Эльдемуров Феликс Петрович

Тропа Исполинов

Аннотация:

Действие романа ·Тропа Исполинов разворачивается в вымышленной стране Тагр-Коссе, (по развитию, ориентировочно – север Европы первой поло-вины XIX века). Сюжет включает в себя элементы реализма, ·фэнтези, мистики. Это книга фантастики и приключений. В ней использованы мотивы кельтской и иных мифологий. Предлагаю назвать этот жанр ·реалити-фэнтези. Главный герой – пятнадцатилетний подросток по имени Тинч, молодой искатель приключений, работяга, начинающий художник и одновременно маленький маг. Его отец возглавляет восстание солдат, борющихся за свободу Тагр-Косса. В книге действует много других персонажей – солдаты, моряки, рабочие, люди творчества, тоталитарные сектанты, пришельцы из космоса и проч. Мужество, неиссякаемая вера в общечеловеческие идеалы и несокрушимый оптимизм помогают героям достичь победы.

Эль-Тамур (Феликс Эльдемуров)

Т Р О П А

И С П О Л И Н О В

И Л И

Ч Ё Р Н Ы Й Ф Л А Г

ТАГЭРРА-ГРОННГИ-КОССА

Роман-притча

Сыну Алексею -с любовью, верой, надеждой

Предисловие (от пересказчика и переводчика)

Около тридцати лет назад, когда ломали старые особняки на Беговой улице, в нише одной из стен рабочие обнаружили странную рукописную книгу. Им показалось, что книга написана на арабском - до того непонятными казались буквы. Так получилось, что книга досталась мне.

Тогда, ещё в школе, я был большим любителем разных шифров и тайнописей и, как мне казалось, даже сумел прочесть заглавие и фамилию автора книги. Как ни странно, она совпадала с моей собственной фамилией. Я попробовал читать дальше. Язык был необычным. Он напоминал староанглийский, хотя в нём присутствовало немало слов из ирландского, финского, испанского и даже санскрита. В какой стране мира, и в какие времена мог проживать подобный автор?

Потом я вырос... Увлечению языками сопутствовала так и не разгаданная до конца тайна удивительной рукописи. Набравшись смелости, я даже отослал письмо в Академию наук, откуда вскоре пришёл закономерный ответ: советская наука не занимается предметами вымышленной истории, мистики, а тем более магии...

И действительно. Тропа Исполинов существует, но она примыкает к морю, между нею и морем нет побережья. Можно провести параллель между ирландцами и тагркоссцами, но это два разных народа - реальный и тот, что описан в книге. А легенды и мифы... из какого сборника кельтской и иной мифологии взял их автор?

Тем не менее, я обнаружил странное сходство между событиями, которые происходили в мире в последние тридцать с лишним лет и теми, о которых я сумел узнать из рукописи. И, что так же удивительно, судьба одного из главных героев оказалась до деталей сходна с моею собственной.

Складывается впечатление, что действие книги развивается параллельно нашей, реальной для нас жизни, отражает её, сопутствует ей...

Меня не оставляет впечатление, что история, описанная автором, этот сгусток жизни, выхваченный из существующего в зазеркалье мира - это как бы карман реальной истории человечества, содержание которого наглядно свидетельствует о состоянии и привычках его хозяина. Сказать честно, мне почему-то постоянно кажется, что всё, о чём написал Эль-Тамур - существует реально, существует и развивается сейчас.

Пусть даже действие порой напоминает сказку, а имена и названия городов и стран замысловаты настолько, что язык сломаешь.

Как, скажем, назвать жителя Тагэрра-Гроннги-Косса? Тагэррагроннгикоссец? А уроженца Бодариска, Маллен-Гроска или Элт-Энно?

Но история хорошо помнит подобного автора. Как и его Бробдингнег или Глаббдобдрибб, как и его струльдбругов или гуигнгнгнмов...

Тагры любят сокращать слова. Тот же знаменитый девиз Даурадесов на самом деле должен читаться как "тырабат, ара анасалыгакат!", хотя в обиходе, конечно же, чаще произносится как "трабт ансалгт!".

Признаться, и мне поначалу были непривычны эти странные имена и названия, то ли английские, то ли испанские... Потом я попытался просто читать их, и мне стало значительно легче понимать их внутренний смысл...

Словом, посомневавшись, я всё же решил попробовать пересказать вам содержание таинственного манускрипта - таким, каким его понял.

Феликс Эльдемуров.

Москва, май 2006 г.

Главные действующие лица:

Тинчес (Тинч, Тинчи) - подросток из Коугчара,

Маркон Даурадес - его отец,

Гриос, чаттарский офицер,

Айхо (Олеона), его дочь,

Таргрек, пришелец с Бегущей звезды.

Драгуны полка Даурадеса:

Карраден,

Бустар,

Донант,

Теверс,

Дарамац,

Гурук,

Норт,

Крабат

и другие.

Ребята из Коугчара:

Пиро,

Пекас,

Кайста (Кайсти),

Арна,

Тиргон Бычье Сердце,

Йонас,

Марис и Макарис

и другие.

Келлангийцы:

Генерал Хорбен,

Деннес,

Еминеж,

Терри Грэйа.

Секта "стадников":

Курада,

Генерал Ремас,

Монашек с грязными ногтями.

Художники "Башни Тратина":

Моуллс,

Хэбруд,

Доук,

Эланд Магсон.

Генерал Паблон Пратт, глава партии "недовольных".

Мирина, певица.

Адмирал Гайс Кратар.

Вьерд, командир полка Мако.

Тайра Грэйа (Тайри), сестра Терри.

Рагна, целительница.

Таппи, сын рыбака.

Бэсти, хозяйка таверны "У щучьего хвоста".

Тосс, её муж.

Солдаты, рабочие, моряки, сектанты, художники, горожане, инопланетяне и проч.

Я создал эту землю. Я заставил отступить море и отодвинул столбы Тропы Исполинов. Я дал имена городам, и людям, и словно мальчик на берегу океана, любовался построенными мною песочными замками.

То, о чём я поведаю сейчас, конечно же - сказка, миф, притча. В этой истории не следует искать описания реальных событий, она далека от чисто натуралистического их изображения. Но... ведь существуют истории, что происходят реально и многократно, какими бы неправдоподобными они поначалу ни казались...

Эль-Тамур.

Часть I

Берег Таккана

Глава 1. Песок и снег

Лучшее время дня - это раннее утро,

Когда ещё ничего не известно,

Когда день ещё только начинается...

Из "Воспоминаний о Геро"

1

Когда это было, да где это было - не всё ли равно? Сказать "давно" будет неправда, и сказать "недавно" будет неверно... Сказать "сейчас"? Вот это, быть может - в самую точку.

Так или иначе, наш рассказ пора начинать, и начнём мы его с той ночи, в которую, как говорят жители прибрежных стран, великий Бальмгрим, северо-восточный ветер настраивал струны чингаросса. И мешал ему злобный брат Хайяк. И сошлись братья-ветры над Такканским заливом, и лопнула молния-струна, и нежданная гроза возмутила весеннее море, и горное эхо отозвалось вдалеке.

И потащил Бальмгрим ледяные поля на юг, и там, у стен Коугчара, всю ночь дробил их о прибрежные скалы. И море то уходило из залива прочь, то снова в него возвращалось. Тугие тяжёлые валы подходили с рассветом к берегу и нарастали, вбирая бегущие под уклон ручейки. Буруны, буруны, куда ни поглядишь, мелькали в море и, заслоняя их, вал на мгновение доставал, казалось, до самых туч и - падал, широко раскатываясь по песку.

К рассвету в заливе исчезли последние льды. На западе, над буграми предгорий, обозначились освещенные солнцем каменные столпы. Блеснули брызги на снастях рыбацких ботов. Над крышами посёлка легли по ветру голубоватые дымки...

В полутёмной горнице, у печи хлопочет хозяйка. Гул прибоя почти не долетает сюда, где вдоль крашеной мелом стены размещаются в ряд ухваты, лопаты, морские сапоги, зачехлённые гарпуны для охоты на морского зверя...

Высвеченная огоньками, упирая в бока худые руки, женщина прислушивается к дыханию детей за перегородкой.

Пробравшись туда, в закуток, где едва-едва размещаются два топчана, она тихонечко целует в лоб младшего из двоих ребятишек. Сына.

Затем... она долго и пристально разглядывает старшего. Этого паренька - подростка лет четырнадцати, вчера, поздним вечером непогода заставила постучать в дверь их дома... Кто он? Откуда? И далеко ли держит путь?

Он спит, отстранив руками непривычно жаркое одеяло. Спит неспокойно, хмурясь, и складочка возле тонких губ то сжимается, то вновь разглаживается.

Годков ему, должно быть, больше, чем кажется поначалу. Глаза - она вчера пригляделась - уже не детские. Упрямые, серые - как у жителей побережья. А волосы - светлые, мягкие. Кто-то из его родителей наверняка из Анзуресса или Бэрланда.

Руки его невелики, но пальцы крепки, и ладони - в бугорках мозолей. Вчера, как ребята уснули, муж шепнул одобрительно: скоро и у нашего младшего будут такие же...

Господи, сколько ребят бродят сейчас по заработкам из города в город! Маленькие сорвиголовы без семьи, без отца, который, быть может, ушёл с полком куда-нибудь в горы Чат-Тара или болота Элт-Энно. Поговорить бы с парнишкой, как проснётся, порасспросить, быть может - поплакать...

Женщина, вздохнув, строго поправляет одеяло старшему, касается губами лобика младшего и уходит, возвращается к своим извечным горшкам и ухватам.

Узкий луч скользнул в просвет между ставнями.

Тинч подхватил его в протянутую ладонь, и солнечный зайчик на ладони налился светом, напряжённо запульсировал в пальцах.

Необычным оказалось это пробуждение... Внезапным теплом охватило плечи. Приоткрыв глаза, он успел заметить мелькнувшее за перегородку тёмное платье хозяйки. Выпростал руку из-под одеяла, подтянул поближе сапоги, прощупал изнутри - сухо.

Когда-то... это было уже потом, через много лет после Великой Битвы, перемешавшей народы, здесь, на берегу Таккана, вкопали столбы своих хижин грубоватые, неразговорчивые люди. И бывало, что ни слова так и не услышит от них самый дотошный гость. Молча прикроют за вошедшим не знавшую ни замков, ни засовов дверь, не проронив ни звука - поставят на стол ещё тарелку. Утром - так же молча, зарядив табаком трубки, спокойными глазами проводят ускользающий к горизонту корабль, и острый след его на песке занесёт, замоет крепнущая под ветром волна.

Называли они себя "тагры", что значит "камни", и в самом деле - каких речей можно ждать от камня? Правда... только попробуй дать тагру разговориться! На тебя обрушится настоящий камнепад, потому что любит сей народ ставить подряд по три, четыре, пять, а то и по шесть согласных. Очень нравятся им рычащее раскатистое "ррр" и звенящее "ссс", двойное "нн" и хрипатое "гх". И свою страну они называли в старину не иначе как "Тагэрра-Гроннги-Косс", что значило "Каменный Улей".

И два знамени было у них, отдельно для мира и отдельно для войны...

Кормило тагров море, носила скупая солоноватая земля. Росли, правда, на земле этой только лён да паслён, чеснок да вьюнок, копья-тополя подряд - что сажают только в ряд. И поднимались на песках пушистые побеги "каменных роз", да рассыпались по склонам золотые звёздочки очитка. Туговато было с хлебом - не удавались на полынной земле ни ячмень, ни пшеница. Но прошли они на юг, прошли на север, и запад, и там научились пасти и сеять, а по части мёда, пряных трав и напитков никогда не знали равных.

И всё бы хорошо, но за сорок лет до нынешних событий, после того, как близ Дангара - столицы тагров, появились первые нефтяные колодцы, по странам побережья волной пошли палящие, не утихающие войны. Не один корабельный остов до сих пор вымывает прибой из песка, поросшего "каменными розами". Останки не одного неприятельского нашествия втоптаны в красную глину равнины.

Нет и не было воинов крепче и свирепее в бою, чем тагрские. Знаменитые сабли свои ковали они на севере страны, в Бодариске. Шили обмундирование и выделывали сбрую на юге, в Маллен-Гроске. Лучшие каменщики и строители крепостей и дорог жили в Коугчаре, лучшие ружейники в Дангаре, лучшие пушкари в Бугдене, лучшие корабельные мастера в Урсе.

Отложены были до лучших времен их мирные, цвета безоблачного неба знамена с золотистым солнцем посередине. Чёрные флаги с ярко-красным солнцем развевались над головами солдат, которые с боевым кличем "даннхар!" врывались то перевалами, через Тропу Исполинов в соседний Чат-Тар, то дальше, лесами да болотами - в отдаленную страну Элт-Энно, то - посуху или по морю - в Бэрланд, или на боевых парусниках - в богатый морским зверем и рыбой Анзуресс.

Хоронило песком рыбацкие поселки, и одиноко сохли на ветру тополя, что когда-то, в день рожденья сына посажены были отцом - дабы сынок, подросши, не мучился поисками дерева для столбов своей хижины. Немногие оставались для того, чтобы, как раньше, строить дома и дороги, пасти стада в предгорьях, встречать путину в Анзурессе или торговать - с теми соседями, с которыми не воевали.

И то. Сложилось, что держали странный мир только с заморским государством Келланги, и долго держали, и не просто так. Завязалось это давно, и случись что - пошли бы с молотка дангарские нефтепромыслы и урсские верфи, оружейные, мастерские и сукновальни, кожи, сталь и строительный камень. Ведь лишились бы законной доли в прибылях очень многие уважаемые и влиятельные люди.

Со временем келлангийцы стали считать страну тагров чем-то вроде своей вотчины, а точнее - чем-то вроде надёжной дубины в борьбе с непокорными странами.

А для уверенности - пятьдесят тысяч келлангийских солдат постоянно квартировали внутри страны тагров, которая пусть не жировала, но ведь до сих пор и не голодала, и войско обеспечивалось всем необходимым. Мирные жители занимались обычными делами, солдаты совершали геройские подвиги за границей, песок и снег носило по равнине. И до каких пор это могло продолжаться - не знал и не ведал никто.

Тагр-косс, "Каменное Гнездо", называлось ныне их государство, а жители, смешавшись с переселенцами из иных земель, стали именовать себя тагркоссцами.

В накинутой на плечи кожаной, отцовской, со следами стальных защитных пластин куртке стоял Тинч, настороженным взором поглядывая в просвет ставен - в беспокойное море. К утру от бури не осталось и следа, а попутный ветер только поможет быстрей дойти до Коугчара. Что ждёт его дома?

- Снег... сказал он едва слышно, одними губами.

2

Слепящий шквал кружит над побережьем.

Влажные хлопья обжигают лицо, вплетаются в конскую гриву, пропадают на мокром песке и седой глине солончака, куда по каменным желобам стекает бурая пенистая вода.

По старой, мощёной в четыре колеи дороге, что вдоль берега ведет из Коугчара на Бугден, держит путь одинокий всадник в синей шинели и форменной мохнатой шапке с белым плюмажем. Под копытами его статной, широкогрудой вороной потрескивают льдинки. Ноги, обутые в тяжёлые сапоги, размеренно покачиваются в стременах.

Шквал прошёл. Пахнуло дымом... Всадник поднял голову. Рукою в кожаной перчатке, снимая дремоту, провёл по лицу.

Глиняные тёплые домики... там, по пути, меж морем и дорогой... Возле каждого - аккуратная копёночка тростника, на топливо - на берегу с дровами небогато. Мешают они его с какой-то дрянью и так топят. На окнах - ставни, замкнутые изнутри хитроумною щеколдой.

Попробуй, прорвись в нашу крепость.

- Хххак!

Всадник мрачно перекатил в зубах мундштук пустой вересковой трубки. Времена... Что с них брать, с голоштанных?

Кроме, возможно, табаку.

Подумав о табаке, он в который раз поглядел на заросли прошлогодней полыни у обочины. Когда-то в походах случалось курить и не такое.

Некогда, когда-то... Давно, недавно ли? И каждый из твоих сорока восьми лет - наезженная дорога, где известен каждый ухаб и каждый куст чертополоха на обочине. Уходит вглубь памяти прошлый год, а он, вдруг, оказывается, был не прошлый, а позапрошлый, а тот, что был позапрошлым, вообще пропадает непонятно куда, и годы разбегаются, как перепуганные кони, и среди них, растерявшийся - ты, непроворный табунщик...

Он вновь пошевелил во рту отвратительно пресный мундштук. Нет уж! Вначале кури полынь, затем сам у дороги ложись. И потом, после того, что случилось, если Бог и поможет спуститься на землю, то никакому чёрту не помочь вскарабкаться обратно в седло.

Проклятая спина... И - вчерашняя орава пьяных подонков, называвших себя "стадом Господним", что неоткуда взялись в Коугчаре...

"Слезай сюда, чаттарец! Ну, слезай, слезай, па-га-вар-рим!"

Двоим пробил башку, это точно. Жаль, не догнал того, с дубиной... Любит эта мразь заходить со спины.

Может быть, тогда и выронил кисет?

- Аррр, инта каммарас! - прорычал он, стискивая зубы. - Ну и что теперь делать? Что теперь делать?..

Да, жаль, не догнал остальных. Среди них мог быть кто-нибудь из тех, кто...

Перестань, перестань, сказал он себе. В третий раз возвращаться к обугленным стропилам, которые чуть припорошил снежок...

Айхо, доченька, да где ты... Что со всеми вами... И где был я в это время...

Глухие, холодные стены вознеслись над ним, покрасневшие талые ручьи разливались по мостовым Коугчара. Снег на чёрном угле. Твёрдое, промёрзлое дерево скамейки, на которой летом засиживались, бывало, затемно. Колючие капли дождя на ветру.

И ещё... старик, в хижине которого пришлось переждать эту ночь. Старик, что поведал о том, что двумя днями раньше творилось в чаттарских кварталах города... Измождённое лицо, корявые пальцы, чёрные зубы, которыми он как голодный волк вцепился в кусок сушёного мяса... Стоит ли человеку доживать до этих лет? Тем более, что, говорят, иным в преклонные годы просто омерзительно хочется жить...

Сойти с ума и... вперёд, на собственный "бодариск"? Или загнать в зубы ствол карабина? Дескать, дождался-таки своего часа, сынок? Или... действительно вернуться? Теперь насовсем?

Жаль, не догнал остальных...

Начинаем сначала, сказал он себе мысленно. Этот день - начало. Тебе сорок восемь, и зовут тебя Гриос, и ты добротно слеплен Мастером из лучшей земной глины. Ты движешься в направлении на Бугден. Там, в твоей солдатской книжке есть что-то за подписью маршала Варадоса.

Выдумал кто-то эти книжки. Был ты капитан Гриос - стал ты рядовой Гриос... пусть даже и рядовой гвардии.

Запись просрочена - пустяки. Белый плюмаж на шапке и синяя шинель чаттарских гвардейцев... что может быть лучшим пропуском... Куда теперь?

Или... больше некуда?

Он только сейчас обратил внимание на отчетливый перестук копыт, быстро приближавшийся из-за спины. Как будто кто-то звонко и торопливо постукивал ногтями по натянутой коже барабана.

Гриос машинально потянул с руки перчатку.

- Вот и табачок, - сказал он.

Повернул вороную и на всякий случай нащупал там, внизу, справа, ствол карабина, который как это заведено у чаттарцев, помещается за спиной прикладом вверх.

- Спаситель ты мой...

И прикрываясь рукавом от проглянувшего солнца, приметил, что измученный скачкой конь устало выбрасывает ноги, а неумело схваченный повод проскальзывает у седока в пальцах.

Чёрт-те что стряслось у малого, успел подумать он, выезжая на середину дороги. Да и кто он может быть такой? Дурное время, когда на каждого встречного глядишь, держа наготове оружие...

Хотя, инта каммарас, какая мне, к чёрту, разница, кто он такой и как называла его в детстве мама?..

- Эээ, сынок, да у тебя и стремена толком не подобраны... А ну, постой. Давай-ка разберём, в чём тут дело...

- Стой! - привычно гаркнул он.

Выстрел ударил ему в глаза!

И - будто заледенелой веткой хлестнуло по лицу...

Чаттарец ещё не успел сообразить что к чему, а руки сами, срывая ремнем золочёные пуговицы, вывернули из-за спины ствол карабина.

Он ответил выстрелом на выстрел привычно, из-под руки, почти не целясь. Противник, продолжая нестись во весь опор, пригнулся, как бы пытаясь укрыться за конскую шею. Не попал, подумал Гриос.

И в это же мгновение тот, глупец и торопыга, потерял поводья, всем телом подался вперед, на гриву. Конёк, не удержав равновесия, провалился передними ногами и с размаху перекатился через голову вместе с седоком.

Ах, ты, ах ты, ах ты!..

Гриос, помедлив, тронул шпорами вороную, но та не пошла - замерла как вкопанная.

- Дура, дрянь, ослица! - озлился чаттарец. - Тебе "хаш-хаш" крикнуть?

По щеке его вновь мазнуло что-то ледяное-холодное, белёсое.

Дернул, оторвал, отшвырнул прочь подрубленный пулей плюмаж. Постанывая от боли в спине и шее, принялся сползать наземь. Краем глаза уловил: нечаянный противник, залегши за конем, выставил вперёд руку.

- Ага. Целишься, сынок? - переводя дыхание, спросил чаттарец. - Ну, целься, целься... Может быть, ты и прав.

Лошадь, не давая себя огладить, пятилась задом. Гриос отбросил поводья и непроворно, по-волчьи поворачивая с головой тяжёлые плечи, зашагал в сторону противника. Солнце било в глаза. Обидно было умирать, так и не выкурив табачку...

- Эй, ты, послушай! - крикнул он.

Злополучный скакун следил за подходившим гвардейцем. Кипящей в ноздрях и глотке красной пеной захлебывался конь, бессильно сгребая ногами смёрзшийся навоз и ржавую глину дороги.

Его хозяин завалился в талую грязь возле конской спины, далеко вперёд выбросив руку с расставленными белыми пальцами...

- Инта каммарас!

Чаттарец передёрнул затвор и прицелился. Тускнеющий конский глаз отразил белое, в низких облаках небо и чёрную фигуру человека, вскинувшего к плечу карабин...

3

- Слыхал? - спросил малыш, отрываясь от книги. - Нет, ты слыхал? Кто-то опять стреляет в тюленей. Это келлангийские солдаты. У, дураки, патронов им не жалко.

Тинч вспомнил, что малыша, хозяйского сыночка, зовут Таппи, и что вчера этот занудливый Таппи долго не давал ему уснуть, донимая разговорами. Каким счастливым должен быть человек, который утром может просыпаться оттого, что мать поправляет ему сползшее во сне одеяло...

Он вспомнил вчерашний вечер. В такие вечера и ночи, как говорят, даже сам Ночной Воин не смеет покидать своего убежища в скалах... Берег, казалось, стонал и ворочался под ногами, слепящий вихрь срывал с головы капюшон, а в ушах грохотало так, что Тинч не слышал собственного стука в дверь этого дома. И вдруг - сокрушительная битва гигантов на земле и там, высоко в небе, оборвалась - тишиной, теплом, светом...

Руки... вспомнил он. Жилистые, тонкие руки, исколотые кривой иглой, изрезанные жёсткими нитками, которыми сшивают здесь паруса. Они, эти необычайно мягкие руки проводили его до лежанки, помогли расстегнуть куртку, надвинули на плечи непривычную жаркую тяжесть...

Сейчас в большой комнате, за перегородкой шелестели быстрые шаги. Глиняные миски стучали о деревянный стол. И запахи царили в доме... Не те, что стали для Тинча привычными в эту зиму, городские - керосина и сырой штукатурки, нет, иные - горячей глины, топлёного жира, а ещё - пчелиного воска и полыни, копчёной рыбы, сладкого домашнего хлеба, чеснока...

Быть может, спешить не надо? И не мешало бы вначале позавтракать. Хотя с этим придется обождать: здесь, по обычаю, первыми едят взрослые.

Тинчу было немного обидно, ведь он, в свои неполные пятнадцать, давнымдавно не считал себя ребёнком. Ему припомнились слова одного из героев книги Ратша Киппина, о том, что тот в свои пятнадцать уже убил одного человека и зачал другого. Что ж, с некоторой натяжкой, Тинч мог отнести это и к себе...

При словах малыша ему вдруг отчётливо вспомнился отвратительный вкус тюленьего жира, которым его щедро потчевали в детстве. Ему всегда было жаль тюленей с их усатыми зелёными мордами. Убитый в воде тюлень тонет...

Странно. Кому понадобилось стрелять на берегу в такую рань?

- Папа их на постой не велит пускать, - продолжал Таппи. - Они маму заставили ихнюю лошадь чистить.

- Келлангийские? - отозвался Тинч. - А свои лучше? Герои... Союзнички...

- А ты вчера перед сном говорил, у тебя отец в армии.

- И что?

- И что он вот-вот должен вернуться из Элт-Энно. И что у вас в Коугчаре дом - побольше нашего.

- Хороша, однако, водочка у твоего папы... - усмехнулся Тинч.

Он полёживал на спине, держа возле губ глиняную свистульку-окарину и старался обращать на малыша поменьше внимания.

"Счастли-ивым днём

Ве-ернусь я в дом..."

- Тинчес!.. Тинч!.. Тинчи!.. Смотри!

На ксилографии, включенной в книгу, два больших блестящих войска сошлись в кровавом игрище под стенами крепости. Трубачи раздували щеки, барабанщики били наотмашь, солдаты, воздевая друг друга на пики, выкрикивали слова молитв и геройские песни. На зубцы бастионов, острия знамён и осадные катапульты с манускрипта, помещённого художником вверху страницы, протягивалось на тонкой цепочке золотое кольцо. В нём проглядывали округлые, с завитушками буковки.

- Чат-Тар, осада Галаксиса, - скосив глаза, пояснил Тинч. - Сражение короля Постума с нирлантами.

- А это? - указал Таппи.

- Здесь написано: "Линтул Зорох Жлосс". Так звали автора книги и рисунков.

- А здесь? - спросил малыш, отгибая заворот иллюстрации. Тинч неохотно пригнулся, пытаясь разобрать слова, записанные на свитке.

- По-чаттарски "тидефт"... понашему "тадешт" - "помни!". А! То есть:

"Помни: будет день... Будет день, когда эта битва повторится. Кремон Седрод, водитель войска, принесёт в жертву единственного сына, участью которого станет гибель в плену. Взамен понесут наказанье невиновные, и море крови последует за сим..."

Таппи глядел на него с недоумением и страхом.

- Чушь какая-то... - смутился Тинч. - Этот Линтул Зорох был вообще какой-то странный... как все чаттарцы.

- А, знаю, чаттарцы шепелявые! - оживился Таппи. - Они вместо "мешок" говорят "мефок". Вместо "крыша" - "крыфа"...

- Перестань болтать, - оборвал его Тинч.

- Честное слово! Вместо "лошадь" - "лофадь". Вместо "послушай"...

- Сказано - не болтай! - вспыхнул Тинч.

Книга выпала из рук испуганного малыша.

Тихо было вокруг. Негромко постукивали деревянные ложки в большой комнате. Мерный шум наката доносился с берега.

- Эй, гусёнок, - позвал Тинч. - Ну, будет, не сердись. Послушай лучше.

И подобрав книгу, перелистнул страницы.

- ...И был Бальмгрим. - прочёл он.

- И был он смелым, сильным, весёлым, да таким удачливым - всё, за что ни брался, у него получалось. Сажал ли дерево - да какое вырастало дерево! Строил ли дом - да какой вставал дом! Ходил ли в море - да сколько трески попадало в сети! И, правда, не так богат был Бальмгрим - всего-то голова да пара крепких рук. И жил он со всеми в мире, ни от кого не таясь и никому не завидуя.

Злой брат его, Хайяк и ворчал, и сердился, что Бальмгрим, воротясь из похода, лучшую часть добычи отдает другим, и каждый раз старался отнять у людей то, что раздарил им старший брат.

"Зачем ты это делаешь?" - спросил его однажды Бальмгрим. - Разве и без того мало тебе дано на свете, чтобы есть, пить, иметь крышу над головой и жить, как всем подобает?"

"Ничего-то ты не понимаешь, глупец, - отвечал брату Хайяк. - Ты гуляешь по земле, безрассудно швыряя налево и направо нажитое тобою добро. Скажи, только честно, а ради чего ты это делаешь? Думаешь ли ты о том, что случится, если люди получат слишком много? Если они забудут, что такое нужда и голод? Они станут ленивыми и трусливыми, и затянутся жиром их мозги, и станут бессильными руки, и превратятся они в подобие свиней, которые жрут, что попало и всё им мало. И понаставят они вокруг жилищ ограды, а двери замкнут на сто замков и засовов. И будут они из последних сил хапать и рвать друг у друга, и требовать с тебя больше и больше, а любить меньше и меньше, потому что, запомни, Бальмгрим, никто из людей не любит, когда ему делают добро!"

"Потому, - смеялся Хайяк, - я и прячу от людей то, чем ты их так безрассудно одариваешь. Меня они величают исчадием зла, хотя большего добра, чем я, для них не в силах сотворить даже ты. Они строят храмы, вымаливают у того, кого считают Богом, новые и новые подачки, не подозревая, что крохи эти обернутся для них новым злом. Тебя же они и вовсе не замечают, считая, что ты просто делаешь то, что должен делать.

Скажи теперь, от кого из нас больше пользы?"

Задумался Бальмгрим.

"Наверное, ты прав, - ответил он, - и беда моя в том, что безрассудно творя добро, я забыл помочь людям понять, что Бог истинный помещается в них самих, и что каждый из них сам себе и храм, и крест, и свеча, и чаша... Хорошо, теперь я попробую хотя бы научить людей тому, что умею сам. Пусть они сами, добывая в поте лица необходимое для жизни, узнают настоящую цену и хлебу, и молоку, и новой одежде, и крыше над головой".

И стал он учить людей: как самим строить большие и малые корабли, как ходить морем до берегов Анзуресса и далее, а тех, кто оставался на берегу - как обжигать кирпич и тесать камень, как возводить города, как прокладывать дороги и сажать деревья, ткать одежду и водить стада на высокие горные пастбища.

Увидал такое Хайяк, обрадовался:

"Теперь я вдвое больше дани соберу с этих людишек!"

Тинч помолчал, будто прислушиваясь к чему-то, что происходило далеко за стенами дома. Полоска света померкла между ставнями, льдистые хлопья снова шуршали и бились в закрытое окно. Потрескивал тростник в печи. Таппи слушал завороженно, даже перестав похрустывать зубочком чеснока, что стащил из косицы за печью. Интересно, что в этих краях чеснок совсем не злой, а сладкий. Хотя и паху-учий...

- Но не тут-то было! - продолжил Тинч весело. - Добро, что когда-то доставалось даром, люди добывали теперь своими руками, а заработанный кусок всегда слаще дарового.

"С чего это, - сказали они, - мы станем отдавать тебе, Хайяк, то, что заработано? Ведь оно к нам так просто с небес не свалилось и не свалится. Хотя, если ты больной или немощный, мы, так и быть, уделим тебе сколь-нибудь из наших запасов..."

Злобно вскрикнул Хайяк, отшвырнул поднесённые дары и умчался прочь. Решил он напакостить людям, а для того - поссорить их между собой. И брату насолить заодно.

Вернулся-таки он к людям и, прикинувшись посланником, объявил:

"Недоволен вами Бальмгрим. Никто из вас даже спасибо ему не сказал за науку".

И велел он понастроить по земле храмов, где бы имя Бальмгрима произносилось как имя Бога. Нет Бога кроме него, и кто говорит иное - неблагодарные твари и враги, место которым в зловонной яме. Они бормочут под нос молитвы, но кто знает - какие? Они молятся дома, не принося положенного в храмы. Кому они молятся и чему поклоняются?

Были те, кто слушали его. Были и те, кто усомнился, а тому ли учил их сам Бальмгрим. И закипела вражда, и запылали огни, и полились реки крови... И появились такие, кто стал проклинать и Бальмгрима, и самого Бога, и стали почитать более всех Хайяка - врага человеческого.

Только узнал про это Бальмгрим.

"Погодите-ка, вы, люди, - говорит он. - Посмотрите. Разве те, с кем вы собрались биться, не такие же труженики, как и вы? Разве не добывают они в поте лица свой хлеб? Разве не страдают, как и вы, от засухи, непогоды, болезней? Разве не любят, как и вы, своих матерей и отцов, сестёр и братьев, разве не готовы жизнь отдать за своих детей, разве не любят они землю, что нас носит, кормит, даёт жизнь и принимает в себя по смерти? Так чем они отличны от вас? Неужели им, как и вам, не хотелось бы жить в мире со всеми, и особенно с вами, своими соседями, на чью помощь они всегда полагались и кому всегда сами были готовы помочь?.."

Голос Тинча прервался. Несколько минут он молчал, переводя дыхание и покусывая губы.

- А потом что было? - решился напомнить Таппи. Взобравшись с ногами на лежанку Тинча, он прижался к нему как котёнок и жадно, почти не дыша, слушал рассказ.

- Потом... - вздохнул Тинч и обратился к книге. - Так оно и выходило.

Только разбудит где-нибудь войну Хайяк, так сразу же спешит на помощь людям Бальмгрим. Опомнятся люди, перестанут истреблять и жечь друг друга, а Хайяк уже в другом месте стравливает их между собой. И вновь спешит Бальмгрим уладить людские споры. Да только ведь это ему не в тяжкий труд, а в светлую радость. Всё ему нипочем! До того загонял злого брата, что тот и ног не таскает. А Бальмгрим такую жизнь на земле устроил, что никто и никогда не видывал. Корабли по морю ходят, стада в горах пасутся, и пчёлы летят за взятком, а люди знай снимают урожай за урожаем, дружат, радуются и с ними радуется Бальмгрим-удачливый.

- И тогда, - вполголоса продолжил Тинч, почти не заглядывая в книгу, - злой Хайяк волшебством и хитростью подстроил так, что когда Бальмгрим был один, далеко в море, в сеть к нему попался большой кальмар. Когда Бальмгрим нагнулся, кальмар полез вверх по его руке. Щупальцами притянул к мачте и укусил за шею. Вот сюда...

Хайяк хохотал, глядя, как мучается ненавистный брат. И тогда великий Ниорд, Хозяин Моря прикосновением жезла превратил Бальмгрима в могучий и свежий северо-восточный ветер, а ветры не чувствуют боли.

А Хайяк с тех пор стал коварным и душным юго-восточным ветром. Это его злая сила срывает с домов крыши и топит на рифах корабли. Зато, когда приходит Бальмгрим, над нашим берегом рассеиваются тучи, в заливе появляется рыба, а морякам открывается дорога в далекий благодатный Анзуресс...

- Наши тоже собираются на Анзуресс, - вспомнил Таппи. - Папа вчера сказал, что ему позарез нужны руки, и что он с тобой поговорит. Ты как, пойдёшь или останешься?

Тинч отрицательно качнул головой и открыл было рот, но не успел ответить.

Три тяжких удара - таких, что застонали в петлях засовы - обрушила снаружи на дверь чья-то тяжёлая рука. Таппи, вскочив с лежанки, затопотал босыми пятками за перегородку. Но там на него прикрикнули и он, сконфуженный, вернулся обратно.

4

Гриос опустил у крыльца свою ношу, поднялся по ступенькам и ударил кулаком в дверь.

- Открывай, инта каммарас! - закричал он. - Открывай, чёрт солёный!

У ног его привалился щекой к ступеньке светловолосый парень в куртке городского рабочего. Трехцветная лента, отпоровшись от воротника, прилипла к глубокой царапине на виске. Внешне его можно было принять за сторонника одной из тех мятежных партий, что более года будоражили весь такканский берег от Бодариска до Маллен-Гроска. Пуля пропахала кожу на виске, глаза закрыты, но сердце бьётся. Живуч, мерзавец, думал Гриос, перенося контуженого к дому у дороги. Благодари богов, что мозги не вышибло...

Следом за Гриосом к крыльцу настороженной походкой приближалась вороная.

- Ага! Явилась, желтозубая! - приветствовал ее гвардеец. - Когда хозяин сам всю работу сделал, перед ним и задом повертеть можно? А то, что у хозяина спину ломит и башка не ворочается - не твоя печаль? А, Варрачуке?

Этим именем чаттарские пастухи называют чёрную сколопендру - страшную ядовитую сороконожку, что обитает в скалах.

Помяв ладонью затылок, он тяжело опустился на крыльцо и привычно полез в карман - за трубкой.

- Ох ты, Бог ты!.. Великий Мастер! Ну же и послал ты мне, друг сердечный, мороку. Мало, что подстрелил попутчика... Правда, он и сам пуляет неплохо, но всё грех на душу... И нечего на меня ласково смотреть! - снова обратился он к Варрачуке.

- Чёрт, да так и примерзнуть недолго! - продолжал он. - Думают они открывать, или им дверь высадить?.. Ну-ка, сынок, - нагнулся он к парню, - позволь взглянуть, не зря ли дяде Гриосу пришлось осадить твою милость среди дороги...

Последние слова он произнес машинально, рассматривая изрядно помятый на углах треугольник, на котором не значилось ни адресов, ни фамилий.

Проглядев конверт на свет, чаттарец без долгих раздумий вскрыл письмо и длинным узловатым пальцем повёл вдоль имени адресата.

Ему не понадобилось глубоко вникать в квадраты тагр-косских букв. Несколько самых первых знаков сами сложились в хорошо известное имя и - внезапно и грозно посмотрели на него с листа бумаги...

Он попробовал прочесть ещё раз. Вышло то же самое.

- Судьба... - произнес он в волнении и, едва не упустив трубки, поднялся на ноги. - Одно к одному...

Взгремели, застучали за спиной засовы.

- Эй, хозяин! - усаживаясь в седле, крикнул он. - Присмотри хорошенько за этим парнем. Как очнется, первым делом передай, что его пакет дойдет без задержки, понял? Лично в руки полковнику Даурадесу!

В это время со стороны Коугчара, быстро приближаясь по идущей под уклон дороге, показались семь или восемь всадников в ярко-зелёных мундирах и касках с гребнями.

Ни тагры, ни чаттарцы во время верховой езды не подскакивают так высоко в сёдлах...

- Та-ак, - сквозь зубы сказал Гриос.

- Эй! - позвал он. - Посмотри-ка туда. Ты ничего не видел и не знаешь, понял?..

- Эа! - ударил он шпорами Варрачуке.

Вороная взлетела на дыбы и, рванувшись, понесла своего хозяина прочь, по дороге на Бугден.

5

Раскалённый шар восходил в это время над морем. Волны долгими пластами тянулись к берегу. Там, в розоватой шипящей пене суетились и вновь пропадали в прибое тысячи и тысячи мельчайших живых существ.

Прибой делает жизнь и смерть равноценными. Отсюда, из морской пыли, взошли на землю боги - чтобы создать этот мир, феи - чтобы вдохнуть в него душу, и люди, в чьих сердцах ритмы прибоя звучат и поныне. Сюда, на берег океана принес Хайяк покаянье в смерти Бальмгрима...

Так говорят предания.

- Ти-инчи-и!

Тинч остановился. Покусывая губы, смотрел, как, кубарем скатившись с дюны, взрывая башмаками песок, спешит к нему Таппи.

Несколько минут назад Тинч, пользуясь суматохой, попросил малыша отомкнуть входную дверь, незаметно выскользнул наружу и немедленно зашагал в сторону моря. На подоконнике у лежанки он заранее оставил плату за ночлег - несколько серебряных монеток с отверстием посередине - "жерновков", как называют их в Тагр-коссе.

Именно эти деньги зажаты были теперь в кулачке догонявшего его малыша.

- Тинчи! Папа сказал, что если ты будешь бросаться деньгами, отец тебе дома, верно, здорово всыплет. А ещё он велел сказать, что у нас, деньков так через десять, можно будет хорошо заработать, и чтоб ты, если не остаёшься сам, послал бы кого с дороги... А мама передала припас на дорогу. Здесь рыба, хлеб, картошка... Хлеба маловато, правда, мука почти кончилась. Да-а, - махнул рукой Таппи, - до Коугчара недалёко, а в городе - не то, что у нас, всего хватает.

Тинч запихнул в объемистый карман куртки что-то угловатое, тёплое, бережно завернутое в холстинку. Выбрал из монет одну:

- Повесишь за шнурок на шею... Чего это ты? Ну, вот! - прибавил он, заметив, что губы у малыша поползли одна наискосок другой, а большие удивленные глаза заморгали чаще обычного.

- Тинчи, а ты насовсем уходишь?

- О-ах! - выдохнул Тинч и задумался. - Может, вернусь ещё... А ты не ошибся? Отец твой так и сказал: "полк Даурадеса"?

- Так и сказал: "полк Даурдеса"...

- Надо говорить не "Даурдес", а "Даурадес", - поправил Тинч. - Это старинная фамилия. Ударение в начале и в конце.

- Ну да! - махнул рукой Таппи. - Он и удивился, что за имя такое, "Даура-Дес" - "Железная Лапа"... Ой, - спохватился малыш, - там келлангийские солдаты приехали! На папу кулаками замахиваются. Мне домой бежать нужно!

- Я приду, - сказал Тинч. - Вот только... с кем надо повидаюсь и приду.

- С отцом?

- И с ним. Ты пока... маму береги как можешь, понял? Ну, будь здоров.

Они крепко обнялись, хлопнули друг друга по плечу и - разошлись каждый в свою сторону.

- Тинчи-и! А кто он, твой отец?

- Мой отец - каменщик! Мы с ним - работяги!

Не дойдя первой же дюны, Тинч в нерешительности замедлил шаги и прислушался.

Со стороны дома у дороги не долетало ни звука. Ни крика. Ни выстрела...

Тогда он расстегнул карман, в котором хранилась книга. Из внутреннего отделения осторожно вытянул чётки, составленные из обточенных кубиков окаменелого дерева. На каждой из орехово-жёлтых граней чернел особый значок.

Сосредоточась, он набрал в грудь свежего воздуха, зажмурил глаза и, перемешав косточки чёток, сплюснул их между ладонями.

Открыв глаза, около минуты рассматривал получившийся узор. Чуть слышный голос сказал изнутри:

"Иди куда идёшь. Дом, в котором ты провел ночь, не потерпит ущерба. Неожиданное обстоятельство остановит врагов. Торопись. Тебя ждут дома".

; Вернусь ли я сюда? - спросил он, и снова перемешал и сплюснул кубики.

По виду новый узор напоминал языки огня. Внутренний голос на сей раз молчал...

Тинч пожал плечами, вздохнул и, вначале медленно, с оглядкой, затем всё быстрее зашагал вдоль полосы прибоя.

Он шёл быстро - ему нравилось так идти. В его лохматых, отросших за зиму волосах плясал попутный ветер, ветер Бальмгрима, ветер судьбы и удачи.

Эта земля была землёю Тинча. Этот ветер, поднимающий грузные, чёрно-красные от рассветного солнца волны, наполнял его лёгкие. Эта жизнь была его жизнью, и от простой догадки, что это действительно так, он с мурашками по коже ощущал, как знакомой сладкой тревогой туго наполняется сердце, что ноги сами несут, несут, несут его навстречу судьбе, и что нет, и не будет тому остановки.

- Счастли-ивым днём

Ве-ернусь я в дом...

И был Тинч. И был он смелым, сильным, весёлым, да таким удачливым...

Глава 2. Айхо

Волны стирают в песок неподвижные скалы,

В море открыто гуляет не пойманный ветер.

"Бальмгрим"

1

Итак, пути наших героев разошлись... Кто знает, встреться они у порога рыбацкого домика - и эта история могла иметь совершенно иное продолжение. Куда они так спешат?

Впрочем... нам-то с вами спешить некуда.

Конечно, со временем мы последуем и за капитаном Гриосом, но сейчас, дабы вам, дорогой читатель, стало понятней, что к чему, следует рассказать, кто такой Тинч и что с ним произошло за полгода до описанных выше событий.

Шагать по дороге с карманом, полными "жерновков", было небезопасно. Мало ли кто мог сейчас повстречаться на дороге...

Потому Тинч шёл вдоль берега залива.

Стая крупных черноголовых чаек при его приближении снялась с песка, покружила над головой и неторопливо проплыла в море.

На миг он представил себя такой же чайкой. И тотчас озорной окрепший ветер ударил его в грудь, подхватил под крылья и вынес высоко-высоко над прибоем. А небо обрушивалось ему навстречу, и дальше, в горизонт раздвинулись крылья, а где-то глубоко там, внизу мелькали пенные всплески перелетающих с волны на волну дельфинов.

Имя "Тинчес" на языке тагров и означает "дельфин".

"Эх ты, Тинчи-дельфинёнок..." - как наяву услышал он и прибавил шагу. Сердитый ветер взмёл песок. Сомнения ещё царапались в груди, но цель, во имя которой он весь остаток зимы так стремился домой, была выше любых сомнений.

Чуть видные вдали, черпали парусами из-за линии горизонта игрушечные корабли. По скользким и рыжим от водорослей скалам сбегала вода. Впереди, за дюнами вот-вот должна была открыться река. Там старый каменный мост с четырьмя колоннами по углам пролёг над кипящей Авокой...

- Постой, - сказал он себе. ; Это было здесь.

Да, полгода назад это случилось здесь, где из песка доныне щерится рёбрами остов погибшего на рифах корабля.

Здесь, где он подбирал из полосы прибоя разноцветные камешки.

Здесь, где на камнях лагуны искрятся потеки Жизни, где волны, с чьих гребней срывает пену ветер, то с нежностью матери ласкаются к ногам, то с яростью молотобойца пытаются сокрушить скалы.

Здесь, где в плеске прибоя слышится перепев далеких труб и перезвон песчинок Времени. Здесь, где среди камешков попадаются шарики со звёздочкой - те, что остались от маленьких игольчатых зверьков, что грызли ракушки тыщу миллионов лет тому...

"Жил на свете славный ёжик, из иголочек и ножек, грыз ракушки день-деньской, потому что был морской..."

Здесь, где из-за песчаной косы, кажется, вот-вот выглянет украшенный фигурой острогрудой богини, крутой форштевень древнего судна. Оно птицей летит под темно-красным, как запекшаяся кровь, квадратным парусом с изображением трезубца Хозяина Моря...

Вспомни!

"- Был штурман седой и красивый,

Его провожала жена,

Корабль его золотогривый

Шутя подхватила волна..."

Это случилось в день, когда его разморило на солнце, а он вылепил из песка целую картину, в точности как в одной из отцовских книг. Здесь стоял замок, вооруженный стеной и башнями, ступенчатый Храм Огня посередине, и возле него - священное существо, наполовину женщина, наполовину львица, великая Хормакис. Она неподвижными ракушечными глазами взирала в сторону океана...

Когда ныряешь в глубину спокойного и чистого моря, вверху, над головою является большой блестящий круг, в котором просвечивает хрустальное небо. Под самым твоим боком мельтешат и щиплются рыбёшки, в валунах, обросших зыбкими куртинами морской травы, бочком-бочком пробираются крабы, а с самого дна, если задеть ногой, поднимается и, пыля песком, уходит в глубину круглая и плоская, похожая на истёртый коврик рыба-камбала.

Старики из Анзуресса говорят, что камбала - рыба непростая. Они называют её "ладонь Уданы" и убеждены, что если подкараулить камбалу на дне и не дать всплыть, святая рыба может запросто выполнить любые три желания...

Однако, пока ты думаешь обо всём об этом, ноги сами взбивают воду, чтобы вытолкнуть тебя наверх, к воздуху. И ты - пулей вылетаешь под ослепительное солнце, грохаешься спиной в воду и торопливо подгребаешь, пытаясь отдышаться...

И, представьте себе - внезапно слышишь с берега чей-то звонкий голос:

- Эй! Э-эй! Ты что там делаешь? Выходи скорее!

Ибо там, на безлюднейшем в любое время дня и ночи берегу, где отнюдь не рукой подать до города, там, где из песка торчат заскорузлые корабельные ребра - стоит девчонка...

2

- Эй!

Из-под её локтя поглядывали опасливо две загорелые рожицы: мальчик лет шести и девчушка, того младше.

- Ну, эй же!

Высокая, гибкая как прутик, она зорко всматривалась в Тинча, не забывая в то же время кончиком мизинца поправлять длинные, чёрные, схваченные широкой красной лентой волосы. Одета она была просто и чисто: голубая рубашка и подвёрнутые почти до колен темные брюки, на талии туго стянутые узорчатым пояском. В другой руке незнакомка держала тапочки.

Тинч подплыл ближе, но вылезать не торопился. Пусть ему вначале объяснят, что и к чему. К тому же он привык купаться обнажённым.

- Как тебя зовут? - услышал он наконец, и накатившая волна едва не вынесла его на берег голым задом кверху.

- Предположим, Тинчес. А что? - ответил он, отплёвываясь от воды и елозя коленками по отмели.

- Приполо... Айге? Как?

Во бестолковая, подумал он.

- Просто: Тинчес! Поняла?

- Послушай, Тьинь-чьес! Выходи скорей из моря!

Она чаттарка, понял Тинч. "Айге... Послуфай, Тьинь-чьес..." Что ж, хорошо хоть оттуда, а не из приюта для убогих, что в углу соборной площади.

- Айхо! - позвал малыш и, указывая в сторону Тинча, что-то быстробыстро затараторил по-чаттарски.

- Он спрашивает, почему ты не выходишь, - объяснили Тинчу. - Тебя может унести злой морской дракон Камакудаку.

- Чего? - возмутился Тинч. - Какая ещё Кака-Макака? Давайте так: вначале я вылезу и надену штаны. Потом вы объясните, почему мне нельзя плавать в моей бухте.

- Это ты слепил всё это... царство? - очень серьезно спросила она через плечо.

- Ну, я... - оттаял он. - А что?

- Красиво. А вода тёплая?

- Тёплая. Горячая. Кипяток, - проворчал он и едва не упал, влетев ногой в карман штанов. На песок, к ногам царицы Хормакис, посыпались камешки - обкатанные морем разноцветные голыши, выхваченные из прибойной волны.

Тут были обломки раковин и разноцветная галька, прозрачные, мутноватые, яркорозовые, желтоватые и ярко-жёлтые желваки, настоящие халцедоны, звездчатые шарики окаменевших морских ежей, и - самые древние, чёрные или крапчатые, сглаженные прибойной волной куски базальта...

Угольки, случайно выхваченные человеком из плавильной печи Времени...

Одевшись, он принялся торопливо, одно за другим подбирать свои сокровища, и ещё более смутился, когда заметил, что незнакомка продолжает искоса за ним наблюдать.

Он смочил горсть камней в воде и ссыпал на широкий галечный блин.

- Вот. Сегодняшняя добыча...

Она, опустившись на колени, протянула руку за полупрозрачным, медового оттенка халцедоном. Какая маленькая у нее рука, подумал Тинч. И сама она - что делает здесь, так далеко от города?

- Здесь их много попадается, - облизнув солёные от морской воды губы, бросил он. - Просто надо знать, где искать.

Она, не откликаясь, продолжала рассматривать камешек на свет. В её тонких пальцах, с чуть отставленным в сторону мизинчиком, уголёк из печи Времени казался большой спелой виноградиной, но Тинч глядел не на камень...

Как там сказал неизвестный поэт?

...Меня от скверны излечи,

О ты, взгляд чистый исподлобья.

Из-за тебя - ломают копья,

Из-за тебя - звенят мечи...

Ах да, ведь незнакомка была красавицей... Наверное, он никогда не встречал такую. Просто сказка, а не девушка, понял он внезапно. Что такое, ещё негодовал в нем тот, прежний Тинч, а Тинч нынешний не в силах был оторвать взгляда от этих больших, глубоких, необычайно темных глаз, удлинённого, с небольшой горбинкой носа, маленьких тонких губ...

Встретясь с ним глазами, Айхо, не смутясь, привычно поправила тонким пальцем упавшую на лоб прядку, вернула камешек на место и спросила:

- Много? Зачем же ты их собираешь?

Он зачерпнул ладонью из подкатившей волны:

- Смотри. Это что, по-твоему?

- Вода.

- Вода, - повторил Тинч, разжимая пальцы. - Сколько ни бери её из моря - вода водой останется... А этот камень - обкатан морем. На нём волны оставили свои следы, свой портрет. И я могу унести его с собой, могу подарить другу, чтобы он, положив на ладонь этот камешек, тоже почувствовал, каково оно - море...

Так некогда говаривал ему отец.

- Тебя зовут Айхо? - решил уточнить он.

Она улыбнулась, быстро повела глазами - словно проследила взглядом за мелькнувшей по небу птицей и вдруг затараторила:

- Иногда. Когда я только родилась, папка назвал меня Олеоной, потому что это имя обозначает надежду. Но мне так понравилась одна весёлая птичка, что свила гнездо у нас в саду. Знаешь, она так смешно кричит: "айхо! айхо!", и очень любит семечки и маленькие орешки. И я решила, что все теперь будут называть меня Айхо, или просто - Ай. Лапуль, конечно, на дыбки: "да ты с ума... что это за имя такое - "Ай?" А папка подумал и говорит: "ну и пусть, называйся как хочешь, ты у нас и так всё равно как птичка..." А ты... Это что у тебя?

Она повернула руку Тинча так, чтобы отчетливо стало видно запястье, и он, почувствовав прикосновение её мягких пальцев, затрепетал от восторга.

- Дельфин и якорь, - сглотнув, пояснил он. - Рыбацкая наколка. Означает морское правило: "Спеши медленно".

- Тебя... зовут Тьинь-чьес, - уточнила Айхо.

- Можно просто: Тинч. Или - Тинчи.

- Тьиньчи-дельфинёнок! - произнесла она звучно. - Мальчик, вышедший из моря!

Его слегка смутило это "мальчик", и он, отбирая руку, поспешил спросить по-чаттарски:

- Вы недавно в городе?

- Да... Мы из Ихиса, - вновь повела глазами Олеона. - Слышно по разговору, да?

- Немного. У нас говорят: чаттарцы - это шепелявые тагр-коссцы.

Айхо нахмурилась.

- А у нас говорят, что это тагркоссцы - шепелявые чаттарцы. Они даже название нашей столицы Ифис произносят как "Ихис".

- У нас в Коугчаре живет много чаттарцев, но так далеко от города никто не ходит. Вы поосторожнее. Здесь разный народ попадается.

И только теперь рассмотрел у нее на бедре длинный тонкий кинжал в деревянных ножнах. Он и раньше наблюдал, что чаттарские девушки таскают при себе ножи.

Что ж, девчонка есть девчонка. Пускай покрасуется...

- Я провожу вас до города, - вызвался он. - В случае чего... я... договорюсь.

С моря рванул вдруг ветер, веером растрепал по воздуху волосы Олеоны, поднял дыбом вихры на головах малышей... Песчаный вихрь закружил над ступенчатым Храмом Огня, а великая Хормакис, как показалось Тинчу, иронично и грустно скосила свои ракушечные глаза ему вслед...

Они шли к городу. Малышня, громко споря, мешая тагрские и чаттарские слова, затеяла игру в "чья ракушка крепче":

- Оах, какой ты хытрый! Какой ты хытрый! Тачи'!

- Айоо!

- Зря вы достали меня из воды, - сказал Тинч. - И сами зря не купаетесь. Не сегодня-завтра задует Хайяк, и тогда - прощай, море, до будущего лета...

Айхо понимающе вздохнула:

- Я бы искупалась, да малыши крик поднимут. Папочка с мамочкой нарассказывали, что в море живет Камакудаку, который утащит к себе под воду.

- Вы в Коугчар надолго?

- Не знаю. Здесь мне нравится. До этого мы жили на квартирах в Дангаре, фу!.. Потом отец сказал: "мало ли что, времена неспокойные", и купил нам домик здесь, в Коугчаре.

"В Каукчь-аре" - произнесла она, и Тинч почувствовал, как от этой непривычной мягкости что-то тепло сжимается у него внутри.

- Лапуль, конечно, говорит, что он отправил нас куда подальше, и что он нас бросил. Только я не верю. Он ведь добрый, и ему тоже нелегко. Иногда, как приедет, садится где-нибудь в саду и курит, курит. А иногда плачет. Лапуль...

- А кто этот, ваш "лапуль"? - спросил Тинч.

Айхо непонимающе повела глазами, потом взяла в толк и расхохоталась:

- Ты свою маму как называешь?

- Как, как... - смешался Тинч. - Мама...

И, сам не зная почему, принялся рассказывать то, что решался доверить не каждому.

- Она умерла, когда мне не было и года. Отец говорил: слишком много несчастий было в её жизни. От этого человек не живёт долго. Она была родом из Бэрланда. Родители за долги отдали её в работный дом, хозяин продал работорговцу. В Чат-Таре она оказалась в обители святого Икавуша. Отец полюбил её с первого взгляда и вместе с... с одним чаттарским офицером выкрал её из монастыря. Во время помолвки в окно влетел камень... Им пришлось бежать. Она, когда умирала, попросила, чтобы ее не сжигали, как делают у нас - боялась, что будет больно, а похоронили на чаттарском кладбище... А потом, когда мне исполнилось десять, отец женился вторично... Ну, эту я запомнил! Потом, однажды, прихожу из школы... я тогда ещё в школу ходил... - отец один. "Она, - говорит, - заговариваться стала. Почему, дескать, ты опять купил Тинчу новые ботинки, а мне который день новых туфель купить не можешь?.." Прижал меня к себе крепко-крепко и сказал: "Ничего. Будем держаться вместе, парень. Всё равно, никого лучше нашей мамы у нас не было и не будет".

- Когда это было? - спросила Айхо.

- Четыре года назад. За год до войны с Элт-Энно.

- Значит, тебе сейчас четырнадцать?

- Скоро пятнадцать... Ты на мой рост не смотри, у нас в роду все такие, некрупные. Однажды к нашим соседям полезли ввечеру какие-то, с палками. Отец вышел, хотел уладить миром. Один из тех - его палкой по плечу. Он разозлился, вырвал у него эту палку и так их отделал...

Тинч оборвал рассказ, неожиданно вспомнив и тот вечер, и орущую толпу с факелами и дубинками, и отца - окровавленного, растоптанного, тяжело встающего с пыльной мостовой...

- ...ведь его когда-то учил сам капитан Гриос, - машинально довершил он.

- Кто? - переспросила Айхо.

- Капитан Гриос, чаттарец.

- Моего отца тоже зовут Гриос, - сказала она.

3

Два раза в году, весной и осенью, на побережье приходит Время Ветров. По временам то Хайяк, то Бальмгрим - стегнёт песком по окнам, раскачает, повалит, разбросает забытые на берегу снасти. Ночной шквал оставляет после себя развороченный берег, где в изменившей очертания полосе прибоя мелькают вперемешку лохмотья рыжих водорослей и белые корневища "каменных роз".

В один из тех осенних, не очень спокойных, но солнечных дней Тинч подошёл к дому, где жила Олеона.

По саду, подбирая опавшие в траву перезрелые груши, бродили стреноженные кони. На скамейке у крыльца курил трубку высокий, очень худой, широкоплечий и длиннорукий человек. Поглядев на Тинча глубоко запавшими, тёмными глазами он, не вынимая изо рта трубки, прогудел в усы:

- Подойди-ка сюда, сынок.

И, не отрывая ощупывающего взгляда, спросил:

- Ты - сын Даурадеса? Хотя, что я спрашиваю... Вылитый Маркон! Только волосы её... и в глазах что-то есть. Садись-ка рядышком, сынок. Айхо скоро выйдет.

Говорил он по-тагрски без акцента, и лишь временами добавлял чаттарские слова.

- Тинчес, Тинчес... Давно я хотел поглядеть на тебя, Тинчес - сын Даурадеса, - продолжал он, ещё раз внимательно осмотрев Тинча с головы до ног. - Знаешь, а башмаки твои скоро в отставку попросятся. Сапоги есть на зиму?

- Найдутся, - ответил Тинч.

- Отец... гм... пишет?

- Пишет.

- Денег присылает?

- Присылает.

- Значит, так и живешь, один?

- А я не один живу. По соседству с сапожником. Если мне понадобятся сапоги, я найду, кого попросить.

- Так, - вздохнул Гриос. - Эх, правый-левый сапоги, оба-два не с той ноги...

Захватив худыми, пожелтевшими от табака пальцами чашечку трубки, он вроде бы наблюдал, как между ними струится синеватый дымок...

- Что, отец много обо мне наговорил?

- О вас? - пожал плечами Тинч. - Иногда рассказывал.

Ему не хотелось упоминать, что, по словам отца, тот капитан Гриос погиб в Чат-Таре во времена восстания Каррабо-Пратта, четырнадцать с половиной лет тому назад. Отец не мог ошибаться. Отец солгал! И то, что должно было скрываться за этим, Тинчу предстояло когда-нибудь узнать.

- Ты очень похож на мать.

- Похож.

- Вначале не очень заметно, потом пошаришь в памяти...

- Да.

- Ты её помнишь?

- Нет.

- Ххак! - сказал чаттарец.

Протянул узловатую, похожую на иссохшую ветвь руку, подтянулся за край скамьи и сел лицом к лицу с Тинчем.

- Вот что... - сказал он. - Я не знаю, что там обо мне нарассказывал Маркон. Но если ты вместо путного мужского разговора будешь осла за хвост тянуть, я рассержусь и... и заброшу тебя вон на ту высокую грушу.

Тинч измерил взглядом дерево.

- Как бы я вас самого туда не зашвырнул.

- Чего? - не сразу понял Гриос. - Ах ты, сын Даурадеса. Инта каммарас! А ну, подай-ка мне свою железную лапу, Тинч - сын Маркона! Поглядим, подарил ли тебе твой отец что-нибудь, помимо своей дерзости!

Тинч вспыхнул от гнева и, не задумываясь, протянул ладонь. Но чаттарец не стал давить его пальцы своими тисками, он перевернул руку Тинча так и сяк, осмотрел татуировку с дельфином вокруг якоря, потом повернул её ладонью вверх и покачал головой:

- Как же это ты, сынок? Мне Айхо говорила, правда... Прямо по линии жизни...

По шершавым, накрепко вкоренившимся мозольным буграм, ладонь Тинча напоминала булыжную мостовую. Широкий сине-лиловый рубец пересекал ее наискосок.

- Да это весной, в порту, когда грузили бочки, - пояснил Тинч. - Оборвался трос, а я его ловить вздумал, без рукавиц... Забыл, что внутри - стальная проволока... Да ерунда это! - рассмеялся он, разминая пальцы. - Только смеху на весь Урс, а так... залили водкой, перевязали. Наутро - опять в работу.

- Хозяин у нас был что надо, - неожиданно разговорился он. - Звали его Тосс. Старый Тосс... Когда взяли первый трал, выбрал здоровенную рыбину, залил ей в глотку вина, погладил, поцеловал - прямо так, сопливую! "А ну-ка, - говорит, - тварь морская, сходи к своим, расскажи, как мы гостей встречаем!" И метнул треску за борт. Это он чтобы рыба веселее шла в сети... Вот она нас попотеть и заставила! Заштилело! мы день-деньской - на вёслах, ладони - сплошь голое мясо, а с вечера до утра теми же лапами свой улов чистишь, солишь, в бочки забиваешь, да побыстрее, ведь и поспать часок надо! Ну, да мы - работяги. Нам и не такое по плечу...

Тут в дверях дома показалась Айхо, и он поднялся ей навстречу.

- Постой минутку! - ухватил его за плечо Гриос. - Ещё один вопрос. Как бы это сказать... Я, конечно, не знаю, что мог сказать обо мне Маркон. Скажи, - только честно! - скажи, отец... если бы мы с ним повстречались, то он... что?

Огромные сапоги Гриоса были исхлестаны полынью и сплошь в белых брызгах от морской соли. В саду, под гигантским деревом рослая вороная нежно терлась изогнутой шеей о гриву серого...

- Я думаю, - ответил Тинч, - что он был бы рад.

- Рад? Ты сказал: рад?

- Я сказал: рад, - повторил Тинч. - Извините... Айхо!

- Хочешь, - предложил Гриос, - заседлай вон того серого, а дочь возьмет Варрачуке. Прогулка им не помешает.

- Спасибо, но... Должно быть, не выйдет. Сегодня мы собрались на Кипящие рифы. Я и лодку нанял. Когда-нибудь в другой раз, можно?

- "Можно", "можно"... - притворно поморщился Гриос и подмигнул:

- Ты у девушки, когда поцеловать захочешь, тоже будешь "можно" спрашивать? А, сынок? Оах-ха-ха-ха-ха!

4

Когда-то, очень давно подножие Тропы Исполинов омывалось волнами. Они свободно плескались меж базальтовых столбов, что назовут впоследствии "Сестра и Семьдесят Семь Братьев". Когда-то, в тот день, когда земля вспучилась, а Исполины, подобно озаренным огнем пальцам потянулись к небу, вода отошла, обнажив горячий новорожденный берег. Потом много дней и ночей в недрах земли что-то урчало и шипело, близ берега открывались горячие ключи, а в грязевых колодцах что-то хлюпало и вздымалось вверх - как будто оттуда кто-то постоянно пытался выпрыгнуть, да не хватало сил. В заливе один за другим возникали со дна и ползли в море дымящиеся каменные бугры, похожие на огромных морских черепах. Выйдя на простор залива, они замирали широким полукольцом, образовав отроги Кипящих Рифов, из-за которых неприступен с моря город каменщиков Коугчар.

За всю историю существования города Рифы не смогли защитить его лишь один раз, и этот случай Тинч запомнил на всю жизнь.

Маркон Даурадес тогда был старшиной цеха каменщиков, а самый дешёвый бутовый камень брали тут же, у моря. Весь день они с отцом лазали по скалам, намечая точки для сверления шпуров. Взрывать собирались назавтра, а сегодня лишь сверлили и подбирали осколки, что остались от предыдущих взрывов.

День выдался дождливым и ветреным, но залив, словно утомленный от ночного шторма, покоился серым зеркалом, изредка, нехотя побухивая в скалы невысокой прозрачной волной. Однако не знал усталости порывистый ветер с песком. К концу дня лицо у Тинча горело. Уставший, он завернулся в отцовский плащ и потихоньку клевал носом. Здесь же, под навесом скалы, отдыхали собравшиеся домой рабочие.

- Странное нынче море, - в который раз за сегодня сказал кто-то. - Погодите-ка... Смотрите! Что это?

И Тинч увидел, как из грозового облака, что собралось у горизонта, отвесно вниз опускается серый заостренный клюв.

Такой же продолговатый клюв вылез из моря навстречу, и оба они, соединясь, превратились в один высокий тонкий ствол. Протяжный удар грома долетел до берега.

И вот уже не один, а много стволов, почернев, изгибаясь лебедиными шеями бродили по морю, и в непрерывном рокоте грома всё новые тяжёлые клювы опускались из подступающей к берегу тучи.

Ветер с дождём были забыты. Поднявшись из-под скалы, люди в оцепенении наблюдали, как один из пронизанных молниями вихрей, подобный руке великана, шарящей по взмученным серым волнам, ускоряясь, пошёл прямо на берег.

- Стойте! Назад! - кричал отец, но его никто не слушал.

Они остались вдвоём. Отец не сводил глаз с побелевшего от молний, ревущего и воющего моря...

- Вот так, значит?.. - задыхаясь, приговаривал он. - И ты, жалкий слепец, вздумал меня запугать? Запугать нас?! - кричал он, прижимая к себе Тинча. - А я не боюсь тебя, незрячий выродок, как всегда не боялся, понял? И мы оба тебя не боимся! Правда, Тинчи? Ага! Правда!..

Углы плаща вырвало из их рук. Гулкая расплывчатая тьма сшибла с ног, придавила к подножью скалы. Тинч почувствовал, что не может ни вдохнуть, ни выдохнуть и потерял сознание.

...Потом были темнота и языки огня на щепках плавника. Волны накатывали на берег. Сам он, укрытый чьейто курткой, лежал у костра. Рядом вполголоса беседовали отец и двое-трое из рабочих.

Утром он рассмотрел страшный след - как будто здесь, прямиком через дюны протащилась огромная змея или гусеница. Ближе к дороге торчали вверх колёсами полузасыпанные песком, растерявшие камень повозки, и угрюмые люди с покрасневшими глазами раскапывали мокрый песок - медленно, безнадёжно...

Смерч прошёл по окраине города, разметав домишки предместий и повергнув наземь маяк, возле которого находилось их жилище.

С того дня корабли обходили Коугчар на ещё более почтительном расстоянии. А Маркон с сыном весною поставили новый дом...

5

Эх, да что за славное случилось в тот день море! Сладковато-свежее в порывах моряны, радужное в иголочках брызг, серебристое как наряд невесты! Тинч приналёг на вёсла, с удовольствием ощущая, как похрустывают на спине мускулы. Айхо вздумала было сунуть руку в воду, поглаживая мелкие волны, но Тинч её предостерёг: здесь, в глубине могло и в самом деле обитать что-нибудь такое, что не чета сказочному существу Камакудаку...

Добрались быстро. Тинч вылез из лодки, закрепил якорь и подал руку Айхо. После зыбкого и долгого пути им обоим казалось, что камни под ногами слегка покачиваются, как бы стремясь вот-вот уйти туда, в оливковую глубину лагуны, туда, где временами скользили медленные тени, и откуда из гладких волн время от времени поднимался гибкий плавник чудовища.

Её маленькая загорелая рука была на ощупь сухой и мягкой, и слегка подрагивала - как только что взятый из гнезда птенец.

Задул Бальмгрим - славный шторм будет к вечеру. Айхо обернула плечи широким платком. Тинч расстелил куртку на плоском, зелёном от засохших водорослей камне -присаживайся.

Сам примостился поодаль. Колотилось сердце. Оттого ли, что долго не брал в руки вёсел? Искоса поглядывал на Айхо.

Волны открытого моря набегали на камни и разбивались её ног. Её обернутая в платок фигурка показалась ему такой беззащитной, что захотелось присесть рядом, обнять за плечи, шептать на ухо непривычные, мягкие слова...

Море, под неоглядным, плывущим куполом небес, всё - текло, шевелилось, переливалось огнями и отблесками. В отчетливой дали, на горизонте появлялись и пропадали паруса - это шли корабли из Урса в Анзуресс и обратно. С другой стороны, над ровно вздымавшейся поверхностью бухты - кряж Тропы Исполинов трепетал в полуденном небе.

- Боже, сколько вокруг всего... - прошептала Олеона. - Сколько свободы, сколько простора... Цвета! Звуки!..

И тут же всё испортила (о женщина! Пусть и просто девчонка!):

- Нас отсюда не смоет?

Тинч отрицательно затряс головой: глупости.

- Может быть, приплывём сюда в другой раз?

- Будущим летом. Завтра я ухожу в Бугден, на заработки. До весны.

- А ты говорил, что дней через пять, - напомнила она.

- Говорил... - признался Тинч.

- Ты уходишь, папа уезжает... - сказала Айхо. - О чём это вы с ним поспорили?

- Так...

Ему так хотелось рассказать о тысяче вещей: и о том, что деньги, на которые ему бы жить да жить в эти пять дней, пришлось потратить на аренду лодки, но он ни капельки об этом не жалеет, и о том, что он, сын Маркона Даурадеса, никогда не сидел на лошади, и тому была причина - мечта стать настоящим моряком, а ведь ни один уважающий себя моряк не станет и пробовать садиться в седло...

Мощный вал катился в это время с моря. Споткнулся о подводный камень и с грохотом разбился у подножия рифа.

- Айхо... - начал он и остановился, сам не веря тому, что так просто и спокойно обращается к этой величавой красавице, и что он запросто может подсесть к ней рядом, и даже попробовать обнять её, и даже... Впрочем, о том, что именно он может попробовать "даже", Тинч старался не думать...

- Айхо, ты знаешь... Нам, морякам, не подобает, но я бы очень хотел как-нибудь прокатиться на лошади.

- У нас в Чат-Таре все умеют ездить верхом. Меня даже папина Варрачуке слушается. Папа говорит: я на ней как дикая кошка. Правда, смешно: кошка с крыльями?.. А что?

- Приду весной - научишь?

- Тебя? Сына самого Даурадеса?

- Меня. Ну, так получилось. Тебе какие больше нравятся, вороные? Знаешь, про них песня есть:

- Эх, три воронёнка,

Три чёрных жеребёнка,

Озорных, лихих как ветер

Вороных коня...

- Я другую песню знаю, - серьёзным голосом сказала Айхо. - Хотя и не про коней, можно? Только я буду сидеть спиной, и ты на меня не смотри, хорошо? Слушай.

- Был штурман седой и красивый,

Его провожала жена,

Корабль его золотогривый

Шутя подхватила волна...

Шутя подхватила волна.

Корабль его золотогривый,

Что звался "Морской Лев" -

Ушёл он, ушёл с отливом

Под пенье морских дев...

Песня была известной Тинчу. Он слыхал её не раз и на чаттарском, и на тагрском, и на языке жителей Анзуресса. Но голос... И особенно припев - как удар прибойной волны:

О жизни океан!

О вы, невидимки-года!

Волнами корабль,

Мой старый корабль

Вы гоните,

Гоните

В никуда...

Звонкий, бесстрашный голос, который, то словно подхваченный ветром взмывал небесным колокольчиком, то - словно летящий в бездну, туго вибрировал внизу... Голос из тех, что заставляют оцепенело врастать в камень, всем телом почувствовать, как трепещут в резонанс невидимые струны, запрятанные где-то там, глубоко и тайно...

Боже!

Как мог он не услышать его раньше? Как он посмел не различать в её устах этой песни, от одного отчаянного взлета которой к небесам сердце готово превратиться в набатный колокол, песни, которая обладает, кажется, невиданной силой укрощать вздыбленные над берегом валы океана...

Шлёт ветер недобрые вести,

Ему, как всегда, невдомек,

Что плачет усталая Бэсти,

Что вступит нужда на порог,

Что вступит и вытянет жилы,

А дети... как им объяснить?

Найдутся проклятые силы

О муже далёком - забыть...

Айхо, обронив с плеч платок, стояла на выступе скалы, далеко вперед, навстречу парящим брызгам протянув тонкие руки. И это повинуясь ей затихало и снова поднималось море, она так хотела, она - была повелительницей моря и мира.

И вся она была - высокая, сильная песня.

О, жизни океан!

О вы, невидимки-года!

Волнами корабль,

Мой старый корабль

Вы гоните,

Гоните...

В никуда...

6

Тем вечером они долго стояли у калитки. Когда совсем стемнело и на прощанье, как обычно, были протянуты руки, Тинч не отпустил руки Олеоны.

- Ты что? - услышал он громкий шепот. - Не надо, пусти.

- Айхо, - непослушным, хриплым голосом произнес он. - Послушай, Айхо. Мне надо сказать... Это очень важно.

И замолчал, потупившись, подбирая и вновь теряя запропавшие слова. Она тоже молчала. Только ладонь ее испуганным зверьком напружинилась в пальцах Тинча. Мгновение за мгновеньем пролетали мимо, и мимо него, нахмурясь, глядела неприступная, непостижимая, прекрасная Айхо!

"Ты, когда девушку поцеловать захочешь, тоже будешь "можно" спрашивать?.."

Тинчу тогда неведомо было то, что стало таким ясным и простым впоследствии. В Урсе ему, как и всем парням его возраста и занятий, в путину было не до любовных приключений - лишь успевай поворачиваться. В голове смутным безумным потоком кружились обрывки историй, когда-то и где-то слышанных, о том, каким это бывает - оно...

Страшным усилием он поднял и положил на её плечо другую руку, потянулся лицом к ее лицу. Горло стянуло как петлёй, и мир, и без того неясный, окончательно потонул в приторной душной темноте... Олеона рванулась, вырвалась и тяжело дыша встала на дорожке в паре шагов от него.

- С вами, ребятами, нельзя дружить, - донеслось до Тинча. - Каждый только и думает, что...

"Я - каждый!" - горько подумал он.

Ему вспомнился Урс. И старый бородатый Тосс, что в день расчёта, указав на него, воскликнул при всех: "вот человек, которому я за всю службу не сделал ни одного замечания!"

Спросил в сердцах:

- Так как же?

- Ты прости, - ответила она, - но у меня... у меня есть один знакомый парень. Я его очень люблю, и...

- Ладно, прощай, - сказал он грубовато.

- Ты не понял, Тьинь-чьес... - начала было Айхо. - Подожди... Вернись! Вернись!.. Вернись, пожалуйста!

Гневная волна захлестнула его с головой, и он только скрипнул зубами, ускоряя шаг.

В ту ночь он не скоро вернулся домой. Кругами, петляя по переулкам и улочкам, он обошёл чуть не половину Коугчара. Несколько раз он возвращался к дому Айхо, и стоял невдалеке от калитки. В глубине сада ярко светились, потом погасли окна. Ему показалось, что на скамейке он видел Олеону, она о чем-то шептала, прижимаясь к отцу. Огонёк трубки Гриоса качнулся в сторону забора и Тинч поспешил уйти.

Потом он отправился к морю и сидел на опрокинутой вверх дном лодке, наблюдая, как из рокочущей мглы то и дело поднимается пенная полоса, для того, чтобы вновь пропасть, с шипеньем разойдясь по песку. Был час прилива.

Тинч разделся. Прохладные ручейки коснулись щиколоток.

Он разбежался и нырнул наугад. Тягучая, смутная глубина потянула его в себя. Ему захотелось уйти в неё целиком, растаять, исчезнуть, стать единым целым с полусонной толщей моря... На какое-то время он потерял способность различать где дно, где поверхность... Сердце билось спокойно, и лишь пузырьки воздуха торопливо щекотали тело. Он вынырнул, подставил лицо холодному ветру и не торопясь поплыл к берегу.

Рано утром, едва рассвело, он, помахав, по своему обычаю, окнам дома, поскрипывая новыми сапогами, шёл по дороге на Бугден. Сапоги те сработал Тинчу один элтэннский паренёк по имени Пиро, семья которого жила по соседству с домом Даурадеса. Именно их защищал отец в тот злосчастный вечер... И теперь, когда отец, "волей судеб", как он часто говаривал, хотел или не хотел, а воевал против Элт-Энно, семье сапожника-элтэннца, по желанию Тинча и доставались деньги, которые посылал из армии отец...

Так будет справедливо - сам, три года назад, решил он. И от своего решения, как и положено истинному Даурадесу, не отрекался и не посмел бы отречься. Да он скорее дал бы отсечь себе руку по локоть! "Трабт ансалгт!", "Будь верен лишь себе и - никому другому!" - было начертано на их фамильном гербе. И Тинчес, как последний представитель рода, считал себя вправе соблюдать это...

Как и... вошедшую в пословицу гордость представителей семьи Даурадесов!

И ты ушёл, упрям и одинок,

К былой надежде не ища возврата...

Как ласково хранит она цветок,

Тобою ей подаренный когда-то!

Она грустна, но верит без смятенья,

Что твой уход - начало возвращенья...

Глава 3. Скачка

И снова на камень ступил гонец,

И встал у края земли,

Где волны катили седой свинец

И пенились на мели.

А берегом частые тучи шли,

Подобные парусам...

И всадник спросил:

"Что за свет вдали?"

"Иди, и узнай сам!.."

Ратш Киппин, "Странствия Магриса"

1

В ту пору на всём протяжении Таккана сплошной полосой тянулись пески и пески. Вдали от моря пески сменялись красными глинами, далее начинались луга. Горы, ближе к границе с Чат-Таром, встречали путника нагромождением скал и разломов пород, рядами, шеренгами и колоннами гигантских каменных пальцев. Один из этих ступенчатых гребней начинался к западу от Коугчара и назывался "Сестра и Семьдесят Семь Братьев", хотя... по правде, кто считал этих братьев? Тагры называли эту цепь "Тропой Исполинов" или, точнее, "Тропой Исполинов, что шагают по вершинам гор".

За Тропой Исполинов шли округлые вершины и склоны, пропоротые верхушками базальтовых скал, поросшие вереском, колючкой и низким запутанным лесом, а ещё далее - покрытые снегом и льдом. С высоких ледников брали начало реки, мутными потоками стремясь вниз, на равнину. В их руслах лежали гигантские округлые камни, которыми, по преданиям, когда-то играли великаны.

Дороги петляли по склонам, уводя то выше, то ниже. Нередко, путник, проведя в седле деньков пять, лишь перебирался на ту сторону небольшого ущелья. Порой он мог даже перекинуться парой слов с другим путником, что пробирался по другой стороне, хотя пожать друг другу руки они смогли бы отнюдь не скоро. Внизу, под обрывом грохотал поток, сверху нависали узловатые ветви деревьев; дорога, подремонтированная весной, скрипела и прогибалась под копытами коня. И только где-то в долине грудь отпускало чувство опасности...

Ах, раннее утро... Рассветный огонь обожжёт верхушки сосен, что неторопливо покачиваются под порывами ветра, и чёрная птица, хлопая крыльями, опустится на ветку:

- Ка-ак! Др-рыхнешь?!

И верный конь переступает рядом, тянет морду - озяб, бедняга. Пройдешь ему спинку суконочкой, заседлаешь - да не тем новомодным седлом, чтобы мягко тебе, а таким, чтоб удобно коню, и - в дорогу...

Спеши, приятель!

На горных лугах трава вырастает по конскую грудь, а заберёшься глубже - скрывает с головой. Хотя, сторожа из деревень, что рядом, следят, чтобы посторонние не топтали покосные травы, не прокладывали путей по своему хотению, и сурово спрашивают с каждого, кто приближается к чаттарским владениям. Грабителей не милуют, бродяг - не терпят: хочешь или не хочешь, а поступай в работу или не гости чересчур. Бывает, что село с селом затеет потасовку, и тогда старейшины следят, чтобы ссора не затягивалась надолго. В горах любое недоразумение может обернуться многолетней и жестокой войной...

Чаттарская кавалерия издавна ценилась по всему Таккану, а иметь при дворе гвардию, набранную из горцев, считалось делом престижа. Жилистые и скуластые, выносливые, выросшие на свежем воздухе чаттарцы представляли собой внушительную силу, которую нельзя было использовать единственно против других чаттарцев. Удивительно, но крайне резкие и драчливые между собой дома, чаттарцы на чужой земле проявляли редкую взаимопомощь и держались стеной, особенно если речь заходила о национальных интересах. Они отстояли свои кладбища и храмы в Бугдене, Коугчаре и Дангаре, они исповедовались своим священникам, они подчеркнуто носили одежды цветов своего национального флага: синего, фиолетового, чёрного.

Взберись по тропе на главу самого высокого из Исполинов, и за спиной твоей останется Чат-Тар, а впереди - испещренная путями тагркосская равнина, что пролегла от Бодариска до Маллен-Гроска. По ней - продолжишь путь...

Вспомним же о капитане Гриосе!

С холма на холм, с пригорка на пригорок поднималась и опускалась дорога, и всадник на ней то подставлял правую щеку северо-восточному ветру, то окунался в белую мглу, наплывавшую от подножия гор.

Эта дорога была ответвлением главной и вовсю петляла меж холмов и оврагов. Вела она в сторону предгорного посёлка Шортаб. Там, по предположению Гриоса, и должен был стоять мятежный драгунский полк под командой Даурадеса. В отличие от главной дороги, чьи плиты были уложены "в замок", эта была устроена проще. Оттого и щерилась она кое-где прогалинами. Местное население время от времени воровало хорошо обтёсанный камень.

Колокол часовенки почудился издали.

Тревожится, подумал Гриос. Будто о чьей душе тревожится, о чьей душе? Сожженного на погребальном костре тагркоссца? Изъеденного могильным червём чаттарца?

После получасовой скачки гвардеец, убедившись, что дорога позади - пустынна, решил дать отдых лошади и поехал шагом.

Происшедшее полчаса назад начинало подергиваться пеленой. С ним ли это было? Он ли с такой горячностью, очертя голову рванулся вскачь... Куда? От кого? За чем? Он ли не спал двое суток? Он ли сейчас качается в седле на полудикой от холода и голода, забрызганной грязью лошади?

Временами он ехал в забытьи, не то побеждаемый сном, где с ним встречались и разговаривали знакомые и незнакомые люди, не то уходя в воспоминания, откуда острыми зубцами выпирали давние и недавние события.

Он чувствовал: невидимая пружина соскочила со взвода, и весь механизм сам собой, с сабельным лязгом сдвинулся колесо к колесу. Зубец прищелкнул о зубец, невидимый маятник пошатнулся, шмыгнул туда-сюда, и - заходил, заплясал, зашёлся в упругом барабанном ритме...

Келлангийцы не дураки, станут дознаваться, что к чему. Как тогда, пятнадцать лет назад, в Чат-Таре...

Хозяйке - ствол пистолета в рот: говори! Хозяин дома - за ружьё. На шум прибегут соседи. И тогда им поможет чудо - кирасирам дай лишь повод...

Мало ты насмотрелся на такое?

Что ж, видать, вслед за Чат-Таром, пятнадцать лет спустя, настает очередь Тагр-косса.

Вернуться? Поздно. Как всегда - слишком поздно!..

Не вернуться туда, в пятнадцать лет назад, когда тебя, со скрученными позади руками, волокли по улицам Ихиса, мимо пробитых пулями мешков с песком, мимо забрызганных кровью сапог келлангийских и тагркосских солдат, мимо трупов, что враскачку швыряли в телеги.

2

"- Хорошо, хорошо, капитан Гриос, - вновь, как наяву, услышал он мягкий, с доверительной интонацией голос.

- Вы знаете, а нам о вас многое известно. О вашей службе, о боевых наградах, о том уважении, которым вы пользуетесь у простых солдат... И потом, вы ведь не будете отрицать, что, собственно, сами наотрез отказались участвовать в этой бессмысленной, братоубийственной резне? Боже мой, боже мой! Подумайте-ка, ведь при разгроме мятежа мирных жителей погибло вдесятеро больше, чем, собственно, солдат! Вы совершенно правильно сделали свой выбор и я... Господи, да какой дурак посмел связать вам руки? Капитан Гриос, капитан Гриос... Эй, там, поживее!..

- Я уже, собственно, говорил об этом, - продолжал навязчиво журчать в голове тот же мягкий, деликатный голос, - но считаю своим долгом высказаться ещё раз, со всей определенностью. Нельзя требовать свободы для одних себя, не согласовав этот вопрос с другими заинтересованными лицами. Какая бы власть ни царила в стране, она не власть без надлежащего порядка. Согласитесь! - что свобода, собственно, есть всего лишь верное соблюдение закона, согласованного с демократическими нормами! Хотя именно этого, увы, не понимают мятежники Каррабо и Пратта, а ведь Паблон Пратт, между прочим, даже не чаттарец... Постойте-ка! Говорят, также, что у вас были какие-то там, ну, чисто приятельские, конечно, знакомства с кем-то из этих людей?

- Что же вы молчите? Ах, да, конечно! Весь город только и говорит не только о ваших смелости, отваге, чести но и, разумеется - о вашей душевной чистоте и привязанности к близким...

- Ну, собирались, да? Пирушки, картишки, девочки... Ах да, простите, ведь вы женаты, да! И у вас ребёночек, помнится, его надо растить, а это сейчас так трудно. Мальчик, конечно? Ах, девочка... Нет и годика... Вот видите. Что? А, допрашивали вашу жену... Ну, это обычная грубость, военные люди, да, собственно, в такой обстановке... Вы сами военный, должны понимать.

- Скажите, кто-нибудь из этого списка когда-либо бывал в вашем доме? Так, так. А вот этот... лейтенант Маркон Даурадес? Не верю! Неужели ни разу? Ах, старые счеты! Как, как? Отбил у вас невесту? Вашу невесту? А на ком же вы, собственно, сейчас... Не слышал, не слышал, расскажите. Но учтите! Я наведу справки, хотя бы мне понадобилось добраться до самого святого Икавуша...

- Теперь подпишите вот здесь, прошу вас. И мы вас сразу же отпускаем, немедленно отпускаем, просто немедленно, берём и отпускаем..."

Майор Курада, начальник секретной службы. Это по его протекции Гриос впоследствии получил назначение в личную гвардию маршала Варадоса.

3

Когда-то в детстве всё было проще. Возвращался домой наслышанный о проделках сына отец, делал язык трубочкой, вот так. Затем, не проронив ни слова, снимал с гвоздя специально существующий для порки ремень и всё в мире само собой вставало на свои места.

Там, в горах, на северных склонах до сих пор лежит чистый, белый-белый, пахнущий молоком снег. Он будет таять до середины лета. Гремят, разливаясь, зажатые в теснинах Авока, Лаэста и ещё тысяча тысяч рек и речушек. Почему ты медлил, почему летом не сбежал с семьёй туда, где по лугам скоро поднимутся высокие, влажные травы...

Когда там, в деревнях готовят траву на силос, в башню запускают ребятишек. Сверху им на головы сыплется сочная, горячая от солнца трава, а ребятня внизу топчется, танцует, борется... Поначалу внутри с жаркого дня бывает прохладно, весело, но мало-помалу выматываешься, начинаешь пыхтеть, оступаться, падать, а трава, охапка за охапкой, валится и валится на голову, на плечи, и вот уже нет никаких сил вытягивать из нее ноги, и ты понемногу начинаешь вязнуть, вязнуть, вязнуть...

Копна за копной. Пока затаптываешь одно, на плечи валится другое...

Тогда же, пятнадцать лет назад, после всех мятежей и трибуналов, уволенный со службы, он в поисках работы метался по городу. Сами стены Ихиса, казалось, готовы были сойтись, чтобы раздавить его как гнилой орех. Он боялся невзначай назвать кому-нибудь свое имя, которым недавно так гордился... И, как искупление, внезапно встретил молодого тагркосского офицера. Одного из своих друзей. Пожалуй, даже, одного из давних и лучших. Единственного, кого он не выдал на допросах...

Гриос был при оружии, но всё равно не стал бы обнажать "бодариск". Он остановился, опустил руки и замер, готовый ко всему на свете.

Однако, словно не заметив его, легко и спокойно прошагал мимо тагркосский лейтенант, имя которого было Маркон.

Маркон - Железная Лапа. Маркон Даурадес.

Именно об этом то ли думал, то ли снова и снова переживал в видениях в это студеное утро подпирающий плечами низкое небо, грузно осевший в седле, широкоплечий чаттарец по имени Гриос.

4

За холмом несколько раз ударило - туго и коротко, словно палкой в подушку. Наезжая, Гриос увидел хорошо ему знакомую развилку на две дороги. Правая сворачивала вновь к старой дороге на Бугден. Та, что отходила влево, вела к горам и посёлку Шортаб, за которым, через перевал Волчья Пасть проходила дорога на Дангар.

Развилка, селение неподалеку, местность вокруг - всё кишело людьми. Застава? Лагерь?

Эх, установить бы здесь, на высотке, пушечку, да шарахнуть! Вот бы они там, внизу засуетились, вот бы забегали!..

В глубоких, ещё дымившихся ямах ритмично взлетали кирки и лопаты. Гриос заметил рабочие куртки и коричневые тагркосские мундиры. На выраставшие прямыми углами позиции закатывали пушки, стволами в сторону перевала. От домов селения солдаты в ярко-зелёном и коричневом таскали охапками тростник, кто-то наотмашь рубил тесаком изгородь, большой костер полыхал прямо на дороге.

Загораживая путь, поперек дороги лежал громадный тополь, к обрубкам ветвей которого были привязаны кони. Часть охраны подобралась ближе к огню, остальные разъезжали вдоль укреплений, поглядывая за работавшими.

Трое или четверо солдат в коричневом встали на пути Гриоса.

- Стой!

Молодой светлоглазый сержант ловил под уздцы вороную.

- Стою, стою, - отозвался Гриос, подбирая поводья.

- Вижу, что стоишь... Не умничай! Кто такой?

- У вас с глазами плохо, господин сержант?

- Я задаю вам вопросы, потому что имею право их задавать!

- А я, - отозвался чаттарец, - не отвечаю, потому что имею право не отвечать. Видите ли, унтер, я в данный момент нахожусь на службе... Личная охрана Великого Маршала Тагр-косса! Вопросы?

И почувствовал, что второпях, как видно, произнес что-то не то, потому что смешавшийся было сержант, вмиг обретя твердость в голосе, круто отчеканил:

- Документы!

И с солдатской книжкой Гриоса отошёл туда, где несколько человек в коричневом и зелёном, держа в поводу коней, слушали размахивающего подзорной трубой офицера.

Солдаты охраны отошли к костру, все кроме одного, который, не двигаясь с места, как завороженный разглядывал вороную.

- Хорофа лофадка! - причмокнув, сказал он.

- Прежний хозяин, упокой его душу Мастер, - отозвался Гриос, - называл её Вороново Крыло. Я называю проще: Сколопендра, она не обижается... Ве камо-э чъат-таренда?

- Чъат-таре, айге. Катъа ве?

- Объясни, земляк, - спросил Гриос по-чаттарски, - что это, вокруг значит?

- А то, - отвечал чаттарец. - Разве ты не знаешь, что со вчерашнего дня нет маршала Варадоса? Теперь генерал Гир.

- Кто-о? - протянул Гриос. - Гир? Тот, что был наместником в Ихисе?..

- Он самый.

- А при нём ещё, помнится, офицерик был такой, майор Курада...

- Что ты! Теперь он правая рука самого генерала Хорбена. Так и сквозят тудасюда, так и скачут друг за другом как Басайка с Масайкой... уже сутки или больше.

- Надо ж. Подняли дерьмо на вилы...

- Что поделаешь, земляк, и у львов глисты заводятся... Покамест твой Великий Маршал или как его там, сладкий сон досыпал, да с постели слезал, да штаны надевал, вот они его и скрутили.

- А что, майор Курада... - начал было Гриос.

- Ты хотел спросить: генерал Курада? - чаттарец, склонив голову набок, оценивающе наблюдал, как Гриос, не слезая с седла, подтягивает стремена. - А ты, как будто, не оттуда едешь?

- Ну, откуда я еду, долго рассказывать.

- А ты расскажи, земляк.

Гриос, проверяя равновесие, покачался на стременах:

- Слыхал, что позавчера творилось в Коугчаре?

Чаттарец отмерил ладонью чуть выше колена:

- Эти?.. есть?

- Есть, - ответил Гриос и хмуро прибавил:

- А может - были...

- Ну так, инта каммарас, чего же ты медлишь? - с оглядкой молвил чаттарец. - Сейчас тебя разоружат, дадут кирку в руки, а твою лошадку приберёт к рукам вон тот келлангиец. Думаешь, о чём они там болтают?

- Назад мне дороги нет, - отвечал Гриос. - У меня донесение полковнику Даурадесу.

В этот момент светлоглазый сержант, переговорив с начальством, спрятал документы Гриоса в сумку на поясе и, пронзительно свистнув, позвал своих солдат.

- Скачи к перевалу, земляк, - шепнул Гриосу чаттарец. - Там они, кто тебе нужен.

- Разговорчики! - подоспевший сержант схватил под уздцы Варрачуке. - А ну, слезай!

- Эа! - рявкнул Гриос.

Вороная вскинулась на дыбы, повалив сержанта и заставив отшатнуться остальных. Гриос ухватился за шею лошади и, мгновение спустя, высоко поднимаясь в стременах, стремглав летел прочь по дороге.

...Он уже не успел увидеть, как резво вскочил на ноги и прицелился ему вслед молодой сержант, как встрепенувшийся чаттарец коротко ударил своего командира прикладом в грудь, после чего со всех ног бросился было к лошадям, но не успел добежать...

Беспорядочные выстрелы, что донеслись из-за спины, Гриос принял спокойно. Он намного опередил тех, кто пустился за ним вдогонку и, взлетая на холм, решил, что на этот раз легко отделался, как вдруг едва лоб в лоб не столкнулся с отрядом кавалеристов в зелёной форме, которые с гиканьем вылетели ему навстречу. Мелькнули оскаленный в крике рот и рыжая борода келлангийского капитана...

В следующий миг руки Гриоса рывком повернули вороную и промерзлая суглинистая земля как барабан загудела под копытами Варрачуке.

Низко пригибаясь к конской гриве, он встречал взглядом то и дело набегавшие желтовато-красные, с белыми разводами соли кочки, заледенелые болотца, колючие кустарнички перекати-поля, которые подгонял ветер... Он слышал, как мимо него временами, всхлипывая, ввинчиваются в воздух пули, и чертыхался поминутно, потому что из-за болей в спине не мог повернуть голову - поглядеть, далеко ли погоня.

- Так, так, - поднимаясь на стременах, приговаривал он. - Не так шибко, не так шибко, голубушка! Ножку не поломай, не запнись о камушек... Ох ты, Бог ты, ну и влепят мне сейчас пулю в зад! Ничего, ничего, милая, держим хвостик дугоой!..

Ах, дьявол, подумал он, осаживая вороную. Пласт почвы медленно отвалился и обрушился глубоко вниз, туда, где по дну оврага изгибался, поблескивая, ручеек. Овраг тянулся далеко в обе стороны и скакать вдоль него на обессиленной, сбившей дыхание лошади было бессмысленно.

- Вперёд! - решился он.

Кое-как спустившись, он погнал вороную вдоль по руслу оврага. Варрачуке испуганно всхрапывала, рыжие брызги летели по сторонам, вслед прогремело несколько выстрелов - пули, чмокнув, ушли в седую глину.

Гриос соскочил наземь. Хлопнув ладонью по крупу - послал вороную наверх. Сам, увязая, на чем свет стоит проклиная бестолковую шинель, на полы которой наступил бессчетное количество раз, закарабкался следом...

Почему не стреляют? Хотят лучше прицелиться, чтоб не тратить зря патроны?.. Скорее бы тогда...

Долгий переливчатый свист, - показалось, теперь не сзади, а откуда-то спереди и сверху, - сопутствовал ему. Всё черно было в глазах, когда он без сил обнял руками шею поджидавшей его наверху вороной.

- Сейчас, сейчас, голубушка, - приговаривал он. - Погоди... Что ж, хорошая моя, иди пока, побегай. А я как-нибудь сам, за двоих повоюю...

И, досылая в ствол патрон, впервые повернулся лицом к преследователям.

Повернулся, и - ничего не понял.

Весь отряд, десятка полтора кавалеристов в зелёном и коричневом, с рыжебородым капитаном во главе, повернув коней, торопливой рысью уходили прочь к дороге.

Пожалели? Чёрта с два! Что-то задумали? Что?

Тот же переливчатый свист, на этот раз - из-за спины...

Неторопливый перестук копыт...

Он вновь схватил карабин наизготовку. И... услыхал насмешливый молодой голос:

- Дя-адь! А дядь! Опусти ружьецо! А то стрельнёт, не приведи Господь!

Справа и слева, вдоль края оврага, к нему неторопливой поступью приближалось по чёрному, рыжевато высвеченному солнцем всаднику. Спереди, от Тропы Исполинов надвигался третий. Гнедые с чёрными гривами, крепкие кони плавно выступали под ними.

Седоки были одеты в перехваченные крест-накрест ремнями чёрные куртки с нашитыми поверх кожи воронёными металлическими щитками и просторные штаны, заправленные в короткие маллен-гроскские сапоги.

Каждый из них имел на вооружении карабин, тяжёлую бодарискскую саблю, а в колчане, в придачу, ещё и элтэннское вооружение - пучок дротиков, неплохое метательное подспорье в ближнем бою.

Стальные пластины курток, по технологии мастеров Бодариска, покрыты множеством наплавленных металлических шариков, что переводят любой удар с прямого на скользящий. Даже пуля в упор не всегда пробивает их.

Гранёные решётчатые забрала защищают переносье и верх лица, с верхушек округлых, с широкими назатыльниками шлемов за спину опускаются щетинистые "волчьи хвосты".

Гриос опустил оружие. Тогда они одновременно, как по команде, подняли забрала.

У молодого оказалось весёлое веснушчатое лицо с ямочками на щеках и носом-пуговкой. Тот, что был постарше, худощавый, с нашивками сержанта, чуть откинувшись в седле, поглядел на Гриоса неприветливо. Самый старый, чьи усы и брови поблескивали сединой, наблюдал за чаттарцем спокойными, прищуренными, всё повидавшими на веку глазами, но его взор был способен пронзить камень...

Это были драгуны полка Маркона Даурадеса.

Глава 4 - Хлеб, три монеты и пуля вдогонку

Весёлый Бог когда-то

Дал каждому закон,

И обещал солдату:

Его запомнит Он!

Взревет труба тревожно, Торопимся, скользя.

Нам всё на свете можно,

Чего другим нельзя!

Несут, несут героя,

Волочатся кишки,

Но Бог глаза прикроет

На битые горшки!

А Бог - он славный малый,

Он всё простит, поймёт,

Помолимся, пожалуй!

Пускай Его проймёт!..

Под пулями и ветром,

В туман, огонь и дым

Второй шагнет за первым

И третий - за вторым,

Рассветы и закаты

Мотаем на усы,

Мы - хваткие ребята,

Мы - бешеные псы!

Келлангийская походная

1

По четырехколонному мосту через Авоку с грохотом шла кавалерия. Разноцветные знамена плескались на ветру. Помимо обязательного значка - креста из четырех ромбов, на каждом из штандартов появлялся где орел, а где и ястреб. Штандарт отряда "Свобода" изображал орла, растянувшего крылья и когти над горной вершиной, морской волной и маленьким домиком на берегу. Штандарт с золоченой надписью "Братство" изображал одновременно большого орла и маленького ястреба, протягивавших друг другу крылья и лапы. На штандарте отряда "Слава" огромный орёл наступал когтями на грудь поверженного ястреба. Наиболее впечатляющим был отряд "Равенство" - на его штандарте орёл и ястреб, соединясь крылами, обретали сходные размеры. Подобранные по росту кавалеристы этого, наиболее многочисленного отряда, и одеты были самым старательным образом одинаково, и лошади у них были одной и той же мышиной масти, и даже гладко выбритые серые лица глядели похоже.

Мощное войско, заполняя проём моста, спешило навстречу и мимо Тинча.

Он терпеливо разглядывал каски с высоченными гребнями и тускло-желтые кирасы. Из-под зелёных плащей далеко назад выступали ножны палашей - "свинорезов", как их называли сами келлангийцы. Батарея за батареей проходили орудия: новейшие, безоткатные и скорострельные пушки на стальных лафетах и гаубицы - на деревянных, одна за другой катились пузатые мортиры, ползли повозки с высокими, окованными железом колесами, груженные боезапасом, снаряжением и провиантом, попыхивали походные кухни, шагали крепкие толстоногие кони. На повозках бились в "скат" и "врать не надо!" красавцы-ездовые, следом за ними тяжеловесные гренадеры и молодцы-стрелки угрюмо подминали сапогами дорогу; широкие тесаки и гранаты в особых мешочках оттягивали пояса. За ними вновь шла кавалерия - офицерские эскадроны, всадники в темно-зелёном с золотыми ремнями, в седлах с высокой задней лукой. Кресты из четырех ромбов, красные и чёрные древки пик, эполеты и султаны, карабины и пары пистолетов в кобурах у сёдел... и снова - впряженные попарно лошади, зачехленные пушки на складных лафетах, фуры и зарядные ящики, гренадеры - колышущимся строем, глядя вперед, в спину друг другу, не пытаясь прикрывать раздираемые утренней зевотой рты, словно быки на закланье, придерживая ремни длинных ружей, задевая зелёными, с синими отворотами рукавами болтавшиеся на поясе гранаты. Кое-где показывались и коричневые и чёрные тагркосские, и синие чаттарские мундиры. Бешеная Авока рвалась из-под моста и дышала паром, широким разливом уходила в море. Отряд за отрядом спускался на дорогу на Бугден.

Тинч миновал долгий мост, увернулся от лошадиного крупа и соскочил на обочину. Теперь бы ему самое время было вновь свернуть за дюны.

В хвосте арьергардной когорты густой пар тянулся из бака разогретой полевой кухни. Дородный, с сонными глазами повар, вытянув трубочкой губы, покачиваясь в такт движению, дул в поднесенный ко рту черпак. Другой, костлявый, нарезал большие круглые хлебы и бросал куски по корзинам. Тинч нащупал в кармане "жерновки".

Костлявый понимающе кивнул, забрал монеты и выбрал ломтик из нарезанного. Тинч, зная цену деньгам, замотал головой и указал на целый хлеб. Келлангиец, хмыкнув, бросил ломтик в корзину, вытер рукавом потный лоб и не спеша продолжил работу. Повозка двигалась. Тинч шёл рядом, ещё ожидая, что ему, если и не дадут того, о чем он просит, то, по крайней мере, вернут деньги. С соседней повозки его окликнул один из ездовых. Другой, с перевязанной головой, ласково улыбаясь, поманил пальцем.

- Мне целый хлеб, целый! - повторил Тинч. Повар погрозил ему ножом. Солдат с соседней повозки спустил ноги, готовясь спрыгнуть, его напарник по картам тянул с плеча ружье...

- Эй! Эй!

- Поди сюда, умник! - окликали Тинча.

Тогда он, рассвирепев, рванул на себя весь мешок! Вот так вам! По-тагрски!

Дородный поперхнулся, костлявый пронзительно закричал, замахиваясь, лошади споткнулись, хлебы покатились на дорогу.

На повозках взревели, швыряя карты. Спереди оглянулись верховые. С хлебом под мышкой Тинч бежал к дюнам. Давно он так не бегал!

Сзади грохнул винтовочный выстрел и пуля шмыгнула мимо. Пугают, решил он. Другая пуля срезала ветку астрагала поодаль.

Странно, но он не ощущал никакого страха, не слышал и свиста пуль, как будто бы и не он сейчас, петляя и подскакивая словно заяц, мчался по песку, толкая его назад одеревенелыми, чужими ногами... Внезапный холодок меж лопаток заставил его метнуться вправо, и в следующее мгновение сильный толчок в левый бок повалил его за дюну.

Перекатившись через песчаный гребень, Тинч залёг, наблюдая за дорогой.

Никто не преследовал его. Походная кухня въезжала на мост, верховые, убрав карабины, следовали в своём строю. С повозок оживленно перекликались; кто-то, насвистывая, бренчал на келлангийской гитаре.

Тинч оглядел себя. С левым боком всё было в порядке. Показалось? Подобрал и отряхнул от песка добытую ковригу...

- Эт-то кто здесь так шумит? - услышал он внезапно.

2

Они увидели друг друга. Медленно приближаясь, пригибаясь, приговаривали:

- Ах ты, тагрская вонючка, пожиратель чеснока...

- Элтэшка, саранчук черномазый, ...

Ухватив друг друга за шею, пошли по кругу, глядя глаза в глаза:

- Ах ты...

- Ух ты...

Тинч давил противника сверху, но тот, маленький и ловкий как кошка, вывернулся из-под ладони и подсёк его снизу.

Хлеб и чёрный плащ полетели в разные стороны, двое мальчишек, пыхтя и фыркая, покатились по песку. Внезапно, более изворотливый Пиро выскользнул из рук товарища.

- Погоди, Тинчи! - крикнул он.

- Тьфу ты! - сказал Тинч, усаживаясь на песке. - Откуда ты здесь? Что ты делаешь? Куда ты идёшь?

Вода в прибрежных камнях заклокотала глухо. Пиро молчал, хмурился, кутался в плащ. Тинч заметил в его волосах обрывки водорослей.

Его друг был единственным сыном в семье сапожника. Дома элтэннского квартала соседствовали с домом Даурадеса. В самую первую их встречу, когда они в уличной драке схватились не притворно, как сейчас, а по-настоящему, до крови, Тинч богатырски придавил Пиро коленом к земле и спросил грозно:

- А ну, скажи теперь, красавчик, как по-вашему, по-элтэннски, будет "мама"?

"Ну что, красавчик, молись, твоя, (как её там...), тебя больше не увидит!" - должен был прибавить Тинч.

А Пиро, удивленно поморгав серо-зелёными, с большими запыленными ресницами, девчоночьими глазами, вдруг весь обмяк, улыбнулся и ответил задумчиво:

- О'на...

И Тинч вдруг понял, что теперь ничего такого не скажет.

Они вместе ходили в школу... И посещать ее перестали тоже одновременно, после того случая, когда школьный инспектор, в образец другим, обрядил элтэннского мальчишку в шутовской колпак и, нацепив Пиро на грудь плакат с надписью "Я - неграмотный осёл", приказал старшеклассникам водить его по этажам. Тинч, по мнению которого незнание единственным сыном элтэннского сапожника премудростей тагрской грамматики, не могло быть поводом к подобной экзекуции, быстренько подговорил приятелей устроить в коридоре школы что-то вроде "кучи малы". Тем же днем и колпак, и табличка с надписью украсили собой ворота дома школьного инспектора.

Педагогам не составило труда понять, чьих рук было дело. В школу был вызван отец Тинча. Старшина цеха каменщиков Маркон Даурадес с каменной невозмутимостью прослушал рассказ об этих и многих иных деяниях сына.

Высказался прямо:

- Надо ж. И как это он только догадался? Вот молодец!

После чего, вопреки уговорам, решил, что сыну будет гораздо лучше заниматься дома, самому, и лично экзаменовал Тинча - как по тому, что в школе проходят, так и по тому, что не проходят...

А Пиро стал уличным актером. Он ходил по натянутой меж столбов верёвке, пел, наигрывая на чингароссе или келлангийской гитаре, дольше всех ребят на улице умел стоять на руках и частенько, в завершение программы выступления, нацепив на ногу сумку, обходил собравшихся вокруг горожан.

Острый, тяжёлый как гарпун, дедовский нож он носил с собой и с расстояния в двадцать пять шагов пригвождал к забору падающий тополевый лист.

Складный, ловкий, большеглазый Пиро - чье имя в переводе значит "вспышка", - был кумиром всех окрестных девчонок и лучшим другом Тинча. Он даже Айхо пытался у него отбить, но уловив красноречивый взгляд сына Даурадеса, только дразняще высунул кончик языка, поцокал как белка, пропал в кустах, и всегда старался побыстрей исчезнуть, когда встречал их вместе...

Костёр пылал в ложбинке между скалами. На расстеленную куртку легли несколько вяленых рыбок, пяток ещё тёплых вареных картофелин, кусочек сыру, немного домашнего хлеба - всё то, что Тинч получил в дорогу сегодня утром. Оставшись в свитере, он полулежал на краю куртки. Пиро снял с пояса флягу, отхлебнул, протянул товарищу.

Поели молча. Потом Тинч спросил:

- В Коугчаре трудно с хлебом?

Пиро кивнул, затем как-то неестественно поёжившись, попробовал улыбнуться, нахмурился и - заплакал.

- Что с тобой? Пиро!

Пиро раньше никогда не плакал. Тинчу даже показалось, что сейчас начнется один из его обычных номеров.

- Со мной всё в порядке, - наконец, отозвался Пиро.

- Что-нибудь с дедушкой?

- С дедушкой... - и Пиро согнулся ещё сильнее. Тинч протянул ему флягу:

- Выпей.

- Нашего дома больше нет, Тинчи. И никого из наших тоже нет. В живых... нет. Меня самого чуть не убили.

Тинч слушал, не перебивая.

- Били палками и ногами. Это твои, Тинчи. Тагры. Или тагркоссцы. Поверь, мы не делали ничего плохого. Они пришли рано утром, сказали, что мы с чаттарцами у вас весь хлеб поели. Сказали, что мы скупаем у чаттарцев мертвые тела, а колбасой из них торгуем на рынке. Дед сказал им: "какая колбаса, не едим мы вашей колбасы". А они: "ага, значит, сами не едите, только нам продаете?" И началось... Спасибо отцу, костылём прикрыл меня. Солдат ударил его саблей. Я был весь в крови. А дедушка и мама... Мама...

- Кто это был? Это были солдаты?

- И солдаты тоже. И с ними... они называют себя "Стадом Господним". Или "отрядом народной обороны"... Ведь у нас в городе теперь свобода, Тинчи! На рынке объявили, и на соборной площади. Это значит - делай, что хочешь, и ничего за это не будет! Да, Тинчи, я сейчас совсем-совсем свободный! Хочешь - беги, а хочешь - ложись помирай...

- Если бы это со мной... - начал было Тинч и осёкся. - Ведь у тебя нож... Может, что-то можно было сделать...

- Довольно крови, - и Пиро, всхлипнув, коротко сказал что-то поэлтэннски.

- Что?

- Знаешь, Тинчи... Мы, конечно, может быть, и черномазые, и лягушек сырьём глотаем, и Богу-Зверю поклоняемся и с деревьев недавно слезли, но, знаешь... У нас говорят иногда: горе не требует нового горя.

- Пиро, - спросил Тинч, - а почему вы не уехали раньше? Ведь, наверное, ходили какие-то слухи...

- Нашу телегу и лошадь мы отдали чаттарцам. Позавчера в Коугчаре убивали чаттарцев. Вчера, когда убивали нас, у нас уже не было ни телеги, ни лошади.

- Чаттарцев?

- Чаттарцев! - воскликнул Пиро. - Дома надо сидеть, а не по заработкам шататься!

- А... Айхо?

- Да чтоб ты пропал в своем Бугдене! Она потом каждый день приходила. Она ждала тебя... А теперь в твоём доме живут келлангийские офицеры! Знают, что в доме Даурадеса их никто пальцем не тронет!

- Что случилось с Айхо?

- Она не пострадала, не бойся... Её мать увезла, и других детей тоже. Я как узнал, что собирается толпа бить чаттарцев, выпросил у отца телегу, взял денег - из тех, что присылал капитан Маркон, и отдал им. Они погрузились наскоро, даже дверь не заперли, и дядя Мвен отвёз их в горы. Где они сейчас - я не знаю... Те, твои, вначале разгромили чаттарское кладбище...

Тинч как наяву увидел высокую белую стену и маленький холмик с каменным домикомульем на вершине. На верхней плите с выбитой надписью они с отцом столько раз рассыпали свежие степные цветы...

- ...потом стали поджигать дома. Подпирали дверь снаружи и поджигали. У кого на окнах были решётки, сгорели сразу. Кто выскакивал из окон - били камнями... Мало кому, говорят, удалось уйти в горы... Видно, это Бог посылает нам такое испытание. Если человек ни за что убивает человека...

Он не выдержал и снова сжался, зажмурив глаза. Тинч попробовал приподнять его за плечи и Пиро, не сдерживаясь, зарыдал в голос.

- Куда же ты пойдешь? - спросил Тинч. - Тебе нельзя возвращаться в город.

- Куда угодно. Хоть и "к себе в Элт-Энно". Как твои этого... хотят.

- До Элт-Энно далеко... Может, попробовать найти дядю Мвена?

- Его убили вчера вечером, когда он вернулся в город. Он ничего не успел мне рассказать.

Тинч опустил руку в костер, подхватил на ладонь уголек и быстро сжал пальцы. Слезы брызнули из глаз. Он отбросил уголек и, потирая ладонь, предложил:

- Я, кажется, знаю дом, где тебя примут как друга.

Он стал объяснять, как пройти к дому у дороги, где жила семья Таппи. Пиро слушал и как будто не слышал. Наконец, он улыбнулся, вытер рукавом глаза и спросил:

- Как сапоги-то?

- Хожу. Маловаты, правда, стали.

- Вернусь, сошью тебе новые. Да, вот что. Ты идешь туда. Возьми нож.

Тинч спрятал руки за спину.

- Нет, Пиро. Я домой иду.

- В твоем доме живет генерал Хорбен!

Тинч выкатил из-за спины ковригу:

- Дели!

Отточенное лезвие рассекло хлеб пополам. Внутри что-то негромко звякнуло.

Из-под ножа на расстеленную куртку покатилась пуля.

3

"Великий День, я лишь хочу умолить Небо помочь людям.

Во мне слишком мало сил, чтобы разрушать деяния зла.

Дай мне силу хотя бы десяти человек, и я сокрушу стены, что понастроили вокруг себя люди.

Великий День!.."

Холод пробирался по затёкшим коленям. Хлюпала в скалах вода. С потемневшего неба слетали редкие снежинки.

"Оборони слабых от гнева сильных. Будь им заступником и подмогой. Заставь опуститься руку, меч поднявшую, дабы промышляли существование мечом не по прихоти. Освети их души, Великий День!

Я - не Велик... И мне далеко до величия тех, кто знает и может. Позади у меня слишком мало лет и опыта. Я не знаю, к кому мне идти и что делать, и я бессилен на земле своей.

Как жить дальше?"

Где-то там, за пеленой небес должны быть Великие Звезды. Солнце - лишь одна из них, знал он. Надо обратиться к ним, ко всем звёздам сразу, даже если их не видать на дневном небосклоне.

Они помогут, они должны всё знать, они не могут не знать, когда придёт...

"...Великий День! Я не ведаю, что такое трусость и не боюсь смерти. Но хуже пыток и смерти для меня страдания людей, которым я не могу помочь.

Будь мне другом и советчиком, Великий День! Земля мечется в бреду. Тебе ли оставаться равнодушным!

Да будешь Ты!"

Прошептав эти, последние, необходимые слова, Тинч резко выбросил вверх ладони с растопыренными пальцами - посылая ввысь всё то, остальное, что нельзя сказать языком.

Искры и молнии полетели с его ладоней, и небо на миг осветилось, и удар грома пронесся над берегом. По крайней мере, Тинч был уверен, что это именно так. Его тело пронизала дрожь, и тепло-тепло стало на сердце.

Поднявшись с колен, он нагнулся за курткой, чтобы отряхнуть ее от песка. Откуда-то изнутри в непогасший костер выпала огромная, в пол-ладони, фаланга - их много водилось в прибрежных камнях. Попав на угли, тварь заворошилась, зашипела, запищала, и Тинч носком сапога отправил ее домой, в скалы.

И тут опять повалил снег... Тинч набросил капюшон. Выходя из скал, попытался в несущейся белой круговерти отыскать взглядом фигурку Пиро, но того давно не стало видно.

Он размешал и приплюснул на ладони чётки. Знаки Огня и Победы возвестили ему о его будущем...

"Напрэй!" - сказал он себе по-элтэннски.

"Истин!" - сказал он себе по-чаттарски.

"Ходжь! Иди!" - сказал он себе по-тагрски.

Я иду, сказал он себе.

Я должен идти.

Я должен всё увидеть и всё понять, чего бы это мне ни стоило...

И на сём, мой дорогой благородный читатель, мы на время, сразу на несколько глав нашего правдивого повествования, расстанемся с отважным маленьким магом.

Видит Бог - события, которые в этот день происходили в другом месте и с другими героями были не менее важны.

Вернёмся к капитану Гриосу и его приключениям. Новые герои должны полноправно войти в наш рассказ!

Часть II

Покорители мира вернулись домой

Глава 5. Шортаб

Этот солдат крепче ореха. Будет велено броситься в огонь - он бросится. Велено шагнуть в пропасть - шагнёт. Велено лечь костьми - ляжет, не задумываясь. Если быть солдатом, не будучи орехом, грош цена такому солдату.

Из поучений Корвина-Завоевателя

Ахейский сброд, рябая солдатня,

Смолёные, чесоточные греки...

В.Луговской, "Как человек плыл с Одиссеем"

1

Вороная крутила упрямой башкой, норовила прижаться к гнедому коньку. Гриос попыхивал трубочкой, по-доброму вспоминая старшего из трех драгун, что угостил его пусть не табачком, но малоизвестной в здешних краях сигарой. Чаттарец раздавил сигару в пальцах, прикинув, что курева должно хватить с избытком, и даже не на пару трубок.

Ах, табачок, табачок... Крепкий, как морская соль, сладкий как материнское молоко, душистый, как ветер со склонов чаттарских гор!

- Что же ты, солдат - а не куришь? - спросил он у молодого драгуна - своего провожатого. Двое других остались в дозоре у оврага.

- Так я только третий год в солдатах. Рановато, дядя Гриос!

Чаттарец коротко хохотнул в ответ на этого "дядю":

- А как морозно станет? Чем греться будешь?

- Мы, вообще-то, пеньем согреваемся, - не то всерьёз, не то в шутку, важно сказал молодец. - У нас в эскадроне тех, кто петь не умеет, долго не держат.

Да ты, сынок, совсем птенец, подумал чаттарец, рассмотрев коротенькие усики и округлые серые глаза...

- Так спой, - предложил Гриос.

- В путь собравшись да-альний, в путь собравшись тру-удный, - врастяжку, резко обрывая окончания периодов, затянул молодой драгун, - у кр-рутой развилки встали три коня...

...Эх, три воронёнка,

Три чёрных жеребёнка,

Озорных, лихих как ветер,

Молодых коня!

Старшему - дорога,

Трудная дорога,

Тяжкая дорога -

Плети да ярмо...

Эх, трудна работа

До седьмого пота,

Спину гни да надрывайся,

Больше - ничего...

Неужели и этот, закрыв глаза стальной решеткой, уже побывал - там? И там тоже, как ты когда-то, стал убийцей, и так же, задыхаясь от блевотины, выползал из-под груды того, что час назад было ротой молодых, весело маршировавших по дороге парней?

...Среднему - дорога,

Трудная дорога,

Страшная дорога -

С эскадроном в бой...

Конные отряды,

Пушки да снаряды,

Жизнь лихая, смерть слепая,

Больше - ничего.

Станет ли и этот мальчик таким же тупым, как все? Вот что делает из нас война. Мы слишком быстро забываем первый бой и то впечатление, когда тащишь назад глубоко засевший клинок, а из твоего противника ползут кишки, и он скулит и корчится, а тебе самому - ничуть не больно... И в тебе нет страха, а есть лишь странное удивление, и любопытство, и, пожалуй, радость - от того, что сейчас не ты, а он... А страх приходит, но чуть-чуть потом. Зато - навсегда... И кое-что помимо страха, что опаснее самого страха.

В этот миг удар нанесёт он - а ты его пропустишь, проморгаешь, потому как в тот миг будешь не солдат, а простой человек... И в тебе исчезнет злость и ненависть, пусть хотя бы на то, что тот, другой, принуждает тебя убивать...

Ничего. Жизнь тебя обточит.

И в этом ей помогут эти, как их... агитаторы, что ли. Научат, что ты дерёшься не с людьми, а с нелюдями, недочеловеками, вонючими отпрысками рода человеческого, которые только и делают, что точат зубы на твою многострадальную родину. И всё от того, что имели несчастье родиться в другой стране и говорят не по нашему, и иному богу поклоняются... а вот мы - это, конечно, да!

...Ну, а младший чёрный,

Чёрный-непокорный?

Прочь с дороги торной

Путь лежит его...

Он в широком поле

Хочет жить на воле,

Жить одной свободной долей,

Больше - ничего...

- Неплохо, сынок, неплохо, - сказал Гриос. - Только, видать, далеко ушли вы по славной-то дороге. На коней ярма не надевают... Оно одному лишь работяге-быку подъёмно... А вообще, откуда эта песня? Что-то не слыхал я её раньше. Что ж конёчек твой ни работать, ни воевать не желает? Свободы хочет. А нужна она, свобода?

- Нужна, дядя Гриос! Ещё как нужна! - воскликнул драгун, озорно сверкнув глазами из-под стальной решётки.

- Всем ли?

- Самым смелым - вот кому нужна! Так Даура говорил недавно.

- Кто?

- Как кто? Даурадес, полковник наш...

Приглушенный топот, нарастая, слышался от перевала, оттуда, где возносились над предгорьями указующие персты Исполинов. В холмах плясали косые тени, казалось - это страшные железные боги земли вот-вот поднимутся из недр её...

Встревожилась вороная под Гриосом.

- Они с ума сошли! - закричал чаттарец.

- Объедут! - махнул рукой драгун.

Тоскливо пропела сигнальная труба. Взбрызнули лужи под ногами коней. В нарастающем рокоте, стуке и лязге схваченного наизготовку оружия, в напряжённом дыхании четырех сотен сбившихся воедино людей и лошадей, катилась по холмам и пригоркам бурлящая тёмная масса. В облаках пара проглядывали белёсые от инея лошадиные морды, посверкивали острые решетчатые забрала, "волчьи хвосты" развевались на шлемах...

Несколько мгновений - и двое всадников оказались в самой середине строя. Пестря флажками на сверкающих красных древках, лавина, раздваиваясь, со свистом и гиканьем промчалась мимо, оставив их отплевываться от грязи и выкрикивать вослед разные хитрые словечки и по-тагрски, и по-чаттарски, и ещё на многих иных языках Таккана.

С одной стороны развалившегося строя остались драгуны в чёрных куртках с пиками, с другой - в темносиних, вооруженные схваченными наизготовку "бодарисками".

- Пятый и шестой тагрские, первый и второй чаттарские, - с гордостью объяснил молодой драгун.

- Так у вас и чаттарцы служат?

- И чаттарцы, и келлангийцы, и даже элтэннцы есть...

Развернувшись, два боевых кулака, расшвыривая глину, устремились друг навстречу другу. Вспыхнувшие над головами клинки застучали о пики. "Даннхар! Даннхарр!.." - прогремел боевой клич. Отряды, взрывая талую землю, с торжествующим рёвом пронеслись друг сквозь друга, перестроились, склонили пики и - вновь, плотным строем, с неудержимостью боевой машины, набирая скорость, помчались в сторону наблюдателей.

- Объедут! - кричал драгун.

- Инта каммарас, - ворчал чаттарец. - Поедем, пока целы, и ну их к Хайяку! Шутники!

И всё же оглянулся напоследок:

- Эх, мне бы таких молодцов! Да штук полтораста!

2

В караульном помещении у Гриоса, несмотря на его протесты, отобрали карабин и револьвер. Здесь же пришлось расстаться и с Варрачуке - разумеется, взяв с дежурного слово, что вороную и расседлают по правилам, и спинку суконочкой пройдут, и потник просушить не забудут.

- Да будь поосторожней - кусается, ведьма!

Капитан Бустар, начальник караула, попросил показать заявленное письмо. В ответ Гриос сказал, что отдаст пакет из рук в руки лишь тому, кому он адресован. Тогда Бустар, подкручивая усы, вежливо осведомился, известно ли господину гвардейцу о том, что вчера произошло в полку. Гриос ответил, что нет, неизвестно, и что помимо письма у него есть весьма важное дело, о котором он не может поговорить ни с кем, кроме самого полковника. Когда Бустар, с весьма удивленным лицом выслушал эти заносчивые слова, и начал было неторопливо, раздумывая над каждым словом, задавать очередной вопрос, чаттарец поставил кулаки в бока и загрохотал, не слушая собеседника:

- Инта каммарас, капитан! Даурадес очень хорошо знает меня и я гораздо лучше вас всех, вместе взятых знаю Даурадеса! Мне, (каммарас и каммарас!), лучше знать, что может и что не может интересовать господина полковника! Вопросы?!.

- Чаттарец... - понимающе протянул Бустар.

- Да, инта каммарас!

В провожатые ему был назначен невысокий кряжистый пехотинец по имени Гурук. Пешие солдаты полка, - своего рода небольшой армии, - одевались почти так же, как кавалеристы, только полы их курток были короче, голенища сапог - длиннее, а вооружение состояло из такого же карабина, но со штыком, и широкого тесака вместо сабли. Взамен забрала на хвостатом шлеме торчал козырек.

Широкое, покрасневшее от загара лицо разглядел Гриос. Пересекая размозжённый нос и расплющенное надбровье, по лицу солдата проходил глубокий рубец. Левый глаз глядел искоса, теряясь под нависшей мохнатой, с проседью бровью. Правый набычливо зрел в упор.

Уловив взгляд чаттарца, драгун иронически осклабился:

- Господину придворному гвардейцу, небось, не по себе разглядывать такие шрамы?

Голос его был противно-скрипучим; так обычно скрипит катапульта, они кое-где до сих пор использовались при обороне крепостей.

- Господину гвардейцу... - начал Гриос. - Угости табачком-то! - прервался он, заметив, что пехотинец достает кисет. В его собственном кармане, правда, оставались крошки табаку, но сейчас это было неважно.

- Скажи-ка мне, Гурук, - спросил он, с нетерпением потянув в себя дым, - отчего это во всём Тагр-коссе, что в Дангаре, что в Коугчаре, где давно переели крыс и кошек, не найти физиономий круглее ваших? Кто кормит вас и ваших коней? Отчего вы не сожрали их ещё в Элт-Энно?

- Верно заметил, - проскрипел Гурук и усмехнулся криво:

- Кормят нас, представь, враги наши. Ей-богу, как дань уплачивают...

По словам Гурука, трехтысячный корпус, включавший в себя, помимо полка Даурадеса, несколько прибившихся по дороге отрядов, больше пятидесяти дней самовольно шёл из Элт-Энно на родину. Командование союзной армии во главе с келлангийским генералом Хорбеном, так и не решив, что делать с тридцатью сотнями вооруженных до зубов, хорошо организованных и закаленных в боях людей, решило как бы не заметить их своевольной отлучки с театра военных действий - тем более, что фронта как такового в Элт-Энно давно не существовало. Если не получается остановить в лоб - то надо возглавить, мудро решили при штабе. Потому всё это время пути три тысячи пехоты и кавалерии - что под командой полковника Даурадеса решили во что бы то ни стало дойти до столицы и сказать несколько теплых слов генералам и маршалам, не только не лишались положенного им довольствия, но и направлялись то на одни, то на другие квартиры. Солдаты, не ведавшие такого счастья на болотистых тропах Элт-Энно, лопали келлангийские сардельки, запивая их сладким бэрландским пивом.

В конце концов, по словам Гурука, их остановили здесь, у перевала Волчья Пасть. Пути далее не было, ибо продвинуться кратчайшей дорогой к столице мешали разлившиеся ручьи и реки, в первую очередь - Авока.

- Красавица Авока, как ты со мной жесто-ока... - пропел он. Чаттарцу такая манера высказывания своего мнения не понравилась. Не нравился ему и сам Гурук, насмешливая лукавая рожа, от которого за версту несло чесноком.

- В Дангаре, - отозвался Гриос, - вас ждали три дня назад. Но вы же не хозяева на своей земле!

- Ну-у? - ещё выше поднял бровь Гурук.

- Бальмгрим ночью вымел воду из залива. Авока вошла в берега, поди погляди, если не веришь! Даже ветра ваши - и те за вас! Но, конечно, господа, если вам легче всего чесать языки под келлангийское пиво, в то время, как к власти в Дангаре пришёл мерзавец Гир... Да что мне с тобой беседовать. Отдам пакет - и прощайте.

И ускорил шаг, отвернувшись, стиснув в зубах трубку.

- Не спеши, гвардеец, - удержал его за плечо Гурук. - Стрелять буду, - укоризненно пояснил он, когда чаттарец, гневно выпуская дым, остановился и заскользил взглядом по сторонам.

Главная улица поселка вбирала в себя множество мелких, горбатых, полутемных улочек. Они сбегались из-за каменных башен - домов, окна в которых начинались со второго этажа.

Верхние этажи и козырьки на заборах свешивались над улицей, ветви деревьев за ними были лишены ветвей. И - ни человека, ни птицы, и даже собак не слыхать. Могильник, подумал Гриос.

- Местных мы переселили ближе к горам, - услышал он голос солдата. - А то полезут те... герои с большой дороги, как пойдёт заваруха, битва дураков...

- А ты, видать, знаком с этим, как его... - и Гурук снизу вверх, настороженно и остро посмотрел Гриосу в глаза, - с Гиром, что ли?

- И с Гиром, и с Хорбеном, и с майором... не к ночи будь помянут, генералом Курадой, кланяйтесь ему в ножки... Зачем, действительно, идти в Дангар, если Варадоса уже нет? Отъедайтесь, отсыпайтесь, а потом опять годны в работу.

- Всё решает армия, - назидательно произнес Гурук. - На чью сторону встанет армия, тот и победитель... Не спеши. Остынь. Подумай... Ты б попросился к нам, гвардеец. Поговори с Даурадесом.

Навстречу им, из переулка двое драгун выволокли взлохмаченного человека в коричневом. Встретившись взглядом с Гриосом, он закричал, подгибая колени:

- Господин офицер! Умоляю! Меня заставили, господин офицер! Я не хотел! Господин офице-ер!

Капитан, идущий следом, передернул затвор карабина. Глянул бешено. Рыжая прядь выбилась из-под сдвинутого на затылок шлема.

- Что встали?! Пошли вперед!

И полновесно сплюнул, проходя мимо.

- Капитан Донант, - объяснил Гурук.

- Он кто у вас? - спросил Гриос. - Полковой палач?

- Бери выше. Огненная тень Даурадеса...

- Кто?

- О, наш полковник - не простой человек. У него не одна тень, а по крайней мере четыре. Если не больше... Все мы, каждый по-своему - его тени... А точнее сказать - его отражения.

Гурук был родом с берегов озера Кайратон и, как большинство уроженцев маллен-гроскских окраин - необычайно разговорчив.

Прошлой осенью, поведал Гурук, эскадрону Донанта случилось заночевать около элтэннского селения. В самих сёлах тагркоссцы предпочитали не останавливаться.

Ребята были молодые. Донанту всегда малолеток давали, мальчишек лет по семнадцати, а то и меньше.

Гриос вспомнил молодого драгуна.

- А идёт пора урожая, - вздохнул пехотинец. - От окрестных садов ихними яблоками пахнет, девчата поют, смеются... Ну, видишь ли, элтэннцы тамошние не знают воровства. И за воровство, например, мёда наказывают люто. Кое-кто на пасеках даже пчел специальных держит. Пчел-убийц...

Трое молодых драгун, несмотря на строжайший запрет, отправились вечерком в деревню. Без оружия. Обратно приползли наутро двое, истекая кровью, без носов, ушей, пальцев на руках. Третьего, с распоротым животом, набитым яблоками, обнаружили позднее, у дороги. Ни один из них не протянул после того и суток...

- И что? - предчувствуя знакомую мутную одурь, спросил Гриос.

- Что ж, эскадрон - на дыбы. Окружили деревеньку, выгнали... собак черномазых к колодцу. "Кто?" Они молчат... Вот и пошли наши мальчики пластать вкривь и вкось кого попало. К вечеру пыль чёрную оставили от деревни. Капитан Донант...

- Без мозгов он, ваш Донант, - зло перебил Гриос. - Надо было взять заложников. Тех, кто ваших ребятишек порезал, они бы сами привели. Забыли, на чьей земле находитесь?

- Забыли. Когда ты молод, силен, руки чешутся... Капитан Донант взял всю вину на себя. Сам попросился под арест. Судили его... Ну, сам подумай. К стене поставить? А с остальными как? Ждали, что скажет Даурадес. Он тогда полком не командовал, капитанствовал, как остальные, но слушали его...

- Погоди, разве Маркон - не полковник?

- Так кто ж его назначит? Твой Великий Маршал без штанов? Или "келлангийский друг", то есть генерал Хорбен? Его мы сами потом и поставили. Говорит хорошо. Говорить мастер! Тагры сейчас вообще что-то разговорились, а Даура тагр настоящий, поздно встаёт, да быстро собирается... Да и то: там, где нужно сказать десять слов, одним не обойдёшься...

По словам Гурука, Маркон сказал примерно следующее:

"Жаль, что даже вам, моим старым товарищам, приходится напоминать эту древнюю заповедь: держа в руках меч - щади! Ваш меч - это зеркало вашей совести. А месть - это всегда жестокость. Усугубляя ее, вы ударяете мечом по собственной душе. Кем был Донант до этого? Вашим товарищем. Кем стал? Палачом".

- Даура сумел договориться с ихними жрецами. Сам притащил в их пещеру на плечах телёнка, вывалил тушу в жертвенник, стоял, смотрел, как она воняет!.. А ихний зверобог с черепами вокруг шеи на всё это вылупливался... Да Господь бы с ними, пускай поклоняются хоть селёдочной голове, нам-то какая разница! Зато, как видишь, они выпустили нас из Элт-Энно. Ну, эскадрон Донанта расформировали, конечно, а командиру, по его способностям - год приводить в исполнение приговоры...

Гриос почти не слушал его.

...И вкривь,

И вкось.

И в кровь,

И - в кость...

Огненная завеса плыла перед его взором. Закатное солнце сверкало на решётках забрал и пластинах курток. Гулкий топот катился по земле.

По горящим углям скакали они. Огонь обжигал ноги коней.

И потому - не было для них остановки.

4

В конце поселковой улицы дорогу перегораживала стена из каменных плит и брёвен, покрытых толстым слоем льда. Из бойниц в улицу равнодушно взирали пушечные дула. Гурук, обменявшись взглядом с часовыми, сквозь узкие воротца вывел Гриоса на площадь.

Когда-то Шортаб, - как, напомню, назывался этот поселок, - был славен ярмарками. Сюда, праздновать окончание зимы съезжались из Коугчара и из Бугдена, а в летние дни, когда перевал был свободен ото льда и снега - добирались из самого Дангара. Высокий как мачта ярмарочный столб украшало молодое деревце с лентами, в торговых рядах теснился народ, и мало кто из проезжих не решал остановиться погостить в Шортабе пару деньков, а то и дольше.

Нынешние гости держались в поселке десятый день. У ярмарочного столба, под тяжёлым чёрным полотнищем расхаживал часовой. В складках знамени над его головой переливалось алое солнце с семью остроконечными лучами. Цветок камнеломки напомнило оно бывшему табунщику. Символом старой веры - грозным оком бога войны было оно в действительности. Квадратами тагрских букв понизу проходила надпись: "КАРРАДАННХАР!", то есть: "За чёрный флаг!" Пехотный взвод пересек им дорогу. Гриоса удивил способ маршировки. Это было не занудливое парадное "раз! иии! раз!", не ударное "трапп! трапп!", от которого трескаются подошвы, но что-то быстрое и неустанное: "раз-два-раз-два-раз-два..." И как это у них ноги не отвалятся?

Драгуны, будь то в пешем или конном строю, славились выучкой. Даже загнанные неприятелем в тесное каре, они находили силы проламывать стену окружения. Оказавшиеся внутри строя перезаряжали карабины тем, кто был снаружи. На неприятельских солдат обрушивался плотный шквал огня. Если строй не мог передвигаться, на помощь прибывала кавалерия - таким же плотным строем, что маневрировал в бою как один человек.

Поодаль группа всадников упражнялась в метании дротиков: с одной руки, с двух рук, из-под локтя, из-за спины. Широкая мишень в рост человека была во многих местах проломлена насквозь.

Угол площади пестрел мундирами и тонул в табачном дыме. Огнива щелкали как кастаньеты. Здесь, у сложенных штабелем брёвен, шёл кулачный бой: один на один, кулак на кулак, два на два, строй на строй - около двух десятков обнаженных до пояса бойцов в подшлемниках и перчатках. За опасные удары виновный выбывал из боя; но и от разрешённых ударов по корпусу то один, то другой из солдат кубарем катился по обледенелой земле к шумному удовольствию зрителей - драгун полка Даурадеса и солдат примкнувших к ним отрядов.

Внезапно, перебивая свист и вопли побоища, протяжный, надрывный крик, похожий на женский, достиг ушей чаттарца. Гриос ужаснулся было, решив, что крик доносится изнутри него самого, из пропастей его собственных воспоминаний. Но нетерпеливый вопль прозвенел снова, на этот раз так явственно, что собравшиеся на брёвнах ненадолго притихли и перестали колотить друг друга по спинам.

Гриос обратился было за разъяснением к своему провожатому, но в этот момент Гурук молча подтолкнул его к крыльцу, возле которого, расстегнув мундир, руки в карманах, высился загорелый, с пышными смоляными усами офицер. Кромсая в зубах новенькую пенковую трубку, он напряженно следил за битвой.

- Капитан Карраден, - шепнул Гурук. - Чёрная тень Маркона Даурадеса. К нему!

Слово "карраден" по-тагрски значит "чернорукий". Руки, впрочем, у него оказались вполне обыкновенными, когда он, вытянув ладони-лопаты из карманов, дружески, по-тагрски хлопнул Гриоса по обоим плечам. Люди высокие, сильные, да ещё и любители хорошей трубки всегда симпатизируют друг другу.

Только... эти странные бугры на запястьях. Ну и Мастер бы с ним. Надо будет - объяснит сам.

Чаттарец коротко отрапортовал, как было дело. Узнав о том, что подлинный курьер, молодой парень, плохо ездивший верхом, наверняка попал в руки келлангийцев, Карраден посерьезнел.

- Командир полка занят. Вы можете отдать пакет мне, я его замещаю.

- Я... - сомневаясь, промолвил Гриос, - хотел бы лично поговорить с Даурадесом.

- Поговоришь, поговоришь, - ткнул его в спину Гурук. - отдавай пакет. Ему можно...

- Полковник примет вас через полчаса, - пробегая глазами строчки, сказал Карраден. - Гурук!

- Я, господин капитан!

- Проводите господина гвардейца в столовую, потом возвращайтесь сюда. Гриос! Скажите честно, вы читали это? Нет? Знаете ли вы, что с собою привезли? Полковник вас обязательно примет!

...И новый истошный женский крик почудился Гриосу, когда они уходили с площади. На этот раз он даже разобрал несколько слов на непонятном языке. Требовательные, болезненные нотки слышались в голосе и он вдруг догадался, что должны были означать эти крики. Толкнул в плечо Гурука:

- Чего это она?

- Чего, чего... - неохотно откликнулся тот. - Разве ты не знаешь, что когда баба рожает, об этом не говорят и не спрашивают? Или у вас, чаттарцев, по-другому?

- Господи... Ну конечно! Всё в порядке, друг. Всё в полном порядке...

- Веришь - не веришь... - повествовал по дороге Гурук, - Перешли мы границу Чат-Тара. В какой поселок ни войди - тебе привет и приют. Шутка ли - три тыщи изголодавшихся мужиков.

"Ребятки, вы по нам-то пойдете?.." Конечно, ведь вокруг - никого... Тылового и келлангийского солдатья не считая. К нам же - всё по-другому, будь ты тагр или чаттарец, но ведь свой! К часовым на посты ночами приходили... В плащик завернулась, а под плащиком - в одной рубашонке. Я ей, помню: "стой, назад!" Она: "солдатик, миленький". Губёнки, судя по голосу - ох, и трясутся. А ведь не ушла, и штыка моего не испугалась. Время, время уходит у неё, понимаешь... Мужика рядом нет, молодость пролетает быстро... "Что же ты, - спрашиваю, - делаешь, глупая?" "Молчи, - отвечает. - Что надо, то и делаю". Кто знает, а может и действительно - надо... Предупредил: "Если б, - говорю, - ты рожу мою при свете дня увидала..."

Тут она отшатнулась даже: "Прокажённый, что ли?" "Да нет, сестрица, не прокажённый, а побитый я." Она в темноте, - глаз выколи была темнота! - все мои бугры да рытвины на лице ощупала. Чувствую, не поверишь: целует, целует и слезы мне на лицо... Я говорю: "Ну, а как нас с тобой разводящий застукает? У нас, караульной роты, ты знаешь, не то, что говорить или курить - в кусты по нужде отходить не положено. Ведь пришпилит к земле обоих!"

Она: "Так ведь ты и говоришь со мной, и куришь в кулак, сама видала". Я: "А подкрадется кто к обозам в это время?" "Не бойся, миленький, - отвечает, а сама, сладко так, за шею обняла, - не бойся ничего, солдатик. Я пришла к тебе как ветерочек, тихою-незваною, я и уйду как ветерочек, ты и не заметишь..."

Ну что тут поделать... Очнулся я - ни рукой, ни ногой. Она за плечо трясет: "Проснись, солдат, твои идут!" Я вскочил, она мне в руки карабин сует. "Давай, - говорю, - хоть обнимемся напоследок". "Некогда уже", - отвечает. Поцеловала коротенько в губки и - пропала. Слышу - шаги скрипят по снегу, ближе, ближе. Ору: "Стой! Кто идёт! Пароль!" Идут наш капитан Бустар и разводящий со сменой. "Молодец, - говорят, - Колдун, (меня за мои украшения иногда Колдуном прозывают). И как это ты в темноте нас обнаружил? Мы к тебе неслышно подойти хотели, да ты, видать, не дремлешь..."

- А к утру, - продолжил, помолчав, Гурук, - замела позёмка, не оставила мне на память ни следочка, ни солнышка... Эх, женщина, женщина! Она ведь, если как по-настоящему полюбит - сквозь камень пройдёт...

- Ну, - усмехнулся он, - мне в таких-то вещах везло не очень. Лицом не вышел, да и года не те. А кто из наших помоложе - не удержишь. Дорвались! После элтэннских трясин да чаттарских снегов, и вдруг такое... Иной не то, что по одной - по две, по три невесты имел. В карты на них играли - до чего доходило. И всё это - малой кровью, на всём готовом! Разбаловались, конечно, ребята. Но Даурадес терпел до времени. А как добрались до Бугдена - собрал сход. "Вы, - говорит, - солдаты или хмельные коты? Ради того мы пришли сюда, чтобы по дороге превратиться в стадо?" Словом, баб из отряда - вон. Оставили нескольких временно лишь при кухне, госпитале, да жену капитана Верреса. Вёз он ее с самого Элт-Энно и довёз бы, если б вчера... Ей пока ничего не сказали... жалеют, а она его, ты слышал, честит по-элтэннски и так, и разэтак... Бывает у них такое, говорят. Говорят ещё, что оттого к роженицам доктора отцов и не допускают...

- В Бугден мы заходить не стали, - продолжал Гурук. - Так, тишком, мимо прошли. В дороге привели в порядок себя, снаряжение, оружие. На солдат стали похожи. Кто хотел уйти со своими женщинами - тех тоже не обидели. Дорвались люди до мирной жизни! Суточный паёк, жалованье до "жерновка", вещи, оружие. Я сам подумывал уйти. Только с кем останется Даура, если мы разбежимся?

Гриос прервал молчание и бросил:

- В Коугчаре, в чаттарских кварталах одна женщина пускала на ночку солдат гарнизона. Потом у неё в огороде, за домом соседи раскопали целое кладбище из новорожденных младенцев. Распяли бабу на воротах ее собственного жилища, били чем попало, страшно били, пока не убили. Кричала ужасно... А коугчарская солдатня и прочие, кто лазил в её окна по ночам, стояли здесь же, хлопали ладонями по коленям, веселились, паскуды!

Гурук крепко-крепко взял его за руку:

- Будешь говорить с полковником - просись к нам, гвардеец. Обязательно просись!

- Зачем? - горько спросил Гриос.

- Затем, что совесть в тебе не подохла, как в некоторых. Затем, что то, во имя чего мы идём, стоит слишком дорого. Затем, что, - как говорит наш Маркон Стальная Лапа, - свободу, как знамя, должны или нести самые достойные, или - чихал я на такую свободу!

5

Полковая столовая размещалась в помещениях торговых рядов. Дежурные расставляли по длинным деревянным столам посуду, а из-за кухонной перегородки доносились приглушенные фырканье и женский хохот. В окно раздаточной они увидели трех или четырех молоденьких женщин, что возбуждённо приплясывали среди котлов и груд посуды. Из огромной кучи сарделек, наваленных на разделочные доски, девицы извлекли одну, по очереди приставляли её себе и, восклицая: "я - мужик! я - мужик!" - заливались счастливым смехом.

- Эгей, барышни! - вмешался Гурук, до половины вдвигаясь в кухню. - А тагркосские сардельки вам не подойдут?

- Гурук! - радостно откликнулась одна из них. - Ты ведь уже ел... вчера. Так чего же ты хочешь?

- Тебя хочу, - томно отвечал Гурук, просовывая лапы.

Барышни поприседали, схватившись за животы, а одна, более стойкая, ухватила плоский щит и принялась закрывать окошко, что было нелегко - двум изголодавшимся мужчинам с той стороны было не до соблюдения приличий.

В конце концов состоялось примирение и на одном из столов возникли две жестяные миски с похлёбкой, хлеб, кувшин душистого пива и одна на двоих тарелка с теми же сардельками.

Грохнула дверь и в столовую, гремя сапогами, вошёл низенький морщинистый офицер с нашивками капитана.

- Капитан Теверс, - объяснил Гурук.

- Тоже какая-то "тень"? - спросил Гриос.

- Нет, заместитель по снабжению... Доброго здоровья!

- Привет, Колдун! Доброго здоровья... Сидите, сидите! - забеспокоился Теверс, хотя никто и не думал вставать. - Что, как кормят?

- Хороша кашка, да мала чашка, - весело отозвался Гурук.

- Тебе никогда не угодишь. А тут на тебя жалоба поступила. Опять в караулке всю ночь доски строгал.

- Какие доски? - спросил Гриос.

- Да храпел!

Гурук пожал плечами.

- Немудрено с моей-то переносицей. А жалобщикам этим передай, что надо на посту поменьше дрыхнуть, тогда и в караулке ничей храп мешать не будет. Нашли время разоспаться!

- Чеснока многовато в похлёбке, - осторожно заметил чаттарец. Он только сейчас почувствовал, как сильно проголодался, но под взглядами тех, в ком уже начинал понемногу надеяться найти новых друзей, старался есть неторопливо, смакуя каждый глоток. - И соли, пожалуй, изрядно.

- Это чтоб тухлой свининой не пахло, - тут же отозвался Гурук.

Гриос вспомнил о сушёном мясе, куске сала и луковицах - его припас так и остался в дорожной сумке, притороченной к седлу. Ничего, может на обратную дорогу сгодится... Хотя, какая там дорога, и куда...

Теверс покачал головой и присел рядом.

- Келлангийцы со вчерашнего дня прекратили поставки, - сказал он. - Наших запасов и на сутки не хватит. Полковник приказал после обеда рассчитать и отпустить всех женщин.

- Выгнать, - обронил Гурук.

- Это понимай как хочешь. Они-то, может и не пропадут без нас. Только твой капитан Бустар пообещал, что если я это сделаю, вывесить меня на первом дереве.

- Не бойся, - сказал Гурук, отодвигая миску. - Скоро и Бустару будет не до тебя. Авось обойдется.

- Всё шутишь...

- Ты расскажи лучше, как погиб капитан Веррес.

Теверс снял шлем и принялся старательно вытирать платком намокшие седые пряди. Теперь, когда он повернулся лицом к свету, Гриос углядел два длинных кривых шрама, идущие в разные стороны от углов рта. Ему доводилось слышать об этой элтэннской болезни. Зараза поселяется в уголках рта и плоть в них начинает разлагаться - дальше и дальше, пока гниль не дойдет до крупных кровеносных сосудов. Немногие выжившие рассказывали о таких методах излечения "смеющейся смерти", которые было под силу вынести лишь человеку с немыслимо сильной волей. Сколько лет может быть совершенно седому капитану Теверсу? Вряд ли меньше, чем тебе...

- Командир первого чаттарского вместе с полковником ехали со стрельбища. По дороге к ним приблизились трое верховых. Один из них сообщил, что у него при себе пакет с донесением от генерала Паблона Пратта, и что он должен вручить его лично в руки полковнику Даурадесу. Наши придержали коней, а те вместо пакета повынимали револьверы. Веррес прикрыл собой полковника и принял в себя три пули.

- А что же Даура? - спросил Гурук.

- А Даура, не ожидая долго... - Теверс сделал рубящие движения рукой. - Ну, ты его знаешь, его, как говорится, в таких делах жизнь с солью протирала... Двоих срубил сразу, третьего поранил. Поскольку капитан Веррес ночью умер от ран, этого третьего только что отвели с Донантом. А Даура - цел, невредим, но, говорят, ходит черней собственной тени.

- Молодец, сынок, - гулко сказал Гриос.

- Наш полковник ещё не то может. Мне довелось однажды... - Гурук прислушался. - Постойка. Слышишь?

- Птичка-ласточка,

Гнёздышко из глины, -

донеслось с площади,

- Птичка-ласточка,

Позови весной!

- Йэх!

Птичка-ласточка,

Путь-дорогой длинной,

Птичка-ласточка,

Мы идём домой!

- Идут! - всплеснул руками Теверс. - Сейчас начнется! Девушки! Котлы, котлы на стол!

А припев грохотал под окнами:

- Мы весело идем, мы шаг печатаем,

Весёлые, лихие, неженатые!

Пусть нас дорога верная ведёт

К тем,

Кто

Ждёт!

Победно запела в петлях дверь и, перегоняя друг друга, пятый и шестой тагрские вперегонки с первым и вторым чаттарскими, с ликующими воплями повалили в столовую. Ножны сабель загрохотали о скамейки. Мест на всех не хватало. Гурук и Гриос встали, отодвигаясь к стене.

Теперь, без устрашающих шлемов с их решетками, солдаты Даурадеса показались Гриосу невероятно молодыми, почти мальчишками. У большинства и усов толком не выросло... Слезы блеснули в глазах чаттарца.

- Не армия решает, - произнёс он вдруг. - Нет, не только армия...

- Табачку? - деловито предложил Гурук.

- Пойдём, - сказал Гриос. - Пора.

- Зол он нынче, - задумался Гурук, - это плохо. Ты б поговорил вначале с Карраденом. А впрочем - гляди сам, чаттарец. Кто знает, как там дела обернутся... Меня позови, если что.

- Ничего здесь не изменишь, - ответил Гриос. - Это - судьба.

Кулачный бой у брёвен был прерван. Накинув на разгоряченные плечи свои грозные куртки, бойцы и зрители, собравшись группами, изучали ходившие по рукам листки с отпечатанным текстом.

- Читают? - поразился Гриос.

- А как же! - ухмыльнулся Гурук. - Нашу, солдатскую газету. Называется "Подъём!"

Последнее слово он выделил столь характерно, что сразу заставил всех обернуться.

- Оах! - крикнул кто-то. - Вот он, тот самый чаттарец!

- Хай, чъат-таре, айге!

- Чаттарец!

- Эй, гвардеец! Иди к нам!

- Это ты привез письмо генерала Паблона?

- Расскажи, как там.

- Стоит Дангар?

- Постойте, постойте, ребята! - вмешался Гурук. - Мне кажется, что он и сам не прочь узнать, что за депешу привез из столицы.

- Ну, не из... - начал было Гриос.

- Дайте газету! - крикнул Гурук. - Или читайте кто-нибудь! Вслух!

- Тих-ха!

- "Внимание! Внимание! Внимание!.." - взялись за дело сразу несколько голосов. Один из них, более уверенный и крепкий, продолжил:

- "Драгуны! В полк только что доставлен пакет из столицы. Вот о чём сообщает нам предводитель движения "недовольных", генерал Паблон Пратт:

"Солдаты полка Даурадеса!

Опостылевшее всем правление маршала Варадоса кончилось. Бывший "великий полководец" взят под стражу и его участь решит суд. Захватившую власть группу офицеров возглавляют генералы Гир и Легонц. По их мнению, нам следует успокоиться, разойтись по домам и заняться повседневными делами. Господа генералы заверяют, что и без нас решат наши проблемы. Они обещают, что мудрые, несущие народу мир и процветание решения нового правительства не заставят себя долго ждать.

Однако, тем временем: в нескольких полках, расквартированных в столице и принимавших активное участие в событиях, зачитан приказ о переводе их на север страны. Куда ж потом? Не подальше ли от Тагр-косса? Не в сторону ли Элт-Энно?

Тем временем: части пятидесятитысячного келлангийского корпуса вплотную придвинулись к окраинам столицы. Дангар - до сих пор был единственным местом в стране, где на улицах не было ни одного иноземного солдата. Видимо, нам, тагркоссцам, хотят продемонстрировать силу?

Тем временем: новоявленные власти спешно готовят закон, по которому любой житель Тагр-косса, независимо от его желания, семейного положения и рода занятий, будет обязан проходить службу в армии по келлангийскому образцу, то есть: в тех местах и на такой срок, какие будут определены военной властью. Потому, любого не-солдата, как подпадающего под этот закон, по прихоти чиновника могут отослать умирать за тридевять земель. Сказать, что это открыто ущемляет наши гражданские свободы - значит сказать лишь половину правды.

Нам придется терпеть в армии случайных, неподготовленных и просто больных людей, в том числе - заключенных и каторжников, которым это будет предложено вместо отбывания срока заключения!

Солдаты и офицеры Тагр-косса! Вы согласитесь служить в такой армии?

Тем временем, по всей стране нечего есть и не во что одеться. Тем временем, новыми властями пресекаются любые попытки рабочих и солдатских комитетов упорядочить выдачу пищи и навести в городе порядок, и наоборот - поощряются преступные банды, несущие хаос и смерть в рабочих кварталах. Тем временем, генералы Гир и Легонц не скрывают, что заигрывая с нами сегодня, они не постесняются, под видом наведения в столице порядка, применить силу завтра.

Солдаты полка Даурадеса! Ваша решительность и отвага - на устах страны! Честные люди Тагр-косса и других стран побережья с восхищением пересказывают друг другу вести о вашем бесстрашном рейде! Завершите путь в столице!

Мы ждем вашей помощи!

От Народного Собрания солдат и рабочих Тагр-косса -

генерал Паблон Пратт."

- Уах! - и один из бойцов, сбросив куртку, тяжело спрыгнул с брёвен на землю. - Что?! Скоро будем гулять в Дангаре!

Другой, мощный и жилистый чаттарец, также откинув с плеч куртку, шагнул к нему:

- Вот где я рожу твою медную мазутом вымажу, чтоб в другой раз не выставлялся, кабан тагркосский!

И, переплетясь руками, они двинулись по кругу, то ли борясь, то ли танцуя. Один из зрителей заметил, не спеша выпуская кольца из своей трубки:

- А всё-таки надо было остановиться в Бугдене. Там бы всё имели: и крышу, и еду, и питьё. Сидели бы цари царями...

- Скажешь тоже! Ну, посидели б! А потом? Опять в болота? - перебил его возмущённый мальчишеский голос.

- А ты думаешь, здесь войны не будет?

- Так ведь здесь - другое дело...

Гриос хотел было вмешаться, тем более, что под горячую руку о нем все на время забыли, но тут кто-то осторожно взял его под локоть.

Капитан Карраден, подтянутый, при сабле, в ремнях и в шлеме стоял перед ним.

- Вам пора, - сказал он негромко. - Сейчас полковник закончит занятия. Ждите в коридоре. Часового я предупредил.

Глава 6 - Шортаб (окончание)

Нынче, когда рассветёт,

Время Ветров нас застигнет,

Время, в котором мы снимем

Последнюю жатву войны.

Прогони прочь утро,

Оденься в латы дня!

"Так сказал Даурадес".

Изначально я не был приписан к главному войску. Я радовался случаю проявить себя и заслужить славу открывателя новых стран и новых народов. Я не предполагал, что судьба поставит меня во главе воинов, и что именно мне выпадет честь провести его через половину Азии.

И как я отказался бы от возможности помочь нашим грекам... чьи бараньи глаза пёрли на десять стадий вперёд, чьё войско могло и должно было исключительно шагать, до спасения, до смерти, до какого-то конкретного пункта назначения?

Ксенофонт, "Комментарии к "Анабазису"

1

Гриос, пригибаясь, вошёл под низкий потолок. Короткий полутёмный коридор был чисто выметен и заканчивался тупиком, где в нише помещалась горевшая ровным пламенем керосиновая лампа. Ближайшая дверь была приоткрыта. Из-за неё рокотал настойчивый голос:

- ...Камуфлет. Это случай, когда снаряд взрывается достаточно глубоко под поверхностью почвы. Взрывная волна и осколки, разумеется, отсутствуют. Вспучивается земля, много шуму, много вони, более ничего... Что? Да, именно так...

- Так в стволе пушки взрыва и не происходит! Случись такое - орудие разнесёт в лохмотья... Да, да, быстрое горение!.. Насыпают дорожку пороха и по скорости движения язычка пламени определяют... Удивительно, Норт, что вы, второй год нося сержантские нашивки, до сих пор не знаете такой простой вещи. Вы правы, спрашивает умный. Дурак - делает и портит...

- Келлангийцы? Вне всякого сомнения - лучшие артиллеристы в мире... - как бы слегка раздраженно продолжал голос. - Ведь вы, идя в армию, не рассчитывали, что всю жизнь будете воевать с вооруженными вилами селянами? Занятие окончено.

- Встать! Смирно!

- Вольно, разойдись.

Дверь распахнулась и в коридор шагнул невысокий худощавый человек в куртке с полковничьими нашивками. Острый взгляд холодных, зеленовато-серых глаз царапнул по лицу Гриоса.

- Пройдите в кабинет, - ледяным тоном произнес он вместо приветствия.

Кабинет полковника встретил Гриоса неярким мерцанием. Потрескивали угольки в камине. Единственное окно закрывала глухая, серая, будто вырубленная из камня штора. Рядом с собой чаттарец заметил кресло. Широкое, удобное кресло с подлокотниками, спинкой в сторону входа. В другое кресле, у камина, нога на ногу в начищенных до блеска сапогах, сел Даурадес. Низкий столик по его правую руку был завален бумагами, поверх которых лежали заложенная карандашом книга и "бодариск" в тяжёлых, украшенных чеканным узором ножнах.

Чаттарец узнал ножны. Когда-то, в оружейной мастерской, он сам выбирал этот клинок...

Гриос шагнул в кабинет, прищелкнул каблуками и встал навытяжку. Дверь за ним клацнула, закрывшись.

- Вольно, капитан, - услышал он усталое. - Я вас слушаю.

Маркон сидел прямо, его лицо показалось чатттарцу постаревшим... впрочем, Маркон как и тогда, в двадцать два, так и теперь, в тридцать семь выглядел лет на десять старше своего возраста. Зрачки глаз у Даурадеса были окружены странным, словно из глубины идущим светом. Глаза глядели в упор, их взгляд невозможно было выдержать.

"Привет, дружище..." - хотел было сказать Гриос, но неожиданно слабым голосом проговорил:

- Вы ошиблись, полковник. Я не капитан, и даже не офицер, просто рядовой чаттарской гвардии, хотя сейчас этой гвардии, может быть, уже не существует...

- Поскольку её не существует, - повторил он с пересохшим ртом, - я должен найти... какую-нибудь другую службу... хотя, моя семья, может, и не ждёт меня, потому что...

Ему очень хотелось крикнуть кое-что иное, высказать всё в двух или трёх словах, но эти, два или три слова куда-то запропастились, и он через силу тянул и тянул из себя чужие, тагрские слова...

Даурадес, не отрываясь, изучающе глядел на него. Короткие щетинистые усы дёрнулись в усмешке.

- И? - коротко спросил он.

- В общем, что хочешь делай, Маркон... Я пришёл к тебе. Можно я присяду?

Даурадес указал на пустое кресло:

- Слушаю тебя.

- В Коугчаре, летом, - торопливо заговорил чаттарец, - я встретил твоего сына...

- Я знаю. Он сообщал мне об этом.

- Да. То есть... Я не знаю. Ты знаешь, что сейчас творится в Коугчаре? По городу который день погромы. Убивают чаттарцев и элтэннцев. Жгут дома. Моего дома тоже... нет. Что с семьей - я не знаю...

Даурадес покачал головой:

- Там творится то же самое, что творилось в вашем Ифисе, пятнадцать лет назад. Тогда, мне помнится, жители тагрских кварталов бежали "к себе в Тагр-косс", сжигая за собой дома. Был такой, если ты помнишь, Каррабо. И была такая, если ты помнишь, "Освободительная Армия Чат-Тара"... Ничуть не лучше "отрядов народной обороны", что под знаменем некоей "Новой Церкви" крутят политику в Коугчаре и Урсе...

- В твоем доме живут келлангийцы, - продолжал Гриос. - Генерал Хорбен. Тинчеса я в городе не видел. Наверное, он до сих пор... где-нибудь в Бугдене. Скажи, Маркон... До меня дошёл странный слух... Это ты сказал ему, будто меня... будто я... убит?

Даурадес легко сорвался с кресла и заходил по комнате.

- Тебе было бы лучше, если бы я говорил, что моим учителем по жизни был предатель? Да, я понимаю, что майор Курада грозил тебе смертью жены и ребёнка всякий раз, когда требовалась очередная подпись...

Гриос молчал.

- Моего имени ты им так и не назвал... - холодно продолжал рассуждать Даурадес. - Чем вынудил меня придумывать оправдания тому, почему за другими приходят и других вызывают, а меня даже не допрашивали ни разу. Посему я выбрал отставку... и прочее... А что было потом - тебе наверняка известно.

Гриос, словно наяву, увидел плывущее ему навстречу окровавленное лицо человека там, на улице.

- Маркон, зачем же так... ведь я... в то время... простил тебе даже Нанни!..

- Как это "простил"?

- Маркон! Если уж всё так пошло, я хочу, чтобы ты знал. Это я тогда... бросал в окно камни. Пойми, я не в силах был так, просто-запросто...

- Только камни? А остальное? Как насчёт остального?!. - и Даурадес замолчал, выжидая. Только глаза его впились в собеседника.

- Какое остальное? - воскликнул Гриос. - Ты пойми, почему я это делал! Ведь я любил именно её, а не ту стерву, от которой у меня сейчас одна дочь родная, а двое других детей... неизвестно от кого. Я разрывался пополам, хотя понимал: ты молодой, энергичный, и тоже любил её больше жизни, а я, солидный и уже женатый. Но я не мог не швырнуть злосчастный камень. Боль, обида... и на себя в том числе... Впрочем, для меня всё то, что было... давно в прошлом. Давай оставим прошлое в покое...

- Сейчас я хочу проситься к тебе в полк. Некуда мне больше идти... - завершил он.

- Отчего же? - в голосе Даурадеса по-прежнему сквозил холодок. - Назревает потасовка. Добротное пушечное мясо позарез будет нужно везде. А с нами, знаешь ли - хлопотно. Придавили к горам, без боя не вырваться. Ты же - твёрд рукой, но мягок сердцем. Что, если повторится то, что случилось пятнадцать лет назад? Пусть всё действительно останется в прошлом.

- Что тебе говорить, - сказал Гриос, поднимаясь из кресла. - Ты ничего не поймешь. Наверное, потому что ты не чаттарец.

- Да, потому что я не чаттарец, - повторил Даурадес с морозцем в голосе.

Теперь они стояли друг напротив друга. Гриос первым не выдержал прямого взгляда и отвернулся в сторону окна. Из-за прикрывавшей окно шторы ему были видны угол двора, и брёвна, и люди у брёвен. Гурук, поставив ногу на чурбан, деловито спорил с одним из сержантов. "В конце концов, кто мне эти люди? - внезапно подумал чаттарец. - И что я здесь делаю?"

Быть может, ему надлежало высказать Маркону многое из того, что собиралось в нём эти годы. Быть может, следовало сказать, что он совсем не такой представлял себе их будущую встречу.

- Я всё понял, Маркон, - сказал он. - Действительно, кто я такой, чтобы передо мной раскланиваться?.. Камушек на дороге. Можно подобрать, а можно и оставить, пускай себе лежит. Может, подберут другие. Спасибо, что величал меня по-старому - капитаном... Разрешите идти?

- Идите.

Стук многочисленных копыт доносился с площади.

"Да будет же и тебе дано, - пожелал в сердцах чаттарец, - увидеть обгорелые развалины твоего дома. Не знать, что случилось с твоими близкими..."

Пожелал - и сам испугался: нет, нет! Не надо этого!..

Когда имеешь чёрные глаза, почему-то вспомнилось ему, - будь осторожен в своих пожеланиях. Сбудутся...

И всё-таки между ними было сказано далеко не всё...

За молчанием Маркона скрывалась какая-то тайна.

Чего-то не договаривал Даурадес...

2

Выйдя во двор, Гриос неожиданно столкнулся с теми, кого сейчас меньше всего желал не то, чтобы видеть - помнить.

Впереди, сняв шляпу и обнажив великолепные седины, вышагивал красивый, статный келлангийский генерал. За ним теснились двое или трое офицеров. Замыкал группу низенький круглолицый человек в генеральской шинели - вчерашний майор Курада.

- Не может быть! - разводя руками, воскликнул бывший начальник секретной службы. - Это вы, Гриос! Куда вы так спешите? А я-то как раз очень желал бы с вами поговорить. Совершенно, знаете ли, не думал встретить... Как жена, как дети...

Гриос, не отвечая (а мог бы ответить, и как ответить!), шагнул на улицу, напоследок хлопнув дверью так, что стоявший подле неё часовой удивлённо заморгал глазами.

- Эй, чаттарец! - поймал его за локоть Гурук. - Ну что? Решил дела? А, чёрт... Я же говорил тебе: сегодня он сам не свой. Ну, не беги, остынь немного!

Гриос стиснул зубы. Могло показаться - от гнева. На самом деле он просто боялся расплакаться - всерьёз, здесь, при всех.

Гурук тянул его за локоть.

- Садись, расскажи, как было дело. Закури, вот!

- Господ офицеров Каррадена, Бустара, Донанта и Теверса - к полковнику! - объявили от крыльца.

Гриос, двигаясь почти ощупью, опустился на бревно, как спросонок потёр ладонями лицо...

- Что это с ним? - спросил кто-то, проходя мимо. Чаттарец слышал этот голос сегодня.

- Дом у него сожгли в Коугчаре, и семья пропала... - объяснил кто-то. - Хочет вот к нам попроситься.

- Харрака-саттара бинча! - грязно, по-элтэннски выругался другой знакомый голос. - Волчье семя! Ничего, скоро они все у нас будут кровью умываться!

Гриос поднял воспаленные от слёз глаза. Капитаны Бустар и Донант поднимались по ступеням крыльца.

От волнения его начала пробирать зевота и он, не сдержавшись, зевнул - глубоко--глубоко, так глубоко, что из его горла вырвался наружу не то стон, не то вой...

- Ну вот! - весело крикнул, обнимая его за плечи, Гурук. - Была у собаки одна песня - и ту отнял!

Громкий хохот собравшихся привёл чаттарца в чувство.

Отовсюду потянулись руки с набитыми трубками. Гриос покачал головой и, сам невольно улыбаясь, полез в карман шинели - за своей...

Посиживая на бревнах, они дымили и молчали.

- Ты так, сразу, не уезжай, - сказал Гурук. - Может, он передумает. Я его знаю...

Келлангийский отряд под белым флагом спешился неподалёку. Солдаты его держались особнячком, не решаясь приблизиться. Лишь командовавший ими здоровенный рыжебородый кирасир, на ходу отвинчивая крышку фляги, добрался-таки до брёвен и - застыл вверх бородой.

- Что, парнишка, жя-абры пересохли? - осклабился кто-то.

Келлангиец в позеленевшем панцыре и остроконечной каске здорово походил на рака, только что извлечённого из воды. Это служило поводом постоянных насмешек со стороны тагров. Глотнув, он с усилием отвалился от фляги и замер, тяжело дыша в своих доспехах. Выпученными голубоватыми глазами обвёл окружающих, мол: да, братцы вы мои... Вскинулся, присел рядом с Гуруком и Гриосом.

- А-а ведь я тебя зна-аю, - обратился он к чаттарцу. Говорил он по-тагрски, но чуть-чуть растягивая гласные. - А-а ты меня не помнишь?

Гриос молчал. Не до того было.

- Хорошо бе-егает твоя коняжка! Не продашь, коне-ечно? Жаль... Всё утро за ним гоняюсь! - объяснил кирасир окружающим. - Кабы не его ворона-ая...

- Впрочем, во-от что, - прибавил он, сделав надрывный глоток из фляги, - может, ты не против был бы узна-ать, что случилось с рыбаками, у которых ты оставил парня? Или ты и э-этого не помнишь?

- И... что же вы с ними сделали? - спросил чаттарец.

- Да ничего-о! Удивительная шту-ука. Тот, кого ты подстрелил, оказался келлангийцем. Бывший военный моряк, дезертир, с хорошим келланнгийским именем - Терри Грэйа...

- И... и что же?

- А то, что он, очухавшись, чуть ли не слёзно просил не причинять вреда тем, кто оказал ему первую помощь. Мы и впрямь расчувствовались... и оставили их в покое. Предварительно, разумеется, перевернув весь дом, потому что вёз с собой этот славный Терри некое донесе-еньице, которое самым таинственным образом исчезло. И лишь потом кто-то сообразил, что пропасть пакет мог одним только способом. Что за чёрт, в конце концов! Мы пасём парня чуть не от самого Дангара, а тут врывается какой-то синий гварде-е-ец и путает все карты. Мы - тысячу извинений хозя-аюшке, - не такие уж мы и звери, между прочим! - и в погоню за твоей милостью... Дальше ты знааешь - не догнали! Узнав о сём, генерал Хорбен меняется в лице и решает, прервав завтрак... - о-о! - сейчас же ехать на переговоры к Даурадесу... И тут, по приезде, мне в руки кто-то из ваших потихоньку сует вот э-это!

Кирасир достал из-под панцыря сложенный вчетверо листок газеты "Подъем!", развернул и показал собравшимся:

- Каково, а-а?!

Затем, обернувшись к Гриосу, протянул руку:

- Почёл бы за честь быть вашим другом! Я - капитан Еминеж.

- Ну, как тут, у вас?

- А у вас? - спросил Гурук.

- Дымком попахивает.

- Так ведь и у вас тоже.

- Тебе что, ты дома. А э-этот, - Еминеж указал глазами на крыльцо, куда ушёл генерал Хорбен, - всё герои-из-зма жаждет. Желает не меньше, как спасти мир. В качестве, так сказать, защиты национального престижа. А что до того, хочет ли мир спасаться... Чё-орт его знает... Заварит - густо, разбавит - пусто. Солнышку не простит, что оно светит! И мы вместе с ним, чувствую - опя-ать полезем пальцем в чужую ноздрю. Я-то, например, ни против кого зла не держу, ни против тагркоссцев, ни против чаттарцев...

- И всё-таки - ты здесь и при оружии, - заметил кто-то.

- Так для оборо-оны же...

- А по мне, - лениво, прищурясь левым глазом на солнце, заметил Гурук, - как говорят у нас на Кайратоне, каждый, кто пришёл, не спросясь, в мой дом с секирой - враг, и обращаться я с ним буду как с врагом... И нам, тагркоссцам - тоже хватит. Помотались по свету проклятьем всех широт... Пора бы и дома порядок навести!

- А я бы то-оже сейчас - домо-ой... - так же щурясь на проглянувшем солнышке, ответил кирасир. - И без того шкура - заплата на заплате... Да ведь не отпустит, сволочь.

3

- Господин полковник, - без предисловий начал речь генерал Хорбен, - меня очень тревожит состояние дел в вашем подразделении. Насколько я понял, отношения между солдатами и офицерами у вас панибратские! Что это за посиделки, что это за кулачные бои под окнами?

- Ребята называют это "бодачкой", - перебил, улыбаясь, Карраден. - А что, неплохо дерутся.

- Как я вижу, дисциплины в полку - никакой...

- Хорошо, господин генерал, я всё понял, - мягко вмешался Маркон Даурадес. Он по-прежнему восседал в любимом кресле и даже не подумал встать при появлении генерала. Его руки в боевых кавалерийских перчатках покоились на подлокотниках.

- Я приму к сведению ваши замечания. Полагаю, вас привело к нам не только это?

Отворилась дверь и в кабинет прошли изрядно запыхавшиеся Бустар, Донант и Теверс.

- Итак, начнём, господа?

- Слово вам, генерал Хорбен.

Хорбен присел в то же кресло, что до того занимал Гриос - глаза в глаза с Даурадесом. Знаком приказал одному из офицеров развернуть карту.

- Скажу прямо: у меня нет ни времени, ни охоты препираться с вами. - сказал он именно в глаза Даурадесу. - Обстановка в стране постепенно выходит из-под контроля.

- Из-под вашего контроля, - заметил Даурадес.

- Вам, должно быть, известно, что происходит в городах Южного Тагр-косса? Да, несомненно, мы примем соответствующие меры к наведению порядка. Теперь, на очереди ситуация с вашим отрядом. Нас вполне мог бы устроить такой выход из положения, когда ваши солдатики, сложив оружие, мирно отошли бы на квартиры в Бугден. Более того, лично вам... господин полковник... я мог бы, в силу признания ваших несомненных военных заслуг, гарантировать закрепление за вами этого звания.

Даурадес молчал. Только руки двумя чёрными пауками закопошились на подлокотниках.

- В Бугдене, - продолжал Хорбен, - мы разместим ваших солдатиков на удобных квартирах, где они сумеют смыть с себя гарь и кровь элтэннской мясорубки. Если всё пойдет спокойно, вам в скором времени вернут оружие. В дальнейшем, учитывая ваши заслуги, вам даже могут сделать предложение стать военным комендантом Бугдена. В принципе, городской гарнизон давно нуждается в замене. Потому, оставив ваших солдатиков при себе...

- Прошу прощения, генерал. У меня солдаты, а не солдатики.

- Какая разница!.. Вы приобретаете власть не только над городом, но и над всем Северным Тагр-коссом! Но власть, я напомню - это, прежде всего, порядок. Я смею надеяться, что вы как-то контролируете этих головорезов?

Последнее слово Хорбен постарался выделить особенно веско.

- Это - всё? - рокотнули слова Даурадеса.

- Об остальном вам доложит капитан Деннес.

Вперед выдвинулся весёлый белобрысый келлангиец.

- А что тут долго рассказывать? Вы в ловушке. Кормить вас нам надоело, вашим лошадям тоже жрать нечего. Даже если вы переплывёте Авоку, с той стороны гор вас ждут пушки генерала Мако...

- Ждут? - прервал его речь Бустар. - Значит, мы можем не тащить с собой свои?

- Капитан Бустар! - одёрнул его полковник.

- Ваш хвалёный отряд - сборище дезертиров и предателей. Не пройдет дня, как мои артиллеристы сравняют с землей ваше логово, а там - хватит батальона, чтобы смести в озеро то, что от вас останется. Воевать с трусами, показавшими спину врагу, подставившим под удар товарищей...

- Камуфлет! - хлопнул ладонью по подлокотнику Даурадес. И осведомился с легким раздражением в голосе:

- У вас всё? Капитан Теверс, вы, кажется, хотите что-то возразить?

- Как сказать, возраженьице-то маленькое... Где и как вы собираетесь расставлять пушки? От дороги, где вы сейчас стоите, снаряд не долетит, ядро и подавно. Стало быть, вам придется подтянуть артиллерию поближе. А по степи это сделать никак не получится - пушки завязнут или по оврагам останутся. Дорогу, что ведет к посёлку прямо, держим под обстрелом мы. Пара бомб - и перед вами глубокая яма... С другой стороны Шортаба - озеро, через которое, по весеннему льду, никак не перебраться. А атаковать с равнины... Не лучшее время года для такой атаки.

- Благодарю вас, капитан. И при всём этом вы собираетесь выдвигать какие-то условия, генерал Хорбен?

- О наших условиях скажет генерал Курада.

Курада провел ладонью по жирным седеющим волосам, уютно потёр ручонки и придвинулся ближе к столу - совсем как добрый дядюшка, приехавший для замирения родственников.

- Видите ли, - зажурчал его голос. - Здесь я представляю, собственно, интересы нового правительства Тагр-косса. Меня послал лично генерал Гир. И мне хотелось бы задать один вопрос. С кем вы, полковник Даурадес? Только честно. Вы желаете, чтобы наш народ и далее терпел беды и унижался перед иноземцами? Чтобы всяческие иноплеменные народцы, как элтэннцы и прочая чаттарва по-прежнему грозили нашим рубежам? И даже более того, чтобы они, угнездившись в, собственно, стране, по-прежнему, собственно, поедали тот хлеб, который нам едва-едва удается вырастить на наших и без того скудных полях? Они поклоняются ложным богам. Их высокомерию нет предела. Их дети плодятся как черви...

- Дети - это, по-твоему, черви? - не утерпел Донант.

- Господин капитан!

- Господа!

- Господа!

Только бы не сорвались, подумал Даурадес.

Они, четверо, стояли за его спиной.

Карраден. Странная личность. Бывший военный моряк с непонятным прошлым. Добр, приветлив, порой даже слишком. Честен... горд... тоже чересчур. На него вполне можно оставить полк, заведомо зная, что каждый из солдат будет вовремя поднят, озадачен, покормлен и отправлен спать. Сам отправится на отдых лишь тогда, когда будет знать, что посты расставлены и люди распределены по местам. Замечательный и знающий командир... правда, совсем не умеет орать.

Бустар. Бессменный начальник караула - до поры до времени. В бой предпочитает идти чётким ровным строем. При всей своей тактичности и педантичной приверженности дисциплине, не пропустит ни одной юбки - что вошло в поговорку.

Донант. Рыжий норовистый пёс. Глотку перегрызёт за любого из товарищей. Стая! - для него на первом месте. Неглуп, самолюбив, но... стая! Когда на первом месте стая - будет стоять до конца.

Теверс. Исполнителен, туповат. Но такой туповатый будет стоять насмерть, даже не придавая этому значения. И смерти своей не заметит... Интендант из интендантов. Из совершенного ничего сумеет выкроить что-то, а из этого чего-то - всё остальное. Самый старый, знающий и понимающий из нас... Между прочим, бывалый артиллерист. Будут пушки - поставим командовать пушками.

Каждый из них занимает своё, строго отведённое место. Смести его... непонятно что получится. И даже понятно что - то, о чём лучше не думать. Ой, не святые они все, ой не святые. Но... это как разные пальцы в одной боевой перчатке.

Да, пальцы. Но их пока всего четыре... Пятый?

И кто стоит напротив?

Борец за справедливость, породистый генерал Хорбен. Устроитель последнего переворота в чужой для него стране. Куплен за хорошие деньги, которые будет стремиться оправдать чем угодно.

Весьма религиозный и патриотичный полугенерал-полумайор Курада, любитель торжеств и публичных казней. Смел - пока не пронюхает, что дело пахнет жареным.

И ещё там кто-то за их спинами... Молчаливое сопровождение.

Самому бы случаем не сорваться. Представление должно идти по намеченному плану.

- Правильно ли я понял, господа, - повысил голос Даурадес, - что вам угодно предложить некий ультиматум?

- Наши условия, собственно, таковы, - продолжил Курада. - Если вы и в самом деле имеете власть над этими людьми, то вы должны уверить их в нашем самом искреннем сочувствии. В течение трех часов вы должны разоружить своих солдат и вывести их на дорогу. Далее ваше войско соответствующим образом разместят в Бугдене. Сейчас же - вы совместно с нами снимаете посты, которые будут заняты солдатами полков законного правительства Тагр-косса и Келланги...

- И дальнейшую нашу судьбу будет решать суд? - спросил Карраден.

- Законное правительство Тагр-косса гарантирует вашу полнейшую безопасность. Я никак не пойму, чего вы, собственно, боитесь. Ведь вы, вероятно, чего-то не понимаете, а мы - так полагаемся именно на вас. Единственное, что вам сейчас так необходимо - это отдохнуть и обдумать происшедшее. Будущему великому Тагр-коссу не нужны запуганные люди. Нам нужны люди смелые, обожженные в горниле войны, умеющие на ходу оценить обстановку и принять решение! Нам нужен настоящий солдат, мужественный патриот, мужчина, умеющий держать в руках оружие, пахнущий порохом, чесноком и потом, великий и непобедимый воин!..

- Это вы, господин... эээ... генерал, зря так говорите, - прервал его вдохновенную речь капитан Теверс. - У нас личный состав, по мере возможности, старается чистоту соблюдать. Озеро-то - рядом.

- Только тот, кто сумеет перебороть страх, достоин шагать с нами в одном строю! - взволнованно продолжал Курада. - Знаете, у меня в молодости был начальник, генерал Доверно, так он всегда говорил: убивают только трусов, смелых пуля не берёт...

- Дурак был, наверное, редкостный, - ядовито заметил Бустар.

- Не понимаю, как вы можете шутить над такими вещами! - вспыхнул Курада. - Священная память о мужестве генерала, который в походах, бывало, по пятнадцати дней не снимал сапог...

- Зато, когда снимал... - не выдержал Карраден. - Враги разбегались в ужасе?

- Капитан Карраден! - окликнул его Даурадес. - Я полагаю, что господа гировцы и келлангийцы, как мне это представляется, в силу своего благородства несомненно выделят нам время посовещаться? У вас к нам всё, генерал? У вас, генерал? У вас, капитан? Теперь разрешите и мне высказать кое-какие соображения.

Он легко поднялся и, поскрипывая начищенными сапогами, прошёл к окну.

Во дворе его драгуны оживленно беседовали с келлангийцами. В центре собрания Даурадес с удовлетворением заметил громоздкую фигуру Гриоса.

Не уехал!!!

- Эти люди во дворе не просто устали воевать, - наставительно сказал он, обращаясь не то к присутствующим, не то к самому себе. - Они хотят отстоять исконное право быть хозяевами на собственной земле. Потому, скажи я, что, после перенесённого ими, они должны эдак, просто-запросто, сложить оружие и сдаться на вашу милость, - в которую они, как, кстати, и я, не очень-то верят, - я первый получу пулю в лоб... Это во-первых. Во-вторых, господа - позиции, которые мы имеем честь удерживать, отнюдь не из самых плохих. Здесь мы без особого труда смогли бы продержаться неделю, а то и более. Тем временем, в-третьих, ваши войска в голой весенней степи вряд ли способны продержаться столь долго. Я прихожу к выводу о том, что вы слабо знакомы с оперативной обстановкой... Скажите, генерал, вы все свои войска вывели из Коугчара?

Красивое и мужественное лицо генерала Хорбена выразило непонимание.

- Как это понять: все?

- Видите ли, генерал, на этой вашей карте река Авока - это просто тоненькая линия, в то время как сейчас, весной, Авока - разлившийся бурный поток, переправа через который крайне затруднена...

- Не понимаю, к чему вы клоните... - начал было Хорбен и вдруг взорвался:

- Прекратите ваши издевательства! Вы припёрты задницей к этой самой Авоке! Ваши насмешки ничего не стоят! Вы что, не понимаете, что ваша карта бита? Что сброд, который вы собрали под свои знамёна, не выдержит... не выдержит...

- Позвольте продолжить? - как ни в чём ни бывало, продолжал Даурадес. - Дело в том, что... мы отнюдь никуда не припёрты, как вы уже не раз изволили выразиться. У нас остаётся возможность маневра вдоль берега... А теперь посмотрите сюда. Вот здесь и здесь... на равнине через Авоку перекинуты лишь два небольших моста. Они вполне надёжны, что, однако, не помешает мне их, например, взорвать. Охраны возле них вы, разумеется, не выставили. Разрешите продолжать?

- Продолжайте...

Голос Даурадеса звучал в привычных ему интонациях лёгкого раздражения... Что ж, он в который раз объяснял урок "непонятливому сержанту":

- Моя конница с лёгкостью проделает рейд по вот этой дороге, что идёт вдоль кромки гор к одному из мостов. По нему мы достаточно быстро сумеем переправить на ту сторону также и нашу пехоту. К тому времени мы взорвём второй мост, отрезав вас от города. Переправившись, взорвём и этот... И вот, господин генерал, представьте себе ситуацию: мы вступаем в Коугчар. Это город, который с севера фактически лишен каких бы то ни было серьёзных укреплений. Более того, он фактически лишён и гарнизона. А вы... остаётесь ночевать в поле. В лучшем случае, вам достанутся наши теперешние квартиры. И достать нас в Коугчаре вам будет трудновато.

Даурадес помолчал, покусывая губы и насмешливо переводя взгляд то на одного, то на другого из гостей. Помолчал и раздражённо бросил, заключая речь:

- Вопросы?

Хорбен озабоченно постукивал указательным пальцем по подлокотнику кресла.

- Так сколько... вы нам даёте на размышление? - после долгой паузы спросил он.

- А сколько вам вообще необходимо? Часов? Пусть даже суток? Вы уверены, что за это время сумеете исправить старые ошибки и не наделать новых? Вы уверены, что за это время сумеете научиться воевать? Вы, имея за плечами полуобстрелянную армию тыловиков, пытаетесь навязывать свою волю пусть меньшей по числу, но всё же армии прошедших войну ветеранов! При всём этом вы имеете смелость называть "законным" правительство, пришедшее к власти путём переворота!

- Скажите, Даурадес! - начал было Хорбен и - осёкся, ещё не придумав, что именно спросит.

Ему была нужна пауза. Пауза, чтобы скрыть замешательство и чтобы остановить хотя бы на время этого зарвавшегося негодяя.

- Мм, скажите, вот у вас в Тагр-коссе есть много разных партий: военных, гражданских, национальных... К какой из них принадлежите вы?

- К этой, - указал за окно Даурадес. - К этим, как кто-то из вас изволил выразиться, головорезам, которые полгода назад, в Элт-Энно, когда весь штаб полка во главе с командиром попал в засаду и был уничтожен, поставили над собой командиром меня, простого инженера-взрывотехника. К тем, кого мне, в конце концов, всё-таки удалось вывести из всех ловушек и окружений. К тем, кто доверился мне и идет за мной. Это! - моя партия. Их не испугать ни угрозами, ни пушками, но можно убедить словом - за которым, господин генерал, должно следовать дело. Боюсь, вам осталось непонятным главное. Вы заранее проиграли войну, в которую так неосторожно ввязываетесь.

- Ваши условия? - насупясь, бросил Хорбен. К постукиванию пальцем прибавилось постукивание по полу носком правой ноги.

- Главное - немедленно рассмотреть и решить вопрос о выводе всех келлангийских войск с территории Тагр-косса. Мы должны сами решить свои проблемы.

- Но Тагр-косс и Келланги - давние и постоянные союзники! - возразил генерал.

- А мы не против союза, - терпеливо объяснял Даурадес. - Мы лишь против того, чтобы политики из Лаггатоу пытались втянуть нас в войну, которая не затрагивает интересов нашей страны. Мы против того, чтобы иностранные солдаты выполняли роль полицейской дубинки в нашем собственном доме. В то же время мы не против, например, торговать с вами... Я, знаете ли, всё-таки инженер. Как там, например, обстоят дела с новейшими паровыми двигателями? Или теми, что работают на переработанной нефти? Кстати, по какой цене вы собираетесь платить за нефть из дангарских скважин? Я хочу надеяться, что это может послужить началом нашего действительно полезного сотрудничества, хотя, разумеется, мы привыкли действовать, сидя на конях, а не на мешках с деньгами...

- Итак, - завершил он, -наши главные условия таковы. Вы обеспечиваете нашему отряду свободное продвижение вплоть до самого Дангара. Помимо этого, мы должны быть уверены в том, что во время этого марша ваши солдаты шагу не ступят в направлении столицы. Об остальном с вами будет договариваться законное правительство Тагр-косса.

- Кого вы называете законным правительством, полковник? - оживился генерал Курада. - Отставного генерала Паблона Пратта с его голытьбой? Вы, собственно, лелеете мечту о новом государственном перевороте, и это есть ваше условие?

- Мы даём вам не менее шести часов! - бросил Даурадес, - в течение которых обещаем не предпринимать никаких враждебных действий. Чего, кстати, ожидаем и от вас. Учтите: конные дозоры докладывают мне о каждом вашем шаге. После чего, мы, быть может, не прочь будем встретиться и детально обсудить, что нам делать дальше.

- Ну всё, хватит! - Хорбен не мог сдерживаться. Его красивое мужественное лицо пошло пятнами от возмущения. - Теперь послушайте меня, вы, фанатик! Войска Келланги... наши ребята выполняют особую миссию. Великую миссию! Вы что, не понимаете, что, в случае ухода наших войск, новая, братоубийственная война сметёт с лица земли остатки цивилизации? Это огонь, господин Даурадес!.. Он может перекинуться в Чат-Тар. Оттуда - в Элт-Энно. Затем - в Бэрланд, Анзуресс и, наконец, в Келланги. Это - бешеная зараза, которую должны придушить в зародыше наши доблестные войска!

- Странно! - иронически ответил Даурадес. - Я, возмутитель спокойствия, толкую о мире, а вы, спаситель человечества, переводите разговор на войну. Тем не менее, брать слов назад я не намерен... Знаете ли, по Кругу Зверя я представляю Скорпиона. А скорпионы, в отличие от раков, никогда назад не пятятся.

- Я всё понял! - побелев лицом, воскликнул Курада. - Даурадес, вы - сатана в человеческом облике! Это всё ваше, собственно... ваше... что всё так гладко и правильно... я понял, откуда это! Я... и генерал Хорбен... мы будем бороться с вами! Мы спасём от вас мир!

- Что ж, как сказано в "Книге Слова", "если сатана идёт войной на сатану, не устоять царству его", - с усмешкой парировал Даурадес.

- Хорошо, господин полковник! В течение... ближайших... шести часов я извещу вас о принятом нами решении, - генерал Хорбен с усилием поднялся, давая понять, что разговор окончен. На пороге он обернулся и бросил загадочно:

- А вы и в самом деле верны только самому себе, господин Даурадес.

- Я тоже когда-нибудь погощу у вас в доме, господин Хорбен, - в тон ему ответил полковник.

4

- Каменные лбы! Бараны! Чесночники! - бурчал под нос капитан Деннес.

Генерал Хорбен, в обычной для него длиннополой кавалерийской шинели, быстро шагал к лошадям, прямой и статный как флагшток. По его мужественному озабоченному лицу стекала струйка пота.

- А знаете, господин генерал, - озабоченно семеня следом, поспешил подсыпать и свою горсть словечек генерал Курада, - кое в чём он прав, и я бы, откровенно признаться, никакому полководцу в мире не посоветовал ворошить наше муравьиное гнездо. У нас, как говорят, даже мальчишки рождаются под звон удил... Как представитель правительства Тагр-косса, я бы, собственно, очень попросил бы вас...

Хорбен замедлил шаг и палящим взглядом широко открытых глаз пригвоздил Кураду к месту.

- Это что бы вы тут попросили? А?!. Воистину, легче найти тысячу толковых солдат, чем одного сообразительного генерала! Вы! Вы понимаете, что вы натворили?!

Курада только хлопал глазами, пытаясь понять, что к чему.

- Нам указали на дверь! - продолжал кипеть генерал. - Нас уведомили, что если мы! - мы! - не уберёмся сами, то нас просто-напросто вышвырнут вон! И это сказано в присутствии... Нет уж! Разрешите мне, как главе союзного командования, принимать решения самому!

И прибавил:

- Ступайте в свой Дангар, господин Прохвост, и подотрите задницу новоиспеченному маршалу Гиру. Мы как-нибудь и сами справимся с этим делом. Вам всё понятно?

- Я совсем забыл об одной вещи, - как ни в чем ни бывало, озабоченно проговорил Курада. Внимание его сосредоточилось на высокой фигуре в синеватой шинели, возвышавшейся среди группы солдат. - Я... собственно, скоро вернусь, извините, господин генерал!

- Что ж, идите. Да передайте господину Даурадесу, что мы и не такие орехи раскусывали!

- Да? - спросил, полуобернувшись, Курада. - Значит, вам не попадалось каменных орехов!

- Петух! - кинул ему вдогонку капитан Деннес. - Сума перемётная!.. О чем он помчался докладывать Даурадесу?

- Ну... как? - спросил, подбегая, капитан Еминеж.

- Мы возвращаемся, - ответил Хорбен. - Пока. Капитан Деннес! Вам придётся срочно вернуться в Коугчар и ещё раз, с пристрастием допросить лазутчика Даурадеса, которого Еминеж поймал сегодня утром.

- Этого, как его... Терри Грэйа?

- У меня такое впечатление, что мы узнаем гораздо более, если...

- Подождите меня! - крикнул издалека, взбегая на крыльцо, генерал Курада.

- Союзничек, н-да... - протянул кто-то из свиты. - Известно, из чьего угла паук.

- Не союзник, - горько сказал Хорбен. - На этой земле у нас больше нет союзников.

- Вот так гуси! Всем гусям гуси! - не выдержал Карраден, когда нежданные гости покинули помещение штаба.

- Червяк своей вони не чувствует. Не так ли, господин полковник? - весело спросил Бустар.

- Ты ждёшь, что они так просто возьмут и согласятся? И, инта каммарас, откуда ты вытащил эту идею с мостами? - спросил Донант.

Полковник тяжело и мягко опустился в кресло. Стащил печатки, открыв маленькие, почти мальчишеские руки. Размял пальцы.

- Вот что, Карраден. Налейте-ка мне вина.

Вино с предгорий Чат-Тара, кисловатое на вкус, на запах отдавало сыростью. Донант, Бустар, Карраден и Теверс, словно нашкодившие мальчишки, не двигаясь с места, наблюдали, как приходит в себя полковник.

- Капитаны Бустар и Карраден... - наконец, произнёс Даурадес. - Мне очень не хотелось бы напоминать вам об этом, - продолжал он, потирая глаза. - Запомните, господа, что вы чуть было не сорвали весь спектакль. Поймите простую вещь. Если человек - генерал, то он, точно - не дурак. Даже если это генерал Доверно, от запаха портянок которого враги бегут врассыпную. Между прочим - неплохой был вояка. Нам бы так... хотя бы в будущем... Вопросы?

- Что вы думаете делать дальше? - спросил Карраден.

- Ну, наша диспозиция не меняется. Это они теперь - пускай думают. Повылезали из щелей, вот со свежего воздуха голова и кружится.

- Но всё-таки как-то не ловко. Мы ведём себя так, будто уже вступили в войну. Как-то нечестно получается...

- Нечестно? - спросил Даурадес. - Хм! Да, конечно, господин капитан, вы порой бываете просто-таки педантичны в стремлении к честности... Скажите, а где была она, их честность, когда они подсылали ко мне наёмных убийц? Мы потеряли капитана Верреса. Верреса! Что прикажете делать с его черномазой королевой, которая орёт и посылает всех козлами? И её можно понять, она остаётся одна, с ребёнком, в нищете, без защиты! В войну мы, на самом деле, давно вступили, Карраден. И наше преимущество пока в том, что, в отличие от некоторых, мы в нее не играем. И, пока не играем, а воюем - есть надежда, что будем выигрывать. А их угрозы... это, знаете, как в той поговорке: меня пугают, а мне не страшно. Каждый из наших орлов стоит десятка ихних... Впрочем, я хотел бы надеяться, что они это тоже понимают.

- Господин полковник? - в дверь просунулось кругленькое личико генерала Курады.

- Тебе чего здесь надо, крыса? - схватил его за грудки Донант.

- Я... только хотел предупредить господина полковника.

- Донант, оставьте его. Слушаю вас, господин... генерал.

- Речь пойдет о вон том человеке во дворе, - вполголоса проговорил Курада. - Это - чаттарский офицер по имени Гриос. Я хотел бы просто так, по-дружески предупредить вас. На днях я намерен посетить нескольких весьма влиятельных лиц. Собственно, я считаю, что нас и в дальнейшем будут связывать определенные отношения, потому я считаю своим долгом напомнить вам о том, что Гриос - человек крайне ненадежный и опасный. Вы, вероятно, помните, как он пятнадцать лет назад открыл особому отделу армии имена всех тагрских офицеров, принимавших участие в заговоре Каррабо...

- И? - спросил Даурадес. - Каррабо пятнадцать лет как в земле. Что делать с этим старым скрипуном, Паблоном Праттом, мы посмотрим.

- Любимчик маршала Варадоса! - прошептал Курада. - Для того чтобы выслать его из страны, мы пытались установить связь с его семьей, но он, как видно, ухитрился заблаговременно вывезти ее из Коугчара. Теперь он, я думаю, попробует переметнуться в ваш лагерь. Посудите сами, на кой вам, собственно, этот неотёсанный чаттарский пастух?

- Благодарю вас, генерал. Любопытный вы человек... Впрочем, весьма вам признателен и желаю удачной дороги...

- Да, кстати. От вас, господа, - выждав, пока за Курадой закроется дверь, обратился Даурадес, - я хотел бы услышать ваши мнения о Гриосе. Предупреждаю, что моя личная оценка его способностей достаточно предвзята. Итак, место ли такому человеку в нашем полку?

Первым высказался Карраден:

- Пусть я не буду прав, но мое мнение - да!

- Отчего же?

- Я обратил внимание, как он держится. Он, как мне показалось, достаточно опытен. Честен. Его слушают. По-моему, толк с него будет.

- Вы, Донант?

- Гм. Что же, и я - за него. Я обратил внимание на то, как он смотрит.

- Бустар?

- Я - за! Почему бы и нет? Представьте, господа, я просто обратил внимание на то, как он орёт!

- Теверс?

- "За" и только "за". Я обратил внимание на то, как он ест.

- Что ж, - сказал Даурадес. - Видать, воистину - камушек на дороге. Не подними его мы - неизвестно, кому и на что сгодится... Пойдёмте на воздух!

5

Между тем, народу на площади прибавилось. Собравшись у здания штаба, общество ожидало, что на сей раз скажет полковник. Нежданные гости умчались; с ними вместе, под свист и улюлюканье ускакал свежий генерал Курада.

Гриос по-прежнему попыхивал трубочкой в кругу собрания на брёвнах. Чаттарцу приходилось вновь и вновь повествовать подходившим о тех событиях, что ему довелось пережить в последние несколько дней.

Его слушали; иные молча, иные сочувственно поддакивая. У многих из этих людей не было ни семьи, ни дома. Однако в сердце у каждого из них, по-видимому, теплилась смутная мечта хотя бы когда-нибудь сменить казарму на собственный, пусть и не особенно богатый дом, а беспокойные и кровавые будни бесконечной войны - на заботы мирного времени.

Душа, которая жаждет свободы, менее всего желает войны, и любая война - всегда неволя. Однако, и о ней до поры забывать не следовало. По ступенькам крыльца спускались во двор офицеры полка во главе с Даурадесом.

- Капитан Гриос! - окликнул полковник издалека. Солдаты расступились, открывая путь. Гриос, на ходу укладывая в карман трубку, строевым шагом пошёл к полковнику.

- Вольно, капитан.

Маркон по-прежнему смотрел на него остро, пристально, но чуть-чуть по-иному, чем это было час назад.

- Сейчас вас проводят к складам, подберёте себе порядочный мундир вместо этой... одёжи. Если не найдете куртки по размеру - обратитесь к Каррадену. У вас с ним примерно один рост и плечи.

"Так меня всё-таки берут?" - хотел спросить Гриос, но осёкся. Пусть об этом скажет сам Маркон.

- У меня для вас хорошая новость. Судя по всему, вашей семье удалось спастись. Правда, где именно находятся ваши жена и дети - не скажу, не знаю. Но, как я понял, им удалось покинуть город до того, как начался погром.

Даурадес помолчал, и все молчали. Гриос опустил, потом поднял глаза.

- Благодарю вас, господин полковник. Я рад, что у меня появилась надежда... Однако, несмотря на это известие, я прошу оставить меня в полку.

- Пусть будет так. Примешь первый чаттарский, там как раз нужен толковый начальник. Вопросы?

- Ещё, господин полковник... Я не знаю, насколько вы осведомлены... Бальмгрим ночью вымел воду из залива! В Авоке должен был понизиться уровень воды. Путь через перевал открыт! Я сам мог бы, как проводник...

Громкий хохот со всех сторон был ему ответом.

- Камушек на дороге, а? - закричал, оглядываясь на товарищей, Маркон. - Хороший, однако, камушек!

И, ухватив окружавших его драгун за плечи, он, вначале тихо, сквозь зубы, затем всё громче прогудел пошмелиному:

- Хумм! Хумм!

Окружающие подхватили этот сигнал.

- Хумммм! - пошла вкруговую волна по площади.

- Хумммммм!.. Хумммммм! - тяжело и грозно летело над поселком.

- Я не понял, - нагнувшись, шепотом спросил у Гурука чаттарец. - Что произошло?

- "Хумм!" - это сигнал к атаке.

- А что ж насчёт Авоки?..

- Ты что, не заметил, что нас здесь, в поселке, вовсе не три с половиной тысячи, а от силы пятьсот человек?

- Так значит...

- Это значит, что остальные наши товарищи с самого раннего утра, уже несколько часов идут через перевал Волчья Пасть, дорогой на Дангар!

Глава 7 - Дорога на Дангар

Это было всю жизнь, это было вчера,

Нас пронзали дожди и душила жара,

Были сабель кресты, были дротики влет,

И Господь с высоты посылал от щедрот.

Мы о будущем не ворожили

И коней придержать не спешили.

Нам, сквозь зубы сквозя,

шлёт проклятия век

И ложатся друзья под каменья и снег,

Только что для солдата метели и льды!

Веселее, ребята,

теснее

ряды!

Наши лица - упрямы и хмуры,

На ветру продубленные - шкуры.

Так и было всю жизнь, так и было вчера,

И не скажешь "аминь!",

и не скажешь "пора!"

Как там дома сейчас?

- что за глупый вопрос!

Может, зубы стучат,

может мысли вразнос?

Не настало ли верное время

Нам коней развернуть стремя в стремя?

Наступило сегодня!

- как в сердце удар:

В нашем городе - стон,

в нашем доме - пожар,

Кто навстречу с секирой?

ведь нам - не впервой!

Покорители мира вернулись домой!

Нам дорогу война застолбила,

Но ведет нас высокая Сила!

Песня

1

Нет, они всё-таки были хозяевами на своей земле!

Драгуны, пехота за кавалерией, кавалерия за пехотой, отряд за отрядом шли через перевал. Головным отрядом командовал Дарамац, командир разведки. В то время, когда в полку происходили описанные выше события, передовые колонны корпуса выходили по ту сторону горной цепи.

На всем пути следования на высотах стояли часовые. Опасались засад, но, судя по всему, штаб объединенного командования так и не разгадал хитрости.

Более того, как выяснилось впоследствии, Хорбен был настолько уверен, что армии Даурадеса просто некуда деться из поселка, что, спустя положенные часы, не поверил первому сообщению и приказал выслать парламентёров - вторично проверить, на месте ли драгуны. Убедившись, что в посёлке не осталось никого, кто носил бы форму и оружие, генерал пришёл в замешательство. Теперь, после того, как штаб в течение всего этого времени пытался разгадать загаданную Даурадесом головоломку и, отчаявшись, решил просить о новой отсрочке, генералу представилось, что мятежный полковник, нарушил обещание и тайно выступил на Коугчар.

Конный отряд, что был незамедлительно послан на поиск солдат Даурадеса, поспешил по следам кавалерии, однако то, как на грех, оказались следы пятого и шестого тагрских и первого и второго чаттарских, всё утро мотавшихся по равнине. Пока келлангийцы по многочисленным и запутанным следам подков пытались понять, куда же всё-таки, чёрт подери, пропали из поселка три с половиной тысячи вооруженных до зубов людей, полуденное солнце окончательно растопило верхний слой почвы и тяжёлая келлангийская конница прочно завязла на подступах к Шортабу.

Словом, покамест союзное командование окончательно смекнуло, что и к чему, на землю опустилась ночь. Сменился ветер, наступил прилив; Авока живо поползла из берегов, а что тем временем творилось по ту сторону гор - келлангийцам оставалось лишь догадываться...

Капитан Дарамац, урожденный элтэннец, маленький, шустрый, верхом на гнедой коняжке, выехал навстречу полковнику. Обменявшись приветствиями, они поднялись на одну из плоских вершин, чтобы отсюда, с высоты, оглядеть покинутую ими равнину.

Утренняя облачность рассеялась, лишь далеко внизу кое-где подплывала пепельно-серая, ненастная дымка. С плато на вершине горы были отчетливо видны дороги, холмы, озера, русла оврагов и рек. Поодаль переливчатой гладью покоилось море. Где-то справа, в низко плывущих снеговых тучах, за холмами предгорий должен был стоять Коугчар...

- А не прогадали мы? - осторожно спросил Дарамац. - Может, лучше было бы туда и идти? Сидели бы на тёплых квартирах...

- И ты о том же, - откликнулся Даурадес. Покачиваясь на стременах, он пристально разглядывал в подзорную трубу главную дорогу. - Переночуем в поле, не впервой.

- Что-то больно легко они с тобой согласились.

- Побежденный генерал о битвах не толкует, - усмехнулся полковник. - Знаешь, в разговоре с этими недотёпами я вдруг подумал: а какую хитрость применил бы в этом случае один мой старый друг...

- Видишь ли, - продолжал он, отставляя трубу, - тыловых крыс всегда пугает возможность заночевать не в тёплой постели. Потому они и попались... Ну, представь, пришли бы мы в Коугчар сейчас. Думаешь, нас так и пропустили бы дальше? Обещания? - плевали они на обещания. А пока то да сё, Паблона Пратта с его "недовольными" потихонечку додавили бы в Дангаре... А мы? А мы тем временем, представь - торчим как гнилые гвозди посреди всего Тагр-косса. И спереди у нас - около тридцати тысяч противника, а в тылу - настежь открытые ворота и ещё двадцать тысяч. Коугчар стал бы для нас ловушкой...

- Н-да... - поёжился Дарамац.

- Ты думаешь, мне самому не хотелось бы нагрянуть в Коугчар, где сейчас эта сволота резвится... Ну, а принимая во внимание, что эту первую, бескровную битву при Шортабе мы всё-таки выиграли, не исключено, что сумеем прибыть в столицу хотя бы завтра вечером. В результате, вместо героического и неравного сражения под Коугчаром, мы получаем реальную возможность начать разговор с келлангийцами с несколько иных позиций.

- Вот только захочет ли генерал Хорбен идти на мировую...

- Захочет - не захочет... И над ним есть начальство. А раз так, то нам, хотим мы или не хотим, надо быть готовыми к новой войне, на этот раз - внутри страны. Эти милые гости так просто домой не провалят.

- Но в таком случае, нам когда-нибудь придется штурмовать Коугчар с той стороны. Какие там укрепления - тебе известно?

- Многие из тех стен сооружены моими собственными руками... Что-нибудь придумаем.

- Да, видать, придётся, - прищурил Дарамац хитрые элтэннские глазки. - Хотя, на твоем бы месте я, знаешь... Взял бы этих гостей за глотку тогда, когда они припожаловали к тебе на переговоры. А после бы - двинулся на Коугчар. Представь: верхушка этой компании - у тебя под замком, и ты - полный хозяин положения. Один удар - и ты хозяин страны!

- Увы, капитан, тогда это был бы уже не я, - холодно ответил Даурадес. - Потом... кто знает, кто бы пришёл на смену этим простофилям.

Впереди, в нескольких шагах от них склон отвесно уходил в долину. В струях нагретого воздуха парили несколько орлов; один из них подлетел совсем близко к всадникам. Подошёл и - завис в десяти шагах, покачивая распластанными крыльями, кося рыжим испытующим оком...

"- Смотри, Маркон! - вспомнилось Даурадесу. - Парящий орёл! Это хорошая примета. Загадай желание, только быстро!"

"- Хорошая? Тогда я дарю этого орла тебе, Нанни!.."

Орёл скользил в плывущем тёплом мареве. Заостренные кончики его рулевых перьев тонко вибрировали, опираясь на восходящие потоки воздуха. Отверстый глаз холодно, без интереса, - скользнул по всадникам и орёл отвалил - чуть заметно изогнув крыла, унесся в глубину синей бездны...

Всё, всё, всё он знал, видал и помнил, старый пернатый демон! И тайну жизни - тонкой вибрирующей плёночки меж силами добра и зла, и тайну смерти, чья основа - страх, боль и страдание... Всё было подвластно его разумению. Это он завис над всем миром. Это его клюв и когти были готовы для того, чтобы убивать. Он знал, что наступит день, когда кто-то и его превратит в окровавленный кусок мяса. Но умереть - это так же просто, как творить обычную, повседневную работу. На его глазах умирали сотни птиц, зверей и людей. И он был как всегда спокоен и готов к тому, что и с ним это может произойти сегодня, сейчас, в этот самый миг.

Ничего не будет -

только солнце сверкнёт

в последний раз,

Даже если это произойдет глубокой ночью...

Не вспоминай ни о чем,

кроме солнца,

Которое будет согревать тебя и тогда,

когда ты станешь землёй...

2

На свете бывают города-ладони. Большие и тревожные, где на шероховатых пальцах окраин чернеют мозоли рабочих кварталов... Рассыпанные в пыли и зелени южные, где по звенящим от детского крика улицам стекает аромат чебреца и спелых яблок... Наполненные ветрами и скрипом лебедок приморские, куда утро вступает перезвоном капель с отмокших за ночь снастей, а вечер - скрипом шагов вверх по лестнице маяка...

Этот город ночами напоминает крепко сжатый кулак, затянутый в шипастую боевую перчатку. С последним ударом часов городские стены смыкаются, превращая улицы в тесные щели, а площади - в бездонные колодцы. Непроглядная мгла покрывает черепашьи доспехи крыш, цепляется за остроконечия флюгеров и решётки балконов. И лишь одна странная звёздочка, прозванная Беспокойной или Бегущей, по-прежнему отчеркивает над землёй свой неторопливый путь.

Вот она, отразившись, блеснула в зеркальной выпуклости сабельного эфеса.

На плечах торопливого молодого человека - видавшая виды драгунская куртка, с которой спороты защитные пластины. Он ведёт, почти тащит под руку женщину, которая тяжело ступает, закутанная в широкий зимний плащ. В его другой руке - керосиновый фонарь. В кругу света поминутно возникают то углублённая, с грубым резным узором дверь, то камень, торчащий из-под лопнувшей штукатурки, то угловатый облупившийся ставень на высоком окне...

Они сворачивают в улицу, которая настолько узка, что от стены до стены можно легко достать, расставив руки.

- Я больше не могу... Я больше так не могу! Маркон!

В ноги тянет холодом. Где-то за стенами пригорода бушует ночное море. Отставив тяжёлый фонарь, Маркон обнимает подругу за плечи. Она тоже очень молода. Лоб у нее горячий, влажный, волосы пахнут молоком и сиренью.

- Ничего. Всё будет в порядке. Ты отдохни чуть-чуть и пойдём... Пойдём?

Они проходят по дощатому мостику и оказываются у плотины. Дорога начинает круто забирать вверх. Ивы, что начинают зеленеть над водосточными желобами, склоняются здесь так низко, что идти приходится пригибая голову. Вверху, неопределенной тенью проступает верхушка маяка. Его зеленоватый луч устремлен в сторону залива. Наконец, нелегкий подъем завершён. Эта улица приведет их прямо к дому.

Женщина облегченно приникает к плечу своего спутника.

- Господи, как это всё некстати, - певуче произносит она, бережно поддерживая ладонью живот. - Наверное, наш малыш так и родится в дороге. Потом всю жизнь будет странствовать... как отец. Куда же мы теперь? Снова в Чат-Тар, к капитану Гриосу?

- Нет более на свете капитана Гриоса. - холодно отзывается молодой человек. - Умер капитан Гриос. Ты отдохнула? Пойдём.

В свете фонаря внезапно появляется и с шорохом кидается вбок угловатая тень.

- Маркон! - испуганно вскрикивает женщина. Две пары рук хватают её сзади. Её спутник, оглушенный ударом по голове, мешком оседает наземь. Человек с дубинкой замахивается вторично, но на этот раз женщина, по-змеиному выскользнув из рук нападающих, встает между ними и Марконом.

Крючковатое лезвие бэрландского ножа в ее руке блуждает туда-сюда.

- Только троньте! Вот попробуйте, только троньте!

- Э-э! Да мы не обознались!

Из темноты, поднимая упавший фонарь, возникает человек.

- Здорова ли, сестра? - перехватив ее руку, участливо продолжает он. - Бог тебя видит!.. Эй вы, что встали, хватайте её! Долго же нам пришлось за тобой гоняться, стерва...

- Проверь, жив ли, - бросает он человеку с дубинкой.

- И проверять нечего, хозяин! - Я свой удар знаю... - пыхтит тот, нагибаясь. - Готов, кукушкин сын! Карманчики, разве, проверить...

И видит, в уплывающем свете фонаря, что на него внезапно взглядывают широко открытые серые глаза. Позвать на помощь он не успевает - стальные пальцы жмут, ломают, выворачивают горло...

Опираясь на выпуклые камни стены, Маркон поднимается на ноги.

- Эй, вы, стойте! - окликает он и делает шаг, шаг и шаг вслед уходящим.

- Добейте его! - вскрикивает главный. Но ярко сверкнувший в темноте клинок бьет по стволу револьвера.

Выстрел! Мимо.

- Я разорву тебя на части, скотина! - кричит Маркон и бросается в бой. Один из бандитов, охнув, валится на мостовую. Другой, придерживая раненую руку, пропадает во тьме.

Один на один с Марконом, главный, закрываясь фонарём, пятится перед надвигающимся лезвием.

- Господи... Брат мой... Не надо. Сжалься...

- Господа вспомнил?! Что ты сделал с нею?

- Ничего! Ничего! Клянусь тебе...

- Хорошо. Значит, ничего и не сделаешь, пёс... Получай!!!

Клинок "бодариска" рассекает темноту и огненная лужа языками плывет по мостовой. В ее свете Маркон, с пылающим лезвием в руке, опускается на колени перед подругой. Безвольно раскинувшись, она глядит куда-то в сторону. Её руки, он вдруг замечает, в крови. Он слышит её голос.

- Скорее, - бормочет она. - Спаси его... Ну помоги же, дурак неуклюжий! - и приглушенный писк дает ему понять, что произошло.

Выронив саблю, он дрожащими пальцами, одну за другой отгибает складки платья и нарастающий оглушительный, нетерпеливый рёв маленького, сжавшегося человечка раздаётся над холодной мостовой. Этот крик, словно боевой клич, подхватывает ночной ветер и поднимает его выше горбатых крыш с дымящимися трубами, над остроконечием маяка, над нависшими ночными облаками...

- Боже, - шепчет Маркон, - да у нас мальчишка... Ты слышишь? У нас с тобой - мальчишка!

Малыш мокрым тёплым комочком ворочается, укутанный полой драгунской куртки.

- Боже, - повторяет Маркон, не слыша ответа. - Что же делать? Что же мне делать?

Издалека по улице всё ближе - торопливый топот многих ног, фонари, голоса... Это приближается ночной обход.

Через несколько часов над городом встанет солнце. Как по струнам, первый, огненный луч пройдется по шпилям городских башен. Звучный аккорд полетит в синеву...

Ломают волны талый лёд

О скальные хребты...

Который день,

Который год

Как появился ты...

Как появился ты...

Нас век ненастный подстерёг,

С коварством - плутовство...

Ну что ж, сынок,

Судил так Бог

И ангелы Его...

Вот Имя выплеснулось с губ

О стёкла маяка

Ворчаньем ветра,

Пеньем труб

И звоном родника...

Скажи, судьба какая в нём?

В канун второй зимы

Соседка постучала в дом,

Ее впустили мы...

Она сказала наперёд,

Седую хмуря бровь:

"В огне рождён -

В огне умрёт,

В огне родится вновь.

В огне родится вновь..."

Зябко, холодно, неуютно было снаружи! Но что-то чуть слышно шептало человеку: тебя ждут. Наконец, чей-то голос тихо сказал: "Выходи. Пора..." И человек рванулся. Человек закричал! Человек родился...

3

- Что? - спросил Дарамац. - Мне показалось, ты что-то сказал.

- Я вспомнил... о жене капитана Верреса.

- Мои сородичи позаботятся и о ней, и о её ребёнке... Ты говорил, у тебя кто-то остался в Коугчаре?

Даурадес, не отвечая, повернул коня. Внизу, по дороге проходили последние колонны корпуса. Один за другим солдаты перебирались по мосткам, наведенным через Авоку. Невдалеке, по грохотавшему перекату, реку переходил эскадрон драгун в темно-синих мундирах.

- Не давай ему пить! Не давай пить! А, ч-чёрт! - неслось оттуда зычное.

- Эгей! Это кто у вас такой горластый? - окрикнул сверху Дарамац.

- Да новый командир первого чаттарского, - ответили снизу. - Старается!

- Передай по цепи, чтобы в ущелье не очень драл глотку! Устроит обвал, не приведи Господи...

- Кто, Гриос? - улыбнулся Даурадес. - Этот бывший чаттарский пастух?

По горной дороге, с горы в ущелье, с ущелья на гору шагали солдаты его небольшой армии. Шли со свёрнутыми и зачехленными знаменами, шеренга за шеренгой, рота за ротой, эскадрон за эскадроном. Щурясь, поглядывали на разошедшееся солнышко, придерживали карабины, перешагивая с камня на камень. Ледяные ручьи то и дело преграждали им путь. Кое-где через потоки были перекинуты наспех сооруженные мостки, кое-где приходилось идти чуть не по пояс в воде.

Однако, ни в ком из них и в помине не было ни беспокойства, ни усталости. Многодневное заточение в поселке закончилось. Распрощавшись с подругами, заклепав и спустив под лёд озера пушки, раздав местным имущество, которое могло затруднить переход через горы, не имея запаса провианта - ибо его и не было, они тем не менее были счастливы. Ещё никогда цель многодневного пути не казалось такой близкой. Над ними нависали стены ущелий - но на высотах, с карабинами наизготовку, стояли друзья. Дорога была крутой и каменистой, в сапогах кипела вода, из ущелий веяло холодом, но по пути пылали костры, у которых можно было согреться. Снежные шапки гор дышали морозом, из-под снега пробивались первые цветы, свежий ветерок обнимал разгорячённые, загорелые лица.

Последним через Авоку по мосткам перебрался отряд караульной службы. Гурук, стоя на этом берегу, перерубил тесаком верёвки, вспрыгнул на мостки и его, по вскипающей бурунами воде подтянули к противоположному берегу.

На равнине, с той стороны перевала их ждали.

Келлангийцы, упоминая об отряде Мако, не знали - не ведали одной весомой детали. Да, полк генерала Мако действительно стоял за перевалом, да, пушки маковцев были развёрнуты в сторону Волчьей Пасти; да, здесь был и сам престарелый тагркосский генерал Мако, да только сидел он под арестом.

Заранее засланные в полк разведчики Даурадеса времени зря не теряли и, хотя к моменту появления передовых отрядов корпуса пушки всё торчали на позициях, открывать огонь по драгунам артиллеристы не спешили.

Отряд за отрядом выходил из ущелья на равнину. Два войска встали друг против друга, ожидая, кто первым начнёт переговоры. Наконец, из строя солдат полка Мако возник молодой кавалерист. Пришпорив коня, он лихо подлетел к строю драгун и воскликнул задиристо:

- А кто здесь, ребята, будет Даурадес?

Ему объяснили, что полковник пока в дороге. Молодой офицер присвистнул и сказал, что его солдаты не загасят фитилей до тех пор, пока на переговоры не прибудет сам полковник. Вчера до солдат полка Мако дошёл слух, что сам Даурадес убит, драгунский полк частью расформирован, частью направляется в Дангар для подавления "недовольных".

Узнав, в чём дело, Даурадес, не мешкая, отправился к позициям маковцев. Из офицеров полка его сопровождали Дарамац, Карраден и Гриос.

Бывшему чаттарскому табунщику явно шла боевая форма драгун. Правда, темносиней куртки подходящего размера, как и предполагали, в обозе не нашлось, но Карраден одолжил свою, правда - чёрную, сидевшую на чаттарце почти в обтяжку, как перчатка. Верхом на Варрачуке, поблескивая воронеными пластинами, громадный как гора, он высился среди группы командиров.

Они не успели добраться до передовых позиций маковцев, как в их сторону направились несколько кавалеристов. После обычного приветствия капитан Вьерд, новый командир полка Мако внимательно оглядел каждого из четверых.

- Я буду говорить только с Даурадесом, - заявил он.

- Так ведь я и есть полковник Даурадес, - сказал Маркон.

- Ха! Думаешь, нацепил полковничьи знаки, так я тебя приму за Даурадеса? - с иронией откликнулся его собеседник. - Разве ты похож на него?

- Так кто же из нас, по-вашему, настоящий полковник? - поинтересовался Карраден.

Взгляд кавалериста остановился вначале на нём, потом испытующе перешёл на Гриоса. И чаттарец, с высоты своего роста, мрачно, как грозовая туча, смотрел на него сверху вниз.

- Вот Даурадес! - не колеблясь ни минуты, восхищенно сказал Вьерд. - Точьвточь такой, как о нем рассказывают!

Глава 8 - Сумерки

За порогом - не бойся,

По дороге - не трусь,

На пути домой - не теряй осторожности...

Пословица

1

Жители Коугчара хорошо знали этот дом. Двухэтажный, грузный, будто налитой свинцом, влитый в улицу, кажется - навсегда, навечно, он возвышался над улицей, как бы желая утвердить незыблемую невидимую власть над судьбами и душами всего сущего. Говорили, что когда-то на его месте был фруктовый сад, и часть деревьев пришлось вырубить, чтобы дать опору могучим стенам. Его мощный торс окружала высокая ограда; остроконечная крыша завершалась длинным шпилем и флюгером в виде скорпиона, который корчился на острие. Клешни скорпиона украшала хорошо различимая снизу замысловатая надпись, квадраты букв которой гласили по-тагрски: "Трабт ансалгт!", что означало: "Верен будь себе и - никому другому!", и было старинным девизом рода Даурадесов.

С этой фамилией в Коугчаре связывалось многое. Это была род хотя и небогатый и немногочисленный, но всеми уважаемый. Выходя в отставку после службы в армии, Даурадесы традиционно занимались делами города. Дед Тинча погиб на поединке, защищая честь жены. Будущий строитель дома, Маркон Даурадес, в пятнадцать лет лишившись, таким образом, отца, бросил на карту мира горошину, которая закатилась куда-то в ЧатТар. По дороге ему случилось прибиться к колонне солдат и с ними прошагать первые дороги войны. Досужие языки передавали из уст в уста историю о том, что где-то в Ихисе, помогая одному из друзей похитить из обители святого Икавуша невесту, он сам нечаянно влюбился в нее. Она ответила взаимностью и - другу, как человеку старшему годами и, следовательно, лучше понимающему, что к чему, не оставалось ничего другого, как, скрепя сердце, утешиться с вдовой придворного барабанщика. И тот, и другой обзавелись детьми и жили в разных частях города, никогда не общаясь между собой.

Тинч привык к дому-крепости и отцу - старшине цеха каменщиков, и ему претила мысль о том, что отец может вновь уйти из дома и отправиться в действующую армию. Даурадеса ждала вакансия в драгунском полку - покойный Варадос обожал офицеров старой закалки. И однажды рано утром, когда Тинч ещё спал, отец оставил на столе записку, деньги и, торопливо собравшись, ушёл на войну.

Дом Даурадесов в их отсутствие охраняли элтэннцы. Однако, элтэннцев вышвырнули вон келлангийские солдаты, и поселились в крепости сами. Полеживая на бостати - невысоком каменном балкончике, один из них любил шутя постреливать из револьвера под ноги случайным прохожим. Другой, с полковничьими нашивками, оправлялся с крыльца. Третий... впрочем, что там говорить.

- Ну что, сосунок, узнал, как гундосых лечат?

Высокий белобрысый офицер улыбался и довольно потирал кулак.

- Капитан Деннес! - окликнули его. - Куда вести арестованного?

Совсем недалеко от Тинча провели человека, чье лицо показалось ему странно и давно знакомым. Он был одет как тагркоссец, хотя и - Тинч обратил внимание, - пару раз перемолвился со своими конвоирами по-келлангийски. На вид ему можно было дать лет двадцать - двадцать пять. Свежий шрам на виске, который не могли скрыть перепачканные засохшей грязью светлые волнистые волосы. Округлые карие глаза... Удивительно знакомая улыбка - углы рта при этом опускались книзу. Где-то и когда-то он встречал такую...

Арестованного ввели в дом Даурадеса. На допрос? Или генерал Хорбен держит заключенных в подвале захваченного им жилища...

Действительно, быть может был прав бедняга Пиро?

Тинч поднялся с земли и попытался рукавом утереть испачканное грязью и кровью лицо. Его просто выбросили на улицу. Ворота дома были распахнуты, в глубине двора солдаты пилили поверженные наземь деревья. Господам офицерам нужны были дрова, им не хватало толстенных томов из библиотеки Даурадеса.

Какой-то вдребезги пьяный солдат, ординарец или денщик, пробираясь вдоль стены, схватился, чтобы не упасть, за шнур громоотвода. Повис на нем. Оторвал...

Нет, Тинч не станет закусывать губ и сжимать кулаки в бессильной ярости. Всё преходяще, как учили его в эту зиму в Бугдене. И только пальцы сами собой механически перебирают костяшки чёток в кармане старой отцовской куртки.

Поднявшись на пригорок, откуда было хорошо видать всё, что творилось вокруг, Тинч достал коробок спичек и осторожно огляделся по сторонам.

Вокруг него не было никого. Впрочем, мало ли по какому случаю одинокий мальчишка в перепачканной глиной куртке чиркает спичкой о коробок, а после задумчиво смотрит сквозь пламя.

Но смотрел он сквозь огонь в направлении своего бывшего дома...

2

Памятник командору Лоремуну на главной площади города украшен весёлыми разноцветными флагами. Из левой ноздри командора вытягивается длинная мутная сосулька. На камнях соседней площади лежит расколотая пополам скульптура "Хозяйки Города". Кому-то из боевиков "отряда народной обороны" не понравилось, что у "Хозяйки" оголены плечи. Огромная бронзовая женщина с ключами в правой руке и схваченным за лезвие мечом - в левой, полушариями зелёных глаз взирает на верхние этажи зданий. Рядом, здесь же, возвышаются четыре виселицы, на двух из них покачиваются тела. Возле двух других лениво похаживает угрюмый малый в светло-коричневом балахоне с капюшоном, постукивая о помост свежеструганным посохом - непременной принадлежностью "стадника Господня".

По рыночной площади пробирается странный длинноногий парень, с ног до головы измазанный в лошадином навозе, с мешком в руках. Переходя то к одному, то к другому из торгующих, он загадочно запускает руку в карман, достаёт ворох "конских яблок" и приговаривает:

- А ну, хозяин, ха-ха-ха, отсыпька мне товару! А не то я твой лоток дерьмом измажу!

От парня несёт за версту. Тронуть его никто не решается. Испуганные торговцы один за другим бросают в мешок сумасшедшего кто ломоть хлебца, а кто и кусок сушёного мяса.

Так он бродит от одного к другому до тех пор, пока из прилежащей улицы не появляются шествующие усталой цепью, одетые в одинаковые светло-коричневые балахоны небритые люди с грубо оструганными посохами в руках. С веревочных поясов свисают длинные мясницкие ножи, на груди болтаются косые распятия, верхнюю часть лица укрывают широкие капюшоны.

Безумный слишком поздно заметил опасность. Или просто не уразумел в чем дело, когда они, не проронив ни слова, окружили его со всех сторон. Их посохи привычно взлетели ввысь и ритмично опустились раз, и другой, и третий...

И всё-таки он как будто вырвался из их кольца. Бросив свою ношу, прихрамывая, с обезображенным лицом, попробовал бежать. И тут же замер, плача и пошатываясь, заломив назад плечи...

В его спине глубоко сидел пущенный кем-то из них широкий мясницкий нож.

Обрыв крепостной стены был рядом. Раскачав тело за руки и за ноги, люди в балахонах швырнули его с откоса. Следом полетел мешок.

Тинч спустился к упавшему тотчас после того, как балахонщики удалились. Безумец ещё дышал. Его рука искала, нащупывала мешок, валявшийся поодаль.

- Гдее...

- Я сейчас принесу, - вскочил Тинч, хотя понимал, что этим уже не поможешь.

- Передай всё это... ооо, Господии...

И сумасшедший остекленел глазами, так и не сказав, для кого он собирал милостыню таким странным способом. Тинч заглянул внутрь мешка. Там было набрано немало - достаточно, чтоб прокормиться дня два-три.

Он действительно свихнулся или просто решил прикинуться? Что-то я раньше не встречал его в городе. За что они его так?

Кто-то, быть может, начнет искать и найдёт этого парня.

Кто-то, для кого и добывалась эта пища...

Тинч вернулся к ручью.

3

Здесь, под навесом старой крепостной стены, в старые добрые времена дети вырыли небольшую пещерку. Взрослые знали о ней - хотя бы потому, что сами когда-то играли там, будучи детьми. Ее так и называли: Детская Пещера. Временами в Детской Пещере ночевали бродяги или останавливались проезжие. Сейчас она была пуста. Кто-то разбил о камень глиняную кружку у родника, и Тинчу пришлось пить из горстей, зачерпывая стынущими пальцами свежую весеннюю, красноватую от глины воду. Рядом, из мшистых трещин стены вылезала молодая трава и раскручивались зелёные пружинки папоротника.

Здесь сильно пахло папоротником: тяжеловато, бальзамически, как бывает в храме, когда идет служба.

В тот день Тинч побывал и в храме. Насмотрелся на коленопреклоненных "стадников", а на исповедь не попал - служители, словно боязливые мыши в присутствии крыс позакрывались в кельях. Побывал близ чаттарского молельного дома - закрытого, глухого, черневшего выбитыми стеклами. И чаттарское кладбище тоже посетил. Он прошёл его до конца, до той стены из белого камня. Мимо развороченных дорогих надгробий, мимо человеческих костей, втоптанных в грязь. Мимо опрокинутых и разбитых каменных домиков, мимо каменных плит, на которых свежей краской были намалеваны руки с косым крестом на ладони.

Издалека он углядел знакомый белый домик. Такие ставят в Чат-Таре, Анзурессе и Бэрланде, где считают, что душа человека по смерти превращается в пчелу и ей приятно, что надгробье имеет форму улья.

Эта могила, судя по всему, не избежала участи остальных. Но, в отличие от них, опрокинутые плиты кто-то успел установить на прежнее место. Ту, что служила домику крышей, - у нее был отколот уголок, - повернули так, чтобы уголок имел опору. Весь холмик кто-то так же привел в порядок и даже старательно очистил от прошлогодних листьев.

Судя по глубоким следам, оставленным в рыжей глине, это был человек, обутый в сапоги со шпорами. Из прошлогодней травы Тинч поднял кисет с рельефным изображением грифона - герба свободного Чат-Тара.

Потом его рука сама вытянула из кармана чётки и книгу...

"Не вечно над миром пожары горят, не вечно, истерзанный, пышет закат, и ветром ночным не захлопнется дверь в сей мир, что ярится, как бешеный зверь.

Ты только поверь в то, что Солнце взойдет, и новая птица на Древе споёт, и новые люди на смену спешат, и песни былого, как прежде, звучат. Целительный дождь упадёт на поля, и вечно пребудет Земля..."

4

Посиживая в глубине пещеры, он за воспоминаниями не заметил, как к городу подобрался вечер. Давно не стало слышно ружейных залпов, что рвали воздух где-то в оврагах за посёлком дорожников.

Закрыв глаза, Тинч ещё и ещё раз возвращался в свой дом. Нет. Пусть лучше погибает всё, чем по коридорам его жилища будут разгуливать пьяные скоты, испражняясь по углам и растапливая печь листами его любимых книжек. Он не святой. И - "трабт ансалгт!" Попавший в засаду скорпион жалит себя в голову...

Шорох шагов вывел его из задумчивости. Он вскочил... впрочем, с опозданием. С двух сторон его крепко схватили руки ребят, по виду - на два-три года старше.

- Надо же, какой цыплёночек! - сказал один из них.

- Да какой щупленький! - заметил другой.

- Теперь никуда не денешься, выворачивай карманы! - засмеялся третий.

- Попался, паскуда! - тоскливым голосом завершил первый.

В полутьме Тинчу было не разглядеть их лиц. Впрочем, сейчас это было неважно. Липковатый страх на мгновение подобрался к горлу... охватил, оцепенил всё тело... и вдруг пропал.

Он вспомнил, как много ему пришлось пережить за это длинное, нескончаемое сегодня. Ему ли сейчас так просто испугаться каких-то искателей легкой наживы.

Только бы не сорваться, подумал он, чувствуя как в нем как на дрожжах начинает расти... теперь и не злость, а самая настоящая злоба. Надо же, как вовремя вы появились. Вот васто я и искал, вас-то мне и не хватало!

- Как я в карман полезу, если вы меня за руки держите, - с сухостью в голосе буркнул он.

- Соображает!

- А мы не гордые! Мы и сами поглядим!

- Во, гляди-ка! Это что у тебя такое?

- Чётки, - бросил Тинч.

- Чётки? А ты чё, монах?

И все трое беззаботно загоготали, отпустив при этом Тинча.

- Монах, - ответил он.

- А ну, помолись, - предложили ему.

- Ладно, помолись, может отпустим.

- Только вот пошарим в твоих кармашках, монашек.

- А чего шарить-то. Вот и куртёнка у него ничего. Возьмем карманы вместе с куртёнкой, ха-ха. Да и сапожки, гляди-ка, ничё сапожки...

- Ты будешь молиться, падаль? На колени!

- Дайте чётки, - попросил Тинч.

Почувствовав в пальцах знакомые уголки косточек, он глубоко вздохнул и привычно почувствовал, как упругая сила наполняет тело... Этой зимой, на занятиях, его подвергали и не таким испытаниям.

Для воина битва - лучшая молитва. Так-то, детки...

"Защищайся!" - шепнул изнутри голос Хэбруда. Пальцы сами чуть-чуть повернули одну из угловатых бусин. Членики чёток перестроились, прищёлкнув, одна над другой. В руках Тинча появился упругий тонкий хлыст.

Умелым ударом такого прутика можно рассечь одежду, вырвать полосу кожи, а если по голове - оглушить или ослепить противника. Ну-ка!

Щёлк-щёлк... Вз-зиу!..

Двое отскочили в стороны, с криком схватившись за запястья.

Щёлк-щёлк. Вз-зиу!..

Старшему хлыст рассек лицо и он тоже отвалил с криком.

Один из тех потянул из-за голенища ножик... Отлично. Атака идёт по всем правилам. Я долго сидел в темноте и всех вас отлично вижу. Попробуйте меня достать.

Щёлк-щёлк. И новый страшный крик. И третьему добавим, чтобы не лез... Вот так!

Щёлк-щёлк...

- Аоуы!

"Ну, хватит. Нападай на их внутренний разум! Голосом!" - шепнул изнутри бугденский учитель.

Ага, а теперь я - дикий страшный зверь. Теперь мне охота поорать. Как там в далёкой стране Майландии, кричит на воле дикий горный обезьян?

- Ууу, ваы-ы! Ваы-ваы-ваы... Вай-йяу!!!

И вдруг стало необыкновенно пусто рядом с Тинчем. И только приглушённый топот трех пар ног в три разных стороны.

Надо же, чуть-чуть не испугался!

Тинчу стало одновременно смешно и стыдно. Он представил, как по городу поползёт слух о том, что в Детской Пещере завёлся людоед и оборотень. Он имеет вид безобидного мальчика-подростка, но следы его когтей и зубов бывают ужасны...

Даже для видавших виды жителей Коугчара.

5

Поздно ночью он прокрался к воротам дома.

Тинч знал о том, о чём наверняка не догадались келлангийцы. За домом, в штабелях строительного камня, притаился небольшой деревянный сарайчик. В нём хранили садовый инвентарь, здесь же под грудой старого тряпья были припрятаны несколько мешков, наполненных картошкой и сушеными яблоками. Прокравшись мимо спящего часового, Тинч без труда проник в тайник, прикрыл и запер изнутри на засов дверь. В уголке на полке нашёл свечу и чиркнул спичкой...

"Дорогой мой Мечтатель, здравствуй!

На днях получил твоё письмо, на котором в первый раз была проставлена дата. Прошу: поступай так и впредь, хотя бы потому, чтоб разбирать, что в твоей жизни происходило до, а что - после...

Как ты и просил меня, отправляю это письмо в Бугден.

Так ты всё ходишь по заработкам? Неплохо. Настоящий мужчина должен уметь сам зарабатывать на жизнь. Не грусти, если тебе иногда покажется, что занимаешься не своим делом. Никакой опыт не пропадает без пользы...

О капитане Гриосе... Мутное это дело. Винюсь, что когда-то давно не сказал тебе всего, хотя - наверняка понять, что к чему ты смог бы только сейчас. Но - давай подождём до нашей встречи...

Твои прогулки на Кипящие Рифы... Хм. "С товарищем". Ты поосторожнее там. Не пропади сам, не утопи "товарища"...

Беда, беда, что меня нет рядом. В письме о многом не напишешь, а доверять сокровенные мысли бумаге, которая будет ползти через три страны, как-то не очень удобно. Словом, если тебе пришла в голову мысль завести себе подругу... мне бы не хотелось, чтобы тебя постигло преждевременное разочарование.

Не спеши...

Меня немного тревожат твои поиски на почве религии. Видит Бог - я нисколько не хочу покушаться на саму идею Его существования. Я верую в Него, и могу привести немало примеров, когда убеждался в Его ко мне участии. Чего стоит хотя бы опыт одного из моих первых боёв, когда на узкой дороге у коня лопнула подпруга и я оказался на земле под копытами всего эскадрона, что как тень промчался над моей головой, но ни одна из лошадей не задела меня копытом...

Я знаю, хотя и не навязываю этого никому, что Он - Един, Многолик и Истина.

Впрочем, каждый человек, в сущности, и есть тот, кого он сам называет Богом. У каждого свой образ Бога, и он всегда очеловечен. Человеку достаточно Бога внутри. Внутреннее тепло согревает лучше наружного.

Как писал один неплохой поэт, от природы человек должен жить как птица. Не отвергать даров Свыше, ханжески прикидываясь скромным или убогим. Опираться на людей. Самому быть опорой. Плясать, когда весело. Рыдать, когда грустно. Не желать зла. Делать, что обязан. Работать днем. Спать ночью...

Можно отлучить меня от церкви, но не от Бога. Моего Бога, как мою душу я не отдам никому..."

Дочитав письмо до конца, Тинч погасил свечу. Лёжа на мешках, укрытый отцовской курткой, поглядывал сквозь прореху в крыше вверх, где небо вновь разъяснилось и выступили звезды.

Странная звезда, прозванная Беспокойной или Бегущей, пронеслась по небосклону.

Тинч снова вспомнил Пиро, вспомнил Таппи. Потом почему-то вспомнил Урс, таверну "У Щучьего хвоста". Старого Тосса с его огромном брюхом, которым он навалился на стол, его широкий нож, которым он пластал варёное мясо.

- Вина! - кричал Тосс. - Вина!

- Может, чего-нибудь полегче... пива? - спрашивала хозяйка, хорошо зная о том, что Тоссу, хроническому пьянице, лекарь совсем недавно вынес смертный приговор...

- Что там твоё пиво? - отзывался Тосс. - Брюхо пучить да пенчик мучить! Вина! Ну, голубушка, вина же!..

И при этом подмигивал Тинчу, что сидел напротив - неслыханная привилегия.

- Я стар, я теряю силы, - объявлял он Тинчу, отхлебнув вина, заглотав кусище мяса и вытерев жирные ладони о гладко зачёсанные назад волосы. - Я знаю, я не доживу до весны... У меня есть всё: жена, дом, корабли, богатство. Единственное... у меня нет сына. Так я считал... И тут появляешься ты. Футы, нуты, что за хлюпик такой? Хотя... я кое-что увидал в твоих глазах! И, инта каммарас, не ошибся на старости лет!.. Ты всегда ищешь чем заняться. Ты уже сейчас верно понял, что человеку следует делать со своей свободой. Нельзя бездельничать, хоть что-то, да делай, и ты это понял!

С этими словами он откинулся назад, в упор рассматривая Тинча выпученными глазами.

- Вот я, сейчас, например... - с каким-то удовлетворением молвил он. - Я выпил, да я выпил... Я выпил?!! - грозно вопросил он окружающих.

Те подтвердили: да-да, конечно, выпил, выпил...

- Во-от! Я в-выпил! Это - дело. Потом закусил. Это тоже дело. Теперь, чтоб без дела не сидеть... Всем молчать!!! - хватил он кулачищем по столу.

И затянул:

- Играет волна, набегает и бьёт волна, хэй-хо! Навеки остались вдали суета с тоской, хэй-хо!.. Всем петь мою любимую!!!

И все охотно подхватили:

- Нас берег далёкий не ждёт, платим мы сполна,

Хэй-хо!

За то, что мы отдали душу волне морской,

Хэйхоо!

За то, что захлопнули крепко тугую дверь,

Хэй-хо!

За то, что свободны как боги плывём теперь,

Хэй-хо!

За то, что в земле упокоиться не суждено,

Хэй-хо!

И холодно море, и горько от слёз оно,

Хэй-хоо!..

Тинч спал и ему снились гематитовые, тяжёлые и гладкие, отсвечивающие под солнцем волны моря и, почему-то - кони, кони, сильные кони, табуном выходящие на берег из морских глубин...

А по всему берегу, до самых гор кроваво-красным маревом плыла и пылала степь, вся из алых тюльпанов и маков, как бывает лишь раз в году, весной, когда распускаются полевые цветы и меняется ветер...

- Счастли-ивым днём

Верну-усь я в дом!

Верну-усь я в дом...

Глава 9 - Дорога на Дангар (окончание)

Прочь с дороги, сомненья и сны!

Потеснитесь, все прочие даты!

Под развёрнутым флагом войны

Мы шагаем, шагаем, солдаты.

Прошлый день за горами зачах,

Новый день собирается с силой,

И несём мы войну на плечах,

Да! -

Чтоб навеки упрятать в могилу!

Песня эпохи Нирлантов

1

- Затягивает небо, - сказал один из чаттарцев, помешивая ложкой в котле. - И тепло. Парит! Вчера такого не было.

- И не говори, - сказал другой. - Такая мерзость творилось!

- Эй, приятель, - толкнули в бок третьего, - ты вчера что-то там плёл про "Ночного Воина". Сегодня ночью он как, придёт? Посмотреть хочется.

- Все мы здесь ночные воины, - откликнулся третий. - Ну, и чего ты пихаешься? Мне как раз такой сон приснился!

- Небось про дом. И про семью.

- Эй, ребята, - вполголоса сказал разбуженный. - Глядите-ка, что там?

Ночной горизонт в направлении Дангара был подсвечен огнём. Зарево колыхалось... наверное, от ветра.

- А кто его знает, - лениво ответил Гриос. - Завтра вечером узнаем. Ты, не ленись давай, помешивай. Бульон наваристый должен быть - как подливочка. Но не дай Мастер - подгорит!

- Идёт кто-то.

- Ну, идёт. Понятно кто...

- Не спим? Сигнала к отбою не слышали? Это кто, ты, Гриос?

- Не спится...

Карраден и два пехотинца присели к костру.

- Запах от вашего варева - по всему лагерю. Может, угостите чем?

- Может и угостим, - молвил один из готовивших. - А может и нет. Одного коня на сто тысяч ртов не поделишь.

- Слышал, слышал. Это у вас, значит... У тебя в эскадроне, Гриос?

- Говорил я этому олуху: не давай пить коню, а то... Ну и сгубил скакуна, инта каммарас! А этот... что сейчас вместо Теверса, вмиг учуял: давай, дескать, тушу на общий стол. Я у него только требуху и выпросил. Хоть что-то первому чаттарскому должно остаться? Должно!

- Теверс нынче артиллерией командует, - поддержал разговор один из солдат. - А этот, ну... хорошо, что не знает, что в лошади самое вкусное.

- Что готовите, ребята? - весело спросил Гурук.

- Да вот... Гриос, по такому случаю, решил нас колбаской побаловать. По своему рецепту. Нутряной жир, печёнка, сердце там... режешь, набиваешь в кишку... специи, там, соль и варишь.

- Гриос, а мне говорили, ты эскадрон в чёрном теле держишь? - спросил Карраден. - Продыху не даёшь?

- Главная беда у солдата какая? - отозвался Гриос. - Скажешь, голод, холод, ранения? Нет. Главный вред солдату - от безделья. Потому они у меня то палатки штопают, то снаряжение подтягивают. Тебя-то вон в темноте за милю слыхать. Бренчишь как конь.

- Да, ко-онь! - жалостливо протянул в темноте кто-то. - Такой был конь...

- Конь... - сказал, потирая слезящиеся глаза, тот, кто мешал в котле, - конь существо нежное, ухода требует. Вы, пехота, такого не знаете, а конь... он ведь нежнее женщины. Баба, она всё выдержит, а вот конь...

Несколько минут все дружно спорили, кто выносливее: конь или женщина. Большинство было за женщину.

- Что-то плохо горит у вас, - заметил Гурук. - Дровец бы подложить.

- Дрова беречь надо, - ворчливо ответил костровой. - Где мы здесь, в степи, лишних дров найдём?

Но всё же подбросил на угли ветку можжевельника. Иглы вспыхнули, смолистый дым повалил во все стороны.

- Ну вот, - недовольно проворчал кто-то. - Кха-кха!.. Заботливый! Всё зрелище испортил.

- А что ты там углядел? - спросил Карраден.

- Да так, звёздочку в небе. Теперь уж пропала... за дымом вашим. Ушла в облака.

- А, эта... - сказал Карраден. - Как её кличут... Летящая... Бегущая...

- Да, та, что не стоит на месте.

- Подумаешь, звезду увидел летящую, - сказал кто-то из темноты. - Почему бы звёздам - и не летать. Птицы тоже летают, и ничего.

- Звёзды хорошо наблюдать на море, - как-то по-особому вздохнул Карраден. - Когда ясно, штиль, ночь спокойная...

- Послушай, Карраден, - спросил Гриос. - Ты, говорят, когда-то служил во флоте. Так как же... с тем, что моряку в седле не место?

- Да ерунда всё это... Кто тебе сказал?

- Да так, из десятых уст долетело... Один знакомый парнишка, он в прошлую путину работал на Анзурессе у этого, как его... Тосса.

- Ну... значит, ты и про Тосса знаешь?

- Говорят, есть такой.

- Был, - сказал Карраден. - Был такой старый моряк, хозяин нескольких судов и вдобавок таверны в Урсе. Я знал его немного. Толстый был такой, жирный как тюлень. Говорят, он умер осенью.

Помолчали.

- Все там будем... - начал было кто-то, но его перебил Гриос:

- А вот этот парень, келлангиец, которого я подстрелил на дороге, Терри Грэйа, говорят, тоже был моряком?

- Сын Птэра Грэйа, - подтвердил Карраден. - Да. Хорошо, пошёл не в своего папашу. А то бы... А что?

- Да всё думаю, как он там. Его допрашивают, небось. Генерал Курада или... кто там ещё... Ладно. Ну их всех...

Гриос приподнялся и, с невозмутимым видом насвистывая песенку, начал подправлять угли в костре.

- Был штурман седой и красивый,

Его провожала жена...

- Ты откуда знаешь эту песню? - спросил Карраден.

- Так её все знают, - усмехнулся сидевший рядом Гурук. - И ещё знают, что песня про тебя. Только Гриос этого не знает.

- Как? - не понял Гриос, оторвавшись от своего занятия. - Я знаю только, что её любит напевать моя дочь.

- И ещё добрых две трети Тагэрра-Гроннги-Косса, Чъатта-Тагара и Анзуресса, - прибавил Гурук.

- Я вижу, что должен объясниться, - грустно улыбнулся Карраден. - Знаете, Гриос, вы уже, должно быть, заметили на моих запястьях следы от кандалов. Это память об анзуресских галерах...

- Начну, пожалуй, с того, что я некогда служил у адмирала Кратара. Нет, не штурманом, а подшкипером. И корабль назывался не "Морской лев", а "Аргантона". Так вот, когда я ходил подшкипером на "Аргантоне"... Жену мою, впрочем, тоже звали... хотя это неважно. Тогда, после гибели "Аргантоны"... Ну, после того боя с пиратами Птэра Грэйа, когда мы отправили кормить акул и его самого, и всю его команду, я два с лишним года провёл в плену на Анзурессе. Потом мне удалось бежать и я вернулся в Урс... Лучше бы не возвращался. В дороге познакомился с Тоссом и он пригласил меня в гости. Представь: идём. Улица - улица. Дом - дом... А там... А там моя, теперь его жена. Я горячиться не стал. Так, просто, поклонился и ушёл. Кратар звал меня к себе, но после всего, что случилось, я решил: с морем покончено. Устроюсь где-нибудь на суше. Это всё легенды, про жён моряков, что ждут - не дождутся их из плаванья. На самом деле...

- С этим делом и на суше ничем не лучше, - заметил костровой. - Я, например, тоже могу историю рассказать...

- По-моему, ты просто не можешь выбросить её из головы. Это так? - спросил Гриос.

- Мою... жену?

- Тосс умер, она жива, да ещё с наследством. Чего ж ты медлишь?

- Ладно, - со вздохом сказал Карраден, поднимаясь. - Засиделся я у вас. Пойдём, Гурук. Теперь. Гриос! Время отбоя. Не забывайте, что вы сейчас в регулярных войсках, а не при дворце. Доваривайте вашу стряпню, подъедайте и - отдыхать. Сон - это тоже ваша обязанность!

- Ххак! - с усмешкой молвил Гриос после того, как проверяющие исчезли в темноте. - И какие только у людей беды! Какие неприятности!

Он хотел прибавить: "вот мне бы такие!", но сдержался.

2

На другой день, поднявшись затемно, они двинулись одной колонной: драгуны Даурадеса; конные, стрелки и артиллеристы бывшего полка Мако, солдаты иных отрядов.

Полковник приказал расчехлить знамена и штандарты. Под дробь барабанов, войско, насчитывавшее теперь более семи тысяч штыков и сабель, продвигалось по мощеной дороге к столице Тагр-косса.

Даурадес приказал расформировывать все отряды, которые присоединялись по дороге. Исходил из того, что большинство из примкнувших желает не столько помочь в деле, сколько вдоволь пограбить при случае. На возмущенный вопрос: "А выто, сами, зачем туда идёте?" - бросал сквозь зубы:

- Там узнаете!

Не выдерживал, напоминал, что мародёров будет ставить в двенадцать ружей на месте. Желающих уйти - не держал. Считал, что оставшихся и без того слишком много, чтобы оперативно маневрировать в узких дангарских улицах.

Всё же, большие и малые, конные и пешие отряды продолжали непрерывно присоединяться по всему пути следования. В конце марша, когда на горизонте замаячили стены столицы, общая численность армии была не менее десяти тысяч человек.

Огненное зарево становилось всё ближе... На нефтяных промыслах пылал гигантский факел. Пару дней назад из-под земли нежданно-негаданно ударил поток газов. Быть может, в это время кто-то из прохожих мирно покуривал трубку...

Факел достигал высоты десятиэтажной башни, на его пламя невозможно было долго смотреть. Со всех сторон плотнее надвинулась темнота. Жар от огня достигал дороги, и этот её участок солдаты преодолевали кто в обход, кто на полном скаку.

Здесь же их, вынырнувших из огненной купели, встретил первый келлангийский разъезд. Не интересуясь особо кто и зачем идёт, кирасиры поспешили доложить командованию, что с севера, в подступающей темноте, на них движется ниоткуда появившееся громадное войско, тысяч в тридцать, не менее. Высланные наспех парламентёры получили от Даурадеса сдержанное требование убираться с дороги. Посовещавшись для вида, келлангийцы решили не рисковать и путь освободили, тем более что никаких предписаний от союзного командующего на тот момент и на этот случай получено не было.

- Вот они, огни Дангара! - восклицал Карраден. - Как будто весь город не спит, ожидая нас. Теперь мы всё повернем подругому. Скоро, скоро по улицам зашагают они - те, кому не всё равно, как сложится будущее Тагр-косса!

- Так говорил генерал Доверно? - усмехнулся Даурадес. - Или командор Лоремун?

- Причем тут они?

- Господин капитан, вы старше меня, а ведёте себя как восторженный мальчик. Её, власть ещё надо захватить. А потом - удержать. И научить разрушать гораздо легче, чем научить строить.

- Мы подберём на главные должности людей честных и дисциплинированных. Определим размеры налогов, выделим отряды для случаев, когда необходимо применить силу...

- То есть... для начала ты собираешься поставить фискальный аппарат, что будет вышибать из людей гроши в пользу государства.

- В первую очередь - в пользу бедноты!

- Налоги в пользу бедных, Карраден, платили и будут платить сами бедные. И если ты попытаешься второпях убрать этот краеугольный камень экономики, то получишь в ответ в лучшем случае - решётку, а в худшем - пулю.

- Да ведь их и так немало летает. Не будем кланяться каждой!

- Пуля, мой друг, не вестовой, обратно не воротишь. Да, а как насчет, например, подкупа? Ах да, ведь ты собираешься расставить везде людей исключительно честных и дисциплинированных... Скажите, капитан, а давно ли у вас в зубах эта чудесная трубка? Я по трубкам не специалист, но по-моему это настоящая морская пенка?

- Со вчерашнего утра. Я давно просил денщика достать такую. Она напоминает мне те дни, когда... А почему вы спрашиваете?

- Пару дней назад один из офицеров штаба появился утром в кое-как чищенных сапогах и с полуоторванной пуговицей на мундире. И при этом грязно ругал пропойцу денщика, которому не грех бы вспомнить, как маршируют на плацу и ходят в караулы. Не так ли?

- Но ведь это мелочь. А в настоящем деле...

- Так вы фанатично верите в наше дело, Карраден? Берегитесь. Истовая вера ведёт к сумасшествию. Мы все люди. А коли так, то значит у каждого из нас есть, так сказать, небольшие сла-абости. Покупаются все - и вы, и я, и он... Если кто-то окажется не слишком сговорчив, в ход можно пустить иные средства. В истории ни одно государство не избавлялось от болячек, не ограбив и не оставив в дураках своих же подданных. На вполне законных основаниях!

- Но ведь существуют и честные люди!

- Разумеется. На свете есть целых два типа честных людей. Это святые и дисциплинированные. Святые по своей природе - не властители. А с дисциплинированных спрос невелик. Они просто выполняют приказ. Поэтому первых легко убрать, а вторых - заставить это сделать.

- Не понимаю.

- Что именно?

- Теперь, когда мы так близки к цели, ты советуешь... отказаться от наших планов?

- Ну, если ты имеешь в виду лично мои планы, то не для того я три года назад ушёл из дому, бросив сына шататься по заработкам. Тогда и мне представлялось, что обретя власть над ватагой вооруженных до зубов людей, я когда-нибудь смогу вернуться и как-то изменить эту жизнь... А теперь... Что теперь... Мосты, мой друг, сожжены и с нами идут люди, которые веруют в нас как в богов, и все как один свято убеждены, что мы прекрасно знаем, куда идём и что будем делать дальше. Они верят в будущее и верят в то, что оно прекрасно. Хотя... сейчас они вместе, каждый чувствует плечо товарища, они поют песни, бряцают оружием, им хорошо, им здорово... и они, не догадываясь об этом, уже имеют то, о чём мечтают. А мы... На самом деле мы просто исполняем наше предназначение. Мы не можем иначе... И, наверное, это всё - хорошо.

- Что ж тут хорошего? Ведь кто-то же должен будет разработать тактику, определить политику государства...

- А зачем? Зачем пытаться определять и проводить эти... какие-то эксперименты? Тагр-косс имеет богатый исторический опыт самоуправления, а мы, слава Богу - пока не вожди. И не дай нам Бог стать ими! Мы - командиры, зачинщики и не более того. Бойтесь превратиться в вождя, капитан Карраден! Горе безвольному народу, который толкают туда-сюда герои и политики! Горе народу, который успокоился, передоверив решение насущных проблем мнению единиц. И слава Богу, что народ наш сейчас неспокоен.

- А что же будет потом?

- Решат они сами.

- Ну, тогда не очень понял... Для чего нужны мы?

- Не "для чего", Карраден. Во имя чего! Пусть нам не дано в точности узнать, чем откликнутся наши дела в будущем. Сажают деревья предки, а тенью пользуются потомки... Мы, конечно должны отдавать себе отчет в том, что может случиться после того, как мы откуем свое звено в цепи событий, но, согласись, звено это должно быть кем-то отковано. Мы идём на Дангар не потому, что хотим установить свои законы. Все наши разговоры о справедливых законах, все наши восторги, дескать, ах, теперь мы всё устроим по-другому! - ничто, если будут повторяться разбитые, расколотые, уничтоженные судьбы. Как сделать так, чтобы наши песни заканчивались счастливо? Вот наша истинная цель. А остальное - так, попутные задачи...

- А теперь, - прибавил с усмешкой Даурадес, - когда я столь изуверски посеял в вас семена сомнения - приступим к делу!

3

Армия Даурадеса несколькими колоннами беспрепятственно миновала слабо охранявшиеся посты на окраине города. Улицы чернели народом. В эти часы несколько тысяч "недовольных", возглавляемых Паблоном Праттом вышли на главную площадь для того, чтобы предъявить требования правительству генералов. Гарнизон города обещал хранить нейтралитет и солдаты оставались в казармах. Даурадеса поразило, что восставшие горожане, опьяненные внезапной свободой, не позаботились даже выставить должной охраны при въезде в город. По его приказу часть солдат заняла оборону на случай, если келлангийцы или кто иной попытаются использовать этот очевидный промах.

На всем пути следования от окраины до центра, от корпуса Даурадеса отделялись небольшие отряды, которым было приказано занять ключевые посты в городе. В случае неповиновения был отдан приказ разоружать охрану, в случае сопротивления - применять оружие.

- Кто вы такие? - вопрошали удивленные дангарцы.

- Покорители мира! - отвечали им. Непонятливым разъясняли, что баррикады, наспех возникшие на улицах в последние дни, необходимо разобрать, а если руки чешутся - то нелишне бы соорудить подобные фортификации не здесь, а на окраине. У вас не оборона, а решето, не уставали объяснять новоприбывшие.

Главным из отрядов, что под грохот барабанов медленно пробирался к центру, командовал сам полковник. Воронёные латы его всадников сверкали в тысячах огней, усыпавших улицы.

Современник этих событий повествует, что Даурадес не уставал удивляться тому, насколько разгульно и беспечно вели себя горожане. Для них, казалось, всё было позади. И как будто не было дворца, в котором сидели генералы Гир и Легонц, что, разумеется, послали за помощью в соседние города и поселки. Первый из этих отрядов явился к столице тотчас после того, как в него вошли войска Даурадеса. Драгуны и солдаты Вьерда, успевшие занять оборону, не пропускали их в город. Не ведавшие о том, что творилось в Дангаре, солдаты верной правительству гвардии попытались прорваться силой, но навстречу им ударили пушки...

Колонна конных драгун, раздвигая толпу, продвигалась к главной площади. Растерянные горожане нехотя уступали дорогу. Как мы помним, верховным командованием был пущен слух о том, что солдаты полка Даурадеса частью расформированы, частью направлены для подавления столичных волнений.

Всадники в чёрных и синих мундирах, не встречая прямого сопротивления, шеренга за шеренгой проходили мимо. В свете факелов колыхались штандарты, вымпелы на пиках и "волчьи хвосты" на шлемах с поднятыми забралами.

С другой стороны площади, навстречу колонне Даурадеса подошла колонна, которую возглавлял Карраден. Посреди площади они сомкнулись, разделив волнующихся горожан и солдат правительства, застывших у пушек под стенами дворца.

Даурадес окинул насмешливым взглядом затихшую толпу "недовольных", оценил высоту стен у себя за спиной. Что-то сказал офицерам. Группа кавалеристов под командой Гриоса проследовала к дворцовым воротам.

В это время из отпрянувшей было, ошеломленной толпы возник человек высокого роста, одетый в потертый мундир без знаков различия.

- Солдаты! - крикнул он. - Дети свободного Тагр-косса! Мы пришли сюда затем, чтобы заставить отречься от власти кучку негодяев и предателей, желающих продолжения бесславной войны. Неужели вы поддержите тех, кто, узурпировав полномочия, желает и дальше подвергать насилию собственный народ? Становитесь в наши ряды, и наша совместная победа повернёт заржавевшее колесо истории!

Даурадес выехал ему навстречу. Не доезжая нескольких шагов соскочил с коня и пошёл, придерживая саблю.

- Приветствую вас, генерал Паблон! Как я вижу, пятнадцати лет было мало, чтобы вы так просто отказались от своих убеждений!

- Здравствуй, Маркон. Я, честно говоря, и не верил, что вы прибудете. Мы отправили ультиматум правительству. Ответ должен быть... скоро.

- К чему эти речи? Когда ударят пушки, никакие слова не вернут снаряды в стволы. А они бьют уже сейчас, вы слышите?

С окраины города действительно доносилась канонада.

Паблон своими умными глазами внимательно смотрел в лицо Даурадесу.

- Хочешь захватить власть?

- Хочу.

- Ты всегда был авантюристом.

- А вы, как всегда, мечтаете о рабочем правительстве? И свято обещаете мира? Как обещают его тридцать семь лет все, кто дорывался до этой самой власти?

- Вопрос о власти не может быть решен одним человеком, кем бы он ни был.

- Хорошо, тогда я здесь же заключу с вами договор, - продолжал Маркон. - Во главе нового правительства встаёте вы и никто другой. Мне достаточно поста главнокомандующего. Вы согласны?

- Это решит Народное Собрание.

- Инта каммарас! Разве не вы когда-то учили всё решать самому? Вы даёте слово?

Паблон медлил с ответом.

Вокруг него тем временем собрались многие из тех, кого он сегодня привёл на площадь.

- Я один не могу дать такого слова, - ответил честный генерал. - Если я его дам, это означает...

- Паблон! - окликнули его. - Ведь это - те самые солдаты, прихода которых мы ждали!

- Я не могу дать такого слова, - повторил Паблон. - Но я могу дать слово, что буду всемерно содействовать...

- Всемерно содействовать... - ворчал Даурадес, усаживаясь в седле. - Разговоры и разговоры, одна сплошная болтовня... Карраден!

- Все готовы, полковник!

- За дело!

Переговоры с охраной, которые провёл Гриос, возымели действие. Если у солдат и у дворцовой охраны и был ранее повод держаться - перед ними стояла всего-то безоружная толпа, то теперь на них грозила обрушиться лавина вооруженных до зубов солдат. Потом, среди них оказалось немало чаттарцев... Поторговавшись для вида, они предпочли сдаться. Не оказали сопротивления и артиллеристы, побросавшие фитили.

Драгуны, не встречая противодействия, ровным строем проследовали в ворота. За ними последовали люди Паблона. За воротами, в гуще деревьев, вспыхивали одиночные схватки, порой звучали выстрелы, но пока обходилось без жертв. У здания правительства дежурили гвардейцы в мохнатых шапках - недавние сослуживцы Гриоса. Заметив темно-синие мундиры, они без колебаний присоединились к восставшим.

Спешившиеся драгуны взбежали по освещённой огнями главной лестнице. Ворвавшись в зал правительства, Даурадес и с ним солдаты, расшвыривая стулья, поднялись на возвышение, пестревшее золочёными мундирами:

- Где генерал Гир?

- У себя... - со смущением ответили ему.

Гриос, во главе своих соплеменников осматривал комнаты верхнего этажа. Пинком ноги он распахнул дверь, из-за которой до его ушей донеслись два голоса - мужской и женский:

- Ну кисонька, ведь я так тороплюсь...

- Куда так торопится мой генералик? Он совсем не любит свою кошечку!..

Гриос рванул, оторвал и отшвырнул портьеру. Под его сапогами затрещал паркет. В полутьме растерянно заметались две полуодетые фигуры, испуганный женский визг прорезал воздух.

- Что? Куда ты прёшься, быдло! - пододевая штаны, закричал мужчина. - Я - генерал Гир!

- А я - капитан Гриос!

И мощный удар в челюсть отшвырнул диктатора обратно на диван. В комнату один за другим заходили солдаты.

- Вот он где!

- Ты с ума сошёл! Ты мог его убить!

- Взять его! - отрубил чаттарец.

4

Этой ночью в столице тагров не спал никто. Не успели сомкнуться двери, в которые увели арестованных членов правительства, как в казармах всех частей объявили подъём. Поднятым по тревоге солдатам и офицерам гарнизона было сообщено о перевороте и о том, что они отныне переходят в подчинение новому правительству.

Общее командование всеми войсками проводил сам Даурадес и его эмиссары. Сотни рабочих получили оружие и вступили в отряды по охране внутреннего порядка. По городу прокатилась волна охоты за мародёрами. Вдоль восточных окраин при свете фонарей наскоро сооружались укрепления. Туда же были оперативно переброшены все имевшиеся в Дангаре пушки.

И - вовремя. Не дожидаясь рассвета келлангийцы, поддержаные частями старой армии, пошли на штурм столицы. И снова ударили пушки, и опять завизжала, прорезая ночной воздух, картечь. В кратковременной перестрелке и предпринятой вслед контратаке нападающие оказались рассеяны и отброшены в поле. За темнотой не стали гнаться, решив, что неприятель получил по зубам достаточно и не посмеет напасть ещё раз. Так оно и случилось.

Воодушевленные успехами, восставшие собрались на сход в центре города, как раз туда, где несколькими часами ранее Даурадес вёл переговоры с Паблоном. Теперь на площадь наскоро перетащили помост, с которого глашатаи объявляли городские новости.

Первым заговорил Паблон Пратт.

- Свободные тагры! - начал он. - Дети Бальмгрима! Друзья и соратники! Наша мечта осуществилась. Власть господ генералов пала! Несколько дней назад мы не могли и мечтать о том, чтобы вольно собираться и высказывать свою волю. Теперь мы получили возможность самим выбирать вождей будущей великой страны! Я приветствую солдат армии Тагр-косса, решившей исход дела! Я приветствую будущих свободных людей, чья участь не будет решаться кучкой озверевших от запаха крови политиков! Да здравствует грядущий мир! Да здравствует свобода! Да здравствует новый Тагр-косс!..

Отряд конных драгун стоял тесным строем неподалеку от трибуны. Здесь были и тагры, и чаттарцы. В знак одобрения они постукивали рукоятками плетей по ножнам сабель.

На трибуну поднялся, звеня шпорами, запыхавшийся Даурадес. Оглядел море голов, дождался, пока стихнет шум, вызванный его появлением.

- Граждане свободного Тагр-косса! - закричал он хрипло, - Нам довелось пройти немало городов и поселков. Мы видели, во что превратилась за тридцать семь лет войны наша страна... Мои солдаты третий день не могут получить нормального пищевого довольствия. Пусть так... Голодные злее дерутся! Однако, теперь, взяв в свои руки власть, нам всё же придется в первую очередь думать о том, где достать кусок хлеба. Маллен-Гроск, где сосредоточены основные продовольственные склады и порт Урс в руках келлангийцев. Соседний Бэрланд - союзник Келланги. Взяв власть, мы прежде всего взяли на себя ответственность. Если мы хотим избежать голодных бунтов, нам потребуется срочно вести переговоры с соседями. Если нас не захотят слушать - это новая война, на этот раз - на нашей территории.

- То что творится в других городах страны, в Коугчаре и Урсе... - продолжал Даурадес. Его окрепший голос эхом отдавался над затихшей площадью, - не может нас не тревожить. Ещё немного - и люди начнут заживо пожирать друг друга из-за того, в каком углу земли проживали их отдаленные предки... Это - не свобода. Это - рабство, это худшее из рабств, потому что истинная свобода не может строиться на крови и страданиях других людей, к какому бы племени они ни принадлежали. Всякий палач начинает с себя!.. Скажите, кому, кроме наших прямых врагов, нужно, чтобы мы растрепали себя как мочало? Солдаты Тагэрра-Гроннги-Косса! Прошедшие огонь и стужу воины великой победоносной страны! Вместе, в одном строю у нас шагают и упорство тагров, и отвага чаттарцев, и доблесть элтэннцев, и взаимопомощь всех народов Тагр-косса, на каком бы языке они ни читали молитвы Единому Богу. В единстве наша сила! В единстве наша правда! В единстве наша свобода! В единстве наша победа! И мы победим!

Гром, лавина, море криков и аплодисментов сопроводили завершение его речи.

- Гррраа!!! - ревела площадь.

- Даннхар! - крикнул полковник.

- Даннхарр! - отозвались собравшиеся.

- Даннхар! Даннхар! Даннхар!

- Слово предоставляется, - заявил ведущий, - певице Мирине!

- Кому? - удивлённо отозвались в рядах драгун. - Мирине?

- Лучше бы - Перине, - хмуро заметил кто-то.

- На кой ляд нам певица?

- А вдруг хорошенькая?

- Тихо вы! - заворчали сзади.

На трибуну, бережно приподнимая складки платья, поднималась невысокая молодая женщина. Длинные тёмные волосы туго перехвачены широкой алой повязкой. Опершись на чьюто руку, преодолела последнюю ступеньку. Широко раскрытыми, взволнованными глазами обвела площадь.

Площадь ждала. Как-то, постепенно, стало очень тихо. Только было слышно, как время от времени щёлкает копытом о брусчатку чья-то беспокойная лошадь.

- Вр-ремя верить, время петь! - неожиданно глубоким и низким, грудным голосом произнесла Мирина, -

- И окна распахнуть,

И двери отпереть!

Пусть Надежда солнечным лучом

Нам дорогу освещает впредь!

И замерла на время площадь... И что-то изменилось в лицах солдат.

Голос Правды,

Голос-гром!

Тобой пробуждены,

В дорогу мы идём,

Ты должен сильным стать теперь,

Чтобы слабым не стать потом!

Где-то в глубине строя всадников взял в руки палочки литаврист, и мембрана его барабанов отозвалась в такт песне. Припев песни один за другим подхватывали люди. Мгновение - и она, усиленная тысячами голосов, как ночная буря загрохотала над восставшим городом:

Время верить, время петь!

Одним дыханьем жить,

Глаза в глаза смотреть,

Мы на этот свет приходим, чтоб

Вольно жить и вольно умереть!

Утром тех, кто ещё спал, пробудили удары набатных колоколов. На площадях и улицах в огромных котлах варилась мясная, с чесноком похлёбка - для тех, кто возводил укрепления, чинил оружие, для всех, кто замерзал или был голоден. В жирной копоти и пламени факелов и фонарей, в перезвоне молотков, в скрипе повозок и мерном шаге вооруженных колонн, столица Тагэрра-Гроннги-Косса готовилась к обороне.

Часть III

Одним человеком больше

Глава 10 - Человек с тысячью имён

Прищур безжалостный бойниц,

Безмолвье губ,

Безличье лиц

И - щебет птиц...

Паденья яростный размах,

И тонкий ветра свист в ушах,

Огонь и прах...

Из красно-каменных руин

Не встанет прежний исполин

В мечах вершин.

И будут листья в нем шуметь,

И виноград по стенам зреть,

И птицы петь.

Но позабыт, заброшен сад,

Дичает старый виноград,

И тополь - хром.

Но, кровью щедрою пьяна,

Ползет, ползет, ползет война

Из дома в дом.

Из нас такая гордость прёт,

Что сам Господь не разберёт -

Кто прав, кто нет.

И каждый сам себе закон,

И сам собою упоён,

И лжёт в ответ.

Нам безразлично с вышины -

Что там за возгласы слышны

Из-под стены.

На десяти засовах дверь,

Мы в лютых карликов теперь

Превращены.

Что толку, коль не меч, не плуг -

Песчинки валятся из рук,

Что чести - нет,

Что меч дрожит на волоске,

И скоро волны

на песке

Залижут след...

"Апокатастасис"

1

Маг должен спать много. Тем более, после трудной работы.

Тинч проспал всю ночь и весь день.

Следующей ночью он перетащил через забор и отнёс два мешка картошки в место под названием Гнилая Лужа. Там, на островке среди болота, где всё поросло гладкоствольным дроком и плакучими ивами, он поставит шалаш.

Он проспит день в сарае, следующей ночью переправит мешки с яблоками и совсем освободится и от дома, и от опасности быть узнанным.

Впрочем, в полдень он проснулся оттого, что сон не мог заменить еды. Не помогло и то, что он из последних возможностей затянул ремень. Желудок требовал, кишечник бунтовал, и Тинч, перебравшись через забор, направился в город.

Пустынные улицы - это сейчас-то, в самую пору весенних ярмарок! - не удивляли его. Он старательно уклонялся от встреч с солдатами - почти всегда нетвёрдыми на ногах, сыто рыгавшими, густо сплевывающими после курения сигар. Балахонщиков что-то не было видно... Из размышления его вывел легкий удар по плечу.

- Привет, Тинчес! А я тебя вчера видел.

Имя этого мальчика было Пекас, а прозвище Зевака. Дом Зеваки-Пекаса был на том берегу реки, неподалеку от шлюза, совсем рядом с ивами.

И зимой, и летом Пекас ходил в одной и той же шерстяной шапочке с огромным козырьком, постоянно надвинутым на глаза - это чтоб придать лицу таинственность. Ему, по-видимому, доставляло удовольствие делать вид, что он постоянно от кого-то прячется. Повсюду у него были "тайны", в развалинах старых домов мерещились клады... впрочем, по городу существовало немало местечек, куда можно было бы укрыться и вдосталь наиграться в пиратов или разбойников. Если б в кое-каких из них и в самом деле нашёлся клад, никто б не удивился, и в первую очередь не удивился бы Зевака-Пекас.

Его главным правилом было знать всё и обо всех. Правда, с Тинчем они видались редко, но всякий раз в лице Пекаса Тинч невольно получал самого благодарного и - самого надоедливого слушателя, ибо Пекаса занимало буквально всё - и то, какую пищу предпочитают матросы, и как сшивают паруса, и каким галсом лучше ходить против южного ветра...

Оказалось, что на днях Пекаса каким-то ветром занесло прямо к дому Даурадеса. Да, да, он видел, как Тинча вышвырнули за ворота его собственного дома! Он тогда ещё хотел подойти, но побоялся, что Тинч с досады надаёт ему тумаков.

- У тебя такое лицо было! Такое лицо!

У меня оно и сейчас не лучше, подумал Тинч.

- Тинчи, а ты приходи на маяк. Помнишь, туда, где когда-то стоял ваш дом. Там один дядька завёлся, здоровенный, он ребят на посохах драться учит. Чтобы в случае чего, можно было накостылять по шее всем этим "стадникам".

По словам Пекаса выходило, что таинственный "дядька" собрал на развалинах маяка с десяток ребят и девчонок. В эту стаю принимали всех - и имеющих крышу над головой, и бездомных. Днем они были предоставлены сами себе, а ближе к вечеру собирались вместе и делили у костра то, что удавалось раздобыть за день. Те, кому некуда было идти, ночевали там же, в развалинах.

- Гм, а он, случаем... не...? - засомневался Тинч. За время скитаний ему случалось видеть разный народ. Были и те, кто вот также собирал ребят или организовывал "приюты". И слишком часто на его памяти судьбы девочек и мальчиков из таких "стаек" складывались отнюдь не благополучно...

- Не, он не такой. Там и про тебя знают. Это ты позавчера вечером избил в Детской пещере шайку Гоби Волосатого?

Тинч виновато улыбнулся:

- Ну, я... А он был волосатый? Я что-то не заметил... Как его звать, твоего дядьку?

Пекас замялся.

- По-всякому. Кто как. У него имён много. Не меньше тыщи. Зовут чаще... Отшельником. Да, Таргрек-Отшельник, кажется...

Пекас-Зевака спешил на площадь и звал Тинча с собой.

- Там сейчас такое творится! Ууу!

2

В переулках, ведущих к соборной площади небольшими группками скучали келлангийские солдаты, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Поблизости от одной из этих группок, на мостовой совокуплялись две собаки, и один из солдат доходчиво объяснял приятелям все подробности этого занятия. Псины, не иначе, сбежали из какого-нибудь чаттарского двора, потому как всех бродячих собак в Коугчаре переловили зимой.

На подходах к самой площади келлангийцев не было. Оттуда раздавалось пронзительное:

- Братие тагркоссцы! Собрал я вас сюда не в радости, а в глубоком горе! Новая злая беда обрушилась на нашу несчастную родину! Изменники и негодяи захватили нашу столицу, великий и священный город Дангар!

У державшего речь была жиденькая, растрепанная по волосочку борода и длинные, разбросанные по плечам волосы. Небольшого ростика, сухощавый и живой, он щупал воздух длинными суставчатыми пальцами. Под его ногтями было грязновато - это Тинч заметил даже издалека.

- Дезертиры! и предатели родины! желающие разорить и ограбить нашу землю! пришли к власти! Они низвергли законное правительство, они разорвали союзный договор с правительствами Бэрланда и Келланги, они хотят простереть свои кровавые когти и дальше, чтобы всем городам и посёлкам Тагр-Косса пришлось испытать участь разоренного и униженного Дангара!

Помост, на котором находилось несколько хорошо одетых людей, в том числе несколько священников, был окружен кольцом "стадников". Издали они напоминали мешки, зачем-то поставленные кругом. Небольшими кучками роились жители Коугчара - больше смотрели, чем стремились принять участие в действии.

Ближе к помосту несколько десятков человек в рваных и заплатанных одеждах восторженно кричали "даннхар-р!" - всякий раз, когда оратор останавливался, чтобы перевести дух. Чуть поодаль свою компанию организовали горожане побогаче - оставленные ими экипажи и повозки занимали место на краю площади. Солдат почти не было, зато в толпе шныряло немало молодчиков с цепкими глазами. Всем, кричащим и просто любопытствующим в руки всовывали листочки бумаги с отпечатанным изображением солдата в драгунском мундире, что оседлал карту страны и вонзил в ее изображенную в виде сердца столицу кривую элтэннскую саблю.

- Они вонзили саблю в самое сердце страны... Эти исчадья дьявола, эти изверги рода человеческого, не гнушающиеся ничем для достижения дьявольской цели, решили развязать новую войну. Конец нашей мирной жизни, о братие!

- Гм-м, не понимаю, - сказал Тинч. - Что он вопит как попрошайка?

- Тихо, молчи! - ответил Пекас.

- Уделом наших городов и посёлков, и без того разорённых и нищих, станут огонь, смерть и безумие! Именно безумие, ибо гнев Божий обрушится на нас за грехи наши! Мы, мы породили этих чудовищ, с их непомерной гордыней и жаждой власти и денег! Даурадес и Паблон Пратт, эти презренные отщепенцы, эти предатели, для которых нет и не было ничего святого...

- Я что-то ничего не пойму, - тихонько, на ухо сказал один другому в толпе. - Это который Даурадес? Наш Даурадес? Ууу!.. Ничего себе!

- М-м-м...

Неподалёку от трибуны, гримасничая, выплясывала и напевала местная юродивая:

- Веселись, пляши,

Только в спину не дыши!

Пой песни, играй,

Только нож не доставай!

"Стадники" косились на неё угрюмо, но тронуть не решались - неизвестно, как сейчас отнесутся к этому горожане. Тинч пробежал взглядом по их лицам. Странно, он знал в городе многих, но среди "балахонщиков" не было ни одного знакомого лица.

- Конец света близок, о братья и сёстры! - восторженно продолжил другой оратор, маленький и круглолицый. Монашеское одеяние было на нем, косой крест красного дерева украшал выпиравший из-под рясы живот. - Кто же, скажите мне, победит сего изверга? Кто возьмёт в руки знамя победы?

- Отец Салаим, отец Салаим, - зашептали в толпе.

- Отец Салаим? Что-то не слыхали о таком...

- Говорят, он раньше был военным, но решил сменить мундир на одеяние священника. Я был на его проповеди. Говорит так сладко обо всем - заслушаешься...

Из-за спины отца Салаима выдвинулся флаг на длинном, грубо оструганном древке. Флаг был скроен из трех полос - оранжевой, коричневой и чёрной, перечеркнутых наискосок белым диагональным крестом в виде четырех соединенных вместе букв "П". В середине его красовалось хорошо известное всем изображение ладони с таким же крестом посередине.

- Вот он, наш освободитель, наш герой!

- Генерал Ремас! Вам я вручаю это священное знамя, символ нашей победы и процветания великого Тагр-Косса! Пусть наша кровь и наша вера в победу послужат, собственно, символом в борьбе против деспотии и безумия военных, готовых забыть про свой долг и честь, ввергая страну в непосильное бремя новой тяжёлой борьбы! Да пребудет с нами Воля Господня, да пребудет с нами наша вера в торжество и силу нашей великой нации!

Вперед прошёл высокий лысоватый мужчина, одетый в новенький серый мундир. Его одутловатое красное лицо с пышными, свисающими ниже подбородка усами, выражало все оттенки озабоченности о благе нации. В остальном - подумал, усмехнувшись, Тинч, - к нему бы полностью подошли слова всем известной песенки про славного рыцаря дядюшку Турикса:

Он весёлый, он румяный

И бокал его не пуст,

Что за дух благоуханный

Из его струится уст!

Сходство было настолько точным, что Тинч невольно фыркнул, чем привлек внимание товарища. Пока он, вполшёпота или вполголоса напоминал Пекасу слова песенки, кое-кто из толпы, краем уха уловив, о чём идет речь, не преминул передать эту весть ближайшему соседу. По толпе прошелестело:

Скачет, мчится он недаром

Среди воинских полей,

Смазал... хм! пятки скипидаром -

Чтобы бегать веселей!

Соблюдя обычай грозный,

Так и пыжится ершом,

И трещит как жук навозный,

Потрясая палашом!

- Господа! Друзья! Братья и соотечественники! - надрывно выкрикивал генерал Ремас, принимая святое знамя. - Встаньте же, встаньте, о братья!

- Да и так стоим... - возразил чей-то голос.

- Олим, Олим! - вдруг забормотали все, как один, служители "отряда народной обороны". Перебирая в пальцах деревянные чётки, "стадники", преклонив головы, один за другим начали падать на колени. Их примеру последовал и кое-кто из толпы.

- Что такое "олим"? - не понял Пекас.

- На священном языке это означает "луковица", - объяснил учёный Тинч. Как бы в подтверждение его слов, каждый из "стадников" достал по головке лука. Отчетливый хруст пронесся над головами.

- Олим, Олим, - пережёвывая жгучую мякоть, бормотали балахонщики. - Ты видишь - мы плачем от любви к тебе!

За спиной говорившего, возле соборных врат, одиноко возвышался старый деревянный дом. До недавних пор в нем был приют для слабоумных, который опекали служители церковного братства. Несколько дней назад дом заняли под казарму солдаты, а всех убогих, выгнав за город, просто облили керосином и сожгли.

- Порядок и добродетель, о братья! Порядок и добродетель! - продолжал генерал, потрясая великолепными усами. - Для нашей многострадальной родины наступает час непростых испытаний. Сегодня, для того, чтобы понять, что происходит в стране, преступно мало просто жить и наблюдать, что происходит. Мы, наконец, должны открыть глаза на то, что наш великий народ, народ покорителей мира пребывает в постоянном угнетении со стороны мелких народцев, на словах вещающих о миролюбии, а на деле - подобно скользкой гадине пытающихся пролезть в самое сердце отважного и неустрашимого тагркосского воина! Я не говорю сейчас даже не о предателях чаттарцах, заполонивших нашу страну и поклоняющихся нечестивому богу земли. Я не говорю о язычниках элтэннцах, с самозванным государством которых истинные тагры вели и будут вести непрерывную и победоносную борьбу. Всех этих преступников по крови мы давим и будем давить, пока сок не потечёт!

- Ты песен не пой, говори, кого мочить пойдем! - раздалось из гущи оборванцев.

- Олим!!! - запели в голос балахонщики. Где-то с окраины города глухо бумкнуло. Генерал остановился, вжал голову в плечи. Однако других взрывов не последовало и Ремас продолжал говорить:

- Но мало ли предателей-полукровок есть и среди нас! Самозванный полковник Даурадес, в чьих жилах течет кровь уроженцев Чат-Тара! Генерал Паблон, зачеркнувший все свои военные заслуги пособничеством враждебным нам народам! Даже здесь, среди нас...

- Это они опять про Даурадеса? - тихо спросили в толпе. Тут же возникшие как из под земли двое мускулистых ребят подхватили под руки говорившего, и утащили бы с площади, если бы чьи-то другие могучие лапы, в свою очередь, не столкнули их голова с головой. В возникшую потасовку дружно ринулись было стоявшие по кругу "стадники", но благоразумие заставило их остановиться. Настроение большинства горожан было явно не в пользу выступавших. Ещё немного - взялись бы за каменья.

- Я сам - из народа! - объявил генерал Ремас. - А это значит, что моими устами говорит народ! Я - сильный, как и весь мой народ. А уделом слабых всегда было подчинение сильному! И пускай этот палаш, - крикнул он, выхватывая из ножен келлангийский "свинорез", - станет порукой тому, что мои слова истинны!

Узкое длинное лезвие ярко сверкнуло в лучах весеннего солнца и - оглушительный хохот огласил притихшую было площадь.

Он раздался подобно удару грома. Генерал Ремас, не понимая в чём, собственно, дело, покраснел более обычного и, выпучив глаза, стоял, держа перед собой палаш, клинок которого собирался поцеловать, слушая, как из толпы выкрикивают непонятное:

- Эгей! Дядюшка Турикс! Скипидару не надо?

- Смотрите, он сейчас дымиться начнет!

- О-ох! Давненько так не развлекался...

- Оли-им! - уныло затянули "стадники". Ручейки посмеивающихся горожан потихоньку растекались с площади. У стен вокруг балахонщики прощупывали памятливыми глазками каждого из уходивших, подхватывали посохи горизонтально и необычайно ласковыми голосами увещевали:

- Ну погодите же! Вы не дослушали, а уходите! Сейчас будет самое интересное!..

Две могучие руки в чёрных боевых перчатках легли на плечи ребят. Тинч и Пекас одинаково вздрогнули и обернулись.

Исполинского роста незнакомец был одет в длинный элтэннский плащ с низко надвинутым капюшоном, под которым можно было рассмотреть торчащую рыжеватую, с проседью бороду. По длинному кряжистому посоху его можно было принять за одного из "стадников", но он был явно не из числа балахонщиков.

- А вы что здесь делаете? Вам кто разрешил сюда приходить? А ну вон отсюда, живо! - донесся до них, как будто с вершины башни, гулкий голос, на который обернулся кое-кто из стерегших толпу служителей "отрядов обороны".

- А вы чего уставились?!

Те поспешили отвернуться.

- Чтоб духу вашего здесь не было!

И те же руки вышвырнули ребят из толпы в ближайшую улицу. Последним, что успел услышать Тинч, были слова генерала Ремаса:

- Пусть тот, кому дороги честь и свобода его родины, подойдёт сюда и запишется в наше святое ополчение. Наша война будет священной - для всякого, кто имеет чистую совесть и называет себя тагркоссцем. Свобода, правда, справедливость! Свобода, правда, справедливость! Свобода, правда, справедливость!..

- Ты понял? Ведь это был он, сам! - говорил Пекас, потирая плечо.

- Кто?

- Тот самый дядька с маяка! Только откуда он узнал, что мы здесь? Он же велел никому не ходить сюда...

- Знаешь, Пекас, случись в городе такое, я бы тоже долго не гадал, где тебя искать.

- Эх, Тинчи! Представь: вчера они хлеб в толпу швыряли, кричали, что это дары Божьи. А люди подбирали с земли, даже дрались за эти корки... Что будет завтра?

3

Если верить легендам, что сложили некогда древнейшие жители этих мест, Тропа Исполинов получилась так. Жил на свете великан Тирн Магрис с супругой, великаншей Уданой. И вздумалось ему как-то померяться силой с другим таким же исполином, грозным Греном Какотисом, что одиноко жил в своем замке за морем. Чтобы проторить себе дорогу, Магрис вбил в дно моря множество вытесанных из камня столбов. Утомившись, он вернулся домой, отдохнуть перед великой битвой. В это время Какотис, заметив появившуюся меж их землями дорогу, воспылал гневом и, захватив боевую палицу с шестью вправленными в нее клинками мечей, решил наказать не в меру строптивого соседа.

Перебравшись по Тропе через море, Какотис увидел Удану, на коленях которой безмятежно спал утомленный работой Магрис.

- Женщина, кто это лежит у тебя на коленях? - спросил, потрясая оружием, великан.

- Это? - улыбнулась догадливая Удана. - Это - мой грудной младенец. Он только что сытно поел и спит. Видишь, как сладко посапывает?

- А где же сам Тирн Магрис?

- Ты говоришь о моем муже, чужеземец? Он с утра ушёл ловить китов (хочет навялить китов к пиву!) и скоро вернётся.

Не может быть, поразился Какотис. Если это существо у неё на коленях - младенец, то каких размеров должен быть папаша!

И он, ужаснувшись, что было сил пустился бежать, бежать, бежать обратно. Там, где он обронил в залив свой грозный шестопер, разверзлась земля и огненная лава образовала сушу с прилегающими островами Анзуресса. Там, где его нога с разбегу обрушила столбы дороги, возник пролив Бостата, доныне отделяющий тагркосский берег от берега Келланги. Наконец, он, обессилев, упал прямо в море и, страдая от жажды, принялся жадно хлебать морскую воду, а поскольку вода была уже в те времена солона, то отпив половину океана, он просто окаменел. Его высовывающуюся и доныне из моря, губастую, с выпученными от ужаса глазами, голову, называют островом Илум. Вода же, отхлынув от Тропы, обнажила нынешнее побережье Тагр-Косса...

Среди скопища скал, что лежит севернее Коугчара, меж городом и морем, до сих пор сохранилась огромная вмятина в форме следа человеческой ноги. Сейчас ее вовсю показывают приезжим, а тогда эту котловину, что именуется Ступнёю Грена Какотиса, объемом с хороший дом, редко кто посещал. Место считалось нечистым. Даже воры и налётчики, народ бедовый, но суеверный, опасались оставаться в нём на ночь. Пропадали там люди ночью, навсегда пропадали...

Хотя, с другой стороны, местечко для укрытия было неплохое. Костёр, разведенный в этой естественной впадине, был практически не виден из города. Рядом, на песке росло немало всякого кустарника, а неподалеку, на берегу, можно было без труда разжиться плавником - чтобы не заботиться о дровах, и не одну ночь.

Болтали, что если ровно в полночь в костёр пролить последовательно кровь, масло, вино и молоко, то из пламени выйдет сама великая Удана и исполнит любое твоё желание. Только вот незадача, за исполнение желания придется расплачиваться годами твоей собственной жизни, и чем оно будет больше, тем меньше останется тебе гостить на этом свете...

Тинч бывал здесь часто. И не то, что он не бывал суеверен - бывал. И не то, чтобы не очень-то верил в Бога - верил и молился, часто втайне, стесняясь отца. И не то, чтобы не слыхал о тех вещах, что происходят с попавшим сюда человеком - разумеется, слышал.

Просто ему, подобно Пекасу, всегда и всё хотелось посмотреть своими глазами, пощупать руками, услышать ушами. А встретиться один на один с легендарной великаншей, что перехитрила самого Какотиса, а потом победила в бою великого Ночного Воина... - ну как можно было отказаться от такой встречи!

В котловине от костра тепло - сюда почти не задувает ветер. Здесь есть на что присесть и на чем полежать. И вообще, здесь уютно. Он вообще с некоторых пор стал замечать, что ему было спокойнее находиться в тех местах, что почему-то слывут вредными или опасными. "Не сиди на пороге!" - а ему было лучше именно сидеть на пороге. "Не сиди на углу стола!" - а Тинча прямо-таки притягивал этот треклятый угол!

Эту ночь он решил провести не в сарае и не в сырой дроковой чаще Гнилой Лужи. Идти на маяк он тоже поостёрегся - далеко, и мало ли кто может попасться по дороге. Потому он прихватил с собой котомку с картошкой, кое-что из добытой снеди и, едва спустилась ночь, пришёл к заклятому месту.

Сегодня в Ступне Грена Какотиса кто-то был! И этот кто-то разжёг костер. И даже, как разглядел Тинч, когда приблизился, незваный пришелец расположился на том самом месте, где любил отдыхать Тинч. Здесь уступ скалы образовывал удобное сиденье с каменной спинкой. Костер уютно обогревал ноги, а сидеть или даже лежать на каменном ложе, куда можно подстелить доски, спрятанные заранее в расщелине скалы, совсем не холодно.

Зайдя со спины, Тинч рассмотрел широкоплечую фигуру, навершие длинного посоха, голову в капюшоне...

Инта каммарас, да ведь это тот самый "дядька"!

- Я занял твое место, Тинчес? - неожиданно звучно и отчетливо спросил незнакомец. - Такова моя роль - занять твое место.

Всё это он проговорил не оборачиваясь, странным образом зная, кто именно находится у него за спиной.

- А я тебя жду, - продолжал незнакомец. - Углей наготовил для твоей картошки.

Была ни была, решил Тинч. Хотя, если честно сказать, ноги слушались его в эту минуту с большим трудом, и вообще желали бы повернуть прочь, и как можно быстрее.

Он прошёл к костру и, сбросив наземь котомку, протянул руки к огню.

- Вы правы, - ответил он. - Зовут меня действительно Тинчес, а в этой суме - картошка. Правда, я не возьму в толк, как вы всё это угадали. Вы что же, фокусник?

С этими словами он, пересиливая себя, решился-таки заглянуть под капюшон незнакомца.

Нет, он увидел отнюдь не голый череп с чернеющими глазницами. И отнюдь не клыкастая физиономия упыря предстала его взору.

Уловив его взгляд, незнакомец сбросил капюшон. Перед Тинчем открылось широкое, красноватое от весеннего загара лицо, обрамленное львиной гривой волос. Большие мохнатые брови крутыми изгибами уходили к вискам. Ясные серые глаза смотрели из-под них с усмешкой, но по-доброму. Незнакомец пригладил ладонью в перчатке усы и бороду, и сказал так:

- Я пришёл за тобой, Тинчес. Твоё убежище возле дома нынче утром нашли солдаты. Обитать в Гнилой Луже... это, согласись, не самое лучшее из жилищ. Здесь, у костра, хорошо, но и костёр когда-нибудь погаснет. Потому я предлагаю тебе перебраться к нам, на маяк.

- Почему я должен вам верить? Кто вы такой?

- Ты можешь называть меня Акана - что означает "Меч". Ты можешь называть меня Ашман, что когда-то означало "Камень". Ты можешь называть меня Эргрен - что означает "Уставший от собственной силы". Ты можешь именовать меня Гаймартан, "Бессмертный" - как самого первого из живших на Земле людей. Ты можешь звать меня Таргрек - что означает "Отшельник" и как зовется книга, что ты постоянно носишь с собой. Наконец, ты можешь называть меня своим собственным именем - ибо кто есть встреченный нами, как не часть нас самих, а значит - и мы сами? Не так ли, о премудрый Тинчи?

В насмешливых глазах Отшельника было что-то, удивительно напоминавшее Тинчу отца. И в то же время это, разумеется, никак не мог быть не только отец, но даже близкий родственник, поскольку таковых у Даурадеса давно не осталось.

- Я понимаю, что удивил тебя своим появлением, - продолжал пришелец, наблюдая, как Тинч, как ни в чем ни бывало, один за другим, зарывает в угли желтоватые, тугие клубни. - Но поверь и не требуй объяснений: наши с тобой дороги именно здесь должны были пересечься. Кто я такой? Хотел бы я сам знать об этом. Откуда я так хорошо знаю тебя? Когда-нибудь догадаешься сам. Почему я здесь? Ты же молился Великому Дню, чтобы он послал тебе силы десяти человек? Эти силы пришли тебе на помощь вместе со мной.

- Нет, я не "диавол", - улыбнувшись, прибавил Акана, или Ашман, или Эргрен, или Гаймартан, или Таргрек. - Я такой же человек, как и ты. Есть вещи... о которых я не могу сейчас сказать. Когда-нибудь тебе будет дозволено узнать и об этом.

- А вы можете говорить как все люди, нормальным голосом? - спросил Тинч. - А то будто в школе: "бу-бу-бу" да "бу-бу-бу"...

- Во-от! - с удовольствием протянул Отшельник. - Вот теперь я слышу, что говорю с настоящим Тинчем. Ладно, парень. Что ты там ёрзаешь на корточках, присаживайся. Места хватит обоим. Ночи стоят долгие, картошка скоро испечётся, а мне, откровенно признаться, ужасно хотелось бы услышать рассказ о Бугдене и твоих приключениях. Как поживает старина Моуллс? Жив, старый Создатель Дворцов? А Хэбруд, что подарил тебе твои бесценные чётки? А Тайри? Какой ты ее оставил? Навестил её перед уходом?

- Вспомнил! - прервал его Тинч и от возбуждения прихлопнул в ладоши.

- Что именно?

- Вспомнил, на кого похож человек, которого держат в подвале моего дома.

- То, что бывший келлангийский моряк Терри Грэйа так похож на Тайру Грэйа, совсем не удивительно. Они брат и сестра, правда - только по отцу.

Тинч более не удивлялся тому, что Отшельник по какому-то особому таланту был осведомлен обо всем на свете. Читает мысли? Что с того... Я тоже сумею, если захочу.

- Да, они брат и сестра, - задумчиво добавил Таргрек. - Брат считает сестру погибшей, ведь она сбежала из дома в тот день, когда её собственный отец... Впрочем, покойный Птэр, великий пират и лоцман, конечно, вряд ли был идеальным воспитателем для рано созревшей двенадцатилетней девочки... Боже, в какие времена всякий раз доводится жить людям! Так ты хочешь сказать, что Тайри пятнадцать лет и что она жива-здорова?

- Ну, здорова, - пожал плечами Тинч. - Лепит всё... горшки свои...

- Расскажи, расскажи, подробнее!..

- Да вы, наверное, и сами всё хорошо знаете, - попробовал отбиться Тинч.

- Да, друг мой, разумеется, знаю. Только, знаешь, о некоторых вещах иногда так хочется просто от кого-то услышать...

4

С таким спутником, как Таргрек, Тинчу можно было никого не бояться. Они ещё с часок посидели у костра, наполнили желудки, как-то необычно быстро перешли на "ты" и, распевая во всё горло куплеты про дядюшку Турикса, отправились вначале на Гнилую Лужу, - где великан положил на плечи оба мешка с картошкой, предоставив Тинчу почётную обязанность нести его посох, - а затем побрели на холм, к развалинам маяка.

Доски старенького мостика надрывно заскрипели под тяжестью Таргрека. И почему я, действительно, не такой большой и сильный, подумал Тинч. Попадись им сейчас, по дороге "стадники" - он сумел бы, разумеется, отмахаться посохом, а его спутник...

Интересно, боевой мешок с картошкой - наверное, достойное оружие в руках такого богатыря?

Он машинально стал прикидывать, что бы сделал, распоряжайся он силой Отшельника. Наверное, освободил бы вначале того парня, Терри Грэйа, о котором они только что говорили. Твой дом, который враги превратили в тюрьму - уже не дом...

- Так в чем же дело? - прочитав его мысли, обернулся, поигрывая на плечах мешками, Таргрек. - Если надо - выручим. Только вначале - хорошенько отдохнуть и выспаться. Сейчас, познакомлю тебя с нашими ребятами...

Однако когда они взобрались на холм и подошли к тому месту, где под ярким светом звезд зеленовато светились развалины коугчарского маяка, навстречу им никто не вышел.

Таргрек сбросил мешки, расшевелил задремавших часовых и, не размышляя долго, отправил всех спать.

В небольшой комнатке, на матрасе, набитом соломой, освещённые пламенем старенькой керосиновой лампы, ночевали: огромная собака с отвислыми лохматыми ушами и вцепившиеся в её шерсть маленький мальчик и девочка постарше - две светлых, золотисто-жёлтых головки. Рядом, на диване, сипло дышал и подхрапывал в темноте ещё кто-то.

Споткнувшись о чью-то ногу, Тинч нечаянно разбудил лежавших. Собака подобрала лапы, приподнялась и лизнула Тинча в лицо.

- Кайсти, - позвал малыш.

- Ты б поосторожнее шагал, что ли, - не открывая глаз, пробурчала Кайсти. - Полуношник...

Пригасив лампу, Тинч почти на ощупь отыскал свободное место. Свет звезды пробивался в щель между стеной и куском портьеры, занавешивающим вход. На дворе была тихая и безветренная ночь. И только море - по-прежнему прокатывало волну за волной где-то там, под обрывом, совсем близко-близко...

Он снял куртку. Придвинувшись к спящим, накрыл ею ребятишек и укрылся сам. И только положил голову - на что-то мягкое, даже не поняв, на что - сразу же и заснул...

Все-таки, удобная это вещь - старая драгунская куртка.

Глава 11 - Сражение при Вендимиоке

Прощай, любовь, прощай, надежда

На тишь и счастье впереди,

Мир поменял свои одежды

На серый выцветший мундир.

Прощай, любовь, прощай, родная,

В дорогу чарочку подай,

Мне шлем и куртка боевая

Тебя заменят невзначай...

Старая солдатская песня

1

- Привет, простоватые! Вас стало одним больше!

Такими словами приветствовал старый Гурук сержантов драгунского полка. Игроки швырнули карты на стол. Дремавшие на полатях открыли глаза. Сержант Норт прижал ладонью струны чингаросса:

- Ишь ты! Не прошло и века...

- Сколько вам сейчас, Гурук? - полюбопытствовали из глубины палатки.

- Сколько ни есть - все мои, -- хмыкнул Колдун, усаживаясь и ловким щелчком сшибая соринку с сержантской нашивки. - Стоило, однако, заваривать эту кашу. Хотя бы ради унтерских харчей.

- Ну, харчами и у нас особенно не разживешься... - ответил с полатей ещё один голос.

- Что ж, - пожал плечами новоиспеченный сержант. - Не поем - в зубах наковыряю.

- ...А вот бутылочка где-то была. - продолжил голос.

- Да, где же? - отложив чингаросс, оживился Норт.

- Поищи в подсумке, там, в углу, - сказал, поднимаясь из-за стола, худой как сухое дерево унтер-офицер по имени Крабат. Подойдя к новоиспеченному сержанту, тряхнул его за плечи:

- Молодец. Поздравляю. Лучше поздно, чем никогда.

- Этак пойдёт, он и до генерала доберется, - сказал кто-то. - Пойдёт, пойдёт, и дальше пойдёт.

- Ладно, - сказал Крабат. - Теперь к делу. Какие новости привез?

Они чинно расселись за столом и, пока Норт разливал по кружкам, слушали рассказ новоприбывшего.

- Новости, конечно, не ахти, - начал Гурук. - Война всё-таки будет. Келлангийский консул удрал из Дангара. Генерал Хорбен ультиматум прислал - дескать, "вернись и всё прощу!".

- Угу, - отозвался Норт. - Это мы сейчас, без промедленья. "Люблю тебя как душу, трясу тебя как грушу".

- Зовёт обратно, в военный союз. Дескать, а что произошло, ребята? Ничего такого. Ну, сменили опять генерала на генерала - ваше дело. У вас в стране, вообще, кинь палкой в собаку - попадёшь в генерала, да... Только поставки пушечного мяса впредь не прекращайте. Дескать, поплакал я с такой обиды, да и простил вас, засранцев. Ужо только впредь не ослушайтесь. А то...

- А то! - набивая трубку, бросил Крабат. - А то мы здесь ничего не видим, не ведаем. Их там, с той стороны, всё больше и больше.

- Посему, - продолжал Гурук, - мне поручено довести, что военный совет решил принять бой и, разгромив келлангийцев в поле, выдвигаться к Урсу. Нашей задачей будет...

Не договорив, он глубоко, с удовольствием, потянул в себя дымок. Его собеседники терпеливо помалкивали.

- Ну ты, начальник штаба, - не выдержал Крабат. - Не тяни.

- Здесь, старики, история такая, - продолжил Гурук. - Весь совет был "за", только Гриос и Карраден - против. "Даурадес никогда не одобрит всего этого". "Почему?" План вроде бы удачный. Келлангийцы стоят рыхло. Попробуют атаковать - им хуже. То, что понагнали своей солдатни - дела не решает. Здесь, на нашей земле, мы - хозяева...

- Насмотрелись мы на эту кашу, - устало молвил один из взводных. - Начнут палить - половину своих накроют. "Лучшие в мире..."

- Так вот, отчего ж? А Карраден, - он теперь начальник дангарского гарнизона, - твердит одно, мол: нет и нет. Есть слабое место... А план, ребятки, у них был такой. Организовать позицию так, будто мы подались и отступаем. А потом - загнуть мешок и пускай попрыгают... И вот - приходит Даурадес! И, как обычно: "Всё это замеча-ательно. Просто гениа-ально." Потом сразу: "Скажите, а какой людоед всё это придумал?" Генералитет, конечно, в недоумении. А Даурадес объясняет. "Я спрашиваю: какому людоеду пришла в голову мысль поставить в такое дело молодых?"

- Понятно, - сказал Норт. - Это они в "воспитательных целях". Чтоб парнишки пороху понюхали.

- Суки они, - просто отметил Крабат.

- Вот-вот... И тогда Даурадес предложил на место отступающих поставить нас, как самых опытных. Мы должны будем и бегство изобразить, и вовремя остановиться, чтоб не прорвать дыру в обороне...

- Та-ак... - вздохнул кто-то.

- Стало быть, завтра в дело? Наконец-то.

- Сколько наших поляжет... Половина? Не меньше...

- Давайте выпьем, господа.

Они выпили, не закусывая. Гурук и Крабат сидели друг напротив друга у стола. Норт потянулся за чингароссом.

- Лошадка милая, куда же ты несёшься?

А я лежу, и нет, и нет меня...

"На этих тагров дров не напасёшься!

Песком присыпьте, чтобы не вонял!"

- Кончай скулить, - предложил кто-то.

- Погоди-ка, - сказал Гурук. - Знаю и я одну из этих модных песенок. Дай-ка инструмент. Ну и развалина. Дрова ты им, что ли колол?

Чингаросс действительно побывал не в одной переделке. Его полукруглый кузов был залатан и кое-где даже подбит гвоздями. Гурук подтянул колки и отложил на стол трубку.

- Вставай, солдат! Скрипят ступени

И в дверь кулак с размаху бьёт.

А день вчерашний был последний,

Труба трубит, трубит поход.

Вот птицы чёрные пропели,

Хрипит сигнальная труба...

Ружьё к ружью, шинель к шинели,

С судьбой смыкается судьба.

Надежда милая, сестричка

Мне шлем тяжёлый поднесет,

А сердце бьётся, словно птичка,

Что так взволнованно поет.

Жизнь разошлась на половинки

Под барабанов тяжкий гром...

Блестят, блестят, блестят слезинки

На детском личике твоём.

Нам командир-мудрец прикажет

И место выберет в строю,

И путь-дороженька проляжет

От бытия к небытию.

Там, впереди - дороги, битвы,

Куда пойдем за взводом взвод...

Твоя любовь, твоя молитва -

Она спасёт меня, спасёт...

Твоя любовь, твоя молитва -

Она спасёт меня, спасёт.

- Сыграй ещё, - попросили после паузы.

Гурук со вздохом отложил чингаросс.

- Кем ты был раньше, Колдун? - спросил Крабат.

- Ну, солдатом не родился... А вообще, хотелось бы, конечно, просто вспомнить.

- Да. Вспомнить, - потёр виски Крабат. - Хорошо б, если бы пришла когда-нибудь эта возможность - вспомнить...

Предзакатным часом они поменялись окопами с молодыми.

Разведали местность. Неприятель стоял лагерем прямо напротив. Посёлочек носил бэрландское название Вендимиок и в ночи был виден издалека. Костры, огни, ржанье коней - келлангийцы явно не собирались прятаться.

- Гурук, - спросил старого солдата Норт, когда они обходили посты, - я не понимаю, война объявлена?

- Война идёт, сержант.

- Тогда, почему... Быть может, завтра ничего и не будет? Заключат мир...

- И мечтать забудь.

Гуруку хорошо было известно это чувство, приходящее, когда после долгого затишья внезапно получаешь известие о том, что назавтра - в бой.

Смерти не избежишь, она как тень крадётся всю жизнь за человеком, и когда-нибудь, когда-нибудь... Может быть завтра, а бывает - ещё раньше.

Когда оно приходит, без толку пытаться отбрасывать прочь дурные мысли - не поможет. Мысль о смерти неуёмна, подобно червю она будет точить твое сердце вновь и вновь. Да, ты немолод, да, лицо изуродовано ударом сапёрной лопатки. Но ведь тебе тоже так хочется жить!

Ах ты, смерть моя матушка... Ладно, держись. Желаешь, чтоб я о тебе думал? - буду думать!

Всегда есть мы и есть они. И мне, в общем, безразлично, кто он. Хуже, когда он улыбается - вот так я тогда и получил лопаткой в лицо... Так, должно быть, улыбается смерть. Она без приглашения, винтом вворачивается меж лопаток, хладит живот, иссушает мозги. Это не боль, и лучше бы, конечно, без боли. Потом ничего не будет.

Пусть! Сейчас надо думать и думать: да, да, всё покроется мглой - и твои детские мечты, и твои кораблики в лужах, и первая любовь, и твои воспоминания, и твоё дыхание, и мир вокруг тебя... Надо думать об этом, входить в это, внедряться в это, не отбрасывать это.

Да, инта каммарас, я думаю об этом и не боюсь размышлять об этом!

И тогда... получается странное. Мысль о смерти устало уходит. Она просто надоедает, как опостылевшая девка. Ну, будет и будет... Инта каммарас, ну и что же, что будет?

Говорят, что смерть надлежит презирать. Нет, это неверно. Ибо презирать следует лишь свой собственный страх.

Потому что пугает не смерть. Пугает мысль о смерти.

- Гурук, а тебе приходилось когда-нибудь драться... с этими? Как оно обычно бывает?

Норт служил в драгунах всего только второй год. Ему до сей поры не приходилось принимать участие в больших позиционных баталиях. Как, впрочем, и многим из молодых драгун, имевших представление о войне как о жизни на марше и лихих партизанских вылазках.

- Постреляют из пушек. Потом - атака. Нам бы поймать момент и - драпануть. Убедительно это сделать, а ещё бы - успеть ноги унести от кавалерии.

- А... как же раненые?

- Легко раненых возьмём с собой.

- А тяжёлых?..

- Будем надеяться, что во время бегства нас поддержит артиллерия... - продолжал Гурук, словно не слыша вопроса.

- Главное - действовать быстро. Тогда... может быть, от всей бригады уцелеет половина. Хотя и треть - не так плохо...

И прибавил, насмешливо скалясь на последний луч закатного солнца:

- Не охай, сержант. Ещё не известно, из кого завтра первого... сок потечёт.

2

Гурук ошибся: келлангийцы в тот день начали не с артиллерии. Не дожидаясь, пока совсем рассветет, шеренги солдат в сером и темно-зеленом пошли сквозь утренний туман. Тагрский часовой вовремя поднял тревогу и торопливые залпы смели первую шеренгу наступавших. Тогда келлангийские гренадеры залегли и поползли вперед, прижимаясь к промерзлой, твердой земле, прикрытые низким туманом как одеялом. На головы тагров одна за другой посыпались гранаты. Осколки от их разрывов доставали солдат по всей длине траншеи, и - благо, что окопы загодя рыли углами.

Всё же потери были немалыми. Отвечать было нечем и командир бригады, капитан Бустар поднял солдат в контратаку.

На этот раз окончательно продравшие глаза тагркоссцы оказались на высоте. Схватывались с келлангийцами молча, без боевых криков, с холодной яростью выцеливая в тумане неприятеля. Шарахали из карабинов наугад, рубили тесаками, пропарывали насквозь штыками, прикалывая к земле не успевших вскочить гренадер, вцеплялись зубами в лица, наотмашь хлестали саперными лопатками и сами падали под ударами. Никто не мог видеть, много ли, мало ли дерётся рядом его товарищей, каждый, ворча, хрипя и задыхаясь от ярости сражался сам за себя - и за остальных.

Не успели вернуться в окопы, как услыхали сквозь туман нарастающий конский топот. Кавалерия!

На этот раз не подвели артиллеристы. Встречь келлангийской коннице горохом забарабанила картечь. На промёрзлой глине закопошились вперемешку лошади и солдаты, келлангийцы и тагркоссцы. Засвистало в воздухе ответное и первые разрывы келлангийских снарядов легли вдоль линий тагрских укреплений. В грохоте разрывов тонули команды, выстрелы и стоны. Для тех, кто мог что-то видеть и слышать, всё слилось в один непрекращающийся ужасный сон. Люди зажимали ладонями уши, ползли, пытались вдавиться в землю. Уползти, убежать было некуда, и лишь промёрзлые комья земли, огонь и грохот разрывов царили повсюду.

И тогда, как только обстрел стих, по цепи пошла команда: уцелевшим - отступать...

С вершины холма, где располагался командный пункт тагркосской армии, Даурадес наблюдал, как поднявшись, нестройными рядами, бегут его драгуны. С другой стороны к окопам подбегали келлангийские солдаты - уже со знамёнами и ружьями наперевес. В подзорную трубу генерал хорошо видел, как замешкались двое драгун, пытаясь утащить с собой раненого товарища, и в ту же минуту все трое были сколоты штыками.

Конь под генералом, слыша канонаду, водил ушами и нервно перешагивал с ноги на ногу. Плюмаж на треугольной шляпе Даурадеса покачивался в такт.

- Карраден! - позвал генерал, не отрываясь от трубы.

- Простите, господин генерал, но здесь нет Каррадена, - ответил голос ординарца. - Полковник Карраден в Дангаре.

- Да. Конечно.

Если что-то случится здесь, сегодня, с ним - в тылу на всякий случай остаётся Карраден. Карраден - незаживающая совесть...

Даурадес запустил руку в карман, и вытащил пару орехов. Не спеша, один за другим, раздавил их в пальцах.

- Господин генерал!

Вьерд, командир кавалеристов бывшего полка Мако, кружил и кружил вокруг холма на буланом жеребце.

- Господин генерал, они накрыли наши батареи!

- Вижу, - ответил Даурадес, хрупая в пальцах орехи.

- Но, господин генерал...

- Стоять на месте. Ждать приказа. Ждать! Вам всё понятно, капитан?

Чёрта с два у нас теперь получится, думал Даурадес.

Перевешать бы весь генштаб. "Мешок", "мешок"... Келлангийцы как по ниточке прошлись по батареям. Не захлопнется мешок! А это значит, что нас спасает только чудо... Или не чудо. Случай... Боже, как надоели эти глаза за спиной. Вычислять, кто именно из них сдал врагу наши планы нет смысла. Сам виноват, не доверяй кому попало. А приходится...

Он обернулся к группе генералов, так же как и он, наблюдавших за ходом боя.

- Господа!.. - Он чуть было не сорвался и не назвал их сплеча "господа офицеры!" - Господа, мне кажется, что в вашем присутствии здесь сейчас крайне мало пользы. Обстановка осложнилась, и вы будете нужнее при своих частях. Со мной остаются вестовые и отряд охраны. Хумм, господа!

"Вообще-то - зря", подумал он, когда недоумевающая свита рассыпалась в разные стороны. "Если генерал - то точно не дурак". Оно конечно...

Более не обращая на них внимания, повернулся к сражению и потянулся было за трубой, но его прервали.

- Господин генерал!

Всадник в темносинем мундире выплясывал перед ним на вороной кобылке. За его спиной пикой торчало укутанное чехлом древко знамени.

- Господин генерал, разрешите доложить, отряд конных драгун, командир капитан Гриос, прибыл в ваше распоряжение и ждёт приказа вступить в бой!

Вот он, случай.

Молодцеватый чаттарец, не отнимая руки от хвостатого шлема, ожидал ответа. Они там что, теперь все на вороных кобылах ездят, подумал Даурадес.

- Сколько вас?

- Отряд семьсот сабель, господин генерал! Находится на марше, подойдёт через несколько минут со стороны левого фланга!

- Вот что, парень. Не соединяясь с нами, обогните фланг да врежьте-ка по этим воякам с тыла. Во-он по тому поселочку напротив, что зовется Вендимиок. Приказ понятен? Действуйте!

- Господин генерал!

- Что ещё?

- Господин майор Гриос очень просит пойти в бой под нашим, чаттарским флагом. Вот. Вот...

Вестовой сорвал чехол и перед Даурадесом плеснуло на ветру сине-лилово-чёрное знамя, в середине которого перебирал когтистыми лапами огненногривый грифон.

- Передай Гриосу - атаку под чаттарским флагом разрешаю. Не медлите! Хумм!

- Эа! Эа! Эа!..

Счастливый всадник, не сворачивая знамени, сине-лилово-чёрной птицей помчался с холма. Проводив его глазами, к Даурадесу вновь подъехал Вьерд.

- Господин генерал, а мы что, так и будем стоять?

- Будете стоять, - поднимая трубу к глазам, ответил Даурадес. Сквозь запотевшее стекло он наблюдал, как остатки бригады Бустара, около полутора сотен человек, не преследуемые никем находятся на полпути между окопами и руслом реки, сплошь заросшим высоким тростником.

На другом берегу реки, скрытые зарослями, должны стоять батареи Теверса, ещё не побывавшие в деле.

Ожесточенная перестрелка шла по всему фронту. Утренний ветерок разогнал туман и было отчетливо видно, как со стороны противника во весь опор мчатся кирасиры - не менее пяти сотен, направляясь к тому месту, где келлангийцы только что пробили брешь в обороне. Вот они перемахнули через окопы...

Даурадес перевёл трубу на отступающих драгун - те явно не думали торопиться. Более того - сбившись воедино, застыли на месте. Сейчас их настигнут келлангийские кавалеристы.

Но в этот момент драгуны, выстроившись тесным строем, подняли к плечу карабины и дали по кирасирам дружный залп, потом ещё и ещё. Находившиеся внутри строя перезаряжали карабины товарищам.

И - как будто невидимая рука смела и смяла сразу несколько десятков всадников, потом ещё столько же, ещё и ещё... Их строй сбился, задние налетали на передних, передние валились как подкошенные. Смешавшись, кирасиры закружили, заметались по равнине. Но их всё равно было больше и они были сильнее. Рассыпавшись, они развернули коней и вновь пошли в атаку.

Драгуны, разобравшись цепочками, гуськом, во всю прыть бежали по направлению к тростникам. Кирасиры неслись за ними, вослед торопилась пехота, а там - снова кто-то...

Но тагры не зря, убегая, так старательно выстраивались в цепи друг за другом. Узкая дорожка способна пропустить строй солдат по одному, но не лавину наступающей кавалерии.

Сама земля буквально разверзлась под копытами келлангийской конницы. Всадники один за другим, десяток за десятком с разгона влетали в заблаговременно вырытые таграми "волчьи ямы".

Даурадес увидел, как командир драгун, очевидно - Бустар, что-то кричит солдатам, показывая рукой на землю.

И понял:

- Ложись!

Солдаты бригады Бустара, задыхаясь от бега, попадали наземь - почти у самой реки. И тотчас же здесь, за тростниками, артиллеристы поднесли фитили к запальникам. И их залпу - картечью, прямой наводкой - ответили пушки с правого и левого флангов...

- Господин генерал!

Даурадес вздрогнул, увидав прямо перед собой запылённую кирасу и рыжий драконий гребень келлангийского кавалериста.

- Капитан Еминеж, господин генерал! С сегодняшнего утра-а перешёл на вашу сторону! Со мной триста сабель. Готов хоть сейчас идти в бой, жду ваших приказаний!

Он был без оружия и говорил отрывисто, сквозь зубы. Его правая щека и нижняя челюсть были перевязаны, отчего борода сбилась на сторону. Каска, начиная с налобника обмотана чёрной материей. Отличительный знак...

Даурадес вспомнил: Шортаб, пару дней назад.

- Где ваш отряд, капитан?

- Там, - махнул рукой Еминеж. - По соседству с вашим правым флангом!

Вторая случайность, подумал Даурадес.

- Что у вас со щекой? - спросил он.

- Пу-уля, стерва, чёрт бы ее побрал! Залетела прямо в рот, пока скакали! Кто б рассказал - не поверил бы, а тут сам нарвался... - захмыкал рыжебородый, и посерьёзнел:

- Ну как, вы принима-аете нас или что-то не так?.. Господин генерал! Поверьте нам! Мы хотим вернуться в Келланги так же, как и вы вернулись на родину! Мы хотим быть такими же! Прошу, поверьте нам!

- Ординарец!

Генерал торопливо набросал несколько строк на листе бумаги, пришлёпнул их личной печатью.

- Немедленно вернуть господину капитану оружие и включить его отряд в состав наших сил... Капитан... Вам особое задание. Вы должны пройти мимо нашего правого фланга и ударить по Вендимиоку с тыла. Будьте осторожны, с вами бок о бок будут наши, тагры и чаттарцы. Вопросов нет? Даннхар!

- Карраданнхар, господин генерал!

Даурадес вновь взял трубу наизготовку. Внизу, под ним, не решаясь форсировать реку, на рысях проносился эскадрон за эскадроном. На возвышении за рекой, там, где стояли пушки Теверса, размеренно вспыхивали огоньки. Непрерывный гул плыл над полем. В середине сражения, сгрудившись на небольшой площади, копошилось множество народу, можно было различить пеших, конных, артиллерийские повозки, множество коней, потерявших седоков... Теперь келлангийцы не пытались атаковать, хотя с тылу к ним, под пули и картечь, подходили всё новые отряды... Казалось, никто даже не пытается как-то организовать эту сбившуюся в бесформенную массу армию.

- Капитан Вьерд, - разочарованно сказал Даурадес.

- Я, господин генерал!

- В бой, капитан. Бить, бить и бить, и не давать врагу передышки!

Передал ординарцу трубу и полез в карман - за орехами. Вдали, за бывшей линией фронта всё явственней и гуще поднималась дымная мгла. Это горели дома поселка Вендимиок.

3

- Проведите ко мне этих героев.

Крабат и Гурук, с ног до головы в копоти и глине, предстали перед Даурадесом.

- А где капитан Бустар? - спросил генерал.

- Там, - махнул рукою Крабат.

- Снаряд. Прямое попадание, - добавил Гурук.

Даурадес потемнел лицом.

- Ваши потери?

- Много. Больше половины состава.

- Больше половины... - машинально повторил Даурадес.

- Что ж, - добавил он. - Я видел, я видел всё это... Всем, кто остался в строю - два дня отдыха. Вашу бригаду пополнят солдаты из бывшего полка Мако. Организовать их. Насколько будет возможно - поскорее обучить. Впереди у нас не одно такое сражение... Вы, кажется, родом из Коугчара, Крабат?

- Да, господин полковник. Даже, было время, работал под вашим началом. Помните, когда мы взрывали камни у входа в бухту?

- Помню, - подтвердил Даурадес. - Вестей давно из дома не получали?

- Как сказать, господин полковник... Давненько.

- Вот и я, тоже самое, давненько, - неожиданно сам для себя сказал Даурадес. Сержанты переглянулись.

- Да ведь все мы солдаты, господин полковник, - пожал плечами Гурук. - Пока не окончена война, наше дело - воевать. А там посмотрим.

- Хорошо. Вопросы, капитан Крабат и лейтенант Гурук?

- Никак нет, господин генерал!!

- Ступайте...

Нас труба призывает

фельдфебельским басом,

Нас молва величает

пушечным мясом,

Просыпаются птицы -

мы снова в пути,

Нас, родная землица,

пойми и прости...

На полях и дорогах

навечно распяты,

Не святые, не грешники -

просто солдаты,

От тревоги к тревоге -

где силы набрать?

И ползет по дороге

усталая рать.

Знамена трещат,

парусами раздуты,

Нам грозу предвещают

чужие редуты,

Смело в ногу - марш! -

ковыляют полки,

Мы взойдем в небеса

как пылинки легки.

Нам осталось - чуть,

нам осталось немного,

Добредём как-нибудь

и до Господа Бога,

То не ангелов плач,

это воронов крик:

"Что наделал ты, грешный,

сварливый старик?!"

Зеркала небес

пугают провалом,

Но только Бога здесь -

никогда не бывало,

Видно, выход в том,

что, седым и чумным,

Нам на небе крутом -

стать богами самим?

Плети молний стегают нас

справа, и слева,

И трещит под ногами

звёздное небо,

Коли так суждено -

выпьем чашу до дна,

А земля в вышине -

остается одна...

Глава 12 - Лагерь на развалинах

Спокойно, рыцари, спокойно,

Сигнал получен, дан приказ.

По коням, рыцари, по коням,

В последний раз, в последний раз.

Твой путь сегодняшний измерен

И он судьбу твою решит.

Копьё остро и меч проверен,

Надёжен шлем и крепок щит.

Сверкнул на латах солнца лучик

И клятва произнесена.

Там, впереди - счастливый случай,

А позади - твоя страна,

Несёмся мы лихой громадой,

Плащи и перья на ветру,

Нас ждут победы и награды,

И чаши пенные в пиру...

О рыцарь, брось хмельные бредни,

Весь пыл сражению отдай,

И в каждый бой,

как в бой последний

С холодной яростью вступай.

И пусть не пройдены все беды,

И пусть глумится вороньё -

Надейся, рыцарь, на победу

И верь в нее, и верь в неё!

Боевая песня Кайсти

1

Этим утром Тинч продрал глаза поздно. Он тотчас узнал комнату. Когда-то в этих четырёх покосившихся стенах находилось его собственное жилище - до того, как домик был разрушен смерчем. Переезжая в новое жилище, Даурадес оставил здесь старый продавленный диван, и стол о трех ногах, и даже такую редкость как маленький потрепанный глобус, что не пропал и не сгорел, а, удивительное дело - всё так же стоял, покинутый, на полочке в углу.

Удивительно, но, если не считать старых одеял и мешковины, устилавших полы, - ночи в комнатке-пещерке проводили никак не меньше пяти человек, если не считать, что разбитое окно кто-то старательно заткнул старыми тряпками, - здесь всё оставалось по-прежнему.

Нынешние обитатели дома тихо, стараясь не разбудить неожиданного гостя, покинули ночлег. Впрочем, из-за портьеры, что заслоняла вход, доносились сдержанные голоса и, иногда - поскуливание и добродушное ворчанье того самого пса, о лапы которого Тинч споткнулся ночью.

Углы портьеры приподнимал утренний ветер. Тинч откинул её и оказался в светлом дворике, где меж полуповаленных стен пекли в золе картошку вчерашние знакомые.

При его появлении девочка проворно поднялась. В руках у нее оказался кувшинчик, который она в протянутых руках, не говоря ни слова, с очень серьезным видом поднесла Тинчу. И Тинч, не говоря ни слова, принял кувшин из её рук.

Питьё на вкус было кисловатым - чем-то вроде морса из раздавленных ягод. Такие ягоды можно было в изобилии собирать из-под талого снега на южном склоне холма...

- Есть будешь? - деловито спросила Кайста... Или, теперь уже - Кайсти? Тинч вспомнил, что на языке народа Анзуресса это имя означает "хвостик". И действительно, светлые волосы девочки - ей на вид было лет двенадцать - были убраны сзади в небольшой такой, озорно торчащий хвостик. Вязаная шапочка украшена вышитыми узорами в виде сплетающихся рун и крестиков. Белая рубашка, узкие брючки, маленькие красные башмачки... И - очень-очень серьезный и вопрошающий взгляд.

Тинч отрицательно помотал головой и спросил:

- Где все?

- Пойдем. Ангарайд, ты останешься здесь, - приказала она братишке, который с таким же, весьма сосредоточенным видом копался прутиком в углях костра.

Кайсти набросила на плечи курточку и, захватив стоявший тут же у стены длинный, украшенный резными знаками посох, сделала многозначительный жест - приглашение следовать за собой.

И лишь сейчас, когда она повернулась спиной, Тинч ненароком приметил одиноко выбившийся из-под вязаной шапочки, совершенно седой локон...

Дым, стук и треск летели над побережьем.

- Нет, нет, нет, это никуда не годится! - с удовольствием приговаривал Таргрек, легко уворачиваясь от летящего прямо в грудь острия посоха. Он сам, на первый взгляд - такой массивный и тяжёлый, с необыкновенной грациозностью уворачивался от ударов. - Ну, точнее, точнее! Вот я стою, такая туша, весь перед тобой... Так! Опять не то!.. Ну, начнем сначала. Упор с уколом... Как держишь посох?! Так ты себе все пальцы отобьёшь. А я, между прочим, показывал! Ну-ка, повторим... Так. Так. Та-ак... Ну, мне надоело. Получай, приятель! Вот: раз, два, три! Ку-уда попятился? Я - длиннорукий, близко действовать не могу. Подлезай ближе, дурень! Хорошо. Хорошо! А теперь что? Посох я твой поймал. Чем будешь бить? Кулаком, конечно! Нет, опять не так! Пока ты размахнешься...

- О! - воскликнул он, завидев Тинча. - С добрым утречком! Ах-ха-ха! Вот тот, кто тебя научит!

И все, кто сидели вокруг, обернулись. Их было человек пятнадцать - мальчишек и девчонок, все как один - с резными посохами в руках. Одна из девочек, высокая и темноволосая чаттарка, походила на Айхо. Другая, низенькая, плотная, рыжеволосая - напомнила Тайри.

- Тинчи! - попросил Таргрек. - Научи человека своему удару.

- Это просто, - с готовностью откликнулся Тинч. Сбросил куртку и, подражая манере Таргрека, обратился к изрядно запыхавшемуся, взлохмаченному парню:

- Ну, бей. Цель - корпус.

Раз!

- Плохо!

Кулак прошёл в дюйме от его плеча.

- Плохо, плохо, - довольно сказал Тинч, легко уворачиваясь и от второго удара. - Ещё хуже... А теперь - смотри!

От его ответного удара противник покатился по земле. Тинч протянул ему руку.

- Далеко размахиваешься. И ты разозлён. Приди в себя. Так... Собрался? Теперь запомни: ты холоден как клинок. Тебе всё равно, что приведёт твой кулак к цели. Главное - не думай, каким образом ты его донесёшь. Смотри: сейчас он здесь, а в следующий миг - там. Без промежутков. Вот так! Понял?

И - от неожиданного тычка в грудь сам тут же растянулся навзничь.

- Похоже, понял, - поднимаясь с земли, удовлетворенно отметил он. - Но ты не думай, что это всё!

- А ну, ребята, - позвал Таргрек, - вы, четверо - на него!

- Погодите, я хоть свитер стащу! - с готовностью отозвался Тинч. - Ну, а теперь - держитесь!

Навалились они на него и вправду здорово. Ему пришлось выказать многое из того, чему он научился за все эти годы, не только в обычных дворовых драках, но и в матросских кабаках, где, бывало, схватывались по-серьёзному моряки из Урса и Бэрланда, в темных подвалах бугденской пивоварни, где Клем в свободные часы учил его приёмам уличной драки, наконец - в гимнастическом зале башни Тратина...

- Вот, смотрите! - кричал, подбадривая, Таргрек. - На каждого из вас могут напасть одновременно не более трех человек. Четвертый - уже мешает!..

После доблестного боя, потирая синяки и шишки, они счастливо и дружно расселись вокруг костра - кто на чурбачке, кто на досточке. Внизу, сквозь развалины стен, блестело на полуденном солнце спокойное золотистое море. С необычайно глубокого сегодня неба время от времени осыпались сочные красноватые гусенички - опадали серёжки тополей. Свежим запахом земли несло из-за дальних садовых заборов.

Где-то там, на берегу, оставался Пиро. Не поторопился ли он отпустить его? Ему наверняка понравилось бы здесь, в компании, где явно не делали особых различий меж цветом глаз и кожи...

Многих из этих ребят Тинч видел впервые, за исключением вездесущего Пекаса и ещё двоих-троих, которых помнил по школе. Его поразили их нынешние лица. Это были не привычно скучные маски, которые каждый день надевают на себя люди. Все они, казалась, чего-то ждали, ждали чего-то чудесного, на что можно глядеть не боясь, широко и свободно открытыми глазами...

- А вы говорите: какой-то там Гоби Волосатый... - решил прихвастнуть он. Ему в драке досталось меньше всех - правда, более из-за того, что ребята и в самом деле мешали друг другу. В результате кое-кто пострадал не столько от кулаков Тинча, сколько от неточных ударов товарищей.

Главный из его противников, худощавый и темноглазый парень со странным именем Тиргон Бычье Сердце, протянул ему, присыпанную солью половинку картофелины и ответил:

- За Гоби можешь не волноваться. Он с постели не скоро встанет.

- Меньше языком трепать надо, - поддержал его Пекас.

- А в чём дело? - пережёвывая горячую картошку с луком и хлебом, с набитым ртом спросил Тинч.

- Просто обо всех его подвигах узнали "стадники". А у них закон такой: всех, кто ворует, грабит или обманывает на рынке - наказывать плетьми.

- Спасибо пусть скажет, что пальцы на руке не обрубили, - добавил Бычье Сердце. - Как моему отцу.

- Мы свинью откармливали всю зиму, - объяснил он, заметив, что Тинч ожидает рассказа. - Думали, по весне продадим - как раз с долгами расплатимся... Ну, не знал он, как там надо продавать и по какой цене. Плотник - он и есть плотник. А эти подошли и вежливенько так спросили: почем, мол, свининка? Он вначале даже обрадовался и назвал цену, да повыше. Дорого продаёшь, сказали. Товар конфисковали - то есть, считай, сожрали сами, а отцу тут же оттяпали на руке два пальца. Как теперь будет работать - не знаю...

- Погоди, погоди! А цех плотников, что, не вступился?

- А-ай, какой там цех! Затаились как мыши под веником... Кто-то даже сказал, мол, правы балахонщики. Негоже плотнику такими делами заниматься... Так что, власть у нас нынче правят эти...

- Они вообще много чего творят, - хмуро поддержал разговор низкорослый крепкий паренёк по имени Йонас. Под левым глазом его наворачивался свежий синяк - это Тинч, промахнувшись, нечаянно врезал ему совсем не по корпусу, как было положено.

- Ничего, Даурадес придет - он им всем покажет, - заявил один из братьев-близнецов, то ли Марис, то ли Макарис.

- А почему они лук грызут?

- Это чтобы от них потом все женщины отворачивались, - пояснил Бычье Сердце.

- Женщина - сосуд греха. Нечего смущать правоверных! - серьёзно сказал то ли Макарис, то ли Марис, а Марис или Макарис добавил:

- Они, говорят, даже живут друг с другом как муж с женой.

- Это что! - выпалил один из сидевших поодаль. - Я слышал, что при посвящении им надо обязательно поцеловать духовника сначала в губы, потом в пупок, член и задницу...

- Мальчишки, конечно, без подробностей не могут, - вздохнула Кайсти, поднимаясь с места.

- Ладно, не уходи, - попробовал остановить её Бычье Сердце. Тинч заметил, что он частенько и далеко не равнодушно поглядывает в её сторону.

- Он сейчас и дымить начнёт. Фу! - Кайсти передёрнула узкими плечиками, но не ушла - просто отсела подальше.

Бычье Сердце и в самом деле не торопясь достал из заветного кармана старую изогнутую трубку, разобрал, продул мундштук и принялся деловито прочищать его соломинкой.

Тинч вспомнил про кисет капитана Гриоса.

- Ух ты! - удивился Тиргон. - Чаттарский? Поделишься?

- А сам-то? - спросил он, заметив, что Тинч, с лихвой отсыпав положенное, прячет кисет обратно.

- Я? Нет... - ответил Тинч и почему-то решил приврать:

- Бросил.

- Вот правильно, - скосила глаза Кайсти. - И ты бросай.

- С тобой бросишь, - пробурчал Бычье Сердце.

- А вы не боитесь, что балахонщики пронюхают про это убежище? - спросил Тинч.

- Уу, - замотал головой Пекас. - Про нас мало кто знает. И потом, есть лодка. Если кто-то из наших ночует здесь, на маяке - то есть, если у кого нет дома, - для тех места в ней как раз хватит. Пока "стадники" разберутся, что к чему... Они же тупые, как пробки.

- Если что - на палках отобьемся, - воинственно сверкнув глазами, заявила Кайсти. -Мы Таргрека попросим. Пусть научит нас...

- Ну-ну! Что это за крестовый поход детей! - вступил в разговор Отшельник. Всё это время он неподвижно и незыблемо, как сторожевая башня, восседал рядом, подогнув колени и спрятав лицо в переплетении могучих рук.

Пекас рассказывал Тинчу, что он сидит так частенько, однако совсем не спит и всё слышит.

- Таргрек! - задиристо напомнила Кайсти, - Ну что, ты как-нибудь покажешь нам... ну, пару таких приёмов...

- Быть может, кое-что и кое-кому, - серьезно ответил Отшельник. Потёр воспалённые глаза и добавил:

- Эх, дети, дети... Не дай Бог, чтобы вам пригодился хотя бы один из них. Там, откуда я пришёл, меня учили убивать. Убить человека легко, и человеческое горло так хрупко... Вашими посохами можно просто махаться. А можно и бить, и убивать. Мозжить черепа...

- А что такое крестовый поход? - спросила серьезная темноволосая чаттарочка - та, что была похожа на Айхо.

- Это вы лучше у Тинча спросите. Он всё знает.

- У него такая книга есть, - объяснил всезнающий Пекас. - Раз прочтёшь - три раза ахнешь.

- Он у нас как Тирн Магрис, - зевая и выпрямляясь во весь рост, сказал Таргрек. - Выловил в океане рыбу мудрости и когда чистил - уколол плавником палец. С тех пор, как пальчик пососёт - так сразу мудрость выскажет.

- А могу! - без смущения подтвердил его слова Тинч.

- Вот вечерком и послушаем, - разминая плечи, сказал Отшельник. - А что, ребятки, не сходить ли нам к морю? Искупаемся, а заодно - проверим сети. Да и креветок наловить не мешает. Кстати, а кому сегодня бежать за солью?

- Мы здесь голодать не собираемся, - пояснил он, обращаясь к Тинчу.

- Да! - подхватил, смеясь, Бычье Сердце. - Все местные жители за эту зиму лодки на дрова порубили. Зато у нас - всё в порядке!

2

Этот день, как и несколько дней последующих, у обитателей развалин маяка прошли в заботах. Тинч, как более опытный в делах строительства, возглавил бригаду каменщиков. Они отремонтировали крыши и стены, а также превратили в неприступную каменную ограду.

Все "жерновки" он с самого начала отдал в фонд стаи, что было встречено с восторгом - денег на хлеб и картошку хватало не всегда.

Теперь их обычные вечерние посиделки стали проходить намного уютнее, чем раньше. Марис и Макарис получили нагоняй от Таргрека за то, что стащили у келлангийцев мешковатый, но неимоверно широкий орудийный чехол. В то же время, укрывшись под натянутым на кольях брезентом, можно было не обращать внимания на то, что моросит дождь или падает поздний снег, и можно было подольше посидеть у костра.

Впрочем, той ночью, о которой пойдет речь, погода выдалась спокойной и ясной, и мириады звёздочек змейками отражались в уснувшем море...

Тихая и серьезная мечтательница Кайсти в кругу друзей славилась как сочинительница песен и придумщица разного рода страшных историй.

- И вот пришёл на нашу землю ужасный и сильный дракон! - поздно вечером, у костра восторженно повествовала она. - И задумал тот дракон поработить дух людей, чтобы жить им отныне в рабстве и покорности, и терпеливо сносить все прихоти властелина. И приказал дракон каждый день приносить ему в жертву деву из дев...

- А потом примчался славный рыцарь и его убил, - насмешливо подсказал Тиргон. - Было про это.

- Если ты такой умный, - обиделась Кайста, - то сам и рассказывай.

- Ты бы лучше спела.

- А вот теперь, из вредности - не буду! А!

Высунутый язык...

- Эээ! Получил?

- Может быть, Тинч что-нибудь почитает из своей книги? - предложил кто-то.

- Мне бы свечку, - попросил Тинч.

Ему подали... правда, не просто свечу, а такую особую лампу. Бутылка из-под пива обматывается смоченной в керосине веревочкой, ближе к донышку, потом веревочка поджигается, бутылку донышком вниз суют в холодную воду. Дно отпадает и внутрь, в горлышко бутылки вставляют свечу. Такую лампу никогда не задувает ветер...

- Ну, слушайте.

"- Во мгле, среди звёзд и ночных ветров, одиноко ведёт жизнь Ночной Воин. И подвластны ему Звёзды, что определяют жизни и судьбы людей, и подвластны ему миры. Но не видит он Солнца, ибо навек устремился к Звездам, и голубоватый отсвет на латах его.

И нет на земле никого богаче этого существа, и нет опытней в боевом искусстве. Он зовёт сражаться всякого, кого встретит в бесконечном ночном дозоре, и горе путнику, что не владеет мечом. Если же какой великий рыцарь случайно одержит победу, то в знак её Воин перед смертью своей дарует победителю священный амулет из камня - круг, в котором отверстие.

И вешает тот талисман на шею победитель - чтобы, в свою очередь, превратиться в Ночного Воина.

Ибо начинает он понимать весь тайный смысл сочетания Звёзд, и понимает во всем смысл и истину, и его разум мутится. Ни один из победителей Ночного Воина не избежал этой участи, потому как только дано бывает ему осознать всё своё могущество и богатство, то не выдерживает разум и слепая жадность отныне руководит поступками.

О человек! Пусть ты разумен и силён, но остерегайся получать всё сразу, не пройдя длинного и трудного пути, что и есть Истинное Посвящение...

- И сумел избежать той беды лишь один. И была это женщина-великанша по имени Удана. Женщина, она сама по себе кладезь великой вселенской мудрости, и никто и ничто на свете не сравнится с нею в умении постигать и применять знания, ибо она есть Великая Устроительница Истина. Примерила Удана этот амулет, посмеялась, поплакала, да и повесила обратно на шею Воину:

- Ах, не нужен он мне! Я и сама такая!

- И вообще. Как может мужчина, даже если меня победит, превратиться в меня?

- И ещё неизвестно, победил ли он..."

Легкий вечерний бриз потянул с моря. Дым костра лёг на землю и длинным сизым хвостом дотянулся до Тинча. Не переставая читать, он досадливо поморщился, протянул ладонь и повёл ею справа налево. Дым послушно отодвинулся, но при этом попал в глаза Йонаса. Йонас чихнул и тоже повёл ладонью. Теперь дым пошёл в лицо Кайсти, которая, небрежно отмахнувшись, отправила столбик дыма на противоположную сторону. Так они, шутя, передавали дым по кругу, пока строгая темноволосая девочка по имени Арна - та самая, что была похожа на Айхо, - воздев руки и нахмурясь, не направила его отвесно вверх, к звездам.

- А что это там за звёздочка такая? - спросила Кайсти.

- Которая? - придвигаясь к ней, спросил Тиргон Бычье Сердце.

- Вон эта. Летит.

- Бегущая? - спросил Тинч. И учёным тоном объяснил:

- Происхождение неизвестно. Иногда их наблюдают по две или даже три. В иные времена они пропадают, совсем и надолго. Зато, когда начинают летать каждую ночь... это к большим переменам.

- Это плохо? - спросила Арна.

- Отец рассказывал, что в ночь, когда я родился, над городом тоже летала такая...

- Значит, - подытожил Таргрек, - это та звезда, с которой ты когда-то пришёл на Землю. А может быть, и все мы пришли на Землю именно с нее.

- Вы, - продолжал он загадочные речи, - за это время обучились многому из того, что должно пригодиться впоследствии. Это правильно. Вполне может получиться так, что этот вечер - последний, когда мы все вместе.

- Не понял, - забеспокоился Тиргон, - Ты уходишь?

- Зато остаётесь вы... Как вам жить далее - решите сами.

- Уйти... это так необходимо? - спросила Кайсти.

- Это неизбежно.

Таргрек распахнул полы плаща, накрывая ими тех, кто находился от него слева и справа.

- Забирайтесь.

И тотчас под крылья к нему слетелись все, за исключением Тинча, который остался сидеть на своём месте - глаза в глаза с Отшельником.

И снова что-то неощутимо и странно знакомое почудилось Тинчу в его насмешливом взгляде. На какой-то миг ему показалось, что он глядит в зеркало, и в зеркало даже не этой, а будущей жизни...

- Ты вернёшься? - спросила Арна.

- А я никуда не денусь! Так же, как ни один человек не может просто, так, раз-два - и исчезнуть из этой Вселенной.

- Знайте, - продолжал Таргрек, - что все, кто когда-то рождался и умирал, равно как и те, кто будет рожден и умрёт, на самом деле живут в одном мире. Живут вместе. Каким бы ни был человек, его дела, слова и мысли невидимые оставляют следы, что протягиваются далеко, как в неизмеримо огромное будущее, так и в неизмеримо огромное прошлое. Ибо приход его, как приход Посланника, всегда предопределен, и мир готовится к этому.

- Не знаю, это что-то сложное... - замотал головой Тиргон.

- Ты хочешь сказать, что каждый человек и есть тот самый Посланник, о котором говорят в церкви? - спросила Арна.

- Неизбежно, - ответил Таргрек.

- И тогда... исполнив роль здесь, мы уходим в иные миры?

- О великая волшебница, ты как всегда права... - шутливо отозвался он и продолжал:

- Вселенная, в которой живет каждый из нас, - на самом деле не одна... Помните, мы как-то говорили о том, что каждый из нас есть центр своей собственной Вселенной? Он воспринимает мир, всегда и изначально, совсем не так, как это делают другие. Потому с его рождением новый мир рождается, в течение её - меняется, а с его смертью умирает. Но, правда, создать именно только свой, целостный и неповторимый мир удаётся не каждому. Слишком много властителей, политиков, даже служителей церкви желают, чтобы все, на кого они надеются опереться, мыслили одинаково, то есть...

- То есть, подчинили свои миры...

- И не просто подчинили, а уничтожили, а сами полностью подчинились миру, для них изначально чужому и чуждому. Люди не всегда, увы - и далеко не всегда понимают, что у них отняли. По земле ходит немало тех, кто считает себя человеком, но на самом деле - живой мертвец, поскольку его собственный мир давно угас...

- Каждый из нас - это множество миров. Каждый из нас живёт одновременно в настоящем, прошлом и будущем. В каждом из нас есть невидимая ось. Провернувшись на этой оси, мы обнаружили бы, что живём во Вселенной не только в образах человека... Встретив кого-либо, посмотрите ему в глаза. Кто он, в своём запредельном мире? Благородный лев или жестокий скорпион? Трудяга-бык или навозная муха?

- И в каждом из наших миров, - продолжал он, - мы в каждый последующий миг изменяемся. Мы, каждый из нас, совсем не те, что были за миг то этого. И мир каждого из нас - совсем не тот, что раньше. Он сохранится в воспоминаниях, окажет влияние на будущие события, однако вернуться в него не дано никому из нас... В обычных условиях.

- Заповедь седьмая? - спросил Тинч.

- Что? - не понял или сделал вид, что не понял Таргрек.

- То есть, каждый новый миг - это новый мир? - спросила Арна.

- Время - это не есть что-то постоянно текущее в одном и том же русле. Русла времени непрерывно раздваиваются, ветвятся с каждым новым шагом, поступком, словом, мыслью. Потому - мы изначально хозяева не только одного, раз и навсегда застывшего в неподвижности мира, но - бесчисленного множества разных миров. Мы всегда вольны выбрать тот или иной поворот, ту или иную дорогу. Наша душа всю жизнь, а на деле - огромное множество жизней проходит по тем или иным руслам, где в каждом события складываются несколько по-иному, чем в соседнем... Это понятно?

- А священник в церкви говорит, что мы живем одну жизнь, - подал голос кто-то, кажется Марис или Макарис.

- Священники не должны разглашать непосвященным некоторых тайн. Вас, здесь собравшихся, я считаю прошедшими первое, самое главное посвящение...

- Отсюда, - продолжал Таргрек, - проистекает великая сущность того, что называют Истинной Магией. На самом деле маг не совершает и не может совершить того, что называют чудом. Он не в силах разом изменить всю Вселенную. Зато он в силах... что?

- Выбрать в нужный момент нужное русло, - подсказал Тинч.

- Именно. Он переносит собственную душу, а на самом деле - свой взгляд на вещи из того потока времени в другой, соседний, только что открывшийся ему поток, выбрав тот, в котором то, что он задумал, осуществляется самим ходом событий. Важно выбрать точку приложения этой силы, а самое главное - чувствовать ответственность за последствия своих действий...

- И не только действий? - спросила Арна. - Слов, мыслей?

- Более того, и намного более того, дорогая моя... Я только что говорил о душе, как о предмете, благодаря которому мы способны приложить свои силы и способности в том или ином из наших миров. Это немного сложно, но постарайтесь понять. Мы живём одновременно и в тех мирах, которые сильно отличаются от нашего. Этот, вокруг каждого из нас, мир, восставший некогда из пепла небывало страшной и опустошительной войны, сейчас ещё необычайно жесток, и многое, что окружает каждого из нас, противно самому назначению человека на земле. Возможно даже, кое-кому покажется, что наша с вами стая - это лишь хрупкое исключение из обычных правил, ненормальный островок в море нестабильности, загнивания, страха, лжи политиков и священников... - да-да, и иных священников тоже! - лжи, ненависти, войны, голода, смерти...

На самом же деле мы с вами - это норма. Так быть должно! Нас объединяют и сплачивают не ложь или ненависть, но - понимание того, что этот мир, в том виде, как он представился нам от рождения - не нормален. И потому мы ищем и находим таких, как мы. Нас объединяет любовь. И любовь объединяет нас с Богом. И любовь объединяет нас с Богом в каждом из нас.

Это - единственно верное решение.

Люди друг другу и должны быть семьёй и стаей, где никто не ущемлён в правах и исполняет обязанности просто потому, что не может иначе. Это - общество Бальмгрима, бога северного ветра, бога с холодностью ума, но неизмеримой горячностью доблестного любящего сердца. Этим мы отличаемся от общества Хайяка, в котором горячий, но безрассудный ум всецело находится под влиянием сердца холодного и бесчувственного... С кем кому по дороге? Пусть выбирает сам...

Знаете, а ведь, наверное, где-то сейчас сидит и "играет в наседку" точно такой же Таргрек и вокруг него - точно такие же ребята. Это тоже я и тоже вы... Только мир тот - иной, чем этот.

И самой правдивой из историй оказывается сказка... Быть может, именно твоя сказка, Кайсти.

Глава 13 - Перевоплощения

Умный, когда бывает жесток, знает цену и границы жестокости, ибо в этом его сила. Когда жестоким бывает глупец, не жди от него ни любви, ни веры, ни признания ошибок. Жестокость его не имеет границ, ибо любовь его - лишь к самому себе, а вера - лишь в правоту собственной ненависти ко всему, что выходит за пределы его убогого понимания мира. Нельзя, увы, сказать, что он всего лишь слаб и потому достоин сожаления...

Он страшен!

Увы, история человеческих бедствий имеет обратную сторону как история последствий правления властных дураков.

Линтул Зорох Жлосс, "Книга Таргрека"

1

- Господин генерал! К вам!..

- Кого ещё черти принесли... Хм. Пожалуй, и в самом деле - черти...

- Господин генерал, мы понимаем, что вы чрезвычайно заняты и всё-таки очень просили бы уделить нам минутку внимания. Собственно, это дело чрезвычайной важности... Быть может, вы спуститесь к нам на землю?

Даурадес с изумлением узнал бывшего майора, а теперь - и бывшего генерала Кураду, но в каком виде! Монашеская ряса, епископский головной убор, в руке - длинный посох с каким-то кренделем вверху...

Даурадес соскочил с коня и бросил поводья ординарцу.

- Пожалуйста, быстрее. У меня мало времени.

- Господин генерал, вы изволите говорить с самим отцом Салаимом! - осуждающе сказал эскортировавший Кураду плотненький монашек.

- Да ну? Значит, меня обманывают глаза, и передо мной стоит не палач, не вор и не перемётная сума, а истинный святой! Какую же церковь вы изволите представлять, отец Кур..., простите, отец Салаим?

- Новую, единую церковь, сын мой, - чинно ответил Курада. - Новый Храм Порядка и Добродетели. Хочу напомнить, что в это смутное время наша святая Церковь - единственный оплот культуры, порядка, милосердия и справедливости. Новый Храм...

- Новый? - перебил Даурадес. - А чем же плох оказался старый?

- И должен сказать, - продолжал Курада, - что гордыня ваша не совсем уместна. Мы пришли к вам с конкретным деловым предложением и очень просим поговорить с вами наедине.

Даурадес оглянулся. За ним, храня молчание, возвышались на конях его боевые командиры. Донант. Теверс. Еминеж. Гриос. И, конечно, молодчага Вьерд, пред копытами коня которого пали ниц последние из сопротивлявшихся врагов.

Но среди друзей уже не было Верреса и Бустара...

- У меня нет секретов от товарищей. Прошу вас... святые отцы... говорите быстрее.

- Дело в том, господин генерал, - сказал Курада, приближаясь и понижая голос до шепота, - что у нас, в Коугчаре...

- Ну и что там у вас в Коугчаре?! - через голову генерала бросил Донант.

- Тсс! Я принес вам добрую весть. Дело в том, что сейчас в Коугчаре власть фактически находится у нас, адептов Новой Церкви. Келлангийский гарнизон мал, а у нас под началом более тысячи крепких молодцов, умеющих держать в руках оружие. Несколько дней назад, в посёлке, я не мог рассказать вам всего этого, но сейчас скажу. Генерал Хорбен смещён с поста главнокомандующего. Пока в келлангийском руководстве царит безначалие, мы могли бы выбрать одну какую-нибудь тихую ночку и... разумеется, Господь поможет освободить нашу землю от супостата.

- Эй, ты, Салаим! А почему ты уверен, что это будет именно Господь? - оборвал его речь Донант. - Не твои ли орлы не так давно устроили резню, перебив инородцев, имевших несчастье проживать в городе?

- И вы верите этим слухам? Храни вас Бог! Негодяи-инородцы, эти еретики сами спровоцировали людей на погром! Их звериные боги, которые есть диавол, смущают умы граждан, мешают им увидеть свет истинной веры! Только крест, истинный крест и только смирение и сострадание ведут к Истине!

- И сколько же серебренников вы хотите за это предательство? - спросил Донант. - А, отец Салаим?

- Вы, очевидно, не так поняли отца Салаима, - вмешался монах. При этом он повел плечами и болезненно подхватил правую руку левой, словно испугался, что она может оторваться и сбежать.

- А не пошли бы вы оба!.. - глухо, как с небес, прогремел голос Гриоса.

- Действительно, шли бы от греха подальше, - примирительным тоном произнёс Теверс.

- Нет, интере-есные вещи я слышу! - сказал Еминеж.

- Ха-ха! - отозвался Вьерд.

- Да просто врежь ему, Даура! - подытожил общее мнение Донант.

Даурадес обернулся:

- Господа офицеры!.. Слушаю вас... святой отец.

- Речь, собственно, идет не о предательстве, а о помощи нашему многострадальному воинству. Довольно кровопролития! Довольно грехов ложной веры, сладострастия, похоти и скверны, охвативших мир! Смирение и смирение перед страстями господними! Пусть над страной возгорится пламя веры истинной!

- То есть, господа, верно ли я понял, - медленно, выделяя каждое слово, спросил Даурадес, - что в оплату за то, что вы поднимете в Коугчаре восстание и тем самым окажете нам помощь в освобождении Южного Тагр-Косса, вы требуете неограниченной власти над городом, где, фактически, и сейчас являетесь полными хозяевами?

- Духовной власти, сын мой. Ибо власть земная не для смиренных служителей слова и дела истинного Господа нашего, но власть духовная, как светоч истинной веры, должна просиять, и не только над Коугчаром, но и над всей нашей страной, над всем народом, а впоследствии - и над всем миром.

- И чего же вы хотите от всего мира? - спросил Даурадес.

- От мира - ничего! - сделав ротик трубочкой, сказал Курада. - Но воля Господня - к тому, чтобы над ним наконец воссияло солнце свободы!

- Свобода, святой отец, фрукт весьма опьяняющий... Кстати, господа, а почему с вами заодно не прибыл сам генерал Ремас? Где он, ваш знаменитый "Олим"? Мне, да и не только мне было бы интересно поговорить с человеком, отдавшим приказ перерезать половину Коугчара.

- Вы опять верите слухам и перевранным фактам. Дело в том, что, собственно, сейчас мы собрали народное ополчение - только из тагров, заметьте, из чистокровных тагров. Так сказать, из лучшей закваски тагрского племени. Пускай наши воины, в чьих жилах кипит желание возродить нашу великую нацию, установят, какой именно порядок должен быть в городе. Мы мирные люди, и те небольшие запреты, которые установлены в Коугчаре, связаны только с нашими неустанными заботами о каждом из живущих в нем горожан. Уже сейчас среди жителей города никому и в голову не придет что-либо украсть или напасть ночью на беззащитного. Ни один из торговцев не смеет поднять цены сверх положенного и никто не посмеет бесчестить чужих женщин. Мы изгнали всех шутов и бесноватых, отменили чудовищные по непристойности представления, что давали последователи сатаны - актёры. Мы подняли цену на дрова и керосин, но то было сделано с одной только целью - отложить хоть сколько-то денег в фонд помощи самым бедным и убогим.

- Отец святой, а это правда, что вы отрубаете руки за воровство? - спросил кто-то, кажется - Теверс.

- Закон для всех един, - со значением ответил Курада.

- Удивительно, - сказал Даурадес. - И вы всякий раз собираете массы людей на свои проповеди?

- В этом нет ничего удивительного, сын мой, - с улыбкой молвил отец Салаим. - С тех пор, как на меня снизошёл Божественный Дух, я обрел невиданную ранее способность доводить мысли до сердец людских...

- Удивительно не это, - сказал Даурадес.

- А что же тебя удивляет, сын мой?

- Простая вещь, святой отец. О-очень простая вещь. Как же вам удаётся настолько ненавидеть людей, чтобы тому поклоняться?!

Отец Салаим не сразу нашёлся что ответить.

- Ваше сердце полно гордыни! - сверкнув глазами, пришёл на помощь его спутник. - Отриньте гордыню и наполните его смирением, аки мёдом...

- Но сказано в "Книге Слова Божия", - в тон ему возвысил голос Даурадес:

- "Воистину смирен тот, кто не ропща ведет плуг свой, и верит в судьбу свою, и не выпрашивает подачек у Господа, ибо крепка вера его...

И не осквернит он своего сердца ни завистью, ни ложью, ни предательством, и не поднимет руки на ближнего своего, ибо един Господь и для того кто молится, омывая руки, и для того, кто молится, посыпая прахом главу..."

- Как, святой отец, сей апокриф вы ещё не успели изучить? Ай-ай-ай! Впрочем, ясно - вы так недолго ходите в священниках!

- "...И, видят и ангелы, и силы Господни, что ни один из нас не приходит в этот мир по прихоти своей, но посылает его Бог. И одним человеком больше становится на земле, и приходит он исполнить миссию свою, и не его дело - рассуждать о том, справедлив или несправедлив этот мир, но дело его - найдя изъян в душе своей, искоренить и извести, а уже потом указывать другим, что и как делать. Берегись, коли в гордыне своей поставишь себя как Бога Истинного и начнёшь вершить дела свои именем Его, не постигнув извечное, что составляет природу и человека, и Бога..."

- А что же это, а, святые отцы?

- Единый Божественный Святой Дух! - без колебания выпалил отец Салаим. Его спутник молчал и только буравил Даурадеса блестящими бесцветными глазками из-под капюшона.

- А что есть Дух?... Эх, устал я с вами, - заявил, опираясь на седло, Даурадес. - Мы ещё не оплакали всех убитых. Земля и огонь ждут, чтобы упокоить их тела. И тут вы...

- Скажите, - продолжал он, - с каких это пор солдаты должны давать уроки святым отцам? А может быть, вы ошиблись, и вы совсем не такие святые, какими хотите казаться? Тогда берегитесь, ибо сказано, что "не вечно врагу человеческому соблазнять сердца людские, не вечно жерновам судьбы перемалывать зёрна греха и не вечно Церкви, подобно пьяной шлюхе, тащиться за повозкой победителя..." Что, собственно, вы умеете, кроме как топтать ногами упавшего? Я, быть может, и выслушаю вас - тогда, когда хотя бы один из вас ответит верно на вопрос, который был только что задан. Пусть и я, и те, кого вы изволите видеть - далеко не безгрешны, и пускай лично мне нелегко поклоняться Богу, распятому на Древе Порока, ибо я вижу, что Он - распят в каждом из нас и до сих пор страдает за наши грехи. Однако я, и не один я, а те, кого вы видите со мной, те, с каждым из которых в мир сызнова входит Бог - они-то хорошо знают, что надо было ответить. Идите же!

- Что ж, - сказал новоявленный отец Салаим. - В таком случае - мы умываем руки за то, что может уже в ближайшие дни произойти в стране. Бог не может и далее спокойно взирать на ваши святотатства!

- Умывайте, святые отцы. Умывайте, если сумеете их отмыть, - сказал, забираясь в седло, Маркон. - Например вы, святой отец без имени. Что там у Вас с правой рукой? Вы теперь не кладете, как когда-то, по пятьсот пятьдесят пять поклонов на ночь Святому Икавушу? А? Ведь так?!

Под его взглядом плотненький монашек попятился и сильнее захватил, просто впился пальцами левой руки в локоть правой.

- Под видом Бога, - сказал Даурадес, - вы поклоняетесь отцу лжи, и ваш бог - это пустой бог. Что ж... До скорой встречи ещё на этой земле, господа палачи!..

Конь генерала, ударив копытами, осыпал одеяния святых отцов тучей брызг.

- Уж извиняйте нас, простых солдат! - осклабился напоследок рыжий Донант. - Ну не понимаем мы этих ваших премудростей!

- А теперь, - сказал Даурадес, когда отряд оставил позади незваных парламентёров, - надо решить, кто из вас заменит меня здесь, при действующей армии.

- Да что ты, Даура, - попробовал возразить Донант. - И на этих крыс коты найдутся.

- Что-то мне не по душе излияния этих ревнителей новой веры, - озабоченно бросил Даурадес. - Я срочно отправляюсь в Дангар...

- Эй, Маркон! - окликнул его Гриос. - А что же, по-твоему, объединяет Бога и человека?

- А ты спроси у Донанта! Хотя и сам догадаешься, если чуть-чуть подумаешь!

2

Генерал Паблон был убит у ворот собственного дома рано утром, спустя день после сражения при Вендимиоке. В это время, по обычаю, в столице собирались отмечать весенний праздник Авируда, когда положено подавать всем встреченным на пути бродягам и неимущим.

Молодая женщина, одетая как нищенка, баюкая в руках закутанный в лохмотья сверток, приблизилась к нему, протягивая руку. Паблон Пратт отстранил охрану и полез за кошельком.

Женщина, в свертке которой вместо ребенка оказался револьвер, прежде чем солдаты сумели выбить из ее рук оружие, всадила в грудь генерала две пули.

- Смерть предателям! Смерть предателям! - вырываясь, кричала она.

- Отпустите ее... - таковы были последние слова генерала.

В тот же день в центре города раздались два взрыва. Первый из них разворотил праздничную трибуну, на которой, по счастью, никого не было.

Второй взрыв стоил жизни одному из драгун. Он стоял ближе всех к украшенной весенними цветами повозке, что должна была торжественно проследовать через весь город в направлении главной площади. Заслышав странное щёлканье внутри огромной куклы, изображавшей бога Весны, солдат раздвинул занавески и обнаружил бомбу. Крикнуть окружающим, чтобы разбегались, выхватить взрывное устройство и, прижав его к животу, упасть на мостовую, было делом нескольких мгновений.

После чего тотчас прогремел взрыв...

Даурадес, наскоро прибывший в город буквально спустя час после всех этих событий, взмокший от ярости, метался по городу.

К вечеру того же дня ему передали небольшую посылочку - ящичек в дорогой бархатной обертке, надпись на крышке которого гласила: "Посильная помощь от честных граждан Тагэрра-Гроннги-Косса".

- Помощь? - спросил Даурадес. - От каких "честных граждан"? Кому помощь?

И прибавил коротко:

- В огонь!

- А может быть там... - засомневался дежурный офицер. - Деньги?

- Ну, не бомба же, - поддержал его кто-то. - Ящик чересчур легкий.

- Сразу видать, что вы никогда не бывали в Элт-Энно. Попробуйте осторожно содрать обёртку... Так! А теперь - встряхните и послушайте.

Изнутри посылочки что-то шуршало и гудело - чуть слышно. Этого шума можно было и не расслышать из-за слоя бархатной бумаги.

Ящичек был полон пчёл. Диких, разбуженных до срока, разъярённых элтэннских пчел-убийц. Двух-трёх укусов которых достаточно, чтобы у человека навсегда остановилось сердце...

- Ну, если так... - сказал Даурадес, - то по-моему нам настала самая пора показать, кто в доме хозяин.

Как упоминает очевидец, той же ночью четыре тысячи солдат, выстроившись частой цепью, с оружием в руках, словно гребнем прошли с севера на юг всю столицу тагров. В темноте по временам слышались крики, грохотали выстрелы, мелькали огни... Городская тюрьма была забита настолько, что на полу не оставалось сидячих мест.

К утру разобрались. Тех, кто попал невинно и случайно - отпустили и напоследок извинились.

В последующие дни и ночи по Дангару можно было гулять совершенно свободно, спокойно и безопасно...

Наутро генерал Даурадес во главе полусотни драгун посетил Национальное Собрание. Поднявшись в президиум, потребовал показать повестку дня. В документе, среди вопросов, которыми собирались заняться господа депутаты, главными были следующие:

- организация ремонта помещения для заседаний;

- повышение жалованья депутатам;

- вопрос о переговорах с правительством Келланги - о возобновлении военного союза как средства избежать дальнейших боевых действий на территории Тагр-Косса.

- Это всё? - сухо спросил Даурадес, передавая бумагу адъютанту. - Хорошо же. Очень понятно.

Лица сопутствовавших ему драгун были каменны. Огни керосиновых ламп красновато отражались в жалах штыков.

Генерал оглядел полупустой зал. Окинул взглядом президиум, где заметил побелевшие лица генерала Легонца и ещё кое-кого из господ генералов.

- Я предлагаю, - сказал он, - добровольно сдать оружие находящимся здесь господину Легонцу, а также господам...

И назвал с десяток фамилий.

- Вы не имеете права! Мы - избранники народа Тагр-Косса! - крикнули из темноты.

Охрана Даурадеса ближе придвинулась к нему, но генерал, отстраняя драгун, вышел вперед и прогремел, заглушая шум зала:

- Сообщаю всем вам, что сегодня к утру, по срочному решению Военного Совета мы вынуждены были расстрелять всех тех, кто так или иначе принимал участие в организации взрывов, беспорядков и убийстве генерала Паблона...

- Да! Всех! - крикнул он, упреждая вопросы. - Сегодня же, Военный Совет издал постановление, согласно которому каждый, кому ещё придет в голову так или иначе пособничать в организации уличных беспорядков, вооруженных выступлений, заниматься поджогами, взрывами, грабежами, воровством, мародёрством, сокрытием больших количеств оружия подлежит уничтожению на месте... Далее! - бросил он в притихший зал. И продолжал, уже спокойнее:

- Далее. Военный Совет постановил считать все военные части, так или иначе поддерживающие так называемое союзное командование - изменившими присяге и перешедшими на сторону врага. До командиров этих частей доведено, что им в течение суток предписывается во главе своих соединений прибыть в Дангар, либо - подтвердить свою подчиненность новому правительству страны. В противном случае эти подразделения исключаются из состава армии и подлежат расформированию, а в случае вооруженного сопротивления - уничтожению. Войскам, находящимся в Элт-Энно, разосланы соответствующие указания.

- Далее, - продолжал генерал. - Военный Совет считает, что партия "недовольных", чьи заслуги перед народом страны несомненны, достаточно полно представлена как в Военном Совете, так и в иных структурах власти. Учитывая неоспоримый факт, что сложившаяся обстановка требует максимальной быстроты действий, я, как главнокомандующий сухопутными силами и исполняющий обязанности руководителя страны, решением от сего дня распускаю Собрание!

- Но вы же попираете закон! - раздалось из зала. - Диктатор!

- Узурпатор!

- Солдафон!

- Палач!

- Перестаньте! Перестаньте же! - перекрывая выкрики с мест, прозвенел женский голос. На возвышение, старательно приподнимая складки платья, поднималась... Мирина - как и большинство присутствующих - тоже депутат Собрания.

- Боже мой! Ещё не предан огню прах генерала Паблона! Ещё не пойманы все убийцы! Большая часть страны находится в руках кровопийц! Кому вы бросаете обвинения? Солдату, который не пропустил врага к столице? Значит, вы едины с теми, кто пятнает свою честь взрывами и убийствами?

Глаза её метали молнии. Пальцы с ожесточением перебирали платок на груди.

- Шлюха Даурадеса! - брызнуло из зала.

Генерал гневно шагнул вперед, но Мирина опередила его.

- И кто же это говорит? - спокойно спросила она.

- Все говорят! - прозвучал тот же голос.

- Поднимитесь, ну поднимитесь, встаньте, я хочу вас видеть!

- Не поднимусь, - менее уверенно донеслось в ответ.

- Ну?! - подбоченясь, спросила Мирина. Ее голос прозвенел над притихшим залом и в тон ему откликнулись толстые стекла окон и тонкие стеклышки керосиновых ламп. Тревожные тени заметались по залу.

- Генерал, - обращаясь к Даурадесу, поклонилась Мирина, - я не сержусь на этого господина! У него нынче день нестояния!

Сдержанный смех прошелестел над головами собравшихся и затих, утонул в воцарившейся бархатной тишине.

- Вам слово, генерал Даурадес! - звонко и властно объявила певица.

- Я хочу, - собрался с голосом Маркон, - чтобы все, кто присутствует здесь, верно поняли наши намерения. Вы станете подлинными избранниками народа тогда, когда в наших руках будет вся страна! С этой минуты, соблюдая верность памяти генерала Паблона Пратта, я даю слово, что не сойду со своего поста до тех пор, пока на земле Тагр-Косса находится хотя бы один иностранный солдат. С этой минуты единственным законом, регулирующим положение внутри страны будет Военный Кодекс. Уведите их!

Дождавшись, пока из зала под конвоем выведут названных им генералов, Даурадес добавил:

- Я уверен, что с этого дня те из вас, кому действительно дороги независимость их родины и процветание их нации, поймут меня и отдадут все силы для нашей скорейшей победы и завоевания права на подлинно свободную жизнь и историю Тагр-Косса. Наша страна чересчур мала для того, чтобы терять время на бесконечные заседания и согласования! Я уверен, что меня полностью поддержат те, чьими руками была одержана наша непростая победа. Господа народные избранники! Я прошу вас покинуть этот зал. Вас ждёт работа на местах, организация питания, медицинского обслуживания, обороны, наведения внутреннего порядка. Координация действий - через Военный совет. Сейчас все мы должны действовать как один человек - практично, решительно и результативно. Время дорого! Не забывайте, что в руках у нас пока одна столица. Очередь за другими городами.

- Когда вы их возьмете, другие города... - вздохнул кто-то.

- Скоро! Уж это мне, как главнокомандующему, разрешите считать своей главной задачей. Даннхар!

- Даннхар! - откликнулись от дверей.

К трибуне президиума прошёл Карраден.

- Разрешите и мне сказать несколько слов.

И, не дожидаясь разрешения, обратился к залу:

- Я, как военный комендант города, хочу сказать следующее. Мы захватили власть. Но этого мало. Нам надо доказать, что мы действительно власть, твёрдая и бесповоротная. Что мне, как коменданту, прикажете делать, когда, воспользовавшись отсутствием войск, толпа начинает громить лавки и опрокидывать котлы, в которых варится похлёбка для бездомных детей? Что мне, как коменданту, прикажете делать, когда та же толпа забрасывает бутылками с керосином часовых, что охраняют имущество государства? Я не позволю, чтобы глумились над военным флагом и кричали: "Мира! Мира!" в то время, как наши солдаты кладут головы на поле сражения!

- Именно вследствие принятых нами мер, - продолжал он холодно, - под окнами не бушуют толпы, возглавляемые... вами, господа!

- Нууу! - пронеслось по залу.

- Именно вследствие принятых нами мер пресечены многочисленные погромы. Выявлены люди, которые не являются ни жителями города, ни вообще гражданами страны. Откуда они явились, мы ещё разберёмся. Предупреждаю: двенадцать ружей! На месте! Без суда и следствия! Для всякого, кто посмеет за спинами наших солдат нарушать установленный порядок. Идёт война, господа! Разрешите вам это напомнить!

- Поиграй в меня, поиграй, - шепнул Даурадес, протягивая ему документ.

И подмигнул при этом.

- Организация ремонта? - крикнул Карраден. - Повышение жалованья? Так вот, что я вам скажу. Думать об этом сейчас, когда, согласно сведениям, каждую ночь в столице умирают от холода и голода беспризорные дети? Вы думали об этом, господа народные депутаты?

И прибавил:

- В первую очередь, ремонтироваться будет дома граждан города. В последнюю - правительственные здания. Насчёт жалованья... всем, невзирая на чин, будет положено одно и то же жалованье. Взяточников - карать! жестоко наказывать как грабителей собственного народа!

- Я не согласен, - продолжал он, - с тем, что Собрание должно быть распущено. Мы соберёмся здесь... через три дня, после того, как вы посетите своих избирателей. Обстановка требует от нас немедленного принятия новых законов. Даннхар, господа!

- Даннхар! Даннхар! Даннхар!

Наклонясь к плечу Мирины, Даурадес шепнул с улыбкой:

- Знаете, я теперь, кажется, знаю, кто, возможно, будет следующим владыкой Тагр-Косса.

3

Через сутки после описанных событий был освобожден Маллен-Гроск. Тагрские войска, расквартированные в этом городе, заявив о своей полной солидарности с новым правительством страны, жестоко расправились с келлангийской частью гарнизона. В Маллен-Гроске размещались богатейшие склады продовольствия, фуража и снаряжения.

Войска Бэрланда, бывшего союзника, по приказу союзного командования в экстренном порядке придвинулись к границе с Тагр-Коссом. Форсировать ночную Лаэсту они не решились. Той же ночью из Дангара подошёл сильный отряд из солдат и рабочих. Утром, едва продрав глаза, бэрландцы с удивлением увидели на противоположном, обрывистом берегу реки множество палаток, вооружённых людей под чёрными знаменами, а главное - не менее сотни пушек, чьи стволы были направлены в их сторону. С тагркосского берега звонко ухнула мортира и выпущенная бомба, прошелестев в воздухе, разорвалась точно посреди реки. Дангарцы умели не только отливать пушки... Посовещавшись, бэрландцы прислали парламентёров, которых на том берегу Лаэсты встретил не кто иной, как сам посол Бэрланда в Тагр-Коссе.

Двумя днями позднее правительство Бэрланда прямо заявило о выходе своей страны из военного союза, а также о том, что начинает экстренные поставки в Дангар продовольствия - в обмен на керосин и сырую нефть из дангарских скважин.

Правительство Анзуресса, островной страны, города которого были когда-то основаны рыбаками и пиратами, заявило о солидарности с Тагр-коссом.

Между тем, келлангийцы не оставляли отчаянных попыток повлиять на ситуацию. Военный перевес был на их стороне, большая часть страны - под их контролем. Генерал Хорбен, всё ещё исполняющий обязанности главнокомандующего, прислал очередной ультиматум, в котором заверял в том же - что простит даже такому правительству все его грехи и прегрешения, лишь бы Тагр-Косс с его войсками - ударной силой во всех войнах последних лет - по-прежнему состоял в военном союзе с Келланги. В противном случае...

Впрочем, судя по просительному тону этого послания, после поражения при Вендимиоке, потери Маллен-Гроска и крахе союза с Бэрландом, Хорбен весьма сильно разочаровался в своем рвении.

По всему Южному Тагр-Коссу рушились фронты и фронтики, одно за другим сыпались сообщения о том, что какие-то из селений или посёлков перешли под влияние нового режима. Отряд Гриоса увеличился до полутора тысяч всадников, отряд Еминежа - до тысячи двухсот. Бывшие враги действовали совместно, соперничая в боевом искусстве с отрядами Вьерда и Донанта, также наводившими ужас на неприятельских солдат, не успевших засесть за спасительные стены Урса и Коугчара.

Чаттарец по имени Гриос, каким мы знали его в самом начале нашего рассказа, в эти дни впервые за много лет чувствовал, что он занимается своим делом. Он воевал, он вёл в атаку сотни таких же как он, ему порой вспоминались и Айхо, и оставленная где-то в горах за Коугчаром семья. Он шёл к ним, зная, что дорога неблизка. Но это была его дорога, он понимал это. Его лицо обветрилось, красноватый весенний загар сделал его бронзовым. Да и сам он казался себе точно вылитым из металла. Он обучал молодых солдат, а те, что поопытнее - обучали его. Он качался в седле, он покуривал трубку с друзьями, он выслушивал донесения и отдавал приказы.

Я на небе или на земле? Всё равно, лишь бы идти, идти нескончаемым маршем, отбросив тревоги, веря в свою победу, быть самим собой...

Много дней на свете жить

Иль немного,

То ли ладом всё пойдёт,

То ль кувырком...

Ты одна меня поймёшь,

Ты, дорога,

Эх, дорога, эх дорога -

Пыль столбом!..

Ещё через день из Лаггатоу пришла депеша, подтверждавшая распоряжение, согласно которому генерал Хорбен был отстранен от командования келлангийской армией - которую теперь никто не называл армией союзников...

Спустя ещё сутки тагркосские войска прошли маршем более половины пути до Урса и очистили от неприятеля две трети Южного Тагр-Косса. Пленные келлангийцы восстанавливали разрушенные дома и трудились на хозяйственных работах. Большинство из них просто отпускали восвояси - на территорию того же Бэрланда, с представительством которого было заключено соответствующее соглашение. Даурадес верил, что вернувшись домой эти люди порасскажут немало и о том, как их учили воевать тагры, и о том, как с ними обращались в плену, а также о том, что кое-кто из них, согласно желанию, вступил в корпус полковника Еминежа - чтобы по примеру тагркосских драгун совершить в скором будущем рейд до Лаггатоу.

4

Чёрные военные флаги тагров развевались в ветру над Дангаром и Маллен-Гроском, над окрестными поселками, по всем путям и дорогам, ведущим от столицы, где колонна за колонной шли тагркосские войска. Искорки солнца играли на свежевыпавшем снегу. Эскадрон кавалерии на рысях теснил к обочине отряд пехотинцев.

- Ну вы, ковылерия недоеденная!

- Ездуны! Ходить разучились! - ворчали те.

- Пих-хота, от слова "пихать"! - не оставались в долгу кавалеристы. Начальник пехотного подразделения вынул изо рта источавшую кудрявый синеватый дымок трубку:

- А ну, па-адтянуться!.. Бригада, песню!

Вперед пробежали двое барабанщиков. Торопливая дробь прорезала морозный воздух.

- Запевай, запевай, - хриплым голосом поторопил Крабат. - Бригада, песню!

Тишина. Хруп-хруп, хруп-хруп - шагают по снегу усталые ноги.

- Бригада, песню!

Тишина и - только тихая дробь барабанов.

- Бригада, песню!

- А пошёл ты... - слышится из строя.

- Чтоо?!

- Вр-ремя верить, время петь!

И окна распахнуть,

И двери отпереть!

Пусть Надежда солнечным лучом

Нам дорогу освещает впредь!

Голос Правды,

Голос-гром!

Тобой пробуждены,

В дорогу мы идем,

Ты должен сильным быть теперь,

Чтобы слабым не стать потом!

Солдат - он и есть солдат. Сегодня он жив, а завтра его поведут умирать. Ещё сегодня ты шагаешь, чувствуя, как в сапогах хлюпает промёрзлая вода, а завтра - а там уже всё...

Пылающий золотом шар поднимался над заснеженным полем. Тагркосская армия под командованием Даурадеса выдвигалась к Урсу...

Мы же с вами, дорогой мой терпеливый читатель, на несколько глав перенесёмся в Бугден и посмотрим, что происходило с нашим главным героем, Тинчем, осенью и зимой - за несколько месяцев до описанных выше событий.

Часть IV

Бугден

Глава 14 - Тайри

Ты скажи, как мне быть

и идти мне куда?

В небесах, в небытьи

полыхает звезда.

Только та ли звезда

освещает мой путь,

Что шептала тогда:

"Не забудь, не забудь..."?

Я шагаю сквозь ночь

по дороге один,

Мимо снежных вершин,

мимо диких долин.

Голубеет трава,

зеленеет земля...

Может, ты не права,

что прельстила меня?

Говоришь ты: "Поверь!",

утешаешь: "Держись!",

А я знаю, ты - Смерть,

а я знаю, ты - Жизнь,

Через тысячи снов,

через тысячи рек...

И я верю, что Бог,

верю, что Человек.

Ты скажи, как мне быть

и идти мне куда?

В небесах, в небытьи

полыхает звезда.

Голубеет трава,

зеленеет земля...

Может, ты неправа,

что прельстила меня?

"Песнь о Звезде"

1

Человек учился рисовать у камня.

Он с трепетом приближался к камню. Беседовал с камнем. Вопрошал камень.

В узловатых переплетениях жилок наблюдал он изгибы искусного танца Девы. Во внезапных внутренних искорках ловил блеск затаившихся глаз. С ясной прозрачностью кристалла сравнивал видимую простоту Океана.

Ведь стоит лишь спросить - и о многом расскажет Камень.

Некогда, очень давно, Тинч любил бывать там, в самой глубине скал. Цветными мелками, прихватить с собой коробочку с которыми он никогда не забывал, его рука подолгу обводила извилины и чёрточки, глазки и сочленения пластов. Ему представлялось, что если он сумеет соединить все эти линии особым, правильным способом, то из глубины скалы само собой проглянет Изображение, удивительное и прекрасное... И что в рисунке том соберётся вся мудрость мира. И вот тогда ему удастся понять и разгадать все тайны земли и неба, огня, воды и воздуха. А может быть - и совершать чудеса...

Шли дожди, шло время. На скалах появлялись и исчезали контуры небывалых рыб и цветов, коней и кораблей, людей и замков. Не было лишь чего-то одного - живого, говорящего. Он перестал таскать с собой мелки. Быть может, обводя не им прочерченные контуры, он невольно искажает что-то, первозданное и первопричинное, что, почти неощутимо, прячется внутри? Надо ли обводить то, что значимо само по себе? Теперь он подолгу просто бродил или сидел и смотрел. Иногда ему начинало казаться, что ему вот-вот доведется увидеть, подсмотреть это... И даже более - он не раз замечал его. Он уже понял, что это было не простым одиноким знаком или рисунком. Оно было странным, на первый взгляд, переплетением изображений, совсем как на рисунках в детских книжках - "найди 22 рисунка в одном". Рисунки, знаки, символы перепутывались, входили один в другой, вытекали один из другого. Они шевелили глазами, они беззвучно разговаривали друг с другом, они просто жили... Он пробовал, и не раз, вооружившись карандашом и бумагой, скопировать хотя бы один-два из них. Выходило, конечно, не очень. Картинки упрямо не желали существовать поодиночке, будучи расцеплены одна с другой. Он заметил, что линии, замеченные им в толще камня, напоминают черты, которые можно встретить в живых существах и простых предметах. Он понял, что отныне, если захочет, сумеет изобразить живую лошадь, скачущую или вставшую на дыбы, подбирающую траву с луга или нежно перебирающую губами торчащую гривку-щёточку жеребенка...

А ещё он любил рисовать корабли и кораблики. Он изучил корабельную оснастку, и не путал, как бывало раньше, бриг и бригантину, баркентину и фрегат. До поры ему упрямо не давались фигуры и лица людей. В них было слишком много тех изображений, причем у каждого - своих. Порой они дружили, иногда - враждовали друг с другом; радовались, злились, передразнивали друг друга. Точно так же смеялось и грустило лицо Айхо... Плавным движением она поправляла сбившийся локон, накручивала прядку волос на указательный пальчик. Она оборачивалась в его сторону, пролетая мимо верхом на Варрачуке, она одиноко стояла на скале, простирая руки к далёкому кораблю на горизонте. Впрочем, всё это была ещё далеко не она...

Человек учился рисовать у камня.

2

...Осенний Бугден, город, который Тинч давно мечтал посетить, встретил его метелью, настоящей ранней метелью из снежных хлопьев. Словно всего неделю назад он не стоял возле моря, размышляя, стоит ли рисковать поломать ручки-ножки, кувыркаясь в чёрных штормовых волнах.

Холод Бугдена смутил его. Сам старинный город, куда крупнее Коугчара и Урса вместе взятых, древняя столица Северного Тагр-Косса, давил его тяжестью мощных каменных стен, на иных из которых можно было чертить пальцем - до того они были прокопченными.

Бугден дымился тысячью тысяч заводских труб. Тинч не знал, куда ему податься вначале и решил обратиться к группе рабочих, которые выходили из ворот после ночной смены. После нескольких безуспешных попыток завязать разговор - внезапно догадался, что они просто не слышат его, и не могут услышать, даже если очень захотят. То были глухонемые, которые работали в цехах, где слух и нервы обычных людей не могут выдержать ужасающего шума галтовок, грохота падающих на каменные полы раскаленных листов железа, и рёва огня, что неистовствует в стенах плавильных печей.

В конце концов ему повезло. Отчаявшись найти какую-никакую работу в центре, он постепенно забрёл на окраину.

Здесь, словно пастух, охраняющий стадо, одиноко стоял среди одноэтажных домишек небольшой пивной заводик. Работу дали грязную, но дали и крышу над головой. Жить-ночевать дозволялось при том же старом подвале, где всё остальное время он и его напарник, долговязый парень по имени Клем, катали и расставляли по местам громоздкие и тяжеленные, как боевые башни пивные бочки.

Пиво заводик выпускал трех сортов, бочки были четырех видов, от совсем маленьких до огромных, выше Тинча. Из цеха розлива они, смрадные и скользкие от пивной пены, катились в подвал по двум пологим, выложенным камнем желобам. На середине пути стояла вертушка, поворачивая которую надо было направлять тяжело идущие под уклон бочки в тот или иной отсек. Внизу их принимал напарник и разбирал по сортам и калибру в удобные для транспортировки батареи. Затем транспортёр одну за другой поднимал бочки вверх, а из цеха непрерывно катились новые.

Мыть полы в подвале полагалось не менее двух раз в сутки, но, тем не менее, зловоние всякий час стояло ужасающее. Когда-то белые, белёные известью стены были покрыты живописными потеками, напоминающими фантастических зверей, раскрывавших пасти и показывавших кривые зазубренные когти.

Подсобные рабочие ночевали и держали вещи в комнатке по соседству с подвалом. Здесь не так воняло перекисшим суслом, но было почти так же сыро. Стены комнатки в незапамятные времена кто-то разрисовал драконами, хлебавшими пиво из старинных кружек. Драконы, очевидно, разноцветные вначале, со временем приобрели равномерную чёрно-зелёную, плесенную окраску, а их безрадостные ухмылки вызывали только жалость.

Пива никто из работающих на заводике не пил, хотя кружки у бочонков с элитными сортами стояли всегда.

Тинч дневал и ночевал здесь, выходя на поверхность лишь для того, чтобы залить в себя очередную порцию жидковатого супа. Первое время, вечерами, он находил охоту бродить по незнакомым улицам, осматривая дома с остроконечными крышами и решетчатыми балконами, наблюдая за людьми, и просто - хотя бы раз в сутки любуясь небом. Однажды он даже добрел до городской библиотеки, но войти внутрь, в непрерывно сопровождавшем его кисловатом запахе так и не решился.

Платили на заводике неплохо, на еду хватало и можно было что-то отложить на чёрный день. После двух недель работы он выкупил в личное пользование спецовку и рабочие сапоги. Вечерами, сидя за керосиновой лампой, вёл долгие беседы о том, о сём с напарником. Клем оказался парнем разговорчивым. Любимым его занятием было, по его словам, спать и видеть сны. В своих снах Клем жил по-настоящему, совсем не так, как наяву; в снах он любил, сражался, гулял на фантастических пирах с друзьями и прекрасными дамами...

Всё это было бы неплохо, и даже хорошо, если бы Клем со временем не взял привычку засыпать прямо на рабочем месте, перелагая основную тяготу и пахоту работы на плечи напарника. Впрочем, Тинч, в принципе, даже не возражал. Вопервых, он сочувствовал товарищу, который ночами подрабатывал, разгружая где-то на складах ящики с продовольствием (причём, не упуская случая стащить что-нибудь вкусненькое к их совместному ужину.) Вовторых же, Тинч принимал эти трудности как ещё одно испытание для собственной воли и мышц. Работа, которая казалась непомерной вначале, в конце концов стала представляться ему чем-то вроде особой игры. Бочоночки, бочки и огромные бочищи, каждая из которых, попадись он на пути, раздавила бы его как букашку, порой казались ему несметным войском, закованным в латы, войском, накатывавшим на него подобно океанской волне, полчищем, ордой которую надо было каждый день, начиная спозаранок, укрощать и направлять по своей воле. К нему пришло обыкновение петь на работе, тем более, что в гулких стенах подвала его ломающийся голос приобретал все оттенки истинно мужской хрипоты и грубости:

- Счастли-ивым днем

Ве-ернусь я в дом...

По вечерам, дождавшись, пока напарник уйдет в ночное или прекратит болтать, провалившись в страну снов, Тинч рисовал.

Стопка шершавой коричневой бумаги - какую удалось достать, да огрызок карандаша, - что нужно было для того, чтобы вглядываясь в глубину листка, обнаруживать в нём новые и новые фигуры, лица, странные и непонятные ему самому образы. И чаще, и больше всего он вспоминал берег моря, парусники вдали, и лицо и руки Айхо. Он не раз жалел, что не согласился тогда прокатиться в седле - пусть неумело, но надо же когда-то начинать. В его собрании появился необычный рисунок - смеющееся лицо Айхо и ее открытая вверх ладонь, с которой один за другим, взмахнув крылами, срывались в небо гривастые скакуны.

...И летят с ее ладони

Кони, кони, кони, кони...

Помнила ли она его? Быть может, тот "знакомый парень, которого я очень люблю" был не кто-то, а он сам?

Только какой-то другой, не спешащий по-дурацки со своими лапами и излишними проявлениями чувств?

В конце концов, не слишком ли я доверяю рассказам, что слышу от болтливых дураков, хвастающих вымышленными подвигами?

На этой мысли он и утвердился, и часто, засыпая, мечтал увидеть одно и то же: берег моря, свою Айхо, легко и воздушно управляющую Варрачуке; себя - в седле серого; (а то, что у него всё должно получиться, он ни минуты не сомневался - сколько раз до тонкости наблюдал, как это делают другие!) Вот они, прогуливаясь, едут бок о бок вдоль полосы прибоя; волна за волной затихает у ног коней, и неожиданно Айхо звонко, призывно кричит ему:

- Догоняй!

И, низко пригнувшись к гриве лошади, сразу уходит вперёд.

Он не остаётся в долгу, пришпоривает серого и - летит, летит за ней вдогонку. Серебристый песок волной вскипает под копытами коней.

Она, привстав на стременах, низко-низко пригибается к Варрачуке. Вороная, вытягиваясь как чёрная рыба, искрящейся молнией летит над клокочущим песком побережья. Огромные боевые кони неистовым галопом мчатся корпус в корпус и песок из-под копыт шквалом рассыпается по камням.

Он видит Айхо и себя как бы со стороны; видит собственную, не очень-то ловкую посадку, видит стройную фигурку её - с распущенными по ветру волосами; счастливое лицо за чёрной конской гривой, под тёмно-синим небом и - удивительно ярким солнцем, летящую вперёд, вперёд, навстречу жизни, счастью, свободе...

Паршивец Клем заснул-таки на рабочем месте! Причём, умудрился при этом залечь прямо в один из желобов, по которым в подвал спускали бочки.

Тинч дежурил наверху, у вертушки. В тот день в цеху розлива убирались и работы с утра было мало. Тинч и сам был бы не прочь, опершись на рычаг, слегка "подавить комарика", но в это время наверху загрохотало и голос дежурного предупредил, чтобы внизу приготовились. Шли бочки самого большого объема.

- Клем! - что было дыхания заорал Тинч. - Принимай!

И машинально повернул вертушку, направляя огромную, скользкую, в рваной белой пене, тушу в тот самый злосчастный жёлоб.

- Клем! - ещё раз, не слыша ответа, умоляюще крикнул он. - Спишь, что ли?

Бочка, ускоряясь, катилась в подвал.

- Клем! - закричал Тинч, заклинивая вертушку. - Клем, скотина!

Он побежал вниз по коридорчику, почти вровень с неуклонно несущейся по жёлобу бочкой.

- Гад! - завопил он, заметив фигуру напарника, который, подстелив рогожку, как ни в чем ни бывало, мирно наслаждался снами про любовь и сражения... Сейчас его череп хрустнет как орех.

Тинч попробовал остановить бочку руками, но это было всё равно, что пытаться остановить бегущего под горку слона.

Он не успеет добежать и выхватить Клема из жёлоба.

Будь, что будет, решил он, с усилием обгоняя бочку. Он и сам потом не помнил, как оказался в жёлобе впереди нее, чтобы, подставив руки, попробовать - если не остановить, то по крайней мере задержать.

Непреодолимая сила отшвырнула, опрокинула его вбок, он почувствовал, как невыносимой тяжести каток проехал по ногам, почувствовал страшную боль и услышал собственный крик...

Когда он пришёл в себя, над ним стоял бледный... и даже не бледный, а какой-то серый как пивная пена Клем и прыскал ему в лицо водой из банки.

Всё происходящее он видел как в тумане. Туман засасывал его. Странно, больно теперь уже не было, только обе ноги стали нечувствительными как палки.

Его перенесли в комнатку над подвалом. Старший мастер, покачивая головой, разрезал сапоги по шву. Затем над ним склонился доктор.

- В больницу! - услышал Тинч. - Сейчас же.

- Что с ним?

- Жить-то будет?

- Будет, если немедленно... - доктор не договорил, заметив, что Тинч прислушивается. Прибавил жестко:

- Мягкие ткани обеих ног практически раздавлены. Если через полчаса-час начнётся заражение... В больницу!

И пробормотал под нос странные и страшные слова: "неизбежная ампутация..."

- Это как же? - спросил кто-то. - Молодой, здоровый парень, ему жить и жить...

- Тем более! - сказал как отрезал доктор. Тинч, с усилием привстав на локтях, пробормотал испуганно:

- Не надо... в больницу. Лучше... лучше сразу умереть, чем без ног.

- Сдохнешь, дурак, - устало махнул рукой врач. - А впрочем, ваше дело. Я сказал.

- А может, - вмешался кто-то, - отнести его к бабке Рагне? Она раны лечит. Помню, у меня палец нарывал...

- Так то палец...

- Делайте, что хотите, - сказал доктор. Ему, по всему видать, тоже было не по себе. - А ну, герой, пошевели-ка пальчиками.

Тинч скосил глаза и увидал вместо ног две синих раздувшихся груши. Он попробовал пошевелить пальцами ног, вскрикнул от боли...

- Больно - это хорошо... - услышал он, после чего для него наступила полнейшая тишина.

3

...Горячая, нагретая лучами солнца глина. Дуновение ветра доносит испарения солончаков, запах овечьей шерсти и навоза, аромат смолистой коры, душистой мяты, чебреца и ромашки...

Огромный чёрный конь уносит красавицу Айхо всё дальше и дальше.

- Догоняй!

Постой, подожди меня, хочет крикнуть в ответ Тинч. Протягивает руку: помоги! Разве ты не видишь, в ногах у меня - расплавленный свинец, и сам я - не то бегу, не то стою на месте, а серое предгрозовое небо давит на плечи и вминает в землю. Внезапно я вижу над собой лицо старухи, да, это смерть, я узнал ее... Помоги же мне, протяни мне руку!

Странное, незнакомое лицо... Незнакомое и прекрасное, лицо Айхо... или не Айхо. Глаза, огромные - темно-синие, как два цветка аконита. И - слёзы в уголках глаз.

- Тинчи! Не умирай, мальчик мой! Пожалуйста, не умирай!

Глупая, не умру я. Рановато мне умирать, пока на земле существуешь ты. Вот и рука твоя, как в тумане, ложится ко мне на лоб. Прохладно. Господи, какое блаженство...

- Не отдаёт руку. Ишь, вцепился. Так и будешь всю ночь с ним сидеть?

- Рагна! Иди, занимайся делом!

- Ну, как хочешь. Хоть целую ночь так сиди. Мне-то что.

- Кажется, жар спадает...

- Пить...

Неужели это его голос? Тихий, как шелест травы под струями дождя... Дождь... Вода... Пить... Что это, что это проливается в губы?

- Ну, не вода, не вода. Нельзя тебе сейчас воды. Не бойся, это лекарство...

Что-то жгучее и пряное, пахучее и едкое, как красная каменная соль. Оно проникает внутрь, неся с собой прохладу и сладость. Хорошо. Сейчас бы встать. Я уже могу встать. Где-то там были мои ноги. Что это, что это за прутья или ветки? Мои ноги запутались в кустарнике. Руку мне, помоги, помоги!

- Опять руку? Ладно, держи, дурачок.

Пыль и солнце в глаза. Жаркий пот на лице. Это хорошо. Это выходит наружу болезнь. Далее - сон, сладкий сон, уход в неведомое, куда меня зовет голос и ведет эта прохладная мягкая рука...

Чистый, светлый день. Горница. Стены дома сплетены из прутьев и обмазаны глиной. Местами штукатурка отвалилась и её необходимо подновить. Рядом с постелью - стол, на котором полным-полно каких-то плошек и пузырёчков. Запах трав, сырой глины и ещё чего-то, кажется - выделанной кожи.

Одеяло - чистое, мягкое, сшитое из разноцветных лоскутков. Под ним, где-то там должны быть мои ноги. Ощупаем...

Руки едва слушаются. Как отсохшие, ох...

Вместо ног - опять переплетенные прутья. Ну-ка, пошевелим пальчиками...

Смотри-ка, совсем не больно.

Колыхнулась занавеска. За ней кто-то есть... Сейчас она отодвинется...

- Проснулся! Рагна, он проснулся!

Её глаза похожи на два больших цветка... Кто ты, незнакомка? Я не знаю тебя...

Большой одноэтажный дом, как и все дома в поселке, стоит торцом против ветра. Его столбы и стропила из дерева, промежутки между ними густо заплетены прутьями ивы, снаружи и внутри густо обмазаны глиной. Венчает дом большая крыша из тростника и соломы. Ограда вокруг дома - чтобы крышу не объедали козы. Коров, овец и коз помещают тут же, в южной части дома, а очаг, на котором готовят пищу - в северной. Во дворе почти без перерыва пылает большая костровая печь; горшки, сырые и обожжённые, стоят под навесом.

Рагна, востроносая старуха с необычно живыми и молодыми, блестящими чёрными глазами, принесла и поставила на стол тарелку крапивного супа, к нему - горячую пшеничную лепешку и, в особой тарелочке - немного порубленной с чесноком и залитой простоквашей ливерной колбаски.

- На, поешь-ка, паренёчек. Как там твои ходилки? Не отвалились ещё? Ты осмотрела его, а, Тайра?

Та, кого она называет этим именем, (а слово "тайра" по-тагрски означает "ящерка"), прислонилась к одному из столбов хижины. Она покусывает прядку волос и с усмешкой и вызовом глядит на Тинча. Ей всего-то лет четырнадцать-пятнадцать, однако формами она походит на взрослую девушку. Её лицо можно назвать чересчур смуглым для жителей Тагр-Косса. Небольшой, чуть приплюснутый нос, чувственные губы, чуть опущенные вниз уголки рта; под узкими серпиками бровей - огромные глаза - миндалевидные, широко раскрытые, насмешливые... В накинутом на голову пуховом платке, одетая в широкое бесформенное платье, она, в первую минуту кажется Тинчу безобразно толстой, почти уродливой. Но в это время Тайра прекращает, наконец, выжидательно покусывать свои, ниспадающие из-под платка тёмно-каштановые волосы и изящной кошачьей походочкой направляется к постели больного.

4

Тинч ощутил прикосновение ко лбу всё той же ладони.

- Всё в порядке, жара нет, - низким, взрослым, совсем не девчоночьим голосом сказала Тайра. - Ну-ка, поглядим, как там поживают твои ноги.

Она приподняла одеяло и Тинч увидел, что стало с его ногами. Точнее, самих ног он не увидел - только мягкие лубки, сплетенные из прутьев.

- Сколько дней я так... валяюсь? - спросил он.

Тайра подняла пять пальцев и два. Неделю!

- А как же я... - поперхнулся, покраснев Тинч. Показал в воздухе указательным и средним пальцами - как будто пошёл.

- А так, - и Тайра, улыбаясь, достала откуда-то из-под одеяла бурдючок с широкой глиняной горловиной.

- Как захочешь - вот, теперь сам.

Тинч хотел было сказать что-то, но вместо этого махнул рукой - что уж там! - и потянулся за ложкой. Рагна и Тайра помогли ему приподняться и, подтянув заплетённые в прутья ноги, сесть на постели. С непривычки немного закружилась голова, рядом - близко-близко - мелькнуло лицо Тайры.

Её волосы приятно пахнут чем-то, кажется - ореховым маслом.

- Подкрепись немного, потом позовешь кого-нибудь из нас, - наказала девочка. - Сейчас тебе много есть нельзя, зато можно пить простоквашу. Попробуй, это вкусно!

Спустя три дня с ног сняли лубки, убрали овечью шерсть, размотали пропитанные бальзамом бинты, и Тинч впервые за эти десять дней увидал свои "ходилки" - жёлтые от сходивших кровоподтеков, худые, с повисшими, не подчиняющимися хозяину мышцами. Тайра - или Тайри, как теперь по-дружески называл её Тинч - осторожно, мягкой мочалочкой протёрла и прощупала каждый суставчик, не забыла ни одну, самую малую косточку.

- Пошевели-ка пальцами.

Это можно. Это я привык. И не больно совсем.

- Что-то туго идет. А так попробуй.

Она как-то по-особому захватила его ступню. Теперь было больно. Тинч не выдержал, дёрнулся. Даже очень больно.

- Понятно. Это надо будет размять. Больно? Пускай. Болит - значит заживает... Разминать сам будешь. Не разомнёшь как надо, придется костыли покупать. Понял?

Говорила она с каким-то странным акцентом, не то келлангийским, не то элтэннским. Везет мне на иностранок, усмехнулся Тинч.

- Ты чего это ухмыляешься?

- Да так... Вам заплатили за моё леченье?

- Заплатили сполна, не бойся. Ты у нас даже выгодный... Теперь давай-ка присядем. Вот так. Смотри внимательно.

Она усаживается напротив, на плетёном стульчике, на коленях у нее дощечка, к ней приколот листок бумаги, на котором нарисованы по кругу буквы.

- Положи ладони. Или просто возьмись руками. Так.

Они сидят, прижимаясь колени в колени, и это непривычно для Тинча.

- Теперь смотри точно в центр, на эту большую чёрную точку.

Она глубоко вздыхает, на миг прищуривает глаза, после чего округлым жестом, словно взмахнув крылом, помещает правую ладонь посреди круга. С этого момента её рука превращается в самостоятельное существо. Приподнимаясь на указательном пальце, она с шорохом скользит по шершавой бумаге, перебегая от буковки к буковке.

Тинч понял - из отдельных буковок слагаются слова, из слов - фразы. Тайра, как будто рука принадлежит вовсе не ей, с интересом вглядывается, что сообщит её указательный палец.

- Чего это ты? - наконец, не выдерживает Тинч.

- Вопрошаю духов. Тихо, не мешай.

Палец с прежним упорством порхает от буквы к букве. Временами он останавливается, замирая там, где в круге крупно написано "ДА". В это время губы Тайры слегка шевелятся. Тинч понимает: она задала вопрос.

- Ишь, разговорился! - хмурится она.

В конце концов, Тайра чуть наклоняет голову, словно бы прощаясь с кем-то невидимым и уронив руку с дощечки говорит:

- Всё! На сегодня хватит. Затылок не болит?

- Немного, - признается Тинч. У него и в самом деле слегка болит затылок и кружится голова.

- Это с непривычки. Пройдёт... Главное, они сказали, что кости целы, сухожилия не порваны, мышцы восстанавливаются. Тебя просто придавило... немного. Дней через десять плясать будешь!

- Как дней через десять? А работать?

- Вначале ходить научись, работяга!

Она расхохоталась, чему - непонятно... А глаза у нее - ну и глазища!

Вечером того же дня его навестили друзья с завода. Принесли с собой вещи, которые оставил Тинч - сапоги, стопку изрисованной бумаги, всякую мелочь. Принесли его деньги. Притащили с собой беднягу Клема, у которого горели уши.

- Ты уж прости его, Тинчи. Он всё это время сам не свой ходит. Мы и говорим: ты, дурила, Бога должен благодарить за то, что послал тебе такого друга. Сам покалечился, а товарища спас. Ты, как поздоровеешь совсем, приходи. Какую-никакую, работу подыщем...

Попили чаю на степных травах - мяте и ромашке, похвалили Рагну и Тайру, осведомились, не надо ли чего, степенно разошлись.

- Это кто, твоя девушка? - Тайра держала в руке один из его рисунков.

Тинч пожал плечами, выражая ту мысль, что неплохо бы спросить, прежде чем шарить по чужим вещам. Однако, Тайру это не смутило:

- Ничего, красивая. Девочка со странным именем...

- Откуда ты знаешь?

Тайра скосила глаза.

- Ты в бреду много чего наговорил. Любишь ее, я знаю. А у неё есть другой парень и она, глупышка, конечно, пойдет к другому. Блаженных девушки не любят. Скучновато с вами, блаженненькими... А я, например, люблю, когда мужчина может красиво дать другому в морду...

Тинч пожал плечами - он умел и это. Кабы не ноги...

- Положи рисунки на место, - сказал он. Тайра послушно придвинула стопку изрисованной бумаги поближе к нему, положила сверху обломок карандаша. Ни говоря более не слова, подобрала складки мешковатого цветастого платья и ушла за занавеску.

Там у неё - как давно приметил Тинч - было оборудовано что-то вроде маленькой настольной мастерской. Пользуясь вырезанной из камня кругляшкой, она вначале растирала порошки: красную и желтую охру, гематит, голубую глину, мел, ещё какие-то синие и зелёные минералы. Потом шёл сложный процесс приготовления красок. Комната наполнялась запахами растворителей и масел.

Большую часть времени Тайра просиживала именно там, за цветастой занавеской, расписывая узорами маленькие и средние горшочки, глиняные игрушки и свистульки. В горшочки закладываются мази и снадобья, а для того, чтобы лекарство не потеряло силу, узор должен быть нанесен особенно тщательно.

С особой любовью она разрисовывала игрушки.

- Это - волк. Это - тюлень. Это - чудовище, из морских глубин. А вот этот, стра-ашный! - это дикий горный обезьян из Майландии...

- Разве есть такая страна, Майландия? - спросил Тинч.

- Конечно, есть. Даже если на самом деле вроде бы и нет, но ты придумал, то значит - есть.

Однажды Тинч от нечего делать попросил принести ему кусочек глины. Он решил показать ей, как на его родине, в Коугчаре лепят глиняных солдатиков.

Солдатики получились что надо. Небольшие, с полпальца высотой, одетые в шинели до пят - что давало им устойчивость, самых разных полков и армий. А когда Тайра обожгла их в печи и Тинч тонкой кисточкой из волчьей шерсти раскрасил армию во все возможные и невозможные цвета, с кокардами и лентами, пуговицами, шнурами и аксельбантами, восхищению девочки не было предела.

- Рагна! Рагна!.. Беги же сюда скорее, погляди!

- Да, это тонкая работа, - оценила труд старуха. - Вот ты бы тоже научилась так. На рынке они пошли бы лучше, чем твои крокодилы.

- Скажешь тоже... Сразу: рынок, на рынок... Человек для души делал...

- Твоя душа кормить тебя не будет. Или замуж выходи, или будь добра - работай. Вот и Тинч тебе поможет.

- Не гони человека. Пускай сперва ходить научится.

С ходьбой у Тинча дела и в самом деле шли плохо. То ли мышцы ослабли из-за долгого лежанья, то ли там, внутри всё что-то с чем-то не срасталось. Опираясь на плечо Тайры, он мог сделать несколько неторопливых шагов, но самостоятельно, даже опираясь на палку, не мог совершить и двух-трёх.

- Ладно, - в конце концов сдалась Тайра. - Погодим с ходьбой. Разминай ступни, поворачивай так и этак, в коленях ноги сгибай. Дней через пять ещё попробуем.

И - куда-то пропала на несколько дней...

Глава 15 - Тайри (окончание)

- Да будут благословенны, о Мастер, ладони и пальцы Твои, что вселяют в плоть безжизненную души и заставляют сердца трепетать при виде воплотившегося замысла Твоего!

Воистину велик Ты, обладающий тайной Творения!

"Легенда о Горшечнике"

1

Старуха, в ответ на расспросы Тинча только хмыкала.

- Нет? Ну и что, что нет. Женишок, знать, опять завелся.

- Опять? Как это, "опять"?

- Ну, опять... Это ведь тебе, паренёк, ещё век в недопёсках ходить, а ей, по всем статьям - пора... То-то я смотрю, она мне снова про какого-то молодого лейтенанта песни пела...

- Она ваша внучка? - спросил Тинч.

- Да нет, ты разве по лицу не видишь. Заморских кровей! А отец - тот келлангийцем был. Моряк, он и есть моряк. Имя у него какое-то чудное. То ли Прен Дайгир, то ли Дрен Пайгир...

- Случаем, не Птер Грэйа? - поинтересовался Тинч. - Тот... знаменитый пират с Анзуресса?

- Вот-вот, он самый! Жену сгубил, дочь обесчестил, она и сбежала. Правдой, неправдой - добралась сюда, а здесь - прижилась... Ты её, парень, смотри не обижай, - разоткровенничалась старуха. - Нелегко ей приходится. Это только люди говорят: "Рагна вылечит; Рагна на ноги поставит; помоги больному, Рагна", а делает-то всё - она. У меня ныне и руки, и глаза не те... Когда тебя принесли, она дни и ночи от тебя не отходила. Ты всё просился за руку подержать... уже и не помнишь, конечно. Как пойдёшь от нас - не забывай, заходи, она будет рада.

Теперь Тинч большую часть дня проводил в тренировках. Если не удавалось сразу сделать нескольких шагов, он вставал на четвереньки и это было легче. Сидя и лёжа он поднимал ноги, опускал ноги, сгибал ноги, разгибал ноги... Вскоре ему удалось без посторонней помощи пройти через всю комнату, туда и обратно. В тот вечер он лёг, жалея, что поблизости не было Тайры - порадовать её своими успехами.

Поздно ночью его разбудили крики.

- Р-рагна! - кричала Тайра. - Р-рагна! Сюда иди... Р-рагна! Да где ты там?..

- Господи! Господи, что с тобой!

- Хар-рош причитать, тащи горячей воды, полынь, ромашку! Бинтов побольше! О'на харрактанайя! Шевелись, каракатица старая!

- Воротилась, коза! - обиженно бубнила, разжигая огонь, старуха.

- Р-рагна! У нас найдется выпить?

- Только водка из твоих запасов. Ты сама велела тебе не давать, даже если драться полезешь...

- Ладно, помоги раздеться... Да поосторожней хватайся, ч-чёрт!

- Ты бы потише. Тинча разбудишь.

- Тинча? Да на кой он сдался... Тоже мне. Рисуночки всё чертит... В солдатики играется, ребеночёк малый... А меня тут, ты понимаешь, меня-а...

Разговор перешёл на шёпот и Тинч более ничего не услышал. Да и не хотел слышать... Вскоре он вновь заснул, хотя остальные обитатели дома в эту ночь заснули не скоро.

Утром он проснулся рано и поначалу долго не решался показать, что не спит. Он лежал с закрытыми глазами, не зная, как себя повести теперь, и что говорить теперь, и о чём говорить...

Никогда ещё он не чувствовал себя таким маленьким...

Быть может, Тайра права, и он - и в самом деле блаженный дурачок, по-детски верящий в чью-то любовь и нежность?

Брось глупости думать, прервал его мысли внутренний голос. Дурачки и блаженные не нанимаются за кусок хлеба и пару грошей на завод и не ходят в море с рыбаками. У какого дурачка ты видел на руках мозоли? Какой дурачок в жизни стоит на ногах крепче, чем ты?

Вспомнив о ногах, он сразу открыл глаза. Конечно! Ведь он так мечтал порадовать свою целительницу!

Тайра, накрутив на шею платок, мрачно восседала за своим столиком.

- А, проснулся, - хмуро приветствовала она Тинча, отставляя один горшочек и принимаясь за новый. - Долго спать научился.

- Что у тебя с горлом? - спросил Тинч.

- Так, ерунда.

- Простудилась?

- Инта каммарас, а твоё какое дело? - Тайра привстала со стульчика. - Твоё-то, например, какое дело? Рагна! Р-рагна! Слышишь? Я простудилась! Ха-ха-ха! Р-рагна, чёрт подери! - взвизгнула она, ударяя об пол горшок, который только-только начала покрывать затейливым узором.

- Ожоги у меня там, понял? Сигарками меня прижигали, понял? Чтобы я шустрей под ними вертелась, понял? Дерьмо вы все, мужики, понял? И вкус у вас как у дерьма. Ещё вопросы есть?

- Есть. Кто?

- А ты что, сейчас туда пойдешь, что ли? Да куда ты пойдешь, безногий... Лежи уже, убогий. Не нужны мне твои сочувствия, понял? Дурачок. Блаженный. Ты же у нас святой? Мечтатель сопливый...

Она протянула руку за следующим горшочком.

Тинч спустил ноги с постели. Первые несколько шагов дались ему с трудом. Но потом он, собрав силы, доковылял-таки до стены - снять висевшую на гвозде связку веревок.

- На, держи! - и швырнул верёвки ей под ноги. - Иди теперь, повесься! Только тазик подставь, чтоб полы не запачкать!

Тайра медленно приподнялась со своего места. Таких глаз, в которых сочетались бы изумление, гнев, страх, жалость и снова изумление, Тинч никогда не видел. Казалось, мгновение - и она, как тигрица, выпустив когти, бросится и разорвёт его на части. Потом в ней как будто что-то сломалось, глаза наполнились слезами. Она, бессильно поникнув, выронив кисть, искусала красивые пухлые губы. Закрыла лицо руками...

- Ты... Ты?.. Сволочь!.. Как ты смеешь... Как ты смеешь...

- Ну, вот что! - повысил голос Тинч. - Ты здесь это, значит... вешайся, а я, пожалуй, пойду своей дорогой. Загостился! Где тут были мои сапоги?.. Р-рагна!..

Он сделал два шага и почувствовал, что ноги отказывают ему. В глазах сделалось зелено. В последнее время у него сильно болели кости, особенно ночью, когда приходилось стискивать зубы, чтобы не застонать, переворачиваясь с боку на бок. Поэтому он частенько вставал ночами и, насколько получалось, ходил, наклонялся, приседал до изнеможения - чтобы за усталостью не чувствовать боли...

Тайра вовремя подскочила, подхватила его под плечо.

Уложив Тинча на постель, старательно укрыла больного одеялом, подоткнула со всех сторон, а сама тихонечко, тихо-тихо присела рядом.

- Тинчи, прости меня. Прости. Я, конечно, не должна была доводить тебя до такого. Ты... ночью, конечно, всё слышал?

- Скажи, Тинчи, - продолжала она, схватив его руку и прижимая её к своей мокрой от слёз, бархатистой на ощупь щеке, - ты ведь всё на свете знаешь!.. Есть ли она где-нибудь, любовь? Или её кто-то выдумал, чтобы поиздеваться над нами? Если так, то можно... и ограбить. И убить. И даже поиграть в карты... на близкого тебе человека. И проиграть его в эти карты... Можно ли теперь вообще друг другу верить? И зачем это вообще Бог сотворил человека, если в человеке этом не должна существовать любовь? Если в его душе нет света, а есть непроглядная тьма без конца и без начала? Тогда зачем вообще жить?.. Ладно, ладно, - притворно отмахнулась она. - Не бойся, не на такую напал. Теперь точно вешаться не побегу, а ведь думала, честно, думала... Дурачок мой блаженный, ведь ты меня спас...

- Врёшь, - отозвался Тинч. - Ей-богу, врёшь...

- Ну, вру. А что, нельзя? Я ведь плохая, Тинч. Ты что, до сих пор не понял? Я девка. Я оторва. Я шалава... Но теперь я буду жить! Назло им всем буду жить! Они узнают, они поймут, с какой ведьмой связались!

- И опять врёшь. Никакая ты... не ведьма. И не... шалава. Ты просто глупая девчонка, которой захотелось поиграть во взрослые игры. Обожглась и рвёшь сердце себе и людям.

- Погоди, погоди! Как ты сказал? - встрепенулась Тайра. - Это ты сказал?

- Ну, я... Иногда... находит что-то, ты же знаешь. Скажи-ка лучше... Тебя можно попросить об одной важной вещи?

- Конечно, проси о чем угодно!

- Ты не подогреешь мне супу? А то страсть как есть хочется.

Странная гримаса появилась на её лице. Углы рта опустились книзу, но... - и Тинч готов был поклясться в этом, - то была улыбка!

- Что ж. Как любил говорить мой папаша, - молвила она, хохотнув, - "голодный зверь - здоровый зверь"...

- А ты всё-таки сволочь, - прибавила она, едва сдерживаясь, чтобы не расплыться в улыбке до ушей. - Большая-пребольшая сволочь. Ах, давай я тебя расцелую!..

Тем же вечером Тинчу впервые устроили ванну.

- Расцарапаю тебя всего! - твердила Тайра, с удовольствием массируя ему спину щипками пальцев и длинными заостренными ногтями.

2

За слюдяными окнами падал снег. В доме с утра было тепло и тихо. Тайра прибиралась по дому и заглянула в комнатку, где всё спал после ночной работы Тинч.

На столе у его постели рядами выстроились свежевыкрашенные фигурки. Здесь были солдатики в чёрных, синих, темно-зелёных мундирах, в панцырях и кольчугах, в киверах, шлемах и фесках, с барабанами и знаменами, пушками и винтовками, со щитами, мечами и копьями, пешие и конные. Их были сотни.

Тинч завершал работу над армией Бэрланда. Лаковые, ярко-красные как кровь мазки ложились на белую глину.

Вечером Тайра, довольная, что может хоть чем-то обрадовать его, вбежала в комнату, неся в протянутой руке треугольный армейский конверт:

- Ну-ка, ну-ка, вставай и пляши! Забежала, как ты просил, на почту, а там - лежит...

Тинч едва не испортил очередную фигурку. Он нехотя отложил кисть и, вместо того, чтобы, как предполагала Тайра, сразу же броситься за письмом, пробурчал:

- Вспомнил-таки... ладно. Давай сюда.

И - пока читал то, что было написано ровным, твердым отцовским почерком на сложенном вдвойне листе бумаги, сохранял каменное молчание. Наконец, небрежно подсунув письмо куда-то под листки с эскизами, проронил сквозь зубы:

- Как всегда. Всё вокруг да около. Я же его совсем не о том просил...

Нашарив кисть, как ни в чём ни бывало, продолжил за работу. Почувствовав недоумевающий взгляд девочки, решил объясниться:

- Я в своём письме спрашивал, когда он, в конце концов, собирается возвращаться домой. Три года - не три дня. И сообщил, что буду ждать вестей о возвращении его полка. И назначил место встречи - в самом центре соборной площади, что в Коугчаре.

- А почему не дома?

- Кто его знает, будет ли стоять к тому времени дом... Считай, что я тоже, вроде тебя, этот самый... ясновидящий.

- Но, если он сейчас в действующей армии, его могут не отпустить.

- Как уходить украдкой - это он умеет. Пусть найдет какую угодно возможность вернуться. Я отпишу письмо, завтра отнесешь на почту...

- Ты какой-то странный. Другой бы порадовался...

Вот и порадовался, грустно усмехнулся Тинч. Как мы там в школе проходили?

"Вот проснулися поутру наши солдатики, скоренько оделися, умылися и дружненько построилися. Глядь: а мимо сам господин генералик идет!!! Ой, как обрадовалися наши солдатики, по команде "смирно" встали и ну любимого командира приветствовать! Доволен остался генерал строем и выправкой солдатиков, и честь им отдаёт. Что же мне, думает, с такими молодцами делать? Подумали они вместе, подумали, да и решили идти на войну... Дружно затянули боевую походную песенку..."

- Ненавижу это, - неожиданно, вслух ответил он. - Ненавижу войну. И отца своего - ненавижу!..

Тайра присела рядом, обняла за плечи, посмотрела глубоко:

- Что это ты вдруг. Нельзя, не надо так. Отец... он и есть отец. Может, мне поколдовать, чтобы он быстрей вернулся? Я умею.

Тинч вспомнил то, что слыхал от старухи, прикусил язык. Действительно, что за дурака он тут валяет.

На отдельной подставке разместились фигурки иного рода. Тайра разглядывала каждую по отдельности, после чего осторожно ставила на прежнее место.

Тинч говорил, что это - персонажи его грёз. Вот это отшельник"таргрек" в чёрном плаще с капюшоном. Вот это - мальчишка в долгополой отцовской куртке и с книгой, прижатой к груди. Вот - старушка-знахарка с пучком лекарственной травы в руках. А вот это - это, может быть, она...

А ещё, во множестве - горожане и рыбаки, солдаты и матросы, тагры, чаттарцы, элтэннцы, анзурессцы, келлангийцы, бэрландцы... Застывшие с сетью рыбака, гарпуном морского охотника, мастерком каменщика или кнутом табунщика, киркой горнорабочего и ружьём солдата. Матери с младенцами на руках, играющие дети, путешественники, бродячие актёры, заводские рабочие, крестьяне за плугом, священники, короли, шуты и маги...

Трудись, о мастер, разминай комки,

Меси свою податливую глину,

Пусть две твоих неистовых руки

Слепую плоть пронзят до сердцевины.

Пожар ладоней, пальцев нагота...

Ты разрушаешь, чтоб построить снова

Свой мир, где так не вечна красота,

Но вечно вдохновение живого...

Особый очаг в доме находился посреди помещения, дым от него уходил вверх, к стропилам. Над огнём непрерывно кипел и булькал огромный котёл. Тайра зачерпнула воды и, отставляя кожаное ведро подальше, чтобы не ошпариться, понесла кипяток к коробу с глиной. Затвердевшую и прихваченную за ночь морозцем глину требовалось разводить кипятком и месить ногами. Она перехватила ленточкой волосы, подобрала ремешком складки платья и, сбросив меховые чуни, принялась за дело.

Тинч сытно позавтракал и с охотой взялся за кисть. За ночь в костровой печи дозрела новая партия фигурок.

Неотрывный взгляд из-за плеча не давал ему покоя. Тайра, тихонечко выбравшись из короба и, переступая босыми ногами по полу, подошла и, почти не дыша, прислонясь к столбу, наблюдала за ним. Темно-красное, расшитое райскими птицами и драконами платье её было туго стянуто в талии (и с чего он взял, что она толстая? Ничуть не толстая). На смуглых ногах застыли капельки глины.

- Тайри! - позвал Тинч, прерывая работу. - Ты научишь меня работать с кругом?

- С каким, гончарным?

- Нет, буквенным, что ты, помнишь, рисовала на бумаге?

- Господь Бог, между прочим, на гончарном круге людей лепил... А то - так, ерунда, забава. Игрушки!

Игрушки, подумалось Тинчу. Игрушечки. Видали мы, как вы относитесь к этим игрушечкам.

- Погоди-ка... - она, присев, нырнула куда-то вглубь верстака и из-за зарешеченной дверцы извлекла запылённую книгу.

- "Таргрек или Отшельник" - прочитал Тинч на обложке, - "Линтул Зорох Жлосс"...

- Здесь обо всём. Бери её, насовсем. На память...

- "И был Бальмгрим...", - прочитал Тинч, раскрывая первые страницы.

- "...И был он смелым, сильным, весёлым, - подхватила Тайра. Глаза её возбужденно блестели, - да таким удачливым - всё, за что ни брался, у него получалось. Сажал ли дерево - да какое вырастало дерево! Строил ли дом - да какой вставал дом..." Знаешь, а по ней гадать можно. Давай посмотрим, например, какова будет моя судьба... Я назову номер страницы, а ты прочитаешь первые строки сверху.

Она назвала и Тинч не без интереса прочитал:

- "Кусочки чёрствого ржаного хлеба размочить в кипячёной воде с молоком и с двух сторон обжарить в растительном масле. Посолить. Добавить репчатый лук и зелень..." Продолжать дальше?

- Хватит, хватит! - она держалась за живот от смеха.

- А что, плохое предсказание? Дёшево и вкусно...

- Тинчи!..

- Ну, что ещё?

- Ты знаешь, а я, кажется, в тебя влюбилась. Только ты не бойся, я тебя жениться не потащу. Да и стара я для тебя.

- Опять играешь?

- Ну, уж мне чуть-чуть и поиграться нельзя! Ну-ка, давай ещё раз попробуем. Я задумаю желание, а ты погляди.

- "Лунный свет, - прочёл Тинч, - падал на левую руку молодой графини. Усталая и счастливая, она радовалась наступившему покою. Она была обнажена... Любовь хранила её счастье, которому не было границ.

- Ах, милый герцог, - произнесла она, лукаво усмехаясь, - Ваш добрый гость в моём доме сегодня был необычайно учтив и тактичен, хотя, признаться откровенно, я была бы не прочь, если бы он повел себя и не столь утонченно.

- О графиня! - отвечал ей герцог, - О, если бы Богу было угодно скрестить наши пути не вдруг, и - о, если бы это могло продолжаться вечно! Знаете ли вы, как сказал однажды поэт:

...Ещё пред нами не предстал

Рассвет разлуки скорой,

Вот - опрокинутый бокал,

Вот - смутный свет за шторой,

Вот - пальцы тонкие твои

В моей неловкой длани,

И на ладонях, как ручьи -

Следы земных желаний...

Там, завтра - Сдержанности сталь,

За ней, в полупоклоне -

Ползет слюнявая Мораль

В монашьем балахоне,

И теплым лужицам сродни

Отверстия глазные

У возомнивших, что Они -

Вершат судьбы земные.

Там Зависть чёрный рот скривит,

Там, с резвостью лакейской

Поднимут Здравый Смысл на щит

Премудрости житейской.

Пред сим хоть голову сорви

Со шляпой - без вниманья,

И тщетны жалобы Любви,

И тщетны оправданья.

Ещё лик Солнца не багров

В предгрозовом знаменьи,

Ещё под колокола рёв

Не брошены каменья,

Ещё способны мы опять

В поруганном спектакле

И роль - до капли исчерпать,

И яд - испить до капли.

Ещё живёт среди времён

Оболганный с амвонов

Тот, исключительный Закон

Средь всяческих законов,

Тот, обжигающий уста

Из глубины подспудной

Огонь слепого Естества

И Страсти безрассудной,

И пусть, вне лжи, вне суеты

Его вершится Слово:

Пусть Ты и я,

Пусть Я и ты...

И - ничего другого!.."

3

- "И сказал ему на то Великий Дух:

- Запомни, друг мой, что на земле, этой обители грешников и убийц, имеют ценность лишь любовь, боль и трепет за ближнего своего. Прости людям, что глаза их слепы, а уши закрыты для твоих увещеваний. Из мира снов ты проникнешь в мир света, из мира боли - в мир блаженства, и тысячи звезд осыплют дорогу твою золотом истины. Помни, что если разум твой не омрачен ненавистью, то путь твой в царство Божие открыт, и ты увидишь души такими, как они есть, и зачерпнёшь из вод источника вечного, и растает грусть, и чистая любовь озарит дорогу твою...

- Помни, однако, что как в Пресветлом Храме есть место святое - куда допускаются все, место святое святого - куда допускаются лишь служители, и место святая святых - куда допускаются только избранные, так и в доме твоём горница - место святое, место приёма гостей. Спальня - место святое святого, где имеют право бывать лишь домашние. Постель супружеская - место святая святых..."

"...И спросил Седрод Отшельника:

- Скажи, о Таргрек, в чём смысл жизни?

- Я говорил об этом со Смертью, - ответствовал Таргрек. - Я - единственный из смертных, кто разговаривал со своей смертью будучи живым. На этот вопрос она, вечно юная Дева, Меняющая Жизни, отвечала так:

- Путь человека - извилистая линия, а смысл её - дорога. Или ты мелочишься и бросаешься на жареное, или ищешь и подбираешь с неё драгоценные камни... Я ищу тех, кто понял это. Я люблю, я направляю и я убиваю тех, кто осознал это счастье, во имя новой жизни.

- А что такое счастье, о Таргрек? - спросил Седрод. - Быть может, Великая Дева сказала тебе и об этом?

- О да! - ответил ему Таргрек. - Счастье, сказала она: это, во-первых, быть свободным от страданий, во-вторых - твёрдо знать, чего желаешь добиться, и в-третьих - оставаться самим собой.

- А как же любовь, о Таргрек? - спросил Седрод.

- Любовь - это счастливейшая связь от Бога, что помогает и велит человеку достигнуть вершины в понимании себя и мира, - отвечал ему Таргрек..."

- И скажи мне, Тинчи...

Тайра сидела, поджав ноги, на лежанке, совсем близко от него. Свет керосиновой лампы выхватывал из темноты её лицо - крутой упрямый лоб, огромные беспокойные, бешеные глаза, чьи зрачки были расширены, как у встревоженной пантеры; иссиня-чёрные, с искоркой волосы, рассыпанные по узору грубо вязаного свитера, надетого прямо на голое тело. Из-под напряжённой смуглой кожи выпирали коричневые ключицы. Сильные пальцы с длинными ногтями туго обхватывали блестящие в свете лампы, округлые колени.

- Скажи, ты действительно веришь всему этому?

- Верю.

- И ты думаешь, что где-то там, в каком-то царстве, нам с тобой будет лучше, чем тут, на Земле?

- Я не знаю, где это царство, - ответил Тинч. - Но мне кажется, что человек и здесь может быть... должен получить хотя бы капельку счастья.

- Скоро ты уходишь...

Это было правдой. Клем подыскал для товарища подходящую работу. В Башне Тратина, где проживало братство художников, требовался уборщик.

"Заодно и рисовать поучишься..."

Договор был заключён, вещи собраны, и назавтра с утра ожидался Клем - провести в центр Бугдена, познакомить с будущими хозяевами.

- Ты не бойся, я буду себя хорошо вести, - сказала Тайра, не отводя от Тинча напряжённого взгляда, помрачневшая и загадочная как Удана.

Потом добавила строго:

- Погаси лампу. И иди ко мне.

Тинч, чувствуя, как всё сжимается внутри, неловко повиновался.

- Не знаю, я, наверное, воровка, воровка, - ласкаясь, приговаривала она. - Ворую чужое счастье, но, знаешь, ведь мне тоже иногда хочется, так его хочется, хотя бы капельку... ну, обними меня, ну хотя бы чуть-чуть, крепче, крепче...

И он, подавшись к ней, впервые в жизни почувствовал на губах всю полноту, влажность и мягкость поцелуя и - действительно, обнял её, и даже не чуть-чуть, а по-мужски, грубо и сильно, крепко-крепко-крепко...

- Я знаю, знаю, - шептала она, задыхаясь в его объятиях. - Ты путешественник, ты долго со мной не останешься. Но я всё равно буду любить только тебя, только тебя, ты слышишь, только тебя...

Среди холодных скал и замерзших рек этого мира, крепко обнявшись, согревая друг друга, мирно спали двое... Были ли они уже взрослыми? Были ли они детьми? Ведал о том, очевидно, лишь один, Сам вечно молодой и седобородый Господь Бог...

Приворожи меня, приворожи,

Заставь остановиться на пороге,

С собой незримой ниточкой свяжи

Солдата, заглянувшего с дороги...

Рассыпь по небу звезд алмазных горсть

Над полем нераспаханным, уснувшим...

Так долго шёл он,

Столько горьких верст

В его котомке, плечи оттянувшей.

И с исповедью скорой - не спеши,

В молчании само созреет Слово,

Чтоб истинно пред Богом две души

Соединить безгрешно и сурово.

Над нами небо Вечности вскружит,

И ввысь умчатся золотом чертоги...

Приворожи меня, приворожи,

Заставь остановиться на пороге!..

Глава 16 - Башня Тратина

Подобно молнии-пружине

Исполнен дерзости, опять

Ты скромный лик своей Богини

Решил у плоскости отнять.

Твой карандаш плясал сердито,

Стуча, крошился на листе

И возникали Афродиты -

Совсем не те, не те, не те.

Ты клял себя в порыве рьяном

И недостойным, и лжецом,

Долбил бумагу как тараном

И тёр измятое лицо...

И - в новый бой!

И - в бой сначала!

Чтоб, в гневе, в боли рождена,

Из многоликости восстала

Неповторимая,

Одна!

"Баллада о Художнике"

1

Башней Тратина в Бугдене прозывали большой трехэтажный особняк с высокой гребенчатой крышей. Былой чудак-хозяин украсил его прихотливым карнизом с зубцами и декоративными бойницами - за что дом и получил это прозвище. Со временем Харман Тратин перебрался жить в родной Бэрланд, а бастион его имени несколько раз переходил из рук в руки, пока его не присмотрел под свои планы некто Моуллс, полуразорившийся богач и художник-любитель - с намерением основать здесь братство художников.

В первом этаже Башни размещались мастерские, где резчики по дереву трудились над изготовлением причудливой тонкой мебели. Её продажа приносила Моуллсу доход, позволявший неплохо сводить концы с концами. Здесь же, в душных, пропахших серным газом комнатках, трудились ювелиры, а в просторных залах учились рисовать будущие художники. Второй этаж дома был отведен под столовую и спальные комнаты. На третьем размещался сам Моуллс - его собственная мастерская, спальня и небольшой гимнастический зал. Заходить сюда дозволялось лишь по специальному приглашению. В мансарде жила и принимала пищу прислуга.

Помимо всех этих помещений, под Башней существовали глубокие подвалы, и о том, что хранилось в тех подвалах мало кто ведал. Поговаривали, что дело тут не совсем чисто, а поскольку Моуллс, как все просвещённые люди того времени, не чуждался занятий астрологией и магией, о лабиринте подвалов и подземных ходов бытовали Бог знает какие слухи.

Тинч проживал в отдельной тесной комнатке с единственным окном, выходившем во двор. В ней было достаточно места для лежанки, табурета и небольшого стола. Одна из стен каморки, со стороны улицы была холодной, другая - тёплой... Странно, но Тинчу пришлась по душе эта келейная теснота, что позволяла собирать воедино мысли и чувства. И более - со временем он полюбил эту уютную норку, где в полном одиночестве можно было без помех читать книги, взятые под залог из городской библиотеки, а порой, как накатывало желание - по-прежнему доверять бумаге свои зарисовки.

Оказалось, что братству художников требовался не просто уборщик, но по совместительству и истопник. Последнее, впрочем, оказалось делом несложным. Надо было лишь время от времени следить за работой керосиновой форсунки и не забывать подливать воду в бак. Чудо-аппарат работал безотказно, а если что - отключался сам. Если не считать того, что от Тинча теперь вместо прокислого пива всегда попахивало керосином... хотя, с другой стороны, керосином попахивало от доброй половины жителей города.

Неплохое жалованье позволило приобрести тёплые вещи, его вполне хватало на еду, а в каждый пятый день - для посещения бани. Свечи, карандаши и бумагу Тинч доставал в мастерских. Уборку полагалось делать два раза в день, во время обеда и поздно вечером. Он дожидался, пока ученики разойдутся и, припадая то на одну, то на другую ногу, подбирал обрывки и комки бумаги, оттирал пятна краски и клея, подметал стружки. Комки бумаги он потом тщательно расправлял и разглаживал. У каждого припасенного таким образом листка непременно была драгоценная чистая обратная сторона...

Испросить разрешения присутствовать на занятиях он побаивался: уроки стоили дорого, а уборщику не полагалось бывать в мастерских, пока шла работа.

Впрочем, Тинчу и самому не хотелось лишний раз показываться на людях. Он узнал, что среди учеников за ним прочно закрепилось прозвище "Хромой". Однажды, развернув очередной комок дорогой, белоснежно мелованной бумаги, которому он обрадовался - нечасто ему попадались такие трофеи, он увидел карикатуру на себя. То ли мальчик, то ли чертёнок со злым лицом заметает сор преувеличенно огромных размеров метлой.

Поначалу он обиделся. Затем, поразмыслив, аккуратно разгладил лист и пририсовал к куче мусора множество искаженных судорогой лиц и рук, схватившихся за карандаши, кисти и палитры. Наутро ученики, придя в мастерскую, нашли карикатуру приколотой кнопкой к одному из мольбертов.

Трое из них, каждый на голову выше Тинча, задержались в мастерской в обеденный перерыв.

- Ты, щенок, - сказал один из них.

- С тобой разговаривают, - заметил второй.

- Ребята, да он, верно, не только хромой, но и глухой! - хохотнул третий.

Тинч, старательно делая вид, что не обращает на них внимания, сметал щеткой опилки с верстака.

Очень жаль будет покидать такое удобное место. Очень жаль. Возвращаться в хижину Рагны ему почему-то не хотелось. Устроиться, например, выбивальщиком ковров? Сейчас их как раз удобно чистить свежевыпавшим снегом...

Но - как же его келья и его полные творческих полетов вечера, где он предоставлен только Богу и самому себе?

Ученички перекинулись взглядами и загадочно удалились.

Тинч успокоился, решив, что дело на том и закончится, хотя в его душе возникла неясная тревога, которая становилась сильнее по мере того, как он, хромая, поднимался по лестнице в свое убежище.

Дверь в комнату была приоткрыта. Листки бумаги с его эскизами усеивали пол. По ним прошлись ногами. На столе из всей стопки оставался рисунок, над которым он работал последние несколько дней...

К чертам лица Айхо непостижимым образом примешивались черты лица Тайри. Тинч ломал голову и тщетно пытался отделить одно от другого. Лицо, в конце концов, вроде бы и стало выходить похожим, но руки всё равно получались грубоватыми, сильными - такими месила глину дочь знаменитого анзуресского пирата.

Над морским горизонтом парили чёрные тучи. Из туч отвесно вниз высовывался узкий длинный хобот набиравшего силу смерча. Руки, над которыми трудился в последние вечера Тинч, должны были укротить этого, пришедшего с морских просторов зверя...

То, что было теперь пририсовано к протянутым в море рукам Олеоны, мы описывать не будем, равно как и оскорбительную надпись, возникшую над затянутым облаками горизонтом.

В первую минуту Тинч дрожащими от ярости пальцами схватил было ножницы, чтобы поскорее вырезать то, что сохранилось от первоначального изображения и спрятать хотя бы в книгу Линтула Зороха Жлосса - на счастье, её не нашли. Потом он передумал и, держа в пальцах изуродованный рисунок, спустился в мастерскую.

Видимо, всё-таки придётся податься в выбивальщики ковров...

Уроки начались и ученики привычно восседали за мольбертами, занятые на сей раз набросками с коллекции глиняных кувшинчиков - вроде тех, что лепила Тайра.

- Молодой человек! - осуждающе произнес преподаватель, высокий, нездорово желтолицый человек со свисающими усами и пронзительными глазами.

- Прошу прощения, - отвесил лёгкий поклон Тинч. - Меня только интересует, кто из ваших учеников сделал это.

И положил лист бумаги на стол перед учителем.

- Ладно... Я вас понял, ну и что же теперь... - нервно заметил учитель (не срывать же урок!). - Давайте займёмся этим случаем как-нибудь после. Извольте покинуть класс.

- Мне некогда, - твердо ответил Тинч. - Хотя... вообще-то, вы правы. Мне, в сущности, всё равно, кто это сделал.

И прибавил с усмешкой:

- Этого беднягу можно понять. У него в жизни никогда не было любимой женщины. И, скорее всего, не будет... На калек не обижаемся!

Обведя глазами недоумевающий класс, повернулся и неторопливо побрёл к двери.

Теперь он не чувствовал ни волнения, ни обиды.

Просто - какую-то бесцветную усталость внутри.

В этот момент кто-то крепко ухватил его сзади. Полуобернувшись, он с силой тряхнул плечами. Ученик, - а это был один из его недавних знакомых, - попятился и повалился, сшибая по пути мольберты.

- Молодые люди! - попробовал вмешаться учитель.

- Щенок сопливый... - прошипел, поднимаясь, ученик.

В его руках мелькнула стамеска. Окружающие, ахнув, рассыпались по сторонам. Не устрашился только Тинч.

Перед ним в мгновение ока пронеслись Урс и Анзуресс, и рыбацкая и матросская братва, и лихие кабацкие мордобои...

Стамеска - не нож. Тинч легко выхватил прямо её за лезвие и, увернувшись от удара ногой, от души влепил под челюсть противника такой "винтовой матросский", что беднягу отнесло далеко назад - к ногам преподавателя. Служившие натурой расписные кувшинчики грудой посыпались на пол, довершая картину разгрома.

Остро заточенную стамеску Тинч, грозно перебросив с ладони на ладонь, метнул в деревянную стену, и она, сверкнув, вонзилась с хрустом, пригвоздив один из портретов.

Сам Пиро позавидовал бы такому броску!

Выходя из мастерской, он хватил дверью так, что испуганно всхлипнули стекла в окнах. Знай наших!

2

Во время вечерней уборки к Тинчу подошёл его друг, ночной сторож. Тинчу предписывалось явиться на третий этаж, к самому Моуллсу. Владелец Башни почему-то пожелал разобраться в случившемся сам.

В принципе, подобными делами должен заниматься отнюдь не глава школы. Это Тинч понимал. На всякий случай он всё-таки собрал в дорогу немногочисленные пожитки и в назначенное время постучал в дверь, где находилась мастерская Хозяина. Когда на стук никто не ответил, он толкнул дверь и, перешагнув порог, очутился в комнате.

Внутри мастерской Моуллса ярко горели свечи, вправленные в несколько развесистых канделябров. Там же, на стенах, а также на полках, столах и просто на полу были подвешены, расставлены или сложены вместе полотна. В комнате пахло красками, лаком, и совсем не пахло керосином - Хозяин не терпел этого запаха.

Посредине комнаты громоздился исполинских размеров мольберт. Помимо него в мастерской располагались два больших кресла, несколько табуреток, приставная лестница, вместительный шкаф, два стола, один из которых, очевидно, был рабочим, а на другом аккуратной стопочкой расположились тарелки и графин с водой, и пара стаканов, а в углу, на специальной подставке - зонтики и трости, вешалка с одеждой.

Тинч присел на одну из табуреток и не без любопытства принялся осматривать картины.

Бугден - город, отстоящий далеко от моря. Тем не менее, морские волны автор изобразил настолько точно и мокро, что Тинча охватила легкая зависть. В корабельной оснастке он тоже неплохо разбирается, отметил Тинч. Его внимание привлёк портрет маленькой девочки - возможно, дочери или внучки художника. Задиристо сощуря левый глаз, она вызывающе глядела на Тинча. С соседнего портрета смотрел худощавый молодой человек с кистями и палитрой. Это мог быть автопортрет самого Моуллса - в молодости. Тинч знал, что сейчас тот гораздо старше.

Более всего его поразили дворцы. Или... это были не дворцы? Собранные из облаков, прошитые звездными нитями, с нависающими в лиловом полумраке башнями, и флаги, подхваченые ветром, на длинных позолоченных шпилях... Одно из этих удивительных зданий должно было вот-вот родиться на полотне, выставленном на мольберте. Над карнизами и кровлями, над вершинами гор и полосами пенного прибоя, над облаками и проблесками солнечного света парили длиннокрылые существа - быть может, ангелы, быть может - духи воздуха. Леса и горы пестрели существами, которые выглядывали из-за деревьев, копошились в цветах и разноцветных листьях, ныряли и выныривали по горным ручьям и протокам...

Скрип шагов и болезненное покашливание донеслись из коридора. Тинч привстал с табуретки. В проем двери, подобно гигантскому киту или крабу заходил, забредал, заваливал сам хозяин мастерской. Обрюзгший, потный, с толстыми колбасками усов, он замечал - или не замечал Тинча. Посапывая как носорог, Моуллс грузно прошествовал к вешалке для одежды, плюхнул на нее бесформенный, весь в снегу с дождём серый плащ и зонтик. С усилием стащил с плеча толстенную кожаную сумку, пыхтя - установил в углу громадных размеров тубус.

- Давно ждёшь? - пытаясь развернуться в узком пространстве между вешалкой и шкафом, с одышкой спросил он. - Ты и есть Хромой?.. Охх!

Приглаживая длинные потные волосы, присел на соседний с Тинчем табурет. На Тинча исподлобья смотрели маленькие тусклые глазки, похожие на две свинцовых плошки из-под белил... И Тинч, которому нечего было терять, тоже смотрел в глаза Моуллса.

- Ты гордый... - не отводя печального и пристального взгляда, произнёс художник. - Вот что, паренёк... Я устал и мне не хочется играть с тобой в гляделки. Посмотри-ка в той сумочке в углу... Ты отыщешь там фляжку с молоком и кусочек масла. Будь добр, сходи на кухню (это рядом, направо по коридору), вскипяти молочка и добавь в него масло... и, пожалуй, щепотку соли... Потом - поговорим детально. Хорошо?

Похоже, о возможности пойти в выбивальщики ковров можно позабыть... Или всё-таки нет?

Поверх кувшинчика горячего молока Тинч положил ломоть белого хлеба.

- Шибко бегаешь для хромого, - приветствовал его художник.

Он всё так же, ссутулясь, восседал на том же табурете. Только теперь в руках его был рисунок Тинча. Отхлебнув молока и закусив хлебом - ткнул пальцем в бумагу:

- Это что за загогулина? Да нет, не эта...

- Кстати, - как бы невзначай прибавил он, - трое пачкунов, что опозорили школу, больше не будут ходить на занятия. Хотя я, конечно и потеряю на этом кое-какие дивиденды... Это ты мне здорово удружил, поросёнок... Но здесь прав ты: художник не должен опускаться до такой низости...

- Это смерч, - пояснил Тинч. - Смерч, летящий с моря.

- Хм... Так тебе доводилось наблюдать это явление? Какой ты счастливый! Так... А это что за девица? И где у неё подбородок? Да и руки, пожалуй, тяжеловаты... Не её это руки...

И вдруг как-то по-особенному, с дружеской усмешкой, снизу вверх посмотрел на Тинча.

- А я, кажется, знаю, кого ты хотел изобразить... Подай-ка... со стола... листок бумаги и карандашик!

- Судя по всему, она чаттарка. Так? Это значит, скулы, выраженные надбровные дуги, миндалевидные глаза, так? Изобразим ее сидящей... Руки она должна держать вот этаким манером...

- Откуда вы знаете?

- Так сейчас модно. Далее. Ну-ка... - он мельком заглянул в рисунок Тинча.

- Носик с горбиночкой, глазки чуть навыкате... Тонкие, слегка изогнутые губки...

- Вот, а теперь смотри!

И с листка на Тинча, грациозно изогнувшись в причудливой формы кресле, посмотрела его Айхо.

- Нагляделся? - спросил художник. Тинч инстинктивно потянулся рукой за изображением.

- Нет уж, нет уж! - сказал Моуллс. Неожиданно ловко приподнявшись с места, он поднёс листок бумаги к одному из канделябров. Рисунок вспыхнул и опеплился. Моуллс швырнул то, что от него осталось, в блюдце для окурков.

- Потом, как-нибудь, нарисуешь сам... Сам! И, наверняка - гораздо лучше. Назавтра, помимо исполнения обязанностей, начнёшь посещать занятия. Время для приёма пищи выкроишь по своему усмотрению. Об оплате уроков не беспокойся, старина Моуллс... и это как-нибудь переживёт... Да, ещё! Стамеска - это, друг мой - орудие труда, инструмент, а ни в коем случае не оружие. Согласен? Хотя... и тебя можно понять. Я бы на твоём месте... да... Иной бы просто пырнул наглеца его же стамеской в брюхо. Но за испорченный портрет - вычту. Нашёлся, тоже мне... герой романа.

В обрюзгшем лице его при этих словах что-то изменилось. Теперь он действительно походил на того молодого человека с портрета.

- А... Можно я принесу показать другие рисунки?

- Завтра, друг мой... Завтра... Боже, какое это великое, замечательное слово - "завтра"... Да, и спасибо за хлебушек!

3

Однако с завтрашним днем ничего не получилось. Моуллс, простуженный и усталый в скитаниях и поисках натуры, слёг и велел никого не принимать. Тинч по-прежнему обитал в маленькой комнатке в мансарде, только свободного времени поубавилось. В группе он оказался самым молодым, но память о его похождениях и способностях заставляла учеников держаться с ним с боязливой почтительностью. Среди них ему было не очень ловко. В такой обстановке у человека легко заводятся льстецы и завистники. Впрочем, со временем появились и настоящие друзья.

Учебные предметы давались легко. Он быстро и с радостью понял, что почти неощутимые простым глазом закономерности построения мира, что когда-то открылись ему в камне, на самом деле давным-давно известны и вовсе не являются его фантазиями. Правда, законы перспективы он сначала воспринял в штыки, это сильно расходилось с тем, как наблюдал пространство он. Тем не менее, он с готовностью и даже какой-то жадностью впитывал то, о чем говорили преподавателями. Книги по истории искусств в библиотеке Башни, куда он наконец-то получил доступ, он просто проглатывал и спустя какой-то десяток дней стал не просто изумлять, но и пугать учителей. Ему рекомендовали отдохнуть и не загружать излишне голову! А если у меня в голове полно свободного места? - спрашивал Тинч.

Линии... простые и сложные. Штриховка верная и неверная, "соломой". Приготовление красок. Мазки: "вороньи глазки", "снопики", "домики", "гвоздики", "мышиные хвостики", "крылышки"...

Его работа кипела. Обретя возможность свободно пользоваться не только карандашом и бумагой, но даже кистями и полотном, он продвинулся настолько, что однажды Хэбруд, преподаватель истории искусств, присмотревшись к одному из рисунков, с одобрением заметил, что Тинчу неплохо бы вновь повидаться с Моуллсом.

И вот, однажды вечером он, бережно сжимая в руках папку с самыми лучшими работами, снова постучал в дверь мастерской главы школы.

В ночь перед этим событием его посетил ужасный сон.

Что-то тёмное, напоминавшее гигантскую птицу, огромное как поле, опустилось за городом. Из глубины чудовищного брюха опустилась лестница и все жители города потянулись к этой лестнице.

Они поднимались и там, внутри, в огромном зале, снимали друг с друга одежду. Далее они стадом брели в обширный водный зал, где, смеясь и брызгаясь, отмывали тела от пота и грязи. Ещё далее - столь же огромный зал с бассейном, наполненным жидким тёплым маслом. Окунувшись в масло, люди, оставляя по полу жирные капли, весело спешили в следующий зал, где вываливались в муке. В последнем зале дышали жаром и шипели раскалённые сковородки...

Странно, но до этого ему никогда не снились кошмары. Или... то был не кошмар? Быть может, он действительно перезанимался?

Надо будет рассказать обо всем Хэбруду.

С ним у Тинча в последние дни сложились особенно добрые отношения. Тинч знал, что старина Хэбруд - невысокого роста, бородатый, внешне не особенно заметный, был человеком далеко не простым. При самой первой их встрече Хэбруд спросил:

- А скажи-ка мне, Хромой, ты был хромым всегда или...

- Или, - отрезал Тинч.

- Тебе известно, что на третьем этаже есть гимнастический зал? А может быть, ты решил всю жизнь оставаться хромым?

Тинч не знал, что ответить, а наверное - и как благодарить. Вскоре он, помимо учёбы и работы, под учительством самого Хэбруда, вовсю бегал, занимался приседаниями и прыжками, даже похаживал "гусиным шажком", преодолевая боли в ногах, спине, во всем теле. Лазать по канату Хэбруд заставлял его обязательно с использованием ног - приглядевшись, на что способны крепкие руки молодого Даурадеса.

- Ты не хитри, не хитри! Знаю, твоими ручонками можно орехи давить. Ты давай ногами, ногами!

- Хорошо! А теперь - на перекладину...

Меж щиколоток Тинча, в то время, как он болтался на турнике, вставляли листок бумаги, который надлежало не только не выронить, но главное - не помять.

Однажды Хэбруд, заметив, что начинающий подавать надежды ученик ведет себя как-то скованно, подозвал его к себе:

- Что с тобой сегодня?

Тогда Тинч рассказал ему...

Очень реально, как наяву, он видел туманную горную тропу - хотя сам в настоящих горах не бывал никогда. Тем не менее, он понял, что это именно она, почти заросшая колючим кустарником, узкая, с выпирающими тупыми камнями. По тропе гуськом пробирались нагруженные вещами люди, и среди них была Айхо. Она шла последней и очень боялась - в двух шагах, под обрывом не было ничего, кроме пустоты, в которой клубился туман и глуховато шумела, где-то в самой глубине, невидимая в облаках водной пыли река... И тут внезапно кто-то, шедший впереди, неловко отпустил ветку. Гибкая колючая плеть ударила Олеону по глазам. Тинч с ужасом увидел, что теперь у нее нет глаз... Он видел, как она, стискивая зубы, чтобы не закричать, закрыв лицо ладонями, пытается нащупать дорогу и всё ближе, шаг за шагом, подходит к краю пропасти...

Он проснулся. И весь день прошёл как бы в том самом тумане. Он почему-то знал, что всё оно так и будет.

Некрасивое, в оспинах, сочувственное лицо Хэбруда предстало перед ним.

- А знаешь, Тинч, ведь это может быть вещий сон...

Мог бы не объяснять.

- И что теперь делать? - хмуро спросил он.

- Попробуй... Погоди. Давай-ка, присядь.

Холодные как лёд пальцы касаются его висков.

- Чувствуешь?

Тинч не понял, что именно надо чувствовать, но послушно кивнул головой.

- Хорошо, - продолжает Хэбруд, отнимая руки. - А теперь попробуй восстановить сон с самого начала. Что ты видишь?

- Людей. Их много, нет - их несколько. Несут какие-то вещи... узлы... от кого-то спасаются. С ними... дети.

- Ты видишь Айхо?

- Она идет последней. В лицо ей...

- Стоп! Ты видишь: ветка остановилась, и ты видишь ее как бы висящей в воздухе. Так или нет?

- Так. Вижу... листья - они какие-то странные, круглые, длинные толстые шипы, они пучками по стеблю. Они кожистые и не опадают на зиму... Хэбруд, она начинает двигаться!

- Ладонь, Тинчи! Подставь ладонь!

- Подставил... Ааа!

- Схватил?

- Да-а...

- Держи и не отпускай, пусть даже будет больно! Как там Айхо?

- Она... она успела пригнуться. Ветка прошла... над её головой. Нет, слегка задела... скользнула по лбу... Ей больно! Теперь она... выпрямилась. Прислушивается. Она слышит... она слушает. Она слышала мой крик! Айхо!.. Оглянулась. Вытирает платком кровь. Ничего, это не страшно, до свадьбы... заживёт. Теперь идёт дальше, за всеми...

- Теперь всё в порядке, Тинч? Тинчи! Возвращайся!

И Тинч видит вновь гимнастический зал и учителя, бледного, пристально глядящего ему в глаза.

- Приходи в себя, приходи в себя, - повторяет Хэбруд.

Боль в ладони не проходит...

- Хэбруд!

- Слушаю тебя, мой мальчик.

- Это уже было? Это происходит сейчас? Это...

- Это ещё только будет, Тинчес.

Поверх шрама, который Тинч получил в урсском порту, появилось с десяток странных кровоточащих точек.

Они исчезли через пару дней, однако память о боли от сразу десятка вонзившихся в ладонь колючек преследовала Тинча ещё долго. Хотя... он почему-то верил, что с Олеоной теперь ничего страшного не случится. Что в сравнении с этим могли быть какие-то пустяковые царапины!

- Знаешь, давным-давно, когда мне было столько лет, сколько тебе, со мной произошёл любопытный случай. Я рос в небольшом селении, недалеко от Бодариска. Был мальчиком болезненным. Все говорили: не выживет. И я бы действительно не выжил. Однажды крепко простудился после купания в реке. И вот лежу я на бостати, солнышко светит, небо синее, легкий ветерок... Только что мне до этого, если меня не будет. Боялся смерти, конечно, но и жить, задыхаясь от комьев в горле - тоже не лучшая доля. И вот, как будто задремал я, и вижу: склонилась надо мной прекрасная дева. И ласково вопрошает: "что с тобою, мальчик?" "Как что, - отвечаю. - Умираю я". А её лицо... Никогда не видел ни до, ни после такого лица. "Если ты настоящий мужчина, - говорит она, - ты найдешь в себе силы подняться и пройти на кухню. Твоя мать готовит лепёшки и на печи стоит горшок с кипящим маслом. Ты должен выпить из него - столько, сколько сумеешь..."

Потом я проснулся. Что-то помогло мне подняться... Только прошёл я на кухню, гляжу - а там и действительно мама печёт лепешки. Схватил я с печи горшок, отхлебнул кипящего масла... Конечно, сразу же обжёг страшно горло, закашлялся, выронил горшок, ко мне подбежали, закричали все...

Зато, Тинчи, вся та гадость, вся та дрянь, что сидела в моем горле, оказалась выжженой начисто! С того дня я пошёл на поправку и, как видишь, сейчас стою перед тобой.

Что это было? Скажешь, наваждение, сон, пустая иллюзия? Едва ли...

- Запомни, Тинчи, заповедь первую. В мире нет ничего, что было бы несуществующим, иллюзорным, плодом нашей фантазии или пустой выдумкой. Всё, на самом деле - реально, глубоко реально.

- И ещё - вот тебе заповедь вторая.

Ты не имеешь перед собой препятствий, которые могли бы быть названы непреодолимыми. Нет столь высоких вершин или столь глубоких глубин, которые ты не сумел бы в конце концов преодолеть. С этим чувством мы приходим в этот мир, хотя очень немногие следуют этому до конца.

- Хэбруд, - откликнулся Тинч, разглядывая кровоточащие точки у себя на ладони. - Я расскажу свой случай. Когда мне было всего где-то... ну, лет пять, я почему-то был уверен, что внутри каждой ветви дерева сидит змея. А когда я ломал ветку, змея выползала... Она действительно выползала, я её видел несколько раз: жёлтая, в чёрных крапинках! Я тогда очень боялся ломать ветви у деревьев.

- Постой, - сказал Хэбруд. - Не спеши. прекрати. Сейчас тебе надо отдохнуть и - обязательно поесть, а потом поспать. Можешь даже пропустить занятия и... пожалуй, даже уборку... Сейчас тебе станет лучше.

Тинч вновь почувствовал на висках холод пальцев учителя и на несколько мгновений впал в забытье.

- Кто ты, кто ты, Тинчес? - донеслись до него то ли слова, то ли мысли Хэбруда. - И кто из нас когда-то был другому учеником, а кто - учителем? В жизни всё так перепутано...

Глава 17 - Башня Тратина (окончание)

Настоящий Маг наискромнейше молчит о своём искусстве. Он не постесняется говорить о тонкостях магии только с тем, в ком почувствует дыхание Посвящения.

Из трактата по Истинной Магии

Я влился в горючий поток,

Он меня подхватил,

Когда он меня растворит, я стану Истиной.

"Беседы с духами"

1

В мастерской Моуллса его ожидали четверо. Помимо самого хозяина и Хэбруда в ней находились Рэдж Доук - тот самый желтолицый учитель, а также необычный старик, который при появлении Тинча повернул лицо в его сторону, но поглядел как-то мимо. Подобный взгляд бывает у слепых и старый художник, которого звали Эланд Магсон, действительно был таким. Как именно и какие именно картины он при этом рисовал, Тинчу узнать так и не удалось. Ему запомнились руки с длинными медлительными пальцами, которые удивительно точно следовали за каждой линией его рисунка.

- Так это и есть тот дерзкий мальчишка, о котором нам рассказывал Хэбруд? Его рука тверда, хотя ей порой не хватает опыта. Здесь вот плосковато... Он не пробовал заниматься скульптурой? У него должно получиться.

- Он у нас недавно, - объяснил Моуллс. - Если бы не скандальный случай, мы бы вообще не узнали о том, кого невзначай приютили под своей крышей.

- Дней десять - и ему найдется новое занятие, - заметил Хэбруд. - Как, Тинч, ты был бы не против вместо нынешней работы помогать господину Моуллсу на пленерах?

- Да наверняка не против! - перебил его Моуллс. - Только вот вопрос и незадача - кому это скоро будет нужно? Искусство ныне не в цене... Когда в устах людей только и разговоров о том, как бы подороже продать да подешевле купить... кому какое дело до сказочных дворцов Моуллса?..

- Говорят, в элтэннской армии большие волнения, - произнёс молчавший до сих пор Доук. - Кстати, молодой человек, у вас удивительно удачно получаются батальные эпизоды. Ваш отец военный?

- Нет, - ответил Тинч. - Он каменщик.

- А мне показалось, я где-то слыхал вашу фамилию. Даурадес, если не ошибаюсь...

- Господа, господа! - прервал его речь Хэбруд. - Очевидно, в этот вечер нам следовало бы, во-первых, поприветствовать нового, пусть совсем юного члена нашего общества, который, с набирающим силы талантом...

- Не перехвали, - в свою очередь прервал его Моуллс.

И спросил не без иронии:

- Кстати, друг мой, вы научились рисовать подбородки у своих красавиц?

Тинч достал из папки несколько эскизов.

- Ну-у, теперь - это несколько другое дело... - оценил работу Моуллс. И хмыкнул: - Дружище Хэбруд, как бы со временем он не оказался в этом деле посильнее тебя.

- А это мы сейчас посмотрим, - каким-то особенным тоном сказал Хэбруд. - Да, я не досказал... Во-вторых, этот странный юноша обладает удивительным даром, который сходен с ясновидением. Он как-то рассказал мне свою историю, которая настолько убедительна, что мне нет смысла ей не верить... Тинч, скажи-ка нам, ты когда-нибудь видел воочию... ну, например, мою жену?

- Вопрос непростой, - ухмыльнулся Моуллс.

- Я ее тоже никогда не видал, и что же? - улыбнулся Магсон.

История любви Хэбруда была не совсем обычной, начиная с того, что между преподавателем истории искусств и его молодой ученицей разница по возрасту была никак не менее двадцати пяти лет. Как-то летом Моуллсу пришло в голову организовать выезд школы на натуру в горы. Случилось, что Хэбруд и его юная приятельница оказались вдвоём на гребне скалы. Оттуда, с вершины, открывался чудесный вид на подсвеченную угасающим закатным солнцем равнину. Неожиданно, Хэбруд поскользнулся и, не удержав равновесия, стал падать в пропасть. Он стянул бы за собой и спутницу - поскольку они были связаны одной веревкой. Но она, в самый последний момент сообразила, что надо было делать... и ринулась отважно в пропасть с другой стороны гребня... Так они, повиснув на веревке с двух сторон скалы, избежали падения.

Второй эпизод из истории их отношений был связан с объяснением в любви, когда Хэбруд, посетовав на годы, с жалобой признался ей, что, по-видимому, никогда не станет ее мужем.

- Что поделать, если моя любовь - это всего лишь мое представление. Я люблю не тебя, а ту, будущую женщину, которую прозреваю в тебе...

- Что же из того? - отвечала девушка. - А я, представь, вижу перед собой просто-напросто бородатого мальчишку, которого так и хочется оттаскать за волосы.

- Ты так молода, совсем девчонка. А я - старик. У меня даже два седых волоска в бороде есть.

- Ну, допустим, не два, а три, - рассмеялась его будущая невеста и жена. - Впрочем, как пойдем к венцу, я у тебя их всё равно сначала выдерну, потом обвяжу ниточкой и вставлю себе в причёску...

Портрет именно этой молодой дамы предстояло нарисовать Тинчу. Вначале Хэбруд, как обычно, коснулся его висков пальцами и от его прикосновения внутрь головы прошло ощущение холода. Затем художник присел на табурет напротив и кивком головы подтвердил:

- А теперь - попробуй её увидеть.

Тинчу было немного не по себе, тем более, что окружающие прервали беседу и разом уставились на него...

Ну, и чего вы, собственно, от меня ждёте? Нашли, тоже, великого ясновидца...

В голову его в эту минуту лезло все, что угодно, кроме того, что можно было бы хоть как-то принять за черты лица - которого, к тому же, он никогда, как он был уверен, никогда не знал и не видел. Прошло несколько минут. Тинч, от нечего делать, пробежался взглядом по развешанным по стенам работам. Где-то там, за его спиной, должен был помещаться портрет той весёлой девчонки, который так ему приглянулся в первое посещение мастерской Моуллса. Она озорно сощурилась и вдруг впрыгнула в мысли Тинча. Он отбивался как мог, однако этот образ всё глубже втягивал его в себя. Он явственно увидел, как она взрослеет, становится зрелой женщиной, стареет... Она слилась с ним в одно целое, мозг в мозг, и единственным способом избавиться от этого было немедленно водворить её на бумагу. Он не успел подумать о том, что делает, а рука сама, привычно, взялась за карандаш.

- Это не она, другая! - предупредил он, завершая набросок - портрет молодой женщины, которая смешливо сощуривалась, словно пытаясь удержать какую-то весёлую мысль.

Хэбруд, нахмурясь, рассмотрел изображение и, не говоря ни слова, передал его Моуллсу.

Моуллс вначале так же нахмурился, затем как-то странно улыбнулся, тогда заулыбался и Хэбруд.

- Нет, нет, молодой человек! - вскричал Доук, через плечо Моуллса заглядывая в портрет. - Вы не правы! Это действительно она!

- Это моя дочь Ирида, - объяснил Моуллс. - Она же, как ты догадываешься - жена Хэбруда.

- И ты наверняка видал её изображенной на портрете, - завершил Магсон. - Только как ты сумел догадаться, что это она?

- Ничего я не догадывался, - грубовато ответил Тинч. - Просто полезла в голову, надо же было как-то от нее избавиться...

- Ну отдохни, отдохни, - сказал Хэбруд.

- А кстати, господа, не налить ли нам вина? - предложил хозяин. - Тем более, пока нам есть что выпить, да и за кого выпить.

- Скажите, вы верите в Апокатастасис? - спросил Магсон.

- И с каждым днем - всё более, - ответил Моуллс, разливая по бокалам пахнущий полынью "Артамин".

- Во что верите? - не утерпел с вопросом Тинч, который никогда не слыхал такого мудреного слова.

- В конец света. Когда земля и все люди сгорят в огне всемирной катастрофы и все вещи во Вселенной придут к первоначальному состоянию.

- Не просто в огне, - сказал Тинч. - Поджарятся на сковородке как котлеты.

И рассказал о том, что ему привиделось накануне ночью.

2

- А ты? - спрашивал Хэбруд. - Где ты находился в это время? Ты тоже нырял в бассейн с маслом и вываливался в муке?

- Где-то в стороне. Только... я не знаю... мне всё это очень не нравилось... Я, кажется, кричал им, а они шли и шли...

- Выпьем, - сказал Моуллс.

Молодое вино с северных предгорий Тагр-Косса, художники закусили козьим сыром и хлебом.

- Ты полагаешь, что это может быть... он? - как-то по-деловому, игнорируя присутствие Тинча, спросил Моуллс.

- Всё может быть, - озабоченно отвечал Хэбруд. - Всё может быть.

И спросил, обернувшись к Тинчу:

- А ты не смог бы посмотреть, скажем... что хранится в нашем подвале?

- Спуститься сейчас? - разыгрывая непонимание, спросил Тинч. Несмотря на закуску, он с непривычки слегка захмелел. Ему, например, очень захотелось начать общаться со всей этой компанией на "ты".

- Ну, ты понимаешь, о чем речь. Ты никогда не бывал в подвале, поскольку на дверях и воротах висят замки...

- Да, потому что в подвале спрятаны какие-то длинные ящики, - как показалось - наобум, ответил Тинч.

Ответ его заставил Хэбруда и Моуллса озабоченно переглянуться. Испугались? Что же может лежать в тех самых ящиках? Могильная земля, из которой по ночам выползают вампиры? Ну, точно как в романе Стэрна Байкена!

Гм...

- На большинство медиумов алкоголь оказывает тормозящее действие, - заговорил таинственными словами Хэбруд. - На тебя, судя по всему - наоборот. Сейчас мы проделаем небольшой эксперимент...

- А может хватит? - вмешался Доук. - У мальчика и без того голова кругом идет.

- Я т-трезв как пустая бутылка! - гордо заявил Тинч. Он и в самом деле чувстввовал себя неплохо. Правда, в висках что-то постукивало, да немного побаливал затылок. Подумаешь, какое-то винцо. Посидели б вы с рыбаками из Анзуресса, хлебнули бы обжигающего желудок зелья, что гонят из шелковичных ягод. Не то, что эта ваша кислятина... И как это он добрался тогда, прошлой весной, до стоянки бота... и чей-то голос проворчал вслед, что, "если этот щенок будет и дальше так зашибать, то недолго протянет..."

В руке Хэбруда мелькнул блестящий предмет.

- Посмотри на этот крест. Ты должен почувствовать, как от его концов исходят лучи, которые ложатся на твою голову, ноги, плечи... Они приподнимают тебя над землей... Плечи расправляются... Твоё дыхание ровное и свободное...

Он действительно почувствовал это и тёплая приятная дрожь пробежала по позвоночнику. Тело стало мягким и податливым, и он откинулся, распластался в кресле, куда перед тем усадил его Моуллс.

- Твоё тело превратилось в один большой кусок тёплого тающего воска, - как сквозь сон доносился до него голос Хебруда. - Вот растаяли руки. Ноги. Туловище: живот, грудь. Шея. Голова. Воздух проходит сквозь тебя свободно и неощутимо. Тебя нет, ты растворился в пространстве. Твоё неразрушимое "я" вольно лететь куда угодно и видеть всё, что ты захочешь. Скажи, что ты чувствуешь?

- Я растворяюсь, - странным, не своим голосом произнёс Тинч. - Меня нет и я во всём.

Он действительно чувствовал это, и это было здорово. Он стал каждой частицей мира. Быть может, он умер? - но тогда это была бы самая приятная смерть! А может быть, такое и бывает после смерти?

- Отвечай, что ты видишь?

И Тинч внезапно увидел, насколько схожи меж собой самые мелкие частицы этого мира. Соединяясь, всякий раз особым образом, по-разному, они образовывали то камень, то воду, то живую плоть. И ещё - здесь не было времени! Вернее, все мириады крупинок были на самом деле одной единственной крупинкой! Она мелькала во времени туда-сюда, как уголёк из костра, если его покрутить в темноте, но здесь были не просто светящиеся линии, а все предметы, вещи, явления, Солнце, Земля, звёзды, вся Вселенная, во всех временах одновременно - из одной мельчайшей светящейся частички...

- Опиши, как она выглядит, - потребовал Хэбруд.

- Это капелька. Это шарик... Нет, не шарик, а как бы... как мячик! Он... из двух изогнутых полосок, красной и белой, как сшивают мячики. В каждой из них по две дырочки, в белой две красных, в красной две белых. И этот мячик пронзён лучом света, как спицей, в тех местах, где полоски сужаются...

Словно кто-то другой, медленно и тщательно выговаривая слова, говорил его голосом.

- Попробуй заглянуть внутрь.

- Заглядываю. Там... там...

- Что там?

- Там... буквы.

- Они составляют какое-то слово?

- Да, то есть нет. Я его не понимаю... Мне нельзя его прочесть. Они стоят... по порядку, и в каждой из них видны все остальные...

- Ну ладно, хватит, возвращайся.

- Постой! Видишь ли ты Господа Бога? - не спросил - выкрикнул Доук.

- Четыре точки на шаре, эти четыре точки, как гвозди, а на них, между ними - фигура человека. Он всякий - как я, как любой из людей. Кристалл! Кристалл из букв... Да, это похоже на кристалл, у него две острые вершины... А внутри него - весь наш мир...

- Возвращайся! - закричал Хэбруд.

- Я возвращаюсь. Теперь вижу то, что было когда-то на Земле, я это знаю. Города, люди... они летают на огромных машинах... Тропа Исполинов, я вижу её сверху! Но она какая-то... Какая-то маленькая, о неё плещется море, а по её столбам прогуливаются парень и девушка... Они гигантского роста! Это великаны!..

- Теперь, - хрипло продолжал Тинч. - Я вижу огонь, страшный взрыв, ещё и ещё. Они создали оружие, которое их уничтожает и что-то делает со временем и поэтому всё в нем смещается... Буквы начинают меняться местами...

- Хватит! - стальным голосом произнес Хэбруд. - Сейчас ты быстро, на счёте три, откроешь глаза и окажешься там, откуда отправился в путешествие. Раз. Два... Три!

И Тинч снова очутился в комнате.

- Вина? - предложил Моуллс.

- Ты помнишь, что с тобою было? - спросил Хэбруд.

Тинч замотал головой. В это время ему больше всего на свете хотелось запечатлеть в памяти всё то, что он видел. Он схватил со стола карандаш и лист бумаги и принялся второпях, бешено набрасывать то, что пока держалось в памяти. Однако, изображение таяло, таяло, пока не исчезло совсем.

Тогда он начертил по кругу буквы - совсем как в том круге, который ему показывала Тайра.

-Ты наблюдал именно это? - удивился Хэбруд.

- Почти.

- Тебе раньше был известен этот круг?

- Да... Показала... Показал один добрый человек. Хотите поговорить с кем-нибудь? Это обычно называют беседой с духами, но ведь можно разговаривать не обязательно с умершими, а и с живыми, или с собакой, кошкой, огнём, водой, рисунками, духами, ангелами, Господом Богом, самим собой...

- Тинчи, а с тебя не хватит?

Тинч привычно поставил указательный палец в центр круга. Что ж, удивлять так удивлять! Так, наверное, чувствует себя Пиро после особенно удачного представления...

- Ну-ка, попробуйте угадать кто это мог сказать и в какое время! - и, теперь совершенно иным, не своим, мягким голосом, произнёс:

"- Любовь моя, ты меня звал? Я пришла... Дорогой мой, здесь на земле хорошо тем, кто ждёт и надеется, верит в любовь. Но ведь это и вечная мука, ибо счастье не даёт забвения, а мне так хотелось бы забыться и не знать, что между нами годы и годы. Я знала что ты когда-нибудь придёшь и ждала, но не знала, что это будешь именно ты..."

У Хэбруда отвисла челюсть и упала капелька слюны. Он сразу же пришёл в себя, смешался, но, затаив дыхание, продолжал слушать.

"- Да, сейчас мне удивительно хорошо. Я знаю, ты хотел бы обнять меня и - будь что будет, но мы погубим друг друга, ибо женщина моложе своего друга на столько лет будет осуждена обществом, как и ее друг.

Бог мой, как же это всё-таки хорошо, что мы можем разговаривать хотя бы таким образом. Я мысленно возвращаюсь к нашей последней встрече; жду обещанных стихов. Стихи можно и короткие, и не о том... Я люблю тебя всякого, особенно когда ты такой как есть, не притворяешься и искренен..."

Горящие глаза Хэбруда видел Тинч перед собой. Отвечая им, лился и лился из него чужой, мягкий и хрипловатый голос:

"- Это шёпот лунных приливов - когда мы вместе... Слышишь: обостряются наши чувства и в сердце нет места раздвоенности и лжи.

Давай не будем загадывать, ведь ты сам понимаешь то, что мне, девчонке стало понятно давно. В мире нет счастья и нет гармонии. Счастье и гармонию вносит лишь человек, когда он един со своей половиной, но мир воcстаёт против этого.

Будем же и мы ждать и пересиливать его. Это мои последние слова на сегодня. До свидания, не забывай меня, пока!"

- Так вы, оказывается, пишете стихи, Хэбруд? - после минуты молчания, как ни в чем ни бывало, спросил Моуллс.

Но тот не слушал его.

- Я... мысленно задавал вопросы, а она отвечала, - отмечал он вслух. - В тебе сокрыты ужасные способности, мой мальчик. Впрочем, и надрать уши тоже не помешало бы.

- Позвольте, позвольте! - вскочил Доук. - Выходит, что... Это же просто буквы на бумаге, так значит можно, так значит мы все, когда пишем, говорим, думаем... Ведь это мировое открытие!

- Люди владеют этим открытием сотни и тысячи лет, - печально отметил Хэбруд. - Сейчас нам дано лишь вновь и вновь переоткрывать это... Напомни мне, Тинчи, чтобы я познакомил тебя с похожей техникой погружения. Ты, будучи на Анзурессе, никогда не слышал о чётках тамошних монахов?.. Всё это - искусство очень древнее. Понять его и пользоваться им Господь позволяет немногим... Только не хвались этим никогда, хорошо? И - никогда и ни за что не дозволяй себе превращать его в пустое развлечение. Иначе ты или сойдешь с ума или... тобой заинтересуется церковь. Правда, святые отцы и сами грешат подобными занятиями.

Тинч потянулся за своим бокалом и залпом проглотил остатки его содержимого.

- Давайте расходиться, друзья, - сказал Магсон. - Не знаю как вам, но мне то, что я сегодня услышал, дает большую пищу для размышлений. Мы ещё успеем поговорить обо всём, а сейчас каждому из нас, наверное, будет лучше всего побыть в одиночестве.

- Мне показалось, что я постарел сразу на тысячу лет, - отозвался Моуллс. - Или - помолодел лет на тысячу... Тинчи. С завтрашнего дня я освобождаю тебя от уборочных работ. Ты будешь получать стипендию, как лучшие наши ученики, а когда приведёшь в порядок ноги - найду тебе другую работу. Надо же, в конце концов, кому-то носить за мной мой драгоценный тубус!

Все заулыбались.

В эту ночь Тинч спал крепко-крепко, но если бы кто-то сумел заглянуть в его цветные сны, то увидал бы, что он летает в звездном океане - глубоко-глубоко в бездонном океане-небе, подобно птице...

3

- Запомни, Тинчес, заповедь третью. Не теряй осторожности на своих путях. Если ход событий подталкивает тебя к риску - оцени вначале, не можешь ли ты поступить иначе. Не будь подвластен искушениям, коими полны дороги воина. Не спеши выказывать свои таланты, если об этом не просят. Будь осторожен. Пусть в иных случаях дураки и назовут тебя трусом - ты-то знаешь, что это не так. Думай! Думай до битвы и думай после битвы. Во время битвы этим заниматься будет некогда...

- Отсюда - четвёртая заповедь. Запомни, что ты и только ты один в действительности являешься господином самому себе...

- Трабт ансалгт, - согласно кивнул Тинч.

- Именно, - подтвердил Хэбруд. - Заповедь пятая. Почувствуй дорогу. Твоя ли это дорога? Помни, что какую бы из дорог тебе ни довелось бы пройти, обретенный опыт не должен пропасть бесследно. Например, если ты научен ворочать вёслами или катать ногами бочки, то те группы мышц, которые ты умеешь использовать, могут и должны быть задействованы в рукопашном бою...

- То есть, моё преимущество - в отточенности определенных движений?

- Именно, - подтвердил Хэбруд. Не забывай про центр тяжести. Постарайся подтягивать остальные группы мышц - до уровня тех, что натренированы.

- Шестая заповедь. Люби! Не теряй возможности любить и забудь о смирении чувств.

- А как же... - не утерпел, перебил его Тинч, - верность? Если у меня по дороге подвернется... встретится другая?

- Как сказал дух одного поэта, - (я, знаешь ли, тоже когда-то любил позаниматься с буквенным кругом):

- "Каждый цветок лотоса раскрывается в свой час". Любовь живёт сердцем и бежит от рассудка. Если ты будешь пытаться придавать рассудку не свойственные ему функции, то есть - создашь в себе самом призрак любви, это не будет любовь к живому человеку. Какой бы он ни был в действительности, но если ты его - её! - полюбил по-настоящему, ты простишь ей всё и не станешь укорять за ошибки. Однако, если ты примешься оценивать верно ли то, неверно ли это, знай: ты всего-навсего создал себе очередную иллюзию...

- Нет, я же не о том спрашиваю, - перебил его Тинч. - Если случается так, что я полюбил одну, а потом другую. Мне нравятся, каждая по-своему, и та, и другая. А как же верность?

- Та прелестная чаттарка, лик которой постоянно затмевается ликом не менее прелестной мулатки... Надеюсь, ты не снисходил до того, чтобы давать хотя бы одной из них клятв или обещаний?

- Нет, но разве мои чувства...

- Тогда - кто мешает тебе любить их обеих?

- Но ведь так принято, чтобы... И потом, Айхо была бы огорчена... или не была бы...

- А вторая?

- Тайри? Ну, она обо всём знала...

- Что не мешало ей любить тебя таким, как ты есть. Тебе очень повезло, Тинчес. Такое бывает нечасто.

- А как же... жениться?

- Когда? Назавтра? Проживи лет десять. Созрей. Чувствами созрей. Не торопись. Люди, как говорит старина Магсон - они как яблочки, бывают раннеспелые, бывают позднеспелые... Ты пока зеленоват. Пусть во мне сейчас говорит так называемая мораль. И кое-какой опыт. Поверь как мастер мастеру: истинно красивое, как и безобразное, видится и оценивается на расстоянии.

- Но всё-таки, - возразил Тинч, - ведь заранее ясно, что "на этой земле, обители грешников и убийц, имеют ценность лишь любовь, боль и трепет за ближнего своего..."

- Это ты из Линтула Зороха? Где ты нашёл эту книгу?

Тинч рассказал.

- Воистину, настоящая книга никогда так просто в руки не попадает!.. Можно считать, что первое Посвящение ты прошёл... Эта книжка наверняка перевернула тебе мозги и ты никогда не вернёшься в мир, который покинул - так гласит заповедь седьмая. Что ж... Ступай дальше. Наблюдай. Делай выводы. Довольствуйся тем, что есть и не требуй большего...

- Заповедь восьмая?

- Да. Главное в тебе есть и его не отнять. Это твой огонь. Храни его, этот подарок судьбы и постарайся не терять никогда. Это девятая заповедь.

- А десятая?

- Будь что будет, Тинчес. Будь что будет...

- Та, что незримо и наготове стоит за спиной у каждого из нас - будь готов к тому, что она сумеет забрать тебя в любую минуту. Её не следует бояться, она - не самый страшный твой враг. Порой она даже союзник. Есть много вещей, которые куда хуже, чем самое смерть... Помни о том, что в любую минуту ты должен быть готов дать отчет Всевышнему. И не так важно, что Он скажет тебе; гораздо важнее, что ты сам скажешь Ему... Посему просто знай, что каждый твой день, как и каждый твой бой - последний. Рождайся и, отдав себя до крупинки - умри в каждом начатом твоими руками деле. А что до всего остального... Будь что будет!

Глава 18 - Самая короткая и самая таинственная

1

Ранней весною в Бугден пришла весть о событиях в Элт-Энно. Говорили о тысячах и тысячах штыков и сабель в армии Даурадеса.

Тинч засобирался домой.

Свои работы он оставил на хранение Хэбруду, а напоследок всё-таки решил навестить Тайру. Из домика, крытого тростником и соломой, вышла ему навстречу старая Рагна. Со странной улыбкой на лице, она несла запечатанный конверт, где хранился листочек бумаги, пахнущий ромашкой и мятой.

"Милый Тинчи, - гласила записка. - Я хорошо знаю, что ты не забываешь обо мне, но сама не пускаю тебя. Ты пришёл сегодня и меня не застал - что за беда! Во мне продолжает теплиться твоя жизнь и это - серьёзно...(зачёркнуто) нет, какая глупость - ведь это радостно, радостно, радостно!!! Пусть даже ты уйдешь, и встретиться нам суждено через много лет, когда и ты, и я станем взрослее, и будем смотреть на происшедшее совсем другими глазами. Не ищи меня, пусть об остальном позаботится Судьба.

Обнимаю тебя, целую и во всём иду навстречу тебе, милый мой Мечтатель!

Твоя Тайри."

Часть V

Соборная площадь

Глава 19 - Рыцари Солнца

Маркесс мог и не говорить этих слов, но они рвались прочь из его сердца. Ему казалось, что он не вправе обладать ими в одиночку. И потому его исповедь была так же длинна, как дорога от земли и до небес, и от небес обратно на землю.

Линтул Зорох Жлосс, "Если бы люди умели слушать"

1

- Кто я такой? Человек этого мира. И множества других миров. Этот мир мне ближе, потому что здесь я когда-то родился и провёл детство. Потом... потом со мной случилось то, что человек обычный назвал бы смертью. Признаться откровенно, так поначалу думал и я. Но Они... я буду называть их просто - Они... так вот, Они дали мне возможность продолжить жизнь, - правда, в несколько ином виде.

Для нас всё равно, сказали Они, тумены Чингиса или полки Даурадеса, восход или закат Вавилона, восход или закат Киммерии... Что толку плакать над пожаром Хорезма или пожаром Персеполя, когда точно так же вопиют к небу башни из черепов, насыпанные воинами Тимурленга, горы непогребенных трупов на Ипре, миллионы погибших во время бомбёжки Манхеттена?..

Вы спрашиваете, где это, кто это, с кем это было? Не всё ли равно, если это - всегда здесь, сейчас и с вами? Боль и страх, страдание и смерть - едины во временах, едины во Вселенных.

Именно и только то единство, что ощущается каждым нормальным, истинным человеком, единство, которое не дает покоя и зовёт людей через века и страны на бой за истинное счастье, было Их проблемой. Мы, сказали Они, уверены, что вы, собранные из разных эпох и миров, сумели бы, если б захотели, пусть не изменить полностью, но хотя бы, в меру сил и способностей - как-то исправить положение, когда человек, поставленный на уровень скота, вынужден тратить прирожденный талант на поиски пищи и изобретение всё новых способов убийства. Это ненормально - жить в тех Вселенных, в которых обитаете или обитали вы, в мирах, где настолько превышен уровень вмешательства в жизнь разумного существа влияний первичных, звериных, хищных, скотских, направленных на уничтожение...

Иными словами: изыди, Хайяк и да здравствует Бальмгрим!

Вначале нас было много. Мы называли себя Рыцарями Солнца. Мы получили в своё распоряжение всё. Мы могли изменить внешность и получить необыкновенную физическую силу. Мы могли шутя выучивать языки и безгранично впитывать знания, умения, возможности пользоваться любыми видами механизмов и оружия... И мы, отправясь в разные миры и эпохи, с готовностью взялись за дело.

Нет, я не хочу излишне касаться того, чего не было. Не было среди нашей стаи ни прирожденных убийц, ни трусов, ни предателей. Мы работали единым, сплоченным строем, единым словом и кулаком, единым течением мысли. Двадцать четыре единых души, двадцать четыре единых сердца и разума, изначально направленных к проверке и исправлению того, что может называться Единой и Истинной Вселенной.

Я был солдатом. Много раз. Я брал города. Я видел ящики со снарядами и патронами, на них стояли подчас клейма государств, испустивших воинственный дух за полсотни лет до этого. Пуля, предназначенная отцу, убивала сына... Я помогал спасать людей, которых отправляли умирать в лагеря смерти. Мы научились выпиливать отверстия в днищах вагонов и человеку, если он не был трусом, нужно было только дождаться, пока поезд затормозит на полустанке, выбраться и дождаться между рельсов, пока состав прогрохочет над ним. Потом... охрана догадалась, в чём дело. Позади поездов стали приваривать специальный лемех, что на ходу разрезал беглецов пополам...

Я был автогонщиком... на таких ужасных самоходных повозках без лошадей. Из одной из них однажды на моих глазах вылетел от удара человек... Я ни до, ни после не видел, что человека можно скатать в шар...

Я был учителем в школе - при тюрьме, где моими учениками были подростки, такие же как вы... и мы, вроде бы ладили... только как и что втолкуешь этому парню, если в душе он не чище, чем этот ваш славный и пресловутый Гоби, если мать его проститутка, а отец - вор, и всякой дряни он в этой жизни успел нахлебаться почище тебя...

Был инженером - обезвреживал стоки с заводов.... побывал и хлебопёком, и пивоваром, и цирковым атлетом, и пастухом... Никогда не забуду воздуха, наполненного ароматом чебреца и мяты, когда под вечер коровы возвращаются с пастбища, и из их раздувшегося вымени так и брызгают на землю струйки теплого и сладкого молока... Вот только художником, Тинчи, я так и не стал, как ни старался...

Я шатался по временам и странам, видел циклопические сооружения - пирамиды, храмы, хенджи, что возводили не маги и не боги, а - обыкновенными мягкими руками обыкновенные мягкие люди...

И всё-таки, мы поняли, в конце концов, что самое главное условие от нас скрыли. Точнее, в Их планы, очевидно, входило, чтобы сами мы - и разумные, и неуязвимые, и бессмертные догадались о нём сами.

Дело в том, что у нас, поначалу, почему-то ничего не выходило. Нет, мы вполне добросовестно проживали свои отрезки жизней, успешно выполняли задачи, возвращались, но... просматривая хроники, с удивлением и гневом узнавали, что нашего вмешательства в историю той или иной и эпохи, ни в одном из русел времени... просто не было. Более того - почему-то оказывалось, что и нас там тоже как будто не было! То есть, стоило кому-то из нас, успокоившись сердцем, с радостными надеждами возвратиться туда, на Бегущую звезду, как все результаты нашего вмешательства сами собой исчезали. Из гроба восставали поработители и предатели, мерзавцы и сумасшедшие, и те же партии "Правды", "Свободы", "Защиты Родины", "Единства" и "Справедливости" вели народы к гибели, и те же лагеря наполнялись рабами, и те же костры из книг пылали на площадях. Всё упрямо возвращалось на прежние места. История нас не замечала!..

Мы догадались, в чем была наша ошибка.

Мы посильно властвовали над мирами - да, но только пока сами находились в центре событий. Стоило нам вернуться - и непослушная пружина времени, судьба или рок, с безукоризненной точностью, упрямо расставляла события по обычным местам.

Мы поняли, чего от нас ожидают - когда в одной из экспедиций погиб первый из наших товарищей. Генри Уэйт висел на моих руках и шептал: "Я понял, я понял! не отправляйте меня обратно, я хочу умереть здесь..." Именно тогда, из хроник, мы впервые узнали, что добились результата.

Наверное, мало только суметь что-либо изменить в жизни. Тебе дано ещё одно условие. Закрепить сделанное тобою, закрепить навеки, ты можешь только собственной смертью.

Мы уходили один за другим. Наши могилы рассеяны по всем временам и Вселенным. Последними на нашей станции, нашей Бегущей звезде, которая называлась "Тхакур", оставались двое: я и женщина, имя которой было Геро, что на её языке означало "Жизнь". Мы, как и те, кто до той поры был с нами, могли выбрать между вечной молодостью и красотой, бессмертием - с одной стороны, и жизнью, полной опасностей и мучений, и смертью - с другой. Все наши друзья и подруги с готовностью выбрали второе.

Она была такой маленькой, коренастенькой, с короткой стрижкой вьющихся рыженьких волос и удивительными, большими и добрыми карими глазами. Я понимал, что это наша с нею последняя любовь. Если бы мы только захотели, то смогли бы, оставаясь вечно молодыми, хоть тысячелетия жить да поживать на каком-нибудь вечнозелёном, безымянном острове, и даже дать начало новому племени, и обитать вне времен и кошмаров, не ведая нужды ни в чем. За время, что прошло с момента нашей с нею первой встречи там, на "Тхакуре", - а там идёт свое собственное время, ребята, - прошли многие годы. Я повзрослел, я стал годами старше отца - в том времени, когда покинул его. Она, - женщина есть женщина! - успела раза два или три омолодиться и выглядела совсем как девчонка. Я никогда не забуду, как в тот, самый последний и решающий день она выглянула из душевой, - такая светившаяся молодостью, здоровьем, силой, - с мохнатым полотенцем на плечах. Она обошла опустевшие комнаты наших товарищей, по очереди останавливаясь у дверей и шепча молитву на своем певучем языке. А потом... Мы отправились в эпоху, когда над миром властвовала так называемая наука, и помыслы людей обратились к тому, чтобы сотворить из своей маленькой короткой жизни источник наслаждений. Несказанно обогатившаяся и погрязшая в разврате церковь сделалась влиятельной политической силой. В борьбе за власть над умами служители её, на словах призывая к смирению, окончательно предали забвению традиции, которые должны были хранить и передавать, и во внутренней вражде своей разбилась на несколько течений, на несколько враждовавших между собою лагерей. Люди только и ждали повода, чтобы схватиться друг с другом - во имя тех же наслаждений, причем не только во имя одной единственной, как им, внушали жизни, но и во имя рая после смерти, что щедро обещали им так называемые священники.

Геро была воспитана в иной традиции и свято верила, что обратившись ко всем людям одновременно, - а такая возможность была, - она пламенной речью сумеет отвратить сердца людей от вражды. Ибо, в скором будущем, как нам было известно, весь мир и всю Землю ждала катастрофа. Слишком много оружия было накоплено в тайниках, а когда оружия становится чересчур много, оно начинает стрелять само.

Я находился в орудийной башне "Тхакура". Это была самая мощная и в то же время самая удобная боевая машина из всех, какими мне доводилось пользоваться. Из неё я мог управлять всем кораблем. Мои подошвы, мои руки, мои пальцы были задействованы таким образом, чтобы в любую минуту "Тхакур" мог развить немыслимую скорость или открыть огонь из всех бортовых орудий. При желании я смог бы без труда пролететь сквозь Солнце или за доли секунды уничтожить любую из планет. Я наблюдал, как к голубовато-белому, в потёках облаков, земному шару медленно и неуклонно приближается маленькая светящаяся точка. А вокруг горели звезды, масса звезд, метель и слёзы на глазах и щеках Вселенной...

И я знал, что Они - наблюдают за нами.

И внезапно, во всех городах и домах Земли все живые картины на стенах на мгновение погасли, а затем вновь осветились, но показывали они совсем не то, чего желали правители. Людям предстала моя маленькая, сияющая смущенной улыбкой Геро. Я предчувствовал, что вижу её в последний раз и что теперь вряд ли успею помочь ей, даже если схвачусь одновременно за все рычаги управления... А ведь я предлагал ей до этого: быть может, нам стоило бы поменяться местами? Что смерть, я умер однажды, а потом - не единожды, я знаю, что стоит за нею, и мне не может быть страшно... "Глупый, глупенький, - сказала она, положив мне на плечи маленькие крепкие руки, - до чего же вы, мужчины, бываете глупенькими... Ты же командир, тебе и оставаться. И потом - что я буду здесь делать одна, без тебя?"

И когда к её крошечной точке на экране со всех сторон потянулись щупальца ракет, и точка во мгновение ока превратилась в светящийся шар - я ещё не верил, что такое возможно и в то, что это всё-таки произошло. Они заметили и меня, и те же разноцветные щупальца полезли с разных сторон к "Тхакуру".

И тогда я разом нажал на все педали и рукояти...

Хотя... я мог бы не делать этого. Каждый из них принял наше посещение за провокацию со стороны враждебной им страны. И в небо Земли поднялись тысячи тысяч снарядов и летательных машин. И началась та война, о которой вы теперь знаете.

Тот островок, который вы называете Землёю, на деле - жалкая часть некогда огромной планеты. И я когда-то тоже родился здесь.

И именно сюда мне предназначено вернуться, и остаться здесь, попробовав изменить то, что когда-то изменить не удалось...

- Ну что, интересную сказку я вам рассказал?

- Которая есть самая правдивая из всех историй? - спросил Тинч.

- Таргрек! А почему ты вместо того, ну, воевать, возишься с нами? - спросил Тиргон Бычье Сердце.

- Наверное, потому, что с вами я чувствую себя так, как чувствовал с ними. Все мы были чем-то похожи друг на друга, чем - я долго не мог понять. Потом, когда остался один, я вдруг понял... Вы, быть может, улыбнётесь, но более всего на свете мы походили на детей.

- Я знаю, - прибавил он, - что когда-нибудь вновь повстречаю её. Мы, дети разных эпох, разделённые временем и пространством, всегда вместе, ибо одно чувство объединяет нас... И это чувство, воспламенённое Духом, называется просто - любовь.

2

...И раскрутилось в эту ночь над Тропой Исполинов беспредельное и грозное звездное небо. И воздевая к нему руки, трепетала маленькая волшебница Арна. И хмурый Тинч, исподлобья, заворожённо смотрел, как переливались огнями созвездия Большой и Малой Лап Великого Обманщика-Лиса и как там, над горизонтом восходило окровавленное Сердце Скорпиона, и как где-то там же, под ним, видимый лишь с островов Анзуресса - тяжело и грозно возлагал на пылающий Жертвенник тушу Зверя копьеносец Человеко-Конь. С юга на север, и с севера на юг по небу, навечно и всюду волнообразными скачками передвигались Бегущие Звезды...

Кайсти подняла руку и помахала одной из них, в ответ на что Звезда внезапно засветилась ярче, потом подмигнула и - пропала, ввинтившись в наливающийся глубинным холодом небосвод...

В эту ночь, нежно перебирая струны чингаросса, Кайсти спела такую песню:

Очаг смолою дышит,

Звенит сверчок в ночи,

И дождь по старой крыше

Стучит, стучит, стучит.

Здесь всё светло, как в детстве,

Минуты - как века,

Мотив стучится в сердце:

Кап-кап, кап-кап, кап-кап...

Я жду, приди скорее,

Мой друг с мечтой в очах,

Обоих нас согреет

Старинный наш очаг.

Прими меня в объятья

И - позабудешь сам,

Что вражеские рати

Крадутся по лесам,

И что полки готовы

Вступить в лихую сечь,

Копье блестит и снова

Отточен старый меч,

Что грянет бой напрасный

Во славу слов пустых...

В росе проснутся красной

Зелёные листы.

Но всё ж, противясь Року,

С тобой вращаем мы,

Неспешно, понемногу

Колёсико Судьбы.

Пусть Смерть взмахнёт, быть может,

Косой своей слепой!

Есть в мире только дождик

И только мы с тобой.

Покуда, еле слышно,

Стучит, стучит в веках

Наш дождь по старой крыше:

Кап-кап, кап-кап, кап-кап...

Всё в мире - только праздник

С тобою, вновь и вновь,

Всё в мире - не напрасно

Пока живет любовь...

3

Наутро Таргрек, как обычно, провёл разминку. Ребята занялись игрой в качели: двое вставали на четвереньки, двое усаживались поперек, ногами друг к другу. Потом те, что были на четвереньках, начинали идти вперед, а сидевшие, подтягиваясь за руки, пытались удержаться. В сосредоточенном сопенье и громком хохоте, в конце концов, ходячая пирамида разваливалась - под крики и довольное улюлюканье собравшихся.

- Не лежать на земле! Ребята! Холодная земля!

Девочек Таргрек заставил заниматься голосовыми упражнениями.

- У вас есть одно безусловное преимущество - ваш голос. Он гораздо крепче и звонче, чем у мужчин. При помощи голоса в бою можно сделать многое: и поднять дух у заведомого труса, и превратить несокрушимого силача в испуганного цыплёнка... Смелее и звонче: а-ай-а! Ну!

Быть может, именно потому так по-боевому зазвучала после утренней трапезы весёлая песенка Кайсти:

- Удача, истина лихая,

Желанье гордое в груди,

Дала Судьба ключи от рая

Тем, кто в любви непобедим.

Да будешь ты на поле бранном

Непобедим, любимый мой,

О рыцарь, верный и желанный,

Вернись со славою домой!

Тинч получил особое задание. В его распоряжение были выделены цветные карандаши и лист бумаги. Отряд нуждался в собственном флаге.

- Что это? - заглядывая ему через плечо, полюбопытствовал Марис или Макарис, а Макарис или Марис уверенно предположил:

- Это шлем.

- Нет, это, наверное, дворец. Смотри: вот двери, а вот флажок на остроконечной крыше...

- А почему дверей две? - присоединился Пекас.

- И так, и этак, - объяснял Тинч. - Это действительно остроконечный шлем и одновременно дворец. Белая дверь обозначает холодность и чистоту разума, а красная - полноту чувств и горячность сердца. Это очень древняя рыцарская эмблема.

- А флаг ты будешь в какую сторону поворачивать?

- Если ветер с севера - то направо. За правым плечом у нас стоит ангел добра. Ладно, не мешайте, уйдите, дайте дорисовать!

- Ну что? - с таким коротким, непонятным для прочих вопросом обратился Тинч к Таргреку.

- Тебе это так нужно? - насупился Отшельник.

- В подвале моего дома держат пленника, - напомнил Тинч.

- Того келлангийского парня? С ним просто не знают, что делать. Он благополучно доживёт до того дня, когда в Коугчар ворвутся драгуны твоего отца. Да и сам ты... тебе здесь что, плохо?

- Тогда я пойду один, - сказал Тинч.

- Как хочешь, - пожал плечами Отшельник. - Хотя, впрочем, ты, наверное, прав.

Глава 20 - Взятие Урса

Опасайся, о военачальник, заводить многочисленное войско. В нём всяк солдат оглянется на соседа, и не решится первым завязать бой, но первым побежит от врага.

Когда ж ты сам обратишь в бегство многочисленного неприятеля, не перекрывай ему путей к отступлению, дабы, охваченный возмущением, он в ожесточении не поглотил тебя.

Из поучений Корвина-Завоевателя

1

Я понимаю, дорогой терпеливый читатель. Вы, наверное, немного утомились, перечитывая все эти главы о снах, размышлениях и фантазиях? В новых главах моя история будет посвящена действию. И воистину: Покорители Мира вернулись домой!..

Исполнявший обязанности главнокомандующего келлангийской армией генерал Ноубл привлёк для обороны Урса армию, достаточно мощную для того, чтобы четыре раза подряд разбить тагров в открытом бою. Здесь Даурадесу вряд ли удалось бы, как при Вендимиоке, выиграть сражение благодаря полнейшей неопытности противника... Перед ним стояли отборные, бывалые в деле келлангийские части. Однако, судьба, как это водится, распорядилась по-своему.

Гайс Кратар, адмирал тагркосского флота, рослый и румяный здоровяк, был героем множества историй, ни одна из которых, впрочем, нисколько не роняла его чести. Кратара в армии любили. Особой славой пользовался эпизод, когда он подобрал имя большому адмиралтейскому фрегату, будущему флагману эскадры, который вот-вот должен был сойти со стапелей в море. Специальная комиссия рассмотрела более сотни названий, отбросив приевшиеся "Ураганы", "Морские звери" и "Славы Тагр-Косса". У адмирала, которому предстояло открыть торжество, лопнуло терпение. Явившись в озабоченную решением вопроса комиссию, он заявил:

- В чем проблема, господа? Имя? Имя должно вытекать из назначения. Назовите хотя бы по первым буквам... Большой адмиралтейский фрегат? Значит - "Баф"!

- То есть, как это - "Баф"? - засомневались члены комиссии.

- Адмирал, но ведь слово "Баф" означает "Лягушка"!

- Лягушка, господа, хорошо плавает, умело прячется, громко ревёт. У нас в посёлке её называли "водяным быком"!.

- Да, кстати, господа, - вовремя вспомнил один из членов комиссии, - ведь слово "Баф" на диалекте Северного Тагр-Косса означает "бык"!

- То есть, "Баф - Морской Бык"! - развеселился Кратар. - Великолепно! Так тому и быть!

Ныне красавец-фрегат, возглавляя эскадру, крейсировал в десяти милях от берега и его команда ждала приказаний. На грот-мачте "Бафа - Морского Быка" гремело под ветром полотнище военно-морского флага Тагр-Косса - голубая нереида с мечом и щитом на фоне морских волн. Носовая фигура, огромная лягушка с бычьими рогами, грозно таращилась из-под бушприта.

Тагркосские корабли, уйдя из Урса, занимали позицию равно достаточную, чтобы не ввязываться в преждевременную драку и, в то же время вовремя подоспеть на помощь, если драка действительно завяжется. Адмирал Кратар заверил посланцев из столицы в том, что флот полностью поддерживает новый порядок и не замедлит оказать посильную помощь Даурадесу и всем его сторонникам. Паруса, пушки и абордажные крючья ждали своего часа.

Несколькими днями ранее, флот, объединившись с кораблями Анзуресса, дал келлангийцам бой у Земляничного мыса (мыса Трагария). Флот Келланги бежал, потеряв более трети состава. Около двух десятков фрегатов и бригантин Тагр-Косса и Анзуресса перекрыли подходы к гавани Урса.

Кратар присутствовал на военном совете, встретился глаз на глаз с Даурадесом и вернулся на флагман весьма озабоченным.

- Господа военачальники! - объявил, открывая этот совет, Даурадес. - Хочу, прежде всего, объявить вам, что я был и остаюсь крайне недоволен тем, как мы провели сражение при Вендимиоке. Бой, выигранный благодаря неумению противника, засчитывать в свой список побед - отказываюсь. В то же время, я всё больше убеждаюсь в том, что каждый наш шаг и каждое намерение почему-то становятся заранее известны противнику.

- Кого конкретно вы обвиняете? - раздался голос.

- Из присутствующих здесь мне не хотелось бы выделять никого. Тем более, что многие из вас заслуженно отмечены наградами, а некоторые - мои прямые учителя. Однако, господа, круг посвящённых в наши планы, на мой взгляд, чересчур широк! Любой писарёк, состоящий при штабе нашей, не столь огромной армии, способен при желании узнать большую часть, если не всё из того, что нам хотелось бы сохранить в тайне.

- Ну и что же изволите предложить вы? - осведомился командир одного из полков. - Вы собираетесь начинать сражение?

- Нет, - ответил Даурадес. - Никак не собираюсь.

- Вы собираетесь передать командование кому-то из нас?

- Нет. Я намерен узурпировать командование и не собираюсь передавать его кому-нибудь из вас.

- Тогда - как объяснить ваше, извините, упрямство? Нам надоели ваши загадки!

- Очень просто, господа. Я знаю, что у многих из тех, кто собрался здесь, есть свои соображения насчет того, каким образом нам следует расположить штурмовые колонны?

- Разумеется!

- Это совсем просто!

- Это написано в любом учебнике!

- Разрешите, я покажу на карте! - вызвался генерал Макгребен.

- Нет, - ответил Даурадес. - Я не разрешаю вам, господа, показывать это на карте. И вообще, господа. Я не собираюсь штурмовать Урс...

- Как, вообще?!

- Господин генерал, на кон поставлено будущее нашей родины!

- ...То есть, - ледяным тоном продолжал главнокомандующий, - я не собираюсь повторять того, что написано в любом учебнике. И - именно потому, что на кон поставлено будущее нашей родины. Я...

Он сделал паузу. В шатре командующего наступила нервная неровная тишина. В печи потрескивали осиновые поленья.

- Существует некий замысел, осуществление которого должно принести успех. Прошу простить, господа. Сейчас я не открою его ни одному из вас. Соответствующие указания каждый получит непосредственно перед боем. Пока же - все подошедшие части остаются на тех позициях, которые занимают в данное время. Я прошу всецело довериться мне... Вопросы, господа?

- Мудрите вы, что-то, по-моему. Господин главнокомандующий! Вы отдаете себе отчёт в том, какую ответственность на себя берёте? - покачал головой Макгребен.

- Если бы я не ощущал этой ответственности, господин генерал, я не стал бы выводить свой полк из Элт-Энно. Ещё вопросы? Нет? Все свободны!

Когда, находясь в полном недоумении, господа генералитет изволили удалиться, к Даурадесу подошёл адмирал Кратар.

- Я тебя понял, Даурадес, - вполголоса молвил он. - И не стал спрашивать при всех. Но мне кажется, что со мной у тебя всё-таки должна быть какая-то договоренность. Я отправляюсь к флоту. Так что же мне, продолжать, подобно дохлой селёдке, болтаться в заливе и ждать, пока с берега заговорят ваши пушки?

- Именно, адмирал. Именно.

- Это-то - не проблема... - Кратар озабоченно почесал свой знаменитый выпуклый как яблоко подбородок. - Скажите, Даурадес: у вас действительно есть какой-то чудодейственный план?

- Господин адмирал, господин адмирал... Вам я скажу честно. У меня нет никакого плана! Келлангийцы выгнали в поле около тридцати тысяч своих солдат. Ещё около десяти тысяч постоянно находятся в городе. У нас подошло всего около пятнадцати тысяч. Тоже немало... Вся эта масса людей, лошадей и артиллерии сосредоточена на узком перешейке, в пространстве величиной с ладонь. Так или иначе, будет давка. К тому же... представьте. Время идёт, люди ждут... И ждут, и ждут, и ждут... Вы поняли мою идею?

- Кажется, понял, дружище! Разрешите вопрос? А мне что же, остаётся запереть для келлангийцев выход в море?

- Вы не должны пропускать их корабли в направлении севера. Пускай дрейфуют к югу, в сторону Бэрланда. Но нам ни в коем случае нельзя удерживать их в городе! Представьте себе, что случится, если эта масса, отчаявшись, повернёт обратно. Они нас просто сметут. А так... пусть бегут прочь из Тагр-Косса! Надеюсь, вы удовлетворены?

2

На другое утро Дарамац, командир разведки только что доложил главнокомандующему о замеченных ими многочисленных "волчьих ямах", а также о том, что келлангийцы, выведя из города несколько сотен жителей, поставили их впереди своего войска.

- Учатся понемногу, - проронил кто-то.

- Не поздновато ли? - заметил другой.

Даурадес, пасмурный как весеннее тагркосское небо, наблюдал за келлангийскими позициями. Шёл второй час с той поры, как противники встали лицом к лицу. Ни одна из сторон не начинала сражения. Где-то в море ждал начала канонады адмирал Кратар.

Силы келлангийцев прибывали и прибывали. В подзорную трубу были отчётливо видны многочисленные повозки и батареи, пехотные и конные отряды, проходившие туда и сюда за линиями окопов.

- Всё строятся да перестраиваются, - отмечал Гриос. Его всадники под штандартом грифона только и ждали сигнала.

- Ну что, нам дожида-аться их, что ли? - беспокоился Еминеж. - Ка-ак врезать посередине! Пусть забегают!

- Нет, - отзывался Даурадес. - Я не дозволяю вам врезать им посередине... Пускай себе стоят или гуляют, ждут, разрываются от нетерпения...

- Вот что, - отрываясь от подзорной трубы, твёрдо сказал он. - Вся наша вчерашняя диспозиция - неверна в корне. Ударим в центр - затопчем своих. По флангам - потеряем кавалерию... Атаковать мы, конечно, попробуем... Правда, это потребует максимальной собранности, а главное - быстроты. Не давать им опомниться! Напор и только напор! Подготовить к бою пятый и шестой тагрские и первый и второй чаттарские... И ещё - на всякий случай, разгрузим центр... Генерал Макгребен! Дело за вашими стрелками. По-моему, скоро для них представится большая работа...

Проходили минуты, проходили часы, дело шло к полудню, а бой не начинался. Беспрестанно шевелившееся войско келлангийцев и суровое в своей немой, каменной неподвижности войско тагркоссцев стояли друг против друга.

То ли Гурук, то ли Крабат промолвил:

- Нам-то что! Мы - полевые, а они... только из тепла. Зубы, небось: "дыр-дыр-дыр".

Подступало время обеда.

...И вдруг пехотинцы Келланги, что находились в первых рядах, поспешно перестроились и из-за их спины вырвался крупный отряд кавалерии, числом не менее двух тысяч сабель.

Этот удар, предпринятый на свой страх и риск командующим центром келлангийского войска, был направлен в самое сердце тагркосских позиций.

По приказу Макгребена тагркосские войска поспешно отодвинулись вправо и влево. Отважные келлангийцы, потрясая палашами, с боевыми криками протаранили расступившиеся боевые порядки и ворвались, как им казалось, в тыл тагркосской армии. Здесь они также не встретили никого и в недоумении заметались по полю.

Тагркосская артиллерия, за исключением небольших полевых орудий, оказалась сосредоточенной именно здесь, в тылу, чтобы поддерживать огнем наступающие колонны. Развернуть пушки для артиллеристов Теверса было делом нескольких минут...

Пути назад у келлангийских кавалеристов не было. Пехотинцы - стрелки Макгребена сомкнули ряды. Часть их немедленно открыла сокрушительный огонь по келлангийской пехоте, следовавшей за кирасирами. Остальные, перестроясь в боевой порядок, изготовились к стрельбе по вражеской кавалерии.

Грохот их винтовок совпал с грянувшим в то же мгновение ураганным огнем, воем и визгом картечи тагрских пушек.

Это был огонь на истребление. Десятки и сотни всадников рядами валились под выстрелами; они опрокидывались на скаку в талый снег; десятки и сотни коней, потерявших всадников мешали келлангийцам перестроиться в боевой порядок. Кавалеристы соскакивали наземь и, марая роскошные белые плащи, вжимались в грязь. Орудия Теверса били прямой наводкой. В этой кровавой сумятице не мог уцелеть никто... Уцелевшие всадники высыпали в степь, где их встретила, в полной боевой готовности, конница Вьерда.

В это же время по приказу Даурадеса около тысячи тагркосских кавалеристов, позади каждого из которых сидело по пехотинцу, на плечах отступавших келлангийских стрелков начали атаку. За ними, нахлёстывая лошадей, пошли в бой лёгкие полевые батареи.

И тотчас, как это предсказывал Гриос, в келлангийском строю колонны перепутались с колоннами. Артиллеристы выжидали - тагркосская кавалерия летела прямиком на "волчьи ямы". Жители Урса, покорные как овцы, наблюдали, как из-за холмов прямо на них надвигается волна конницы, готовой смять, растоптать и изрубить любого, кто встанет на ее пути.

Однако ситуация снова сложилась не так, как надеялись келлангийцы. Не доезжая четверти мили до позиций противника, строй всадников вначале рассыпался, затем разошёлся надвое. Келлангийцы увидели тысячу пехотинцев, которые с карабинами наготове бежали к их окопам. Всадники, не доезжая "волчьих ям", сохраняя боевой порядок, наискосок помчались к левому и правому флангам. Там, где они только что совершили этот маневр, выросли неоткуда взявшиеся мортиры и гаубицы, которые немедленно и дружно дали оглушительный залп. Снаряды разорвались далеко за передовыми позициями келлангийцев, не принеся вреда горожанам, но внеся сумятицу во вконец заблудившиеся колонны солдат.

Келлангийская артиллерия дала ответный торопливый залп, который задел лишь немногих... Передовые из драгун-пехотинцев лезли на центральные бастионы противника, в то время как кавалеристы, вкосую промчавшись мимо угрожавших им батарей, на всём скаку врезались в правый и левый фланги.

Благо, выбирать пути между "волчьих ям" нападавшим не пришлось - следы недавно проскакавших кирасир отчётливо выделялись на снегу.

Всего лишь пара с небольшим тысяч солдат тагркосского войска заставила содрогнуться весь с таким искусством налаженный фронт. Разгорячённые драгуны, разметав и обратив в бегство выскочивших навстречу неприятельских солдат, миновали застывших в остолбенении горожан и с боевым кличем "Даннхар!", бесстрашно рванулись дальше, в сердцевину позиций. Легкие батареи из мортир и гаубиц, подобравшись вплотную к келлангийским позициям, вели огонь по тылам. Артиллеристы, развернув захваченные орудия, открыли огонь прямой наводкой. Всадники Еминежа и Гриоса орудовали на флангах. Следом за ними, отряд за отрядом, подходили главные тагркосские части...

Армия Ноубла заметалась на полуострове, как измученный жарою бык, которого одолевает целая туча слепней. Бравые келлангийские солдаты, не успевая перестроиться в тесноте коммуникаций, под непрерывным огнем артиллерии натыкались друг на друга, стреляли без команды и без прицела, путались, падали и, наконец - побежали...

Кони топтали брошенные в бегстве штандарты полков "Слава" и "Братство", "Свобода" и "Равенство"... Брошенные фуры и зарядные ящики мешали бежать и преследовать. Чаттарская кавалерия Гриоса била отступавших дротиками, всадники Еминежа, которых в дыму и копоти горящих повозок было почти не отличить от "своих", добавляли замешательства и брали пленных десятками, а потом и сотнями...

Полки армии Даурадеса на плечах бегущих ворвались в город.

3

Солдаты армии Ноубла отступали внутрь города, точнее - спасались в панике, бежали как затравленные звери, как об этом рассказывал впоследствии Гриос. Пробирались огородами, переулками, пробивались к порту. На улицах безумствовал хаос, улицы были завалены брошенными повозками без лошадей. Бросали и лошадей, захватывали в порту большие и малые суда. В море их встречал тагркосский флот, предупредительными залпами направляя к югу. Корабельные орудия работали без перерыва. Красавец "Баф" схватился сразу с двумя келлангийскими фрегатами и, отправив на дно первый, сумел поджечь второй, который дымя и увлекая за собой остальные келлангийские суда, задрейфовал под попутным ветром к бэрландскому берегу.

В городе, в суматохе и давке, таграм и сопровождавшим их солдатам Еминежа и Гриоса почти не требовалось применять силу. Спрятавшихся по домам и подворотням отлавливали до утра. Солдаты различных полков, не подчиняясь командам, смешавшись, толпами метались по городу, бросая оружие, и победителям было некуда девать пленных.

Даурадес распорядился освободить проход к бэрландской границе и тысячи бросивших оружие людей шли и бежали в узком коридоре под наблюдением тагркосских кавалеристов...

Глава 21 - Побег

Пусть я не прав... Тогда я - лев!

Старая-старая шутка

1

Тинч разведал, куда и в какое время водят единственного заключенного дома Даурадесов.

Его дома, превращенного в тюрьму.

Просто так подойти к нему теперь невозможно. Заветный сарай, где когда-то сушились яблоки, разобран на дрова. По двору постоянно шатаются солдаты. В последнее время их стало заметно больше.

Около полудня Тэрри Грэйа под конвоем водят в солдатскую столовую - близ соборной площади.

Тэрри, как обычно, улыбался и щурился на неяркое солнышко. В этот день неожиданная оттепель превратила улицу в грязное месиво из глины и талого снега, и на губах брата Тайри появлялась гримаса, когда он попадал разбитыми подошвами в очередную лужу. Бедняга. Ничего. Потерпи ещё немного. Совсем чуть-чуть...

Тинч притаился за углом, поджидая, когда заключенного поведут назад к дому. Тяжело отвисал карман куртки - там, стальным кулаком, ждал своей очереди извлеченный из тайника отцовский револьвер.

У него в запасе три патрона. На двоих конвоиров как-нибудь хватит, а там - поглядим.

Сегодня он в точности станет подобием героя книги Ратша Киппина...

Прошло время и Тэрри повели обратно. Тинч крался следом по безлюдной улице. Перед ним маячили две спины, две широких зелёных спины конвоиров. Он нащупал в кармане холодную шершавую рукоять и осторожно взвёл тугой непослушный курок.

Теперь надо просто поднять револьвер и выстрелить. Вот в эту спину. Или вначале в ту? А потом - ещё взвести курок и ещё выстрелить. Второй не должен успеть обернуться...

Тинч надеялся, что всё это получится о быстро и ловко. Главное - не трусить. Он не трус. И всё-таки что-то мешало...

Одно дело - стрелять из револьвера в мишень. И совсем другое - разрядить револьвер в спину ничего не подозревающему человеку.

Солдаты ковыряли в зубах спичками, покуривали сигары, перекидывались словами с Тэрри. Глинистое месиво чавкало под их ногами.

Что они в конце концов сделают с ним? Оставят в живых или просто пристрелят, как только окажется, что города не удержать?

Он был почти готов выхватить револьвер из кармана, как почувствовал на плече чьи-то пальцы.

Рядом с ним, усмехаясь и тоже ковыряя палочкой в зубах, стоял капитан Деннес.

- Плохой мальчик, - весело сказал Деннес. - Просто какой-то паршивец, а не мальчик. Ты что это всё время крутишься около дома, а? Я знаю, кто ты такой, щенок Даурадеса!

Нет, Тинч не стал стрелять сквозь карман, тем более что именно за правое плечо держал его келлангиец. Он просто нагнулся и, захватив левой рукой пригоршню грязи, влепил ее прямо в ухмыляющийся рот капитана Деннеса.

Белобрысый келлангиец от неожиданности охнул, потерял треуголку, схватился за лицо, закашлялся, потянулся за оружием. Клацнула защёлка кобуры...

И неизвестно, чем могло закончиться дело, если бы за их спиной вдруг не выросла исполинская фигура Таргрека, который одной рукой перехватил готовый выстрелить револьвер, а другой - нежно, почти ласкающе, придавил келлангийцу горло.

- Не спеши, - прошептал Отшельник. - Не надо шуметь. Лучше протри личико, вот так, вот так... Умница.

Посеревший лицом капитан Деннес, предпочитая не дёргаться, с тоской поглядывал вослед уходящему конвою.

- А теперь, - продолжал Таргрек, - окликни этих весёлых ребят. У тебя к ним нашлось неотложное дело, не правда ли? Тинчес, забери у господина капитана его игрушку. Пусть у тебя будет две.

Спустя несколько минут оба конвоира, связанные спина к спине, сидели в зарослях ивняка. Поблизости от них, прикрученный ремнём к согнутому стволу старой ивы, томился капитан Деннес.

- Всё! - объявил Отшельник, выводя из-за деревьев трёх оседланных конёй. - А теперь, ребята - ноги!

2

Таргрек старательно подтянул стремена вначале коню Терри, а затем коню Тинча. Терри попробовал было помогать, но Отшельник напомнил ему об эпизоде, бывшем несколько дней назад (это именно его нечаянно подстрелил Гриос, хотя Терри следовало бы знать, как подтягивают стремена). Терри сконфузился. Его постоянно улыбавшееся лицо выразило уважение.

- Откуда вы взялись, ребята?

- Откуда, откуда, - проворчал бывалый Тинч. - Из-за угла, разумеется.

- А ты неплохо сидишь в седле, - оценил Терри, когда Тинч легко взлетел на лошадь и совершил пробный кружок по улице.

- В первый раз, - не выдержал - похвастался тот. - Просто я наблюдал, как это делают другие.

- Первым пойдешь ты, Терри, - скомандовал Таргрек. - Тинч, отдай ему один из револьверов. Ты пойдешь вторым. Ну, а я, как водится, сзади. У меня спина пошире... Жаль, посох придется оставить здесь.

С этими словами он, будучи в седле, воткнул свой верный посох высоко в щель стены.

- Понадобится какому-нибудь доброму человеку! А теперь, наш курс - к Южным воротам. Далее - в направлении Урса. Там должны стоять тагркосские части. Вперёд!

Терри, который до этого переоделся в мундир караульного, тронул шпорами коня. Тинч последовал за ним.

Скакать верхом оказалось не простым делом. Кое-как разобраться с уздечкой и не ошибаться, перекидывая поводья то вправо, то влево ему удавалось, но то ли Таргрек перестарался, выбирая лошадку потише, то ли секрет был в небольшом умении ездока, но сколько Тинч ни старался, конёк шёл неторопливой рысью, и лишь недоумённо косился, когда наездник с усилием вбивал ему в бока каблуки сапог. Обнаружилось, что конь обладает редкостной привычкой не перешагивать, а перепрыгивать через малейшие препятствия. Поминутно чертыхаясь, Тинч окрестил его Попрыгунчиком.

Впрочем, резвая езда по городу, наполненному солдатами и "стадниками" могла бы кого-нибудь насторожить. Фигура же Терри в лихо заломленной треуголке служила надежным паролем - вдобавок к тому, что пароль устный также был получен от перетрусившего капитана Деннеса.

Они почти беспрепятственно добрались до Южных ворот, где стоял в карауле сильный отряд солдат. Здесь могли потребовать не только устный пароль, но и пропуск.

- Не будем спешить! - крикнул Таргрек. - Тинч, Терри! Остановимся на минуту!

Соскочив с коня, он, как ни в чем ни бывало, принялся поправлять седло.

- В чём дело? - осведомился громким шёпотом Терри. - Пара выстрелов и - вперед!

- А потом? - спросил Таргрек.

- Тогда чего мы ждём?

- Часы должны пробить полдень, друзья. В своё время, если ты помнишь, - а Тинчи помнит наверняка! - Даурадес служил...

Отдаленный гул взрыва донесся со стороны Западных Ворот.

- ...инженером по взрывным работам, - договорил Отшельник.

В это время в отдалении грянул второй взрыв, за ним, ещё ближе - третий. Четвёртый взрыв снес оба столба Южных Ворот. Посыпались камни, площадь вокруг заволокло известковой пылью. Кашляя и бранясь, из белого облака, что поднялось на месте взрыва, выскакивали зелёные фигурки солдат.

- Коней держите! - крикнул Таргрек. - Инта каммарас!

Все трое находились в сёдлах, когда пятый и шестой взрывы сокрушили обе стены справа и слева от ворот.

- А теперь - шпоры! - скомандовал Таргрек.

Они ворвались в белое облако и на мгновение потеряли друг друга из виду. Тинчу пришлось приложить все усилия, к тому, чтобы Попрыгунчик не вздумал поворотить назад. Сгоряча он выхватил из кармана заветные чётки и... - щёлк-щёлк! - ожёг коня хлестким ударом по крупу. Это помогло. Обиженный Попрыгунчик рванулся вперёд с необычайной скоростью, едва не сбросив седока. И тут он вполне оправдал свою новую кличку. Тинч нервно сжимался в седле, всерьез опасаясь в следующий миг расшибить голову о камни, в то время как они без труда перелетели вначале над упавшей решёткой, затем - раз! два! три! - над запорошенными пылью, шевелящимися телами людей, над упавшими каменными столбами и - наконец вырвались из облака по ту сторону ворот. Следом за Терри и Тинчем из облака, запорошенный белой пылью показался Таргрек...

- Не останавливаться! Быстрее, быстрее! - кричал Отшельник.

Дорога на Урс легла перед ними, но здесь как из под земли вырос конный разъезд. Положение спас Терри. Лишившийся треуголки, с припорошенными известью волосами, запыхавшийся... - несколько выразительных фраз, сопровождаемых жестами, заставили келлангийцев расступиться.

- Срочное донесение генералу Ноублу! - только и успел понять Тинч, и они помчались прочь от Коугчара.

Грохот взрывов провожал их в протяжении получаса. Его сменил грохот пушек, доносившийся от Урса. Навстречу стали попадаться одиночные и группами по три-пять кирасиры - на взмыленных конях, без пик, не обращавшие на них никакого внимания. Справа, по чавкающей талой глине и слева, поднимая тучи песка, они проносились мимо десятками и им не было конца. Гром канонады стал громче. Наконец, прямо перед беглецами возникли летевшие во весь опор с обнаженными саблями всадники в коричневых мундирах. Тут и там между ними и отступавшими вспыхивали недолгие схватки.

Кони опрокидывались вверх копытами, увлекая седоков; звон сабель, выстрелы, крики и проклятия по-тагрски и по-келлангийски слышались отовсюду. Беглецы оказались в самой середине схватки, и неизвестно, чем бы закончилось это приключение, если бы их не окружили плотным строем тагркоссские кавалеристы. Чей-то клинок прошёлся по стволу револьвера, лишив Терри защиты. Вслед за этим с десяток крепких рук схватили их со всех сторон и стащили с коней прежде, чем они смогли что-либо возразить.

- Прекратить сопротивление! Вы в плену! - на ломаном келлангийском приказал кто-то.

- Мы сами бежим из плена! - возразил Отшельник.

- Кто такие? - спросил командир отряда.

- Терри, лейтенант гвардейского драгунского полка Маркона Даурадеса, - поспешно объяснил Терри. - Эти двое - со мной. Помогли бежать. Мне необходимо срочно переговорить с генералом!

- Майор Вьерд, - отрекомендовался тот. - Болтать некогда. Далеко до Коугчара?

- Рукой подать!

- Инта каммарас! Ну да ладно... Упустили с десяток прохвостов - беда небольшая. Я дам вам двоих... нет, троих провожатых. Вернуть им оружие! Ты, ты и ты! Проводите их до Урса! Остальные - за мной!

И весь отряд, за исключением трёх назначенных Вьердом кавалеристов, умчался по дороге на Коугчар.

- Постойте! - крикнул Тинч и, соскочив на песок, передал поводья Попрыгунчика в руки Терри Грэйа. Не переставая разминать затёкшие ноги, на прощанье потрепал конька по запылённой упругой шее.

- Дальше я не поеду. Пускай отец сам, если хочет, ищет меня в Коугчаре.

Терри непонимающе завёл глаза.

Таргрек тяжело вздохнул.

- Отец был бы рад увидеть тебя...

- В самом деле? - насмешливо спросил Тинч, подбрасывая на ладони камешек. - Передайте: я буду ждать его там, где было условлено. Передайте ему это, пожалуйста.

- Трабт ансалгт... - сказал, понурясь, Отшельник. - Быть может, ты и прав.

- Трабт ансалгт! - уверенно подтвердил Тинч. - Да, и ещё. Это отцовский револьвер. Мне он не нужен... Что передать ребятам, Таргрек?

- Надеюсь, мы когда-нибудь увидимся. Вы... не особенно там зарывайтесь, смотрите.

- Возьми хотя бы коня, - посоветовал Терри.

- Коня? - переступил с ноги на ногу Тинч и щелчком отправил камешек в скалы. - Да нет... Куда я с ним денусь... Пешком вернее. Да и не гоже моряку - в седло...

- Это правда, - подтвердил Таргрек, по-доброму усмехаясь в сторону Терри.

3

И вот он опять в одиночестве, под шум прибоя пробирается к родному городу. С ним незримо шагают все друзья - и те, с кем он за эти годы и дни успел повидаться и те, о которых только слышал. Они - команда одного корабля. Перед ним мелькают мускулистые загорелые руки, что вращают рукояти кабестана, и - тяжёлый, в морской траве, зелёный якорь выползает из глубины моря...

Ему вспомнилась старая песня, из тех, что напевают во время работ палубные матросы. Любимая песня Тосса:

- Играет волна, набегает и бьёт волна,

Навеки остались вдали суета с тоской,

Нас берег далёкий не ждет - платим мы сполна

За то, что мы отдали душу волне морской.

За то, что захлопнули крепко тугую дверь,

За то, что свободны, как боги плывём теперь,

За то, что в земле упокоиться не суждено.

И холодно море, и горько от слёз оно...

Вдали, у горизонта, одна за другой мелькали вспышки, протяжный гул орудий, похожий на гул набатного колокола, глухо долетал до берега. Там рушились объятые пламенем крестовины мачт и падали на палубу горящие, в дыму паруса. Абордажные команды на вельботах, паля картечью из уключных пушек, прорубают топорами борта и, потрясая кортиками, карабкаются в трюмы. Сквозь пробоины в накренившиеся корпуса кораблей хлещет вода...

- Да, дикому морю, безумному морю в дар

Летит наш, великой и грозной судьбы драккар!

И лапы морские, как тысячи лет тому,

Швыряют нас к звёздам

и снова несут во тьму...

Но парус наш - туго!

Моряна-подруга,

Веди нас на волю,

Веди за собой!

Пусть плавать - непросто,

Наляжем на вёсла!

Не спи, рулевой!

Не зевай, рулевой!

Кто ему рассказывал об этом? Хэбруд или Моуллс?

- Уйдем без оглядки, не внемля ничьей мольбе,

Пусть грешников старый Ниорд

приберёт к себе -

На чёрное дно, отдохнуть от забот мирских,

На белое дно, веселить дочерей морских!

Простят нам, быть может, и это, простят и то,

Позволят в молитве глаза и сердца отверзть,

И только свободы никто не простит, никто,

Свободы, в которой

Судьба, и Любовь, и Смерть!

Менялся ветер. Тинч знал, что прибой обязательно окрепнет к вечеру.

Ожидалась сильная буря. На суше и на море.

4

В Коугчар, пробираясь задворками, он вернулся к вечеру. На маяке его встретили тревожно. Куда-то ушли после обеда и до сих пор не вернулись Ангарайд и Кайсти. Бычье Сердце, Пекас, Йонас и ещё несколько ребят обежали весь город, однако, им не помогло даже то, что они взяли с собою пса. Следы брата и сестры обрывались около рыночной площади.

- Они найдутся. Обязательно найдутся, - уверенно сказал Тинч, поглядев в чётки. - Завтра. Завтра, похоже, я сам разыщу их...

"Боже, какое это великое слово "завтра"..."

Кто это произнёс? Когда? Где-то и когда-то в Бугдене...

Да, именно там... - подумал он, проваливаясь в сон.

Ночью его разбудило поскуливание собаки. Шум ветра и непрерывный грохот врывались в окна, заткнутые тряпками. Сверкало. Потом всё перекрыл нарастающий плеск дождя и - новый грохот, и новая вспышка молнии...

- Гроза, что ли, - пробормотал он, снова соскальзывая в долгий, тягучий как патока сон.

- Гроза, инта каммарас, - как будто шепнул ему кто-то на прощанье. - По всему Таккану - сплошная гроза. И в Урсе, и в Бугдене.

Спать...

Той ночью, во время ранней весенней грозы, молния ударила в шпиль дома Даурадесов. В тот час внутри все, включая охрану, спали крепким сном. В суматохе мало кто из нынешних жильцов сообразил, как должна открываться входная дверь... Выходы в окна преградили решётки. К утру от дома остались лишь чёрные стены да флюгер, где блестевший от дождя чеканный скорпион по-прежнему изгибался дугой, нацелясь жалом в собственную голову.

"Трабт ансалгт!"

Тинч спал, не подозревая, насколько близким герою книги Ратша Киппина он стал в эту ночь...

Глава 22 - Кабинет генерала Ноубла

О добрый друг мой! Диавол настолько хитёр, что надеяться на его помощь - всё равно, что продавать ему душу... Попробуй, не раскаиваясь в содеянном, оставить при себе хотя бы совесть...

Изречение на полях древней книги

1

Город-порт Урс, как это ни покажется странным, встретил победителей неприязненно. Смутное недовольство просачивалось из запертых дверей и ворот, сквозило из закрытых ставнями окон. Келлангийцы, в бытность хозяевами города, неплохо прикармливали горожан. Изобилие поставляемых из Лаггатоу колбас и сыров, водки, муки и сигар теперь, с приходом тагркосской армии, неминуемо должно было сойти на нет. Помимо этого, в особенности у зажиточных горожан, успела приобрести популярность Новая Церковь. На местных рынках ничего не стоило за умеренную цену приобрести мясницкий нож с инкрустированной рукоятью или боевой посох, не говоря о балахонах, расшитых знаками и составлявших неотъемлемую часть праздников и маскарадов, до которых горожане в последнее время стали особенно охочи. Должны были прекратиться как массовые моления, за которыми следовали безответные погромы чаттарских кварталов, так и турниры, на которых "стадники" упражнялись в ловкости и умении, не говоря о красивых факельных шествиях по городу - зрелищах, нимало помогавших возвыситься в собственных глазах.

Ввечеру того дня, когда по улицам впервые за несколько лет зацокали подковы тяжёлой тагркосской конницы, в торопливо запертых домах вовсю пылали камины - обеспокоенные горожане сжигали посохи и балахоны, наличие коих, как казалось им, могло навлечь месть и преследования со стороны новой власти. Несколько сотен подлинных "стадников", рассеянных по городу, сбросив одеяния, немедленно принялись сеять смуту в головах людей.

- Близок конец света, о братья, - завлекающе шептали они.

Таргрек и Тэрри провели ночь в казарме одного из пехотных отрядов. Ближе к полудню им была назначена встреча с Даурадесом.

Тэрри, который бывал в Урсе неоднократно, с раннего утра потащил своего нового друга на прогулку. Начали они со знаменитой урсской гавани, в которой ныне стоял, укрываясь от шторма, тагркосский флот. Там залечивали раны корабли, среди которых выделялся славный "Баф". На крестовинах рей сновало множество матросов, занятых переброской такелажа и ремонтом пробитых в сражении, обожженных парусов. Крепкий ветер с грохотом трепал голубые флаги с изображеньем нереиды-меченосицы.

Они осмотрели седые горбатые улочки, что состояли из теснившихся впритык старинных домов с контрфорсами и горельефами рыцарей, прекрасных дам и драконов; помнивших времена, когда Урс ещё не был отвоеван у бэрландцев, времена более древние - когда город находился в правлении у келлангийцев, а также самые древние времена - когда город основали пришедшие с моря племена тагров...

На главной из площадей Урса закончился военный парад. Чёрные, отсверкивающие мрачным огнем в пластинах лат, по главной улице следовали драгуны. Они шли плотным строем, открыв забрала шлемов, упирая в стремена древки пик.

За ними проходили, сверкая начищенными до блеска панцырями, кирасиры Еминежа под знаменем креста из четырех ромбов. Их гривастые каски были обмотаны чёрной материей. Далее степенно вышагивали мощные чаттарские кони и одетые в синее седоки были вооружены саблями, карабинами и традиционными связками дротиков в узорчатых колчанах. Шли артиллеристы Теверса со своими и трофейными орудиями, пехотинцы Крабата, снова тагрские кавалеристы, на этот раз в коричневом, под командованием Вьерда, и - новые знамёна, пехотинцы, артиллеристы, всадники...

Горожане, ошеломленные подобным зрелищем не менее, чем вчерашними событиями на улицах города, молчаливо теснились к стенам домов, взволнованно перешёптывались, покуривали трубки. Площадка вблизи бывшего дворца генерала Ноубла, ныне - штаба сухопутной армии Тагр-Косса, пестрела народом. На фонарном столбе, очень высоко - чтобы труднее было достать, прикрученная веревкой, белела бумага. Люди вставали на цыпочки, пытаясь разобрать текст. Лист появился этой ночью и по краям был изукрашен знаками Новой Церкви.

"Братья и Сёстры! - гласило написанное, -

Узурпатор и палач Даурадес отныне царит и в нашем городе! Нечестивое войско, состоящее из инородцев и предателей, овладело свободным Урсом. Отныне Вы можете навсегда распрощаться со Своими, веками заслуженными Свободами и Вольностями. Пришельцы осквернят Наши Храмы и лишат последнего куска Хлеба изголодавшиеся семьи. Резня Маллен-Гроска повторится, едва кто-нибудь из нас только посмеет бросить Смелое Слово в лицо истязателям наших Свобод! Держите язык за зубами, о Братья и Сестры! И готовьтесь к решающему дню, ибо силы предателей слабеют, и с каждым днем крепнет сопротивление предательскому режиму. С Вами Новая Церковь, о Братья и Сёстры, и Святой Отец Салаим и Великий Олим, Борец за Правду генерал Ремас да пребудут с Вами и да благословят Вас!!!"

- Это как же? - спрашивали в толпе. - Мы - молчи, они - кричи? За кого, за нас? Неужто мы сами не сможем сказать за себя слово?

- Келлангийцы угнали в Бэрланд оба моих бота, - угрюмо повествовал какой-то бедолага. - Скоро путина, на чём мы пойдем к берегам Анзуресса? Кто мне их вернёт, эта самая Новая Церковь?

- А всё-таки, что-то в этом такое есть, - сомневался другой. - Не будут люди просто так вывешивать бумаги на столбах...

- Поберегись! - раздался зычный голос. Из боковой улицы, в цокоте подков появился вначале отряд драгун в парадной форме, в сверкающих шлемах с "волчьими хвостами", все на гнедых с чёрными гривами, до блеска вычищенных, свежих конях.

Следом появился сам Даурадес. Иронично усмехаясь, оглядел толпу, которая под одним его взглядом дрогнула и начала понемногу рассеиваться. Повернув коня, в сопровождении Донанта и Гриоса, подъехал к столбу.

Пробежал глазами написанное.

- Ещё неизвестно, кто из нас предатель, - скривился Донант. - Содрать?

- Да, пожалуй, - задумчиво произнес генерал. - Я попрошу... вас, Гриос, снять эту бумагу и... пожалуй, перевесить ее пониже. Будьте добры... Людям не видно, что в ней написано!

Гриос осторожно отделил трепыхавшийся под ветром клочок бумаги от столба и, спустившись на землю, аккуратно подвязал его так, чтобы каждый, независимо от роста, сумел без труда разобрать каждую букву.

- Теперь - читайте! - приказал Даурадес. - Читайте! вслух!! Читайте же!

Сразу несколько торопливых голосов, перебивая друг друга, вновь огласили содержание бумаги.

- Прочли? Замеча-ательно! - констатировал он. - Смотрите же! смотрите во все глаза! до какой мерзости способны доходить враги! Не в силах разбить наше войско в честном бою, они жалят исподтишка, рассчитывая, что и среди вас найдётся десяток-другой дураков, согласных пролить свою и чужую кровь якобы за высокие идеалы, а на деле - за бездарных генералов и бездарных политиков, что спят и видят, как бы вновь усесться на шею собственному народу... О чем они толкуют?! - рявкнул он.

Собравшиеся молчали...

- Я что, покусился на ваши вольности и свободы?! Кто из вас скажет, на что именно я покусился?!

- Впрочем... - в полнейшей тишине продолжал Даурадес. - Да, пожалуй, "покусился"!

- Но только на одну, противную самому естеству человека свободу - безнаказанно унижать, грабить, насиловать и убивать другого человека! Ибо это - свобода зверя, а не разумного существа. Подлинная Свобода в мире людей может быть лишь одна! Да, мы её лишены - пока!.. Потому что не может быть свободен народ, который лишает свободы иные народы. Не может, не кривя при этом сердцем, говорить о какой бы то ни было свободе человек, если он строит свое счастье, богатство и власть на смертях детей и плаче вдов и сирот, к какому бы народу и к какой бы вере они ни принадлежали!

- Что, они наперебой толкуют о конце света? - продолжал он, чувствуя, как собравшиеся ловят каждое слово. - А-ах, как им хочется, чтобы он поскорее настал! Ах, как этим стервятникам хотелось бы устроить его самим - так, как они себе его воображают, чтобы вдоволь наклеваться нашей падали!..

- Да, да, будет конец, но не свету, а тьме! - прибавил он после паузы. - Они кричат, они вопят, они ревут, они захлебываются от собственного воя, предчувствуя, что скоро, очень скоро пред ними предстанет тот, кто принесет не меч, но мир! Они призывают к миру, но надевают латы. Они опоясываются мечами, но плохие солдаты получатся из них - ибо... на самом деле нет солдата, что не мечтал бы о мире! И потому, когда придут на них солдаты настоящие - не будет пощады тем, кто вопия о мире, таил меч под одеждами своими! И не будет пощады тем, кто, вопия о Храме, предавал Храм в душе своей. Ибо каждый человек прозревает и становится верен Истинному Богу лишь тогда, когда начинает понимать, что сам он и есть Храм, в котором распят Бог, мучения которого не перестают от Великого дня и по сей день. И кровь из ребра прободённого стекает в чашу Бытия, и скоро переполнится эта чаша, ибо терпение Высшее огромно, но также не бесконечно... О какой "резне в Маллен-Гроске" можно говорить, когда улицы, политые кровью в Коугчаре и здесь, в Урсе, до сих пор не оплаканы и не очищены духом Церкви? Священники старой веры!

- Вы молчите, как воды в рот набрали, предоставляя мне, простому солдату, исполнять ваши обязанности! Зато переодетые в ваши одеяния мародёры чинят произвол под видом новой веры. Не может быть веры ни старой, ни новой! Истинная вера - одна, и - либо она живёт в человеке и делает его человеком, либо её - просто нет!.. А если её нет... тогда, о чём же мы с вами толкуем, о братья и сестры?..

Последние слова он выделил особенно горько. Его верные драгуны с задумчивым видом покручивали усы. Молчаливо потупили глаза горожане.

- Я не обращаюсь к вам как к таграм, - продолжал Даурадес. - Я не обращаюсь к вам как к тагркоссцам. Я не обращаюсь к вам как к представителям любой иной нации. Я обращаюсь к вам как к людям, душам которых вольно, по Воле Свыше было родиться таграми, келлангийцами, чаттарцами, бэрландцами, анзурессцами или элтэннцами. Я заявляю, что мною равно уважаем человек, на каком бы языке ни читал он молитвы Всевышнему... Что касается бандита, то у него всегда была и есть одна национальность - негодяй! А так называемая вера его - вера крысы в то, что ей удастся вволю пожрать из чужого амбара!

Терри потянул Таргрека за рукав. Отшельник стоял неподвижно, во все глаза разглядывая Даурадеса.

- Оставьте на месте эту писульку, - распорядился генерал. - А вон на том столбе, напротив - вывешивать каждый день листки нашей газеты "Подъем!". Пусть читают и сравнивают!

2

Бывший кабинет генерала Ноубла, формами походивший на запылённый старый сундук, был великоват для Маркона. По крайней мере, это было первым, о чём он подумал, увидев, какие апартаменты он вынужден будет занимать. С другой стороны, его не оставляло чувство, что он не задержится здесь особенно долго.

Резные деревянные рожи глазели на него со стен. Потолок и карнизы украшала лепнина. Громадная карта Такканского побережья, в тяжёлой толстой раме, на стальных цепях свисала с потолка. На пьедестале в углу мерцал стеклянными глазами какой-то набитый опилками зверь... Интересно, на кой чёрт келлангийцу была нужна вся эта рухлядь?

Оставшись один, Даурадес с любопытством осмотрел бумаги из ящиков письменного стола. Иные из них он немедленно переложил в планшет, иные отправил в камин.

Затем его внимание привлёк книжный шкаф. На одной из полок он приметил синенькие томики - не иначе, как библиографическая драгоценность, сочинения Корвина, прочесть кое-какие из которых ему давно хотелось. Потянув ручку, он попытался открыть витрину.

Застеклённая дверца, впрочем, открылась вместе с томами книг. За ними оказалась вторая, потайная полка. На неё в беспорядке были навалены... нет, не какие-нибудь секретные бумаги. Потайные полки использовались генералом Ноублом для утаивания книжечек фривольного содержания и хранения журналов вроде "Приключения и подвиги". Даурадесу и раньше попадали в руки отдельные номера. В них быстрые перьями авторы на все лады расписывали похождения героев современности и рыцарей прошлых веков, морских пехотинцев и разведчиков, а на любителя - магов, вампиров и борцов с нечистой силой...

Авторы увлекались действием, забывая хотя бы вскользь упомянуть, что инструмент под названием "штык" используется для того, чтобы пронзать насквозь живое тело, а инструмент под названием "сабля" - чтобы кромсать человека на куски. Они молчали о том, что артиллерийская бомбёжка наносит до ста процентов урона гражданскому населению в то время, как отряды противника давно ускользнули из села. О том, что наступающая освободительная армия тоже грабит и тоже насилует. И ещё о многом и многом ином...

Маркону вспомнился случай, когда парня уволили из армии по контузии, а он вернулся, радостный, к своей девушке, и дело пришло к свадьбе. Когда же, за свадебным столом, молодым пришла пора поцеловаться, жених взял со стола острый ножик и, со словами: "а вот сейчас я тебе покажу, как у нас, в армии пытают!", стал полосовать лицо невесте...

Там же, на потаённой полочке, ему попалась в руки келлангийская газетка. Газетка была датирована позавчерашним числом и имела название "Новости Столицы", а на первой странице её помещалась карикатура на президента Келланги, господина Ансара Ватога. На троне восседало длинноухое существо с головой человека в короне и с бородкой. В руках его помещались скипетр и держава. Вместо ног у существа виднелись явные копыта, на которых, крепко уцепясь, повисали человечки в генеральской форме. Измазанным в чернилах гибким, с кисточкой хвостом существо подписывало гербовую бумагу с заглавием "Приказ о всеобщей мобилизации". Надпись под рисунком гласила: "Король Ослан Великий".

Непонятно было, для чего это Ноублу понадобилось сохранять в тайнике подобный документ. Впрочем, прикинув возраст генерала, можно было предположить, что и у того существовали не только дети, но и внуки, чей возраст как раз подкатывал под очередной военный призыв...

И тут из пачки бумаг выпала наружу тоненькая книжечка.

"Организация..." - значилось на обложке.

Открыл наугад. Перелистнул...

"Имей в виду, - гласила книжечка,

- что обманом, ложью и обещаниями ты добьёшься всего.

Лги, обманывай, обещай.

Обещай, обманывай, лги.

Лги им в глаза!

Помни: стыд, сомнение, великодушие, скромность - оружие слабых.

Почаще напоминай людям о своей Святости! Бог - это Ты и Твоя воля - божья воля.

Морочь им головы, пока они не потеряют ощущения реальности.

То, что не сбылось - легко спихивай на людей иной веры, иных взглядов, иного цвета кожи, на всех, кто может и, особенно, в силах помешать тебе и твоих великим замыслам.

Ты направляешь людей в Великий поход! Пред Которым ничто и потоки крови, и слёзы детей и жалобы отступивших от Тебя.

Доводи ситуацию до абсурда, и чем дальше, тем чаще. Пусть те, кто слушает тебя, всё больше теряют контроль над реальностью.

Окружи их жизнь массой запретов. Вели им изнурять себя постами, есть только рыбу и пить траву зверобой - тем больше экстаза для молитв, песнопений и поклонения Тебе.

Запрещай есть мясо - оно даёт силы; и пить вино - оно даёт энергию. Запрещай им любить друг друга - это даёт им возможность общаться с Господом.

Именно Ты и только Ты должен быть над ними. Ты и только Ты - их Господь!..

Говори с ними о правде - вместо истины.

Говори с ними о справедливости - вместо человечности.

Говори с ними о любви к Тебе Самому - вместо их любви друг к другу.

Морочь их разум призраками, видениями, оборотнями, вампирами и разными невидимыми существами. И пускай их ощущение врага перейдёт на того, кто рядом, кто затаился, но ждёт своего часа.

Доводи их до безумия. Доводи обстановку до абсурда, требуй всё новых обрядов, покаяний, ужасных жертвоприношений. И чем дальше, тем чаще!

Заставляй их работать. У них не должно оставаться свободного времени на то, чтобы задуматься, а значит - усомниться!

Пусть те, которые слушают Тебя и работают на Тебя, всё больше пребывают в тенётах безумия, всё больше теряют контроль над своими мыслями и чувствами.

Осыпай их подачками. Представляй эти подачки как великие благодеяния.

Помни!

Из пропасти непонимания, из пропасти безумия есть один лишь выход.

И его укажешь Ты!

Пусть вместе с тобой из десяти останется один.

Пусть вместе с тобой из двадцати останется два.

Из ста останется двадцать пять.

Из тысячи - триста.

Из ста тысяч - половина.

Из миллиона - все!.."

В дверь осторожненько постучали.

- Господин генерал! К вам, вне очереди на прием просится отец Салаим... или майор... генерал...

- Пусть заползают все трое, - буркнул Даурадес.

Он опустился в кресло и потёр ладонями лицо. Что это, в конце концов, за вездесущий Салаим? и какого, собственно, Курады он не даёт мне покоя? Пенка на навозной жиже... Всё равно раздавим, с ожесточением подумал он. Раздавить всю эту сволочь, а там - посмотрим, как и что нам следует наладить в Тагр-Коссе...

Сегодня, в ночь перед парадом, ему приснился неприятный сон. Как будто он, бреясь, нечаянно соскоблил себе не только щетину, но и усы. На него из зеркала, ухмыляясь, глянуло откровенно молодое и голое, мальчишеское лицо. И всё оно было окутано почему-то то ли огнем, то ли каким-то иным сиянием. Проснувшись, он внимательно изучил в зеркале свою физиономию. Здесь всё было в порядке: и усы, и начинающая отливать серебром щетина на ввалившихся щеках, и мешки под горящими немым укором глазами. А ведь мне всего тридцать семь, подумал он.

Столько же, сколько войне.

В последнее время у него стало побаливать сердце. Как там это называется по-научному... Впрочем, инта каммарас, кому и почему до этого может быть дело? Есть Маркон Даурадес, Маркон Стальная Лапа, Разрушитель, деспот и узурпатор, царь и бог, и кому какое дело до того, что колотится под его драгунской курткой...

- Простите, я могу войти?

Снова - он, и снова в ином облике.

На сей раз майор-генерал Курада, он же отец Салаим, был облачен в скромный, чёрного цвета костюм, из тех, что носят мелкие торговцы или государственные служащие. Небольшая резная тросточка с резным изображением петушиной головы, на ногах - забрызганные капельками грязи сапоги, почему-то разного размера, с петушиными же шпорами.

- Кто вы? - спросил Даурадес. - Кто вы на этот раз?

- Вы совершенно правы, - улыбнулся Курада, без приглашения проходя внутрь и разваливаясь на стуле. - Сейчас моё имя Аберс Ник, а собираюсь я, собственно, в Бэрланд или Анзуресс, поскольку мои дела здесь, в Тагр-Коссе, пришли в упадок. Я, знаете ли, торговец, а торговля сейчас и в самом недалеком будущем - самое выгодное ремесло. Я решил, откровенно говоря, отказаться и от военной, и от духовной карьеры, однако, памятуя о прошлых ошибках, решил, для скорейшего решения моих печальных дел, чисто по-дружески, обратиться непосредственно к вам. Знаете ли, так оно будет надёжнее. Если сказать короче, мне нужен какой-нибудь пропуск на ближайшее судно, идущее в Анзуресс или Бэрланд. Пропуск, подписанный лично вами, господин генерал.

- Основания? - уронил Даурадес.

Сердце кололо... Нет, не просто так заявился к нему этот хам, улыбчивая физиономия которого весьма украсила бы коллекцию деревянных образин на стенах кабинета. Что за неприятные известия привез он из Коугчара?

- Мне кажется, что вы уже должны были бы догадаться, - обычным медовым голосом начал новоявленный Аберс Ник, - что моё обращение именно в ваш адрес должно быть подкреплено весьма и весьма вескими причинами.

- Ещё бы. Вы бы постарались держаться подальше, например... от моих чаттарцев. В случае чего... я буду вынужден их понять.... отец Салаим.

- Не только это, господин генерал, не только это... Кстати, у меня, собственно, есть одно немаловажное известие - для нашего общего друга, капитана Гриоса. Весточка о его семье. Видите ли, бежавшие из Коугчара чаттарцы встали лагерем в лесу, на склоне горы, западнее города. Представьте, я даже побывал там, у них - разумеется, тайно, только с несколькими особо доверенными людьми. Живы, здоровы, узнали меня, передают привет. У старший девочки, правда, какая-то странная такая повязочка на лбу - говорят, стегнуло веткой, - ну, да это не беда, пройдёт. Прошу вас учесть ещё раз, что всё это исследование я провел строго самостоятельно, и о расположении чаттарского лагеря не знает никто, включая господина Ремаса... Вы, разумеется, быть может, скажете, что сего благого деяния с моей стороны явно недостаточно для моего оправдания и будете правы...

- Далее, - устало бросил Даурадес.

- Не спешите. Далее... у меня с собой известие, которое касается непосредственно вас, господин генерал. Вы разрешите? - и Курада достал из пристегнутой к поясу маленькой дорожной сумочки небольшой пергаментный свиток.

- Этот свёрточек я отобрал у одного нашего общего знакомого. Знаете, откровенно говоря, я тоже недолюбливаю воинственных служителей церкви Святого Икавуша. Этот колчерукий мерзавец, оказывается, не только шпионил за мной, но и получил заказ на убийство... знаете, кого? Вас, господин генерал.

- Подумаешь, новость...

- Не спешите, не спешите.

Курада развернул старый пергамент.

- Видите надпись? Здесь, древними сакральными письменами начертано ваше имя: "Даурадес"...

- Моё имя Маркон.

- Ну, ваша фамилия... А вот это... вот это было завернуто внутри.

"Это" - представляло собой крошечную куколку, грубовато слепленную из чёрного воска. Голову фигурки украшал жестяной шлемик, а в районе груди торчало несколько тонких иголочек.

- Я не верю в магию, - поднимаясь из кресла, промолвил Даурадес. - Дайте мне эти игрушки!

- Что вы делаете! Осторожнее! Не делайте этого, ни в коем случае не делайте! - вскричал Курада, он же отец Салаим, он же Аберс Ник.

Но было поздно. Тлеющие в очаге бумаги ярко вспыхнули, когда на них закапал расплавленный воск. Мерзко зашипел пергамент, завернулся и тоже вспыхнул.

Туда же, в огонь, полетела брошюрка "Организация...".

- Ну и что? - спросил Даурадес. - Стою, смотрю, как оно воняет.

- Я - Маркон Даурадес, - добавил он. - Я Маркон Железная Лапа. И я сам знаю, что мне делать и чего не делать.

- Вы... вы, по-моему, выбрали не лучший путь... - Курада, судя по его виду, и в самом деле был не на шутку испуган. - Откровенно говоря, наверное, следовало вначале показать эти вещи какому-нибудь специалисту... Хотя, с другой стороны, - видя, что до сих пор ничего страшного для него не произошло, приободрился он, - быть может, вам лучше знать...

- Я хотел ещё сообщить, - окончательно овладев собой, продолжал он, - что вашего, а теперь - и моего врага более нет в живых. Узнав, что его тайна раскрыта, он принял яд...

А ведь ты сказал мне далеко не всё, подумал Даурадес. С каждым твоим сообщением я вижу у тебя в глазах тот же тоскливый вопрос. Ты так жаждешь, чтобы тебя поняли и пожалели! Кого поняли и пожалели? Тебя? Или маленького испуганного человечка, что сидит у тебя внутри?

Но существует ли он внутри тебя, этот маленький человечек? Или, точнее: он ли внутри тебя существует?

Если не он, то тогда кто это: чёрт, Хайяк или просто.... кусок дрожащего дерьма?

Интересно, куда же при этом пропадает человек?

- А у меня к вам ещё далеко не всё, - словно прочитав его мысли, мурлыкал новоявленный Аберс Ник, - Во-первых, как вы уже поняли, никакого отца Салаима более не существует. Те несколько тысяч ублюдков, которых собрал вокруг себя генерал Ремас... вы, разумеется, разделаетесь с ними легко и без затей, как ребёнок с игрушечными солдатиками. Однако, вам следовало бы учесть, что это была лишь проба сил. История Новой Церкви на этом отнюдь не будет закончена. Видите ли, у нас, как вы уже понимаете, есть немало сочувствующих и довольно влиятельных лиц, как за границей, так и здесь, в Тагр-Коссе. Эти люди... эти весьма важные и - облеченные властью покровители, финансисты и политики прямо заинтересованы в том, чтобы наше движение не прерывало своей деятельности. И, более того - в ближайшие годы оно должно стать самой мощной и влиятельной политической и духовной движущей силой в стране...

- Попы, под сутаной которых - нашивки бывших офицеров государственной безопасности?

- Называйте как хотите. Учтите лишь, что те, кого вы так неуважительно назвали попами, на самом деле - высокодуховно одаренные личности и носители культурных ценностей. Для нас особенно близки и отнюдь не чужды идеалы всемирного братства, признания власти Высших Сил, гуманного отношения человека к человеку, просветлённости и культуры как важнейших условий процветания нации. Мы построим новые школы, мы будем обучать детей, мы поставим на новую платформу научные изыскания, невиданно... ммм... разовьются различные ремесла, возрастёт моральный уровень общества... Да, вы и ваши отважные солдаты, разумеется, вскоре овладеете и Коугчаром, и Бугденом, и Бодариском, пока эти ослы из Лаггатоу не сообразят, что их карта давным-давно бита. Но что вы собираетесь делать потом? Угроза остаётся. Вам всё равно, волей или неволей, придётся держать под руками огромную армию, и кормить её, и на неё работать. А внутриполитические дрязги? Я хочу вам сказать по-дружески, откровенно говоря, собственно, эти игры в демократию, этот делёж власти, подавление голодных бунтов, жизненная необходимость лжи, лицемерия, кулака на каждом шагу... - разве это ваш путь? А ведь я, лично, очень вам сочувствую. И более того, я бы, конечно, могу набраться смелости и попросить у вас, например, какой-нибудь должности при министерстве иностранных дел. Но вы же честны и совестливы, а значит - долго у власти не продержитесь. Сбежите! Или будете казнены теми, кто придёт за вами... А потом - подрастут молодые волки и грядут новые войны... вы ведь не станете категорически утверждать, что их не будет? - и новые жертвы. А я - человек уже немолодой. Мне бы очень хотелось попросить у вас всего лишь пропуск на какое-нибудь судно до Анзуресса или Бэрланда, а там... клянусь, вы более не услышите обо мне никогда. Однако, перед этим, я хотел бы напомнить вам, что все эти беды можно, если не предотвратить, то ввести во вполне регулируемое русло. И вы сами наверняка понимаете, как это можно было бы сделать...

Курада, выжидательно округлив глаза, смотрел на Даурадеса.

- У вас всё? - спросил Даурадес.

- А вы гордый, - совсем иным тоном проговорил майор Курада. - Ну, поскольку вы решили играть в непонимание, я, так и быть, объяснюсь. Дело в том, что нам нужен меч. Понимаете? Нужен народный герой, который смог бы номинально возглавить движение. Нет, внешне обстановка останется такой, как она есть. Ваши доблестные войска геройски одерживают верх над неприятелем, народ кидает шапки вверх, народ доволен и даже накормлен, отстраиваются заново города и дороги, крепчают связи, растёт духовный уровень, та же культура, объявляются свободы и всё такое... Вы, лично - властны, богаты, на каждом шагу вам сопутствуют... понимание, любовь со стороны простых людей, готовность идти грудью за идеалы, всесторонняя поддержка... Ведь вы - отнюдь не тот деятель из Коугчара, тот "великий Олим", которого молва уже сейчас окрестила "дядюшкой Туриксом"... К тому же, у вас появляется немало очень хороших, опытных и знающих друзей, которые всегда помогут в тяжёлую минуту...

- Послушайте, Курада, - прервал его взволнованную речь генерал. - Скажите, вам действительно так нужен этот самый пропуск? Или вам необходимо, чтобы я подписал нечто иное?

- Пожалуй, - поднимаясь со стульчика, озабоченным тоном произнес экс-майор и генерал. - Пожалуй, я был бы не прочь немного погостить в Урсе. Через пару-троечку деньков я, пожалуй, мог бы встретиться с вами и тогда...

- Нет, господин Аберс Ник, - со злобной радостью в голосе ответил Даурадес. - Зачем вам лишний раз утруждать себя, задерживаться из-за каких-то пустяков... Адъютант!

- Господин капитан! - обратился он к немедленно появившемуся в дверях офицеру. - Приказываю вам срочно выделить соответствующий конвой для препровождения этого господина со всеми его пожитками на первый же военный корабль, отплывающий в Бэрланд... нет, пожалуй, в Анзуресс. Сопроводить всеми надлежащими документами на имя Аберса Ника и не упускать из виду, пока - означенный Аберс Ник не окажется на том берегу... Исполнить немедленно! Счастливого пути, господин Ник!

3

По коридору штабного здания, громыхая сапогами, конвоиры провели бледного, бесцветного бывшего майора Кураду.

Таргрек и Тэрри посторонились, дали дорогу.

- Удивительно, - покачал головой Таргрек. - Живой мертвец. Удивительно.

- Тэрри! Скотина! Живой! - шагнул к ним долговязый, худой как скелет драгунский офицер. - Капитан Крабат, - не забыл представиться он Таргреку и снова обратился к Тэрри:

- Ну, давай, ври, как оно и что... Ты знаешь, что тебя Даура заждался? Эти два старых засранца, Еминеж и Гриос...

- Инта каммарас! Тэрри! - и ещё один, приземистый и чернявый драгун набросился с объятьями на бедного келлангийца, не давая тому произнести ни слова.

- Это всё... он, - со счастливыми глазами, наконец выдавил из себя Тэрри, указывая на Таргрека, который скромно возвышался в углу. - Он и Тинч... Тинчес Даурадес.

- Так сын Даурадеса жив-здоров? - обрадовался Гурук. - Вы говорили с генералом? А ну, пойдем!

- Но там ведь какая-то очередь! - весело напомнил Отшельник.

- Это какая ещё, к Хайяку, очередь? - заорал Гурук. - К чёрту очередь! Вперёд!

Говорил, в основном, Тэрри. Таргрек, потупив глаза, как бы старался лишний раз не смотреть на Даурадеса.

Генерал, - небывалое дело! - развалившись в кресле, потягивал келлангийскую сигару, кашлял, кряхтел, смеялся и вытирал невольные слезы - то ли из-за дыма, то ли так... Чем более Таргрек на него поглядывал, тем более мрачнел.

- Ну, а теперь расскажите что-нибудь вы, - обратился к нему Даурадес. - Кто вы, откуда? Я полагаю, что случайностей на свете не бывает, однако...

Их глаза впервые встретились. Даурадес машинально пронес окурок мимо пепельницы.

- Мы... ранее никогда не встречались?

Таргрек не ответил, лишь отвел взгляд.

- Всё совсем не так хорошо, как кажется? - настаивал генерал. - Есть более важные известия?

- Есть.

- Ну, как там Тинч? Здоров?

- Здоров.

- Просил что-нибудь передать?

- Просил.

- Что именно?

- Просил напомнить, что место вашей встречи - середина соборной площади, - ответил Отшельник.

На этот раз взгляд отвёл Даурадес.

- Так, - серьезно сказал он, закуривая новую сигару. - Ближе к делу. Что произошло?

- Должно произойти, - ответил Таргрек.

- Сейчас, в эту минуту, - продолжал он, - в Коугчаре адепты новоявленной Новой Церкви собирают заложников. Это старики, женщины и дети из тагрской общины. Всех их, числом ровно пятьдесят один, должны запереть в старом деревянном доме, что на соборной площади. В подвале четыре бочки с керосином. Людей должны принести в жертву завтра в полдень. "Стадники" верят, что это даст сигнал тем, кого они называют Высшими Силами и те помогут им отстоять город. Этих изуверов поддерживают келлангийцы... В том случае, если вы надумаете штурмовать город раньше этого срока, заложников принесут в жертву сразу же, как прогремят первые выстрелы.

- Почему я должен вам верить? - спросил Даурадес.

- Среди заложников окажется ваш сын, господин генерал. Это долго рассказывать... Хотя бы из книги вашего сына... "Кремон Седрод, водитель войска, принесет в жертву единственного сына, участью которого станет гибель в плену. Взамен понесут наказанье невинные, и море крови воспоследует за сим..."

Даурадес припомнил сон...

- Вы, кажется, бредите, - не без сарказма молвил он. - Какой Крамон Седрод?

- Переставьте буквы в имени, прочтите фамилию от конца к началу и всё поймете, - ответил Таргрек.

- Опять какая-то магия, - устало произнес Даурадес.

Странная, подсвеченная красным, смеющаяся физиономия вдруг представилась ему. Бесцветные глазки улыбались на пухлом лице...

Ладно, ступай откуда пришёл. Надоело!

- Ваше сообщение запоздало, - заметил он, подумав. - Все подходы к Коугчару закрыты келлангийскими войсками. Теперь, когда им более не помогают стены, они вывели войска в поле. Там бы их и бить... Однако, при этом мы лишены возможности послать какой бы то ни было отряд освободить заложников. Разыскивать бежавших в горы чаттарцев? Нет времени, да и они вряд ли сумеют пробиться к городу. Проникнуть со стороны моря? Там Кипящие Рифы... Правда, если мы пошлём вперёд кавалерию, ударим со всей возможной быстротой... Нет, это не выход. Впрочем, о Рифах... Скажите, Тэрри, верны ли слухи о вашем отце, что он пробовал водить через них свой корабль?

- Во время прилива, - ответил Тэрри. - Для этого необходимо совсем небольшое судно, какой-нибудь рыбацкий бот или неф... с неглубокой посадкой. И я даже помню, где именно мы с ним однажды проходили...

- Ладно! Глупости! - сердито произнес генерал. - Простите меня... Таргрек. Мне почему-то кажется, что такими словами не бросаются и вы действительно не намерены шутить. Кроме того, я неплохо изучил повадки некоторых "бойцов отрядов народной обороны"...

- Если вы даже отмените штурм и в придачу сумеете каким-либо способом освободить пленников, - глухо произнес Отшельник, - ничто не помешает Ремасу набрать новых. Отказаться же от штурма вы не можете. Не освободив Коугчара, войска не сумеют выдвинуться к Бугдену, где уже завтра должно начаться восстание. Мне известно, что ящики с оружием хранятся в подвалах Башни Тратина... Если вы не окажете помощи восставшим, их выступление будет подавлено... Это не всё. Не позднее как через два дня войска тагрской армии, что возвращаются ныне из Элт-Энно, возьмут Бодариск. Так что... Либо вы выступаете немедленно, либо надолго потеряете весь Северный Тагр-Косс. Пути назад нет, господин генерал...

- А вы сами не отказались бы возглавить отряд для освобождения заложников? - неожиданно спросил Даурадес. - Вы, двое, хорошо знающие город и обстановку вокруг него?

- То есть как? - сглотнув слюну, удивился Тэрри. - нам что... обратно? И - морем? И - в такую погоду?

- Я не против, - объявил Таргрек.

- Инта каммарас, ну до чего же это всё по-дурацки! - заныл Тэрри. - И, очевидно, настолько по-дурацки, что... и я не откажусь.

- Я ещё раз хорошенько обдумаю и, по возможности, проверю всё, о чём вы мне сообщили, - сказал генерал. - Где вас можно найти?

- Как это где? - вздохнул Тэрри. - Конечно, "У щучьего хвоста"! Где ж ещё?

Глава 23 - Канун рождения и смерти

А тем паче, если кто из твоих врагов посмеет вымещать злобу на мирных людях, казни всенародно вначале десять пленных, затем пятьдесят и сто пленных за каждого ребенка, женщину или старика. Укротить зверя можно только выказав себя ещё более кровавым зверем.

"Наука власти"

1

Щёлк-щёлк.

- Они живы и где-то в городе, - объявил Тинчес.

Он сидел на камне, не отрывая взгляда от пластинки, в которую сложились костяшки чёток. Он читал узор.

Все остальные ребята, их оставалось десять, расселись по кругу - как он им приказал. Никто не спросил, по какому, собственно, праву он здесь распоряжается. Дело было важнее.

- Вчера днём их пригласили в гости... в один дом, где их накормили... утром они хотели уйти, но... что-то очень неприятное... и для хозяев... хозяева не виноваты!.. им тоже страшно!.. Их ведут, ведут туда, где много людей... больше ничего не вижу...

- А где их держат? - спросил Тиргон.

- Сейчас... погоди, они не заперты, но их... Их ведут! Я знаю куда, пойдём! И почему я не стал искать их вчера...

Вдвоём, захватив посохи, они быстрыми шагами направились к соборной площади.

В эту минуту они ещё не знали, что вчерашним вечером "стадники", во всеоружии обычных регалий, пошли по домам тагркоссцев. Чтобы не допускать ненужных слухов, вокруг одного из окраинных кварталов было организовано плотное кольцо из келлангийских солдат - потому никто из ребят ничего не знал о происшедшем. Горожане, чьи двери не открылись на настойчивый стук, сумели избежать участи тех, кто поддался настойчивым увещеваниям слуг Новой Церкви и всё-таки отворил дверь.

Мужчины из этих домов были вчера уведены для ремонта стен, взорванных подрывниками Даурадеса. Когда женщин, детей и стариков набралось около шести десятков, генерал Ремас подал знак и беспорядочную, рыдающую толпу полуодетых людей погнали к центру города.

- Братья-тагркоссцы! - рыдал над площадью знакомый пронзительный голос. - Благодетель и первосвященник наш, посланник Господа отец Салаим вынужден был покинуть нас! Нечестивый предатель, осквернив своим присутствием блаженное окружение отца Салаима, вынудивший его раньше времени отправиться к ОтцуСоздателю нашему, не выдержал мук своей подлой совести и отравился. Отец же Салаим ушёл от нас таким, как это подобает истинному подвижнику истинной веры - в святом благоуханном теле! Слава ОтцуСоздателю!

- Слава! - эхом откликнулись "стадники".

- Последним заветом преславного отца Салаима было... Слушайте внимательно! Во имя Отца-Создателя, дабы призвать силы небесные помочь нашей исстрадавшейся Родине, должны быть принесены в искупительную жертву ровно семнадцать стариков, ровно семнадцать женщин и ровно семнадцать детей, всего - числом пятьдесят один! Это священное число невинных мучеников должно подвигнуть силы небес на призвание грома и молний на головы негодяев, что стоят под стенами нашего города!

- Здесь, в этом деревянном доме, нами приготовлен очистительный костер, в огне которого души невинных понесут нашу молитву Господу! Да благословит их святой Олим, наш бравый генерал Ремас, один из тех немногих, кто не продал светлую и чистую душу свою нечестивцу и узурпатору Даурадесу!

- Олим! - привычно взревели "стадники".

Большинство из них к этому времени успели переодеться в такой же мундир цвета сигарного пепла, который носил их вождь. Генерал Ремас, мудро улыбаясь в усы, поднялся на возвышение и встал рядом с проповедником.

- Смотрите сюда! - закричал он, поднимая вверх правую ладонь, на которой красовалось изображение креста. - Порядок и добродетель, о братья и сестры! Не посрамим памяти блаженного отца Салаима!

Новоявленные ополченцы святого воинства окружали группу стариков, женщин и детей, которые молчаливо дожидались решения своей участи здесь же, под стенами дома. Тинч и Тиргон Бычье Сердце, протолкавшись в толпе, подобрались поближе.

- Вон они, я вижу их! - вскрикнул Тиргон. - Что нам делать, Тинчи?

- Не знаю, - отозвался Тинч. - Подождём немного.

- Они стоят в последнем ряду, - продолжил он немного погодя. - "Стадникам" нужно отобрать всего пятьдесят с чем-то человек. Быть может, именно они окажутся лишними?

- Приступайте же к святому отбору, о братья! Приступайте! И пусть счёт ваш окажется верен, как верен счет нашим грехам и благим поступкам там, на небесах!

Ополченцы образовали непрерывный коридор - до самых дверей деревянного дома. "Стадники" выхватывали вначале по одному старику, затем по одной женщине, затем по одному ребёнку. Их последовательно прогоняли по проходу, подбадривая ударами в спину. Тинча поразило, что люди не сопротивлялись. Никто из них не упал на землю, никто не закричал в голос... Молчала и толпа собравшихся горожан.

Или - здесь тоже была замешана магия? Тогда - будь она проклята, такая магия - искусство управлять людьми как стадом овец! Ему вспомнился давний сон. Тогда, во сне, он... что? Остался в стороне или отправился вслед за остальными?

- Тинчи, куда ты? - окликнул его Тиргон, которому он торопливо передал посох.

Тинч остановился на миг. Оглянувшись, прокричал:

- Что бы ни случилось - без глупостей! Передай приказ Таргрека: в события не мешаться! Ждать его возвращения!

И откуда я взял, что Таргрек приказал это? А может, он и должен был это приказать? Теперь здесь я - Таргрек!

Эти мысли пронеслись в голове Тинча, когда он, миновав толпу горожан, вырвался в первые ряды и почти что уткнулся носом в золочёные пуговицы на чьем-то мышиного цвета мундире.

- Ты куда! Стой!

Он остановился, переводя дыхание. Сейчас в его жизни должно было произойти что-то, чего он одновременно боялся и к чему неотвратимо шёл... шёл, быть может, все почти пятнадцать лет.

"Стадники" заканчивали подсчет.

- Четырнадцать - старик, четырнадцать - женщина, четырнадцать - ребёнок, а ну, иди сюда, малыш! Пятнадцать - старик, пятнадцать - женщина, пятнадцать - ребёнок. Шестнадцать - старик, шестнадцать - женщина, шестнадцать - ребёнок... Семнадцать - старик, иди, дед, иди! Семнадцать - женщина, семнадцать...

Истошный крик Кайсти показал Тинчу, что очередь дошла до его новых друзей.

- Не отдам! Не отдам! - кричала Кайсти. Разноцветная шапочка упала с её головы и по ветру трепались волосы, среди которых было несколько совершенно седых прядей.

- Не отдам! Мы брат и сестра, возьмите нас обоих! Мы пойдём вместе!

- Нельзя, никак нельзя! - покачал головой Ремас.- Великий сокровенный смысл числа пятьдесят один состоит в том, чтобы победить диавола в душах человеческих! Пятьдесят же два - это число греха!

- Смирись, дочь моя! - запел ему в тон монах. - Не нарушай таинства жертвоприношения! Отец-Создатель сурово карает сомневающихся в его благодеяниях!

- Пропустите! Пропустите же! - закричал Тинч и - прорвался-таки сквозь окружение. Теперь он стоял рядом с Ангарайдом и Кайсти.

- Я хочу пойти вместо него, о великий Олим! - поклонившись, твёрдо сказал он. - И да будет и на мне благословение Свыше!

Генерал Ремас только открыл рот, не зная, что ответить. В его взгляде Тинч отчетливо прочитал сомнение - причём, сомнение далеко не только в том, менять ли ему одного мальчишку на другого, нет...

"Господи, что мы все здесь делаем?!." - читалось в мясистом испуганном лице генерала Ремаса.

- И правильно, сын мой, и правильно! - пришёл ему на помощь длинноволосый. - Да благословит тебя Господь Бог наш, сын мой!

- Какой я тебе сын? - негромко ответил на это Тинч. - Убери от меня свои грязные ногти!

Повернулся - и быстрыми шагами направился по живому коридору к дверям деревянного дома.

- Семнадцать - ребёнок! - объявил считавший. - Ровно пятьдесят один. Всё!

- Оли-им! - затянули в один голос "стадники".

- Как быть с остальными? - шепнул командир конвоя генералу Ремасу. Ремас перекинулся взглядом с монахом, который тяжело, с видом человека, который только что справился с такой нелёгкой, но необходимой работой, подумал, вздохнул и - с сокрушенным видом махнул рукой.

- Ладно уж, отпустите их по домам... - с облегчением приказал генерал.

- Мы до них ещё доберемся, - многозначительно произнёс монах. - В особенности - до чаттарского гнезда, что в западных горах. Я ожидаю вестей от Курады. Как только мы победим здесь, под Коугчаром, тогда мы и начнём наш святой поход, и эти безбожники запоют по-нашему, тогда и воскреснет святой отец Салаим!

2

В портовом кабаке, где сами стены

Плясали в дымке, трескаясь, и где

Бурча и клокоча, пивная пена

Катилась по торчащей бороде -

Там лапы мореходов, пальцы-крюки,

Их кружек бой, и рёв под небеса...

Сшивали в этот час другие руки

Истерзанные бурей паруса.

Шёл разговор там, злой и торопливый,

Что как бы утром мужа растолкать,

Чтоб в путь неблизкий,

с утренним отливом

Корабль смог отправиться опять.

"Сказ о рыбацких жёнах".

Хозяева таверны "У щучьего хвоста" имели такой обычай: перед тем, как подать посетителям пиво, на стол ставили миску с широкими ломтями ароматного ржаного хлеба. К хлебу прилагалась миска, содержимое которой составляла смесь из тёртого козьего сыра и мелко порубленных овощей, густо приправленных солью, чесноком и красным перцем. В ожидании кружек, изголодавшиеся гости швыряли огнедышащее месиво на хлеб и, недолго размышляя, начинали есть, что вызывало нестерпимую жажду. Ловко лавируя между большими, из струганого дерева столами, хозяйка заведения всякий раз пыталась добраться с подносом, уставленным пенными кружками, до конца длинной залы, однако это ей удавалось далеко не всегда, и жаждущие пива сами подбегали к ней, швыряли на поднос деньги, (разумеется, без сдачи), выхватывали из-под носа первых сосуды с драгоценной влагой и - с победным видом возвращались на места.

Несмотря на постоянно открытые окна, в которые прорывался штормовой ветер, под потолком таверны неистребимо клубились тучи дыма. Десятки трубок, набитых горьким анзуресским, душистым чаттарским или пряным келлангийским табаком курились не переставая. Над головами посетителей с потолка на цепях, во всю длину помещения свисала крашеная зеленым, чёрным и грязно-белым доска, вырезанная в форме морской щуки.

В этот вечер посетителей в таверне было особенно много. Хозяйка, женщина лет тридцати, привлекательная, с короткой стрижкой светлых волос, с покрасневшими от дыма, слезящимися глазами, без устали металась меж столами. Ей помогали двое слуг, однако и они не успевали подносить изголодавшимся и жаждущим то, что они закономерно и ежеминутно требовали.

- А где же ваш супруг, сударыня? - с таким вопросом обратился к ней восседающий с краю скамьи худощавый, рослый, краснолицый от весеннего загара драгун. Его дружная ватага занимала сразу два придвинутых друг ко другу стола. - Где этот чёртов бездельник? Почему он вам не помогает?

- Мой муж недавно умер, господин офицер, - робко отвечала хозяйка.

- Ого! Так ты, дочка, оказывается, богатая вдова? А может, ещё того лучше - богатая невеста? А?!!

- Вам... принести пива?

- А как ты думаешь? - заулыбался драгун. - Мы намерены сидеть до утра! Послушай-ка... Как это тебя звать?

- А вам... не всё равно? Я... пойду...

- Гриос, а может быть, её зовут Бэсти? - предположил один из чаттарцев.

- Хорошо, - согласился Гриос. - Тогда я буду называть тебя Бэсти. Ты не против?

- Мне надо идти, - залилась румянцем хозяйка, однако не ушла.

- Пускай твои молодцы сами побегают. Порастрясут жирок! А ну, сынки, освободите местечко для нашей хозяюшки! Что, никак? Тогда - прошу!

И Гриос выдвинул из-под стола своё огромное колено.

- Присаживайся, ласточка, не бойся, не обижу! Сейчас мы ребята мирные. Правда, ребята? Вот!

Бедная Бэсти не посмела ему отказать. Пунцовая от стыда, она, полуприсев на колено чаттарца, тихонько отхлебнула из кружки.

- А мы - развлечём тебя какой-нибудь историей. Кто начнёт первым?

- Вот был у меня в юности друг, - повёл рассказ один из чаттарцев .

- И вот, вбил он себе в голову... иначе говоря - влюбился как безумный в одну прелестную девицу. А девица та была, надо сказать, не наша - из соседнего села. Время пахать и сеять, землица - сытью пахнет, а у них одна любовь на уме. Не могло это кончиться добром, потому что наше селение с тем селением давнюю имело вражду, и не просто так. На колах, на ножах выходили драться! И решили образумить парня старики, а девчонку - тамошние старики, тоже, снарядили быстренько замуж.

Только не было суждено сыграться свадьбе. Наши влюблённые отчаялись и решили, ни много, ни мало, бежать... Только куда от нас убежишь! Не дали. Тогда парень, друг мой, дождался пока она заснула, достал нож и её во сне... убил... Потом вооружился саблей, заседлал на коня и поехал туда, где обычно под вечер старики собирались. Кого саблей на месте... кого конём потоптал... Потом развернул коня и, на всём скаку - в пропасть...

- Что ты о страшном да о грустном! - не выдержал другой чаттарец. А молчавший до сих пор тагркоссец добавил:

- Жил у нас в Тагр-Коссе, во времена Корвина-Завоевателя, один славный рыцарь. Звали его Ангарайд, был он беден, но удачлив и в бою отважен. И была у него любимая жена. Говорят, что сам Ангарайд был на лицо весьма уродлив, весь в шрамах, побитый, с кривым висячим носом. Вот женился он, а жена и говорит с сожалением: "Неужто и наши детки будут на тебя похожи?" А Ангарайд ей в ответ: "Чего?! Ты только попробуй родить такого, кто был бы на меня не похож!"

И тагры, и чаттарцы, и келлангийцы отряда Еминежа застучали кружками по столу, схватились за животы от хохота. И только Бэсти постаралась сделать вид, что ей нисколечко не смешно...

- Только во-от не келлангийская ли это байка? - утирая слезы, спросил рыжебородый Еминеж.

- А по-моему - чаттарская, - возразил Гриос.

- А вот - ещё одна, - продолжал тот же рассказчик. - Как-то Ангарайд обратил внимание, что когда гонят овец, то возглавляет стадо всегда козёл.

"Скажи, - спросил он у пастуха, - а ты полностью доверяешь этому козлу? Вдруг он заведёт стадо куда-нибудь в пропасть?"

"Как тебе сказать... - ответил пастух. - До сих пор таких случаев не было."

"Скажи, - спросил тогда наш герой, - а как овцы относятся к тому, что их возглавляет какой-то там козёл?"

"Как тебе сказать... - ответил пастух. - Я их об этом не спрашивал."

"Скажи, - не отставал Ангарайд, - а самому козлу не бывает обидно, что он возглавляет каких-то там овец?"

"Как тебе сказать... - ответил на это пастух. - Знаешь, я всё думаю: где мне достать такого умного козла, как ты?"

- А вот, вот я расскажу, тоже про Ангарайда! - вмешался в разговор другой тагркоссец.

- Случилось, что Корвин-Завоеватель задумал дать смотр войскам. Ну, а на смотр, конечно, нужно приодеться, нужна экипировка. Денег не было у Ангарайда. Дай, думает, займу с десяток монет у самого Корвина! Он меня помнит, наверняка выручит. "Это можно, - отвечает Корвин, - выдам я тебе десяток монет. Только ты, коли пришёл, покажи-ка новобранцам, как именно следует стрелять из лука!" Делать нечего, потащился Ангарайд на стрельбище. Да как взял в руки лук, да как всадил, почти не глядя, три стрелы, да в самый бычий глаз! Восхитился Корвин и тут же наградил рыцаря целым мешком денег.

Что же наш Ангарайд? Поблагодарил, конечно, ну а потом и говорит: "А когда ты одолжишь мне те десять монет, что обещал?" "Тебе что же, мало того, что ты только получил?" - удивился Завоеватель. "Да нет, не мало. Но ведь это - подарок. А насчет десяти монет ты дал мне слово, слово самого Корвина! Значит, тебе и держать его до конца!.."

- Славная история, - кивнул Дарамац. - У нас в полку, помню, лучше всех стрелял Карраден...

- Кто? - вздрогнула Бэсти.

- Карраден. Бывший моряк он, то ли шкипер, то ли штурман. Бывало, возьмёт в руки карабин: вот я, мол, сейчас покажу вам, недопёскам желторотым, как в юности охотился на морского зверя...

- Вы сказали: был? - взволновалась Бэсти. - Он что... погиб?

- Да нет, жив и здоров... Весь этот чёртов Дангар переворошил и по ниточке построил. Там сейчас такой порядочек - ого-го! Он ведь у нас теперь градоначальник!

- Факел погасил. Помните, что горел тогда, при въезде в город.

- А ещё с Даурадесом Собрание разгонял.

- Это правильно. Крысы тыловые! За нашими спинами...

- А потом он заявил, что новый парламент первым законом примет такой, в котором будет прописано: ни один последующий закон не должен бить по простому невинному человеку! Даже если приговорили, к примеру, невинного на казнь, будут давать время - а вдруг отыщется настоящий преступник!

- Как, как?

- Ну я тебе сейчас, спьяну, буду растолковывать!

- А про армию что, про армию?..

- Можно я пойду? - попросила Бэсти.

- Сидеть! - приказал Гриос. - Ну вас, тоже мне, затеяли разговор! Подумаешь, Карраден! Подумаешь, законы выдумывает! Я знаю одно: пока мы здесь воюем, он - знай, торчит где-то там, у тёплого камина. И вообще, мне его куртка мала, если хотите знать.

- Ну, а моя велика не будет? - раздался над их головами насмешливый голос.

- А это ещё кто?

Перед ними стояли двое: немыслимого роста бородатый верзила в бесформенном чёрном плаще и голубоглазый парень в потрёпанном зелёном мундире со споротыми нашивками.

- Инта каммарас, да это же Тэрри! - вскричал Дарамац.

- Истинно он! - подтвердил Еминеж. - Ты келлангиец, да я келлангиец, вот - элтэннец, вот - чаттарец... Спрашивается: кто захватил город?

- А... - наконец узнал Тэрри Гриос. - Так ты живой?..

- Вот, - указал Тэрри на своего спутника. - Его работа. Это он меня вытащил.

- А ты кто будешь такой, м-молодец? - грозно спросил чаттарец.

- Я пойду, наверное... - пролепетала Бэсти.

- Сидеть! Так кто же ты всё-таки будешь, сынок?

Таргрек упруго присел на корточки и его бородатое лицо оказалось на уровне лиц сидевших за столом.

- Кто я? Тоже... любитель складывать истории. Только... отпусти вначале эту женщину. Разве ты не видишь - у неё полно дел, а ты ей мешаешь.

- Это каких таких дел? - удивился Гриос, но, тем не менее, просьбу незнакомца выполнил.

- Ладно. Ступай пока, Зверушка...

Бэсти немедленно и поспешно удалилась, в то время, как незнакомец начал рассказ:

- Представьте себе, что состарился Ангарайд. И вот, такая незадача, заболела у него жена. Приходил священник, жену исповедовал и говорит рыцарю: "Готовься, сын мой. К утру - непременно помрёт. Я приду и всё приготовлю для последней церемонии." Вот идёт вечер, Ангарайд сидит-печалится. Помрёт жена - кто за меня пойдёт? Только жена - ещё жива пока! Подумал он, подумал, да и - шмыг к ней под одеяло! Чтоб в последний-то раз, да!

Утром просыпается - что за чёрт, никого рядом нет. Выглянул на кухню, а там жена - здорова-здоровёхонька, пироги печет, песни напевает! Дверь открылась, священник пришёл: "Господи-перегосподи! Изыди, нечистый! Ты, Ангарайд, не иначе, как колдун! Научи и меня этому чудодейственному средству". "Да если бы я раньше знал про это средство, - задумчиво так отвечает Ангарайд, -то я бы, в своё время всех: и маму, и папу, и дедушку, и бабушку..."

Нарастающий хохот прокатился не только вокруг столов, где размещалась компания, но и по всему залу, где давно прислушивались к происходящему в этом уголке.

Не смеялся один лишь Гриос. Его лицо, горевшее от загара и выпитого пива, стало ещё багровее.

- Гриос, а ведь это в твой огород камешек, - смеясь, произнес один из чаттарцев.

- По-моему, - тихо, с не предвещающей ничего весёлого улыбкой молвил Гриос, - вы несколько забываетесь. У нас за такие слова...

Багровея более и более, он начал медленно подниматься из-за стола и одновременно с ним вставал во весь рост Отшельник. С минуту они молчаливо стояли друг напротив друга.

- Полноте, друзья, успокойтесь! - примирительно произнес Дарамац.

- Нет, отчего же? - спросил Таргрек.

- Надеюсь, господин незнакомец владеет саблей? - осведомился Гриос.

- При мне нет сабли, однако, если кто-нибудь одолжит свою - я не буду против, - ответил Отшельник.

- Ребята, ну что вы, из-за какой-то ерунды, - взволнованно вмешался Тэрри.

- А мы и не ссоримся, - спокойно ответил Гриос. - Просто мне хочется кое-чему научить этого любителя плести анекдоты не по делу. И научить здесь же и сейчас же. Пусть узнает, что нам, чаттарцам, бывают не очень понятны подобные шутки.

- Палаш? - предложил Еминеж.

- Предпочту "бодариск", - отозвался незнакомец.

Один из тагрских офицеров с готовностью протянул саблю. Таргрек взвесил "бодариск" на ладони.

- Прошу!

- Хорошо же, - проворчал Гриос, в свою очередь поводя клинком туда и сюда. - А ну, орлы, освободите-ка для нас пространство!

Столы и скамейки загрохотали, заелозили по грязному, истоптанному полу. Через минуту по центру зала, прямо под парившей в дыму у потолка морской щукой, появился широкий проход.

Таргрек сбросил плащ на руки Тэрри. Гриос ожидал, небрежно накручивая "восьмёрки" острием сабли.

- К бою! - скомандовал кто-то.

Клинки, с не обещающим ничего хорошего лязгом пересеклись. Два великана, скрестив клинки у самых рукоятей, молча, не отводя глаз, давили друг навстречу другу. Первым отступил Гриос. Вывернулся из-под руки Таргрека, сделал шаг в сторону. Мгновение - и они поменялись местами.

Какое-то время оба рыцаря, не скрещивая сабель, встав в боевую стойку, переминались с ноги на ногу, и каждый ловил малейшее движение противника.

- Не надоело? - спросил Таргрек.

В ответ, не ответив ни слова, Гриос рванулся в атаку и его клинок - раз! два! три! четыре! - несколько раз соприкоснулся с клинком незнакомца. Таргрек несколькими простыми, на первый взгляд, движениями парировал атаки чаттарца и перешёл в наступление. Взмахи клинков, почти не уловимые глазом движения, атаки и ответы заставляли шевелиться клубы табачного дыма над их головами. Ещё щелчок! - клинок Гриоса легко перерубил одну из цепей. Хвост морской щуки, мотнувшись в воздухе, упал со стуком и разделил дерущихся, которые разом отскочили в стороны. Доски пола хрустнули. Внизу, на первом этаже, должно быть, посыпалась с потолка штукатурка, потому что в дверях появились встревоженные лица.

- Быть может, хватит? - миролюбиво предложил Таргрек.

Не отвечая, Гриос сделал коварный выпад, как бы нацелив острие клинка прямо в грудь Отшельника, намереваясь сделать перевод и подрубить противника сбоку. Однако, после молниеносного ответного удара "бодариск" чаттарца полетел под ноги присутствующим.

- Ну хватит! - с укоризной повторил Таргрек.

- Пожалуй, действительно хватит! - раздался от дверей всем хорошо знакомый раздраженный голос.

У порога зала, скрестив на груди руки, стоял Маркон Даурадес.

Метнув бешеный взгляд на Таргрека, Гриос широкими деревянными шагами прошагал туда, куда упал его "бодариск". Не говоря ни слова - бросил клинок в ножны.

- Ваш спор мы разрешим другим способом. - продолжал Даурадес. - Сейчас - подайте друг другу руки и примиритесь.

- Я не против, - подавая руку, молвил Отшельник.

- Вначале сними перчатку, - сказал Гриос. - Или у твоего народа иной обычай?

- Ты прав, извини, - ответил Таргрек.

Однако, вместо того, чтобы сразу же пожать его руку, чаттарец неожиданно перевернул её ладонью вверх.

- Инта каммарас, - прошептал он, ошеломленно поглядев в глаза незнакомца. - Так кто же ты на самом деле? Кто?

После чего, столь же внезапно, жарко и сильно пожал протянутую руку.

- Прости, сынок. Кто бы ты ни был, но я... наверное, и в самом деле должен просить прощения, - проговорил он при этом. - Даура прав. Разрешим наш спор как-нибудь по-другому.

- У нас скоро будет такая возможность, - ответил ему Таргрек.

У самого выхода Гриос почувствовал, что кто-то отчаянно теребит его за рукав.

- Послушайте!

Бэсти умоляюще сложила на груди руки:

- Вы говорили, что он жив и здоров?

- И жив, и здоров, - отозвался чаттарец. И добавил, склонившись в поклоне:

- Я должен просить у вас прощения. Я вёл себя... как похотливый осёл. Если бы я знал, что передо мной... близкая женщина моего друга, я...

- Карраден - мой первый муж, - просто объяснила она. - Когда-то между нами получилось так... как в той песне...

- А тебя... вас... и в самом деле зовут Бэсти?

- Какое это имеет значение...

- Эх! Его ты ещё встретишь. А мы, судя по всему... Помолись за нас, Зверушка!

- Ты кто такой? И откуда взялся?

- С неба свалился.

- Хм. А на меня зачем набросился?

- Прости уж... Зная о тебе... И зная об этой несчастной женщине...

- Не мог объяснить по-простому, что ли?

- Значит, не мог.

- Веришь, что теперь... может по-другому сложиться песенка?

- Должна сложиться.

- Ладно. Хак! Потом поговорим.

- Может и поговорим. Всё может быть...

3

Даурадес не стал распекать Гриоса за происшедшее. Было ясно, что его заботит что-то более важное. С ними таверну покинули командиры отрядов; подчиненным было приказано срочно вернуться в свои части.

- Сообщенные вами сведения подтвердились, - обращаясь к Таргреку и Терри начал речь генерал. В кабинет один за другим проходили военачальники.

- Мы атакуем Коугчар на рассвете, - продолжал Даурадес. - За оставшееся время группам разведки - выяснить расположение батарей противника. Действовать по возможности скрытно, чтобы не спугнуть врага раньше времени. Я не думаю, чтобы нам следует опасаться "волчьих ям" и прочих подобных подарков. Они вряд ли успели хорошо укрепиться... да и заделать бреши - тоже. Они не готовы к нашей атаке.

- Их преимущество, - заметил, позёвывая, Гриос, - лишь в том, что в эту ночь им удастся выспаться, в то время как нам, скорее всего, удастся выспаться лишь на том свете.

- Пусть утешением погибшим послужит то, что они до конца выполнили долг воина, - сказал Даурадес. - Мы солдаты. А пожиратели детей должны получить то, что они заслуживают. Пленных в этом бою брать не будем. Это - приказ.

- Далее! - бросил он. И продолжал:

- Отряду Гриоса - выдвинуться на передовые позиции. Вы атакуете первыми. В вашу задачу входит прорваться в город и отбить деревянный дом, где содержатся заложники. Это надо сделать до того, как люди Ремаса приведут в исполнение приговор. Пленников тотчас вывести в безопасное место. Таковым является, например, обнесенный каменным забором двор собора...

- Ох, успеем ли? - отозвался Гриос.

- Вам может помешать лишь неприятельская артиллерия. Твоё направление - кратчайшее из тех, по которым можно пробиться к соборной площади.

- Опять эти пушкари... - задумчиво протянул Гриос. - Впрочем, была у меня одна идея... Они обычно стреляют как? Раз, потом делят пополам и снова пополам... Мы попробуем их перехитрить. Только положу я, сердцем чую, не меньше половины отряда...

- Вас поддержит отряд Еминежа. Кстати, майор... нет, полковник Гриос! По моим сведениям, ваша семья, как и семьи многих чаттарцев, находится в лагере беженцев западнее Коугчара. Надеюсь, это известие придаст вам мужества... Далее!

- Терри и Таргрек! Вам следует немедленно отправиться в порт. Какой тип судна предпочесть для вашей экспедиции - в этом я всецело полагаюсь на вас, Терри Грэйа! Я отдал приказ подобрать для вас соответствующую команду. Двадцати человек хватит?

- Многовато, - ответил Терри. - Десять-двенадцать и не более. У нас один Таргрек весит за пятерых.

- В порту вас ожидает Гурук со своей штурмовой группой. Из них подберёте тех, кто вам нужен. Вам даётся то же задание, что и полковнику Гриосу. Захватить дом, вывести заложников, в случае какой-либо задержки - обороняться до подхода наших сил. Вопросы? Нет? Можете идти.

- Генерал Макгребен, - донеслось вослед уходившим Терри и Таргреку, - Вам я поручаю наиболее ответственный участок наших позиций...

Улица встретила их шквалистым ветром и дождём. Угрюмое море рокотало за стенами пригорода.

- Весёленькая погодка! - крикнул Терри. - Как раз для приятной прогулки! Надо спешить. Ближе к рассвету Хайяк ослабнет и перестанет помогать нам. Вперед! И пусть море и ветер поднимут нас на крыла свои!

Глава 24 - Дорога через залив

Мы в сумерках пройдём

до края суши,

Здесь, на холме, у храма Диониса,

Где бриз ночной играет факелами

И раздувает паруса плащей -

Идёт спектакль.

И море - всё грохочет...

Несложное, простое представленье,

Где глухи голоса и тусклы маски,

И пыльные окраины кулис

Завалены корзинами и хламом,

Грядет исход и - обречён герой...

Но все глаза нацелены на сцену,

И четверть недоеденной лепешки

Зажата в белых пальцах старика...

Спектакль идёт.

И море - всё грохочет...

"Поэма о театре"

1

- Веселее, веселее на вёслах, ребята! Таргрек, держи руль по ветру! Да не порви мне штуртросы, детина, давай слабинку, инта каммарас! Держись! волна!..

- Аах!

Храм моря принимал их под своды свои...

Длинный и узкий неф с косыми парусами именовался "Морская игла", и хозяин его поклялся, что это - самый лёгкий и быстроходный из кораблей, когда-либо построенных на урсских верфях. Правда, команда "Иглы", за исключением, возможно, одного Терри, была не слишком опытна в путешествиях по штормовому морю, где удача зависит не столько от смелости и силы рук, но и, в немалой мере - от умения управлять кораблём как собственным телом.

В перекрутах смоляных валов, где темноту то и дело разрывали отчаянные всплески зарниц, вёл корабль сын старого пирата.

- Таргрек, борода несмышлёная, не крути рулём как хвостом корова! Понежнее, поласковей! А, ч-чёрт!

Отплевываясь от попавшей в рот воды, Терри перебирался на корму.

- Здесь надо полегче, полегче! Не отпускай! Давай-ка вместе, ну-ка! Р-раз! Два! Как будто девушку ласкаешь! Р-раз! Два! Вот так, молодец!

- Как бы нам не налететь на ту гряду, что перед Кипящими Рифами! - крикнул ему в ухо Таргрек.

- Ты откуда знаешь? А-а-а, держи штурвал!..

Очередной вал накрыл "Морскую иглу" почти до середины мачт, но юркий кораблик вывернулся и оказался на самом гребне волны.

- Правь по гребню, по гребню! Пусть волна нас сама несёт! Ах, что за суденышко, давно мечтал о таком! Ребята, потише на вёслах! Табань! Ну! Пронеси нас, Господи!

В пронзительных лиловых вспышках света, совсем близко от них мелькнул осклизлый бок рифа.

- Есть, прошли! Прошли! Умница ты моя! Теперь держим курс севернее! Так! Вот так! Держись, ещё волна!

- Аах!

- Все на месте? Никого не смыло? Ну, слава всем морским богам, слава Ниорду, останусь жив - принесу им достойную награду! Ещё волна, держись! Да смилуется над нами Хозяин Моря!

- Аах!

- Нам бы только попасть в течение, а там - как-нибудь проберёмся! - вновь и вновь кричал Терри.

- Так ты командуй, инта каммарас! - в один голос отвечали ему Гурук и Таргрек.

Спустя несколько часов, благополучно миновав широкую полосу белой от разводов пены, бурлящей воды, "Морская игла" вошла в коугчарскую лагуну.

- Правим севернее, там песок! - командовал на сей раз Таргрек.

- Хочешь посадить корабль на мель?

- А ты думаешь, лучше попасть в лапы береговой охраны?

Здесь, в лагуне, оставшаяся за спиной полоса Рифов не давала волнам разгуляться. Поставив паруса, под вновь сменившим своё направление, теперь - восточным ветром они с разгона влетели на мель - совсем рядом с берегом.

- А теперь, господа, сухой или мокрый, - пробираясь по качающейся палубе, крикнул Терри. - шагом марш в воду!

- А ну, веселее! - в тон ему поторопил солдат Гурук.

Поддерживая над головой карабины, подпрыгивая при каждом накате волны, они, где по пояс, где по грудь в воде, поспешили к берегу.

- Все здесь? - спросил Таргрек.

В непрестанных отблесках далёких молний пересчитали людей - все двенадцать человек выбрались на берег. В сапогах хлюпала морская вода, ни на ком не было сухой нитки.

- Воду из сапог - вон!.. - скомандовал Гурук. - Отделение, шагом...

- Может, тебе ещё и песню? - осведомился кто-то. - И так зуб на зуб не попадает...

- Р-разговорчики! - прошипел Гурук. - Кто вякнет ещё хоть слово - придушу на месте!.. Отделение... Бегом... ма-арш!

К городу выбрались, когда начинало светать. В небе одна за другой угасали звезды. Ветер почти стих, на смену ему потянулся по земле белый вяжущий туман.

Коугчар, как и предполагалось, с северной стороны почти не охранялся. Они успешно миновали окраинные улицы, где один раз едва не наткнулись на патруль. Благополучно переждали в узкой улочке, покуда мимо, борясь со сном, проковыляли келлангийские пехотинцы.

Ближе к центру города пробираться по улицам стало сложнее. Несмотря на темноту, тагркоссцев мог легко выдать простой отблеск на пластинах их курток. И тут, как из-под земли, перед ними появился мальчишка.

- Стойте! Куда вы! Нельзя туда идти! - заговорил он громким шёпотом.

- Инта каммарас! Ты откуда свалился, черномазый?

- Не черномазый, а смуглолицый, - строго поправил мальчик. - Зовут меня Пиро.

- Пиро... - прошептал Таргрек.

- Неужели в Коугчаре остались элтэннцы? Быть того не может...

- Я ушёл. Но я вернулся! У меня здесь остался друг... А вы - тагркосские драгуны? Вы идете прямо к келлангийской заставе!

- Вот что, парнишка, - серьёзно сказал Гурук. - Если ты здесь всё так хорошо знаешь, то не покажешь ли путь к соборной площади?

- А зачем вам туда? Там полно келлангийцев и этих... балахонщиков.

- Значит, надо. Только, как проводишь, в драку не ввязывайся. Беги стремглав со всех ног. Понял?

- Да понял, понял... Пойдёмте!

В полном молчании они проходили темными переулками, дворами, чертыхаясь - перелезали через ограды... Рассвет, рассвет торопил их! В любую минуту тагркосские части могли начать штурм, а это значило, что в эту же роковую минуту чья-нибудь торопливая рука подожжёт запал. Наконец, Пиро, прижимая палец к губам, чуть слышно прошептал:

- Всё, пришли!

Гурук настороженно выглянул из-за угла.

Предрассветная площадь была почти пуста. Несколько костров, возле которых дремали келлангийские кавалеристы, одинокий часовой, привалившийся щекой к крыльцу двухэтажного деревянного дома... Более - никого.

- Спасибо, друг, - горячо пожав Пиро его смуглую руку, сказал драгун. - Теперь - уходи... Нет! беги, что есть мочи, понял?!

И прибавил, медленно вынимая из-за голенища тонкий длинный, с острым как бритва лезвием чаттарский нож:

- Теперь начнётся наша работа...

2

В углу одной из комнат на втором этаже дома, неподалеку от зарешёченного, с выбитыми стеклами окна, примостился на полу Тинч. Иногда ему удаётся, забывая про холод и горькие мысли о том, что его ожидает завтра, ненадолго задремать. Перед его взором возникают Айхо, верхом на поднимающей фонтанчики песка вороной, Хэбруд с его нравоучениями и уроками по рукопашному бою, Айхо, Тайри и Кайсти - почему-то вместе, оживленно беседующие - почему-то о нём, отец... каким он его запомнил в последний раз, три года назад. И снова, и снова снится ему багровая, вся в тюльпанах и маках, весенняя степь.

"Ты ещё не раз увидишь её такой, Тинчи!" - говорил невидимый голос. "Ой, вряд ли", - отвечал ему мысленно Тинч. "Увидишь, увидишь", - говорил голос, и это почему-то был ломающийся хрипловатый голос Тиргона Бычье Сердце. "Надо что-то делать, ребята!" - говорил Тиргон. "А что тут поделаешь?" - отвечал ему Йонас. "Посохами отмахаемся!" - твердила Кайсти.

"Ну-ну! Что это ещё за крестовый поход детей!" - возражал Пекас, почему-то жёстким голосом отца...

"Он оставил книгу! Посмотрим, что скажет книга!"

"Здесь закладка! Его чётки!"

"Открыл? Читай, Йонас!"

"- Не подходи! Не подходи! - в отчаянии закричал патер Юниус. Нашарив в темноте оружие, он направил его в грудь незнакомца. - Как тебя зовут? Кто ты?

- Меня не зовут никак. Или, точнее, зовут только малодушные. И эта ваша игрушка вам нисколько не поможет, - устало ответил тот. - Я не боюсь смерти.

- Но почему, почему?!.

- Потому что я и есть Смерть, - с грустью объяснил незнакомец..."

"- Я понял! - крикнул Тиргон. - Смерть балахонщикам!"

"- Смерть балахонщикам!" - подхватили остальные.

Предназначенных в жертву людей разместили на втором этаже. Сквозь проломленные насквозь полы первого этажа спустили в подвал четыре бочки с керосином. Керосином провонял весь дом, от подвала до крыши, и то, что несмотря на холод, сквозь разбитые стекла окон проникал свежий воздух, было даже хорошо. Тесно, навалом прижавшиеся друг к другу старики, женщины и дети, словно в дурном сне наяву ожидали наступления дня.

Ближе к утру рваные темно-серые облака, что вершили бег над Коугчаром, ушли далеко на юго-запад и в нарастающем Бальмгриме на небосвод высыпали гаснущие звезды. Сквозь прутья решётки, как сквозь забрало боевого шлема, Тинч смотрел в светлеющее небо.

Скоро, ближе к полудню это должно навсегда пропасть из моей жизни... Или нет, это я пропаду из жизни, а звезды - они навечно, как навечна жизнь. И новые люди на смену придут, а меня не будет... Что ж, и ладно. Трабт ансалгт! Я до конца был верен себе и завершаю жизнь, от первого крика до последнего вздоха, не совершив того, что было бы хуже смерти. Мне есть, что сказать перед Господом.

Хм... Ха-ха. Как вытаращил глаза этот "Великий Олим"! Подумаешь, "сильный". Как когда-то сказал Хэбруд: "Ежели слабый везёт на себе сильного, то кто из них сильный, а кто слабый?"

Сильный - это я. Потому что я стерплю, и это - и моё право, и моя обязанность. Жаль, правда, тех, кто разделит мою судьбу. Я ничем не могу помочь им. Хотя... ведь сейчас я с ними. Это уже кое-что.

А всё же интересно, как всё это будет. Быть может, прав Пиро, и я снова приду на эту землю, не помня, кем был раньше? И меня, беспомощного, снова кто-то будет укачивать и кормить молоком? Это правда? А что есть правда? Она зависит от веры? И вера может быть разной, и верить можно в разное. Создавая в самом себе картины будущего, мы верим в них. Это - правда, но истина ли это?..

Тинч почувствовал, что его вновь начинает одолевать сон. Вот это правильно, подумал он, устраиваясь поудобнее и закрывая глаза. Это сейчас - самое правильное...

Внизу, на первом этаже, что-то негромко то ли звякнуло, то ли стукнуло. Караул меняют, зевая, подумал Тинч, и в этот момент где-то, теперь внутри дома оглушительно ударил выстрел, за ним - другой. В ответ им беспорядочно захлопали выстрелы с улицы. Кто-то громко и пронзительно закричал, кто-то отдал команду - по-тагрски:

- Прицельно, залпом - огонь!

И сразу с десяток карабинов дали залп. По старой деревянной лестнице вверх затопали коваными сапогами, клинок щёлкнул о клинок, и снова крики, и снова выстрелы... Они доносились близко, близко, из коридора!

Тинч вскочил, подбежал к двери и забарабанил по ней кулаками. Чья-то рука отбросила засов снаружи и несколько человек, вбегая в комнату, закричали наперебой:

- Не вставать! Отодвинуться ближе к стенам! Ползком в коридор, все, быстрее, быстрее!

Выбивая остатки стекол, две или три пули, прозвенев над головами, разбрызгивая щепу, впечатались в стену напротив.

- А ч-чёрт, я же сказал ползти, а не вставать! - взревел один из ворвавшихся. Дождавшись передышки, пока в доме напротив перезаряжали оружие, солдаты выставили в окна карабины и открыли ответную стрельбу, судя по их возгласам - удачную. Перебивая дух керосина, в воздухе отчетливо и остро запахло порохом.

- Отсюда теперь не сунутся! Пойдём на ту сторону! У-у, людоеды! Ты чего дожидаешься, парень? Дуй за остальными!

Последние слова кричавшего относились к Тинчу... Боже, Господи, Всевышний, Единый, Истинный! На них - хвостатые шлемы и куртки с защитными пластинами! Драгуны полка Даурадеса!

- Посторонись! Давай его вот сюда, в угол! Лампу, быстрее лампу!

Голос Таргрека! Это точно, он!

- Помоги мне, Тинчи! Подстели что-нибудь!

Откуда он узнал, что я - здесь? И сам он здесь, непривычно одетый в драгунский мундир - откуда?

Кого это, такого маленького, беспомощно постанывающего, он несет на руках?

Не может быть... Этого просто не может быть!

- Лампу же, быстрее, инта каммарас!

- Пиро... Это ты?

Штурмовая группа Гурука, включая Таргрека и Терри, буквально в несколько минут овладела домом. К несчастью, этого не удалось сделать незаметно. На площадь из окружающих домов посыпались келлангийцы и ополченцы "народной обороны". Несколькими меткими залпами их удалось отбросить назад, однако о том, чтобы безопасно вывести наружу заложников, теперь не могло быть и речи. К лучшему, правда, было, что дом, хоть и деревянный, обладал толстенными стенами и у осажденных сохранялась возможность отсидеться в нём как в настоящей крепости. Захват дома обошёлся без потерь среди солдат, однако...

Однако, дуралей Пиро всё-таки увязался за ними и даже попытался, в тесноте и сутолоке, по-своему биться с врагами, за что и заработал страшный удар широким келлангийским штыком в живот.

- Я не могу остановить кровь, - растерянно говорил Таргрек. - Задета печень, повреждена артерия. Такую рану не в силах исцелить даже я... Быть может, даже лучше, что он без сознания. Легче будет уйти... Малыш, малыш, зачем же ты нас не послушал!

- Он уходит к предкам, - вздохнул Гурук. - Там ему будет легче, чем здесь, на земле.

После первой перестрелки на площади наступило затишье. По-видимому, келлангийцы и балахонщики совещались, что им делать дальше.

- Он приходит в себя, - заметил драгун.

- Тинчи! - это было первым, что сказал, приходя в сознание, Пиро. - Чесночник... вонючий...

- Саранчук черномазый... - ответил Тинч.

- Тебе передавал привет... Таппи. Отец его говорил... они будут ждать тебя... скоро...

- Не говори много. Потеряешь силы, - посоветовал Гурук.

- Я и так... теряю силы. Я скоро... увижу... О`на!.. Тинчи, как хорошо, что ты здесь... Ты здесь?!.

Пиро беспокойно повел глазами. Тинч взял его за руку.

- Я здесь, Пиро.

- Нож! - шепнул тот. Ему подали заветный дедовский кинжал в ножнах. Пиро изо всех сил прижал его к груди. - Теперь... Я хочу, чтобы ты... на прощанье... спел мне ту свою песенку, помнишь? Про дом...

- Счастли-ивым днем, - прошептал Тинч. - верну-усь я в дом,

В ворота молнией влечу,

И у порога соскочу,

Прими коня и песни пой!

Вернулся,

Вернулся

Я домой...

"Великий День!" - всплыли в памяти слова молитвы.

И - в снежную круговерть жизней и смертей уходил и уходил друг...

И волны, в страдальческом звоне и грохоте ударились о скалы. И солнце, с плачем, переходящем в надрывный рёв, заметалось по небу: "не для того я в муках порождаю детей, чтобы им уходить до срока!"

- Пиро!!!

- Так всегда бывает, Тинчи. Уходят самые лучшие, с этим ничего не поделаешь.

- Таргрек! Но я не понимаю, почему это случилось именно с ним!

- Он умер как настоящий мужчина, - вмешался Гурук. - Как настоящий элтэннец, в бою, вступившись за отца и мать. Я и себе не пожелаю лучшей смерти.

- Стреляют, - сказал Таргрек. - Мы пойдем проведать, что случилось. Тинчес, ты остаёшься здесь. Не хватало нам и тебя потерять.

- Слушаюсь, - угрюмо отвечал Тинч. - Постойте. Слышите?

Из-за города, с его южной стороны, всё отчетливее доносились звуки канонады.

- Это наши, - воскликнул Гурук. - Ей-богу... Это наши!

3

В дом, который занимал генерал Ремас, ворвался запыхавшийся балахонщик.

- Господин генерал! Господин генерал!

- Сейчас, одеваюсь. Сам слышу... что стреляют. Прекрати орать как беременный осёл. Где это?

- Они захватили деревянный дом, что на площади!

- Что-о? Кто захватил?

- Не знаем, господин генерал! Нам не удаётся выбить их оттуда! Они простреливают всю площадь!

- А как же... нет, это невозможно, никак невозможно... Как же наша святая вера? Попробуйте... ну, хотя бы взорвать или поджечь этот чертов дом издалека... Они успели вывести этих... как их?..

- Не успели, господин генерал!

- Слава Отцу-Создателю! Он слышит наши молитвы!..

- Господин генерал! - и ещё один вестовой, появившись в дверях, торопливо, не переводя дух, сообщил:

- Войска Даурадеса начали штурм, господин генерал...

- А почему вы не называете меня "великий Олим"? - буркнул Ремас, не попадая пуговицами в петли. - Или в мире что-то поменялось, и солнце и впрямь пошло по небу в другую сторону?

- Прости меня, о великий Олим! - повалился на колени балахонщик. Второй вестовой снисходительно посмотрел на него сверху вниз. Он был келлангийцем.

- После дурацкой гибели генерала Хорбена... мир праху его, до вознесётся его пепел к небесам... исполнять его работу... Помогите надеть кирасу, вы, мерзавцы!

- Наросло сало на боках, - морщился он, с трудом натягивая тяжёлый кирасирский панцырь.

- Разрешите, господин генерал? - и в комнате, улыбаясь обычной зубастенькой улыбкой, возник капитан Деннес. - О, я гляжу, вы уже на ногах! Весёленькое утро, не правда ли?

- Вы... распорядитесь там, насчет отражения атаки Даурадеса, ох!

- Всё уже сделано, господин генерал. Вы можете не спешить и спокойно приступить к командованию своим ополчением.

- А эти мерзавцы, что захватили дом на площади?

- И там всё сделано как надо.

- Что сделано? Что - как надо? Я вас спрашиваю, потому что именно вашим солдатам была поручена охрана дома! Вы...

- Прошу меня выслушать. Они захватили дом и полагают, что легко сумеют продержаться в нём до прихода своих...

- И они что, сумеют продержаться?

- Не спешите. Пускай они сидят в этой бывшей психушке хоть до конца света. Для них он наступит гораздо скорее, чем они полагают... Всё дело в том, что тагркосский карабин бьет на сравнительно близкое расстояние...

- Не читайте мне лекций. Вы что-нибудь придумали?

- А что тут думать? Одна из улиц, ведущих к площади, так называемая Лошадиная улица - некогда там помещались конюшни... Так вот. Она очень прямая, эта улица. И если у нас в запасе есть хотя бы одна небольшая пушечка, а там их у нас целых три... они достаточно дальнобойные... тогда мы, находясь в полной недосягаемости для их пуль, и прямо у них на виду - можем вполне спокойно дать... хотя бы один-два залпа. От дома и ваших заложников останется чёрная пыль, господин генерал!

- Тогда, инта каммарас, почему вы медлите?

- А куда нам спешить, господин генерал?

Глава 25 - Штурм Коугчара

Собери армию, что будет в тысячу раз превосходить армию противника. Вооружи солдат с ног до головы и дай боевые машины. Обучи их пользоваться всем этим с несравненным в мире искусством... Но помни: ничто не поможет тебе, если не будет силы духа в сердцах твоих воинов и силы духа в твоем собственном сердце.

Из поучений Корвина-Завоевателя

1

Чаттарские драгуны Гриоса, числом около пятиста сабель, занимали позицию в широкой низине, прикрытой пологим холмом. Ночь уходила, утро наплывало туманной моросью. Ночная буря сменилась странным тяжёлым затишьем. Чаттарцы удерживали переступающих с ноги на ногу, озябших в степи коней. Костров разводить не разрешалось. Иногда чья-нибудь полупустая фляга одиноко ходила по рядам нетерпеливо ожидавших сигнала всадников.

- Туманно как, дядя Гриос, - шепнул один из молодых.

Гриос холодно кивнул, не выпуская из зубов трубки. Северо-восточный ветер, набирающий силы утренний Бальмгрим дул им в лицо. Можно было не опасаться, что келлангийцы учуют запах табачного дыма.

- Как бы нам, в тумане, на кого-нибудь того... не напороться.

- На кого? - буркнул Гриос. Перед ним как во сне маячили нелюбимая жена, двое младших ребят, как точно знал он - не его... И - Айхо, его душа, его птичка, его последняя в жизни надежда и утешение. Почему Даурадес напомнил об этом?

- Ну... на противника, - недоумевающе объяснил драгун.

- Что... на противника?

- Ну, не напороться бы в тумане!

- На своих бы сдуру не нарваться... Великий Огм, бог Разума, да пребудет с нами...

- Скажи, дядя Гриос, как по-твоему, сегодня у нас... получится?

- Наша задача - первыми завязать бой. Отвлечь внимание. По возможности - первыми ворваться в город и освободить заложников. И всё.

- Что, забоялся, малец? - ехидно спросили из рядов.

- Да нет... Просто... надоело это. А в Чат-Таре у меня мама.

- Путь в Чат-Тар лежит через Тагр-Косс, - проговорил Гриос. - Вот что. Передайте по рядам. Отвоюем Тагр-Косс - возьмёмся и за Чат-Тар. Там, за стенами Коугчара, затаились те, кто расправлялся с нашими семьями, жёг наши дома, глумился над могилами наших родных и близких. Неужели в нас не закипит гнев к тем, кого презирают сами тагры? Наши друзья дали нам в руки оружие. О какой слабости или трусости может идти речь?

Молодой драгун примолк и лишь время от времени беззвучно шевелил губами, то ли разговаривая сам с собой, то ли вознося молитву.

- Мало ли! - разоткровенничался другой голос. - У меня в селении - жена. Скоро восемь месяцев, как брюхата. Хорошо б успеть... Скажи-ка, Гриос, это правда, что когда жена рожает, мужа из дома выставляют взашей? Почему?

- Потому что, - отвечал Гриос. - Говорят, что в эти часы кроют бабы, самыми последними словами нас, дураков...

Варрачуке нервно вздрогнула и переступила ногами. Тихий, но отчетливо слышный даже в тумане, ясный сигнал трубы донесся из тагркосского лагеря.

- Пора, - сказал Гриос, - Хум!

- Хум-м-м! - понеслось по встрепенувшимся рядам. Защелкали решётчатые забрала на шлемах.

- Ну... за дело! - прошептал чаттарец, вдавливая шпоры в мягкие лошадиные бока.

- Хумммм!

Первая шеренга в сотню всадников выросла на гребне холма и почти беззвучно опустилась в долину.

- Хуммм! Хуммм! Хуммм!

Новые и новые ряды темносиних драгун с раската, под уклон, присоединялись к остальным.

- Хуммм!

В первых рядах зловеще, почти беззвучно набиравшей скорость чаттарской конницы развернулось по ветру трехполосное знамя. В середине его перебирал лапами огнегривый грифон.

- Хуммм!

С келлангийской стороны за их передвижением наблюдал в бинокль весь затянутый в ремни, молодцеватый лейтенант.

- Красиво идут! Думают, мы не заметим, - счастливым голосом сообщил он, бегло прикидывая в уме расстояние, скорость наступающей кавалерии и прицел. - Приготовиться! Батарея!..

Стволы дальнобойных пушек одновременно и ровно приподнялись на положенное количество градусов.

- Огонь!

- Скорее! - отчаянно крикнул Гриос за несколько мгновений до того, как снаряды, врезаясь в окаменелую землю, с огнём и рёвом взметнули в небо фонтаны камней, почвы, сухой травы и пыли. Но последние шеренги успели, и только два-три случайных снаряда разорвались среди них, расшвыривая в разные стороны людей и коней. Вслед за этим повреждённые шеренги вновь слились, сомкнулись, перестроились и боевое "Даннхарр!" прокатилось по фронту атакующей кавалерии.

- Держать ряды, держать ряды!

Следующий залп будет на опережение, на полпути до келлангийских батарей...

- Медленнее! - подняв вверх правую руку, приказал он и шеренги замедлили ход. И тотчас же волна огня и пыли ударила в лицо, поднялась там, близко спереди, где рукой было подать до наспех сооруженных келлангийцами укреплений.

Третий залп будет как раз в середину строя. Двигаться вперед - кони переломают ноги в воронках от снарядов...

- Стой! - скомандовал он и, раскидывая руки:

- В стороны! Быстро!

Медленно, медленно! - как показалось ему в эту минуту, но на самом деле всё быстрее и быстрее, две группы всадников помчались в разные стороны. Одну из них возглавил он, другую знаменосец. Бешеным галопом, в немыслимом танце скачки замелькали ноги коней и, одновременно - быстрее и быстрее вращали колесики прицельных устройств келлангийские артиллеристы.

- Картечью... Огонь! - приказал молодцеватый лейтенант.

Решетящий огненный шквал обрушился туда, где только что промчались чаттарские всадники, за ним ещё и ещё один...

И вдруг, из пыли, дыма и пламени с двух сторон на батарею, как с неба, обрушились конные драгуны, и их клинки поднялись и опустились, поднялись и опустились! поднялись и опустились!! в лучах проглянувшего солнца, и кровь и мозги артиллеристов зашипели на раскалённых стволах орудий...

- Даннхар! Даннхар!! Даннхарр!!! - ревели из-под решётчатых забрал пять сотен глоток.

...И вкривь,

И вкось,

И в кровь,

И в кость...

Покончив с батареями, чаттарцы, рассыпавшись лавиной, понеслись к стенам города. Вылетевший из-за стен отряд непроспавшихся наездников был изрублен вчистую. Охрипший от крика, выпучивая налитые кровью глаза, Гриос, с несусветной чаттарской и тагркосской руганью перестраивал всадников строем в клин.

Раскидывая комья почвы, поднимая ветер, от которого пригибались кусты прошлогодней полыни, забрызганная грязью и кровью тяжёлая чаттарская кавалерия ворвалась на улицы Коугчара.

В это время на другом фланге кипела схватка.

2

Согласно донесениям разведки, основные силы келлангийцев должны были быть сосредоточены в центре, однако в эту ночь в неприятельском лагере тоже дремали не все, и догадались передвинуть часть своих полков. Гренадеры забросали гранатами первые колонны тагркоссцев и перешли в контратаку.

Прицельными залпами келлангийской артиллерии были уничтожены две тагркосские батареи, разрывом одного из снарядов смертельно ранило Теверса... Затем в чистом поле сошлись стена на стену, штык на штык, рубились лопатками и тесаками, и в какой-то миг Даурадесу, наблюдавшему за ходом боя, показалось, что его пехота дрогнула и вот-вот повернется вспять, побежит, и бесстрашная горстка чаттарцев, за передвижением которой он пытался следить в подзорную трубу, останется без поддержки.

Не размышляя ни о чём более, он ударил шпорами коня и, не оглядываясь, следует ли за ним хотя бы кто-нибудь, поскакал туда, где и действительно начинали поворачивать вспять тагрские пехотинцы. Не доскакав, спрыгнул наземь, отбросил поводья, потянул из ножен "бодариск". Сердце билось больно.

- Вперёд, свободные тагры!

На его крик отозвались многие. Впереди, где кипела резня, всё было пестро от чёрных, зеленых, коричневых и синих, забрызганных кровью мундиров.

- Даннхар, свободные тагры! Карраданнхар!

Однако, ступив шаг или два, генерал почувствовал, как в груди что-то как будто оборвалось... Качнулась земля под ногами. Даурадес пошатнулся, схватился за грудь... опустился на колени...

Пуля - не пуля...

В рядах подбегавших бойцов его жест истолковали иначе:

- Даурадес убит!

Эта страшная весть, которая в иной обстановке могла бы заставить потерять боевой пыл иную армию, совсем иначе подействовала на тагркоссцев. Заскрипев зубами, напарываясь на штыки, перед смертью обхватывая руками стволы ружей противника, зная, что идущий следом добьёт врага, спотыкаясь, напирали шаг за шагом, лезли по телам упавших, били наотмашь, вгрызались зубами в глотки... И келлангийцы не выдержали - подались.

Усиливая натиск, тагркоссцы на плечах бегущих повалили через укрепления. Временами колонны, усиленные подоспевшими частями, шли настолько плотно, что убитые и раненые не могли упасть и двигались в одном строю с живыми...

- Инта каммарас! Ну как можно главнокомандующему так, сразу, очертя голову, бросаться в бой?

Холод, холод обжигал грудь и горло...

Даурадес открыл глаза. Перед ним, с флягой водки стоял на коленях старый служака, генерал Макгребен. Ординарец держал в поводу коней.

- А где же... где остальной генералитет? - спросил Даурадес.

- Там! - махнул рукой Макгребен. - Ушли воевать! Последовали примеру главнокомандующего, а что делать? Командир должен быть при войске... Как вы себя чувствуете, дружище?

- Неплохо. Неплохо для того, чтобы, как вы сказали, отправиться к войску. Ну-ка, ребята, помогите встать!

- Что вы, что вы! В таком состоянии! Вам бы отлежаться... Ведь всё равно поле битвы осталось за нами. Куда вы так стремитесь?

- На старую соборную площадь, господин генерал. Всего лишь на старую соборную площадь...

3

В это время защитники дома получили передышку. То ли келлангийцы и ополченцы не желали жертвовать жизни на штурм заведомо бесполезной для них деревянной цитадели, то ли решали, что следует делать в связи с начавшимся штурмом.

Гурук, Норт и пятеро солдат попытались открыть боковые ворота в соборной ограде, но им мешал крепкий засов с той стороны.

О том, чтобы перебраться через ограду или ворота сверху не могло быть речи - это пространство простреливалось из соседних домов, в чём сразу убедился один из драгун. Его тело, пронзенное четырьмя пулями, грузно перевалилось и упало за ограду.

За воротами довольно гоготали "стадники".

- Скоты! - скрипел зубами Гурук. - Доберёмся и до вас, погодите...

- Господин лейтенант! - позвал его один из солдат.

За углом дома, буквально в нескольких шагах, лежало толстое осиновое бревно - идеальный таран.

Трое драгун, внезапно выскочив на площадь, открыли бешеный огонь по окнам. В то же время, трое остальных, как лёгкое поленце, подхватили осиновый ствол и утащили бревно за спасительный угол. Эта бесшабашная вылазка стоила жизни ещё одному из солдат...

- Ээ! Раз!.. Ээ! Два!! - командовал, размахивая тесаком, Гурук.

Засов не поддавался.

Удары бревна о соборные ворота доносились до тех, кто всё ещё был заключен внутри дома. Всё заложники, пятьдесят человек, укрывались от пуль на втором этаже - здесь было безопаснее.

Тинч беседовал с Таргреком.

Отшельник опирался на длинное крепостное ружье, что захватил в арсенале вместо куцего кавалерийского карабина, который в его руках показался бы не более как детской хлопушкой.

- Таргрек, ты всё знаешь, - сказал Тинч. - Скажи, они... успеют к нам на помощь?

- Я ничего не знаю, Тинчи, - ответил Отшельник.

- Ну... ты же читал эти самые... хроники?

- Я могу сказать только то, чего не будет, - отвечал Таргрек. - Чего теперь не будет... Например, не будет военного похода вдогонку за генералом Хорбеном и его отрядом...

- Почему?

- Потому что ты убил генерала Хорбена. Он со всею свитой сгорел в твоём доме, о великий маг...

- Мой... наш дом сгорел?

- Далее, теперь ты не увидишь, как пляшет и поет Айхо под аккомпанемент гитары или чингаросса Пиро... ты согласен с этим? Теперь твой отец проживёт намного дольше и его минует пуля, выпущенная колчеруким служителем церкви Святого Икавуша... Боюсь, что и показать тебе, как устроен "Тхакур" у меня тоже не получится...

- Я должен говорить кратко, - продолжал Отшельник. - У меня осталось мало времени. Я должен спасти... многих, хотя, наверное, главное - спасти себя. Меня ждёт моя Геро. Запомни на прощанье... Богу нестерпимы наши подачки, наши жертвы, это для него всё равно как если бы тебе вернули подарок, что ты долго выбирал. Богу нестерпима ложь. Богу нестерпима трусость. Для Бога нестерпимо, когда мы кривим душой. Будь крепок духом, потому что сила духа и горячее желание выразить себя - это именно то, чего от нас ожидают Свыше. Пойми. Бог - Он, в сущности, как ребёнок, который учится говорить. Мы - слова его речи...

- Что бы там ни было, Тинчи, самое главное ты знаешь - это не вешать носа. Пусть эта жизнь - одна из многих, и тебя порой так и подмывает искушение дать слабинку, дескать - потом, в жизни последующей всё исправлю. Оно, может быть, и так. Но учти, что именно этой жизни у тебя больше не будет. Каждую из своих жизней ты пишешь набело, у неё нет и не может быть черновиков. Если ты понял меня - хорошо. Если не понял - я уверен, что когда-нибудь поймёшь. Есть вещи, которые понимаешь не сразу. И лучше бы, конечно, раньше, чем позже...

- Таргрек! - послышался встревоженный голос Терри. - Где ты, Таргрек?!

- Становись художником, Тинчи, - крикнул Отшельник, закидывая на плечо ружьё. - Исполни мою мечту, ты должен, понял?

- Таргрек! Там без тебя не обойтись, пойдём, скорее!

4

Чёрные, закопчёные пожаром стены своего дома Маркон увидел издалека. Одинокий скорпион по-прежнему поскрипывал на оси шпиля.

"Трабт ансалгт".

Даурадес оставил коня и прошёл в безлюдный двор. Сквозь решётки окон поблескивали обугленные стены. Лучи солнца пробивались через провалившуюся крышу и рухнувшие, угольно-черные балки второго этажа. Но сложенные из обломков морского камня внешние стены дома оставались целы. И дом ещё можно было восстановить...

- Даура! - окликнули со стороны улицы.

Конный отряд Донанта, числом до сотни сабель, остановился у ворот. Рыжеволосый командир, сдвинув на затылок шлем, злобно и весело скалясь, смотрел на Даурадеса.

- Ждем твоих приказов, генерал! - гаркнул он.

Даурадес поднялся в седло и подобрал поводья. Оглядел отряд.

- Что ж, господа! Вперёд!

Эскадрон, увеличивая скорость под горку, с цоканьем пошёл по мостовой Коугчара. Встретившийся по дороге отряд "стадников" при их появлении брызнул в разные стороны, мелькнули и пропали балахоны. Через несколько кварталов эскадрон встретили прямым огнем. Донант, ехавший стремя в стремя с Даурадесом, всхлипнул, обеими руками схватился за лицо. Из-под его пальцев струилась кровь. Тотчас же двое кавалеристов подхватили командира под руки, остальные ещё ближе придвинулись к генералу.

Маркон выхватил "бодариск".

- Даннхар!

- Даннхар! Даннхар! Даннхар!..

5

- Благословите, святой отец! - воскликнул капитан Деннес.

Три новейших безоткатных пушечки стояли в центре Лошадиной улицы стволами в сторону площади. У ног деловито покручивавших колесики артиллеристов то и дело разбивались пули, пущенные из дома. Как и предполагал Деннес, карабины тагркоссцев обладали слишком малой прицельной дальностью.

Монашек, приосанившись, благословил подожженный келлангийцем фитиль.

- Да будет совершена жертва сия! - произнёс он торжественно. - Да вознесутся в небо души, очищенные огнем священным, ибо... Ибо...

Но он не сумел закончить фразы, потому что как раз в это время там, в окне деревянного дома, Таргрек не спеша прицелился и нажал на спусковой курок длинноствольного ружья.

Этот выстрел почти не был слышен в общем грохоте перестрелки. Пуля ударила капитана Деннеса прямо в лоб и он, так и не закрыв изумленных глаз, повалился навзничь, сжимая фитиль в кулаке.

- Позвольте, святой отец! - шагнул вперед один из солдат. И тоже, как подкошенный, рухнул на мостовую.

- Изыди! Изыди! Диавол! - попятился монашек. Пуля скользнула мимо его щеки. Предпочитая не испытывать судьбу, святой отец пустился наутёк, не забывая кричать напоследок:

- Убейте их! Сожгите их! Я благословляю вас на святое дело!

Ещё два выстрела - и ещё двое артиллеристов легли рядом со своим командиром...

Фитиль схватил один из балахонщиков.

Пуля достала и его, но перед смертью он успел поднести огонь к запальнику одного из орудий, и пушка, подпрыгнув, с визгом и рёвом выбросила ядро.

Раскалённый снаряд снёс ближайший угол дома. На первом этаже гнусаво загудело пламя пожара.

Таргрек, не уставая, вновь и вновь перезаряжал ружьё, более никому не давая приблизиться к орудиям. Пламя, которое длинными языками поднималось снизу, мешало целиться. Он понимал, что сейчас как раз под ним начнёт гореть потолок первого этажа и надеялся, что огню до бочек далеко. Но если воспламенятся пары керосина...

Под ним, внутри дома тем временем безуспешно пытались потушить огонь.

6

Путь драгунам Даурадеса преградил отряд всадников. Длинноусый генерал посверкивал палашом и покрикивал:

- Вот они, вот они скачут в нашу сторону! Не посрамим святое имя Новой Церкви! Рыцари Порядка и Добродетели! Вас посылает на бой сам Великий Олим!

- И я, и я благословляю вас! - не отставал от него пасущийся рядом монашек. История с пушкой раззадорила его. Он остался жив и - сделал свое дело. Теперь они оба знали наверняка, что деревянный дом за их спинами долго не продержится.

- Стойте! - выезжая навстречу драгунам, блистая начищенным панцырем крикнул Ремас. - Пусть на меня выйдет самый смелый из вас, порождения демона! Вперёд, сыны шлюхи, и да будет на вас гнев Господен...

- Людоед! - сквозь зубы бросил Даурадес. - Я пробью в тебе шпур шириною в руку!

Келлангийский палаш сшибся с тагркосским "бодариском" и двое всадников закружились по мостовой. Генерал Ремас едва уворачивался от яростных, но не всегда точных ударов Даурадеса. Одним из его ответных ударов палаш, перерубив кожаный ремень шлема, скользнул по виску Маркона. Брызнула кровь, шлем отлетел в сторону. Ремас довольно кликнул от радости, но вдруг осёкся...

Он увидел глаза своего противника.

Вслед за тем сабля Маркона, знаменитый клинок, выкованный пятнадцать лет тому назад, рассек, растерзал кирасу Ремаса и длинноусый генерал повалился под копыта мечущихся лошадей...

- Трабт ансалгт! - поднимая ввысь окровавленный клинок, возгласил Даурадес. - Даннхар!

- Даннхар! - откликнулись драгуны и как один бросились на неприятеля. Длинноволосый монашек попытался бежать, но и его настигла чья-то сабля...

7

- Инта каммарас! А ну-ка, р-раз!.. Два! Р-раз! Два!..

Размочаленный конец бревна удар за ударом бился в непослушные ворота.

- Ну, ну, молодцы! - отчаянно вскрикивал, весь в поту и грязи Гурук. - Ну ещё разочек!

Огонь, несмотря ни на что, более и более распространялся по дому. Коптящий дым валил из окон первого этажа. Сейчас пламя доберется до той самой комнаты с пробитыми потолками...

И тут случилось чудо.

Вначале с той стороны забора послышался хор ужасающих воплей - таких, что даже у видавших виды солдат мурашки пробежали по коже. Затем, на короткое время непонятные крики и собачий лай слились с ударами... после чего наступила тишина.

- Постойте, прекратите бить! - послышался из-за ворот ломающийся мальчишеский голос. - Сейчас мы вам откроем!

- А ну, взяли! - поддержал его дружный хор из нескольких таких же голосов.

Засов был сброшен, ворота распахнулись. Ворвавшихся драгун встретила группа совсем молодых ребят, почти детей, всех как один - вооруженных длинными деревянными посохами.

- Заходите, не бойтесь, мы их всех прогнали! - высунулась белокурая голова девчонки.

- Откуда вы взялись? - изумился Гурук. - Хотя, что тут долго думать... Норт! Ребята! Выводите людей наружу! Путь свободен!

Кавалерия Гриоса вязла в уличных боях. То там, то здесь приходилось прорубаться сквозь сомкнутый строй пеших ли, конных ли, келлангийцев ли, ополченцев... Тем не менее, чаттарцы, потеряв около трети состава, почти пробились к площади, но здесь им навстречу буквально ниоткуда вывернул свежий отряд всадников. Расправившись и с ними, Гриос услыхал нарастающий топот копыт со стороны ивовой рощицы. Мелькнули рыжие гребни... но, то, на счастье, оказались свои.

- Опаздываешь, чаттарец?! - заорал Еминеж.

- Хак! - рявкнул Гриос. - Вперед, чаттарцы!

Однако, здесь же, в ивняке, на них снова насели то ли "стадники", то ли ещё какие-то в сером... Они прижали авангард отряда во главе с самим Гриосом прямо к зарослям, не давая маневрировать. Из окрестных окон брызнул свинцовый град...

Клинок Гриоса переломился у самой рукояти. Чатттарец отбивался вначале дротиками, потом щитками на рукавах куртки, понимая, что это, возможно, и есть конец...

Солдаты Гурука организовали живой коридор от окна деревянного дома, в которое спускали заложников, до распахнутых ворот в ограде собора. Там их принимали Тиргон, Кайста, Йонас и другие ребята.

Внутри дома было охвачено огнем всё, включая лестницу, ведущую на второй этаж. Оттуда, чётко и размеренно, раздавался выстрел за выстрелом - это Таргрек, незаменимый на своём посту, посылал в артиллеристов пулю за пулей.

Из тех, кто ещё пытался тушить огонь, остались немногие, и среди них - Тинч. Вначале он сбивал пламя какой-то тряпкой, потом, не найдя ничего более подходящего - сбросил куртку и хлестал, хлестал ею по языкам пламени...

Всадники Даурадеса пустились в погоню за отступавшим отрядом ополченцев и по дороге врезались отступающую колонну обоза. Келлангийские обозные, постреляв для вида, предпочли скрыться, но им на смену поднялся отряд гренадер. Взрывы гранат подняли тучу осколков камня, лошади зашарахались, теряя седоков, генерал закашлялся, в пыли и грохоте на миг потеряв управление своими людьми...

В тот самый момент Гриос, чья рука неожиданно наткнулась на неоткуда взявшийся посох, что торчал из расщелины стены (как мы с вами помним, это был посох Таргрека) - мгновенно воспрянул духом. Ему ли, бывшему табунщику, было не управиться с дубиной!

- А ну, мразь, ослины уши, подходи, кто не боится! Эа! - поднял он на дыбы вороную.

- Получай! И ты получай! И тебя, сукина сына, тем же! Н-на! Получай!..

- Ребята, чаттарцы, за мной! - приказал он, буквально вышелушив из сёдел наседавших на него противников. - Знамя! Даннхар! Даннхар!..

И в это же самое время осаждающие получили подмогу.

Даурадес, при всей своей решимости, не мог предусмотреть одного обстоятельства. Которое, впрочем, отчасти, помогло ему. Келлангийцы готовились к атаке. Они стянули лучшие части - от Бугдена. Они... не стали и заделывать бреши, нанесённые стенам взрывами. Они даже расширили их - как полагается при подготовке к наступлению.

Отряд Каррадена, что ещё сутки назад вышел из столицы для того, чтобы принять участие в плановом штурме Коугчара, прямо с марша атаковал город со стороны западных ворот. Конных стрелков Карраден отослал на север, к Авоке, с приказом пропускать бегущих, но не давать им взорвать мосты. Сам, во главе с остальными, врезался в схватку.

Ему помогали вышедшие из предгорий чаттарцы. Услышав звуки битвы, они собрали всё своё немногочисленное оружие и присоединились к отряду.

- Тинчи! Тинчи, все ушли, пойдём скорее! Ну что же ты! - это Норт пытался утянуть его из огнедышащего марева, что охватило весь дом.

Над их головами затрещал потолок и огромная пылающая балка пришлась как раз по голове молодому драгуну. Тинч бросил куртку и, подхватив Норта подмышки, попробовал подтащить его к заветному окну. Ему помог неоткуда взявшийся Терри. Вдвоем они выпихнули сержанта наружу, выскочили сами и, пригибаясь, потащили обмякшее тело к воротам.

- Погоди! - внезапно остановился Терри и Тинч увидел, как побледнело его лицо.

- Таргрек?! Где он?..

Таргрек, задыхаясь в дыму, всё так же стрелял по противнику...

Гриос, окончательно расправившись с отрядом ополчения, прорвался к площади...

Пальба из-за баррикад преградила путь Маркону Даурадесу и тут в спину стрелявшим ударила конница Каррадена...

Терри, впрыгнув в горящий дом, попытался взобраться по лестнице...

Тинч кричал и вырывался из пальцев Гурука...

Таргрек нажал на курок как раз тогда, когда Варрачуке вынесла Гриоса на площадь, а раненный в ногу конь Даурадеса повалился, увлекая всадника, а Терри, зовя друга, закрывал лицо от жара и карабкался по горящим ступеням, и...

и очередная упавшая балка воспламенила в подвале бочки. Они, одновременно лопнув, плеснули свое содержимое на стены, и...

и ударил взрыв.

8

Цепляясь пальцами, Отшельник несколько мгновений держался за подоконник. Ему была отчетливо видна площадь, и на эту площадь с гиканьем вылетали всадники. Самый первый из них, гоня перед собою толпу бегущих балахонщиков, истошно кричал по-чаттарски:

- Хаш! Хаш! Хаш!..

И это было последним, что смог увидеть Таргрек. Пальцы соскользнули и, падая спиной вниз туда, в огонь, он уже знал, что будет за этим...

Он увидел огромный, голубой с белыми разводами, халцедон Земли.

Он увидел звёзды.

Он увидел Их.

И Бегущая звезда прочертила небосклон, хотя там, на Земле, этого никто не заметил. Над нею занималось весеннее голубоглазое утро.

Но даже не это занимало в тот миг его последние в этой жизни мысли.

- Геро, Геро, Геро... - не уставали повторять его губы.

"Геро", что в переводе означает - "Жизнь"...

Эпилог

Коптящий столб дыма и огня стоял над соборной площадью. На северных окраинах грохотали пушки. Массы келлангийского войска панической толпою отступали по дороге на Бугден...

- Угости огоньком, гвардеец, - попросил Гурук.

- А тебе мало этого? - указал Гриос.

- От погребального костра не прикуривают, чаттарец.

- Многих потеряли?

- Как всегда, лучших... Скажи, почему на такие дела всегда напрашиваются лучшие?..

- А... этот ? - Гриос показал на голову выше своего роста.

- И Таргрек, и Терри, и еще пятеро наших... Все там. А-а-а!

И Гурук, укрыв козырьком хвостатого шлема страшные, бессонные глаза, пошатываясь побрёл к тем немногим, кто ещё оставался от его маленького отряда. Драгуны вповалку спали, расстелив прямо на мостовой попоны, снятые с побитых коней.

Чаттарец вытряхнул и по новой забил табаком трубку.

- Эх, табачок, табачок...

- Эти, балахонщики, даже придти в себя не успели, - в который раз с удовольствием повествовал Тиргон. - Мы перелезли с той стороны, а их было где-то семь... или восемь на нас десятерых. Девчонки как завизжат! Они как вздрогнут! Мы как бросимся! Погнали их посохами как зайцев!..

- А это что? - спросил один из солдат, кивая на повязанную голову Бычьего Сердца.

- Это? Да это всё Йонас! Размахался как слепой в бане...

- Возьми этот посох, - сказал Тинч. - Он тоже побывал в бою. Это посох Таргрека. Теперь он будет принадлежать тебе.

- А ты... разве не ты будешь во главе стаи?

- Меня ждут в посёлке, по дороге на Бугден. Весна, ветер скоро установится... Пора на Анзуресс.

Перебирая повод, он сидел верхом на Варрачуке.

- Пропала куртка? - спрашивал Гриос. - Пустяки, в обозе достанем новую!

- Такова судьба у всех вещей, сынок. Рано или поздно им приходит срок... А куда это ты собрался? На какой такой Анзуресс? Ну-у... ну давай хоть съездим в горы, навестим Олеону?! Объяснишься с нею наконец, а, зятёк? Аах-ха-ха-ха-ха! Кстати, она велела, если вдруг тебя встречу, поглядеть: как твой шрам... этот, опасный... на линии жизни!

- Этот что ли? - Тинч неохотно протянул руку.

Однако, ладонь его, там, где недавно пролегал шрам, полученный в порту Урса, была теперь... как самая обычная ладонь. И линия жизни на ней по-прежнему острым углом, похожим на угол паруса, сливалась с линией судьбы - так, словно бы ничего и не случалось с Тинчем тогда, в порту, меньше года назад. Одни мозоли остались как прежде...

- Как же это? - не понял Гриос. - Ведь я точно помню, был он, шрам! Погоди, погоди. Как же это?

- Да он, наверное, давно пропал, - пожал плечами Тинч. - Уже и не помню, когда...

Тем временем, на площадь со стороны Лошадиной улицы появился всадник с перевязанной головой. Его драгунский мундир был перепачкан грязью и кровью настолько, что с трудом просматривались знаки различия. За ним, поодаль следовали несколько старших офицеров, среди которых выделялась массивная фигура Каррадена.

Соскочив с коня, Даурадес изучающим взором окинул окрестности...

- Смирно! - крикнул кто-то.

- Вольно...

- Папа? - сказал Тинч и ударил Варрачуке каблуками в бока. Но вороная не пошла...

- Папа! - прибавил он, соскакивая на землю...

- Па-а-па-а!

Он бежал стремглав, так мчался, летел, стараясь быстрее перебирать ногами, а покрытая булыжником земля так медленно проворачивалась под ногами...

Маркон увидел лобастого светловолосого мальчишку в изорванном и прожжённом свитере, который стремглав летел к нему с широко распростёртыми руками.

Тинч с разбегу повис на шее отца.

- Папочка, милый, любимый мой папа, как хорошо, что ты приехал, как хорошо, что ты живой... - захлёбываясь слезами, приговаривал он, а Маркон поглаживал его по всклокоченным волосам.

- Папа, а нашего дома больше нет, сгорел...

И Даурадес вдруг почувствовал, что в сердце вновь что-то болезненно пошевелилось. Отстранившись, непроизвольно схватился за грудь.

- Извини, Тинчи... У меня это... в последние дни частенько бывает. Старею, что ли...

Тинч вытер слезы. Посмотрел пристально.

- Нет, погоди-ка, папа.

И прибавил озабоченно:

- Ну-ка, отпусти, не держись за грудь, это не так лечится. Сердце в порядке... Так! Ого! Какой болевой шип! Сейчас я его... Подставь спину! Расслабься. Расслабься...

И - легонечко так шлёпнул отца ладонью меж лопаток...

Перед взором Даурадеса замелькали красные круги и в их середине - искажённое огненно-красным светом лицо. Дикий вопль прозвучал в ушах... Затем это кончилось.

Перед ним по-прежнему была соборная площадь, и Тинч спрашивал:

- Как? Легче?

Даурадесу действительно стало легче. Значительно легче! Он пошевелил плечами...

- Хм, - промолвил он. - Примерещится же такое...

- Это просто, папа!..

- Разрешите обратиться, господин генерал? - приблизился Гриос.

- Слушаю вас, полковник.

- Что делать с пленными? Я... и другие, конечно, помним приказ, но... сотни поднятых рук...

- Накормить, - отрезал Даурадес.

И прибавил:

- Ваш отряд переходит в подчинение новому коменданту города, генералу Макгребену. Вам, как и всем, кто принимал участие в штурме, даю три дня отдыха. Также и вам, вы слышите меня, капитан Гурук? Разобраться, что к чему, как я полагаю, вам поможет ватага вот этих молодцов. Как ваше имя, юноша?

- Тиргон, господин генерал!

- Как отряд особого назначения - так же, в помощь комендатуре. Самим в драку не лезть, но помогать чем можете. Вопросы?

- А форму дадите?

Даурадес внимательно оглядел его, Йонаса, Кайсту, Арну, других ребят...

- Боже мой... Адъютант! Поставить отряд на полное довольствие... и выдать форму, если просят!

- А это ещё кто?

- Очень просилась, - извиняясь, развёл руками Дарамац.

Из-за его плеча выглядывала... Бэсти. И восторженно смотрела... не на Даурадеса, а куда-то за его спину.

- Как это... - не понял Карраден. - Что за... Откуда?..

- Смотри, смотри, сейчас скажет: "сто якорей мне в глотку!" - съязвил подошедший Гурук.

- Ага!.. - озадаченно протянул Даурадес. - Так. Карраден! Даю вам сутки отдыха. И без возражений! Там и за вас есть кому покомандовать.

Карраден поднял Бэсти в седло, они удалились прочь и тихо о чем-то говорили, а о чём говорили - один Бог весть...

- Быть может, теперь по-другому сложится песенка? А, гвардеец?

- Вот, быть может, именно из-за этого мы и живём. - ответил Гриос. - Наверное, потому, чтобы по-другому заканчивались песенки...

Тинч вспомнил:

О, жизни океан,

О вы, невидимки-года!

Волнами корабль,

Мой старый корабль

Вы гоните,

Гоните

В никуда!..

Быть может, когда-то он так же повезёт свою Айхо...

- А почему молчат соборные колокола? -спросил Даурадес - Ординарец!

- Слушаю, господин генерал!

- Разыскать священников... да не этих ряженых, а нашей церкви. Всех церквей! Довольно прятаться по кельям. Звонить в колокола и пусть благословляют. Мы выступаем в поход на Бугден!

- Эскадро-он! - взревел Гриос.

- Тебе-то что? - усмехнулся Гурук. - Отдыхай пока.

- Некогда отдыхать!

- Ничего, Тинчи, беда - не беда... Пусть нашим домом пока станет дорога. Вернёмся - отстроим дом лучше прежнего. Будут в нем широкие ворота и большие-пребольшие окна. Ты как там, в своих скитаньях, разницу где "ложок", а где "точок" не забыл?

- Ну как же! - в тон отцу откликнулся Тинч. - Ведь мы с тобою - работяги!

Он огляделся. Все они были здесь. Весеннее солнце равно освещало и тех, кто был рядом, и тех, кто был далёко, и тех, кто надеялся выжить, и тех, кто выжил.

Он снова шёл вдоль берега моря. И все они следовали за ним.

...Наш дом на четырёх ветрах,

Его подножьем служит прах,

Там плещет о берег прибой,

Там в звёздах купол голубой,

И Бальмгрим -

Извечно с тобой.

Наш друг, наш брат,

предвечный Храм -

Наш дом, открытый всем ветрам,

В огне любви, у зла в сетях -

Везде мы дома, не в гостях,

А беда -

Всего лишь пустяк.

По гребням древних гор войдём

В наш славный дом, великий дом,

Сестрица Молния, брат Гром,

Проводят нас в походе том,

И поля

вновь омоет дождём!

Спустя два дня тагркосские войска вошли в Бугден - который уже был взорван изнутри восстанием. Армия Северного Тагр-Косса добровольно присоединилась к армии Юга. Война завершилась даже раньше, чем планировал Даурадес.

Тагэрра-Гроннги-Косс, как теперь, по-старому стала именоваться страна, после обретения синего знамени заключил достойный мир с другими государствами Таккана. Позднее к союзу присоединилась и Келланги.

Карраден на долгие годы стал руководителем страны.

Даурадес, по окончании военных действий, ушёл в отставку и до конца дней возглавлял городской совет Коугчара.

Гриос привел-таки в Чат-Тар своих молодцов и едва не погиб в бою за Ихис.

Гурук, по слухам, разыскал свою подругу. И его песня тоже сложилась к лучшему.

О господине Кураде, равно как и о "Новой Церкви", более никто не слыхал. Говорили, что смерть ему приключилась от внезапного кровоизлияния в мозг - в то самое утро, когда пал Коугчар.

Что же касается Тинча, то об этом следовало бы рассказать отдельную историю, которую я, быть может, когда-нибудь поведаю и вам...

Жить! Жить! Рождаться, расти и умирать во имя жизни! Ошибаться, страдать, мужать в испытаниях, переживать каждый день как последний бой, срастаться душой со всем миром в его радости и беде, падать и вновь подниматься, бунтовать и препятствовать бунту, но - жить! и - не сметь умереть, пока живёшь, пока в твоем сердце клокочет это великое пламя -

Жизнь!

КОНЕЦ

Приложение:

Краткий словарь

(составлен Ф. Эльдемуровым).

Акана, Соёмон Акана, - герой одной из поучительных японских легенд, самурай. Значило ли его имя именно "меч"? - оставим на совести автора.

Аконит (или борец), - травянистое растение с крупными, обычно сине-фиолетовыми цветками.

Ангарайд (авт.), - "славный рыцарь", популярный герой народных рассказов и анекдотов, как тагрского, так и многих иных.

Апокатастасис, - по мнению пророков древности - состояние мира после конца света, когда он обретает первоначальное состояние для того, чтобы снова повторить цикл своего развития.

"Артамин" (авт.) - северо-тагркосское виноградное вино с добавлением полынной настойки.

Ашман, - персонаж мифов древних народов Среднего Востока.

Бальмгрим и Хайяк (авт.), - возможно, герои кельтских мифов.

Баркентина, - крупная, многомачтовая торговая шхуна, на всех мачтах кроме первой несущая косое парусное вооружение.

Бодариск (авт.), - длинная широкая сабля, прозванная так в честь города оружейников, Бодариска.

Бостати (авт.), - низкий балкончик, лоджия с лежанкой, обычно на втором этаже дома. Летом, в хорошую погоду хозяин дома, отдыхая на "бостати", от нечего делать озирает окрестности.

Бот, - обычно - одномачтовое рыбацкое судёнышко.

Бриг, - двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением на обеих мачтах.

Бригантина, - двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением на первой мачте и косым - на второй.

Бушприт, - самая первая, наклонная вперёд мачта на судне (хотя обычно мачтой не называется). Сверху к б. крепятся треугольные паруса, кливера и стаксели, снизу - прямоугольный парус блинд.

Вельбот, - скоростная многовёсельная шлюпка.

Гаймартан (точнее, Гайомарт), - имя первого человека в легендах древнего Шумера.

Гаубица, - орудие, посылающее снаряд по крутой навесной траектории.

Гематит, - горная порода с высоким содержанием железа, обычно - красно-коричневого цвета. Использовалась для изготовления красок.

Горельеф, - барельеф, отдельные детали которого выступают в виде объёмных скульптурных изображений.

Грифон, - мифическое существо, наполовину орёл, наполовину лев.

Драгуны (букв. - "драконы"), - солдаты, способные сражаться как в конном, так и в пешем строю ("ездящая пехота"). У ЭльТамура д. Тагр-Косса - своеобразный "спецназ", что, впрочем, имело свои параллели в истории разных стран.

Драккар (также, букв. - "дракон"), - одномачтовое судно, боевой корабль викингов.

Дротик, - короткое копьё. В последний раз дротики использовались в бою казаками во время 1й мировой войны. Элтэннский д. (авт.) имел древко длиной до полуметра и толщиной примерно в полтора пальца, с тяжёлым, длиной в ладонь наконечником; его метали как нож; пучком дротиков обычно вооружались всадники (гл. образом против пехоты).

Икавуш (авт.) - возможно, видоизменённое "Иаков". Последователи упомянутой в романе чаттарской секты отличались крайней нетерпимостью к иным религиозным воззрениям. Отчасти под их влиянием на умы вспыхнуло восстание Каррабо-Пратта; после его подавления подверглись преследованиям и были фактически полностью уничтожены.

Кабестан, - устройство для подъёма якоря, имеет вид большого барабана с рукоятями.

Камнеломка, - травянистое горное растение с мелкими красными или жёлтыми лепестками. Произрастает в расщелинах камней, отсюда и название.

Кивер, - высокий воинский головной убор, обычно цилиндрической формы. Фактически не употреблялся в действующих войсках где-то с середины XIX века, однако и поныне входит в состав парадного обмундирования.

Киммерия, - легендарная древняя держава в северо-восточной Европе.

Кираса, - металлический панцырь или нагрудник. Применялась, наряду с подобными ей доспехами в тяжёлой кавалерии (кирасиры, кавалергарды и проч.); в некоторых европейских странах - вплоть до середины XIX века. Впрочем, металлические нагрудники, прототип современных бронежилетов, во время Великой Отечественной войны использовали, например, советские войска в боях под Смоленском и Кенигсбергом.

Контрфорс, - выступ дома, поддерживающий стену снаружи (преимущественно в средневековой архитектуре).

Корвин-Завоеватель, - возможно, имеется в виду один из правителей средневековой Венгрии, Матвей Корвин, прославившийся не только воинской доблестью, но и образованностью. Насколько подлинны приводимые в романе цитаты из К.? - требует уточнения.

Ксенофонт, - древнегреческий полководец и историк. Прославился тем, что возглавил массированный исход греческих наёмников из Персии на родину. Об этом - его книга "Анабазис". Писал ли он к ней комментарии? - оставим известие об этом на совести ЭльТамура.

Литаврист, - музыкант-барабанщик, играющий на литаврах, конусовидной формы барабанах, использовавшихся в конных войсках.

Ложок и точок, - в работе каменщика - способы кладки камня или кирпича (соотв. вдоль или поперёк).

Медиум, - в оккультных обрядах, обычно - субъект, наделённый необычной способностью к ясновидению и общению с существами потустороннего мира.

Мортира, - орудие, посылающее снаряд крутым навесом (как миномёт). Удобна, например, в стрельбе из-за крепостной стены.

Неф, - небольшое одно-двухмачтовое парусное судно, обычно с косым парусным вооружением.

Ниорд (Ньёрд), - бог моря у народов Северной Европы.

Носовая фигура, - деревянная или металлическая скульптура, укрепляемая на носу корабля. Н.ф. должна символически отражать облик незримого покровителя судна. Например, у драккара (см.) такой фигурой служило грубо вырезанное из дерева изображение оскалившего пасть дракона, отсюда и название судна.

Ночной Воин (авт.), - персонаж тагрской и чаттарской мифологии.

Окарина, - глиняная свистулька с набором отверстий, позволяющих исполнять несложные мелодии.

Палаш, - холодное оружие с длинным прямым лезвием (наподобие меча, но с сабельной рукоятью).

Плавник, - различного происхождения деревяшки, выброшенные на берег волнами.

Пленер, - выезд художника для работы на свежем воздухе.

Притча, - жанр творчества, который не подразумевает обязательного следования логике или верной передачи исторических событий. Смысл п. чисто философский, заключён в её фабуле и символике. В сочинении ЭльТамура, например, собраны и перемешаны легенды и факты, взятые из истории, обычаев и фольклора многих народов мира. Что общего в них, что их объединяет? - в этом главный вопрос и смысл притчи.

Ратш Киппин, - возможно, Редьярд Киплинг, знаменитый английский писатель.

Религия, - способ, путь обращения к Богу, поклонения Богу, понимания Воли Бога, следование Воле Бога. Бывает традиционной, идущей из глубины веков. Бывает и искусственной, чаще, увы, изобретённой для поклонения не Богу, а служителям церкви и направленной для выкачивания денег и использования дармовой рабочей и военной силы.

"Стадники Господа" (они же "Новая Церковь") (авт.), - искусственно созданная, политизированная секта. Финансировалась из Лаггатоу, там же нанимались и проходили обучение её агенты. Девизом её адептов было: "глаза - для того, чтобы видеть врага. Руки - чтобы бить и рвать. Сердце - желать того, чего желают все". После разгрома отделений секты в Урсе и Коугчаре, а также прекращения финансирования из-за границы - вполне закономерно развалилась.

Таккан, - обобщающее наименование местности, где располагаются страны Тагр-Косс, Бэрланд и Чат-Тар.

"Таргрек или Отшельник" (авт.), - популярное среди оккультистов сочинение Линтула Зороха Жлосса, средневекового монаха и теолога. Само имя "Т." происходит, вероятно, от тайного значения одной из карт Таро. Его астрологическое соответствие - планета Уран, а имя Уран - единственное греческое из наименований десяти высших планет.

Тирн Магрис, Грен Какотис, Удана, - видоизменённые имена героев кельтской мифологии.

"Тропа Исполинов", - удивительное скопление шестигранных базальтовых столбов на побережье Ирландии близ Антрима. С ним связано немало легенд и мифов как кельтской, так и более поздних культур. Некоторые из них, в изменённом виде, присутствуют в романе.

Тубус, - большой цилиндрический пенал для переноски рисунков и полотен.

Турикс, дядюшка Турикс (авт.), - комический герой анекдотов и песенок, недалёкого ума длинноусый верзила, чья тупость вошла в поговорку.

Тхакур (Тагор) Рабиндранат, - великий индийский философ и писатель. Почему в его честь назвали космический корабль? Загадка...

Фаланга, - крупное паукообразное существо. Неядовита, но зубы вряд ли чистит, потому её укус может причинить немало неприятностей.

Фрегат, - военное трехмачтовое судно.

Хендж, - в Великобритании - массивное сооружение из камня, памятник древности.

Хормакис, - одно из видоизменений названия египетского Сфинкса.

Чебрец, (а также: чебарка, чебчик, чабрец, тимьян и проч.) - душистая лекарственная травка.

Чётки, - молитвенные бусы с отмеренным количеством бусин. Вопреки автору, описанным образом, для боя вряд ли применялись. Или же это были не совсем обычные ч.?

Чингаросс (авт.), - пятиструнный щипковый инструмент с округлым кузовом (наподобие гитары).

Чуни, - здесь - домашние меховые тапочки или полусапожки.

Шестопёр, - шестигранная палица на длинной рукояти.

Штуртросы, - тяги, соединяющие руль со штурвалом судна. Вопреки Тэрри, порвать штуртросы вручную, конечно же, невозможно.

Эргрен (авт.), - возможно, персонаж кельтской мифологии.

Якорь и дельфин, - древняя эмблема, применявшаяся по-разному и в самых разных случаях. Например, в эпоху Возрождения таков был знак Альда Мануция, печатника и учёного. Этот знак ставили на корешках книг венецианской типографии XV века. Он символизировал быстроту и тщательность творческой работы. Бывали и татуировки такого вида.

Content

Эльдемуров Феликс Петрович Тропа Исполинов