врака? — спросил Стив.

— В Беркли нет медицинского факультета, — сказала Джоди. — Так чего вам надо?

— Ничего мне не надо. Я ж вам пытался сказать — я изучал кровь жертв. Мне кажется, у меня получится реверсировать ваше состояние. Превратить вас обратно. Мне просто нужно поработать в лаборатории с вашей кровью.

— Ерунда, Стив. Тут дело не в биологии.

— Нет, в ней. Я же сказал вашему молодому человеку в ту ночь, когда вы его обратили.

— Откуда вы знаете…

— Я разговаривал с ним по телефону, когда вы ему сообщили, что собираетесь быть вместе еще очень долго.

— Ну так это было невежливо — вот так подслушивать.

— Извините. Мне удалось добыть клонированные клетки из горл у жертв и реверсировать их в естественное человеческое состояние.

— То есть мертвое, — сказала Джоди.

— Нет, клетки живые. Мне только нужно с вами встретиться.

Он на этом и раньше настаивал — и Джоди вполне согласилась с ним встретиться, но, к сожалению, пока она спала, Томми запихнул ее на пару дней в морозилку, и свидание она пропустила.

— Никаких встреч, Стив. Забудьте, что вы вообще про это что-то знаете. Вам придется сочинять диссертацию на какую-то другую тему.

— Ну хотя бы номер мой запишите — вдруг передумаете?

Он продиктовал, и Джоди записала.

— Это телефон с предоплатой, — сказал Стив, — вы меня по номеру не найдете.

— Я не хочу вас искать, Стив.

— Честно слово, я никому не расскажу о вашем… вашем состоянии, поэтому искать меня вам и не придется.

— Не беспокойтесь, — ответила Джоди. — Не очень-то и надо. — «Притуши фитилек», — захотелось ей добавить.

— А как с другим, о котором вы меня предупреждали?

Джоди посмотрела на бронзовую статую, содержавшую в себе Илию бен Шапира.

— Он тоже вас больше не потревожит.

— А, хорошо.

— Стив?

— Чего?

— Если вы кому-нибудь хоть слово скажете, я вас отыщу и медленно переломаю вам все кости до единой. А потом убью. — Джоди хотелось, чтобы это прозвучало бодро, но угроза как-то распорола веселое и певучее дружелюбие в ее голосе.

— Тогда ладно. Пока.

— Ага, — сказала Джоди. — Берегите себя.

— Линька? — спросил Томми, остановившись в дверях. Джоди замерла у кухонной стойки в красной кожаной куртке, сапогах и туманно-тугих черных джинсах.

Она слышала, как Эбби внизу запирает пожарную дверь — значит, у них есть несколько секунд наедине.

— Слушай, ну ты ж не хочешь, чтобы я сказала ей, что ты просто оранжевый долбоеб?

— Нет, наверное. Эгей…

— Она зовет тебя Хлад?

— Я не мог ей представиться «Томми». Я ее темный владыка. Твоего темного владыку не могут звать Томми. В «Хладе» чувствуется какая-то сила.

— И промозглость.

— Ну, промозглость тоже до кучи.

Вошла Эбби — она вспотела и отдувалась. Тушь текла двумя струйками у нее по щекам.

— Мы его не нашли. Клянусь, он был мертвый. От него так пахло.

— У тебя что-то к мертвым? — осведомилась Джоди, голосом крутого парня. — Хочешь сказать, что с мертвыми что-то не так? Ты это утверждаешь? Ты имеешь в виду, что сама чем-то лучше мертвых — ты об этом, что ли?

Эбби спряталась за спину Томми и выглянула оттуда. Девчонка еще не отошла от гонки за Томми, а теперь еще и боялась.

— Нет, госпожа, я считаю, что неживущие — очень клевые. Я вся целиком за мертвых людей. У меня даже есть такая футболка — «Ебу мертвых». Завтра могу надеть, если вам угодно. Я не в том смысле…

— Все в порядке, Эбби, — отмахнулась от нее Джоди. — Я тебе просто мозги трахаю.

— Джоди! — укоризненно произнес Томми. — Не пугай клеврета.

— Извини, — сказала Джоди и еще раз подумала, что она все-таки, должно быть, — воплощение зла. — Так что у нас с новой квартирой? Вы ее посмотрели?

— Мы пробежали мимо. Это несколько домов отсюда. Даже улицу переходить не надо.

— Считаешь, этого хватит? Там нас не найдут?

— Ну, по крайней мере, они не найдут нас здесь. По-моему, никто не подумает, что мы переселились в соседний дом. Они решат, что мы хотя б из города уехали. Какой идиот станет переселяться по соседству? Блестяще.

— Ну и переезжать легко, — сказала Джоди. — Вам, ребята, и грузовик не понадобится.

— Вам, ребята?

— Ну мне ж надо найти Уильяма, а ты не очень можешь бегать по округе, пока линька не сойдет. Эбби, у тебя хватит макияжа, чтобы ему лицо и руки загримировать?

— Тонна, — ответила та и показала свою почтарскую сумку. — Только я недолго помогать могу. Мне домой надо.

— Зачем? — спросил Томми. — Нам потребны твои услуги. — Он намеревался произнести это изощренно и по-европейски, но прозвучало лишь сладострастно.

— Он имеет в виду — с переездом, — уточнила Джоди. — Прочие услуги ему оказываю я.

— Я не могу, — сказала Эбби. — У моей сестры вши.

* * *

— Ну что, — сказала Эбби. — Графиня какая-то сука.

— Нет, она просто темное исчадье невыразимого зла, — сказал Томми. Он нес на спине футон, а Эбби шла за ним с лампой в одной руке и блендером в другой. — В приятном смысле, — добавил он, решив, что, вполне возможно, уже произвел на Эбби достаточно впечатления.

Хотя вечер был еще ранний и сравнительно необычно было видеть на улице парня с футоном, за которым идет готическая девочка с лампой и блендером, необычно это было ровно настолько, что люди бы глупо себя чувствовали, спрашивая, что тут происходит. Вдруг им ответят, что это современные танцы, уличный перформанс или кто-то грабит квартиру? Сан-Франциско — город изощренных, и, за исключением бездомного, который вслух отметил фуфловость декора в стиле «Импорта с Пирса 1», половину мебели и одежды они переместили без лишних замечаний.

— Вам нужно питаться? — спросила Эбби, когда они вернулись в старую студию. Они стояли в большой комнате, где осталось мало что, за исключением книжных стеллажей и трех бронзовых статуй.

— Чего? — ответил Томми.

— Мне кажется, вам нужно питаться, — сказала Эбби, откидывая капюшон и предлагая свою шею. — А мне пора идти. Мне нужно в «Уолгринз» и на автобус домой успеть, пока у родительского блока не разовьется критицизм. Так что валяйте. Я готова. — Она закрыла глаза и часто задышала, словно готовясь пережить боль. — Берите меня, Хлад. Я готова.

— Правда? — спросил Томми.

Эбби открыла один глаз.

— Ну да.

— Ты уверена? — Томми никогда раньше не кусал чужих женщин. Не называется ли это «ходить налево»? А если весь секс этого дела встанет на дыбы, как было с Джоди? Такая активность способна прикончить нормальную человеческую женщину, а кроме того, он был вполне уверен, что Джоди такого не одобрит. — Ну, может, чуточку из запястья.

Эбби открыла оба глаза и закатала рукав.

— Разумеется, чтобы не оставлять отметину носферату. — Это слово она прошипела: нассс-ссссс-фи-ра-ту. Будто говорила по-змеиному.

— О, никаких отметин не останется, — сказал Томми. — Заживет мгновенно. — Он уже чуял, как в нем подымается голод, клыки давили и раздвигали нёбо.

— Правда?

— Ну еще бы, Джоди меня каждую ночь кусала, пока я не превратился, а в магазе никто ни разу не заметил.

— В магазе?

Ой.

— Въ «Лабазъ дръвнъй овсянкi i пiявокъ», гдъ я работалъ — въ стародавнiя днi.

— А я думала, вы владыка.

— Ну-у… да, владыка, разумеется, владел лабазом — и крепостными кое-какими, кухарками там… Кухарок мне вечно не хватало — но и в лабазе смену-другую трудился, не брезговал. Ну, там — помочь овсянку размешивать, пиявок инвентаризовать. Крепостные же крадут без зазрения совести, за ними глаз да глаз нужен. Ну, хватит о делах, давай уже кормиться.

Он взял ее за руку, поднес запястье к губам — и остановился. Она смотрела на него, как бы вздев одну бровь, и в брови этой было серебряное колечко, отчего она смотрелась еще недоверчивее обычной брови.

Томми выронил ее руку.

— Знаешь, может, тебе и впрямь лучше домой, покуда ни в какие неприятности не попала. Я бы не хотел, чтоб моему клеврету объявили комендантский час.

Эбби заметно оскорбилась.

— Но Владыка Хлад, неужто я вас оскорбила? Неужто я недостойна?

— Ты смотрела на меня так, будто считала, что я тебе мозги ебу, — сказал Томми.

— А не ебете?

— Ну, нет вообще-то. Это улица с двусторонним движением, Эбби. Я не могу просить твоей верности, не давая взамен своего доверия. — Он сам не верил собственным ушам — что за белиберда способна срываться с его уст.

— А, ну тогда ладно.

— Завтра ночью, — произнес Томми. — Я высосу тебя чуть ли не до смерти, честное слово. — Поди знай, что тебе в жизни придется говорить вслух.

Эбби опустила рукав.

— Ладно. Вы сможете остальное сами перенести?

— Еще бы. Вампирская сила. Тю. — Он рассмеялся, махнув на тяжеленные бронзовые статуи так, словно они были легче перышка.

— Знаете, — сказала Эбби, — дядька и черепаха клевые, а вот эта тетка — от нее лучше избавиться. Похожа на шалаву.

— Считаешь?

Эбби кивнула.

— Ну. Может, церковь есть какая-нибудь или что-то, куда ее можно пожертвовать. Типа, смотрите, ведь вы не хотите, чтоб ваши дочери такими выросли. Ой, извините, Владыка Хлад, я не хотела оскорбить вас словом «церковь».

— Да нет, я не обиделся, — сказал Томми. — Пойдем, я тебя к выходу провожу.

— Спасибо, — ответила Эбби.

Он спустился с нею и придержал дверь на улицу, а в самую последнюю минуту, уже совсем уходя, Эбби вдруг развернулась и поцеловала его в щеку.

— Я вас люблю, Владыка Хлад, — прошептала она ему в самое ухо. После чего побежала прочь по улице.

Томми почувствовал, как заливается румянцем. Хоть и мертвый, а жар к щекам приливает. Он развернулся и потрюхал вверх по лестнице, чувствуя на себе бремя всех четырех, а то и пяти сотен лет жизни. Надо поговорить с Джоди. Ну сколько можно искать одного пьяного мужика с гигантским котом?

Из кармана он выковырял сотовый телефон и набрал номер того, который дал Джоди. И услышал, как тот звонит ему с кухонной стойки.

14

Силы на добро

Император сидел на скамье из черного мрамора сразу за углом большого оперного театра. Ему было мелко и стыдно — и тут он увидел, что к нему направляется рыжая красотка в джинсах. У Фуфела случился приступ лая, и Император схватил бостонского терьерчика за шкирку и сунул в широченный карман пальто, чтоб успокоился.

— Храбрый Фуфел, — произнес старик. — Желал бы я сам являть такую страсть, пусть она даже будет страхом. Мой же страх слаб и влажен, мне едва хватает крепости духа с честью сдаться.

Ему так было с тех пор, как он увидел Джоди у лавки старьевщика, где она предупредила его насчет хозяина. Да, теперь он точно знал, она — нежить, изверг-кровосос… хотя, с другой стороны, не очень-то она изверг. Она была Императору другом — хорошим другом, притом даже после того, как он предал Томми Животным. Император чувствовал на себе взор Города, чуял его разочарование. Что есть у человека, кроме характера? А что есть характер, если не мера самого человека, взвешенного против его друзей и врагов? Великий город Сан-Франциско качал головой — ему было стыдно за Императора. Его мосты укоризненно горбились в тумане.

Он вспомнил дом где-то — и такой же взгляд темноволосой женщины. Но, к счастью, мгновенье спустя воспоминание это стало призраком, а Джоди уже наклонялась почесать за ухом верного Лазаря, коего ее присутствие никогда не ажитировало так, как его пучеглазого собрата: тот даже теперь неистово елозил в шерстяном кармане.

— Ваше Величество, — произнесла Джоди. — Вы как?

— Никчемен и слаб, — ответил Император. Она и впрямь очень симпатичная девушка. Никогда не обижала ни одной живой души — это он точно знал. Ну что он за хам такой.

— Грустно это слышать. Вам хватает еды? Тепло ли?

— И часа не прошло, как мы с гвардейцами победоносно одолели отварную солонину на хлебе из опары размерами со здорового младенца, спасибо.

— «Кайфейня Томми»? — улыбнулась Джоди.

— Он самый. Мы недостойны, однако подданные о нас заботятся.

— Не говорите глупостей, всего вы достойны. Послушайте, Ваше Величество, вы не видели случайно Уильяма?

— Уильяма с огромным и давеча выбритым котом?

— Точно.

— А как же — не так давно пути наши пересеклись. Он был в винной лавке на углу Гири и Тейлор. Казалось, весьма предвкушает приобретение скотча. Был гораздо энергичней, нежели я за ним замечал последние годы.

— Это насколько давно было? — Джоди перестала гладить Лазаря и выпрямилась.

— Немногим меньше часа тому.

— Благодарю вас, Ваше Величество. А не знаете, куда он держал путь?

— Я бы решил, в какое-то укромное место, где можно без помех выпить ужин. Хотя не могу утверждать, что чрезмерно хорошо его знаю, не думаю, однакоже, что Уильям часто склонен пропускать вечера в Вырезке.[15]

Джоди похлопала Императора по плечу, а тот взял ее за руку.

— Простите, дорогая моя.

— Простить? За что?

— Когда я в тот вечер увидел вас с Томасом, я все заметил. Это правда, не правда ли? Томас изменился.

— Нет, он по-прежнему долбоеб.

— Я о том, что теперь он — один из вас?

— Да. — Джоди оглядела улицу. — Мне было одиноко, — добавила она.

Император очень хорошо понимал, каково это.

— Я сказал об этому кому-то из бригады в «Безопасном способе», Джоди. Простите меня, я испугался.

— Вы сообщили Животным?

— Да, перерожденцу.

— И как он отреагировал?

— Взволновался за душу Томаса.

— Да, Клинт иначе не может. А не знаете, прочим Животным он не говорил?

— Я бы решил, что уже сказал.

— Ладно, тогда не переживайте, Ваше Императорское Высочество. Все в порядке. Только никому больше не говорите, ладно? Мы с Томми уезжаем из Города, как и обещали тем полицейским. Нам только порядок нужно навести.

— А другой — тот старый вампир?

— Да. И он тоже.

Она повернулась и зашагала прочь — в глубину Вырезки. Каблуки ее щелкали по тротуару, а сама она чуть ли не бежала.

Император покачал головой и потер Лазаря за ушами.

— Надо было сказать ей о следователях. Я знаю, старина. — Но признаться в слишком многих слабостях за раз было выше его сил — и это тоже недостаток. Сегодня Император приговорил себя к ночевке в каком-нибудь холодном и сыром месте — быть может, в парке у Морского музея. В наказание за свою слабость.

Ей, конечно, никак не запомнить его новый номер мобильного. Настало пять утра, когда Томми закончил с переноской всей мебели, книг и одежды. Теперь новая студия выглядела почти так же, как старая, только в нее не провели телефон. И потому Томми сидел в углу старой студии, смотрел на три бронзовые статуи и ждал звонка Джоди.

Осталось перенести лишь их — бронзовых Джоди, старого вампира и черепаху. Старый вампир выглядел весьма натурально. Когда его покрывали бронзой, он был без сознания, но Томми попросил скульпторов-мотоциклистов придать ему такую позу, словно он делает шаг, вышел прогуляться. Джоди подбоченилась, голова откинута, словно она только что отбросила длинные волосы за плечо, улыбается.

Томми склонил голову набок — для перспективы. Ничего она не шалава. С чего это Эбби вдруг заявила, что статуя — шалава? Сексуальна — ну, да. На Джоди были джинсы с низкой талией и обрезанный топ, когда Томми вынудил ее позировать для гальванопластики, а мотоциклисты настояли, чтобы декольте было чуть побольше, видимо, пристойного, но чего ожидать от парней, которые специализируются на садовой скульптуре по мотивам «Камасутры»?

Ладно, на шалаву она немного смахивает, но Томми не мог взять в толк, почему это плохо. Вообще-то он пришел в восторг, когда у статуи из ушей повалил пар, и перед ним в чем мама родила материализовалась Джоди. Если б она его не убила, у него бы претворилась в жизнь сексуальная фантазия, которую он лелеял много лет. (Еще ребенком Томми видел по телевизору кино про очень красивую джинницу, жившую в бутылке — м-да, Томми потом не одну бутылку по этому поводу всерьез заполировал.)

В общем, статуя Джоди останется. А вот старый вампир Илия — совсем другое дело. В той статуе реальная тварь таится. Очень-очень жуткая тварь. Все причудливые события, что довели Томми до нынешнего состояния, в действие привел Илия бен Шапир. Всем собой он напоминал, что ни Томми, ни Джоди вампирами быть вовсе не собирались. Ни он, ни она не намеревались жить остаток своих дней во мраке ночи. Илия отнял у них саму возможность выбора и заменил целой кучей других выборов — страшнее и грандиознее. И первый из них: что, к чертовой матери, делать с тем, что ты своими руками заточил разумное чувствующее существо в бронзовую скорлупу, пусть даже существо это — злобный мудак из Темных веков? Не выпускать же его. Он их тогда наверняка прикончит. Убьет по-настоящему, намертво, до полной смерти, там уж не поебешься.

Неожиданно Томми разозлился. У него же было будущее. Он мог бы стать писателем, лауреатом Нобелевской премии, искателем приключений, шпионом. А теперь он — дохлая мерзость, и амбиции его простираются не дальше следующей жертвы. Ладно, это не совсем правда, но он все равно злился. Ну и что, если Илия останется заточен в бронзе на веки вечные. Он заточил их в эти чудовищные тела. Может, и впрямь настала пора для чего-то чудовищного.

Томми подхватил статую Джоди, закинул на плечо и, несмотря на вампирскую силу, попятился за нею следом — и врезался в дверь. Ладно, сюда статуи затаскивали два мотоциклиста на тележке для перевозки холодильников, поэтому стоит, наверное, спланировать как-то иначе.

Выяснилось, что довольно эффективно статую можно транспортировать, водрузив себе на спину так, чтобы одна нога влачилась по земле. Так он ее и поволок — вниз по лестнице, полквартала по тротуару и вверх по лестнице их новой студии. Бронзовая Джоди на новом месте вроде бы довольна, решил он. Черепаху он перенес вдвое быстрее. Ей новая среда тоже, кажется, понравилась.

Что же касается Илии, Томми прикинул, что жить в городе на полуострове и время от времени не пользоваться окружающей водой — неразумно. А Илие океан, судя по всему, нравился, раз он приплыл в Город на яхте, которую Томми и Животным удалось разнести в мелкую щепу.

Статуя вампира была тяжелее Джоди, но Томми подхлестывала уже мысль о том, что он от нее избавится. Всего каких-то двенадцать кварталов до моря — и все.

— Из моря ты вышел, и в море зайдешь, — сказал Томми, полагая, будто цитирует Колриджа. А может, кино про Годзиллу.[16]

Таща забронзовелого вампира по Мишн-стрит, Томми раздумывал о будущем. Чем же ему хотелось заняться? Свободного времени у него навалом, а в конечном итоге придумывать, как по-новому можно барахтаться с Джоди, — на это будет уходить лишь часть его ночей. Ему нужна цель в жизни. Деньги у них есть — и та наличка, которую вампир дал Джоди, обратив ее, и то, что осталось от продажи шедевров искусства Илии. Но рано или поздно они закончатся. Может, на работу устроиться? Или стать борцом с преступностью?

Вот оно — свою силу он пустит на добро. Может, и костюмчик себе спроворит.

Через несколько кварталов Томми заметил, что большой палец на ноге Илии — тот, что волокся по тротуару, — начал стачиваться. Мотоциклисты предупредили Томми, что слой бронзы довольно тонок. Не годится выпускать на волю клаустрофобного и голодного древнего вампира, если сам же и заточил его. Поэтому Томми прислонил вампира к углу, а сам залез в урну, порылся в ней, пока не нашел прочные пластиковые стаканчики «Большой глоток». Их он приладил на ноги вампира, чтоб те лучше скользили и не портились.

— Ха! — сказал он. — Думал, ты меня поймал.

Мимо прошли два парня в хип-хоповых прикидах.

Томми как раз обувал статую в стаканчики и совершил ошибку — посмотрел на парней. Те приостановились.

— Спер из дома на Четвертой, — сообщил Томми.

Двое кивнули, словно бы говоря: «Само собой, нам просто интересно», — и упылили по тротуару дальше.

«Должно быть, чуют мою превосходящую силу и скорость, — подумал Томми, — а потому не осмеливаются со мною связываться». На деле же парочка просто подтвердила для себя, что белый мальчонка в гриме призрака болен на всю голову — да и что им вообще делать с четырехсотфунтовой бронзовой статуей?

Томми прикидывал, что дотащит статую до Эмбаркадеро и швырнет с пирса у Паромного вокзала. Если там кто-нибудь окажется, он просто постоит у перил, словно пришел сюда со своим любовником, а потом спихнет статую, когда все отвернутся. План мыслился ему чрезвычайно изощренным. Никто не заподозрит, что паренек из Индианы станет строить из себя гея. Так не принято. Однажды в старших классах Томми знал одного парнишку, который поехал в Чикаго смотреть мюзикл «Аренда»,[17] и о нем никогда больше не слышали. Томми подозревал, что его заставил исчезнуть местный клуб «Кивание».[18]

Добравшись до Эмбаркадеро, шедшей вдоль всей береговой линии, Томми испытал соблазн свалить Илию в Залив прямо тут, но у него был план. Поэтому он проволок вампира последние два квартала до променада у Маркет-стрит, где собирались все древние трамваи, фуникулеры и паромы. Большой парк был вымощен, там же рядом садик, со скульптурами. Зданий вокруг не было, и ночь как-то вся раскрылась вампирским чувствам Томми, предстала вся в новом свете. Томми на миг остановился, прислонил Илию к фонтану и поглядел, как из решеток у трамвайного кольца подымается тепло. Идеально. Вокруг совершенно никого.

И тут запищало. Томми посмотрел на часы. Восход через десять минут. Ночь не раскрылась ему — она его прихлопнула. Десять минут, а студия — в добрых двадцати кварталах.

Джоди вытанцовывала квикстеп по переулку, выходившему к их старому жилью. У нее еще оставалось двадцать минут до восхода, но она уже видела, как светлеет небо. Двадцать минут — это очень впритык. Томми запсихует. Надо было взять сотовый телефон. Не стоило оставлять Томми наедине с новым клевретом.

Уильяма она, в конце концов, нашла — он лежал в отключке у подъезда в Чайнатауне, а огромный кот Чет спал у него на груди. Надо не забыть — не оставлять больше Уильяму денег, если он и дальше будет их источником пищи. Иначе за выпивкой он будет куда-нибудь уматывать, а это не годится. Домой он, шатаясь, побрел сам. Может, она пустит его в душ в их старой студии — задаток им все равно не вернут.

В окнах еще горел свет. Здорово, значит, Томми дома. Она забыла взять ключ от новой квартиры. Джоди собралась уже выйти из переулка, но тут почуяла сигарный дым и услышала мужской голос. Она остановилась и выглянула из-за угла.

Через дорогу от их прежней студии стоял бурый «Форд»-седан, а в нем сидели двое немолодых мужчин. Кавуто и Ривера, следователи убойного отдела, с которыми она договорилась в ту ночь, когда взорвали яхту Илии. Они, конечно, проворны — но, может, и не совсем. В новое жилье она тоже попасть не может. До него лишь полквартала, но переходить дорогу надо в открытую. Но даже так — а вдруг там заперто?

Когда запищали часы, она подпрыгнула от неожиданности на четыре фута.

Животные протрезвели только к концу второй смены после того, как вернулись в «Безопасный способ». Хлёст сидел один на широком заднем сиденье лимузина «Хаммер», уронив голову в руки и отчаянно надеясь, что все это отчаяние и презрение к себе — лишь результат похмелья, а не то, что на самом деле: огромная пылающая клизма реальности. Реальность же сводилась к тому, что они истратили полмиллиона долларов на синюю шлюху. Хлёст катал огромное это осознание туда-сюда у себя в голове. Затем поднял голову и посмотрел на прочих Животных — те расселись по периметру лимузина, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Ночью им пришлось раскидать два полуфургона товара — они знали, что это грядет, потому как сами заказали такое количество, дабы компенсировать свою отлучку, за которую Клинт приподзапустил полки. Стало быть, они протрезвели, собрались с духом и все раскидали, как и полагается настоящим Животным. А теперь брезжила заря — и в головах у них тоже забрезжило. Вероятно, они сурово все проебали.

Хлёст рискнул искоса глянуть на Синию — та сидела между Барри и Троем Ли. Она взяла себе квартиру Хлёста в «Северном Мысу», и ему теперь приходилось ночевать на кушетке у Троя Ли. А там еще жило человек семьсот китайских родственников, включая бабушку, которая, всякий раз, проходя днем через комнату, в которой пытался выспаться Трой, верещала: «Чё и как, мой черномазый?» — и старалась непременно его разбудить, чтобы он похлопал ее по спине или стукнулся с нею ладошками.

Хлёст пытался объяснить ей, что афроамериканца невежливо называть «черномазым», если ты сам при этом не афроамериканец, но тут зашел Трой Ли и сказал:

— Она только по-кантонски понимает.

— Неправда. Она все время заходит ко мне и говорит: «Чё и как, мой черномазый?»

— А, ну да. Со мной она так тоже делает. Ты ее похлопал?

— Нет, блядь, я ее не хлопал. Она меня черномазым обозвала.

— Ну, она не перестанет, покуда не похлопаешь. Так уж она устроена.

— Это херня какая-то, Трой.

— Ее кушетка.

Хлёст, окончательно утомленный и уже похмельный, похлопал иссохшую старуху по спине.

Бабуля повернулась к внуку.

— Чё и как, мой черномазый! — Внук исправно оделил ее хлопком и получил взамен свой.

— С вами все не так, как с нами! — сказал Хлёст.

— Лучше поспи. Завтра у нас большая выгрузка.

А теперь и полмиллиона долларов нету. Квартиры нету. Лимузин им стоит тысячу долларов в день. Хлёст выглянул в тонированное окно — за ним перемещались лоскуты теней, которые отбрасывали уличные фонари, — после чего повернулся к Синии.

— Синия, — сказал он. — Нам придется отказаться от лимузина.

Все в шоке подняли головы. Никто ничего не говорил ей после того, как они закончили разгрузку. Кофе и сок ей покупали, но не разговаривали при этом.

Синия посмотрела на него в ответ.

— Найдите мне то, чего я хочу. — Ни грана злобы в голосе, даже требованием это не прозвучало — просто утверждение факта.

— Ладно, — ответил Хлёст. Потом сказал водителю: — Сверните тут направо. К тому дому, куда мы вчера вечером ездили.

Он переполз поближе к перегородке. Невозможно смотреть на всю эту херню через тонированные стекла. Они проехали только три квартала по ЮМЕ,[19] и тут он заметил бегущую фигуру. Слишком, чересчур уж быстро бежала она для джоггера. Бежала, как от огня.

— Прижмитесь-ка вот к этому парню.

Водитель кивнул.

— Эй, парни, — это же Флад, нет?

— Он, — кивнул лысиной Барри.

Хлёст откатил окно.

— Томми, тебя подвезти, брат?

Тот, не сбавляя шага, закивал, как китайский болванчик на крэке.

Барри распахнул заднюю дверцу. Лимузин даже не успел затормозить, а Томми прыгнул в него и приземлился на Дрю и Густаво.

— Ох, чуваки, как хорошо, что вы тут оказались, — сказал он. — Где-то через минуту я…

И он отрубился у них на коленях. Над холмами Сан-Франциско взошло солнце.

15

Бракованные клоуны

Инспектор Альфонс Ривера наблюдал за бракованной девочкой-клоунессой: черно-белые полосатые чулки, зеленые кроссовки. Она вышла из квартиры Джоди Страуд и направилась вверх по улице, а затем развернулась и уперлась взглядом в их бурый седан без спецмаркировки.

— Нас сделали, — заметил партнер Риверы Ник Кавуто — широкоплечий медведь, тосковавший по временам Дэшилла Хэмметта, когда легавые круто разговаривали, а проблем, которые было бы невозможно решить кулаками или свинчаткой, было до крайности немного.

— Ничего нас не сделали, — отозвался Ривера. — Она просто смотрит. Двое немолодых мужчин сидят на городской улице в машине. Необычное зрелище.

Если Кавуто был бы медведем, Ривера был бы вороном — острые латинские черты лица, весь поджарый, виски только начали седеть. В последнее время он пристрастился носить дорогие итальянские костюмы — шелк-сырец, лен. Если такие можно было найти. Партнер же его носил мятое от «Мужского со склада». Ривера частенько недоумевал: возможно, Ник Кавуто — единственный гей на планете без вкуса к моде.

Неуклюжая девчонка с енотовым макияжем двинулась к ним через дорогу.

— Окно подними, — сказал Кавуто. — Закрой окно. Притворись, что не видишь ее.

— Не собираюсь я от нее прятаться, — ответил Ривера. — Это же просто ребенок.

— Точно. Ее не стукнешь.

— Господи, Ник. Она просто жутенькая девчонка. Что с тобой такое?

Кавуто нервничал с того момента, когда они подъехали к дому. Не по себе им было обоим: парень по имени Клинт, один из ночных грузчиков «Безопасного способа» в Марине, оставил на автоответчике Риверы сообщение, что, дескать, рыжая вампирша Джоди Страуд вовсе не уехала из города, как обещала. Мало того, ее дружок Томми Флад теперь-де тоже вампир. Для обоих полицейских это был неважнецкий поворот событий: они забрали свои доли выручки от коллекции шедевров искусства старого вампира в обмен на то, что всех участников отпустят. На самом деле отпустить всех было единственным вариантом. Ни одному следователю не хотелось объяснять начальству, как так вышло, что серийный убийца вдруг оказался древним вампиром и что выследила его компания обдолбесов из продуктового магазина. А когда Животные подорвали вампирскую яхту — ну, вот тогда-то дело и закрылось, и если бы вампиры уехали из города, все сразу стало бы хорошо. Следователи планировали пораньше выйти на пенсию и открыть лавку редких книг. Ривера собирался научиться играть в гольф. А теперь у него было такое чувство, что все его надежды уносит прочь злобным ветерком. Двадцать лет в органах, даже взяток за превышение скорости ни у кого не брал — и вот на тебе: стоит огрести сотню тысяч долларов и отпустить вампира — и весь мир на тебя вызверяется, словно ты злодей. Ривера воспитывался в католичестве, но теперь начинал верить в карму.

— Отъезжай. Отъезжай, — сказал Кавуто. — Обогни квартал, пока не уйдет.

— Эй, — произнесла бракованная клоунесса. — Вы легавые, что ли?

Кавуто стукнул по кнопке стеклоподъемника со своей стороны, но двигатель не работал, поэтому окно не поддалось.

— Уходи, девочка. Ты почему не в школе? Тебя привлечь за прогулы?

— Зимние каникулы, мозготрест, — ответила девочка.

Ривера не сдержался и фыркнул, стараясь сдержаться.

— Проходи, девочка, проходи. Иди смой с лица эту пакость. Ты как с фломастером в зубах заснула.

— Ну да, — ответила девочка, разглядывая черный ноготь. — А вы как фунтов триста кошачьей блевотины закачали в дешевый костюм и фигово подстриглись.

Ривера съехал по сиденью ниже и отвернулся к дверце. У него не было мужества смотреть на своего напарника. Он был уверен: если пар из ушей возможен, сейчас он у Ника идет. И если Ривера на него глянет — все, пиши пропало.

— Будь ты парнем, девочка, — произнес Кавуто сквозь зубы, — ты б у меня уже в наручниках была.

— О боже, — выдохнул Ривера себе под нос.

— Будь я парнем, это запросто. Только вы б у меня тогда сгоняли к садо-мазо-банкомату, потому что за извращения надбавка полагается. — Девочка нагнулась к окну и подмигнула Кавуто.

Ну все. Ривера захихикал, как ребенок, из глаз у него полились слезы.

— Здорово, блядь, ты мне помогаешь, — произнес Кавуто. Он протянул руку, повернул ключ зажигания в стояночное положение и закрыл окно.

Девочка перешла на сторону Риверы.

— Так вы Флада видали? — спросила она. — Легаш? — Это слово она добавила с жестким «ш» на конце, словно знак препинания, а не профессию.

— Ты же только что из квартиры вышла, — ответил Ривера, стараясь придушить в себе хи-хи. — Ты и скажи мне.

— Там никого. А штопаный кальсон мне денег должен, — ответила девочка.

— За что?

— За то, что я ему делала.

— Поконкретней, солнышко. В отличие от моего напарника, я не грозный. — Это, конечно, была угроза, но Ривера думал, что наткнулся на золотую жилу, глаза у девочки раскроются, и она узрит свет истины.

— Я помогла ему и этой его рыжей карге барахло в фургон погрузить.

Ривера оглядел ее с головы до пят. Весу в ней никак не больше девяноста фунтов.

— Он тебя нанял помочь с погрузкой?

— Да по мелочи херню всякую. Лампы там и прочее. Они типа спешили. Я мимо шла, он меня остановил. Сказал, стоху даст.

— Но не дал?

— Дал восемьдесят. Сказал, при себе нету больше. Чтоб я утром за остатком пришла.

— А они не упоминали, куда именно едут?

— Сказали только, что утром из Города отваливают, как только со мной расплатятся.

— Ты заметила в них что-нибудь необычное? Во Фладе и этой рыжей?

— Дневные обитатели, как вы. Обычные буржуазные четыре-ноль-четыре.

— Четыре-ноль-четыре?

— Безмозглые. Недоебки из «Гончарного амбара».

— А, ну да, — сказал Ривера. Теперь прыскал напарник.

— Так вы их не видали? — продолжала девочка.

— Они уже не вернутся, солнышко.

— А вы почем знаете?

— Знаем. Ты прососала двадцатку. Дешевый урок. Теперь уходи и больше сюда не возвращайся, а если он или она выйдет на тебя или ты их увидишь — звони мне.

Ривера дал девчонке карточку.

— Тебя как зовут?

— Имя дневной рабыни надо?

— Конечно, давай такое попробуем.

— Эллисон. Эллисон Грин. Но на улице меня знают как Эбби Нормал.

— На улице?

— Пасть закрой, меня тут уважают. — И добавила: — Легаш! — Будто чирикнула включенная автосигнализация.

— Хорошо. Тогда, Эллисон, забирай свой дворовый авторитет и беги отсюда.

Девчонка отвалила, пытаясь на ходу крутить несуществующими бедрами.

— Думаешь, они и впрямь уехали из Города? — спросил Кавуто.

— Я хочу владеть книжной лавкой, Ник. Хочу продавать старые книги и учиться играть в гольф.

— Это, видимо, значит — нет?

— Поехали поговорим с тем возрожденцем из «Безопасного способа».

У Паромного вокзала на Эмбаркадеро обычно работали четыре робота и одна статуя. Но не каждый день. Бывало, дела шли медленно, и здесь оставалось лишь два робота и статуя, а в дождь вообще никто не работал, потому что золотой и серебряный грим смывало с кожи. Но, как правило, там было четыре робота и статуя. Статуей работал Моне — ЕДИНСТВЕННОЙ, учтите, статуей. Он застолбил себе эту территорию много лет назад, и если на нее вторгался какой-нибудь позер, ему предстояло состязаться с Моне в неподвижности. На ристалище они сталкивались в свободной от движения битве неделания абсолютно ничего. Обычно выигрывал Моне. Но вот этот парень — новенький — был поистине хорош.

Моне пришел на работу поздним утром, а претендент уже объявился. И теперь не моргал уже два часа. Грим у парня тоже идеален. Смотрится так, словно его и впрямь покрыли бронзой, поэтому Моне совершенно не понимал, отчего он предпочитает собирать подаяние в пластиковые стаканы «Большой глоток», которые натянул себе на ноги. Моне с собой носил небольшой «дипломат», в котором прорезал дырку, чтобы туристы могли совать туда свои деньги. Сегодня дырку он украсил пятеркой — только показать претенденту, что его не запугать, но если совсем честно, через два часа он не заработал и половины того, что собрал в свои стаканчики претендент, и ему уже было страшновато. Кроме того, чесался нос.

Нос чесался, а новый парень-статуя драл ему задницу по всем фронтам. Обычно Моне менял позу каждые полчаса или около того. Туристы дразнили его и пытались заставить моргнуть или дернуться, но перед лицом нового парня приходилось сохранять неподвижность до упора.

Все роботы с променада приняли такие позы, чтобы удобнее было наблюдать. Им-то приходилось не шевелиться до первого подаяния — если падала монетка, они пускались в свой механический танец. Работа скучная, конечно, но рабочий день не по звонку, да и все ж на свежем воздухе. Но вот Моне, похоже, тонул.

Закат.

Такое ощущение, что у него задница в огне.

Томми пришел в себя от щелчков стека по своим голым ягодицам и грубого лая женским голосом.

— Говори! Говори! Говори!

Томми попробовал отстраниться от боли, но шевельнуться не мог — ни руками, ни ногами. Взгляд сфокусировать тоже было трудно — в мозгу взад-вперед ракетами с ревом носились свет и жар, а отчетливо он видел лишь ярко-красную точку. От нее во все стороны разлетались волны тепла, а по краям двигался какой-то силуэт. Словно смотришь на солнце через красный фильтр. Жар Томми чувствовал и у себя на лице.

— Ай! — произнес он. — Черт! — Томми дернулся, но оказалось, что он связан. Раздался металлический лязг, но ничего не подалось.

Жарко-красный свет пропал, его заменили расплывчатые очертания женского лица — синего. Всего в нескольких дюймах от его носа.

— Говори! — грубо прошептала женщина. На Томми попали брызги слюны.

— Что говорить?

— Говори, вампир! — произнесла она. И хлестнула стеком по его голому животу. Томми взвыл.

Опять задергался в своих узах — и опять услышал лязг. Когда фонарь отвели от его лица, он понял, что подвешен весьма профессиональными на вид нейлоновыми шнурами к латунной кроватной раме, поставленной на попа. Сам он был совершенно гол, а синяя женщина, одетая только в черное виниловое бюстье и сапоги, очевидно, приставала к нему таким манером уже давно. На животе и бедрах у себя Томми видел рубцы — ну и, да, вся жопа у него действительно горела.

Женщина снова размахнулась.

— Эй-эй-эй-эй, — произнес Томми, стараясь не визжать. И только теперь осознал, что клыки у него наружу, и он сам укусил себя в губу.

Синяя женщина замерла с поднятой рукой.

— Говори.

Томми попробовал сохранить спокойствие в голосе.

— Я так понимаю, вы этим уже сколько-то занимаетесь, но я-то пришел в себя лишь минуту назад или около того. Поэтому я понятия не имею, о чем вы меня спрашиваете. Может, все-таки притормозите и зададите свой вопрос целиком? Я буду счастлив рассказать вам все, что знаю.

— Стоп-слово, — произнесла синяя женщина.

— Какое? — Только сейчас Томми заметил, что из бюстье у нее вываливаются гигантские груди, и сообразил, что никогда раньше не видел здоровенных синих сисек. Они как-то завораживали. Взгляд отвести было невозможно, даже если б он не был привязан к кровати.

— Я тебе сказала, — сообщила женщина, и рука со стеком опустилась.

— Вы мне сказали стоп-слово?

— Я тебе только что сказала.

— Значит, вы его знаете?

— Да, — ответила она.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Убедиться, что ты на грани слома. — Она даже, кажется, чуть надулась обиженно. — Не будь мудилой, обычно я в этом не специализируюсь.

— Где я? — спросил Томми. — Вы же смёрф Хлёста, да? Мы у него дома?

— Здесь вопросы задаю я. — И она опять хлестнула стеком Томми по ноге.

— Ай! Блядь! Хватит уже. У вас, дамочка, не все дома.

— Говори!

— Так что говорить? Я спал, когда вы мне его сообщили, тупая вы сука! — Он оказался не прав. Оторвать взгляд от синих сисек возможно. Томми зарычал на женщину — вырвалось само, откуда-то изнутри, он даже не понял, что это: дикость какая-то, на грани неконтролируемого безумия. Так было, когда он впервые занимался любовью с Джоди, став вампиром, только теперь оно было — ну, смертоносно.

— Чеддер.

— Чеддер? Это сыр, да? — Его лупят из-за сыра?

— Да.

— Ну вот, сказал же. Теперь что?

— Ты сломлен.

— Ладно. — Томми опять дернулся, но толстые нейлоновые шнуры не пускали. Вот теперь он понял, что именно чувствует. Сейчас он ее убьет. Томми пока не знал, как именно, но был в этом уверен, как во всем, чему его учили в школе. Трава зеленая, вода мокрая, а эта сука — мертвая.

— Значит, теперь ты должен меня обратить, — сказала она.

— Обратить? — Клыки у него болели так, словно немедленно выскочат изо рта.

— Сделать меня такой же, как сам.

— Вы хотите быть оранжевой? Это потому, что на чеддере залипли? Потому что…

— Не оранжевой, туполом, — вампиром! — рявкнула она и хлестнула стеком Томми по груди.

Он снова прикусил губу и почувствовал, как с его подбородка потекла кровь.

— Так вам для этого надо было драться? — спросил он. — Подойдите сюда.

Женщина подалась к нему и поцеловала, затем грубо оттолкнулась. Его кровь осталась у нее на губах.

— Наверное, мне придется к этому привыкнуть, — сказала она, облизнувшись.

— Ближе, — велел Томми.

16

Где представлены хроники Эбби Нормал — полностью ебнутой прислужницы Вурдалака Хлада

ОЯЕ — ЧЗХ! Тотальный провал, долг не выполнен — сплошь собачьи какашки во мраке на тротуаре той трагедьи, коя есть вся моя жизнь. Даже теперь, когда я пишу все это, сидя в «Старбаксе» «Метреона», рабы пены ходят вокруг, как зомбаки с серебряными глазами, и мой обезжиренный соевый «амаретто мокаччино» горчит, аки желчь змеиная. (А это типа самая горькая желчь, какая вообще бывает.) Если бы в двух столиках от меня не сидел тотально крутой парень и не делал вид, что не замечает меня, я бы расплакалась — только от настоящих слез тушь течет, поэтому я просто отвисаю в своем отчаянье. Тебе не светит, кросавчег, потому что меня избрали. Страдай, сцуко!

Вчера ночью пришлось предоставить Владыку Хлада самому себе, но прежде чем уйти, я призналась ему в своей бессмертной любви. Я безнадежная сосулька. Надо было только до свиданья сказать, а я взяла и вякнула. Типа как у него надо мной неодолимая власть — типа у меня расстройство пищеварения, а он пачка «Орео с двойной начинкой». (У меня нет расстройства пищеварения, я просто костлявая, потому что мне нравится потреблять в массовых количествах, а потом травить. Думаю, организму всегда хотелось жить на жидкой диете, и пока мой Темный Владыка не примет меня в свои нежные объятья, для меня останется только «Старбакс».)

Я пыталась дозвониться до моего Темного Владыки и Графини весь день на сотовые, но отвечала мне только голосовая почта. Ну тю — они ж вампиры. Не станут они снимать трубки. Я иногда такая УО.

Поэтому с утра пораньше я пошла к их старому логову, вообще-то еще до зари. Меня типа сестрой Бронтё надо сделать за тот роман, что я сочинила, только бы из дому свалить в такую рань, но мне хотелось поговорить с хозяином до того, как он упокоится. А там тот страшный пьяный мужик и его огромный кот пропали, но с ними пропали и мой хозяин с Графиней. Все перевезено, кроме статуи черепахи и Графини.

В общем, я оттуда выкатываюсь и пилю в новое логово, которое я им сняла, и тут секу: два легавых сидят в говняной бурой машине. Я сразу врубилась — охотники на вурдалаков. Должно быть, силы хозяина так на меня действуют. Там здоровый жирный легаш-гей и такой хищный легаш-латинос.

Поэтому я такая: «А вы, легаши, сильнее не могли бы замаскироваться?»

А они такие: «Проходите, дамочка, не задерживайтесь».

Ну и вывели они меня из себя — пришлось заметить им, что не начальство они мне, а потом я их словесно так отмудохала, что до слез довела. Что у быдлян такое? У них мозги так медленно фурычат, что им типа подсказывать надо, чтоб встали, когда им по мордасам лупят. А потом они без чувств валятся, как полные обсосы. Не хочу я быдлянкой быть. И не стану, потому что мой Владыка введет меня в паству свою, и вечно я буду бродить в ночи, а красота моя сохранится такой же на веки вечные, вот только сиськи бы побольше.

В общем, я погуляла по Маркет-стрит и Юнион-сквер, чтоб легавые успели уползти зализывать себе раны, а потом вернулась на хозяйскую улицу проверить, что у них в новом логове. Только теперь там через дорогу сидел такой азиат в «Хонде», четкий, как в манге, но очевидно было, что за дверью наблюдает. На легаша не похож, но за дверью наблюдал совершенно точно, поэтому я остановилась тоже и стала смотреть, как работают скульпторы — у них мастерская под старым логовом мастера. Это два такие быдлянина, типа байкеры, но херню они делают потрясную. Гаражную дверь свою они оставили открытой, и я зашла.

А они там дохлых кур на проволоку вешают и макают в серебрянку, а потом на палки насаживают.

Поэтому я такая: «Чё за хуйня, байкер? Чё делаете?»

А один такой: «Петушок скоро закукарекает».

А я вся такая: «Вот тошнить мне только не надо, ебала быдлянская. Только попробуй своего петушка мне тут достать, я тебя так перечным газом посолю, что тебе его зажарит». (С этими любителями писькой помахать надо быть построже — мне в автобусе больше семнадцати раз засвечивали, уж я-то знаю.)

А он такой: «Да нет, это год петуха по китайскому зодиаку».

Что я, конечно, и без него знала.

«Мы статуи делаем», — сказал байкер побольше, его звали Фрэнк. (Второго там звали Бонзой. Он вообще почти не разговаривал, может, потому так и звали.)

В общем, они мне показали, как берут настоящих дохлых петухов, которых затарили в Чайнатауне, пропускают через них проволоки, чтоб форму держали, макают в жидкую металлическую краску, а потом суют в большой бак и цепляют к ним провода. Потом пускают ток, и молекулы бронзы налипают на эту металлическую краску или как-то. И типа — мгновенный бронзовый петух. Я подумала про статую Графини наверху, и меня даже жутики взяли.

И я вся такая: «А человека когда-нибудь делали?»

А они такие: «Не-е, это уж фиг, это неправильно. Да и вообще шла б ты, мы тут и так заболтались, работа стоит, а тебе разве в школу не надо?»

Поэтому я такая выхожу, вижу — азиат на меня глаз давит, а я такая: «Скоро год петуха прокукарекает, может, вам пора себе птичку затаривать?»

Он такой вроде как занервничал, но как бы усмехнулся. Потом машину завел и уехал, но он меня хочет, точно говорю, поэтому вернется, никуда не денется. Надеюсь, что хочет. Такой симпотный — ну, как в «Последней фантазии»,[20] версия тридцать семь. Я в смысле Секс-Фу от него так и прет.

Короче, на новом месте тоже ни следа моего Темного Владыки и Графини. Интересно, они куда-то заползли под землю в парке каком-нибудь и удовлетворяют там свои изощренные страсти друг с другом среди червей и древесных корней или что? Влеэээ!

Ох, ну ладно, почти стемнело. Наверно, лучше вернуться в логово и дождаться их там.

Приложение: шампунь от вшей на сестрицу не подействовал. Похоже, придется ей всю голову брить. Попробую уговорить ее вытатуировать на черепе пентаграмму. Я знаю одного парня на Хейт, он ей бесплатно все сделает, если его по ходу словесно унижать. Дальше — больше.

Закат. Джоди проснулась от боли и запаха жареного мяса. Откатилась от боли подальше — и рухнула вниз сквозь подвесной потолок, прямо в коммерческих размеров раковину с мыльной водой и тарелками. Через всю судомойню от нее пятился мексиканец — крестился и взывал по-испански к святым, пока Джоди выбиралась из раковины и смахивала мыльные хлопья с куртки и джинсов. А коснувшись своих ног, чуть не подскочила от боли до самого потолка.

— Еб-твою-мать-больно! — произнесла она и запрыгала на одной ноге, потому что это действие обычно помогает от всякого рода боли, вне зависимости от того, какая часть тела повреждена. Каблук ее сапога щелкал по плитам, будто она — хромая танцовщица фламенко.

Судомой развернулся и кинулся прочь, в пекарню.

Пекарня, да. Когда будильник в часах пригрозил восходом, Джоди помчалась по переулку, дергая на ходу все двери, и незапертой оказалась одна: от склада пекарни. Джоди требовалось где-то спрятаться — причем так, чтобы ее не тревожили во сне. Она было подумала завалиться парой пятидесятифунтовых мешков с мукой, но поди знай, понадобится она сегодня пекарям или нет. В морге она уже однажды проснулась (Томми ее тогда решил заморозить) и обнаружила на себе весьма упитанного служителя-некрофила, который терся о ее полуголое тело руками и прочими органами своей анатомии, пока она оттаивала. Подобные переживания больше не для нее. Нет, нужно найти что-то уединеннее.

Кто-то из пекарей как раз шел на склад — Джоди слышала шаги и голос за дверью. Она огляделась. Где бы спрятаться? И тут заметила навесной потолок, прыгнула на палету с мукой, подняла одну плитку и увидела, что от навесного потолка до капитального еще фута четыре. Благословенны старые дома. Она схватилась за водопроводную трубу, подтянулась и зацепилась за нее ногами, перевернулась на ней верхом и свободной рукой поставила плитку на место. Все это — меньше чем за две секунды.

Прислушалась, как внизу ходит человек. Он сгреб один мешок и вышел с ним. Вовремя она успела.

Джоди проверила время. До отключки меньше минуты. В межпотолочном пространстве она заметила четыре параллельные трубы — чуть теплые, потому-то их и видно в полной темноте. Все диаметром дюйма два, через каждые несколько футов прикреплены к потолку. Ее выдержат.

Она переползла к ним, высвободилась от курки и подстелила ее на трубы, а сама легла ничком сверху. Так если даже одна нога соскользнет, все тело за собой вниз не потянет. И как раз пока она старалась вклинить носок сапога в щель между трубами, ее вырубило.

Проблема же была в том, что так рано поутру эти трубы не задействовали. Но здание постепенно проснулось, по ним пошла горячая вода, и Джоди припекало весь день. Куртка защитила лицо и торс, а вот ноги медленно варились.

Она стиснула зубы до хруста и кинулась из судомойни в подсобку пекарни. Конечно, теперь здесь никого. Пекари работают всю ночь до раннего утра. А на закате тут только посуду моют.

Джоди пробралась через склад и выскочила в переулок. С угла просматривались входы в оба их жилища — к счастью, с улицы за ними, похоже, никто не наблюдал. В новой студии горел свет, и Джоди направилась к двери. Ноги при каждом шаге горели.

У двери она прислушалась — вот это называется «установить с кем-то связь»? Если сосредоточиться, можно почти расслышать силуэты, в зависимости от уровня окружающего шума. В студии кто-то был — Джоди слышала стук сердца, индастриал, играющий в наушниках, шелест тела: кто-то слегка пританцовывал. Это девчонка, Эбби Нормал. Где же Томми, к чертям собачьим? Должен быть недалеко от квартиры — солнце зашло всего пять минут назад.

Джоди заколотила в дверь кулаком, но шорох наверху не изменился в ритме, и она застучала снова. Теперь в металле двери появилась вмятина. «Блядь, у девчонки музыка в наушниках на максимуме, и она ни хера не слышит».

Джоди забила дрожь, но не от холода. В ней нарастал голод. Тело приказывало кормиться, чтобы скорее зажить.

Она так делала всего раз и не очень понимала, удастся ли снова. Но в студию надо было проникнуть, а дверь с запором при этом не вынести. Джоди сосредоточилась, как учил старый вампир, и постепенно ощутила, как тает — превращается в туман.

Моне уже не был одет как парень-статуя. Он вышел из роли — из той своей роли, во всяком случае. Теперь он был чотким поцыком, гангста-рэпером, крутым засранцем-ниндзя и билять-пакетом-чипсов в придачу, еть-колотить — он жаждал отмщения и чего не. Пришлось отказаться от дневных заработков, сгонять домой, снять грим и зализать раны. Сегодня ему прежестоко надрали жопу, хоть жопа эта наросла только на его эго. Но теперь Моне канал по улице с корешами, Пид-Жамом и Мухой, и бронзового гандона они ща завалят. Если он никуда не свалил сам. Если не сдрыснул, как последнее сцыкло.

— Ствол е? — спросил Муха, поправляя бандану и не отвлекаясь от рулежа своей десятилетней «Хондой Сивик», чьи колпаки стоили больше всей машины.

— А? — уточнил Моне.

— Имеется ли у тебя в наличии огнестрельное оружие? — перевел Муха с идеальной дикцией Королевской шекспировской труппы.

— А, ну да. — Моне извлек «глок» из-за пояса джинсов и показал Мухе.

— Убрал быстро эту херь, черномазый, — сказал Пид-Жам с заднего сиденья. На нем был спортивный костюм от «Жырной Пхермы» на четыре размера больше.

— Извини. — Моне сунул пистолет обратно. «Глок» он взял поносить — напрокат вообще-то — у реального гангсты с Охотного Мыса, которому ствол понадобится через два часа, а не то он слупит с Моне еще двадцать пять дубов. Отдавая Моне «глок», он заставил того побожиться, что цветов банды никто не наденет, чтоб с Моне, что бы тот ни сделал, не вышли на него самого. Моне заверил в этом хозяина, а потом Пид-Жам погуглил цвета банд, и они остановились на оранжевых банданах — ни одна банда, похоже, на них не претендовала.

— «Ватага Шоссейной Безопаски», ё, — рек Моне.

— Ё, «Громилы Обдолбанного Мандарина», ё, — предложил Муха.

— Ё, ё, ё, ты прикинь, — высказался Пид-Жам с такой дозой американского языка жестов, что любой глухой зритель решил бы, что у него синдром Туретта. — «Команда Убогой Сайры».

— Ё, пес, это такая дурь, что даже не дурь, — оценил Моне.

— Это ж хорошо, нет?

— Ё, пес, не выходи из роли. — Из Мухи актер никудышний. Они все в одной театральной студии учились.

Надо было просто нанять на это дело настоящих гангстеров. Пид-Жам, наверно, запутается в штанинах, свалится и испортит им все устрашение.

— Приехали, — сказал Муха, сворачивая с проезжей части прямо на тротуар Эмбаркадеро. — Он штоле?

— Штоле он, — подтвердил Моне. Вокруг никого не было, лишь изредка проезжали машины. Однако новый парень-статуя все равно стоял.

— Не забыли, — напомнил Муха. — Идем. Не бежим. Просто идем, словно торопиться нам вообще некуда. Используем чувственную память.

— Ну да, ну да, ну да, — нетерпеливо сказал Моне. Они с Пид-Жамом выбрались из машины и протанцевали по брусчатке туда, где новый парень держал свою игру. Черт, до чего хорош — ни мышцей не дрогнул.

Достигши парня-статуи, Моне поднял «глок», и дуло соприкоснулось со лбом.

— Ба-лять!

В точке соприкосновения гулко звякнуло.

— Огоссе! — произнес Пид-Жам. — А черномазый-то в натуре статуй.

Моне постучал по корпусу — три гулких удара.

— Ну.

— Но у него все деньги в обуви, — сказал Пид-Жам.

— Ну так забирай, дурила, — сказал Моне.

— Ё, на газ не дави, Моне. Не меня же статуя обула.

— Заткнись, — сказал Моне.

Пид-Жам стал выгребать горсти денег из «Больших глотков» на ногах статуи и рассовывать их себе по карманам.

— Да тут штука, не меньше.

— Ё, — сказал Моне. — Помоги-ка мне ее в машину затащить.

Пид-Жам встал, подставил под статую плечо и попробовал ее приподнять, а Моне сунул пистолет за пояс и взялся за нее с другой стороны. Фигуру удалось протащить лишь пару шагов — пришлось остановиться и перевести дух.

— Срань чижолая, — пропыхтел Пид-Жам.

— Давайте скорей, парни, что ли! — заорал из машины Муха, совершенно уже выйдя из роли.

— Да ну его на хуй! — сказал Моне. Сплошной неудобняк. Аренду за ствол он же заплатил, нет? Моне вытащил «глок» из-за пояса и пальнул разок в статую.

— Бля! — пригнувшись, крикнул Пид-Жам. — Совсем ебу дался?

— Би-лядь пусть поучи… — Но замечание Моне прервалось.

Пид-Жам выпрямился и оглянулся. Из пулевого отверстия в статуе шел дым, и за ту секунду, что он смотрел на нее, дым сгустился в руку и схватил Моне за горло. Пид-Жам повернулся было тикать, но что-то цапнуло его за капюшон спортивного костюма и дернуло назад. Падая, он слышал, как давится и задыхается Моне. А потом почуял острую боль на шее сбоку, и у него вдруг полегчала и закружилась голова.

Последним он увидел Муху, который драпал прочь на своей «Хонде».

17

Где представлены хроники Эбби Нормал — новоокрещенного клеврета детей ночи

Склонитесь предо мной, неказистые смертные, ибо ныне вижу я вас, как вы суть — жалкими грызунишками. Улепетывайте пред моей ослепительной тьмой, дневные насельники, ибо я ваша госпожа, ваша королева и богиня ваша — меня приняли в паству. Я отныне — Абигайль фон Нормал, НОСФЕРАТУ, сцуки!

Ну типа.

ОБМ. Это, блядь, так круто было — как дважды кончить со «Скиттлзами» и колой. Я была в логове, оттопыривалась неподецки с мп3-плейером. Загрузила последний компакт «Мертвых Могут Миксов» («Сапоги смерти — бульонка-микс») в «Старбаксе», и он тотально трансцендентный. Меня просто вынесло в древний румынский замок, где все закинулись эксами и тотально оттягиваются, круто и реально чувственно танцуя (и с идеальными причесонами). Я такая наворачиваю жопой в кресле в произвольной форме — типа танцевальный гештальт себе полирую — и тут вижу: дым под дверь ползет.

(Круто будет станцевать под этот компакт с Джередом, не дождусь. Он так залипнет на этой моей проходке. Вот почему мне нравится танцевать с геями. Если у них встанет, когда попой вертишь, можно воспринимать как комплимент, а не как повестку дня. Джеред сказал, что будь я парнем, он бы мне тотально отсосал. Такой милый иногда бывает.)

В общем, я наушники вытаскиваю и вся такая типа: «Ого, пожар на лестнице — мне сосет, как обычно». Потому что выход оттуда только один, знаешь, вынесут почернелую Эбби.

Но дым сгустился в столб, а потом у него стали отрастать руки и ноги. Когда я увидела, что у него еще и глаза есть, я в спальню забежала и дверь закрыла. Это у меня не глюки, ничего, я тотально спокойная была. Совсем типа не то, когда блюешь, а друзья тебя за волосы держат и говорят: все будет ништяк, это у тебя просто от наркотиков, — в общем, я, чтоб безопасней, дверь еще и заперла, типа сяду, оценю ситуацию. И тут дверь чисто срывает, а там стоит Графиня, тотально голая, и в руке дверную ручку держит. И тотально вся офигенская, вот только ноги у нее спереди такие, что пиздец, обожженные все или сгнили, не знаю, в общем.

Поэтому я такая: «Вы тотально свой залог проебали».

А Графиня только хвать меня за волосы, притягивает меня к себе и кусает в шею, вот так вот запросто. На самом деле не больно, только неожиданно: типа просыпаешься в кресле у стоматолога после удаления нерва и врубаешься, что он тебя мацает. Ну, не вполне так, конечно, — мистичней. Но все равно неожиданно. (Ладно, было больно, но не так, как в тот раз, когда Лили нам соски прокалывала стрелкой компаса из кабинета геометрии и кубиком льда. То было йяй!)

От нее воняло горелым мясом, и я ее попробовала отпихнуть, но у меня все члены как парализовало или будто на меня жирдяй какой сел — меня словно заживо погребли или типа того, а я сижу и смотрю. А потом в голове все поплыло, и я подумала, что сейчас в обморок грохнусь. Тут-то она меня и уронила.

И такая: «Ступай вниз и собери с тротуара мою одежду. И сделай кофе».

А я такая типа: «Секундочку, я только что рассталась со своей смертной девственностью, мне хоть сигаретка полагается, что ли — и, блядь, полотенце или как?» Но сказала типа: «Ладно», — потому что там, где Графиня вся обожжена была, у нее заживало прямо на глазах, а от нее голой у меня чердак срывало, там же все бедра ей спалило и весь низ живота тотально красный. В общем, я пошла вниз, а сразу за дверью этот бездомный уже в ее одежде роется. На самделе, он ее трусики нюхал. А я, потому что убеждена: мы не всегда бездомным достаточно помогаем, — поэтому, в общем, такая ему: «Забирайте их себе и никому ни слова о том, что вы здесь сегодня видели».

(Я уже чуяла превосходство моего носфератства, поэтому честно же ноблесс-облизать ему задницу.) Короче, он отвалил нюхать кружевную промежность нежити, а я пошла наверх искать кофейные фильтры.

А когда захожу, там Графиня уже вся одетая и причесанная, и такая: «Где Томми? Ты видела Томми? Ты с теми легавыми разговаривала? И где Томми?»

А я ей такая: «Графиня, я, конечно, прошу прощения и вся фигня, но вы это, остыньте. Когда я утром сюда пришла, Вурдалака Хлада тут уже не было — и той бронзовой статуи с темной стороны. Я решила, что вы где-нибудь спать завалились во влажной утробе родной земли или еще где».

А Графиня такая: «Фу!» А потом вдруг давай винты закручивать. «Сделай мне чашку кофе, — говорит, — два сахара и выдави в нее вон тот сосуд крови. И еще такси нам вызови».

А я ей такая: «Эй, тормозите, Графиня. Я одна из вас теперь, и вы мне не начальница, и…»

А она: «Я же сказала — нам, нет?»

Посему я выполнила ее волю — ну, нашу волю вообще-то, — и мы на тачке поехали в Марину, в «Безопасный способ», только почему в летучих мышей не преобразились и своим ходом не полетели, убей меня, не врубаюсь.

В общем, были мы там минут через десять. Но только стали заезжать, она такая таксисту говорит ехать дальше.

И вся давай: «Там Ривера и Кавуто. Это нехорошо».

Перед магазом там их сраный бурый тарантас стоял. Я такая: «Легаши? Да у них кишка тонка».

Она вроде как удивилась, что я их знаю, но я ей рассказала, как натянула их давеча, как сопляков, а сопляки они и есть, и Графине вроде как понравилось, не пожалела, что ввела меня в темную паству своего шабаша.

А потом вся такая: «Этот ебаный Клинт — он им про Томми сейчас поет».

Но мне было не видно, куда она за стекла магаза смотрела. Наверно, силы у меня разовьются постепенно, со временем. Пятьсот лет — это очень долго, за столько можно вампирскому кунг-фу научиться.

В общем, Графиня сказала таксёру нас высадить у форта Мейсон, чтоб оттуда витрину «Безопасного пути» видно было, и мы с ней остались стоять в тумане, как настоящие ночные существа, ждать, пока легавые не свинтят.

А потом Графиня такая рукой меня обняла за плечи и говорит: «Эбби, ты меня извини, я, э-э, на тебя напала вот так вот. Я очень сильно покалечилась, а чтобы зажило, мне нужна свежая кровь. Я на самом деле себя не контролировала. Больше такого не повторится».

«Да не вопрос, — говорю, — я ужасно польщена, что меня повысили. Ну и кроме того, это было как бы эротично». И это, знаешь, правда, если не считать вони горелой плоти и прочего.

А она такая: «Ну, спасибо, что о нас заботишься».

А я вся такая: «Пардон, Графиня, но зачем мы здесь?» Нам же типа продукты затаривать не надо.

А она мне: «Томми раньше работал с этими ребятами, а один из них знает, что он теперь, э-э, дитя ночи. И мне кажется, им известно, где он сейчас может быть».

А потом в магазе, смотрим, такой олух кучерявый в очочках двери отпирает и выпускает легавых на улицу. Они садятся в машину, и кучерявый за ними дверь запирает.

«Парад-алле», — говорит Графиня. Застегнула кожаную куртку свою, из кармана достала темные очки, надела. И говорит: «Не высовывайся, Эбби. Сейчас вернусь». И пошла через парковку к «Безопасному способу» широким таким шагом, как ангел мести, а рыжие волосы за нею по ветру, и фонари ее в тумане освещают.

И я такая: «Ой блеать».

А она даже не притормозила. Шагов десять до витрины магаза осталось, а Графиня схватила такую стальную мусорную урну, смяла ее, как картонную, и фигак в окно. А сама дальше идет! На нее стекло мелким кубиком сыплется, а она просто зашла в магаз через эту переднюю витрину, как хозяйка и его, и всех, кто в нем. Что, правда, так и есть.

Я еще сама туда забежать не успела, как она возвращается и волочет из-за угла этого кучерявого за глотку. Швырнула его против стенда с винными бутылками, они поразбивались все, по полу сплошь красное, и кассы заляпало, и все.

Я вся такая: «Ох ёпть, ща Графиня те жопу запредел расколет. Ну ты и в просёре, беломазый!» (Я в целом не расположена слишком часто злоупотреблять арготизмами хип-хоперов, но бывают такие времена, когда они, как французский, просто-напросто лучше выражают ощущение момента.)

И тут вся толпа тех парней, которых я видела в лимузине, выруливает из-за угла. Графиня хватает со стенда бутылку и, ни секунды не раздумывая, мечет ее — прямо в первого парня, высокого такого, он на хиппи смахивает. Тому прямо в лоб тресь, и он падает, как подстреленный.

Она такая: «Назад!» — и все давай назад, за угол, из-за которого выскочили, кроме хипана этого, он в полном отрубе валяется.

Тогда Графиня берет очкастого за горло. А он хоть и на фут выше, она его, как тряпичную куклу, как пошла мотылять, пока он не заорал что-то про Сатану с Исусом, не велел ей изыдить и прочую херню. А Графиня вся такая: «Где Томми?»

А он ей: «Не знаю. Не знаю».

Тогда Графиня как хвать его за волосы и к стенду с вином прижала, рука даж не дрогнет. И в натуре холодно так ему говорит: «Клинт, я сейчас вырву у тебя правый глаз. Потом, если ты не скажешь мне, где сейчас Томми, я вырву у тебя оставшийся. Готов? На счет три. Раз… два…»

Тут он такой весь: «Я тут совершенно ни при чем. Она сатанинское отродье, я им так и сказал».

«Три!» — говорит Графиня.

«Он дома у Хлёста на Северном Мысу. Адреса не знаю».

А Графиня такая как заорет: «Адрес?» — на весь магаз.

Тут из-за стойки с «Бодрячками» черный парень высунулся и такой: «Северный Мыс, шесть девяносто три, квартира 361». А какой-то другой парень его обратно затянул.

Тогда Графиня вся такая: «Спасибо. Если его покалечили, я вернусь». И как швырнет этого Клинта на стойку с «Доритами», там все сырные добряки начо по всему магазу разлетелись.

И потом такая мне: «Что ж, вот так приятный сюрприз».

А я ей такая: «Какой — что Владыка Хлад в квартире на Северном Мысу?»

«Нет, — говорит, — я не думала, что они знают. Я просто не соображала, с чего мне еще начать».

«Вероятно, ваши чувства настроились на присутствие Владыки Хлада за все эти зоны лет», — говорю.

А она такая только: «Пойдем, Эбби».

И тут я сама не знаю, зачем, наверно, потому, что сахару мало в организме после потери крови, но типа такая: «А можно мне жвачки?»

А она вся такая: «Конечно. И кофе прихвати. В зернах. У нас почти кончился».

Я и прихватила. А когда ее догнала, она уже чуть не всю парковку перемахнула — шла обратно к площади Гирарделли, а кубики осколков у нее в волосах по-прежнему сияли, и она мне улыбнулась, когда я ее догнала, а я ничего не могла с собой поделать, потому что круче я в жизни ничего не видала. Поэтому я вся такая: «Графиня, я вас люблю».

А она меня обняла, поцеловала в лоб и говорит: «Пойдем Томми вызволим».

Наверно, вампирские силы я уже почувствую завтра ночью, а пока я какой-то, блядь, тотальный обсос. Но только школа начнется, я так буду рулить, что мама дорогая.

18

Никто не любит дохлых шлюх

Если находишь своего молодого человека привязанного голым к перевернутой кровати, он весь в крови, а у ног его валяется мертвая синяя доминатрисса, вера некоторых женщин в крепость отношений может и пошатнуться. Некоторые женщины могут даже воспринять это как признак неприятностей. Но Джоди была одинока не один год, она ходила с рок-музыкантами и брокерами, а поэтому привыкла к необычайным ухабам на дорогах романтики. Поэтому она просто вздохнула и пнула шлюху в ребра — скорее разговор поддержать, чем убедиться, что блядь действительно мертва. И сказала:

— Ну что, бурная ночь?

— Ой неудобня-ак, — пропела Эбби, заглянув в дверь, и тут же спряталась обратно в коридор.

— Я забыл стоп-слово, — сказал Томми.

Джоди кивнула:

— Да, это, наверное, стыдно.

— Она меня била.

— Ты как?

— Сейчас нормально. Но больно. Очень. — Томми посмотрел за Джоди на дверь. — Привет, Эбби.

Та вынырнула из-за косяка.

— Владыка Хлад, — произнесла она, кивнув и слегка улыбнувшись. Затем взгляд ее упал на тело, глаза распахнулись, и она снова слилась в коридор.

— Как вши у сестры? — крикнул ей вслед Томми.

— Шампунь не помог, — отозвалась Эбби, не заглядывая в комнату. — Пришлось ее побрить.

— Скверно это слышать.

— Да ничего. Она как бы клево смотрится, типа деток из фонда «Загадай желание».[21]

Джоди сказала:

— Эбби, ты бы не могла зайти и закрыть за собой дверь? Если кто-то мимо пойдет и сюда заглянет… ну, я не знаю, может крышу немножко снести.

— Хор, — ответила Эбби, ступила в комнату и придержала дверь, пока та закрывалась, словно щелчок замка как раз и способен привлечь внимание.

— По-моему, я ее убил, — сказал Томми. — Она меня лупила и хотела, чтоб я ее укусил, ну я и укусил. По-моему, я ее насухо выпил.

— Ну, мертвая-то она мертвая. — Джоди нагнулась и подбросила вялую синюю руку. Та безвольно рухнула обратно. — Но ты ее не опустошил.

— Правда?

— Если б выпил досуха, она бы обратилась в прах. У нее сердце сдало, удар приключился или что-то. Похоже, почти вся кровь из нее вылилась на тебя и на ковер.

— Ну, я как бы глотку ей вырвал, а она упала, не успел я попить.

— Ну так, а чего она ждала? Ты же был связан.

— Тебя это как-то не волнует. Я думал, ты будешь ревновать.

— Ты просил ее привести тебя сюда и бить тебя, пока ты не озвереешь и ее не прикончишь?

— Не-а.

— Ты подстрекал ее тебя бить, пока ты не озвереешь и ее не прикончишь?

— Нет, конечно.

— И ты не дрочил на то, что она тебя бьет, пока ты не озвереешь и ее не прикончишь?

— Честно?

— Томми, ты голый и привязан к раме кровати, а от меня до стека — как и до твоих гениталий — всего несколько дюймов. Мне кажется, политика честности тут будет уместнее всего.

— Ну, если честно, когда ее убивал, я немного возбудился.

— Но не сексуально.

— Ну нет. То была совершенно убийственная похоть.

— Тогда у нас с тобой все в порядке.

— Честно — ты не сердишься?

— Я просто рада, что ты в норме.

— Мне из-за этого надо переживать, я знаю, только что-то не переживается.

— Бывает.

— Некоторые сцуки просто сами напрашиваются, — сказала Эбби, кратко поглядев на Томми, но быстро отвела взгляд, осознав, что под слоем крови он совершенно голый.

— Ну вот, пожалста, — сказала Джоди, подошла ближе и стала распутывать узлы. Путы состояли из двойных полос нейлона и флиса, а на концах — тяжелые металлические наручники. — Она их зачем покупала — гризли заковывать? Эбби, обыщи ее, где ключ?

— Нее-а, — ответила Эбби, не отводя глаз от мертвой синей шлюхи.

Джоди заметила, что груди просто загипнотизировали девчонку — они не подчинялись закону всемирного тяготения и, очевидно, самой смерти, ибо стояли совершенно по стойке «смирно».

— Они все равно ненастоящие, — сказала Джоди.

— Я сама знала.

— Она была очень гадкой женщиной, — встрял Томми, желая помочь. — С очень большими, но неискренними сиськами. Не бойся.

Эбби оторвала взгляд от бюста мертвой женщины и посмотрела на Томми, потом на Джоди, на грудь Джоди и снова на синее тело.

— Ебать мои носки! Неужели у всех тут большие сиськи, кроме меня? Господи, как же я всех вас ненавижу! — И она выскочила в коридор, хлопнув за собой дверью.

— У меня нет больших сисек, — сказала Джоди.

— Идеально пропорциональны, — подтвердил Томми. — Вообще, на самом деле, идеальные.

— Спасибо, солнышко, — сказала Джоди и легонько поцеловала в губы, чтоб избежать вкуса блядской крови.

— По-моему, я заметил, как она цепляла ключ на вешалку с Хлёстовыми кепонами «сорока-блядь-девятников» у двери.

— Мне по правде нужно научить тебя превращаться в туман, — сказала Джоди, снимая ключ с колышка.

— Да, много из вот этого можно было бы избежать.

— Ты же знаешь, Животные тебя сдали.

— Уму непостижимо. Должно быть, она их шантажировала или как-то.

— Клинт все рассказал еще и полицейским. Ривера и Кавуто следили за нашей студией.

— Но Клинт на самом деле не считается. Он продал весь свой нравственный капитал на этом свете, когда решил, что хочет жить вечно.

— Поразительно, до чего плохо обещание бессмертия влияет на поведение.

— Типа не важно, как ты к людям относишься, — сказал Томми.

— Ну вот! — Джоди наконец расстегнула браслет на его правом запястье и перешла к левому. Тяжелые, но с должной мотивацией к ныткам, думала она, можно было бы вырваться ну или хотя бы разломать кроватную раму. — А просто сломать ты их не мог?

— Мне, наверное, еще покачаться нужно. — Томми яростно почесал нос. — Так что, нам теперь надо тело спрятать?

— Нет, мне кажется, это хорошее предупреждение твоим приятелям.

— Точно. А с легавыми как?

— Не наша проблема, — ответила Джоди, поворачивая ключ в замке. Левый браслет щелкнул и раскрылся. — Дохлая синяя шлюха же не у нас дома.

— Это прекрасное замечание, — сказал Томми, растирая запястье. — Спасибо, что выручила, кстати. Я тебя люблю. — Он схватил ее и прижал к себе, едва не рухнув ниц, когда Джоди сделала шаг назад, а его удержали оковы на ногах.

— Я тебя тоже люблю, — ответила она, толкая его в лоб ладонью, чтобы удержать в равновесии. — Только ты весь в шалавном масле, а я не хочу, чтобы оно заляпало мою новую кожаную куртку.

В такси на обратном пути Эбби дулась — так далеко выпячивала нижнюю губу, что за черной помадой виднелось розовое. От этого она напоминала кошку, наевшуюся чернослива.

— Высадите меня возле дома.

Томми, сидевший посередине в одной из Хлёстовых фуфаек «сорокадевятников», в утешение обхватил ее рукой за плечи.

— Все в порядке, детка. Ты отлично справилась. Мы очень тобою довольны.

Эбби фыркнула и уставилась в окно. Джоди, в свою очередь, закинула руку Томми на загривок и впилась ногтями ему в плечо.

— Заткнись, — прошептала она так тихо, что лишь он ее и слышал. — Это не помогает. Послушай, Эбби, — сказала она уже громче, — сразу ничего не бывает, это не в кино. Иногда приходится есть букашек много лет, пока не станешь избранной.

— Уж я-то их наелся, — подхватил Томми. — Жучков, букашек, козявок, паучков, мышей, крыс, змей, мартышек… АЙ! Хватит, меня уже сегодня пытали.

— Вы так друг на друге залипли, — произнесла Эбби. — На всех остальных вам наплевать. Мы для вас как рогатый скот.

Таксист — по виду индус — глянул на них в зеркальце.

— Ты это к чему? — спросила Джоди.

Томми пихнул ее локтем в бок.

— Шучу. Господи. Эбби, ты нам очень небезразлична. Мы доверились тебе с потрохами. Фактически, сегодня ты, возможно, спасла мне жизнь.

Томми откинулся на спинку и посмотрел искоса на Джоди.

— Долго рассказывать, — сказала ему рыжая. Потом снова перегнулась к Эбби. — Хорошенько отдохни, а завтра в сумерках приходи в студию. Поговорим о твоем будущем.

Эбби скрестила руки на груди.

— Завтра Рождество. Мне от родичей не смыться.

— Завтра — Рождество? — переспросил Томми.

— Ну, — кивнула Джоди. — И?

— У Животных выходной. А мне с ними перетереть надо.

— Ты думал о возмездии?

— Ну-у… да.

Джоди потрепала спортивную сумку на сиденье — в ней теперь лежали все деньги, которые Животные когда-либо платили Синии. Почти шестьсот тысяч долларов.

— Мне кажется, в этом смысле у тебя уже все схвачено.

Томми нахмурился.

— Я начинаю сомневаться в постоянстве твоего нравственного компаса.

— Ну еще бы. Ты провел всю ночь связанный, тебя била синяя доминатрисса, потом ты порвал ей горло. А этика наперекосяк у меня.

— В твоем изложении все выглядит так пошло.

Эбби заложила два пальца в рот и свистнула — пронзительно и едва ли не оглушительно в салоне такси.

— Алло, у вас тут водила. Вы не заткнетесь оба нахуй?

— Э-эй, — произнесла Джоди.

— Э-эй, — произнес Томми.

— Эй, маленькая жуткая девочка, — произнес таксист. — Ты у меня в такси больше не свисти, не то высажу прямо на обочину.

— Извините, — сказала Эбби.

— Извини, — хором повторили Джоди и Томми.

За исключением случайных серийных убийц и торговцев автомобилями, считающих их идеальными мерами объема багажника, дохлых шлюх никто не любит. («Ага, в эту малышку у вас поместится пять, а то и шесть мертвых проституток».)

— Она так натурально смотрится, — произнес Трой Ли, глядя на Синию. — Вот только руки под нее загнуты… и хлыстик этот… ну и кровища повсюду.

— И она синяя, — добавил Хлёст.

Остальные Животные скорбно кивнули.

Им выпало хлопотное утро: убирать кавардак, который им в магазине оставила Джоди, везти Дрю в травмпункт, чтоб ему там зашили лоб, рассеченный винной бутылкой (обезболивающие, которые выписали ему, они поделили между собой незамедлительно — помогают не так остро все переживать), затем объяснять пришедшему утром управляющему, почему в магазине разбита витрина, а теперь еще и это…

— Это у тебя почти степень по бизнесу, — сказал Хлёсту Барри, лысоватый коротышка. — Ты и должен знать, что делать.

— Нас не учат, что делать с дохлыми шлюхами, — парировал Хлёст. — Это отдельная программа. Политология, по-моему.

Несмотря на отупелость, которую они вызвали у себя обезболивающими, и ящик пива, распитый на парковке «Безопасного способа», всем было грустно и немного боязно.

— Густаво у нас уборщик, — сказал Клинт. — Ему и убирать, нет?

— Ахххх! — произнес Джефф, дылда и бывший спортсмен, и стукнул Клинта по голове выступающим суставом. Затем, как бы осознав, что палец будет неэффективной воспитательной мерой, сорвал у него с лица очки в роговой оправе и кинул их Трою Ли, а тот аккуратно разломил их на четыре части и вернул Клинту.

— Это ты во всем виноват, — сказал Хлёст. — Если б не заложил Флада легавым, этого бы не случилось.

— Я просто им сказал, что он вампир, — проныл Клинт. — Я ж не говорил им, что он тут. И про вашу вавилонскую блудницу не сказал.

— Ты не знал ее так, как мы, — вставил Барри, и голос у него сорвался. — Она была особенная.

— Дорогая, — сказал Дрю.

— Si, дорогая, — добавил Густаво.

— Наверно, ей наконец по карману было бы поехать в Вавилон, — сказал Хлёст.

— Прости их, ибо не ведают, что творят, — произнес Клинт.

Трой Ли нагнулся и осмотрел Синию, тщательно стараясь ее при этом не трогать.

— Через синюю краску синяков не видать, но чует моя кишка, он ей шею свернул. Кровь, должно быть, самого Флада. На ней никаких отметин не осталось.

— Укусов, в смысле? — уточнил Клинт.

— Конечно, в этом смысле, фалалей. Сам же сечешь, это сделала подруга Флада, правда?

— Ты почем знаешь? — спросил Хлёст. — Флад мог и сам.

— Это вряд ли, — сказал Трой Ли. — Томми был вот тут привязан — видишь на шнурах оранжевую дрянь? А замки открыты, а не сломаны.

— Может, Синия сперва его отпустила, а он ее угондошил.

Трой Ли снял что-то с лица Синии — так бережно, словно брал ее призрак.

— Если б не вот это. — И показал Хлёсту длинный рыжий волос. — Будь Флад на свободе, ей бы тут делать было нечего.

— Чувак, да ты прям как те ребята из «Расследования на месте преступления»,[22] — сказал Дрю.

— Надо позвонить следакам из убойного, — сказал Барри так, будто он об этом первым подумал.

— И попросить их приехать помочь нам с дохлой шлюхой, — подхватил Хлёст.

— Ну они же знают про вампиров, — сказал Барри. — Вдруг помогут.

— А давай мы ее к тебе домой перевезем, а потом и вызовем?

— Ладно, что будем с ней делать? — подвел итог Барри и пошире расставил ноги, заложив руки за спину: храбрый хоббит, готовый к единоборству с драконом.

Трой Ли пожал плечами.

— Дождемся, когда стемнеет, потом скинем в Залив?

— Я не могу ее трогать, — сказал Барри. — После всего, что между нами было.

— Маленькие putas,[23] — высказался Густаво, шагнул вперед и принялся заворачивать окровавленный ковер. У него были жена и пятеро детей, и хотя ни разу в жизни ему не приходилось избавляться от дохлой шлюхи, он отнюдь не считал, будто это чем-то хуже смены подгузника у пухлого карапуза.

Остальные Животные смущенно переглядывались, пока Густаво не зарычал на них. Тогда они кинулись передвигать тяжелую кроватную раму, чтобы не мешала.

— Да и не то чтоб она мне так уж когда-нибудь нравилась, — сказал Барри.

— Она из нас веревки вила, — сказал Джефф.

— А я, парни, как все вы, только чтоб кайф не обламывать, — сказал Трой Ли. — Мне и половина ее отсосов не понравилась.

— Давайте до вечера просто засунем ее в чулан, потом кто-нибудь вдвоем тихонько отвезет ее на Охотный мыс и скинет в море.

— В Рождество? — уточнил Дрю.

— Просто невероятно, что она сначала забрала у нас все деньги, а теперь еще и Рождество испортит, — сказал Трой Ли.

— Наши деньги! — возопил Хлёст. — Вот сука!

Никто не любит дохлых шлюх.

— Как же я порой люблю дохлую шлюху, — произнес вампир Илия бен Шапир, портя совершенно годную тему. Шлюхе он сломал шею перед тем, как выпить ее досуха, чтобы осталось тело. — Но не стоит слишком давить на очевидность. — Он заволок труп за мусорный контейнер и посмотрел, как заживают ранки на шее. Девицу он снял на углу Десятой и Мишн. Капюшон слишком просторного спортивного костюма на нем был опущен, поэтому шлюха удивилась, когда они свернули в переулок, и перед ней предстал очень бледный еврей.

— Гля-ка на тя. Я-т думала эт у нас пацан… — произнесла она свои последние в жизни слова. При ней была всего сотня долларов. Вот они, плюс спортивный костюм и пара кроссовок «Найк» теперь и составляли все наличные ресурсы древнего вампира.

В этот Город он прибыл на яхте стоимостью не один миллион, набитой шедеврами искусства ценностью и того больше, а теперь пал до того, что охотится за мелочью. Разумеется, ему принадлежало несколько домов по всему миру, в десятках городов имелись крупные заначки наличности — но до них еще нужно добраться. Ну и, вероятно, неплохо иногда подпустить волка поближе к дверям, так сказать, для разнообразия. В конце концов, и в Город он приехал, и птенчика себе завел лишь для того, чтобы хоть как-то развеять скуку. (Очень трудно чувствовать себя живым, когда ты восемьсот лет как мертвый.) И птенчику это удалось. Ему не было скучно — и жизнь в нем просто била ключом.

Илия вышел из переулка и глянул на небо. Грозил рассвет — у него оставалось, наверное, минут двадцать. И куда только время уходит? Он перешел через дорогу и позвонил в дверь мотеля, над которой горела вывеска: «СДАЕТСЯ. ПО ЧАСАМ, ДНЯМ ИЛИ НЕДЕЛЯМ». От ночного портье пахло сигаретами, потом и героином, а капюшона вампир не подымал.

— У вас есть номер без окон?

— Двадцать пять, как все остальные, — ответил портье. — Простыни надо? Еще пятерку.

Вампир улыбнулся:

— Не хочу себя баловать, — заплатил, взял ключ и порысил вверх по лестнице. Да, жизни в нем ого-го сколько. Нельзя в полной мере оценить чего-то, пока оно у тебя не исчезнет. А как без значительных потерь насладиться процессом возмездия?

19

Наши мертвые кореша

Вампиры сидели бок о бок на голой раме футона и смотрели, как по большому переднему окну студии хромает пятиногая букашка.

Томми считал, что ритм шагов у букашки вполне танцевальный — он бы даже музыку к нему сочинил, если б умел сочинять музыку. «Сюита для экзистенциальной тревоги и хромой букашки» — вот бы как он ее назвал.

— Славная букашка, — сказал он.

— Ну, — подтвердила Джоди.

«Надо Эбби ее оставить», — подумала она. Ей было совестно, что она укусила девчонку — не столько из-за насильственности действия, ибо девчонка, очевидно, не возражала, сколько из-за того, что у нее не было выбора. Ей нанесли увечья, и натура хищника велела ей выживать любой ценой. Вот это ее и беспокоило. Неужто человеческое в ней рассасывается?

— Сейчас Животные придут за нами, — сказал Томми. Он сердился — его верная бригада предала его, но хуже всего то, что она больше не его бригада. Он отделен ото всех. Завтра Рождество, а ему даже не хотелось звонить родителям, потому что они теперь другая порода. Ну что можно купить в подарок низшему биологическому виду?

— Это же просто Животные, — сказала Джоди. — Нам ничего не грозит.

— Могу поспорить, Илия думал так же. А они ему рога обломали.

— Надо за ним сходить, — сказала Джоди. Она представляла себе, как Илия бен Шапир стоит совсем один на солнцепеке у Паромного вокзала, мимо ходят туристы и не понимают, зачем тут кому-то понадобилось воздвигать статую. Защитит ли его металл?

Томми посмотрел на часы.

— Туда и обратно не успеем. Я вчера пробовал.

— Ну как ты с ним так мог, Томми? Он же был один из нас.

— Из нас? Да он собирался нас убить, если помнишь. Он как бы и убил нас. Я против. А кроме того, если ты весь в бронзе, какая разница, под водой ты или где? Я пытался сплавить его, чтоб глаза не мозолил, а мы думали о будущем, где ему нет места.

— Ну да. Ладно, — произнесла Джоди. — Извини. — Будущее? Она жила с полудюжиной парней — и ни один по своей воле о будущем не заговаривал. А у них с Томми будущего столько, что хоть жопой жуй, если кто-нибудь не застанет их спящими. — Может, нам и впрямь нужно уехать из Города, — сказала она. — В новом городе про нас никто не будет знать.

— А я думал елку купить, — сказал Томми.

Джоди отвернулась от букашки.

— Это мысль. Ну или омелу повесить, рождественских гимнов попеть и стоять дожидаться Санты, пока нас солнце не испепелит. Как тебе такой план?

— Вашего сарказма, дамочка, здесь никто не оценит: Я просто пытаюсь поставить нас в обычную колею. Еще три месяца назад я бакалею по полкам расставлял в Индиане, разъезжал на своей колымаге и хотел, чтоб у меня завелась подружка. Мне хотелось хоть какой-то возможности хоть для чего-нибудь — помимо работы с соцпакетом и той жизни, какой жил мой папа. А теперь у меня и подружка, и суперсилы, и целая толпа народу желает меня убить, а я не знаю, как на это реагировать. Не знаю, что делать дальше. И так со мной теперь будет вечно. Вечно! Я всегда теперь буду всего бояться до беспамятства! Вечность не по мне.

Он орал на нее, но Джоди подавила в себе желание рявкнуть в ответ. Ему девятнадцать, а не сто пятьдесят — он даже взрослым еще быть толком не научился, что уж говорить о бессмертии.

— Я знаю, — ответила Джоди. — Завтра вечером первым делом закажем машину, съездим за Илией и на обратном пути прихватим елку. Как тебе такой план?

— Заказать машину? Это экзотично.

— Будет как на выпускном. — Она свысока это сказала?

— А вот такого тона не надо, — сказал Томми. — Прости, что вел себя как обсос.

— Но ты же мой обсос, — ответила Джоди. — Уложи меня баиньки.

Не выпуская ее руки, Томми поднялся и притянул ее к себе.

— У нас все будет хорошо, да?

Джоди кивнула и поцеловала его — лишь на миг почувствовав себя влюбленной девчонкой, а не хищником. И ей немедленно опять стало стыдно из-за Эбби.

В дверь позвонили.

— А ты знал, что у нас есть дверной звонок?

— Не-а.

— С дохлой шлюхой поутру ничто не сравнится, — бодро произнес Ник Кавуто, ибо, очевидно, мертвых проституток любят все, как бы там ни считали определенные пис-сатели. Следственная бригада стояла в переулке у Мишн-стрит.

Дороти Цзинь — низенькая, хорошенькая и, видно по всему, сильно башковитая — фыркнула и проверила термометр, который сунула в печенку покойной, будто в жареху.

— Она уже четыре часа мертва, ребятки.

Ривера потер виски и ощутил, как книжная лавка ускользает от него на пару с женитьбой. То есть он и раньше знал, что женитьба свалит, а вот лавка немного разбивала ему сердце. Он прикинул, что это и без того ему известно, но все равно спросил:

— Причина смерти?

— Зубастый отсос, — ответил Кавуто.

— Да, Альфонс, — подтвердила Дороти, перебрав с искренностью. — Тут я вынуждена согласиться со следователем Кавуто — она скончалась от зубастого отсоса.

— Некоторых парней очень злят, — прибавил Кавуто, — профессионалы без навыков.

— Этот просто свернул ей шею и забрал свои деньги, — широко ухмыльнулась Дороти.

— Значит, сломанная шея? — сказал Ривера, мысленно маша на прощанье рукой полному собранию первых изданий Реймонда Чэндлера, рабочим дням с десяти до шести и гольфу по понедельникам.

На сей раз фыркнул Кавуто:

— У нее, Ривера, голова не в ту сторону смотрит. Ты как думаешь, из-за чего?

— Серьезно, — промолвила Дороти Цзинь. — Чтобы наверняка, мне нужно провести вскрытие, но с первого взгляда это и есть очевидная причина. Я бы добавила, что ей, вероятно, еще повезло с такой кончиной. У нее не только положительный анализ на ВИЧ, но и, похоже, развился полноформатный СПИД.

— А вы откуда знаете?

— Видите, саркомы на ногах?

Цзинь сняла со шлюхи одну туфлю и показала незаживающие язвы на стопе и лодыжке. Ривера вздохнул. Спрашивать не хотелось, но он спросил:

— А что с потерей крови?

Дороти Цзинь вскрывала двух предыдущих жертв, и теперь ее немного повело. Прослеживается паттерн. Все они были смертельно больны, все скончались от перелома шеи, и у всех налицо сильная потеря крови, но наружных ран не наблюдается. Даже уколов.

— Здесь сказать пока не могу.

Кавуто уже растерял всю свою бодрость.

— Нам, значит, что — все Рождество опрашивать грязных богодулов, не видал ли кто чего?

В конце переулка мундиры еще беседовали с закопченный бездомным, который и сообщил об убийстве. Он пытался развести полицейских на шкалик вискаря, Рождество же все-таки. Ривере домой не хотелось, но и тратить день на выяснение того, что он и так знал, — тоже. Он посмотрел на часы.

— Во сколько у нас сегодня восход? — спросил он.

— О, погоди, — сказал Кавуто, хлопая себя по карманам. — По календарю проверю.

Дороти Цзинь опять фыркнула и захихикала.

— Доктор Цзинь, — подтянувшись, осведомился Ривера, — не могли бы вы точнее определить время смерти?

Цзинь подстроилась и перешла в полнопрофессиональный режим.

— Могла бы. У остывания тела существует особый алгоритм. Скажите мне, какая вечером была погода, дайте довезти ее до морга и взвесить, и я сообщу вам точное время смерти с точностью до десяти минут.

— Что? — спросил Кавуто у Цзинь. — Что? — И у Риверы.

— Зимнее солнцестояние, Ник, — ответил Ривера. — Рождество первоначально назначили на зимнее солнцестояние — самый короткий день в году. Сейчас половина двенадцатого. Могу спорить, что четыре часа назад солнце только всходило.

— Ага, — промолвил Кавуто. — У проституток дерьмовый рабочий день — ты в этом смысле?

Ривера вскинул бровь.

— Наш парнишка недалеко ушел после восхода — я вот в каком смысле. Он должен быть где-то тут.

— Я боялся, что ты в этом смысле и говорил, — сказал Кавуто. — Мы никогда не откроем эту книжную лавку, да?

— Скажи патрульным, пусть ищут в темных местах: под мусорными контейнерами, в лазах, на чердаках, где угодно.

— Получить ордер в Рождество может и не выйти.

— Ордер не нужен, если хозяева разрешат — мы ж не живущих там хотим привлечь, мы ищем подозреваемого в убийстве.

Кавуто показал на восьмиэтажное кирпичное здание, составлявшее одну стену переулка целиком.

— В этом доме штук восемьсот компактных мест для пряток.

— Тогда вам лучше начать побыстрее.

— А ты куда?

— На Северном пляже старик пропал пару дней назад. Съезжу проверю.

— Это потому, что ты не хочешь нырять в мусорку за вам…

— Это потому, — перебил его Ривера прежде, чем он договорит слово на В, — у него был рак в смертельной стадии. Жена предположила, что он просто пошел прогуляться и потерялся. А я вот теперь как-то не уверен. Звони, если что-нибудь найдете.

— Угу. — Кавуто повернулся к трем мундирам, что допрашивали бомжа. — Эй, ребята, у меня для вас неприятный рождественский наряд.

Животные решили устроить небольшую поминальную службу по Синии в Чайнатауне. Трой Ли уже подъехал, Хлёст — тоже: он не желал возвращаться домой, покуда не уберут тело. Барри — еврей — должен был ужинать тут с семьей: такова традиция его веры. Кроме того, в Рождество винные лавки Чайнатауна работали, а если сунуть денег под прилавок, и фейерверком можно разжиться. Животные были вполне уверены, что Синии понравился бы фейерверк на своих похоронах.

Они стояли полукругом с банками пива в руках на детской площадке возле Грант-стрит. Покойную поминали в ее отсутствие — вместо нее перед ними лежала недоеденная пара съедобных трусиков. Издали походило, будто компания беспризорников оплакивает «Фруктовую завертку».

— Если позволите, я начну, — произнес Дрю. На нем было длинное пальто, а волосы он перевязал на затылке траурной лентой, отчего на лбу у него открылся синяк в форме мишени — Джоди попала ему туда винной бутылкой. Откуда-то из пальто он извлек бонг величиной с тенор-саксофон, длинной каминной зажигалкой запалил величественную маму-джаму и увлеченно забулькал, словно аквалангист с приступом астмы. Когда дольше таить дыхание стало невозможно, он воздел бонг, слил немного воды на землю и прохрипел: — За Синию, — испустив идеальное кольцо дыма, от вида коего у остальных Животных на глаза навернулись слезы.

— За Синию, — повторили все, и каждый возложил руку на бонг и окропил землю пивом из банки.

— За Сыныю, мой черномазый, — произнесла бабушка Троя Ли — она увязалась за ними на церемонию, как только поняла, что будет фейерверк.

— Она будет отмщена, — сказал Хлёст.

— И мы вернем свою капусту, — прибавил Джефф, крупный спортсмен.

— Аминь, — согласно произнесли все Животные.

Они остановились на внецерковной церемонии:

Барри был иудей, Трой Ли — буддист, Клинт — евангелист, Дрю — растафара, Густаво — католик, а Хлёст и Джефф — торчки-язычники. В тот день Густаво вызвали на работу — кто-то должен был караулить магазин, раз витрина пока забита фанерой, — поэтому из уважения к его вере Животные купили курительниц и выстроили вокруг съедобных трусиков частокол китайских ароматических палочек. Благовония были уместны и в буддистской традиции Троя и его бабушки, а Хлёст во время церемонии отметил, что хотя взгляды богов во многом расходятся, всем по нраву блядь, от которой приятно пахнет.

— Аминь! — снова сказали Животные.

— Кроме того, ими удобно фейерверки поджигать, — сказал Джефф, нагнулся над одной палочкой и подпалил шнур.

— Аллилуйя! — сказали Животные.

Все поделились чем-то личным про Синию, но все воспоминания неизбежно и быстро скатывались к телесным отверстиям и хлюпанью в оных, а при бабушке Троя никому в это особо пускаться не хотелось, поэтому все принялись кидаться в Клинта хлопушками, покуда он читал Двадцать третий псалом.

Еще не открыли второй ящик пива, а уже постановили, что когда стемнеет, трое — Хлёст, Трой Ли и Барри — вытащат Синию из квартиры Хлёста, загрузят в универсал Барри и на «зодиаке» Барри вывезут на середину Залива. (Барри у них был аквалангист, поэтому располагал кучей прикольных подводных приблуд. Когда валили старого вампира, они брали у него гарпунные ружья.)

Хлёст весь подобрался, открывая дверь своей квартиры, но, к его удивлению, внутри ничем особым не пахло. Он завел Барри и Троя в спальню, и все вместе они выволокли из чулана свернутый ковер.

— Чё-то легкий, — сказал Барри.

— Ой блядь, ой блядь, ой блядь, — заныл Хлёст, неистово пытаясь развернуть рулон.

Наконец ему удалось ухватиться за край, и он рывком вздел ковер над головой. Другой конец гулко ударился в стену. Зазвякало что-то металлическое, словно монеты раскатились.

Трое Животных стояли и пялились.

— Что это? — спросил Барри.

— Серьги, — ответил Трой. И впрямь — на половицах упокоились семь сережек.

— Не это. Вон то! — Барри показал на два прозрачных студенистых леденца размерами с тыквы: они подрагивали на полу, как выброшенные на берег медузы.

Хлёст содрогнулся.

— Я такие раньше видел. У меня брательник работал на заводе в Санта-Барбаре, где их делают.

— Да что это за хуйня? — не выдержал Трой, вглядываясь сквозь пьяный туман.

— Это грудные импланты, — ответил Хлёст.

— А это что за червяки? — спросил Барри. К ковру возле края прилипли два прозрачных слизня.

— Похоже на оконную замазку, — сказал Хлёст. Еще он заметил, что у того же края ковер обсыпан мелкой синей пылью. Провел рукой, потер пальцами, понюхал. Ничего.

— Куда же она делась? — спросил Барри.

— Без понятия, — ответил Хлёст.

20

Какая чудесная жизнь

Густаво Чавес родился седьмым у кирпичника в маленькой мексиканской деревне, в штате Мичоакан. В восемнадцать женился на местной девчонке — фермерской дочке, которая сама была седьмым ребенком, а в двадцать — на подходе уже был второй ребенок — пересек границу и въехал на территорию Соединенных Штатов. Поселился у двоюродного брата в Окленде вместе с десятком других родственников и устроился чернорабочим — вкалывал по двенадцать часов в день, чтоб только прокормить себя, а большую часть денег отправлял домой семье; в отцовском кирпичном цеху он бы все равно столько не заработал. Делал он так потому, что это ответственно и правильно, потому что его воспитали добрым католиком — как и отца его, который тоже обеспечивал семью и не более двух или трех любовниц. Каждый год где-то за месяц до Рождества Густаво крался через границу обратно, чтобы отпраздновать дома, познакомиться с новыми детьми, что народились за год, и отлюбить жену Марию так, чтобы потом обоим и ходить было трудно. Вообще-то призрачный образ гостеприимно распахнутых бедер Марии часто являлся ему уже на День всех святых, и тогда бессчастный уборщик, размахивая мыльной шваброй, пребывал в полувозбужденном состоянии, перемещаясь каждую ночь туда-сюда по пятнадцати тысячам квадратных футов линолеума.

Сегодня он был в магазине один, но возбуждения как не бывало. Рождественская ночь, а он не может сходить к мессе или причастию, не исповедовавшись. Густаво было очень стыдно. Рождественская ночь, а он Марии даже не позвонил — вообще-то уже несколько недель с ней не разговаривал, ибо вместе с прочими Животными отправился в Лас-Вегас и все деньги свои отдал синей путане.

Конечно, сразу после того, как они забрали все вампирские шедевры и выручили за них столько деньжищ, он ей звонил, но потом всю жизнь ему затянуло мороком текилы и марихуаны, завлекло в злые тенета синей. Его — хорошего человека, который заботится о семье, жену ни разу и пальцем не тронул, а обманывал ее всего раз с троюродной сестрой, а ни с какой не белой женщиной, — погубило проклятье манды синей дьяволицы. La maldicion de la concha del diabla azul.

«Самое грустное и одинокое Рождество из всех, — думал Густаво, возя тряпкой мимо брезентового полога, прикрывающего вход в холодильник отдела сельхозпродукции. — Я прямо как тот бедный cabron[24] из книжки „Жемчужина“,[25] который просто хотел удачу поймать за хвост, а потерял все, что ему было дорого. Ладно, я на неделю запил, а жемчужина моя — синяя блядь, которая еблась так, что чимичанги заворачивались, но все равно». Думал он все это по-испански, отчего думы его звучали несоизмеримо трагичнее и романтичней.

Но тут из холодильника до него донесся шум, и он на миг испугался. Выжал тряпку, чтоб быть готовым ко всему. Ему не нравилось оставаться одному в магазине, но окно выбито, кому-то же надо сторожить, а он все равно далеко от дома, идти ему особо некуда, да и профсоюз проследит, чтоб ему заплатили вдвое. В общем, Густаво сам вызвался. Может, если он отправит домой чуточку больше обычного, Мария забудет про те сто тысяч долларов, что он ей обещал.

Но чу — что-то зашевелилось за пологом холодильника, брезент качнулся. Коренастый мексиканец перекрестился и попятился из отдела сельхозпродукции, размахивая шваброй чаще и уже не так тщательно. На линолеуме едва оставались мокрые следы. Он отступил уже до витрины с молочкой, и тут за стеклянной дверцей обрушилась пирамида йогуртов — будто кто-то специально оттолкнул ее, чтобы поглядеть в щель.

Густаво выронил швабру и ринулся в глубины магазина. На бегу он твердил «Славься, Мария», пересыпая молитву матюками, и не понимал, чужие ли шаги слышны за ним, или по пустому магазину разносится эхо его собственных.

«За дверь и наружу, — пело у него в голове. — Наружу и подальше». Он чуть не упал, огибая витрину с мясом, — ботинки еще не просохли от мыльной воды. Но одной рукой оттолкнулся от пола и рванул спринтерски, нащупывая на поясе ключи.

За ним действительно кто-то шел — легко шлепали по линолеуму босые ноги. Но быстро. И близко. Густаво уже не успевал остановиться и отпереть дверь, не смел обернуться, не смел осмелиться и обернуться, еще секунда промедления — и все пропало. Уборщик отчаянно взвыл единым выдохом и кинулся прямо на стойку с леденцами и жвачкой у касс. Первую кассу он преодолел вместе с лавиной шоколадных батончиков и журналов — у многих с обложек орали заголовки вроде «Я ВЫШЛА ЗАМУЖ ЗА ЙЕТИ», или «ГОЛЛИВУД ЗАХВАЧЕН КУЛЬТОМ ИНОПЛАНЕТЯН», или «НА НАШИХ УЛИЦАХ ОХОТЯТСЯ ВАМПИРЫ» и прочую белиберду.

Густаво полз из обвала на брюхе, как ящерица по раскаленному песку пустыни, когда на спину ему обрушилась тяжесть и вышибла из него дух. Он ахнул, пытаясь хоть как-то отдышаться, но что-то схватило его за волосы и дернуло голову назад. У него затрещало где-то в ухе, тошнотворно повеяло вонью гнилого мяса. Перед глазами завертелись лампы дневного света, банки с ветчиной и очень довольный картонный эльф, пекущий печенье. Его потащили по проходу и за дверь, в темную подсобку кафетерия, словно куль мясной закуски.

Feliz navidad.[26]

— У нас это первое Рождество вместе, — сказала Джоди, целуя его в щеку и одновременно щипля за попу через пижамные штаны. — Ты подаришь мне что-нибудь симпатичное?

— Привет, мам, — произнес Томми в трубку. — Это Томми.

— Томми, дорогой мой. Мы тебе весь день звоним. А там трубку никто не берет и не берет. Я думала, ты домой на праздники приедешь.

— Ну, сама понимаешь, мам. Я теперь управляю магазином. Ответственность.

— Ты прилежно трудишься?

— Еще как, мам. По десять-шестнадцать часов в день иногда. С ног валюсь.

— Ну, хорошо. А страховка у тебя есть?

— Лучшая, мам. Лучше некуда. Я практически пуленепробиваем.

— Ну, и это, наверное, хорошо. А ты больше не ходишь в эту кошмарную ночную смену?

— Ну, как бы хожу. Это же бакалейный бизнес, мам, в нем теперь все деньги.

— Надо переходить на дневную. А то с таким графиком ты никогда с хорошей девушкой не познакомишься, сынок.

Услышав сие наставленье Мамаши Флад, Джоди задрала рубашку и потерлась о Томми голыми грудями, кокетливо хлопая глазами.

— Но я уже познакомился с хорошей девушкой, мам. Ее зовут Джоди. Она учится на монахиню… э-э, преподавателя. Бедным помогает.

Тут Джоди сдернула с него штаны и, хихикая, убежала в спальню. Томми пришлось схватиться за кухонную стойку, чтобы не упасть.

— Эгей!

— Что, сынок? Что случилось?

— Ничего, мам, ничего. Мы с ребятами просто яичного коктейля накатили, на меня только сейчас подействовало.

— Ты наркотиками там не увлекаешься, дорогой мой?

— Нет-нет-нет, ничего такого.

— А то у папы скидки в реабилитационном центре, пока тебе не исполнится двадцать один. Мы воспользуемся, если ты найдешь авиабилет домой подешевле. Я знаю, тетя Эстер очень захочет с тобой повидаться, даже если от крэка ты все мозги потеряешь.

— И я с ней, и я с ней, мам. Слушай, я просто позвонил поздравить с Рождеством, я тебя не…

— Подожди, дорогой мой, тут папа хочет поздороваться.

— …буду задерживать.

— Эй, малец. Ты там во Фриско еще гузноебом не стал?

— Привет, пап. И тебе веселого Рождества.

— Хорошо, что позвонил наконец. Мама чуть не заболела, ожидаючи, так переволновалась.

— Ну, сам понимаешь, бакалейный бизнес.

— Ты прилежно трудишься?

— Пытаюсь. Сверхурочные нам срезали — профсоюз дает работать только шестьдесят часов в неделю.

— Ну, старайся, старайся. Как «Вольво» бегает?

— Здорово. Как юла. — Колымага «Вольво» сгорела до колес в первый же день по приезде в Город.

— В Швейцарии машины могут делать, а? Не скажу то же самое про их эти красные карманные ножики, но машины у этих паразитов отменные.

— Только это шведы, пап.

— А, ну и фрикадельки у них я люблю. Ладно, пацан, меня твоя мама отправила на газон индюшку во фритюре жарить, так я слышу, там уже дымок пошел. Надо сходить проверить, как она там. Целый час масло разогревал — тут сегодня всего градусов десять.[27]

— Да и тут у нас прохладно.

— У меня уже, похоже, дверь гаражная занялась. Я лучше пойду.

— Ага. Я тебя люблю, пап.

— Звони матери почаще, она волнуется. Святый мяв, на «Олдсмобил» перекинулось. Пока, сын.

Через полчаса они прихлебывали кофе, пришпоренный кровью Уильяма, и тут в дверь снова позвонили.

— Это уже начинает раздражать, — сказала Джоди.

— Маме позвони, — ответил Томми. — А я открою.

— Надо снотворного купить, чтоб его вырубало и он столько не бухал перед кровопусканием.

Еще звонок.

— Надо просто сделать ему ключ. — Томми подошел к пульту у двери и нажал кнопку. В уличной двери зажужжало, замок щелкнул. Открылась дверь — это Уильям пришел ночевать к ним на лестницу. — Даже не знаю, как он может спать на этих ступеньках.

— Он не спит. Он отключается, — ответила рыжая нежить. — А как по-твоему, если мы ему дадим мятного шнапса, у нашего кофе будет праздничный привкус?

Томми пожал плечами. Он распахнул дверь и крикнул вниз:

— Уильям, тебе нравится мятный шнапс?

Тот поднял закоптелую бровь и посмотрел на хозяина лестницы с подозрением.

— А вы что-то против скотча имеете?

— Нет-нет, я не хочу нарушить твою дисциплину. Я просто думал о более сбалансированной диете. Ну, разные пищевые группы, понимаешь.

— Я сегодня ел суп и пиво, — ответил Уильям.

— Тогда ладно.

— От шнапса я пукаю мятой. Чет пугается.

Томми повернулся к Джоди и покачал головой.

— Извини, не получится — у него мятная флатуленция. — И снова Уильяму: — Тогда ладно, Уильям, мне к женщинке пора. Тебе что-нибудь нужно? Еду, одеяло, зубную щетку, влажную салфетку освежиться?

— Не, у меня порядок. — И Уильям продемонстрировал квинту «Джонни Уокера» с черной этикеткой.

— Как Чет?

— У него стресс. Мы только что узнали — нашего друга Сэмми убили в отеле на Одиннадцатой. — Чет поднял голову и оглядел лестницу скорбными кошачьими глазами — они у него, похоже, такие были теперь всегда. С тех пор как его побрили.

— Жаль слышать, — сказал Томми.

— Ну. И на Рождество к тому ж, — продолжал Уильям. — А вчера ночью через дорогу шлюху грохнули — и опять так же. Шею свернули. Сэмми-то болел, так себе на номер раскошелился на праздники. Засранцы его прямо в постели и убили. Вот и как после этого.

Томми понятия не имел, что после чего как, поэтому сказал только:

— Печально. А почему стресс у Чета, а у тебя нет?

— Чет не пьет.

— А, конечно. Ну ладно, веселого, ребята, вам Рождества.

— И тебе, — ответил Уильям, подняв бутылку в тосте. — А рождественских премиальных случаем не перепадет, раз я теперь штатный сотрудник?

— Ты что-то себе хочешь?

— Очень хотелось бы на голые сиськи рыжей глянуть.

Томми повернулся к Джоди, и та покачала головой с крайне решительным видом.

— Извини, — сказал Томми Уильяму. — Давай лучше новый свитер Чету?

Уильям нахмурился.

— С Хозяином не поторгуешься, да? — Отхлебнул из бутылки и отвернулся от Томми, будто ему настоятельно потребовалось что-то обсудить со своим огромным бритым котом, а начальство ему без разницы.

— Ну и ладно, — сказал Томми. Закрыл дверь и вернулся к кухонной стойке. — Я — Хозяин, — широко ухмыльнулся он.

— Мама тобой очень бы гордилась, — сказала Джоди. — Нам надо с Илией разобраться.

— Сначала своей позвони. А он, раз столько ждал, никуда все равно не денется.

Джоди встала, обошла стойку и взяла Томми за руку.

— Миленький, мне нужно, чтобы ты воспроизвел у себя в голове все, что тебе только что сказал Уильям. Только очень медленно.

— Я знаю. Я — Хо-зя-ин.

— Да нет. Про то, что его другу свернули шею, тот болел, а потом еще кого-то убили и там тоже свернули шею. Спорим, она тоже болела. Не похоже на то, что мы и раньше видели?

— Боже мой, — произнес Томми.

— Ага. — Джоди поднесла его руку к губам и поцеловала костяшки пальцев. — Я куртку надену, а ты пока взбей себе мозги немножко, ладно? Нам предстоит прогулка.

— Боже мой, ты готова на что угодно, лишь бы маме не звонить.

21

Дамы и господа, знакомьтесь — разочарования

В Районе Залива он лучше всех закладывал мячи в корзину одной рукой и в ту ночь перед Рождеством у себя во дворе заложил подряд шестьдесят четыре. Мяч ему оставил под деревом папа — новенький кожаный «сполдинг». А вот и шестьдесят семь подряд, даже не присев ни разу и пиво не расплескав. Личный рекорд у него был — семьдесят два попадания, и он бы его побил, если б его не утащили в кусты убивать.

Джефф Мёрри был не самым смышленым из Животных, да и не самым породистым, но в смысле потенциала для расточительства равных ему просто не было. Все старшие классы он блистал как мощный баскетбольный нападающий, и после школы ему предложили бесплатный билет в Беркли; поговаривали даже, что через пару лет в колледже он уйдет в профессионалы. Но Джефф решил произвести впечатление на свою подружку с выпускного тем, что ему якобы хватит вертикальной тяги перескочить движущийся автомобиль.

Обсчитался Джефф ненамного. Он бы перепрыгнул эту машину, если б перед этим атлетическим подвигом не выпил почти весь ящик пива, а высота транспортного средства не была бы дополнена восемью дюймами стойки с мигалками. Стойка-то и поймала Джеффа за левую кроссовку — и заставила описать четверное сальто в воздухе, после которого он приземлился на шпагат, будто какой-нибудь Джеймс Браун. Он был почти уверен, что колено у него в эту сторону гнуться не может, и бригада врачей впоследствии с этим вынуждена была согласиться. С тех пор он носил шину, а вот в состязательный баскетбол сыграть ему больше не довелось. Хотя в уличный он месился одной рукой за всю хуйню и наверняка стал бы чемпионом, если б не это несвоевременное убийство в кустах.

Новый кожаный мяч ему очень нравился, хотя Джефф знал, что на асфальте им лучше не играть и особенно так поздно вечером: его дриблинг может нервировать соседей.

Он жил над гаражом в Коровьем Распадке, и по его улице влажными клочьями несло туман, поэтому стук мяча звучал одиноко и зловеще, но никто не жаловался. Рождество же — если у несчастного ублюдка в приятелях одна корзина, нужно как-то по особому сердца не иметь, чтоб вызывать полицию. На улицу свернула машина; голубые галогенки вспороли туман, как клинки, и погасли. Джефф прищурился, но что за машина — не разобрал. Остановилась от него в двух домах, темная.

Он повернулся, чтобы залудить свой рекордный бросок, но машина отвлекла его — он слишком закрутил мяч, и тот выскочил из кольца. Джефф загнал его к можжевельнику у ворот гаража, но не поймал, лишь задел кончиками пальцев, и мяч укатился в кусты. Джефф поставил пиво на дорожку и полез за ним… ну, в общем, вы поняли.

Фрэнсис Ивлин Страуд сняла трубку после второго звонка, как поступала обычно — как пристойно было поступать.

— Алло.

— Привет, мам, это Джоди. С Рождеством тебя.

— И тебя, дорогая. Ты звонишь довольно поздно.

— Я знаю, мам. Собиралась раньше, но у меня тут это. — «Я сама была это», — подумала Джоди.

— Это? Ну разумеется. Ты получила пакет, который я тебе отправила?

Наверняка что-то дорогое и совершенно неуместное — кашемировый деловой костюм или что-нибудь в ломаную клеточку или елочку, такое носят только академические матроны или заслуженные шпионки в крепких туфлях с отравленными дротиками в каблуках. И Мамаша Страуд отправила это на старый адрес.

— Да, получила. Очень симпатичный. Жду не дождусь надеть.

— Я отправила тебе полное собрание сочинений Уоллеса Стегнера[28] в кожаном переплете, — сказала Мамаша Страуд.

Блядь! Джоди пнула Томми за то, что заставил позвонить. Тот немедленно покинул зону поражения, укоризненно грозя ей при этом пальцем.

Разумеется. Стегнер, брильянт в венце Стэнфорда. Мама была одной из первых выпускниц Стэнфорда и ни разу не упустила возможности отметить, что Джоди туда не поступила. Отец Джоди тоже там учился. Она практически родилась в университете, однако опозорила обоих родителей тем, что поступила в Сан-Францисский, да и тот не окончила.

— А, ну да — эти тоже пригодятся. Они, наверное, до меня просто еще не добрались.

— Ты снова переехала? — Миссис Страуд прожила в Кармеле тридцать лет в одном доме. Ковры и обивка никогда больше двух лет у нее не держались, но дом оставался прежний.

— Да, нам побольше места понадобилось. Томми сейчас работает дома.

— Нам? Так ты до сих пор с этим мальчишкой-писателем? — Мама произнесла слово «писатель» как название грибка.

Джоди накарябала себе записку на липучке: «Оторвать Томми руки. Избить его ими же».

— Да, мы с Томми по-прежнему вместе. Его номинировали на Фулбрайт.[29] Как ты Рождество отметила?

— Превосходно. Твоя сестра привела с собой этого человека.

— Своего мужа, ты имеешь в виду? Боба? — Мать Джоди плевать хотела на мужчин после того, как отец Джоди оставил ее ради женщины моложе.

— Ну как бы там его ни звали.

— Боб, мама. Он с нами в одной школе учился. Ты знаешь его с девяти лет.

— В общем, мне доставили копченую индейку и очень милую закуску — паштет из гусиной печени с грибами.

— Так рождественский ужин ты заказывала?

— Разумеется.

— Разумеется. — Разумеется. Разумеется. Ей никогда не приходило в голову, что, заказывая рождественские ужины, она заставляет кого-то работать на Рождество. — Ну, ладно, твой подарок я тебе отправила, мам. Я пойду — сегодня в честь Томми дают торжественный ужин. В ознаменование его огромного интеллекта.

— В Рождество?

Ох, да какого хуя…

— Он еврей.

Джоди услышала, как на том конце провода резко вдохнули. «Это облегченная версия, мам, представь, как ты будешь фраппирована, если узнаешь, что он покойник, и убила его я».

— Ты мне этого не говорила.

— Да говорила. Должно быть, ты уже подробности забываешь. Мне пора, мам. Надо еще помочь Томми проколоть пенис до ужина. Пока. — Она повесила трубку.

Почти весь разговор Томми голым танцевал перед ней, а теперь остановился.

— Я упоминал, что меня беспокоит твоя нравственная гармония?

— Сказал парень, только что игравший в «надрай себе мошонку» моим красным шарфиком, пока я поздравляла с веселым Рождеством любимую мамочку?

— Признай. Тебя это немножко возбудило.

Доктор Дрю — Дрю Маккомбер, Омбудсмен, штатный фармаколог и медицинский советник Животных — боялся темноты. Страх впитывался в него, как астральный кекс, и вырубал намертво неизбежной паранойей после четырех лет в ночной бригаде грузчиков «Безопасного способа». Штука в том, что просыпался Дрю вечером под всепроникающим светом, горевшим в его квартире над гаражом в Марине, ехал четыре квартала под уличными фонарями в ярко освещенный магазин, с работы уходил утром, когда солнце уже сильно отрывалось от горизонта, возвращался домой под ботанические софиты и ложился спать с атласной маской на лице. С темнотой он встречался до того нечасто, что она ему теперь показалась опасным незнакомцем.

Около полуночи в Рождество Дрю сидел в джунглях конопли высотой пять футов у себя в беспалевной гостиной — в темных очках — и смотрел по кабельному кинокартину об особых отношениях хозяйки английского поместья и ее трубочиста. (Из-за рабочего графика и постоянных требований оставаться обдолбанным Дрю было не с руки держать подружку. До встречи Животных с Синией его половая жизнь преимущественно сводилась к одиночной программе, а теперь (вздох), очевидно, опять предстоит к ней вернуться.) Стоило закопченной трубочистовой руке шлепнуть напудренную попку хозяйки, Дрю немного печалился — этот оттиск сажи на алебастре тенью ложился на его эротическую душу. Возбуждать-то возбуждало, но не радовало. Его грузчицкие конопляные штаны подпирались деревянной распоркой стояка, но печально и одиноко.

Но тут, будто бы по сценарию «Эректо, щедро одаренного бога маловероятных соитий с доставкой пиццы», в дверь Дрю постучали. Но он не побежал открывать сразу — он оправился и двинул через заросли ганджи к маленькому видеоэкрану в кухне. К своему потайному глазку. Установил он видеокамеру задолго до того, врач выписал ему такой рецепт, который превратил его в квазилегального плантатора медицинской марихуаны («Пациент жалуется, что реальность ожесточает его расслабленность. Назначается 2 грамма каннабиса каждые 2 часа ингаляцией, перорально или суппозиторно»).

Ну и само собой, ему точно заказ выполнили: на пороге у него стояла бледная, но хорошенькая блондинка в консервативном синем платьице для коктейлей и на каблуках. Словно только что с вечеринки или ужина в ресторане. Волосы у нее были подколоты крохотными синими бантиками. Она бы выдержала прослушивание на роль хозяйки особняка.

Дрю нажал кнопку домофона.

— Здрасьте. Вы уверены, что не ошиблись квартирой?

— Думаю, да, — ответила девушка. — Мне нужен Дрю. — И она улыбнулась в камеру. Зубы идеальные.

— Ёкс, — произнес Дрю и тут же понял, что произнес это вслух. Прокашлялся и поправился: — Сейчас открою.

Он пригладил эрекцию, заправил волосы за уши, пятью длинными шагами пересек лес и оказался у двери. В последнюю секунду вспомнил про очки, сдвинул на лоб, широко улыбнулся — и распахнул ее, осветив широким лучом ультрафиолета ночной туман.

Хорошенькая блондинка вдруг забыла улыбаться и завизжала, вся пошла ярким пламенем и отскочила от света. Дрю кинулся во тьму ее спасать.

22

Где представлены хроники Эбби Нормал — жалкого нульсона в смазке Носферату

В общем, если б не убийство, Рождество б тащилось как по битому стеклу — мне теперь точняк ведома тоска вечности в тотальной скуке: весь день жрать и тошнить тофундейкой, часов до шести сидеть с Ронни и мамашей, пока не придет Джеред. У его штриха свежая семья со сводными сестренками-спиногрызами, поэтому про него все типа забывают, как только утром начинаются подарки с визгами. Он весь день пересматривал «Кошмар перед Рождеством» у себя в комнате и курил гвоздику. Комната у него тотально святая святых после того, как он объявил предкам, будто не может гарантировать, что не будет мастурбировать под гейскую порнуху, если к нему зайдут. (Иногда ему так везет — мне хоть на голову становись прямо на обеденном столе и наяривай себе, мамаша только вся такая: «Милая, Рождество — это семейный праздник, мы должны быть вместе», — и заставит кончить прям перед всеми.)

Поэтому мы типа досмотрели с ней и Ронни «Кошмар перед Рождеством», пока те не уснули на диване, а потом мы с Джередом нарисовали фломиками очень клевых племенных татух у Ронни на бритой голове, но только типа черным и красным, чтоб натурально смотрелись.

Потом он весь такой: «Надо за кофе сгонять — мне тетка на Рождество подарочный сертификат „Старбакса“ задарила на сто долларов».

А я ну просто терпеть не могу, когда люди хлещутся своими рождественскими подарками, потому что это в натуре мелко и материалистично. Поэтому я такая: «Ну, типа да, ништяк, только я теперь избранная, у меня дела».

А он такой: «Да ты чё, еврейкой заделалась?»

А я такая: «Нет, я носферату».

А он такой: «Ни фига ты не оно».

А я ему такая: «Помнишь того сексинямку из „Уолгринз“? Это он. Ну, на самом деле в священный круг сангвинности меня ввела Графиня».

А он такой: «И ты мне даже не позвонила?»

«Прости, Джеред, но ты теперь низший биологический вид».

Он поэтому такой: «Я знаю, я тотально сосу».

И тут я в курсе, что сейчас он мне тут весь трагико-эмо пойдет. Поэтому говорю: «Купи мне мокаччино, и я тебе открою все наши темные пути и ваще».

Мы, короче, оставили записку, что Джеред меня оплодотворил и мы вместе свинтили влиться в сатанинский культ, чтоб мама не ударилась в панику, когда проснется, потому что насчет записок она полная тоталитарка. И двинули в ЮМУ. Только, очевидно, на Рождество всю, блядь, страну парализует, на нее обрушивается угнетательский железный кулак младенца Исуса, поэтому из девяти «Старбаксов», куда мы тыкались, все были закрыты.

Поэтому Джеред такой весь: «Отведи меня к ним, познакомишь. Я тоже хочу быть в темной пастве».

А я вся такая: «Вот уж дулю тебе, обсос, у тебя волосы не стоят». Что правда. У него только один штырь впереди торчал, а укладочный гель типа уже много часов как выдохся, поэтому в своем виниловом дождевике он типа смахивал на черную лакированную вешалку, такие еще в Чайнатауне бывают, но я его к Графине и моему Темному Владыке не могла отвести не поэтому. А просто не могла и все. Я же знаю, Графиня точняк с рельсов съедет, если увидит, что я утонченный ее дар эксплуатирую и похваляюсь им перед дружбаном, поэтому я вся такая: «Это очень секретно». Но тут Джеред стал кукситься и супиться одновременно, а от такого бывает сплошной облом, потому что в этом он тренируется, и я стала себя чувствовать прям как зловонный soupgon[30] — пюре из жопок, как уместно выразился по такому поводу Лотреамон. (И заткнись, Лили говорит, по-французски звучит романтичнее.)

Короче, я его с собой взяла, но сказала, пусть ждет через дорогу. А когда мы свернули за угол в квартал Темного Владыки, там посреди улицы стоял парняга в желтом спортивном костюме. Просто так стоял, капюшон опустил и голову повесил — будто всю жизнь так стоять собирается. А потом медленно стал к нам поворачиваться.

Джеред такой: «Дрочерэпер», — мне в ухо и хихикнул, как маленькая девчонка, противно и пронзительно — он так делает иногда, на некоторых парней действует, как мята на котов, они начинают беситься. (Вот для этого Джереду надо все время в сапоге носить обоюдоострый кинжал в фут длиной, он его зовет «волчий клык». К счастью, никакой ложной уверенности кенжик ему не придает, и он все равно тотальная киска, но ему нравится, что на него обращают внимание, когда вышибалы в клубах при входе его у него отбирают.)

В общем, по-моему, вурдалачье чутье у меня типа заточилось, потому что я сразу поняла — это тебе не обычный хип-хопер в полночь на Рождество посреди пустой улицы стоит в трениках за триста долларов, поэтому я Джереда за руку хватаю и обратно за угол.

И вся такая: «Чувак. Защитные экраны. Отползаем. Украдкой. Незаметнее некуда».

Короче, мы выглядываем из-за угла такие, уже тотально замаскировались, а парняга в трениках типа уже у двери в логово, и оттуда кто-то выходит. Тот стремный старый пьянчуга с огромным бритым котом, и у него все хозяйство наружу, точно отлить собрался, а я б еще шестнадцать лет прожила без такого зрелища. И Треник хвать его, как тряпичную куклу, голову назад ему запрокинул и в шею укусил. И тут я вижу — никакой он не хип-хопер, а стремный белый вампирюга, у него клыки аж из космоса видать. А мужик с огромным котом весь такой бьется и орет, и ссаки от него во все стороны летят, а за дверью огромный кот шипит, я слышу, и тут Джеред хватает меня за мою почтарскую сумку и давай утаскивать оттуда прочь по улице. В общем, больше я ничего не видела.

А Джеред весь такой: «Ого себе».

И я такая: «Ну».

И только мы оттуда на несколько кварталов свинтили, я вытаскиваю сотовый и звоню на сотовый Графине, но звонок сразу на голосовую почту перебрасывает. Короче, мы на особом полночном показе «Кошмара перед Рождеством» в «Метреоне», пьем огромную диетическую колу нервы успокоить и ждем, когда мне из вурдалачьего логова перезвонят. (Джеред забыл ингалятор и после того нападения задыхается. Позорище. Люди типа оборачиваются, и я от него пересела подальше, не то подумают, что я ему дрочу или что-то.) Меня тотально обуяло ужасом и предчувствиями, и время ползет, как гнойная инфекция от плохо проколотой брови. В общем, ждем. Хоть бы дурь была, что ли. Даль — боль.

А, ну и да, мама купила мне на Рождество зеленого Мишку-Любишку! Я его тотально обожаю.

— Ты уверен, что здесь оставил?

Джоди озирала всю Эмбаркадеро. На улице людей не было — артисты и попрошайки давно разошлись. Вдали гудел мост через Залив, в Аламиде замычал туманный горн. Тоннель отрыгнулся поездом метро на улицу в квартале от них, вагоны застучали к стадиону, пустые. С Маркет-стрит свернул полицейский крейсер и шарахнул по ним лучами фар, а потом проехал мимо Паромного вокзала к Рыбацкой пристани. Томми помахал полицейским.

— Ну. Я стоял вот тут, и у меня часы сработали. Он тонну весил. В одиночку и не перетащишь.

Джоди заметила что-то блестящее на брусчатке под ногами и присела, потрогала. Какие-то металлические стружки. Она лизнула палец, провела — на кончиках остались крошки желтоватого металла.

— Если кто-нибудь ее не разрезал.

— Да кому надо? Пилить статую, чтобы спереть по кускам?

— Неважно. Может, воры, может, муниципальные рабочие. Если кто-то разрезал эту бронзовую скорлупу, случилось одно из двух. Если днем, Илия изжарился на солнце. Если ночью, он на свободе.

— Но светло не было, правда?

Джоди покачала головой.

— Думаю, нет. — В нескольких шагах она заметила светлый след в щелях между брусчаткой и снова присела. Туда набилась мелкая серая пыль. Джоди ухватила щепоть и опять покачала головой. — Точно нет.

— Что? Что там?

Джоди вытерла руку о джинсы и сунула ее в карман куртки.

— Томми, помнишь, я тебе говорила, что ты не досуха выпил эту синюю шлюху, потому что иначе ее бы там не было?

— Ну.

— Так вот, это потому, что когда вампиры… когда мы кого-то опустошаем, они превращаются в мелкий серый прах. Не могу тебе объяснить, почему, но это очень на нее похоже. И на ощупь также. — Она показала на щели в брусчатке.

Томми опустился на колени и потрогал пыль, затем поднял голову.

— Откуда ты знаешь?

— Сам знаешь, откуда я знаю.

— Ты убивала людей.

Джоди пожала плечами.

— Пару человек. И они болели. Смертельно. Они как бы сами об этом просили.

— Так поэтому ты из-за шлюхи не расстроилась?

Джоди вытащила из кармана куртки сотовый телефон, а потом убрала за спину и там крутила в руках, а сама смотрела себе под ноги — будто маленькая, когда мама допрашивает, отчего вдруг ее любимая лампа оказалась разбита.

— Ты злишься?

— Я несколько разочарован.

— Правда? Прости меня, пожалуйста. На моем месте ты сделал бы то же самое.

— Я не тем разочарован. Тебе казалось, что мне нельзя доверять.

— Тебе и без того после обращения было непросто. Не хотела тебя лишним грузить.

— Но это же не сексуально, нет?

— Абсолютно нет. Чистое питание. — Джоди не сочла необходимым сообщать ему, что она поцеловала старика. От этого все только запутается.

— Ну, тогда, наверное, нормально. Раз надо, значит, надо.

Томми встал, а Джоди подскочила к нему и поцеловала.

— Ты себе не представляешь, как я рада, что на мне это больше не висит.

— Ну, это…

— Секунду. — Джоди вздела палец и нажала кнопку питания на телефоне.

— Звонишь маме сообщить, что она была права, когда считала тебя профурсеткой?

— Я девчонке звоню.

— Эбби?

— Ну. Надо ей сказать, чтоб держалась подальше от нашей квартиры. Илия начнет нам козни строить, как раньше.

Джоди смотрела на крохотные иконки на дисплее — они показывали поиск сигнала.

— Но она же говорила, что сегодня не придет. Рождество.

— Я знаю, что говорила, но, по-моему, она все равно явится.

— Зачем?

— Ну, мне кажется, она на мне залипла. Вчера вечером я ее укусила.

— Ты укусила Эбби?

— Ну. Я же говорила, мне было больно. Мне нужно было…

— Господи, да за кровь ты себя продашь.

— Я знала, ты рассердишься.

— Так это ж Эбби, ебать-колотить. Я ее темный владыка.

— Смотри, голосовая почта.

Илия бен Шапир швырнул забулдыгу через дорогу — тот подергивался на лету и орошал все мочой, а долетев, отскочил от металлической гаражной двери литейной мастерской на бордюр. Голова его сшибла зеркальце с незаконно запаркованной «Мазды». Вампир отошел оттуда преувеличенной походкой, расставив руки пошире, как скверное чудовище в детском театре, — чтобы обоссанный велюр его спортивного костюма не соприкасался с кожей. Хотя за свои восемьсот лет он хлебнул немало грязи и кровавой мерзости — вообще-то бывало целыми днями прятался от солнца голым в суглинках, — но не мог припомнить, чтобы ему было когда-либо так противно: еще бы, на него помочился его собственный обед. Вероятно, все потому, что теперь у него всего одна смена одежды, а роскошной яхты с битком набитым гардеробом в распоряжении больше нет. А может, оттого, что день он провел между двумя обоссанными матрасами под торчком в полной отключке, пока вокруг полиция обыскивала весь мотель. С него хватит, вот и все.

Он знал, что портье сдаст его полиции, поэтому дойдя до номера, спрятал спортивный костюм в дальнем углу шкафа, обратился в туман и проскользнул под дверью в соседний номер, а там — под матрасы, в пружины, под бессознательного наркомана. В плотную свою форму вернулся в аккурат перед тем, как его вырубил рассвет.

А после заката с удивлением обнаружил, что очень воодушевлен: спортивный костюм из шкафа никто не спер. Перед возвращением к себе в номер он позавтракал торчком (всего раз глотнул, на самом деле) и свернул ему шею. (Тем самым оставив своего рода визитку следователям убойного отдела, которые напали на него и прочих в яхт-клубе.) А теперь вот его драгоценный наряд весь обоссан, и сам он в ярости.

Он перешел на ту сторону, куда швырнул забулдыгу, и схватил его за лодыжку. Илия по нынешним меркам был невысок, но понял: если вздеть бродягу повыше над головой и достаточно потрясти, нужный эффект будет достигнут.

— Ты ведь даже не клеврет ей, да? — Вопросительный знак Илия поставил, тюкнув бродягу о тротуар головой.

— Пожалуйста, — простонал тот. — Мой огромный кот…

Бум, бум, бум по тротуару. И встряхнуть. Из карманов бомжа посыпались мелочь, несколько купюр, зажигалка и бутылка «Джонни Уокера».

— Ты просто ее дойная корова, да? Я ощутил на тебе ее вкус.

— Там девчонка есть, — промычала дойная корова. — Жутенькая такая. Она о них заботится.

— О них?

Илия швырнул забулдыгу о гаражные ворота и принялся собирать с тротуара мелочь и бумажки. Тут распахнулась стальная дверь рядом с воротами, и на улицу вышел лысый здоровяк в робе, по виду — мотоциклист. По ладони себе он похлопывал дубинкой для проверки накачки шин — со свинчаткой на конце.

— Эй, ебанаты, не хватит тут шуметь?

Илия оскалил клыки и зашипел на мотоциклиста, затем скакнул на стену над гаражной дверью и повис на ней вниз головой прямо над мужиком.

Тот поглядел на вампира, потом опустил взгляд на распростертого забулдыгу, на поврежденную «Мазду».

— Ну тогда ладно, — произнес он. — Я вижу, чуваки, вы тут еще не обо всем перетерли. — Он скользнул обратно в мастерскую и захлопнул за собой дверь.

Илия соскочил со стены и двинулся вверх по улице, даже не обеспокоившись свернуть дойной корове шею. Разве можно быть таким недалеким? Он не собирается терроризировать ее, убивая ее источник пищи. Нужно пригрозить ее клеврету — как он раньше поступал с мальчишкой. Откуда ему было знать, что она предаст его самого и выберет этого сопляка? Обратит его? Такому больше не бывать.

В вихре гнева, голода и возбуждения от того, что у него появилась наконец-то цель, Илия бен Шапир ощущал толчки боли душевной. Это приключение он затеял, считая себя кукловодом, теперь же, похоже, сам запутался в нитках. Допускает ошибки.

Ну и не беда. Вампир склонил голову набок и сосредоточился. За хрипом забулдыги, потрескиванием здания, гулом моста и стуком тысячи сердец в квартирах вокруг он разобрал удаляющиеся шаги девчонки и ее дружка.

23

Где представлены хроники Эбби Нормал — загнанной добычи

Очевидно, что я — Добыча, для чего, хочу здесь заметить, я тотально не подготовлена. Вот я сижу, примостившись на стропилах (по-моему, они так называются) Оклендского моста, как увечная ночная птица, и жду, когда рок обрушится на меня в виде древней нежити, дабы вывернуть самые члены из моего хрупкого тельца. Это сосет.

К счастью, мне хватит провианта продержаться до тех пор, пока от своего денного сна не восстанут мой Темный Владыка и Госпожа и не надают кому надо, блядь, по жопе. Я знаю, что должна есть козявок, букашек, паучков и прочую дрянь, дабы способствовать своему вурдалачеству, но я, будучи вегетарианкой, еще не выработала у себя охотничьих навыков, поэтому начала с «мармеладных мишек», которыми разжилась в кино. (Их вроде как делают из говяжьего пектина или вытяжки из конских копыт, или еще чего-то такого, поэтому они, наверно, будут неплохим переходом к диете носферату. А еще мне нравится откусывать им головы.)

Здесь, в вышине над Городом — ну, на самом деле мы где-то футах в десяти над какими-то бездомными, они так и живут под мостом, — я себя чувствую хранителем древней гробницы. Я готова встать лицом к лицу с любым, кто нападет на моих хозяина и хозяйку: они завернуты в брезент и лежат на следующей балке — или стропиле, или как их там.

ОЯЕ, тут везде эти блядские голуби! Прости, дневничок, один только что насрал тебе на страничку. Ну, ничего. Движемся дальше. Я уже пережила. Но — влеэээээ!

Джеред пошел к папе домой в Долину Нои за тачкой и мини-фургоном, дабы мы могли перевезти моих хозяев в безопасное место. Мой Темный Владыка оставил мне свой кинжал, которым мне удалось взмахнуть лишь разик, когда какая-то тетка попыталась стащить с него брезент. А потом я им себе старый лак с ногтей отскабливала, он тотально облупился и ваще после моих клевретских ручных трудов.

Короче, мои хозяева типа встретились с нами за Музеем современного искусства и все такие: «У вас все в порядке? Он тебя не тронул?» И все такие таинственные с Джередом, точно он не знает, что мы тут вурдалаки. А я такая: «Ништяк, расслабьтесь, он у меня помощник клеврета». И они расслабились.

Потом Хлад вытаскивает из сумки эту бронзовую руку и весь такой: «Эбби, знаешь, что это?»

А я такая: «Ну конечно же, Владыка Хлад, — потому что очевидный для меня — второй родной язык, — это бронзовая рука, да?»

А тут Графиня такая берет у него руку и говорит: «Это, Эбби, все, что осталось от скорлупы того вампира, который меня обратил».

А я ей: «Прошу, конечно, прощенья и чего не, Графиня, но только это рука от статуи».

А она вся: «Вот я про то же и говорю». Хотя, блядь, ващще не про то же сказала.

В общем, выясняется, что бронзовая статуя, которая у них раньше в логове стояла, на самом деле была тем вурдалаком, который обратил Графиню, а потом Графиня обратила Вурдалака Хлада, только тогда он был просто Флад. А у старого вампирюги, которого зовут Илия, начался такой тотальный ПМС, и он давай ебать Графине мозг — трупы по всему городу раскидывал, а все улики на нее показывали, и грозил убить ее клеврета, которым в то время был Хлад, и все пиздец как вышло из-под контроля, а какие-то легавые с мудозвонами из «Безопасного способа» тут как раз взорвали яхту Илии и в натуре его разозлили, а потом Графиня притворилась, будто спасает Илию, а на самом деле выведала у него древние вурдалачьи секреты, и Хлад их обоих забронзовил, только Графиню потом выпустил, потому что она любовь всей его жизни и чего не. Короче, Хлад — никакое не таинственное и не древнее существо ночи, а вурдалак он всего на неделю дольше, чем я, — потащил статую на набережную, чтобы в Залив бросить, чтоб она не напоминала Графине, что сердце у нее разрывается от страсти к двум возлюбленным, и все такое. Но взошло солнце, и Хлад бросил статую на Эмбаркадеро, а когда они за ней вернулись, ее там больше не было, и выясняется, что Илия на свободе — он и был тот стремный вампирюга в желтых трениках, которого я видела, он еще тряс мужика с огромным котом, а теперь выслеживает меня, чтобы отомстить Графине за то, что она такая двуличная блядь.

Короче, Джеред весь такой: «Бля. Это ж пиздец как круто».

А я такая: «Вы мне солгали».

А Графиня такая мне: «Ага, солнышко, потому-то я тебе сейчас это и рассказываю». Что с ее стороны совершенно не обязательный сарказм.

А Джеред такой: «У меня ващще Рождества лучше не бывало».

А я ему такая: «А ты заткнись, наживка дли пидаров. Меня тут предали».

А Графиня вся: «Ничего, переживешь. Надо проверить, как там с Уильямом».

И теперь-то я вижу, что она была права, но пока мы возвращались к ним в логово, я мрачно размышляла для пущей наглядности, потому что терпеть не могу, когда меня держат за здорово живешь. Дошли до квартала Графини, а там «Скорая» и легавые повсюду, поэтому Хлад и Графиня нарываться не стали, а послали меня за 411.[31] Вижу — мужик с огромным котом на носилках, а к нему кислород подводят.

Тут я такая вся: «Пропустите меня, этот мужчина мой отец».

А санитары такие: «Фиг тебе».

А я вся: «Вас вообще кто вызвал?»

А они такие: «Мужик из дома. Скульптор или кто-то».

Тут мужик с котом такой: «Пропустите ее».

И меня пропустили.

Короче, я такая мимо санитаров пролетаю к мужику с огромным котом и вся такая: «Ты как?»

А он такой: «Ну, башка трещит адски и, по-моему, нога сломана».

А я такая: «Чем тебе помочь?» Потому что у меня же приказ Графини — добыть инфу и предложить помощь.

А он такой: «О Чете позаботься, если можешь. Он на лестнице. Голодать будет».

И я вся такая: «Считай, сделано».

А он, короче, стаскивает с себя кислородную маску и подзывает, чтоб я наклонилась, а он мне шепотом что-то скажет, и я такая: «Что, папа?» — ну потому что санитары же смотрят.

А он шепотом мне: «Пока меня не увезли, можно я твои сиськи посмотрю?»

А я такая ему по ребрам ногой с размаху. Тут все санитары как с дуба рухнули и обосрались притом, пошла отсюда, орут, но они тотально чересчур как-то отреагировали, потому что я же в своих «всезвездных конверсах» была, от них синяки вообще не остаются.

Короче, его в «Скорую» погрузили и дверь еще не успели закрыть, а он такой руку тянет, как утопающий к последней искре жизни, пока чернильные волны смерти его не унесли — и тут я ему сиськи засветила, просто быстро лифчик вместе с топом подняла, потому что я считаю, мы недостаточно помогаем бездомным, а мне хотелось, чтоб он помер счастливым. А кроме того, они у меня маленькие и слишком часто запросы на них не поступают.

В общем, я вытащила Чета с лестницы старого логова и тащу его, как дети кошек таскают, а тут вижу — два легавых, которые раньше были, те, кто, Графиня говорила, помогли подвзорвать Илию, поэтому я такая подваливаю к латиносу и говорю: «Ну, чего и как, легавый?»

А он весь такой: «Тебе домой нужно, тут тебе в такой час делать нечего, а то мы обязаны тебя в участок доставить и родителям позвонить, и хуе-мое, смотри у нас, да ты у нас, ай-я-яй и прочие фашистские догмы тебе в мрачно восхитительный радиатор». (Я перефразирую. Хотя радиатор у меня и впрямь восхитительный, недаром же я три года скобки носила в детстве, а теперь зубы у меня типа единственная приемлемая черта. Надеюсь, клыки прорежутся ровные.)

А здоровый легавый гей такой: «Ты что тут делаешь?»

А я ему такая: «Я тут живу, заднеприводный, это вы что тут делаете? Вы ж по убийствам легавые, нет?»

А он весь такой: «Ну-ка документики предъявим, хуе-мое, да мы тебя, да ты у нас, о боже мой я так пиздеть горазд».

И тут я им такая: «Полагаю, вам со всей этой херотенью сейчас не пришлось бы возиться, если б вы того старого вурдалака как положено взорвали, когда сперли его коллекцию шедевров».

Как вдруг этот латинос и напарник его гей такие: «Чегоооо?..»

А я им: «Это для понятности. Вы сколько тут еще торчать собираетесь?»

И они такие: «Ну, еще с полчасика, мисс. Нам нужно свидетелей опросить и трусы отстирать, в которые мы так совершенно только что обосрались. Вас куда-нибудь подвезти?» (Снова парафраз.)

Короче, я такая пошла, а они остались сидеть, как громом трехнутые, выпустила Чета в новое логово дальше по улице, будто сама тут живу, а потом квартал обогнула по-быстрому и доложила обо всем Хладу и Графине. Джеред такой стоит и на них пялится, точно его загипнотизировали или как-то, поэтому я такая: «Эй, Страшила» — напомнить, какой он УО, и Джеред очнулся. (Мы с Лили и Джередом смотрели «Убить пересмешника» вместе раз шесть,[32] и любимое место у нас — это когда Глазастик видит Страшилу Рэдли за дверью и такая: «Эй, Страшила». Это как спасибо мирозданию сказать за то, что послало тебе безвредного УО, чтоб выручил, так же вот я иногда к Джереду отношусь.) Короче, я такая: «Возьмите мне кофе». А Графиня и Хлад друг на друга поглядели и головами качают. Мол, денег нет.

Поэтому я такая: «Черти, вы такие, блядь, нетопыри. У самих горы капусты, а все время на подсосе. Никакие вы мне больше не Темный Владыка и Владычица». Чего я тотально в виду не имела, но у меня же стресс, и от нехватки кофеина в организме голова болеть начала. Но тут Джеред такой: «Эй, Страшила», — мне, и протягивает десятку. Поэтому я сделала вид, что у меня на сеточках затяжка, чтобы все прекратили на меня смотреть.

Графиня сказала, что знает одну китайскую забегаловку возле Фримонт-стрит, которая в Рождество всю ночь открыта, и мы там можем потусить, пока легавые не свинтят. Мы с Джередом себе взяли по кофе и порции картошки-фри, которая, КВС, у китайцев отдает креветками. А Хлад и Графиня на нас такие смотрят, и грустные-грустные. Поэтому я такая: «Чего? Чего? Чего?»

А Графиня мне: «Ничего».

А это тотально чего-то, потому что я сама всегда так говорю. И я за ее глазами слежу, а она от чашки Джереда не отрывается, пока тот пьет, и я вся такая: «Ох, ебать мои носки, Графиня, по коням уже, а?» И вынула у Джереда из сапога ножик его, схватила его за руку и ткнула кончиком в большой палец.

Хотелось бы мне вот тут, не сходя с места, сказать, что визжать было тотально не обязательно. И что бы не говорил мне китаёза из-за стойки, это тотально чрезмерная реакция, и вообще как он рассчитывает, что я его пойму, если болбочет так быстро и по-китайски? В общем, когда я выжала палец Джереда ему в чашку, а потом немного и в свою и дала ее Хладу, все немного успокоились, даже китаёза после того, как Джеред заплатил ему еще за два кофе, — и встреча Бессмертных Примадонн ЮМЫ официально привелась к порядку.

Похоже, сидели мы там целую вечность, а Графиня и Хлад никак не желали отвечать мне на вопросы про «путь носферату». Типа такое ощущение, что сами без понятия, чего они такое делают. Типа вот в прошлом году я записалась на уроки Продвинутой Еды (это типа готовки для ботанов) на после обеда, а после обеда я обычно ложусь вздремнуть. Что ништяк само по себе, потому от обычной жрачки меня даже не вставляет, поэтому типа сам понимаешь, что мне до продвинутой цифровой жрачки со сверхчетким разрешением, вайфаем и чем не, поэтому я решила: а, сдам, не сдам, пофиг, и спала себе дальше. А потом в конце семестра мне мамаша такая капкан — хлобысть, типа: «О, Эллисон, мы купили все ингредиенты, и ты можешь теперь приготовить нам с Ронни ужин, покажешь, чему ты научилась на Продвинутой Еде. Будет весело».

На что угодно закладываться можно, если мама говорит «будет весело», она уже замахнулась вогнать кол в самое сердце веселья, чтоб его хладный труп уже точно никогда больше не воскрес. Так и случилось. Артишоки? Да кто вообще такое ест? Я думала, это оружие.

Короче говоря, после девяти вечностей в этой забегаловке мы пошли обратно в логово, где, сказала Графиня, меня ждет мой рождественский подарок. Заходим в квартал, легавые с санитарами уже уехали, похоже, горизонт чист, только когда Графиня открыла пожарную дверь к ним в логово, там на ступеньках сидел старый вампирюга, весь голый.

Ну, Графиня и Хлад такие футов на восемнадцать в воздух подпрыгнули, а я почти уверена, что сама немножко описалась. Да, точно описалась. У Джереда же просто припадок астмы начался — ну, не целиком припадок, он только первый раз ахнул. А больше потом уже и не дышал.

Поэтому Илия такой: «Мне постирать надо было».

Давайте я прямо тут скажу, если до сих пор непонятно было, что за последние двадцать четыре часа я так насмотрелась на бледные голые стариковские причиндалы, что моя нежная психика на всю жизнь останется вся в синяках, поэтому не удивляйтесь, если однажды отыщете меня на вересковых пустошах, где я в полночь стану бродить с безумным взором и лопотать про «тотошинок»-альбиносов, что гнездятся в проволочных терках, а за ними гоняются обвисшие стариковские жопки, потому что такая херня с человеком и бывает, если у него травма.

Потом Хлад кинулся весь такой на дверь и нам орет, чтоб линяли, а сам он будет храбро держать атаки нашего древнего общего предка-вурдалака. Я уже начала было сомневаться, сможет ли Хлад выполнять свои обязанности в качестве моего Темного Владыки, но тут он выступил вперед и всех нас спас: такой вот он доблестный герой, — потому что я уж начала было думать, что он просто ботан с поверхностным знанием поэзии.

И пока мы бежали, я услышала, как Илия говорит: «Он мне спортивный костюм описал», — а сам кидается на дверь, ну или мне так показалось, потому что я не оборачивалась, пока мы в двух кварталах оттуда не оказались.

Графиня такая: «Я должна за ним вернуться». Но не успела она и шагу ступить, из-за угла мой Темный Владыка выбегает.

И весь такой: «Давай, давай, давай!» — и машет нам.

И мы такие: «Куда? Куда? Куда?»

И тут Графиня такая как обхватит Хлада руками — и давай его что есть духу сжимать, а Джеред такой: «Хып, вы бы, хып, постеснялись, хып», — и тут у нее часы забибикали. И у Хлада часы забибикали, и они такие хором: «Ой-ёй».

Короче, у нас типа десять минут найти что-то темное, чтоб их укрыть, а на мотель денег ни у кого нет, даже если б у нас было время на вписку и всяко. Поэтому они помчались к большой стройке под мостом через Залив. А я такая думаю: «Я не хочу своих господ хоронить на стройке. А вдруг их асфальтом закатают?» Вот у них точняк крыша съедет, если закатают.

И Графиня такая на ходу: «Ты как сбежал?»

А Вурдалак Хлад ей: «Сушилка зажужжала».

И она тут такая вся: «Он сохранил тебе жизнь, потому что у него белье достиралось?»

А Хлад такой: «Повезло, а?» И тотально не запыхался, даже на бегу.

В общем, когда мы до стройки добежали, там все оказалось либо открыто, либо откроется, когда люди на работу придут. Тут Графиня голову задрала, смотрит на стропила, или как их там, и говорит: «Туда».

Ну, туда мы и полезли. Я брезент зацепила, которым у них там такой генератор был накрыт возле стройки, и мы с Джередом залезли на эти стропила с нашими родителями-вурдалаками и помогли им одеяльца подоткнуть как раз вовремя перед тем, как их вырубило.

Но тут стало светлеть, и мы смотрим — вокруг полно этих бездомных, так нам с Джередом стало понятно, что никакой безопасности тут ждать не придется, как только все бездомные, что живут под мостом, заметят брезент и нашу нежную юность, или «мармеладных мишек» унюхают, и кинутся на нас. Поэтому Джеред пошел за тачкой, мусорными мешками и строительной клейкой лентой, а также, есть надежда, мачехиным мини-фургоном, чтоб мы перевезли наших господ в пределы побезопасней.

О, чуть не забыла. Перед тем как Графиня отплыла в чернильный сон немертвых, я у нее такая: «Так, а что вы мне на Рождество подарили?»

А она такая: «Десять тысяч долларов».

А я ей такая: «А я вам, чуваки, — ничего».

А она мне: «Это не страшно. Ты наш особый клеврет-фаворит, так что все хорошо».

Вот поэтому я ее и люблю, и охранять ее буду до самой смерти. Потом она как бы поцеловала Вурдалака Хлада и отключилась. Я уверена, любовь их переживет века, если мы с Джередом не облажаемся и не поджарим их при транспортировке.

ОБМ! Только что вспомнила — мы забыли покормить Чета!

24

Период полураспада американского сыра

Принцессу чеддера из Фондю-Лака припекло. В смысле не только опалило языками пламени несколько более чем физически — кровь Дрю на вкус была как вода из бурбулятора, — а ее по-прежнему слегка ментально жарило от кормежки. Она совершила ошибку — попробовала вымыть изо рта привкус апельсиновым соком, и ее вознаградило пятью минутами блева всухую.

Она отряхнула руки — с них слущились огромные черные хлопья сгоревшей кожи. Проступила свежая, необожженная. Кровь Дрю исцеляла ее, но, похоже, лечение займет какое-то время и, подобно жизни вообще, окажется неприятным и грязным.

Может, ванну принять?

Она прошлепала голышом в ванную — та вся была отделана гранитными блоками и зеленым стеклом — и пустила воду. Пока ванна заполнялась, она отлепила от тела недогоревшие лохмотья платья и бросила в унитаз. Черные плитки пола запорошило серой пылью — останками прежнего владельца, — и она босыми ногами разнесла их по всей ванной и спальне. Принцесса замела их в угол полотенцем. Для нее стало сюрпризом (оказалось — лишь одним в долгой череде таковых), когда в прах рассыпалась — практически у нее в руках — первая жертва, когда она только входила во вкус кровепития.

— Ой.

А такой миленький. Снял ее из «Мерседеса», и двух минут не прошло после того, как она вывалилась из квартиры Хлёста в одном кожаном бюстье и высоких ботфортах на платформе. Ей было не впервой на улице с голой задницей, не это ее ошеломило. Гораздо круче было проснуться от того, что у нее горели сиськи, — и увидеть, как тело отторгает гигантские силиконовые шары, на имплантацию которых она потратила столько денег. Но даже пытаясь вправить их руками на место, принцесса понимала — они сами собой проталкиваются наружу сквозь кожу, вскрывают ее изнутри, словно она рожает «чужих». Когда они выпали на пол, принцесса завопила, а они лежали себе на ковре, подрагивая. Но прямо у нее на глазах кожа заросла, груди затвердели и поднялись, боль утихла до легкого зуда, зато зашевелилось лицо, а конкретнее — губы. Она провела по ним рукой — и в ладони остались два силиконовых слизня, которые она ввела много лет назад. И вот только теперь, глядя на нелепые губные импланты у себя в руке, Синия поняла, что она больше не синяя. Ладони у нее были младенчески белы. И руки, и ноги… Она вбежала в ванную и посмотрела в зеркало. Оттуда на нее глянула прежняя знакомая незнакомка — принцесса чеддера из Фон-дю-Лака. Они с ней не встречались со старших классов: молочная кожа, волосы такие светлые, что почти белые, — прическа того же сурового покроя, что у синей девушки по вызову, только сейчас она все же больше смахивала на пажескую стрижку. Даже татухи, которые она сделала в начале своей карьеры в Вегасе, исчезли.

«Я жива, — подумала принцесса. И следом: — Теперь я буду жить вечно. — И затем: — И мне, блядь, нужны деньги».

Она вбежала в спальню Хлёста, где оставила косметичку. Деньги пропали вместе со всем остальным!

Принцесса выскочила из квартиры и сбежала по лестнице, словно могла увидеть зеленый след купюр, трепетавших на ветру в том направлении, куда слиняли ее накопления. Но оказавшись на улице, направилась к единственному месту, которое тут знала, — к «Безопасному способу» в Марине. Однако не прошла и половины квартала, как рядом затормозил «мерс», зажужжало вниз стекло.

— Эй, тебя подвезти? Прохладно тут для такого наряда.

Его звали Дэйвид, и занимался он чем-то связанным с перемещением денежных масс. Чем бы занятие ни было, оплачивалось, должно быть, неплохо. На нем был костюм за две тысячи долларов, а его пентхаус на Русском холме окнами смотрел на мост Золотые ворота и массивный купол Дворца изящных искусств.

Он дал ей пиджак — накинуть в лифте. И в лифте же ее обуял голод. Бедный Дэйвид. Они даже о цене условиться не успели, а она уже загнула его на туалетный столик из зеленого стекла в ванной — и пила всю его жизнь без остатка.

— Ой. — Вся разница, поняла она, между тем, что случилось с ней, и тем, что произошло с Дэйвидом, заключалась в том единственном кровавом поцелуе, что она сорвала с уст Томми. Если б не этот поцелуй, она бы тоже обратилась в пригоршню праха. «Надо бы песню про это сочинить, — подумала она. — Ну или книжку». Она хотя бы научилась чему-то, прежде чем брать своих жертв.

Теперь же принцесса замела останки Дэйвида в угол, нагребла на картонку из ящика с нераспечатанными сорочками и вывалила в мусорную корзину. После чего погрузилась в ванну с пузырьками и принялась отшкуривать с себя горелую кожу.

Задержаться подольше здесь не получится. Дэйвид когда-то был женат — или у него имелась подружка. Принцесса обнаружила в квартире чулан, набитый женской одеждой, недешевой. Женщина, вероятно, когда-нибудь вернется. Такая квартира, разумеется, стала бы прекрасной базой; может, стоит дождаться жену и смести ее в мусорку вместе с Дэйвидом.

Синия откинулась и прикрыла глаза, послушала, как лопаются пенные пузырьки, как гудит проводка в здании, как по улице внизу ездят машины, а от причалов отходят рыбацкие суденышки. И вдруг — резкий вздох из гостиной, за ним еще один, потом вздох поглубже: это второй обнаружил в себе жизнь. Следом — протяжный мужской вопль. Мертвые Животные, которых она собрала, возвращались в мир живых.

— Посидите тихо, мальчики, — сказала Синия. — Мама сейчас приведет себя в порядок, наденет новое платье, и мы пойдем вас чем-нибудь покормим и заберем мамины денежки.

Она провела губкой по руке и улыбнулась. Вот теперь она точно может стать Белоснежкой. По одному гномику за раз.

Илия бен Шапир скитался по планете восемь сотен и еще семнадцать лет. За это время у него на глазах воздвигались и рушились империи, происходили чудеса и случались бойни, наступали века невежества и века просвещения. Перед ним разворачивались человеческие жестокость и доброта во всем их разнообразии. Он повидал всевозможные уродства — от причудей природы до извращений человеческого ума, больных, прекрасных, ужасающих. Илия думал, что видел всё. Но за все эти годы и со всей остротой восприятия, заточенной вампирскими чувствами, он ни разу не наблюдал огромного бритого кота в красном свитере. Поэтому, сидя перед ним в свежеотстиранном желтом спортивном костюме, еще теплом после сушилки и пахнущем мылом и умягчителем ткани, старый вампир улыбался.

— Кис-кис, — произнес он.

Огромный кот глянул на него из противоположного угла студии с подозрением. Он чуял, что этот в желтом — хищник; ровно так же, как Илия понимал, что кот становился жертвой вампира. Кошачья закуска.

— Я не стану тебя есть, киса. Я уже вполне сыт.

Это была правда. Илия даже несколько объелся, стараясь улучшить статистику обнаруженных трупов. Может, следующих стоит просто убивать, а не кормиться ими. Но нет — тогда полиция не поймет, что это дело рук вампира, и от запугивания птенчика не будет никакой радости. Пока есть он еще не готов. На лестнице кто-то был — Илия слышал, как она сопит, чуял из-под двери аромат пачулей и гвоздичных сигарет. «Уже скоро», — подумал он.

— Может, найдем тебе какой-нибудь еды? Что скажешь, киса?

Илия соскочил с табурета и принялся открывать шкафчики. В третьем нашел пакеты «Нежного пропитания». Из буфета вытащил миску — похоже, из нее никогда не ели, — вывалил в нее мясного вида колбаски и потряс.

— Иди сюда, киса.

Чет вперевалку сделал несколько шагов к кухоньке и остановился. Илия поставил миску на пол и отошел.

— Я тебя понимаю, киса. Мне тоже не нравится есть при свидетелях. Но иногда…

Вампир услышал, как к дому подъехала машина — ей, судя по звуку, давно не регулировали двигатель. Он склонил голову набок и послушал, как хлопают дверцы. Вышло четверо. Шаги по асфальту, женский голос — шипит на остальную троицу. Через секунду он уже стоял у окна и смотрел вниз, невольно улыбаясь. От четверки на тротуаре не исходило никакой жизненной силы. Ни здорового розового свечения на них, ни черного ореола смерти. Гости внизу не были людьми.

Вампиры. С одной стороны — признак огромной проблемы, которая может привлечь к себе нежеланное внимание, которое он себе не очень мог позволить. С другой — она так будоражит, как ему лет сто уже не было.

— Четверо против одного. Батюшки-светы, киса, как же мне их одолеть?

Старый вампир облизнул клыки. Выбрав птенчиком рыжую, он претерпел столько ярости, раздражения и неудобств, но все равно — впервые за много десятков лет ему не было скучно. Напротив — он развлекался, как никогда в своей очень долгой жизни.

— Пора убивать, киса, — произнес он, ступая в «найки» Томми.

Джоди проснулась под аромат гвоздичных сигарет и хруст «сырных тритонов». Также где-то хрипло визжала музыка — какой-то нытик заливался про девчонку по имени Лигея, по которой, очевидно, сильно скучал, потому что никак не унимался. Дескать, выволочит из земли ее изъеденный червями труп и станет гладить ее по щеке на высоком утесе над морскими просторами, а потом бросится в пучину с нею в объятьях. Звучал певец как-то печально, и ему бы не помешала пастилка от горла.

Джоди открыла глаза и тут же ослепла — пока не привыкла к черному свету. После чего немедленно взвизгнула. В двух футах от нее на кровати сидел Джеред Белый Волк и горстями совал в рот хрумкие «сырные тритоны». На плече у него расположилась бурая крыса.

— Драфьте. — Крошки «тритонов» веером разлетелись у него изо рта и зафлюоресцировали на черных простынях и одежде.

— Привет, — ответила Джоди, отворачиваясь от крошек.

— Это моя комната. Нравится?

Джоди огляделась, и на сей раз обостренная вампирская способность видеть ночью не привела ее в восторг. На простынях тлели какие-то подозрительные и тревожащие душу пятна, а почти все остальное в комнате было черным — с патиной пыли, интенсивно подсвеченной ультрафиолетом. Даже на крысе была какая-то перхоть.

— Роскошно, — сказала Джоди. «Интересно», — подумала она при этом. Страх перед молодежными бандами и уличными преступниками она в себе уже изжила, если нужно, могла и с восьмисотлетним вампиром в одной постели заночевать, но вот от грызунов у нее по-прежнему мандраж. В черном свете крысиные глазки отливали серебром.

— Это Люцифер-Два. — Джеред сгреб зверька с плеча и протянул ей.

Несмотря на попытку сдержаться, Джоди отпрянула так, что взобралась на стену, по ходу располосовав ногтями плакат с портретом Мэрилина Мэнсона.

— Люцифер-Один отправился к своему темному воздаянью, когда я попробовал его покрасить в черный.

— Печально, — сказала Джоди.

— Ну. — Джеред поднес крысу к лицу и потерся с нею носами. — Я надеялся, мы обратим его в носферату, когда вы примете нас с Эбби в свою паству.

— Ну да, еще бы, это уж непременно. А почему я у тебя в комнате, Джеред?

— Мы больше не придумали, куда бы вас перевезти. Под мостом небезопасно, Эбби нужно было идти, теперь я за главного.

— Молодец. Где Томми?

— Под кроватью.

Она бы это и сама поняла — услышала бы, как он сопит, если б музыка не орала так, что гробы трескаются.

— Ты не мог бы, пожалуйста, сделать потише?

— Хор. — Джеред сунул Люцифера-Два в карман и паучьи проскакал по кровати, немножко запутавшись в черном пыльнике, после чего скатился на пол и преодолел комнату, как коммандо под огнем. Достигши наконец стерео, повернул ручку, и тоскливый эмо-певец прекратил уже мучиться — ну, или заткнулся нахуй.

— Где мы? — донесся из-под кровати голос Томми. — Тут пахнет носками из спортзала, набитыми фаршем из хиппи.

— Мы дома у Джереда, — ответила Джоди. Она опустила с кровати руку, Томми за нее схватился, и она его вытянула. Он по-прежнему был почти весь обмотан мусорными мешками и строительной лентой.

— Я снова в заложниках?

— Нам пришлось вас прикрыть, чтоб вы не сгорели на солнце.

— А, спасибо.

Томми посмотрел на Джоди, та пожала плечами.

— А я проснулась размотанной, — сказала она.

— Это потому, что Эбби говорит, вы — альфа-вамп. Хотите в «Икс-бокс» поиграть или дивиди посмотреть? У меня есть специальное коллекционное издание «Вороны».[33]

— Ух ты, — произнесла Джоди. — Было бы здорово, Джеред, но нам лучше пойти.

Томми уже взял пульт «Икс-бокса» и теперь отложил его с отчетливым неодобрением, словно на пусковой кнопке заметил немножко ботулизма.

— А, это у вас не получится, пока предки спать не лягут. — Джеред хихикнул — пронзительно, как девчонка. — Они там телик смотрят прям за дверью.

— Мы выйдем через окно, — сказала Джоди.

Джеред опять хихикнул, потом несколько фыркнул, потом гоготнул, после чего дернул из ингалятора, висевшего на шее. И только после этого ответил:

— Тут нету окна. У меня подвал без всяких окон. Типа нас тут замуровали с нашим гротесковым отчаяньем. Славно, да?

— Можно в туман обратиться, — предложил Томми. — Просочимся под дверью.

— Это было бы клево, — сказал Джеред, — но папаша обил дверь вокруг резиновыми прокладками, чтоб не выпускать мою отвратительную готическую вонь. Он так и говорит: «отвратительная готическая вонь». Хотя мне кажется, на самом деле она не готическая, скорей смертельно-панковая. Ему просто гвоздика не нравится. И трава. И пачули. И геи.

— Филистер, — сказал Томми.

— А может, «сырных тритонов» хотите? — Джеред взял с пола коробку и протянул им. — Могу на них себе вену чикнуть, если надо. — И он помахал большим пальцем, который Эбби ему проткнула накануне, когда готовила кофе. Теперь палец был весь замотан лохматым бинтом и пластырем и размерами близился к теннисному мячику.

— Мне и так нормально, — ответил Томми.

Джоди тоже кивнула; ей бы очень не помешала чашка кофе, но просить парнишку дырявить себя как-то рановато.

Она посмотрела на часы.

— А родители у тебя во сколько ложатся?

— Часов в десять. У вас будет до фига времени побродить в ночи и все такое. Помыться не хотите, ничего? Тут у меня своя ванна. И стиралка. Моя комната раньше была винным погребом, а потом папаша разбил машину и пошел на «Двенадцать шагов», а эта славная комната досталась мне. Эбби говорит, она промозглая и мерзкая, как будто это плохо! Но мне кажется, это в ней еще бодрость говорит. Я ее люблю, конечно, но иногда она невыносимо бодрая. Только ей не говорите, что я так сказал.

Джоди покачала головой и пихнула Томми локтем. Тот согласно кивнул.

— Не скажем. — От парнишки у нее как бы мурашки бегали. Джоди казалось, что эту способность она утратила вместе с приобретением навыков пить кровь и спать мертвым сном, но вот поди ж ты — парнишка оказался до офигения жутким.

— Джеред, а когда Эбби вернется?

— Да в любую минуту. Она пошла к вам в логово кормить кота.

— К нам в студию? Туда, где Илия был?

— Да нет, все в порядке. Она же днем пошла, чтоб он ее не тронул.

— Теперь больше не день, — сказала Джоди.

— Откуда вы знаете? — спросил Джеред. — Окон-то нету, тю.

Томми, как один из «Трех Придурков», шлепнул себя по лбу с такой силой, что смертный бы на его месте немедленно лишился чувств.

— Да потому, что мы проснулись, ебаный ты идиот!

— А, ну да, ха, — сказал Джеред. И снова заливисто хихикнул. — Тогда это плохо, а?

25

Они не ведают, что творят

Прибыв в «Безопасный способ», Ривера и Кавуто обнаружили, что оставшиеся Животные распяли Клинта на стойке для чипсов и обстреливают его из пейнтбольных ружей. Хлёст отпер следователям дверь. За ними вошел Император с гвардией. От воплей Клинта с Фуфелом случился припадок лая, Император сгреб его и засунул головой вперед в карман своего пальто.

— Это необходимо? — осведомился Ривера, показывая на заляпанного краской великомученика.

— Нам сдается, что да, — ответил Хлёст. — Он нас сдал. — После чего развернулся, прицелился в проход у кассы номер три и выпустил очередь неоново-синих шариков прямо в центр Клинтовой груди. — Он вам опять звонил?

Ривера показал большим пальцем через плечо на Императора. Тот поклонился.

— Тебе потребна была помощь, сын мой.

Хлёст кивнул: вдруг Император прав, — после чего отскочил на шаг и три раза быстро выстрелил Клинту в промежность.

— Та же хуйня, хуила!

— Довольно! — рявкнул Ривера и выхватил у Хлёста ружье.

— Да ништяк. Мы ему стаканчиком прикрыли.

— И он спасется, — добавил Барри, ведший огонь от кассы четыре.

— Он уже, — сказал Кавуто. Подойдя к облитому краской евангелисту, он вытащил из заднего кармана раскладной нож с зазубренным лезвием и щелкнул им. — А вам для сведения, — не оборачиваясь к Животным, произнес Кавуто. — Если я сейчас повернусь и сюда будет направлено хоть одно ружье, я буду вынужден ошибиться и признать его настоящим огнестрельным оружием, а ваши жалкие задницы ждет свинцовый Диснейленд.

Барри и Трой Ли немедленно бросили ружья на прилавки касс.

— Так, Император сообщает нам, что вы, ребята, каким-то говном тут занялись. Мне казалось, мы договорились, что не будем высовываться, пока все не успокоится.

Хлёст осмотрел свои ботинки.

— Мы просто оттянулись чутка в Вегасе.

Ривера кивнул:

— И похитили Томми Флада?

Хлёст злобно зыркнул на Императора через плечо следователя.

— Это был секрет. Мы на самом деле спасали его от света дня.

— Значит, рыжая его и впрямь обратила?

— Похоже на то. На рассвете он был без сознания. Едва солнышко попало ему на ногу, пока мы его перетаскивали, она задымилась.

— И вы, гении, сделали что?

— Ну, мы его привязали к кровати у меня дома и свалили.

— Свалили?

— Нам же на работу надо.

Кавуто обрезал кабельные хомуты, державшие Клинта на стойке из нержавейки, и помог ему доковылять до кассы, где усадил, стараясь не измазать себе краской спортивный пиджак.

— Простите их, ибо не ведают они, что творят, — сказал Клинт, трогая себя за плечо и морщась.

— Ибо ебаные они идиоты, — поправил его Кавуто и дал рулон бумажных полотенец.

Ривера старательно не обращал внимания на сцену у кассы.

— Значит, вы его там просто бросили, так?

— Это было пару дней назад, — ответил Хлёст.

— Дальше. — Ривера посмотрел на часы.

— Ну а утром его там не было.

— И?

— Неудобняк. — Для разнообразия Хлёст осмотрел ботинки Барри.

— Да, связывать друзей, а потом их пытать — иногда оно так и бывает, — сказал Ривера.

— Мы его не пытали. Это все она.

— Она? — Ривера вздел бровь.

— Синия. Мы шлюху в Вегасе арендовали.

— Вот теперь мы запели, — произнес Кавуто.

— Она вернулась с нами. И хотела, чтобы мы похитили Томми или его подружку.

— А зачем ей это? Отобрать их долю выручки за искусство?

— Не, денег у нее навалом. По-моему, она хотела стать вампиром.

Ривера постарался не показывать удивления.

— И?

— Когда мы вернулись утром в квартиру, Томми там не было, а Синия лежала мертвая.

— Но это вообще не мы, — сказал Барри.

— Но мы не рассчитывали, что вы нам поверите, — добавил Трой Ли.

У Риверы в висках запульсировала боль напряжения. Он закрыл глаза и потер лоб.

— Значит, у себя в квартире вы нашли мертвую женщину. И не сочли, что это — подобающее время звонить в полицию?

— Ну я ж говорю — дохлая шлюха дома… Неудобняк, — сказал Трой Ли. — По-моему, нам всем так бывало. Кто «за», поднимите руки? — Очевидно, его никто не поддержал, и вопрос повис в воздухе.

— Но вот что странно, — сказал Барри. — Когда мы приехали тело перевозить, его тоже там не было. Хотя ковер, в который мы ее завернули, по-прежнему там.

— Да, это и впрямь очень странно, — сказал Кавуто, пихнув напарника под локоть.

— Подлейшая ебатория гнуснейшего пошиба, — рек Император.

— Думаете? — осведомился Кавуто.

В ответ из своего карманного пристанища зарычал Фуфел.

— От вас, ребята, никакой помощи, — сказал Ривера. Потом снова повернулся к Хлёсту. — Описание этой шлюхи имеется?

Тот описал, быстренько пригасив значение того факта, что она синяя, зато слишком много времени уделив характеристикам ее молочных желез.

— Они у нее были выдающиеся, — произнес Барри. — Я их себе оставил.

Ривера повернулся к Трою Ли — тот казался самым разумным среди этих полоумных ублюдков.

— Объясни, будь добр.

— Мы нашли завернутые в ковер силиконовые импланты — там, где раньше оставляли Синию.

— А-га, — произнес Ривера. — Нетронутые?

— Чё? — не понял Трой.

— Не порезанные?

— Считаете, кто-то их из нее вырезал и забрал остальное тело? — осведомился Трой.

— Нет, — ответил Ривера. — Значит, теперь вы недосчитываетесь троих своих корешей?

— Ну. Дрю, Джефф и Густаво сегодня на работу не пришли.

Ривера вынул из Хлёста адреса недостающих Животных, записанные где-то в кабинете, и срисовал их себе в блокнот.

— И вы не думаете, что они просто где-то гульбанят?

— Мы все телефоны обзвонили, домой съездили, — ответил Хлёст. — У Дрю дверь была нараспашку, а Джефф оставил на дорожке недопитое пиво, он так никогда не поступает. Кроме того, Джефф и Дрю-то свинтить могут, а Густаво ни за что. Мы даже съездили к его брату в Окленд.

— И он даже не esta еn la biblioteca, — добавил Барри, который по неведомой причине полагал, будто все испаноговорящие люди много времени проводят в библиотеках, а потому проверил местную на предмет нахождения в ней их бестрепетного уборщика.

— Вы больше ни о каких трупах не забыли сообщить?

— Не-а, — ответил Хлёст. — А вот деньги у нас пропали. Но мы их все равно отдали Синии.

— Я не отдавал, — промолвил Клинт. — Взаимный фонд, меньше десяти процентов на церковные нужды.

— Вы отдали шестьсот тысяч долларов шлюхе? — Ривера чуть было не стукнул щегла. Почти.

— Ну… — Хлёст посмотрел на Барри и Троя Ли, затем, пытаясь подавить ухмылку: —…ага.

Ривера покачал головой:

— Дверь на лопату и никому об этом больше не сообщайте.

— И все? — спросил Хлёст. — Вы нас арестовывать не будете, что ли?

— За что? — Ривера захлопнул блокнот и сунул во внутренний карман пиджака.

— Э-э… не знаю.

— Я тоже, — сказал Ривера. — Ваше Величество, сегодня побудьте внутри с этими ребятами. Договорились?

— Как пожелаете, инспектор. — Император почесал Лазаря за ухом.

— Это же ничего? — спросил Ривера у Хлёста.

Тот кивнул.

— А нам ничего не угрожает? — спросил он.

Ривера остановился на полдороге к двери, оглядел Животных и Императора с собаками.

— Не, — ответил он. — Пойдем, Ник. — Повернулся и вышел вон.

Пока следователи шли к машине, за гладью Залива мычал туманный горн. Форт Мейсон через дорогу едва просматривался в накатившей туче серого тумана.

— Считаешь, на Животных охотится старый вампир? — спросил Кавуто.

— Кто-то, — ответил Ривера. — Я только не уверен, что он.

— Считаешь, рыжая с пацаном?

— Возможно, однако не думаю. Знаешь, даже с вампиром у нас всегда был четко определимый образ действий — сломанная шея и массированная потеря крови у смертельно больной жертвы, так?

— Ну.

— Поэтому если кто-то охотится на ребятишек, почему у нас нет тел?

— Значит, это Флад и рыжая. А трупы они прячут.

— Мне сдается, все еще хуже.

— Хуже в смысле, что нам никогда не удастся открыть книжную лавку, а вместо этого вообще придется мотать срок за присвоение коллекции вампира?

— Хуже в смысле, что шлюха и пропавшие Животные вообще не мертвы.

— Это почему это хуже? — И тут Кавуто сообразил, почему.

Они сели в машину и уставились в ветровое стекло. Помолчали.

Наконец прошла целая минута. Кавуто произнес:

— Нам пиздец.

— Ну, — подтвердил Ривера.

— Всему Городу пиздец.

— Ну.

26

Где представлены хроники Эбби Нормал — возлюбленной, родившейся под несчастливой звездой, и трагической роковой женщины

ОБМ! Наша запретная любовь обречена! Мы типа из двух смертельно враждующих семей, из опасного городского района, он типа год Кролика, а я Лев, поэтому оба родились под несчастливой звездой, а все знают, что у кроликов и львов отношения натянутые. ОЯЕ! Он такой зашибенский! Рвет в куски мои носки. Если б у нас были вересковые пустоши, я б та-ак мрачно там грустила, мои нежные челюстные мышцы были б та-ак стиснуты, а я б устремляла взор в туман и чуяла свою глубочайшую нехватку его. (Невозможно поверить, что в Сан-Франциско нет вересковой пустоши. Куда ни придешь, везде автоматизированные ванные роботы с монетоприемниками, или площадки для гольфа с фрисби, или какая-нибудь новая эпилептическая хренотень из бритвенно-острой нержавейки, типа публичное искусство, — так могли бы хоть приличную вересковую пустошь установить, что ли. Потому что гораздо больше народу любит мрачно грустить, чем в гольф играть фрисби. Я уверена, вересковые пустоши можно и для чего-нибудь другого приспособить — типа призраков на них выпускать, трупы прятать, устраивать семейные пикники и чего не.) Сим я принуждена мрачно раздумывать в кофейне «Талли» на Маркет-стрит.

У нас почти весь день ушел на перевозку Графини и вурдалака Хлада в комнату Джереда. Сначала пришлось обмотать их клейкой лентой и мусорными мешками, чтоб уберечь от солнца, потом спустить с моста через Залив в тачке, что было тотально физически трудно, но не в смысле как эксом закидываться или всю ночь играть на «ТанцТанцРеволюции», а скорее как работать. И потом, когда мы уже загружали их в мини-фургон, подваливают эти два легавых.

И такие: «Вы чем это тут занимаетесь с таким пирсингом и волосами пурпуром по черному, и что еще нам нужно сделать для удавления ваших творческих импульсов в зародыше? Да вы у нас, да мы у вас, хуе-мое».

А Джеред весь такой: «Ничо». Весь обсосанный и виноватый. У него как раз в руках передний конец Графини был, и он чуть было тотально не уронил ее головой об ступеньку фургона.

Поэтому я такая: «Ебаное УО! Графиня тебе все гонады повыдергивает, когда пробудится!» (А она ведь может, хотя когда мы ее развернули, никакого ущерба ей, похоже, не причинилось.)

А легавый такой: «Ну-ка ни с места, детка». И рука на пистолете, будто мы его жопе сейчас полный Колумбайн[34] устроим или как-то. И тут я поняла, что самое время для какой-нибудь стратегии.

Поэтому подхожу такая к легавому, а сама шепотом, шепотом, чтоб типа Джеред не услышал. И вся такая: «Офицер, мне реально неудобняк, что меня так видят. Я должна в „Каппа Каппа Дельту“ вступить, а нам это вот задание дали. Да я лучше сдохну, чем так стану одеваться, но это типа на кампусе самое популярное и крутое женское землячество».

А легавый такой: «А парень тогда что тут делает? Он тоже у вас в женском землячестве?»

И я ему: «Ш-ш-ш-шш. Господи, вы ее обидеть хотите? Ее вообще заставили так побриться, ей и без того трудно, а еще плоская, как доска. Если честно, мне кажется, она не пройдет. Все знают, что в ККД только красотки. Алло?» И сама такая глазами хлоп-хлоп — и как бы по сути невидимые свои сиськи выпячиваю руками, как, я часто видала, в музыкальных клипах делают.

А легавый мне такой: «Студенческий билет предъявите?»

А я такая: БЛЯДЬ — потому что не прикинула, в каком колледже скорее всего будет женское землячество, поэтому засветила ему свою ксиву из Беркли. Все же знают, что Беркли самый знаменитый оплот хиповского поведения и высшего образования, в котором девчонке из землячества, вероятно, придется дуть, как сотне футболистов, чтоб только средний балл не занизили. А легавые футбол любят.

Поэтому он такой: «Ладно, только убедитесь, что там достаточно отверстий для воздуха, и ваши подруги внутри не задохнулись».

А я такая: «Ну еще бы. До встречи, легавый».

Короче, когда мы доставили хозяев к Джереду, его мачеха там вся такая: «О, я вижу, ты и свою маленькую подружку с собой привел».

А Джереду неудобняк париться, поэтому он весь такой: ну да типа, нам самостоятельную в школе дали. А у его монстрихи натурально протооргазм, что сынок девушку привел, поэтому она даже почти и не вякала, когда мы тела ей через всю квартиру протаскивали. Джеред такой: «Это по социологии. Нам задали делать копии египетских мумий».

Мне хоть и стыдно целиком как со-женщине, все равно спасибо большое, что когда отцы выбирают себе трофейных жен, они им не устраивают отборочный тест, как перед колледжем, и не читают их резюме, потому что вот такая херотень у тетки с нормальным интеллектом им с рук не сойдет. А монстриха Джереда вся такая: «О, как это мило. Соку не хочешь?» К счастью, ее еще не было на горизонте в шестом классе, когда у нас с Джередом на самом деле была самостоятельная по мумиям. Тогда случился неудобняк — мы по маминой «Визе» купили эластичных бинтов на триста долларов, а у моей сестренки Ронни ноги немеют до сих пор (и панические атаки, если она оказывается в замкнутом пространстве). Но ни гангрены не было, ни ампутации не понадобилось, как грозили врачи, а мы получили четверку, поэтому я вообще не понимаю, из-за чего был весь шум и консультации у психологов.

Короче, развернули мы Графиню, и тут я вспомнила, что надо вернуться и Чета покормить, я ж обещала этому тошнотному мужику с котом, а раз у нас с ним случился момент интимности, я чувствовала, что обязана. В общем, мы запихнули Вурдалака Хлада Джереду под кровать, потому что Джеред хотел сидеть на кровати и играть с «Икс-боксом», а кровать у него на одного. А я, короче, села в автобус на Двадцать четвертой улице и вернулась в ЮМУ — времени как раз покормить Чета, пока от своей немертвой дремы не пробудился старый голый вампирюга. И еще я прихватила с собой кинжал Джереда, положила в свою почтарскую сумку с биоугрозой, ибо решила разделаться с Илией обезглавливанием — типа лишних очков у Графини себе наберу.

Заткнись, короче. Я ж не в ночнушке в погреб иду проверить сгоревшие пробки, когда радио ясно сказало, что по округе бродит убийца-психопат и скорее всего забрел в этот погреб. Я ж не дура. Я надела сапоги Джереда для мотокросса и его кожаную куртку, а еще собачий ошейник с шипами, и волосы назад убрала и завязала, поэтому — полная готовность к Куполу грома.[35] Делов-то, подумаешь, — кота покормить да спящему дедуле башку отрезать! Они ж не просыпаются. В смысле, мы когда к Джереду заходили, типа восемь раз треснули Хлада головой о порог, а он даже не застонал.

В общем, все было б ништяк, как и надо, чтоб стать Принцессой Тьмы — ну или хотя бы Зам Управляющего по Тьме, — но только еще на лестнице иду и слышу: сушилка открылась. Я вся такая: «Уй-юй». Это с каких пор закат у нас в пять часов? Мне что, девять лет, чтоб мне солнце в пять гасили? Закат должен быть типа в восемь-девять, да? Да?

Короче, я такая: «ЭГЕЙ». И замерла. И стояла там типа полчаса, вообще не двигалась, потому что типа верхние пряжки на сапогах у Джереда не застегнула, чтоб этак мимоходом засвечивать всем, до чего я крутая и четкая, поэтому вышло так, что я будто колокольцы, блядь, под дугой на себя нацепила. (Я знаю, я УО.) В общем, шевельнуться не могла.

Потом типа целый год прошел, слышу — машина подъехала, дверцы открылись, и я себе думаю: «Привет, отвлечка, старый друг». И выбегаю такая в пожарную дверь — и прямиком в эту здоровенную блондинку-блядищу. А она вся такая в кутюре и прочей фигне, типа в церкви у них неделя моды или типа того, но вот только с нею эти парни из «Хаммера», а она вся бледная, как дрочка мартышки-альбиноса. И не в хорошем смысле, заметь. А в смысле: «Эй, Мёртл-Джо Здоровьяк, оставь отчимов пенис в покое уже и поди включи гонки по телику», — типа такого. В смысле туши на ней вообще никакой!

Она меня такая в охапку грабастает за руки, а больно, и я вся давай драться и пинаться, а она голову закидывает — и у нее клыки лезут.

А я такая: «Фигвам. Они теперь к себе в шабаш кого-блядь-угодно, что ли, берут?»

А она мне: «Тебя не возьмут. Если ты не знаешь, где мои денежки».

А я вся такая: «Отвали, шалава».

И тут она меня только кусать, как ее что-то назад дёрг, а я в сторону лечу.

Голову подымаю, а там старый вампирюга в желтых трениках стоит и держит блядищу эту за светлые волосья, а бледные парни из лимузина — на него все такие. И Треник такой: «Против правил, золотко. Нельзя всех встречных-поперечных как бы между прочим обращать. Не то внимание к себе привлекаешь».

И фигак — харей ее об капот «Мерседеса», да так, что отпечаток морды на краске остался, вот ей-же-ей, клянусь мерзотной хипейской могилой моей матушки.

Поэтому я такая: «За яйца! Сцуко! За яйца тебя взяли, а?» И попой кручу немножко — это танец брания за яйца такой, хоть, возможно, если оглянуться, и преждевременный. (Я полагаю, что хип-хоп — вполне уместный язык для дразнилок, по крайней мере, пока французский не выучу.)

И тут все такие типа ко мне оборачиваются. А я такая вся: нело-оовко. И спиной вперед ходу через дорогу. А стремный старый вампирюга еще пару раз стукнул мартышкиной дрочкомордой об капот «мерса», как мячиком, и за мной. Парни из лимузина все как бы просто так стоят у машины и команды ждут или еще чего. Потом один такой: «Эй» — и тоже ко мне двинул.

Короче, я такая в угол зажата через дорогу, бежать некуда, поэтому руку в сумку сую и достаю кенжик Джереда. А Треник давай ржать — типа совсем как обдолбанный, и на мой ансамбль показывает.

А я вся такая: «Заткнись, уебище, этот ножик и сапоги тотально гармонируют с сеточками». И понимаю, что, кроме Графини, у всех вурдалаков нет никакого чувства стиля.

Но тут слышу — реально громкие басы из переулка, типа клубной музыки, которая до ключиц пробивает, и оттуда с ревом выруливает такая тотально пришпоренная и навороченная гоночная желтая «Хонда». Поди пойми, как она вообще в этот переулок поместилась.

Поэтому старому вампирюге только и осталось, что назад отпрыгнуть, чтоб его не переехали на фиг, а парни из лимузина тоже отскочили, а я вся такая типа голову руками прикрыла, но слышу: «Влезай», — гляжу, а там этот четкий азиат с прической, как в манге, я его раньше у логова видала.

И я вся такая: «Чё?» Ну потому что музыка реально громкая.

А он такой: «Влезай».

Я опять: «Чё?»

Тут старый вампирюга как перескочит через капот этой «Хонды» и ко мне лапы свои тянет — а тут вспышка. На самом деле, даже больше, чем вспышка, потому что не погасла. Это не просто вспышка, а такой ослепительный свет зажегся. Музыка стихла, и я слышу: «Влезай, говорю».

Я такая против света прищурилась и говорю: «Бабушка, это ты?»

Ладно, я так не сказала, это я тебе тотально мозг ебу. Я пригляделась, а там этот парень с прической из манги в темных очках и рукой мне машет, чтоб в машину к нему садилась. А я смотрю — старый вампирюга весь обгорел, как Хит Р. Койот после неудачных испытаний ракетных башмаков. И два парня из лимузина тоже все дымятся и ковыляют прочь от «Хонды», а та сияет вся, как звезда, или типа того.

А Манга мне такой: «Ну!»

И я вся такая: «Заткнись, ты мне не начальник». Но в «Хонду» залезла, и мы тотально отчалили за угол, а когда отъехали на два квартала, Стив (так его зовут, Стив) вырубил невъебенные прожектора на заднем сиденье, и я как бы снова что-то видеть смогла.

Он такой: «Высокоинтенсивный ультрафиолет».

А я ему: «И тебе тем же концом».

А он такой: «Ты о чем это?»

А я такая: «Я думала, это комплимент».

Он тогда улыбнулся, типа улыбка у него зашибись, хоть все равно рулил он muy[36] напористо при этом и тотально по-пацански, и такой мне: «Не, это прожектор у меня сзади — высокоинтенсивный ультрафиолет. От него они сгорают».

А я такая: «Сама знаю».

А он мне: «И что вон те ребята — вампиры, тоже знаешь?»

А я ему такая: «Тю». Но этого я не знала. Поэтому такая: «А вот ты откуда знаешь?»

Тогда он весь очки свои снимает и надевает бинокли такие, как у робота, вроде тех, что носят в «Сифоне-Асассине-Шесть» для «Икс-бокса», а я против, потому что там прославляется насилие в умах подрастающего поколения, а также тотально невозможно пристойно себя разглядеть, когда все соратники по взводу рядом толкаются, и это в следующей версии надо исправить, если я собираюсь «брызгать серым» на стекло сторожевой вышки.

Поэтому Стив весь такой: «Ну, это инфракрасные. Ими можно тепло видеть, а там ни от кого тепла не идет, кроме тебя».

А я такая: «Ты, бля, ващще кто?»

А он такой: «Меня зовут Стив. Пишу магистерскую по биохимии в Сан-Францисском».

«Стоп, — говорю тогда я. — Просьба передо мной больше себя не заботанивать. У тебя ништяк прическа и уматнейшая машина, и еще ты только что спас мне жизнь своими водительскими навыками обезумевшего ниндзи, поэтому не марай свой героический зашибенский облик у меня в уме дальнейшим перечислением своих занудных схоластических промыслов. Не рассказывай мне, что ты изучаешь, Стив, скажи мне лучше, что у тебя в душе. Что преследует тебя неотступно и лишает покоя и сна?»

И он такой: «Чув-вак, тебе б кофеина глотать поменьше».

Что справедливо, и я знаю, что он это сказал чисто из заботы о моем благополучии и чего не, потому что уже тогда знал, мне кажется, что нам на роду написано быть вместе, родным душам.

В общем, пока ехал, Стив мне рассказал, что для своей магистерской штуки ставит опыты на каких-то телах, и обнаружил, что клетки жертв регенерируют, если добавить крови. Поэтому теперь он считает, что их можно вернуть в нормальные человеческие клетки какой-то генной терапией или чем-то. И он разговаривал об этом с Графиней и Владыкой Хладом, чтоб вернуть их, только Графиня вся такая: «Фиг тебе, ученый парень с прической как в манге».

Поэтому я такая: «А с чего бы ей отказываться от бессмертия, суперсил и чего не?»

А он такой: «Не знаю».

А я вся такая: «Мы должны обсудить это за кофе».

А он мне: «Я бы с большим удовольствием, но я уже на работу опаздываю».

А я такая: «Чувак, да тебе бы в „Метреоне“ работать, большие экраны продавать, потому что у них лучшие в мире тестовые кушетки».

А он такой: «Очхор». Типа: «Очхор» — и больше ничего.

В общем, он предложил меня до дому подвезти, чтоб я была в безопасности, а это так мило, но мне позарез надо было нервы успокоить мокаччино с двойной соей, поэтому я теперь сижу в «Талли», тотально мрачно размышляю.

Но не успела я из машины выйти, как такая вся: «Стив, а девушка у тебя есть?»

А он такой мне: «Нет, я очень много времени занимаюсь — и так типа всегда было».

А я ему такая: «Так ты, стало быть, прицениваешься к гайдзинским принцессам?»

А он такой: «Это в Японии. Я китаец».

А я такая: «Не сворачивай с темы, Гунбао, я желаю знать, готов ли ты потратить сколько-то времени вблизи и наедине с девяноста фунтами варварской женской плоти? Прости, не знаю, сколько это в килограммах».

Фиг поймешь, какая муха меня укусила. Я вся просто пшикала адреналином, страстью и чем не, видимо. Обычно я на парней сама не кидаюсь, но он был весь такой таинственный, и умный, и клевый.

Короче, он ухмыльнулся весь эдак и такой: «У меня предки с ума сойдут, если тебя увидят».

А я такая: «Ты что, дома живешь?»

А он весь такой: «Ну, э-э, да, э-э, вроде как, э-э…»

Тут я хватаю у него из кармана ручку и пишу у него на руке свой сотовый, пока он дальше себе заикается, а потом ручку обратно положила и как бы жестко так поцеловала его и тотально страстно, а при этом было понятно, что ему это очень понравилось, поэтому я такая его оттолкнула и шлепнула, чтоб не подумал, будто я прошмандовка. Но не сильно, чтоб не подумал, будто я не заинтересована.

И такая: «Звони».

А он такой: «Позвоню».

Поэтому я ему такая: «Прическу свою гондошить не вздумай».

А он такой: «Очхор».

И я ему: «Будь осторожней».

А он мне: «Буду. Ты тоже».

И тут я ему: «А, ну и да — спасибо за спасение и чего не».

А он весь такой: «Нормально. Спасибо, что поцеловала».

В общем, я его бесстыжая Белая Дьявол Джульетта, а он мое милое Ниндзя Ромео (если, конечно, ниндзя тоже не японцы, а не то мне придется искать какое-нибудь другое говно себе в метафоры, потому что из китайского я сейчас помню один димсам, но мне кажется, неуважительно будет свою родную душу называть закуской). Ебать мои носки! Клеточный. Джеред. ПК.

27

Ну, это пиздец какой-то

— А потом Люцифер-Два себе добывает меч крови, а Джереда Белого берет себе в супруги, и они правят всей Кровней отныне и на веки веков, — произнес Джеред Белый Волк, завершив тем самым часовое изложение сюжета не написанного им приключенческого романа — вампирской саги. — Что скажете?

— Мне очень понравилось, только, по-моему, тебе нужно лучше проработать персонажей, — ответил Томми, чуть поигрывая писательской мускулатурой. Так удавалось не думать о той жажде, что неуклонно в нем подымалась.

Джеред перевел взгляд на Джоди и поднял нарисованную бровь.

— А я думаю, нам нужно выйти из этого подвала сейчас же, — сказала Джоди. — И если для этого придется убить твоих родителей и маленьких сестренок, что ж, в омлет тоже яйца нужно бить…

— Но что вы думаете о моем романе? — спросил Джеред.

— Про него я думаю, что это не роман, а сексуальная фантазия о тебе и твоей крысе.

— А вот и нет. Там только имена у героев такие.

— Попробуй еще сотовый Эбби, Джеред. — Джоди уже скрипела зубами.

— Скажи, чтоб возвращалась сюда, — добавил Томми. От жажды крови у него уже начались спазмы.

— Погодите, у меня тут прием дерьмовый. — Джеред забрал телефон и крысу и вышел за дверь и по лестнице из подвала.

Томми повернулся к Джоди.

— Меня уже совсем голодом скрутило.

— Меня тоже.

— А может, стоит, ну, Джереда отведать?

— Мне кажется, это плохая мысль.

— Н-да, — произнес Томми. — Уильям у нас в больнице, а где Эбби, мы не знаем, поэтому я не вижу, какой у нас тут выбор.

— Томми, давай сперва отсюда выберемся. Ну что плохого может произойти? Мы шокируем родителей Джереда? У меня такое чувство, что они уже давно десенсибилизированы.

— Это еще куда ни шло, но что мы будем делать завтра? В мотель впишемся? Можно, если добудем деньги — и поставим Эбби караулить дверь, чтоб горничная не зашла и нас не зажарила. — Томми вдруг просиял. — Эй, а может, Эбби прихватила деньги в студии?

— Эбби, может, и в живых-то уже нет, — сказала Джоди, и в голосе ее слышалось нечто большее, чем просто раздражение. — Ты же помнишь, как Илия собирался убить тебя, чтобы мне только досадить. Если он за нами следил — Эбби наверняка видел. Она станет следующей. Надо было уходить отсюда сразу. Ужас, что мы ее там бросили совсем одну.

— Она же прямо к нему отправилась. — Томми схватился руками за голову. — Как я все это ненавижу, Джоди. Ну зачем ты так со мной поступила? Все могло бы получится. Я бы за тобой ухаживал и жил реальной жизнью. А теперь я существую от одной кормежки до другой, и всем со мной очень опасно. Все хотят нас убить или что-нибудь у нас отобрать. Я ж из Индианы, на Среднем Западе нас к такому не готовят.

Джоди соскользнула с кровати и села с ним рядом на пол, обняла за плечи.

— Все не так, Томми. Мы — как боги. Ну да, нам нужно охотиться, но как только поддашься хищнику в себе, у тебя вся тревога испарится. Ты должен почувствовать силу.

— Силу? Какую еще силу? Да я уже готов был этой крысой закусить.

— Ну, крысой можно, если нужно, эта ебучка все равно жуть наводит.

Томми отстранился.

— Не смей.

В дверь ввалился Джеред, жамкая свой ингалятор.

— О боже мой! О боже мой! Она познакомилась с клевейшим парнем, который ниндзя, и они тотально запали друг на друга. А те парни, про которых вы нам рассказывали, которые вас еще выкрали, у них там целая куча теперь вампиры. И там еще высокая такая тетка — вампир тоже, она Эб укусить пыталась. А Эбби тотально всех завалила и подожгла каким-то портативным солнышком. О боже мой, какая она крутая. Вот бы мне такие яйца, как ей.

— А сейчас она где? — спросила Джоди.

— Пьет мокаччино в «Талли» на Маркет. Я ей занял двадцатку. Она вернет из рождественской премии, которую вы ей дали. Эй, а мне премию можно, я же…

— Позвони ей и скажи, чтоб не двигалась с места, — велела Джоди. — Мы идем.

— Правда? — уточнил Томми. «Можно отсюда наконец выбраться — найти… донора!»

— Ты остаешься, — сказала Джоди. — Мы идем. — И она похлопала Джереда по плечу, стараясь держать руку подальше от крысы.

— Правда? — уточнил Джеред.

— Да, Джеред, тебе придется во всем признаться родителям. Рассказать как на духу, что весь день у тебя в комнате провела девушка. Мы сейчас поднимемся, и ты просто меня им представишь как свою подружку.

— Наверно, ладно. Может, карандаш для глаз дать? И помаду чуть-чуть подправьте, ладно?

— Я весь этот мрак из твоей задницы сейчас выбью, крысоеб. — И Джоди изобразила улыбку на несколько градусов прохладнее теплой.

За всю его долгую жизнь Илию бен Шапира выслеживали, пытали, топили, сажали на кол, в тюрьму, а в двух случаях и жгли на костре. Такая уж терпимость у людей к тем, кто питается животворной кровью других. Но за все восемь столетий его ни разу не запекали вспышкой из навороченной «Хонды». Несмотря на новизну этого переживания — а новизна теперь для него стала новой радостью, — Илия прикидывал, что если еще восемьсот лет проживет без этого трюка, его вполне устроит.

Он полз по переулку ЮМЫ, выхватывая из-за мусорных контейнеров крыс и досуха их выпивая, лишь бы поскорее залечиться и окрепнуть, чтобы поохотиться на настоящую жертву. «Вот предметный урок смирения, — думал он. — Вот из-за чего мне и мне подобным приходится давать клятву: не высовываться». Это бы неизбежно случилось: для охоты на вампиров и их уничтожения начнут применять новую технику. Но он же приспособил технику к тому, чтобы она его оберегала. Его яхта с авторулевым, сенсорными датчиками и запечатываемым саркофагом служила ему так же верно, как любой охраняемый замок. Но он забыл правило — не забыл вообще-то, проигнорировал, решил положиться на надежду, чуть ли не веру в то, что он всегда выйдет победителем. Стало быть, какая-то догадливая корова придумала, как консервировать солнечный свет и выпускать его на вампирскую самонадеянную тушку. Корова ни за что бы не отыскала решения, если б сам вампир не показал ей проблему. Унижен, в общем, был Илия, и зол, и голоден, и немного печален, ибо полюбил свой желтый тренировочный костюм, а теперь от него остались только бусины оплавленного полиэстера, впечатавшиеся в горелую его кожу.

Он выковыривал их, а сам прислушивался к добыче, втиснувшись между мусорным контейнером и белым фургоном, загруженным поддонами для хлеба. Вот идет одна — упитанная, долечиться ему хватит, это Илия понимал по эху шагов. Задняя дверь пекарни открылась, наружу шагнул округлый пекарь, вытряс из пачки сигарету. Ореол жизни над ним висел розовый и здоровый, сердце билось крепко — и будет биться еще очень и очень долго, если Илия не высосет его досуха. Обычно он брал лишь больных и слабых, тех, кто и так на полпути к могиле, но сейчас у нас особый случай. Он прыгнул на спину здоровяку и повалил его на землю, одной рукой перехватив крик, а другой надавив на шею в болевых точках. Пекарь утратил сознание за две секунды.

Илия пил, прислушиваясь к тому, как у него потрескивает почерневшая кожа, как она сходит и заживает, хотя пекарь еще дышал. Шею сворачивать он ему не станет, на сей раз тела не найдут. Илия отряс прах пекаря с одеянья его и переоблачился. Предыдущий его костюм пережили только белые «Найки», поэтому сабо пекаря он кинул в мусорку вместе с его бумажником, наличку прикарманил и ушел оттуда, весь в белом с головы до пят.

Вампир сам себе улыбался, но не от радости, а от мрачной иронии такого поворота событий. Люди часто утверждают, будто что-то явилось им вспышкой вдохновения, но теперь этот штамп обрел для Илии новый смысл. Вспышка означала, что игра окончена — его вылазка в царство человеческих желаний, даже возмездия, зашла слишком далеко. Пора ликвидировать последствия. Всем придется умереть. Ему не понравится ее убивать. Кого угодно, но не ее.

Погорев вторично за двое суток, Синия была готова к оздоровительной бойне — кровавой бане, — однако Животные остановили ее своими ссыкливыми этическими соображениями: ну, типа, убивать — это, знаешь, нехорошо.

— Вы же все практически угольки! — возразила им Синия. — Не время совесть себе тренировать. Где была эта ваша совесть, когда вы меня заставляли это с вами делать по десятку раз в день, а?

— Тут иначе, — ответил Дрю. — Ты соглашалась.

— Ага, — поддакнул Джефф. — И мы тебе платили.

— Никому не вредили, amiga,[37] — вставил Густаво.

У Синии отломился кусок горелой корки, когда она кинулась на него через спинку переднего сиденья. Дрю дернул ее за бедра обратно. Она сложила на груди руки и надулась, раздраженно пыхтя хлопьями пепла. Это они должны ее прихоти выполнять, а не наоборот. Это они ее семь… ладно, три — гномика.

— Заткнись нахуй, бобовое. Мне навредили. У меня повреждения. Посмотри на меня.

Никто не посмотрел. Дочерна обгорели они все — выше пояса и, по крайней мере, спереди. Рубашки висели на них обугленными лохмотьями. Льняное платье Синии сгорело почти целиком. На ней теперь были только трусики и жестоко опаленный лифчик. А лицо — по-прежнему отчасти набекрень после того, как Илия поиграл им в баскетбол на капоте «Мерседеса».

— Это ж не мы сделали, Синия, — заметил Дрю.

Та настучала в ответ ему по голове — раз шесть, и у него почти целиком отлетело обугленное ухо и все нитки углерода, что когда-то были волосами. По ходу у нее самой отломился мизинец — тут уж она охолонула и зарычала, как побитая собака.

— Нам нужна кровь залечиться, — сказала она. — И побольше.

— Я знаю, — отозвался Джефф. Почти испепеленный мощный нападающий вел машину. — Как раз этим занят.

— Ты только что проехал пять совершенно годных подростков, — рявкнула Синия. — Мы куда это нахуй?

— Туда, где доноры могут нас обслужить, — ответил Джефф.

— Так мы, на всякий случай, банкроты, пока вы не вернете мои деньги, поэтому у доноров твоих лучше пусть наличка, блядь, будет.

— Ну мы ж не в бар в финансовом районе идем, — сказал Дрю. — В таком-то виде.

— Ох, как будто вас туда и в лучшем виде пускали, обсосы. — Синия поймала себя на том, что после коврового выжигания она раздражается больше обычного. Попробовала принять «валиум», оставшийся от парня с «Мерседесом» — Дрю и прочие тоже попытались закинуться горстями его обезболивающих, но все поняли, что их новые вампирские организмы отторгают медикаменты с крайней категоричностью.

— Приехали, — произнес Джефф, заворачивая «мерс» на широкую общественную парковку.

— Ты, блядь, меня разыгрываешь, — сказала Синия. — В зоопарк?

Томми выждал полчаса и позвонил Джоди на сотовый — лишь для того, чтобы получить сигнал отбоя и голосовую почту. За следующие полчаса он позвонил еще три раза, сыграл на Джередовом «Икс-боксе» два раунда в «Охоту на монахинь в экстремале», позвонил на сотовый Эбби и тоже попал на голосовую почту, и только после этого предпринял первую чистосердечную попытку превратиться в туман. Джоди говорила, что дело это скорее ментальное — надо-де увидеть себя туманом, загнать себя в туман, «как мышцу напрячь», говорила она. «Только сделаешь разок — поймешь, каково оно, и сможешь еще. Это как встать на водные лыжи».

И дело вовсе не в том, что ему нужно выбраться из подвала незамеченным, а в том, что именно ему про туманное состояние сказала Джоди: в нем время как бы просто плывет, ты как во сне. И это — единственная причина, почему она его не избила до потери чувств за то, что закатал ее в бронзу. Когда ты в тумане, все вроде бы не так уж плохо. Вдруг если и он теперь сможет обратиться в туман, время для него пройдет не так заметно, и он не сойдет с ума от беспокойства.

Но как ни играл он ментальной мускулатурой, добиться удалось лишь флатуса такой силы и крепости, что пришлось немедля кидаться к двери и вентилировать ею помещение, как веером. Он и впрямь мерзостная дохлая тварь — даже мерзее, чем думал раньше. Томми оглядел стены, не слезает ли с них краска.

Ну все. Он вам не пацан, который прячется у друга в подвале, он… как Эбби это называла? А, один из помазанников, князь ночи. Он сейчас возьмет вот и выйдет отсюда — мимо всего семейства, и если их придется для этого уничтожить, что ж, так тому и быть. Джоди будет знать, как оставлять его одного и отключать телефон. «Каково тебе сейчас, Рыжая? А? Перебитая и расчлененная семья? А? Рада, что сэкономила свои бесценные минуты?!»

Томми протопал вверх по ступенькам и вступил в гостиную семейства Джереда.

— Привет, — сказал Джередов отец.

Если верить описаниям парнишки, Томми следовало увидеть нечто вроде чудовища. На самом деле он узрел нечто вроде бухгалтера. Лет сорок пять, вполне в сохранности, он сидел у стола и держал на коленях маленькую девочку, которая раскрашивала лошадку. Еще одна малютка тех же лет тоже что-то раскрашивала у его ног на полу.

— Здрасьте, — произнес Томми.

— Вы, должно быть, вампир Хлад, — сказал Джередов папа и заговорщицки улыбнулся.

— Э-э. Ну. Как бы. — По нему все видно. Не затаиться ему боле средь людей. Должно быть, все потому, что он давно не кормился.

— Слабоват ансамбль, не думаешь? — спросил Джередов папа.

— Слабоват, — повторила маленькая девочка, не отрываясь от лошадки.

— А? — уточнил Томми.

— Для вампира. Джинсы, кеды и фланелевая рубашка?

Томми оглядел свой наряд.

— Джинсы же черные, — отметил он. Мужик вроде должен забиться от ужаса в угол, а то и, возможно, умолять Томми не совать его крошек-дочурок к себе в мешок и не утаскивать их для своих вампирских невест, нет?

— Что ж, времена, видать, меняются. Ты же в курсе, что Джеред с подружкой пошли в «Талли» на Маркет встречаться с Эбби, да?

— С подружкой — Джоди?

— Ну, — кивнул Джередов папа. — Славная девушка. Пирсинга меньше, чем я рассчитывал, но мы рады, что она хотя бы девушка.

В комнату вошла симпатичная женщина лет тридцати, с подносом морковных и сельдерейных палочек.

— Ой, здрасьте, — сверкнула она Томми улыбкой. — Вы, должно быть, вампир Хлад. Здравствуйте, я Эмили. Crudites[38] не желаете? Можете и на ужин остаться. У нас макароны с сыром, сегодня девочки выбирали.

«Я должен выпить ее кровь и сунуть ее детей в мешок», — подумал Томми. Но его злобную хищническую природу задавило среднезападное воспитание, поэтому он сказал:

— Благодарю вас, Эмили, но мне на самом деле нужно идти, иначе не догоню Джереда и Джоди.

— Тогда ладно, — ответила женщина. — Девочки, скажите до свидания вампиру Хладу.

— До свидания, вампир Хлад, — хором пропели девочки.

— Э-э, пока. — Томми рванулся из комнаты, но вернулся. — А не подскажете, где у вас дверь?

Все показали на кухню, куда только что ушла мачеха Джереда.

Томми стремглав пронесся через кухню и выскочил наружу — и остановился, привалившись спиной к мини-фургону на дорожке, пытаясь перевести дух.

— Это был пиздец, — пропыхтел он и тут сообразил, что запыхался он вообще не от усталости. У него случился панический приступ. — Это был очень, очень пиздец.

28

Красны девицы в ночи

Очень похоже на танцы — стоишь и собираешь в кулак все мужество пригласить девчонку, — только теперь мучает не столько страх быть отвергнутым или что будешь как-то неловок и опозоришься, хотя и это парит. Теперь не отпускает вот какая мысль: тот, кого ты выберешь, превратится в горсть праха, а это несколько значимее, нежели отдавить кому-то пальцы на ноге.

Томми стоял на Кастро-стрит и выискивал следующую жертву. Вообще-то — первую свою жертву. Он устал быть подмастерьем. Если Джоди собиралась просто бросить его в этом подвале, потому что он для нее недостаточно вампир, ему, наверное, придется стать как она. Научиться этой хищнической натуре, о которой она говорила. Как тому дядьке из «Призрака оперы» в погребе, ему придется услышать «Музыку ночи». Правда, что стало с дядькой из погреба, он не очень знал. В кино он пригласил девчонку из своей школы, но на середине фильма пришлось уйти, чтобы не покончить с собой. То было не очень удачное свидание.

По улице ходило довольно много людей — даже в этот час. Но ни у кого на лбу не было написано: «Жертва». Женщины в платьях с огромными декольте не подворачивали ног. Девушки в неглиже не бегали по улице, то и дело оглядываясь через плечо. Особ женского пола, говоря по правде, тут вообще было не слишком залейся. Зато много парней. Очень много.

Томми прикинул, что женщину ему выбирать, в общем-то, и необязательно. В конце концов, он же кормился и Уильямом, и Четом, а они оба — мужские особи, но тут все иначе. Тут, наконец, становиться охотником надо; несмотря на голод, в решении Томми кого-нибудь укусить сквозила еще и жажда мести. Значит — непременно девушка. Нужно отомстить Джоди за то, что кинула его у Джереда. Он должен показать ей, что она не единственная вена в кровообращении. Или как-то.

Те немногие женщины, что попадались ему на глаза, были очень здоровыми, вокруг них так и сияли громадные и яркие розовые ореолы. Да и гуляли они тут не одни. Надо раздобыть кого-нибудь одинокого.

В расстройстве чувств он отступил в переулок и принялся там расхаживать взад-вперед. Немного погодя кинулся на стену, взбежал по ней шагов на десять, развернулся и кинулся обратно, на другую стену — пятнадцать шагов: так скейтбордисты разминаются в полутрубе. Он бегал туда-сюда, чувствуя силу и скорость того, кем он теперь стал. Уверенность возвращалась к Томми.

«Я высшее существо, — думал он. — Я, блинский блин, бог!»

Но тут нога его провалилась в окно, и он по самую промежность завяз в здании и повис вверх тормашками в трех этажах над переулком, и забился, и замахал руками.

«Дурацкое место для окна они выбрали», — подумал он. И увидел ее.

Довольно высокая, одета в красное вечернее платье, сложена, судя по всему, атлетически, а длинные рыжие волосы завиты в локоны и залакированы. Она была идеальна — и она шла по переулку. Словно бы на заказ из старого хэммеровского фильма — бессчастная жертва спецом для него. Клево!

А он, значит, висит вниз головой за одну ногу. Будем считать — тактический маневр. Томми почувствовал, как у него вылезают клыки, а изо рта даже закапала слюна. И попала ей на плечо.

Женщина вздрогнула — вот тут-то он и сделал свой ход. Томми всегда обожал эту сцену в «Дракуле», когда Джонатан Харкер видит, как граф ползет головой вниз по стене замка и думает: «Эгей, а ведь там что-то есть». Томми умолял Джоди проделать такой же финт, но она ни разу не соглашалась. Теперь шанс выпал ему самому. Он выпростался из окна, уцепился пальцами за кирпичи и принялся карабкаться вниз.

И рухнул с тридцати футов в переулок. Приземлился навзничь.

— Ай.

При падении Томми намеченная жертва испустила довольно мужественный вопль, подскочила фута на три, и высокие каблуки у нее подвернулись. Она присела над Томми, потирая лодыжку.

— Христос с хреном на крекере, дорогуша. Ты откуль такой взялся? — Южный выговор, низкий голос.

— Поскользнулся, — ответил Томми. — А вы мужчина, значит?

— Ну, скажем так — я ходила по этой улице, на которую возвращаться больше не желаю.

— Вы очень хорошенькое, — сказал Томми.

— Мило с твоей стороны. — Визави слегка тряхнуло волосами. — Тебе «неотложку», может, вызвать?

— Нет-нет. Спасибо. Со мной все будет хорошо.

— А что ты там наверху вообще делал?

К собственному вящему удобству, Томми по-прежнему смотрел в небо, обрамленное зданиями, и понял: визави решило, что он свалился с крыши.

— Слушал музыку ночи.

— Ты ди-ви-ди, что ли, смотрел? Я слыхала, люди предпочитали с собой кончать, чем до конца досматривать.

— Типа того.

— Миленький, а ты на паузу нажми. Просто нажми на паузу.

— Я запомню. Спасибо.

— Точно не надо никого вызывать?

— Нет-нет. Я сам позвоню, только отдышусь.

Томми залез в задний карман и вытащил горсть сломанной пластмассы и проводков, которая некогда была его сотовым телефоном.

— Тогда лады, береги тут себя. — Она встала, развернулась и медленно зашагала прочь по переулку, стараясь не хромать.

— Эй, мисс! — крикнул вслед Томми. — Я не гей.

— Конечно ж нет, дорогуша.

— Я правлю ночью!

Она отмахнулась, не оглядываясь, и скрылась за углом.

— Рыжие, — прорычал Томми.

Он чувствовал, как срастаются треснувшие ребра. Ощущение не из приятных. Как только более-менее срастутся, путь ему один — в подвал к Джереду, есть крысу. Постепенно, может, поднимется по пищевой цепи.

Через час драный и битый вампир Хлад подковылял к дому Джереда. Эбби и сам Джеред курили на дорожке.

— Владыка Хлад, — сказала Эбби. — Что вы тут делаете?

— На вас, похоже, кто-то целый контейнер жоподрачества вывалил, — сказал Джеред.

— А ты рот закрой. Откуда твои родственники знают, что я вампир?

— Ну, явно не по одежде определили.

— Джеред, я весь переломан, меня одолевает голод, а душевное состояние мое хрупко. Отвечай на вопрос, не то я сейчас зайду в дом, убью всю твою семью, наемся их крови, наступлю на твою крысу и поломаю тебе «Икс-бокс».

— Ого, до чего мы капризная примадонна!

— Прекрасно, — сказал Томми. Пожал плечами — а это больно — и направился к кухонной двери. — Найди мне мешок побольше для своих сестренок.

Джеред прыгнул и загородил ему проход.

— Я им сказал, что мы играем в «Вампир: Маскарад»,[39] и у вас роль вампира Хлада.

Эбби кивнула:

— Мы в это раньше все время играли, пока не стали клевретами.

— Это как «Темницы и драконы», только сильно круче, — добавил Джеред.

— Ладно. — Томми кивнул. Тоже больно. Вот, пожалуйста, — два совершенно здоровых донора, которыми можно закусить, им только этого и надо. А ему больно, ему нужно поесть, чтобы вылечиться. И все равно попросить их об этом он не мог. Он не сводил глаз с шеи Эбби, а потом она заметила, и он отвернулся.

— Где Джоди?

— Скоро будет, — ответила Эбби. — Она отправила нас искать вас. Мы звонили, но у вас сотовый выключен.

— Где она?

— Пошла в новое логово. Сказала, принесет денег и вам остатки крови Уильяма. Вы можете в мотеле поселиться. Мы с Джередом будем вас охранять.

— Она пошла в студию? Туда, где Илия?

— А, это не проблема, — сказала Эбби. — Мой самурайский принц сжег его, спасая меня от вампирской блондинки и ее клики из продуктового магаза.

Томми посмотрел на Джереда:

— Объясни, а?

— Просто постучи, — сказал Дрю. — Они тебе отопрут. Ты же почти голая.

Они стояли перед входом в «Безопасный способ» в Марине. У Дрю ожоги почти сошли, но он по-прежнему был лыс и закопчен. Синия излечилась полностью, но на ней было только обугленное белье и бежевые туфли на высоком каблуке — раньше они так славно смотрелись с льняным платьем.

Еще с тех пор, как она впервые вышла на сцену в бикини и на высоких каблуках — в первом конкурсе красоты Фон-дю-Лака, — и впоследствии, всю свою карьеру сперва раздевания, а потом кувыркания с клиентами за доллары, — она полагала всю концепцию ансамбля «высокие каблуки плюс нижнее белье» откровенно нелепой. А вот поди ж ты: она богата, сильна и бессмертна, однако стоит в одном нижнем белье и на каблуках. Хотя сейчас, конечно, у этого наряда есть резон посерьезнее того, что он надувает паруса гормональной лодки какого-нибудь озабоченного мудозвона. В зоопарке, пока Животные гонялись за животными, ловя себе добычу, она отыскала двух ночных сторожей, каждого — поодиночке посреди обхода, и воспользовалась ими. К сожалению, одежду пришлось оставить: не хотелось объяснять Животным, чего ради она вырядилась ночным сторожем, раз они вдруг решили стать святее Папы Римского во всем, что касается массовых убийств.

А Животным повезло далеко не так. Из них только Дрю был в приличной форме, остальные же немногим отличались от того, что было раньше. Дрю выбрал себе ламу — ибо всегда считал их симпатичными. Но отпить у нее удалось совсем чуть-чуть, а потом его укусили и на него наплевали. Он решил, что с него хватит. Густаво кинулся за зеброй, ошибочно полагая, будто его мальчишеский опыт с лошадьми в Мексике как-то поможет укротить африканское копытное лошадиное млекопитающее. Как следствие, по нему оттоптались так тщательно, что сломали несколько костей, включая тяжелый открытый перелом ноги. Вдобавок, конечно, никакие ожоги с него не сошли. Джеффа, бывшую звезду баскетбола, по-прежнему смущал тот факт, что его завалила девчонка, поэтому себе в жертвы он выбрал болотную рысь — рассчитывал, что с кровью ему передадутся сила и скорость донора. Теперь его правая рука держалась всего на нескольких мышцах, а плеча при этом почти не осталось вовсе. Ну и кожное покрытие выше пояса представляло собой черную корку.

— Нахуй стучать, — сказала Синия. Огромную витрину в магазине в тот день только заменили, но она намеревалась вести свое войско в атаку прямо сквозь стекло. — Входите, найдите и берите. — Она поймала себя на том, что все чаще обращается к своим навыкам доминатриссы, хоть и не была слишком в них уверена, ибо за этим занятием ее совсем недавно убили.

Она сделала три быстрых шага, схватила стальную мусорную урну, которую применяла к стеклу Джоди всего пару ночей назад, и снизу метнула ее изо всех сил. Урна ракетой подлетела к витрине, отскочила от нового плексигласового ударопрочного полотна двойной толщины и рикошетом сшибла Синию на задницу.

Та встала, стараясь не встречаться взглядами со своей немертвой свитой, отряхнула попу и со щелчком вправила на место сломанный нос.

— Ну так и постучи тогда, еблан, — сказала она Дрю. — Тук-тук-тук. Не всю же ночь нам тут стоять.

29

Как же мерзко сталкиваться с бывшим, да?

Отперев с улицы пожарную дверь в новую студию, Джоди почуяла кровь, горелое мясо и шампунь. По ее позвоночнику электрическим удавом моментально проволокся целый выводок мурашек. Она поднялась на цыпочках по лестнице, готовая ко всему. Ей был слышен любой легкий треск: в студии гудел мотор холодильника, сами собой поскрипывали половицы, в спальне храпел огромный кот Чет. Ну и, разумеется, кто-то дышал.

Лампы не горели. Он сидел в брезентовом шезлонге босиком, в джинсах и футболке Томми, вытирал полотенцем волосы. Джоди остановилась у кухонной стойки.

— Птенчик, — произнес старый вампир. — Неизменно удивляет, когда мне напоминают, до чего ты хороша. Сюрпризы в моем возрасте редки.

— Ты, должно быть, дохуя удивился, когда тебя эта «Хонда» поджарила, а? — Джоди почувствовала, как вся собирается в кулак, а электрическое покалывание в позвоночнике сжимается в осознанность, в клинок. Это уже был не страх — это была готовность.

— Этот сюрприз — неприятный, верно. Полагаю, твоя маленькая прислужница теперь в безопасности.

— Ну, запыхалась немного, пока тебе по жопе стучала, но она ж еще маленькая.

Вампир расхохотался, да и Джоди не сдержала улыбку. Подошла к окнам на улицу и открыла одно.

— Горелым мясом тут воняет.

— Знаешь ведь, ей придется уйти, — по-прежнему улыбаясь, проговорил вампир.

— Нет, не придется. — Джоди резко развернулась к нему. Лицом к лицу.

— Придется-придется. Им всем, кроме тебя. Я довольно сильно устал от одиночества, малютка. Ты можешь уехать со мной, как мы и собирались вначале.

Тупость его Джоди потрясла.

— Я тебе врала, Илия. Я ни разу не собиралась никуда с тобой уезжать. Я притворялась, чтобы вызнать, как жить вампиром.

— Так что ты собиралась тогда сделать на следующую ночь, если бы твой ручной зверек не залил нас бронзой, то есть?

— Я думала, отошлю тебя куда-нибудь.

— Нет, не думала.

— Думала, дам Животным тебя убить, как они и собирались.

— Нет, и об этом не думала.

— Я не знаю. — Клинок тупился на глазах. — Не знаю. — Может, она с ним и собиралась. Ей было так одиноко, так потерянно.

— Ах, ну вот мы опять на том же месте. Давай сделаем вид, будто никаких неприятностей меж нами не было, настала следующая ночь, и вот они мы, только ты и я. Единственные на всем черном свете. Что ты будешь делать, Джоди?

— Но мы ж не единственные.

— Единственные — ни о ком другом тебе думать больше не надо. Тебе известно, что ты первый новый вампир за последние сто лет?

Джоди постаралась не удивиться.

— Вот мне повезло, — сказала она.

— О, нет, обратил я не одну тебя. Я обращал многих. Но только ты снесла перемену, не тронувшись умом. Остальных пришлось, ну, в общем, списать.

— Ты их убил?

— Да. А тебя не стану. Помоги мне здесь все зачистить, и мы уедем. Вместе.

— Зачистить?

— Есть правила, любовь моя. Я установил их сам, и первое — больше никаких вампиров не делать. Ты же, напротив, выпустила целую тучу птенчиков, и всех теперь придется зачистить, включая твоего ручного мальчонку.

— «Больше не делать»? А я? Меня же ты сделал.

— Я не рассчитывал, что ты выживешь, любовь моя. Я полагал тебя развлеченьем, ты нарушила тягостную скуку моих дней, ты была антрактом — но неожиданно отличилась.

— И теперь ты хочешь, чтоб я с тобой сбежала.

— Мы заживем по-царски. У меня такие ресурсы, которых ты и вообразить себе не можешь.

— На тебе краденые джинсы, папик.

— Ну, это да, мне еще придется добраться до одного из моих тайников.

— У меня есть мысль, — сказала Джоди. Вообще-то, именно за этим она сюда и пришла, одна, зная, что он здесь окажется. Или, по крайней мере, надеясь на это. — Давай я отдам тебе столько денег, чтоб тебе хватило убраться из города, и ты именно так и поступишь, как мы обещали Ривере и Кавуто? Как тебе? Оставишь в покое меня, оставишь в покое Томми — просто возьмешь и уедешь.

Илия встал, швырнул в кресло полотенце и подступил к ней до того мгновенно, что она не успела поймать взглядом, как он шевельнулся.

— Искусство, музыка, литература, — произнес Илия. — Желанье, страсть, власть — лучшее от людей и лучшее от зверей. Вместе. И ты откажешься?

Он коснулся ладонью ее щеки, и Джоди ему позволила.

— А любовь? — спросила она, глядя прямо ему в глаза — ее ночному зрению они представали двумя каплями ртути.

— Это для детских сказок. Из той же мы матерьи, что кошмары.[40] Потвори со мной вместе кошмаров.

— Ух, хорошее предложение. Даже представить себе не могу, почему за сто лет на него никто не клюнул. — Джоди перехватила его запястье. Если он не захочет уйти, придется его завалить. У нее получится, она ведь тоже вампир.

Илия все так же улыбался, только улыбка его сменила тон — из довольной стала хищной.

— Значит, так тому и быть.

В одно мгновенье его рука уже была у нее на шее — Джоди не выпал шанс даже увернуться. Внезапно она уже не могла шевельнуть ни руками, ни ногами, а за ухом и под челюстью невыносимо заболело. Она завизжала — такой звук невозможно представить вылетающим из горла человека. Скорее так орал бы кот под бормашиной. Илия зажал ей рот другой рукой.

— Я не всему научил тебя в нашу единственную ночь, любовь моя.

Джоди беспомощно смотрела, как он запрокидывает голову. Из его нёба полезли клыки.

Трой Ли принял боевую стойку напротив Дрю в конце прохода с собачьим кормом. В руках у него были два коротких меча.

— Давай, торчила, — произнес он и повертел обоими клинками в воздухе. Дрю чуть присел у стеллажа с жидкостями для посудомоечных машин.

— Я теперь быстрый, — сказал он.

— Ага. — Трой замахал перед собой смертоносным веером. В боевых искусствах он тренировался с детства и ничего не боялся, особенно — Дрю.

— Эй, — раздался женский голос справа. Трой Ли молниеносно повернул голову, но успел лишь зафиксировать взглядом, что прямо в лицо ему летит нечто вроде полной луны.

Раздался гулкий звон, и Трой чуть не совершил обратное сальто. По лбу ему попало металлической сковородой. Синия выронила ее и усмехнулась Дрю.

— Всегда хотелось это сделать.

— Кухонная утварь раньше была на мне, — сказал Дрю.

— Бери его, — велела Синия. — Но прежде чем умрет, дай ему попить от себя. — И она направилась к суматохе в отделе консервов. — Мне чуток оставьте, мальчики. У мамы сломан носик, ей нужно полечиться.

Джоди почувствовала, как и у нее самой лезут клыки, а колени дрожат. Пока Илия пил из нее, никак иначе шевельнуться она не могла. Ну разве можно быть такой дурой? Ему восемьсот лет — конечно же, он ее не всему научил. И разумеется, он сильнее — она ж сильнее Томми, а вампир она лишь на пару месяцев дольше него.

Если получится не терять сознания, быть может, удастся сделать ход, когда он ею наестся. Интересно, он в прах ее обратит, как человека, или еще что-нибудь умеет? Дура. Дура. Дура. Ну почему она про все это не подумала? Не послушалась инстинкта? И где ж этот ее хваленый ум хищника, когда он так нужен?

Поле зрения у нее начало стягиваться в тоннель — она теряла сознание. Однако снаружи донеслись быстрые шаги. Сначала внизу, потом через дорогу, потом опять внизу. Илия их тоже услышал и на миг ослабил хватку, но не успела Джоди вывернуться, его пальцы опять впились ей в затылок и шею. Затем в окно влетел черный мазок, что-то грохнулось на пол у кухонной стойки. Еще один громкий удар — и старый вампир отпустил ее. Она осела на пол. Попробовала подняться, но на нее что-то набросили, и она услышала какое-то жужжанье. Кто-то истошно заорал, запахло паленой плотью, разбилось стекло, а потом ее уже кто-то поднимал с пола, куда-то нес. Она не могла ни двигаться, ни тем паче сопротивляться. Джоди смирилась, дала себе уплыть, но последним услышала девичий голос:

— А Чета вы покормили?

Император сидел на причале яхт-клуба имени Святого Франциска и смотрел, как туман омывает волнолом. Он не послушался совета следователей из убойного и ушел из магазина. Это же его Город, и он должен выйти с мечом навстречу осадившему его неприятелю. Довольно уж он ежился в страхе. Его опасно заточенный меч лежал рядышком на настиле. Гвардия — Фуфел и Лазарь — спала мохнатой кучей за спиной.

— Ах, доблестные мои воины, как же сразиться нам с противником, если он перемещается такой элегантной украдкой? Быть может, вернуться в «Безопасный способ» и помочь в обороне?

Левое ухо Фуфела дернулось, и во сне он издал приглушенный «р-ряфф».

Густая гряда тумана медленно надвигалась на Императора из прохода в волноломе, а внимание привлекла потому, что Императору показалось: туман движется против западного ветра. Да, и впрямь — холодный бриз дул прямо через волнолом с севера. А гряда тумана бурлила, надвигаясь, из нее тянулись щупальца, а затем подбирались вновь, будто ложноножки какой-то ползучей твари.

Император быстро поднялся и разбудил гвардейцев, схватил Фуфела, не успел еще сонный терьер ничего сообразить, и кинулся к раздевалкам клуба, Лазарь — за ним. В тени у входа в туалеты Император затаился и стал наблюдать, придерживая королевских гончих.

Гряда тумана окутала конец пирса, помедлила и растаяла, будто перед ней включили вентилятор, а на причале остались стоять три фигуры — мужчина и две женщины. На них были длинные пальто — кашемировые, решил Император, хотя ни за что в жизни не сумел бы вспомнить, откуда ему это известно. Они двинулись по пирсу к нему так, словно парили в воздухе. В лунном свете Император видел их очертания: подбородки и скулы такие, точно их вытесали из камня, широкие плечи, узкие бедра. Между собой они могли быть братьями-сестрами, вот только одна женщина была явно из Африки, а другая, похоже, то ли итальянка, то ли гречанка. Мужчина был на голову их выше и родом мог быть откуда-то с севера, а может, и немец. У него были очень короткие белые волосы. И все они были бледны, как выцветшая кость.

Они прошли мимо, а Император притянул собак к себе поближе. Фуфел угрожающе рявкнул.

Фигуры остановились. Мужчина обернулся.

— Ты здесь уже сколько? — спросил он.

— По-моему, целую вечность, — ответил Император.

Мужчина улыбнулся и кивнул, затем повернулся и продолжил свой путь.

— Понимаю, каково тебе, — произнес он, не оглянувшись.

Густаво и Джефф отыскали Барри — он прятался на полке между упаковками туалетной бумаги. Они приблизились, и тот выскочил из своего бумажного укрытия и помчался в конец прохода, скидывая с полок пачки салфеток, рулоны алюминиевой фольги, мусорных мешков и пластиковое столовое серебро, лишь бы хоть как-то замедлить преследователей. Первым из гонки выбыл Густаво — поскользнулся на пакетике пластмассовых вилок. Джефф скакал зигзагами через все препятствия до конца прохода, еще чуть-чуть — и цапнет Барри за жопу, — но тут на пути Барри встал Хлёст с подводным ружьем.

— Ложись! — скомандовал он, и Барри рухнул с разбегу на плитки и дальше заскользил.

Раздался пневматический шип, тяжелый гарпун из нержавеющей стали вонзился Джеффу в грудину и сшиб его с ног.

— Ох ты ж черт возьми, — промолвил мощный нападающий, берясь за гарпун и пытаясь его вытащить из себя.

Густаво удалось подняться, он подбежал к Джеффу и тоже стал дергать за древко.

Хлёст протянул Барри четырехфутовую палку с тупым металлическим наконечником и зарядил ружье еще одним гарпуном.

— Это последний? — спросил Барри.

Хлёст кивнул.

— Где Клинт?

И тут в конце прохода возникла высокая блондинка. Она тащила бесчувственного Клинта за ворот. С подбородка до промежности у нее текла кровища, а клыки было видать даже издали.

— Гадкие мальчишки. Бросили своего возрожденца на пол, а ведь об него люди могут споткнуться.

Она выронила Клинта лицом вниз и неторопливо направилась к ним широким шагом.

Хлёст рванул через холщовый полог в подсобку, Барри за ним — и в молочный холодильник. Тот представлял собой длинный коридор: с одной стороны хранились пластмассовые бутылки, с другой стояли штабеля ящиков со стеклом. Хлёст и Барри задвинули дверь тяжелыми ящиками с галлонными бутылями, после чего откинулись спинами на заднюю стенку холодильника. Сквозь ящики, поверх картонок с йогуртами и творогом магазин немного просматривался.

— Чем вооружена? — спросил Барри.

— Сковородкой, — ответил Хлёст.

— Ой, — сказал Барри. — Прости, что я ее впустил. Она была почти голая.

— Откуда тебе было знать?

— Ну, когда она сказала, что у нее для меня голограмма к дню рождения, надо ж было сообразить.

— А день рожденья у тебя типа в марте, так?

— Ну.

Хлёст жестко шлепнул Барри разок по лысине, после чего навел ружье на цель где-то за йогуртами.

— Я заслужил, — произнес Барри.

— Думаешь, гарпуном Джеффу в сердце попало?

— Наверняка. Он в грудину на фут зашел.

— Не похож он на мертвого.

— Значит, надо было в голову. — Барри покачал своей. — Давай я попробую?

— Не, если промахнусь, у тебя останется бах-палка. — Хлёст показал подбородком на орудие, которое Барри держал как по команде «на грудь». По сути, на конце палки был обычный патрон двенадцатого калибра — им убивали акул. Тычешь в нее палкой, а патрон выстреливает в упор.

— Спорим, она даже не знает, что это.

— Только не промахнись, — сказал Хлёст. — Вышиби ей на хуй мозги.

Но услышав, что вой холодильных компрессоров и вентиляторов стихает, они переглянулись. Следом погас свет.

— Нам пиздец, — сказал Хлёст.

— Ну, — согласился с ним Барри.

30

Где представлены хроники Эбби Нормал — темной и таинственной богини запретной любви

Не суди меня. Я смотрела смерти в лицо и сделала ее своей шестеркой! Я сделала то, что сделала, из любви и не хочу прозвучать самодовольно, но ОБМ мы герои! И когда я говорю «мы», я имею в виду нас.

Сообщи я тебе это раньше, ты б, милый дневничок, окрестил меня «ушлепком», объявил бодрячком и прославил как неискупимо хорошенькую, но теперь я надежно укрепилась в собственной берлоге нечестивой моей любви и чего не — и могу наконец во всем признаться. В наивной юности моим любимым литературным героем был отнюдь не щупальценосный кошмар Ктулху из Лавкрафта, как я ранее отмечала в сочинении по английскому, а и вовсе даже Пеппи Длинныйчулок. И прежде чем осудить меня за пеппизм, прикинь сам:

Пеппи пила много кофе. (Ибо, как я, была мудра.)

У Пеппи были неестественно рыжие волосы (как временами случается и у меня).

Пеппи часто носила длинные полосатые носки (чем тоже знаменита твоя покорная).

У Пеппи была сверхчеловеческая сила. (Еще может быть).

Пеппи драла задницы. (Вполне себе на манер твоей непритязательной рассказчицы.)

Пеппи жила без родителей в собственном доме. (Девочка, к цели!)

С обезьянкой. (Тебе же всегда хотелось себе обезьянку, правда?)

А вот чего у Длинночулка не было — так это крутейшего кибер-ниндзи-секс-мага-молчела, что когда-либо спасал мир и чего не. (Со всем должным уважением к Пепс, но девушке надо все ж немного яня, чтоб раскачать ее инь.)

Стив. Дражайший мой, любовь моя,

Вся пламенею я.

Но ОЯЕ, Стив, ОБМ,

Не понимаю я совсем,

Зачем твое имя — не темное,

А такое, блядь, стремное.

Я зову его Псом Фу,[41] ибо он охраняет врата моего храма, если ты меня понял. Я сейчас в куртке, которую он мне сделал. Она была на мне, когда за мной пришли, но суть не в этом. Суть в том, что я не себя спасла, я спасла любовь.

Короче, в ту ночь, когда я рассказала Графине, как мой милый Пес Фу спас меня от вампирюги, Графиня ответила, что она возвращается в логово за деньгами и покормить Чета и еще забрать остатки Уильямовой крови для Владыки Хлада, ибо любовь у них поистине навеки. А мы с Джередом такие: «Мы тоже пойдем», — но Графиня услала нас обратно освобождать Вурдалака Хлада из темниц подполья Джереда и его отвратительной семейки. Ну и мы такие: «Ладно, чё».

Но дома у Джереда Хлада тотально не оказалось. И тут Стив — в смысле Пес Фу — мне такой звонит и весь такой: «Я пораньше с работы ухожу, не хочу, чтобы ты там без защиты осталась».

В общем, я ему сказала, где мы. Тут такой Владыка Хлад выходит из тьмы и такой: «Что? Что? Что?»

А я ему такая: «Графиня отправилась назад в логово».

А он такой: «Она в опасности. В путь!»

А я ему такая: «Остыньтемте, ибо мой сладкий ниндзя любви уже летит к нам на своей колеснице».

Поэтому Хлад такой: «Тада лана».

Я теперь вижу, что влеченье мое к Вурдалаку Хладу было не более чем детской одержимостью, и ответной любовь наша никогда б не стала все равно, ибо пред взором его одна лишь Графиня.

Короче, как бы неудобняк типа вышел, когда появился Стив, и мне пришлось урезонивать Владыку Хлада и сажать на заднее сиденье, чтоб он видел: истинное мое расположенье — ко Псу Фу, ранее известному под именем Стив.

А когда мы подъехали к логову, все окна там были открыты, но свет не горел. И Хлад нас заставил проехать на квартал дальше, а потом мы вышли, и он двинул назад своим ходом. Потом подбегает к нам такой и типа: «Там Илия. Он ее поймал».

А я такая: «Ну так идите за ней».

А Стив такой: «Нет, за нею я пойду». И вытаскивает из багажника такое длинное пальто.

А оно все в каких-то бородавках или типа того, и я вся такая: «Пальто отличное, но, знаешь, типа вампиры…»

А Стив мне такой: «Это ультрафиолетовые светодиоды. Как те фонари, которыми раньше мы вампиров жгли».

И я вся такая: «Клево!»

В общем, Стив давай влатываться в пальто, а Хлад его останавливает и такой: «Он тебя еще на лестнице услышит. Я пойду».

А Стив ему такой: «Тебе нельзя. Сам сгоришь».

А Хлад ему: «Не сгорю».

И они типа минут пять за машиной собирали такой юберчоткий ансамбль из типа старого противогаза, толстовки с капюшоном, перчей и прочего, пока Хлад полностью весь не облачился и не встал такой в длинном пальто со стеклянными бородавками, как вылитый просто киновит из «Восставшего из ада».

И Стив такой: «Не жми на выключатель, пока не убедишься, что она вся накрыта». И дает Хладу такой типа брезент прорезиненный и бейсбольную биту, отчего вся четкость из ансамбля как бы испарилась, но это, наверно, было необходимо.

И тут я как раз спросить собиралась, как он туда зайдет так, чтоб его не засекли, мы все слышим — Графиня кричит, а Хлад такой разбежался по дороге и на стену дома напротив чуть ли не до половины добежал, а потом развернулся — и вниз, опять через дорогу и по другой стене. И в окно прямо ногами вперед.

Тут я такая: «Ого».

А Стив и Джеред тоже такие: «Ого».

И через секунду слышим — бам! — и лиловый свет зажегся в логове, а тут старый вампирюга такой хуяк в окно, как комета, весь в огне! И на ноги такой посреди улицы приземляется, шипит разок и смотрит прям на нас, но тут Стив такой ультрафиолетовый свой прожектор подымает, так вампирюга как попиздярит в переулок через дорогу, что в воздухе только мазнуло, и нет его.

А тут Хлад из дома выходит и несет Графиню, завернутую всю в этот прорезиненный брезент и тотально в отрубе, как кукла без костей прям. И Стив весь такой: «В машину ее».

А я такая: «Вы Чета покормили?»

А Джеред мне такой: «Алло, Эбби? Другие вампиры».

Поэтому я ему такая: «Заткнись, я помню». В общем, мы все в машину к Стиву загрузились и отвезли Хлада и Графиню в мотель где-то рядом с Ван-Несс, за который Стив заплатил своей «Визой», что с его стороны очень щедро и по-взрослому.

А это такой мотель, где у тебя свой вход с парковки, поэтому в общем вестибюле тебя не видно, и Хлад занес Графиню в номер такой, а мы еще всякого туда тоже занесли, чего Стив набил себе в багажник.

Так грустно, что вообще. Хлад только Графиню по щеке гладил и пытался разбудить, а она не хотела. И он весь такой: «Эбби, ей нужно поесть. Я б сам не просил, но он с ней что-то сделал, и ей больно».

Тут я б тотально ей дала, но меня Стив оттащил, берет свой походный кулер, который заставил нас тоже сюда приволочь, и вынимает из него такие мешки с кровью.

Дает их Хладу и такой: «Я их в университетской клинике взял. Меня могут за это выгнать из школы».

А Флад такой ему: «Спасибо». И прокусывает в одном дырку, и Графине на губы выжимает, тут я не выдержала и заревела.

Пакетов было четыре, и когда Хлад к четвертому потянулся, Стив ему такой: «Этот тебе нужно выпить».

А Хлад ему такой: «Нет уж, это все ей».

А Стив такой: «Надо, сам знаешь».

Поэтому Хлад такой типа кивнул и последний пакет сам выпил, а потом просто рядом сидел и ее по волосам гладил.

Потом Стив такой: «Томми, я же могу реверсировать ваш вампиризм. Я вполне уверен, процесс удачно пройдет».

А Хлад такой на него посмотрел и кивнул. Так грустно, что вообще. Но тут Графиня застонала такая, глаза открыла, смотрит — Вурдалак Хлад, и вся такая: «Эй, малыш». Вот так вот просто. И тут я опять разревелась, как здоровенная хлюздя, и Стив увел нас с Джередом к машине, чтоб оставить их наедине.

В общем, Стив такой мне: «Я тебе вот что сделал из своей куртки». И надевает на меня такую кожанку мотоциклетную, всю покрытую этими стеклянными светодиодными кнюсями. Типа тяжелая она, потому что батареи встроены в подкладку, но четкая. И он весь такой: «Теперь ты будешь в безопасности. Выключатель — кнопка на левой манжете. Просто сдави, и свет загорится. Тебя не обожжет, но все равно лучше темные очки надеть, чтобы сетчатку не повредило». И надевает такой на меня тотально киберские облегающие очки, и меня целует. И я его в ответ поцеловала, языка дала только в путь, и он, в конце концов, отстранился — нежно, как бабочка прям. А я ему такая — пощечину, чтоб не подумал, будто я шлюха какая. Но чтоб не решил, будто я фригидная какая-то, я тут же на него напрыгнула, ногами обхватила и как бы нечаянно повалила наземь и тоже как бы нечаянно как бы оттрахала его прямо на мостовой, и тут свет у меня на куртке весь зажегся, и публика повысовывалась в окна из мотеля, поэтому Джеред прервал наш романтический миг, стукнув по кнопке и оттащив меня прочь.

А я вся такая: «Ты МУЖИК мой, Фу!»

А он такой: «Чё?» Потому что я ему пока не сообщила, что у него новое имя, Пес Фу.

Но тут он сказал, что ему вообще-то пора домой, не то предки начнут с ума сходить. И велел за хозяевами присматривать хорошенько, пока не вернется-де и не уговорит их обратно преобразоваться. Короче, мы еще немного пообжимались на капоте его «Хонды», и он умчал в холодное одиночество ночи, как натуральный супергерой. (Хотя впечатление было немного подпорчено тем, что к нему Джеред напросился в пассажиры.)

В общем, я вернулась в мотель и села в изножье ложа моих хозяев на страже, а сама слушаю.

Они тихо разговаривали, но мне все равно слышно.

Вурдалак Хлад такой: «Может, стоит попробовать».

А Графиня ему такая: «Что, лекарство? Томми, ничего не выйдет. Ты видел, что я могу, ты знаешь, что можешь сам. Это не биология, это волшебство».

«А может, и нет. Может, это наука, про которую мы просто пока ничего не знаем».

«Не важно. Мы не знаем даже, получится или нет».

«Так надо попробовать».

«Зачем нам это пробовать, Томми? Ты бессмертный всего пару недель. Хочешь так просто отказаться от силы… я не знаю, от власти над своим миром?»

«Ну… да».

«Правда, что ли?»

«Ну. Мне не нравится, Джоди. Не нравится все время бояться. Не нравится одиночество. Не нравится быть убийцей».

«Эта женщина мучила тебя, Томми. Такого больше ни за что не произойдет».

«Да это не беда. Это я переживу. Беда в том, что мне это нравилось. Нравилось, понимаешь?»

Тут Графиня помолчала хорошенько, я даже подумала, не рассветает ли уже или как-то, но потом из-за края кровати выглядываю, а она просто ему в глаза смотрит. Потом ко мне обернулась.

«Эй, малышка!» — говорит и улыбается мне, а это прям как подарок или что-то. Потом снимает часы и кидает мне. «Там автоматический календарь, — говорит, — поставь будильник минут за двадцать до заката, чтобы опять никому не попасться, ага?» А я хотела ей сказать про куртку, которую мне Фу сделал, но как бы говорить не смогла, поэтому просто кивнула, часы надела и снова на пол сползла.

Потом слышу, Графиня такая: «Ты не одинок. Я здесь. Можем уехать туда, где нас никто не знает, никто за нами не гоняется, и я за тебя всегда буду».

А он такой ей: «Я знаю. Я в смысле — одиночество от всех прочих. Отдельность. Я человеком хочу быть, а не какой-то мерзкой дохлой падалью».

«Мне казалось, ты хочешь быть особенным».

«Хочу, но — по-человечьи особенным. Из-за того, что сам сделаю».

Потом все ненадолго опять затихло, и наконец Графиня такая: «А я это люблю, Томми. Я не боюсь все время, как ты. Совсем наоборот. Я даже не представляла себе, до чего раньше боялась, пока не стала вот такой. Мне нравится ходить по улицам и знать, что я альфа-зверь, слышать, видеть и чуять все, быть во всем. Нравится. Я хотела и с тобой этим поделиться».

«Это ничего. Ты ж не знала».

«Я тоже не хочу быть одна. Поэтому я тебя и обратила. Я тебя люблю».

Тут на часах у Владыки Хлада будильник запищал, и он его отключил.

Потом весь такой: «Мы не можем вернуться к тому, что было раньше, да? Чтоб я о тебе заботился?»

«Разные миры, Томми. Ты сам теперь это знаешь. Мы были в одной комнате, но в разных мирах».

«Тогда ладно. Я тебя люблю, Джоди».

И Графиня такая: «Я тебя тоже люблю».

А потом они долго ничего не говорили, и когда по моим новым часам солнце уже встало, я смотрю — а они лежат такие в обнимку, а на подушке красные пятна их слез.

И я такая: «Ох, черт, только не это!»

31

Где представлены хроники Эбби Нормал: Почти как тостер, я правлю тьмой

Короче, я в тот день немного поспала, поговорила пару раз по телефону с моим милым возлюбленным ниндзей Фу, потом он приехал, и мы оставили Джереда с кровью для Владыки Хлада и Графини, когда они пробудятся, и отправились в логово. Там где-то час ушел на то, чтоб подмести все битое стекло, пепел и дрянь с минувшей ночи. Только закончили уборку и считать деньги, а также обжиматься и чего не, как на Графининых часах будильник запищал.

Я такая: «Чувак, я не готова».

А он такой: «Чувак, ты готовее всех, кого я знаю».

А я такая: «ОБМ, я тебя засексую до смерти, если мы выживем».

И тут он такой весь робкий сразу и давай делать вид, что занялся чем-то техническим, чтоб мы и впрямь готовы были.

Потом, через час после заката типа, слышу — идут. Я у кухонной стойки такая, и тут пожарная дверь внизу открывается, я поворачиваюсь — а они типа такие опа, и уже тут. Владыка Хлад их звал Животными, только они теперь скорее падаль на дороге. И я типа потрогала выключатель у себя на куртке, чтоб только наверняка знать, что он никуда не делся.

И такая: «Эгей, вампирский отстой».

А бывший черный, ныне серый, который у них типа главный, к моему радиатору липнет такой: «Нам деньги нужны, где деньги?»

А я ему такая: «Сбавь обороты, немертвое УО. Нет никаких денег».

А он такой: «Ты нам мозг давай не еби. Флад с рыжей забрали у меня из дома шестьсот штук».

А я такая: «Вообще-то, типа пятьсот восемьдесят три тысячи пятьдесят восемь».

А он такой: «Отдавай!»

И всемером типа вокруг собираются, даже перерожденец этот, которого Графиня мутузила, типа все меня массивно на отсосный паровоз кинуть хотят, поэтому палец у меня все время на кнопке, вдруг понадобится мудачье это скопом поджарить. Но не парюсь такая и вся типа: «Вы, что ли, удолбались?»

А он мне такой: «Не, я не долбался. И тут никто не долбался».

И все такие как заныли хором и чего не, типа: «Мы даже из бонга дернуть не можем. Пива выпить. У нас организмы не принимают. Трезвяк сосет. Мы бессмысленные немертвые торчки».

Поэтому я вся такая им: «Ну так шаг назад все и узрите, сцуко».

Беру бутылку «Столи» из холодильника и мешаю в стакане с кровью из пакета, какие мы оставляли Графине и Владыке Хладу, а у них у всех слюни текут при виде крови, поэтому я такая думаю: «Не заставляйте меня вас изжарить».

А потом такая протягиваю стакан серому вампу, и он такой: «Клево!»

А остальные такие типа: «Мне, мне, мне».

В общем, я всем «кровавых мэри» мешаю, и засаленный хипарь такой: «А печеньки с дурью туда можно макать?»

А я ему: «Ну да, вампирский торчок».

А они все такие: «Ты богиня. А мы недостойны. И о, пожалуйста, можно нам немножечко еще?» Пока все срубаться не начали.

В общем, минуты через две на кухне валялась такая здоровенная куча вурдалачья в отключке, и я вся такая: «Ё, Фу, я тебе навалила срани».

Тут Фу из спальни выходит, весь такой хорошенький, ультрафиолетовый фонарик держит, типа меня спасать, потом видит, что все в отрубе, целует меня крепко-крепко и типа: «Ты даешь».

А я ему такая: «То ли еще будет, моя любовный пупсик с мангоидной прической».

А он такой: «Успокоительное в крови, фигли-мигли, четыре часа, ёксель-моксель, я говорю как ботан, меня хрен поймешь…»

Поэтому я такая: «Да по барабану, жеребчик мой сахарный. Разбирайся».

В общем, Фу два часа свою медицину с Животными городил, кровь у них брал, всякое ботанство свое над нею учинял, потом обратно вливал и все на место ставил, но в конце концов закончил, и я позвонила Джереду, что мы едем за Владыкой Хладом и Графиней.

Поэтому я типа еще один звонок сделала, чтоб уж наверняка все в порядке и что не, а Фу такой: «Ты точно уверена, что этого хочешь?»

А я вся такая: «Фу, у них величайшая любовь всех времен. Только так и можно».

А он мне такой: «Ну ладно, если уверена. Потому что мы их можем сделать, как всех остальных».

А я вся такая: «Не, не получится. Они должны быть вместе. И тебе совсем не нужно жить дома. У нас будет совершенно клевое любовное логово».

Так мы и сделали.

Из переулка через дорогу Синия смотрела, как открывается пожарная дверь, и из дому вываливаются Животные, все с пустыми руками. Точно самой надо было идти, но вся эта волокита со сгоранием и припеканием научила ее, что лучше делегировать полномочия. Во-первых, они не забрали ее деньги, и это само по себе скверно, а во-вторых, от них теперь шло тепло. И вот это уже совсем катастрофа.

— Ебланы ничего толком сделать не могут, — сказала она себе. — Придется их заново убить.

— Это вряд ли, — раздался у нее за спиной голос. Синия резко развернулась длинными ногтями вперед — с размаху она бы содрала с напавшего половину лица.

Но Илия перехватил ее руку. Он где-то нашел себе другой спортивный костюм — на сей раз бледно-кобальтовый.

— Пора прекращать. Боюсь, джинн должен вернуться в бутылку.

— Отпустите, мне нужно забрать мои деньги.

— Нет, дорогая моя, вам это ни к чему. Обитатели сей студии не так давно пристрастились к новой моде.

— От вас у меня, блядь, одни убытки будут, бледнолицый.

— Вам об этом больше волноваться не нужно.

— Это в смысле?

— Все заканчивается. Пойдемте со мной, моя дорогая.

— Вы хотите, чтоб я с вами пошла? Мы же даже не знакомы.

— Нет, но у нас все равно особые отношения.

— Особые? Вы били капот «Мерседеса» моим лицом.

— Ну, да. Извините. Невинным поведение мое иногда может казаться неприятным.

— Во как? Невинным. Да я тыщу парней выебла.

— Ну а я убил столько, что на целый город бы хватило.

Синия пожала плечами.

— Ладно, ваша взяла.

— Месть — блюдо, которое лучше подавать холодным, не считаете?

— Или не подавать вообще, — раздался мужской голос из-за спины Илии.

Старый вампир и Синия развернулись. Там стояла троица в длинных пальто — как скульптуры, будто вечные, словно ждать могли сколь угодно долго.

— Ко мне сейчас что, кто захочет, может подкрадываться? — спросила Синия.

— Пора уходить, Илия, — произнесла африканка.

— Если б не я, вас бы тут вообще не было, — ответил старый вампир.

— Да, и если б мы не следовали твоим правилам, нас бы давно выследили и прикончили.

— А, моим правилам. — Илия опустил голову.

— Сколько осталось прибрать?

Илия посмотрел на окна студии через дорогу, потом на Синию. Та вздела бровь, чуть улыбнулась.

— Только вот эта. — Он солгал.

— Так заканчивай.

— Я бы предпочел уклониться, — ответил Илия.

Император Сан-Франциско оплакивал свой Город. Он сделал все, что мог, вызвал полицию, предупредил газеты, даже сам попробовал выйти на битву, но когда собрал в себе достаточно мужества вернуться в «Безопасный способ» в Марине, все завершилось, и теперь оставалось лишь делиться домыслами с прибывшим полицейским патрулем, отчего выбито окно и почему в магазине никого. Бригаду ночных грузчиков попробовали выследить, но дома никого не оказалось. И Город его осажден вампирами.

И вот Император скорбел и утешал гвардию — чесал Фуфела за ушами и гладил Лазаря по ребрам, а они дрыхли на пирсе. Туман с Залива сегодня полз медленно, ветром его не надувало, как часто здесь бывает.

За спиной раздались шаги — и возникли пятеро. Изверг, трое в длинных пальто, которых он видел накануне ночью, и блондинка в синем вечернем платье. Прошли мимо, и только изверг приостановился и обернулся. Император покрепче придержал Фуфела — боялся, что с песиком опять случится припадок лая, и все будет испорчено.

— Старик, — произнес Илия. — Город вновь твой. — И догнал остальных на конце пирса.

Император разглядел их моторную яхту за волноломом — футов двести в длину, в гавань она бы просто не поместилась.

— Очень хорошо, идем? — произнес Илия.

— А мне можно такое пальто? — спросила Синия, показав подбородком на высокого блондина.

Тот ответил:

— Получишь, когда научишься тайному рукопожатию и тебе выдадут кольцо с декодером.

Синия посмотрела на Илию:

— Он мне мозги ебет?

— Да, — ответил Илия и предложил ей руку. Она взялась за нее и ступила с пирса в баркас.

Император проводил взглядом вампиров, исчезнувших в тумане.

Ривера вызвал подкрепление — шестерых полицейских из спецназа со всем их хозяйством и тараном, выносить дверь, — поэтому они с Кавуто, слабо сказать, удивились, когда означенная дверь открылась чуть ли не сразу, как они в нее постучали. В проеме нарисовался сонный молодой китаец без рубашки. Волосы его торчали в разные стороны шипами.

— Да, вам чего?

Ривера протянул ордер.

— У нас ордер на обыск этой квартиры.

— Очхор, — кивнул китайский парень. — Эбби, легавые пришли.

На верхнюю площадку лестницы вышла юная бракованная клоунесса в кимоно.

— Привет, легавые, — сказала Эбби Нормал.

— Ты что тут делаешь? — спросил Ривера.

— Я тут живу, легаш. — «Ш» у нее неприятно прошипело. Ривере очень не понравилось.

— Вообще-то это моя квартира, — сказал китаец. — Вам мою личность удостоверить?

— Да, парнишка, это было бы мило, — сказал Кавуто. Он развернул китайца и насильственно сопроводил вверх по лестнице, пока тот читал на ходу ордер.

— Только не оставляй на Фу синяков, легавый, — сказала бракованная клоунесса.

Ривера повернулся к спецназовцам и смущенно пожал плечами.

— Извините, ребята, мы, наверное, сами справимся. — Те, шаркая, убрели прочь.

— А вы чего ищете-то? — спросил китаец. — Может, мы быстрее найдем?

— Мы ищем Томаса Флада и Джоди Страуд. Он значится съемщиком этой квартиры и еще одной на этой улице.

— А, ну да. Я подснимаю, — сказал китайский парень.

— Стивен Вон, — прочел Кавуто на правах паренька.

Ривере все это очень и очень не нравилось. В районе Миссии обнаружили еще один труп с теми же кровопотерей и сломанной шеей: парень был наг — кто-то, очевидно, его раздел; знакомые утверждали, что на пробежку он надевал кобальтовый спортивный костюм. В общем, списали на обычное ограбление. А неделю назад убийства вообще прекратились. Но это не значило, что делу конец. Ривера уже совершил такую ошибку — решил, что с той парочкой тоже все закончилось. Ему наконец удалось уговорить христианского парня из «Безопасного способа» заявить на рыжую за нападение с применением насилия. После долгих бесед с остальными торчками они добились ордера на арест этого Флада за соучастие. Кроме того, грузчики намекали, что Флад и рыжая как-то заполучили их долю денег старого вампира. Может, они и впрямь уехали из города. Если так, что ж, хорошо, но нераскрытых убийств Ривере все равно хватало.

— Подснимаешь у Томаса Флада?

— Лично мы не встречались вообще-то, — ответил Стив. — Договорились через агента.

— Ага, ошибочка вышла, легавый, — сказала костлявая девчонка.

Ривера оглядел квартиру. Разносить ее вдребезги не требовалось. Все в ней явно было новым. Обставлена преимущественно плетеной дешевкой «Импорта с Пирса 1» — с панковским оттенком «Городских Галантерейщиков». Последнее, догадался Ривера, было дизайнерской лептой жутковатой клоунессы.

А вот бронзовые скульптуры никуда не вписывались. Нагая молодая женщина в полный рост, большая кайманова черепаха и, опять же, в человеческий рост — бронзовая пара в такой позе, что напоминало «Поцелуй» Родена.

— Дорогие, должно быть, — сказал Ривера.

— Не очень. У меня скульпторы знакомые, — ответил китайский парнишка. — Такие мотоциклисты у нас на улице живут.

— Фу в биотехе работает, — вставила бракованная клоунесса. — Он типа неприлично зашибает, легавый.

— Н-да, шикарно, — промолвил Ривера. У него на глазах эти кварталы при всплеске дот-комов превратились из ржавых трущоб с мастерскими и вкраплениями каких-нибудь этнических забегаловок в облагороженный улей профессионалов-хипстеров, расселившихся по перестроенным чердакам. Назад дороги не было. Район кишел такими вот детками, которые могли потратить эквивалент годового дохода Риверы на машину, которую будут выводить из гаража раз десять в год. И этот китаец явно из них же.

— Так вы этих людей не знаете? — Ривера показал на имена в ордере.

Стивен Вон покачал головой.

— Простите, ни разу не видел. Плату я отправляю в агентство. Можете у них проверить.

— Ну что ж. Простите, что потревожили.

— Ну что ж? — переспросил у Риверы Кавуто. — И все?

— Их тут нет, Ник. И эти двое не знают, где они.

— Но этого же недостаточно.

— Да? Не хочешь побеседовать наедине с вот этой Эллисон — может, что и выяснишь? — Ривера повел подбородком в сторону бракованной клоунессы.

С тех пор как они поднялись в квартиру, Кавуто старался, чтобы между ним и костлявой девчонкой постоянно кто-нибудь находился. Теперь же он посмотрел прямо на нее — и содрогнулся.

— Нет, наверное, на этом все. — Он повернулся и грузно сбежал вниз по лестнице.

— Ты бы проверил документы у своей подружки, — посоветовал Стиву Ривера. — Может, ты для нее недостаточно взрослый. — Повернулся и тоже ушел.

— Фу, Фу, — сказала Эбби. — Свалили. И не вернутся. Пошли в магаз.

— Эбби, а ты точно уверена? Жестоко же как-то. — Он похлопал по скульптурной паре, слившейся в поцелуе.

— Я как-то слышала, что сказала Графиня. Там как во сне. Они как бы плывут, все такие мирные и сонные. А главное — что они вместе.

— Ты уверена?

— У них — величайшая любовь всех времен. Им неправильно быть порознь, Фу.

— Ну а я думаю, надо их просто вернуть обратно. Мы же теперь знаем, что мой процесс действует, как надо.

— Как-нибудь.

— Сейчас.

— Графиня этого не хочет.

— Это неправильно.

— Ну как это может быть неправильно? Это же я придумала, а я их преданный и предпочитаемый клеврет и что не. Я правлю тьмой. — И она с разгону бросилась ему в объятия.

— Это, наверное, правда, — ответил он. — Ладно, пошли затаривать вещи для нашей уматнейшей квартиры.

Уильям вернулся в студию сразу после заката. В больнице он хорошенько отдохнул и отъелся, хотелось только глоток-другой доброго пойла. И еще его ужасно беспокоил Чет. Своим ключом Уильям открыл нижнюю пожарную дверь, поднялся, но на звонок в квартиру никто не ответил. И он сел дожидаться рыжую и ее парнишку. Должны принести ему бутылку.

Но не просидел и десяти минут, как снаружи замяукали. Сердце у Уильяма екнуло, и он распахнул дверь. На улице мурлыкал Чет — по-прежнему в красном свитере.

— Заходи, дружище. Я скучал по тебе, старик.

Уильям сгреб свою киску в охапку и занес на лестницу. Как только дверь закрылась, огромный бритый кот-вампир Чет впился хозяину в шею.

От автора

Император и его гвардия

«На подсосе» у меня — третья книга, в которой появляются Император и его собаки. За много лет я получил сотни писем, в которых читатели у меня про них спрашивают: «Они настоящие или вы это все выдумали?» Такой вопрос задают чаще всего, и ответ на него очень прост: «Да, они настоящие, и я все выдумал».

Император списан с исторической фигуры 1840-х годов — человека по имени Джошуа Нортон, английского предпринимателя, который приехал в Калифорнию сколачивать себе состояние, но в итоге все потерял, считают — в судебной тяжбе из-за рисовых фьючерсов. (Видя, как густо населен в Сан-Франциско Чайнатаун, Нортон пытался скупить рисовый рынок.) Сбрендил ли он раньше или шарики у него заехали за ролики после этого дела, не суть — Нортон в итоге оказался на улицах Сан-Франциско и вскоре выпустил прокламацию, в которой провозглашал себя Императором Соединенных Штатов и Протектором Мексики. Чтобы бездомный страдал манией величия — случай нередкий. Реже бывает, когда ему в этой мании потакает весь город.

Портные Сан-Франциско предоставляли Нортону цилиндры и роскошные фраки с золотыми позументами и эполетами. Рестораторы бесплатно кормили, а печатники не только изготавливали и распространяли императорские указы и прокламации, но и создали императору валюту с его изображением, которую у него принимали местные торговцы. В газетах о Нортоне писали как о настоящем политике, хотя некоторые прокламации Императора были вполне безумны: к примеру, он требовал построить мост через Золотые Ворота, а еще один — через Залив в Окленд. Или сформировать Лигу Наций, дабы разрешать международные споры без войны.

Горожане относились к Нортону с огромным уважением, и он платил им взаимностью — так, словно они и впрямь были его подданными, а он — их милостивым властителем. Был случай, когда Император Нортон даже погасил расовые волнения в Чайнатауне: после неурожая в Центральной долине Калифорнии безработные батраки обвинили во всех бедах китайцев и вознамерились сжечь их район дотла. Нортон предположительно вышел между батраками и китайцами и прочел «Отче наш».

В 1880 году Император Нортон скончался, и похоронная процессия насчитывала более 30 000 человек. Наследие его живо в трудах Марка Твена: Император Нортон был протагонистом его Короля из «Гекльберри Финна», а также в книгах Роберта Льюиса Стивенсона и Нила Геймана, равно как и во многих вестернах и телесериалах.

Фуфел и Лазарь — реальные клички двух бродячих псов, живших в Сан-Франциско во времена Императора Нортона. Ходили слухи, что это его псы, но это не так. Город о них точно так же заботился и кормил, но они оставались уличными собаками. Когда Фуфел в 1865 году умер, Марк Твен написал некролог, напечатанный в «Калифорнийце». В скверике у подножия «Пирамиды Трансамерика» установлена мемориальная табличка в память о Фуфеле и Лазаре.

Примечания

1

Марсель Дюшан (1887–1968) — французский художник, дадаист и сюрреалист. Имеется в виду приписываемая ему инсталляция «Родник» (1917), представляющая собой писсуар на пьедестале. — Здесь и далее прим. переводчика.

2

«Nick at Nite» (с 1985 г.) — американский ночной кабельный развлекательный канал.

3

Смёрфы (они же штрумпфы) — мелкие сказочные существа синего цвета, придуманные бельгийским художником Пейо (Пьером Кюллифором, 1928–1992) в 1958 г.

4

«Селяне» (Village People, с 1977) — американская диско-группа, нацеленная на гей-аудиторию. Выступали в костюмах, отражающих стереотипы сексуальных фантазий.

5

Из стихотворения (1814) английского поэта Джорджа Гордона Байрона (1788–1824), вошедшего в сборник «Еврейские мелодии» (1815), пер. С. Маршака.

6

The San Francisco Bay Guardian (1966) — бесплатный альтернативный городской еженедельник Сан-Франциско.

7

Нарру Days (1974–1984) — американский комедийный телесериал об идеализированной жизни на Среднем Западе в 1950–60-х гг., создан режиссером и сценаристом Гэрри Маршаллом.

8

Весьма шикарно (фр.).

9

Имеется в виду стихотворение французского поэта-символиста Шарля Бодлера (1821–1867) «Падаль» из сборника «Цветы зла» (1857).

10

Баффи Саммерз — истребительница вампиров, ведущий персонаж культовой телевизионной эпопеи, кинофильма и серии комиксов, созданных американским режиссером и сценаристом Джоссом Уидоном (1992).

11

Имеется в виду песня «Элисон» (Alison) английского автора-исполнителя Элвиса Костелло (Деклана Патрика Макмануса, р. 1954) с его первого альбома «Прицел не сбит» (My Aim Is True, 1977).

12

Песня «Нелюбимый» (Unlovable, 1986), вошедшая в сборный альбом синглов английской группы «The Smiths» «Мир не станет слушать» (The World Won't Listen, 1987).

13

Очень нуарная (фр.).

14

Среда Пятница Эддамз — персонаж неоднократно экранизированного комикса „Семейка Эддамзов“, созданный в 1938 г. американским художником-карикатуристом Чарлзом Эддамзом (1912–1988)

15

Вырезка (Tenderloin) — район в центре Сан-Франциско, традиционно считается неблагополучным.

16

Годзилла (Gojira, с 1954) — известно кто.

17

Rent (1993) — рок-оперетта американского композитора и драматурга Джонатана Ларсона (1960–1996) по мотивам оперы Джакомо Пуччини «Богема» о жизни бедных художников и музыкантов в разгар эпидемии СПИДа.

18

Kiwanis International (с 1915) — международная организация так называемых «клубов на службе общества», ставящая целью содействие развитию профессиональной и деловой этики, а также занимающаяся благотворительностью.

19

ЮМА — район Сан-Франциско «южнее Маркет-стрит».

20

Final Fantasy (с 1987) — игровая и кинофраншиза, созданная японским продюсером Хиронобу Сакагути.

21

Make-A-Wish Foundation (с 1980) — международный благотворительный фонд, помогающий исполнять желания смертельно больным детям.

22

CSI: Crime Scene Investigation (с 2000) — американский полицейский телесериал, созданный продюсером Энтони Зайкером.

23

Бляди (исп.).

24

Козел (исп.).

25

The Pearl (1947) — повесть американского писателя Джона Стейнбека о ловцах жемчуга, вдохновленная мексиканской народной сказкой.

26

Счастливого Рождества (исп.).

27

По Фаренгейту, по Цельсию минус 12 °C.

28

Уоллес Эрл Стегнер (1909–1993) — американский писатель, историк, защитник окружающей среды. Пулитцеровский лауреат 1972 г.

29

Программа Фулбрайта — одна из самых престижных в мире академических грантовых программ, рассчитана на поддержку студентов, ученых, преподавателей и художников. Основана сенатором США Дж. Уильямом Фулбрайтом в 1946 г.

30

Толика (фр.).

31

В США — номер справочной службы, в сленге — обозначение информации вообще.

32

Имеется в виду экранизация (1962) одноименного романа (1960) американской писательницы Нелл Харпер Ли (р. 1926), поставленная режиссером Робертом Маллигеном. Имена даются по рус. пер. Раисы Облонской и Норы Галь.

33

The Crow (1994) — фильм австралийского режиссера Алекса Прояса с Брендоном Ли в главной роли.

34

Массовое убийство в школе «Колумбайн» — одно из наиболее крупных массовых убийств в учебных заведениях США, произошедшее 20 апреля 1999 г. в округе Джефферсон, Колорадо.

35

Имеется в виду третий фильм (1985) австралийских режиссеров Джорджа Миллера и Джорджа Огилви о Безумном Максе «Mad Max Beyond Thunderdome».

36

Очень (исп.).

37

Подруга (исп.).

38

Сырые овощи (как закуска) (фр.).

39

Vampire: The Masquerade (1991) — ролевая игра, разработанная американским дизайнером Марком Райн-Хагеном.

40

Парафраз реплики Просперо из трагикомедии Уильяма Шекспира «Буря», акт IV, сц. 1. Пер. О. Сороки.

41

Западное название китайских мифических львов-стражей перед воротами императорских усыпальниц, правительственных резиденций, административных зданий и культовых сооружений императорского Китая (приблизительно со времен династии Хань) и Японии.

Content

Кристофер Мур
НА ПОДСОСЕ

БЛАГОДАРНОСТИ

1 Тут многие померли, переживешь

2 Последняя куча

3 Я беден, а кот мой огромен

4 Красный, белый и весь мертвый

5 Император Сан-Франциско

6 Познают ли Животные синий?

7 Список

8 Она идет во всей красе

9 Это как путешествия во времени, только типа медленней…

10 Красный, белый и синий, не обязательно в таком порядке

11 А поутру они проснулись

12 Кровь, кофе, секс, магия — не обязательно в таком порядке

13 День переезда

14 Силы на добро

15 Бракованные клоуны

16 Где представлены хроники Эбби Нормал — полностью ебнутой прислужницы Вурдалака Хлада

17 Где представлены хроники Эбби Нормал — новоокрещенного клеврета детей ночи

18 Никто не любит дохлых шлюх

19 Наши мертвые кореша

20 Какая чудесная жизнь

21 Дамы и господа, знакомьтесь — разочарования

22 Где представлены хроники Эбби Нормал — жалкого нульсона в смазке Носферату

23 Где представлены хроники Эбби Нормал — загнанной добычи

24 Период полураспада американского сыра

25 Они не ведают, что творят

26 Где представлены хроники Эбби Нормал — возлюбленной, родившейся под несчастливой звездой, и трагической роковой женщины

27 Ну, это пиздец какой-то

28 Красны девицы в ночи

29 Как же мерзко сталкиваться с бывшим, да?

30 Где представлены хроники Эбби Нормал — темной и таинственной богини запретной любви

31 Где представлены хроники Эбби Нормал: Почти как тостер, я правлю тьмой

От автора Император и его гвардия

Примечания