Бардаш Валерий

Пещера

Валерий Бардаш

Пещера

1

– Папа, а мы здесь все умрем?

Взрослые переглянулись. Высказывать вслух такие мысли на восхождении не принято. Даже на их необычном восхождении. Даже если слова мальчика никого не удивили. Удивились взрослые лишь тому, что тонкий голос не выдавал никакой тревоги. Саша ничуть не возражал против такого оборота дел, вполне готовый разделить любую участь со своим отцом и его теряющим силы другом. Это было первое, что они услышали от мальчика с самого утра. После того как его напоили теплым чаем, он лежал тихо и вместе со всеми прислушивался к шуму непогоды. Мой сын, подумал Дмитрий.

– Нет, мы обязательно спустимся вниз. Откуда у тебя такие мысли?

Мальчик смотрел на отца внимательными и понимающими глазами.

– Как ты себя чувствуешь? Хорошо?

Саша утвердительно кивнул головой.

– Голова не болит?

Саша отрицательно покачал головой.

Дмитрий сидел у входа палатки, слегка пригнувшись под сотрясаемой ветром крышей. Время от времени он подпирал крышу головой в каске, проверяя силу ветра. Изредка он бросал взгляды на лежащих перед ним сына и друга. Они с трудом различали черты его поросшего темными волосами лица на слепящем фоне стен и крыши палатки.

Взрослый беспокоил его больше всего. Из-под седой бороды Павла иногда появлялась ничуть не обманывающая Дмитрия улыбка. Сильно похудел. Еще не поднимался с утра, не выглянул наружу. Нехороший знак.

– Как голова?

– Вроде получше. Что делается снаружи?

– Все так же. Придется сидеть еще один день.

Павел кивнул головой. Лежа на спине, он согнул ноги в спальном мешке, заслонив себя коленями от Дмитрия.

– Сделать еще чаю? Ответом было молчаливое одобрение.

Дмитрий приоткрыл кольцо входа и, стараясь не впустить внутрь ветер и холод, высунул голову наружу. Он осмотрелся по-деловому спокойно. Его среда. Осматривать особенно было нечего. Тяжело трудящиеся растяжки палатки, не справляющийся с защитой палатки от ветра небольшой скальный выступ. Все остальное вокруг было закрыто пеленой быстро перемещающегося тумана и мелкого снега. Снежинки не беспокоили привычное лицо. Дмитрий только прищурил слегка глаза. В них появилось выражение, которое он не позволял себе внутри палатки.

Возможное спасение его сына было наверху, в светлой теплой пещере. Возможное спасение его друга было в противоположном направлении. Там, где в воздухе больше кислорода и меньше движения. До пещеры, в которую Павел тоже стремился, ему, наверно, не дойти.

Несмотря на полное отсутствие видимости, Дмитрий хорошо ориентировался. Их палатка находилась приблизительно посередине между полюсами спасения. Но не только это усложняло их задачу. Наверх или вниз – им нужно будет продираться через большую непогоду, которая в такое время года приходит в эти места, как правило, серьезно и надолго.

Хорошо знакомая ему погода. Его старый приятель. Со времен когда он только начинал постигать умение совершать невозможное в горах, преодолевать непреодолимое. Постигать, как, шаг за шагом, перемещать свое тело из одной негостеприимной точки пространства и времени в другую, казавшуюся недосягаемой за непроходимыми скалами и льдом, за стеной ветра и холода, за пределами разумного. Когда он учился принимать неразумное за разумное, бессмысленное за чрезвычайно важное и простое. Теперь ему нет в этом равных. Вниз или вверх, он готов ко всему. Ко всему, что есть в запасе у этой горы. Они с ней старые приятели. Он мог позволить себе так считать. Сколько раз я уже был здесь? Много.

Незащищенные глаза стали слезиться от холодного ветра. Дмитрий высунул наружу руки, набил котелок снегом и залез обратно внутрь, тщательно закрыв за собой вход. Под молчаливым наблюдением он разогрел газовую горелку и поставил на нее котелок. В палатке потянуло теплом.

– Завтра будет хорошая погода, – сказал он в своей обычной полусерьезной, полушутливой манере, хорошо знакомой другу и сыну.

Несмотря на обстоятельства, в палатке поддерживалась подобающая среди знающих горы людей атмосфера.

* * *

Ледоруб: Готовясь к этому интервью , мы покопались в нашем архиве. Это ваша двадцать первая беседа с нашим журналом. Своего рода рекорд, которым мы очень гордимся.

Дмитрий: Безусловно. Это свидетельство долголетия и популярности вашего журнала. Не думал, что их было так много, но самое первое интервью я помню очень хорошо. Оно случилось тридцать лет назад.

Ледоруб: Совершенно верно. Сразу после памятного восхождения на Вершину Мира. Мы также подсчитали , что уже задавали вам следующий вопрос десять раз. И все же: в чем секрет вашего спортивного долголетия?

Дмитрий: Отвечаю в одиннадцатый раз: у меня нет никакого секрета.

Ледоруб: Глядя на вас , невозможно поверить, что вам уже пятьдесят пять лет. Это почтенный возраст не только для восходителя. Вы один из старейшин мирового альпинизма.

Дмитрий: Да, мне и самому трудно в это поверить. Никогда не думал, что смогу ходить так долго. Хотя не люблю слово старейшина, есть немало восходителей старше меня.

Ледоруб: Согласны, оно вам совершенно не идет. Ваше последнее восхождение по северной стене Безымянного пика получило первую премию года. От всей души поздравляем!

Дмитрий: Спасибо. Это , конечно , приятно, хотя призы меня уже давно не интересуют. Это было очень хорошее восхождение.

Ледоруб: Расскажите, пожалуйста, о нем. Нашим читателям очень интересно. В печати было совсем мало сообщений.

Дмитрий: Я уже давно не беру с собой никаких средств связи, а в этот раз не было даже никого в базовом лагере. По сути , и базового лагеря не было. Одна палатка с небольшим запасом продуктов и горючего. Некому было поддерживать связь.

Ледоруб: Да, теперь восходительская элита предпочитает одиночные экспедиции. В чем их привлекательность?

Дмитрий: Я хожу в горы больше тридцати лет. Многое изменилось в альпинизме за это время. Восхождения в группе становятся редкостью.

Ледоруб: Наш журнал участвует в дискуссии на эту тему. Многие любители и некоторые профессионалы сожалеют о тех временах и о том, что альпинисты перестали ходить вместе. Хотелось бы узнать ваше мнение.

Дмитрий: Ну не перестали совсем. Ходят и , я думаю , будут еще долго ходить. Но лучшие из лучших всегда впереди, всегда ищут чего-то нового, неиспытанного. Это нормально.

Ледоруб: Вы, разумеется, один из первых. Но теперешнее поколение восходителей мало знает о прошлых временах. А вы не жалеете о них?

Дмитрий: Нет, это не в моих привычках – сожалеть. Я бы не смог продолжать ходить в горы с такой привычкой . Те времена имели свои хорошие стороны. У меня было гораздо больше испытанных друзей среди альпинистов. Теперь мы встречаемся только на кинофестивалях. Но я совершенно ни о чем не сожалею. Я с удовольствием отправляюсь в одиночные экспедиции.

Ледоруб: Чем они вас привлекают?

Дмитрий: Одиночество в горах может быть губительным, а может быть целительным. Целительное одиночество очищает мысли и душу. Это совершенно необыкновенные ощущения.

Ледоруб: Существует точка зрения, что современный альпинизм , особенно тот, который практикуется на самом высшем уровне , утратил свои соревновательские качества. Что он превращается в своего рода культ, образ жизни, религию , если хотите.

Дмитрий: А альпинисты превращаются в монахов?

Ледоруб: Что-то вроде этого.

Дмитрий: Альпинизм изначально отличался от других видов спорта. В нем всегда присутствовала некоторая духовность, близость к природе, кастовость. Но без соревновательного духа альпинизма не может быть. Мне кажется, что наш спорт переживает небольшой кризис. Отсутствие достойной цели, того, что еще никто не делал, что кажется невозможным.

Ледоруб: Горы уменьшились в размере?

Дмитрий: Что-то в этом роде.

Павел оторвал глаза от чтения. Его звали. Наверно, уже не один раз. Он отложил журнал в сторону, положил обе руки на подлокотники кресла и осторожно поднялся. Спина оценила его старания. Он учился быть с ней в хороших отношениях и задабривал, как только мог. Уже много лет, с переменным успехом. Капризная особа. Ей по-прежнему не нравились его нерегулярные пробежки. Он перестал пытаться понять почему, но сдаваться отказывался. И так уже много уступил – давно не делает ненавистные ей наклоны и приседания, следит за осанкой, сидит как прямая палка, укоротил дистанцию, но совсем перестать бегать он не желал. Он покрутил бедрами для разминки и, стараясь держаться прямо, пошел на кухню.

– Сколько тебя можно звать?

– Извини, зачитался.

– Что читаешь?

– Интервью с Димой в “Ледорубе”.

– Еще одно? Опять говорит о том, как оставаться молодым?

– Пока нет. Не дочитал еще до конца. Отвлекают тут всякие.

– Можешь идти обратно читать. Подожди, хлеб греется.

– Ну вот, не готово, а зовешь.

Павел сел за стол и посмотрел в окно. Их дуб продолжал держаться за желто-коричневые листья. Уже совсем готовые. До хорошего дождя с ветром. Наступающий день ничего такого, слава богу, не обещал. Чистое небо, будет опять сухо и тепло. Он пододвинул к себе тарелку. Пахло хорошо. Пришла привычная мысль о том, что ему всегда нравится, как Мария готовит. С самых первых блюд молодой жены. В этом им не нужно было подстраиваться. Готовит как умеет, и ему это всегда по нраву. Так же привычно он удержался от соблазна сверить точность своих воспоминаний с воспоминаниями жены, помня о неожиданных поворотах, которые всегда возможны во время их совместных экскурсий в глубины их супружества.

– Очень вкусно, спасибо, солнышко.

– Кушай на здоровье. О чем же он говорит? Вид у тебя очень задумчивый.

– О горах, философствует немного, как обычно. Опять залез на красивую стену. В одиночку. На фотографиях очень здорово смотрится. Ну и сам, конечно, как огурчик.

– Завидуешь?

К этой ее привычке он еще до конца не привык.

– Мы уже с тобой не раз говорили на эту тему. Не отказался бы сбросить лет тридцать. Кто бы отказался? И ты бы, наверно, не отказалась.

– От чего?

– Сбросить лет тридцать.

– Зачем? А мне и так двадцать пять.

– Извини, солнышко, забыл. Ты у меня еще хоть куда. Спелая.

Павел посмотрел в глаза жены, не надеясь проникнуть внутрь их на какую-нибудь значительную глубину. Ему по-прежнему не было туда доступа. Он мог полагаться только на накопленные с годами трудно поддающиеся анализу эмпирические факты и учиться принимать некоторые вещи в мире как есть, без объяснения и анализа. Когда-то совсем чуждое ему, но интригующее умение.

Они снова стали тянуться друг к другу и ценить проведенное вместе время. Особенно таким вот ласковым неспешным воскресным утром. С того, наверно, времени, когда чувство одиночества, унылый предвестник, стало подталкивать их друг к другу. Ненастойчиво и твердо. Они не желали еще ничего знать о том, что оно предвещает, надеясь, что это далеко впереди, но, конечно, знали достаточно об их супружестве, чтобы бессловно радоваться такому неожиданному подарку. Ни на минуту не забывая о его хрупкости и непостоянстве.

– Ты же говорил, что перестал скучать по горам.

– Говорил. Мало ли что я говорил, солнышко. Как удержаться от мыслей, когда посмотришь на фотографию горы и на его тридцатилетнее лицо на переднем плане?

– Он, конечно, молодец. Совсем не стареет. Помнишь, выглядел моложе своего старшего сына? Как его зовут, забыла?

– Андрей. Андрею уже должно быть больше тридцати. А папаше столько же, сколько мне. Но он не выглядит старше тридцати. Удивительно.

– Когда мы их видели всех в последний раз, на юбилее?

– Да, пять лет назад.

– А сколько их младшему?

– Около десяти должно быть, не помню точно.

– Тоже хочешь молодую жену? Налить чаю?

– Спасибо. Ты хорошо знаешь, что без молодой жены я проживу совершенно спокойно.

– Кто вас знает? Допьешь остатки? Немного осталось.

– Давай.

Застучала перекладываемая в раковину грязная посуда. Павел снова обратил свой взгляд к окну. На небольшом участке открытого ясного неба виднелось несколько тонких белых полосок. Идет издалека непогода? Давно пора. В горах уже несколько раз выпал снег. Он посетил мысленно свое ущелье. Оголенные деревья, кусты, твердая холодная земля, белый налет на высоких вершинах. Большая гора, конечно, поседела и приосанилась больше всех.

– Ты где?

– Мало мы были в этом году в ущелье. Нужно постараться зимой почаще ездить.

– Постарайся.

– Хочешь прочитать интервью?

– Давай, может, прочту. Да ты мне уже все рассказал. Что-нибудь новое?

– Да нет, ничего нового. Уже не так философствует, как прежде. Помнишь: о перерождении, обновлении души и организма? Помудрел. Только продолжает ходить. Теперь всегда один, даже без поддержки. Новая мода у них пошла. Представляешь, совершенно один в целом ущелье?

– Кому как нравится.

– Сын маленький, молодая жена, а его не оторвать от гор. Теперь, говорит, самый смак. Не для славы, не для острых ощущений, не из-за природы. А для того, чтобы просто быть там. Один из самых изысканных способов ухода от жизни.

– Пусть ходит, если нравится.

– Да. Ему нравится. И мне бы, наверно, понравилось.

Павел отклонился на спинку стула и затих, прислушиваясь к шуму кухни и улицы. На лице появилось выражение, которое никогда не нравилось Марии, беспокоило ее. Она, разумеется, не высказывала свое беспокойство вслух.

– Но нам ничего не остается, как стараться преуспеть в нашей жизни ниже облаков. Это задача посложнее, правда, солнышко?

Солнышко посмотрело на своего мужа и ничего не ответило, чем его совершенно не удивило.

– Как нам с тобой быть счастливыми? Какие есть. Здесь, сейчас?

В глазах Марии опять проявилась хорошо знакомая ему непроницаемость. Было время, когда он был уверен, что за этой непроницаемостью почти ничего нет. Неразвитость мысли. Медленно, очень медленно зарождалось в нем чувство, что, напротив, там очень много есть всего, что там совершенно незнакомый, неизвестный ему мир. Осознав это, он постепенно стал учиться уважать этот мир, совсем его не понимая, не уверенный порой, что не выдумал его, но уверенный почему-то, что в нем все гораздо понятней и проще, чем в его. И естественней. Появившись в первый раз, эта уверенность принесла ему неожиданную и окрыляющую надежду. Возможен другого рода порядок, другая логика, другая нелогичность. Возможен другой мир. Это, пожалуй, было одним из самых больших открытий его жизни. Появилась надежда на спасение. Потому что в его собственном мире с некоторых пор прочно поселилась безрадостность.

– Тоже продать дьяволу душу?

Он решил не развивать эту тему дальше, не уверенный, что знает как.

– Он скоро должен вернуться. Нужно позвонить Томе, узнать. Павел поднялся, обнял и поцеловал жену.

– А где он сейчас?
– В экспедиции. На Северном полюсе, кажется.

* * *

Картинки этого участка предвершинного взлета запечатлены только в памяти восходителей. В памяти нескольких сот побывавших здесь людей. Многих из них уже давно нет в живых. Участок не видно со стороны базового лагеря, прячущегося у основания северного ледника вершины. Не видно его ни с восточной, ни с западной, ни с южной сторон. Так утверждают знающие люди. Среди наблюдателей, тревожного племени, он известен под названием Черная Дыра. Большинство из них молчаливо мирится с тем, что, достигнув этого места, маленькие темные точки на белом фоне льда и снега, точки, которые, кажется, уже почти на вершине, должны хотя бы на короткое время исчезнуть из вида. С железной необходимостью. Самые беспокойные из наблюдателей спрашивают иногда у людей наверху, можно ли обойти этот участок слева или справа? Можно ли под него подрыться? И получают всегда один и тот же ответ.

За исключением этого вопроса внизу не любят говорить об участке. Отчасти потому, что говорить о нем всегда еще рано. Он находится под самой вершиной, он уже почти вершина, а до вершины всегда идти и идти. Целую экспедицию. Но это не главная причина неупоминания. О главной причине люди внизу и вовсе не говорят.

На маршрутах этой горы немало скрытых от наблюдения мест. Ни за одним из них не закрепилось специального названия. Когда темные точки исчезают в других местах, люди внизу не чувствуют себя беспомощными. У них есть представление о том, чем там заняты эти точки, а главное, они знают, чего следует ожидать. Ожидать следует появления точек на противоположной стороне участка. В некоторых случаях на той же стороне, что тоже логично и понятно. Поведение точек, скрывающихся в Черной Дыре, люди внизу с некоторых пор не пытаются предсказать.

Никому здесь не до фотографирования. Среди восходителей участок не пользуется какой-то особой репутацией. Широкий ледовый склон средней крутизны с выходами скал. Трудности маршрута позади. Поставив на него свой ботинок, некоторые из восходителей вспоминают, что случается здесь иногда с их товарищами, которые в предчувствии близости вершины забывают об осторожности. Об осторожности на участке в той или иной мере забывают все, но не всем это сходит с рук. Нет уже сил для нее. Сердце вот-вот готово лопнуть, как перекачанный воздушный шарик. Глаза, кажется, видят вершину, утомленный мозг уже давно на ней, но для работающего на надрыве тела до вершины еще целая вечность.

На спуске и вовсе не возникнуть мысли задержаться и вынуть камеру, которая только была спрятана после фотографирования на вершине. Не до того. День уменьшается, вдали видны подозрительные тучи – вниз как можно скорей. Здесь нет навешанных веревок, они начинаются на триста метров ниже, перед отвесами северной стены. Безопасное передвижение по такому рельефу не должно быть большой проблемой для опытной двойки. Все решают эту проблему приблизительно одинаково.

Они заранее договорились не связываться, поэтому веревки у них не было. Им не обязательно было ждать друг друга, но Дмитрий не одобрял раздельного хождения. С Павлом они всегда ходят вместе. И если бы напарник не решил спрыгнуть со скального выступа, вместо того чтобы обойти его, они бы никогда не вспомнили бы впоследствии об этом участке. Но он почему-то решил прыгнуть. С высокого довольно выступа. Что-то в его фигуре, когда он готовился к прыжку, привлекло внимание Дмитрия. Какое-то незнакомое неуместное движение. Бесшабашное, рискованное. Такое, о возможности которого в это время старались не думать потерявшие их из вида люди внизу.

В объяснениях подобного поведения на больших высотах нет недостатка. “Горнячка”, общее переутомление, ослабление внимание и воли. Если подумать, то это удивительно, что люди в состоянии вести себя нормально в таких условиях. Но Дмитрий и его напарник были не случайные здесь люди, а одни из наиболее подготовленных, закаленных и умудренных опытом. Может, Дмитрию нужно было обратить внимание на то, что напарник как-то не очень охотно поднялся на ноги, когда они собрались идти вниз. Их было четверо наверху. Вторая двойка быстро исчезла из виду, они пошли следом за ней. Может, Дмитрию следовало что-нибудь сказать по поводу незастегнутого ремешка каски. Между ними не было хорошего контакта. Не получалось. Несмотря на разницу в возрасте и опыте, в свои двадцать пять лет Дмитрий не чувствовал в напарнике большого авторитета. Неплохой мужик, но Дмитрий все время вспоминал о Павле, залечивающем дома сломанную руку. Это им, наверно, мешало.

Напарник прыгнул. Опрокинулся на спину и покатился. Удивительно быстро покатился для такого, казалось бы, некрутого ледового склона. Он энергично перевернулся на живот, пытаясь удержаться на зажатом в обеих руках ледорубе. Его движения в это время были быстрые и профессиональные, но они не произвели желательного эффекта на скорость его скольжения. Через несколько мгновений он покатился вниз бесконтрольно, ударяясь о склон разными частями тела. Еще через несколько мгновений он исчез за перегибом.

Все это время Дмитрий стоял не двигаясь. Он повернул голову направо – первая двойка, наверно, уже подошла к веревкам. Они не будут ждать. Он забыл им сказать, что батарея его рации “села”. Он обнаружил это вчера вечером, в штурмовом лагере.

За перегибом, где исчез напарник, было круто, почти что пропасть. Тело уже, наверно, в какой-нибудь трещине на предвершинном склоне. Там спуск очень быстрый.

Все равно нужно заглянуть. Дмитрий стал осторожно приближаться к крутизне.

В пропасть напарник не упал. Он лежал неподвижный на дне большой седловины, сто метров ниже Дмитрия. Без каски.

Ситуация усложнилась. После небольшого колебания Дмитрий продолжил движение. Спуск затрудняли частые скальные выступы. Под одним из них обнаружились следы крови.

Напарник не дышал. Кровь на ранах разбитой головы замерзла и перестала течь. Два больших красных пятна на льду. Дмитрий снял рюкзак с напарника и перевернул его осторожно на спину. В карманах куртки рации не оказалось, не нашел он ее и в рюкзаке. Он осмотрелся по сторонам. Мог оставить в штурмовом лагере. Любил разгружаться. Дмитрий присел передохнуть.

Вскоре он обратил внимание на груду камней метрах в десяти и подумал: еще полчаса. Он поднялся, подтащил к ней тело и стал осторожно откладывать камни в сторону, пока не образовалась небольшая яма. Затем он с трудом поместил в яму остывшее тело, положил на него несколько камней и остановился. Бесполезное занятие.

Он привязал тело в нескольких местах к самому большому камню и посмотрел в последний раз на белое лицо с закрытыми глазами. Нужно спасать себя. С двумя ледорубами в руках, он стал подниматься по пути своего спуска.

Погода портилась согласно прогнозу. На гребне сильно дуло, снизу поднялась густая пелена облаков, в которой все вокруг исчезло. Но Дмитрия интересовала только небольшая скалистая гряда, у основания которой сложен небольшой тур. Там начинаются веревки. Не было никакой уверенности, что он приближается к этому месту с каждым шагом, но остановиться в нерешительности он себе не позволял.

Осознание того, что он заблудился, не сразу одержало верх. Он шел в почти абсолютной пелене, не различая ничего в полуметре вокруг себя, и совсем не испугался, когда вдруг почувствовал, что падает. Так же неожиданно он с силой ударился правым плечом обо что-то острое и твердое.

Для людей внизу настало самое трудное время. Двое из четверки остановились на ночь в промежуточном лагере. От другой связки не было никаких известий после того, как они исчезли из вида в Черной Дыре и любое упоминание о дыре перестало быть возможным. Что делать? Посылать ребят завтра наверх? Но там непогода, которая будет продолжаться еще по крайней мере три-четыре дня. А ребята уже слишком долго на высоте. Может, связка ночует в палатке штурмового лагеря? Но там есть запасная рация. Оттуда всегда хорошая связь. Все знали, что произойдет завтра. Завтра первая двойка спустится вниз в базовый лагерь. Неумолимая логика самосохранения. Но до утра можно тешить себя мыслью о том, что есть и другие варианты.

Другой вариант мог появиться, если бы по крайней мере один из первой двойки чувствовал, что не может спуститься вниз без того, чтобы не попытаться спасти своего товарища. Что он не сможет посмотреть в глаза его жене, друзьям, если не сделает этого, что у него просто нет выбора. Внизу были хорошо осведомлены о маловероятности такого оборота событий. Павел потеет дома в августовской жаре, никакое имя не вспоминалось в связи с напарником Дмитрия. Так будет легче всем. Не придется отговаривать восходителя от самоубийственного поступка. Никто не хочет потерять еще людей на этой несговорчивой горе. Они подождут внизу одну неделю, исчерпают малейшую возможность, соберутся и отправятся с хмурыми лицами домой.

* * *

Дмитрий открыл глаза. Через некоторое время он почувствовал, что ему неудобно, но продолжал лежать неподвижно, не считая работы век. Не было ощущения, что он владеет всем своим телом. Постепенно пришли боль и память. Он не имел представления о том, где находится, но не испытывал беспокойства.

Наконец он попробовал приподняться, успешно, несмотря на боль в левом плече. Он поднял туловище, прислонил его к чему-то острому. Холодный ветер сильно трепал капюшон куртки. Затратив еще одно усилие, он сел, почти распрямив спину, и осмотрелся.

Над ним нависала чернеющая масса большой скалы. Видимость улучшилась. Скала то исчезала, то появлялась в пелене. Непогода продолжается – отметил мозг. Он находился на чем-то довольно плоском – наверно, на широкой полке. Он не мог вспомнить о существовании хотя бы одной такой на маршруте. Где я? Он решил приблизиться к скале и поискать место, чтобы укрыться от ветра.

К скале пришлось ползти, ветер валил с ног, не удержаться. Вскоре он обратил внимание на широкое открытое место среди камней и устремился к нему с усиленной энергией. Он чрезвычайно обрадовался его ширине и глубине и ровному дну, растянулся во весь рост, наслаждаясь полной защитой от ветра, и забылся.

Очнувшись опять, он сразу вернулся к реальности и почувствовал себя в безопасности и тепле. Тепло исходило из глубины горы. Он повернулся на живот, вгляделся в расщелину, удивился и пополз внутрь. Через некоторое время он оказался в широкой высокой пещере, тускло освещенной непонятно откуда берущимся светом. В пещере было совсем тепло, он откинул капюшон куртки, снял каску и очки. Он вспомнил о своем рюкзаке. Куда задевался рюкзак? На площадке? Идти обратно и выглядывать наружу не было сил. Он снял куртку, ощупал левое плечо, затем ощупал и осмотрел все остальные части тела.

Навалилась усталость. Он постелил под себя куртку и заснул, положив голову на небольшой выступ. Ему снился сон равнин, наполнивший тело сладостными ощущениями тихой любви и страсти. Каждую часть восстанавливающегося тела: затвердевший пенис, умиротворенный мозг, застучавшее ускоренно сердце. Он хотел эти губы, эту грудь, черный треугольник. Его ласкали и грели светящие влюбленные глаза. Он овладел белым телом. В теплой, освещенной тусклым светом пещере, на высокой горе, покрывшей себя непроницаемым слоем непогоды.

Проснувшись после первой ночи, он не удивился своему хорошему настроению. Он был уверен, что спасется. Есть тепло, есть вода, есть здоровое, отдохнувшее тело. Что еще нужно восходителю? Не огорчило его и то, что рюкзака на площадке не оказалось. Ничего совершенно необходимого в нем не было. Дмитрий не нуждался ни в чем, особенно после того, как обнаружил, что снег в пещере медленно, но тает. Он набирал его в скорлупу каски и наслаждался неисчерпаемым источником воды. Он лежал безмятежно на теплом полу, осматривал потолок пещеры и удивлялся его до странности ровной поверхности. Он провел в пещере три дня, дожидаясь улучшения погоды.

На четвертое утро, выглянув из пещеры, он обнаружил вокруг себя ослепительное сияние. Темные очки с трудом справлялись с ярким светом. Дмитрий чувствовал, что прищуривает глаза. Он стоял у края полки и просматривал предстоящий путь. Солнце то открывалось, то скрывалось за редкими высокими облаками. На восточном гребне белели снежные флаги. В ста метрах траверса полка заканчивалась. Начинался ледовый склон, который упирался в скальную стенку. Наверху этой стенки должны быть их веревки. Дмитрий был уверен, что знает свое расположение на горе. Он еще раз посмотрел наверх, еще раз задумался над тем, как попал на эту полку, и вернулся в пещеру, чтобы приготовиться к выходу.

Через четыре часа он открыл вход штурмовой палатки и нашел в ней рацию напарника.

Из частной переписки

Да будет с тобой Время, Немногословный!

Какая приятная неожиданность – получить от тебя письмо. Не изменяешь себе, дружище? Планета 10000АВВ? Что это и где это? Впрочем, не утруждай себя ответом. Не хочу знать. Мысли о столь отдаленных местах всегда вводят меня в глубокую меланхолию. Зная тебя, я не сомневаюсь, что это очень, очень далеко. Бррр.

Не подозревал, что кто-то интересуется в наше время такими вещами. Чем примечательны эти примитивные цивилизации? Не будет ли время потрачено с большей пользой на то, чтобы понять нашу, которую мы вполне самонадеянно называем развитой? Представь, что и за нами кто-нибудь так же наблюдает, подсмеиваясь. Впрочем, я уверен, что ты относишься к своему заданию очень серьезно.

Надеюсь, что ты не совсем еще забыл меня и не обращаешь внимания на мой насмешливый тон. На самом деле я чрезвычайно рад твоему письму. Я уверен, что ты в этом не сомневаешься. Я также рад обнаружить тебя в прекрасном состоянии тела и духа. Последнее время я стал тревожиться, что совсем потерял твой след. Помнишь нашу последнюю встречу? Хорошее время.

Не могу похвалиться большими изменениями в своей жизни. Я по-прежнему прожигаю свои молодые столетия в одном из бесполезнейших отделов Ассамблеи. По-прежнему бюрократ. В отделе мне очень благодарны за согласие занять самую скучную должность и позволяют заниматься чем душа пожелает. Ну а моя душа все так же продолжает желать абсолютно все соблазны нашей рафинированной планеты.

Почти не слышу ничего от наших, не знаю, остался ли кто-нибудь на Тисе. Несколько сумасшедших, как ты, за пределами сферы. Остальные, вероятно, в теплых местах, заняты продвижением карьер. Наши выпуски всегда были нарасхват. Не перестаю этому удивляться.

Пиши. Буду с нетерпением ждать твоего ответа. Почему такие смешные ограничения на размер сообщения? В чем еще ты должен себя ограничивать? Страшно подумать.

Пусть Время откроет тебе свои секреты.

OO.

Да будет с тобой Время, мой добрый друг!

Помнишь: “ Одиночество – удел погружающегося во Время? ” Могу поделиться с тобой своим обновленным пониманием этих строк. Оно пришло ко мне как неизбежная плата за те роскошества, которыми награждает меня моя здешняя жизнь. За пределами сферы? Я так далеко, что эта фраза почти не имеет смысла. Чувство одиночества здесь поглощает несравненно быстрее и глубже, чем в наших краях вселенной. Берусь утверждать, что тебе неведом его настоящий вкус. Ну что ж, рано или поздно. Одна бесконечность, заключенная в другой.

Моя жизнь на станции не так скудна, как, возможно, тебе представляется, несмотря на множество параноидальных ограничений, которые должны соблюдаться нами без исключения. Размер сообщения – одно из них. Не мне оспаривать их разумность, у Комиссии огромный опыт. Невмешательство – ее главная директива. Для нашей с тобой переписки ограничения не должны быть помехой. Неудобства возникают, когда приходится отсылать большое количество материалов домой. Но это проблемы моего робота.
Мы с тобой собратья по бюрократии, Комиссия принадлежит Ассамблее, о чем ты, я уверен, и сам хорошо осведомлен. Я был приятно поражен, увидев знакомое имя в последнем сообщении о новых назначениях. Поздравляю! Очень быстро и очень высоко, даже для самого талантливого из нашей группы! Я сразу же захотел написать тебе, но не решался, опасаясь, что ты теперь слишком занят.

Чрезвычайно рад такому началу нашей переписки. С нетерпением жду твоего ответа.

Немногословный.

Да будет с тобой Время, Немногословный!

Такие смешные мысли не должны приходить тебе в голову. Моя новая должность требует еще меньше усилий, чем предыдущая. Ассамблея – самое беспомощное из всех начинаний в истории Тисы. Я не преувеличиваю. Лишь одна миллиардная наших сограждан знает о ее существовании и только потому, что работает в ней!

Ну да это совсем не интересно. Ты мне лучше скажи, как давно ты не видел живой женщины? Есть ли они там? После нескольких неприятных эпизодов я теперь предпочитаю только платные услуги. По крайней мере можно справиться о возрасте партнерши. Редкий пример чрезвычайно полезной директивы, вышедшей из нашей организации! В годы становления мы были избалованы нашими ровесницами. Замечательные были времена. Свежести и ожидания. А теперь мы наравне со всеми. Никогда не знаешь, с кем имеешь дело. Говорят, что некоторые не теряют интерес к мужчинам сотни тысяч лет. Страшно подумать.

Заканчиваю, предстоит очередное скучнейшее совещание. Пусть Время откроет тебе свои секреты.
OO.
Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Очень рад, что не увижу твоей реакции на эти мои строки. Что говорить о женщинах. Нам запрещен даже холодек. Я веду здесь аскетическую, почти примитивную жизнь. На станции есть только один робот. Ты бы посмеялся над ним, но на самом деле это чрезвычайно интеллектуальное и незаменимое создание. Но не знает ничего о том, как быть женщиной – небольшого размера сфера. Мое передвижение по планете тоже строго ограничено, практически запрещено, несмотря на то что аборигены еще не знают о существование второго уровня материи. Большинство директив Комиссии кажутся абсолютно бессмысленными, но я научился их уважать. У них очень богатый опыт. Правда ли, что многие из руководства работают там еще с начала Вечности? Возможно, ты знаешь, если, разумеется, можешь об этом говорить. Иногда мне приходят такие мысли в голову. Мне не разрешили даже небольшую станцию на окраине местной планетарной системы. Ближайшее место, где есть хоть какие-то блага цивилизации, – автоматический пост за пределами здешней галактики. Можешь себе представить, что это такое. Я, разумеется, не жалуюсь, нас хорошо проинформировали о том, что ожидать. Напротив, во многих отношениях у меня чрезвычайно стимулирующее окружение. Крошечный приют и самое необходимое для жизни. Большую часть времени я провожу в чтении и раздумьях. Наверно, это одна из главных причин, побудивших меня отправиться сюда. Жду с нетерпением ответа.
Немногословный.
Да будет с тобой Время, мой друг!

Нет холодека? О, боюсь даже спрашивать. Почему не читать все это дома? Как насчет аборигенок? По крайней мере нет опасности наткнуться на доисторический экземпляр. Надеюсь, что у тебя есть возможность регенерировать. Прости мое невежество. В свое оправдание замечу, что даже в Ассамблее единицы подозревают о существовании Комиссии и вряд ли кто-нибудь знает, чем она занимается. Но я совершенно уверен, что твоя деятельность наполнена самым высоким смыслом. Иначе бы ты ей не занимался. Просто не могу иногда удержаться от шутки. Плохая привычка.

Сообщаю последнюю новость, о которой говорят все. Произошло прекращение линии. Первое за много-много столетий. Поговаривают, что это теперь новое веяние. Забавно, не правда ли? Как будто не существовало всей истории Тисы. На многих планетах Вечность вообще никогда не практиковалась. Забывчивость нашего общества не перестает меня удивлять. Однако на Тисе, действительно, такое не случалось очень давно. Он, кажется, состоял в Ассамблее. Я пытаюсь разузнать. Это первый случай на моей памяти, а моя последняя разгрузка произошла давно. Кстати, рекомендую и тебе удлинить свой цикл, несмотря на теперешнюю моду. Чрезвычайно стимулирует трезвость мысли, что частично объясняет эту теперешнюю нашу моду. Слово трезвость в любом контексте по-прежнему одно из самых непопулярных на Тисе.

Так вот, он не оставил никакого объяснения, по крайней мере публично. Прекратил регенерацию и состарился естественным образом. Они удивительно быстро приходят в непригодность, наши тела. Интересно было бы увидеть, как выглядит тисянин такого возраста. По слухам, он принимал в это время только самых близких. Жаль, подобный опыт должен быть общественным достоянием. У нас уже очень много сказано о событии. Большей частью, подозреваю, с тайной целью принизить его значимость. Однако я верю, что это единственный достойный путь. Первое поколение Вечности, поколение зеро, как его любят теперь называть, подходит к своему естественному пределу, который не поддается даже регенерации. Этот факт, по моему неофициальному мнению, главная причина совершенной бесплодности руководства Ассамблеи. Официально мы не должны знать возраст своих коллег, но, разумеется, все все знают. Такое исключительное сборище влиятельных особ. Ты абсолютно прав в своем подозрении. Некоторые просто выдают себя с головой – изъясняются, как инопланетяне. Им давно уже пора. Хочу надеяться, что, когда придет мое время, у меня хватит мужества и мудрости для правильного решения. Нельзя до бесконечности обременять собой Вечность.

На такой серьезной ноте закачиваю свое письмо. Пусть Время откроет тебе свои секреты.
OO.
Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Для справки: средняя аборигенка приблизительно в два раза крупней массой нормальной расцветшей тиси и, согласно моим ограниченным знаниям, чрезвычайно требовательна во всем, что касается отношений между полами. Аборигенки отпадают. С позиции своего, признаюсь, довольно незначительного опыта берусь утверждать, что роль женщин в нашей жизни чрезвычайно преувеличена. Немного видеоматериалов и находчивости вполне достаточно. Представляю, какое у тебя сейчас выражение лица. На самом деле я вполне обхожусь, большую часть времени. Иногда, правда, вдруг приснится, что возвращаюсь домой и набрасываюсь на одну за другой на всех проституток Тисы.

Неудобства с регенерацией – самая серьезная проблема моего бытия. Я, разумеется, делаю это регулярно. Мысли о прекращении еще не посещали меня. Полагаюсь на тебя – подсказать, когда придет мой срок. У меня есть камера для регенерации. Она установлена в одном из самых труднодоступных и абсолютно ненаселенных мест планеты, с соблюдением всех мер предосторожности. Эти установки, как я, к своему удивлению, обнаружил, создают значительную вторичную радиацию из-за относительно маленьких размеров и должны быть тщательным образом изолированы. Моя станция находится там же, на совершенно не поддающемся описанию рельефе.

Ты, возможно, не так далек от истины относительно чтения дома, но в Комиссии думают иначе, и я чрезвычайно этому рад. Я разделяю мнение, что непосредственное присутствие естественного интеллекта необходимо в нашей работе, хотя на сегодняшний день мой Сурик вполне обходится без меня. Ты догадался, надеюсь, что я говорю о моем роботе. Он готовит отчеты, работает над переводами, составляет словари. Иногда я выборочно читаю то, что он считает достойным моего внимания. У него свои правила, и я ему доверяю. В остальное время я предаюсь чтению и размышлениям. Давно забытое занятие на Тисе.

С нетерпением жду твоего ответа.
Немногословный.

* * *

– Нет, не на Северном полюсе. С этим ничего не получилось. Он на каком-то безымянном пике в районе Крыши Мира.

– А я думал, на Северном полюсе. Последний раз он об этом говорил. Когда вернется?

– Через две-три недели, наверно. Я не знаю. Теперь с ним нет никакой связи. Пропадает, потом появляется.

– Как у вас дела, как сынок?

– Неважно. Саша постоянно болеет, не знаю, что делать.

– Что такое?

– У него все время головные боли. То пройдет, то опять вернется.

– Головные боли? Он еще слишком молодой для них.

– Не знаю, что делать.

– Он простывает, температурит?

– Температура иногда поднимается, но простывает он редко. Вдруг начинает жаловаться: мама, у меня голова болит.

– А что врачи говорят?

– Наш врач ничего не говорит.

– Может, нужно показать другому?

– Хочу отвезти его на обследование. Я очень беспокоюсь.

– Давно у него это?

– Уже несколько недель. Он и раньше жаловался, но не так. А теперь чуть не плачет.

– Ну!

– Да, очень сильно болит.

– Бедняжка. Ему одиннадцать?

– Двенадцать.

– Большой. Как быстро растут.

– Почти перерос меня.

Павел всегда получал удовольствие от бесед с женой Дмитрия. Молодость и привлекательность женщины, несомненно, тому способствовали. Не мешал также очень приятный низкий голос и то, что они общались на равной ноге, несмотря на относительно юный возраст Тамары. С первой женой Дмитрия у него не было таких теплых отношений, даже во времена их общей молодости. Тамара Павлу нравилась. В ее голосе сегодня звучала необычная тревожность.

– Ну ты не беспокойся. Все обойдется. Помощь нужна? Кто вас отвезет на обследование?

– Старший брат позаботится.

– Молодец. Когда?

– На следующей неделе.

– Не волнуйся, все будет хорошо. Держи меня в курсе. Если что-то нужно – не стесняйся, сразу звони.

– Спасибо.

Павел положил трубку, подумал немного и направился в ванную. Предстояло побриться. Он щелкнул выключателем. Мало света. Здесь ему нужно больше света. Не богатого солнечного, который оттеняет каждую впадинку, каждую неоднородность, каждую непрошеную примету. Здесь ему нужно много света от раскаленных спиралей лампочек. Неумелого света, который легче обмануть. Он старался улыбаться своим мыслям.

Крем для бритья лег бугорком на длинные волоски помазка. Павел приложил его к правой щеке и стал размазывать. Затем перешел на верхнюю губу, подбородок, левую щеку и на шею. Он отложил помазок в сторону, взял в руки лезвие и вгляделся пристально в зеркало своими прищуренными глазами. Оттуда на него смотрел малознакомый ему человек. Павел опять отложил более плотное знакомство на другое время. Где реальность, здесь или там? Не дожидаясь от себя ответа, он вернулся в свой мир и еще раз заставил себя улыбнуться.

Он перевел взгляд на висок левой щеки и провел бритвой от начала виска до края скулы. После еще нескольких движений вся щека очистилась от крема и волос. Он перешел на правую щеку. Затем на шею и подбородок. Последним участком была, как всегда, верхняя губа.

Он помыл под струей воды лезвие, затем помазок и положил их на свои места. И стал смывать остатки крема с лица теплой водой из ладоней, нащупывая пальцами плохо выбритые участки. Затем, не поворачиваясь, дотянулся до полотенца и вытер им лицо. Наступило время для заключительного взгляда на человека в зеркале. Павел заставил свое лицо расслабиться в улыбке и поднял глаза.

Никогда нам не привыкнуть друг к другу, никогда не подружиться. Были времена, когда мы с тобой были очень похожи. Что случилось? Плохо стали видеть глаза? Не напрягай их так, все равно не помогает. Не надувай щеки. Лучше улыбнись пошире. Вот, так значительно лучше. Он повесил полотенце, погасил свет, вышел из ванной и остановился у открытого настежь окна их спальни.

В свежем воздухе улицы чувствовалось тепло поднявшегося высоко солнца. Его лучи пробивались сквозь поредевшую листву дуба, оставляя веселую рябь на белом подоконнике. Позади тихого двора монотонно жужжал воскресный город, не нарушая безмятежности и спокойствия белесого неба.

Оно здесь. Он ощущал его кожей, вдыхал вместе с воздухом. Оно здесь. Всегда рядом. Только снаружи. Иногда касается его чувств и мыслей, но не проникает глубоко, не возбуждает беспричинной тихой радости и счастья. Так, как – он помнил – оно делало когда-то давно, когда в его сердце еще не поселилась безрадостность. Не вернуть – уколола безнадежная мысль.

Он отказывался этому верить. Он устроен просто, не такая уж это сложная машина – человек. Можно починить. По крайней мере этого человека. Нужно только постараться понять его глубже, чуть-чуть глубже. Познать себя. Достойнейшее из занятий. Помогло ли оно кому-либо когда-либо? Не знаю и не хочу знать. Мне нужно починить только одного человека. Ни на кого больше не похожего. А до других мне нет никакого дела.

Одно стало ясным с некоторых пор – нужна помощь извне. Преимущество определенного возраста. Он неохотно обратился за помощью к окружающему миру. И первой встретил там самое близкое к нему в пространстве существо – свою жену. И, возможно, в первый раз в жизни разглядел ее с настоящим интересом. Нет у него ближе человека на свете. Это была одновременно обнадеживающая и очень грустная мысль. Как малочисленны и тонки притягивающие их нити.

Павел отвел глаза от горизонта. Пора одеваться. Сегодня второе занятие. Он не чувствовал в себе сильного желания, но пропускать причин тоже не было. Первое занятие не разочаровало и не заинтересовало. Он не был ни чужим ни своим в новой среде, которую его жена принимала, казалось, без тени сомнения и с открытым сердцем. Нерешительно, но храбро ступающий по жизни человек. В своей неуверенной манере она предложила ему попробовать, он с сомнением и с невысказанной надеждой согласился. Помогает ли это тебе, солнышко? Знаю. Не буду спрашивать. Не легко тебе передать словами то, что словами не передается. Но я человек слов. Мне нужны слова, нужны объяснения. Меня нужно учить чувствовать вещи без понимания, без ощущения понимания. Может, ты меня научишь, женщина неясной интуиции, существо инстинктов?

Существо инстинктов продолжало греметь на кухне посудой. Солнце по-летнему решительно наполняло комнату светом. Нужно надеть что-нибудь легкое, чтобы было удобно и тепло лежать на коврике.

Уходя, он поцеловал Марию в щеку: “Я пошел”, закрыл за собой входную дверь, прищурил от яркого света глаза и вышел из двора на улицу. Тепло и шумно. Озабоченные воскресными делами горожане, открытые двери магазинов, мальчишки на велосипедах. Все как прежде, никуда не торопится. Где же я заблудился?

На второе занятие пришли все семь человек. Они весело улыбались, включая инструктора, невысокого сухопарого мужичка близких Павлу лет. Его слегка раздражающая активность компенсировалась умными глазами и уверенной широкой улыбкой. Они расселись по кругу каждый на своем коврике, расстеленном на прохладном деревянном полу просторной комнаты.

К середине занятия Павел окончательно убедил себя, почему это не для него. Он лежал с закрытыми глазами на коврике, раскинув слегка в стороны ноги и руки, и не верил. Не верил, что у остальных собратьев и сестер по группе такие же проблемы, как у него. У молодой девушки с привлекательной фигурой и не очень привлекательным лицом, которому не хватает лишь одного – жизнерадостности хозяйки. У не совсем молодой женщины с расплывшейся фигурой и выражением стеснительности. У лежащего рядом с Павлом крепкого вида мужика с подозрительно красным носом и острым взглядом. У молодого пузатенького парня с неловким телом. У двух подружек средних лет, не стесняющихся обтягивать свои большие зады плотным темным трико. С их проблемами Павел мог бы справиться без труда. Для этого ему не нужна помощь. У него другого рода проблемы. Не поможет ему этот инструктор, они с ним, наверно, товарищи по несчастью.

Командные интонации голоса инструктора постепенно перестали раздражать, он почувствовал расслабление в теле, и это было уже хорошо. Они дышали, представляли разные картинки и отправлялись в благодатные места. Лежать было легко и приятно. Пришел отвлекающий запах. Юная соседка справа. Сильный запах. Такой может возмутить молодые привередливые мужские носы, но был благосклонно принят понюхавшим на своем веку. Запах зрелой упругой плоти. Подавленных эмоций, невысказанных желаний. Павел пытался сосредоточиться на словах говорящего. Послышался тихий храп. Наверно, мужик с красным носом.

Храпела одна из круглозадых подружек. Ее выдала виноватая улыбка. Занятие закачивалось, они опять сели в кружок, чтобы выслушать заключительные указания. На лицах едва заметное просветление и умиротворение. И то хорошо, как будто породнились немного. Павел встретился глазами с молодой соседкой. Довольно смело. Да… Посмела бы ты на меня так посмотреть, когда мне было двадцать пять. Хорошие глаза, умные.

– Ну как? – на лице жены был усиленный интерес.

– Ничего, немного расслабился.

– Тебе нравится?

– Неплохо. Ничего особенного не произошло, но расслабился неплохо.

– Это только начало.

– Надеюсь.

– Ты голодный?

– Да нет вроде. Меня накормили.

После занятия он вдруг решил зайти к Дмитрию домой. Там, несмотря на возражения, Тамара посадила его за стол и накормила вкусным ужином. Она выглядела уставшей и немного истерично покрикивала на сына, который не вызвал у Павла никакой озабоченности. Он выглядел совершенно нормально и не обращал внимания на окрики. Павлу только не понравилось, что он дома в такой хороший день.

Тамаре всегда было легко с Павлом. Она не сомневалась в себе в компании этого мужчины много старше ее. Такая уверенность посещала ее все реже в компании отказывающегося стареть мужа. Теперь, тринадцать лет спустя, она забыла, почему согласилась выйти замуж именного за этого человека, но была почти уверена, что живет не такой жизнью, которой хотела бы жить. Она не спешила никого в этом винить. И в первую очередь себя. Заботы о сыне заполняли ее дни, временами к ним добавлялись заботы о муже. Какой жизнью она хочет жить? В одном не было сомнений. Ей придется решать этот вопрос самой. Это было одним из самых больших разочарований в ее замужестве.

– Очень вкусно. Ты для сына так готовишь?

– Он стал много есть.

– Ему надо, растет.

– Да. Я тоже не прочь. Иногда гости приходят. Сегодня ждем Андрея.

– Пацан выглядит нормально.

– Посмотри, какой он худенький.

– Нормальный. Растет, вот как вытянулся. От Димы ничего?

– Нет. Недели через две объявится.

– А он знает про пацана?

– Про головные боли? Я ему говорила.

Он просидел в гостях несколько часов. Они часто доверяли друг другу довольно откровенные слова и мысли. Павлу уже не нужно было догадываться о том, что Тамара не совсем радостна в замужестве, но и он не спешил винить в этом друга. Ждет, когда муж сделает ее жизнь счастливой. Неразумные ожидания. Совершенно неразумные. Молодая жена друга была для него безоговорочным табу и одновременно неясным соблазном. Ему нравилось чувствовать, как она так же инстинктивно вступает в соревнование с его женой. Неравное соревнование. Павел запивал варенье горячим чаем и обращал внимание на гладкую кожу неспокойных рук.

– Ну, спасибо за стол. Накормила, напоила.

– На здоровье. Заходи чаще.

– Обязательно позвони, когда будут результаты анализов. Я буду сам тоже звонить. Пока.

– До свиданья, – Павел махнул появившемуся в дверях своей комнаты мальчику.

– До свиданья.

Дома тоже сели пить чай.

– Как там Тамара?

– Цветет. Озабочена мальчиком.

– А что?

– У него головные боли.

– Головные боли? Это нехорошо.

– Повезет на обследование.

– А Димы нет дома?

– Нет еще.

– А где он?

– Я же тебе говорил сегодня утром. Лазает где-то.

Она промолчала. Он догадался о ее мыслях и молча согласился с ее решением. Иногда его раздражала готовность, с которой она оставляла попытки проникнуть внутрь его немного глубже. Очень редко раздражала. В остальное время он ценил это качество. Без него им не прожить бы вместе сколько-нибудь продолжительное время. И сейчас оно было кстати. Расспросов не будет, даже если он позволит себе еще несколько выплесков. Уверена в бесполезности своих усилий, сидит и тихо пьет чай. Ну и хорошо.

Он досадовал на свой раздражительный тон. В досаде было не столько чувство вины, сколько недовольство собой. Он переменил позу на стуле в слабой надежде отвлечься. Боль не забывалась. Она занимала место в его голове, совершенно непропорциональное своей силе. Собственно, она не была еще настоящей болью. Больше ожиданием, скрытой угрозой. Он размышлял над играми своевольного мозга. Ни на минуту он по-настоящему не верил, что с ним что-то не в порядке, но вот уже как будто ощущал пугающую близость своей слабости, чувствовал ее разрушительную силу. Вот она уже почти здесь. Он не желал ее ни в каких проявлениях. Ни в воображении, ни в действительности. Не желал превращаться в неистребимого оптимиста или спасаться самообманом. Сильно не желал ничего из этого, несмотря на то, что ничего от него не требовалось и ничто ему не угрожало. Очень реально, мелодраматично не желал, как в хорошей книге.

Он жевал кусок свежеиспеченного пирога, запивая его теплым чаем, и улыбался своим мыслям, не подозревая, что его улыбка и шевелящиеся губы не остаются незамеченными. Жена редко вызывала его из этого состояния. Любопытство не было присуще ей, даже когда дело касалось мыслей мужа. Скорее наоборот, робкий соблазн всегда приглушался отсутствием уверенности в том, что она услышит откровенный ответ, или в том, что она желает его услышать.

Павел вернулся в мыслях на кухню и отметил характерное выражение на лице жены. Опять думал вслух. Ему нравилось смотреть на ее лицо. Несмотря на изменения, оно по-прежнему сохраняло все черты, которые заставили его обратить на нее внимание давно, в первый раз. Почти все черты. Их множество. Все тот же эффект. Как предложение, смысл которого не теряется, даже когда отдельные слова опущены или изменены. Смысл не терялся. Ему всегда будет нравиться это предложение.

Глупости. Все дело в глазах, в их блеске, веселой и теплой искринке. И округлости щек. Он дотянулся до жены и поцеловал ее в щеку, вызвав довольную улыбку на лице.

– Хочешь еще кусочек?

– Хватит, поздно уже.

Где-то в уголке мозга живет настоящий страх. Но он там всегда – наверно, с момента самой первой мысли. С этим товарищем чрезвычайно трудно справиться. Он дремлет – значит, пока все в порядке. Беспокоиться незачем. Если бы не несвязные, бестолковые мысли в голове, которую давно уже не посещало ощущение настоящего спокойствия и счастья.

Как обрести его опять? Состояние спокойствия и счастья. Он ведь испытывал его? Давным-давно. Все отдаленней кажутся те времена. Испытывал. Слава богу, еще помню. Когда-то мир был населен интересными людьми и он был им интересен. Искренний, нескрываемый интерес в глазах. Наполняющий сердце радостью.

Он помнит это отчетливо. Но отчетливей всего беспричинность той радостности, канувшую в лету беспричинность. Не вернуть, не испытать. Он старался держаться в стороне от этой чрезвычайно неприятной мысли. Пугающей. Там, за ней, уже нет ничего. Пустота, бессмысленность.

Он опять переменил позу и попытался сосредоточиться на испускающей пар чашке горячего чая перед ним. Щербинка на ободке. В этом доме не расстаются со старой посудой. Расслабляющее ощущение момента настоящего времени. Как немного нужно, чтобы вывести его из того, что он теперь называет состоянием душевного равновесия. Шаткое, неясное. Душевная дремота?

Он еще раз обратил внимание на лицо жены. Где она сейчас? Вопрос “о чем думаешь?” они задают друг другу редко.

– О чем думаешь?

– Ни о чем. А ты о чем?

– Спать пора.

– Да.

Действительно, наверно, ни о чем. Она у меня способная.

Зато я за всех за нас думаю.

– Еще хочешь чаю?

– Нет, все, больше не хочу.

Павел налил себе остатки.

– Куда они повезут мальчика?

– Не знаю, не спросил. Думаю, что она просто паникует, пацан выглядит совершенно нормально. Молодой еще для больших проблем. Почти моего роста.

– Быстро растут.

Они привыкли ложиться спать рано. Их дом утихал, когда на улице становилось совсем темно. С тех пор, как дочка уехала из него. Он накрылся одеялом, пододвинулся к жене, положил руку на ее бедро и закрыл глаза. Много изменений произошло в ее теле с тех пор, как он первый раз положил на него свою руку. Но оно по-прежнему желало оказывать на него такое же действие, как в первый раз, когда он положил на него свою руку. Несмотря на то, что и в его теле произошло много изменений. Желало так же ненастойчиво, как и в самый первый раз. А он желал больше всего не огорчать хозяйку тела и редко был уверен в том, что ему это удается. Ему нравилось просто прижаться к его наготе, испытывая ощущение тепла, безопасности и вечности бытия. У каждого мужского тела должно быть такое женское тело, ждущее ласк, непритязательное и соглашающееся. Его тело.

Он переместил руку на ее живот. Теплый и мягкий. Послуживший им живот. Хранит память о том времени, когда был растянутый и тяжелый. Малоприметные, неисчезающие следы. Особая мягкость, особая неотзывчивость, мудрость мышц. Помнит, как носил нашу дочку. Как трудился. В одиночку, без меня. Не я носил нашу дочку. Вернуть бы то время. Вернуться бы туда таким, какой я сейчас. Усталый и разочарованный? Нет, тридцать лет назад ты был лучше во всех отношениях. Самоуверенный, здоровый, эгоистичный. Носил мою дочку. Маленькие пальчики на маленьких ножках. Куда все это делось, где затерялось? Родитель навсегда повязан своим ребенком. Работает исправно в одном направлении. Эволюционно полезном. Вспомни себя. Не помнит, не ценит? Помнит. Придет время. Бабы. Диме с сыновьями тоже нечем похвастаться. Плохие мы были отцы. Охотники. Когда мы на охоте, наши дети совсем одни. Некому их воспитывать. Дима ничему не научился. Опять рискует. Себя не переделать. А пацан растет.

Мария повернулась во сне к нему спиной. Он придвинулся и снова нашел рукой ее живот. Что там было еще? Сын? Почему мы это сделали? Почему не сохранилось почти никакой памяти? Как будто не было. Как я мог на это согласиться, подумать? Совершенно чужой человек на это согласился. Кто подумал первым? Время, когда мы не были семьей. Мужем и женой. Два привыкшие находиться друг возле друга тела.

Он погладил живот подушечками пальцев. Гладкая кожа, усталая. Они недавно вспомнили об этом эпизоде из их жизни. Затерявшемся среди незначительных эпизодов. Один из вереницы. Малопонятный, малообъяснимый поступок малознакомых людей. Как мы могли быть этими людьми? Случайно вспомнили? Наверно, нет. Он ничего не смог понять по лицу Марии. Не решился спросить. Не решился опуститься на самое дно их истории. В мутноводную, глубокую яму. Что может выплыть оттуда? Ничего хорошего.

Кто был первым, она или я? Должно быть, она. Я почти совершенно забыл. Почему? Как, какими словами? Он пытался вспомнить этот разговор. Смутно. Запомнилось только непонятное выражение ее лица. Громко непонятное. Заставившее его проглотить вопросы.

Спит. И мне пора. Он распрямил левую руку – его ладонь оказалась между ее ног – и дотронулся носом до ее плеча. Привычный, успокаивающий запах. Его тела.

Из частной переписки

Да будет с тобой Время, Немногословный!

Какие мы интеллектуалы! Давно забытое занятие? Возможно. Но согласись, что тебе там просто больше нечем себя развлечь. Разве что холодеком? Ах да, у тебя его тоже нет.

Не забывай – мы-то на Тисе. Ты бы посмотрел, какую я недавно повстречал куколку. Временно отдыхаю от проституток. Проверяю свою новую методику определения возраста. Она должна быть моложе нас. Беру смелость утверждать, что она еще большей частью в том теле, которое ей досталось от мамы. На нем обнаружилась не самая привлекательная родинка. Ладно, согласен, это нечестно с моей стороны.

Впрочем, ты, вероятно, очень прав, мой друг. Чем больше я узнаю о Тисе, благодаря работе в Ассамблее, тем больше удивляюсь нашей цивилизации. Наше счастье, что у Тисы не было еще серьезных врагов во вселенной. Когда-нибудь это случится, как бы мы ни осторожничали. Есть несколько очень тревожных секторов, где сосредоточены почти все наши славные вооруженные силы. Уменьшающиеся, заметь, постоянно в числе. Средний возраст этих ребят очень близок к началу Вечности. Молодых почти нет. В Ассамблее очень озабочены отсутствием добровольцев. Поговаривают о частичном призыве. Это будет чрезвычайно популярная мера.

Много всякого беспокойства в Ассамблее. Мало тисян интересуются наукой и технологией, рожать совсем перестали – список длинный. Нельзя, разумеется, забывать, что, как я уже писал, это сборище старперов, они ничего больше не умеют, только беспокоиться. Моя задача уйти оттуда вовремя, чтобы не превратиться в одного из них. Но это еще не скоро.

Пусть Время откроет тебе свои секреты.

OО.

Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Малопривлекательная родинка? Понимаю, у тебя никогда не было сестры, твоя наивность простительна. Боюсь, что ты в большом заблуждении. Я бы не стал полагаться на такую примету. Ты, наверно, сейчас улыбаешься. Да, я слегка тебе завидую. Но только слегка.

Согласен – руководству Ассамблеи нужна свежая кровь. Моя надежда на тебя. Я вместе с тобой верю, что мы сделали и делаем очень много правильного. Удивительно много. Нам никогда не пересилить Время. В этом тисяне так же беспомощны, как и мои аборигены, но мы, возможно, одни из самых счастливых существ во всей вселенной. А есть ли на свете что-нибудь важнее? Мы свободны в самом сокровенном моменте бытия. Мы заработали привилегию уйти из жизни по желанию. Идеально – исчерпав себя. Исчерпав все, что природе случилось вложить в нас, чего всегда чуть-чуть не хватает, чтобы заполнить Вечность. Но привилегия бесценная. Наша задача – не растерять ее, продолжить. Не злоупотребить. Один из поколения зеро уже решил, что с него хватит. Совершенно согласен с тобой – чрезвычайно значительное событие. Последуют ли за ним другие? Мы преодолели один естественный барьер, захотим ли преодолеть следующий? Время покажет. Нам с тобой только нужно не забывать, что понять их мы сможем только тогда, когда достигнем их возраста. Брр…

С нетерпением жду твоего ответа.
Немногословный.
Да будет с тобой Время, Немногословный!

Боюсь, что это ты ошибаешься относительно родинки. Есть вероятность, что я смогу узнать наверняка. Я, кажется, серьезно увлекся. Ее зовут Круглолицая, и я совершенно схожу от нее с ума. Никогда не думал, что не только смогу написать такие слова, но и чувствовать в соответствии с ними. Поздравь меня, если хочешь, или поведай что-нибудь, что выведет меня из этого состояния. Я неописуемо счастлив и испуган.
Удивляюсь, мой друг, что ты все еще веришь сказкам, которыми нас напичкали в детстве. Кто из нас наивен? Тебе пора домой, в наше прекрасное общество. Нашей Тисе крупно повезло. Что-то такое, беру смелость утверждать – случайно, сложилось в нашу пользу. Мы не знаем, что это, и не сразу поймем, если вдруг потеряем. Но оно есть, с этим я согласен, и работает в нашу пользу. Уже одно, что тисяне вдруг перестали убивать друг друга из-за пустяков. Мудрость цивилизации? Позволь мне в этом усомниться. Кто-то, что-то подмешал в свое время в нашу воду. Наше везенье парадоксально, на мой взгляд, в том, что мы не смогли изменить себя коренным образом, свою первобытную натуру. Не смогли и не пожелали. Наши потребности, при всей их ненасытности, все же имеют границы. Мы кажемся себе порой бесконечными существами, но на самом деле небольшая армия роботов может поддерживать нас в неплохом состоянии духа. Так долго, как мы того желаем. И разве можно упрекнуть живое существо в желании растянуть свое существование в бесконечность? Мы счастливы большей частью, этого у нас не отнять, однако мудрость цивилизации здесь абсолютно ни при чем.

Иногда некоторых из нас вдруг одолевает сумасшествие. Дописываю письмо в прескверном настроении. Круглолицая вдруг исчезла, я не знаю, где она и что делает. И это совершенно невыносимо. Извини, пожалуйста. Знаю, мне пора очистить свою систему. Какой выбрать для этого способ?

Пусть Время откроет тебе свои секреты.

OО.

* * *

– Вы один? – медсестра подняла на него удивленные накрашенные глаза.

– Один.

Молодая, ухоженная. Такая не пустит мужа одного. Никуда. И ничего от нее не скроешь. В теле. Никакой интриги. Банальный запах зрелой плоти. Без одежды выглядела бы значительно интересней. Если не прячет складки на талии.

– Вы замужем?

Он удивился не меньше ее своему вопросу. Первый раз в жизни, наверно, позволил себе такой вопрос к незнакомой женщине.

– Да, я замужем. А вы женаты?

– Женат.

– Как же вас жена отпустила одного?

Сам напросился.

– Она не знает.

– Не знает? – настоящее удивление. – Хорошо. Пройдите, пожалуйста, со мной в эту комнату, – она показала рукой.

Через пятнадцать минут он сидел на стуле в одном больничном халате, ожидая прихода врача. Еще через двадцать минут он был под наркозом, над его телом молча работали три фигуры в белых халатах, с повязками на лицах.

Когда он очнулся, его напоили соком, оставили одного одеться, проинструктировали, что повязку можно будет снять вечером, и отпустили домой. Предварительно сообщив, что результаты пробы будут через неделю. Он вышел на улицу в слепящее закатное солнце и зашагал домой, раздумывая о том, как спрятать повязку от жены, отгоняя другие, тревожные мысли, от которых в такой день бесполезно стараться избавиться совсем.

Он решил пройти пешком десять остановок до дома. Погода хорошая, и не нужно будет объяснять, почему рано с работы. Центральная улица уже оживилась в приближении часа пик, в ноздри проникал запах выхлопа. На лицах толпящихся на остановках людей нетерпение и обреченность. Проходя мимо очередной остановки, он попытался выхватить лицо, фигурку. Ну да. Накатило ощущение бессмысленности всего вокруг и внутри. Он поднял глаза к солнцу. К быстро уменьшающейся красной полоске на горизонте. Уйти с большой дороги? Шумно и грустно здесь. Он свернул на боковую улицу и обрадовался тишине.

А что, если…? Глупости, ничего у меня нет. Воображение, как всегда, не хотело с ним соглашаться, и он знал, что лучше не пытаться его остановить. Нужно просто не обращать на него внимания. Впереди показалось высокое дерево с окрашенной солнцем макушкой разноцветной листвы. Он глубоко вдохнул наполненный воздух осени.

* * *

Терять драгоценное время легкомысленно. Но не остановиться на несколько минут и не полюбоваться округой – преступление. Дмитрий стоял на макушке белого гребня с развешанными на нем повсюду огромными снежными карнизами. Это был первый день чистого неба на восхождении, пятый по счету, включая два дня отсидки в снежной пещере. Он осмотрел округу глазами восторженного новичка. За вершинами и гребнями – другие вершины и гребни, за ними следующие. Показалось солнце. Пора идти. Снега выпало очень много. Слишком много. До перемычки двадцать минут. Он взял в руку ледоруб и зашагал вниз, оставляя зубьями кошек дырки в насте. Хорошо, что так надуло.

На перемычке он присел для короткого отдыха. Самый безопасный путь вниз пролегает по скальному гребню слева. Он, конечно, не пойдет туда. Там, скорей всего, придется застрять еще на одну ночь. Он не был способен на такой подвиг. Есть другой путь. Он приспустится немного по этому контрфорсу, пересечет кулуар в сужении и попадет на снежные поля справа. А там кубарем вниз.

Еще через три часа, стоя на камне у сужения, он посмотрел наверх. Много свежего снега. Слишком много. Но с этим ничего нельзя поделать, разве что продолжить спуск по длинному и утомительному гребню. Нет, он не способен на такой подвиг. Дмитрий спрыгнул на снег кулуара и провалился выше колен.

Когда он достиг снежных полей, солнце уже серьезно поработало над макушкой гребня. Он ругал себя за поздний подъем. Тем более что кубарем вниз не получалось. Вместо этого приходилось пропахивать в снегу глубокую борозду. Он вспотел и остановился, чтобы снять лишнюю одежду. Он бросал взгляды на черную полосу боковой морены ледника. Там безопасность, конец восхождения.

Внезапный шум наверху не застал его врасплох, его уши были в постоянной готовности. Он резко поднял голову и увидел белое облачко на нависающих скалах. Он побежал изо всех сил, как только решил – в каком направлении, не обращая после этого внимания на то, что делалось наверху.

Прошло время. Внезапно снег под ногами зашуршал. Попал! Он стал лихорадочно выгребаться из потока, надеясь, что гребет в нужном направлении. Вправо, вправо. Где право?

Снег остановился. Лавина прокатилась дальше. Дмитрий тяжело дышал, зарытый по пояс в снег. Затем он услышал многократно отраженное эхо.

Отдышавшись, он вытоптал вокруг себя небольшую площадку и сел удобней. Лихорадочная пробежка отняла много сил. Он опять посмотрел наверх, на скалы. Карниз? Или камни? Какая разница? Нужно убираться отсюда, пока еще что-нибудь не свалилось.

Это была приличная лавина. Он специально отклонился от пути, чтобы встать на нее ногами. Твердая. Он осмотрелся вокруг. Солнце уже оживило готовящуюся к теплому дню округу. Тишина.

Вот так он когда-нибудь умрет, спрессованный внутри такой лавины. На плоском дне ледника, окруженный покрытыми льдом и снегом вершинами. Никто его здесь не найдет, а в один день остатки его тела покажутся наружу и будут растасканы птицами и смыты талой водой. Хорошая будет смерть. Дмитрий направился к камням морены.

Подойдя к палатке, он осмотрел ее со всех сторон, затем открыл молнию входа. Все на месте. Он не испытывал ни сильной усталости, ни большого облегчения. Залез внутрь и лег поверх расстеленного спального мешка. Хорошо. Тело погрузилось в мягкость, по которой соскучилось на горе. Он закрыл глаза. Нужно дать знать о себе. Он потянулся, достал из бокового кармана палатки рацию и проверил ее. Работает. Связь в двенадцать часов.

Через двадцать минут он вышел наружу, вскипятил чай, расстелился на редкой зеленой травке поляны и с удовлетворением ощутил состояние полного расслабления и счастья. Он был хорошо осведомлен о том, как быстро оно проходит, и наслаждался им не спеша и умело.

За перегибом гудел полный ручей, уже готовый стать шумной горной рекой чуть-чуть ниже, метрах в пятистах, у слияния. Дмитрий подставлял лицо появляющемуся в просветах белых облаков солнцу, одинокий человек в безлюдном ущелье на границе миров. Он только что вышел из мира наверху. Там на покрытой льдом макушке вершины сложенный его руками тур обдувается холодным северо-западным ветром. Там сейчас некого обдувать. Там тяжело дышать и пальцы рук не перестают мерзнуть под двумя слоями перчаток. Там сейчас некому дышать и ничего не мерзнет. На снежном склоне у начала маршрута в тишине безветрия теряют форму под солнечными лучами его спусковые следы. Начала таять едва не сбившая его лавина. После пяти дней, проведенных наверху, каждая клетка тела тянулась к теплу безмятежного полуденного воздуха. Вот за этим он, наверно, пришел сюда, в это ущелье. Здесь, на границе, настоящая, полная смысла жизнь.

Он не спешил вниз. Там его мама просыпается каждое утро с тихой молитвой о сыне. Нетвердо помнящая, где он сейчас, но твердо знающая, что он не с ней, а далеко-далеко. Там две души на его попечении. Неожиданно подросший сын и неожиданно повзрослевшая жена. Он скучал по ним, хорошо осведомленный о непостоянстве и этого чувства. Надеясь на его непостоянство. Надеясь на то, что ему скоро захочется вернуться опять сюда. Он вынужден спускаться, природа не приспособила его для постоянной жизни здесь. Ему необходимо восстановиться. Набрать вес, накопить тепло, накопить желаний и амбиций. Чтобы было что растрачивать.

Он открыл глаза. Двенадцать тридцать. Проспал. Он быстро включил рацию. Тишина. Следующая связь в пять часов.

К вечеру следующего дня показался караван из трех лошадей с сопровождающим. Экспедиция закончилась.

* * *

От окна кухни по полу стелился холодный воздух, неприятный для ее голых щиколоток. Вот и наступила опять пора носить дома носки. Мария закрыла дверь кухни и подошла к окну. Красивый закат. Там холодно и красиво. Она прикрыла окно, оставив небольшую щель.

На сковороде задымил подгоревший лук. Мария убавила огонь, размешала лук, подошла опять к окну и приоткрыла его чуть шире. Она увидела, как Павел вошел во двор, и задержала взгляд на его слегка сутулой фигуре, пока он не исчез в подъезде. Она повернулась лицом к плите. Подгорелый лук продолжал дымить.

Он рано сегодня. Она тоже рано. После работы сразу домой, никуда больше идти не хотелось. На базар нужно было зайти. Это она обнаружила, когда открыла холодильник. Чем его сегодня накормить? В голове появился план.

– Ты картошку будешь? – спросила она, открыв мужу дверь.

Он кивнул утвердительно головой и пошел переодеваться. Мария вернулась на кухню к догорающему луку. Тьфу. На губах его задумчивый поцелуй. Он всегда становится грустным, когда Дима долго не возвращается с гор. Посерел, похудел немного. На свежем воздухе мало бывает. Она отставила сковородку от огня и продолжила нарезать картошку.

Павел ел без аппетита, знакомый отсутствующий взгляд.

– Вкусно, – прозвучало с большим опозданием.

Все равно не скажет. Мария легко подавила в себе озабоченность.

Павел посмотрел ей в глаза.

– Как ты сегодня?

– Хорошо. А ты как? Ты сегодня раньше с работы?

– Чуть раньше ушел. Надоело.

– У тебя вид усталый.

– Спал ночью плохо. Нужно пораньше лечь сегодня.

Один из дней, когда ее муж выглядит старше. Когда она не может не заметить это вопреки желанию. Малознакомое поблекшее лицо, которое, она надеялась, исчезнет завтра, когда он выспится и отдохнет. Она не хотела начинать к нему привыкать. Еще не время.

А что происходит на моем лице? Она надеялась, что больше никто на свете не вглядывается в него так же пристально, как она. Настойчивым, затуманенным взглядом. Она отгоняла назойливую мысль, что видит не то, что отражается в ее зеркале. А лицо, которое навсегда запечатлелось у нее в голове. Это лицо ни в коем случае нельзя потерять, забыть.

Все равно не скажет. В своих мыслях. Она догадывалась, что мужа тоже стало волновать его лицо. По-особому волновать. Думает о нем чаще, посмотрелся в зеркало в спальне. Посерел.

– Ты сегодня хорошо выглядишь.

Этим словам она всегда верила.

– Хочешь еще немного? Остатки?

Теперь она не могла представить другого мужа для себя. Всегда могла, почти не затрудняясь, в любой момент. До самого недавнего времени. Когда она не пугалась отражения в своем зеркале. Удивительно, но забыла, не помнит совсем, каким он мог бы быть. Другой мужчина. Исчез, как будто его никогда не было. Довериться другому мужчине. Смешная мысль. Никому больше она не сможет никогда довериться.

– Чай будешь? Еще осталось немного пирога.

В воскресенье она вдруг решила испечь яблочный пирог. Так, как он его любит. Почти всегда не так, как она. Она останавливала себя в ключевых моментах. Столько яблок, столько сахара. Как испечь. Это очень важно. С сухой, немного жесткой коркой. Слишком жесткой и сухой для ее рта. Она получила от этого удовольствие. Когда открыла духовку и увидела темно-коричневый цвет. Как раз. Он его плохо ест. Обычно пирог исчезает за два дня.

– Тебе нравится мой пирог?

– Очень вкусный.

Крошки обильно падали на стол. Слишком большой кусок отрезала. Она видела это по его лицу. Ничего не скажет. Нужно было два маленьких. Иногда она любила его подразнить. И сделать вид, что он любит большие куски. Смотри, как удобно!

Она училась не отгонять мысли о счастье. Они чувствовали себя все свободней и привычней в ее голове. И незначительней. Подходит к концу день привычных дел, нескольких поцелуев, значимых прикосновений. Неуместно задумываться о счастье в такой. Похожий на вчерашний и, бог даст, завтрашний. Грешно.

Она грешила раньше. Где мое счастье? Тогда между ними всегда присутствовала тень другого мужчины. Тогда она оглядывалась вокруг себя и не находила никого. Дуреха ты, дуреха. Счастья захотела.

– Дима уже приехал?

– Нет еще. Наверно, скоро.

– Как его Тамара отпускает?

– Сама знаешь как. Куда она денется? Знала, за кого выходила.

– Откуда она знала? Вышла девчонкой.

– Ты тоже вышла девчонкой.

– И я не знала. Как у них?

– Сама знаешь. Не похоже, чтобы она была очень счастлива. Пацан их держит пока. Ожидает чего-то. Непонятно чего. Дима никогда не притворялся. В этом его обвинить нельзя.

– Захотел себе молодую жену?

– Наверно. Почему бы и нет?

Кто бы мог им быть? Никто другой? Веселое усатое лицо с небольшим шрамом на щеке. Интригующим. Почему у нас не получилось? Из-за меня. Из-за меня? Почему я сделала такой выбор? Она не сомневалась в том, что выбор был ее. Почему? Потому что выбирала не двадцатилетняя девчонка, а та, которая всегда живет во мне. С которой я родилась. Мудрая и острожная. Правильный выбор она сделала. А вдруг?

Мария улыбалась внутри, не подозревая, что ее выдают огоньки в глазах. Павлу приятно было их видеть. Он радовался их участившимся появлениям. Будут еще ужины, яблочные пироги. Теплое, мягкое тело. Прощающее и умудренное. В их уютной кухне, в многоквартирном доме, в утихающем на ночь районе большого города.

Ночью к ним обоим пришло желание. Нечастой силы и свежести. Павел ласкал грудь жены. Не растерявшую совсем свое девичество грудь. В его глазах. Под ней стучало гулко ожидающе сердце. Самое близкое на свете сердце. Малознакомой умудренной земной женщины.

* * *

Нет в мире аэропорта жарче, чем в родном городе. И более медлительного персонала. В душном салоне Дмитрий наблюдал через окошко вместе с остальными пассажирами, как люди снаружи неспешно и, казалось, безучастно приготавливаются к тому, чтобы выпустить их наружу. Он не сообщил домой, каким прилетает рейсом, и не был уверен, что его встречают.

Его встретили. Сначала он увидел издали голову высокого Андрея, рядом светловолосую голову жены, и вдруг перед ним оказался сын, который уже успел перебраться через ограждение.

– Папа!

Дмитрий подбросил мальчика вверх и сразу почувствовал, как напряжение в руках неприятно отдалось болью в спине. Тяжелый стал для такого упражнения. Вырос. Он прижал сына к себе. Волосы мальчика испускали запахи кухни. Они подошли к Тамаре и Андрею. Дмитрий обнял их по очереди. Тело жены с готовностью притянулось к нему. Он обратил внимание на ее усталые глаза и бледную кожу. Андрей снял с его плеча сумку.

– Давай рюкзак тоже.

– Зачем, мне не тяжело.

– Ну как съездил?

– Хорошо съездил, очень красивый район. Обязательно вернусь туда еще раз. Выбери время поехать со мной.

Андрей кивнул головой в знак согласия. Горы уже не разъединяли отца и старшего сына. Взрослый Андрей перестал стыдиться отсутствия интереса к ним, смотрел на отца умудренным взглядом мужчины, гордился и даже завидовал его достижениям. Они сделали несколько восхождений вдвоем. На них не очень умелый Андрей не стеснялся чувствовать себя маленьким, нуждающимся в поддержке отца.

– Ты на машине?

– Да.

Внутри машины свободно гулял наполненный всевозможными запахами теплый воздух города. Запах возвращения, запах обновления жизни. Тамара закрыла свое окно, поток изменил направление и стал трепать волосы Дмитрия.

– А это что такое?

– Новый бар открыли. Почти год строили, не помнишь? Пиво хорошее. Зайдем, когда у тебя будет время.

– Пиво хорошо.

– Можно сегодня вечером.

– Сегодня не будет времени.

Вечером Дмитрий зашел к матери. Она ждала. На столе стояли теплые его любимые пирожки с мясом. Он с удовольствием их попробовал, несмотря на забитый плотным домашним ужином желудок. Ей, как обычно, не понравилась его худоба и обгорелый нос.

– Когда ты уже перестанешь из дома уезжать? Сын без отца растет, что из него получится?

– Андрей вроде ничего получился. А раньше я больше разъезжал.

– Андрей! За Андреем я смотрела. А теперь уже нет сил. Не заметишь, как Саша вырастет.

Это Дмитрий знал. Он остался довольным состоянием мамы. Выглядит хорошо. Прежней энергии нет и никогда уже не будет. Он постепенно свыкался с этой мыслью. Как будто выключилось что-то внутри в один день. Память давно начала барахлить. Ее хватка на Дмитрия разом ослабла, почти сошла на нет. Впервые в его жизни. Но соединяющая их ниточка как будто стала еще прочней и важней. Дмитрий как мог сопротивлялся мыслям о неизбежном. Редким, непривычным для него мыслям. Свобода, когда-то, наверно, желанная, не имела теперь никакого значения. Он не чувствовал себя свободным и без колебаний бы вернул свою прежнюю маму, если бы мог. Только рядом с ней он мог по-настоящему ощущать самые главные, основные правды жизни. Простые и нестареющие, вечные. Прозорливые или невежественные. В ней угасала сила, которой в нем никогда не было и, наверно, никогда не будет. Непреклонная правота и мудрость поколений. Выживших и оставивших после себя потомство. На нем эта цепочка прервется. Он никудышное звено. Его сыновья один на один с миром. Андрей. Теперь Саша. Несправедливо, но поделать с этим уже ничего нельзя. Нет во мне такой силы, такой убежденности.

– Ты хорошо выглядишь, мамуля, – он помнил о том, что нужно говорить громко.

Она кивнула головой и улыбнулась.

– Как твоя спина? Не болит?

– Слава богу.

Из ее малоподвижных глаз вдруг глянуло что-то безрадостное и отчужденное. Не в первый раз. Одиночество, обреченность старости? Что там у нее в голове? Он испытывал грусть и вину. И неясное облегчение. Освобождение. Каждый сам по себе. Он заерзал на стуле. Пора.

– Мамуль, тебе уже надо спать. Пирожки очень вкусные. Мне пора домой, устал с дороги. Завтра придем с Сашей.

Она завернула ему с собой пирожки и напомнила, чтобы он был осторожным на дороге. Ночные фонари едва пробивались сквозь осеннюю прохладу улиц. Он вырулил на большую, еще оживленную. Суета. Когда опять в горы?

* * *

– Человечеству нужна новая религия. Без нее мы все пропадем. Напрасно ухмыляешься. Есть что-то в грамотном, интеллигентном промывании мозгов. Все равно они у нас промыты, только вот не тем.

– А чем мы сейчас с тобой занимаемся?

– От этой гадости мозги только болят. Завтра мне будет крышка. Наливай, что там осталось.

– Вот, закусывай. За здоровье!

– За здоровье. Какая гадость, – Павел скривил рот. – Нужна умная, современная религия. Для таких, как я.

– Лучше водки ничего нет, Паша.

– Тебе не понять. Молодой еще. А я вот не знаю, как дальше жить.

Дмитрий поглядывал на захмелевшего друга, прикрывая мысли дружеской улыбкой. Постарел. Он замечал это против желания, опасаясь пробуждения давнего своего попутчика – глубоко скрываемого чувства вины. Перед Павлом оно наваливалось с особой силой. Как ни перед женой, ни перед сыном, ни перед матерью.

– Мы с тобой одного возраста.

– На бумаге. Посмотри на себя, посмотри на меня. Ты еще пацан.

– Ну что ты опять заладил?

– Ладно, не буду. Но ты мне скажи: ты чувствуешь в себе перемены с возрастом?

– Какие перемены?

– Не чувствуешь.

– Ну, почему? Много перемен.

– Например?

Дмитрий откинулся на спинку стула, Павел последовал его примеру. Наступила небольшая пауза.

– Я совсем по-другому хожу в горы.

– Это хорошие перемены, я не о том.

– Не перебивай. Дай договорить. Я теперь не знаю, что меня тянет туда. Когда-то было проще понять: приключение, честолюбие, природа, скука. Теперь это все не так важно и интересно, но какая-то сила все равно выталкивает из города, и сопротивляться ей трудней и трудней. Знаю, что нужно быть с сыном, с женой, с тобой. И хочу. Наверху часто об этом мысли, но спускаюсь вниз – и через неделю опять зудит.

– Там жить легче, потому и тянет.

– Совсем по-другому, чем в нашу молодость. Помнишь особое чувство, когда возвращаешься домой в тепло, к вкусной еде, к девочкам в коротких платьях? Как будто заново родился. Теперь все наоборот, я чувствую настоящий подъем, когда возвращаюсь обратно в горы. Выгляну утром из палатки и понимаю, что опять живу.

– Мне бы твои проблемы. Я совсем не о том. Твоя религия замечательная, это я и сам знаю. Но чтобы ее практиковать, нужно иметь много здоровья. Молодым нужно быть. А когда молод – на черта тебе помощь? Вот когда член становится похожим на вопросительный знак…

– Ну ладно, не прибедняйся. Серьезно, что ли?

– Да не в этом дело. Вопрос в том, для чего подниматься утром. Ему и мне. Время беспричинной радости жизни ушло.

– Что с тобой сегодня? Пить точно надо меньше, хрен старый.

– Да не сегодня. Уже давно. Что-то исчезло. Ощущение того, что много радостного еще впереди. Что еще что-то со мной случится, встретятся новые люди, новые друзья, новые женщины, новые приключения. Нет этого больше, исчезло. Впереди пустота, усталость в глазах. Нужна новая вера. Или старая. Что-то нужно, Дима.

– Найди себе бабу на стороне.

– На черта мне баба?

– Лучше религии.

– Не знаю. На что надеяться? Где искать опоры? Кто подскажет, как дальше жить, радоваться, как стареть? Как стареть – очень важно. Я не знаю, как это делать.

– Все, тебе сегодня хватит. Понесло. Ты за мной не гонись, я только что с горы.

– Да брось ты, я не пьяный.

– Чаю хочешь?

– Давай. Пофилософствовать человеку нельзя?

– Можно. Я как начинаю задумываться над жизнью, так сразу знаю, что пора в горы.

– Средство хорошее. Проверенное. Но некоторым оно уже недоступно, повторяю еще раз. Мог бы и не сыпать соль.

– Почему недоступно? Сколько раз предлагал – давай сходим вдвоем. У меня есть очень хорошая гора на примете.

– Сытый голодного не разумеет. Куда мне на серьезную гору? Спина. Только болтать остается. Читать книжки. Ты знаешь, на свете жило много умных людей. Но каждый начинает всегда сначала. Каждый убеждает только одного человека – себя, если повезет. Мне нужно убедить себя. Не всем это по силам в одиночку. Приходится заимствовать чужие мысли. А они, может, и умные, но чужие, в этом их самая главная слабость. Еще по одной?

– Нет, хватит, а то мне достанется от твоей супруги. То одна религия на всех, то каждому по философии. Бардак у тебя в голове, Паша.

– Бардака в голове у нас у всех хватает. А ты задумываешься над тем, как жить?

– Запарил ты меня. Давай о чем-нибудь другом.

– Ни хрена не задумываешься. Ты еще не знаешь, что это такое. Молодой.

– Паша, сейчас у меня голова заболит. Прекрати. Давай лучше сходим вместе. Все пройдет.

– Куда мне? Помру на горе, будешь вниз тащить.

– Тащить не буду. Там оставлю.

– Тем более. Ты же знаешь, как я хотел бы, но поезд ушел.

– Это ты себе внушаешь. Давай попробуем. Потренируйся немного. Потом сходим на отличную стену. Три дня. Горы все вылечат.

– Здорово было бы. Эх. Горы вылечат? Тебя они, действительно, лечат.

– Давай сходим.

– Нога не тянет совсем. Еле-еле приседать могу. Не поднимусь.

– Ты помнишь, когда это у тебя началось? Как ходить перестал.

– Нет. Я перестал ходить потому, что у меня это началось.

Вечер не складывался. Дмитрий отгонял мысли, неприятно похожие на те, которые он испытывает в присутствии мамы. Павел отгонял еще более неприятные, не похожие ни на что испытанное им прежде. Чувство одиночества все чаще незаметно окрашивало их встречи. Они сопротивлялись ему как могли, каждый считая, что у него есть больше причин для него.

– Паш, ты стал слишком много думать. Не к добру.

– По принуждению. Одним горы, другим философия. Кто-то занимается этим потому, что интересно. А я потому, что требуется помощь, одному не справиться.

– Никакой помощи ты там не найдешь, Паша.

– Тоже правильно.

Они встретились у Дмитрия через несколько дней после его приезда. Сели, как полагается, за стол и начали с обычного – рассказа Дмитрия. О длинных крутых обледенелых стенах. О красивых пиках и утомительных подходах. После стольких лет, проведенных вместе в горах, они говорили об этом на совершенно одном языке.

Несмотря на то, что их встречи стали принимать характер рутины. Каждый раз, когда Дмитрий возвращался с гор, он подробно рассказывал своему самому близкому другу обо всем, что там произошло. Так продолжалось уже много лет. С тех пор, как они перестали ходить вместе. С тех пор, как Павел перестал ходить совсем. Они не признавались друг другу в том, что один из них стал замечать уменьшение интереса у второго, а второй стал замечать уменьшение интереса в себе. Во многом они не хотели признаваться друг другу. Было сожаление о том, что они уже не могут пить спиртное на равных, не думая о последствиях, как в старые времена. Грустные мысли по поводу глубоких морщин, белых редеющих волос. Грустные мысли по поводу густого черного волоса и безошибочно молодого лица и тела. Но не это подтачивало их старую, много раз проверенную дружбу. Они могли бы справиться со всем этим, если бы не одно глубокое сомнение в душе одного из них и одно, еще более глубокое, чувство вины в глубине второго. Было между ними то, о чем они никогда не говорили. То, что становилось явней с каждым годом. Между самыми хорошими друзьями возможны темы полного умолчания. Если только они не касаются их обоих.

* * *

Тамара прислушалась. В доме тихо. Саша спит. Она стала бояться его ранних подъемов. Пусть лучше спит себе до обеда. Как любит. А не просыпается с головной болью. Она перестала его будить, как считала необходимым делать раньше. Пусть спит. Дима тоже заснул, она слышала его тихое дыхание. Раньше они бы долго разговаривали, лежа в обнимку. Когда-то ей было очень интересно каждое его слово. Она повернула голову влево и посмотрела на мужа. Он лежал на боку, прикрытый по пояс одеялом. Сильное тело, темное от загара лицо. Белые участки кожи на месте свежесбритой бороды.

Еще немного – и они будут почти одного возраста. Иногда ей казалось, что она уже старше. Многие ее ровесники выглядят старше его. Прошло лишь полчаса после того, как она опять это почувствовала. Когда он разбудил ее сильными нетерпеливыми руками и губами. Напор и энергия его желания не слабели. И, как обычно, в них растворились почти все ее сомнения. Хоть ненадолго. Она охотно чувствовала свою привлекательность и желанность. Привычное вознаграждение за пассивность. За молчаливое согласие и ненастойчивость желаний. Она привыкла довольствоваться этим.

Только когда он опять заснул, к ней пришли непрошеные мысли. Она всегда ждет его возвращения с гор. Всегда с новыми надеждами. Любви и радости. И с каждым разом надежды слабеют. Чуть-чуть, незаметно слабеют. Заметно. В самых верхних, громких своих мыслях она иногда винила в этом Диму. В памяти всегда были наготове поступки и слова или отсутствие поступков и слов. Эти громкие мысли не успевали набрать в ней силу. Она не могла долго сердиться на своего мужа. Даже теперь. Когда почти не сомневалась, что поторопилась выйти за него замуж.

Он ровно дышал рядом, добирая сладкий утренний сон. Пора вставать. Дома много дел. Она давно согласилась с несправедливым разделением забот о сыне, доме и семье. Она давно согласилась с тем, что Дима не считает это разделение несправедливым. Это не самое для нее главное. Не причина грусти в груди. Таким мягким утром. Когда его нет дома – она всегда в ожидании, когда он возвращается – она неизбежно опять в ожидании.

Самая большая ее потеря – привычка думать его мыслями, его головой. И сомневаться в своих. Но и в этом она не могла винить мужа. Когда-то она сама согласилась с такой небольшой, как ей казалось, платой за покровительство, защиту. От чего? Наверное, ошибка. Но она не знала, нужно ли ее исправлять и как. Это не я. Она часто вспоминала себя двадцатилетней, до замужества. Это не я. А кто я? Пришло знакомое ощущение, что все опять только в ее руках. Пришла грусть. Во мне дело. Ни в Саше, ни в Диме. Во мне. Беспомощная, почему я такая беспомощная? Она снова обратила взгляд на мужа.

Дмитрий проснулся и повернул к ней лицо.

– Чего не спишь?

– Поздно уже.

– Это разве поздно? Рань. На горе я не поднимаюсь раньше девяти часов, – он подвинулся поближе и обнял ее.

– Саше в восемь в школу.

– Сегодня нет школы.

– Нет. Он проваляется до обеда.

– Пускай спит.

– Пускай.

После неудачного первого супружества Дмитрий тщательно и со знанием выбирал себе вторую жену. И до совсем недавнего времени был уверен, что не ошибся.

– Мы возили его на обследование.

– Чего?

– Я же тебе говорила. У него голова сильно болит.

– Что сказали?

– Результаты будут на следующей неделе.

– Все будет хорошо.

В комнату проникало все больше света и теплого воздуха.

– Хороший день. Может, позавтракаем во дворе?

– Давай.

– Вы без меня сидите во дворе?

– Редко. У Саши нет времени сидеть со мной.

– Он почти не выходит на улицу.

– Стал меньше выходить, из-за головы, кажется. Энергии у него мало.

– А как он ест?

– Много. Он всегда много ест. Что, ты не знаешь?

– Вытянулся хорошо, скоро меня догонит.

– Он очень худой.

– Нормальный.

Ее волосы путались в его ресницах. Он не решался пошевелить рукой, чтобы их убрать. Не хотел неосторожным движением внести сомнение в момент близости. Его гнездо требовало ухода. Помимо крыши на головой, еды и одежды. Он чувствовал это все сильней в каждое возвращение. Хозяйка гнезда уже не была похожа на беззаботно щебетавшую птичку, которую он выбрал себе в жены. Он не знал, есть ли у него умение и терпение для нее. И время. Ему необходимо его гнездо. Чтобы было куда возвращаться с гор. Для восстановления и утоления нужд, которые горы не могут утолить. Как бы он ни хотел, он не мог жить все время там.

Она убрала свои волосы с его ресниц и прижалась плотнее. Он ответил еще более сильным объятием. Он верил, что они будут вместе до тех пор, пока между ними хоть иногда возникают такие моменты. Он верил, что она принимает его таким, какой он есть, и знает, что он делает для них все, что может. Отдает все, что есть отдать. Мало, совсем мало у меня есть для нее. Что есть. Я никого не обманывал. Обманывал, молчанием обманывал. Помнишь ее глаза? Какие были волнующие глаза.

С Сашей совсем другая история. С неожиданно выросшим Сашей. После встречи в аэропорту им не удалось еще провести вместе время. Несмотря на попытки Дмитрия. Мальчику было не до него. Если бы он пропадал целыми днями на улице, как делал Дмитрий в его годы… Саша уходил в свою комнату и появлялся, только когда был голодный. Он почти ничего не спросил об экспедиции и не сидел вместе с ними, когда пришел Павел. Раньше его нужно было отрывать от них, когда становилось поздно и они становились пьяные.

Дмитрий надеялся, что он научен опытом с Андреем. Он не хотел его повторения, хотя отношения со старшим сыном значительно улучшились. Он мечтал о том, чтобы заразить Сашу горами. Самым большим препятствием этому была Тамара. Он был очень осторожен в обходе этого препятствия, помня о другом своем опыте. Ему казалось, что он старается использовать любую возможность. Он напоминал себе, что должен проводить с Сашей больше времени. Больше, чем требовали его отцовские инстинкты. Времени всегда не хватает. Что можно с этим поделать? Но он твердо знал, что хочет для Саши своей жизни. Совсем не так, как с Андреем.

– Нужно вставать, готовить завтрак. Он как проснется, сразу за стол садится.

– А что на завтрак?

– Что ты хочешь?

– Не знаю. Вчера набили животы с Павлом.

– Вы долго сидели. Опять напились?

– Нет. Ему уже нельзя. Я тоже не гнался.

– А что у него? Мне он ничего не говорил.

– Не знаю, ерунда всякая. Стареет.

– А я изменилась?

– Ты? Как изменилась?

– Постарела?

– Ты у меня еще совсем молодая. Почему ты спрашиваешь?

В тишине комнаты слышалось тиканье часов и едва уловимый шум улицы. Стало совсем тепло, они лежали в обнимку, откинув в сторону теплые одеяла. В мужчине зародилось желание. Он не был уверен, зародилось ли оно само или было вызвано его усилиями. Он предусмотрительно не выдавал его до тех пор, пока не удостоверился в его силе. Серьезное желание, такое можно предложить женщине. Он никогда не предлагал неуверенного желания. Ни одной женщине. Оно должно быть совершенно уверенным. На высоте. С этим он никогда не шутил.

Такое желание нельзя упускать, его необходимо показать. Оно не овладело его телом безоговорочно, но проникло в голову. Со способной преодолеть утреннюю расслабленность настойчивостью. Со всеми видимыми признаками настоящего желания. У мужчины и женщины не было выбора, такое желание нельзя упускать. Несмотря на позднее утро и длинный список домашних дел. Несмотря на леность утомленного тела и легкую головную боль. Несмотря на все. Дмитрий положил руку на прохладную ягодицу жены.

* * *

Голова побаливала и противилась любым усилиям. Давно он так не нагружался. Глупо. Но объяснимо. В компании Димы он все еще иногда забывается. Простительно. Но все равно глупо. Не мальчики уже. Я уже не мальчик. Слишком дорогая расплата за несколько часов возвращения в старые добрые времена. Ну ладно, хочешь совсем туда дорогу закрыть? Да и к чему тебе голова на работе? Не болела бы только.

Павел держал в руках чашку горячего чая и пытался сосредоточиться на чтении. Тривиальность предстоящей работы одновременно раздражала его и успокаивала. Абсолютная скукота, рутина, но не будет, наверно, много беспокойства вокруг нее. Беспокойство донимало его больше всего. Бессмысленная срочность, суета. Любая срочность теперь раздражала его. Даже оправданная. Он не был в состоянии отличить одну от другой. Едва уловимые оттенки бессмысленности.

Чаще всего он соглашался, что без работы нельзя. Хотя убедить себя в этом становилось все труднее и труднее. Поселиться в небольшой удобной хижине в тихом ущелье, ходить в горы, читать и размышлять. Хорошая работа. Или валяться на пляже, пиво пить и на девочек поглядывать. Нет, пиво на солнце вредно. Голова будет болеть.

Знак старения? Устремлений, желаний, тела? Херня. Мудрость это. Недоступная молодости мудрость. Не приспособлены мы для того, чтобы сидеть целый день в клетках и притворяться, что делаем что-то очень важное. А что важное? Что случится, если вся наша контора вдруг перестанет работать? Причиним кому-то неудобства? Но жизнь не остановится. Может, даже серьезные неудобства причиним. А что, если все до одного перестанут работать? Тогда, наверно, будут большие неудобства. У всех. Всем нельзя, кто-то должен работать. Ну и пусть работают, если хотят. Рабство, цивилизованное рабство.

Он прислушался к шуму. Много вокруг людей, слишком много. Чему они радуются? Такое впечатление, что радуются. Может, притворяются? Посмотри на их лица. Было бы легче, если бы все просто притворялись. Во всей нашей конторе нет такой работы или должности, которую бы я себе желал. Почему же кажется, что никто этого больше не замечает? Желают, борются, добиваются. Кто как может. А я не могу заставить себя не смотреть на них свысока. Знаю, что несправедливо и глупо. Вредно для здоровья.

Нет, большинство из них здесь по принуждению. Посмотри на их лица. Братья по рабству. Если мы рабы, как же жилось тысячу лет назад? Кому-то, наверно, хорошо жилось. Свободное общество. Свободны выбрать свое рабство. Поселиться на малонаселенной планете. Выращивать свой хлеб. Запашешься. Немного роботов. Простор и свобода. Подальше от большого скопления людей? Люди нужны иногда. В пустыне будет скучновато.

Есть среди них интересные, умные люди. Не добраться до них. Чужой, в чужом месте, среди чужих людей. В хорошие дни иногда кажется, что мы все в одной лодке, потерянные, одинокие души. В совсем плохие дни – неясная угроза. От чужаков. Один против всех. Хоть что-то. В остальные – полнейшая пустота. Бояться я только отказываюсь.

Чрезвычайно безрадостное чувство. Как ему противиться? Неправда ведь. Есть среди них интересные люди. Почему-то раньше их было больше. Больше интересных, привлекательных лиц. Больше глаз, которые смотрели на тебя с симпатией и с одобрением. Симпатичных девочек.

Он прочитал последнюю страницу документа. Работа для идиотов. Он давно перерос свою работу и свою должность. В его возрасте такими вещами занимаются либо идиоты, либо неудачники. Он не причислял себя ни к одной из этих категорий. Он не знал, куда себя причислить. По большому счету хорошая работа. Грех жаловаться. Не слишком переутомляют и прилично платят. Он часто соглашался, что проблема не в работе, а в нем. В другие времена он категорически с этим не соглашался. Может, по маленькому счету. По большому счету – работа совершенно бестолковая. Сколько бы за нее ни платили.

Почему раньше это не было проблемой? Возраст? Другие старперы выглядят заинтересованными. Сосед, например. Он повернулся влево и сказал:

– Блин, какая скукотища.

Сосед тоже повернулся к нему лицом вместо лысины. Он привык к таким высказываниям и улыбнулся Павлу, как взрослые улыбаются детям.

– Какой херней занимаемся!

Утомленные глаза весело не соглашались. Он с самого утра смотрел напряженно в свой экран и нажимал на клавиши указательными пальцами.

– Есть другие предложения?

Других предложений не было.

Павлу нравился его сосед. Умный мужик. Но и с ним он себя чувствовал чужаком. Думает, что обладает какой-то правдой, которая мне недоступна. Обманывает себя. Менталитет взрослых. Читай – сломленных и инертных.

– Других предложений нет. Вчера набрались с другом. Голова болит.

– Альпинистом?

– Ага. Он вернулся с горы.

– Тебе надо к нему присоединиться.

– И ты туда же. Мне за ним уже не угнаться, сколько раз говорил тебе. Ты же его видел. Огурчик.

– Что рассказывает?

– Про горы. В хорошем районе был.

Павел откинулся на спинку стула. Приятные мысли.

– Эх, стать бы ногой на ледник и оглядеть панораму. А потом вздрючиться на красивую горку.

– Ты знаешь, кто это?

– Кто? – Павел выглянул из-за перегородки вслед за соседом. Еще один озабоченный. – Нет, не знаю.

– Ничего?

– Ничего. Сзади.

– Только сзади и нужно смотреть.

– Не хрена смотреть. Трахать надо, если так хочется.

– Я бы не отказался.

Не глупые вроде мужчины. По крайней мере один из нас. Озабоченный. Скучно. А ты не скучный? Тебе даже с самим собой неинтересно. Какие-то клетки вымирают, что-то тело перестает производить или производит с дефектом. Когда-нибудь с этим разберутся, смогут чинить. Проглотил таблетку – и все стало интересным опять. Таблетку молодости. Смысла вокруг не убавилось и не прибавилось. В тебе убавилось что-то или прибавилось. Мудрости. Побочный продукт жизни. Неведение молодости. Много нужно таблеток.

Павел вернулся к работе. Что можно сделать здесь интересным? Запороть – тогда станет сразу весело. Развеселят. Сколько это может быть интересным? Один раз, два раза, три, десять? Всегда. Нет, так некоторые из нас не устроены. Неважно это все придумано. Голод не подгоняет, жизнь не под угрозой, зачем же человеку себя подгонять? Длиннющий список собрали, но очень-очень скучный. Для немолодых глаз. Остается просто бояться. Всего понемногу. А если очень храбрый – вот тебе старость. Не страшно, а?

Ну ладно, как мы это все организуем? Нужно подумать. Павел положил перед собой чистый лист бумаги и взял карандаш. Нужно его заточить.

В три часа наступило самое тяжелое время дня – большое собрание. Из мучительных и непереносимых. Большие усилия затрачивались на то, чтобы держать глаза открытыми. Как хочется найти во всем этом смысл. Где ты, смысл, ау… Потому что мы пехотинцы? Все мы пехотинцы. Такой завели порядок, что кто-то должен делать нашу работу. Почему бы не выбрать смысл по вкусу и не придерживаться его? Они все одинаковые. О, со смыслом намного веселее жить. Продержаться еще полчаса.

Вечером предстояло занятие. Какое-то специальное. Попросили не пропускать. Нужно обязательно четное количество людей. Придется идти. На пары разбивать будут?

* * *

Их таки разбили на пары. И рассадили по сторонам с заданием приготовить друг для друга по три вопроса. Павлу досталась молоденькая. Вернее, они друг другу достались, когда остальные быстро нашли свои пары. Подружек разбить опять не удалось, к видимому неудовольствию инструктора. К самому ему испуганно прилипла толстушка. Молодой парень тоже подкачал. После небольших колебаний потянулся к красноносому мужику. Свой свояка… Они один раз звали Павла попить вместе пива. Павел и девушка остались последними. Когда неловкая процедура подготовки закончилась, инструктор еще раз объяснил упражнение, подсказал несколько вопросов и указал на углы.

Им достался угол у окна, от которого по полу стелился вечерний воздух улицы. Павел решил, что окно нужно закрыть – надует в спину. Он не забыл спросить разрешения у партнерши. Они сели на свои коврики и прислонились к прохладным стенам. На лице девушки приятная улыбка. Павел не знал, что делается на его лице. Судя по тому что ее улыбка не гасла, ему тоже удавалось выглядеть располагающим.

Он всегда чувствовал себя гораздо уверенней один на один, чем в группе. Легче угадать собеседника, посмотреть в глаза, попытаться проникнуть внутрь. Девушка продолжала улыбаться. Павел наконец почувствовал улыбку на своем лице и старался придать ей взрослый, покровительственный оттенок, почти уверенный, что она выглядит глуповатой. Он сжал губы. Подошел инструктор, спросил, как у них идут дела, и получил два “хорошо” в ответ. Иди развлекай свою толстушку. Расстроился. Собака я на сене. Ему, может быть, и надо. В следующий раз.

Пришел запах. Тебе нужно что-то с ним делать. Некому подсказать? Мой молодой нос его сразу бы отметил. Или не представился бы случай? Мои молодые глаза, наверно, не остановились бы на тебе. Неподкрашенные глазки. Напрасно. На это они липнут. На яркие глазки, губки, щечки. Не знаешь? Этому нужно учиться. У сестер, у подружек. Какие у тебя подружки? Такие же, как ты? Некоторые рождаются с умением, остальным нужно учиться. Чем ты надеешься привлечь ровесников? Они разборчивые. Их нужно поразить, оглушить, околдовать. Им нет дела до твоей гладкой кожи, до мягких очертаний твоих рук. Юность твоего тела для них не большая приманка. Пройдут годы, прежде чем они поймут, что такое юная грудь. Если бы могла читать мои мысли. Читаешь? Что ты видишь в моих глазах? Я тебе отец, брат и любовник. Я бы, наверно, смог оценить, что там у тебя спрятано под лифчиком. То, чем ты совершенно не гордишься. Ты и сама не знаешь этому цену еще. Безошибочным линиям, плодородной полноте, ожиданию. И тому, что спрятано под трусиками, и запаху. С ним тебе надо что-то делать.

– Ну, кто первый?

– Можете задавать вопрос.

Не боится.

– Хорошо, я буду первый. Почему вы начали эти занятия?

– А нас об этом уже спрашивали. Помните, в самый первый раз?

– Помню.

Она задумалась. Обещающее начало.

– Я не знаю. Моя мама знакома с нашим инструктором много лет. Она меня заставила. Но мне нравится пока. Я не знаю.

– Мама беспокоится?

– Да. А зачем вы ходите сюда?

– Моя жена тоже знает инструктора.

Оба улыбнулись. Хорошая улыбка. Где же ты ее прятала все это время?

– Я тоже, сказать по правде, не знаю. Не знаю, не уверен, что это мне поможет. Но помощь мне нужна. Заблудился.

– Где заблудились?

Не понимает.

– Где-то потерял себя. Не знаю, в какую сторону идти. А какие у вас проблемы?

Много хочешь знать. Поделилась бы, если бы знала.

– С мальчиками все в порядке?

Вот. Так нужно отводить глаза. Мужское начало вдруг заговорило в нем. Он почувствовал, что наливается нетерпеливой энергией. Приятной, редко испытываемой силы. Когда в последний раз? Догадывается ли? Кокетничает? Не похоже. Все равно напрасная трата. Мы с тобой в разных углах вселенной. Только тело твое существует для меня. Теоретически. Разве что добычей, наложницей. Подчинить, испытать и забыть. Но я выбрал бы себе какую-нибудь конфетку, наверно, не тебя.

– А вы знаете, в какую вам сторону идти?

Не понимает. Грудь на расстоянии протянутой руки. Если немного наклониться. Пожалуй, придется хорошо наклониться.

– Не знаю. А вы в моем возрасте знали?

– Хороший вопрос. Сейчас кажется, что знал. Хотя уверенности нет. В вашем возрасте все было просто. Так я это сейчас помню. Правда?

– Неправда.

– Расскажите мне об этом немного. Мне поможет.

Как быть двадцатилетней девушкой с простым невыразительным лицом и заглушающим все вокруг себя запахом? Непременно поможет.

– Я не знаю, как объяснить. Просто иногда жить не хочется. Как тебе помочь? Располагающая улыбка? Не с кем поделиться? Где твоя мама? Там же, где все мамы? Хорошо, что ты не можешь читать мои мысли.

– Вы умная, привлекательная, юная девушка. В вашем возрасте у вас должны быть очень серьезные причины, чтобы быть несчастливой. Улыбайтесь почаще. Вот, вот.

Может, дотронуться? Там, наверно, очень хорошо.

– А вы всегда были счастливы?

– Наверно, нет. Плохо помню. Удивительно, но сейчас вот рядом с вами вдруг понял, что совсем не помню. Есть смутное чувство, что что-то важное исчезло, очень важное, без чего ничто не приносит радость. Исчезла радость. Вам бывает радостно?

– Иногда.

– Когда?

– Не знаю.

– А вы любите мечтать?

– Да.

– В мечтах радостно?

– Иногда.

– Представьте мою жизнь. У меня нет радостных мечтаний.

Не понимает.

– Вы, наверно, думаете, что в моем возрасте люди не мечтают? Правильно думаете. Но, к сожалению, конец мечтаний означает конец жизни. Мечтайте, пока мечтается, этим мы и живем. Ну вот, помог.

Подошел инструктор с улыбкой усталой озабоченности.

– Ну, как у вас дела? Через пять минут меняемся партнерами. По кругу.

Этого только не хватало. Домой всем пора.

Из частной переписки

Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Наконец дошли руки до твоей диссертации. Признаюсь – не подозревал в тебе таких глубин, а то прочитал бы ее давным-давно. Не удивительно, что твой ум так высоко ценят в Ассамблее. “ Практические Ограничения Вечности ” – неожиданный и свежий взгляд на древнюю проблему. Почти на каждой странице небольшое открытие. Часто настолько очевидное, что невольно спрашиваешь себя, почему я не додумался до этого сам? Простота гениальности. У тебя несомненный талант.

Много интересного нашел в исторической ссылке. Даже о том, что, казалось, хорошо знал. Для меня открытие – какие страсти на планете вызывало появление технологии манипуляции над памятью. Несмышленый Сусик разгрузился в трусик. Пугают ли по-прежнему этим детей на Тисе? Я не знал, что были такие большие страхи. Общество без прошлого, без памяти. Но не случилось ли это с нами в конце концов? Меня всегда удручают очереди в центрах разгрузки и невежество консультантов. А постоянные призывы к автоматизации? Ассамблея до сих пор была тверда в этом вопросе, но как долго она сможет сопротивляться давлению нашего славного общества?

Но больше всего я тебе благодарен за обзор философской мысли Предвечности. Чрезвычайно стимулирующее чтение, разбудившее мое любопытство. Я уже заказал работы нескольких авторов. Ожидаю их с нетерпением.

“Путешествующему во Времени память – плохой помощник, знание – опасный груз. Сердце – его компас”.

Они жили в совсем другом мире, думали по-другому и мечтали о другом. Наши короткоживущие предки.

Да будет с тобой Время. Мой поклон Круглолицей. Я обязательно должен встретить тисю, которой удалось вскружить такую голову.

Немногословный.

Да будет с тобой Время, Немногословный!

Есть вероятность, что мне не представится больше возможность передать твое восхищение Круглолицей. Она прекратила со мной все контакты. Из-за совершенного пустяка. Что ж, это, несомненно, к лучшему. Боюсь, что она разочаровала бы тебя. Самая обыкновенная тися.

Неожиданно, но мы поменялись с тобой ролями. Считаю необходимым заступиться за нашу планету. Нет, мы еще не общество без памяти и без прошлого. Ты прав, в вопросе разгрузки памяти Ассамблея проявляет нехарактерную для нее принципиальность и твердость. Надеюсь, что так будет всегда. Странно звучащая для меня фраза? Но я боюсь, что ты разделяешь популярное предубеждение. Сама по себе разгрузка не чужеродный и отнюдь не новый процесс, напротив – эволюционно полезный. Мы регулярно забываем большую часть протекающей через нас информации. Не столько безвредный, сколько необходимый процесс. К примеру, как полезно было бы забыть раз и навсегда об одной тисе. Возможно, я займусь этим в ближайшее время. Но я отвлекся. Проблема информационной перегрузки критически обострилась с началом Вечности. С редким единодушием тисяне отказались тогда от идеи увеличения объема индивидуальной памяти. Мы чрезвычайно чувствительны к любым попыткам усовершенствования своих бесконечно дорогих организмов, за одним единственным исключением – поддержания их невпечатляющих характеристик до бесконечности. Было несколько других интересных направлений, самое радикальное – создание коллективной памяти всего вида. Этот путь, по видимости, выбран губанами. Но нас отпугнула самая главная проблема этого направления – научить мозг кооперативно и эффективно управлять гигантским объемом информации. Естественный порог тисянина чрезвычайно низкий, нелестно, я бы сказал, низкий, а идея усиления работы мозга не прижилась по уже упомянутой причине. Я говорю об этом в своей диссертации. Разгрузка победила. Право, тисяне никогда не любили перегружать себя чем-либо.

Опасность, разумеется, в том, чтобы не разгрузиться совсем, не стереть себя до трусика. Не выдуманная опасность. Что можно стереть, а что нельзя? Что составляет основу существа, моего, твоего? Чего нельзя ни в коем случае касаться? Этого не знали тогда и не знают сейчас. По-прежнему не разрешенная тайна. Познавший ее познает все, что есть познать об этом мире. Однако нам удалось решить проблему практически. С хорошими, стабильными результатами. Тиса не потерялась, консультанты справляются со своей задачей. Мы с тобой тому примеры. Мы знаем, откуда мы пришли, и задумываемся над тем, куда мы идем. Я могу с тобой согласиться, что таких, как ты и я, совсем немного на нашей планете, но возражу, что разгрузка здесь совершенно ни при чем. Я не вижу больших причин для пессимизма. Пожалуйста, возвращайся в свою роль. Не уверен, как долго я смогу притворяться оптимистом.

Пиши, приводи меня в чувство, пока я не наделал глупостей. Пусть Время откроет тебе свои секреты.
OО.
Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Прибыл заказ. Должен признаться – я озадачен и даже в некоторой растерянности. Очень трудный материал. Они относились серьезно к своему занятию, ранние мыслители. С давно забытой на Тисе серьезностью и надеждой. Я завидую легкости, с которой ты обращаешься с этим материалом в своей диссертации. Указатель шкалы моей самооценки сполз удручающе низко. Мне нужно непременно вернуть его на прежнее место. Возможно, что хронологический порядок не всегда самый эффективный. Что бы ты посоветовал? С чего начать? Я начал с чтения самых ранних авторов. Разумеется, глагол “чтение” совершенно неадекватно описывает мои упражнения. Я вздыхаю, я ворочаюсь, смотрю по сторонам и постоянно что-то ем. И это я, который до недавнего времени считал себя неплохо подготовленным для такого рода текстов. Часто обескураженный многократными попытками понять смысл фразы, абзаца, я задаю себе спасительный вопрос: а есть ли во всем этом какой-либо смысл? Это я, кого нужно привести в чувство, пока я не наделал больших глупостей. Молю о помощи.

Да будет с тобой Время.
Немногословный.
Да будет с тобой Время, Немногословный!

Поздравляю. Ты на правильном пути. Ты задаешь себе очень полезный вопрос, о котором никогда не следует забывать, особенно когда имеешь дело с такого рода литературой. Я тоже начал свое знакомство хронологически. Мне посчастливилось выкарабкаться из своих занятий не только без серьезных повреждений, но и с подобием четкой картины. По крайней мере удалось создать видимость картины, судя по тому что ей поверил даже такой искушенный читатель, как ты. Немного терпения, мой друг. Серьезные проблемы требуют серьезных усилий.

Не сомневайся, что и у меня нет абсолютной уверенности в том, что я действительно понимаю их идеи и что у них есть достойные понимания идеи. Не могу предложить тебе никакого совета, кроме того как продолжать работать и делиться со мной своими мыслями. Вполне возможно, что тебе удастся убедить меня в том, что философия Предвечности не напрасно практически забыта на Тисе. Как сказал кто-то из очень мудрых: “ Знание – это привычки, приобретаемые настойчивым умом. Вредные привычки отмирают долго”.

Делюсь с тобой совершенно потрясшей меня новостью. Она меня стерла! Я не удержался и подсмотрел ее записи. Тебя очень испугала бы легкость, с которой это можно сделать. Разумеется, тот факт, что я руковожу Хранилищем, облегчает задачу, но правила и процедуры должны были остановить и меня. Не остановили. Это серьезнейшее должностное и этическое нарушение. И я его допустил. В чем совершенно не раскаиваюсь. Вот ее памятка:

8.1.3. 281М. ОО. Большой человек в Ассамблее. Интеллектуал, порядочен. Эмоциональная перегрузка. Восстановить, только если потребуются услуги влиятельного человека.

Проклятое время! Я ведь даже не могу высказаться ей в лицо. Она меня стерла. Она ничего не помнит и не желает помнить обо мне. Влиятельный человек. Она и не подозревает, какой влиятельный. Совершенно не беспокоится о том, что я тоже могу ее стереть. Почему я не сделал этого раньше?

Я поставил себя в ужасное положение.
OО.
Да будет с тобой Время, мой хороший друг.

Пейзажи моей планеты незаметно становятся частью меня. Мне нравится называть ее моей, как ты, наверно, заметил. Окружающая панорама вызывает во мне мысли и чувства, которые, возможно, возникают в любом чувствующем существе при виде безмолвных, неприступных, неприветливых мест. Прекрасных и суровых. Мысли о тщетности и надежде, бесконечности и конечности, ничтожности и значимости. Книга раннего философа в моих руках. Мелодраматические страдания позади. Я по-прежнему не знаю, понимаю ли его. Но погружаюсь в приятное и волнующее состояние, которое имеют свойство вызывать некоторые специальным образом сложенные вереницы слов, выходящие иногда из уст пророков и шарлатанов. И философов. Быстрее привести себя в чувство, пока ты не начал зевать.

ОО, мне трудно судить издалека, но боюсь, что у тебя не все в порядке с головой. Выражаясь деликатно. Не могу себе позволить отправлять через такие расстояния слова, которые, несомненно, помогли бы мне точнее выразить мои чувства. Подсмотреть чужую запись! Рисковать своей репутацией, положением. И все из-за тиси, которая даже не сочла нужным оставить о тебе серьезную память? Поскорее выводи себя из этого безобразия. Ты знаешь, как это сделать. В конце концов, мы живем в галактическом году 201М.

Впрочем, помощь нужна нам обоим. Часто я откладываю чтение в сторону и спрашиваю себя: какая в этом занятии польза? Кто интересуется такими вещами в наше время? Зачем эта бесполезная трата времени? Но не могу остановиться.

Да будет с тобой Время.
Немногословный.
Да будет с тобой Время, Немногословный!

Что ты думаешь о такой заметке: “99.1.7, 281М. Круглолицая. Не загружать” ?

Не беспокойся. Этот эпизод моей жизни позади. Моя репутация и карьера вне опасности. В одном она права – я действительно влиятельный человек. Только ты один знаешь, почему я подсмотрел ее запись. Официально это сделано в рамках моего исследования, утвержденного Ассамблеей.

Позволь и мне поделиться своим беспокойством. Известно ли тебе: среди философов Предвечности было принято удаляться для своих размышлений на пустынные планеты, подобные той, которую ты выбрал для своего изгнания. В те времена это было большой модой. Многие так и не возвратились. Не пора ли тебе домой? Если есть в нашей жизни какой-либо смысл, его можно найти только здесь, среди своих. Одиночество губительно для живого существа. К тому же мне тебя не хватает. Предлагаю обоим выйти из нашего состояния и вернуться в нормальное тисийное – безмятежного счастья. Истинному тисянину необходимо время от времени отведать грустную сторону жизни, чтобы полнее ощутить радостную. Просто мы с тобой выбираем для этого совершенно первобытные средства. Нам пора привести себя в чувство.

Я бы непременно согласился с тобой относительно полезности философских упражнений, если бы не то удовольствие, которое они мне иногда доставляют. Какое упражнение может быть более полезным для заскучавшего ума, чем неразрешимая проблема или – еще лучше – выдуманная? Это чрезвычайно приятное и полезное занятие независимо от того, верим ли мы, что оно приближает нас к настоящим истинам, или нет. Извини мой поучительный тон. Я в хорошем настроении.
OО.
Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Хорошие новости. Надеюсь, что памятка уже там, где ей следует быть. Не советую медлить с разгрузкой, но ты сам знаешь, что нужно делать.

Твое последнее письмо неожиданно вызвало у меня ностальгические настроения. Ни чтение, ни панорама, ни размышления не помогают, так же как и мои проверенные фантазии. Это верный признак – пора домой.

Да будет с тобой Время.
Немногословный.

* * *

– Наши жены до сих пор с нами, потому что они не потеряли к нам еще уважения. Это самая главная наша заслуга. Хотя и говорит в нашу пользу. Женщина может быть относительно счастлива с мужчиной, даже без любви, если она его уважает. Они могут долго прощать и терпеть. Мы с тобой никудышные мужья. Не плохие мужчины – просто плохие мужья. Но нам все еще предоставляют возможность исправиться.

– За себя говори. Мне себя винить не в чем, – Дмитрий широко улыбнулся, – исправляться не желаю.

– Да о тебе вообще говорить нечего. Я помудрел немного с возрастом. А тебе это еще неведомо, что значит оценить женщину. По глазам видно. Прожил столько же, сколько и я, но ничему не научился. Наверно, не только во времени дело. Нужно еще, чтобы начало разваливаться тело, спина доставать, голова седеть и член не стоять. Тогда мужчина готов лучше понимать женщину, ценить. Когда становится страшно. Некоторым и это не помогает.

– В каком месте помудрел? Что-то не заметно. Не о том думаешь. Собой лучше займись. Они сами разберутся. Держатся за нас, значит, им это нужно. Не нужно было бы – не держались.

– Наградил ребенком, куда ей теперь?

– А у вас что?

– Не знаю. Привыкли, наверно. Помудрели. Она ведь тоже уже не девочка. Старость не за горами.

– Не люблю я эти разговоры. Надо мне что-то с тобой делать.

– Сделай, пожалуйста.

– Добавить еще?

Дмитрий спустился с полки, подошел к ведру и плеснул несколько черпаков воды на горячие камни.

– Вот это дело.

– Хорошо.

Дмитрий взобрался обратно на полку и растянулся на ней во весь рост. На освещенном тусклой лампой правом боку четко обозначились его ребра.

– Ты серьезно похудел.

– Да, килограммов пять-шесть сбросил. Раз на раз не приходится. Застрял наверху на несколько дней.

– Отъешься. Когда обратно?

– Не знаю. Хотел недели через три присоединиться к одной компании, но теперь не знаю.

– Ой, хорошо! – Павел перевернулся на живот. – Не пускают?

– Пускают. Не знаю, сколько нам еще осталось времени вместе. Пока Саша подрастет.

– Не так, наверно, все плохо. Если бы ты мог дома почаще бывать. Предупреждали.

– Предупреждали. И сам знаю. Дотянем, наверно, пока сын вырастет. Хочу сделать из него альпиниста.

– Ну? Не похоже.

– Тома мешает.

– Баба во всем виновата. А у пацана есть желание?

– Откуда ему знать? Нужно попробовать. Сейчас самое время прививать.

– Дома надо бывать чаще.

Дмитрий соглашался. Он пребывал в соглашательском настроении. В редкого свойства настроении. Только что спустившегося с гор. На лице следы работы высокогорного солнца и ветра. В глазах удивление роскошествам долины. В движениях медлительность восстанавливающегося сильного тела. Павел смотрел на тело друга с тихим восхищением и сожалением. Давно горы не оставляли на мне таких следов. Зря бороду сбрил. Мог бы покрасоваться немного. Как делали раньше. Довольный и расслабленный. Моя последняя нить в прошлое, самая главная. Если потеряю ее – потеряю себя. Нельзя мне ее никак терять. Нужно будет заново изобретать себя. Нового Павла. Нового старого Павла. Мотается черт-те где. Опять чуть не завалило лавиной. Пропадет – и мне крышка. Назад не будет ходу. Только вперед, в старость. Застрял посередине. Вцепился что есть сил в дверной косяк. Нельзя так. Нужно идти. Куда идти? Нужно заново изобретать себя. Сколько можно за него держаться? Рано или поздно. Там уже ничего не изобретешь.

– Хочешь для пацана такой же жизни?

– Почему бы нет? У меня с Андреем наладилось после того, как сходили вместе в горы. Не хочу сына терять.

– Откуда ты знаешь, что ему это подойдет?

– Знаю. По глазам вижу. Мой сын.

Раньше в нем этого не было. Раньше мы оба были осторожны в этом отношении. Моя дочь, Андрей. Сколько товарищей погибло. Чуть сам опять не погиб. Думает, что бессмертный.

– Думаешь, ты бессмертный? А погибнет пацан? Не шутки.

– Если сам выберет – приму как есть. Я для себя не хочу другой жизни. Почему мне хотеть другой своему сыну?

– Тоже правильно. На Тому махнул рукой?

– Нет у меня на все это времени. Зря женился.

– Не зря. Сын есть.

– Посмотрим. Пиво пойдем пить?

– Пойдем. Грех не выпить после такой бани. Ты меня только останови. Нельзя мне уже набираться. Пойдем отдохнем немного.

Дмитрий бросал незаметные взгляды на раскрасневшееся тело друга. Одряб слегка. Так ничего еще. Не дойдет. Четыре дня при хорошей погоде. Высоко. Потренироваться, скинуть жирок.

– Давай сходим вместе на гору.

– Хорошо бы.

– Слушай, давай. Потренируйся немного с ребятами. Они регулярно ездят на скалы. Рано ты начал сдаваться.

– Не я начал сдаваться. Это меня начали сдавать. Большая разница.

Как его вытянуть? Куда торопится? Там я его совсем потеряю. Взгляд утратил блеск. Веселый блеск. Нет его совсем. Разбежимся. Сына нужно втягивать. Маленький еще. Сводить на хорошую гору. Вдвоем. Как с другом. Павел, Павел, дружище. Целительное одиночество в горах. Херня. Вдвоем направиться. Нужно было сказать ему тогда. Чуть не загубил обоих, чуть без ног не остался. Почему промолчал?

– А помнишь эти два дня на полке?

Мысли читает.

– А почему ты вспомнил?

– До сих пор не понимаю, как мы тогда не загнулись. Из-за тебя.

– Из-за меня?

– В тебе было какое-то спокойствие. Оно меня и поддерживало. Как будто в любую минуту можем слезть с этой полки и пойти в баню погреться. Очень я тебя за это уважал тогда. Без тебя пропал бы.

– Я чуть свои ноги не потерял.

– И я о том же. Хорошие были времена.

По дороге домой после пивного бара, разбрасывая в стороны листву под ногами, Дмитрий вдыхал воздух родного города. Через пару недель опять потянет отсюда. Обрываются старые нити, новых не прибавляется. Павла уже не перетащить на свою сторону. Разошлись. Почему я не решился? Чуть не погубил обоих. Пещера была рядом. Почему не сказал? Сейчас были бы вместе. Кто знает? Ты и сам не знаешь. Знаю. Саше нужно передать. Нельзя всем открывать. Загубят. Павлу можно было. Не сказал. Теперь уже поздно. Не поднимется. Сашу нужно готовить. Захочет ли? Неразговорчивый. А там и не надо. Там не нужно много слов. Только необходимые. Никто не обматерит так, как Павел. Сердито и беззлобно. От души. Не дойдет, не захочет. А что, если сказать?

Заканчивался воскресный день. В некоторых окнах зажгли свет. С востока надвигались темные тучи, загудел далекий поезд. Одно одиночество порождает другое. Ехал домой Павел, обращенный мыслями туда, куда его друг еще не заглядывал. Подходил к своему дому Дмитрий с мыслями там, куда Павлу уже никогда не ступить. Виновата ли в этом пещера?

* * *

Выйдя из дверей клиники, Павел остановился и посмотрел на серое небо. Какое-то время его глаза смотрели вдаль не видя. Затем сознание вернулось из глубин. Холодный северо-западный ветер. Несет в город первый снег? Первый уже был. Ранний снег. Пойти на работу? Там удивятся. Дома удивятся не меньше. Дома никого нет, удивляться будет некому. Может, поэтому идти туда не хочется. Одиннадцать часов. К обеду успею. Он пошел в сторону остановки. Тридцать процентов. Серьезные слова. Сердце стучало гулко и испуганно, в голове медленно оседало спокойствие пустоты. Неожиданно для себя он сел на скамейку и почувствовал ее холод сквозь брюки. Недовольство кожи, мышц. Недовольство беспокоящегося за себя тела. Где же ты раньше было?

«К сожалению, растет практически без симптомов». На улице почти не было людей. Неприятный день, предвестник зимы.

Он осмотрел окружающий мир. Голые деревья, холодный ветер, закрытое тучами солнце, грязный тротуар, свежий воздух. И представил этот мир без него. Так же проедет мимо трамвай, сильно дымящий грузовик. Пройдет мимо школьник с сумкой. Хватит ли у меня сил? Единственный способ побороть смерть – это не бояться ее. Твои слова. Не бояться смерти.

«Статистика не очень обнадеживающая, но я рекомендую немедленную операцию. У нас накопился большой опыт. Люди живут по несколько лет».

Много раз повторяемые слова, сочувствие. Еще несколько месяцев. Лет? Есть шанс. Всегда есть шанс. Как сказать Марии? Испугается. За обоих. Цепляющийся за жизнь. Обман, самообман. Зачем? Всегда есть шанс. Нужно верить. Не могу я верить, не знаю как. Подскажите как. Мне придется не принять и победить. Проиграв. Без страха. А если есть шанс? Нет никакого шанса. Ослабит, надломит, превратит в совсем другого человека. Получеловека, и потом все равно убьет. Чем ты лучше других, сильней или слабей? Страх. Для того чтобы принять, нужно больше мужества. Дойти до самого конца, до природного конца, перетерпеть, раствориться и сгинуть. Чтобы знать, что не упустил свой шанс. Нет во мне такой веры. Такой силы. Сломаюсь, исчезну раньше своего тела. Природа поможет, задурманит, обманет.

Слова говорят обнадеживающие. В глазах сочувствие, но мало надежды. Не было в них надежды. Каково им приносить людям такие новости? Привыкают.

Он вдруг задрожал. Холодно. Он сдвинул коленки вместе, поправил куртку, но не поднялся. Холодный ветер обдувал его деревенеющее тело. Над пустынной улицей сгустились серые сердитые тучи, сильный ветер раздувал осеннюю пыль. Никого. Есть ли еще кто-нибудь в этом мире? Проехал трамвай. Никого не видно сквозь запыленные окна. Кажется, мой. Он встал и направился к остановке. Домой, к чашке горячего чая.

В трамвае было почти так же холодно. Окна еще не закрыли. Вчера какой был хороший день. Он сжался в комок на жестком сиденье, не желая отдавать ни крупицы своего тепла. Свершилось. Голова ударялась лбом о стекло в унисон с раскачивающимся трамваем. Он ухватился руками за ручку сиденья во время резкого поворота. Вырулили на большую улицу. Есть еще люди. Он согрелся и почувствовал расслабление. Со вчерашнего дня в напряжении. Со звонка доктора. Просто так доктора не звонят. А как им еще это делать? Рутина, рабочий день. Нет, это тоже для них событие. Другой значимости. Моя остановка. Домой.

Он в нерешительности держал руку на выключателе. Серый свет не радовал, но он не был уверен, что хочет дешевого оптимизма искусственного света. Прямых бы лучей солнца. Куда там. Он закрыл все окна. Стало тихо. Он не спеша переоделся и пошел на кухню, поставил на плитку чайник с водой и некоторое время держал руки на его быстро нагревающихся боках. Тепло.

Вчерашнего его больше нет, и это хорошо. Сегодня он не просто старше на один день. Спасибо, природа. Мысль о смерти показала себя и стала располагаться поудобнее. Всегда была здесь, только вышла из темного уголка и разместилась на виду. Вместе с другими мыслями. Я ничем не хуже. Я ведь только мысль, безвредное течение сигналов, скажите мне – и я уйду. Но что от этого изменится? Я, право, ничуть не хуже других, таких же глупых. Просто не обращайте на меня внимания.

Он чувствовал усталость. Нужно будет уйти из дома, перед тем как Мария придет. Может, просто придумать что-нибудь? Куда я пойду. К Диме? Нет, не сегодня. Он взял в руки свой любимый кухонный нож. Опасная штука. Тебе, конечно же, скучно на кухне. В умелые руки. Защищать, устрашать. Ты можешь жить вечно. До тех пор пока земля не расплавится или не разлетится на атомы. Почему я не острый добротный нож?

Нужно убедиться наверняка. Показаться другому врачу. В таком деле не должно быть ошибки. Если воткну в дверь, то выдержу все. Давно хотел. Павел взял нож за лезвие. Ручка тяжеловата. Он развернулся лицом к кухонной двери, поднял руку с ножом, сделал несколько пробных движений и бросил. Нож вошел в дерево. Немного косо, но глубоко и надежно.

Поглядывая на нож, он стал пить чай. Горячая жидкость проходила внутрь. Что сказать жене? Вот она – слабая точка. Переживет. Скажу, что голова разболелась. Пришла жалость. Глаза увлажнились. Только не это, только не беспомощность. И никак не слезы. Жалость одолевала его. Он поддавался ей без серьезного сопротивления, поглядывая на стрелки часов. На кухне становилось темней и темнее. На улице утих ветер. Город находился в ожидании. Будет снег или не будет?

Врать не пришлось. Мария пришла поздно, после того как он поужинал. Они сели пить чай. Павел не удивился, что она не заметила в нем ничего необычного. Он прислушивался к ее неторопливой речи, не зная, что чувствовать кроме усталости. Ночью к нему пришло много снов. Он не смог запомнить ни одного из них, только лишь принесенное ими настроение тяжелой грусти.

* * *

Дмитрий все собирался со словами, но Павлу это нисколько не мешало. Ему было легко. Ни жалости, ни вины. Выбирай себе друзей из тех, с кем не трудно промолчать до скончания века. Они с Дмитрием всегда умели это делать хорошо.

– Ну, что теперь будешь делать?

Вопрос не требовал ответа.

– Второй врач подтвердил?

– Завтра пойду на анализы. Не очень хочется опять через это проходить. Да что они скажут? Не ошиблись. “Можете обратиться к другому врачу. Только не откладывайте. Если операция пройдет хорошо, есть шансы прожить еще несколько лет”.

– Хочешь, я с тобой пойду?

– Что я, маленький мальчик? Справлюсь.

Дмитрий осмотрел своего друга.

– Выглядишь нормально. Нужно убедиться, что нет ошибки. Как все началось?

– Заболело.

– Где?

– Ты что, врач? Там же.

– Супруга знает?

– Нет еще.

– Нужно сказать.

– Знаю. Хочу решить сначала для себя.

– Что решить?

Павел посмотрел Дмитрию в глаза. Понимающие, спокойные глаза. Какие ему нужны были больше всего.

– Сам знаешь что.

Дмитрий вздохнул и сказал то, чему не верил: ведь могут и вылечить.

– Не знаю. Про то, чтобы совсем вылечить, никто не говорит. Один, полтора года жизни обещают. Да и то неуверенно. Поздно, говорят.

– Полтора тоже немало. Ну, что ты задумал?

– Отправиться на гору и не вернуться.

Между ними случались такого сорта разговоры. О том, чтобы умереть достойно, как человек, а не как жалкая тень, раздавленная и обреченная. Обреченность – против нее восставал их дух. Когда он еще был молодой и гордый. Когда он верил в свою силу.

– С этим можно не спешить. Зачем спешка? Сходи к другому врачу.

– Оперироваться нужно срочно. Сделаюсь инвалидом, навсегда. Потом не выберусь из кровати. Никогда уже.

– Ну что, завтра соберешь вещи и на гору? Так просто? Дмитрий только обратил внимание на пустоту во взгляде друга, сгорбленные плечи и сжатые губы. Жалость стала наполнять его. Не в силах вытолкнуть ее из сердца, он старался не выдавать себя словами и жестами. Он подвинулся поближе к другу и похлопал его по плечу.

– Как ты хочешь, чтобы я тебе помог? Ты знаешь – я все сделаю.

– Куда пойти? Я уже отошел от этих дел.

– За этим дело не станет. Мест, где можно загнуться без больших стараний, предостаточно. Найду тебе подходящую гору. Ты что, серьезно? Хочешь, чтобы я с тобой пошел?

– Не знаю я, что хочу. Нужно идти домой и говорить с женой. Не хочется ей говорить. Как будто предал.

– Переживет, бабы народ стойкий.

– Переживет. А где твои?

– Тома у родителей, а пацан гуляет где-то. Ты голодный? Есть жаркое.

– Домой пора.

– Успеешь. Я еще тоже не ел. Давай по пиву, пока разогреется. На кухне вкусно запахло. Ударил легкий хмель. Как будто ничего не произошло. Все в порядке и будет в порядке до тех пор, пока есть на свете жареное мясо с картошкой, прохладное пиво, теплая кухня и хорошая компания. Они сели есть. За окном стало темно.

– Пацану пора домой.

– Придет. Они теперь любят в темноте собираться.

– Не знаю, что делать.

– Сделай, как сказал. Иди домой и расскажи жене. Утро вечера мудренее. Когда тебе сообщили?

– Три дня назад. Сегодня был у второго врача.

– То же самое сказал?

– Сказал, что нужно дождаться результатов анализов. Не очень весело.

– Нужно к третьему пойти, может, к четвертому. Ошибки случаются. Я порасспрошу.

– Схожу. Думаешь, бредовые мысли?

– Нет, не думаю. Давай не будем спешить. Я тебе помогу во всем.

– Вдвоем нам нельзя. Потом тебе не оправдаться. Мне нужно будет идти самому.

– Придет время – решим. Хочешь еще пива?

– Нет, хватит. Домой пора. На серьезный разговор. Не знаю, как скажу ей. Как будто предал.

– Да ладно тебе, заладил. Надо было сразу сказать. Три дня держал. Зачем? Скажешь – и легче станет. Ни с ней беда, а с тобой. Про идею свою расскажешь?

– Нет. Пока не решил сам, не скажу.

– Правильно.

– Ну ладно, я пошел. Спасибо за ужин.

– Не за что.

Они разошлись. Павел спустился вниз и вышел из подъезда, Дмитрий вернулся к грязному столу кухни. Оба один на один с миром. Оба с одним и тем же тихим желанием – опять сидеть напротив друг друга. Как всего несколько минут назад. Когда они не были один на один со всем остальным миром. Когда их было много, их было двое. И ничего им не было страшно. И ничего им такого не угрожало, с чем бы они не могли справиться. Да и не нужно ни с чем справляться. Нужно только сидеть рядом, пить пиво и говорить что думаешь. Ну, почти все, что думаешь. И знать, что их ожидают приключения, веселые ребята, симпатичные девочки, красивые горы, смешные истории. В этом мире, который окружает их, когда они сидят друг против друга.

Тихое желание быстро сошло на нет. Поглотила его овладевающая ночным городом темнота, заглушил звон грязной посуды на кухне. Они храбро обратились лицом к окружающему их миру. Не так храбро, как им хотелось.

Павел ощущал нетвердость своей походки. Винить бутылку пива в этом было нельзя. Даже пол-литровую. Нетвердость не была, наверно, заметна прохожим на улице, но Павлу было от этого не легче. Он внушал себе, что его беспокоит предстоящий разговор с женой, но на самом деле его пугало безразличие. Разбитого асфальта, прохожих, молчаливых деревьев, шумных машин, темного неба, неярких звезд. Все ни к чему, все бессмысленно. И мы, и звезды. Он шагал очень быстро, почти бежал, желая поскорей оказаться дома, но не решался запрыгнуть в трамвай и подставить себя под взгляды равнодушных пассажиров.

Дмитрий загрузил посуду в раковину и после некоторого колебания принялся ее мыть и ставить в сушилку. Шум воды из крана заглушал шум улицы, заглушал шум его мыслей. Они вдруг расшумелись, сразу после того как ушел Павел. Дмитрий думал о растерянности на лице Павла, о пещере, о том, что Саше пора уже быть дома. Он закончил с посудой, выключил воду и подошел к окну. Большой город. Павел уже, наверно, дома. Нужно будет сказать, теперь невозможно не сказать. Когда уже поздно. Не дойдет, куда ему. И если дойдет, что будет? Излечится? Схватится сразу за идею. Поверит. Я доказательство. Почему раньше не сказал? Опять за свое. Не сказал. Но как можно сейчас не сказать? Поверит, загорится. Затащу, а там будь что будет. Не хуже, чем сгинуть в больнице. За неделю дойдем. Нужно торопиться. До ветров. Ааа, все равно. Не сдует. Веревки должны быть свежие. Знакомая дорога. Где Саша? Пора уже ложиться спать. Много полуночников живет в этом городе. Родном городе, все еще родном. Бедный дружище. Не взойдет, придется тащить. Взять еще кого-нибудь? Кого? Вдвоем пойдем. Залезем, дорога знакомая. Может, не захочет? Захочет. Не был уверен. Отговорит его баба, помрет как все. Нельзя так думать. Еще живой. Тогда и говорить не нужно. Утро вечера мудренее. Где же Саша?

* * *

– Как дела?

– Нормально.

– Что сказал второй доктор?

– Анализы еще не готовы. Завтра.

– Ну, как жена?

– Не знает еще.

– Серьезно? Ты что?

– Не смог собраться, было поздно. Подожду, что скажут.

– Херней ты занимаешься.

– Сегодня скажу.

– У меня тоже есть к тебе разговор. Заходи после работы.

– Хорошо.

– Зачем ты на работу потащился?

– Никто еще не знает.

– Заходи сразу. Жду тебя в половине шестого. Не опаздывай.

– Хорошо.

Дмитрий положил трубку с чувством вины на сердце. Зачем я на него давлю? На кого злюсь? Чувствует себя кругом виноватым. Жена, я. Дмитрий взялся опять за трубку. Ладно. Придет вечером. На работе, может, легче. Предал, кого он предал? Самого себя. Забот прибавил. Поездка накрылась. И так накрывалась. Как теперь ей объяснить? Может, и не нужно будет. Взяла и уехала.

Обычно Тамара навещала родителей, когда Дмитрий был в отъезде. Обычно летом, вместе с Сашей. Официально у тещи ухудшилось здоровье, а Сашу теперь не с кем оставлять. Матери действительно уже не по силам. Но раньше такого не случилось бы. Нашла бы возможность уехать в другое время. Андрей помог бы, подружки. Охотно смылась. Не нужны ей дополнительные заботы, ничего не нужно от него. Дмитрий почти ревновал. Он убеждал себя, что не успел насытиться ее телом. Что ему нужно было еще немного – и можно было бы отпустить ее. Не хотел признаваться, что его испугала легкость, с которой она собралась и уехала. С мамой плохо. А когда с мамой было хорошо? Он не хотел таких перемен в жизни, не был к ним готов. Павел непременно скажет: я тебя предупреждал. Ясновидец. Ладно, переживем. Захочет свободы – получит свободы. Павла нужно поддержать. Расскажу сегодня все.

Павел постарел со вчерашнего дня. Он сидел на кухонном стуле, прислонившись спиной к стене, с видом очень усталого человека. Он отказался от пива и не хотел есть. Он забыл, что Дмитрий позвал его на разговор. Просто отдыхал в одном из немногих мест, где мог позволить себе расслабиться. Последние сомнения Дмитрия исчезли.

– Помнишь, когда мой связочник погиб?

Павел вопросительно нахмурил лоб.

– В Черной Дыре. Я с ним ходил вместо тебя. Когда ты руку сломал.

– Ааа. Помню. Ты застрял на горе тогда. Его так и не нашли?

– Не нашли. Помнишь, что я всем сказал, что пересидел в палатке?

– Ну?

– Я не в палатке пересидел.

Павел смотрел с удивлением на очень серьезное и взволнованное лицо Дмитрия. С совершенно для него необычным выражением.

– Я пересидел тогда в пещере.

– В какой пещере?

– Есть там пещера.

Дмитрий в первый раз рассказал Павлу о том, что действительно случилось после того, как его напарник сорвался на льду.

– Теплая?

Дмитрий кивнул головой:

– Почти комнатной температуры.

– Откуда?

– Не знаю. Теплая, снег тает.

– Какой-нибудь источник тепла. Может, это вулкан бывший? Откуда-то идет тепло. А почему ты раньше об этом не рассказывал?

– Не знаю. Не знаю, почему никогда не рассказывал. Соврал сначала, а потом уже было поздно переигрывать. Я чувствовал себя в ней как дома. Снаружи черт-те что творилось, а мне внутри хорошо. Пролежал три дня, ни о чем не беспокоясь, мог бы дольше. Сколько угодно. Ничего не беспокоило, есть не хотелось, только пить. Когда непогода закончилась, не хотелось уходить. Спустился к палатке и решил никому не говорить. Не знаю почему.

– Интересно. Она там еще есть? Ты там бывал еще?

– Есть. Бывал, не один раз. Она в трех веревках выше той полки, на которой мы с тобой сидели. Что улыбаешься? Хочешь спросить, почему я не сказал о ней тогда?

Павел удивился тому, что на его лице появилась улыбка, но продолжал молчать.

– Не знаю почему. Не сказал.

– Какое это имеет значение? Все равно мы туда бы не добрались.

– Могли бы попробовать.

– Да брось ты. У нас уже снаряги почти никакой не было. А там отвес.

– Щель была.

– Не помню никакой щели. Какая разница? Зачем ты сейчас мне об этом говоришь? Я еще не умираю. Будет время.

Настал черед Дмитрия удивляться тому, что на его лице появилась улыбка.

– Это не простая пещера. В ней что-то происходит. С людьми происходит. Это из-за нее я такой. Я туда ходил еще четыре раза, в одиночку. Проводил в ней по несколько дней. Никто об этом не знает. Она что-то делает со мной. Замедляет старение. Лечит. И тебя, может, вылечит.

За окном слышался птичий гвалт. Что они там делят? Улетать им уже давно пора. Друзья молчали, каждый любопытствуя о том, что происходит в другой голове, но не опасаясь, что в ней появляются неприятные, недружеские мысли. Почему я не сказал ему раньше? Какая пещера? Не верит.

– Не сомневайся. Это так. Посмотри на меня. У меня зажила рука, которую я сломал в детстве. Совсем зажила, нет перелома, я проверял. Вот попадешь туда – и у тебя не будет никаких сомнений.

Павел начал соображать. На его лице появилось выражение, которое Дмитрий не очень понимал. Как будто вот-вот скривится от головной боли.

– Значит, в пещеру идем?

Дмитрий рассмеялся и почувствовал облегчение во всем теле.

– Ты что?

– Что-то плохо соображаю. Голова болит. А ты уверен, что вылечит?

– Уверен.

– Туда дойти нужно.

– Дойдем. Я тебя на плечах затащу, если надо.

– Что-то голова совсем разболелась. На сегодня хватит. Пойду домой, надо еще с женой поговорить. Не знаю теперь, что и говорить.

Павел поднялся со стула, распрямил спину и направился к выходу. У дверей кухни он обернулся и сказал так же устало:

– И ты все это время держал в себе? Я чувствовал, что между нами что-то есть. Пещера, оказывается. Секрет молодости. Заметив быстрое движение глаз на напряженном лице Дмитрия, он вернулся, подошел к другу и похлопал его по плечу.

– Все в порядке. Не переживай. Теперь это не имеет никакого значения.

Дмитрий проводил Павла до двери, они попрощались.

На улице Павел вздохнул глубоко и посмотрел на закатное небо, с которого быстро исчезала голубизна. Кое-где зажглись фонари. Он засунул руки в карманы куртки и направился к остановке.

Дома они сразу сели за ужин, который остывал на столе в ожидании хозяина, получившего легкий, сразу забытый упрек. Хозяин молча набросился на еду, радуясь своему голоду. Тишина была редко в тягость между ними. Но не в этот вечер. Павел упускал одну за другой возможности заговорить, надеясь на помощь жены. Несмотря на приятные ощущения в полном желудке, он с трудом поддерживал себя под тяжестью сильной усталости, не сомневаясь в том, какую печать она оставляет на его лице. Он ждал, чтобы его спросили. Он улыбнулся про себя. Научил, хорошо научил. Способная ученица, сама кого хочешь научит.

– Ты чему улыбаешься?

– Улыбаюсь? Нет, ничему не улыбаюсь. Был у врача. Помнишь, у меня болело в животе?

– Ты же говорил, что прошло.

– Нет, не прошло. Нашли опухоль. Говорят, нужно оперировать.

– Где болит?

– Вот здесь.

Ее рука залезла к нему под рубашку и ощупала это место.

– Так не нащупаешь. Снимок делали, говорят, что большая..

Только не это. Он не хотел от нее такой реакции. Он не знал, какой реакции он от нее хотел. Сердце сжалось, стало невыносимо сидеть на стуле, захотелось уйти в спальню и лечь в постель.

– Ты уже решил про операцию?

Нет, не испугалась.

– Ничего я еще не решил. Только узнал. Вчера был у другого врача, завтра будут результаты. А что к чаю?

Она быстро поставила на стол его любимые печенья. Павел сильно обрадовался, запустил первое в рот и с приятным чувством стал дуть на горячий чай. Он не знал, раздражаться или радоваться скудности вопросов. Наверно, правильно делает, знает меня. В глубине души он хотел, чтобы кто-нибудь взял его за руки и стал распоряжаться. Не произойдет, с чего бы? Молодец, что молчит. И так все понятно.

– Не волнуйся, солнышко, все будет в порядке.

– Сейчас тоже болит?

– Не сильно.

Мария выглядела спокойной. Если не считать ее глаз. Она всегда быстро успокаивается. Завидное умение. Ничего нельзя разобрать в ее глазах, в них вдруг появилась знакомая бесцветность. Но он знал, что там есть все что надо. И сострадание, и страх, и жалость, и любовь. Он надеялся. Не прожить бы им столько лет рядом, если бы всего этого не было. Есть, все есть, только объявляет себя на другом языке, по-прежнему мало понятном мне языке. Не в этом дело. Рядом с ней мне не так одиноко. Хорошие печенья.

– Хорошие печенья. Когда ты успела?

– Сегодня.

В самом деле, еще теплые.

– Спать пора. Спасибо за ужин, солнышко.

Во сне он катался на велосипеде, своем первом двухколесном велосипеде. Прокладывая путь на пыльной земле заброшенного сада. Близко к стволам низкорослых деревьев, почти касаясь их. Только что собранный руками отца велосипед.

* * *

– Не знаю. Дурацкая это затея. Погибнем вдвоем ни за что. Пускай оперируют, нужно надеяться. Как я Марии скажу, что пойду умирать на горе? А дочке?

– Не умирать пойдем, а спасаться.

– Ты в это сам веришь?

– Верю. Посмотри на меня.

– Что, войдем в пещеру, посидим и вылечимся?

Дмитрий вздохнул, мысленно ругая себя за нетвердость. Ему нужно быть твердым, но с Павлом он не привык играть в такие игры.

– Это необычная пещера. Поверь. Сам увидишь, как только в нее попадешь. Меня она лечит. Почему не тебя? Давай. Ты меня знаешь. Риск небольшой, зайдем. Что ты теряешь? Под нож успеешь.

– Говорю тебе: нужно немедленно оперироваться. Вчера.

Дмитрий чувствовал, что проигрывает. Не верит. С этим чувством пришло некоторое облегчение, но не того сорта, которого он желал. Он желал действия, победы. Для этого ему нужно быть решительным, нужно принять все на себя, настоять, убедить. Не верит, он мне не верит. Как убедить? Пойдет, если будет верить, если будет надеяться. Как прежде. Неужели не осилить?

– Мы можем выехать через несколько дней. Еще два дня – и будем под горой. Неделя акклиматизации – и наверх. За четыре-пять дней управимся. Я узнал у ребят, веревки до самого верха. Новые, этого года.

– Ты действительно веришь в это.

– Верю. И ты поверишь. Очнись. Только позавчера хотел умереть на горе. А это – спасение. Это гораздо лучше, чем тридцать процентов.

– Как я Марии скажу?

– Заладил. Марии, Марии. Что с тобой? Хочешь, я скажу. Не она больная, а ты. Что, ты думаешь, она без тебя пропадет? Выживет. Бабы народ живучий.

– Нужно будет ей сказать про пещеру.

– Давай без этого.

– Я ей должен буду сказать. Как иначе?

– Зачем? Никто, кроме нас, о пещере не знает. Представляешь, что случится, если узнают? Пропадет. Про пещеру никому нельзя говорить.

– А что я ей тогда скажу? Зачем мы идем туда? Умирать?

Дмитрий чувствовал, как энергия и возбуждение испаряются из его тела. Нехороший знак. Рано мне еще на гору. На эту гору.

– Хорошо. Марии скажем как есть. Она женщина умная. Скажем как есть. Предупредишь, чтобы никому не говорила. Ну, теперь у тебя уже нет никаких отговорок.

Мне повезло. У меня есть такой друг. Он сможет, с ним безопасно. Взобраться на верхушку, увидеть все вокруг, потрогать руками холодные скалы, проделать дырки в пористом льду. А там будь что будет. И тишина. Древняя тишина. Неподчиненной природы. Только тихое капание воды. Да уж. Будет холодно, будет свистать ветер, слезы будут замерзать на щеках, вокруг все будет в облаках, и очень будет хотеться вниз. Забыл? Нет, не забыл. Буду болтаться на веревке, как сушеная рыба, и искать ртом воздух. Встать ногой на хорошую полку и перевести дух.

– Ну что ты, заснул, губами шевелишь, как рыба без воды?

Павел улыбнулся.

– Вот, это мне больше нравится. В субботу выезжаем. Есть три дня на сборы. Я все организую. Сегодня вечером сделай получасовую пробежку, легкую. Завтра тоже. Пойдем, подберешь ботинки и одежду.

Дмитрий вытащил из большой кладовки несколько пар ботинок, куртки и штаны. Они быстро выбрали все необходимое, и Павел с удовольствием облачился в одежду восходителя. Давно он не чувствовал себя так хорошо в жестких ботинках, непродуваемом костюме и с ледорубом в руках.

– Отлично.

– Ботинки не жмут?

– Отлично. Откуда у тебя все это? Размер не твой.

– Запасы. Для тебя хранил, на всякий случай. Сложи все сюда – твой, – он вытащил из кладовки рюкзак и бросил к ногам Павла.

– Послезавтра приходи с утра, поможешь паковаться.

– У меня работа.

– Какая работа? Про работу забудь. Скажи, что по крайней мере месяц тебя не будут.

– Завтра?

– А что тянуть? У нас не так много времени.

Дмитрий старался не выдавать свои сомнения. Выглядит как чайник. Куда все девалось? Вспомнит. Недели акклиматизации, наверно, не хватит. Потяжелел. Килограммов семьдесят пять.

– Нормально? Померяй очки.

Павел послушно надел очки, и Дмитрий уже не мог удержаться от смеха.

– Теперь тебя можно в космос запускать. Не вспотел?

– Нет. Хорошо. Что я на работе скажу?

– Соври что-нибудь. Какая разница?

– Так просто? Собрались и поехали?

– Да. Очень просто. Забыл? Что ты хочешь – духовой оркестр, цветы? Погрузимся в машину и поедем в горы. Что может быть лучше?

– А туда разве можно добраться сейчас на машине.

– Нет, перевал закрыт уже. Придется брать вертолет, около двух штук, по штуке на брата. У тебя есть такие деньги?

Павел кивнул головой.

– Ну ладно, снимай барахло, а то мне смотреть на тебя жарко.

Павел послушно снял снаряжение и запихал его в рюкзак. Дмитрий вздохнул.

– Ну что ты, навалилось? Не переживай, пробьемся. Ты меня знаешь, я в авантюры не влезаю. Только обязательно сделай сегодня пробежку. Каждый день теперь делай небольшую пробежку, приедем туда – заберемся на пару горок для акклиматизации. Все будет в порядке.

– Неожиданно все, быстро. Сегодня с женой говорить, завтра на работе.

– Ну что ты заладил про свою работу. То хорошего слова не находил, а теперь вдруг расстаться не можешь.

– Все равно – там друзья, ответственность, люди.

Павел присел на стул и подвинул рюкзак к ногам.

– Страшно. Честно говоря, страшно. Не знаю чего, но боюсь.

– Не ссы, Паша, положись на меня. Если что, загнемся вместе.

– Тебе нельзя, у тебя сын.

– Значит, не загнемся, раз нельзя. Ну, давай домой, говори с супругой. Не забудь предупредить про пещеру.

– Хорошо, я пойду. А ты уверен про пещеру?

– Уверен. Рюкзак с собой не берешь?

– Пусть у тебя пока полежит.

* * *

Этого он не ожидал. Даже не подозревал, что она может так плакать. Несдержанно, по-бабьи. Громко, взахлеб, неуместно. Он не знал, как себя вести, наконец подошел к жене и обнял. Она положила ему на плечо свое мокрое лицо. Им обоим стало легче.

– Ну что ты? Я еще не умер. Дима обещает вылечить.

– Это серьезно, про пещеру? – они разъединились и сели на диван.

– Да, серьезно. В субботу надо ехать. Дима очень уверен.

– А ты?

– Говорит, что в этом секрет его нестарения. А это факт. Мы с тобой не раз об этом говорил. Он не стал бы сочинять. Наверно, так и есть.

– Как же пойдешь? Тебе не двадцать пять. А спина, нога?

– Потихоньку. Дима поможет. У него энергия бьет ключом. Выбора особенно нет. Лучше, чем загнуться в больнице. Сама знаешь.

Мария опять заплакала. В этот раз тише. В этот раз уместным плачем. Мучительным, женским. Таким, который проткнет любое сердце, выпустит из него всю волю, всю решительность и заполнит безнадежностью и обреченностью такой силы, которую может выдержать только женское сердце. Павел старался вытолкнуть это из себя, защелкнуть дверцу и чувствовал, что не справляется. Ему становилось легче.

– Хочешь, чтобы пошел на операцию? Кому это нужно? Сам буду мучиться и тебя мучить. Забыла?

Мария не забыла. Она продолжала плакать.

– Я буду за тобой ухаживать. Сколько будет нужно. Люди вылечиваются. Нужно верить.

Павел вдруг почувствовал, что не хочет идти ни на какую гору, ни в какую пещеру. Что не верит ни в какую пещеру. Каждая клетка его тела желала комфорта дивана, исходящего от тела жены тепла. Не важно, что ждет впереди. Сегодняшний день совсем неплохой, завтра обещает быть таким же, и, бог даст, послезавтра не будет совсем плохим. День за днем. Он будет не один. Он всегда один. Здесь, там – всегда один. Какая разница? Для чего переступать через этот плач, эти слезы? Она была мне хорошей женой. На меня истратила свою гладкую кожу, тонкую талию, упругость груди. Зачем гордые слова, гордые мысли? Другого человека. Это не я. Я уже не ступаю так по земле.

– Хочешь еще раз пройти через это? Мало тебе было мамы? Не легче ли вернуться здоровым или совсем не вернуться?

Мария не соглашалась. Безнадежность не страшна, если принимать ее малыми дозами, день за днем. Страшнее вдруг остаться одной. Вдруг одной. Это не казалось ей справедливым. Не казалось правильным.

– Ты веришь в пещеру?

– Не знаю. Что-то, наверно, есть. Он тому доказательство. Говорит, что приду в пещеру и вылечусь.

– Зачем же тогда идти, если не веришь?

– А что остается – отдаться врачам? Они мне ничего не обещают. А Дима уверен.

Они замолчали, продолжая беззвучную беседу друг с другом. Если хочешь – иди. Если тебе так легче. Я не знаю, как мне легче. Не хочу умереть своей тенью, раздавленным. Не хочу никого мучить. Кому это нужно? Ты хорошо знаешь, что это никому не нужно. Всем плохо будет. А так, думаешь, легче? Уедешь в субботу – и все. И может, никогда не вернешься. Так будет лучше. И тебе и мне.

– Решай, как тебе лучше. Почему он никогда не говорил про эту пещеру?

– Не знаю. Он очень просил тебя никому о ней не рассказывать. Никто больше не знает. Он не хотел, чтобы я тебе рассказал, но я сказал, что не смогу так.

– А как она лечит?

– Он не знает. Говорит, что в ней тепло и очень хорошо. Как дома. Он провел в ней три дня давным-давно, когда уехал в горы без меня. Я тогда остался дома, со сломанной рукой. Помнишь, его связочник сорвался и погиб, а Дима спасся. Тогда он всем сказал, что просидел в палатке в штурмовом лагере. На самом деле был в пещере. Он еще там был несколько раз после этого. Уверен, что это она его молодит и лечит. Говорит, в детстве сильно сломал руку, а теперь ни следа. Уверен, что если я туда попаду, то и меня вылечит.

– А ты сможешь туда подняться?

– Не знаю. Без Димы не смогу, а с ним есть шанс. Он ведь ас. С ним не страшно. Только бы хватило сил. Но ведь не такая уж развалина. Мужики старше меня ходят. Знать только бы, что не зря.

– Ты голодный? – слезы исчезли с лица Марии.

– Да. Неплохо было бы чего-нибудь поесть.

Они сели ужинать, их мысли далеко от освещенной тусклым светом кухни, в давно прошедших временах, давно пережитых чувствах. Они тихо радовались тому, что их жизни казались навсегда переплетенными вместе, необратимо, до конца дней. От открытой форточки медленно опускался холодный вечерний воздух и доходил до них уже согретый и наполненный запахами кухни.

* * *

– Козел ты старый, – Дмитрий выглядел как будто расстроенным, но не переставал похлопывать друга по плечу. Павел в который раз развел руками. На его лице закрепилась счастливая, расслабленная улыбка.

– Кто же знал?

– Хорошо, что так. Сильно извинялись?

– Еще как.

– Идиоты. Что они так долго тянули?

– Быстро. Как только узнали, что доброкачественная, сразу позвонили. Потом от первого доктора тоже.

– Козлы. И что теперь?

– Козлы. Говорят, что оперировать не нужно. Будут наблюдать. Если будет расти, тогда, может быть, придется удалить. Мария уже тащит меня в третье место. На всякий случай.

– Смотри, найдут что-нибудь еще.

– Я знал, что ничего там у меня нет.

Прошло несколько часов после того, как Павел принес хорошую весть и бутылку водки. Друзья уже были под хмелем и только что открыли вторую бутылку, найденную в кухонном шкафу. Но еще не разлили. Было совсем светло, Павел направился к Дмитрию сразу после врачей. Саша был в школе, Тамара еще не вернулась от родителей. Это только добавляло веселья. Бездна времени, торопиться некуда. Они пока находились в кондиции, в которой на время еще обращают внимание.

– В пещеру теперь пойдем?

– Пойдем, обязательно пойдем. Дождемся сезона, я потренируюсь.

– В сезон там слишком много народу. Сейчас самое время.

– Дай мне привести себя в порядок, в следующем году.

– Врешь ты все. Обленишься.

– Не обленюсь. Я когда услышал новость, даже как-то расстроился, что не пойдем.

– Так пошли.

– Хочешь, чтобы я там помер? Обещаю привести себя в порядок.

– Смотри. В следующем году ты будешь на год старше.

– Думаешь, взойду?

– Затащим.

– Почему ты не говорил?

– Извини, Паша. Так получилось. Не из жадности. Мне для тебя не жалко. Сначала было какое-то особенное чувство, особая моя тайна. Не уверен был, что не грезится. Просто хорошее место на горе. Когда мы сидели на полке, я уже знал, что она со мной делает. За это себя корю. Тогда нужно было сказать. Думал: вот-вот, если совсем прижмет.

– Честно говоря, мне не очень верится.

– Не сомневайся. Попадешь туда – сразу поверишь.

– И что она со мной сделает? Молодым стану?

– Запарил. Откуда я знаю? Сделает то же, что и со мной.

– Саша еще не пришел?

– Нет.

– Молодым хорошо. Бросить работу и начать опять шляться по горам. Хорошее мы выбрали занятие. Не утратило до сих пор смысла. Как оказалось. А когда-то я думал как все. Что пора разменять приключения на спокойную нормальную жизнь. Что достаточно поиграл с судьбой, легкомысленно, но для молодости простительно. А потом узнал, что это такое – спокойная и нормальная жизнь. Ты можешь только догадываться.

– Почему? Я знаю.

– Ни хрена ты не знаешь. Нормальная жизнь – чрезвычайно трудная и безрадостная штука. Нам повезло, что у нас уже была своя пещера. У нас были горы. Ты только вот всех перехитрил.

– Ладно тебе, философ. Сам выбрал, мог еще ходить. Ходят мужички и постарше.

– Считается, что нельзя прожить всю жизнь, лазая по горам. Теперь ясно, что можно. Даже желательно. Когда поздно, слишком поздно. Почему нельзя? Нужно только придумать, что делать с приходящим в негодность телом. Держать его в форме. Выяснилось, что обмен совершенно неравноценный. Что нам когда-то повезло, но я не сумел это оценить по-настоящему и разменял. Ты вот только остался умным.

– Тем более нужно идти.

– А что потом? Потащим туда Марию, Тому, детей?

– Ничего тебя не исправит. Потом суп с котом. Давай зайдем в пещеру и посмотрим, что будет. Может, нас накроет лавина. Не нужно будет ничего решать.

– Ну ладно. Не твои это слова.

– Мои, мои слова. Ты меня знаешь двадцатилетней давности. Когда последний раз были привязаны к одной веревке. И я изменился, не только ты. Нам нужно опять в одну палатку, чтобы узнать друг друга. Не за столом, не за бутылкой. Я много об этом думаю. Теперь особенно, из-за Саши. Я умру раньше, чем состарюсь. На горе. Сам знаешь. А ты готов к этому?

– Наверно, готов. Как никогда готов после двадцати лет нормальной жизни. Заодно и проверим. Когда эти бляди позвонили…

– Тише, Саша уже дома.

– Извини. Когда они мне позвонили, я даже немного расстроился. Испугался. Неужели опять в старое русло? Страшно там. Безысходно. Столько лет, а так и не научился, как жить свою жизнь. Ведь кто-то умеет? Не все же лазают по горам. Несколько миллиардов людей знают как, научились. Почему мне не удается? Но посмотрю по сторонам. Где они, эти люди? Вокруг меня их нет. Ни хрена эти миллиарды не знают. В таком же дерьме, как и я.

– Разлить остатки?

– Давай. Это вторая бутылка? Завтра мне не подняться.

– Останешься у меня. Мария уже звонила, я ей сказал, что останешься.

– Когда? Неужели я такой пьяный?

– Нормальный.

– Сколько времени?

– Десять часов. Сейчас попьем чаю и пойдем спать.

* * *

Праздник продолжался несколько дней. День за днем превосходного настроения. Павел по-свежему ощущал свое тело. Есть еще в нем сила и упругость. Есть здоровье. Он благосклонней осматривал себя в зеркале. Руки, ноги, живот. Еще послужат. В воскресенье утром он вышел на улицу для разминки. Даже спина не болела. Он бежал по дорожкам, которые видели его не часто, и думал о пещере. Она представлялась ему черной дырой на сером лице скалы. Убежищем темноты и холодного стоячего воздуха. Укромным местом для редкой живности. Он пытался вспомнить дорогу к ней, через ледовые склоны, крутые скалы, снежные поля. Они тоже не видели его давным-давно. Как примут? Он хотел к ним. Он чувствовал, что возвращается к ним, и прибавлял неосознанно скорости. Ему нужно хорошо подготовить себя. Его примут.

И на работе, как ожидалось, остаток недели прошел в хорошем настроении. Павел не тешил себя иллюзиями. Но внимательно прислушивался, пытаясь запомнить свои ощущения. Научиться повторять их изо дня в день? Почему бы нет? Он, разумеется, не верил в это. Придет понедельник, если не следующий, то другой за ним, когда все встанет на свои места. Не украсить рабство, не подсластить ничем. Ничем, кроме свободы и независимости. И не нужно тогда никакого смысла, никакой цели. Если нет необходимости унижать себя притворством, посмеиваться в сторону и кивать в унисон головой. Нет необходимости в лицемерии социального животного. Нигде больше оно в такой цене, как в местах коллективного добывания средств к существованию. Было ли так всегда, или это достижение нашего времени? Хрен его знает.

Старые, разношенные кроссовки удобно сидели на ногах. Пора купить новые, стерлись сильно. Павла тяготила его неспособность найти радость в работе. Не всегда же так было? Возможно, но очень давно. Уже не помню. Самое тягостное то, что нельзя быть самим собой. Безнаказанно. И то, что приходится иметь дело с множеством людей. Озабоченных, напуганных, подневольных людей. Непривлекательные существа. Тоже не смеют быть самими собой. Достижения нашего времени? Когда-то был у тебя кусок земли, паши – и выживай. В пахари податься, что ли?

Хорошо в нашем парке. Павел пробежал уже больше, чем было полезно его нетренированному телу. Завтра об этом напомнят спина и ноги. Подталкивает помолодевший мозг, свежие мечты. Нужно спешить в пещеру, пока есть еще силы, пока она еще есть. Ничего лучше тебе не найти. Никакой другой свободы.

А это еще что такое? В таких симпатичных штанишках, такой симпатичный зад. Придется обогнать. Хорошо бежит, спортивная. Молодая, наверно. Зад хотя солидный. Обтянула как. Догоняю? Кажется, да. Придется сделать еще один круг. Древние инстинкты. Приятные. Было время. Жаль, что перестали быть полезными. Принятыми. Догнать и завалить. Что плохого? Пойдет потомство от умного, следящего за своим здоровьем мужчины. А не какого-нибудь ханурика. Если не смог догнать – тогда другое дело. Раскраснелась. Куда же ты так быстро бежишь? Спереди тоже ничего. Вот что завелось в нашем парке, а ты совсем разленился.

Завтра не встану. Он выбежал из парка и пересек свою улицу. За входной дверью вкусно пахло. Мария готовит завтрак.

– Как побегал? – донеслось из кухни.

– Очень хорошо. У меня есть время?

– Пять минут.

Павел заспешил к душу.

– Чего это ты вдруг стал бегать?

– А что, плохо?

– Хорошо. Выглядишь свежим.

Завтрак был приготовлен с особой заботой. Один из знаков того, что Мария праздновала наравне с ним. Павла удивило обилие знаков. Лестное обилие. Испугалась женщина. Он удивлялся тому, что его это удивляет. Мы связаны многими, многими нитями. Я знаю это, но почему не чувствую? Не чувствую так, как должен чувствовать. Не доверяю, не хочу доверять? Боюсь. Боязливое, не чувствующее себя никогда в безопасности существо. Глубокий страх. Преодолевается долгим приручением, год за годом. Лет через двадцать буду совсем ласковым. И моя ласточка тоже.

– Спасибо. Очень вкусно.

– На здоровье. Ты что будешь делать?

– Не знаю. Схожу к Диме. Не могу до него дозвониться. Потом буду читать.

В доме Дмитрия не поднимали трубку с четверга. Закончив завтрак, Павел позвонил еще раз. Где Дима, пацан? Телефон не работает? В полдень он отправился к нему.

Никто не отзывался на дверной звонок и стук. Постояв у двери, Павел раздумал идти к матери Дмитрия. Растревожу старушку. Вечером еще позвоню. Где-то должен быть телефон Андрея.

Вечером Дмитрий позвонил сам.

– Привет. Приходи завтра с самого утра.

– Что случилось?

– Приходи завтра с самого утра.

– Подожди. Я сейчас прид у.

– Нет, сегодня приходить не надо. Мы ложимся спать. Приходи с утра завтра.

Глухой, неузнаваемый голос. Павел не давал воли мыслям. Он был в слишком для этого хорошем настроении. Подождем до завтра, хуже новостей не будет. Он вернулся на кухню.

– Что случилось?

– Дима попросил зайти к нему завтра утром.

На лице жены озабоченность и подозрительность. Он размышлял о том, как убрать их оттуда. Нужно первым делом ее раздеть. Будет сопротивляться.

* * *

– У меня беда, – выражение растерянности не чувствовало себя свободно на лице Дмитрия. Еще более непривычным был лихорадочный блеск в его глазах.

– Что случилось?

Дмитрий собрался с духом:

– У Саши нашли опухоль в голове, – он произнес эти слова с видимым трудом и внимательно посмотрел на друга.

Павел молчал.

– Вчера вдруг позвонили из клиники, что его нужно срочно на рентген. Плохие анализы. Срочно, сегодня. Я его забрал из школы и повез. Сделали снимки и нашли большую опухоль. Все в шоке, говорят, что не знают, – Дмитрий перевел дух, – не знают, почему он еще живой.

– Тома знает?

– Нет, еще никто не знает.

После долгой паузы Павел осторожно спросил:

– Что ты задумал?

– Думать не о чем. Нужно нести его в пещеру.

– Сядь, пожалуйста, не мельтеши перед глазами, – Павел слышал стук своего сердца. – А где он?

– В школе.

– Он знает?

– Нет, конечно. Может, догадывается о чем-то.

– Тебе надо успокоиться. Дело серьезное.

Дмитрий сел на стул.

– Да, со вчерашнего дня голова кругом.

– Так что сказал доктор?

– Сказал, что крышка, ничего нельзя сделать. Сказал, что дни остались, недели. Повез в другую клинику, у вокзала. Там посмотрели на снимки и тоже ахнули. Почему раньше не пришли?

– Тома говорила, что голова у него стала болеть совсем недавно.

– Не знаю, что она говорила, – Дмитрий наконец согласился позволить себе посидеть немного спокойно на стуле. Хорошо, что Павел здесь.

– Что ты думаешь?

– Нет ли ошибки? Сам знаешь. Меня учил. Нужно свозить еще к кому-нибудь.

– Хорошо. Ты кого-нибудь знаешь?

– Мария наверняка знает. Сейчас позвоню.

– Сегодня?

– Сегодня не уверен, но завтра, думаю, сможем. Найдем лучшего врача в городе.

– Хорошо.

– Когда Тома приезжает?

– Через неделю.

– Ты ей не хочешь говорить?

– Нет. Если подтвердится, я сразу увожу его на гору. Тома не пустит, если узнает.

– Ладно, пойду позвоню жене.

Павла всякий раз удивляла энергичность и деловитость, которые иногда проявляла его жена. К обеду им сообщили, что Сашу могут посмотреть вечером в семь часов. Дмитрий принял известие с благодарностью, но без энтузиазма. Павел почему-то очень обрадовался. Они просидели с Дмитрием до того времени, когда Саша пришел из школы. Дмитрий покормил его обедом и отправил готовить уроки, предварительно спросив, не болит ли у него голова. Голова не болела, мальчик закрылся в своей комнате. Друзья продолжали беседовать вполголоса до тех пор, пока не пришло время ехать. Саша собрался без разговоров.

Когда они вернулись, было около девяти часов. Павел позвонил домой сказать, что останется у Дмитрия. Они сели ужинать. Саша опять быстро затих в своей комнате. Дмитрий открыл бутылку водки и заполнил до самых краев две большие рюмки. Они выпили. После горечи во рту пришло ожидание. Потускнел кухонный светильник, затих за окном двор. Они выпили еще по одной.

– Это у него из-за меня. Может, какие-то мутации во мне происходят.

– Не пори херню. Может, может. Все может быть.

Павел смотрел, как Дмитрий наполняет рюмки в очередной раз. Завтра будет плохо.

– Ты в самом деле веришь в пещеру?

Дмитрий посмотрел на своего друга устало и с сожалением.

– Есть пещера, и она работает. Посмотри на себя и посмотри на меня. Говно я, что не сказал тебе о ней раньше.

– Ладно. Я бы не поверил.

– Поверил бы. Тогда, на полке. Могли бы в нее залезть. У тебя бы не только спина, все прошло бы.

– С полки не было другого хода, только на гребень.

– Был. Щель была. Ты не обращал внимания, а я заметил. Несколько раз порывался сказать, но все откладывал.

– Поэтому ты был спокоен тогда. Я до сих пор помню – никаких сомнений. Я, наверно, из-за этого и продержался.

– Из-за себя ты продержался, я ни при чем. Ты крепкий.

– Был крепкий. Куда все ушло? Сначала тело, теперь вот разум.

– Я тоже думал, что меня уже ничто не повалит. Год за годом приобретаешь чувство, что все можешь. Особенно наверху. Понимаешь, что просто маленькая песчинка, но все равно думаешь, что неразрушимая песчинка. Все выдержишь, везде пройдешь. Не все. Что делать? Я собираюсь занести Сашу в пещеру. Что ты думаешь?

– Почему сомневаешься?

– Не знаю. А вдруг не поможет? Что тогда? Останемся там вдвоем. Лучше не возвращаться. Тома мне не простит.

– Тебе нужно кого-нибудь в помощь.

Дмитрий посмотрел внимательно на Павла.

– Пойдешь? Хватит сил забраться?

– Я не о себе. Тебе нужно кого-нибудь из ходящих ребят.

– Некого мне звать.

– Как ты сможешь один его занести? Его ведь, наверно, придется тащить на плечах. Нужно кого-нибудь в помощь, хорошо бы пару ребят.

– Нет у меня таких ребят. Нечего об этом говорить. Нет у меня таких ребят, – Дмитрий старался говорить спокойно. – Кого я позову? Рисковать жизнью из-за моего сына, нести его в пещеру. Ты не веришь, кто же еще поверит? Таких ребят у меня нет. Андрея, может, возьму, сидеть внизу на всякий случай. А может, и не стоит. Ты что про себя решил?

– Думаешь, залезу?

– Не знаю. Теперь мне будет не до тебя. Двоих не потяну.

– Возьмешь, если решусь?

– Возьму. Тебя возьму. Давай решайся. Или выиграем, или пропадем все вместе. Боюсь только решать за Сашу. Ты что думаешь?

– Хватит нам водки, – Павел накрыл ладонью свою рюмку. – И тебе хватит. Завтра дел много.

Он забрал бутылку из рук Дмитрия и отставил в сторону.

– Я думаю, что у тебя есть право решать за него. У кого оно еще есть, если не у тебя? Выбирать не приходится. Если пещера не поможет… Они говорят, что он не должен жить? А может, и не нужно ничего делать? Тебе это следует решать с женой, не со мной.

– Она ни за что не согласится. Будет таскать его по разным целителям. Она в это верит.

– Не знаю. Здесь ты слишком много берешь на себя. Она мама.

– Говорю тебе, что никогда не пустит. Не о чем будет говорить.

– Не горячись. Я понимаю. Уже поздно. Давай ляжем спать, а завтра все решим.

– Давай еще по одной и спать.

– Мне хватит. Завтра голова будет болеть. И тебе ни к чему.

– Хорошо. Я тебе постелю на диване.

– Слушай, так ты что, вечно думаешь жить? Никогда не стареть?

– Не знаю. Только недавно стал об этом задумываться. До этого просто чувствовал себя отлично. Сейчас все по-другому.

– Что по-другому?

– Стали приходить мысли. Что будет, когда всех переживу. Тебя, сыновей. Андрей уже выглядит старше меня. Нас за братьев принимают. Что будет потом?

– Ну и что решил?

– Что решил. Что тут решишь? Не знаю. Стареть не хочется. Буду ходить, пока не завалит какая-нибудь лавина. В конце концов случится. Сколько было уже звонков. Но стареть не хочется. Особенно глядя на тебя.

– А что? Я еще ничего.

– Не хочется такой жизни совсем.

– Не так уж здесь страшно. Привыкаешь потихоньку, главное – глубоко не задумываться.

– Может, еще по одной? Что-то хочется.

– Давай.

У водки пропал вкус. Зря выпил. Павел машинально отправил в рот немного соленой капусты.

– Стареть никому не хочется. Что же ты молчал все это время?

– Не знаю. Прости. Сначала просто решил соврать про палатку. Не думая. Вроде и рассказывать не было большого смысла. Тогда я и сам не был уверен, что не пригрезилось. Пока не побывал там второй раз. Но когда понял, что со мной происходит, прошло много лет. Ты уже почти завязал тогда. Самое время было сказать. Пожадничал. Извини. Теперь плачу за это. Сейчас бы с тобой вдвоем занесли Сашу без проблемы.

– Если ты уверен, что я тебе помогу, то я пойду. Давай попробуем. Загнемся так загнемся. Приключение.

– Завтра встанем и решим. Нужно обдумать все хорошо. Еще по одной и спать?

– Наливай.

Из частной переписки

Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Чтение и размышления – единственное, что хоть немного отвлекает меня от мыслей о доме. Ностальгия обнаружила себя с такой силой, что я уже много раз перечитал каждую букву моего договора в надежде найти в нем лазейку. Тщетно. Ну что ж, свои обязательства следует выполнять. На самом деле все обстоит не так грустно. Это временное состояние, частично индуцированное тяжелым материалом. Мне следовало бы отложить его на время в сторону.

Да будет с тобой Время.

Немногословный.

Да будет с тобой Время, Немногословный!

Я нахожусь в прескверном состоянии. Тебе не нужно объяснять почему. Не стану утверждать, что ничего не помогает, потому что я ничего не предпринимаю. Удивительные мы создания. Или, возможно, только этот вот экземпляр. Я не могу выбросить ее из головы. Или не хочу. Пожалуйста, не утруждай себя советами. Я так породнился со своим жалким существованием, что не желаю с ним расставаться. Из всех вопросов, которые меня мучают, самый невыносимый, на который у меня нет ответа, это – почему. Почему именно эта тися? Ведь сколько их было. Впрочем, довольно. Не беспокойся, мой друг, я всего лишь на расстоянии одного сеанса от выздоровления. Рано или поздно это случится. Мне кажется, что я больше озадачен, чем огорчен.

Ты прав, что ты не относишься к своему чтению слишком серьезно. Отложить на время – очень хорошая идея. На долгое время – еще лучшая идея. Как ты сам заметил, некоторым из нас удаются иногда фразы, которыми другие любят себя завораживать. Только и всего. В этом самый большой секрет этих мудрецов. Их другой секрет – что на свете существуют такие, как ты и я. Легко поддающиеся гипнозу.

Если ты серьезен относительно сокращения срока твоей миссии, то я, возможно, смогу тебе помочь. Как тонко (грубо) заметила одна особа, я влиятельный человек в Ассамблее. Дай мне знать.

Да будет с тобой Время.
OО.

* * *

Павлу было совсем не до этого. Он испытывал необычную смесь чувств. Как будто отдалился от своей жены. Как будто не было между ними проведенных вместе лет. Он был рад, что не испытывает раздражения. Он был рад, что его сердце не размягчает жалость и сочувствие. В нем была твердость. Особенная, давным-давно неиспытываемая. Не от разума, не от бессердечия. Глубинная, знающая себе цену. Знающая, что ему хорошо и что плохо.

Он рассказал Марии все об их планах. Он знал, что не должен ничего от нее скрывать.

– С ума сошли, – Мария выглядела испуганной и потерянной. – Вы сошли с ума.

Павел испытывал облегчение оттого, что им не овладевает желание обнять ее, начать успокаивать, уговаривать. Сама справится, большая девочка. Сегодня у них разные правды. Одинаковые, но разные. Сегодня не время для компромиссов, сегодня каждый решает сам за себя.

– Я должен это сделать.

– Как Тамара согласилась отпустить Сашу?

– Она не знает.

– Не знает? А где она?

– У родителей.

– Сумасшедшие.

Павел взял ее за руки. Холодные, немного шероховатые руки, только что закончившие приготовление ужина. Он не решился сказать, что уже поел у Дмитрия.

– А что, если эта пещера на самом деле есть?

– А если нет?

– Тогда мы вернемся ни с чем. Мы вернемся в любом случае. Здоровые или больные. Она должна быть. Подумай. Дима не стал бы рисковать своим сыном. Он уверен. Он идет со мной или без меня. Я ему нужен, одному ему будет трудней. Как я могу ему отказать? Извини. Я знаю, что тебе не будет легче.

– Что мы скажем дочке?

– Ничего. Скажем, когда я вернусь.

Тепло покидало руки Павла. Руки Марии оставались холодными. Она успокаивалась. Она разрешала его словам успокоить ее. Завидное свойство. Поверит, позволит себя убедить. Павел улыбнулся.

– Чему ты улыбаешься?

– Ты у меня умница. Все будет хорошо.

Он и сам почти в это верил. На сердце было приятно от ощущения твердости и уверенности. Не важно, откуда они появились. Дима. Без Димы бы мне не выстоять. Он моя сила, моя надежда. Он поможет, поддержит, подтолкнет. Заберемся. Зайдем в пещеру. Пещера рисовалась Павлу светлым тихим храмом.

– Что тебе нужно из вещей?

– Я уже отобрал почти все. Кое-что нужно постирать. Давно без дела лежит.

– Хорошо. Когда вы едете?

– Послезавтра.

– Втроем?

– Андрей, наверно, тоже. Будет сидеть внизу. Дима хочет его позвать. Все уже почти готово, снаряжение, припасы. У Димы это налажено.

– Ты будешь звонить?

– Мы возьмем телефоны. Но связь там неважная.

– Ешь, остывает.

– Давай лучше чай попьем, что-то не хочется есть.

Мария грела свои несогреваемые руки на чашке с чаем. На лице выражение тревоги и обреченности. Она забыла его сменить. Она думала о том, что стирку нужно сделать сегодня, чтобы успело высохнуть. О том, что приготовить в дорогу. Вовремя сработала привычка полагаться на своего мужа. Она лишь изредка проверяла выражение его лица. Для тревоги не было причин. Павел выглядел здоровым и спокойным. Малозаметные тени под глазами, в которых можно обвинить неяркое освещение кухни. Все тот же надежный, здоровый мужчина, за которого она вышла замуж двадцать пять лет назад. Постарел немного, совсем чуть-чуть. Мысленно она уже отпустила его. Пускай идет. Они с Дмитрием знают, что делают. Другого выхода нет. Бедный мальчик. Она тоже не верила врачам. Она могла поверить в чудесное излечение, в целительную силу.

– Ты тоже станешь молодым, как Дима?

Павел рассмеялся и развел руками.

– Не знаю. Туда еще нужно добраться. Не бойся, жену я себе не поменяю. Будет у тебя молодой муж. Лучше, чем старый муж.

– Не помню, чтобы была какая-то разница.

– Ну вот.

Ночью он придвинулся к жене и просунул руку между ее бедрами. Она приняла его с задумчивостью, которую он научился отличать от инертности. Их мысли были далеко от их спальни, от постели, в разных уголках вселенной. Иногда случайно перекрывающихся. Он представлял себя в пещере с обитающей там женщиной. Белой, полнотелой, безымянной. Он держался руками то за ее трущиеся друг о друга груди, то за обе половинки гладкого зада.

Потом Мария заснула. Как всегда – первая. Он услышал ее спокойное дыхание. Он не надеялся скоро заснуть. Ближе к утру, может быть, ближе к глубине ночи. Никакой силе не успокоить неупорядоченное течение мыслей, окруженных полумраком тихой спальни. В его усталой голове. Он пытался сосредоточиться на одной из мыслей. Любой, самой надоедливой. Его беспокойное постаревшее тело. Взойду? Спина волновала больше всего. Старый недуг. Если схватит – тогда крышка. Там не схватит, там ничего такого с нами не случается. Все болячки просыпаются внизу. Павел повернулся на правый бок. Нет, не потерял он веру в свое тело. Только бы поскорее заснуть, расслабиться. Вот уже сладкие предутренние часы. Отдохнуть и встретить день с тихой неясной радостью на сердце.

Когда ночь подходила к концу, им приснился один и тот же сон. На лицах появились затаенные улыбки. Сердца застучали радостно и испуганно. Они первый раз приблизились друг к другу, задали друг другу первый вопрос. Не предчувствуя никакого будущего. Затем во сне Павла появилась неотвязчивая девушка. Он не в силах был оттолкнуть ее от себя, хотя знал, что это следовало бы сделать. Он овладел ей с чувством сладострастия и вины.

* * *

Он проснулся под негромкие звуки, доносящиеся из кухни. Мария готовила завтрак. Его пенис настойчиво сопротивлялся тяжести плотного одеяла. Павел радовался его крепости, раздумывая о том, следует ли ей воспользоваться, или лучше пойти опорожниться. Давно такого не было. Он на правильном пути. Начался особенный день. День отъезда в горы. Павел поднялся и направился в туалет.

Еще через два часа они погрузили почти все в фургон Дмитрия. Кроме личных рюкзаков. Они осмотрелись еще раз и сели ждать Андрея. В светлой гостиной играло утреннее солнце.

– Ты завтракал? Там есть чай и бутерброды.

– Нет, не хочу. Набил живот с утра.

Павел развалился на диване, наблюдая, как Саша играет в электронную игру. Он не переставал удивляться мальчику. Какая сильная связь между отцом и сыном. Не спутать. Павел заметил это в первый раз. Непоказная, спокойная и непринужденная. Чувствует ли ее Дима? Конечно, как можно это не чувствовать? Бальзам на сердце. Откуда? Когда успели? Кровь? Как неожиданно и странно оборачиваются иногда вещи. Чего странного, отец и сын. Столько проблем с Андреем, и на тебе – Саша. Не только во времени дело. Одной насыщенной минуты может хватить. Родная кровь. Не всегда работает. Дима изменился. Но не изменяет себе. К Саше у него особенное чувство, пацан это знает. Хоть папаша и пропадает все время в горах. И у меня мог бы быть такой. Большой. Плохие мы были тогда отцы. Нельзя заводить детей раньше сорока пяти. Таким, как мы. Все равно наломали бы дров. Плохо нас природа для этого приспособила. Ты посмотри: молчит и слушается с полуслова.

– Как дела?

– Хорошо.

– Готов?

Мальчик кивнул головой.

– Что в школе сказали? – Павел поймал неодобрительный взгляд Дмитрия.

– Мы им не сказали.

– Догонишь. Увидишь, на какие красивые горы мы с твоим отцом ходили.

Саша кивал головой. Что он ему сказал, как объяснил? Мне тоже нужно было бы знать, не выдать бы. Этим молчунам, похоже, все равно. Павел чувствовал себя как никогда. Все позади. Они отправляются в горы. Ничто не может их остановить. Ничто не осмелится их остановить. Они отправляются в горы. В дорогу. Через длинное ущелье, к широкому леднику, к небольшому ровному месту под прикрытием боковой морены среди хаоса льда и камней. Он удивлялся, как легко и быстро вернулось к нему это чувство и освежило с ног до головы. Он сидел на диване в небрежной позе и постукивал ногой по своему плотно упакованному рюкзаку. Полный бесшабашной, несомневающейся силы. Времен молодости. Как ему казалось. Перед ним суетился Дмитрий, распихивая оставшуюся мелочевку по карманам рюкзаков. Послышался шум в прихожей.

– Ну вот и он. Все, поднимайтесь. Пошли.

– Подожди, нужно присесть на дорожку.

Из прихожей появилась Тамара. Она прижала к себе сразу оказавшегося возле нее сына и посмотрела на мужчин.

– Что происходит?

Запыхавшийся, извиняющийся Андрей появился минут через сорок после Тамары. Павел и Саша вяло приветствовали его. Дмитрий и Тамара все еще были в своей спальне за закрытой дверью, из-за которой не доносилось ни звука.

– Мама дома?

Саша кивнул головой, не отрываясь от игры. Андрей посмотрел на Павла. Павел посмотрел на Андрея.

– Садись. Там чай есть и бутерброды.

– Я уже позавтракал.

Прошло еще полчаса, Дмитрий и Тамара вышли из комнаты. Павел смотрел на Дмитрия с сочувствием. Он не верил, что их экспедиция закончилась. У Димы нет выбора. Он должен убедить ее. По лицам супругов нельзя было понять, удалось ли это ему. Тамара посмотрела с упреком на Андрея и Павла.

– Как же вы так? Андрей, почему ты мне не позвонил?

Мужчины собирались со словами.

– Я еду с вами, – прозвучало громко и неуверенно.

Тамара присела рядом с увлеченным игрой сыном и обняла его.

Этого только не хватало. Нечего тебе с нами делать. Не такая это экспедиция. Мы должны пойти на гору как прежде, свободные, необремененные. Павел чувствовал, что ему пора вмешаться. Он только не знал, что сказать.

– Мама, нам нужно ехать. Ты не бойся, я буду с папой и дядей Пашей. Нам нужно залезть в пещеру. Я буду звонить тебе каждый день.

Тамара взяла в руки его голову и спросила:

– У тебя голова болит?

– Нет, совсем не болит.

Павел посмотрел на Дмитрия. Сказал уже все, что у него было сказать. Нужно вмешаться, экспедиция пропадает. Такого случая мне больше не представится.

– Тома, с Сашей ничего не случится. Мы привезем его тебе живым и здоровым. Обещаю. Тебе не надо ехать. Ты будешь нам там мешать. Мы не должны везти с собой на гору страх и тревогу. Тогда у нас ничего не получится. Что бы ни случилось, пацан вернется к тебе. Обещаем. Андрей будет поддерживать с тобой связь каждый день. Ты будешь в курсе. Но тебе лучше остаться дома.

Изведется здесь одна, бедняжка. Нужно будет попросить Марию, чтобы звонила. Созвонятся и так. Нельзя ее брать. Испортит всю экспедицию.

– Я своего сына одного не пущу.

Бедняжка. Придется взять. Настроение Павла ухудшалось. Как в старые времена не получится. Сегодня не уехать. Нужна еще одна палатка, ей собраться нужно. Молчит. Что тут скажешь? Не зря он не хотел, чтобы она знала.

– Хорошо. Мы никуда не едем. Пошли, мужики, разгрузим машину.

Этого никто не ожидал, включаю Тамару. Павел с трудом удерживался от того, чтобы не высказаться и показать свое разочарование. Он понимал, что его слова не имеют сейчас никакой силы. Он посмотрел на каждого в комнате и потерял остатки надежды. Приехали. Похоже, что мне это надо больше всех. Одному отправиться?

– Когда у нас вертолет?

– Завтра в девять утра. Я позвоню, отменю.

– Не надо. Я, наверно, поеду сам.

– Один? Тогда тебе нужен будет маленький вертолет. Большой дорого. Одному хватит маленького.

– Можно перезаказать?

– Думаю, что да. Сейчас у них работы мало. Не сезон.

– Ну что, пошли, поможешь мне загрузиться.

– Возьмешь фургон?

– Да нет, наверно, все поместится в мою.

– Что ты там будешь делать один? – тихо спросила Тамара.

2

Саша не отрывал лицо от иллюминатора, не обращая внимания ни на шум, ни на тряску, ни на резкие толчки, полностью поглощенный видами неспешно проплывающей внизу горной системы. Это радовало взрослых. Равнодушных в вертолете не было, включая двух разбитных пилотов. Павел повернулся к мальчику:

– Саша, смотри, вот там наша гора.

Саша не отреагировал. Не слышит. Что у пацана в голове?

– Это не она. Забыл уже. Ее не видно. Это пик Широкий, совсем другой гребень.

– Как не она?

– Не она. Гора вон там где-то, в тучах.

– Да?

Павел слышал, как стучит его сердце. Сильным, наполненным стуком. Немного пугающим немолодую грудь. Все. Назад дороги нет. Теперь только вперед, наверх. Лишь фигура мальчика не выдавала никакого сомнения и тревоги. Собрались в поход. Дети и калеки. Дима уже второй день задумчивый. Трудный разговор. Что он ей сказал? Молодец, поверила.

Он не смог так заговорить свою жену. Хотелось другого расставания. Обычного, как в старые времена. Мужчина собрался в горы. Не получилось. Тревога во влажных глазах – нехорошее начало. Главное, чтобы у тебя не было сомнений.

Сомнений у Павла почти не было. Он радовался стремительности, с которой равнинный мир уменьшался в размере. Осталось в нем только место для жены и дочки. И еще немного для жаркого солнца, весеннего воздуха и осенней паутины. Он смаковал свое возвращение туда, где слишком долго обходились без него. Не важно, зачем они едут. Цель экспедиции утратила четкость. Им не нужно никаких особых причин, чтобы возвратиться сюда, наоборот, должны быть серьезные причины, чтобы не возвратиться. Только бы закончилась, наконец, эта болтанка, все кишки растряслись.

– Сколько еще лететь?

– Полчаса, не больше. Облака высокие, не будет проблем с посадкой.

Дмитрий продолжал выглядеть озабоченным. Большой груз, и весь на нем. Самый ценный груз. Буквальный. Как мы будем его тащить? Не такой он уж легкий.

– Посмотри на Сашу.

Саша поглощал увиденное с легкостью и быстротой, на которую способны только детские глаза. И укладывал все плотными слоями. Для воспоминаний, для размышлений через много лет вперед. Это ему еще предстоит, а пока нет приятней на свете занятия, чем наполнять себя такой волнующей смесью красоты, мечтаний и грусти. Внизу, на чистой белой поверхности, кто-то оставил замысловатые следы.

– Папа, а люди здесь ходят?

– Где? Нет, это следы небольших лавин или камней. Люди здесь в такое время года не ходят.

– А звери?

– Звери есть. Медведи, барсы. Но их следов отсюда не видно. Там сейчас очень тихо, не считая шума нашего вертолета. Как ты себя чувствуешь? Голова не болит?

– Подлетаем, – донеслось из кабины пилота. – На обычное место?

* * *

Какие дни уходят. Дмитрий боролся с непривычным для себя беспокойством. Смутно, пожалуй, знакомым, со времен молодости, но давно уже неиспытываемым, давно обузданным. А вот и нет. Как мало нужно. Он ждал, когда к нему вернется его боевое состояние. Расчетливой возбужденности, осмотрительного бесстрашия, нетерпеливой уравновешенности. Ему совершенно необходимо быть в самой лучшей форме. Он уже в лучшей форме. Но совсем без беспокойства в этот раз не обойтись. Нужно только держать его в строгости, чтобы не мешало.

Его команда, напротив, пребывала в хорошем настроении. Тащатся только еле-еле, включая Павла. Хорошо, что улыбается. Рад, что приходится ждать Сашу и Андрея. Братья представляли собой довольно смешную картину. Они шли метрах в сорока ниже Дмитрия и Павла. Две нескладные фигуры, вызывающие одинаковые мысли в головах восходителей.

Но с этим ничего нельзя было поделать. Друзья вытаптывали аккуратные следы, стараясь облегчить работу ребят. Павлу, впрочем, было не до мыслей. Он тяжело дышал и был действительно рад, что не оказался самым слабым. Но чувствовал себя совершенно счастливым. Еще немного, еще несколько дней акклиматизации, проветрятся легкие, проветрится голова, он будет как новый. Он чувствовал, как его тело пробуждается в благотворном окружении. Оно ничего не забыло, ничего не утратило. Скоро его поступь будет такой же уверенной и легкой, как у шагающего впереди друга.

На остановках они разглядывали гору, маршрут. Павел уже изрядно все подзабыл.

– Это Черная Дыра?

– Черную Дыру снизу не видно.

– Правильно. А где пещера?

– Видишь тот скальный треугольник, в который упирается гребешок? За ним Черная Дыра и пещера.

– Далеко от маршрута?

– Нет, метров триста траверса по снежному полю и еще метров сто по полке. Довольно просто.

– Почему веревок не видно? Засыпало?

– Конечно.

– А где штурмовая палатка?

– Вон там, если не врут. Обещали два полных кислородных баллона в ней.

– Могли соврать?

– Нет, конечно. Но ребята очень лихие, у них все всегда хорошо, информация не совсем надежная. Но другой у нас нет. Пробьемся. Вот только день жалко. Будут ли еще у нас такие?

– Будут.

– Обещаешь?

С утра они учили ребят ходить по снегу, пользоваться палочками, отмерять шаги и силы. Через несколько часов все устали от этого и побрели кто как может. Они вышли на акклиматизационный выход рановато, на третий день после приезда. Чтобы посмотреть на Сашу. Для этого по традиции была выбрана «дежурная» горушка, с которой открывался неплохой вид на большую гору. Довольно быстро стало ясно, что на вершину горушки им не подняться. В одиннадцать часов было решено повернуть назад. Саша не жаловался на голову и не проявлял признаков «горнячки». А самое главное – выказывал упрямое желание дойти до верха. Большего они желать не могли. На следующий день Дмитрию и Павлу предстоял многодневный выход на маршрут. Проверить веревки, палатки. И людей.

* * *

Дмитрий с удовлетворением смотрел на начавшее принимать приличный вид лицо друга. На пеструю щетину, обгорелый нос, обветренные щеки. А главное, на заблестевшие глаза. Павел выглядел радостным и гордым. Заслуженно. За три дня они поднялись почти на середину маршрута. Павлу удалось удивить своего друга, чем он был очень горд. Дмитрий действительно был доволен. Молодец, старый хрен. Затащился. Он и не думал говорить о том, что в одиночку поднялся бы сюда в два раза быстрее. Забыл, как ходят по-настоящему, и хорошо. Меньше переживаний. Такой скорости будет достаточно, лишь бы хватило сил.

Веревки на маршруте были в приличном состоянии. А также две палатки в промежуточных лагерях. Друзья остановились на ночь в самой верхней. Завтра вниз.

– Дурак я, что так рано завязал.

Дмитрий улыбнулся. В палатке было тепло и влажно от нагревающей котелок с водой горелки. Дмитрий приоткрыл вход, чтобы впустить холодный воздух. Начиналась тихая ясная ночь, большая роскошь на этой горе.

– Как ты себя чувствуешь?

– Отлично.

Приятно ответить, приятно услышать.

– На стене будет тяжелее.

– Залезу. Веревки есть.

– Тебе придется нести весь груз.

– Думаешь, пацан поднимется сюда сам?

– Не знаю. На стене наверняка придется тащить.

– Сделаем еще один выход, поднимемся на верх стены? Может, Сашу сводить сюда? Посмотрим, как он переносит высоту.

– Обязательно. Только не сюда, слишком долго будет. К первой палатке хватит. Он почти поднялся на дежурную. Это хороший знак. Так и сделаем. Пойдем все. Андрей и Саша переночуют в первом лагере. Мы с тобой принесем груз сюда, ты спустишься вниз и спустишь ребят, а я схожу на верх стены, проверю веревки и занесу груз.

– Мне тоже охота наверх.

– Успеешь. Побереги силы. Мало не покажется, забыл уже. И ребят одних оставлять опасно. Я проверю веревки. Только бы погода не подкачала.

Дмитрий тоже чувствовал себя хорошо. Он не мог рассчитывать на полную свободу. Повязан крепче некуда. Легче не будет. Однако дела обстояли неплохо. Сын и друг держатся хорошо. Только бы продержалась погода. Пещера казалась непривычно далеко. В этот раз он привез с собой большой груз, из самых ценных. Такой груз на гору не берут. Он знал это слишком хорошо. Там, в городе, ведет неспешные хлопоты по дому мама. Он вспоминает о ней слишком часто. Он привез с собой слишком много. Она, наверно, стоит на кухне над кастрюлькой своей каши и медленно ее перемешивает. Каша ее молодости, к которой ей не удалось приучить сына, как она ни старалась. Дмитрий будто чувствовал привычно-неприятный запах. А вкус!

Ей ничего не сказали. На Тамару легла ответственность держать в неведении старый ум. Справится, теперь это уже не такая трудная задача.

Думает о своем сыне, просит у бога. Обманули – как иначе? Пришлось переложить все на себя. Всегда несли вместе. Она всегда помогала. Неосведомленным участием, освящением. Через нее он заручался поддержкой поколений, правом распоряжаться своей жизнью. Она всегда просила за него. В этот раз все на нем.

В моей голове слишком много мусора. Завтра предстоит заурядный день. Спуск, горячий ужин в лагере. Не забывать только, что заурядных дней здесь не бывает. В горах тихо, светит луна, нужно хорошо выспаться. Тоже мне, ас. Посмотри на этого седого козла. Сияет, как медный таз.

– Давай остатки пополам.

Павел протянул свою кружку.

– Во сколько встанем?

– Как проснемся.

Они вышли из палатки перед сном. На маленькой площадке едва хватало места для двоих. Подпирая друг друга плечами, они высвобождали из себя теплые струи, исчезающие в темноте начинающейся прямо у носков их ботинок бездны.

– Не мешало бы привязаться.

– В прошлом году кто-то свалился с ночевки. Не здесь, кажется, выше. На стене совсем мало места. Не нашли. Где-нибудь в трещине застрял. Большой шум был. Какой-то важный клиент.

– Представляешь, найдут его когда-нибудь с расстегнутой ширинкой или со спущенными штанами.

– Не ссы. Поймаю.

– Ну да, вместе загремим.

– Этот кулуар выходит на снежное поле. Не улетишь далеко. Найдем и наденем штаны.

Широкая луна бросала дымчатые, неясные тени на светящийся снег. Гребень правого плеча вершины закрыл половину звездного неба. Доносился гул катящихся вниз камней.

– Это где?

– Правый от стены кулуар. Все время бьет.

– Не верится, что я опять здесь. Сколько времени потеряно.

– Лучше поздно…

– Неужели вылечим?

Дмитрий не ответил.

– Не переживай. Мы сделали правильно. Даже с Сашей, обо мне и говорить нечего. У меня хорошие предчувствия. Что бы ни случилось, я очень рад, что ты вытащил меня сюда. За меня не переживай, а пацана мы затащим.

– Ты сам себя вытащил. Пошли в палатку. Пора спать.

Через пятнадцать минут копошения Павел устроился на своем ложе.

– Хорошо.

Дмитрий лежал тихо рядом. Он согласился после небольшой паузы:

– Хорошо.

– Все просто и ясно. Отработал день, устал – отдыхай. Знаешь, что делать завтра. А послезавтра… Кто его знает, что будет послезавтра.

– Не нужна религия?

– Какая религия?

– Каждому своя.

– А… Не забыл. Религия всем нужна.

– Мне не нужна. Никогда не чувствовал такой необходимости.

– Нужна. Дурацкое слово только. Косноязычие мое. Не умею изъясняться ясно. Не религия, конечно, нужна. Не обязательно религия. Но всем нам нужно ответить на вопрос, как жить свои жизни. Как любить, как воспитывать детей, к чему стремиться. Как стареть. Очень важно – как стареть. Скажи, что ты не задумываешься об этом.

– Иногда. Ну и что ты надумал?

– То же, что и ты. Хрен его знает.

– И я о том же. Зачем ломать себе голову?

– Не знаю. Правильных ответов я не нашел. Их, наверно, вообще нет. Но мы отвечаем на них так или иначе каждый день. Живем, поступаем, выбираем. Хорошо ли делать это вслепую? Я не могу. Одним из нас бог дал хорошие инстинкты. Не мне. Мне нужно понимать – для чего, почему.

– Бесполезное занятие. Не забивай себе голову, Паша.

– Не забивать голову, конечно, в тысячу раз лучше. Не могу. Я философ по принуждению. Я исчерпал свой природный запас счастья. Мне нужен другой источник. Внутри себя, но от разума.

– Ну вот. Сможешь. Через пару дней сможешь. Забудешь не только об этом. Мать родную забудешь.

– Надеюсь. Поэтому мы здесь. Может, это наша религия. Нам с тобой повезло. Но не всем так везет.

– Опять за свое. Какое тебе дело до остальных? Спать давай. Завтра рабочий день. Горы не любят много разговоров.

– Ты знаешь, что нас выручает? Что ходить в горы считается достойным занятием. Сумасшедшим, но вызывающим уважение. Но это только из-за гор. Потому что они вызывают почтение и восхищение. Мы совсем ни при чем. Мы рыбы-прилипалы. Пристали к заднице, большой, белой и холодной.

Дмитрий рассмеялся. Его радовал веселый и расслабленный тон друга. Как нам жить свои жизни? Завтра спуск, через несколько дней опять подъем. У него есть задача, очень трудная задача. Ничего важней ее нет. Он раскрыл рот и хотел сказать что-то умное, когда услышал мерное сопение Павла. Молодец.

Через несколько минут в палатке засопело двое. День был тяжелый.

* * *

Начинающийся день не торопил. Он, наверно, совсем забыл про нее. Ничего не нужно делать срочного сегодня. Так же, как вчера. Можно пролежать в постели до самого вечера. А к свекрови сходить завтра или послезавтра. Какой сегодня день? Четверг.

Занавески светились от яркого света за окном. Она хотела встать и впустить свет в спальню. Мешал прохладный воздух. Тамара прятала под одеялом все, кроме головы. В гостиной громко стучали настенные часы. Она все не могла собраться, чтобы повернуть голову и посмотреть на часы на ночной тумбочке. Около девяти, наверно, может, больше.

Ей приснился сон. Сны. В них был мужчина, мужчины, неясные, но настойчивые тени. Она узнавала и не узнавала в них своего мужа. Не узнавала вызывающие усиленное сердцебиение глаза и жесты. Она пыталась вытащить из памяти все детали, прислушивалась с открытыми глазами к быстро бьющемуся сердцу в наполненном томлением теле и желала, чтобы Дмитрий был рядом. Она ощущала себя ненасытной покорительницей. Ее муж еще не знает ее такой. Несмотря на все ее старания. Нет, она не могла обвинить себя в чрезмерной старательности. Она часто корила себя за отсутствие старательности, оглядываясь то на мужа, то на себя. В чем причина, чья вина? Она не знала. Ничья. Вот если бы он был сейчас рядом, она нащупала бы его рукой и обрушила на него всю силу своего желания. Жаркого, не сомневающегося в себе желания, перед которым не устоять ни одному мужчине в этом мире. Такого, которое поставит ее выше их. Она раздумывала, что ей делать с этим желанием. Отпустить нерастраченным? Жаль, такое нечасто посещает ее.

Тамара улыбалась в белый потолок. Вот оно, берите, пока есть. Аууу. Совсем некому предложить. Прошло пятнадцать лет. Целых пятнадцать. Она вспоминала мальчиков и мужчин своей жизни. Всего-то. Тогда ей казалось, что их много, что все вокруг до единого ее. Только позови. Где они сейчас? Она захотела увидеть свое тело. Бедра, ноги, грудь, глаза. Но подняться и снять с себя ночную рубашку перед зеркалом было невозможно. Она закрыла глаза и попыталась взглянуть на себя без одежды. Бесполезно, она знала, что у нее ничего не получится.

Почему сегодня? Пятый день без Димы? Он пропадает месяцами. Саши нет дома? Он только вот был у родителей половину лета. Откуда это? Свобода, одиночество?

Они звонят каждый день. Голос Саши необычный. Ему не нужна мама. Он среди мужчин. Они ругаются вслух и писают вместе на холодные камни. Утром они просыпаются с твердыми пенисам и думают о женщинах. Что у моего сына на уме? О чем он мечтает?

Почему она не боится за них? Она должна бояться. Они ушли от нее очень далеко. Там у нее нет над ними никакой власти. Она ничем не может им помочь. Она не знает тех правил. Ее сын под опекой и защитой ее мужа. Ему можно доверять. Им можно. Нет более надежных рук для ее сына. Все будет в порядке.

Они ушли в другой мир. Без сожалений, без сомнений, гордые своей особенностью. Не задумываясь оставили ее одну. Освободили. Она чувствовала свободу. Наполненная желанием, которому предстояло раствориться без следа в холодном воздухе осеннего утра. Жаль, что нет Димы. Что никого нет рядом. Она пыталась представить себя с другим мужчиной. С каким мужчиной? С Павлом? Спокойные, проницательные глаза. В комнату пробрался первый луч солнца. Ого, сколько уже времени?

Что мне делать с моей свободой? Скоро у меня ее будет много. Родила ему сына. Только для этого я ему нужна. Моя молодость. У него своя, неисчерпаемая. Оставил меня позади, всех оставил позади. Только Сашу. Неужели есть пещера? Господи, сделай так, чтобы она была, чтобы вылечила моего мальчика. Пусть он будет его теперь. Меня не взял. Где искать нелюбимой женщине счастья? Неужели правда нелюбимой? Не знаю. Не знаю, что такое быть нелюбимой. Может, я любимая. Может, я просто не знаю. Спросить у Марии? А что, если она тоже не знает? Будет очень грустно. Что будет теперь с ней? Павел захотел стать молодым. Господи, пусть они все вернутся живые и здоровые. Пора вставать.

Кроме Марии никто не знал о настоящих причинах отъезда ее мужчин. Для всех остальных Дмитрий повез Сашу в экспедицию, такую необычную и редкую, что они решили позволить сыну пропустить школу. Она оказалась в неожиданном отпуске. На зависть подружкам. Она решила ничего не говорить своим родителям. Нужно было только обманывать свекровь. Она была у нее два дня назад, чтобы сообщить об отъезде Дмитрия, Саши и Андрея.

– Куда они все уехали?

– Дима захотел сводить их на очень красивую гору.

– А школа как же?

– Это будет всего неделька, может, чуть больше. Дима сказал, что такая возможность представляется нечасто. Саша очень просил.

– Не нравится мне, что он мальчика взял. Самому пора остепениться, а он сыновей втягивает. Почему ты ему это разрешаешь?

Тамара привыкла к таким словам. Она хорошо знала, что свекровь не одобряет занятие Дмитрия и против участия в нем внуков. Но также знала, что она не только никогда не пыталась остановить сына, но даже по-своему благословляет его, гордится его успехами. Пятнадцать лет назад, когда они впервые встретились, свекровь, еще крепкая, в полном рассудке женщина, поразила Тамару безоговорочной верой в то, что с ее сыном ничего не может случиться, пока она жива, думает о нем и просит за него. Умудренная женщина мирилась с горами, инстинктивно чувствуя, что они приносят ее сыну счастье и полноту жизни, хоть и совершенно ей непонятные. Но она для этого его родила, для того, чтобы он был счастливым. Они так непохожи друг на друга и так неразрушимо связаны, мать и сын. Тамара никогда не уважала эту связь, но быстро научилась с ней мириться, беря пример со своей свекрови. Она многому бы могла у нее научиться, если бы свекровь позволяла.

В общем, они жили довольно дружно. Пока были силы, свекровь охотно помогала, а Тамара принимала помощь с благодарностью, понимая, что ее заслуги в этом нет. В последние годы у нее появилось дочернее чувство к угасающей женщине, усиливаемое признаками детской беспомощности.

– Пускай побудут вместе. Мальчику хорошо быть с отцом. Диме по-другому не выбрать времени.

– Дай бог.

Тамара незаметно осмотрела квартиру. Старушка поддерживала ее в хорошем состоянии.

– Я зайду к вам в субботу.

– Не надо. Чего зря ходить? Придешь вместе с мужчинами. Когда они приедут?

– Через недельку, может, больше, – Тамара боялась выдать себя голосом. Тревога овладевала ей в теплой полутемной квартире с сильным запахом увядающей жизни. Верит, никогда не сомневается. Тамара чувствовала, как ее собственная вера ослабевает в присутствии нерушимой, первобытной, неразумной. Они сейчас там, среди пугающих, суровых и мрачных гор. В первый раз за пятнадцать лет она ощущала реальность гор. Фотографии, рассказы Дмитрия и его друзей сложились в живую картину, неприветливую, чужеродную. Ей никогда не хотелось в горы. Это было одно из условий их супружества. Невысказанное, но очевидное. Одна из причин того, что Дмитрий обратил на нее внимание. У нее никогда не возникало такое желание. Только сейчас, когда горы заманили к себе ее сына, они приобрели для нее реальность. О, она знала, что она на неправильном пути. Сесть рядом со старушкой, смотреть в окно и унестись далеко-далеко.

Она обняла и поцеловала свекровь в щеку на прощание. Они делали это очень редко, но за неловкостью движений обе почувствовали теплоту. Одна – с детской улыбкой на лице, другая – с материнской нежностью в сердце. Тамара вышла на улицу. Солнце скрывалось где-то за домами. Прогретый осенний воздух затих в ожидании. В глубоких тенях он накапливал холод наступающей зимы. Вот бы такую погоду до самой весны. Тамара собралась навестить вечером Марию.

С приятным ощущением на щеке, старая женщина осторожно села на свой стул у окна. Она уже забыла, что вызвало его, но это ее не беспокоило, она предавалась ощущению с радостной непосредственностью. Глаза устремились вдаль, мимо удаляющейся фигуры Тамары. Опять в горах. Она вдруг вспомнила, что мальчики с ним, и стала бороться с нарастающим беспокойством. Это было беспокойство, с которым она не могла ничего сделать. Она гнала его прочь от себя. Она стала думать о том, есть ли у нее все для пирожков. Нужно будет сделать много для троих. Они все любят ее пирожки, но их нужно есть свежими, прямо из духовки. Она была уверена, что не забудет купить мясо. Это будет самым важным делом следующей недели. Как раз к их приезду.

Муж любил ее пирожки. Она помнила это хорошо, но забыла, как он выглядел. Молодым. Ее научила печь бабушка, всегда в сером от пятен переднике и с тонкими быстрыми руками. Первые для мужа пирожки она делала под ее надзором. Она помнила, как ей хотелось погладить его кудри.

Пора ему уже остепениться, а не сыновей тянуть за собой. Почему она это разрешает? Сидеть дома, с женой. Как Павел. Но у него больше сил, он очень настойчивый и самолюбивый. Ее грудь помнила его жадные неутомимые губы. Они приводили ее в невыразимое, невыносимое состояние, в котором она не признавалась никому. Она не позволяла никому смотреть, когда кормила.

Он очень самолюбивый. Она никогда не обладала властью над его желаниями и устремлениями. Никогда не желала. Он для нее такая же непонятная, закрытая душа, как все остальные вокруг. Она не стремилась проникнуть внутрь его души, но вся ее энергия, все силы всегда были на его стороне. Его горы всегда представлялись ей труднодоступными прекрасными местами, где вознаграждаются настойчивость, упорство и благоразумие. Это представление подкреплялось бесчисленными привезенными оттуда фотографиями похудевших мужчин с простыми, веселыми, заросшими щетиной, обветренными лицами. Когда она узнавала о гибели одного из них, она думала о том, что ему не хватило настойчивости, упорства и благоразумия. Которые в избытке у ее сына.

Ее несколько раз даже останавливали на улице незнакомые люди, поздравляли с достижениями сына. В такие моменты она не испытывала большой гордости, только обновленное ощущение полноты и значимости жизни.

Мальчиком он был молчаливый и застенчивый. Как Саша. Андрей совсем не в него. Муж огорчался по этому поводу. Он любил часто огорчаться. Это он настоял на том, чтобы Дима пошел в горный поход в школе. Дима сопротивлялся. С этого все и началось. Оттуда он привез свой первый снимок со своей первой вершины. Он был очень горд, что из двадцати ребят наверх поднялись только трое. Муж тоже гордился.

Она видела вокруг себя много мужчин за долгую жизнь. Ни один из них не казался ей таким же счастливым и довольным жизнью, как ее сын. Она уважала горы за это. Все они не могут туда ходить, пусть хоть ее Диме такое везение. Павел уже давно не ходит. Поседел, постарел. Его глаза не блестят так, как когда он появился в их доме первый раз. Молодой, самоуверенный. Заставлял ее критически оглядывать себя в зеркале. Что он думал, когда смотрел на ее лицо, ее грудь? Они все замечают, эти мальчики.

Не нужно было забирать мальчика из школы. Еще успеет, нужна ли ему дорога отца? Она тревожилась за Сашу больше всего на свете. Он будет совсем один, без ее поддержки. Ее силы уже не те. Старость не радость.

Она не заметила, как на улице стало темно. Зажглись фонари, мелькали тени возвращающихся с работы людей. Шесть часов. Он встала согреть воды для чая.

На часах было около девяти, когда она легла в постель. Вокруг было совершенно тихо, редкие, негромкие звуки, проникающие сквозь плотную занавеску окна спальни, не достигали ее сознания. Она закрыла глаза, и, до тех пор пока не заснула несколько минут спустя, она просила. У того, кто распоряжается всем в мире. У справедливого и мудрого, хотя порой слепого и капризного. Просила за своего сына, за своих внуков, невестку и всех хороших людей.

Ей снилось, что она бежит по вытоптанной в траве дорожке – быстрей, быстрей домой, где ее ждут мама и папа.

* * *

Саша огорчился, когда отец и дядя Павел ушли наверх. Они унесли с собой нечто волнующее и притягивающее. Лагерь поскучнел, и не только потому, что в нем осталось только два человека. Саше редко было скучно с братом, но с уходом старших он почувствовал, как горы вдруг отдалились. Его притягивало к ним. Каждый день он упрашивал Андрея отправиться куда-нибудь наверх. Брат не соглашался, ссылаясь на то, что им не разрешено ходить далеко вдвоем и что нужно поддерживать связь. Андрей относился к связи очень серьезно. Саше тоже нравилось слушать непривычно звучащие голоса отца и дяди Павла. Но сидеть для этого в лагере целый день!

Братья все же взошли, с благословления отца и к восторгу Саши, на верх дежурной горушки, а после этого исследовали два самых доступных ущелья. Подъем на горушку дался обоим нелегко, но Саша изо всех сил делал вид, что ему это нипочем, и не позволил Андрею повернуть назад, не дойдя до верха. Он был убежден, что они взошли быстро и легко. А как же иначе? Им предстояло подняться на самую большую гору. Эта горушка для них нипочем.

Наверху он осмотрелся по сторонам и обратил взгляд на самую большую достопримечательность в округе. Отсюда гора выглядела совсем незнакомой. Открылись огромные, посыпанные льдом скальные просторы, от самого низа до вершины. Он видел себя на макушке, там, на черной точке, выше которой уже ничего нет. Он забыл объяснения отца, что снизу вершина не видна. Ему казалось, что они уже на половине высоты. Отсюда еще совсем немного, еще пять часов, которые, как сказал Андрей, они затратили на подъем. Он удивлялся, что отец с дядей Павлом провели там уже три дня.

Еще больше он удивился, когда на следующий день взрослые вернулись очень усталые. Особенно дядя Павел. Саша непрерывно спрашивал, что они там делали. Ему охотно объясняли и показывали участки, места ночевок и другие примечательные места. На лицах взрослых присутствовала при этом непонятная мальчику улыбка. Он удивлялся тому, что так много есть всего на этой горе. Раз за разом он проходил по ней взглядом и не понимал, где это все могло разместиться.

Вечером, когда приходило время звонить домой, он с удивлением слышал голос мамы и вспоминал о доме, о школе. Он внимательно слушал ее вопросы и старался изо всех сил отвечать так, чтобы маме понравилось. Он уже имел хорошее представление о том, что нужно говорить, чтобы ни в коем случае не поставить под угрозу свое пребывание здесь. В голосе мамы помимо озабоченности он чувствовал незнакомую ему беспомощность. Он вне ее власти, она не может забрать его отсюда. Но он все равно терпеливо отвечал на все вопросы о голове, мокрых ногах и горле.

Он не представлял себе, что может вернуться домой без того, чтобы взойти на вершину, и думал о том, как будет показывать свою фотографию в школе. Он будет на ней во всей одежде, шлеме, очках. Как отец на фотографиях.

Он радовался, что никто в лагере не говорил о возможности неудачи. Он знал, что это возможно, что это случалось с отцом не раз. Отец любил повторять, что самое главное в горах – это знать, когда нужно повернуть назад.

Когда отец с дядей Павлом вернулись и сообщили, что через два дня они пойдут наверх все вместе для знакомства с горой, Саша обрадовался и испугался. Отец заметил и спросил, нахмурившись:

– Ты что, боишься?

– Нет, не боюсь, – Саша отрицательно закачал головой.

– Отстань от пацана. Ничего он не боится. Помнишь, как лез с нами.

– Мы с Андреем зашли на дежурную. Я не боюсь, я пойду с вами.

Отец удивлял его своими озабоченными взглядами и вопросами о голове. Это напоминало ему о маме, но Саша, как и все остальные, слушался отца безоговорочно. Он терпеливо примерил еще раз восходительскую одежду и снаряжение под тщательным присмотром отца. Больше всего ему не понравилось, когда отец посадил его себе на спину и стал ходить вокруг лагеря. Саша держался руками за металл станка и хотел скорее на землю.

Вечером перед выходом они сидели все вместе в большой палатке и слушали, как дядя Павел поет под гитару. Эти песни всегда вызывали у Саши смесь неспокойных чувств. Он не любил слушать их дома, но в теплом воздухе палатки, окруженной горами, среди больших камней морены, они нашли путь к его сердцу. Ему велели идти спать. Завтра предстоял ранний подъем.

* * *

Впереди ничего не было видно из-за спины отца, которая часто закрывала собой почти всю гору. Саша перестал расстраиваться по этому поводу. Не успевал. Вся компания неспешно передвигалась по леднику, Саша за отцом, следом Андрей, последним шел дядя Павел. Только Саше не казалось, что они двигаются очень медленно. Он старался изо всех сил поспевать за отцом и уже не обращал внимания на огромные трещины, среди которых они пробивали путь. Первая серьезная трещина испугала его. Но она не была самой большой. Андрей столкнул в нее ногой небольшой камень, который упал с пугающим гулом в черную дыру. Саша вглядывался в то место, где ледовые стены исчезали в темноте, и чувствовал всем телом, как там холодно и сыро.

Через час, когда они поднялись на выполаживание ледника, Саша с удивлением рассматривал открывающиеся пространства. Вершина отдалилась, впереди виднелось только бесконечное тело ледника, поворачивающего в начавший открываться огромный кулуар. На остановках отец показывал начало маршрута, но Саша плохо ориентировался, он видел перед собой только нагромождение льда и трещин. Наверху есть палатка, к которой они идут. В группе была уверенность, что они успеют подняться туда дотемна.

Еще через несколько часов Саша думал только об одном: как держать ботинки на расстоянии друг от друга. Это было многократно повторенное указание отца. Саша полностью сосредоточился на его выполнении. Он привык к ощущению, что его сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Оно, казалось, сидело там прочно. Ощущение усталости вытеснило все остальные чувства, придавило, расслабило и овладело им навсегда. Он не слышал одобрительные слова взрослых, их радость по поводу хорошей погоды. Не слышал он тишину и редкие шумы цирка. Его поддерживала только надежда, что вот-вот покажется палатка.

Вместо палатки, они подошли к началу длинной обледенелой веревки и после короткого приготовления стали по ней подниматься. В этот раз первым шел дядя Павел, за ним Андрей и Саша, которого буквально подпирал отец. Руки отца удерживали Сашу в равновесии, подталкивали, когда не хватало сил вытянуть себя наверх. Они делали это твердо, своевременно и ненавязчиво. Саша чувствовал себя в безопасности и не задумываясь выполнял все указания. Куда поставить ногу, как браться за зажим, где прятать голову на остановках.

В конце третьей веревки они поднялись на небольшое скальное плечо, там Саша впервые обратил внимание на ослепительное великолепие дня. Он сидел спиной к склону, упершись в холодную скалу. Позади где-то журчала вода, высокое солнце нагрело одежду и открытые участки лица, которые в то же время чувствовали движение холодного воздуха. Веревка уходила вправо и вверх. Они ждали, пока дядя Павел и Андрей подадут знак двигаться. Мальчик задремал.

Ему слышался тихий голос мамы. Саша… Он доносился откуда-то из ослепительной яркости дня. Приятный и успокаивающий. Где она?

– Сынок, очнись. Как ты себя чувствуешь?

Саша проснулся и увидел перед собой прищуренные глаза отца. Затем свое отражение в его поднятых на лоб очках.

– Хорошо, – Саша почувствовал улыбку на лице.

Лицо отца тоже изменила улыбка.

– Голова не болит?

– Нет.

– Молодец. Еще немного осталось. Вставай, нужно идти, сынок.

Они пристегнулись к веревке и вышли из-за перегиба. В лица задул сильный холодный ветер и сразу дал знать о себе каждой клетке тела мальчика. Его отец отметил необычную слабость ветра и вглядывался в снежные флаги гребня. Дует, там всегда дует. Он снова обратил все внимание на Сашу. Мальчик старался изо всех своих сил. Дмитрий удивлялся сыну с теплой гордостью. Идет, молодец, неплохо идет. Поднялись уже хорошо, доберемся до палатки с божьей помощью. Смотри, как уверенно ступает ногами, держит равновесие. Мой сын. Может, не придется его нести на себе. На стене придется.

Во второй половине дня, после бесчисленных «еще немного», Саша наконец увидел палатку. Она открылась совершенно неожиданно среди однообразного, тянущегося в бесконечность рельефа. Он уже был готов к тому, что этот рельеф придется преодолеть весь сегодня. Палатка стояла под прикрытием скального выступа и притягивала своим комфортом. Андрей был внутри, дядя Павел распоряжался горелкой у входа. От горелки несло теплом. Сашу немедленно приняли внутрь. Дядя Павел помог ему освободиться от ботинок и каски. Он лег рядом с Андреем, прикрытый пуховым спальником, и закрыл глаза.

Его разбудили поесть и попить чаю. Солнце осветило бок палатки ярко-красным светом. Взрослые обсуждали великолепие заката, но уговорить Сашу выглянуть наружу им не удалось. Закончив с едой, он сразу заснул, заботливо укрытый со всех сторон.

* * *

Саша проснулся от шума и толчков. В палатке было светло, шумела горелка. Он сразу вспомнил, что отец и дядя Павел собираются уходить. Увидев, что он проснулся, отец улыбнулся и спросил ставшее привычным:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

Он радовался тому, что больше от него не требовалось никаких слов. Ему было трудно говорить. Когда взрослые обсуждали план внизу, он надеялся, что сможет уговорить отца взять его с собой на второй день. Он не хотел сидеть в палатке. Он хотел наверх. Теперь он почти забыл об этом и молча наблюдал за сборами. Дядя Павел раскрыл вход палатки и вышел наружу. Мелькнул кусок чистого голубого неба. Холодный воздух достиг лица Саши и напомнил о негостеприимности горного утра. Которое может смягчить только появление сильного горного солнца. Солнце ожидалось.

Саша поднялся и сел, чтобы взять в руку предложенную ему чашку горячего чая, и почувствовал боль в ногах и руках. Он невольно поморщился.

– Ноги болят?

– И руки.

– Это хорошо. Хорошая усталость. Сегодня отдыхайте, а завтра я приду, и мы спустимся вниз, – дядя Павел забрался обратно в палатку. – На улице отличная погода.

Лицо дяди Павла изменилось с тех пор, как они приехали сюда. Саша чувствовал, что ему можно доверять в горах так же, как и отцу. Он стал наравне с отцом. Его веселые глаза и шутки освещали палатку. Саша радостно замечал быструю улыбку на лице отца.

Завтрак и приготовления закончились. Отец с Андреем еще проверили рации. Андрей аккуратно положил свою в карман палатки.

– От палатки ни шагу, – повторил отец. Надо будет сходить по-маленькому или по-большому – скажи Андрею. Там есть веревка, пристегнешься и отойдешь в сторону. Ни в коем случае не отстегивайся. Следи! – отец повернулся к Андрею. – Сам тоже от палатки ни-ни. Отдыхайте, днем сварите кашу и пейте много воды. Не жалейте газ.

Андрей молча кивал головой. За них беспокоиться было не нужно, они проспят весь день. Отец надел ботинки и вылез из палатки. Братья неохотно высунули следом свои головы. Дядя Павел поднимался по широкому снежному полю. Снег заскрипел под ногами начавшего движение отца. Вскоре обе фигуры с большими рюкзаками исчезли за скальным выступом. Андрей засунул голову обратно внутрь, Саша продолжал смотреть вверх, пока не стало совсем холодно. Отец говорил, что их не будет видно на маршруте. Братья закутались обратно в спальники и заснули.

Наружу вышли первый раз по нужде. Сначала Андрей, потом Саша. Андрей долго проверял, как брат надел обвязку, и наконец выпустил его. Саша встал во весь рост и пристегнулся к веревке. Конец веревки был закреплен в десяти метрах за освещенный ярким солнцем большой камень. Саша сделал несколько шагов и оказался сам под слепящим светом. Одежда и тело жадно впитывали тепло. Он повернул лицо к солнцу и закрыл глаза. Его пошатывало в холодном воздухе, он взялся рукой за веревку.

Мир уже давно проснулся. Вдали по верхушкам больших гребней стелились облака с редкими темными пятнами. Внизу блестел ледник. Парили две молчаливые черные птицы. Тишина и свет заполнили все вокруг. Дойдя до камня, Саша повернулся лицом к долине, освободил свое хозяйство и выпустил первую горячую струю в воздух, радуясь ощущению легкости и свободы. И манящего одиночества. Теплые струи образовывали желтые бороздки на снегу. Рядом с другими, замерзшими. Он рассматривал их. Их следы стали неотъемлемой частью окружения. Как камни, солнце, облака. Как аккуратно пробитые отцом следы, палатка и он сам, стоящий посредине безостановочного, неустанного, бесшумного действия. Он чувствовал себя в незнакомом, но благосклонном, непонятном, но притягивающем мире, который всегда был и всегда будет открыт для него. Мир его отца, его мир. Он знал, что научится ладить с ним, научится поступать и думать с ним в согласии. Доверять ему и опасаться его, находить в нем место для себя, для своего счастья. Тихое ожидание радости и счастья наполняло его.

– Саша, ты что там – заснул? Пойдем, каша готова, – голова брата высунулась из палатки.

– Иду.

Он застегнулся и зашагал к палатке.

* * *

– Все не могут, как мы, спасаться в горах. Такой способ не для всех, только для единиц, избранных. Я говорю об обыкновенном человеке.

– Это замечательно, что не могут. Всем здесь места не хватит. Страшно подумать. Пускай трудятся внизу. Главное, что мы с тобой можем, а остальные пускай сами о себе думают. Я только не согласен со словом способ. Принижающее какое-то. Для меня это не просто способ, это мой путь в жизни, для чего я был рожден.

– Херня. Тебя родили, чтобы ты произвел на свет потомство, вырастил его и вернулся обратно в землю. Только для этого мы появляемся на свет.

– Засиделся ты внизу. Пропитался пессимизмом. Он там в воздухе.

– Знаю. Но ты все равно херню порешь. Все мы рождены для одного.

– Не согласен. Почему мы с тобой любим ходить в горы, а другие нет? Почему у нас это получается лучше, чем у других? Мы все разные. Горы не для всех, с этим ты согласен. Почему?

– Сам знаешь. Какие-нибудь генетические мутации, благоприятные для выживания в горах. Эволюционно, заметь, бесполезные, если вовсе не вредные.

– Философия у тебя вредная.

– Согласен, философию нужно менять. Знать бы на что.

– Ты знаешь на что.

– Нет, не знаю. На что? Поделись.

– Нечем мне делиться. Все внутри тебя. Нужно прислушиваться к себе, а не придумывать. Ты знаешь, что для тебя хорошо, а что плохо.

– Рассуждаешь, как моя жена. В горах ты другой. Неужели и я нес раньше такое в горах? Забыл.

– Ты изменился.

– Да? Помолодел?

– Не знаю насчет помолодел. Такой же старый хрен, зарос сильней, но блеск в глазах появился и уверенность. В первые дни, я заметил, побаивался.

– Был мандраж. Боялся, что сердце вдруг лопнет. Выдержало.

По горным меркам у друзей было много свободного времени. Они поднялись ко второй палатке быстро, к двум часам дня. Отличная погода и хорошее состояние маршрута были тому причиной. Павел постарался реабилитироваться хорошей скоростью за то, что нес на половину меньше груза. Он старался как мог и чувствовал теперь огромную усталость. Не опасную и в общем приятную. Завтра ему вниз, не вверх. До утра еще половина дня и целая ночь. Они доканчивали второй котелок чая, устроившись снаружи под благодатным солнцем. Внизу было все в порядке. Андрей сварил кашу и накормил Сашу. Голоса обоих братьев звучали весело. Хороший день в горах. С их высоты открывались участки огромной малонаселенной долины. Где-то там протекает река, которая начинается у ледника внизу. Хороший горный день.

– Что бы ты делал, если бы состарился, как я?

– Запарил. Сидел бы, как ты, на печке и думал, как мне жить дальше свою жизнь. Ты не первый человек на земле, который состарился. Все передумано миллионы раз. Выбор простой. Обратись к богу, выбери себе философию или начни пить. Или, как большинство, продолжай скрипеть потихоньку до конца дней не задумываясь. Что ты можешь придумать нового?

– Нет, Дима, выбор, к сожалению, не простой. Было бы здорово, если бы можно было выбрать по вкусу. Я бы, наверно, выбрал веру.

– Почему?

– Проще и сильнее. Я за упрощение жизни.

– Так в чем дело?

– Не знаю туда дороги. К настоящей. Как ее еще назвать? Глубокой? Я даже не знаю, как ее определить. Не говоря о том, подойдет ли она мне. Как ни крути, необходимо познать себя сначала, и все встанет на свои места. Я на это надеюсь. На что ты надеешься?

– Я не знаю, что бы я делал.

– Ты ходил бы в горы. Ты оказался умнее меня, целостней. Я всегда думал, что наоборот.

– Думал, что лучше меня?

– Не лучше. Умнее, может. Но теперь вижу, что ты умнее. Другим умом, которого у меня нет.

– Много ты думаешь, Паша. Какое нам дело до всех? Найди путь для себя. Если каждый с этим справится, мы все будем в порядке.

– Не беспокоюсь я за всех, хотя наши дети, жены тоже в их числе. Конечно, для себя прежде всего. Просто подходы у нас разные. Я начал со всех и надеюсь затем спуститься к себе. Познать себя. Ты, наоборот, начал с себя и оттуда спускаешься к нам. Можно даже сказать, что не спускаешься. Эволюция, выживания вида для тебя бесполезные понятия.

– Вместе учились, Паша. Забыл? Я все это помню не хуже тебя. Но согласен – не очень вижу, как меня это касается. С главным выводом, впрочем, согласен. Нужно трахать как можно больше баб, чтобы не исчезнуть с лица земли.

– Строго говоря, не просто трахать, а оплодотворять. Рожать они должны. Опять же, над этим нужно работать внизу, а не терять время здесь.

– Можно подумать, что ты там не теряешь время.

– Мое время уже давно потеряно. Посмотри на себя и на меня.

– Опять за свое. Как я рад, что свожу тебя в пещеру.

– Пацан держится здорово.

– Тьфу-тьфу.

– Ты знаешь, я уже начинаю забывать, зачем мы сюда приехали.

– Я тоже. Горы. Не всем хотя помогают. Такие приезжают деловые иногда. Хочется от них подальше. В этом преимущество одиночки. Здорово, что ты собрался.

– Здорово. Хотя мне все равно придется учиться, как жить внизу.

– Ну что ты заладил.

– Это серьезный вопрос. Что бы ты делал, если бы не мог ходить? Что бы ты делал на моем месте?

– На твоем месте я бы точно продолжал ходить. Если ты хочешь меня убедить, что жизнь внизу тоскливая, я с тобой не спорю. Я только возражаю – какое нам до этого дело? У нас есть способ, за него и нужно держаться.

– Видишь, и ты – способ. Это действительно способ. Не всем доступный и не на всю жизнь. В отличие от некоторых, нормальные люди стареют, становятся непригодными для такого способа. Становятся ни на что не годными. По большому счету, это довольно легкий способ. Намного труднее выжить там, на равнине, особенно когда теряешь волосы, силы и веру в себя. Вот это достойная задача. Ее бы разрешить.

– Любишь ты сложные задачи, Паша. Слава богу, нам ее не нужно решать. Сегодня, по крайней мере. Прижмет – что-нибудь придумаем. А пока думай о том, как будешь спускать ребят завтра. Андрею придется идти последним. Первым его нельзя пускать.

– Пойдет последним. Ребята молодцы, не беспокойся. Саша весь в тебя. Вырастет – перещеголяет отца.

На лице Дмитрия появилась довольная улыбка. Он уже почти наслаждался этим восхождением, со своими сыновьями и лучшим другом. Куда там одиночным восхождениям. Он почти не тревожился о голове одного сына, неопытности второго и возрасте друга. Он опять жил на горе, в восхождении. Ложился спать и просыпался по горным часам, пил горную воду, дышал горным воздухом, подчинялся законам гор. Самой большой его тревогой была чрезвычайно хорошая погода, которой он не доверял ни одной минуты. Но он никогда не доверял погоде в горах.

* * *

Опять один. Почему я всегда оказываюсь один в горах? Дмитрий ни на минуту не забывал о тяжести своего рюкзака. Очень тяжелый. Давит на плечи, спину, прижимает к земле. Не дает забыть о себе. С этим ничего нельзя поделать, но Дмитрий давно научился не позволять рюкзаку командовать собой. Рюкзак должен быть всегда в том положении, в той позиции, которые удобны носильщику, а не наоборот. На это затрачивается много энергии. Но не вся. Дмитрий знал, как сохранить часть ее для того, чтобы видеть, слышать и чувствовать. Непростое умение, пришедшее к нему в зрелом альпинистском возрасте. Для него недостаточно только силы и выносливости, хотя без них не обойтись. Нужно еще научиться идти рядом с рюкзаком, не под ним. Освободить уголок мозга, держать открытыми глаза, жить. Для этого он приходит сюда. Чтобы жить.

Говорили ли мы когда-либо об этом с Павлом? Нужно спросить. Поймет ли? Многого он не знает. Многое забыл. Столько лет потеряно. Не догонит. Не только в возрасте дело, в этом мы с ним оказались разные. Саша. Моя единственная защита от одиночества. Опять один в горах. Хорошо. До безобразия приятный день, таких не должно быть здесь. Подозрительно.

Он знал, где поставит палатку. Есть прекрасное место. Никто там никогда не ночует, в стороне от маршрута, но им не нужно на самый верх. Может, придется забраться. Саша не сомневается, что пойдем. Нельзя пацана разочаровывать. Посмотрим. Что будет в пещере? Сколько там нужно будет сидеть? Сколько дней он сидел в первый раз? Два? Нет, три. Три дня сидеть? Можно и на вершину сходить.

Он остановился и подвесил рюкзак на одинокий скальный крюк. Неважный крюк для перил. Чайники. Он вытащил из внутреннего кармана рацию. Они связывались каждые два часа, утомительно, но необходимо. Последний раз он носил с собой рацию лет десять назад. Стали за это время легче и меньше, выскальзывает из рук.

– Гора-два, я Гора-один, – старательный голос Андрея.

– Как дела?

– Спускаемся по леднику, приблизительно в часе от лагеря. Все в порядке.

– Хорошо. Я в двух часах от ночевки, состояние маршрута отличное. Как Саша?

– Идет бодро, даже попросил груз. Я ему дал немного своих вещей.

– Хорошо. Следующая связь в три часа.

– Следующая связь в три часа.

Медленно спускаются. Павел наверняка осторожничает. Правильно. Второй раз придется идти быстрее, рискованней. За три дня нужно дойти до пещеры. Шутить с высотой нельзя. Пацан и старик. Не старик.

Когда я перестал называть Андрея сыном? Давно. Нехорошо. Будто братья мы. Он не забывает, обижается. Не подает виду. Большой взрослый мужчина, выглядит старше меня. Мой сын. Придет время – я обо всем пожалею.

Саша, моя единственная защита от одиночества. Я могу жить один, вот так, здесь. Здесь мне никто не нужен. Не знаю. Всегда был город, мать, сыновья, жена. Подарила мне сына. Будет у меня еще одна жена? Старею, никто не замечает, как я старею. Кроме меня. Пещера касается только тела. Зачем я взял ее в жены? Могу обходиться без нее месяцами. Могу обходиться без нее всегда. Особые линии бедер, груди. Очень женские, без утонченности, без манерности. Простые, функциональные. Ее тело имеет над ним силу. Не сделать мне ее счастливой. Вырастет Саша. Она уже знает, что сын его. Согласилась. Отпустила, как будто уже потеряла. Я ее совсем не знаю. Никого не знаю. Павла? Саша, мое единственное спасение от одиночества.

Матери осталось немного. Уйдет, исчезнет. Уже где-то там, куда мне доступа нет. Не будет у меня ангела-хранителя, оборвутся все связи. Что буду делать? Свои укреплять, поддерживать. Научиться печь пирожки с мясом. Сколько раз просил Тамару. Бесполезно. Как я буду возвращаться домой, если меня не будут ждать пирожки с мясом? Свои связи нужно создавать, свой мир. Саша, мое единственное спасение от одиночества.

Разладился я совсем. Страхи. Не может же быть так, что все это напрасно затеяно? Может. Павла коришь пессимизмом, а сам больнее всех. Он прав, нужно спускаться вниз и строить свою жизнь. Подбираться каждым утром к своей жене, вдыхать ее запах, держать ее за грудь, за бедра. Надоедать своему сыну, ходить на работу.

Это не для меня. Не бойся, ничего не бойся. На свете ничего не надо бояться. В пещере все решится. Там и разберемся, что дальше делать. Сейчас твоя задача – занести наверх Сашу и одного старого козла.

Он неожиданно заметил груду камней на полке справа. Каменная Баба. Уже почти пришел. Почему казалось, что еще несколько веревок? Точно, Каменная Баба. Со стороны маршрута груда напоминает формой обнаженную однорукую женщину. Никому не пришло в голову назвать ее Венерой в этих местах.

Здесь. Дмитрий отстегнулся от веревки и пошел по широкой, усыпанной камнями полке. Обогнув гребешок, он вышел на снежное поле, поднялся по нему к большому скальному выступу и сбросил рюкзак на площадку, которую выступ заботливо защищал от камней и ветра. Лучшего места не найти.

Не нужно делиться чаем, не нужно оставлять большую часть сыну и другу. Можно выпить все до последней капли. Он приготовил только половину котелка, газ нужно беречь. Завтра он отправится вниз рано, без еды и чая. Может, остановится у первой палатки, где баллончиков без счета. Или потерпит до лагеря.

Закончилась связь. Они уже внизу. Дмитрий лежал на животе, высунув наружу голову и плечи, по пояс в теплом спальном мешке, принесенном специально для Саши. Много он притащил сюда барахла. Пригодится, он не мог допустить никакой непредусмотрительности. Нужно быть готовым ко всему.

На далеком-далеком горизонте чернела узкая полоска то ли горной гряды, то ли облаков. Гряда. Он чувствовал близость пещеры. Когда я решу не ходить туда больше? Последний раз? Ну да, а сына кто будет приводить? Сам придет, если захочет. Захочет моей жизни? Какая бессмысленность во всем этом круговороте. Облака сюда, облака туда. Есть начало, должен быть конец. Сколько бы ни длилось, результат один. Слишком много времени провожу среди равнинных людей. Утомительные, банальные мысли. Зачем они тебе? Приходят. Он закрыл глаза. Наверху ждут с ним встречи знакомые места, камни, на которые он ставил ноги, зацепки, за которые он держался. Течение без начала и конца. Нет в нем смысла, нет в нем бессмысленности. Только я есть в нем. Вредны мне равнинные люди.

Похоже на тучи. Шире чуть-чуть стала. Когда-нибудь это безобразие закончится. Когда я буду на середине горы с грузом, который просто не перетащить. Тогда и будем беспокоиться. Глаза закрывались сами собой, он погрузился в легкую дрему, из которой его выведет через двадцать минут приближающаяся холодная тень скального выступа.

* * *

Тамара годилась Марии в дочки. Почти. Но ей такая мысль в голову не приходила. Возможно, потому, что она не приходила и Марии. Непростое замужество взрослит женщину. Они скорее чувствовали себя соперницами, но эта мысль посещала чаще Марию, чем Тамару. У них было гораздо больше общего, чем они признавались себе. К тому же они были замужем за друзьями, такими разными и такими похожими. В первый раз они стали подружками по ожиданию, по тревоге. Они могли бы быть хорошими подружками, если бы не их мужья.

– Я уже почти не пеку.

– Мне приходится. Саша очень любит, особенно эти печенья. Дима тоже, хотя иногда вертит носом. Времени у меня сейчас много. Решила испечь, чтобы не приходить с пустыми руками.

– Замечательные печенья. Их нужно быстро убрать подальше, а то я все съем. Ты очень много принесла.

– А я к ним довольно равнодушна. Мне шоколад нужен.

– Я и шоколад люблю.

Мужья и дети звонили из лагеря часто, у женщин не было важных новостей друг для друга. После стольких лет замужества они по-прежнему смутно представляли, чем занимаются их мужчины в горах. Им нравилось сидеть вместе. Больше было некуда принести свои тревоги. Некому. Ни в горах, ни в городе. Они пили чай с Тамариными печеньями и искренне улыбались друг другу. Они могли бы быть хорошими подружками.

– Как ты решилась отпустить Сашу? – Мария чувствовала себя свободно.

– Не знаю, – вздохнула Тамара.

Она была рада вопросу, но не знала, с чего начать.

– Дима уговорил. Вы знаете про пещеру?

Мария кивнула головой.

– Я ничего не знала раньше.

– Мне до сих пор трудно поверить. Пещера? Все кажется, что должно быть какое-то другое объяснение.

– Чему?

– Диме.

– Да. Я совсем не замечала, пока в один день не поняла, что выгляжу уже старше его.

Мария улыбнулась:

– Ты еще совсем девчонка.

– Мне тридцать два года.

Тридцать два года. Кухня Марии была в обычной чистоте. Может, только пол слишком блестел, протертый прямо перед приходом гостьи. Тамара, конечно, не могла знать, что в кухне отсутствуют обычные запахи. Больше недели в ней почти ничего не готовится.

– Когда они думают дойти до пещеры?

– На следующей неделе. Он никогда мне не говорит заранее. Даже когда один ходит. А что Павел говорит?

– То же самое, в конце недели. По погоде. Павел очень доволен. Веселый, шутит. Я его таким не помню.

– Они там меняются. Мне всегда нравится, когда он звонит оттуда. Я чувствую себя больше женой на расстоянии, чем когда он рядом.

Мария молча кивала головой. Она смутно помнила своего мужа только-только возвратившимся с гор. Хорошее время. У них тогда бывает много желания. Когда они молодые.

– Я очень боюсь за Сашу.

Самая сильная тревога наконец приняла форму слов. Им стало свободней. От стекла незанавешенного окна отражался свет кухонной лампы. За стеклом темнота города, успокаивающая и грустная. Накрывающая пустынные холодные улицы. Женщинам было уютно в чистой, теплой кухне. Отдыхающей в отсутствие хозяина.

– Они надежные мужчины. Этого у них не отнять. Дима не позволит, чтобы с мальчиком что-нибудь случилось.

– А вдруг не получится. С пещерой.

Мария не знала, что ответить. Она была полна сомнений сама. Далекая пещера не нашла еще места в ее картине мира. Несмотря на самое реальное подтверждение. Благо мужа не было рядом, чтобы указать Марии на непоследовательность. Ей ли не верить в целительную силу мест и мыслей? Где она, моя вера, куда спряталась? Мария ответила, как ответил бы ее муж:

– Неделя-другая ничего не изменит. Нужно верить, что еще можно сделать?

– Может, нужно было оперировать. Показать целителям, – Тамара не была готова к вопросу.

– Все будет хорошо. Павел мне сказал, что оперировать было нельзя.

В наступившей паузе Мария подумала, что ей нужно быть осторожной в словах. Она внезапно поняла, зачем Тамара пришла.

– Они надежные мужчины, – добавила она.

– Ведь он действительно не выглядит старше двадцати пяти. Что-то должно быть в этой пещере. Он сказал, что там всегда тепло. Он там жил неделю без еды, только воду пил. Чувствовал себя как дома, так он сказал. На такой высоте.

– Да, мы как-то постепенно привыкли, но теперь, когда я думаю об этом, то понимаю, что он на самом деле настоящее чудо. Все будет хорошо. В следующий раз мы заставим их взять нас с собой. Если Павел вдруг помолодеет на тридцать лет, что я буду с ним делать? Начнет вдруг будить по ночам.

Женщины улыбнулись.

– Иногда я устаю от Димы, но он быстро опять уезжает. А вы за Павла не боитесь?

– Не знаю. Он не будет напрасно рисковать собой. Может, это как раз то, что ему нужно сейчас. Так я себя поддерживаю. Он потерялся как-то в последнее время. Улыбается редко, думает много. Когда они раньше уезжали вдвоем, я за них не боялась. Давно это было.

– Вы не боитесь остаться одной?

– Ты не одна. У тебя есть сын.

– Он уже почти вырос. Мне кажется, что он вернется совсем другим. Он больше его сын, чем мой. Раньше мне это казалось несправедливым. Теперь смирилась. Они мужчины.

– С дочками тоже не легче. И я, когда была моложе, больше боялась одиночества, теперь не так. Не знаю почему. Теперь-то я уже никому не буду нужна.

– Вы очень красивая женщина. Дима мне часто об этом говорит. Я когда-то даже ревновала к вам.

– Спасибо.

На лице Марии появилась улыбка удовольствия. Одновременно она вспомнила о минутах паники, с которых начинается ее каждый день. Когда она в первый раз после пробуждения смотрит на себя в зеркало. Момент, который она оттягивает теперь как может. Момент настоящего пробуждения и настоящего страха. Что уже совсем скоро. Что уже скоро придет то утро, когда ей не справиться, как бы она ни старалась. Когда все ее маленькие и большие хитрости окажутся бессильными, и она никогда уже не будет выглядеть по-другому. Она улыбалась, глядя на лицо молодой женщины, и невольно представляла, что с ним неизбежно сделает время.

Тамара тоже улыбалась женщине с теплыми глазами и приятной улыбкой. Спокойной и уверенной. Она желала такой же улыбки на своем лице, такого же спокойствия, как у этой женщины, взрослой, научившейся справляться с глупыми детскими страхами. Дима часто ставит ее в пример. Между ними, наверно, что-то было. Когда ее светлые волосы были длинные. Как на их старых фотографиях.

– Ты еще такая молодая и красивая. Я дождалась, когда Павел остался со мной. Сам, у него очень тогда болела спина. Дима уехал, а он остался со мной. Без сожалений. Помнил о спине, не хотел больше мучиться. А Диму ничто не останавливает. Мы все повторяем одну и ту же ошибку. Нам нужно строить свою жизнь, я тоже слишком долго ждала, когда будем строить вместе. Мне помогла спина, а тебе ждать не нужно.

– Только бы Саша выздоровел.

– Дай бог. У меня хорошее чувство, что все разрешится хорошо.

– Правда? У меня не очень хорошее. Но странно, я не боюсь. Только тяжесть на сердце.

– Когда они вместе, я за них не боюсь. Они как близнецы – не могут долго друг без друга.

– Да, помню, что как девчонка ревновала к Павлу. Помню его: Паша, Паша.

– И я тоже. Мне казалось, что ему не терпится поскорей уехать со своим другом подальше от меня. Я была беременная, а он все равно уехал. Он спросил, я его отпустила, но мне казалось, что у меня нет все равно выбора. Но они возвращаются. Паша пришел ко мне. Просто у них есть еще что-то. Нам нужно тоже найти свое место. Куда можно уйти. И не вернуться, – Мария улыбнулась. – Даже не знаю, что я говорю. Иногда мне кажется, что я говорю словами Паши. Муж и жена…

– Сколько вы вместе?

– Больше тридцати лет. Тридцать один в этом году.

– Мне Димы не дождаться. Он скоро заберет с собой Сашу.

– Это хорошо для мальчика. Не хочешь, чтобы он ходил в горы?

– Раньше не хотела. Боялась. Теперь не знаю. Не знаю, какой хочу для него жизни. У Димы неплохая жизнь. Теперь уже все само решится, без меня.

– Нам надо с тобой чаще вот так встречаться, вдвоем. Мы вышли замуж за двух похожих мужчин. Мы с тобой похожи, наверно.

– Павел мне кажется более внимательным, обходительным.

Неожиданно громкий смех Марии удивил Тамару.

– Он старше. Ты не знала его молодым. Дима был всегда более обходительный. Они все становятся ласковыми, когда говорят с молоденькими девушками. Ты умная женщина, много понимаешь. В твоем возрасте я была такая дура. Найди себе применение. Кроме материнства. Дима хороший человек. Из него можно сделать хорошего мужа. Ты должна ему помочь. Некоторые мужчины по-настоящему привязываются к женам, только когда начинают сдавать. Когда стареют. Тебе в этом не повезло.

– Иногда мне тоже так кажется. Странно выглядеть старше его, но чувствовать, что он все равно старше по годам.

– Ты еще очень молодая женщина. Не нужно об этом беспокоиться. У них есть чему поучиться, у наших мужчин. Не все женщины могут этим похвастаться. Я многому научилась от Паши. Когда-то я не могла бы так с тобой говорить. Многие мои слова и мысли от него. Я иногда специально выбрасываю на него свои мысли, чтобы он помог мне их рассортировать. Это у него лучше получается. Нам полезно учиться говорить немного на их языке.

– Я даже не знаю, с чего начать.

– Иди работать, займи себя чем-нибудь.

– Не знаю чем, просто так не хочется просиживать на работе.

– Все в твоих руках. Саша уже большой. Только тебе это нужно делать самой, не ждать помощи.

– От кого ждать помощи? Муж все время где-то, только не дома. Ему не понравится, если меня тоже не будет дома. Ему нужна домохозяйка.

– Всем им нужна домохозяйка. Они, конечно, были бы очень довольны, если бы мы хлопотали по дому и выглядели бы красивыми и счастливыми. Таких женщин больше не делают. Им нужны счастливые жены, но заниматься этим они не хотят. Это наши проблемы. Если бы мне было тридцать два года. Жаль, что я раньше так многого не понимала.

– Что бы вы сделали?

– Что бы сделала? Не знаю. Не слушай меня. Я разболталась. Послушал бы меня мой муж.

– Вы хорошо говорите. Спасибо. Они должны уже скоро позвонить. У вас телефон работает?

– Работает. Сейчас проверю. О, это, наверно, они. Алло. Паша? Привет. Как у вас дела? У нас тоже. Мы тут с Тамарой сидим, пьем чай. Да, она у меня. Как у вас погода? Хорошо. Когда вы идете на гору? Послезавтра? Сколько вы будете идти? Да, знаю. Как ты себя чувствуешь? У нас тепло. Да, тихо. Хорошо. Дай трубку Саше поговорить с мамой. Ну хорошо, целую.

Мария протянула трубку Тамаре – Саша.

Тамара разговаривала сначала с сыном, затем с мужем. Тихим, негромким голосом. Слышат ли ее на другом конце? Она говорила так, как будто ее мысли были где-то в другом месте, как будто она говорила совсем не то, что думала, не то, что хотела сказать. Как будто хотела много сказать. Марии стало жалко молодую женщину. Боже, что я ей такое наговорила. Ее сын там, ее маленький сын. Смертельно больной сын. Бледная, ей это идет. Тамара улыбалась словам Саши и словам Дмитрия. Какие они ей говорят слова? Мария хотела знать.

– Молодец! Но ты один не ходил? Правильно. Только с папой и дядей Пашей. Тебе не было холодно? Солнце? Хорошо. Я уже соскучилась по тебе. Приезжайте скорей. Да, знаю. У тебя не болит голова? Хорошо, целую тебя, сынуля.

Тамара сидела в гостях еще долго после телефонного звонка. Она разговорилась. Ей опять стало легко с Марией. Принимающей на веру ее каждое слово, улыбающейся, сочувствующей. Она вспомнила интересную Марии историю – их знакомства с Дмитрием. Это была самая правдивая и откровенная версия из тех, которыми она когда-либо делилась. Ей нравилось, как Мария хихикает совсем по-девичьи и широко раскрывает удивленные глаза. Как любопытная неопытная подружка. Тамара не чувствовала стеснения. У нее никогда не было такой подружки. Сочувствующей и циничной, простодушной и проницательной, равной. Она всегда чувствовала себя взрослее своих ровесниц. Мария – простодушная девушка в теле зрелой женщины.

Они просили за своих мужчин. Сначала молча, затем вслух. Они не были уверены, у кого они просят, но знали, что он или оно всегда здесь, всегда слушает. Они верили в силу своих мыслей и молитв, готовые к тому, что не все из них исполнятся или исполнятся не так, как они просили. Как случалось со многими их мыслями и молитвами.

Когда Тамара ушла, Мария помыла и поставила сушиться посуду, подошла к окну, вгляделась в темноту, постояла так несколько минут и занавесила окно. Пора ложиться спать. Она чувствовала усталость. Тяжелый день?

Из частной переписки

Да будет с тобой Время, Немногословный!

Меня беспокоит твое молчание. Возвращайся, пожалуйста, домой. Комиссия разрешит тебе это сделать. Необходим лишь официальный запрос. Я навел справки, не упоминая твоего имени. Меня заверили, что такие запросы не редкость и принимаются всегда благосклонно. Они очень благодарны добровольцам, как ты, и стараются относиться к вам бережно. Возвращайся, у нас появится возможность обсудить все интересные проблемы в самой подходящей обстановке. Помнишь плодотворные дискуссии за бутылкой хорошей сивы? Когда ум спешит насладиться моментом редкой ясности и свежести.

Мне кажется, что я освободился от своего недуга. Разрешаю тебе ухмылку. Знаю, мне это уже казалось неоднократно. Только одну ухмылку. Я свободный. Не могу утверждать, что счастливый. Свободный и утомленный. И серьезно, серьезно грустный. Я проживу, может, еще несколько сотен тысяч лет, миллион, но никогда со мной больше не случится ничего такого.

Возвращайся. Мне тебя не хватает.

OО.

Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Неожиданно у меня появилось новое развлечение. Упоминал ли я, что место для станции было выбрано не совсем удачно, несмотря на то что она находится на самой высокой точке планеты, где условия совершенно неблагоприятные для аборигенов? Они здесь не живут, но вершина находится в центре какого-то культа или ритуала. С удивляющей настойчивостью и регулярностью небольшие группы аборигенов собираются под ней и лезут на самый верх. Делается это самым примитивным способом, и, судя по всему, непростое предприятие удается далеко не всегда и не всем. Многие из них гибнут в процессе. Согласно Сурику, это относительно новое явление на планете, не существовавшее в то время, когда моя станция была установлена. Я называю ее своей, потому что до меня здесь никто не жил и, вероятней всего, никто не будет жить после меня. Мы (Сурик) оцениваем вероятность случайного контакта как незначительную, и поэтому станция продолжает оставаться на своем месте. Я подозреваю, что Комиссия скорее решит убраться с планеты совсем, чем передвинуть станцию на другое место.

Так вот, недавно появилась вдруг группа из четырех аборигенов. Сурик утверждает, что группа необычная. Один из них совсем ребенок. Кроме того, они появились в несезонное время, когда климатические условия самые неблагоприятные для такого предприятия. Никого больше в округе нет, не считая, разумеется, нас. Меня очень заинтересовало это событие. Чрезвычайное для нас, как ты можешь догадаться. Я весь в наблюдении. Не спеши смеяться над своим другом. Да, знаю – долгое одиночество. Однако есть во всем этом какая-то интрига, загадка. Цивилизация аборигенов довольно развита, им вполне по силам организация более безопасного подъема. Но это не делается, несомненно, с намерением. Они приходят сюда экипированные лишь самым необходимым для выживания. Дополнительной одеждой и простыми приспособлениями для преодоления рельефа. Они явно приходят рисковать своими жизнями. Зачем? С точки зрения углубляющегося в Вечность тисянина, это, разумеется, совершенно абсурдное занятие. Разве краткотечность их жизни не делает ее еще более ценной? Зачем мыслящему существу подвергать себя риску смерти? Риску несуществования? Я подозреваю, что ответ на этот вопрос нетривиален. В любом случае я заинтригован. Мои аборигены что-то знают. Почему с ними ребенок? Они занимают все мое внимание.

Задержка с ответом произошла не по моей вине. Несколько дней назад от Комиссии пришло распоряжение о срочной эвакуации. После чего мой почтовый ящик надолго замолчал. Я был в растерянности. Сегодня связь восстановилась, пришло твое письмо и еще одно из Комиссии, в котором мне предписывается быть готовым к эвакуации. В моем секторе объявлена тревога. Ничего больше сообщить они не посчитали нужным. Совершенно не внушающее доверие руководство. Что происходит?

Да будет с тобой Время.
Немногословный.
Да будет с тобой Время, Немногословный!

Прими мои извинения за деятельность организации, в управлении которой я принимаю участие. Мне порой стыдно в этом признаться в приличном обществе. Некомпетентность нашей бюрократии проявилась во всей красе. Какие-то идиоты в панике заблокировали связь в твоем секторе, следуя совершенно древней директиве. Спешу заверить, что паника позади и ситуация под контролем.

Разрушено несколько постов в твоем секторе. Я, по правде сказать, не подозревал, что ты так далеко. Посты необитаемые, однако такого не случалось уж очень давно. Отсюда и паника. Твой сектор далеко за пределами нашего постоянного вооруженного присутствия. Туда посланы корабли. Вероятней всего, мы опять имеем дело с Новой Тисой. А это всегда довольно хлопотно. Никогда не знаешь, что ожидать от этих сумасшедших. Я не думаю, что у тебя есть в настоящее время основания для беспокойства, но если ты решишь возвратиться домой, то это, на мой взгляд, будет очень разумным решением.

Бог с ними, с аборигенами. Возможно, они не совсем нормальные представители своего вида. Если их, по твоим словам, всего лишь небольшая горстка. Подобные аномалии встречаются и среди нас. Тисяне тоже иногда рискуют своими жизнями без особых причин. Некоторые даже теряют. Большинство, разумеется, запасается своей копией, но потеря жизни все же происходит. Не берусь приравнивать это к тому, чем занимаются твои аборигены, но знаешь ли ты, что у них в головах? Возможно, что это их дорога в лучший мир, дорога избранных или что-нибудь еще в этом роде? Во что они верят?

Но довольно об этом. Пожалуйста, подумай о возвращении домой. Твой сектор не самый безопасный в данный момент уголок вселенной.

Да будет с тобой Время.
OО.
Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Спасибо за информацию. Официально я по-прежнему еще не услышал ничего вразумительного. Что происходит на НТ? Я слышал, что там все успокоилось давным-давно. Опять за свое? Невероятно! Какие нехорошие вещи происходят с разумными существами, когда они вдруг решают остановить свой выбор на одной из мириад блуждающих по вселенной истин! Разумные существа немедленно прекращают быть разумными. Надеюсь, что Ассамблея найдет способ уладить конфликт без насилия. Эвакуация пока не входит в мои планы.

Я продолжаю следить за моей четверкой. Ты слишком далеко отсюда, чтобы почувствовать, ощутить по-настоящему все притяжение ситуации. Их жизнь может прекратиться буквально в любой момент. Навсегда. Не важно, во что они верят. Мысль о смерти должна их пугать так же, как и любое другое мыслящее существо. Берусь утверждать, что не найду тисянина, способного на такое. Если отобрать у него репликацию. Сурик считает очень маловероятным, что аборигены верят в другую жизнь после смерти. Наоборот, по его мнению, ими движет самое непосредственное осознание своей собственной краткотечности. Я ему очень доверяю, особенно в таких вопросах. Удивительное это существо – мой робот, не представляю, как буду обходиться без него, когда покину станцию. Почему на Тисе больше не делают таких? Возможно ли забрать его с собой? Он вдруг сообщил мне, что запасся для какого-то эксперимента репликами аборигенов. Надеюсь, что ты не выдашь наш секрет. Официально я тебе ничего не говорил. Табу на репликацию, на мой взгляд, досадная недальновидность нашего общества. Мне непонятно это первобытное недоверие, страх. Непростительная узость взглядов. Но я отвлекся. Сурик не раскрывает пока суть своего эксперимента. Такой вот у меня робот. Я чрезвычайно заинтригован. Пожалуйста, не беспокойся.

Я надеюсь на твою помощь в том, что касается событий в секторе. Комиссия, к сожалению, не внушает мне никакого доверия. Так что же происходит на НТ? Почему именно оттуда приходят к нам самые большие неприятности? От собратьев по расе. Губаны игнорируют нашу цивилизацию с доисторических времен, но никогда не пытались ее уничтожить. А им это не стоило бы никакого труда. Даже сейчас. Это бессмысленный акт. Самое большое зло причиняется всегда своими. Чужими своими. НТ когда-то меня очень интересовала. У меня там были друзья. Поучительный пример того, что можно делать с таким неплохо налаженным аппаратом, как мозг тисянина. Его можно загрузить самой нелогичной, самой противоречивой информационной смесью. И он будет продолжать функционировать. Попробуй сделать это с роботом. Но их женщины чрезвычайно привлекательны. И плодятся с большой охотой. Да будет с тобой Время.
Немногословный.
Да будет с тобой Время, Немногословный!

В Ассамблее тоже хотели бы знать, что там происходит. Но они по-прежнему не хотят выходить из своей изоляции. Уничтожение постов – их работа. Чья еще? Нам предъявлен бессмысленный ультиматум. В сектор направлена делегация. Ситуация скверная. Последний раз, когда такое случилось, мы оказались в войне. Ты должен был уже получить распоряжение об эвакуации. Пожалуйста, отнесись к нему серьезно. Твое присутствие в секторе представляет угрозу планете, твоим подопечным включительно. По скудным сведениям, которыми мы располагаем, на НТ сейчас в моде весьма радикальная идеология. Из тех, которые там, к сожалению, никогда не переводятся. В воде, в солнце или в воздухе ли дело? Тебе наверняка известно, что когда-то они были в авангарде движения Вечности. Там, по сути, все и зародилось. И эта инфекция пришла от них. Плодородное на мысль место. И не только на мысль, ты прав. Мы подозреваем, что они отказались от Вечности для того, чтобы начать размножаться, как чурики. С целью заполнить всю вселенную, разумеется. Угроза перенаселения была одной из главных тревог противников Вечности, но она не случилась на Тисе. Неожиданный результат работы природных механизмов. Перестали рожать, потому что виду перестало грозить вымирание. По этой причине НТ, как спекулируют у нас, вернулась к старым проверенным способам. У них дьявольски искусные лидеры, почитаемые как боги. Неисправимое племя!

Твой робот, я проверил, довольно старая, можно сказать древняя модель. Удивительное создание? Ты выдаешь себя с головой, мой друг. Домой, на Тису, к живым существам, к живым женщинам! В цивилизацию. Не вздумай брать его с собой. Комиссии это не понравится, можешь в этом не сомневаться, и на мою поддержку не рассчитывай. Он на своем месте.

Я бы также не позволил ему никакие эксперименты с аборигенами. Особенно с репликацией. Это очень опасные игры. Здесь я согласен с официальной точкой зрения. Как часто ты заставляешь меня меняться с тобой местами, мой нелогично логичный друг! Как насчет того, чтобы испытать репликацию на себе? Неприятная мысль? Впрочем, на Тисе нелегально это делают давно и еще больше на других планетах. Мир пока не рухнул. Я знаком с одним экземпляром, который утверждает, что он своя реплика. Это, определенно, не помогло ему, однако я не был знаком с оригиналом и не знаю, потерялось ли что-то в процессе, или он всегда был идиотом. Или просто лгун.

Надеюсь скоро увидеть тебя. Да будет с тобой Время.
OО.
Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Невероятно, что в наше время приходится иметь дело с такими проблемами. Чего они от нас хотят? Что им может быть нужно от моей планеты?

Впрочем, сейчас мне не до НТ. Я полагаюсь на мудрость и компетентность Ассамблеи в разрешении конфликта. Я знаю там по крайней мере одну умную голову.

Моя команда сделала несколько коротких восхождений. Видимо, с целью адаптации к экстремальным условиям. Смышленые существа! Один из них довольно старый по местным меркам. Согласно Сурику, аборигены такого возраста появляются здесь редко. Вероятно, просто не доживают. Что касается прожитого времени – я неизмеримо старше его, но биологически он уже там, куда мы все не спешим попасть. Я наблюдаю за ним с непонятным трепетом. Как будто чувствую в нем мудрость, которой мне никогда не достичь, если я буду продолжать держаться за свое молодое тело. Что там, за этим порогом? Какие открываются истины, зачем природа хочет, чтобы мы прошли и через это? Почему мы не умираем, как только наши тела начинают предавать нас? Старение довольно универсальное явление во вселенной, хотя давно уже не практикуется на Тисе. Я не убежден, что безнаказанно.

Не беспокойся, я, разумеется, не позволяю роботу командовать собой. Мы просто играем с ним в наши маленькие игры. Я не требую объяснения, для чего понадобились реплики, потому что не хочу услышать что-нибудь до разочарования банальное. В нем хранится миллиард всевозможных директив: Комиссия чрезвычайно плодовита в этом отношении. К тому же никакая другая предусмотрительность не может быть более кстати в отношении моей отчаянной четверки. Возможно, и мне следует запастись своей копией, учитывая ситуацию в секторе. Интересно, что скажет по этому поводу Сурик?

Да будет с тобой Время.
Немногословный.
Да будет с тобой Время, Немногословный!

Сейчас тебе лучше оставаться на месте. Передвигаться по сектору чрезвычайно опасно. Боюсь, что ты прав, запастись копией совсем неплохая идея, однако удивляюсь, что твой робот умеет это делать и что на станции имеется необходимое оборудование.

Твой романтизм меня всегда восхищает. И все же. Какая может быть мудрость в неисправном организме? Если она существует вообще, то только в молодом, хорошо функционирующем. Не лукавь. Миллиарды тисян, включая нас с тобой, делают все возможное, чтобы отсрочивать как можно дольше знакомство со старостью. Веришь ли ты, что мы все ошибаемся? Я ничего не знаю о твоих аборигенах, но совершенно уверен, что твой протеже спит и видит себя в молодом здоровом теле. Если им снятся сны. Мир принадлежит молодым. Даже мы, не стареющие телом, стареем неуклонно духом. Ты разве иногда не вспоминаешь о времени первой молодости? Если нет, то у тебя еще все впереди.

Я продолжаю лелеять свою меланхолию. Пытаюсь объяснить ее ситуацией с НТ и тревогой за тебя, но обмануть себя не удается. Возможно, усталость: заседаниям в Ассамблее нет конца.

Будь осторожен. Надеюсь увидеть тебя, как только уляжется эта бессмыслица. Да будет с тобой Время.
OО.
Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Становится все более очевидным, что у меня есть по крайней мере одна серьезная причина вернуться поскорее на Тису. Для того чтобы попытаться вытрясти из тебя это наваждение. Если я не обольщаюсь, полагая, что это по силам такому провинциалу, как я. Но я готов попробовать. Ну что ты там? Право, смешно.

Комиссия по-прежнему подозрительно немногословна. Они положительно считают, что нас лучше держать в неведении. Как аборигенов. Или ситуация такая скверная, что хороших новостей совсем нет? Не подумай, что я тревожусь, напротив. Тишина и безмятежность моей планеты имеют свойство растворять все тревоги. Я наслаждаюсь теплом и яркостью солнца. Оно гораздо мощнее нашего. В хорошие дни я позволяю себе короткие выходы наружу. Делать это нужно осторожно, так как рельеф вокруг станции чрезвычайно опасный. Помогает то, что я почти на треть легче. Как много миров во вселенной, в которые тисянин может так непосредственно окунуться и откликнуться, принять их красоту? В такие моменты я ощущаю себя одаренным судьбой. До тех пор пока не начинаю задыхаться и перегреваться. Увы, очень быстро.

Мои подопечные уже несколько дней сидят безвылазно в своих убежищах у подножья вершины. Мы полагаем, что они отдыхают перед штурмом и что самому старшему требуется для восстановления много времени. Его напарник, наиболее активный из группы, выполняет большую часть работы и передвигается с удвоенной скоростью. Эти двое занимались подготовкой маршрута, заносили наверх необходимые ресурсы. Ребенок с третьим взрослым редко уходят далеко от лагеря. Логичней всего предположить, что наверх пойдет двойка, а ребенок будет внизу под присмотром третьего взрослого.

Сны им снятся. Непосредственные контакты с аборигенами нам, разумеется, не разрешены. Но их цивилизация накопила уже изрядное количество информации. Сурик неустанно занимается ее обработкой. Не знаю, что снится Пахану (я обнаружил, что Сурик уже дал им имена), но не могу согласиться с твоим мнением. Старение – универсальное явление природы. Не испытать его, возможно, означает недополучить чего-то, прожить незавершенную, неполную жизнь. Общество жизнерадостных полуфабрикатов – это наша Тиса.

Необходимое оборудование на станции, очевидно, имеется. Я случайно обнаружил, что у Сурика есть копии не только аборигенов, но и моя тоже. Он их регулярно обновляет. Представь себе. Этот робот не перестает меня удивлять. Однако, учитывая обстановку, я решил ничего не предпринимать пока. Пусть все уляжется. Существует вероятность, что домой вместо меня вернется кто-то другой, очень на меня похожий. Будь готов. Минус то, что не копируется. Сам себе удивляюсь. Просто смешно. Придет, наверно, время – и наша цивилизация избавится от подобных суеверий. Относительно репликации, разумеется, между нами.

Мое настроение меняется по несколько раз за здешний короткий день. Умиротворенность, радостное возбуждение, неясные тяжелые предчувствия приходят и уходят без моего участия. Сегодня Пахан (имя означает «мудрец» на одном из местных диалектов, находка Сурика) и его напарник опять отправились наверх. Что они задумали? В данный момент для меня нет интересней загадки.

Да будет с тобой Время.
Немногословный.
Да будет с тобой Время, Немногословный!

Пришли хорошие новости из сектора. Объявлено временное прекращение вооруженной активности, несмотря на то что никакой такой активности не было. Нам приходится играть в детские игры. Однако это уже что-то. Ты должен был получить подробные инструкции. Пожалуйста, отнесись к ним серьезно и покинь станцию, пока есть возможность, если ты планируешь в будущем насладиться своей старостью. Никто не знает, к чему приведут переговоры, это может быть лишь временная отсрочка перед неизбежным столкновением. Жду тебя с нетерпением на Тисе. Если инструкции не прибыли, напомни о себе сам. Я, со своей стороны, справлюсь в Комиссии.

Не уверен, поздравлять ли тебя, но ты переходишь в мой подвид – циников и скептиков. Жаль, я надеялся перебежать с твоей помощью в твой лагерь. Нас ведь тоже не так много, несмотря на все мои усилия.

Не знаю, что со мной происходит. Впрочем, и идиоту понятно, что со мной происходит. Непонятно лишь за что? Хотя и этому удивляться не приходится. Но почему так долго, так мучительно и безысходно? И это так же банально, как страдания укушенного в нежное место жужей ребенка. Тебя они кусали когда-нибудь? Прескверные ощущения. Приблизительно так я себя чувствую теперь. Я плачу, потираю больное место и плачу опять. Ты прав, я не желаю выводить себя из этого состояния. Иногда, несмело, я взываю к своей рациональной стороне. Прилагаю результат одного из таких упражнений.

Мое сердце ищет любви. Впервые в моей жизни. Я знаю, что готов к ней, и терзаю себя за то, что не смог убедить в этом одну замечательную тисю. Может быть, одну из миллиона, из миллиарда. Я утешаю себя мыслью, что она еще не готова, как не был готов я до совсем недавнего времени. До того, как встретил ее. О, что за бред. Надеюсь на твое великодушие. Мне совершенно необходимо запечатлеть свое состояние в словах и послать далеко-далеко, на окраину вселенной. Может, оно затеряется там навсегда и не вернется?

Я знаю – тебя нет.

Я твой создатель.

Молчаливых глаз,

Неясных жестов,

Аромата губ.

И ожидания

Прелестно-грустного.

Я знаю – тебя нет.

В один обычный день

Тебя совсем не будет.

Я знаю – тебя нет.

Но ты везде.

Да будет с тобой Время.
OО.
Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Боюсь, что ничем не смогу тебе помочь. Если не хочешь выздороветь, то, может, не следует сопротивляться болезни? Позволь ей овладеть тобой. Быстрее выработаешь иммунитет. Твой стих, уверен – хороший, прошел сквозь меня, не оставив никакого следа. Кроме легкого недоумения. Извини, я на другой планете, не только буквально.

Мои подопечные опять на горе. Их трое, включая ребенка. Еще одна загадка. В этот раз они быстро преодолели первую половину маршрута – легкую, как я предполагаю, половину. Дальше рельеф круче и условия тяжелее. Возбуждение в ущелье улеглось. Их активность приняла характер рутины, по крайней мере в моих глазах. Я надеюсь, что это только начало. Что много интересного впереди. Погода пока благоприятствует, но им не следует на нее рассчитывать. Они знают это лучше меня.

Мое воображение рисует меня, идущим их путем. Тисянам неведомо такое занятие. Представь себя одного на крутой высокой стене. К сожалению, такого рельефа на Тисе нет, нам это трудно представить, нужно видеть своими глазами. Я отправлял Сурика снимать аборигенов в движении, пока не засомневался, что он делает это с опасно близкого расстояния. Практически вертится перед ними. Иногда этот робот меня удивляет. Я требовал от него близкую съемку. Хотелось эффекта присутствия. Но я не ожидал, что он решит игнорировать другие, более важные директивы, которыми он напичкан. Он не совсем старая модель. Мне нужно будет заглянуть внутрь него. На одной из записей видно, как органы зрения мальчика следят за движением записывающего аппарата – Сурика. Трудно поверить, что мальчик не видел робота, как тот утверждает. Благо взрослый был занят. Сурик, разумеется, все отрицает. Я решил больше не рисковать, несмотря на большой соблазн. Съемки очень хорошие.

Меня все сильней соблазняет идея отправиться на восхождение самому. Сурик уже приготовил для этого костюм, который защищает от перегрева и перенасыщенной атмосферы. Аборигены почти не пользуются подобными устройствами, но мне без этого не обойтись. Я испытал костюм несколько раз, он вполне надежный. Что ты думаешь по этому поводу? Гравитация на моей стороне. Сурик категорически возражает, но что можно ожидать от робота? Такой опыт может оказаться самым ценным из всего приобретенного мной здесь. Если тебе это кажется сумасшествием, то я первый с тобой соглашусь. Но искушение чрезвычайно сильное, виной тому мое окружение. Я понимаю аборигенов, им посчастливилось: на их планете есть такие места. Пугающие и притягивающие.

Благодаря четверке во мне пробудился наконец интерес к местной цивилизации. Разумеется, для этого меня сюда и послали, но до сих пор я использовал уединение для своего удовольствия. Всю необходимую работу, конечно, выполняет Сурик. В Комиссии это хорошо известно, от меня не ожидается ничего, кроме регулярных пустых отчетов. Остальное лежит на круглых плечах робота. По существу я здесь просто сторож.

Сурик превратил себя в специалиста. Это заметно по качеству переводов, которым он посвящает значительную часть своего времени. Их можно читать. Несмотря на обилие имен и терминов, в них открывается нечто интригующее, притягивающее – чужеродный мир. Несравненно более интересный порой, чем наш. Меня часто стала посещать мысль, что чудесная белая планета Тиса досталась, в общем-то, никчемной расе. Суеверия моих аборигенов можно извинить, но чем можно извинить суеверия одной из самых развитых рас во вселенной?

Но довольно об этом. От Комиссии по-прежнему ничего нет. Я принимаю это за хороший знак и о себе не напоминаю. Мне нужно продержаться до завершения действия. Неспешного и неумолимого.

Да будет с тобой Время.
Немногословный.
Да будет с тобой Время, Немногословный!

Комиссия очень озабочена, и я вместе с ней. Тебе было отправлено три срочных распоряжения. Пожалуйста, прекрати детские игры и покинь станцию, пока такая возможность есть.

Право, тебе уже пора домой. Возвращайся, на нашей никчемной планете есть замечательные средства от всех недугов, твоих и моих. Нам обоим предписан курс лечения.

В который раз мне приходится защищать от тебя нашу Тису. Ты совсем забыл, что это твоя обязанность. Никакой цивилизации, самой развитой, не следует извиняться за свои суеверия. Все наши знания и представления – это того или иного сорта суеверия. Чем старше цивилизация, тем изощренней. Из всего того, что нам известно о губанах, можно предположить, что там господствует чрезвычайно сложный культ. И это сознательный выбор самой развитой из известных нам рас. Позволь великодушно своим соплеменникам предаваться их суевериям. Чем еще они могут вооружить себя, пробираясь сквозь завесу времени и пространства? Твои аборигены сгорают, как ранние тюти. Могу возразить, что им суеверия как раз без особой пользы. Наслаждайся своей короткой жизнью всеми силами, пока они есть, прежде чем исчезнешь навсегда. Если, разумеется, не предпочитаешь верить, что не исчезнешь навсегда. Сознание и суеверие – синонимы, два неразлучных спутника, всегда путешествуют вместе. Суеверие первобытного тисянина и современного губана – из одной корзины. С той лишь разницей, что Время, возможно, учит нас извлекать из них больше пользы, чем вреда. И это довольно спорное предположение.

Однако ты теряешь драгоценное время. Тебе необходимо собираться. Надеюсь, что следующее мое письмо застанет тебя на пути домой.

Да будет с тобой Время.
OО.
Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

С моим Суриком не все в порядке. Озабоченный упоминанием о трех срочных сообщениях, которые я не получил, я решил разобраться, в чем дело, и обнаружил удивительные вещи. Сообщения действительно прибыли, но Сурик их удалил прежде, чем они дошли до меня. И ничего мне об этом не сказал. Слышал ли ты когда-либо о таком? У него есть доступ к моей официальной почте. Не знаю почему, возможно, со времен, когда он был единственным здесь хозяином. Я, разумеется, очень удивился, и, когда Сурик не смог объяснить вразумительно свои действия, мне пришлось отключить его и провести диагностику. Пригодился мой опыт в робототехнике. Так вот – над моим роботом кто-то поработал. Я обнаружил и удалил несколько инородных блоков. Не уверен, что обнаружил все, у меня нет необходимого для этого оборудования, но взлом довольно примитивный, я бы сказал любительский. Не могу даже предположить, кто это мог сделать. Единственный квалифицированный кандидат на планете – это я. Но и этот вариант отпадает, так как я совершенно уверен, что сделал бы это грамотней. “Очищенный” Сурик по-прежнему не смог мне ничего объяснить. У него есть почтовый ящик, о котором я ничего не знал. Туда прибывают сообщения, но Сурик уже не может их прочитать – так же, как я. Он не может читать нашу с тобой переписку. Ты был прав, когда настаивал на высокой секретности. Однако я не уверен, что он не мог читать ее до чистки. Очень странная история. Этот робот должен быть отправлен при первой возможности домой для тщательного анализа. Я послал сообщение Комиссии. Надеюсь, там его получили.

Вот такая вот странная история. Она отвлекла меня от моих подопечных. Не было времени следить за ними, тем более что без Сурика это практически невозможно. Он мои глаза и уши, но теперь я не уверен, что на него можно положиться.

Да будет с тобой Время.
Немногословный.
Да будет с тобой Время, Немногословный!

Немедленно отключи своего робота и больше не включай! Это дело рук НТ. Не поддавайся на их уловки. Блоки, которые ты удалил, наверняка лишь маскировка. Они профессионалы. Комиссия не получает твои сообщения, наша переписка – единственный работающий канал связи. Нет абсолютной уверенности, что и он не скомпрометирован. В этой обстановке тебе следует оставаться на месте до прибытия поддержки. Путешествие к автоматическому посту рискованно. Кто знает, куда они еще проникли?
Не хочу тебя огорчать, но начинай привыкать к мысли, что по НТ, возможно, ходят твои реплики. Я не напрасно удивлялся по поводу наличия такого оборудования на станции. Согласно документам Комиссии, его там не должно быть, мы это тщательно проверили. Оборудование привезено из другого места. Я должен был сразу об этом догадаться, как только ты завел разговор о репликации. Что за существа! Иногда мне трудно поверить, что мы с ними одной расы. Зачем им понадобилось проникать на станцию? Зачем им понадобились твои реплики? Бессмысленность таких действий удивляет и отталкивает. К тебе послан разведывательный корабль. Несмотря на чрезвычайность обстановки, я уверен, что твоя жизнь вне опасности. В Комиссии тоже разделяют это мнение. Ничего не предпринимай, жди помощи. И не включай своего робота ни при каких обстоятельствах.

Да будет с тобой Время.

OO.

Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Мне приснился сон о том, что я на НТ. Не то сам, не то моя реплика. Вокруг невероятное количество весьма благосклонных тисей, но я совершенно не уверен в себе и не способен ни на какие действия. Можешь представить мое состояние, когда я очнулся от этого кошмара. Ты прав, бессмысленность всего предприятия удручает больше всего. Зачем им понадобились мои копии? Что они с ними делают? Возможно ли, что я когда-нибудь встречу свою реплику? Это будет совершенно невыносимым. Я должен буду убить мерзавца на месте.

Мое ожидание проходит чрезвычайно томительно. Без Сурика на станции невозможно ничего сделать, а за пределами станции тем более. Я не знаю, что происходит с моими аборигенами. В районе разыгралась непогода, им должно быть сейчас нелегко. Я надеюсь на лучшее, но плохие предчувствия неизменно одерживают верх. Пока я успешно борюсь с желанием отправиться наружу. Температурные условия благоприятные, солнце скрыто за плотной облачностью, но ветер слишком сильный. Если со мной там что-то случится, мне придется полагаться только на самого себя. Как моей команде. Но их четверо. Не чувствуя решимости, я затеваю с самим собой споры. Действительно – зачем? Зачем они рискуют и без того короткими жизнями? Неразумные существа. Оправдывает ли это мою бездеятельность? Оправдывает ли меня высокая ценность моей жизни? В чем ее ценность? В продолжительности? Я очень хочу оправдаться перед ними. Им сейчас нелегко, а я сижу в комфорте и безопасности и ничего не предпринимаю. Не пытаюсь ничем помочь. Я чувствую, что помощь требуется. Я чувствую, что они надеются на помощь. Но им ее абсолютно неоткуда ожидать. Я один знаю, как она близка. Нам предписывается не вмешиваться, но я не могу спрятаться за это предписание. Я не убежден в его логике и справедливости. Высокомерное правило напыщенной расы. Бессмысленное в нашей ситуации. Не имеющее здесь, на этой планете, никакой силы. Я хотел бы в него верить, но, к сожалению, не оно удерживает меня. А моя слабость.

Вот такими мыслями я загружаю свою голову. Без Сурика мое одиночество стало совершенно невыносимым. Неопределенность положения, как ты можешь догадаться, не помогает. Я очень сердит и в то же время испуган. Они здесь хозяйничали, подлые бестии. Моя станция перестала быть безопасным благословенным местом. Боюсь, что для меня – навсегда. Как поступает в таком случае Комиссия? Будет ли станция уничтожена? Впрочем, это не важно. Я буквально сижу и жду появления корабля, чтобы убраться отсюда навсегда.

Да будет с тобой Время.
Немногословный.

* * *

Павел хотел заснуть. Он, конечно, не мог надеяться на настоящий хороший сон. Высота, погода. Хороший сон давно уже редкость для него и дома, на равнине. Но ему нужно поспать хоть сколько-нибудь. Хоть пару часов, хоть час, хоть полчаса. Уйти в забытье, дать отдохнуть мозгу и телу. Горная ночь только началась, но надежда на сон быстро ускользала в холодный воздух палатки. Открыть окошко, выпустить наружу, ветер разнесет ее по всему свету. Не вернуть все равно.

Оба его товарища лежали тихо справа от него. Он боролся с тихой завистью. Не уснуть. Он знал это состояние своего мозга. Не угомонить никакой усталостью. Не важно, что тело просит отдыха. Натруженные руки, ноги, спина. Что будет утром? Завтра, сегодня?

Когда-то он мог выдержать такую ночь, забыть о ней утром. Были резервы, силы. Что будет утром? Павел терял веру в свое тело. Недавно вновь обретенную. Целый день ее выдавливал из него рюкзак, выдувал ветер, вымораживал холод. Который не отпускает даже в палатке. Павел пошевелил ногами внутри спального мешка. Они неохотно отозвались, не желая никакого движения. Они желали тепла и покоя.

Сегодня был самый тяжелый день на горе в его жизни. Завтра обещает быть тяжелей. И ничего с этим поделать нельзя. Началось все – как часто начинается в горах – с плохой погоды. Не сказать, что неожиданно. Они знали о ее приближении за несколько дней. Они всегда знали, что она придет рано или поздно.

Вначале, глядя на Дмитрия, Павел ожидал ее прихода, как подобает опытному восходителю. С осторожной уверенностью. Она пришла и обрушилась на них, кровожадная и яростная. Такова ее природа. И захлестала по нежным щекам мальчика и щетинистым впалым щекам бывалого восходителя. Который и в лучшие свои годы всегда старался избегать такой непогоды. А кто ее не избегает? В такую погоду нужно лежать на печи и мечтать в полудреме. О нежном голосе и волнующем силуэте.

Им здорово повезло – с ними был Дмитрий. Разумеется, это было не случайное везение. Они не отправились бы в этот поход ни с кем другим. Им давно повезло с отцом и с другом. На Дмитрия погода не оказывала видимого действия. Она только заставила его надеть дополнительный слой одежды, большие защитные очки и прикрыть голову капюшоном куртки. За темнотой очков были те же спокойные, прищуренные глаза. Его спутники знали об этом. Им не нужно было их видеть. Они видели коренастую, неразрушимую фигуру. Слышали хриплый, громкий голос. Укрепляющий веру в охлажденных сердцах. К сожалению, спутники слишком быстро перестали обращать внимание и на это. Они совсем перестали обращать внимание. В рюкзаке на спине отца, Саша часто терял ориентацию и предпочитал раскачиваться с закрытыми глазами. Иногда мерно, иногда резко. Не раскрывая глаз, он отвечал на вопросы отца.

– Тебе не холодно?

– Нет.

– Пошевели пальцами правой ноги.

– Пошевелил.

– Теперь левой.

– Пошевелил.

Отец оставлял его в покое еще на полчаса. Саше не было страшно, только неудобно и холодно. Он знал, что их не ожидает ничего, с чем отец не сможет справиться. Он чувствовал упругость его ног, силу рук и твердость сердца. Не открывая глаз, он представлял себе, что это он поднимается по скалам, по льду. Ставит ногу туда, где ей положено стоять, прикладывает руку туда, где ей нужно быть. Он представлял, что в его сердце нет усталости, нет сомнения. Только тихая радость от ощущения того, что он именно там, где ему нужно быть. На середине выглаживаемой непрекращающимся ветром стены, ведущей к вершине высокой горы в самом сердце бесконечной горной страны.

Павлу доставалось не много Дмитрия, но он был благодарен и за это. Когда они собирались в относительно удобных местах, вынимали Сашу из рюкзака, прикрывали его телами от ветра и заставляли двигать ногами и руками. Мальчик на удивление не замерзал. Павел знал, что Дмитрий останавливался бы реже, если бы он не отставал. Он знал, что замедляет движение, но сил для того, чтобы огорчаться, у него не было. Оставалось только немного сил для благодарности. Он балласт. Без него Дмитрий был бы много веревок выше, может быть, уже во втором лагере. От него не было никакой пользы. Он нес на своих плечах рюкзак со всем их барахлом, но не обманывал себя этим. Дмитрий смог бы унести и это. А то, что не смог, без того бы обошелся. Павел смирился с ролью балласта. Это было нетрудно в компании лучшего друга. В знак благодарности он отдавал все оставшиеся силы, чтобы идти быстрее. Тверже ставить ногу туда, где ей нужно стоять, крепче держаться рукой там, где ей нужно быть. Как Дмитрий, как его несгибаемый друг. Даже невидимый, он помогал ему. Павел знал, что Дмитрия не пригнет беспомощно к скале этот порыв ветра, что его нога не согнется под тяжестью рюкзака, что в его сердце нет места для сомнений. Что он оставил сомнения внизу, на теплой равнине.

Это был самый тяжелый день на горе в его жизни. Завтра обещается быть тяжелее. Если придет. Когда он вслед за рюкзаком пробрался внутрь палатки и растянулся во весь рост в теплоте и безветрии, появилось на мгновение чувство, что он больше отсюда никуда не уйдет. Потом он увидел озабоченные глаза Дмитрия и оживленные глаза Саши. Отец и сын не теряли времени даром. Ему оставили кружку чая, Дмитрий занимался приготовлением ужина. Есть совсем не хотелось. Обычное на горе дело. Но почему не хотелось пить? Он пропускал в себя порции теплой жидкости, надеясь, что тело не забыло, как распорядиться ей с наибольшей пользой. Он не знал, чем еще помочь своему телу. Оно молчало. Или он перестал слышать. После нескольких ложек каши и еще полчашки чая он почувствовал наконец усталость. В палатке стало тепло от горелки, лица напарников расслабились и посветлели. Он надеялся, что и с его лицом происходит то же самое. Дмитрий говорил о том, что придется подождать улучшения погоды. Небольшого просветления или, по крайней мере, ослабления ветра. Он обращался к ним обоим, но говорил, конечно, для Павла. Павел слышал и не слышал. Он ничего не отвечал, только кивал иногда головой в знак согласия. По шуму ветра было трудно представить, что он когда-нибудь закончится или ослабнет. Может, только весной или летом, когда их след здесь давно простынет. После еды и разговора Дмитрий вышел наружу, потоптался вокруг палатки и залез внутрь, не сказав ни слова. Наступила горная ночь.

Сегодня был самый тяжелый день в моей жизни. Что будет завтра? Завтра нужно будет встать, надеть рюкзак и пройти через еще один такой день. Такие же скалы, веревки. Только ветер задует сильней. Отдыхает ли мое тело? Отдыхает, наверно, без движения. Нужен сон. Не заснуть. Не заснуть больше на этой горе. Никогда не заснуть. Встать завтра и потащить рюкзак опять. Сколько времени? Может, завтра уже пришло. Утро еще не пришло. Завтра, наверно, не пойдем. Дмитрий хочет дать ему отдохнуть целый день. Нужно спать, какой отдых без сна? Не пробраться ему еще через один такой день, как сегодня. Или вчера? Не дойду. Дойду. Шаг за шагом. За спиной Димы. Потом еще один или два дня до пещеры. А потом спуск. Куда тебя занесло? Если застряну в дороге, Диме придется несладко. Нельзя на него это нагружать. Он только кажется железным. Каждый год подлечивает спину. Пещера пещерой, а горы просто так никому не даются. Нужно остаться здесь, переждать. Он дойдет без меня. Зачем он меня взял? Ведь знал, что буду обузой. Тянет с собой в вечность. Одному там грустно. У меня хороший друг. Подводить его нельзя. Останусь в палатке, пережду. Или лучше начать спускаться. Отдохну денек и начну спускаться. Оставить рюкзак, зачем он мне там? Диме придется взять немного еды и спальник Саши. И веревку. Возле пещеры нужна веревка. Потянет? Хочет, чтобы все вместе дошли. А ты чего хочешь? Не одолеть мне горы, не одолеть этот ветер и холод. Ни вверх, ни вниз. Перестать сопротивляться, сделаться частью горы, неподвижной, равнодушной и к ветру, и к холоду. Сдашься просто так, без боя? Дима не позволит. У него повязаны руки, надо ему помочь. Как ему лучше помочь?

Как там мое солнышко? Нужно идти вниз, к леднику, в долину, к своей жене. Не хватит сил спуститься? Хватит. Поспать бы. Хоть несколько часов. Сколько времени? Не нужно было выходить из первого лагеря, не нужно было идти наверх совсем. Чувствовал. Тогда жалел бы об этом до конца жизни. Правильно, что пошел. Завтра соберешься с силами – и наверх. Вслед за спиной Димы. Умереть собрался здесь? Умирать никогда не поздно. Закрыть глаза и заснуть хотя бы на часок.

Павел подвинул ноги. Палатка непрерывно тряслась под ветром. Дима проверил растяжки. Не порвутся. Разве это ветер? Не может порвать палатку. Бывало и хуже. Не так ты обессилел. Должен быть еще запас. На один, два, три, четыре дня. В пещере восстановимся. Дима обещает домашние условия. Проспал там три дня. Его, где ни положи, будет спать. Должно там что-то быть. Не зря идем, не зря тащим туда пацана. Тащим. Завтра пойдешь наверх, а там будь что будет.

Чем плохая смерть? Хорошая смерть. На горе, в компании своего лучшего друга, спасая его маленького сына. Не боишься смерти? Нет, не боюсь. Ничего не боюсь. Самая разрушительная сила во вселенной. Страхи, сколько у меня их было. Разных. Убрать самые глупые – и не останется ничего. Самый сильный. Неужели пришло мое время? Не ощущается. Почему такие мысли? Нужно заснуть, хотя бы на часок. Не хотел идти, не мог признаться себе. Диме, Саше. Предчувствия. Они всегда с тобой и никогда не оправдываются. Не первый раз ты не хочешь идти на гору. Но всегда шел и всегда возвращался. Думаешь много. Не одолеть еще одного дня под рюкзаком? Откуда ты это знаешь? Предчувствия? Херня твои предчувствия. Уже сто раз бы загнулся. Главное – ничего не бояться. Ничего, абсолютно ничего. Смерть – из самых легких страхов.

Маша, я честно буду сражаться до конца, но нельзя мне оставить Диму. Без меня ему не дойти, я его точка опоры, катализатор. Со мной он сможет все. Нам нужно принести мальчика в пещеру. Есть на свете вещи грустнее и страшнее смерти. Увядающие мальчики и распускающие сопли старики. Никогда мне не расплатиться с тобой. Никогда не понять, почему ты так долго остаешься возле меня и не пытаешься выглядеть несчастливой. Мне наша сделка никогда не казалось справедливой. Я только смотрел в твои глаза и убеждал себя, что она, наверно, справедлива. По недоступным мне причинам. Ты редко старалась выглядеть несчастливой.

* * *

– Ну, что будем делать?

– Пойдем наверх.

– Как себя чувствуешь?

– Сносно. Дойду. Не вниз же идти. У нас нет выбора.

– У меня нет, но у тебя есть. В пещеру можно сходить в следующий раз.

– С каких это пор у нас с тобой разные дороги в горах?

– Паш, это не шутки. Если загнешься там, что я буду делать?

– Оставишь, у тебя нет выбора. Сына нужно спасать. Я один вниз не пойду. Об этом нет разговора. Я ничего, Дим. Дойду. Голова не очень болит. Сколько до третьей палатки?

– Восемь веревок.

– Дойду. Рюкзак легче будет. Что я, восьми веревок не пройду?

Время терять было нельзя. Хорошая погода, как предсказывал вчера Дмитрий, не пришла, но день был абсолютно «ходябельный». Главное, что ветер значительно ослаб. Им нужно было быть на маршруте уже час назад. Дмитрий терпеливо наблюдал за мучительно медленными приготовлениями Павла. В первый раз в жизни он по-настоящему сомневался в друге. Ему нужно скорее вниз, хорошо бы с сопровождением. Без рюкзака. За рюкзаком можно вернуться. Но Павла не остановить. Теперь уже все уговоры напрасны. Нечего попусту тратить слова. Хочет – пускай идет, только бы побыстрее. Они наконец покидали ночевку, на которой сидели три дня. В палатке завелось много барахла. К концу сборов уверенность Дмитрия окрепла. Двигается. Посмотрим, что будет, когда вздрючит на себя рюкзак.

– Паша, это я отложил. Не нужно брать. Можно обойтись.

– А если сидеть придется?

– Не придется. На самый крайний случай – я схожу.

– Не пори, Дима.

– Паш, самое главное, чтобы ты забрался, остальное мелочи. Мне будет легче это поднять, чем тебя.

Павел был готов. Он тоже повеселел. Самым угрюмым из троих выглядел Саша.

– С таким рюкзаком я должен бегать. Завидный рюкзак. Ну что, пошли?

– Пошли.

Один за другим они вылезли из палатки. Павел помог погрузить Сашу на Дмитрия. Мальчик недовольно молчал после решительно прекращенных отцом пререканий. Он хотел идти сам, но взрослым было не до этого.

– Меня не жди. Я пойду медленно. Если совсем прижмет, вернусь назад. Думаю, что все будет в порядке.

Дмитрий кивнул головой. Они никогда не ходили порознь, никогда не оставляли друг друга позади на восхождении. Груз за спиной напоминал ему, почему он должен это сделать.

– Если совсем прижмет, отстегни рюкзак и иди сам. Я подберу.

– Да в нем почти ничего нет. Донесу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Ну пока.

Дмитрий развернулся и зашагал. Вот конь. Два раза туда и обратно успеет. Павел надел на себя рюкзак и сделал первый шаг. Нормально. Всего восемь веревок. Погода хорошая.

Небо по-прежнему было закрыто, через гребни переваливали быстрые тучи, но в природе отсутствовало неистовство последних дней. Ветер умерил свою кровожадность. Непогода переводила дух. В такие дни человек гор не должен жаловаться на погоду. Он должен идти своей дорогой, туда, куда ему нужно. Павел зашагал, ощущение слабости исчезло. Откуда-то еще есть силы. Три дня валялся без дела. Он подошел к началу веревки и пристегнулся.

Через час он мог думать только о том, как сделать следующий шаг. Ни о чем больше. Он потерял счет веревкам, но был уверен, что вниз идти дольше. Впрочем, уверенностью это назвать было нельзя. Просто он не мог остановиться и заставить себя посмотреть вниз. Старая привычка. Там вершина, самая верхняя точка маршрута. Иногда он вспоминал, что они не идут на вершину, что верхняя точка их маршрута – пещера. Он не думал о пещере, только изо всех сил поднимался вверх, уверенный, что это было почему-то очень важно.

Одинокий человек, ничтожная точка в морщинах лица большой горы. Наверх идет его путь. Там, наверху, есть скалы, лед, снег. Есть место, выше которого нет скал, льда и снега. На нем он найдет написанную чьей-то неловкой рукой записку. С него в ясную погоду видны другие места, выше которых только воздух. Далекие, неприступные. Во все стороны от него откроются пути вниз через нагромождения скал, льда и снега. Одни совершенно непроходимые, другие проходимые. По самому легкому из путей пройдет его дорога вниз. Ему непременно нужно вниз. Но сделать это можно только через верх. Он хочет домой, этот человек. К чистой клеенке своего кухонного стола с поставленной на него руками его жены тарелкой свежеприготовленного горячего супа. Ее руки будут шершавыми, когда он дотронется до них ночью под одеялом. Несмотря на обилие затраченного на них крема. Ему холодно, одиноко и иногда страшно. Отсюда нет безопасного пути домой, но именно сюда он пришел в поисках счастья, смысла жизни. В поисках самого себя. Здесь он ближе всего к простым правдам жизни. Здесь он ближе всего к тому, чтобы поверить в их существование. Здесь он чище и яснее всего в своих мыслях. О себе, своей жене, детях и всем остальном, что наполняет его мир. В мыслях, которые у него нет сейчас сил поддерживать.

Пришел резкий порыв ветра, человека с рюкзаком бросило на скалы. Он ударился локтем и выругался. Никто его не услышал.

* * *

Мария готовила суп. Любимый суп Павла. После многих лет она тоже в конце концов привыкла к его вкусу, но для себя никогда не готовила. Сегодня захотелось. Она варила большую кастрюлю, как обычно. Павел расправляется с такой за несколько дней. Он мог есть его каждый день. Этот суп всегда выручает Марию.

Она вспомнила, как первый раз сварила этот суп по рецепту из журнала. Как он понравился ее молодому мужу. Много кастрюль супа назад. Она подошла к окну и открыла форточку настежь, в кухне стоял густой запах. На улице совсем темно. Скоро зима.

Три недели как Павла нет дома. Марию начало одолевать беспокойство. Не очень острое, из тех, от которых не избавиться никак. Всегда с ней – и день и ночь. И сегодня с самого раннего утра, как только она раскрыла глаза.

Очень важно правильно посолить. Это решало, увидит ли она блаженное выражение его лица или молчаливое, почти недовольное. Искусство соления давалось ей нелегко. Мария потянулась за банкой с солью.

После тарелки этого супа Павлу можно подать что угодно. Можно просто чай. Он будет сытый и довольный. Если сухари приготовлены правильно. С ними тоже следует быть осторожной. Должны быть точно такие сухари, как в первый раз. Тот же хлеб, тот же размер и форма. Слегка поджаренные. Ее муж не одобряет эксперименты с едой.

Сегодня были ее любимые сухари, хотя она давно согласилась, что они не очень подходят к этому супу. Все равно вкусно. Поджарены слегка. Как она любит.

Ей всегда хотелось угодить мужу. Даже когда она думала, что больше не любит его. Когда было меньше всего пересоленных супов и подгорелых сухарей. Когда интерес к экспериментам пропал. Неприятное время, которое непонятно откуда пришло и непонятно куда ушло. Когда они наговорили друг другу. Ничего такого, что невозможно забыть. Почти забылось. Она говорила себе: я больше не люблю его. И удивлялась, что ничего вокруг не меняется. В ней поселилось тогда сомнение.

Мария подняла крышку кастрюли и зачерпнула из нее ложкой. Густой запах. Она подождала, пока остынет, и попробовала. Сегодня был бы день блаженного выражения. Она выключила горелку.

На часах было шесть. Они уже, наверно, в палатках. Поздней осенью в горах очень холодно с наступлением темноты. Андрей звонит каждый день, но голос Павла она не слышала пять дней. Он ей был нужен. Мягкий, негромкий. Она научилась слышать в нем скрытую заботу. Нежность его любимых слов. Какая разница, есть ли она на самом деле или нет? Она слышится.

Мария не боялась остаться одной. Она сможет прожить одна. Без него, без кого-либо другого. Даже теперь, когда они приросли друг к другу. Она не знала только, сможет ли прожить счастливо. А на другое растрачивать оставшиеся годы не хотелось. Где ты, мое счастье? Может, ты уже есть у меня? Может, я просто не знаю? Может, я тебя не заслужила? Я больше не люблю его. И ничего вокруг не изменилось.

Думает ли обо мне? Думает, она слышит это в его голосе. Веселом голосе. Она была благодарна тем местам и людям за своего мужа. За его радость. Такие места не могут быть для него опасными. Там его душа радуется. Она помнила, как ревновала его к горам.

Он вернется к ней, они всегда возвращаются. Усталые и худые, с густой растительностью на лицах. С голодными нетерпеливыми глазами, гордые и довольные. Она ждала такого Павла. Который принесет с собой запахи, свободу далеких мест.

Она помнила, как встречала его глазами невольницы. Радовалась и сердилась. Не подавая вида. Как птица в большом удобном вольере. Где моя свобода? Обманули, лишили свободы без моего согласия. Наверно, так и было. Поставить чай?

Мария убрала посуду и вышла из кухни. На журнальном столике лежала ее книга. Она удивлялась, что освободилось так много времени. Давно уже согласилась, что домашние дела не отнимают у нее очень много времени. Отнимают. Свободное время! Без Павла она не включала телевизор и принялась за стопку книг, которая пылилась на ее ночном столике годами. Первой в руки попалась самая толстая из них.

Плохо только то, что глаза быстро устают. С очками и без очков. Мария отложила книгу. Позвонить Тамаре? Они болтают почти каждый вечер. Рано, через полчаса. Что там на горе? Укладываются спать. Андрей успокаивал. В лагерях много горючего, они могут там долго сидеть. Но на высоте долго сидеть нельзя, Павел всегда об этом говорил. Как он там? Не мальчик. Не гнался бы за Димой. Они становятся хрупкими с возрастом. Мария хотела возвращения уверенного в себе Павла. Для этого отпустила. Им нужно много уверенности на двоих. Какая хорошая книга! Жаль, что глаза совсем устали.

Мария дотянулась до телефона.

– Алло, Тамара, здравствуй.

– Здравствуйте! Я как раз собиралась сама вам позвонить.

– Андрей не звонил?

– Нет еще.

– Как у тебя дела?

– Хорошо. Поужинала, смотрю телевизор, жду звонка.

– Я тоже сварила суп. Теперь читаю книгу. Сколько они уже наверху?

– Сегодня пятый день.

– Разве это не опасно? Так долго там быть.

– Бывает и дольше сидят. Они привычные.

Обе женщины подумали о мальчике.

– Как там мой сын.

– Он в надежных руках.

– Сегодня они должны подняться в третий лагерь. Оттуда до пещеры всего несколько часов.

Мария это знала, вчера Андрей объяснил им обеим.

– Все будет хорошо. Погода улучшилась. Приходи завтра в гости. Испечь не обещаю, но угощу хорошими конфетами.

– Хорошо. Завтра мне нужно зайти к свекрови, а после нее могу к вам. Шесть часов не рано? Вы когда приходите с работы?

– В шесть очень хорошо. Жду тебя. До завтра.

– До завтра.

Мария решила выйти на улицу для прогулки. Подышу воздухом, потом еще почитаю.

Небо очистилось, сквозь нездоровую плотность городского воздуха пробивался тусклый свет звезд. Там, в горах, ими усеяно все небо. Мария вспомнила, как папа показал ей в первый раз ковш в созвездии Медведицы. По-прежнему интересно. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь звезд. Они ярче в других местах. У них сейчас непогода, никаких звезд. Сильный ветер и тучи.

Господи, помоги ему. Пусть они все вернутся домой живыми и здоровыми. Ведь так будет всем лучше. Они хорошие мужчины. Спаси мальчика, ему еще жить и жить. Пускай походят себе и возвращаются домой. Они не причиняют никому вреда, они очень любят и уважают горы. Позволь им побывать там. Им это очень нужно, они так устроены. Пусти их домой, они приедут очень довольные собой и украсят нашу жизнь. Без них нам будет плохо. Без их мускулистых рук, без их крепких тел. Господи, помоги ему. Ведь так будет всем лучше.

По верхушкам деревьев иногда проходил слабый ветер. Он не чувствовался внизу. Марии захотелось домой, она оделась неосмотрительно легко и чувствовала, как подмерзают лицо и шея. Она повернула обратно.

* * *

Тамара ходила бы к Марии каждый вечер. Пустота дома ее тяготила. Она не хотела никому показывать свою тревогу, но с Марией было легче всего. Ей очень нравилась эта приветливая женщина. Почему я этого раньше не замечала? Ожидание породнило? Выдать свое настроение кому-либо другому казалось предательством. Даже свекрови. Она должна улыбаться и не впускать плохие мысли. Мария – другое дело.

Саша снился ей каждую ночь. Она не могла говорить об этом ни с кем. Мама, зачем ты меня отпустила? Вопрос раздирал ее сердце на части. Несмотря на веселый и счастливый голос живого Саши. Как давно она его не слышала. Целых пять дней. Зачем она его отпустила? Она не верит в пещеру. Или верит? А что было делать? Она ни во что не верит. Только в чудо. Там должно случиться чудо, ее мальчик вернется к ней здоровым. Они все вернутся. Они должны сделать все для Саши. Она знала, что они делают. Ее муж делает все, что может. Он может много, он сильный мужчина. В горах.

Саша мой. Он будет его. Не скоро. Он мой. Нет в жизни ничего другого, что может с ним сравниться. Мои мечты всегда в другом месте. Я их плохо сейчас помню. Что может быть важнее Саши?

Зачем все? Для моего маленького сына? С этим я смогу согласиться. Он станет большим. Уже очень скоро. Мои мечты всегда в другом месте. Там я ничего не нашла. Кроме моего маленького сына. Я еще молодая. Спросить Марию. Ее можно спросить. В ее глазах спокойствие. Я хочу такое же спокойствие. А что, если она тоже ничего не нашла? Что, если там ничего больше нет?

Я не нашла Диму. Он не мой, его забрали себе горы. Они его любят. Молодят. Неужели дело в пещере? Там случится чудо? Он никого больше не брал с собой. Павла, маму. Сашу. Не все могут туда подняться. Неужели дело в пещере? Мои морщины. Он их тоже видит. И руки. У него молодые глаза. Хочет взять с собой Сашу. И Павла. Не спросили у Марии. А что она скажет? Бедная Мария. Я еще молодая. У меня есть Саша. Пусть только с ним будет все в порядке.

Маленький жадный ротик. Делал больно. Сама выжимала остатки молока. Мама помогала. Дима был в горах. Задержался. У них была большая непогода. Большая экспедиция. У них там все большое. У меня был маленький ротик, который хотел молока. Я его вдруг полюбила. В один день. Поняла, что мой. Это мой клубочек. Ничей больше.

Сколько времени? Почему Андрей не звонит? Уже пора. Самой попробовать?

Зазвонил телефон.

– Алло.

– Алло, Тамара? Добрый вечер.

– Добрый вечер. Как у вас там?

– Все в порядке. Они поднялись в третий лагерь. Я только говорил с отцом. Завтра в пещеру. Погода немного выправилась. Главное – ветер ослаб. До пещеры два часа ходу.

– Как Саша? Ты с ним говорил?

– Говорил. Он прошел последнюю веревку сам, своими ногами. Отец похвалил, что очень хорошо прошел. Высота на него не действует. В отца. Не то, что я.

– Как Дима, Павел?

– Дядя Паша немного ослаб, но дошел.

– Не говори Марии, что ослаб.

– Не скажу.

– А как отец?

– Как всегда. Железный. Ситуация хорошая. Было тревожно, когда они застряли во втором лагере из-за ветра. А теперь хорошо. Прогноз тоже хороший.

– Хорошо. Ты позвонишь Марии? Будет лучше, если она тебя услышит.

– Позвоню. Только коротко. У меня батареи кончаются. Отец сказал, что выше третьего лагеря связь очень плохая. Возможно, что их не будет слышно несколько дней. Они собираются сидеть в пещере. Два, три дня.

– Совсем без связи?

– Может быть, совсем. Там какая-то дыра. Я попробую куда-нибудь забраться повыше. Отец сказал, что это бесполезно. Так что я не знаю. Может, не получится.

– Осторожно. Слушай, что отец говорит.

– Я осторожно. Ты меня знаешь. Ну хорошо. Я завтра позвоню.

– До завтра. Позвони Марии.

– Прямо сейчас.

Тамара положила трубку, откинулась на спинку кресла и стала разбираться в своих чувствах. Несколько дней без связи. Как она будет знать, что они в пещере? Может, Дима сможет что-нибудь придумать. Не будет он для меня ничего придумывать.

Несколько дней без связи. Дима сидел там три дня. Или четыре? Он будет сидеть по крайней мере столько же. Дольше, если нужно. Он будет думать о Саше, а не о ней. Три дня. Может случиться что угодно. С ними никогда ничего не случается. С ними Саша. А что, если пройдет три дня, четыре дня – и от них ничего нет?

Страх. Где он прятался раньше? С таким мне не справиться. Она услышала, как застучало громко ее сердце. Назад, назад, туда, где ты был до сих пор. Я должна верить. Для них, для себя.

Сколько времени прошло после звонка? Который час? Она не хотела смотреть на часы, зная, что рано, очень рано. Предстоит долгая ночь. Все, что нужно было сделать сегодня, сделано, все, что нужно было сказать, сказано. Ничего не исправить, ничему не помочь. Тамара встала с кресла и начала приготавливаться ко сну.

Теплая вода с тихим журчанием выходила тонкой струей из крана и исчезала в отверстии раковины. Тамара смотрела на себя в зеркало. Зачем ему все это, если есть горы? Когда возвращается, ему нужно все. Моя грудь, мои бедра. Сразу все. Не хочет лежать со мной рядом каждую ночь и гладить мою грудь. Зачем он забрал себе это? Как будто не мое.

Она наполнила ладонь своей грудью. Многие женщины отдали бы все за такую грудь. И мои бедра. Мои губы. Она почувствовала холодный воздух всем телом, но продолжала стоять не двигаясь. Надеть пижаму и пойти в спальню. Там долгая ночь. Тамара выключила воду и повернулась к одежде.

Она не любит читать в постели. Любимое занятие Димы. Она взглянула на часы – только половина десятого, осмотрела потолок и выключила ночную лампу. Все. Сегодня она не сможет ничего больше делать. Только лежать и пытаться уйти в мыслях в приятное время. Когда в мире не было ничего важнее ее. Ее легкого послушного тела, улыбки. Когда в мире не было ничего несправедливого, ничего страшного. Замечательный мир. Но нет, она боялась. Боялась, что он не вечный. Вокруг были примеры невечности. Не всех этот мир любил так, как ее.

Тамара засыпала. Ей снилась широкая улыбка, похожая на ухмылку. Слегка глуповатая и самодовольная. С черными усами. Предупреждающая и манящая улыбка. Обещающая. Она ей не верила. Она никому не верила.

Она никогда не раздевалась так перед мужчиной. Освободившись от всего, она почувствовала легкость и свободу. В просторной комнате с плотными безвкусными занавесками. Перед раскрытой постелью. Ни ее постелью, ни его. Постелью чужих людей, выбравших эти желтые занавески с драконами. Он быстро открыл дверь и впустил ее внутрь. Это была единственная поспешность, которую он себе позволил. Она улыбнулась про себя. В квартире не жили постоянно. Наверно, ее единственное предназначение – для таких встреч. Это объясняло занавески. Больше она ничего не запомнила в квартире. Ни ванну, в которой обмывалась несколько раз, ни кухню, кроме бутылки вина и чаши свежепомытых абрикосов и винограда на покрытом скатертью столе. Там же стояли в вазе ее цветы.

Цветы чрезвычайно удивили ее, она не ожидала их. Цветы? Она взяла в руки букет и приблизила его к носу. Запах сделки, взаимной выгоды. Не ищи в нем любви, не ищи в нем страсти. Он уже мужчина. Не букет юноши. Она пыталась вспомнить, дарил ли он ей цветы тогда. Конечно, дарил, но какие? Она не могла вспомнить. Ей стало легко. Никогда она не раздевалась так перед мужчиной.

Он знает, что хочет. Он хочет ее тела, все еще завернутого в его давние мечты. Он их не забыл. Ей это очень нравилось. Никогда она не раздевалась так перед мужчиной. Он уверен, что знает, что хочет она. Эта самонадеянность ей нравилась тоже. Он с ней просто мужчина. Все остальное он оставил в другой квартире. С ней он просто мужчина, желающий женщину. Научившийся желать женщину мужчина. В этом она не могла ему отказать. Ее тело осталось ему благодарным. Она прощала глупую самодовольную улыбку. Она ей нравилась, эта улыбка. Научившегося желать женщину мужчины.

На кухне было жарко. Она разрешила слегка раскрыть занавески. Она подложила небольшую подушку на клейкое сиденье стула. Одежда на кухне была совершенно неуместна. Вкус спелых абрикосов в полном согласии со вкусами перевалившего на вторую половину жаркого лета. Поры свободы и легкости, лености и желания. Она отказывалась от вина. Оставалось еще два абрикоса, но он поднял ее на плечо и понес к их кровати с двумя мокрыми пятнами на помятой простыне. Она ощутила одно из пятен спиной и раскинула в стороны свои руки и ноги.

Вечером дома она помыла арбуз и взяла в руки большой нож. Одна в пустом доме. Две половины разделились с многообещающим хрустом. Она отправляла в рот сладкий кусок за куском, радуясь своей свободе. Где-то есть ее счастье. Она только должна начать его искать.

* * *

– Папа, а инопланетяне есть?

– Что? Не знаю. Наверно, нет. Почему ты спрашиваешь?

– Грустно, если их нет.

– Почему грустно?

– Что больше никого нет. Мы одни.

– Мы всегда одни, сынок. Всегда живем в одиночку.

Дмитрий посмотрел на сына. Забываю, с кем говорю. Товарищ по восхождению. Зачем такие слова мальчику? Сам узнает. Эх, дела. Дмитрию не нравилась атмосфера в палатке.

– Как твоя голова?

– Хорошо, – Саша ответил на вопрос не задумываясь.

Дмитрий сам не знал, зачем продолжает задавать этот вопрос. Терпеливый. Наверно, думает, что так принято на восхождении. Павел тоже не возражает. Два бодрячка. Дмитрий не решался пока тормошить друга. Лежит с закрытыми глазами. Молодец, дотащился. До пещеры совсем ничего. Все заберемся. Там спасение.

– А в пещере кто-нибудь живет?

– Нет, там никто не живет. Я там никого не видел.

– А ты много раз там был?

– Много.

– И никого не видел?

– Никого.

– Может, они уходили?

– Может. Почему ты думаешь, что там кто-то живет?

– Она волшебная?

– Волшебная.

– Она меня вылечит?

– Да.

– У меня ничего не болит. Меня не надо лечить. Дядю Пашу надо. Ты сможешь его туда донести? Он тяжелый.

– Дядю Пашу не надо нести. Он сам дойдет. Да, Паша?

Павел открыл глаза и попытался улыбнуться. Не расслышал вопроса.

– Хочешь чаю? Поднимайся, мы тебе оставили полкружки. Я еще сделаю, если нужно.

Дмитрию пришлось возвратиться за ним. Он нашел Павла в двух веревках внизу. Совершенно обессиленного. Освобожденный от рюкзака, Павел заметно ожил и стал подниматься, подпираемый другом. Очень обрадовался, когда увидел палатку.

Дмитрия испугали его глаза. Когда Павел поднял очки поверх каски. В них отсутствовало что-то, пугающе отсутствовало. Дмитрий никогда не видел таких глаз. Он промолчал.

Осталось совсем немного, почти пришли. Только бы пережить ночь. Нужно заставить его попить чаю. Пускай отдохнет. Дмитрий посмотрел на живые глаза Саши. Ничего у него там нет. Какая опухоль? Скорее всех в пещеру. Мой сын.

Последнюю веревку Саша попросился идти сам. И прошел, хорошо прошел. Благо ветер утих. Погода благоприятствует. Только бы пережить ночь.

Никаких признаков оживления. Видит, что я слежу, или не видит?

– Паша, чай остыл. Поднимайся, попей.

– Ага.

– Давай, давай. Тебе нужно попить. Целый день шел. Рюкзак тяжелый тащил. Давай, Паша, приподнимись немного.

Павел неохотно поддался. Он отпил несколько глотков и откинулся назад на стенку палатки. Не свалил бы.

– Устал я сегодня, – Павел оглядел своих товарищей. Заинтересованные глаза мальчика, пронизывающие друга. Он улыбнулся Саше.

– Как дела?

– Хорошо.

– Ты молодец, хорошо сегодня шел. Сам?

– Папа разрешил только одну веревку. Я бы мог все пройти.

– Молодец. Еще пройдешь. Придет время.

– Пей, пока теплый.

– Пью. Завтра возьмем только веревку?

– Да. Возьмем еще горелку на всякий случай. Больше ничего не надо. Отсюда два, максимум три часа хода. Просто, по полке, а в конце полки немного вверх по легким скалкам. На полке есть несколько неприятных мест, нужна веревка.

Павел допил чай и отдал кружку Дмитрию.

– Устал я сегодня. В конце как будто в стенку уперся. Спасибо, что помог. Наверно, еще бы шел.

– Отдыхай. Завтра можно не подниматься рано. Нам всего нужно пару часов. Отоспимся – и вперед.

Павел кивал головой. У Дмитрия отлегло от сердца. Оклемался, старый хрен. Тяжелое это дело – ходить в горы. Как же я оставил его позади? Почему не сводил в пещеру? О чем думал? Сколько времени потеряно. Завтра, завтра все исправится. Без этих двоих все остальное теряет смысл. Для кого ходить, для чего? Для себя? Чуть не потерял обоих. Завтра затащу их в пещеру. Там отдохнем, восстановимся, а потом спустимся вниз, как полагается. Как настоящие восходители. Только бы ночь пережить. Лицо посветлело, улыбается, силенок бы побольше.

– Паша, давай еще немного.

– Хватит, мне не выйти сегодня из палатки. Наделаю в штаны.

– Ничего, я тебя выведу. Обезвоживание сейчас самая главная опасность, а у нас полно газа. Глупо не пользоваться. Тебе надо еще одну кружку выпить.

– А помнишь, как мы с тобой сидели на той полке три дня. Ни газа, ни еды. Хорошее было время.

– Помню. Пей, чтобы еще раз так привелось приятно посидеть.

– Мы с тобой хорошо ходили. Когда я завязал, сначала вроде было неплохо, но потом как вдруг навалилось. Лет десять прошло, наверно. Так захотелось обратно. Но было поздно.

– Опять за свое, Паша. Никогда не поздно.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Когда-то я думал, что смогу так же хорошо устроить свою жизнь внизу. В безопасности и тепле, у жены под боком. Удавалось себя обманывать какое-то время. И ты был. Приносил воздух гор иногда. Подышать. Потом вдруг стало ясно, что ничего не получается. Где радость? А назад уже поздно. Стал думать, что это неизбежность, старею. Никому не избежать. Но здесь по-прежнему все так же хорошо. Просто и хорошо. Сколько времени потрачено зря.

– Пей, восстанавливайся. Мы с тобой еще походим.

– Было время, я думал о тебе свысока, признаюсь. Уходишь от жизни, внизу построить жизнь сложнее, не каждому по зубам. И правда сложнее, мне тоже оказалось не по зубам. Люди живут, не знают, что теряют. Но я-то знал, я ведь знал, что теряю. Самые лучшие дни в жизни. Слабость или предательство? Глупость, козел я. Ты молодец, Дима. Ты намного умней меня оказался.

– Опять тебя разнесло от чая, Паша. Повторяешься. Не болтай зря, побереги силы. Такое несешь.

– Да, нужно было забраться сюда, довести себя до такого состояния, чтобы наконец поумнеть. У меня ясность в голове как никогда. Неужели завтра дойдем до пещеры?

– Дойдем, отсюда рукой подать.

– Хорошо. Но что бы там ни было, если выживу, теперь я только в горы буду ходить. Пока не загнусь.

Дмитрию не нравились эти разговоры в палатке. Не альпинистские. Ожил, хорошо.

– Паш, давай ночь переживем да следующий день. Допей чай, выйдем на воздух, а потом ляжем спать. Нужно хорошо отдохнуть.

– Ты прав, – Павел отдал Дмитрию пустую кружку, – пора спать. Уже темнеет. Наружу я, пожалуй, не пойду.

– Хорошо. Может, съешь немного каши? Это твоя доля, еще не остыла.

– Нет, не хочу.

– Саша, ты еще хочешь? Придется самому доедать. Зря это вы, хорошая каша.

– Ешь, тебе завтра опять за троих работать.

Павел и Саша молча смотрели, как Дмитрий не спеша доедал кашу.

– Кто-нибудь хочет наружу? Саша тебе не надо? Ну, как хотите.

Дмитрий осторожно вылез из палатки. Ветер значительно утих, во второй половине дня несколько раз показались просветы в облаках. По прогнозу никакого ослабления непогоды не ожидалось, но там иногда ошибаются. В такой ветер просто удовольствие ходить. Дмитрий задрал голову. Темнота. Он осторожно обошел палатку, проверил растяжки, еще раз посмотрел наверх и залез внутрь. Павел и Саша лежали рядом. Никто не поднял головы.

– Как там?

– Ветер утихает. Нормально.

Дмитрий устроился на своем месте и выключил фонарь. В палатке как будто сразу стало холодней. Пришел шум ветра, отдаленный. Они были в хорошо защищенном месте.

Нос Саши подмерзал, но он не хотел его прятать в спальник. Внутри спальника было тепло. Он думал о том, что завтра отец разрешит ему идти самому и они будут помогать дяде Паше. Дядя Паша лежал слева, неподвижный и бесшумный. Саше было хорошо с отцом и дядей Пашей. Он не хотел признаваться, что скучает по маме, по дому. Завтра они попадут в пещеру. Она представлялась ему освещенным радужным светом теплым тихим местом. Он не очень стремился туда и не возражал бы, если бы завтра они пошли сразу вниз, домой. Ему очень нравились горы. Он не ведал еще, что заражен ими до конца своих дней. Что никогда ему больше не усидеть долго внизу. Что будет ему слышаться там шум сопротивляющейся ветру палатки, приютившейся высоко на стене большой горы. Ветер усиливался, утихал и усиливался снова. Саша уже почти привык к нему, он, как отец, почти не обращает на него внимания. Такой же, как отец. Сильный. Он почувствовал, как сон одолевает его.

В момент затишья Павел услышал сопение мальчика. Детский сон, десять лет жизни за детский сон, двадцать. У тебя их нет. А вдруг. Завтра пещера. Павел не мог, как ни старался, заглянуть в завтра. Оно за темной непроницаемой полосой, еще не существует. Всегда мог. Сегодня не может. За темной непроницаемой полосой. Он совсем не чувствовал своего тела. Оно должно заявлять о себе усталостью. Болью в коленях, плечах. Тяжестью в голове. Вдавливающей в землю тяжестью. Так реагирует на усталость здоровое тело. У меня нет никакой картины завтра.

Одно было известно о завтра: оно будет без рюкзака. Рюкзак лежал под Павлом, покрытый ковриком. Там ему место. Веревку подстелили под Сашу. Хоть какая-то польза. Зря я. Хороший рюкзак, полезный. Измотал только. Не его это вина.

Завтра рюкзак останется в палатке. А я? Совсем не чувствую своего тела, в голове откуда-то свежесть и ясность. Вместо сна. Завтра я буду нужен Диме, ему нужен связочник. Есть неприятные места. Ни черта ему не нужно. Пройдет без меня быстрей и надежней. И Сашу занесет. Завтра я буду нужен себе.

Павел не мог представить свое тело в вертикальном положении, идущим. Дима затащит? Он сможет. Хорошо, что мы здесь. В невозможном месте, в невозможную погоду. Втроем, неразрушимые, неразделимые. Только благодаря Диме. А если я тоже наберусь сил? Ведь только нужно дойти до пещеры, поверить. И тогда вернется опять радость. Будем ходить втроем и спускаться вниз уставшими победителями, жадными до тепла, женского тела и вкусной еды. И ленивого утра.

Перестать спрашивать себя, куда ушла радость. А только спрашивать, когда опять в горы. Проблему равнины нам никогда не разрешить. Нет у нее решения. Подходящего нам решения. Здесь незачем спрашивать почему и зачем. Жить. День за днем.

У противоположного края палатки пошевелился Дмитрий. Спит. Когда ко мне придет сон? Устал. Совершенно не чувствую своего тела. Ничего. Сейчас главное, чтобы Дима спал и восстанавливал силы. За всех нас.

Дмитрий не спал. У него была картина завтра. Завтра Саша будет в пещере. В тепле и безопасности. Исчезнет его опухоль, если она там еще есть. Пещера будет так же благосклонна к Саше, как к нему. Еще есть Андрей, Тома. Павел уже здесь. Только бы встал завтра. Такого взгляда я у него не видел. Даже в те три дня на полке. Чудом спаслись тогда. Может, придется вешать ему веревку в нескольких местах. Без рюкзака должен пройти.

Моя вина. Расплачиваюсь. Не захотел делиться. Сейчас бы вдвоем занесли Сашу за два дня без проблем. Пожадничал. Мы всегда одни. Чему учишь сына? Не так. Одному было бы легче. Мы никогда только одни.

Спит? Хорошо бы. Завтра нужно будет растолкать его любой ценой. На себе не утащить, без веревок сложно. Должен хоть держаться на ногах. Не верит. Верил бы – ноги бы сами несли. Не знает, как хорошо в пещере. Давно я там не был. Полежим втроем, согреемся. Что-то холодно в этот раз на горе.

Разговорчивый. Постарел. Устал. Раньше слова лишнего не скажет. Будем ходить вместе. Не шутит, старый хрен. Помолодеет – и на равнине ему тоже будет не так плохо.

Почему я все время оказываюсь здесь? Убегаю от жизни? Далеко убежал. Нужно подтянуть к себе этих двоих хотя бы. Опять только для себя? Зачем это Саше? Паша хочет, очень хочет. Просветление мозгов. Только бы не “горнячка”.

Целительное одиночество в горах. С этими двумя намного веселее. Тяжелее. Подлечу, научу, станет легче. Саше еще рано. У него есть мама, школа. Без равнины не обойтись.

Расхрабрился, старый хрен. Забыл, что такое слишком много гор. Закис совсем. Бедняга. Моя вина. Завтра нужно будет все исправить. Исправим.

– Паша, ты спишь?

Спит. Молодец. Саша сопит себе в дудочку. Не боится гор, мои гены. Найдет себе когда-нибудь друга, как Паша. Такого обязательно нужно иметь. А пока с нами. Учить его нужно. Завтра всех в пещеру. Оказалось трудней, чем я ожидал. Гора сердитая. В такое время ее редко беспокоят. Но нам нужно, нам очень нужно.

Тамару придется отпустить. Никудышный я ей муж. Хочет свободы, боится, но хочет. Зачем я женился на ней? Подарила Сашу. Женщины очень щедрые существа. У них так много есть для нас. Они щедрые, мои женщины всегда были щедрые. Мне всегда везло. Но умнеют, в конце концов умнеют. Меняются. Паша об этом забыл. Вот начнет пропадать в горах. Пора спать, завтра непростой день. Дмитрий повернулся на свой любимый бок, лицом к сыну.

Саша мерно сопел. Сон унес его в сладкое время. Он пришел к маме утром в спальню. Он не может залезть на родительскую кровать. Высоко. Мама проснулась, протянула ему руки и помогла. Постель пахнет непривычными запахами. Мама прижала его к себе и что-то говорит. Он чувствует ее мягкую грудь. Потом мама с улыбкой разрешила ему приложиться губами к одному из больших темных сосков. Она громко смеялась. На белой коже груди выделялась небольшая родинка. Саша мерно сопел, вдыхая холодный воздух палатки. С раскрытым ртом и заявившим о себе пенисом.

Ветер пригонял новые облака, а за ними следующие. На этой высоте он хозяин. Он выталкивал облака через высокие хребты в большую долину, где они замедлялись, опускались ниже и разряжались в темноте ночи холодным моросящим дождем на безлюдные и населенные земли.

* * *

Дмитрий подошел к опасному участку. Вдвоем подошли. Саша не выдавал себя ни звуком, ни движением. Дмитрия это уже не беспокоило. В порядке, молчит – значит, в порядке. Он осматривал участок, раздумывая, остановиться или идти сразу.

Именно для этого участка они несли с собой веревку с самого низа. Павел нес. Не донесли. Веревка осталась в палатке вместе с Павлом. Пустая трата энергии, они оба нужны ему здесь, сейчас.

Опасный участок. Давно он не употреблял эти два слова вместе. Проходил здесь много раз, туда и обратно в каждое из посещений пещеры. Не было опасно. Все на месте. Скользкая плита, широкий желоб со свежими следами от камней. Ничего не изменилось. Опасность в голове. Никогда еще у него не было такого груза на спине. Ценного груза. Проходимый или непроходимый – более привычная классификация. Непроходимых участков нет. Он их все хорошо помнит. По пальцам можно пересчитать, одной руки.

Вернулся к классификации молодых лет. Опасный участок. Если пойдет камень, трудно будет увернуться. Не просто увернуть, а так, чтобы не попало в Сашу. На трении держаться. Чихнет или дернет рукой.

Он жалел, что не взял веревку. О чем думал? Не возвращаться же за ней. Опасность в голове. Дмитрий привык полагаться на свою голову.

Они отдыхали в небольшой нише. Нужно перевести дух, собраться с мыслями.

– Видишь ту полочку?

– Где?

– Вон там. Там мы пойдем. Когда я тебе скажу, закроешь глаза, прижмешься к лямкам, и не шевелись. И не хватай меня за шею. Понял?

– Да.

Мой сын. Не боится гор.

– А ты здесь ходил?

– Ходил. Там есть за что зацепиться. Отдохнул? Ну давай залезай обратно, – Дмитрий аккуратно присел.

Опасность в голове. Он научился этому во второй половине своей альпинистской жизни. Удлиненной половине. Всегда знал, но почувствовал всем нутром после многих, многих лет в горах. Когда должен был бы уже сидеть на печке. Как Павел.

С камнями все равно рулетка. Их не так просто держать подальше от головы. От двух голов. У них свой характер. Но он не мог позволить себе отвлекаться на них. Его мысли были заняты его руками и ногами. Надежными друзьями. Саша как будто прирос к спине. Понимает. Мой сын. Так, аккуратно и не спеша.

После участка он не стал отдыхать – дальше просто. Совсем немного осталось. Саша дал о себе знать.

– Папа, а ты вернешься за дядей Павлом?

Это был первый вопрос, который он задал сегодня, сидя на спине отца. Дмитрий остановился, чтобы перевести дыхание. Прошло несколько секунд.

– Да.

Больше они не произнесли ни слова. Дмитрий опять тяжело задышал. Появился вход в пещеру. Дмитрий остановился и показал на него Саше.

– Вот пещера.

Мальчик ничего не ответил.

Площадка перед входом в пещеру – самое роскошное место на всем маршруте. Впрочем, она не на маршруте. Маршрут в стороне, он ведет на вершину. Дмитрий освободился от Саши, рюкзака и почувствовал большое облегчение. В безопасности. Ни непогода, ни камни, ни ветер, ни высота им не угроза. Они могут сидеть здесь до весны, до лета. До самых теплых дней.

– Папа, мне холодно.

– Давай, сынок, лезь сюда. Не бойся, сначала немного узко, но потом расширится и будет светло.

Саша пополз, Дмитрий последовал за ним, таща пустой рюкзак за собой. Сужение быстро кончилось, их встретил гостеприимный свет пещеры. Сначала Саша встал на ноги, потом Дмитрий. Они вошли в самую широкую часть с высоким потолком и, не сговариваясь, сели на пол.

– Можешь снять куртку, – через некоторое время сказал Дмитрий. – Здесь тепло, пол тоже теплый. Пощупай.

Лечь и проваляться несколько дней подряд. В тепле воздуха, пола и в тишине. Устал я, совсем устал. Дмитрий повернул голову к Саше. Мальчик сидел на полу и осматривался по сторонам.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Здесь тепло.

– Постели свою куртку и ложись. Можешь поспать.

– Я не хочу спать.

– Хорошо. Можешь делать что хочешь, только ни в коем случае не выходи из пещеры. Я принес немного еды, если захочешь есть. Мне никогда не хотелось. Только пить. Я сейчас принесу снега в каске. Подождешь, пока растает, и пей. Я оставлю много снега у входа. Тебе хватит. Ни в коем случае не отходи от пещеры. Дальше площадки никуда. Жди меня. Хорошо?

– Хорошо.

– Я должен пойти за дядей Пашей. Без нас он не выживет. Ты же знаешь, что друга оставлять нельзя.

Саша кивнул. Он смотрел на отца внимательными глазами.

– Ты устал. Дядя Паша тяжелее меня. Тебе будет трудней. Я должен пойти с тобой, помогать тебе.

Дмитрий рассмеялся. По пещере прошло эхо. Хорошо. Он почувствовал расслабление.

– Жди меня здесь. Нам, может, придется заночевать в палатке и выйти завтра. Обещаешь сидеть и никуда не выходить?

– Обещаю.

– Хорошо. Я сейчас принесу снега.

Дмитрий выглянул из пещеры. Какое блядство! Совершенно не хотелось возвращаться в родную стихию. Пропади она пропадом. Он приспустился немного и стал набивать рюкзак снегом. Набив до отказа, он поднял рюкзак к входу и вывалил снег аккуратно кучей на площадке. Немного подумав, он обложил кучу со всех сторон камнями. Хватит.

Саша лежал неподвижно на полу. Устал. Он поднял голову при появлении отца.

– Вот, смотри. Вот так. Наберешь в каску и поставишь ее вот так. Подождешь, пока растает и нагреется. Выпьешь – у входа есть целая куча снега. Наберешь еще.

– Хорошо.

Как тихо и тепло. Нужно идти, пока совсем не расклеился.

– Мне нужно идти, сынок.

– Хорошо.

– Не бойся. Здесь ты в безопасности. И вообще, ничего никогда не бойся. Я тебе никогда еще этого не говорил. Запомни навсегда. Запомнишь?

Саша кивнул головой.

– Нет ничего на свете, чего нужно бояться. Это я тебе говорю. Обещаешь не бояться?

– Я не боюсь.

– Хорошо, – Дмитрий потрепал густые немытые волосы сына. – Жди, мы скоро придем. Если не сегодня вечером, то завтра.

Дмитрий вытряхнул из рюкзака остатки снега, направился к выходу.

– Пап, я не боюсь. Я как ты.

– Я знаю, сынок.

Ветер усилился. Лафа кончилась. Теперь уже не важно, Саша в пещере. А я опять один в горах. Какой же ты один? Не выйдет, будет сидеть в пещере сколько нужно. Там с ним ничего не случится. Пускай посидит, чем дольше, тем лучше.

Порыв ветра расшевелил сложенный на площадке снег. Черт! Дмитрий обложил его плотнее камнями. Может, внутрь затащить? Растает. Завалить камнями сверху, никуда не денется.

Ну что? У него все есть, будет сидеть в пещере. За Павлом нужно идти. Нужно поторапливаться.

Павел не спал, когда Дмитрий открыл утром глаза. Дмитрий почувствовал это, не поворачивая головы. Он ничего не сказал, поднялся и занялся приготовлением еды, как обычно. Потом Павел молча отказывался от чая и от еды. Завтрак заканчивался.

– Паша, давай. Остался только твой чай. Пока не остыл.

– Пейте, вам сегодня работать.

– Нам всем сегодня работать. Пей, это твоя доля.

– Я не смогу идти.

Никто в палатке не удивился его словам.

– Идти надо, Паша. Вверх или вниз. До пещеры ближе всего.

– Я не смогу, наверно, встать. Не чувствую своих ног совсем.

– Сможешь, сможешь. Поможем. Давай, поднимайся и попей сначала чаю, – Дмитрий энергично принялся за друга.

С его помощью Павел принял сидячее положение и взял в руки кружку с чаем.

– Хороший чай, горячий.

– На, – Дмитрий протянул ему кусок сухаря с полоской сушеного мяса на нем.

Павел отправил это в рот. Обстановка в палатке разрядилась. Они опять стали дружной, неразрушимой командой. До тех пор пока не пришло время выходить из палатки.

– Не могу, – виновато повторял Павел. – Ноги совсем не слушаются.

Дмитрий сел рядом с другом.

– Собирайтесь и идите. Я пережду здесь. Вернетесь – пойдем все вместе вниз.

Пришлось оставить его позади. Теперь нужно оставить позади сына. Или сына он оставляет впереди? Раздумывать было не о чем, но Дмитрий раздумывал. Сколько он весит? Килограммов семьдесят. Больше в одежде. Сбросил, наверно, пять-шесть килограммов. Может, все десять. Все равно почти в два раза тяжелее Саши. Все ли я ему сказал? Вода, снег, не выходить. И ничего не бояться, главное – ничего не бояться. Внизу Андрей. Нужно непременно сообщить ему, что Саша в пещере. Когда связь? Проклятая гора. Из палатки свяжусь. Нужно идти. Дмитрий надел на себя рюкзак. Три дня ему не протянуть. Придется спустить вниз. Саша пускай сидит в пещере. Сказать ему? Не надо. Все уже сказано. Воды хватит?

Дмитрий опять спустился к снегу и набил им рюкзак. Через пятнадцать минут выросшая в размере куча была аккуратно обложена камнями. Хватит. Дмитрий посмотрел в темноту входа в пещеру и начал спуск. Придется нести его вниз. Или смогу поднять в пещеру? Сразу оклемался бы. Только бы…

Вся жизнь на карте. Все на этой горе, любимой моей горе. Как я его оставлю? Пацан, вздумает чего. Вернуться, еще раз повторить? Не уйдет. Некуда ему идти. Он в пещере. Павел загнется. Его нужно вниз. Не хватило. Моя вина, оставил позади. Сюда его надо. Держись, Паша. Как я его там оставлю? Нужно идти.

Дмитрий ускорил шаг, сопротивляясь силам, притягивающим его к пещере. Пошатнулся камень под правой ногой, Дмитрий потерял равновесие и упал, зацепившись двумя руками за острый скальный выступ. Больно отдало в коленке. Мать твою! Он повернулся на спину и аккуратно встал. Правая ладонь кровоточила. Он пощупал коленку. Опухнет. Этого еще не хватало. Совсем расклеился, мыслитель. Вниз, нужно идти вниз спасать друга. Нечего думать, другого варианта нет. Он осторожно попробовал нагрузить ушибленную коленку и зашагал своим твердым альпинистским шагом. Его мысли обратились к Павлу. Ни за что не дам ему умереть так. Одному в палатке. Дотащу, если надо. Приближался опасный участок.

По совсем безопасным местам восходители почти не ходят. Не за этим они в горах. Если ты альпинист, то над тобой всегда что-то нависает сверху или ты сам нависаешь над чем-то крутым и глубоким. Что-то в любую минуту может помешать тебе спуститься целым и невредимым. Если цель твоя альпинистская. Но есть места, которые никто не любит и не одобряет. Места–разделители. По которым ходят одни и отказываются ходить другие. Места, где случай неотличим от закономерности. Где единственное твое оправдание и надежда – несокрушимая вера в то, что с тобой никогда ничего не случится. Дмитрий поставил ногу на полку.

Левая нога стояла на чистой скальной поверхности полочки. Боль в коленке не утихала. Этого еще не хватало. Дмитрий зацепился левой рукой и перенес вес тела на левую ногу. Пустяки, не такое бывало. Еще пять метров. Он не услышал шума падающих камней из-за ветра. Но все равно поднял голову. Шестое чувство. Их было много. Он увернулся от первого камня, но тот в последний момент ударился о скалу, полетел в сторону. Глаза не отрывались от самого большого из камней, вертящегося вокруг своей оси, как детский волчок. Большой камень, валун.

Когда валун прошел мимо полки, Дмитрия на ней уже не было. Постарались мелкие сообщники. Дмитрий оказался в воздухе вместе с лихой группой. Валун присоединился к ним. Сзади спешили другие. Они обгоняли Дмитрия, распространяя вокруг себя низкий гул. Сильно разогнавшихся осколков скал. Дмитрий гула не слышал. Они все падали в пропасть, в пятисотметровый сброс, к самому началу ледника. Дмитрий достиг ледника одним из последних и неумело покатился по крутому склону. Его подбрасывало вверх, ударяло об лед и подбрасывало снова. Человеческое тело не приспособлено для таких упражнений. Нет в его движениях ни грации, ни красоты. Дмитрий задержался в большом снежном конусе, один, оставленный далеко позади продолжающими лихой спуск камнями. Несколько секунд гора смотрела на распластанное тело на белом теле конуса. Нет, не так. Неподходящее это место. Тело медленно пришло в движение, покатилось и упало в первую большую трещину на пути. К этому времени камни уже остановились на широких снежных полях.

Тело Дмитрия застряло в пятидесяти метрах ниже поверхности ледника. Оно прибыло на свое постоянное место. И без промедления начало принимать температуру льда. Это делалось уже без участия и желания Дмитрия, но он не возражал бы против такого для себя места. Хорошее место. Он только корил бы себя за то, что оставил одних сына и друга.

* * *

Павел ждал Дмитрия. Ждал, когда вход палатки зашевелится и в нем появится родное лицо. Вход постоянно шевелился, но снаружи был только ветер.

Он не верил, что Дмитрий сможет его спасти. Спасти его может только чудо. Павел не верил в чудеса. Даже теперь. Тем более теперь. Но он все равно ждал друга. Ждал потому, что Дмитрий не мог не прийти. Он обязательно придет. По-другому не может быть.

Он должен поторапливаться. Он знает, сколько мне осталось. Сколько осталось человеку, который не чувствует своих ног. В непогоду, почти на вершине очень высокой горы. Когда на помощь ему может прийти только один человек. Самый надежный, самый неразрушимый в мире человек. Но всего лишь один.

В палатке темнее? Неужели день заканчивается? Трудно понять без солнца. Жаль, что оно закрыто. Дима должен быть в пещере. Они с Сашей давно в пещере. Почему его нет? Сколько времени? Часы в кармане палатки, там, где рация. Подвинуться поближе и протянуть руку.

Попробовать встать на ноги? Как им приказать, если не чувствуешь их? Прервалась где-то связь. Так говорил бедолага, которого они оставили в палатке тогда. Им нужно было спасаться самим. Здоровый был мужик, больше двух метров, тяжелый. Таким нельзя ходить в горы – они позже поделились мнениями. Когда все было кончено. Им нужно было вниз, пока сами стояли на ногах. Они бы его не оставили, но он должен был передвигаться на своих ногах. Прервалась где-то связь. Они с Димой знали, что посидят еще немного, отдохнут и пойдут вниз. Подбодрят и уйдут. Он охотно откликался на подбадривание. Помогал. Через два дня за ним пришла спасательная группа. Завалили камнями до лучших времен. Когда здесь расцветет тропический лес. Хороший был мужик, стоящий. Был бы поменьше и полегче – может, спасли бы.

С ним ничего не случается в горах. Теперь просто не может случиться. Он с сыном. Должен думать о сыне. Да, темнеет. Может, завтра придет.

Павел не чувствовал ни боли, ни неудобства. Если бы болело, было бы лучше. Можно было бы перебороть, встать и пойти. Но как перебороть, если связь прервана? Так он и сказал: связь прервана.

Увидеть родное лицо. Где там мое солнышко? Справится, со всем справится. Вот как получилось. Где же он? Пожать руку, послать напоследок. Что его держит? Что-то держит. Сын. Все правильно. Хороший сын. Сына нужно беречь во что бы то ни стало. Куда-то мой делся. Пришел бы сейчас спасать отца. Обязательно бы пришел.

Умереть в горах. Какая разница, где умереть? Умереть без сожалений. Быстро. Пусть это живых беспокоит. Я еще живой. Неужели все? Конец? Наверно, можно было лучше распорядиться. Или хуже. Все равно, как умирать. Вера нужна живым. Они этого еще не знают. Нам все равно.

Не просунул руку дальше, не коснулся ладонью груди. Очень хотелось. Что там у нее было? Очень тугое. Побоялся сделать больно. Просто побоялся. Дурак. Сидела тихо, как мышь. Разочаровал. Дурак.

Поговорить с Андреем? Когда связь? Часы в кармане. Потерял связь с руками. Были в порядке утром. Нужно было достать тогда. Осталось только потерять связь с головой. Горы помогают. Помогают. Помнишь: главное – ничего не бояться. Я не боюсь, ничего не боюсь.

Завалит камнями. Придется вырубать во льду, места на площадке нет. Все сделают как надо. Спустятся с пацаном и все сделают. До тропического леса. Сколько они там будут сидеть? Два, три дня. Сколько надо. А я не дошел. Чуть-чуть, два часа хода. Его два часа, мои все четыре. Спуститься за час. Еще не поздно, еще есть время.

В ослабевшей голове Павла утихали последние мысли. Он закрыл глаза и не заметил этого. Они закрылись в последний раз. Он ушел раньше отказавшего тела. Ушел без сожаления, без надежды, без страха. Просто ушел. Отстукивало последние стуки сердце, шевелил волосы ноздрей холодный воздух.

Из частной переписки

Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Я на пути домой. Через два дня мы прибываем на Тихую планету, а оттуда рукой подать до Тисы. Скорей бы! Я надеялся сберечь свой рассказ до встречи, это самая главная причина моего молчания. Но сегодня утром в который раз проснулся с тяжелым чувством. Не могу больше терпеть. Приготовься к длинному и бессвязному повествованию. Боюсь, что оно растревожит тебя. Боюсь, что оно не только растревожит тебя. Но молчание выше моих сил. Я не уверен, предоставится ли мне возможность рассказать тебе все лично. К тому же сегодня я обнаружил, что по-прежнему могу пользоваться своим служебным каналом связи, которому можно доверить то, что неразумно доверить публичному.

Так много произошло со времени моего последнего письма. Впрочем, не так много событий, но каких. Моя станция уничтожена. Все вплоть до самого простого оборудования. Включая Сурика. Мои истеричные возражения не возымели на капитана никакого действия. Я не подозревал о таком паническом страхе. Просто паранойя. Лишь один только факт, не установленный к тому же с достоверностью, что к Сурику, возможно, прикоснулась рука НТ, сделал его в глазах этих идиотов зараженным смертельной неизлечимой болезнью. Они ничего не хотели слушать о том, чтобы отключить Сурика и взять с собой для расследования. Не знаю, какие приказания были даны капитану, но он выглядел идиотом, выполняя их. Не могу поверить, что это исходит от Комиссии. Сурик уничтожен. Что неизбежно сделает мою оставшуюся жизнь совершенно невыносимой, ты скоро согласишься со мной.

Впрочем, и в этом я не уверен. Я ни в чем не уверен. Прежде всего в себе. Я потерял большой отрезок жизни. Навсегда. Нет, не так, как это случается каждый день, каждое мгновение. Такое с нами не случается. У меня не сохранилось никаких воспоминаний об этом отрезке. Но не потому, что они стерлись, а потому, что их никогда не было. Я не прожил этот отрезок своей жизни.

По порядку. Неделю назад я проснулся утром на станции со странным и непонятным чувством. Чувство перешло в недоумение и растерянность, когда по окончании дня я сел, как обычно, записать свои дневные наблюдения. Трудно поверить, что доступ к моему дневнику так хорошо защищен. Чем же тогда объяснить то, что никто не попытался подправить его? По крайней мере заполнить два пустых дня. Может, это одно из доказательств незлонамеренности Сурика? Но я опять сбиваюсь. Я обнаружил два пропущенных дня в своем дневнике. Два не заполненных мной дня. Как это могло случиться? Но не это было непонятней всего. Страшнее всего было то, что я их совершенно не помнил. Не помнил эти два дня. И не только их. Я стал читать одну за другой свои записи и не узнавал их. Ровно четырнадцать местных дней. Последняя запись, которую я узнал, была сделана мной пятнадцать дней назад.

Трудно передать мои чувства в тот момент. Как я мог не помнить эти дни? И ведь какие дни. Я узнал о том, что отключил Сурика, о наблюдениях за аборигенами, о твоих предупреждениях, о НТ, о непогоде на горе и опасениях за жизнь аборигенов. Я многократно перечитал последнюю запись, в которой пишу о намерении отправиться на спасение моей команды.

В это время, моей агонии, Сурик суетился вокруг как ни в чем не бывало. Хотя должен был быть отключенным. Такая бестия. Допускаю, что я, возможно, несправедлив к капитану и его начальству. Они знают, что делают и с кем имеют дело.

Потеряв надежду понять что-нибудь из дневника, я потребовал объяснений от робота и немедленно получил их. Частично. Сурик не смог объяснить, как получилось, что он оказался опять включенным. Но как только это случилось, он первым делом занялся поиском меня. Меня в это время не было на станции. Приборы обнаружили мое тело внизу под вершиной. Безжизненным. Через десять часов после этого на станции появилась моя реплика, в которой я проснулся утром. В своей реплике пятнадцати дней назад. Потому что Сурик был отключен и не мог обновлять копии каждые два дня, как обычно. Очевидно, он не доверял это дело автоматике. Я до сих пор, разумеется, не знаю, для чего это делалось вообще. Он, однако, не решился нарушить моего приказания не покидать станцию. Поэтому не смог отправиться на поиск моего тела. Вот такая вот логика.

Эта информация не сразу улеглась внутри меня. До сих пор не улеглась. Но тот вечер был сумасшедшим, я находился в состоянии истерии и плохо его помню. За исключением того, что робот не переставая о чем-то меня спрашивал, в то время когда я пытался разобраться в своих чувствах к нему. Разобрать его на части или поблагодарить? Признаюсь, мысль об аннигиляторе смущала меня не один раз. Сурик в своей обычной манере не обращал внимания на мои переживания, но постоянно напоминал об абсолютно несущественном, на мой взгляд, в это время факте. Пока не заставил меня в конце концов прислушаться.

Один из аборигенов на горе был еще живой. Двое его спутников успели погибнуть. Один – в лагере под вершиной. Это его я отправился спасать. Другой сорвался и разбился приблизительно в то же время. Когда-то я все это знал сам. Оставался третий, ребенок. Мы по-прежнему не знаем (я по-прежнему не знаю), что он делал на горе. Но в тот момент это не было важно. Не знаю, что они сделали с моим роботом, но его забота о мальчике превышала все, что можно ожидать от обычного робота Тисы. Сурик не скрывал своего беспокойства. Мальчик был живой и совсем рядом – в одной из вентиляционных шахт станции. Сурик не переставал спрашивать меня, что делать с ним. Ничего – была моя первая реакция. Мой робот неодобрительно зажужжал. Эти старые модели. Однако раздражающее жужжание оказало успокаивающее действие на меня. Я спросил, почему он настаивает, что мы должны что-то делать, должны нарушить директиву. Я, разумеется, помнил о записях в своем дневнике, о том, что совсем недавно принимал чрезмерное участие в судьбах аборигенов. Легкомысленно чрезмерное. Но не подавал виду и пытался играть со своим роботом, ища в этом облегчения. Скучнейшее занятие. Сурик бессловно жужжал. Утомленный, я устало спросил, что он предлагает.

Сурик немедленно ответил. После всего, что уже произошло, план не представлялся совершенно ненормальным. Впрочем, в тот момент я был абсолютно не в состоянии сделать такую оценку. Другого плана у робота не было. Я спросил, откуда у него копия аборигена, и узнал, что этот абориген, отец мальчика, уже не в первый раз приходит сюда и проводит время в вентиляционной шахте. В каждый его визит Сурик делал его копию. Зачем и кому это было нужно, теперь уже никогда не узнать. Я допускаю, что это могла быть инициатива Сурика. Он был не совсем обычный робот. Этот новый для меня факт наверняка мог помочь в объяснении необычного поведения аборигенов, но мои мысли в то время были в другом месте. Я одобрил план, подтвердил команду не покидать станцию ни под каким предлогом и отправился в свою секцию. Я нуждался в уединении и в хорошем сне.

Остаток вечера и ночь прошли ужасно. Я пожалел, что отослал Сурика, но так и не призвал его. Назойливые, беспокойные мысли, приступы страха и отчаяния, короткие погружения в сон, еще более невыносимые, чем бодрствование, – так я провел время до утра и лежал в постели, не зная, что делать с еще одним днем, когда Сурик сообщил, что прибыл разведывательный корабль. Через несколько часов после этого я беседовал с капитаном, далеко от станции, на окраине планетной системы, где корабль расположился для выполнения своей задачи.

Мне не разрешили больше возвратиться на станцию. Я не успел попрощаться с ней, с планетой и с Суриком. Команда корабля привезла мои личные вещи и то, что они посчитали нужным сохранить. Остальное было уничтожено и скрыто в недрах горы. Это не заняло у них много времени, но, без сомнения, работа была проделана тщательно. Эти тисяне произвели на меня сильное впечатление. Они живут в особом мире – между нами, НТ и остальными врагами Тисы. Признаюсь, я чувствую себя в безопасности рядом с ними.

После начальных бурных и безрезультатных протестов я смирился с ролью пассивного наблюдателя и призвал на помощь все свое терпение и благоразумие. Корабль вскоре отбыл и направился к Тихой планете, чтобы доставить меня в цивилизацию. Оттуда, я полагаю, мне придется добираться домой самому. Я выхожу из своей кабины только на обед и ужин. Экипаж не проявляет ко мне большого интереса, а капитан, вероятно, и вовсе забыл. Все вежливые и дружелюбные. А вчера я обнаружил, что мой канал связи по-прежнему функционирует, и уже не мог устоять перед соблазном. Впрочем, скорее всего, моя предосторожность не имеет никакого значения. Архив станции, разумеется, сохранен и будет доставлен Комиссии. Скоро там узнают все.

Я хотел бы услышать твой совет. Что ты думаешь? У меня, разумеется, нет намерения что-либо скрывать, но все же. Осторожность совсем не помешает в моей ситуации. А я потерял способность рассуждать логично. Учитывая паранойю во всем, что касается НТ, я опасаюсь за себя, хотя, на мой взгляд, не совершил ничего преступного. Нарушение директивы еще не преступление. К тому же оно было совершено не мной. Почему же я чувствую себя как преступник?

Я чувствую себя совершенно ужасно. Я не знаю, кто я и кто тот тисянин, который разбился на далекой планете. Зачем он это сделал? Нас с ним разделяют всего двенадцать дней, но мы совершенно разные люди. Мы совершенно разные люди. Каждый день я перечитываю его записи в моем дневнике. Что, если он до сих пор живой?

Но больше всего меня страшит, как я представлюсь перед Комиссией. Какие вопросы мне зададут? Поверят ли мне? Почему они должны мне поверить? Я заглядываю внутрь себя насколько могу и спрашиваю: кто ты? О, какие глупости! Мне кажется, что за мной следят. Лишь один только вид капитана наводит на меня ужас.

Довольно. Я утомил себя выше сил. Пожалуйста, не задерживайся с ответом.

Да будет с тобой Время.

Немногословный.

Да будет с тобой Время, мой хороший друг!

Пришло утро, как оно может только прийти на борт пробирающегося сквозь пространство корабля. Мой почтовый ящик по-прежнему пустой. Пришла спасительная мысль – вчера дома был выходной. Надеюсь, что ты провел его хорошо и начал рабочий день свежим и отдохнувшим.

Я провел еще одну бессонную ночь, неотличимую от предшествующего ей беспокойного дня. С треволнениями невозможно совладать. Я прекрасно осведомлен об их комичности, но ничего не могу с собой сделать. Сегодня я испытал некоторое облегчение после того, как доверил их словам. Немедленно обнаружили себя два желания. Одно – стереть эту неумелую попытку, другое – поделиться ей с тобой. Самое сильное, разумеется, одержало верх. Не суди строго, прошу, я нахожусь в состоянии полнейшей истерии.

Мне никогда не узнать подробностей своей смерти. С уничтожением Сурика исчезла всякая надежда. Меня не оставляет мысль, что Сурик каким-то образом мог знать. Он мог следить за мной. Зачем нужно было его уничтожать?

Нас разделяет двенадцать дней бытия и два небытия. Четырнадцать дней. Нас разделяет непреодолимое. Один год, один час – одинаковые расстояния. Я – не он, он – не я, даже если нас разделяла бы лишь одна секунда. Но мы каким-то образом повязаны навсегда.

Возможно, я смогу когда-нибудь притвориться, что разгрузил эту память в Хранилище, что она всегда под рукой. Поможет ли мне это? Глупые мысли приходят. Стертая начисто память и несуществовавшая – есть ли разница? Никакой разницы не должно быть, но она, разумеется, есть. Прилагаю продукт бессонной ночи.

Да будет с тобой Время.
Немногословный.

Падение

Для чего мы живем? Это, возможно, один из самых опасных вопросов, который может задать себе мыслящее существо. И не только потому, что с него обычно начинается ответ на вопрос, для чего мы живем. А потому, что именно с него начинается дорога в неисправимо запутанный лабиринт сознания. Дорога в никуда, в пустоту, в неопределенность.

Впрочем, некоторые из нас бесконечно изобретательны в этом занятии и с отчаянной готовностью доверяются одной из бесчисленных ветвей лабиринта. Не смея сомневаться в том, что она, возможно, тупиковая. Что они все, возможно, тупиковые.

Наверно, нам нельзя иначе. На нас лежит обязанность поддерживать и передавать из поколения в поколение нечто, что мы не умеем объяснить, затрудняемся определить, но ощущаем всем своим существом его несравненную ценность. В этом ощущении мы все поразительно единодушны, несмотря на то что никогда не перестаем задавать себе не имеющий ответа вопрос.

Он еще раз осмотрел костюм на стойке и опять не нашел ничего для беспокойства. Придраться не к чему, безукоризненная работа, как и следует ожидать от Сурика. Костюмом не отговориться.

Решаться нужно не откладывая. Если осталось время, то совсем немного. Приборы продолжали регистрировать слабые сигналы, означающие, что Пахан еще живой. Это может измениться в любой момент. Если, разумеется, он читает показания приборов правильно. Без Сурика он не был уверен. Но так ли это важно, живой абориген или не живой? Его раздражала собственная нерешительность. Неприятное чувство. Унижающее.

Он осторожно влез в костюм и стал застегиваться, в который раз удивляясь легкости конструкции. Сурик объяснил, что использовал новейший костюм галактического солдата. Чего только не найдешь на этой станции. Он вдруг вспомнил, что Сурик не смог объяснить, что такое галактический солдат. Лучше не знать. Зато робот очень подробно объяснил, что сделал для того, чтобы приспособить костюм к условиям планеты. Солнце и атмосфера. Это самое главное.

Закрылась с легким щелчком последняя заслонка, костюм автоматически включился. Вечная батарея, неограниченная подача дыхательной смеси, защита от солнечной радиации. О солнце не нужно будет беспокоиться. Ветер – самая большая проблема. Как и для аборигенов. Им к тому же приходится преодолевать разряженную атмосферу и холод. И многое другое. Ему должно быть легче. Он тисянин.

На мгновение представилось, будто он уже снаружи, в наполненной странными газами атмосфере, разогреваемой чрезмерным солнцем и приводимой в движение чрезмерными ветрами. Выйти как есть, не разоблачаясь?

Необходимо сделать запись в дневнике. Он опустил заслонку шлема и осторожно направился к своему рабочему месту. Костюм почти не мешал движению.

10.1.14, Галактический год 281М.

Временное хранение.

Тот факт, что эта запись не стерта, означает, что меня, вероятней всего, нет в живых. Я намеревался стереть ее по возвращении на станцию. Такая возможность мне, очевидно, не представилась. Это, я надеюсь, освобождает меня от необходимости объяснить свои действия. Считаю только необходимым сообщить, что совершил их в здравом уме и по своей воле.

Я принял решение прийти на помощь потерявшему мобильность аборигену, относительные координаты которого: 12.100:45.677. Мой план: восстановить его жизненные функции, дать шанс спастись самому и спасти другого аборигена, почти ребенка, который в данный момент укрывается от непогоды в одной из вентиляционных камер станции. Все имеющиеся сведения об этой группе аборигенов содержатся в моем дневнике.
Для выхода в атмосферу я экипирован защитным костюмом, приготовленным для меня станционным роботом. Причины деактивации робота также изложены в дневнике.
Он перечитал запись, поморщился, но решил оставить все как есть. Сотрет, когда вернется. Сейчас тратить на это время непростительно. Он направился в комнату для снаряжения. Нужно захватить несколько необходимых вещей.

Запись в дневнике расставила точки над i – “ Я принял решение… ” Он в ближайшее время покинет станцию. С этим все ясно. Необходимо только поторапливаться.

Следующая волна сомнений вышла на передние позиции. Почему он упал? Он прошел этот участок незадолго до падения, неся на себе мальчика. Что случилось? Какие там есть еще опасности? Усталость?

Ему усталость не грозила. Путешествие должно занять не больше нескольких местных часов, если верить Сурику. Сурику можно в этом верить. Он устроил бы все в одно мгновение. Но включать его слишком опасно. Это мое приключение. Я должен сделать все сам, полагаясь только на себя. Как моя команда. Один.

Он положил в ранец еще одно изобретение Сурика. Поможет удерживаться на рельефе. Аборигены и не подумали бы пользоваться такой штукой. Испортило бы их приключение. Но ему придется. Они аборигены, опытные восходители. Они не одобрили бы здесь совершенного новичка, как он. А мальчик? Мальчик тоже абориген.

У него с ними разные цели. Он знал, что ему следует разобраться со своей целью. Но на это не было времени, на это никогда не хватает времени. Нужно спешить, пока вся затея не потеряла смысл. Пока Пахан еще живой.

Последним в ранец попал инъектор. Предусмотрительный Сурик. Предвидел. Не нужно быть ясновидящим. Даже роботу понятно, что безучастие губительно для всего живого.

А что, если эта смесь убьет бедолагу? На ком Сурик мог ее испытать? Кто знает.

“Вызывает долгосрочное усиление жизненной активности у аборигенов планеты 10000АВВ”.

Этикетка для него. Не для Комиссии. В Комиссии не интересуются оживлением аборигенов.

Они погибнут, если он ничего не предпримет. Пахан очевидно не в состоянии ничего сделать без посторонней помощи. И мальчик тоже один. Сколько он сможет просидеть в камере? Кто придет за ним? Все уже решено, запись сделана.

Он проверил содержимое ранца еще раз, закрыл его, пристегнул к спине и направился к выходу. Там, полностью застегнутый, он без промедления прошел через атмосферный шлюз и оказался в узком туннеле.

Он сразу почувствовал вибрацию воздуха. Что там творится? Стрелка путеводителя указывала вправо. Он подошел к концу туннеля и осторожно выглянул в мир.

Что может сравниться с ощущением дыхания чужеродной планеты? Угрожающего и таинственного. Его вселенная. Только здесь происходит все, что имеет хоть какое-нибудь значение для сгустка материи, который он называет собой. Для сгустка, который чувствует и желает.

Он уже не сомневался, что сожалел бы всю оставшуюся жизнь, если бы не отважился на эту попытку. Он намеревался сделать ее успешной. Оставалось самое трудное – определить, куда идти.

Стрелка путеводителя – плохой помощник в этих местах. Он вспомнил о совете Сурика идти по следам аборигенов и обнаружил, что не имеет никакого представления о том, как выглядят их следы. Рельеф подсказывал только один путь в правильном направлении. Он сделал первое осторожное движение.

Через некоторое время он стал различать отметки на поверхности. Следы аборигенов. Он на правильном пути. Еще несколько часов. Присоска Сурика работала безукоризненно. Требовалось лишь выбирать для нее прочные места. Ветер безостановочно пытался сорвать его с места и сбросить в пропасть. Падение не входило в его планы, оно не могло закончиться для него хорошо. Ему нужно туда, куда ведет эта широкая скальная полка. К хрупкому убежищу, в котором борется за жизнь нуждающийся в помощи абориген. Каждому из нас нужна помощь в борьбе за жизнь. Этому аборигену повезло. Он не знает еще об этом, но ему очень повезло. Ему скоро очень повезет.

Проникающие сквозь костюм звуки уже не пугали его. Он привык к их чужеродности и свирепости. Есть вещи пострашнее. Его наполняло ощущение причастности ко всему вокруг – к горе, к планете, к аборигенам. Вот зачем он здесь.

Для чего я это делаю? Об этом могу знать только я один, ответ на этот вопрос во мне, нигде больше. Но я не знаю ответа. Знаю только, что он во мне. Зачем эта нелогичная и рискованная затея? Удастся она мне или нет, не имеет никакого значение ни для кого, ни для чего. Разве что для моих аборигенов и меня. Пока мы еще живы.

Это не я отважился. Это меня подталкивают мои мысли, мои желания, моя суть. Я не могу им сопротивляться. Не знаю как. Они не вполне мне понятны. Я только знаю, что отказываюсь бояться. Что боюсь только потерять себя, боюсь изменить свое мнение о себе. Боюсь, что, если это случится, моя жизнь станет тяжелой и печальной. А этого я боюсь больше всего.
Локатор зафиксировал быстро приближающиеся предметы. На него падали сверху осколки скал. Вот еще что здесь может случиться. Падали быстро и в большом количестве. Первая реакция – найти укрытие в небольшой нише прямо перед ним, но устройство Сурика надежно удерживало на скале и не пускало. Довериться прочности костюма или отцепиться и попытаться спрятаться в нише? Для принятия решения оставались мгновения.

* * *

Саша открыл глаза. Его поджидала возбуждающая мысль – сегодня он уйдет из пещеры. Он догадывался, что она пришла из сна, но не мог его вспомнить, и это его немного огорчало. Затем заявила о себе грусть. Он чувствовал, что она поселилась в нем надолго, навсегда. Ей некуда больше идти. Саша рассматривал приятную глазу поверхность высокого потолка пещеры. Ему хорошо здесь, но время пришло идти домой. Он пробыл в пещере слишком долго. Потому что так велел отец. Велел ждать его. Ждать больше не нужно. Пришло время идти домой.

Саша поднялся и направился не спеша наружу. Он остановился в полуметре от выхода под прикрытием стен пещеры, расстегнул штаны и стал выпускать из себя теплую струю, стараясь, чтобы она уходила как можно дальше вперед. Это ему не очень удавалось, ветер разбрасывал брызги по площадке перед пещерой. Сильный, неутихающий ветер. Отец не одобрил бы такое поведение. Заставил бы выйти наружу на холодный ветер, отойти подальше от входа. Если бы он был рядом. С сегодняшнего дня Саша сам по себе. Сегодня он уходит вниз один. Закончив свое дело, Саша застегнулся и пошел обратно вглубь пещеры.

Он стал готовиться к выходу. Затянул ботинки и стал надевать кошки. Ни в ботинках, ни в кошках не должно быть никакого сомнения, когда он на маршруте. Он хорошо знает об этом. Он знает все о горах. Все, что нужно знать. Все, что знает отец. Закончив с кошками, он надел остальную одежду, включая верхнюю куртку. Оставалась только каска. Он поднял ее с пола и потрогал внутри. Мокрая. Саша был недоволен своей непредусмотрительностью. Нужно было дать ей подсохнуть вчера. Без воды можно потерпеть. В лагере-три есть горелка и газ. Там еще есть дядя Павел. Придется идти с мокрой головой.

Он не позволял много свободы мыслям о дяде Павле. Дядя Павел в палатке, где они с отцом его оставили. Это он знал. Больше думать было не о чем. Его голова была занята предстоящим спуском. Как полагается настоящему восходителю. Отец одобрил бы.

Мысли об отце он держал еще строже. Он чувствовал, будто отец рядом. Приятное, поддерживающее чувство. Грусть витала тоже где-то недалеко, но ее настоящее время пока не пришло. Саша надел каску, поверх нее капюшон куртки и застегнулся на все застежки.

Он осмотрел еще раз пещеру. Он обязательно вернется сюда. Он аккуратно сложил пластиковый пакет, в котором отец оставил ему еду, и придавил его маленьким камнем на полу. Пускай ждет его. Все остальное было в порядке. Саша вышел наружу.

Ветер немедленно принялся за него. Стал пригибать, выбивать из равновесия, валить. Он принимал Сашу за другого. Не за того, кто давно научился не обращать на ветер слишком много внимания. Не за того, кто знает, как, несмотря ни на что, идти в своем направлении. Кто знает, как дать ветру почувствовать, что он не боится. Что он ничего не боится. Ни ветра, ни туч, ни скал, ни льда. Как отец. Они, конечно, сильнее его. Они могут его одолеть, но никогда не смогут сломать. Саша держал эту уверенность глубоко в себе, там, где ей место. Никому не нужно о ней знать. Он начал спуск.

У него не было ледоруба. Ледоруб отставили в первом лагере. Дальше тебе он не понадобится, отец сказал. Дальше я тебя понесу, тебе не придется идти самому. Отец не может предугадать все. Никто не может. Саша надеялся найти необходимое снаряжение в палатке. Ему нужно совсем немного.

Настоящие восходители не ходят по таким склонам без ледоруба или палочек. Саше было немного неловко за себя. Перед горой. Больше такого с ним не случится. Он ставил ноги на склон без сомнения. Как отец. В следы, оставленные отцом. Местами припорошенные снегом, местами сглаженные ветром. Неустанным ветром, неустанным снегопадом, неустанной горой. Его горой. Саша подошел к полке.

Приблизительно посередине полку пересекает желоб большого мусоросборника. В таких местах людям лучше не ходить. Но у них не всегда бывает выбор. Саша готовился пересечь желоб как можно быстрее. Он будто слышал поторапливающий голос отца сквозь скрежет кошек о холодную поверхность скалы. Как можно быстрее. Вперед.

Его пальцы сразу узнали рельеф зацепки. Знак близости пещеры. Осторожно перенося вес с ноги на ногу, он сдвинулся вправо еще на полшага. По-другому ему не дотянуться до следующей зацепки. Он сможет, когда вырастет, когда будет большой, как отец. Опасный участок остался позади. Перестал на время быть опасным. До следующего раза.

Еще через двадцать минут Саша перешел с полки на снежный склон. Скоро за перегибом покажется палатка. Ему подумалось, что ветер утих немного, он остановился и прислушался. Не утих. Только оставил его в покое.

Палатка имела вид необитаемого жилища. Это первое, что бросилось Саше в глаза. В ней никто не живет. Внутри нее Саша нашел холодное тело дяди Павла, горелку, газовые баллоны и немного еды. Все не тронутое с того времени, когда они ушли отсюда с отцом.

Дядя Павел не мешал ему. Он тихо лежал с закрытыми глазами. Саша не мог понять выражение побелевшего неподвижного лица. Если бы он мог, он тоже поторапливал бы Сашу. Взрослые любят повторять друг друга. Сашу не нужно больше поторапливать. Он разжег горелку и поставил на нее посудку со снегом. Время терять нельзя.

После горелки Саша занялся поиском снаряжения. Он нашел все снаружи под палаткой и отобрал зажим, спусковое кольцо и ледовый молоток. Дяде Павлу это больше ни к чему, Саша решил не вытаскивать из-под него рюкзак. Все равно нечего нести. Он стал приспосабливать к обвязке шнур молотка.

Пока чай остывал, Саша вспомнил о рации и достал ее из кармана палатки. Рация сразу заработала. Он нажал на кнопку передачи:

– База, База. Я Лагерь-три. Прием.

Он не ожидал ответа. Следующее время связи было в два часа дня. Он выключил рацию, проверил, не затерялись ли в палатке дополнительные батареи, и положил все во внутренний карман куртки. После этого он аккуратно снял с руки дяди Павла часы и положил их вместе с рацией. Рука была твердая и ледяная.

Чай остыл, Саша налил в кружку первую порцию. Закончив с питьем, он обошел палатку вокруг, проверил и подтянул растяжки. Больше делать здесь нечего. Он заглянул в палатку последний раз, бросил взгляд на тело, тщательно закрыл вход и осмотрелся. Когда он вернется сюда опять, этой палатки, наверно, не будет, но будет по-прежнему торчать изо льда эта скала с широкой трещиной. Саша повернулся лицом к спуску.

Он начал спускаться по веревкам с гордой сноровкой и быстротой. К середине дня, когда он добрался до лагеря-два, от гордости не осталось следа. Он был совершенно изнеможенный и тихо удивлялся слабости своего тела. Руки и ноги дрожали от усталости. Он стал сомневаться, что успеет спуститься в базовый лагерь до конца дня. Он не был уверен, что сможет добраться даже до первого лагеря. Подошло время связи. Лежа в палатке, Саша включил рацию.

– База, база. Я лагерь-два. Прием.

– Лагерь-два! Я База! Кто это? Прием.

– Это я, Саша.

– Саша! Как дела, братишка! Где вы так долго пропадали? Я уже беспокоюсь. Как там у вас?

– У меня все хорошо. Дядя Паша умер. Он в лагере-три.

– Умер? А где отец?

– Я не знаю, где отец.

– Ты один спускаешься?

– Да я один. Я могу один.

– Хорошо… Что случилось?

– Ничего не случилось. Отец пошел за дядей Пашей. Я не знаю, где он сейчас.

– Ты сам в порядке? Как ты себя чувствуешь?

– Я чувствую себя хорошо. Устал немного. Хочу отдохнуть и спуститься сегодня в первый лагерь.

– Хорошо… Может, не надо сегодня, братишка? Уже поздно. Переночуй в палатке, спустишься завтра. Я тебя завтра встречу. У тебя есть спальный мешок?

– Да, мешок есть. Хорошо, я пойду завтра.

– Молодец. Давай выйдем завтра на связь в десять часов. У тебя есть часы?

– Да, часы у меня есть.

– Сегодня больше никуда, Саша.

– Хорошо.

Саша отложил в сторону рацию и с удовольствием забрался внутрь спальника. Ветер на этой высоте был не чета ветру в лагере-два. Саша чувствовал себя почти как дома, на своей кровати, под своим одеялом. В тишине и тепле. Он не хотел ни есть, ни пить. Он вытянул ноги и мгновенно заснул. Ему снилась мама. Ему нужно еще вырасти и окрепнуть для таких гор. В следующий раз он должен быть готовым ко всему, в следующий раз ему не будет поблажек. А до тех пор ему нужно быть рядом с мамой. На лице Саши была улыбка.

* * *

Саша увидел вдалеке одинокую фигуру брата. И немедленно распознал в ней неуверенность. Приняла окончательную форму мысль, что отца нет в живых. Теперь он мог ей позволить занять свое место. Теперь они вдвоем – Андрей и он. Теперь на нем лежит обязанность заботиться о брате. Уберегать брата от ошибок в горах. Это теперь его забота. Он замахал Андрею, чтобы тот остановился, и прибавил сам шагу.

Невероятное утро перешло в невероятный день. Совершенно чистое небо в холодном воздухе. Проснувшись в лагере-два, Саша выглянул наружу и затих. Через некоторое время пришло сожаление о том, что ему не с кем это разделить. Он совсем один перед лицом завораживающей красоты. В палатке, на середине большой горы. Он щурил глаза от сияния вокруг. Отец и дядя Павел поняли бы его. Они смотрят его глазами. Ему нужно кого-нибудь, кто смотрит его глазами. Как отец и дядя Павел. Он почувствовал слезу на щеке. От невыразимо грустной и далекой линии горизонта, слегка размытой подвижным воздухом чистого неба.

Он неохотно забрался обратно в палатку и стал готовить кашу. В палатке завалялся один пакетик. Больше ничего съестного не осталось. В первый раз он съел кашу с удовольствием. Он был очень голодный. Ему нужно много энергии, до базового лагеря далеко. Затем он приготовил себе чай.

Все, пора идти. Он только что закончил разговор с Андреем. Брат беспокоится, не задает вопросов. Саше не удалось убедить его не выходить из лагеря навстречу. Не верит. Скоро это изменится. Саша стоял перед палаткой, готовый к спуску, в своей удобной, теплой одежде. В идеально сидящих на ногах ботинках, в плотно застегнутой непродуваемой куртке, в невесомой каске, в очках с мягким темным фильтром. Телу не терпелось прийти в движение, показать свою лихость и сноровку. Саша не торопился. Он уже знает, что такие моменты упускать нельзя. Мимо них нельзя проскакивать. Без них ничто остальное не имеет смысла. Он знает это от двух взрослых.

Вокруг ослепительно блестели горы. Горы его отца, дяди Павла. Его горы. Здесь им всем нужно искать свое счастье, свою судьбу. Здесь им нужно искать свою смерть.

Внизу, в глубине трещины, тело Дмитрия полностью вмерзло в тело ледника. Наверху Павел терпеливо дожидался своего часа, чтобы стать неотделимой частью горы.

Content

Бардаш Валерий Пещера

Валерий Бардаш Пещера

1

2

Падение