Николай Веревочкин

Белая дыра

Вступительная заметка Чингиза Айтматова

В конце позапрошлого года впервые вручалась Русская премия. Напомню, что эта премия присуждается за лучшее произведение литературы, написанное на русском языке писателями из Закавказья, Средней Азии и Казахстана. Мне выпала честь возглавлять жюри премии, тогда же я познакомился с замечательной повестью совершенно нового для меня автора из Казахстана Николая Веревочкина «Человек без имени». Эта представленная в рукописи повесть (ее журнальный вариант позже был напечатан в «Дружбе народов») произвела на меня столь сильное впечатление, что никаким колебаниям насчет премии просто не оставалось места. И, вручая ее тем декабрьским вечером в «Президент-отеле» лауреату, я подумал, что завидую тем любителям настоящей литературы, которым еще предстоит открыть для себя этого писателя.

Сейчас «Дружба народов» печатает новое сочинение Николая Веревочкина. Я его еще не читал, прочту, прочту уже в журнале — как рядовой читатель «ДН», но почти уверен, что оно не обманет моих ожиданий — столь крепкой, уверенной и оригинальной рукой было написано прежнее. И если это именно так, мне станет некому завидовать, разве что самому себе. Очень на это надеюсь.

Чингиз Айтматов

ЧАСТЬ 1

Преддырье

Озябшая, беспризорная душа, гонимая осенними вирусными ветрами, зацепилась за куст шиповника. Неряшливо проросший из-под останков брошенной сеялки, торчал он безобразно, как скандал.

Прозрачная, трепыхалась душа на краю чудом уцелевшего, многажды оскверненного человеком леска вблизи трассы, ведущей в большой, мрачный город. В истоптанном вдоль и поперек придорожном уголке не было тайны, ворожбы, а была лишь скука. Но в этот вечер красная листва осин и желтая берез, просвеченная холодным северным закатом, делала ее пронзительно красивой. Такая печальная, шокирующая красота всегда присутствует в смерти, точнее, в ее приграничной зоне, в момент прощания души с телом, когда труп уже тих, светел, но еще не остыл.

Человеческий глаз не способен различить слабое свечение одиноко кочующей души, но вороны, готовящиеся к ночлегу, видели ее и тревожили неуютное пригородное пространство криками. Взволнованный плач черных птиц летел над брошенным полем, поросшим бурым бурьяном до самого солнца. На рыхлой почве бурьян вымахал в рост человека. В его густоте невидимый с земли, лицом вниз лежал самоубийца. Раздробленный картечью висок был похож на ветку шиповника. Ствол ружья был еще теплым. Из черного отверстия дула смотрела сама вечность, пахнущая сквозняком и порохом, циничная в своей безнадежности. Порожняя бутылка с этикеткой «Пугасов мост», напротив, источала хмельной, веселый и легкомысленный запах жизни. Малоизвестный человечеству трезвый купец Пугасов с легким недоумением смотрел на шевеление белокурых волос покойника и ползающих по ним муравьев. Нарисованный человек как бы сомневался, следовало ли перед последней дорогой так основательно пить на посошок. Пьяным или трезвым лучше встречаться с вечностью? Хорошо ли на том свете, в раю ли, в аду ли, быть бесконечно хмельным? И так ли уж хорош напиток, названный его именем, если таки курок был нажат?

Ветер, внезапный и грустный, как вздох приближающейся ночи, зажег рощу шумным, густым пожаром листопада. В несколько минут деревья были раздеты догола, а красно-золотое облако пламени с черными головешками испуганного воронья полетело в сторону города. Вместе с этим шуршащим и галдящим облаком понесло изорванную о шипы нездешнюю душу.

Мохнатое, щекочущее, нашептывающее страхи и соблазны облако закружило прозрачную душу, било черными крыльями, пока не распалось: вороны взлетели вверх и, преодолевая ветер, вернулись к скелетам деревьев, а листья усыпали бурьян. И лишь прозрачный, бестелесный шар души летел на закат. Сейчас он был виден и казался бликом заходящего солнца.

Ночь безнадежья опускалась на землю.

Одинокая душа на промозглом ветру тосковала по теплому телу. Невидимая, летела она по пустынным, выметенным сырыми сквозняками улицам темного города, мимо тускло светящихся окон, избегая изломанных сучьев редких деревьев. Ее неудержимо тянуло к месту, где подолгу томились в ожидании множество осиротевших душ.

Это был роддом.

В последние годы люди умирали часто, а рождались редко. Души изнемогали в очередях и бросались всем скопом к каждому новорожденному. Порой в маленькое тельце втискивалось две, а то и три души. Они, ссорясь, набивались в младенца без прописки, как бомжи в подвал, обрекая новое существо на вечный разлад с самим собой.

Но была ночь, когда в многолюдном городе не появилось ни одного новорожденного.

Отчаявшиеся души зябли, набившись, как воробьи под застреху с подветренной стороны роддома. Душами были облеплены потолки и окна палат. Роддом был окутан облаком кочующих душ, и каждую минуту, гонимые тоской и ветром, к нему слетались все новые.

Душа самоубийцы потолкалась в облаке, но так и не пробилась даже к окнам роддома. Неосторожная, решилась она попытать счастья на свободной от угрюмых сестер стороне здания, но была сорвана и унесена гудящим ветром на окраину города. Здесь было особенно темно и тревожно. Ветхие дома сгрудились в тесноте, словно несколько деревень, сбежавших из грустных, продуваемых темными ветрами пространств, прижались к холодному боку надменного города.

Одинокая душа была встречена воем голодных собак. Она заметалась во враждебной черноте, царапаясь о штакетниковые ограды и заборы из плохо отесанного горбыля, путаясь в акациевых кустах, билась о закрученные на болты ставни. Мохнатое, дикое окружало ее, и тоска по теплому человеческому телу делалась непереносимой.

Она влетела в первую же открытую форточку. Стены сырой полуподвальной комнаты были густо и неряшливо заставлены поленницами книг. Они стояли на некрашеных, плохо оструганных досках, даже над дверным и оконным проемами. Часть из них лежала прямо на полу. И лишь на столе перед человеком не было ни одной книги. Стол был чист и пуст. На нем не было даже скатерти. Одинокий таракан рывками бегал по исцарапанным ножами, пахнущим некогда пролитыми борщами доскам в тщетных поисках хлебных крошек.

Глаза человека, пережившего последнюю надежду, не мигая, смотрели в космическую бездну ночного окна. В глазах не было ничего. Даже скуки.

Редкая удача: встретить в городе, где не родятся дети, человека без души. Пустое тело, ждущее завершения бесцельного существования. Это было неуютное вместилище — человек, переживший крах последней надежды и медленное умирание собственной души, — но выбирать было не из чего.

— На аукцион выставляется библиотека села Новостаровки, — скучным голосом объявил неопрятно лысый человек с обвислым лицом неврастеника.

Близоруко сощурившись, он брезгливо посмотрел в полумрак зала бывшего дома политпросвещения, а ныне бизнес-центра, где сладко подремывали в мягких креслах два господина — Мишка Хряк, в недавнем прошлом правый защитник заводской команды «Малолитражник», и левый крайний нападающий, любимец болельщиков, Прокл Шайкин.

Кличка — Мотоцикл без мотоциклиста.

Лысый человек грузно поворотился в сторону членов комиссии и что-то печально пробубнил, заслонив рот от микрофона ладонью. Ему передали бумажку. С усталостью только что плотно пообедавшего человека водрузив на нос очки, он тем же скучным неприятным голосом забормотал скороговоркой: «…Капитальное кирпичное здание площадью двести квадратных метров, построенное в 1984 году… Сто пятьдесят тысяч единиц книг… Центральное и аварийное печное отопление… Первоначальная цена 500 тысяч…»

— Моя родина, кстати, — наклонившись к уху Хряка, шепнул, зевая, Прокл.

— Да? Базара нет — покупай родину, — встрепенувшись, великодушно уступил ему лот Мишка.

— Да это я так, к слову. На хрена мне библиотека. И денег у меня таких нет.

— Не дрейфь! — ободрил его Хряк. — Торги по голландскому методу.

На этот странный аукцион Шайкин попал случайно. На заводе объявили отпуск без содержания, и он третий месяц шатался по улице Сейфуллина, переименованной народом в Бич-авеню, в поисках случайной работы. Безработные плотно стояли по обочинам, словно согнанные встречать правительственную делегацию или, наоборот, собираясь хоронить любимого вождя. Давно неметеная улица выглядела как чердак брошенного дома: деревья, каждое второе из которых мертво, припорошены пыльным инеем. Словно обмакнули их, как веники, в грязь и выставили просушиться. Серые дома, уныло сгорбленные фигуры людей, торгующих на разнос собственной рабочей силой. Безветрие, неподвижность. Если бы не сверкающие никелем машины, поднимающие пыльную поземку, можно было подумать, что город загипнотизирован и время остановилось. Так и подмывало зевнуть и умереть от скуки.

«Стоишь, как проститутка, — печально размышлял Прокл, пряча лицо в воротник куртки, — и ждешь, когда кто-нибудь на тебя позарится. Проституткам легче: у них весь товар на виду. А у тебя на морде не написано, какого ты разряда токарь. К тому же у проституток твердая такса, а тебя так и норовят поиметь по дешевке…

Прокл не любил улицу беззаботных, сытых клиентов проезжающих мимо. Но больше всего он не любил свое имя.

От него веяло проклятьем.

Он согласился бы на любое другое. Кроме, конечно, Онаний.

Что ни говори, а есть в именах своя магия. Если тебя назвали Горшком, рано или поздно посадят в печь. Имя, особенно редкое, судьба.

Кроме собственного имени Прокл не любил город — старый купеческий город с каменными, угрюмыми домами чужой эпохи. Он снимал комнату в одном из них. В бельэтаже. А говоря без затей по-русски, в полуподвале. Тоскливое это занятие — рассматривать из зарешеченного, всегда забрызганного окна нечищеную обувь прохожих. Тяжелые, потемневшие от дождей и грязи ставни завинчивались на ночь на болты. Дома погружались в темное прошлое. Из щелей струились запахи и шорохи столетней давности. Пахло квашеной капустой.

Впрочем, не многим лучше выглядели и микрорайоны, погожие друг на друга, как будни чиновника. В них тоже пахло квашеной капустой.

В этом запахе жила вечная, не умирающая душа старого города.

Квашеной капустой пахло даже на заводе, где Прокл когда-то собирал торпеды. Вообще-то до перестройки завод был засекречен и считалось, что он ничего сложнее стиральных машинок не выпускает. Короче, военная тайна, о которой знал весь город. Работа как работа. Единственно, что не нравилось, — дорога к ней: захламленный, потрескавшийся тротуар вдоль глухого железобетонного забора, сплошь изрисованного и описанного подростками. Творчество подрастающего поколения не позволяло надеяться на светлое завтра. Этот город, судя по надписям и рисункам, ждало беспросветно темное, маразматическое будущее. Другими словами, был Прокл мизантропом, не любил себя и свое окружение. Под окружением следует понимать как людей, так и среду обитания. От этой среды, как перегаром, разило скукой бесцельного существования и немотивированной враждебностью. Все молчаливо намекало, шептало, шелестело, гремело и орало — ты здесь чужак, зачем ты здесь? Человек, которого хотя бы раз освистал стадион, знает цену человеческой любви.

Прокл мог считать себя полным неудачником, если бы однажды ему не улыбнулась удача: девушка, которой он в пылу весенней горячки сделал предложение, отвергла его. До сих пор он вспоминает ее с благодарностью.

Единственно, что Прокл любил по-настоящему, — это тишина и покой одиночества. Мягкий свет настольной лампы. Заумь философского трактата. Или, лучше, технический справочник.

На досуге он в течение многих лет, не торопясь, мастерил металлоискатель. Этот аппарат по его замыслу должен был легко различать, что лежит под землей: железный болт, бронза, серебро или золото. О таком волшебном механизме он мечтал с первого класса, когда услышал от бабушки легенду о неждановских кладах. Так совпало, что вскоре в погребе он нашел золотую монету с двуглавым орлом. С тех пор темный пламень кладоискательства тайно сжигал его душу.

Прошло немало лет, и однажды он узнал, что металлоискатель, различающий едва ли не все элементы таблицы Менделеева, создан. Смутные намеки в научно-популярном журнале ускорили собственные разработки, и пришло время испытаний. Вечером с пятницы на субботу в любую погоду он уходил из города. На нем были старые, но крепкие ботинки на двойной вибраме, прочная немаркая одежда, в рюкзаке лежал туго свернутый кокон спального мешка, рассчитанный на тридцатиградусные морозы, и одноместная палатка, к рюкзаку привязан потертый рулон каремата. Прокла интересовали брошенные людьми места, пепелища, аулища — едва заметные холмы на месте жилищ. Зрелище, при наличии тумана, в такой же степени поэтическое, сколь и тоскливое. Сгоревшая деревня пожаров не боится.

Нельзя сказать, что первые трофеи — латунная пепельница, ржавые гвозди, ночной горшок, головка от примуса — окрылили его. Но в этих вылазках он нашел нечто, что очаровало его, — сладкую тоску безлюдья. При чистом небе он всегда спал на открытом воздухе. Нет в мире приятнее и тревожнее занятия, чем смотреть в полном одиночестве на звезды. Вот так лежать на каменном ли острове посредине шумящего переката, на свежесметанном ли стогу, в белом ли, сверкающем холодными алмазами сугробе или в березовом лесу под полупрозрачной кроной, лежать один на один со Вселенной и в полудреме смотреть на свою убогую родину — галактику, на сиротский свет ее одиноких окон.

Какая все-таки дыра наша вселенная.

Как печально и как хорошо. Легкие, невесомые, как осенние паутины, мысли летят сами по себе в этом темном, продутом сквозняками вечности просторе.

С некоторых пор Прокл стал разговаривать сам с собой. Точнее, ссориться. Причем голос, с которым он вступал в дискуссии, был чужим, насмешливым, если не сказать ехидным. Он высмеивал все, что было связано с Проклом: его образ жизни, поступки, но особенно мысли. И стоило задуматься, как появлялся он со своими желчными, иногда остроумными, но чаще просто злыми комментариями: «И это человек, творение твое, Господи? Какое разочарование!».

Если бы кто сумел подслушать мысли мрачного человека, то был бы удивлен, насколько он любит и жалеет людей. Впрочем, есть, видимо, такой закон: человек, который не любит себя, обычно хороший человек. Трудно сформулировать парадоксальные мысли. Получается коряво, непонятно и оскорбительно для большинства. Прокл размышлял о взаимоотношениях человека с остальной частью природы. Вариант за вариантом продумывал он способы жизни, стараясь найти такой, при котором можно было бы чувствовать себя свободным существом и при этом не наносить ущерб живущим рядом зверью и безгласным растениям. Но всякий раз из мрака подсознания, сквозь шумы в голове до него доносилось хмыкание чужого голоса. Этот зануда мог не давать о себе знать неделями, но — стоило подумать о чем-нибудь душевном — он был тут как тут. Найти гармоничный вариант сосуществования человека с остальным миром было чрезвычайно сложно. Человек — хищник. Он живет неумеренным хищением с тех пор, как похитил огонь у богов. Чтобы построить себе жилище, добыть свет, тепло, пищу, необходимо ограбить природу. Даже счастье в человеческом понимании — это поздравление охотнику на мамонта при получении своего куска мяса — «С частью!». Дело даже не в человеке. Жизнь — это взаимохищение. В природе альтруистов нет. Прокл блуждал в лабиринте и выбирался из тупика только затем, чтобы попасть в очередной тупик. Из этого лабиринта не было выхода. Стоило войти в него, как замуровывался и вход. В конце концов, все, что создано, создается и будет создано человеком, предназначено уничтожению. И хорошее, и плохое — все будет принесено в жертву божеству по имени Ничто. И эта бессмысленность существования делала абсурдной не то чтобы борьбу за справедливость, но даже и обличение человеческих пороков. Вот отчего мудрые ограничивались созерцанием.

Чужой голос был желчным циником, а Прокл не любил насмешек над собой. Но в этом случае дело осложнялось тем, что от них не было никакой возможности спрятаться в себя. Именно там и поджидал его ворчливый, остроумный паук, расставивший сети для чистой прокловской души. Бдительным цензором в высокомерном презрении ковырялся чужак в мыслях Прокла. Находя что-то чистое, детское, фыркал в недоумении и яростно вычеркивал. Всякий раз, когда Прокл пытался вывести вражеский голос на чистую воду, он прятался в потемках его собственной души. Чужая душа самоубийцы в короткое время избавила Прокла от тайного порока — писания стихов. Жить стало скучнее, но проще, хотя жизнь подтверждала самые мрачные прогнозы.

Он жил в стране, где сдерживание хищнических инстинктов было государственной политикой. И когда эта страна развалилась, он увидел в согражданах то, что многие не видели или старались не замечать, — хищников и травоядных, выпущенных из клетки. Он понял лукавство, заключенное в святых словах. Свобода означала лишь право на хищение, право съесть или быть съеденным — и ничего более.

Это смутное время ударило в первую очередь по ВПК. Завод, было, и в самом деле попытался перейти на выпуск стиральных машинок, но не выдержал конкуренции: его стиральные машинки отчего-то взрывались. Тогда Прокл еще не слышал в себе чужой голос и предложил главному инженеру запустить в производство свой металлоискатель. Инженер чертежи взял, похмыкал, почесал тыкву, но ничего не сказал, а вскоре уехал на историческую родину. А чертежи в суматохе переезда не вернул. Историческая родина. Странное понятие для человека, знающего, что все мы — выходцы из Африки, в разной степени выцветшие негры. Если заглянуть во тьму веков, с ума сойти, сколько этих исторических родин было у каждого. У человека одна историческая родина — наша общая, крохотная планетка. Ну, да хрен с ними, с политиками.

Невинное, мальчишеское хобби, с тех пор как перестали выдавать зарплату, превратилось в маниакальную страсть. Найти клад стало для Прокла единственной надеждой изменить собственную жизнь, не прибегая к хищению.

Однажды в ночь с субботы на воскресенье, он как обычно лежал в своем коконе и смотрел на звезды, пытаясь вспомнить бабушкин рассказ о неждановских кладах. Было ли это состоянием полусумасшедствия, когда какая-то часть мозга спит, а какая-то бодрствует, то ли действительно память внезапно прояснилась, но он услышал бабушкин шепот: она рассказывала о каменном кресте на старинном кладбище, под которым вместе с хозяином лежит чугун, наполненный золотыми монетами. И так внятен и вкрадчив был голос, что Прокл вздрогнул и внимательно посмотрел на небо. Это не был сон, потому что все созвездия горели на своих местах. Он вглядывался в близкий космос, поджидая падающую звезду.

И звезда упала.

Это была странная меланхоличная звезда. Короткохвостая, летящая задом наперед, и так медленно, что можно было успеть загадать все желания. Но столько желаний у Прокла не было. Частое созерцание ночного неба, Вселенной, воспитывает в человеке скромность. Ну, отыскать клад, о котором нашептала давно умершая бабушка. Ну, построить в Сардониковом урочище дом и жить там вдали от людей. Что еще нужно?

А болид все падал, падал, падал. И когда он скрылся за чернотой бора, Прокл напрягся, ожидая взрыва и землетрясения. Но было по-прежнему тихо. Прокл сориентировался в ночи и подумал, что именно в той стороне, куда упала тихоходная звезда, и была Неждановка.

Сколько же в родных черноземах позарыто железа, чугуна и алюминия! И только золотом и серебром бедна родина Прокла. Между тем нужно было как-то жить, что-то есть и чем-то оплачивать свой угол в полуподвале. Вот и подался Прокл на Бич-авеню. Там-то он и увидел Мишку, старого костолома. Вывалился из старого «Запорожца» с фирменным знаком «Мерседес» шкаф с кейсом, элегантно захлопнул дверцу ногой и недоверчиво оглядел угрюмые ряды безработного пролетариата. Важно нахмурил морду и заспешил к дому политпросвещения с чрезвычайно деловым видом. Весь из себя упакованный, белый шарф развевается на ветру. Одеколоном от него разит, как соляркой от трактора.

— Хряк, ты? — окликнул его в сомнении Прокл.

— О, Шайкин-Лейкин! — обрадовался старому товарищу бывший стоппер. Как дела? Все мяч пинаем или как?

— По-разному, — скромно ответил Прокл, — когда мы пинаем, когда нас пинают.

— А у меня — полный ажур. Представь себе: владелец пятнадцати библиотек. Не халям-балям.

— Библиотек? — удивился Прокл. — Зачем тебе библиотеки?

Хряк сурово посмотрел на часы и сказал веско:

— Потом объясню. На аукцион опаздываю. Хочешь — идем со мной. Поболтаем.

Голландский метод к удивлению Прокла Шайкина, вдруг попавшего из своего полуподвала в мир предпринимателей, заключался в том, что первоначальная цена за лот уменьшалась, таяла, как Снегурочка на весеннем солнце. Процедура тем не менее была нудная и долгая — шаги были воробьиными. И тогда самый мудрый из членов комиссии по приватизации не выдержал и, ерзая на стуле от нетерпения, мрачно посоветовал:

— Надо бы спросить, собирается кто покупать эту новостаровскую библиотеку или нет.

При этом он посмотрел на часы, как бы показывая, что, кроме разбазаривания государственной собственности, лично у него есть дела и поважнее.

— Господа, намерен ли кто из вас приобрести этот лот? — спросил лысый, усилием воли подавив зевок разрушительной силы. Казалось, еще немного и рыхлый человек взорвется изнутри от нечеловеческой скуки. После обеда торги обещали быть повеселее: на продажу выставлялся завод, производящий торпеды.

— Вот он купит, — лениво ткнул пальцем Хряк в товарища по команде.

— Спроси его, сколько даст за библиотеку, — вновь посоветовал председательствующему мудрый член, — а то мы тут до рассвета торговаться будем.

Прокл густо покраснел, достал тощий кошелек, заштопанный леской ноль-один, пересчитал деньги и сказал тихо:

— Четыреста.

— Сколько-сколько? — не расслышал председательствующий.

— Четыреста! — продублировал Мишка робкого друга, да так зычно, что зазвенели печально хрустальные люстры.

— Четыреста чего?

— Просто — четыреста.

Члены комиссии по приватизации запереглядывались, зашушукались, закачали мудрыми головами. И лишь один не изъявил никаких чувств. В полном равнодушии к разбазариванию госсобственности, он сладко спал, подперев тяжелую голову костылями рук.

— Однако, — в изумлении промямлил председательствующий.

Прокл представил: сейчас позвонят в колокольчик, выйдут из-за кулис омоновцы в шерстяных масках, возьмут его за воротник и задницу и под одобрительные аплодисменты членов комиссии вышвырнут вон. Но лысый, в меланхолии пошарив рукой под столом, извлек молоток, почесал им затылок и стукнул по столу, перепугав спящего члена комиссии.

— Продано!

— С ума они, что ли, все там посходили? Капитальное строение, сто пятьдесят тысяч книг — по цене одной книги, — расстраивалась женщина старорежимного вида, оформляя покупку. — Скажите, ну зачем вам сельская библиотека?

— А это, извиняюсь, не ваше дело, — вежливо ответил за Прокла опытный Хряк. — Вы лучше у своего долбаного правительства спросите, чего оно хавлом щелкает, зачем торгует, если торговаться не умеет.

— Действительно, зачем мне новостаровская библиотека? — удивился Шайкин, выйдя на воздух и с легкой растерянностью рассматривая заверенные гербовыми печатями документы.

— Значит, так, — с доброжелательной снисходительностью успокоил его покровитель Хряк. — Поезжай в свою Новостаровку. Ищи начальство. Суй под нос документ. Будет вякать, скажи: ты что, контра, против курса правительства прешь, против демократизации и реформ? Потом идешь в библиотеку и забираешь все, что тебе нравится. Я, например, беру Большую советскую энциклопедию. На нее всегда спрос. Остальную макулатуру под бурные аплодисменты дарю школьникам. Здание продашь местным жителям по договорной цене. Лучше всего — тому же начальству. Меньше волокиты, больше взаимопонимания. Затем сердечно прощаешься. Энциклопедию можешь продать мне.

В полдень ветреного июньского дня на старом, дребезжащем ржавой жестью автобусе Прокл Шайкин в неожиданном качестве капиталиста-мироеда въехал в свое родовое гнездо — Новостаровку. Душа самоубийцы молчала, свернувшись калачиком и накрыв глаза хвостом, потому что не было действенней лекарства от ее злых насмешек, чем тоска. Сердце щемило от жалости к родному захолустью. Село, сохраненное детской памятью как самое красивое место на земле, выглядело одряхлевшим и облезлым, будто холодными северными ветрами из него выдуло душу. В обширных грязных лужах, в канавах вдоль грейдера, заполненных небесной водой, купались утки. Причем рядом с домашними плавали и дикие. Столбы, ограды, плетни и сами дома, если, конечно, не обрушились, стояли нахилившись. Вообще не было ни одного предмета, который бы стоял прямо. Даже автобус и встречная бричка катили по покатому грейдеру как-то бочком. Мела поземка из красновато-коричневой пыли. Редкие жители шли полулежа на ветре. Причем исключительно старики и инвалиды. Будто все молодое и здоровое поднялось на крыло и было унесено рыжим колючим ветром в иные края. Прокл с внезапной пронзительной тоской вспомнил новостаровских красавиц и плечистых парней, своих одноклассников. Двое из них в десятом классе выполнили норму мастеров спорта по лыжам. Пыль забивала глаза, скрипела на зубах. Вековая березовая роща между двумя оврагами, образованными ручьями, вытекающими из двух родников, была вырублена. Посередине опустевшего холмика торчало лишь одно высохшее дерево, словно белая молния, испепелившая рощу. Овраги завалены разным хламом так, что из-под мусора не видно ручьев. Откуда теперь новостаровцы черпают воду и куда бегают объясняться в любви в этом выцветшем мире?

Много удивительного было в Новостаровке. Столбы без проводов. Улицы, похожие на старушечий рот, в котором выпал каждый второй зуб, а остальные зловонно догнивают. На месте брошенных домов густо зеленела конопля. Ни одного знакомого лица. Все сплошь чужие люди. И никто не здоровается с нездешним человеком по деревенскому обычаю. Видно, не хилые ветры перемен случились в этом краю, если повыдуло всех знакомых и выкорчевало неистребимое деревенское радушие. А может быть, они просто состарились до неузнаваемости? В постперестроечной деревне стареют быстрее.

От луж, штакетниковых оград, развалюх исходило мощное, надрывающее душу излучение ностальгии.

Трехэтажное здание школы смотрело на него пустыми глазницами окон. Нет насыщеннее черноты, чем провалы окон брошенных домов. Из них, ухмыляясь, смотрит сама вечность.

Много лет назад Прокл стоял на фундаменте строящейся школы. Мела серая февральская поземка. Скука пасмурного неба опустилась на землю, накрыла Новостаровку, как кузнечика ладошкой. И ему, пацану, не верилось, что в этой милой глуши, пропахшей дымком печей, среди печальных сугробов, плетней и палисадников, сухого треска акациевых аллей появится чудо — многоэтажный дом. Шуршала теплая метель, заметая хаос бетонных плит, сваленных на Коренищевом огороде. Седой от снежной пыли пес Пунтя отворачивался от колючего ветра и терпеливо ждал хозяина. В синей мгле зажигались первые окна.

Хорошо убегать в это уютное, знакомое прошлое, в далекое время, когда ты был бессмертен.

Чужой голос снисходительно относился к этим путешествиям, лишь иногда выдавал свое заинтересованное присутствие тихим сопением. У этого прожженного циника тоже, видать, были маленькие слабости.

Детство — это бессмертие. Точнее сказать, в детстве человек живет как молодой бог по законам бессмертия. Ничто не может убедить его в своей личной смертности. Да, умирают все, но только не он.

Для бегства в мир бессмертия у Прокла был надежный способ. Нужно было во всех деталях вспомнить какой-либо предмет из того времени. Важно лишь, чтобы предмет был связан с событием, способным вызвать легкую печаль. Во мраке забвения раздавался щелчок и включался видеомагнитофон памяти. Предмет обретал плоть, твердость, шершавость, цвет. От него распространялся дрожащий звук, заполняя и организуя пространство. Что вспоминать — старые ходики, икону, вьюшку в бархате сажи, поленницу, плетень, кольцо или куст полыни — не имело значения. Главное, чтобы увидеть как можно достовернее. И тогда, разветвляясь, как морозные узоры на стекле, белую пустыню беспамятства заполнял далекий мир. При желании Прокл мог день за днем вспомнить всю свою жизнь. Он мог видеть этот мир в мельчайших подробностях, слышать его звуки, чувствовать запахи, но вернуться и жить в нем ему не позволялось. Нежной печалью ныло сердце. Этот мир беспричинного, щедро расплескиваемого, необъяснимого счастья жил в нем, но был недостижимо далек. В том мире он, бессмертный, жил волнующим ожиданием. Он знал, что это село, это озеро, этот лес — так, временное, пустячное. А настоящее, наполненное смыслом, там — за дальним бором, в неведомом краю, недосягаемом и чудесном, как бабушкины сказки…

Бетонный череп школы смотрел на него провалами окон, сквозняки продували его пустоту и кто-то гулко смеялся внутри лишенного души здания. Все, что можно было унести, было унесено: рамы, двери, трубы отопления и половые доски, шифер и стропила. Прокл смотрел на этот ограбленный кем-то мир его детства, с тоской думая, что с этой минуты он уже никогда не найдет в него дорогу.

— Поберегись! — закричали сверху, и Прокл едва увернулся от чугунной батареи отопления, выброшенной с третьего этажа.

Мерзко моложавый старик, ощерив беззубый рот, весело выругался. В черноте оконного проема его старая соломенная шляпа горела золотом.

— Чего гляделки вытаращил? Не узнаешь?

— Нет.

— Значит нездешний, — обиделся старый мародер.

— А где теперь школа? — спросил Прокл.

— Так вот она и есть. Читать, что ли, не умеешь? — удивился старик.

— Я имею в виду, где сейчас дети учатся?

— Ты что правда меня не узнаешь? Разыгрываешь, да?

— А ты меня узнаешь? — рассердился Прокл.

— Кто ты такой, чтобы тебя узнавать? — осадил его дед. — Мы с тобой за знакомство пили? А на школу не зарься. Школу забили. Я в ней свиней воспитывать буду. Проходи, нездешний.

Продравшись сквозь акациевые кусты, Прокл вышел на стадион — просторную поляну на берегу озера Глубокого. Но ни деревянных трибун, ни ворот не увидел. На вспаханной земле среди густого молочая торчали хилые кустики картошки. Гуси, щипавшие вкусный сорняк, при появлении незнакомца подняли голову и тревожно, но тихо загоготали, как бы обсуждая степень опасности, исходящую от Прокла.

На футбольном поле в районе вратарской площадки, опершись на тяпку, стояла женщина в синем халате и задумчиво смотрела на предстоящий фронт работ, видимо, подавленная грандиозностью задачи. Стояла она, вероятно, давно: гуси безбоязненно кормились у ее ног, одна из которых была деревянной.

Прокл подошел ближе. Черты лица окаменевшей труженицы ему показались знакомыми.

— Баба Утя? — окликнул он ее.

Женщина повернулась к нему, и стало ясно, что тяпка служила ей не столько орудием труда, сколько третьей точкой опоры.

Она была пьяна. Но чистые, как небо после дождя, голубые глаза казались совершенно трезвыми.

— Это кто меня бабкой назвал? — спросила она хриплым, но молодым голосом и замахнулась на Прокла тяпкой.

— Извините, обознался, — отскочил Прокл.

— Ты чей будешь, клык моржовый? Неси пузырь — знакомиться будем.

— Извините, — попятился Прокл.

— А то бы ударили по пузырю за знакомство? — посмотрела она на незнакомца жалобными глазами нищенки.

Прокл вдруг понял неприятную моложавость здешних стариков: и дед, едва не убивший его батареей, и эта старуха, клянчащая водку, были не старше его. Время в Новостаровке, видимо, действительно текло по-своему, если его одногодки успели состариться. Время в этой чужой Новостаровке текло со скоростью самогонки, наливаемой в граненый стакан — толчками, с перерывами на пьяное забвение. Очнется юное существо от запоя, а из пыльного, треснувшего зеркала на него смотрит хмельное рыло старика. Сидящая на сваренных из арматуры воротах стадиона ворона сварливо обругала Прокла. При этом она размахивала крыльями, топорщила перья и задирала хвост. Поведение чужой, незнакомой вороны до слез обидело Прокла, коренного новостаровца. Откуда ей, дуре, было знать, что значили для него эти развалины и это неухоженное картофельное поле, на котором когда-то он забил свой первый гол. Команда, в которой он играл, называлась «Целинник», и ей не было равных не только в районе и области, но и в республике. Три года подряд они выигрывали «Золотой колос». Сейчас, среди этой скуки запустения, его воспоминания казались невероятной, фантастической выдумкой.

Облаиваемый из глухого двора злобным псом, Прокл стоял у своего дома. Он ничем не отличался от других древних развалюх. Печальное зрелище, как говаривал ослик Иа. Но для Прокла не было на этом свете ничего милее. Щемило душу. Жалко было себя, валун на углу, ограждавший столб от буксующих в ненастье машин и тракторов, изломанную мальчишками яблоню-дичку, Новостаровку, людей, живущих на планете, да и саму планету, затерянную в захолустье вселенной.

Прокл вспомнил старую прялку. Потом увидел белое полотно, натянутое на кольцах. Крестик за крестиком, крестик за крестиком появляется на нем под проворной иглой неведомый цветок. Настольная лампа освещает скрюченные временем, но еще ловкие руки бабушки, ее умиротворенное неспешной любимой работой лицо. Старинное кольцо сверкает на пальце каждый раз, когда она вытягивает нить. Маленький Прокл засыпает в углу самодельного кресла, огромного для него, как царский трон. Он смотрит на коричневые руки бабушки, на тусклое свечение иглы и яркое сияние кольца. Кот спит на вязаных чулках — и самому тепло, и бабушкины ноги греет. Живая, мурлыкающая грелка. В печи потрескивают поленья, язычки пламени, как крылья бабочек, трепещут в жарком хороводе. Прочно сколоченный, надежный, вечный мир, центр вселенной. А в окно белым холодным крылом бьет метель…

Из дома вышел мужик на скрипучем протезе, в очках. Дужка перемотана медной проволокой, одно стеклышко все в трещинках, загажено мухами, а второе запотело. На приветствие мужик не ответил и молча уставился на чужака. Лицо у него было столь безразличным, от него веяло такой скукой, что Прокл еле сдержал приступ зевоты.

— Здесь раньше Шайкины жили. Не помните Шайкиных? — спросил Прокл лишь бы прервать странную паузу.

— Шайкины? — призадумался мужик.

Он снял помятую шляпу и долго, усердно чесал шишковатую лысину, сурово глядя в безоблачное небо. Видимо, перебрав в памяти всех знакомых, он сказал обстоятельно:

— Мы-то сами кривощековские. А коренных новостаровцев, считай, и не осталось, кроме тех, что на кладбище. Кто в райцентр, кто в город уехал, а кто взял да помер. Даже не придумаю, с кем тебе поговорить. Здесь каждый второй дом пустой. Заходи и живи. А кто раньше в этих избах обитал, кто их знает. Разве что канальи скажут.

— Канальи? — переспросил, удивившись, Прокл.

— Ну да, канальи, — подтвердил мужик и, махнув рукой на север, объяснил: — В том краю у канала живут. Там есть такая баба Утя, по прозванью «Наш корреспондент», так она каждую новостаровскую собаку помнит. Правда, год как у нее язык отнялся.

В тоске отошел от родного дома Прокл Шайкин. Печальные мысли о неизбежном забвении преследовали его. Этот желтый от пыли ветер выдувал из села последние крохи памяти о живших здесь когда-то красивых и веселых людях. Пустотой и отчужденностью веяло от медленно умирающего села. Прокл хотел выйти на грейдер, но на земляном мостике, прерывающем долгую придорожную лужу, лежала дохлая кошка. Он прошел вдоль домов до следующего мостика и увидел на нем дохлую собаку. Прокл посмотрел налево, направо, зажал нос пальцами и перешагнул смердящий труп.

Пройдя через запущенный сквер, где паслись коровы, он вышел на главную площадь Новостаровки. Слева торчали три растрескавшиеся колонны — все, что осталось от Дома культуры. Они напоминали бы руины древнегреческого храма, если бы не развалины торгового центра напротив и памятник воину-победителю. Рука воина, некогда державшая над головой автомат, была отбита, правое колено расколото, и из него торчали ржавые прутья арматуры. С бетонной плиты сбиты медные дощечки с именами погибших земляков. Неприятнее всего было то, что у воина отсутствовала голова, а на ее месте сидела давешняя ворона и настороженно следила за Проклом. На клумбах вдоль дорожки, ведущей к конторе, густо росли полынь и конопля. Из пустой глазницы второго этажа Дома быта выглянул пожилой козел и с осуждением посмотрел на Прокла, нарушившего заповедную уединенность уголка. Среди этих печальных развалин признаки жизни подавала лишь контора. Правда, три окна на втором этаже были заколочены горбылем, но на первом жизнь кипела. Сквозь свист ветра доносился густой начальственный мат и робкий ропот оправданья, а у крыльца с оторванной перилой стоял пропыленный джип, на капоте которого было аккуратно нацарапано «казел».

Прикрывая заколоченные окна, на втором этаже криво висел плакат «Слава народу-победителю!», а из-под застрехи траурно свисал флаг неопределенного цвета. Прокл представил ветеранов, стариков с печальными глазами в мешковатых старых пиджаках, грустно звенящими фронтовыми наградами среди этих развалин 9 Мая, и ему стало жарко от злости и стыда.

— Значит, говоришь, библиотеку приватизировал? — ласково переспросил Прокла Тарара, директор некогда преуспевающего, а ныне бесславно умирающего во имя торжества рыночных отношений совхоза, и, внезапно яростно сверкнув очами, заорал: — а хрен поперек морды не хочешь? Ты кирпич добывал, ты за лесом в Тюмень ездил, ты ее методом народной стройки возводил, буржуй сопливый?

Тарара вскочил с кожаного, скрипучего, как седло, кресла столь порывисто, что от его костюма образовалось пыльное облако. Вдохнув прах родных дорог, директор закашлялся, яростно и надсадно.

Если бы Тарара не завелся с полуоборота, а спокойно поговорил с ним, Прокл конечно же отказался бы от претензий на новостаровскую библиотеку. Фиг с ней, только и убыток, что билет на автобус. Но не зря болельщики звали его Мотоциклом без мотоциклиста: когда на нем фолили, его несло, как с горы без тормозов.

— Ты чего раскукарекался, петух радикулитный? Вставную челюсть не заказал, а вякаешь. Я сейчас всю вашу облезлую деревню вместе с лужами и тебя с конторой в придачу куплю…

Что он говорил дальше, сам потом не помнил. Так с ним бывало всегда, стоило получить пас чужой половине: глаза квадратные — и прет напролом к воротам, ничего вокруг не видя и самого себя не помня.

Но в разгар очищающей душу брани Прокл увидел то, что его мало сказать удивило, но и напугало. Внимательно слушая наглого гостя, директор барабанил по столу пальцами. И пальцев на правой руке у него было шесть. Эту руку он не однажды протягивал юному Проклу, вручая грамоты и дипломы за спортивные успехи, и ничего лишнего в ней не было. Это неприятное открытие так поразило Прокла, что неожиданно для себя на пике виртуозного, вдохновенного сквернословия он спросил задушевно и тихо:

— Как дела, дядя Петя?

Посмотрел на него Тарара туманно и ответил с ухмылкой:

— Не знаю я, какие дела у дяди Пети.

Эти знакомые незнакомцы начинали утомлять Прокла.

— Разве вас не Петром Федоровичем зовут? — спросил он.

— Что же ты в кабинет-то ввалился, не узнавши, как человека зовут, — пожурил его директор, похожий на Тарару, и добавил с одобрением: — где так матюгаться научился, гром небесный? Идем, осмотрим объект.

Запах книг таинственен и странен. Он смешивается с запахом ветра, тоненько плачущим в трещинке оконного стекла. Ветер собрал все на своем пути: сладковатый запах свежераспиленного дерева, горьковатое полынное поле, запахи штормящего соленого озера. Запахи детской мечты, тоскующей по неизведанному в родном захолустье.

Она вышла из-за стеллажей, будто из недоступного книжного мира.

Такой женщины не могло быть в Новостаровке.

Такой женщины не могло быть вообще.

Такая могла лишь присниться, ее можно было лишь вообразить.

За спиной женщины в светлом окне без штор и занавесок под выцветшим от зноя небом над зелеными волнами озера чайка изо всех сил махала ослепительно белыми крыльями, оставаясь на месте. И в ту секунду, когда она устала бороться с ветром, ее стремительно сдуло в высокую бездну. Птица словно растворилась в небе. Кусты акации гнулись, вымаливая хорошую погоду, и царапались в стекло.

Тяжелые, пропитанные солнечным светом волосы. Открытое милое лицо. Невероятно синие и теплые глаза за льдинками очков. Плавные, нежные линии. Скромность и женственность.

— Здравствуйте, Додон Додоныч, — поздоровалась библиотекарша с пыльным и печальным директором. — Здравствуйте, — так же доброжелательно поздоровалась она с незнакомцем.

Ее голос томительно и нежно резонировал в сердце, в груди дрожала басовая струна. Прокл чувствовал себя сопливым пятиклассником.

— Вы из газеты? — спросила она и, не дожидаясь ответа, пожаловалась, как родному. — Ой, у нас столько проблем, столько проблем…

И она улыбнулась. Не как улыбаются женщины мужчинам. Без всякого подсознательного намека. Таких милых, обаятельных, искренних женщин, не подозревающих о своей неотразимости, можно встретить только в забытых северных селах.

— Ну, про то, что два года зарплату не получаем, все знают. Но, представляете какой ужас, уже пятый год ни одного нового поступления. Ни книжечки. Так же нельзя. От света нас отрезали, телевизоры не работают. Дворец культуры вы видели. Вот и выходит, что сегодня у человека всего два выбора: или читать книги, или травиться самогоном. Нет, у нас еще много людей, которые следят за литературным процессом. Особенно за «деревенщиками». У нас даже свой драматург есть. Может быть, слышали — Иван Иванович Кумполов. Конечно, любитель. Но для нашего народного театра он написал пять пьес на местном материале. И очень даже неплохих. Да, запил. А как не запить. Народный театр, можно сказать, был его детищем. Нельзя так поступать с людьми. Отрезали от внешнего мира. Живем, как на Луне. Стыдно сказать, почту раз в неделю привозят. Да у людей не то что на «Литературку», как раньше, но и на районную газету денег нет. Я слышала, ее тоже закрыли?

— Нашла кому жаловаться, — прервал ее Додон Додоныч, — должен я огорчить тебя, Людмила. Нет у нас больше библиотеки.

— Как так нет? — удивилась она.

— А так. Купили ее.

— Как это купили?

— Да так и купили. Как поросенка на базаре.

— Не может этого быть!

— Еще как может.

— Кто же ее купил? — спросила Людмила с тихой угрозой и посмотрела на Прокла так холодно, что стекла очков покрылись морозной испариной.

Директор отступил от Шайкина на два шага, как от заразного, и, указав на него рукой, представил с сердитым презрением:

— Знакомься, новый хозяин.

Никогда в жизни на Прокла так не смотрели. Так не смотрят даже дети на покойников, жены на неверных мужей, а ветераны войны и труда — на предателей родины.

— Вы меня разыгрываете, да? — спросила она с надеждой, но, посмотрев в глаза директора, в полной растерянности опустилась на стул. Сняла очки. Положила на стол. Переставила пластмассовую бутылку с отрезанным горлышком, служащую вазой для букета полевых цветов. Закрыла лицо руками.

В неловкой тишине стали слышны ветер, шум волн, сокрушающих берег, и одинокая оса в изнурительной и бесполезной борьбе за свободу и независимость с прозрачным стеклом.

— Принимай хозяйство, — сказал Додон Додоныч с презрительным осуждением.

Насвистывая, Прокл вошел в лабиринт стеллажей. Первые ряды полок были заставлены словарями и справочниками. Новый хозяин выцарапал из монолита мудрости тяжелый том и увидел в образовавшуюся бойницу неподвижно сидящую женщину. Долго смотрел он на нее из сумрачной засады. И чем дольше смотрел, тем сильнее она ему нравилась. До темноты в глазах. Все вокруг погружалось во мрак, и лишь от нее исходило мягкое золотое сияние.

— Не свисти — деньги высвистишь, — приструнил его директор, но, немного подумав, смягчился. — А, впрочем, свисти. Все уже давно просвистели.

Прокл перешел к следующему стеллажу. Книги здесь пахли по-другому. Это были сказки. Он снял с полки тоненькую, клеенную-переклеенную книжицу. «Снежная королева». Первое, что Прокл самостоятельно прочитал в своей жизни. А не она ли это?

Уют и порядок книжного мира успокаивал. В этой библиотеке, словно в бомбоубежище после ядерной атаки, пряталось прошлое. То немногое, что от него уцелело. Прокл медленно листал ветхие странички, рассматривая выцветшие иллюстрации, и вспоминал зимний вечер, теплую метель, тихий звон оледеневших кленов. Он шел в библиотеку возвратить книгу, но ему не хотелось с ней расставаться… «Книга очин харошая», прочитал он на последней странице. Возможно, это была его рецензия. Но он не помнил свой детский почерк.

В умилении оторвался он от постаревшей свидетельницы своего детства и вновь в просвете книг увидел библиотекаршу. Она сидела все так же, уткнув лицо в ладони, но, найдя щелку, из-под них скатилась по щеке слеза и спряталась между пухлых губ. Женщина слизнула соленую капельку, и в этом было столько детской беззащитности, что неожиданно для себя Прокл спросил:

— Если это моя библиотека, я могу делать с ней все, что захочу?

— Козе понятно, — равнодушно согласился с ним Додон Додоныч и предложил, — можешь на цигарки искрутить.

— Ну, тогда я ее вам подарю, — сказал Прокл и покраснел.

— Зачем же ты ее покупал? — сердито удивился директор.

— Деньги некуда было девать, — ответил Прокл и добавил, как учил его Хряк, — короче, это уж мое дело.

В ту же секунду в полумраке книжного лабиринта он был атакован Людмилой. Она поцеловала его. Соль ее слез приятно щипала потрескавшиеся губы Прокла. Откуда ни возьмись, выскочил чертик и дернул его за язык:

— Я и зарплату библиотекарю буду платить.

Сказал и остолбенел.

Опять понесло его по кочкам. Поймал кураж на вираже.

С каких, скажи, пожалуйста, вшей ты собрался зарплату платить, если у самого в кошельке третий месяц как паук от тоски повесился?

Внутренний голос был особенно ехиден и конечно же прав, но отвечать ему Прокл не собирался.

— Я знала, Додон Додонович, я знала, — взволнованно говорила Людмила слегка опешившему, но цинично хмыкающему директору, — я знала, что все переменится. Мне вчера сон приснился, будто ливень льет, а струи золотые и до земли не доходят. Я бабу Утю спрашиваю, к чему бы это, а она и говорит: «К добру, дочка, к добру».

Библиотекарша широко улыбнулась, и Прокл к своему ужасу увидел, что зубы у нее гнилые.

Скрывая смущение и досаду на самого себя, Прокл спрятался от осчастливленных им новостаровцев в самом темном уголке библиотеки, где на стеллажах были прикручены шурупами отпугивающие читателей надписи: «Философия», «Политэкономия», «Право», а на угрюмого вида томах лежала многолетняя пыль. Здесь, над деревянной стремянкой, на верхней полке, на чрезвычайно толстой и темной книге увидел он насыщенно желтую, почти золотую бабочку. От ее нервных крыльев, словно от огонька пламени, исходило легкое, дрожащее свечение. Что делает эта вредительница в библиотеке и как она сюда попала? Должно быть, занесло ветром. А вот каким ветром занесло сюда Прокла? Возможно, подумал он, глядя на золотую бабочку, в череде случайных событий, странных деталей, с тех пор как он встретил Хряка, есть какой-то смысл. Возможно, все это кем-то подстроено. Все это — вешки, уводящие Прокла по незнакомой дороге в пургу. Почему эта бабочка сидит именно на этой книге? Ведь есть же причина, по которой она села именно на нее.

Прокл придвинул лестницу-стремянку, избыточная прочность которой указывала на авторство деревенского мастера. Испуганная бабочка осенним листом запорхала в узком проходе, высвечивая скучные названия томов.

От книги, отмеченной золотой бабочкой, пахло мудростью и плесенью. Это был очень серьезный философский трактат, если даже в Новостаровке, где пристально следили за литературным процессом, где жил собственный драматург, ее так никто и не удосужился прочесть. Многие листы были не разрезаны. А между тем книга была выпущена в 1913 году. Уж казалось бы…

Никем не прочитанная, она тем не менее имела свою историю и свою тайну. Между страницами Прокл обнаружил засушенный лист клена. Когда он был сорван, где и кем сохранен? О каком событии напоминал владельцу или владелице книги?

Как и все библиотечные книги, на 17-й странице она была проштампована незамысловатым экслибрисом, больше похожим на казенную печать, но при этом имела дарственную надпись: «Дорогому внуку от дедушки. Прочти, когда тебе исполнится 33 года». Неповторимая, как полет бабочки, роспись.

Тридцать три года ему исполнялось через неделю с небольшим. Подивившись совпадению, Прокл внимательней присмотрелся к дате дарения. Она совпадала с днем и годом его рождения. Это слегка напугало, как если бы он нечаянно прикоснулся к оголенному проводу. Прокл вытащил чистый лист из накладного кармашка, потревожив рыжего таракана. Он вылез из бумажного домика и в недоумении шевелил усами.

Кроме этого мерзкого насекомого, никто не интересовался «Философскими письмами», изданными в Санкт-Петербурге в 1913 году тиражом в триста экземпляров. Книга, несмотря на почтенный возраст, была, несомненно, девственна. Прокл как живую пожалел старую деву и неизвестного ему автора, Трофима Нежданова. Он попытался представить, как отпечатанная в Санкт-Петербурге, книга попала в Новостаровку, через сколько рук и событий прошла. Отчего не сгорела в буржуйке в Гражданскую или Отечественную? Кто был ее хозяином — ссыльный или эвакуированный? Была ли она в числе запрещенных или мысли, высказанные Трофимом Неждановым, были банальны и потому безвредны. Сколько, поди, вьюг понаслушалась, нечитанная. Во всяком случае, жизнь у нее была замкнутой. Она ни с кем не делилась мыслями, самодостаточная и угрюмая. Возможно, кто-то ее ищет, с ног сбился, а она, последняя из тиража, лежит себе в Новостаровке, гордая и никому не нужная. Но, скорее всего, никто ее уже не помнит, ее как бы и нет.

Потом Прокл стал вспоминать все, что он знал о своих предках. Дед по отцовской линии был пимокатом и вряд ли интересовался философией. Что же касается деда по материнской линии, о нем Прокл вообще ничего не знал, а сейчас и спросить было не у кого.

— Я это возьму почитать? — спросил Прокл Людмилу.

— Конечно, конечно! Интересуетесь философией? У нас специальный раздел есть — Гегель, Кант…

Но в это время словно под ударом тарана распахнулась дверь и в библиотеку вбежала запыхавшаяся девочка. Соломенные волосы ее были спутаны ветром, а из одежды ничего, кроме трусиков, на ней не было.

— Мама, мама! — закричала она в панике, — Кузнецова коза в наш огород залезла!

— Так выгони ее.

— Ага там, умная какая! Выгонишь ее. Она со мной не считается. Чуть совсем не забодала. Говорила папке: залатай в плетне дыру, так не послушался. А теперь она всю капусту в огуречнике сожрет.

— А где же твое платьице?

— Так я и говорю — на рогах у козы. Она меня совсем за человека не считает.

Извинившись, библиотекарша выбежала вслед за дочкой. И так посмотрел ей вслед Прокл, что проницательный директор сказал с долей соболезнования и ехидства:

— Да, да. Замужем она. Так что напрасно ты из себя Савву Морозова корчил.

Прокл проследил полный сарказма взгляд директора и уткнулся глазами в собственные изрядно поношенные джинсы, крепкие, но сильно потертые башмаки, рюкзак с торчащей ручкой металлоискателя.

— По одежде встречаете, Додон Додоныч? — спросил он хмуро.

— Что-то не встречал я бизнесменов, которые бы по делам на рейсовых автобусах ездили, — поделился сомнениями директор и спросил, хмыкнув, — и сколько же ты платить Людмиле думаешь, господин меценат?

— Ну, — посмотрел Прокл задумчиво в окно на штормящее озеро, — по возможностям.

— А деньги-то у тебя на обратную дорогу есть?

— У вас занимать не буду, — холодно отрезал Прокл. — Кстати, когда автобус уходит?

— Ушел уже.

— А следующий?

— Следующий в среду.

— Так сегодня же среда.

— А он и ходит по средам.

Вбежала раскрасневшаяся после битвы с козой Людмила.

— Прокл Парамоныч, идемте обедать, — пригласила она и широко улыбнулась.

По спине Прокла побежали мурашки: зубы у миловидной библиотекарши были ослепительно белые. Он украдкой взглянул на правую руку Додона Додоновича и успокоился: пальцев было шесть.

Муж Людмилы Проклу не понравился.

Тело его стремилось к совершенству — к форме шара.

Он был всем доволен: женой, внутренним и внешним положением страны, реформами и собой.

— Это ты брось — разруха, бедность… Кто хочет жить, тот живет, — говорил он, сопя и чавкая, — ты-то, я вижу, не бедствуешь, если библиотеки покупаешь.

— Не о нас речь. Как жить, если работы нет, — возражал Прокл.

— Нет и не надо. Кто тебе мешает скупить скот. Корову за мешок сахара отдают. Скупил, вывез в Тюмень и продал за хорошую цену. Граница рядом. Граница прозрачная.

— Ну, если все начнут скупать скот, скота не хватит.

— Я этих проблем не понимаю. Мужик для того и создан, чтобы прокормить семью. Так? Нет работы — найди. Не нашел — укради. А если ты не можешь прокормить семью, какой же ты мужик.

Прокл не имел ничего против взглядов и внешнего вида Григория. Ему было просто неприятно, что этот человек — муж Людмилы.

К тому же, в отличие от Прокла, Григорий не был сторонником раздельного питания. В желудке его переваривались две глубокие тарелки борща с кусками жирного свиного мяса, около сотни пельменей, среди которых один — счастливый, пять долек чеснока, полбулки ржаного хлеба, несколько ломтиков свиного сала, совковая лопата гречневой каши, шесть яиц, кусок пирога с картошкой и щукой, луковица. Все это было пропитано полукилограммом домашнего самогона и залито сверху тремя стаканами чая, настоянного на лечебных травах.

— Ну, вот и заморили червячка, — гулко хлопнул Григорий тяжелыми ладонями по собственному животу, который начинался едва ли не от подбородка. Точнее, от нижнего из четырех. В животе, плотно набитом свежей пищей и навозом прошлых трапез, зажурчало, зачавкало и забулькало. В нем шли какие-то болотные процессы. Григорий тяжело и часто сопел. Порой тело его сотрясала отрыжка. С любовью и нежным одобрением смотрела на мужа красавица библиотекарша, со всем соглашаясь с ним, готовая по первому намеку принести очередное блюдо.

Между тем хозяин дома говорил Проклу со снисходительной усмешкой:

— Что это за мужик, который пальчиком в тарелке ковыряется — это ему можно, а это нельзя. Не мужик, а баба какая-то. Мужик что подадут, то и съест. Я таких мужиков, которые ковыряются, не люблю.

От него пахло чесноком, самогоном, парным мясом и сладким навозом. Под мышками было темно от жаркой влаги. Пятна испарины выступили на спине, животе и в паху. Круглое, розовое лицо взволдырилось бисером пота. Крупные, сверкающие капли сплошь покрывали лоб и бритую голову. Они сливались и, достигнув критической массы, стекали за расстегнутый ворот рубахи, а на их месте тут же взбухали новые градины.

— Ну, это личное дело каждого, что есть, что пить и сколько, — сказал Прокл, миролюбиво раскрывая ладони и пожимая плечами. — Один любит помои. На здоровье. Другой вообще ничего не ест. Дело личное. Не вижу, о чем здесь спорить.

— Настоящий мужик должен есть и пить все, что подадут, — настаивал Григорий, — а то не мужик, а глиста какая-то.

— Ну, — возразил Прокл менее миролюбиво, — настоящий мужик, пообедав, должен быть в состоянии пробежать хотя бы километров десять, переколоть кучу дров или вскопать огород, а не давить клопов на диване и молоть чушь.

— А давай так, — отвалился на спинку дивана Григорий, — ты мне шалабан, а я тебе шалабан. Ручаюсь — твою башку придется искать за околицей.

Он опростал алюминиевую тарелку от хлеба, перевернул. Плотно приложив к ней правую руку и оттянув средний палец, гулко щелкнул по дну. С гордостью продемонстрировав вмятину, деревенский Гаргантюа с веселым презрением подмигнул Проклу.

— Давай лучше, кто больше дров переколет, — с сарказмом посмотрел Прокл на нежное, как девичья грудь, брюхо хозяина.

— Переколоты.

— Григорий, ну ты прямо как маленький, — вмешалась в разговор библиотекарша, — ты бы еще на руках давиться предложил. Он у нас как только выпьет, так со всеми на руках давится.

Прокл расчистил от чашек место на столе, твердо поставил локоть и протянул раскрытую ладонь Григорию. Хозяин посмотрел на бицепсы гостя и искренне рассмеялся. Даже пукнул слегка от неудержимого веселья.

— На что давимся?

— Да хоть на что, — ответил Прокл, сощурив глаза.

— С тобой хоть на жену.

— Согласен, — мрачно ухмыльнулся Прокл.

Рука у Григория, что нога у Прокла.

Стали давиться.

Прокл своей жилистой клешней — раз! — и положил хозяина.

— Так не считается, — удивился Григорий.

Стали давиться во второй раз.

Чтобы не было споров, Прокл отсчитал про себя до тридцати и снова уложил. Да так, что у Григория в плече хрустнуло.

— Вот тебе совет, Толстый, никогда не спорь на жену, — сказал Прокл вставая из-за стола.

И, не прощаясь, вышел.

Ничего не напоминало Проклу прежнюю Новостаровку. Единственно, что в ней не изменилось, так это кладбище.

Здесь почти не чувствовался ветер. Он гудел где-то вверху кладбищенской рощи, а внизу, у могил, царил такой покой, что Прокл чувствовал себя утопленником на дне озера времени.

Где-то там, над гудящими вершинами тополей, продолжается суматошная, нелепая, сумбурная жизнь, а здесь, среди деревянных крестов и железных звезд, царила безмятежная неподвижность музея, архив отшумевшего прошлого. Он шел по старой части кладбища, где деревья были заметно выше и гуще, а могилы приобрели естественный природный вид. Долгая печаль постепенно трансформировалась в безымянную грусть, а та в свою очередь — в философскую умиротворенность. Прокл всматривался в покосившиеся, растрескавшиеся и потемневшие от времени кресты, пытаясь обнаружить знакомые фамилии. Но на многих из них уже нельзя было прочесть ничего. Это были просто кресты над могилами ушедших поколений. Прокл подумал о смерти, которая превращает миллионы людей в одного безымянного человека. Это была смутная, трудно формулируемая и тревожная мысль. Пласт народа ложится в землю, постепенно обезличиваясь, превращаясь в общий прах. Остаются имена, но они не принадлежат уже отдельным людям, это имена одного общего, бесследно исчезнувшего существа — святого и грешного, гениального и бездарного, совершившего великие подвиги и великие мерзости. Имя человека, уже ничего не говорящее, живет какое-то время на кресте или наспех сваренной из железа тумбочке, но потом и оно исчезает. И было странно, как люди, живущие ныне, не осознают себя единым многоликим существом, листьями одного дерева.

Из сумрака берез и могил навстречу Проклу вышел маленький старичок в очках с круглой оправой, делающих его похожим на старую сову. Седая борода отдавала зеленью. На голове не по сезону шапка-ушанка с надорванным ухом. На ногах самокатные пимы. Он шел, суетливо обшаривая глазами землю под ногами, разгребая траву тальниковой, очищенной от коры палочкой. Вот он издал птичий крик восторга и, кряхтя, опустился на колени. Из кармана фуфайки, перетянутой солдатским ремнем, он вынул нож-складешок и срезал маленький обабок. Посмотрел срез ножки — не червивый ли? — и положил гриб в лукошко. Кряхтя, поднялся и на мгновенье опешил, встретившись глазами с незнакомым человеком.

— До лесу-то далеко, — объяснил он, застеснявшись, — а я страсть как люблю грибы собирать. Бывало, выйдешь поутру в посадки, а там этих маслят больше, чем комаров. И все молоденькие, тверденькие, сопливенькие. Да нынче год выдался неурожайный. Только здесь и встретишь грибочки. Бабка моя брезгует их есть. Поглядите на нее — прынцесса Диана. Того не понимает, что по костям ходим, на костях живем. Вся земля — одно кладбище. А покойнички на меня не обижаются. С чего им на меня обижаться? Все мои товарищи здеся лежат, меня дожидаются. Вот там Зайцев Афанасий, Оглоблей звали. Возле его могилки завсегда белые грибочки растут. Мы с ним за одной девкой ухаживали. Да вот и она лежит. Именем Матрена. Огонь-девка, всей Новостаровке голову кружила, веретено. А растут возле нее только коровники. Почему так? Не знаю. Бабка моя стращает: и не стыдно тебе к покойникам по грибы ходить? Того, дура, не понимает, что я себя уже давно в покойниках числю. А ты здесь кого ищешь? Или так — природой любуешься?

— Шайкиных.

— Шайкиных? Не припомню. Вроде бы все могилки наизусть знаю. Погоди-ка… Шайкины, Шайкины… В Неждановке Шайкины жили, — дед ткнул своей оструганной палочкой куда-то в неопределенность и пояснил: — деревушка такая лесная. Да уж и не знаю, стоит ли еще. Говорят, и дорога осиной поросла. Раньше столбы туда вели, гудели. Потом провода с них сняли. По всему району столбы без проводов стоят. Нашлась умная душа — неждановские столбы поспиливала. Столбы-то сосновые, ровные, как спички. Шайкины, Шайкины… А может быть, и Шашкины. Уж не тот ли это учитель, что жену свою топором зарубил?

Старик окончательно заблудился в прошлом.

— Постой-ка. Да то вроде и не учитель был, а ссыльный. Учитель как бы не школу сжег? Да-а-а… Вот так живет человек, живет, а как помрет — вроде бы и не жил. Вроде его и не было, а так — один звук пустой. Вот, скажем, стоит могилка безымянная, а я уж и не помню, кто в ней лежит. Может быть, и Шайкин.

На кладбище Прокл заглянул мимоходом, по пути в заготзерно, откуда в райцентр должен был выехать молоковоз. От райцентра в город автобусы ходили чаще. Почти каждый день.

— Я бы тебя взял, — сказал водитель, интеллигентно сморкаясь в кепку, — только у меня уже пассажир есть. Бухгалтера в райцентр везу.

— А вдвоем не поместимся? — спросил Шайкин.

Водитель, чертами лица похожий на белого негра, посмотрел на него как на недоумка и неудержимо расхохотался.

— Ты что нашу Феклу Абдрашитовну не видел? Во, — раскинул он руки, — бедра шире коромысла. Не баба — Илья Муромец. Только что борода не растет. Я сам не знаю, как в кабину влезаю. Всю дорогу на одной половинке сижу и дверцу открытой держу. Того и гляди — на повороте вылетишь.

Водитель внимательно осмотрел габариты Прокла, почесал щетину на щеке и сказал, отвернувшись, задумчиво:

— Разве что в бочке…

— Там же молоко, — удивился Прокл, читая гордую надпись на его спине: «Просьба ноги не вытирать!»

— Молоко, — с сарказмом произнес водитель, — молоком там давно не пахло. От ферм одни бетонные ребра остались. Я уже года два, как корова мычит, не слышал. Прыгай, пока Фекла Абдрашитовна не видит.

— Да как-то того…

— Прыгай, прыгай. Дело привычное. Глухо, как в танке. Мы со свояком зайца частенько гоняем. Он из люка, гляди, по пояс высунется с ружьем, я — по газам — и по пашне, и по пашне. Причем ночью. И хоть бы синяк или, скажем, шишка. Правда, было дело, тряхнуло — он меня чуть не пристрелил. Видишь заплатка наварена на кабине? Так что не сомневайся — прыгай в бочку. Довезем с ветерком и скиснуть не успеешь.

— Сколько с меня?

— А сколько не жалко. Прыгай.

Никогда еще Прокл не ездил в цистерне молоковоза.

Темно. Гулко. Жестко. Пахнет железом и соляркой. А молоком действительно не пахнет.

Чтобы пассажир не задохнулся раньше времени, водитель оставил маленькую щель между люком и крышкой. В этот зазор с печальным, морозящим душу свистом врывался ветер. Жутко быть замурованным в гулкое железо. Страх замкнутого пространства, ожидание неизбежной аварии тревожат и томят. По местным дорогам и в автобусе трясет дай боже, а что говорить про цистерну. Болтается Прокл, как камешек в погремушке, и гулко матерится на особенно выдающихся неровностях.

Однако человек, особенно человек уставший от впечатлений, ко всему привыкает быстро. Положил Шайкин на рюкзак «Философские письма», а на них собственную голову, растопырил руки-ноги и, стиснув зубы, стал ждать конца пути.

А между тем до конца пути было еще далеко. Молоковоз, взревев танком, вполз на грейдер, высокий как китайская стена. И то-то бы удивился Прокл, увидев на указателе вместо Новостаровки Старонововку. Но из темного чрева цистерны ничего нельзя разглядеть.

Проснулся Прокл от тишины и холода. Тишина была особая, высасывающая душу. Сначала он подумал: ослеп, и сильно перепугался. Потом ему представилось, что его погребли заживо. Мысль эта не успокоила. Попытавшись встать, Прокл сильно ударился головой о железо, и полуоглушенный, разъяренный от боли, стал лихорадочно обшаривать руками тесное пространство. Еще немного и он бы сошел с ума, но тут под руки попалась книга. Шероховатая обложка напомнила ему события, предшествующие ужасному пробуждению. Он с облегчением вздохнул и вежливо постучал костяшками пальцев в гулкий бок цистерны. Не дождавшись ответа, замурованный в молоковозе забарабанил по железу что было сил ногами.

Послышались голоса, крышка отверзлась, и полость цистерны залил ослепительно яркий лунный свет. Казалось, до самого ночного светила протянулся живой, гудящий столб из комаров.

— Ё-ма-е! — склонившись над люком и разя перегаром, изумился водитель. — Слышь, Кабан, я ж про пассажира забыл. Вот смеху!

И нанес себе пощечину чудовищной силы. Распухшее лицо его было покрыто кровавыми пятнами раздавленных насекомых.

Но Проклу смешно не было.

Тьма комарих ворвалась в нутро цистерны и набросилась на него. Особенно неприятны были укусы в губы и в ладони. Как медведь из берлоги, затравленный собаками, выскочил он из железной бочки.

Молоковоз стоял на берегу то ли реки, то ли озера. Горел костер. Его блики бегали по мокрому боку резиновой лодки, стоящей на корме. Прислоненная к столбу без проводов, была она похожа на космический корабль пришельцев.

— Ну ты, блин, нас напугал, — сказал с осуждением незнакомый Проклу мужик, обликом похожий на Емельяна Пугачева. — Выпьешь?

— Не пью.

Незнакомец с водителем переглянулись и дружно рассмеялись, оценив юмор.

— Поди, бока все синие? — весело посочувствовал водитель. — Я ж по целине гнал.

— А где Фекла Абдрашитовна? — спросил Прокл, прячась от комаров в дымное и едкое облако.

— Так ты что, всю дорогу проспал? — удивился водитель.

— Набьем завтра цистерну карасями, — поделился планами с Проклом Емельян Пугачев, — его тут, как комара, — не сосчитать. На Крестовом лет десять как никто не рыбачил. Ну, будем! Меня Григорием зовут.

Прокл представился.

— Григорий такой человек, что его даже комары не кусают, — сказал с уважением водитель бензовоза.

— Отчего же они его не кусают? — скорее позавидовал, чем удивился Прокл.

— Боятся, наверное. Его все боятся. На него даже незнакомые собаки не тявкают. — охотно пояснил водитель. — Вот он человека зарежет, а ему ничего не будет. Справка у него есть — разрешается. Да ты не бойся. Он на природе не психует. Тихий он на природе.

Однако не всегда Григорий был тих и смирен на природе.

— Какая скотина битого стекла накидала?! — зарычал он на все озеро, тревожа чуткую дичь, и, доставши из-под себя окровавленный осколок бутылки, бросил его в костер. — Убью! Мало того, что все озеро железом закидали. Того и гляди как бы сети не изорвать. Прошлого дня сеялку и поймал…

— Видать, с зимы весь хлам завезли на лед, а весной он и растаял, — ласково разъяснил водитель. — Человек — он хуже свиньи. Как увидит красивое место, так его и обдрищет.

Чокнулись. Выпили, сморщились. Крякнули.

Мир стал уютней и загадочней. Освещенное луной пространство было дико и безлюдно. Такое у Прокла сложилось впечатление, что на всей Земле, кроме сидящих у костра, никого нет.

— Раньше-то мы все больше на Линевое ездили, — мрачно сказал Емельян Пугачев, — только с тех пор, как Кривенку свиньи съели, не ездим.

— А что случилось? — заинтересовался Прокл.

— Я же сказал — свиньи съели, — еще более мрачно ответил человек по прозвищу Кабан. — Долгая это история.

Кто такой Кривенко, Прокл не знал. Впрочем, он уже привык к мысли, что его Новостаровку населяют чужаки.

— Был он, конечно, долдон, но имел человек большую и светлую мечту, — встрял в разговор водитель, — Линевое приватизировать. «Куплю, — говорит, — Линевое, огорожу колючей проволокой и свиней запущу. Пусть, собаки, ряску жрут, поправляются и размножаются. А я время от времени буду их отлавливать и мясо на нефтепромыслы вывозить». С башкой был человек. Кумекал. И года не прошло — огородил-таки, скотина, Линевое колючей проволокой, как концлагерь. А озеро до свиней было зашибись. Рыбное. Берега крутые, лесистые, к воде не проберешься. Грибы, ягоды. Мальчишками уйдем на Линевое со спиннингами, а возвращаемся со щуками, груздями, обабками, вишней, смородиной, ежевикой… Велосипеды только скрипят. Не озеро — сказка ничейная.

— Одно свинство от твоей сказки и осталось, — хмыкнул Емельян Пугачев, разливая водку по стаканам.

В зрачках его горел адский огонь.

— Первое время мальчишки под проволокой пролазили, — продолжал рассказ водитель, красиво выпив и закусив, — но потом Кривенка двух волкодавов завел. Пацанов-то они расшугали, а со свиньями облом получился. Совсем озверели свиньи на воле. Были беленькие, вислоухие, а стали черными, как черти, и уши, как у овчарок, торчат. Идешь, бывало, вдоль колючки, а они, как зеки, из-за проволоки на тебя глядят. Облизываются. Короче, подрыли столбы и разбежались по окрестным лесам. Пшеница в тот год по плечи вымахала. В ней партизанить можно было. Пойди, найди их.

— А собаки? — спросил Прокл, живо представив одичавших свиней, вырвавшихся на свободу.

— Собак они еще за проволокой пожрали, — усмехнулся над неосведомленностью Прокла Григорий. — Загонят всей бандой на илистое мелководье, в озерную грязь, и рвут на клочки. Визгу, шерсти, вся вода красная. У них, видишь, на чистом воздухе инстинкты пробудились и клыки отросли.

В кустах послышался шорох, и все трое обернулись на ночной звук.

— Интересно, а огня они боятся? — спросил Прокл.

— Хрен их знает, — с большим сомнением сказал водитель, бдительно всматриваясь в темноту, — по мне так они ничего не боятся, если уж человечину жрут. Ну, помянем Кривенку. Не хотел бы я такой конец принять. Хоть и дрянь человек был, а жалко.

— Не буду я за него пить, — сверкнул очами Григорий, — такое озеро, гад, загубил. Один родник с синей глиной чего стоил. Трава выше берез. Глина лечебная была. Я уж о воде не говорю. С похмелья, бывало, выпьешь стакан — и голова не болит. Нет, что ни говори, а свиньям свободу нельзя давать: что не сожрут, то изгадят. Не буду я за Кривенку пить.

И выпил.

— Вкус странный, — поделился впечатлением от выпитого Прокл, — на портянках, что ли, настаивали?

— На мухоморах, — ответил мрачно Григорий. — Я никогда не принюхиваюсь. На черемухе — так на черемухе, на табаке — так на табаке. Мне по барабану: хоть обухом по башке — лишь бы с ног сшибало.

— Кривенка самогон из березового сока гнал, — вспомнил водитель добрым словом покойника.

В кустах снова зашуршало.

— За ружьем схожу, — сказал, вставая, больше для шуршащих в темноте, чем для сидящих у костра, Григорий.

— Мыши, наверное, — неуверенно предположил Прокл.

— Может, и мыши, — с большим сомнением ответил водитель, — а может быть, и не мыши. Я в последнее время в чертей стал верить.

Подошел Кабан с ружьем и без лишних слов выстрелил на звук. Темнота взвизгнула и послышался удаляющийся треск кустов.

— Подыхать побежал, — с удовлетворением сказал Кабан.

— Кто? — испугался Прокл.

— А хрен его знает. Наливай.

После мухоморовки тревога улеглась, и водитель снова заговорил о приятном:

— И так они его обглодали — только по золотому зубу и узнали. То ли он выпивши был, то ли бдительность потерял. Короче, от собственного свинства человек пострадал. Его Васька Хромой нашел. У него на Линевом скрад был — шалаш-гнездо на осине. По пьяному делу, конечно, свалиться можно, зато безопасно: ни одна свинья тебя не достанет. Заплыл он как-то в камыши в свое оконце, глядь — червей забыл. Пришлось к устью ручья выплывать. Там только листья отгреби — этих выползков не считано. Смотрит — что такое! — из кучи навоза кроссовки сорок пятого размера торчат. Потянул за один — а из навоза мосол тянется.

— Так и заикой можно стать, — сказал Прокл, поежившись.

Переглянулись Емельян Пугачев с водителем и просто взорвались смехом. Нахохотавшись, водитель пояснил:

— Да он и до этого заикался. Ну, потом следствие, анау-манау. Кости от навоза отмыли и увезли куда-то. Так, кстати, и не вернули. Кто говорит — пособие из них для школьников сделали, кто говорит — в музее кривенковский скелет видел. Правда, уже без золотого зуба.

— С чего бы это в музее? — засомневался Прокл.

— А он у нас шестипалым был, — объяснил водитель, разливая по стаканам остатки мухоморовки, — на каждой руке и на каждой ноге — по шесть пальцев. Да еще и кости в нем какие-то лишние нашли. Евино ребро, что ли? В общем, мослы большой интерес для науки представляют.

Прокл сфокусировал взгляд, пытаясь посчитать пальцы на руке водителя. Досчитал до восьми и сбился: пальцы, словно желтые цыплята, менялись местами, бегали туда-сюда и тихо чирикали. Тогда он стал считать пальцы на собственной руке, но и это ему не удалось. Он хотел отодвинуть ногу от костра, однако нога его не послушалась. Теплая волна озноба накатила на Прокла и растворила его в окружающем мраке. Он лежал совершенно бестелесный, но в то же время чувствовал себя неким всеобъемлющим существом, вселенной. Млечный путь был ресницей на его верхнем веке.

— Отрубился пассажир, — услышал он голос из созвездия Андромеды.

Хотел возразить, но язык его не соизволил пошевелиться.

— Что у него за железяка такая? Спиннинг не спиннинг, ружье не ружье?

Тело свое Прокл по-прежнему не чувствовал, но комариные укусы жгли его беспредельную плоть.

— Вот сволочи — живьем жрут, — пожаловался водитель, — хуже гестапо. Если бы меня пытали комарами, я бы все секреты раскрыл и родину бы предал. От одного бы писка во всем признался.

— А если бы я обладал даром слова, непременно бы воспел комара, — возразил Емельян Пугачев с пафосом. — Комар — это же главный защитник родной природы. Если бы не комар, здесь бы от этих толстозадых отдыхающих прохода не было. Они бы эту красоту чище свиней изгадили.

Прокл хотел вклиниться в дискуссию, но лишь испытал муку безъязыкости. И то-то был удивлен, когда его мысли вдруг высказал Емельян Пугачев:

— Комар — вот кому можно сказать без всякой натяжки: «Ты и я — одной крови!». Причем моей группы. Мы же с ним сроднились. Мы же с этой тварью вступаем в самые интимные отношения, принимаем непосредственное участие в процессе его размножения. Если на то пошло, все, что сейчас жужжит над нами, — наши жены, наши дети, сыновья и дочери, братья и сестры по крови…

— Кровосмеситель! — оборвал его водитель и передразнил. — Ты и я — одной крови… А у меня один лозунг: увидел комара — убей! Сколько раз увидел — столько раз и убей. Он мой кровник. Он сосал кровь из моих предков, он кусал моего дедушку, моего папку. Он кусает меня, моих детей и будет кусать моих внуков и правнуков, сволочь такая! Ты как хочешь, а я объявляю газават! Опять кто-то в кустах шуршит. А ну-ка, кум, пальни.

Но выстрела Прокл не услышал: мухоморовка, обездвижившая его тело, теплой, обморочной чернотой залила мозг.

Сначала он почувствовал сырость. Потом — запах золы. С трудом приоткрыв глаз, увидел голубую золу с клинописью птичьих следов. Черная ворона, нахохлившись и склонив голову набок, смотрела на него, как смотрят знатоки и ценители живописи на шедевр, завезенный в местный музей из столичного далека.

— Кыш, — сказал ей Прокл без выражения.

Ворона скорее удивилась, чем испугалась. Она повернулась и степенно удалилась прочь пешком.

Прокл собрался с силами и открыл второй глаз. Мерзкие последствия вчерашней выпивки, наложившись на прелесть раннего летнего утра, деформировали пейзаж в совершенно сюрреалистическую картину. Он увидел себя внутри роскошного, росного лона земли, пряно пахнущего тиной и грибами. Узкая полоска озера, заросшего камышом и покрытого ряской, нежно туманилась, словно дымились пыльцой райские цветы — белые лилии. Крутые и высокие, почти отвесные берега кудрявились у самой воды красноталом. Выше росли ярусами черемуха, перевитая хмелем, боярышник, осина, а на самом верху — плакучая береза. Чтобы увидеть ее, Проклу пришлось лечь на спину. От непривычной в лесостепной зоне высоты у него закружилась голова. Все вокруг сверкало от обильной росы. В траве, пригнутой влагой к земле, было так сыро, что рыбы могли плавать посуху.

Одежды Прокла набухли росой, а, когда он пригладил волосы, холодная вода залила глаза.

Ни молоковоза, ни ночных собутыльников не было. Лишь торчащие из воды вешки для сетей да пепел костра намекали на человеческое присутствие. Остаток сушняка почернел от влаги. Но спички, завернутые в целлофан, не отсырели. Поискав глазами, чем бы можно разжечь костер, он наткнулся на «Философские письма». Раскрыл наугад книгу. Роса не проникла внутрь. Но прежде чем вырвать страницу, он, превозмогая похмельное слабоумие, прочел: «Человек по определению одинок. Особенно одинок в толпе. По-настоящему он не в силах слиться ни с другими людьми, ни с природой. Рай, ад, чистилище не вне, а внутри его. Он знает дорогу в ад. И тот, кто стремится в ад, обязательно в него попадет. Дороги в рай не знает никто. Тот, кто стремится в рай, непременно попадет в ад. Лишь редким из простых душ, не озабоченных поисками смысла жизни, уготовано вечное блаженство. На самом деле жизнь не делится на загробную и дозагробную. Рай, ад и чистилище существуют как в той, так и в этой…»

Нельзя сказать, что мысль была свежей, однако после мухоморовки умственные усилия, затраченные на ее постижение, произвели отрезвляющий эффект. Прокл попытался перелистнуть страницу, но оказалась, что листы не были разрезаны. Он погрузил руку в карман, полный росы, на дне которого утонул складной нож.

Разрезав желтые страницы, он обнаружил нечто более интересное, чем мысли о рае и аде, которые скрываются в душе человека: тонкую папиросную бумагу, на которой была набросана карта-схема. Мокрое лезвие размыло чернила по краю, однако большая часть рисунка не пострадала. Над четырьмя рядами квадратиков было написано Аквонаджен. Третий квадратик снизу закрашен. Рядом стрелка, указывающая на овал. За овалом чернила размыты, но все же можно различить крестики, один из которых обведен кружком, и слово — «Здесь!».

Клочок папиросной бумаги упал на темный уголек, который всегда тлеет в душе кладоискателя, и вспыхнул ослепительным пламенем, превратив отсыревшее тело Прокла в большую, жарко натопленную печь, как только он прочел «Аквонаджен» наоборот. Костер ему был не нужен.

Прокл стоял на проселочной дороге, густо поросшей пружинящей муравой, посредине безбрежного полынного поля. Аллергенный сорняк вымахал в рост человека. Вдоль дороги серебрились останки поливальных агрегатов. Легкие нержавеющие трубы были сплющены чудовищной силой и частью скручены, а порой и завязаны в узел. Громадные колеса неузнаваемо искорежены, превращены в безобразных металлических пауков, раздавленных неведомым вандалом-балбесом циклопических размеров. Просто удивительно, сколько энергии и глупости нужно было потратить. Восхитившись неизвестным идиотом, Прокл оглянулся, но не увидел ничего, ни малейшей приметы, указывающей на близкое присутствие озера. Ровная полынная степь прятала в себе земной провал искуснее гор и тайги. Лишь розовый туман, пахнущий рыбой и ежевикой, поднимался над горьким полем, повторяя контуры невидимой воды. Травяная дорога уходила по полынной просеке в восход, где у самого горизонта тугим белым боровиком проросла башня. Она смотрелась остатком сна, древним замком, миражом. Круглый бок планеты за ней был залит серебром.

Через час Прокл вышел на грейдер, по которому давно никто не ездил. Зеленая решетка травы выглядывала сквозь трещины покрытия. Дорога казалась вскрывшейся зеленой рекой с серыми льдинами асфальта. Время от времени на ней попадались норы сусликов. Одинокая березка проросла посредине насыпи. Лужи в канавах вдоль грейдера щетинились камышом. В оконцах плавали дикие утки, которые с любопытством смотрели на странное двуногое существо. Из-под ног обильными, жирными брызгами разлеталась саранча.

К полудню, когда солнце высушило одежды, Прокл наткнулся на трубу-шлагбаум с приваренной табличкой «Проход строго воспрещен». Он ударил по трубе ногой — и проржавевшее железо с жалобным визгом и скрежетом надломилось. Рыжее облачко пыли, похожее на споры перезревшего гриба-дождевика, заклубилось из отверзшегося ствола шлагбаума.

— Ап-чхи! Будьте здоровы, спасибо, пожалуйста, — пробормотал Прокл и ступил на запретную землю.

Белая башня оказалась водопроводной станцией, врезанной в скалистое основание сопки. Сотни чаек взлетели с крыши здания и закружились метелью над безлюдным покоем водохранилища.

Прокл подошел к краю сопки и заглянул вниз. Каменистый головокружительный срез обрывался в прозрачную воду. Черноспинные чебаки и подъязки стояли у самой поверхности между пятью трубами, железной рукой уходящими в мрак глубины. Из-под ноги сорвался камешек, и, сверкнув серебром, рыба растворилась в безмятежности летних вод.

Все окна здания были выбиты. Трубы и прочий металлолом, некогда бывший мощными насосами, казались вывороченными внутренностями вскрытой для операции брюшной полости. Из окна третьего этажа выглянула тощая корова и печально замычала. В этом безлюдье выглядела она странно. Как динозавр в коровнике. Лестничные пролеты обрушены и было непонятно, как корова попала наверх. А еще более непонятно: как ей спуститься на землю.

С высоты сопки открывался раздольный и совершенно дикий вид на водохранилище с обрывистыми и белыми от каменистых обнажений берегами, на заброшенные поля в глубоких оврагах и темные леса вдали. В этом захламленном человеком мире не было и намека на присутствие живого человека. Под сопкой у леска с пляшущими березами сквозь обильные травы еще можно было разглядеть фундаменты домов, ржавые остовы тракторов и машин. Поселок, судя по всему, был брошен несколько лет тому назад и подвергся тотальному разграблению. Лишь уборная, любовно сколоченная из горбыля, была не тронута, и дверца с вырезанным сердцем трогательно смотрелась в поэтическом безлюдье.

От башни, прямая как мысль идиота, уходила к далеким лесам трасса. Выглядела она так, будто ее только что сдали в эксплуатацию. Странным казалось это в месте, где все, созданное человеком, превращалось в прах.

Печально трубила корова. Пленница бетона и ржавого железа с тоской смотрела на землю, покрытую сочными травами. Жалобы ее разрывали душу. Прокл попытался освободить несчастную из плена высоты, но не нашел способов, как это сделать.

Чтобы не слышать рев обреченного на голодную смерть существа, он обратился в бегство. Полагая, что новая дорога скорее всего приведет его к людям, Прокл зашагал по горячему, приятно пахнущему городом асфальту. Как бы кстати сейчас был велосипед. Такой ровной дороги он давно уже не видел.

Мычание коровы делалось все тише и тише, и, наконец, успокаивающая душу музыка безлюдья и безделья, полная стрекота и звона насекомых, птичьих восторгов, шороха собственных подошв и трав, — другими словами, тишина истекающего истомой летнего полдня — окружила Прокла. Он оглянулся на башню и увидел ее ослепительно белой на фоне совершенно черного неба. Словно огромная волна разрушения накатывалась на этот цветной и беспечный мир. Прокл прибавил шагу.

Он рассчитывал до дождя успеть добежать до леса, но туча была быстрее его. Глухие поначалу раскаты становились все громче и мрачнее, а ликующая степь все тише. Гром был похож на матерную брань мужика, ударившего себя молотком по пальцам. Молнии огненными трещинами разрывали черноту. Порой одновременно вспыхивали два-три разряда, превращая небо в Армагеддон. Вся эта ярость, этот божественный гнев были направлены исключительно на Прокла. Туча космическим, лохматым тарантулом азартно преследовала его на кривых, подкашивающихся ножках молний.

До лесу было все еще далеко, а за спиной уже слышался нарастающий шум вселенского крушения. Миллионы озверевших шариков для пинг-понга стучали о землю, нагоняя одинокого странника, которому негде было укрыться, словно стая белой, неприятно белой, саранчи. Зимним холодом дохнуло в летний зной.

И тут Прокл увидел посредине дороги открытый люк. Тяжелая металлическая крышка была сдвинута, обнажая темный полумесяц отверстия, вполне достаточного для того, чтобы в него мог пролезть взрослый человек. Не раздумывая долго, Прокл опустил в неожиданное прибежище рюкзак с металлодетектором, а следом спрыгнул сам.

Насколько позволял разглядеть свет, Прокл оказался внутри металлической трубы, дно которой покрывал тонкий, как налет ржавчины, слой чистого и прохладного песка, а размеры вызывали удивление. Трубу эту вернее было бы назвать туннелем. Поднявшись на ноги, он не смог дотянуться до ее верха. Впрочем, поначалу это не вызвало у него особого беспокойства: кончится град и он конечно же найдет способ выбраться отсюда.

В трубе было сухо и глухо. Светопреставление, разразившееся наверху, только подчеркивало надежность убежища. Редкие градины, наискосок залетающие в полуоткрытый люк, издавали резонирующий забавный, картавящий звук. Смотря на ледяные шарики, укатывающиеся в темноту, Прокл чувствовал себя почти уютно.

Как живая пуля в ружейном стволе.

Куда же вела дорога, если главным ее предназначением было маскировать эту трубу? Для чего надо было перекачивать такую уйму воды и при этом, не жалея денег, заботиться о том, чтобы никто об этом не узнал? Сомнений у Прокла не было — он попал в водовод, закамуфлированный под шоссе.

Размышления эти были прерваны надсадным скрежетом. Тяжелая крышка медленно наползала на отверстие. Это было похоже на солнечное затмение. Единственно, что разнилось, — наступивший мрак был полным.

— Эй! — закричал Прокл, — эй!

Никто ему не ответил. По крышке барабанил град.

— Эй, что за шутки!? — закричал Прокл громче.

Стук градин был похож на звук заколачиваемых гвоздей.

— Э-э-э-эй! — закричал Прокл что было сил.

Замкнутое пространство и возможная слепота с детства вызывали у него ужас.

Долго он матерился в темноте, долго пытался ручкой металлодетектора поднять изнутри крышку люка. Так долго, что стало ясно: тот, кто его замуровал, не собирался шутить. Эта скотина или не слышит, или не хочет слышать его воплей, а крышку без посторонней помощи никогда не поднять.

Выругавшись в последний раз, Прокл закинул рюкзак за плечи и побрел в кромешной тьме по металлическому руслу подземной реки. Даже ворчливый, ехидный голос замолчал. Ничего. Все реки когда-нибудь да заканчиваются, и эти железные берега куда-нибудь да приведут его.

Он шел долго, пока сон не свалил его с ног, а, проснувшись, увидел вдали маленькую серую звездочку, излучающую смутный свет.

Это был раскрытый люк. Труба под ним была завалена хламом. Пирамиду из пластмассовых бутылок, одноразовых шприцев, картонных коробок, консервных банок, тряпья, пахнущих плесенью лохмотьев и пищевых отходов вперемежку с бетонной крошкой венчал живописный, но дурно пахнущий труп рыжего кота. Сквозь плодородный мусор и тленную плоть животного прорастал прутик клена.

Такого мрачного города в своей жизни Прокл еще не встречал. И дело было даже не в казенной архитектуре, сером бетоне зданий, оградах, похожих на тюремные решетки.

В этом городе не было людей. И пустоглазые скелеты многоэтажных домов, с размытыми дождями и местами обвалившимися стенами, казались надгробными памятниками над массовыми захоронениями. Сырые, темные прибежища сквозняков, они источали запах могил. Кладбищенская тишина пахла плесенью подвалов. Не было слышно даже привычного для человеческих поселений воробьиного щебета. Посаженные некогда людьми, деревья разрослись и приобрели вольные очертания. Клены, тополя и березы выглядывали из пустых глазниц окон первых этажей. Нарушая линейность аллей, в посадки вклинивались пришельцы из дикого леса — осины. Молодая поросль коряво топорщилась с полуобвалившихся, растрескавшихся балконов, с крыш, оставляя впечатление плешивости. Тенистые колодцы дворов были усеяны полуистлевшей рухлядью. Из-под прелой листвы травами-мутантами торчали ржавые пружины матрацев, с ветвей деревьев свисали автомобильные покрышки, ботинки с ожестеневшей от непогод кожей, капроновые колготки, останки детских колясок и велосипедов. В прямоугольнике хоккейной площадки набирала силу дикая вишня. Если бы не обильная растительность, можно было бы предположить, что город подвергся жестокой бомбардировке. Ограды, руины, стволы деревьев были переплетены хмелем. Памятник на центральной площади, укутанный этим вьющимся растением, казался окаменевшим великаном, погруженным в вечный сон.

Прокл поднялся на проржавевший, скрипящий на ветру скелет ретранслятора, к самому уху-тарелке, в надежде сориентироваться в пространстве. Но странную картину для родных раздольно степных мест увидел он с высоты. Несколько десятков зданий со всех сторон были плотно окружены лесом. Ни одной поляны не просвечивалось в сплошной зелени листвы от горизонта до горизонта. Лишь куда-то на запад, нарушая казарменную прямолинейность брошенного города, уводила извилистая, как лыжня слаломиста, дорога-просека.

Город, увиденный весь сразу, напугал Прокла зданием без окон, похожим на раскрашенное спецназом пасхальное яйцо. Пестрые пятна сливались с хвойным лесом, и лишь купол чернел проломом, края которого корявились рваной арматурой. Приглядевшись, можно было увидеть на закамуфлированных под вечнозеленую сосну стенах радиальные трещины.

Было ясно, что птенец из этого яйца уже вылупился, проклюнув бетонную скорлупу. Должно быть, шуму было много. Прокл представил черного прожорливого цыпленка размером с пятиэтажный дом, разгребающего лапами асфальт на центральной площади. Встретиться с ним Проклу не хотелось. Закопченная изнутри дыра яйца пахла Чернобылем.

На дороге, ведущей из города, стоял указатель, на котором с одной стороны было перечеркнуто «Самановка», а на другой «Неждановка» — не перечеркнуто.

«Заблудился. Не надо было дорогу срезать, — сердясь на себя, подумал Прокл. — Дождь, однако, собирается. А что делать — придется в лесу заночевать. В такую темень без фонаря много не находишь. Или ногу подвернешь, или глаз о сучок выколешь».

Прокл сбросил с плеч потяжелевший за долгий путь рюкзак и почувствовал себя невесомым. Сердце перестало стучать в ушах, и он услышал над собой лиственный прибой безбрежного лесного океана. Пахло грибами и близкой грозой.

Вытащив металлоискатель, Прокл сел на рюкзак и прислонился спиной к стволу дерева. Мгновенно тело его налилось свинцовой усталостью. «Сейчас разведу костер, — думал он, чувствуя, как смыкаются веки, — наломаю веток под днище палатки. Нет, пожалуй, палатку ставить не буду. Да и костер разводить незачем. Залезу в спальник, завернусь в полиэтилен. А впрочем, можно поспать и так, на рюкзаке. Вот только надо бы полиэтилен достать. А может быть, дождя и не будет…»

Прокл медленно проваливался в сладостную бездну сна, как вдруг, совсем рядом, из непроглядности ночи задорно заорал петух.

Разбуженный петушиным криком, Прокл с омерзением почувствовал прикосновение чего-то влажного и липкого. Он пнул темноту. Под носком ботинка глухо екнула живая, мягкая плоть. Неведомый зверь заверещал и исчез, невидимый в невидимом. Оттерев наслюнявленную руку о брюки, Прокл, с трудом преодолев притяжение сна, поднялся.

Снова в ночи заорал петух.

Забросив за плечи вдвое потяжелевший рюкзак, защищая раскрытой ладонью глаза, он, спотыкаясь о корни и натыкаясь на ветки и стволы, заспешил на домашний звук, радуясь, что не промахнулся во мраке мимо Неждановки.

Из лесу он вышел одновременно с луной, на несколько минут выкатившейся из непроглядных облаков.

Мрак вспыхнул серебром.

Увы, это не была Неждановка.

Лес подходил к крутому обрыву, с которого, если бы не внезапно вспыхнувший свет, Проклу предстояло долго падать, разбиваясь о каменистые выступы, к волнуемым предгрозовым ветром пойменным тугаям, где сквозь обильную влаголюбивую растительность просвечивали десятки озер. Ночные совы беззвучно кружились над серебряным пейзажем, подчеркивая нереальность, призрачность открывшегося провала.

Городское, не избалованное простором сердце Прокла сжалось в сладкой тоске. Так чудесно и мило было это бескрайнее безлюдье, что трудно было поверить в эту ночь и этот уютно дикий пейзаж.

С трудом оторвав взгляд от поймы, Прокл обратил внимание на человеческое жилище, обезобразившее это очарование нескладностью. Изба с единственным сиротливо чернеющим окном казалась нищенкой, вытесненной к краю обрыва стеной леса, и вызывала жалость своей беззащитностью. Чем-то она напоминала неуклюжую, угловатую баржу на дне пересохшего моря. Ни плетня, ни забора, ни самой плохонькой жердяной ограды вокруг. Лишь телега, раскосолапя колеса, стояла рядом, уткнув в каменистую почву сопки оглобли, да трехногие козлы лежали возле кучи наколотых дров.

На крыльце дремал старый пес. Увидев незнакомца, он встал и приветливо замотал огрызком хвоста. Потрепав гостеприимного пса по жесткому загривку, Прокл постучал в дверь.

Словно напуганная этим стуком, луна спряталась за облаками.

На стук никто не ответил, но двери раскрылись сами собой. Прокл вошел в сени и споткнулся о чье-то тело. Тело недовольно хрюкнуло, но с места не сдвинулось. Переступив через него, Прокл уткнулся в стену. Пройдя вдоль нее, он нащупал дверь в кухню, которая также не была заперта.

Однажды мучимому жаждой Проклу вместо ожидаемой им родниковой воды подсунули стакан неразбавленного спирта. Но на этот раз, открыв дверь, он испытал более сильное впечатление. Густой, ядовитый воздух скотобазы ударил в нос, едва не свалив с ног. Пахло прелым силосом, свежим навозом, парным молоком, требухой только что разделанной свиньи, чем-то невыносимо кислым и терпким. От спертого воздуха резало глаза. Душная темнота сонно чавкала, сопела, скреблась, перестукивалась, храпела и похрюкивала.

— Есть кто живой? — спросил Прокл, натягивая на нос ворот свитера.

Кто-то невидимый тепло и вкусно дохнул на него. Во тьме заблеяли, и блеяние плавно перешло в женский заспанный голос:

— Уйди, Машка! Все волосы на рога намотала. Митрий, вставай, кого-то черт принес.

Под грузным телом зашуршала солома и кто-то голосом Высоцкого проворчал:

— Уйди, Машка, всю грудь копытами истоптала. Это ты, Илья?

— Нет, это не Илья, — ответил Прокл, — это так, прохожий.

— Прохожий, на лешего похожий, — проворчал разбуженный мужик. — Где у нас топор-то, Нюрка?

— Да вы не волнуйтесь, — нежно успокоил темноту Прокл.

— А чего нам с топором-то волноваться? — весело удивилась из темноты Нюрка. — Пусть кто без топора волнуется.

Чиркнула спичка, и печальный, тревожный свет керосиновой лампы вырвал из мрака коренастого кривоногого мужика в исподнем, буйно заросшего волосами. Лишь пронзительные лешачьи глаза да крючковатый нос проглядывали сквозь кучерявую растительность. Он стоял по колено в золотой соломе, в вытянутой руке держал лампу с закопченным стеклом, а в правой опущенной — топор с прилипшими к окровавленному лезвию птичьими перьями. Из соломенного облака неприступной вершиной круто взмывало вверх Нюркино бедро. Женщина жмурилась от света. По деревенским меркам она была красавицей: круглолица, румянолика, пышноволоса, сдобна телом. Рядом с ней лежала черная коза, поблескивая золотым сором соломинок, и глупо таращилась на незнакомца. В углу, сокрытая тенью мужика, лежала корова. Животное пережевывало вечную жвачку, ее вдовьи глаза с печалью и укоризной смотрели на Прокла. Вдоль глухой стены вперемежку с поросятами и козлятами спали ребятишки, припорошенные все той же соломой. Седогривая кобыла затрепетала губами прямо в ухо Прокла, нервно подрагивая кожей. К боку ее жался жеребенок.

В этом золоте соломы и равноправном ночлеге людей и животных было бы библейское очарование. Но смущал терпкий запах.

Прокл, стараясь не дышать слишком глубоко, переводя взгляд с животных на людей, сбивчиво объяснил, как шел к Неждановке да сбился с дороги, но, к счастью, услышал крик петуха.

— Неждановка? Поди, Ржановка? — переспросила Нюрка и махнула полной рукой. — Эк, куда тебя занесло. Совсем в другой стороне.

— Да вот хотел путь сократить и лесом дорогу срезать, — повинился Прокл.

— Последнее дело ночью в лесу с дороги сходить, — согласился мужик, не выпуская из рук топора. — Слышь, Нюр, в Неждановку он шел…

— А это, значит, не Неждановка? — тупо переспросил Прокл.

— Место наше без названия. Лесхозные мы. Только живем малость на отшибе. Как из хаты выйдешь — по левую руку центральная усадьба. Километра три будет, не больше, — разъяснила женщина.

— Да куда ему до центральной ночью-то по лесу, — засомневался Дмитрий, почесывая топорищем спину, — обязательно с яра навернется или в бору заплутается. Того и гляди — крысобаки сожрут.

— Куда ж нам его положить, — задумалась Нюрка и, приподнявшись на локоть, оглядела перенаселенное жилье, — разве что к деду на печь?

— Еще чего! — оскорбился невидимый дед с печи и поинтересовался, не сдержав любопытства и опаски. — Это что у тебя из мешка торчит — ружье не ружье, удочка не удочка?

— Металлодетектор, — объяснил Прокл, ничего не объяснив и оставив деда в еще большем сомнении, попятился к двери: — Да вы не беспокойтесь. Я, с вашего разрешения, во дворе заночую, в телеге.

— В телеге он заночует, — заворчал ехидный дед. — А как дождь пойдет?

В ту же секунду сварочное сияние ослепительно осветило дом изнутри, и его трухлявые стены содрогнулись от треска и грохота. В краткое это сияние увидел Прокл через правое плечо лик старого Пана и желтоглазую, седобородую козу аристократической внешности, возлежавших на печи, как на троне, и подумал с внезапной робостью, что старые люди и старые животные отчего-то похожи на инопланетян.

— Близко шарахнуло, — со сдержанным уважением к природной стихии сказал озабоченно Дмитрий, — кабы лес не зажгло — так посуху и жарит.

— Не знаю что и придумать, — игриво зашуршала соломой Нюрка, — разве что с собой положить?

— А для какой такой надобности у тебя инструмент? — перебил ее бдительный дед.

Дмитрий приставил к стене топор и хмуро посоветовал:

— Полезай на чердак. Какая-никакая — крыша.

— Тоже сказал — на чердак, — пожалела незваного гостя Нюрка, — на чем он там спать будет, в пылище-то на сквозняке?

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, — заспешил прочь Прокл, — у меня спальник есть.

И выскочил вон из зловонного ковчега на свежий воздух.

Чердак встретил Прокла петушиным возмущением. Он представлял собой пещеру сталактитов и сталагмитов из куриного гуано. Для Прокла слово это всегда отдавало ароматом и романтикой теплых морей. В воображении возникали белокрылые птицы, крики которых волновали душу. Но на этот раз запах открыл для Прокла кровную связь гуано с очень родным и прозаическим словом, которое до некоторых пор не встречалось в художественной литературе, но было любимо и часто употребляемо в народе. Чтобы обезопасить себя от соприкосновения с гуано, особенно свежепадающим, Прокл затащил на чердак несколько охапок соломы. Едва он зарылся в ней с головой, как на этот затерянный мир обрушился ливень. Струи, однако, не барабанили по крыше, а глухо шлепали. «Как по земле, — подумал Прокл, — должно быть, крыша из дерна». Звук был приятный, успокаивающий. Не дослушав до конца очередной раскат грома, Прокл заснул.

Со скрипом распахнулась дверца чердака, и сноп теплого света согрел лицо Прокла.

— Эй, приблуда нездешняя, проснулся ли?

Прохладная тень с золотыми космами и крутыми рогами перекрыла солнце.

— Вставай, самого себя проспишь.

Прокл никак не мог понять — проснулся он или спит? Если спит, то почему так ясно видит в проеме чердачной двери козла, а если не спит, отчего этот чертоподобный козел говорит человеческим голосом?

Прокл сосредоточился, сфокусировал взгляд на говорящем козле и сориентировался во времени и пространстве. В некотором смущении разглядывал он бесцеремонное животное, считая ниже своего достоинства отвечать хамовитой твари.

— Что он там, умер, что ли?

И только тут Прокл с облегчением сообразил, что скрипучий голос не имеет прямого отношения к старому козлу, а доносится снизу.

Это его и порадовало и слегка разочаровало. Не каждому доводится завести знакомство с говорящим козлом.

— Эй, собирайся, не томи коня. До центральной усадьбы еду, к ржановскому свертку подброшу.

Через пять минут Прокл лежал в телеге, увозящей его от дома над обрывом, где в странном равноправии сосуществовали люди и животные. Белоствольные, прямые и высокие, как корабельные сосны, березы убегали назад узкой расщелиной от мрачноватого дома-баржи.

— Откуда будешь? — спросил возница, косясь через плечо на заинтересовавший его металлоискатель. Был старик козлобород, сутул, космат и жгучеглаз. Что-то среднее между лешим, козлом и Иваном Грозным.

— Издалека, — ответил Прокл туманно и угрюмо.

Старик ответом удовлетворился, но любопытство его было бездонно:

— А в Ржановке тебе чего надо?

— Ничего мне в Ржановке не надо. Я в Неждановку иду.

— Так и нет такой деревни.

— Как это нет, когда есть, — с долей высокомерия ответил Прокл, доставая из нагрудного кармана куртки аккуратно сложенную карту. — Вот смотри, дед, это — город Тещинск, вот — Новостаровка, где-то здесь должна быть Самановка, а в двадцати верстах от нее — Неждановка. Вот она, видишь?

Полуобернувшись, возница долго рассматривал карту, морща лоб и оттопыривая губы, отчего борода вставала торчком.

— Так и Самановки нет, — сказал он наконец, снисходительно хмыкнув.

— Как то есть нет, когда я сам видел, — удивился Прокл.

— Ты, должно быть, Замановку видел, — поправил его дед. — Замановка у нас есть, а Самановки отродясь не бывало.

Нахмурившись, Прокл провел пальцем по карте, шепча названия населенных пунктов.

— Замановка здеся, — ткнул старик кнутом в сено далеко за границей карты. — Должно быть ехал ты в автобусе да проспал свою Самановку.

Прокл сердито посмотрел на деда, но промолчал.

— Вот она дорога на Ржановку, — указал возница на просеку, из которой так вкусно и тепло пахнуло земляникой, что у Прокла потекли слюнки.

— Зачем мне ваша Ржановка?

— Тп-р-ру! — остановил дед кобылу. — Совсем ты меня запутал. Как ты намедни сказал инструмент-то называется?

— Металлоискатель.

Дед посмотрел на Прокла тяжелым царским взглядом и спросил шепотом:

— Много, поди, золотишка-то в твоей Неждановке позакопано?

Прокл пренебрежительно пожал плечами и ответил, насторожившись, неопределенно:

— Кому и навоз золото, а кому и золото навоз…

— …седни нету, завтра — воз, — охотно подхватил дед.

Посмотрел он пронзительно и махнул в противоположную от ржановской просеки сторону:

— Пройдешь березняк и за старыми посадками свернешь направо. Сардоникова дача называется. Иди, никуда не сворачивая, вдоль канавы. Как покажутся сосны — забирай налево. Пройдешь голый лес — увидишь аулище. Сельцо брошенное. Холмики, конопля да крапива. Увидишь колодец — воду не пей. Плохая вода. Обойдешь аулище слева, иди вдоль пасынков. Столбы-то, вишь, добрые люди к рукам прибрали, а пасынки и остались. Выйдешь на дорогу — поворачивай направо — и иди по ней до самой твоей Ждановки.

— Неждановки, — поправил Прокл.

— Тьфу ты! — осерчал дед. — Ждановка, Неждановка — какая разница. Кто тебя там ждет. Все одно не дойдешь — заплутаешься. Чего испужался-то?

Прокл ничего не ответил. Один палец прижал к губам, а другим указал на зверя, перебегающего дорогу.

Прищурился дед на неведомую зверюгу и успокоил:

— Должно быть, крысобака.

— Не понял.

— Чего не понять: голова с хвостом крысиные, а тулово собачье. Может, по-ученому и не так, а мы его зовем крысобакой.

— Неприятное зрелище.

— Чего ж приятного. Пакостный зверь.

— Откуда взялось это чудо?

— Да откуда ему взяться, как не с Ольховой дачи, — сказал дед с мрачным осуждением. — Одна радость — самцов среди них нет, а на такую красавицу какой пес позарится.

— Отчего же самцов нет?

— Так уж у них там, в Ольховой, заведено, — объяснил дед. — Да ты ступай, не бойся. Человек любой твари подлее, кто ж его тронет. Окромя человека.

Старик посмотрел на него по-петушиному, свысока и боком. Косой, скользящий луч просветил на долю секунды пегую прядь, и Прокл увидел маленький, как у молоденького бычка, рожок.

Только Прокл спрыгнул на землю, как старик хлестнул вожжами лошаденку, и та, чувствуя смрад зверя, с удивительной для ее преклонных лет прытью припустила по лесной, перевитой корнями деревьев дороге. Стоном и воплями наполнила светлый лес старая телега.

«Вот скотина, — шагая по просеке, размышлял сам о себе, как о постороннем сукином сыне, Прокл, — свин безмозглый, козел безрогий, петух ощипанный…»

Оскорбления были обидными, но справедливыми. Чего ради полез он в эту проклятую трубу? Не полез — не стаптывал бы сейчас ботинки на чужой дороге о корневища. Странное, однако, место. То люди, похожие на леших, спят в одной горнице со зверьем, то однополые крысобаки по лесу бегают, а дорога, ведущая в Неждановку, приводит черт-те куда.

Неожиданный велосипедный звонок за спиной напугал и рассердил его. Оглянулся он во гневе и проглотил слова, готовые сорваться с языка.

Женщина на мужском велосипеде была невыразимо мила и красива. Но не той придуманной, искусственно выведенной красотой глянцевых журналов, а плодородной, деревенской, притягательной красотой естества. Все в ней было женственно, завершено, притягивало взор и радовало сердце: и широкие, крутые бедра, и покатые плечи, и тяжелые, нежно сотрясаемые груди. Очень ей шел синий шерстяной костюм и даже домашние тапочки, не говоря уже о шерстяных носках поверх трико. Эта женщина была создана, чтобы рожать богатырей. Мелок и хил современный мужик для таких женщин. Красота эта осмеяна и оболгана недомерками и извращенцами, но Проклу нравился именно этот тип деревенских красавиц.

Велосипедистка остановилась. Не слезая с седушки, оперлась ногами о землю. Доброжелательно осмотрела Прокла и улыбнулась, обнажив ровные, крупные зубы:

— Крысю мою не встречали?

— Крысю? — переспросил Прокл, растерявшись, сбитый с толку этой внезапной и обильной красотой.

— Собачка потерялась, — пояснила женщина и успокоила саму себя, — ничего — нагуляется, придет. А вы куда путь держите?

— В Неждановку.

— Ой, так это же совсем в другую сторону!

— Как в другую? — испугался Прокл и подробно пересказал маршрут, сообщенный ему стариком.

— Ну, правильно, — согласилась женщина. — Только эта дорога не в Неждановку, а в Пинаевку.

— А как же пройти в Неждановку?

Женщина, сидя на велосипеде, полуобернулась и указала рукой путь, пройденный Проклом. Досаду его смягчили плавные, завораживающие изгибы женского тела, вызвавшие в Прокле забытое чувство юношеского восторга, сравнимого лишь с прыжком с отвесной скалы в воду.

— …дойдете до просеки, повернете направо и, никуда не сворачивая, идите по ней. К вечеру будете в Неждановке, — закончила долгое объяснение велосипедистка.

— Странно, — молвил Прокл в замешательстве, — старик сказал, что там центральная усадьба.

— Ну, правильно, — улыбнулась женщина, — центральная усадьба лесничества, деревня Неждановка. Знаете что, садитесь на багажник. Я вас мигом довезу.

— Неудобно как-то, неловко, — смутился Прокл.

— Отчего же неловко? — удивилась велосипедистка.

— Ну, женщина везет мужика… Да и рюкзак у меня тяжелый. Раздавим велосипед.

— Садитесь, садитесь. Пустяки какие, — сказала женщина, разворачивая велосипед. — Ему не привыкать. Я на нем и сено вожу, и дрова, и картошку мешками. Что ему сделается, железу? Садитесь!

Велосипед катил Прокла по белоствольной просеке. Впрочем, он внезапно утратил способность к боковому зрению. Все его внимание сосредоточилось на упругом, теплом, красиво работающем женском теле. Он был совершенно очарован этой женщиной. Со спины она была еще привлекательнее. От нее исходил запах большой семьи — пельменей, парного молока, бани, основательного крестьянского быта. Возрождение погрязшего в пороках и пустяках рода человеческого, отрешенно философствовал Прокл, связано именно с такими женщинами. Больше надеяться не на кого.

Велосипед поскрипывал, но шел ровно и весело.

— Доверчивая она у меня, — между тем говорила женщина глубоким грудным голосом, — ластится к каждому встречному-поперечному. Попадется лихой человек — обидеть может. Много их нынче по лесам с ружьями шатается. А что у вас из мешка торчит, не ружье ли?

— Металлоискатель, — ответил Прокл бархатным голосом.

Голос этот внезапно появлялся у него при разговоре с красивыми женщинами. И чем красивее они были, тем бархатнее был голос. На этот раз Прокл превратился в мурлыкающего тигра.

— И какой же он металл ищет?

— Да любой.

— И золото?

— И золото.

— Я почему спрашиваю — как-то по весне картошку садила, да и обронила кольцо. К вечеру только и спохватилась. А кольцо-то обручальное. Да разве найдешь? Огород у меня — пятнадцать соток. Думала, буду осенью рыть картошку — найду. Сколько уж лет землю перелопачиваю, а кольца не видно. Плохая эта примета — кольца обручальные терять. Третьего мужа с тех пор хороню, — весело пожаловалась женщина. — Женихи меня теперь пуще огня боятся. А можно ли вашим искателем кольцо поискать?

— Отчего же нельзя, можно и поискать, — ответил Прокл, озадаченный высокой смертностью женихов в здешних краях, и спросил, вдыхая аромат тяжелого узла каштановых волос: — А часто ли автобусы до Неждановки ходят?

— Раньше, бывало, раза три на день, а сейчас отменили нам маршрут.

— Отчего же? — удивился для приличия Прокл, любуясь широкой спиной веселой вдовы.

— Редко кто к нам приезжает, — ответила она с толикой печали, — а чтобы кто уехал от нас — и не припомню.

— Вы же говорили направо, — снова удивился Прокл.

— Так короче, — успокоила его женщина, сворачивая на узкую лесную тропинку.

Велосипед вольно катился, убыстряя ход по косогору, но веселая вдова и не думала тормозить, лавируя между берез. В ушах свистел ветер, ветки все больнее хлестали по щекам. Чтобы избежать этих пощечин, Прокл прижался лицом к теплой спине и закрыл глаза. Старенький велосипед грозил рассыпаться на очередной кочке. Но страх разбиться с красивой женщиной лишь добавлял азарта. Велосипед пролетел по бревенчатому бесперильному мосту через заросший крапивой овраг, по дну которого струился ручей, и, как в облако, врезался в густой запах хвои. Велосипед перестал подпрыгивать. Почва под соснами была ровной и мягкой от бурых хвоинок. Между деревьями из-под земли выпирали грибами громадные валуны. Некоторые из них были величиной с дом, а макушки, покрытые мхами и лишайниками, имели вид крыш. Заброшенная людьми, окаменевшая деревня, кривые улочки которой заросли соснами. Белка взбежала по красному стволу, как по винтовой лестнице. Сорока, отстреливаясь короткими очередями, укрылась за лохматыми ветвями. Чем дальше углублялся Прокл в этот край, где деревни играли с ним в прятки, тем выше становились деревья и гуще травы.

Лесной полумрак вдруг взорвался светом — велосипед выкатился на просторную поляну, большую часть которой занимало озеро, столь чистое и безмятежное, что казалось просто дырой между двух небес. На дальнем его берегу между лохматыми, как мамонты, копнами белела хатка с золотой соломенной крышей. Крыша была высокой, кокетливой, словно хатка только что вернулась от модного парикмахера. Высокий зеленый плетень — талинка к талинке, аккуратный, как корзина, — отделял усадьбу от дикого и прекрасного места, ничуть его не уродуя. Из-за заднего плетня вытягивал жердяную шею, словно прислушиваясь к лесным звукам, колодезный журавль. Чуть поодаль стояли три могилы. Были они равны по высоте, одинаково утопали в цветах, но над одной из них возвышался католический крест, над другой — православный, а между ними стояла скорбная плита с полумесяцем.

— Ну, вот мы и приехали, — остановила женщина велосипед у плетеной калитки.

— Это и есть Неждановка? — в который раз за этот день удивился Прокл.

— Неждановка рядом, в трех верстах, — неопределенно махнула женщина рукой за озеро и сопку, покрытую сосной.

Из-под плетня, по-собачьи виляя крысиным хвостом, выползло мерзкое существо. Длинная морда кустилась клочковатой шерстью, маленькие глупые глаза блестели смородинками. Не сходя с велосипеда, вдова нагнулась и ласково потрепала тварь, издавшую восторженный писк.

— Крысатулечка моя, соскучилась по маме, соскучилась. Никто нас не любит, никому мы не нужны. Где же ты бегала, непоседа? У мамы все сердце изболелось, мама весь лес объехала, вся искричалась.

Крысобака, суетливо демонстрируя преданность, лизала полные руки вдовы узким, как у ящерицы, языком. Она изнывала от невысказанной любви. Время от времени тварь поводила острым носом в сторону Прокла. По всему было видно — запах незнакомца ей не нравился, но чудовищная любовь к хозяйке глушила все остальные эмоции. В свою очередь, Прокл нечеловеческим усилием воли сдерживал желание пнуть отвратительное существо.

— Это что за чудо такое? — спросил он, стараясь говорить без отвращения, но это плохо ему удалось.

— Это собачка наша, шалунья, — все тем же сюсюкающим голосом, с каким взрослые говорят с детьми, ответила вдова.

Она не могла наиграться со своей любимицей.

— Странная порода, — в замешательстве промолвил Прокл. — Откуда она у вас?

Разителен и притягателен был контраст красивой женщины с этой безобразной тварью.

Между тем крысобака перевернулась на спину, подставляя для ласк розовое, просвечивающее сквозь редкие пепельные волоски брюхо. Она попискивала от наслаждения и шуршала хвостом по земле.

— А нас порода не интересует. Не за породу любят. Беспородные мы. А откуда мы — и сами не знаем. Какая разница. Подкидыши мы.

— А не боитесь — без цепи?

— Чего бояться? От нас не убежишь, — сказала женщина, посмотрев через плечо на Прокла. — Зачем бежать, коли тебя любят?

Нагнулась над своим сокровищем еще ниже и пухлыми, нежными губами сочно чмокнула во влажный нос крысобаку.

Настроив металлоискатель на золото, Прокл, сделавши чрезвычайно серьезное лицо, медленно ходил из конца в конец огорода, захватывая полосу шириной в три грядки. В наушниках звучала волнующая музыка недр, полная тайны и предчувствия. Музыка земли, неслышная для других. Весь мир, вероятно, пронизан музыкой. Любое растение и любое существо. Вот эта полынь и эта женщина со странным именем Ива. И даже отвратительная Крыся, вынюхивающая молодые кусты картофеля, будто пародируя Прокла. Но нет музыки волнующее, чем музыка золота. Пронзительная и вибрирующая, как стрела, она всегда попадает в самое сердце, и человек на долю секунды теряет сознание.

Прокл рухнул на колени и вонзил пятерню в рыхлую землю. Выдрав ком чернозема, он растер его дрожащими пальцами. Сердце трепыхнулось голубиным крылом и замерло. Так оно замирает от любви и неожиданной халявы: на ладони сверкало кольцо.

— Оно? — спросил Прокл голосом, полным сияния золота.

Женщина осторожно взяла находку двумя пальцами. Подышав на нее, отерла о рукав.

— Должно быть, бабушка обронила, — ответила она, с сомнением разглядывая кольцо. — Рассеянная она была у нас. Что ни найдет, то и посеет. Старинная вещь.

Удивился Прокл, но ничего не сказал. Пошел дальше обшаривать огород.

Второе кольцо обрадовало вдову сильнее.

— Мамино, — заверила она Прокла. — Папа с войны привез. Трофейное. Уж так она убивалась, когда потеряла.

— Еще бы не убиваться, — согласился Прокл, — ценная вещь.

Третье кольцо нашлось в самом конце огорода, между подсолнухами, едва ли не под плетнем. В таком месте, что можно было бы и мимо пройти. Ему вдова обрадовалась больше прежних. Надела на палец и долго вращала кистью, любуясь солнечными зайчиками. Но когда Прокл выключил металлоискатель, женщина сильно удивилась:

— А что же вы дальше не ищете?

— У вас еще были замужние родственницы, — догадался Прокл.

— Нет. Но я три раза была замужем.

— И что же — все три кольца в огороде посеяли?

— Одно-то я в колодце утопила, — уточнила Ива.

Отыскалось и второе кольцо вдовы. Однако Прокл не поверил, что золота на огороде больше нет, и добросовестно обшарил его весь. Даже два камня у колодца на всякий случай перевернул. К его удивлению колец ему более не встретилось.

— Может быть, заодно из колодца достать? — не остыв от азарта, вызвался он.

Понравилось золото, как грибы, собирать. Эх, доберется он до Неждановки!

— Как бы воду не запоганить, — засомневалась женщина, — вода уж у нас больно чистая.

— Чистый колодец не запоганишь, — успокоил ее Прокл. — Очистится. Вы меня на журавле спустите, а уж я дно обшарю и воды не замучу.

Осмотрела его вдова теплым, жалеющим взглядом и засомневалась:

— А жердь не обломится?

— Да вы не смотрите, что я с виду плотный. Во мне и семидесяти килограмм не наберется, — успокоил ее Прокл. — Хорошо бы только сапоги найти. Желательно — болотные, охотничьи.

— Чего-чего, а этого добра хватает, — опечалилась вдова, — три ружья, три резиновых лодки, три спиннинга, сапог всяких не пересчитать, три безопасные бритвы, — и пошла к дому, утирая слезу.

У дверей обернулась:

— Размер-то у вас какой?

— Сорок третий, — приврал на размер для солидности Прокл.

На что женщина с гордостью и тихой ностальгией ответила:

— Меньше сорок пятого, пожалуй, и нет.

Жердь не обломилась, выдержала. А вот цепь оборвалась. С тоненьким, нежным звуком лопнуло самое первое от рычага звено.

Шлепнулся Прокл с шестиметровой высоты в ледяную воду с силой взрыва, и долго еще падающая цепь колотила его по макушке, вызванивая знакомую мелодию.

— Ах, горе-то какое, — заголосила вдова, — сгубила я соколика ясного, залетного…

Приятно, когда красивая женщина называет тебя соколиком. Мокрый Прокл молчал, наслаждаясь причитаниями, желая послушать о себе еще что-нибудь в этом духе. Однако поэтическое оплакивание длилось недолго. Склонившись над срубом колодца, женщина перешла на прозу.

— Живой ли, торопыга? — спросила она гулко.

— А что со мной сделается? — ответил Прокл бодро, но с долей сомнения, на всякий случай ощупывая себя в поисках ссадин, ушибов, вывихов и переломов. Не обнаружив травм, угрожающих жизни, он принялся обшаривать дно, холодное, как лед.

— Однако глубокий у вас колодец, — сказал он то ли с одобрением, то ли с осуждением.

— Первый муж рыл, Теодор, — гулко вздохнула наверху вдова, — аккуратный был человек, хозяйственный.

— А цепь кто привязывал? — перебил ее Прокл.

— Кажется, Исмаил, — ответила вдова, подумав. — А может быть, и вру. Может быть, Федор. Как же мне теперь вас оттуда вычерпать? Пропади пропадом это золото!

— Поищите какую-нибудь веревку.

Из колодца было слышно, как загудела земля под ногами вдовы, бегущей к дому.

Кольцо Прокл нащупал быстро. Но, помня об удивительной рассеянности женщин этого дома, тщательно обследовал все дно. Однако ничего, кроме трубки, двух тарелок, нескольких ключей, ковша, вилки, портсигара и карманных часов, не нашел.

Промокший, дрожал он на дне колодца, согреваясь мыслью об обеде, которым непременно накормит его вдова. С удовольствием похлебал бы он сейчас горячий деревенский борщ и от пельменей не отказался бы. В мечтах своих он зашел довольно далеко, полагая, что за труды свои достоин и баньки. Эх, хорошо бы плеснуть на каменку настой из лесных трав, и в жарком, ароматном облаке похлестать себя березовым веником. Причем в пряном этом пару представилась ему отчего-то и румяная вдова.

Но в это время, прервав приятные фантазии, без предупреждения полетела сверху, раскручиваясь, толстая веревка.

Удивился Прокл, но смолчал. Привязал к концу веревки цепь и сложил все находки, кроме кольца, в ведро. Слегка вибрирующим от переохлаждения, но все еще бархатным голосом попросил вдову закрепить веревку к столбу. Но когда он уперся ногами в сруб колодца, его вдруг с легкостью необыкновенной, словно ведро с водой, потянули вверх. С намокших одежд пролился короткий, но обильный дождь. «Ну и силища у этой женщины», — в который уж раз удивился Прокл.

Казалось, что в этот день ничего более его не удивит. Но велико же было изумление Прокла, когда вместо миловидной вдовы он увидел мрачного мужика совершенно невероятных размеров. Если бы рубашку с его плеча повесить на плечики, вряд ли бы нашелся шкаф, в котором она могла бы разместиться.

— Кто такой, почему не знаю? — сверкая темными, ревнивыми очами спросил мужик.

Прокл представился и протянул незнакомцу руку. Но тот руки не пожал и имя свое не назвал, а лишь спросил с подозрением:

— Ты чего в колодце делал?

— Кольцо искал, — ответил Прокл, стуча зубами от холода и неприятных предчувствий, и в доказательство продемонстрировал мужику находку.

— Ах, ты кольцо искал! — отчего-то обиделся мрачный незнакомец и вдруг тяжелым, как утюг, кулаком припечатал Проклу в лоб.

Кольцо, сверкая на солнце, по крутой траектории улетело в колодец. Но как оно булькнуло, Прокл не услышал. Мрак покрыл его очи.

Когда сознание прояснилось, Прокл обнаружил себя медленно бредущим по незнакомому лесу следом за крысобакой. Ноги его были широко расставлены, а руки вытянуты вперед. Сначала он подумал, что это сон: настолько смутно вырисовывались из окружающего тумана зеленые и белые стволы. Однако, по мере того как глазам возвращалась способность фокусироваться на предметах, Прокл обнаружил в фантастических деревьях осину, березу и боярышник. К нему вернулось обоняние. Сладкий запах дремучей лесной прели ударил в слабую голову, как стакан спирта. Он услышал треск сучьев и шелест листьев под ногами. И эти звуки едва не оглушили его.

— Пошла! — сказал он крысобаке и сел на поваленный ствол осины, не в силах перешагнуть его.

Планета тихо покачивалась.

Крысобака уселась напротив. Ее маленькие красные глазки смотрели с такой преданностью, что Проклу стало неловко.

— Пошла, пошла, — сказал он менее враждебно.

Уловив изменения в интонации, крысобака задрожала от любви. Она вертела хвостом, перебирала лапами и издала страстное верещание. Не в силах справиться с чувствами, она подпрыгнула и лизнула Прокла в нос. Ничего более омерзительного за всю свою жизнь он не испытывал. Отброшенное ударом ноги безобразное существо улетело в кусты шиповника. Визг был похож на плач обиженного ребенка. От жалости к любвеобильному уродцу и стыда за себя Прокл выругался. Он сбросил с плеч рюкзак, но не обнаружив в нем ничего съестного, сказал сердито:

— Пошла, пошла домой.

Не в силах смотреть на обиженное им животное, Прокл поднялся и побрел прочь, даже не пытаясь определить стороны света. Какая разница, где здесь юг, где север, если не знаешь, что тебя ждет на юге или севере. Сзади шуршала прелой листвой крысобака, но Прокл не оборачивался и не прогонял это существо из сна. Нежно потирая шишку на лбу, он размышлял о странном способе местных женихов знакомиться с пришлыми людьми. Конечно, красивая женщина сама по себе — достаточный повод для ревности, но зачем же так горячиться? В конце концов, колодец — это не бельевой шкаф. Прокл пытался вспомнить, что случилось после того, как он был повержен наземь, но память отказывала ему в этом. Ничего кроме похмельного гула в голове… Однако нет ничего досаднее, чем неотмщенная обида. Придя в себя, следовало бы достойно ответить этому деревенскому Гераклу, врезать что было сил в челюсть. Впрочем, вряд ли бы ему удалось одержать победу над великаном. В этом бугае уместилось бы, как минимум, три Прокла и еще бы осталось на маленькую собачку. Прокла несколько успокоило сравнение жениха вдовы с разъяренным бугаем. Не станет же уважающий себя человек вызывать на рыцарский поединок тупоголовое, к тому же рогатое, животное. Однако же как бы там ни было, а скверно быть побитым без вины, скверно чувствовать себя слабым и одиноким в чужом краю среди незнакомых людей.

Прокл обернулся, но не увидел крысобаку. Он посвистел, но никто ему не ответил.

Стемнело. Комары, преследовавшие Прокла в душном полумраке леса днем, к ночи совсем озверели. От гула миллионов ничтожеств можно было оглохнуть. Прокл с тревогой подумал, что на всю эту рать у него не хватит крови, а обезопасить себя от них во время ночлега он вряд ли сумеет. Представив тучу из миллионов капелек собственной крови, улетающую на прозрачных крылышках прочь от бледного трупа, Прокл снял рюкзак и принялся обхлопывать карманы в поисках спичек, как вдруг почувствовал запах жарящегося мяса. До этой секунды он и не подозревал, насколько голоден. Повернув нос на запад, откуда струился теплый, вкусный ветерок, он увидел за деревьями трехэтажное здание, пятнадцать окон которого одновременно осветились изнутри. Мерцающий, неверный свет был тусклым, но живым, и даже уютным, поскольку неразрывно сочетался с запахом поджариваемого на открытом огне мяса. Стараясь не особенно шуметь, Прокл подкрался поближе и заглянул внутрь через оконный проем.

Это был каменный остов без потолков и крыши, с закопченными давним пожаром стенами. На третьем, недосягаемом этаже висел не тронутый огнем портрет. Неизвестный Проклу политический деятель прошедшей эпохи с сердитой важностью и некоторым недоумением смотрел вниз на мужичка у костра. Был мужичок и без того невысокого роста, а масштабы этих многооконных руин и вовсе делали его карликом. Сверкая позолоченными дужками очков, он сушил портянки и тихо матерился, отворачиваясь от едкого дыма. Розовый, трепетный язык костра нежно лизал янтарно-бронзовую, истекающую скворчащим жиром тушку, нанизанную на обугленную палку. Это был, как показалось Проклу, молодой поросенок. Если бы сейчас в глубине леса запели сладкозвучные сирены, фиг бы они заставили отойти Прокла от этого юного поросенка хотя бы на шаг. Вблизи притяжение запаха было непреодолимым. Мужичок расстелил портянку на колене и, сморщив лицо, перевернул поросенка янтарной стороной вниз.

— Эй, друг, — окликнул его Прокл, — как пройти в Неждановку?

— Водка есть? — спросил мужичок, не обернувшись.

— Нет, — слегка растерялся Прокл.

— Какой же ты мне друг, если у тебя водки нет, — подивился наглости Прокла мужичок.

— Значит, к Неждановке дорогу не знаешь? — смутившись, переспросил Прокл.

— Сам не знаешь, что спрашиваешь, — осерчал мужичок, встряхивая над костром портянку, от чего огонь в панике заметался, а гастрономическая волна вкусного, теплого ветра окатила Прокла с головой. По стенам заходили угрюмые тени, а кусты полыни, проросшие сквозь обугленные половицы, зашевелились, как живые.

— А что такое? — испугался Прокл.

— А то, что в преддырье ты попал.

— Ну?

— Подковы гну! Ты бы еще про Замановку спросил, — с сарказмом хмыкнул мужичок. — Не выбраться тебе из дыры. Не отпустит дыра. Закрутит воронка. Кого ни спросишь, да вот, скажут, Замановка, в трех верстах. Только этими тремя верстами все подошвы стопчешь. Сдается мне, нет со стороны дыры ни Неждановки, ни Замановки.

— Как же нет, когда я три дня как в Самановке был, — возразил, облизываясь, Прокл.

— Я о чем и говорю: со стороны города Самановка как бы есть, а со стороны дыры ее как бы и нет, — подавив всплеск эмоций, терпеливо объяснил человек у костра. — Только правильно Замановка, а не Самановка.

— Я сам видел — Самановка, — упорствовал Прокл.

Мужичок своим снобизмом раздражал его, в то время как жареный поросенок вызывал нежные чувства. Прокл стоял с внешней стороны оконного проема, отбиваясь от комаров. Поняв, что приглашения присесть к огню ему не дождаться, он перебросил рюкзак внутрь.

— Самановка, Замановка — какая разница, — никак не отреагировав на вторжение, мрачно рассуждал мужичок. — Может быть, переименовали, а может быть, со стороны города — Самановка, а со стороны дыры — Замановка. Очень может быть что и так.

Лицо его вблизи показалось Проклу интеллигентным и чрезвычайно желчным. Профиль — хоть на валюте рисуй. Золотая оправа очков, серебро клинообразной бороды, обширная лысина и драная фуфайка придавали ему сходство с академиком на уборке картофеля. И хотя аромат портянок слегка портил впечатление презрительного диссидентского благородства, однако же янтарный поросенок перебивал этот вульгарный запах, и Прокл посчитал, что был излишне фамильярен с незнакомцем.

— Так вы идете в Самановку? — спросил он, присаживаясь на рюкзак к костру, пожирая глазами нежную плоть дичи.

— Бесполезное дело, — с мрачной печалью ответил интеллигентный мужичок, изящно переворачивая портянку, — пятый год уж как иду. Всего три версты, а дойти не могу.

— И что у вас там?

— Психбольница.

— Понятно, — слегка отодвигаясь, сказал Прокл.

— Чего тебе понятно? Работаю я там. Главврачом. Я нормальный. Это мир с ума сошел.

Мужичок отдернул от огня подпаленную портянку, поплевал на прожог и спросил:

— Закурить есть?

— Не курю.

Мужичок тяжело вздохнул, с осуждением покачал головой и, покопавшись за пазухой, достал непочатую пачку «Соверена»:

— Курить будешь?

Посмотрел на него Прокл с подозрением и спросил, дождавшись, пока собеседник выпустит первую, самую кайфовую порцию дыма:

— Я что-то не въезжаю: говорите — Замановки нет. Но там есть психбольница. И вы в ней работаете. Главврачом.

— Что же тут непонятного, — рассердился главврач. — В Самановке, со стороны города, есть психбольница. А в Замановке психбольницы нет, потому что Замановка — это то, что со стороны дыры.

— И как же вы попали в эту дыру?

— А то не знаешь, как в дыру попадают! Или пошлют, или по дурости из любопытства. Иногда по любви. Но чаще всего из жадности. Я, например, по грибы ходил. А где их еще искать, как не в дыре? Таких грибов, как здесь, нигде больше нет. Как, как… С печки бряк.

— А вот Неждановка, — спросил Прокл вкрадчиво, опасаясь вызвать гнев главврача своей непонятливостью, — она как — с какой стороны? Вы вообще-то слышали про такое село — Неждановку?

— Как не слышать, — обиделся главврач, — у нас санитаркой работала одна неждановская. Ничего не скажешь — красивая девка. Идет в халате по коридору — дзинь-дзинь-дзинь — звенит, как колокольчик. Ногу сломала. Лестницы у нас там крутые. Кость неправильно срослась. Так замуж и не вышла. Тамарой звать.

— И где же она, эта Неждановка? — прервал эти приятные воспоминания Прокл.

Главврач, не поворачивая головы, скосил на надоедливого гостя негодующий глаз.

— Дурачком прикидываешься? Какая тебе Неждановка со стороны дыры?

— Да-а-а-а, — заскучал Прокл, — влипли. Что делать-то будем?

— Да уж известно что, — со зловещей холодностью сказал мужичок и впервые повернулся к собеседнику анфас, обнаружив при этом неприятный дефект: на невидимой до этого Проклу стороне лица отсутствовал глаз. То есть он не был выколот или выбит, его просто вообще не было, с рождения. Ровное, гладкое место — и все. Главврач сделал рукой властный жест, приказывая подставить ухо поближе. Шепот его был погож на клокотанье кипятка в чайнике:

— Надо дыру вывернуть наизнанку. Понятно?

— Чего не понять, — отстранился Прокл. — Козе понятно.

— А зачем тебе в Неждановку? — неожиданно грозно вскричал главврач. — Чего ты там потерял, в этой Неждановке?

И вдруг снова перешел на шепот:

— Только жалко ее наизнанку выворачивать. Я тебе так скажу — настоящая жизнь только в дыре и возможна. Вывернешь ее — куда прятаться? — и снова закричал: — У нас один тоже такой лежал, из Неждановки. Нумизматом прикидывался. Монеты на кладбище искал, мерзавец!

Прокл отодвинулся, подумывая о самообороне, но главврач широко улыбнулся, обнаружив щербатость, и сказал ровным, спокойным голосом:

— Вывернуть дыру наизнанку можно запросто. Слушай сюда. Пузырь под озером, так? Под пузырем пять этажей, так? Лабиринт. Все в желтом. И тихо. А сверху посмотришь — озеро как озеро. Рыба плещется, кувшинки. Утки в камышах. Запомни название — Линевое. Здесь два Линевых. А пузырь в том, где серебряные тополя с южной стороны растут, а другой берег голый, каменистый. Пузырь в лунную ночь с кручи видать, когда ряби нет. Просвечивается. И они, в желтом, туда-сюда, туда-сюда снуют. Рыбы носами в пузырь тычатся. Линь золотой. Надо этот пузырь проколоть. Только, слушай сюда, снаружи его не проколешь. Надо как-то исхитриться внутрь попасть. Проколешь изнутри — дыра и вывернется наизнанку.

Главврач сочно чмокнул и показал руками, как смачно лопнет пузырь и все это вывернется наизнанку.

Раскрывши главную тайну дыры, он вздохнул с облегчением, но, вспомнив о дефекте лица, резко повернулся к Проклу непорченым профилем, сказав строго:

— А в Неждановку не ходи.

— Почему?

— Нельзя. Уходи из дыры, пока воронка не закружила.

— Куда идти-то?

— Из дыры один путь: по своим следам, пятясь задом. След в след, след в след… Только не выйдет у тебя след в след. Наплутал много. Непременно оступишься. Вернешься, а там уже все по-другому. И лес другой, и люди другие, и говорят на чужом языке. Так уж устроена дыра: не хочешь что-то терять — не уходи. А ушел — обратной дороги нету.

— Что же делать? — спросил Прокл сумасшедшего, заинтригованный его странной логикой.

— А ничего не делать, — ответил тот, зевая, — в дыре тоже жить можно. Только вывернуться надо.

— Как вывернуться?

— Наизнанку.

— Зачем?

Главврач понюхал портянку, проверяя степень готовности, и, удовлетворенный, ответил солидно:

— Затем, чтобы дыре соответствовать. Трудно жить невывернутым в вывернутом пространстве.

— И как это — вывернуться?

— А ты не беспокойся. Вывернут, — успокоил его главврач, аккуратно укутывая ногу в горячую портянку.

— Готово, — ткнул Прокл прутиком в сочный бок поросенка, — можно пробовать.

— Кто попробует, а кто посмотрит, — осадил его мужичок в золотых очках и хихикнул, довольный.

Прокл смутился.

— Хлеб есть? — спросил главврач, снимая поросенка с огня. — Давно я хлеба не видел. Забыл как пахнет.

Прокл скорбно замотал головой.

— А что у тебя есть?

— Да вот, — раскрыл рюкзак Прокл, — металлодетектор, спальник, книга…

— Книга? — вскричал главврач, вскакивая. — Ты сказал: «книга»?

В стеклах его очков жарко металось пламя, губы и протянутые руки тряслись. Сиплым, внезапно севшим голосом он прошептал:

— Дай!

И бухнулся на колени.

Привыкший к странностям владельца жареного поросенка, Прокл тем не менее оторопело уставился на него.

— Мне бы только посмотреть, — взмолился тот, неправильно расценив молчание Прокла, и быстро-быстро зашагал к нему с протянутыми руками, не вставая с колен. Большеголовый карлик с горящим глазом.

Вырвав из рук Прокла книгу, главврач раскрыл ее наугад и, все так же стоя на коленях, впился единственным глазом в серые строчки. При этом он жадно урчал и дрожал всем телом. Холодный пот выступил на его крутом черепе.

— Я возьму кусочек? — спросил Прокл, выламывая у поросенка мясистую ляжку.

Главврач посмотрел на него непонимающим, потусторонним взглядом и пробормотал вежливо:

— Конечно, конечно! Кушайте, кушайте…

После чего окончательно погрузился в текст и уже ни на что не обращал внимания, а только мелко дрожал и время от времени всхлипывал и облизывался.

Первую ляжку Прокл по-волчьи рвал зубами и глотал сочные куски не жуя. Набив желудок, он тем не менее не заглушил голод. Отломив вторую ляжку, Прокл протянул ее одноглазому, но тот к его радости отмахнулся, предпочитая пищу духовную. С каждой новой порцией мяса Прокл ел все медленнее.

— Интересно, — дожевывая хвостик, спросил он погруженного в запойное чтение сторожила дыры, — а этот поросенок домашний или дикий?

— Что, какой поросенок? — не понял главврач, но, осмотрев поверхностным взглядом груду тщательно обглоданных костей, ответил равнодушно: — Ах, этот. Этот дикий.

И вновь погрузился в запойное чтение. Вот что он жадно, как Прокл мясо, глотал строку за строкой: «Если вам скажут ученые мужи, что пространство и время связаны неразрывно, вы можете соглашаться и не соглашаться. Дело в том, что между пространством и временем есть маленькая щель. Невидимая винтообразная трещинка. Обнаружить ее невозможно. Но еще труднее протиснуться между невидимыми, но все сокрушающими жерновами. Даже боком. Даже после сорокадневного поста. Материальное существо способно лишь на секунду-другую заглянуть в запредельную щель одним глазом. Если с вами случится такая оказия, мой совет: используйте глаз, который вам наименее дорог…»

Читая эти откровения, главврач, потерявший больницу, посматривал поверх книги на Прокла единственным, но зорким глазом. И когда тот, отяжелев от обильной пищи, свалился у костра и заснул, психиатр пробормотал со злорадством, слегка разбавленным жалостью:

— Э-хе-хе, придурь русопятая! Сколько их не учи, а так простодырыми и живут. Поросенок! А ты попробуй излови здешнего поросенка. Надо же — пропуск в Задырье на крысобаку променял! Сколько этих тварей по лесу шлындает, а пропуск — он один. А крысобака, видать, домашняя была — во-первых, упитанная, а, во-вторых, ласковая.

С этими словами, прижав к себе обеими руками книгу неизвестного миру философа, одноглазый крадучись, на цыпочках отошел от костра и вскоре растворился в темноте, как сахар в чае.

Прокл нес на плече столбик от узорной чугунной ограды. Он был тяжелым, но очень красивым. Особенно набалдашник: четыре лица смотрят на четыре стороны света и у каждого — свое настроение. Жалко было бросать это произведение искусства в сырой, сумеречной чаще. Хотя и тащить неизвестно куда было глупо. Разве что назло чужому голосу. Прокл уже совсем было решил бросить приятную ему, но бесполезную вещь, как лес внезапно посветлел и кончился.

Пошли бесконечные огороды, обильно заросшие сорняками. Бурьян — выше человеческого роста и стоял так часто, что не давал упасть хрупким, обветшавшим плетням, колья которых прогнили от земли и стали доступны дождевым червям. Забор, через который попытался перелезть Прокл, рассыпался под ним в прах. Однако упругий бурьян, густо перекрученный «березкой» в белых, как бабочки, цветах, не пропустил через себя. В этом сорняке Прокл запутался, как щука в сети. Пройдя вдоль череды узких и длинных огородов, он спустился в низину. Земля в этом месте была коричнево-рыжей от глины, с белыми пятнами солончака, а огород представлял собой бесплодное, высохшее дно лужи, растрескавшееся от зноя такыром. Рыжие в трещинках плитки с белыми разводами и приподнятыми краями хрустели под ногами, как панцири мертвых черепах.

По этому проходу Прокл вышел на улицу. Перед домами, изъеденными древоточцами, стояли высохшие деревья без коры. Дожди и солнце сделали суходрев голубым. В носу першило от трухи. В вымершей и выцветшей деревне было тихо, пыльно и ветрено. Ни собак, ни ворон, не воробьев. Лишь равномерно гудел ветер, волнуя бурьян и раскачивая деревья. Казалось, этот звук исходил от вибрирующего солнца, зависшего в пустоте выцветшего неба. Прокл хотел заглянуть в окна ближайшего дома, но густая непроницаемая пыль изнутри и снаружи, покрывшая стекла, не дала ему это сделать. Он лишь услышал мерзкий шорох тьмы невидимых жуков-древоточцев.

Свернув в переулок, Прокл увидел посредине дороги, состоящей из пыли, изрисованной ветрами в мелкие узоры, туалет, сколоченный из догнивающего горбыля. Рядом с ним спиной к Проклу на корточках сидела женщина в цыганских одеждах. Цветные юбки парашютом накрыли пол-улицы. Следов, ведущих к женщине, Прокл не увидел. Он подумал, что женщина мертва. Но, когда подошел поближе, она внезапно оглянулась, напугав Прокла резвостью движений. Молодое славянское лицо ее было лицемерно плаксиво, как у профессиональной нищенки.

— Что, внучек, не узнаешь свою бабушку? — спросила она голосом профессиональной нищенки с притворной обидой.

Попрошайка была значительно моложе Прокла. Почти девочка. Но сквозь юную хрупкость проглядывала циничная, порочная мудрость смерти. Склонив голову набок, она смотрела на Прокла злым глазом, прищурив другой от солнца. Розовый герпес на губах, щека и подбородок были смазаны чем-то липким вроде яичного желтка. Она попыталась улыбнуться, но вышел собачий оскал, обнаживший гнилые зубы.

За спиной лжецыганки раскачивался, поскрипывая, дом. Обыкновенный деревенский дом, срубленный из березы, но в три этажа, весь высохший, раздираемый изнутри громадной осиной. Толстые ветви и сучья с содранной корой торчали из окон, двери, печной трубы и дыр в крыше. Дом был приподнят пронзившим его деревом над рассыпавшимся каменным фундаментом, и в просвете обрушившихся звеньев был виден мрачный провал погреба, белеющий переплетенными корнями. Стояла томительная тишина, нарушаемая лишь ровным ветром да челюстями насекомых, пожирающих взорванное живым медленным взрывом жилище.

Неожиданно женщина бросилась к Проклу.

В брезгливом ужасе отпрянул он от нее, бросив под ноги чугунный столбик, увенчанный четырехликим шаром.

— Негодник, ты сломал бабушке ногу! — вскричала самозванка.

Прокл побежал прочь от нее. Бежать с болтающимся за спиной рюкзаком было неудобно. Со стороны это выглядело, наверное, смешно: здоровый мужик, нелепо задирая ноги, удирает от маленькой девочки, но Прокл не помнил себя от страха. Оглядываясь, он видел, что девочка-старуха настигает его. Подобрав тяжелые, пестрые юбки руками, она прыгала на одной ноге. Шуршали одежды, и клубилась пыль.

Ограда, отделявшая мертвую деревню от леса, рассыпалась с гнилым шелестом, и Прокл вбежал под тень голубых деревьев.

Его преследовательница остановилась у рухнувшей ограды. Прикрывая лицо концом косынки, отчего обнажилась бритая голова, она мерзко ругалась и непристойно жестикулировала.

— Чего тебе от меня надо? — отдышавшись, крикнул ей Прокл.

Маленькая женщина сделала умильное лицо, протянула к нему руки и, мелко шевеля тонкими пальцами, засюсюкала:

— Внучек, иди к своей бабушке. Бабушка должна наказать тебя.

Запах, исходящий от деревьев, был так горек, что от него слезились глаза. Видимо, он и остановил девочку-старуху.

— За что же меня должна наказать бабушка?

Лицо преследовательницы исказила гримаса, и на Прокла обрушился поток сквернословия.

Он внимательно осмотрел странные голубые деревья, потрогал бархатный бок мощного ствола. Это была полынь. Несомненно — полынь, но уж очень высокая: бледная синева вершин сливалась с небом где-то на тридцатиметровой высоте.

— Куда же ты, внучек? — жалобно запричитала вслед цыганка. — У бабушки вава. У бабушки ножка болит. Пожалей бабушку.

Прокл оглянулся. Залитое слезами лицо юной старухи покрылось аллергическими пятнами. Стоя на коленях, она тянула к нему слабые, тонкие руки, все в ссадинах, прыщах и цыпках. Мертвую деревню за ее спиной, трухлявые дома, огороды, забитые сизым сорняком, заливал ровный свет. Выдуваемый ровным ветром вид этот был смертельно печален и трогал сердце, как далекое, смутное воспоминание.

Он отвернулся и пошел прочь через горький полынный лес.

Однако, пройдя его насквозь, на обратной стороне Прокл вновь увидел самозванку. Размазывая по распухшему, грязному лицу слезы, она причитала: «Крысатулечка моя, солнышко, сожрали тебя, бедная моя. Обглодали твои косточки белые…»

Прокл вернулся в глубь леса и, выбрав направление наобум, зашагал, куда ноги выведут. Но сколько бы раз он ни повторял этот маневр, в какую бы сторону ни бросался, всякий раз на выходе из леса его встречала оплакивающая крысобаку маленькая женщина. Увидев его, она грозила крошечным кулачком.

Под вечер, плутая в лесу, Прокл наткнулся на зеленый шар перекати-поля. Размером он был с четырехэтажный дом. Под его густопереплетенной кроной у самого основания — короткого, но очень толстого ствола — Прокл обнаружил полуразвалившуюся, засыпанную лесным хламом землянку. С трудом открыв дверь, он увидел, что она полна книг. Расплывшейся кучей, вершина которой почти касалась потолка, они лежали прямо на полу. От них исходило тепло и сухость. Все книги были без обложек, видно, когда-то их приготовили для сдачи в макулатуру. Уставший Прокл сбросил рюкзак и упал в это книжное месиво. Вечерний ветер зашумел в кронах полынного леса, в пыльном окошке показалась звезда Полынь, в книжной куче уютно шуршали мыши. Прокл глубоко вздохнул, втянув в себя приятный запах старых книг, закрыл глаза и уснул.

Проснувшись поутру, он поднял первую попавшуюся под руку книгу и углубился в чтение. Никогда он не испытывал такой защищенности. Есть ли в этом мире надежнее убежище, чем хорошая книга? Вряд ли. Душа его и чужая душа были полны умиротворения. Время от времени он отрывался от книги, но лишь для того, чтобы с наслаждением потянуться и испытать удовольствие при мысли, что теперь некуда и незачем спешить. А впереди еще столько книг! Он растворялся в блаженном спокойствии и основательности старых книг, читая их одну за другой, не выбирая. Читал, пока позволял свет. Как только темнело, он накрывал лицо шалашом недочитанной книги и засыпал. А просыпаясь поутру, приподнимал том, находил нужную строку и уходил в другой мир. Были ли это стихи, проза, книги по искусству, научные и философские трактаты, учебники, сборники рецептов или справочники — все ему было одинаково интересно, захватывающе. Одно вызывало досаду: у всех книг были вырвана семнадцатая страница.

Спустя несколько суток для очистки совести он вновь попытался выйти из леса, но, встретив у его границы бритоголовую стенающую цыганку, обрадовался своей обреченности. Он побежал к землянке, но никак не мог отыскать ее. Потеряв всякое самообладание, проклиная себя за легкомыслие, он метался по полынному лесу несколько суток. И, когда наконец наткнулся на зеленый шар, не сумел сдержать слез облегчения. Зарывшись лицом в растрепанные страницы, обнимая кучу книг, он дал себе слово никогда больше не покидать это благословенное место.

Правда, однажды он решил прозондировать почву полынного леса металлоискателем, однако при этом не отходил далеко от землянки. Не прошел он и двух метров, как запело золото. Взрыхляя землю складным ножом и выбрасывая ее руками, он углубился на метр, но ничего не встретил. Между тем в наушниках ясно звучал призывный голос золота. Почти к вечеру Прокл наконец достиг нужной глубины. Белый череп с остатками волос улыбался ему золотыми зубами.

Прокл закопал чужую могилу и уже не повторял попыток, хотя земля вокруг так и кричала золотом. Но этот некогда так волновавший его звук больше не трогал душу. Наоборот, он представлялся криком золотозубого черепа и заставлял испытывать легкое чувство стыда, какое известно человеку, который позволил разыграть себя. Скорее всего на месте полынного леса когда-то было богатое кладбище, и золотозубые мертвецы хохотали сейчас над Проклом в своих сырых могилах.

Есть ему уже давно не хотелось. Но он не чувствовал слабости. По мере того как тело его, пожирая самое себя, растворялось, к нему возвращалось забытое ощущение детского сна, божественного всесилия. Он почти не сомневался, что при желании может преодолеть даже земное притяжение. В голове исчез шум, а вместе с ним и головной болью — чужой голос. Так ясно он уже давно не видел мир. Ничего не отвлекало Прокла от книг — ни горький запах полынного леса, ни ровный вой ветра, ни случавшиеся иногда дожди. Самые сложные вещи давались ему без всяких усилий. Однажды, читая очередную книгу, он испытал странное чувство и, лишь дочитав до половины, понял в чем дело: она была на иностранном языке. Что это был за язык, он так и не разгадал, хотя все, что писалось в книге о квантах, понял отлично.

Перед сном на него накатывалась тихая волна невыразимой жалости к себе и в то же время ни с чем не сравнимого счастья. Затерянный в полынном лесу, он думал, что именно о таком месте и таком образе жизни всегда и мечтал. Его душа постепенно сливалась с печальной материей вечности.

Но однажды холодным утром живая тень закрыла оконце. Сквозь затуманенное стекло кто-то смутный всматривался внутрь землянки.

В бледном пятне лица с синими провалами глаз Прокл угадал девочку-старуху.

Когда лицо, медленно синея, удалилось от окна, а тень, выцветая, превратилась в небо, Прокл тихо поднялся. От этих усилий он запыхался, словно поднялся на заснеженный пик. Сердце сотрясало Вселенную.

Прокл прижался спиной к стене у дверей, и, когда вошла преследовательница, он толкнул ее на жалкие останки непрочитанных книг. В миг, когда его ладони коснулись слабых детских плеч, отвращение и жалость к этому бритоголовому существу вытеснили страх. Гнилозубая упала на пол, как падает неживое, и сложенные у стен в поленницы прочитанные книги с шорохом обрушились на нее, похоронив под бумажной лавиной.

Прокл выскочил вон из землянки и побежал что было сил прочь.

И хотя сил было мало, но очищенное голодом тело казалось совершенно невесомым. Он не бежал, а как бы летел сквозь отцветший полынный лес. И если бы не густота бледно-синих ветвей, Прокл не сомневался, что, стоило чуть сильнее оттолкнуться от земли, и он бы взлетел.

Шелестя юбками и повизгивая, девочка-старуха настигала его. В неукротимой злобе она швыряла в него растрепанной книгой. Если бы всякий раз преследовательница ни останавливалась, чтобы поднять ее, Прокл был бы давно схвачен.

Прокл бежал, не оглядываясь, даже когда, трепеща листами, книга ударялась о спину. Он знал, что стоит ему оглянуться — и невесомое тело его остановится, парализованное страхом.

Лес редел. Сквозь голубые стволы Прокл увидел надвигающуюся из степи стену густого молочного тумана — громадное, клубящееся облако ползло слизняком на брюхе. Прокл, задыхаясь, ускорил бег, торопясь спрятаться в его непроглядности.

Прокл нырнул в туман, и облако вспучилось безветренным и беззвучным, прозрачным взрывом. Вспузырилось пространство, отсекая преследовательницу.

Бестелесные, прозрачные ладони оградили Прокла от напастей прошлой жизни и плутанья по преддырью.

Внутри пузыря все было по-другому: запахи, звуки, настроение.

Прокл осторожно потыкал пальцем оболочку, опасаясь проткнуть ее ногтем. Была она не толще мыльного пузыря и совершенно невидима. Лишь солнечные блики играли порой на невидимых стенках, да на внешней стороне от земли клубился густой туман, обнаруживая выпуклость. Пузырь мягко спружинил под пальцем. Прокл надавил чуточку сильнее — броня! Холодная, как лед, прозрачная броня.

Маленькие детские руки, в цыпках и ссадинах, просветились из внешнего тумана. Грязные ногти в тщетной злобе царапали воздух. Между ними и пальцем Прокла не было ничего, однако ни звука не доносилось ОТТУДА.

Прокл осмотрел мир внутри пузыря.

Слева тревожной глубиной синело знакомое озеро. Ослепительно белые гребешки волн передразнивали своей стремительностью кружащих над ними чаек. Крики их были свежи, как первые звуки Земли. Справа на красных ногах реликтовых сосен и белых стволах берез как одна большая крона шумел знакомый бор. Его можно было узнать с закрытыми глазами — только по грибному запаху. Не было никаких сомнений — Прокл видел Глубокое озеро и Бабаев бор. Но на знакомых холмах, где когда-то стояла Новостаровка, сияло светлое селенье из снов, при виде которого не было сил сдержать слезы. Жилища, в которых достоин жить человек.

«Ну, вот и вернулся я в свою небесную Новостаровку», — подумал Прокл, и душа его возликовала.

Он стоял на дороге, уткнувшейся в стену пузыря. Гладкой и теплой, как доски пола деревенского дома в летнюю жару. Дорога была разрисована травами и лесной земляникой. По ней навстречу Проклу шел белобородый, слегка хмельной человек в белой рубахе навыпуск. На темной лысине его сидела бабочка. Когда человек подошел настолько близко, что можно было разглядеть расцветку ее крыльев, — пронзительно синие иконные глаза заглянули ему прямо в душу.

Прокл, поклонившись, поздоровался, не зная, как нужно вести себя в раю.

Старик был босым. Обе ноги были правыми.

— Здорово, коли не шутишь, — ответил хмельной ангел и почесал в недоумении затылок, вспугнув бабочку. — Вроде нездешний, а без нимба. Почему так?

Прокл поднял глаза, пытаясь разглядеть пространство над собственной головой, но, не обнаружив сияния, в смущении пожал плечами. Выходило, что в рай он попал не по правилам. Без оснований на то.

Старик между тем подошел к стенке пузыря за спиной Прокла и деловито попинал ее. Не обнаружив изъяна в ограде, он сказал:

— Оно и хорошо, что без нимба. Одна вонь от них да смрад. Иной зайдет, особенно из начальства, — веришь нет, дышать нечем. Будто болон жгут.

Старик прошел вдоль прозрачного забора влево, вправо, все общупал — нет дыры.

— Где проскочил-то? — спросил он наконец.

Прокл ткнул рукой в пространство, откуда тотчас же показалась худенькая ручка, испугавшая местного ангела.

— Эге, понятно, — сказал дед после недолгого размышления, — потому должно быть и проскочил, что без нимба. Был бы нимб — хрен бы ты проскочил.

Черты небесного жителя отдаленно напоминали Проклу старого пьяницу Митрича. Однако главная примета не совпадала. Одна из ног у ТОГО Митрича была деревянной. Это Прокл хорошо помнил, поскольку Митрич был ярым болельщиком «Целинника», и, когда команда проигрывала, он, по обыкновению хмельной, выскакивал на поле, пытаясь личным участием помочь в беде любимой команде. «Куда ты на деревяшке-то?» — пытались вразумить его земляки, изловив и выводя с поля. На что Митрич, подумав, отвечал: «Зато бутсов не надо. Гол не забью, так я этим заринцам все ноги переломаю». Несмотря на одноногость, был он человеком веселым, можно даже сказать оптимистом. Понятно, что частушка автора не имеет, но одну из них точно сочинил Митрич:

Хорошо тому живется,

У кого одна нога:

У того яйцо не трется

И не надо сапога… Ийех!

— Митрич? — спросил без особой надежды Прокл.

— Я за него, — охотно подтвердил предположение старик и прищурился, вглядываясь в лицо незнакомца. — Кто такой? Почему не знаю?

Прокл назвался.

— Проклуша! — не поверил своей радости Митрич, глаза его заслезились, и он раскрыл объятья.

— Где ж ты скитался, простая душа? — приговаривал он, тиская земляка железными крестьянскими лапами. — А я смотрю — что за чудо? Вроде и не местный, а без нимба. Сейчас редко кто без нимба там-то. Хороший человек, думаю, раз без нимба. Я же помню, Проклуша, как ты заринцам с самого центра плюху в девятку положил. Так сетка и затряслась. Ах, ты, землячок мой дорогой! Худо там-то пришлось? Худо, худо… Кому там хорошо-то сейчас? Ишь бородой-то похлеще меня зарос… Смотри-ка — седина в бороде. Ты ж еще молодой?

Давно уже Проклу так рад никто не был. Растрогался Прокл. Умилился. Губы так и заплясали. Мужик горе всегда стерпит, а вот на радость — слаб. Ой, слаб! Обильно потекли скупые мужские слезы. Как хорошо получилось, что первый встречный человек в раю оказался новостаровцем.

— Давно ты здесь, Митрич?

— Я то? — не понял земляк, — так и не уезжал я никуда из Новостаровки.

— Это — Новостаровка? — не поверил Митричу Прокл, разглядывая дрожащее через слезу чудо за спиной своего верного болельщика.

— Неужто там, в запузырье, о нас не слышал? — удивился и даже, кажется, слегка обиделся Митрич, отстраняя от себя земляка.

Прокл смутился и отрицательно покачал головой.

— Ну, Проклуша, долгая это история, — вдохновился Митрич, — такая это история, что без пузыря никак не разобраться.

С этими словами засунул он по локоть руку в карман штанов и, недолго пошаривши там, извлек початую бутылку, заткнутую луковицей, — тут тебе и выпить, тут тебе и чем закусить есть.

Митрич уселся прямо посреди разрисованной дороги и похлопал ладошкой по ее приятно теплой и шершавой поверхности, приглашая нежданного земляка для долгого задушевного разговора.

ЧАСТЬ 2

Дыра

Смотал Тритон Охломоныч бельевую веревку: решил все-таки после некоторого раздумья идти вешаться в Бабаев бор.

Дорога, конечно, неблизкая.

Удавиться, если срочно приспичило, можно и в сарае. Это да. Но уж слишком там пахло мышами и плесенью. Посинеешь в сумраке, а по тебе пауки ползают. Тьфу!

Да еще и сквозняки.

Куда как приятнее висеть в лесу. Прохладный ветерок тебя раскачивает. Травами пахнет, грибами. Листочки шуршат, птички поют, ветка слегка пружинит… Совсем другое дело!

Ты посмотри на него, барин какой! В сарае ему, видишь ли, западло вешаться.

А, главное, было бы из-за чего. Хотя, если задуматься, у каждого найдется причина повеситься. Случалось, что люди лишали себя жизни потому, что живот шнурки на ботинках мешал завязывать. У Охломоныча же причина была посолиднее.

Его укусил собственный пес Полуунтя.

Копался человек по обыкновению в проржавевшем нутре недоделанной машины, а Полуунтя, коварное животное, подкрался втихаря сзади и тяпнул, подлец, в самую что ни на есть левую ягодицу. Аж хруст пошел. То ли сослепу, то ли оголодал, то ли самого накануне бешеный клещ укусил, то ли припомнил чего да сделал вид, что перепутал хозяина с чужим человеком, — поди узнай теперь, что у него в лохматой башке творится.

От такого неожиданного коварства Тритон Охломоныч вздрогнул и крепко зашиб затылок о карданный вал.

Конечно, следовало бы первым делом наказать рыжую псину поленом и немедленно, вприпрыжку бежать к доктору Бравому за медицинской помощью.

Но сорвавшийся с цепи старый кобель звенел остатками кандалов где-то на краю деревни, пугая гусей и вызывая ревнивый лай привязанных собак. Что же касается доктора Бравого, то до него было еще дальше. Жил-то он теперь не на краю Новостаровки, а на другом краю планеты, в далекой Германии. И хотя фамилия Бравый больше соответствовала его внешности и характеру, правильнее было бы называть доктора Брауном. Больницу же за вторым болотцем закрыли на третий год после перестройки, аккурат в годовщину отъезда главврача на старую новую родину.

Бешеным или не бешеным был Полуунтя, укусивший хозяина, Тритон Охломоныч мог определить без анализов лишь спустя некоторое время по собственному поведению. Хотя сомневаться не приходилось. Порядочные псы так не поступают.

Перекинул Охломоныч моток веревки через плечо и в последний раз посмотрел на свой дом со стороны огорода. Растрогался и перед самой дальней дорогой в своей жизни осторожной присел правой половинкой на чурбан. Тоска, в последние годы не покидавшая его, совсем озверела — так и набросилась, так и пошла трепать душу.

Да разве это жизнь? Что ни день — новая беда: то Союз развалят, то плетень завалится. Только его кольями подопрешь — баня сгорит. Думаешь, как лес для новой достать, — жена уйдет. И так каждый день — то МТС закроют, то родной пес ползадницы откусит.

Раньше, когда с Тритоном Охломонычем случалась беда, он закрывал глаза и представлял себя громадной, раскинувшейся на полпланеты страной — голова, ага, в Прибалтике, ноги на Камчатке отдыхают. А по нему тепловозы туда-сюда шуруют, народ в отпуск развозят, самолеты и спутники над ним снуют; в степных краях, естественно, уборка зерновых вовсю идет, аж пыль столбом; с левого бока ледокол «Ленин» льды в Баренцевом море с грохотом крушит, весь живот тайгой зарос. В городах сутолока, в селах раздолье, от заводов дым выше облаков. Широка, идрит твою, страна моя родная! И так на душе от таких масштабов спокойно делается. А где беда? Что за беда? Да это не беда, а так — смех один.

Сейчас же, закрыв глаза, он оказался в таком полном ничтожестве и таком безнадежном одиночестве, что не почувствовал ничего, кроме потерянности, черноты и страха перед неизвестным. Муравей на льдине счастливее его. У Охломоныча украли все, что он имел, — страну. Оторвали от тела с кровью и мясом. И вот сидит он у ржавого остова недоделанной машины на излохмаченном, измочаленном топором чурбане всеми брошенный и забытый — маленький, жестоко покусанный, плешивый, лысина в конопушках…

Кому теперь нужна его машина, для кого ее делать? Да и сам он кому нужен? Чего же ради жить? Чего ради просыпаться утром и колготиться без смысла весь день? Конечно, смысл жизни отчасти заменяла выпивка. Но лишь отчасти и на время. Что за радость такая — жить, как живут гуси, свиньи, коровы и сосед Дюбель, который тоже понимает жизнь как добывание жратвы. И плевать ему со скворечника на то, что делается за околицей. Он же сразу, как ненужное, забыл все, чему его десять лет учили в школе, — всю эту историю и химию с физикой. А ведь, если разобраться, какой ужас жить сейчас в такой дыре, как Новостаровка. Каждый месяц, как резинкой, стирают два, а то и три дома. Разлетаются по планете новостаровцы, задушевные приятели. Навсегда. Как умирают. А с ними много чего связано. Жизнь, считай, прожита. Будто из любимой книги листы выдирают и по ветру разбрасывают. Скоро от села селище останется — бугры да ямы, поросшие бурьяном, крапивой да лебедой с коноплей. Проснешься ночью — и такая тишина на тебя навалится. Вот-вот сердце раздавит. Лежишь, смотришь в темноту да прошлое вспоминаешь.

Уж так паскудно устроено в природе, что самые счастливые дни — самые короткие. И всегда в прошлом. Даже не дни, а часы и минуты. А когда вспоминаешь их, на душе делается еще печальнее.

Самый счастливый день у Тритона Охломоныча, далеко не будем ходить, случился в восемьдесят пятом году, накануне больших похорон. А после этого не то что дня, но и секунды счастливой у него не было. Не обломилось.

Вспоминая тот день, Охломоныч чувствовал себя воздушным шаром, гондолой, надуваемой горячим воздухом. С утра его распирало, распирало от радости, а к вечеру он взлетел и торжественно поплыл в низких осенних небесах. Родная улица Первоцелинников покачивалась в тумане. Из облаков выступали углами незнакомые дома. Штакетниковые ограды выстроились поротно рядами почетного караула. На небе, земле и в душе было просторно и ветрено.

Тритон Охломоныч возвращался с работы домой на приличной кочерге, если не сказать на рогах.

Его швыряло через дорогу от ограды к ограде. А улицы в целинных поселках, кто не знает, ох, и широкие! Как и любому счастливому человеку, Охломонычу хотелось петь, но на память приходили лишь несколько слов:

«Когда б имел златые горы

И реки, полные вина…»

Строки эти он и повторял несметное число раз и так громко, что глухая на оба уха бабка Шлычиха, живущая на другом краю деревни, всполошилась в своей запертой на два крючка мазанке: «Уж не режут ли кого?»

Слуха у Охломоныча не было.

Но что делать человеку без слуха, если хочется петь? Выходит, если человек жить не умеет, ему и жить не надо?

Сапоги чавкали, освобождаясь от осенней густой и липкой грязи. Ватная телогрейка расстегнута. От пропитанной теплым потом рубашки струится пар, терпко пахнущий хмелем и мазутом. Тесемки уцененной шапки развязались, и уши ее болтались то как уши у дворняжки, то как крылья у молодой вороны, пытающейся взлететь.

— Одна была песня у волка — и ту отобрал, кум? — сурово приветствовал Тритона Охломоныча положительный сосед Багор Кадыкович (где и кому он теперь, трезвая душа, читает мораль?).

— Отбирать-то не у кого, Багорушка, — последнего серого в прошлую зиму Дюбель в ольшанике застрелил. Вот он, подыхая, свою песню мне и завещал, — ответил Охломоныч, растрогался собственной выдумкой и горестно высморкался.

— По какому поводу красный день календаря в будни? — полюбопытствовал Багор с легким осуждением.

— Есть повод, есть — слушайте «Последние известия». Работают все радиостанции Советского Союза! За особые заслуги перед человечеством…

С этими торжественными словами, с трудом миновав столб на бетонной подпорке, стоящий посредине лужи, Тритон Охломоныч причалил к ограде родного палисадника. Как моряк после кругосветки. Опершись спиной о штакетник, он яростно принялся освобождать сапоги от грязи популярным в Новостаровке способом: взбрыкивал ногами — и жирные комья чернозема разлетались куда Бог пошлет. Одни ошметки бултыхались в придорожную канаву, полную воды, другие долетали до разбитого тракторными гусеницами грейдера, а некоторые летели еще дальше — до самых белостенных изб на другой стороне улицы. Надо сказать, все дома в Новостаровке выглядят слегка конопатыми.

— А у тебя, сосед, полон двор гостей, — предупредил из облака с тайным злорадством доброжелательный сосед.

— Гость не гвоздь — в стенку не вобьешь, — ответил беззаботно Охломоныч и, набрав полную грудь осеннего тумана, излил в окружающее пространство страстную мечту о заветной стране, где златые горы омываются винными реками.

Сердечно махнув на прощание рукой невидимому в тумане соседу, Тритон Охломоныч, перебирая руками штакетник и шурша кленовыми листьями, сугробиком скопившимися вдоль ограды, стал подкрадываться к двери. В последний момент дом предательски качнулся и вроде бы как подпрыгнул, однако Охломоныч, по опыту зная коварные эти повадки, успел-таки схватиться за дверную ручку.

Пес Полуунтя, учуяв знакомый запах табака и мазута, замахал было слежавшимся лохматым хвостом, но, унюхав еще и винный дух, шустро юркнул в оббитую для теплоты кошмой и устланную от блох полынью конуру. Пьяный хозяин имел обыкновение пинать радостно приветствующего его Полуунтю, и это обстоятельство огорчало пса. Выглядывая из конуры, он тихо, чтобы не раздражать хозяина, рычал. Впрочем, это рычание было похоже на мурлыканье и время от времени переходило в скулеж. Жизнь у Полуунти была скверная. Порой ему казалось, что он так и родился — с цепью и в конуре. Подлые утки, дробно постукивая плоскими клювами, пожирали остатки вчерашнего хозяйского борща из собачьей миски, а Полуунтя лишь печально косил глаза на этот грабеж.

— Унтя, ядреный пес, почему не любишь хозяина!?

С этими словами не помнящий ласки страж был извлечен из конуры и смачно поцелован в нос.

Собачье достоинство было не просто унижено, а растоптано. После такого осквернения оставалось лишь укусить хозяина, плюнуть в сердцах и застрелиться. Но Полуунтя не умел плеваться, не подозревал о возможности суицида и конечно же не мог обидеть хозяина. Смущенный пес не знал как себя вести. Он поймал, чавкнув пастью, брошенную хозяином карамельку и грустно съел ее вместе с оберткой и прилипшими к ней крошками табака.

О, запах старого дома, стоящего на земле второй век! Запах гнилого дерева и прелой соломы, хлева и погреба. О, грязная, стылая осень! Редко кто тебя любит, но уж тот, кто любит, знает толк в печальном времени туманов и нудных обложных дождей, когда все, что нужно, убрано, а что не нужно — сожжено. Любить тебя может только удачливый, запасливый хозяин, у которого теплый и прочный дом, проворная, веселая, пышущая жаром и здоровьем хозяйка колготится у печи, а воспитанный сибирский кот намывает у порога долгожданных гостей.

Внезапный ветер прижал к земле, смешал с туманом и нагнал в сарай дымок топящейся бани, просвистел в щелях и помчался с гиканьем дальше — грабить золото осенних лесов и швырять это золото в черные омуты Бурли за третьим бродом. Зашумело, зашуршало по крыше — то ли дождь, то ли крупа. На улице промозгло и зябко, враждебно и мерзко на улице. Где-то далеко, словно прощаясь навсегда, уныло тарахтит трактор. А в душе у Тритона Охломоныча тепло, как в бане. Приятные, как мятный пар, мысли приходят в голову: какой он, в сущности, мудрый мужик, как ему везет во всем, за что бы ни взялся, как его все уважают за башковитость, как он всех понимает и каждого насквозь, как рентген, видит; так уж у него все складно устроено, что хоть самому себе завидуй…

В таком благодушном настроении прошел он в дальний угол сарая и, покряхтывая от наслаждения, оросил березовую поленницу.

В сенях на печной заслонке, подносах и крышках от кастрюль был аккуратно выстроен целый полк пельменей. Присыпанные мукой, они напоминали детские ушки и радовали глаз.

Скрипнула старая дверь, и ровесница-половица привычно откликнулась ей. И дом, и все вещи в доме были самодельные, испытанные временем. Каждый предмет со своей историей, со своим голосом.

— Привет честной компании в это утро раннее! — поднявши руку, как это делают вожди на трибуне, едва переступив порог, провозгласил здравицу Тритон Охломоныч. Ради красоты слов он пожертвовал правдой жизни: было не утро раннее, а, скорее, вечер поздний.

Честная компания, активно звякающая вилками за круглым, раздвинутым по случаю многолюдства, столом, — супруга Эндра Мосевна, дочь Пудра Тритоновна, зять Эвон Какович и несмышленое дитя именем Трымбор — прекратила поглощение исходящих ароматом пельменей и воззрились на хозяина.

Но воззрились по-разному.

Трымбор — стеснительно.

Эвон Какович — понимающе и, как любой трезвый мужик на пьяного, покровительственно.

Супруга же с дочерью смотрели с суровой прокурорской проницательностью и неподкупностью. Люто, как на последнего врага народа.

— Явился не запылился. Через Тещинск, что ли, добирался? — довольно благодушно начала допрос Эндра Мосевна да вдруг в ужасе вскричала: — Ты куда это на новое пальто свою мазуту вешаешь!

Подхватилась в панике, сорвала с вешалки телогрейку Тритона Охломоныча и, открыв певучую дверь, вышвырнула, как нашкодившего кота, в сени.

Сухой соломой вспыхнула перебранка. Не от злобы, а порядка ради — для выработки условного рефлекса, чтобы впредь, перед тем как нос в стакан совать, подумал человек, что его ждет дома. Так, кстати, воспитывают котят, тыча их носом в собственное непотребство. И Эндра Мосевна, и Тритон Охломоныч ругались красиво, в рифму: «Отец — соленый огурец…», «Мать — собакам отдать…», «Муж — объелся груш…». Все эти стихотворно-песенные ругательства могли продолжаться бесконечно, если бы не вмешалась Пудра Тритоновна, задав вопрос по существу:

— С какой радости нализался, папка?

Тритон Охломоныч сфокусировал взгляд на дочери и напрягся, вникая в смысл вопроса. Вспомнив уважительную причину, он хлопнул себя от переизбытка радостных чувств по лбу. Да так сильно, что рухнул на диван, запевший под ним пружинами, и все забыл.

— Люди пьют, да меру знают, — запричитала Эндра Мосевна, — а этот хлоп — да об лоб, хлоп — да об лоб, что не нальют — все в рот…

— Постой, мать! — поднял палец Охломоныч. — Тихо! Батька думать будет.

С минуту он морщил лоб, хмурился, шумно скреб лысеющий затылок и густую щетину — и, наконец, расплылся в улыбке, как парное тесто. Хитро погрозив застолью пальцем, он извлек из надорванного кармана ковбойки конверт в пятнах солярки.

Из конверта, как листья с клена, посыпались, шурша, двадцатипятирублевки.

Женщины слегка опешили и мгновенно подобрели.

Быстро и ловко в четыре руки подобрали они опавшие с Тритона Охломоныча деньги, а самого, ласково журя, отвели под руки к умывальнику, ополоснули лицо, утерли свежим полотенцем, нарядили в новую рубашку и усадили за стол в его любимый угол на любимое кресло старинной ручной работы. И даже водочки налили. Правда, в рюмку-обманку с двойным дном: две капли, а кажется полным-полна.

Но дорог привет.

Зато пельменей не пожалели.

— Сознайся, Тритон Охломоныч, на душе легче станет — никак совхозную кассу ограбил? — полюбопытствовал, сверкнув очками, Эвон Какович.

Но Пудра Тритоновна, вдохновенно пересчитывая деньги, махнула на него рукой:

— Дай поесть человеку. Не видишь — человек проголодался.

— А ты, отец, пельмени с маслом или со сметаной будешь? — спросила Эндра Мосевна заботливым тихим голосом.

— С хреновиной, — ответил Тритон Охломоныч с достоинством, делая «козу» стеснительному Трымбору.

И хотя за «хреновиной» нужно было лезть в погреб, Эндра Мосевна не упрекнула супруга в привередливости, а только попросила Эвон Каковича помочь отодвинуть стол, который как раз и стоял на крышке подпола. И слазила, и достала пыльную непочатую банку, и наложила из нее в блюдечко хрен, перетертый с чесноком и помидорами, сказавши после стольких трудов:

— Кушай, деда, кушай, никого не слушай.

Откушал Тритон Охломоныч глубокую тарелку пельменей размером с небольшой тазик и, увидев, что глаза окружающих горят любопытством, почувствовал неудержимое желание сказать о самом себе что-нибудь хорошее.

— Запомните, — сказал он значительно, — такого еще не бывало, чтобы новостаровские лапти воду пропускали. Говорили: не пойдет, не пойдет. Ха! А он взял да поехал. Хотели догнать, да куда там! Только пыль и видели. Тогда главный инженер и говорит: оформляй, Охломоныч, оформляй. Это, говорит, на уровне изобретения. Не башка у тебя, говорит, а Дом Советов. Да что там Дом Советов! Считай — райком партии. Тебя бы пустить по научной части, мы бы давно при коммунизме жили. Всякие механизмы да автоматы за нас работали, а мы бы только выпивали да закусывали.

Пока Тритон Охломоныч говорил речь, женщины задушевно перешептывались:

— Ковер надо купить. Персидский.

— Да зачем вам этот пылесборник? Лучше новый телевизор. Цветной.

— Да зачем мне ваш телевизор, — обиделся Охломоныч на жену и дочь, не принимавших всерьез рассуждения о его гениальности. — Вы лучше меня послушайте. Я такое расскажу — ни в каком телевизоре не услышите.

— Правильно, — горячо поддержал тестя Эвон Какович, косясь на ассигнации, — зачем телевизор, когда старый пашет? Лучше на книжку положить — и на машину копить.

— Да я захочу — у меня этих денег, как червей в огороде будет, — молвил Тритон Охломоныч, приосанившись, — только суть не в деньгах.

— Не в них, не в них, — погладила его по веснушчатой лысине Эндра Мосевна, — Королев ты мой, новостаровский, рационализатор ты мой ненаглядный.

И чмокнула в лысину. Нежности какие.

— Нет, главное Дюбель говорит: не поедет, — с новой силой возмутился Тритон Охломоныч, — а он взял да еще как поехал…

— Успокойся, деда, поехал — и хорошо, и пусть едет.

— Не в деньгах суть, — повторил Тритон Охломоныч, — однако и тыща на дороге не валяется.

— Сколько? — встрепенулась Пудра Тритоновна.

— Тыща, — безмятежно подтвердил Охломоныч.

Пудра, изменившись в лице, зашуршала купюрами. Сделав круглые глаза, перешуршала вновь. Заглянула под стол. Пала на колени и пошарила рукой под диваном, сказавши с укоризной: «Сто лет, поди, не подметали».

— Трымборчик, ты не брал эти бумажки? — спросила она, поднявшись, с ласковой тревогой сына.

Трымбор окончательно застеснялся и от смущения засунул в нос указательный палец.

— Папа! — торжественно и печально, как на собрании, возвысила голос Пудра Тритоновна и встала из-за стола, потрясая пухлой пачкой денег. — Здесь всего пятьсот. Где остальные?

Эндра Мосевна, жалобно причитая, уже в лихорадочной спешке обыскивала замусоленный пиджак простодырого супруга и выброшенную сгоряча в сени рабочую фуфайку, а Эвон Какович двусмысленно подмигивал тестю.

— Как где? — искренне удивился Тритон Охломоныч и стал загибать корявые, избитые о железо пальцы. — Главный инженер помогал оформлять патент на изобретение? Помогал. Сакен достал запчасти? Достал. А кто шлиц выточил? Чавло шлиц выточил. А Додон? Додон, правду сказать, с Дюбелем не помогали. Но ведь они могли бы обидеться…

— Вот остолоп! Посмотрите на остолопа, — с новой силой запричитала Эндра Мосевна, — он все МТМ деньгами обсыпал, да еще и упоил, поди, всех до изумления. Другие мужики как мужики — все в дом, все — в дом, а этот простодырый…

— Ты, батя, и вправду, того, — со сдержанной укоризной добавил свою ложку дегтя в переполненную до краев бочку удивленный Эвон Какович, — ну, поставил бы бутылку, ну, две — и будет с них.

— Посмотрите на этого миллионера! — взорвалась зарумянившаяся Пудра Тритоновна, — у него дома холодильника нет, а он полтыщи чужим людям раздал. Мама, он же два с половиной холодильника раздарил!

— Я еще сто рублей в фонд мира внес как честный человек, — тихо и задушевно словно не сказал, а подумал Тритон Охломоныч.

— Совсем ополоумел! — ахнула Эндра Мосевна, всплеснув руками, — сто рублей на ветер. Не обошелся бы мир без твоих ста рублей?

— Мама, спрячь от него деньги, пока он про голодающую Африку не вспомнил, — сурово, как вынесла приговор, сказала Пудра Тритоновна. — Тоже мне Королев нашелся!

— Да, может быть, и Королев, — с гордостью оскорбленного в лучших чувствах человека ответил Тритон Охломоныч. — А вы, мелкообразные люди, даже не представляете, что на планете живете.

— Ой, ой, посмотрите на него — прямо Галлилео Галилей, Коперник эмтээмовский, — не могла успокоиться Пудра Тритоновна, своенравная дочь, огорченная потерей двух с половиной холодильников.

Тритон Охломоныч шумно вышел из-за стола и, закурив на кухне сигарету марки «Прима», стал со вниманием рассматривать собственное отражение в темном окне.

— Опять дымовую завесу пустил — дышать нечем, — проворчала Эндра Мосевна.

И Тритон Охломоныч вышел на свежий воздух в пустой огуречник.

Облако, еще недавно густым туманом лежавшее на земле, пропало. Падал первый, редкий и легкий снег. В золотой пирамиде света, падающего из окна кухни, было видно, как снежинки, соприкоснувшись с сырой землей, мгновенно таяли. Казалось, что они пронзают планету.

Запели на разные голоса двери. Вышла Эндра Мосевна и, нахлобучив на супруга кроличью шапку, проворчала заботливо:

— Застудишь лысину-то, Циолковский.

И ушла в дом.

Немного погодя вышла Пудра. Накинула на плечи отца пальто с каракулевым воротником и молча ушла.

Тритон Охломоныч пошел в огород, где в заповедном нераспаханном углу между копной сена, кучей бревен и туалетом стояла его машина.

Точнее, скелет машины, которому еще предстояло обрасти механизмами и узлами.

Планета, тихо поскрипывая осью, вращалась в мироздании, и никто не подозревал, что в деревне Новостаровке, заваливаемой первым снегом, стоит у тальникового плетня с недокуренной сигаретой марки «Прима» в губах изобретатель универсальной машины, на которой можно делать все. И осталось ему всего ничего — начать да кончить — чтобы удивить мир…

Прямой путь к Бабаеву бору — улицей Первоцелинников. Но, растревоженный приятными воспоминаниями, Охломоныч выбрал кружной — Овражным переулком.

Во-первых, куда торопиться?

А, во-вторых, улицей Первоцелинников он не ходил давно, с тех пор как закрыли МТМ. Зачем же под конец жизни настроение портить?

Конечно, напоследок можно было зайти к бабке Шлычихе и выпить в долг. На том свете встретимся — рассчитаюсь. Только выпьешь — и помирать не захочется. А терпеть больше сил нет. Когда страну развалили — терпел, совхоз разворовали — терпел, жена, было дело, дитенка не в масть родила — терпел. Даже когда баня сгорела — жалко было, но терпел. Когда денег на сигареты не было, терпел, терпел и дотерпелся до того, что бросил курить. Безработный человек не имеет право на такое баловство, как курево.

А вот сейчас терпелка со звоном и лопнула.

Как дальше жить, когда родная собака тебя за человека не считает?

Да что там пес. Вон сорока на плетне сидит. Рядом прошел — хоть бы пошевелилась. Мало того, что до срока свой боярышник покинула, так еще в селе, как в лесу, живет. Должно быть, Охломоныча за домашнего зверя приняла. Вроде коровы.

Ты погляди! На весь Овражный переулок всего два жилых дома и осталось — его да Дюбеля. Остальные брошены стоят. Плетни повалены, рамы выломаны. Ни крыш тебе, ни дверей. Одни тополя нетронуты стоят.

А вон и Дюбель ломом соседний дом крушит. Должно быть, сруб на дрова растаскивает. Дорвался Дюбель до дармовщины, как бы пуп с резьбы не сорвал. Солопову избу уже по кирпичику разобрал. Хороший кирпич, еще дореволюционный. Во дворе в штабеля сложил и рубероидом от дождя накрыл. Землю и ту с чужого огорода в свой перевез. Почва на солоповом участке, видишь ли, более унавоженная. Хорошо еще уборную вместе с добром к себе не перетащил, халявщик.

— Ты куда, Кулибин?

Врать Охломоныч не любил. Ответил как есть:

— В Бабаев бор вешаться иду.

— Бог в помощь, — одобрил Дюбель. — А вот ответь мне: шла баба с тестом, упала мягким местом. Чем ты думаешь?

Какие, однако, пустяки в голове у человека. Охломоныч ответил.

— А вот лично я совсем другим местом думаю, — обрадовался Дюбель, — лично я головой думаю. Когда механизм до ума доведешь, Циолковский? Так и умру, не покатавшись. Эйнштейн, твою мать!

Махнул равнодушно Охломоныч рукой на Дюбеля и пошел своей дорогой. Смешно старому дураку, что рот на боку. Вот и пусть смеется, рожа картофельная. Ему, почти покойнику, плевать на эти насмешки из глубокой могилы.

— Так, говоришь, летать, пахать, нырять и сеять? — крикнул вдогонку Дюбель, разочарованный хладнокровием соседа. — Ну-ну. Война — херня, главное — маневры.

Очень уж хотелось с соседом полаяться, душу отвести.

— Фу ты, ну ты, лапти гнуты. Тьфу! — огорчился он спокойствию Охломоныча и добавил несколько слов, после которых не ответить — себя не уважать.

Но Охломоныч даже не оглянулся. Перешел лужу по кирпичикам и зашагал, равномерно прихрамывая, по широкому грейдеру. Дюбель же, воткнув лом в щель между бревен, принялся со скрипом и кряхтением выворачивать очередное звено.

Во время ходьбы Охломоныч обычно думал. И всегда об одном и том же — о своей универсальной машине.

Аналогов в мировой практике ей не было, и Охломоныч не мог придумать короткое название, выражающее суть машины. Она должна была не только летать, плавать, нырять и, само собой, мчаться на бешеной скорости по любому бездорожью, болотам и грязям, но при необходимости стремительно зарываться в землю на манер крота.

Незаменимая для армии вещь!

Но армия машиной не заинтересовалась, хотя Тритон Охломоныч в свое время трижды писал Верховному главнокомандующему о ее несомненных достоинствах.

Если бы не этот ВЕЗДЕЛЕТОПЛАВОНЫРОНОРОХОД, жизнь бы у Охломоныча сложилась несомненно более гладко. Поломал ему судьбу этот недоделанный механизм. Но не думать о нем изобретатель не мог. У каждого свой крест.

Шел себе Охломоныч, хромая, по разоренной Новостаровке, а параллельно ему, невидимая для других, вертикально взлетала, пикировала корпусным голубем и, бесшумно пронесясь над ветхими крышами, ныряла, не тормозя, в Глубокое его машина. Бульк! — и только круги по воде. А через несколько секунд выныривает уже в чистом поле. Как гриб из-под земли. И снова взлетает за облака.

Чего только не делал на этой машине Охломоныч. Рыл колодцы и тоннели, осушал болота, искал залежи полезных ископаемых, пас косяки рыб в океане, сгонял со всего света тучи и проливал дожди над сухими новостаровскими полями…

Впервые он нарисовал ВЕЗДЕЛЕТОПЛАВОНЫРОНОРОХОД в школе на уроке химии. От скуки. Все гениальные открытия и изобретения делаются от скуки. У организма такой защитный механизм против скуки существует. Нарисовал и ни о чем после этого серьезно думать уже не мог. Как случится свободная минутка — так и рисует свою машину или узлы к ней. Фрагменты. Леонардо да Винчи, мать его в трест! Все в универсальной машине — винты и сопла, колеса и крылья, нос-бур, антенны и перископы, всякие другие сочления — когда надо, выдвигались, а когда не надо, прятались. Это была практически неуничтожимая, чрезвычайно живучая машина, вся из себя обтекаемая, красивая, похожая на сувенирный нож-складешек со множеством лезвий и инструментов на все случаи жизни. Размером с «Запорожец». Ну, от силы — с «Москвич». Кончилось горючее — крути педали, пока не дали.

В школьные годы Тритон думал о ВЕЗДЕЛЕТОПЛАВОНЫРОНОРОХОДЕ как о машине исключительно боевой, предназначенной для сокрушительного отпора агрессору. Многочисленные промокашки запечатлели баталии, в ходе которых Тритон неустанно громил целые армии. Превосходящие силы противника были неизбежно разбиваемы наголову. Скажем, надо взорвать вражескую крепость. Включаем бур и — вжик! — со скоростью сто километров в час глубоко под землей прорываем туннель. Закладываем сколько чего надо и включаем задний ход. Бам! — и котлован вместо крепости. Воды туда напусти — и можно карасей разводить. Или, допустим, надо узнать, чего там замышляет агрессор. Над Северным полюсом пролетел, в Тихий океан нырнул, под Пентагоном, как черт из-под земли выскочил, секретную папку быстренько схватил — и руки в ноги.

В детстве все мы большие генералиссимусы. Однако легче выигрывались грандиозные битвы планетарного масштаба, чем схватки с соседским пацаном. «Это кто же тебя так опять разукрасил?» — ахала родительница, и Тритон, прикрывая синяк ладошкой, мрачно отвечал: «А пусть первым не лезет».

Однако с годами под влиянием миролюбивой политики партии и правительства Тритон все больше склонялся к мысли использовать универсальную машину в созидательных целях. Грубо говоря, на благо всему человечеству. Скажем, те же геологи. Много они своими молоточками настучат? А тут сел в машину — и бурись себе хоть до центра Земли, если интересуешься, где полезные ископаемые, а где бесполезные. Или, допустим, метро нужно построить. Да хоть через всю страну! Все дороги можно глубоко под землю запрятать, а по планете пусть всякая живность без опаски скачет. Я уже не говорю об освоении космического пространства и обустройстве планет Солнечной системы. Что ты! Это же не машина, а просто слов нету, что это такое. Летающий, прыгающий, бегающий, ныряющий, роющий дом.

Короче, ВЕЗДЕЛЕТОПЛАВОНЫРОНОРОХОД уже давно бы крепил могущество родной державы, если бы там, наверху, сидели не бюрократы, а умные люди, которые не считали сумасшедшим всякого, кто хотел принести пользу стране. Да имей государство такую машину, разве бы оно развалилось?

Эх, был бы под рукой прочный, но легкий материал! А трактор, как ни старайся, в вертолет не переделаешь. Не полетит. Трактор — вещь приземленная, весомая. С трактором, особенно гусеничным, такие фокусы не проходят. Чудо ли, когда какой-нибудь супер-мужик зубами самолет тащит. Самолет на незаметный глазу уклон поставь, так его и Дюбель своими гнилыми зубами в свой огород утянет. А ты попробуй гусеничный трактор с места сдвинуть, будь у тебя зубы хоть алмазные…

Во время ходьбы Охломоныч обыкновенно так глубоко задумывался над своим изобретением, что, живи он в городе, давно бы попал под троллейбус. Этот вид городского транспорта, как известно, движется быстро, но совершенно бесшумно. А в Новостаровке — думай не хочу. Ни одного троллейбуса. Кругом одни пространства да малолюдство. Одна напасть — собаки. Но как выберешься за околицу в дикое поле, никаких тебе препятствий для научных размышлений до самого Бабаева бора, пока в первую осину не упрешься.

Да только не один Охломоныч в Новостаровке такой задумчивый.

Навстречу Кумбалов идет. За плечами рюкзачок, в руках спиннинг. Лохматую голову, считай, до пупа свесил, бормочет что-то и хмыкает. То ли стихи сочиняет, то ли спорит с кем за политику и при этом, осерчав, руками размахивает.

Раньше, при Союзе, во время ходьбы он действительно сочинял стихи, которые затем во время смотров художественной самодеятельности рокотал под гитару в Доме культуры. Стихи приблизительно были такими:

Когда я разучусь смеяться,

Я заведу себе свинью,

Отгорожусь глухим забором

И окна досками забью.

А чтоб спокойно спал мой боров,

Чтоб к курам не прокрался лис,

Греми железом, пес дворовый,

Как кандалами декабрист.

Когда я разучусь смеяться,

Меня не тронут две звезды,

Две искорки, что загорятся

В глазах зеленых от беды.

Ни за кого не буду драться,

Ни за кого не поручусь.

Когда я разучусь смеяться,

Я плакать тоже разучусь.

Когда я разучусь смеяться,

Друзей чиновных заведу.

С друзьями верными порву

И схороню свою звезду

На дальней пустоши, во рву.

Продам талант, куплю машину,

Забуду прежние мечты,

Срублю сирень я под малину

И душу досками забью.

Но фиг я разучусь смеяться!

Если бы аплодисменты, которыми встречали и провожали земляки новостаровского барда, слышала бы, скажем, Алла Пугачева, примадонна с печалью небывалой, подумала бы, что такого градуса успеха ей достигать не доводилось. И вряд ли когда-нибудь достигнет.

Кумбалов слыл личностью разносторонней, можно даже сказать, гармонически развитой. Кроме поэтического и композиторского дара, он обладал многими талантами. Механизатор очень широкого профиля — это раз, ведущий актер новостаровского народного театра «Кулик» — это два, чемпион района по русским шашкам, центральный нападающий команды «Целинник», известный среди болельщиков под кличкой «Т-34», селькор, неустанно бичевавший недостатки, имевшие быть в родном совхозе. Подписывал он свои заметки прозрачным псевдонимом Кум. Но с большим развалом все эти достоинства безработного оказались никому не нужны. Могучая, неукротимая энергия этого человека, растекавшаяся ранее по многим руслам, была направлена теперь в один канал и крутила тяжелые турбины суровой философии. Впрочем, философия — наука до сорока лет, а после сорока она — образ жизни.

Кумбалову казалось, что он знает о жизни самое важное, самое нужное. Сердцевину. Тайну, которую не знает никто. Однажды она приснилась ему. Беда в том, что он ее забыл, как забывают иногда иностранное слово или редкую фамилию. Любители кроссвордов поймут, о чем речь. И теперь все душевные силы были направлены на то, чтобы вспомнить. До головной боли напрягал он бедные мозги свои, изнуряясь смутными, неуловимыми размышлениями. Тайна была скользкая, как налим, забившийся под камни в мутной и холодной глубине. Чем сильнее пытался вспомнить Кумбалов эту главную тайну, тем прочнее она забывалась. Иногда во сне она вновь внезапно открывалась ему. Он просыпался в восторге, помнил и наслаждался обладанием ею несколько секунд, как вдруг она исчезала без следа, оставив лишь бешеную досаду на короткую, немощную память. Он не знал, что это была за тайна, а лишь догадывался, что от нее зависит счастливое будущее всего человечества. Стоило ему вспомнить ее, оформить в словах — и мир бы изменился. Навсегда бы из него ушла безнадежная подлость и скука. Однако слов таких он не знал и чувствовал себя добрым псом, который хочет предупредить хозяина об опасности, но не знает, как это сделать без слов.

Должно быть, в проекте вместо одного Кумбалова намечались близнецы, но в последний момент природа передумала да и слепила из двух одного. Все в нем сделано с излишней прочностью, все на двоих — и ума, и здоровья, и веса.

А уж пил он и того хлеще — за троих.

У первого болотца, сразу за развалинами больницы, пути двух мыслителей пересеклись.

Так лбами шандарахнулись, что забыли, куда шли и о чем перед этим думали.

— Смотрел бы, куда идешь, — мрачно посоветовал Охломонычу Кумбалов, нежно потирая свежеприобретенную шишку.

Объем башки — ведро литров на десять — двенадцать. Такой шапки не было, чтобы на кумбаловский калган налезла. Так он две покупал и в одну перешивал. У Охломоныча голова колоколом гудит. Еще бы — с такой массой на полном полете мысли столкнуться.

— Уж больно незаметно ты подкрался, кум, — оправдывается.

— Что же мне теперь, на шею ботало вешать? — сердито спрашивает Кумбалов. — Тебе колокольчика мало?

Действительно: на хлыстике гибкого удилишка — рыбацкий колокольчик, при ходьбе раскачивается и мелодично диндиликает.

Смутился Охломоныч и спрашивает:

— Куда путь-то держишь?

— На восьмой бригаде карась пошел. Такой лапоть — ноль-три, как паутину, рвет.

— Так восьмая-то вон где, — удивился Охломоныч, — совсем в другой стороне.

Огляделся Кумбалов, сориентировался в пространстве и времени. И вправду сбился с курса. Раньше-то на рыбалку он все больше на велосипеде ездил. Но опасное это дело для думающего человека. Несколько раз так глубоко задумывался, что с велосипеда падал. Случалось, что и с плотины. А однажды под Злокиряйск укатил. То ли мысль кончилась, то ли дорога в тупик уперлась, смотрит — мать моя женщина! — где это я? Без малого сто верст до Новостаровки. С тех пор на велосипед не садился.

— А ты куда собрался? — перевел разговор на Охломоныча Кумбалов.

— В Бабаев бор.

— Чего там потерял? Вроде ягода еще зеленая.

Посмотрел Охломоныч, зажмурившись, на жаворонка — как поет слышно, а самого не видно, растворился в пятне солнца — и сказал задушевно:

— Вешаться иду.

— Что — устал кислую морду на тонких ножках носить? Зачем вешаться-то? — с сердитым презрением спросил Кумбалов. — Гадость какая — вешаться! Не хочешь жить — жрать перестань. От голода сдохнуть куда как благороднее. Худеешь себе, слабеешь, а сам все чище делаешься, спокойнее. А когда уж совсем прозрачным станешь, так что через тебя солнце просвечивает, и все на свете тебе ясно и понятно, тихо так, как младенец в люльке, засыпаешь. Святое дело! А то придумал — вешаться.

Он рассказывал о прелестях голодной смерти с такой теплотой и ностальгической грустью, словно не однажды умирал, отказавшись от еды, и это составляло самые светлые его воспоминания.

— Дней сто поголодаешь, — мечтательно посмотрел он на небо в поисках невидимого жаворонка, — а потом копыта в разные стороны отбросишь. Закопают тебя в сухом месте за третьей сопкой — и лежать твоим мощам, пока солнце не погаснет. Не разлагаясь. Гнить не будешь, как фараон. Чему гнить-то? Что ты, святое дело!

— Сто дней? Больно долго ждать, — засомневался Охломоныч.

Хотя, сказать по совести, такой способ самоубийства ему понравился больше. А то действительно, чего хорошего — болтаться с синей мордой на суку.

Природу портить.

— А может быть, поживешь еще? — спросил Кумбалов без особой надежды в голосе. — Тем более — карась пошел.

— Смысла не вижу.

— Ну да, конечно, — быстро согласился Кумбалов, — раз смысла жить нет, надо со смыслом умереть. В знак протеста против антинародной, людоедской политики правительства.

— Да им там по балалайке, как я голодаю — в знак протеста или просто от жрать нечего.

Кумбалов задумался, как бы представляя реакцию каннибалов из правительства на голодную смерть Охломоныча.

— Не скажи, — возразил он, — один заголодает, второй, сотый, тысячный — обратят.

Тритон Охломоныч угрюмо хрюкнул.

— Чего смешного? — не понял Кумбалов.

— Да я подумал: проснется однажды твое правительство, а вся страна в знак протеста перемерла. Чем оно править-то будет?

— Юмор у тебя какой-то черный, — укорил земляка философ, — чего это ты за задницу держишься, кум?

— Да вот родной пес укусил, — пожаловался Охломоныч.

— Иди ты! — не поверил Кумбалов. — Полуунтя? Да он же и на чужих не лаял. Ты скажи — даже собаки с такой жизнью озверели. Не взбесился ли?

Услышав подробный рассказ о бунте пса, Кумбалов задумался.

Густые брови шевелились с шуршанием.

Думал долго, что-то бормоча себе под нос, а надумавшись, неожиданно заявил:

— Нет, если бы Бог был, он бы обязательно в компартию вступил.

— Вряд ли, — печально возразил Охломоныч, слегка озадаченный таким поворотом мысли, — все ж таки, скажи, сильно его обидели после революции. Сколько одних церквей в клубы переделали.

— Он поймет: не со зла, для народа. Да и когда это было. Мы-то с Богом мирно сосуществовали. Скажи?

— Эх, кум! Все наши партайгеносцы буржуями заделались, а ты Бога в партию собрался принимать.

— А я в партию не за зарплату, а за идею вступал. А эта сволочь, — кивнул Кумбалов неопределенно — то ли в сторону райцентра, то ли в самый центр, — им не идея, им власть нужна. Любая власть. Придут фашисты — и фашистами в 24 часа заделаются, лишь бы власть не потерять. Эта сволочь Бога и гнобила на заре советской власти. А лично я к Богу всегда нейтрально относился. У нас и икона в углу всегда висела, я хоть слово бабке сказал? Кстати, Он тоже было 40 дней в пустыне голодал. Ему эта власть по барабану была, все о народе думал… Хочешь, Охломоныч, на пару голодать будем?

Каскад искусственных озер у восьмой бригады как раз по пути к Бабаеву бору. Пошли вместе. Кумбалов, чтобы показаться невежливым попутчику, стал думать вслух. Мыслил он масштабно.

— Ты посмотри, Охломоныч, какой жуткий отсос населения получается, — говорил он крайне озабочено. — Возьмем отделения. Белоглинке, считай, полный конец. От Неждановки одно название осталось. В Кривощекове старик Петров помрет — хоронить некому. Куда народ делся? Ну, частью Новостаровка отсосала. Теперь, прикинь, сколько пустых домов в самой Новостаровке стоит. Куда новостаровцы подевались? Скажешь, в райцентр уехали? Был я прошлый месяц в Злокиряйске. Чистый Сталинград. Ни одного многоэтажного дома целого не осталось. Все разбомблено. Ни тебе крыш, ни тебе дверей, ни тебе окон. Стоят одни коробки, дождями размываются. Где злокиряйцы? В Тещинске. А тещинцы? В столице. А оттуда кто куда — кто в Германию, кто в Канаду, кто в Израиль. Вылетают земляки, как в трубу. Жуткий, жуткий отсос идет. Лучшие мозги по свету разлетаются. Скоро у нас одни кривые да косые останутся. Ты на Новостаровку посмотри — Шнурский первым человеком стал. Тьфу!

— Правильно делают, что уезжают, — мрачно вклинился в печальный монолог Охломоныч. — Мы здесь как от страны оторванные. О нас там давно забыли. Ни тебе электричества, ни тебе газет, ни тебе автобуса, ни тебе смысла жизни. Живем как суслики. Телевизор как включать забыл.

— Хрен с ним, с телевизором.

— Я поначалу тоже так думал. Беда большая — бензина нет. Меньше леса топтать будут. До чего доходило — тещинцы вишарник вырубают и на ветерке, чтобы комары не кусали, ощипывают по ягодке. Поначалу я даже обрадовался, что городских в Бабаевом бору нет. А потом гляжу — ема-е! — что же это получается — вымираем, как мамонты…

За разговором поднялись они по косогору на вершину первой сопки, откуда открылся просторный вид на каскад из трех озер, отделенных друг от друга земляными плотинами-дорогами. Три озера, как три зеркала в камышовых в тальниковых рамах. Самым большим и красивым было первое, на берегу которого туманились развалины бригады, поросшие молодым осинником.

Спустились к прогалине в густом краснотале. Запахло озером. Мир у воды был просторнее, прозрачнее, яснее и звонче, наполнен смыслом и волнующими звуками — шелестом камыша и крыльев, всплесками и утиными разговорами. В метре от них по кромке воды прошел на тонких ножках кулик, поглощенный поисками жучков. На пришельцев он не обратил внимания, поскольку не видел в этих больших существах ни пользы, ни опасности.

Кумбалов насадил жирных червей сразу на три крючка. Проверил — на одной ли линии кольца. Снял инерционную катушку с тормоза и, широко размахнувшись, забросил снасть. Большое свинцовое грузило, отлитое в столовой ложке, стремительно, словно снаряд ПТУРСа, полетело на середину озера, вытягивая леску. Забросил донку Кумбалов, как всегда, на всю катушку, метров на сто, в одну ему известную яму, где, по его мнению, обитали самые большие караси и карпы, а также нечто среднее — то ли карпокараси, то ли карасекарпы. Вырезав зеленую упругую камышинку, Кумбалов воткнул ее в землю и, аккуратно расщепив кончик складным ножом, натянул леску, а на нее налепил ком глины.

— А что же колокольчик? — удивился Охломоныч.

— Шуму много. На ветру обманывается. Думать мешает. Мороки много. Леску руками выбирать приходится. А с глиной — милое дело! — подсек, она и отлетела. Крути себе на здоровье. Если крупная рыба, вообще и без глины можно. Поставил катушку на тормоз и жди, пока затрещит. А колокольчик — он для ночной рыбалки.

Место было обжитое. В глинистом берегу вырезана скамья, широкая, как двуспальная кровать. Она была застлана камышом. Кумбалов, зашуршав подстилкой, сел и похлопал рукой рядом, приглашая Охломоныча присесть. Тот решил было отказаться, сославшись на неотложное дело, но, увидев, как земляк извлек из рюкзака бутылку с мутностью, подумал, что отказываться вроде бы как и невежливо.

Сервируя стол, Кумбалов продолжал прерванные рассуждения:

— Будь я президентом, запретил бы рост городов свыше десяти тысяч населения. Критическая масса! Как только перевалит за десять тысяч, так и начинаются процессы гниения и разложения. Новая язва на теле земли. Ну, давай, чтоб черти не мерещились.

Пили по очереди из пластмассовой воронки. Удобная, небьющаяся, а главное, гигиеническая вещь. Что важно — деления нанесены, никого не обидишь. Губами не надо касаться. Носик пальцем прикрыл, ко рту поднес и отпустил. Как дождь по желобу с крыши.

Душа так и вспыхнула пламенем, и этот чистый огонь спалил уныние.

— Как же ты запретишь Тещинску расти? — полюбопытствовал Охломоныч. — Обобьешь его, как бочку, обручами? Так он, как квашня, вверх полезет. Или ты городских кастрировать надумал?

Кумбалов задумчиво пошарил в накладном кармане, размером с рюкзак, и, наскребя щепотку семечек, щедро поделился с земляком:

— На-ко, закуси-ко, не то развезет.

Пощелкав закуску, он посмотрел на Охломоныча с иронией, как смотрит интеллигент на районную газету, и ответил с легким превосходством:

— Зачем кастрировать? Не надо кастрировать. Я бы не в город, а все в деревню вкладывал. Дороги — в деревню, дома — в деревню, науку и технику — в деревню. Причем такие дороги, такие дома и такие машины, что и самим американцам, хрен бы острый им в бифштекс, не снились. Кастрировать… Зачем? Для деревни — самое лучшее, что останется — городу. Если трактор, то шикарнее «Мерседеса». Я бы, Охломоныч, сделал деревне полный приоритет!

— Хрен тебя, кум, с такой программой президентом изберут.

— Это почему так? — обиделся Кумбалов.

— Да потому, что вся твоя деревня давно в город переехала. Кому она нужна, наша Новостаровка? Раньше, скажи, лишние люди были, а теперь — весь народ лишний.

— Неправильно ты, Охломоныч, на жизнь смотришь. На жизнь нужно смотреть чуть сверху и немного сбоку. Лично я на нашу Новостаровку из космоса смотрю. Оттуда ее вообще не видно.

Разговор с каждой выпитой воронкой приобретал все более философский оттенок.

— Смотри, Охломоныч, на жизнь шире. Деревня — это что такое? Это здоровье нации. А город — неизлечимая болезнь. Почему, почему… Потому что вся зараза там. И чем больше город, тем больше в нем заразы. А самая отборная сволочь, она как раз в столице и концентрируется. Все отборное там и всплывает. Заели, суки, деревню…

— Мне бы, кум, машину достроить, — душевно вздохнул Охломоныч, отклоняясь от глобальной темы. — Хочется мне им показать, какие машины бывают. Без гари, без вони. Она у меня не только будет норы рыть, по болотам ходить, летать, нырять и плавать. На ней, слышь-ка, можно и в космос. И жить в ней можно, как в избе. Представляешь, кум, изба, а летает, плавает… Захотел, скажем, ты на рыбалку. Тебе и с кровати вставать не надо. Раз — и на Восьмой, на самой середине озера. Место, скажем, не понравилось или там безработица, анау-манау — вся деревня на крыло поднялась и улетела к чертовой матери на историческую родину. Живите, как знаете. А мы птицы свободные. Эх, кум, мне бы только материал достать!

— Хрен ты ее построишь, — успокоил земляка Кумбалов.

— Это почему же сразу — хрен?

— Ты же вроде вешаться собрался…

— Нет, ты не увиливай. Почему «хрен построишь»? — упрямо настаивал обиженный Охломоныч.

Но Кумбалов не ответил, а заговорил о другом:

— Давно хочу с президентом поговорить…

— Лучше с Богом, — мстительно съязвил Охломоныч, — президент он высоко сидит.

— Кто бы где ни сидел, а все сидят на своей заднице, — очень точно подметил Кумбалов физиологическую особенность человека.

Впрочем, философию эту уже проповедовал кто-то из великих мертвецов. Возможно, более изящно.

Вдохновленный внезапным озарением, Кумбалов продолжал развивать крамольную мысль. Но, как всегда, размышления его ветвились и постепенно от отдельно взятой начальственной задницы он перешел к человечеству в целом.

— Все — пыль, — сказал он в завершение, — у человека, если разобраться, один капитал: по-настоящему он ничем не владеет, кроме самого себя. Возьмем твоего зятя. Все вроде у него есть, а самого себя нет. Ну, что он такое? Так, скользкость одна и туманность. Слизняк. Что увидит, то и слижет. А вот возьмем тебя. Казалось бы, что у тебя есть, кроме укушенной задницы? А есть у человека лишь то, что он сам придумал, сам изобрел, сам сочинил — то, чего до него не было.

— И чего такое у меня есть, чего раньше не было, — насторожился, ожидая насмешки, Охломоныч.

— А твоя недоделанная машина! — воскликнул Кумбалов, торжественно подняв палец.

Охломоныч на всякий случай обиделся. Однако, не обнаружив на лице Кумбалова ехидства, опечалился:

— Да где она…

— А это неважно. Она в твоей башке. Вот только лично я очень сомневаюсь, нужна ли такая машина человечеству?

— Это почему?

— Да потому что, честно сказать, в последнее время в человечестве я сильно сомневаюсь. Что ему ни дай, оно этим самым непременно тебя же по башке и стукнет.

Охломоныч напряг слегка размякшие от алкоголя мозги, хотел сказать что-то веское и умное, но вместо аргументов вдруг заорал дурным голосом:

— Клюет, тяни, раззява!

Слоноподобный Кумбалов вспорхнул воробышком и подсек. Ком глины словно взорвался на леске, разлетевшись осколками во все стороны.

— Чего так дергаешь? Не трос — порвешь.

Не время философствовать, когда клев начался. Посмотрел Охломоныч, как Кумбалов карася вываживает, и почувствовал себя лишним на озере и планете.

— Ну, кум, прощай. «Науку и жизнь» потом заберешь. Все равно на растопку пойдет. Тридцать лет выписывал, пока выписывали. До встречи на том свете!

— Давай, давай, пока, пока, — рассеянно ответил новостаровский философ, превратившийся вдруг в большого лохматого кота. Зеленые глаза так и горят. Сопит и мурлычет.

Поднялся Охломоныч на плотину. Видит — знакомая лошаденка бредет. Хвост и грива — в репьях. На боках — давнишние автографы кнута. Телегу тащит. В телеге — никого. Один скрип на всю вселенную.

Должно быть, лесник Педрович снова лесом удачно торганул, да по дороге домой и вывалился.

Раскинул Охломоныч руки, преграждая путь самоуправляемому животному. В телегу взгромоздился и, натянув вожжи, опасно развернул гужевой транспорт прямо на высокой плотине между озер. Пусть, думает, Бельмандо меня до Бабаева бора подбросит, а за одним и Педровича подберем. Бельмандой Педрович обозвал кобылку под горячую руку за строптивый нрав. Так и сказал в сердцах: «Бельмандо ты женского рода!». Молодость прошла, кобылка успокоилась, а нехорошая кличка осталась. В приличном обществе окликнуть стыдно.

Чем хороша старая Бельмандо — все без кнута понимает, потому как в свое время изведала на себе все его прелести. Ею сейчас и руководить особенно не надо. Опрокинулся Охломоныч на спину в свежее сено и стал смотреть на белое одинокое облако в небе. Словно ангел провожал его. Приятен и чист был последний путь, и даже тележный скрип вызывал умиление. После кумбаловского угощения Охломоныч чувствовал себя так, будто осталась в нем одна невесомая душа. Душа пахла знакомыми травами и стрекотала кузнечиком. С легкой печалью думал он о Новостаровке, о своем старом доме и ржавеющей в огороде недоделанной машине, как о сиротах, навсегда оставляемых им на этой маленькой планете, до которой не доходят руки у Бога. Грядущее исчезновение же представлялось Охломонычу возвращением в забытый край, где поздняя весна вечно переходит и никак не перейдет в лето. Лето всегда завтра, а цветы никогда не засыхают. Край этот — рай, к которому стремится душа. В этом краю, кто несколько дней, а кто всего несколько секунд, жил каждый человек. Было это в детстве ли, в юности, в зрелости — до той поры, пока душа была чиста, а человек наивен и знал, к чему предназначен. Каждый человек, даже самый последний грешник, был святым. Один — день, другой — секунду. Именно в это время он и жил в раю. Светлы и полны надежд были последние мысли Охломоныча.

Так он и ехал безмятежно по ухабам синего неба, влекомый в рай лошаденкой лесника Педровича, пока это самостоятельное животное не остановилось. Обратил взор свой Охломоныч с неба на землю и видит не Бабаев бор, а совсем напротив — неждановские болота, истоки речки Бурли.

Старая кобыла, став в позу трубача, призывно заржала, и из глубины черных грязей на зов откликнулся лесник Педрович: «Мать твою, перемать твою!..»

Ну, и так далее.

Внимательно всматривался Охломоныч в болото, но ничего, кроме косматых кочек, не увидел. Словно увязло в трясине верблюжье стадо, и торчали вкривь и вкось лохматые горбы.

— Педрович! — окликнул земляка Охломоныч.

— Я! — по-военному весело и лаконично рявкнул из топей лесник.

— Ты чего там делаешь, Педрович?

— Га! Я и сам об этом думаю, чего я здесь делаю.

— Держись, Педрович, я мигом.

— Га! А чего мне остается делать? Держусь.

Тритон Охломоныч запрыгал с кочки на кочку, ориентируясь на голос Педровича. И не дошел-то всего ничего — вот и чумазый Педрович кочку тискает, только руку протяни — как разверзлась хлябь, изрыгнув вонь и смрад, только и успел Охломоныч что схватиться за ближайшую кочку.

Лесник Педрович был удивительно смешливым человеком. Он смеялся даже тогда, когда другие плакали. Бывало, что и на кладбище. Правда, смеялся он лишь в меру выпивши. Другой разговор, что у каждого своя мера. Сильно же пьяным — плакал и пытался покаяться. Беда, однако, заключалась в том, что сильно пьяный Педрович забывал родной язык и изъяснялся на совершенно непонятном. Зато, когда бывал трезв, — угрюмо философствовал. Философия его была мрачна, как погреб ночью. К счастью, Педрович почти не бывал трезв.

— Влип? Га-га-га! — приветствовал он Охломоныча, обнимая кочку, как жену чужую. — Как муха в дерьмо! Га-га-га!

По смеху было понятно, что Педрович пьян, но в меру. Охломоныча, как и лесника, засасывала трясина, но ничего смешного он в этом не видел.

— Чего гогочешь, гусь лапчатый, — сурово одернул ни к месту развеселившегося стража Бабаева бора.

— Плакать, что ли? Га-га-га! — ответил тот, предпринимая неуклюжую попытку взгромоздиться на шаткую кочку. — Вот, блин корявый, кажись сапог с ноги слез. Га-га-га! Ты-то чего в болото полез, дура? Га-га-га!

— За тобой и полез, — степенно погружаясь в болото, мрачно ответил Охломоныч.

— Га-га-га! Спасатель, мать твою, кто тебя спасать-то будет? — пуще прежнего развеселился лесник и спросил: — А ты чего даже не барахтаешься? Для порядка барахтаться нужно.

— Какой смысл?

— Га-га-га! Смысл! — так и прыснул лесник и посоветовал, давясь смехом: — Ты винтом, винтом выкручивайся, как шуруп. Смысл! Га!

Охломоныч попытался выкручиваться винтом, но только сильнее насмешил лесника.

— Га-га-га! — прокомментировал он действия Охломоныча. — Хреновый из тебя шуруп получается. Не выкручиваешься, а вкручиваешься. Ты справа налево попробуй. Вот если бы тебе, Охломоныч, в башке прорезь для отвертки сделать. Га-га-га! Только где такую отвертку взять? Га-га-га!

Охломоныч с укоризной посмотрел на шутника, под сотрясаемой беспричинным смехом тяжестью которого кочка почти полностью погрузилась в вонючую болотную жижу. Педрович смеялся, будто работал отбойным молотком. Охломоныч заворочался энергичнее, задавшись целью докрутиться до островка, на котором торчали три тощие осинки.

Этот островок, похожий на большую кочку, был как раз между ним и лесником.

— Куда сам шел-то — по делам или так погулять? Вот, блин, второй сапог слез. Га!

Охломоныч выбился из сил и ответил, отдуваясь:

— В Бабаев бор шел, вешаться.

— Га-га-га! А чего ж ты тогда барахтаешься? Ни один ли хрен?

Охломоныч задумался. Действительно — в болоте как-то даже лучше получается. Засосет — и хоронить не надо.

— Давай прощаться. Га! — предложил веселый лесник. — Как думаешь, чумазых в рай берут?

— Душу грязью не испачкаешь, — степенно ответил Охломоныч, чем вызвал новый приступ веселья у земляка.

— И чего ржет? — спросил в недоумении, обращаясь к небу, Охломоныч. — Ишь, в рай собрался.

— Думаешь не возьмут? — удивился Педрович.

— Что-то я сомневаюсь, чтобы пьющие лесники в рай попадали.

— Га-га-га! — захохотал лесник.

Лошаденка ответила хозяину с недосягаемого берега печальным ржанием. С легким оттенком укоризны.

— Твоя правда, Охломоныч, ох и пропил же я этого леса! А сколько козлов с косулями погубил — без счету. Да чего уж там. Каяться поздно. Покаяться — значит исправиться, а у нас с тобой на это время уже нет. А пустые слова говорить — что я, баба? Чумазым в ад даже лучше. Черти за своего примут. Буду под котлы новым русским да казановам березовые полешки подкладывать. Га-га-га!

— А ты-то чего не выкручиваешься? — спросил Охломоныч.

— Попробуй повертись с моим пузом, — ответил с долей гордости погрязший в грехах, как в болоте, лесник. — А тебя, Кулибин, куда возьмут — в рай или в ад, как думаешь?

Охломоныч задумался. В рай вроде бы рылом не вышел. Без особых заслуг перед человечеством. Да и в ад, кажется, особенно не за что. Пил, правда. Однако не больше других.

— В Бога я не верил, — грустно сказал он, — жизни себя лишить хотел.

— А кто в него, кроме старушек, верит? Вернуть бы этим перечницам молодость, посмотрел бы я, в кого они верили бы? А когда прижмет, все верующие. Га-га-га!

— Ну, прощай, Педрович, на добром слове. Прости, коли что не так. А то жижа скоро до рта дойдет — не поговоришь.

— Прощай! Га-га-га! — легкомысленно ответил шкодливый лесник и поинтересовался: — А на чем ты вешаться собирался?

— Как на чем? На веревке. На чем еще вешаются?

— И где же она?

— Да вот — на плече висит.

— Эх, ты, клык моржовый! — рассердился Педрович. — Чего ж ты шурупом-то вертелся, изобретатель? Обвяжись-ка, а другой конец мне бросай. Вперед! Танки грязи не боятся!

С третьей попытки перекинул Охломоныч веревку через островок — и давай они друг друга из трясины наперегонки тащить. Мат-перемат на все болото стоит. Выкарабкались. Чумазые, как черти болотные. Выломали по осинке и — по кочкам, по кочкам — добрались до берега.

— Эх, блин корявый, сапоги совсем новые были, — говорит лесник с сожалением, — яловые. Таких больше не делают. А где же эта блудня? Не дождалась хозяина. Этим женщинам, Охломоныч, никакой веры. Даже кобылам.

Действительно лошаденка сбежала. А протрезвевший Педрович потерял чувство юмора. И пошли они прочь от болота, беседуя на мрачные философские темы, такие безысходные, что — или напиться, или повеситься. Лесник больше не смеялся, а, напротив, яростно матерился, каждый раз, когда накалывал ноги о сухую траву или опровергал доводы Охломоныча.

Дошли до развилки. Охломоныч и говорит:

— Веревку-то отдай.

— Зачем она тебе на том свете?

— Как это зачем? А вешаться на чем буду?

— Не экономный ты человек, Охломоныч. Повеситься и трех метров довольно будет, а ты эвон сколько прешь. Да на такой веревке всю Новостаровку можно раза три перевешать. Не жирно ли для одного?

Достал Охломоныч из кармана вместе с болотной грязью складной ножик и отрезал часть веревки, прикинув на глаз необходимую длину, достаточную для повешения одного человека.

— А ножичек тебе зачем? Ангелочкам крылышки подрезать? — посмотрел на него с мрачной укоризной Педрович. — Ох, и жмот же ты, как я погляжу.

Вздохнул Охломоныч и отдал складешек. Хорошая была вещица. Все инструменты — вплоть до ложки. А босоногий лесник уже с вожделением смотрит на его ботинки. Кирза колом стоит, носок железный, подошву за десять жизней не стопчешь. Спецобувь для монтажников. Чтобы по носку плитой шарахнуло — и ничего.

— Ну, нет, — решительно отвел эти поползновения Охломоныч, — до Бабаева бора еще дойти надо.

Попрощались они и пошли каждый своей дорогой. Мрачный лесник с охломоновской бельевой веревкой в Неждановку, а Охломоныч в Бабаев бор. Рукой подать, а, гляди-ко, никак не дойдет с самого утра.

Хорошую Охломоныч выбрал березу.

Не береза — баобаб. Ящерки по стволу бегают.

Кора, как крокодилова кожа, толстущая, корни — будто когтистая лапа в землю вцепилась. Крона полнеба держит. Больше вороньих гнезд, чем листьев. Такой гвалт подняли черные птицы: «Как? Как? По какому праву?» — хоть уши затыкай. Так и закружились смерчем над лесом. Ветви, как стволы. Одна береза, словно лес.

Хорошо будет висеть. Удобно.

Привязал Охломоныч веревку за сук. Подтянулся на ней для пробы — не оборвется ли?

И стал не спеша делать петлю.

Вдруг слышит за спиной робкий голос:

— А давайте по очереди. Сначала я, а потом вы.

Оглянулся. Выглядывает из-за березы лесной человек. Волосища ниже плеч. Бородище топорщится. Немытые волосы торчат во все стороны, как трава на болотной кочке.

Стоит неизвестный и двумя руками интеллигентно штаны поддерживает.

— Тебе что — берез в лесу мало? — негостеприимно спрашивает его Охломоныч.

— Берез много, — отвечает незнакомец смущенно, — у меня веревки нет.

Удивился Охломоныч. Неужели есть люди его обездоленней?

— А что же ты вешаться-то придумал без веревки?

— Долгая история, — тихо ответил лесной человек, потупя взор.

— А куда нам спешить? — рассудительно говорит Охломоныч. — Садись, рассказывай. Как звать-то тебя, земляк?

— Фома. Фома Игуаныч. Можно просто — Фома.

— А что же это ты, Фома, за штаны держишься?

— Да вот ремешка нет. Спадывают.

Прикинул Охломоныч на глаз размер талии Фомы, вспомнил с грустью складешек, верно служивший ему без малого тридцать лет, и отгрыз зубами кусок веревки. Зубы, слава богу, никому не подаришь.

— На-ка, подпояшись, а то как вешаться будешь. Повиснешь, а штаны и спадут. Несерьезно.

Подвязал, сопя, Фома штаны. Талия еще меньше, чем Охломоныч думал, оказалась. Совсем без живота человек. Зато бантик вместо пряжки красивый получился. Фома от усилий запыхался. Сел на землю и спиной к березе прислонился. Охломоныч рядом присел и, поглядев вверх на шуршащий стог листьев живой виселицы, сказал:

— Давай, Фома Игуанович, рассказывай. Внимательно тебя слушаю.

И поведал косматый лесной человек под печальный вороний хор еще более печальную историю своей жизни.

В лесхозе закрыли семилетку, и учитель пения Фома Игуаныч остался без работы.

Пышнобедрая красавица жена его настаивала на переезде к родителям в Новостаровку, но даже думать об этом Фоме Игуанычу было страшно.

Тоска по родине, словно бешеный пес, набрасывалась на него сразу за околицей у последних плетней родного захолустья, где от покосившегося столба-указателя крутым виражом в глубь леса уходил грейдерок, весь в колдобинах и ухабах. Тоска, вцепившись в штанину крепкими зубами, не отпускала ни на шаг, а стоило этот шаг все-таки сделать — загрызала до смерти. От ее утробного, свирепого рычания сотрясались душа и сердце бедного Игуаныча.

Есть, оказывается, такая болезнь — ностальгия, бич поэтических душ. Слава богу, не заразная. Одни лишь думы о переезде ввергали Фому Игуаныча в такую безысходность, что и жить не хотелось.

— Нет смысла, — говорил он жене виновато, — в Новостаровской очень средней школе уже есть учитель пения. К тому же новостаровские учителя больше года не получают зарплату.

— И есть же, прости Господи, такие ненужные профессии, — удивлялась жена-домохозяйка.

Хотя, справедливости ради, следовало сказать, что к тому времени в Новостаровке никто не получал зарплату.

— Да и дом жалко бросать, — робко приводил новый аргумент против переезда Фома.

— Дом — лес кругом, — с иронией отвечала жена.

Дни напролет Фома Игуанович играл на стареньком аккордеоне печальные мелодии. Другой бы, нормальный, мужик на его месте зверски запил, а, протрезвев, стал думать, как жить дальше. И что-нибудь да придумал бы. Но Фома Игуаныч на беду свою был человеком непьющим. Под испепеляющим, презрительным взглядом жены он играл себе и играл выматывающие душу мотивы и с изумлением думал: оказывается, не только профессия, но и сама его жизнь, вместе с этой прекрасной музыкой, никому не нужны. Внезапное открытие своей ненужности настолько глубоко поразило впечатлительного Игуаныча, что вскоре он и вовсе перестал играть. Просто сидел с аккордеоном на коленях и смотрел, как за окном облетают листья с рябины. Чем он отличается от одного из этих листьев? Вот так же за поколением поколение облетают люди, и так же становятся безымянной общей почвой. Бессмысленность человеческого листопада вводила в грех уныния. И, когда начались нескончаемые осенние дожди, Фома Игуаныч впал в глубокую депрессию.

Нет ничего тоскливее, безысходнее нудных ночных дождей глубокой осени в лесной деревушке, отрезанной от электричества и всей цивилизации, с размытой до полной непроезжести дорогой. Особенно для человека, лишенного к тому же женского тепла. Вот уже год, как жена не пускала Фому Игуаныча спать с собой.

Дом безработного учителя пения стоял напротив семилетней школы. Заброшенное здание, где еще недавно звенели детские голоса, где был сосредоточен весь смысл жизни, стремительно ветшало и на глазах рушилось. Особенно этот процесс усилился после того, как со школы содрали шифер. Рушился уютный, маленький мир, который так любил Фома Игуаныч. Высокие сосны, высаженные когда-то на субботнике вокруг школы, почернели от дождей, а многие вдруг засохли. На голые, терзаемые пронзительным ветром березы холодно было смотреть. Ветры дули со стороны кладбища и пахли близким снегом. Школьная ограда завалилась, и большая ее часть лежала в луже. По ней, как по тротуару, ходили угрюмые жители лесхоза, одетые в мрачные рабочие одежды.

Однажды Фома Игуаныч с печалью в сердце заглянул в учительскую. Потолок — серое небо — наискосок пересекала последняя, запоздавшая с отлетом стая диких гусей. Сквозь разбитые окна, повинуясь ветру, влетали и вылетали последние листья. Отсыревшая штукатурка отвалилась от стены, качнув покореженный сыростью портрет Менделеева. Портрет висел вниз головой, а на лбу великого химика было написано нехорошее слово. Фома Игуаныч снял портрет, попытался стереть ругательство, но тщетно. Он долго смотрел на освободившийся гвоздь, испытывая большой соблазн тут же на нем и повеситься.

После этой прогулки он боялся не только заходить в разрушенную школу, но и вообще выходить из дому. Все чаще мысли о самоубийстве как о самоспасении навещали его. Он смотрел в палисадник и представлял себя повесившимся на гибком стволе молодой березки, согнувшейся под его тяжестью дугой. Ветер дует и его труп раскачивается равномерно, как маятник Фуко. Отрешенный взгляд задерживался на колодце, и ему хотелось повеситься на его цепи. Холодное железо туго впечаталось в шею. Улетающим журавлем скрипит ворот, звенья пощелкивают — это тетя Поля вытягивает его труп, как полное ведро, из сырой штольни, боясь расплескать. На что бы он ни глядел и о чем бы ни думал, вещи рассматривались с точки зрения удобств сведения счетов с жизнью. И мир представлялся ему палачом, с нетерпением ждущим часа казни.

— Я грибной суп сварила, — сердито приглашала к столу молодая, но угрюмая по причине бездетности и безденежья жена. — Есть будешь?

— Не имею такой вредной привычки, — тихо отказывался Фома Игуаныч.

— Ну и хрен с тобой, — по-мужски грубо отвечала она.

Фома Игуаныч смотрел на старенький халат, облезлую шаль, на которой любил спать кот Шныра, о чем свидетельствовали клочья рыжей шерсти, расплывшийся, тяжелый, как наковальня, зад, согбенную спину, раннюю седину, и ему до слез было жаль жену. Он с раскаяньем убийцы вспоминал, какой она была всего десять лет назад. Впервые он увидел ее на смотре художественной самодеятельности во всем очаровании застенчивой юности. Белоснежная рубашка, юбочка обтягивала бедра и звенела, как колокольчик, восторгом и надеждой на неизбежное счастье светились глаза. А как она пела, как пела… Воспоминания о счастливом прошлом с новой силой затягивали его в воронку тоски, усиленной виной, которую невозможно исправить. Зачем, зачем он испортил ей жизнь?

В гробовой тишине холодного дома жена громко ела суп прямо из кастрюли. Была она толста от скудной, неправильной пищи, неряшлива и красива. Сейчас он любил ее даже больше, чем в юности.

— Ты бы сходил в контору, — хмуро советовала она, не переставая есть.

По имени она давно его не называла.

— Зачем?

— Может быть, лесником возьмут.

— Лесники тоже зарплату не получают.

— Зачем леснику зарплата? — сердито изумлялась его тупости супруга и отворачивалась со словами: — Глаза бы мои на тебя не смотрели, недотепа.

Фома виновато отмалчивался.

— Так сходишь, нет? Сколько можно бревном лежать.

— Нет смысла, вакансий нет, — отвечал он тихо, опустив голову.

— Сегодня нет, а завтра, глядишь, Педрович от водки сгорит — вот тебе и вакансия. Сходи, поговори с Бидонычем.

— Как мне с ним говорить, если я хрюкать не умею?

— Ты посмотри на него — хрюкать он не умеет! Гордый какой, — выходила из себя жена и, наговорив много обидных, но справедливых слов, садилась к окну плакать и смотреть сквозь слезы на бесконечное однообразие холодного осеннего дождя, на островок колодца в луже, к которому вброд шла соседка в худых сапогах, на сырые развалины школы, в черном оконном проеме которой сидела, нахохлившись, ворона.

Она плакала, сморкаясь в шаль, каждый день после обеда до ужина, пока не выпал первый снег. А как только грязь схватило морозцем, со словами: «Слава богу, что не дал нам детей, прости меня, Господи, грешную», — собралась и ушла в родную Новостаровку, прихватив кота Шныру.

И правильно, конечно, сделала.

Фома давно уже не брился, не чистил зубы, а с уходом жены и вовсе перестал умываться. Он даже не вставал с кровати. Лежал совершенно без движения в старом, застиранном спортивном костюме с пузырями на локтях и коленях. Лежал и смотрел в потолок, лишь изредка моргая.

На третий день после ухода жены к нему зашла дальняя родственница, сердобольная тетя Поля. Всплакнув над ним, как над покойником, старушка жалостливо молвила:

— Ты бы встал, Фомушка, в баньке бы помылся. Баньку я протопила.

— Какой смысл? — спросил Фома, сосредоточенно глядя в потолок.

— Да какой же смысл? — растерялась старушка. — Грязью ты зарос — смотреть тошно. Вот и весь смысл. Что люди-то скажут?

Что скажут о нем люди, Фому давно уже не волновало, поэтому он ничего не ответил сердобольной старушке.

Более того, с этого дня он вообще перестал говорить.

Зайдет кто из неждановцев и спросит, оглядев хозяйским глазом чужой дом: «Я на время возьму швейную машинку попользоваться? Все равно без дела стоит». А Фома лупит зенки в потолок и даже глазом не покосится. Сосед так и уйдет с вещью, не дождавшись ответа.

Тетя Поля забегала к нему дважды в день — утром и вечером. Печь протопит, поставит на стул перед кроватью кружку воды да ломоть хлеба и убежит хлопотать по делам. У нее свой дом на плечах. Придет иной раз, а хлеб и не надкушен.

С кровати Фома вставал редко. По самой крайней нужде.

В штанах то ли растянулась, то ли лопнула резинка, то ли живот пропал, и когда Фома шел в уборную, то придерживал штаны рукой. Шел он медленно, сгорбившись, шаркая ногами. Иногда, забыв обуться, так и плелся босиком по снегу. Выглядел он семидесятилетним стариком. Волосы на голове свалялись. Борода клочьями. Весь скрученный, черный от грязи. Ноги в коленях не разгибаются. Скажут, что человеку и тридцати нет, ни за что не поверишь.

Однажды вьюжной ночью в дверь постучали. Фома Игуаныч по обыкновению смотрел в невидимый потолок и на стук не прореагировал. Дверь с вкрадчивым скрипом отворилась, и настороженный хриплый голос спросил темноту:

— Эй, хозяева, екалы-мокалы, есть кто живой?

Вспыхнула спичка, и в неровном свете проявилось из темноты красное мясистое лицо. Густая щетина и брови припорошены снегом. Спичка погасла, и человек принялся шумно стряхивать снег с обуви и одежды, поругивая погоду. Трех спичек хватило незваному гостю, чтобы осмотреть дом. Высветив четвертой безразлично смотрящего в потолок Фому Игуаныча, пришелец слегка перетрухнул:

— Екалы-мокалы, это что за святые мощи?

Но тут спичка обожгла ему пальцы.

— Да, хозяин, — с непонятной радостью поделился своими впечатлениями, разыскав керосиновую лампу и пообвыкнув, чужак, — не жилец ты, екалы-мокалы. С чего тебя так скрутило, дедуля? Рак, чахотка? Чума двадцатого века? Ну, ладно, ладно — помирай потихоньку. Не буду мешать. Вот пережду у тебя метель, обогреюсь и уйду.

Пристроился гость на драном кошачьим когтями диванчике, протяжно зевнул раз, зевнул два, а после третьего тут же и захрапел, сотрясая дом страшными звуками. То ли мотоцикл на старте урчит, то ли тигр в клетке опасается, что посетители зоопарка мясо у него украдут.

— А вы, значит, в гости к Фоме Игуанычу? — спросила утром, растапливая печь, тетя Поля проснувшегося незнакомца.

— Екалы-мокалы, — ответил тот туманно и развел руки в неопределенном жесте.

— И где же вы с нашим Фомой Игуановичем встречались? Учились вместе, служили? — допрашивала старушка.

— Да уж, екалы-мокалы, довелось, — фыркнув по-лошадиному в ладони, чтобы окончательно избавиться ото сна, поддакнул гость и добавил для убедительности: — Такими друзьями были — что ты! Последним презервативом делились.

— Не узнали, поди? — любопытствовала тетя Поля.

— Не узнал, екалы-мокалы, — согласился тот, — а что с ним случилось?

— Ой, мил-человек, и сами не знаем, — пригорюнившись для приличия, запричитала старушка. — Как баба ушла — лег на кровать и не встает. Не стрыжется, не бреется. Стыдно сказать — не моется. Ест и то не каждый день. Вот так и пялится в потолок день-деньской. Раз в неделю по великой нужде во двор выходит, штаны рукой придерживает. А какой парень был. Все, бывало, в костюмчике да при галстуке. На гармошке в клубе заиграет, девки, как бабочки на огонь, слетаются. А он, вишь, на новостаровскую позарился. А новостаровские, сам знаешь, больно строптивы… А вы надолго ли, как звать-величать не знаю?

— Зовите меня, мать, — резво начал, да запнулся незнакомец и, немного подумав, представился: — Бабадан Бабаюнович. А надолго ли, сам не знаю. Беженец я. Так, екалы-мокалы, шмаляют — головы не поднять. Слыхали, поди, про такую горячую точку — Тьмутаракань?

— Откуда нам знать, что дальше околицы делается, — махнула, смутившись, рукой тетя Поля. — Телевизор по причине электричества не показывает. Одни столбы кругом без проводов стоят, воронами загажены. Радио нет. Газет нет. Бидоныч-то выписывал независимую газету, да, видать, и ее прикрыли.

— Это хорошо, что ничего не знаете, — сказал беженец Бабадан Бабаюнович и пояснил поспешно, — в том смысле, что ничего хорошего там нет. Полный повсюду суверенитет, мордобой и беспредел. Кранты, одним словом. Не ты, так тебя.

— Значит, ни кола ни двора? — сделала жалостливое лицо старушка.

— Именно так, екалы-мокалы, — бодро подтвердил свое бедственное положение выходец из горячей точки, но, не удержавшись, похвастался: — Было все: и дом с мансардой, и жена с любовницей, и машина с прицепом, и сад с фонтаном. А в саду, чего только нет — изюм, сухофрукты, забор с колючей проволокой. Все прахом пошло, все.

— Худые времена, худые, — согласилась тетя Поля, сочувствуя. — А то бы пожили у нас, добрый человек. Присмотрели бы за Фомой Игуанычем, — и пожаловалась, — а то печку каждый день топить не набегаешься. И бросить жалко. Человек как-никак.

— Подумаем, подумаем, — закочевряжился Бабадан Бабаюнович.

И улыбнулся, обнажив совершенно волчьи зубы. Некоторым лучше и не улыбаться.

Бабадану у Фомы понравилось.

— Хороший ты человек, Фома, — хвалил гость хозяина. — Главное, что мне нравится, трепаться не любишь. Да о чем говорить, если, екалы-мокалы, все давно сказано.

Каким-то чудом соседи, растащившие за время великого лежания Фомы всю обстановку и бытовые приборы, не заметили в чулане ружьишко. А может быть, и заметили, да не позарились. Один ствол и тот вроде кривоват. Хоть из-за угла стреляй. Треснувший приклад медной проволокой перемотан. В дуле паук прячется. Не ахти какое ружьишко, но Бабадан обрадовался. Как увидел, так и сказал с восторгом: «Екалы-мокалы!». Почистил, ствол слегка обухом колуна выпрямил, разыскал в пыльном чулане патроны и стал в лес похаживать. То куропатку принесет, то зайца. Изжарит, бывало, и ароматной ножкой перед носом Фомы Игуаныча водит, забавляется. Только Фома на вкусный запах не реагировал и ничего, кроме серого хлеба, не ел. Отщипнет кусочек — таракан не наестся — и жует, жует, жует пустоту.

Кроме ружья, соседи не тронули аккордеон и гитару, расценив их как орудия труда. Гитара была дорогая, немецкая. Звук сочный, глубокий. Струны серебряные. Снял ее однажды со стены Бабадан, подрынкал указательным пальцем по струнам и спрашивает для проформы:

— Не нужна тебе бандура, Фома? — и сам же отвечает за хозяина. — На фига она тебе, если ты еще потолок до дыр не проглядел. А я из струн петелек наделаю и на зайцев поставлю. Все какая-то польза от инструмента.

Так они и жили. Фома смотрел в потолок, а человек со славянской физиономией, назвавшийся Бабаданом, добывал в лесу пищу и жарко топил печь.

На ночь у изголовья заряженное ружьишко ставил, а под подушку, всякий раз покосившись на лежащего мумией хозяина, клал пистолет «ТТ».

Хотя кого в лесхозе бояться?

Но у чужака, видно, были причины прислушиваться по ночам к скрипу снега и выглядывать в окно.

……………………………………………………………………………………………………..

Тоскливо и красиво ночью в деревне. Луна. Морозная взвесь в воздухе. От плетней тени на сугробах. Дома без огней спят, зарывшись в снегу, как куропатки. Лес стеной окружает человеческие жилища. И над этой тоскливой красотой плывет тягучий вой, песня одиночества. То ли собачий, то ли волчий, а может быть, и человечий — хрен поймешь. Нет-нет, да и у самого жизнерадостного человека затуманятся глаза есенинской грустью и подумает он с поэтическим восторгом: «А не застрелиться ли к такой-то матери?». Бабадан от тоски по ночам с Фомой разговаривал, как одинокие старики разговаривают с кошками или собаками.

— Интересно, хозяин, что ты там, в потолке, видишь? Просто так смотришь, как в телевизор, или чего вспоминаешь? Это же сколько всего можно вспомнить! Хотя чего тебе вспоминать? Всю жизнь, поди, проторчал в этой дыре. От того и крыша у тебя съехала, екалы-мокалы. А ТАМ сейчас какая жизнь! Какая игра! Какие бабки крутятся! Какие женщины! Екалы-мокалы! Мокалы-екалы! А тут сидишь, как волк в норе, и морду из лесу высунуть боишься. Примечательная морда у меня, Фома. На всех вокзалах развешена. А зачем нам с тобой популярность? Не нужна нам популярность. Ничего, отлежусь в твоей берлоге, бороду до пупа отращу и поеду, как снег сойдет, в славный город Тещинск пиво пить и фисташками закусывать. Какое там пиво разливное, Фома! Екалы! Я буду пиво пить, а ты в потолок пялиться, мокалы. Хотя какая разница — в потолок или в телевизор…

Иногда, расстроив душу светлыми мечтами о темном пиве, Бабадан задушевно пел:

От соседа по нарам

Несло перегаром…

Песня была долгая и очень печальная, а кончалась, разумеется, поножовщиной.

Приличную бороду отрастил Бабадан Бабаюнович и заметно снизил заячье поголовье в окрестных лесах, а весна все не наступала.

В конце марта случилось — пришел Бабадан с охоты сам не свой. Без ружья, без шапки, щека разодрана, ноги промочил — по пояс ледяной. Трясется и мычит. Глаза шальные, красные. Печь не затопил, а в чем был, так и рухнул на диванчик и калачиком сжался.

Ночью хрипел, сопатил и с Надюхой разговаривал. И, должно быть, очень он этой Надюхе доверял, никаких секретов от нее у Бабадана не было. Рассказал о заброшенном известковом заводе и о приметах, по которым можно найти штольню, в которой лежит Лысый с киркой в затылке. Потом он долго плакал, каялся и обзывал себя шакалом, а, наплакавшись, страстно шептал о рюкзаке, набитом долларами, как соломой. «Двести тысяч, — шептал он, истекая горячим потом в холодной избе, — двести тысяч в целлофан завернуты! Хрустят, как снег под ногами. Заживем, екалы, Надюха, мокалы!». После этого он жалобно заскулил и поведал Надюхе о странной звезде, летящей хвостом вперед. Упала эта звезда в бор за неждановскими болотами так, что иней за версту с деревьев осыпался. Круглая, как золотое пасхальное яйцо. И светится. А из трещины выползло прозрачное существо, прекрасное и отвратительное. И были на нем одежды, как крылья, а глаза, как черные дыры. И так страшно и больно было смотреть в эти непроницаемые, немигающие очи, что в ужасе пальнул неждановский гость по ним из кривоствольной берданки. Поведав Надюхе об убийстве прозрачного существа, человек, назвавшийся Бабаданом, закричал, будто его режут. Он стал умолять Лысого, чтобы тот не гонялся за ним с киркой в башке, а походатайствовал за него перед прозрачным, чтобы не смотрел дырами глаз, обещая отдать за такую милость и доллары, и Надюху. При этом срывал с себя одежды и разбрасывал по комнате.

Утром постучалась тетя Поля.

Бабадан пистолет из-под подушки выхватил и давай стрелять, дико тараща глаза и матерясь. Щепки на растопку с треском от двери так и отлетают. Всю обойму истратил, порожний пистолет в дверь бросил, а сам, в чем был, сквозь двойную раму в окно проломился, изрезавшись о стекло, и побежал босиком, согнувшись, огородом к лесу, оставляя на снегу кровавые следы. Плетень перелез и пропал среди деревьев.

Лесник Педрович с утра сильно пьян оказался, а других храбрецов преследовать чужака не нашлось. Остальные мужики-то с утра трезвые были. Да и преступление не так чтобы очень большое — окно разбитое, да дверь простреленная. Слава богу, тетя Поля, маленькая старушка, никакого ущерба не понесла. Росточком она не выше дверной ручки, все пули над головой и пролетели. Правда, испугалась сильно, на всю жизнь. А первый день вообще не говорила, а только крестилась и вздыхала.

Запрягли сани и поехали по последнему снегу за участковым в соседнюю деревню. А участковый, такое совпадение, в этот день свинью резал. Какие уж там преступники, когда свинью режут. Святое дело. А к вечеру пурга случилась. Так задуло — собственного носа не увидишь. Мартовские бураны, дело известное. Короче говоря, когда следствие приехало, все следы напрочь замело и осталось только гадать, умер ли Бабадан Бабаюнович от воспаления легких или от потери крови, а, может быть, просто замерз. В мартовских лесах голые люди не выживают. Поди, уже волки, разобрались.

А звали, оказывается, чужака не Бабаданом Бабаюнычем. По всем приметам был это известный тещинский бандит по кличке Екало, прозванный так за манеру употреблять в разговоре слова-паразиты.

Фома Игуаныч и во время перестрелки квартиранта с тетей Полей и после этих страшных событий все так же смотрел в потолок. Правда, смотрел чуть с большим напряжением и чаще моргал, а на переносице складочка появилась. Дышал неровно, а иногда вздыхал. Может быть, потому, что свету в комнате меньше стало. Заботливые соседи заколотили выломанное душегубом окно горбылем с двух сторон, натолкав в пространство между ними соломы.

Тетя Поля, придя в себя через недельку от испуга — не каждый день в старушку из пистолета палили, испугаешься, поди, — снова по утрам топила печь у Фомы. До тепла-то еще далеко. Хлопотала и жаловалась безмолвному Игуанычу на человеческое коварство:

— А с виду приличный человек, кровопийца! Касатора, говорят, загубил. Не знаешь, кто такой касатор? Я вот знала да после перестройки забыла. Много чего забывается. Ты-то, поди, тоже напугался? Что же ты, Фома Игуаныч, на том потолке видишь-то? Хоть бы словом обмолвился со старухой. Милиция, слышь, пытала. Кто таков, почему без паспорта на квартиру пустила, в какой валюте плату брала? Что же, у меня совести нет деньги с человека за жилье брать, с беженца. Ага, говорят, беженец, который уж год в бегах. Натерпелась страха — за всю жизнь столько не терпела. А у тебя что пытали? Хотя что у тебя, горемычного, выпытаешь…

Однажды подбросила тетя Поля дровишек в печь и на табурет присела перед огнем перед обратной дорогой отдохнуть. После недавних бурных событий в Неждановке снова воцарилась привычная, тоскливая, приятная сердцу тишина. Весело потрескивали дрова в печи, и ничто не предвещало чуда.

— Тетя Поля, — глухим голосом просипел Фома Игуаныч, — ты бы стопила баньку.

— Матушки! — встрепенулась старушка, схватившись за грудь. — Как ты меня напугал, родимый. Сердце так и оборвалось, так и оборвалось! Чуть не выпрыгнуло.

Вечером шаркающей стариковской походкой, придерживая двумя руками штаны, Фома Игуаныч шел в баню. Путь был тяжел и труден. Он часто останавливался отдышаться, прислоняясь спиной то к бесполезно торчащему столбу без проводов, то к покосившемуся забору. Знакомые собаки не узнавали его и зло облаивали, как чужака. За время великого лежания большинство изб было брошено хозяевами. Вид покинутого жилья переполнял слабое сердце невыносимой печалью. Сырой мартовский воздух разрывал легкие. Пахло землей, навозом, слежавшимся сеном. Грязь пластилином налеплялась на холодные резиновые сапоги. Такое было впечатление — вымерло сельцо. И лишь один Фома Игуаныч, чудом воскресший из мертвецов, брел по родным руинам, ориентируясь на оконце тети Полиной бани, теплящееся чахлым светом керосинки. Казалось, время остановилось и ничего никогда не произойдет. Но именно в этот тоскливый, безнадежный миг случилось чудо.

Над тети Полиной баней, перечеркнув по диагонали тихий небосвод, летела куцехвостая звезда. Задом наперед. Она упала где-то в Ольховом урочище. Фома Игуаныч зажмурился, ожидая взрыва. Но услышал лишь легкий хлопок. Будто закрыли дверцу легкового автомобиля.

Хлопок был тихим. Еще тише — последовавшее за ним оседающее шуршание. Шелест серебряной пыли. Но в эту самую секунду что-то произошло.

Это что-то нельзя было увидеть, а можно было лишь почувствовать.

То ли прокатилась волна свежести и ночь стала прозрачной, то ли небо наизнанку вывернулось.

Очарованный, Фома Игуаныч, поддерживая двумя руками штаны, прошел мимо приятно пахнувшей дымком баньки в темноту ностальгической ночи. Он шел по лесу, запутавшемуся сучьями в звездной сети, туда, куда упал метеорит.

— История, — сказал Охломоныч, выслушав Фому. — И что же? Нашел ты ее?

— Нет, — тихо ответил Фома и потупился, вконец ослабевший от долгого говорения.

— С этими звездами обмануться легко, — то ли утешил, то ли посочувствовал Охломоныч. — Кажется — в Ольховое урочище упала, а она, может быть, черт-те куда улетела, на другой конец света. Или дальше. Или ближе. От меня, слышь, баба тоже ушла. К дочери в Тещинск уехала. Ну, считай, исповедались. Начнем потихоньку вешаться?

Фома прислушался к собственным ощущениям и неуверенно пожал плечами. Насчет же жены Охломоныча тактично промолчал.

Вздохнули они разом, помолчав перед последней дорогой, и грустно посмотрели на петлю, покачивающуюся над головой.

В петле, как попугай на обруче, сидела бабочка.

Такой бабочки ни лесному жителю Игуанычу, ни полустепному, полуозерному Охломонычу видеть не доводилось. Была она размером с воробья и имела крылья такой яркой, такой пронзительной расцветки, что, появись здесь новостаровский художник Николай Нидвораевич, вряд ли он нашел краски в своей богатой палитре, чтобы ее нарисовать.

Время от времени неизвестная бабочка раскрывала крылья, и тогда на Охломоныча с Игуанычем смотрели с любовью и легким укором синие ангельские глаза.

И страшно, и слезы от восторга наворачиваются. Ну что за напасть? Живет себе в глухомани человек. Прозябает в убожестве и зряшности. И никому до него дела нет. Но стоит ему серьезно задуматься — а не пошел бы я в другой мир? — как сама природа покажет ему какую-то малость, какой-то пустячок. И сердце замрет от этого пустячка у ненужного человека. Посмотрит он сквозь слезу умиления на надоевший пейзаж да и подумает: а бывают ли миры краше этого?

Словно кто весть пошлет.

Ну, не могут такие красивые существа появиться в ненужном мире. Не могут.

Какая-то лесная пичуга пулей просвистела сквозь петлю и унесла в клюве неизвестную самоубийцам, а может быть, и науке в целом, бабочку.

Тьфу ты, жалость какая!

Чем красивее существо, тем недолговечнее.

— Что-то я сегодня проголодался, — сказал в глубокой задумчивости Охломоныч, — а на голодный желудок не дело вешаться.

Игуаныч промолчал. Лично он относился к еде, как и к любым другим вредным привычкам — алкоголю, табаку, наркотикам. Лично он не ел уже три месяца.

— Ишь разгалделись! — осудил Охломоныч поведение воронья. — Повесишься, а они тебе как раз и глаза выклюют. Мало приятного.

Он поднялся на ноги, подергал веревку. Поделился сомнениями:

— Уж больно коротка. На такой вешаться замучаешься. Зря я отдал Педровичу складешок. Хороший был сладешок. Вставай, Игуаныч. Идем, покажу я тебе свою машину. Таких машин еще не бывало. Идем. Картошки отварим. Или ты печеную больше уважаешь?

На полпути к Новостаровке дорогу Охломонычу и Фоме пыльной кометой пересек внедорожник.

Мощный, приземистый, как черепаха, колеса широкие, как гусеницы. Такой машине, хоть по пашне, хоть по грязи. Что твой бронетранспортер. И при этом скорость — гаишники хрен догонят. Над головой водителя люк. На носу антенна, как рог носорога. Так и хлещет из стороны в сторону.

Уж кто-кто, а Охломоныч знает толк в машинах. Это тебе не мерседес какой-нибудь, похожий на беременного таракана. Это машина для наших дорог.

Промчалось это чудо мимо, как смерч, да вдруг остановилось. Встал джип, как вкопанный, и — резко, на такой же бешеной скорости — сдал назад.

Дождался водитель, пока пыль схлынет, и дверцу раскрыл, как объятия:

— Здорово, Тритон Охломоныч! Откуда путь держишь?

Это, оказывается, Эвон Какович, буржуй сопливый. Тыкает, как одногодку.

— Да вот вешаться с товарищем ходили, — степенно отвечает Охломоныч.

Эвон Какович откинулся на сиденье и расхохотался. Громко, но без особого веселья.

— Вешаться, говоришь? И далеко ли ходили?

— В Бабаев бор.

— А вот это дудки! В Бабаевом бору с сегодняшнего дня вешаться без моего разрешения нельзя.

— Это почему так?

— А потому, что это теперь мой бор.

— Как это твой? Тоже мне шутки.

Эвон Какович не ответил, а, слегка поморщившись, спросил:

— Что это у тебя с одеждой, отец?

Видать, хочет в машину пригласить, да стесняется.

— А что с одеждой? — с удовольствием осмотрел себя Охломоныч. — Одежда как одежда. Красных пиджаков не носим.

— Я в смысле, типа, не очень чистая.

— Ну, так болото оно и есть болото, — не очень внятно объяснил Охломоныч.

— Ну, а как жизнь вообще? Как Новостаровка? Все вверх трубами стоит?

Этот вопрос был как пароль, а всегдашним отзывом было: «И так, и сяк, и наперекосяк». Правда, в последнее время новостаровцы добавляли: «…и мордой об косяк».

— А с работой как?

Охломоныч махнул рукой:

— Работа у одного Дюбеля. Он экскаватор приватизировал и могилы роет. Работы много.

— Понятно, — с удовлетворением потер руки Эвон Какович. — Значит, соскучился народ по работе?

— Народ по зарплате соскучился, — уточнил Охломоныч.

— Будет и работа, будет и зарплата. Топор в руках не разучился держать, отец?

Ты посмотри на него! Прямо барин с крепостным соизволили милостиво побеседовать. Хоть в ноги падай.

— Как там Эндра Мосевна? — перевел разговор на личные темы Охломоныч, опасаясь оскорбить зятя словом.

— А что Эндра Мосевна? Нормально. От пенсионеров отбоя нет. Сразу два наперегонки сватаются. Один — герой труда, другой — герой войны. Не знаем какого героя выбрать. Ты-то кого посоветовал бы?

И пошел ни к чему не обязывающий треп со взаимными подковырками, когда собеседники вроде бы и улыбаются друг другу, но каждый думает про себя, как бы найти предлог для прощания.

Эвон Какович вел себя со снисходительностью пришельца из высшего мира. Охломоныч и раньше не испытывал особо теплых чувств к зятю. Есть такие дети, которые стесняются своих родителей, ни с того ни с сего считая себя умнее их. Особенно же испортились отношения с тех пор, как зять забрал к себе Эндру Мосевну. Хотя, конечно, главную роль в этом сыграла Пудра Тритоновна, коварная дочь. Сказать по совести, Охломоныч и сам бы переехал в Тещинск, если бы его уважили и позволили перевезти с собой дело всей жизни — недостроенный ВЕЗДЕЛЕТОПЛАВОНЫРОНОРОХОД. Но именно Эвон Какович высказал по этому поводу полное неуважение: «Да кому нужен этот металлолом?». Тем самым показав, что считает тестя пустым человеком, растратившим жизнь на пустяки. Да и сейчас ведет себя неправильно. Мало того, что барина корчит, он еще от Фомы Игуаныча нос воротит, делает вид, что того и в природе нет. Что ему с человеком-то познакомиться? Беспокоится, буржуй сопливый, как бы сиденья ему не запачкали.

Так нехорошо подумал Охломоныч о муже собственной дочери, а тот возьми да скажи по-простому:

— Сидаун на плиз, мужики.

Но потом сморщился, как от изжоги, и добавил хмуро:

— Только на сиденье подстилку набросьте. В багажнике. Ту, что потемнее.

Поехали. Музыка тихо играет. Мотора почти не слышно. Так, вроде время от времени конь вздохнет, да вьюга в трубе гудит. И такая мощь в этом беззвучии чувствуется, что сердцу радостно. А тряски почти никакой. Это на старой-то новостаровской дороге! Будто на воздушной подушке. Как в лодке по волнам. Так хорошо чувствовал себя Охломоныч, лишь когда качался в люльке. И воздух в машине какой-то особый. Вроде как не наш. В меру прохладный, пахнет чем-то приятным, но, опять же, не нашим. А, может быть, это Эвон Какович надушился. Весь холеный, розовый, как младенец. Уши на солнце просвечивают. И говорит снисходительно:

— Удивляюся я на вас, мужики. При таком богатстве и в такой нищете по уши живете.

— Это где же ты богатство-то увидел?

Эвон Какович небрежно махнул в сторону Бабаева бора.

— В том-то и дело, что не видите. Сколько древесины зря пропадает. А в нашем степном краю древесина — золото.

— Сказал тоже — древесина. Эх, ты, буржуй недоделанный!

Тритон Охломоныч хотел ответить похлеще, но так и задохнулся от сложных чувств.

В свое время он два года заграницей служил и полстраны объехал, но ничего лучше озера Глубокого да Бабаева бора видеть ему не доводилось. Вроде, да, красиво, и деревья повыше и вода посветлей, а не по сердцу. Это же тебе не просто лес да озеро. Это же ты и есть. И соленые бирюзовые волны Глубокого, его камышовые заводи, белые дюны, поросшие талой, и ровный шум Бабаева бора, грибной запах, поляны дикой вишни — это же часть тебя. Что ты без них? Так, вроде бы и не Охломоныч. Существо. Бомж. Ишь, ты! Древесина…

— Так ты что — порубить все ЭТО хочешь? — со зловещим спокойствием спросил Охломоныч.

— Если не я, то кто? — задорно ответил зять, бывший комсомольский работник.

— Тогда начинай с меня. Руби под самый корешок.

— Да ты не горячись, отец. Ему так и так хана. Вы же сами его на дрова и изведете. Котельная-то не работает? Уголь не завезли? И не завезут. Коммунизм кончился. А зимой-то не в берлогах живете? Порубываете самовольно мой лес?

— Да зачем нам его рубить? — удивился Охломоныч. — Вон сколько брошенных домов стоит. Разбирай да топи.

— Эх, мужики, мужики, — тоном мудреца, уставшего презирать несовершенства мира, молвил с печальным вздохом Эвон Какович. — Это ж надо додуматься — печи домами топить! Экономика…

— Брошенными домами, — уточнил Охломоныч и добавил, помолчав. — Все не реликтовой сосной.

— Ну, сосной топить никто и не собирается, — обиделся предприниматель. — Сосна — прекрасный строительный материал. Топить будем сорными породами — береза, осина…

— Береза, осина — сорные породы? — возмутился Охломоныч. — Останови машину? Ишь ты! Сорные породы! Ты когда в последний раз дикую вишню ел?

— Ну, при чем здесь, Тритон Охломоныч, дикая вишня? Какая собака вас сегодня укусила?

Охломоныч, удивленный провидением зятя, замолчал и больше не просил в знак протеста остановить машину.

— Так что, Тритон Охломоныч, — тоном великодушного победителя подвел черту Эвон Какович, — точи топор. И работа будет, и зарплату гарантирую. Только сразу не отказывайся. Минут пятнадцать помолчи, обдумай, а потом уже говори.

Остаток пути Охломоныч смотрел в чистое, как будто бы его совсем не было, иностранное стекло, к которому отчего-то не приставала здешняя, новостаровская пыль, и думал: зря он все-таки не повесился. Скоро и вешаться не на чем будет. Он представлял деляны на заветных местах, и от этого становилось совсем тошно. У каждого из этих лесных секретов было свое название, каждое оберегалось от других грибников и ягодников. В одном уголке в сырые годы водились лисички, в другом — нигде не было, а здесь были всегда белые грибы, в третьем — маслята, в четвертом — грузди. Знал он и вишарник, где никто никогда не срывал ягоды недоспелыми, потому что никто, кроме него, не бывал там. Дикая вишня величины и сладости необыкновенной. Мясистая, сочная. Боярышник янтарный. Черемуха. Красная и черная смородина. Земляника, костянка. Чего только не было в этом бору.

Эвон Какович что-то говорил, но Охломоныч его не слушал. Он смотрел в сутулую спину зятя и думал, словами преимущественно нецензурными, что человека, сделавшего в наше время карьеру, разбогатевшего, уже нельзя считать в полном смысле порядочным человеком. Ну, не могут из навоза и дерьма вырасти съедобные грибы. Непременно — поганки.

Тритон Охломоныч закрыл глаза и в ровном гуле Бабаева бора услышал предсмертную молитву.

Накрапывал легкий слепой дождь, маскируя слезы, стекающие по небритому лицу.

Через день-два, стараясь перекричать друг друга, завизжат здесь бензопилы, застучат вразнобой топоры, и от этого ягодного уголка ничего не останется — ни этого милого сердцу запаха грибов и лесной прели, ни этих теней, скользящих по белым стволам, ни этого гула, от которого слегка кружится голова и возникает ощущение полета. Вырубит Охломоныч дочиста свое детство, свою память, самого себя. Через несколько лет исчезнет бор, оголится планета так, что, пожалуй, из Новостаровки через скучное пространство будет видна Неждановка. А что такое Новостаровка без Бабаева бора? Так себе деревушка. Одна тоска.

Когда он построит свою универсальную машину, главной ее функцией будет лесонасаждение. Где-то дерево срубят, он два посадит. Съездит, допустим, в райцентр и обратно, а заодно по обочинам насадит ирги с черемухой, смородины. Ни одной дороги без деревьев не оставит — где акации, где яблони, где клены посадит. И заблудиться невозможно. Спросят, как доехать до Кривощековки? А вот поезжай по сосновой дороге. А до Косолобова? По березовой. Если есть надобность в Инвалидовке побывать — дуй прямиком по рябиновой аллее. Он не только восстановит бор, но расширит его до самой новостаровской околицы, облесит пустошь…

Но в сладких мечтах всегда есть горькая приправа несбыточности. Даже думы о машине не могли заглушить печаль. И вместо сверкающего жар-птицей механизма из глубины памяти, из самого детства, выкатывался, дребезжа и поскрипывая, его старенький велосипед. Ветер спутал волосы и мысли. Мчится он вниз по косогору, по мягкой, заросшей муравой дороге в Бабаев бор, а из-под колес живыми, обильными брызгами, разлетаются жирные «кобылки». И так просторно, и такой стрекот и звон осыпается за спиной, будто спускается он с самого неба, а стрекочет и звенит, замирая от скорости, его собственная душа.

И запах богородской травы. Запах мяты.

…Этот участок леса был намечен первым на вырубку. Березы стояли одна к одной, без подлеска, белоствольные, прямые и высокие. Они так тянулись к солнцу, что, казалось, встали на цыпочки. В таких лесах чувствуешь себя как в церкви. Здесь всегда росли сырые грузди с золотисто-коричневой бахромой, лохматые, с капелькой росы в чашечке. А с краю живым колючим забором стоял шиповник. Больше нигде такого шиповника Охломоныч не встречал — выше человеческого роста, колючки со швейную иглу, ягоды — с дикий ранет…

Редкие капли золотого дождя, запахи и гул бора, детские воспоминания нежно окружили Тритона Охломоныча и взяли в печально-радостный плен.

Не хотелось открывать глаза и возвращаться в сегодняшний паскудный день. Не хотелось приступать к черному делу: намечать делянку для сплошной вырубки. Такое паршивое настроение, хоть топором руку руби.

— Жалко?

Охломоныч вздрогнул и открыл глаза.

Перед ним стоял белоголовый человек с таким свежим лицом и ясным, хотя и слегка ехидным, взглядом, что трудно было определить его возраст. Несмотря на седину цвета бересты, ему можно было дать и пятьдесят, и тридцать, но по спортивной фигуре — не больше двадцати пяти. Волосы на голове и бороде пострижены ежиком, отчего голова имела совершенную форму шара и напоминала большой одуванчик. Одежды были белы и отливали прохладной синевой. Не человек — родственник березы.

Незнакомец подкрался беззвучно, что совершенно невозможно сделать в лесу — как ни старайся, а под ногой что-нибудь да зашелестит или треснет.

Словно с дождем выпал.

Он ел вишню, выбирая ягоду покрупнее из берестяного кузовка, а косточки отстреливал, сжимая между большим и указательным пальцами. Как бы сеял.

Охломоныч вытер шершавой ладонью лицо от дождинок и слез и спросил хмуро:

— Где вишню рвал?

Вишня была не по сезону спелой.

— Березы не жалко рубить? — не ответив, повторил вопрос нездешний человек.

— Какая разница. Жалей не жалей, а рубить придется, — сказал Охломоныч, присев на корточки перед старой бензопилой, всем видом показывая, что у него нет времени на пустые разговоры.

— Большая разница, — возразил незнакомец. — Если человеку жалко рубить березы, человек задумается: а что можно сделать, чтобы их не рубить.

Охломоныч печально хмыкнул:

— Думай не думай, а дома из чего-то надо строить и печи чем-то надо топить.

Седой посмотрел на него исподлобья — как дрелью просверлил — стрельнул косточкой и сказал с намеком:

— При желании дом и из одной спички можно построить.

Даже для пословицы это было слишком. Не знал Охломоныч, что такие чудаки в Бабаевом бору водятся.

— Построить дом из одной спички? — уточнил Охломоныч с недоверчивой усмешкой человека, которого не однажды разыгрывали. — Именно из одной? Этого не может быть. Нельзя из ничего построить что-то.

— А кто говорит из ничего? — рассердился белоголовый. — Я сказал из спички. У тебя спичка есть?

Человек-одуванчик с серьезным видом взял протянутый Охломонычем коробок и, выбрав спичинку покачественней, обнюхал ее. Затем откусил головку и аккуратно положил ее в коробок.

— Из кедра, — сказал он грустно.

— Из кедра? — переспросил заинтригованный Охломоныч.

— Именно! — подтвердил незнакомец и с осуждением покачал головой: — Надо же — спички из кедра. Уж лучше унитазы из золота.

С этими словами, полными сарказма и разочарования, он достал из наплечной холщовой сумки нечто, похожее то ли на плеер, то ли на калькулятор, то ли на фотоаппарат-мыльницу. Впрочем, больше всего это нечто походило на бронзово-матового майского жука. Когда жук, действительно зажужжав, поднял одно крылышко, незнакомец положил в него надкушенную спичку и спросил деловито:

— Сколько бревен нужно?

Посмотрел Охломоныч задумчиво на него, на кусочек неба в просвете деревьев и ничего не ответил.

— Ну, хорошо, — не обиделся нездешний, — скажем, сто. Для строительства дома или на дрова?

— Какая разница? — удивился Охломоныч.

— Если для дома, бревна не должны гореть, а если для печи, то наоборот, — разъяснил незнакомец и улыбнулся не без иронии.

Он осторожно положил жука на землю и сделал знак рукой, прося Охломоныча отойти в сторонку.

Делал он все это с таким серьезным видом, что не оставалось никаких сомнений: человек сбежал из тещинского дурдома.

Между тем жужжащий жук поперхнулся и выплюнул спичинку. И, только было Охломоныч собрался от души посмеяться, как спичка с тихим, приятным треском раздвоилась, и отделившаяся половинка скачкообразно, незаметно для глаза превратилась в пятиметровое бревно.

Тритон Охломоныч от неожиданности попятился, запнулся о бензопилу и упал на мокрые листья костянки. Живо вскочив на ноги, он постучал согнутым пальцем по бревну и даже понюхал его, сказав в полной растерянности:

— Это или фокус, или обман…

— Фокус — это тоже обман, — весело уточнил одуванчик. — Отойди, не то этим обманом по голове получишь.

Охломоныч отпрыгнул и как раз вовремя: от спички отпочковалось новое бревно. По размерам совершенно такое же, как и первое. В диаметре полметра, ровное, хоть стреляй, и гладкое, как кость.

В замешательстве смотрел Охломоныч на размножение спички. И по мере того, как росла куча бревен, росло и его изумление. Перед его немигающими, отрешенными глазами совершалось то, чего не могло быть в принципе. Другими словами — чудо.

Когда же процесс деления завершился, незнакомец сел на последнее, сотое, еще теплое, сладко пахнущее сандалом бревно и похлопал ладонью по его идеально гладкой поверхности, приглашая Тритона Охломоныча побеседовать.

Охломоныч присел и поелозил, ощущая ягодицами материальность и плотность бревна, только что образовавшегося практически из ничего, из какой-то едва заметной для глаза несущественности. Все так же моросил теплый слепой дождь. Капли барабанили по золотисто-желтым бревнам, приятно пахло свежеспиленным деревом и дымящимися испарениями травами.

Бывают дни, когда на землю опускается небо и знакомые места на короткий срок делаются раем.

Охломоныч хотел спросить, отчего и как, в чем секрет, но не нашел слов и лишь сделал несколько неопределенных движений руками — то ли гитару нарисовал, то ли еще что.

— Сложное это дело, — все, однако, понял белоголовый, — объяснить что к чему, чтобы все стало ясно и при этом никто ничего не понял.

— Это козе понятно, — согласился Охломоныч хриплым от потрясения голосом. — Наука и техника. Секрет фирмы.

Шароголовый задумался на мгновение и сказал:

— Ну, вот, скажем, квашня. Опара. Дрожжи. Впрочем, эти сравнения сильно хромают. Коротко процесс заключается в следующем: образец как бы вспенивается, многократно увеличиваясь в объеме, но при этом сохраняет прочность. Сверхпрочность обеспечивается микроскопическими добавками металлов, не влияющих на экологическую чистоту древесины. Лучшего материала, — похлопал незнакомец крепкой, но ухоженной рукой по бревну, рожденному от кедровой спички, — нет. Идеальная теплоизоляция. Малый вес. Кроме всего прочего, как я уже сказал, не горит.

Охломоныч хмыкнул в большом сомнении и, достав коробку спичек, попытался поджечь бревно. Однако струи дождя, хотя и редкие, помешали провести эксперимент.

— Как расточителен человек! — наблюдая за его действиями, в глубокой печали воскликнул одуванчик. — Только что сгорела спичка, из которой можно было бы построить прекрасное жилище.

Охломоныч смутился и спрятал коробку вместе с недогоревшей спичкой в карман.

— Тут такое дело, — сказал он доверительно, — зять мой, Эвон Какович, лес этот хочет порубить. Вот я и подумал — свести бы вас.

— Лес рубить не надо, — согласился седой. — Достаточно пожертвовать одно дерево, чтобы построить сто таких деревень, как Новостаровка, и отапливать их, Тритон Охломонович, в течение пяти лет.

Вроде бы не знакомились, а он по имени-отчеству. Но Охломоныч после пережитого чуда такому пустяку даже не удивился.

— Из одного дерева сто Новостаровок? — переспросил он, но, посмотрев на кучу бревен, порожденных спичкой, поспешно добавил. — Ну, да, конечно. Еще, наверное, и останется на Каратал. А бор пусть себе стоит.

— Лес, безусловно, спасать надо, — внушительно поддержал незнакомец Охломоныча и, погрозив пальцем, строго добавил. — А вот рассказывать обо мне и нашей встрече своему зятю, да и вообще кому бы то ни было, не надо.

— Понятно, — кивнул головой Охломоныч, ничего не поняв, и оглянулся вокруг.

— Никому! — повторил незнакомец веско и снова погрозил пальцем.

— А от кого вы мое имя-отчество знаете? — перейдя на вы, спросил Охломоныч шепотом.

— Мы о тебе ВСЕ знаем, — ответил нездешний с суровой доброжелательностью. — Потому-то и выбрали тебя, Тритон Охломоныч. Таких лесов, как Бабаев бор, и таких людей, как ты, на этой планете почти не осталось. Есть один в Зимбабве, другой в Индии, да ментальность не та. В Норвегии один. И все. Не считая России. Тысяч несколько, но все — пьяницы.

То ли похвалил, то ли укорил. И так по-доброму посмотрел в глаза Охломонычу, что тому стало страшно. Так страшно, что язык отнялся. Однако вот так сидеть пнем и молчать тоже было неловко.

— А что же, эти бревна и пилить, и строгать можно?

— Конечно. Почему бы и нет. Но проще сразу сделать нужной конфигурации.

— Что же — можно и с пазами? А, скажем, половую доску?

— Да что угодно. Хоть печь с трубой.

— Печь из дерева? — не поверил Охломоныч.

— Конечно. Дерево-то не горит. Понимаю, непривычно. Можно за образец взять кирпич. Вообще-то из твоей спички можно было бы сразу сделать дом без всяких промежуточных операций.

— Это как?

— Просто. Берем исходный материал и выбираем проект дома по душе.

— Из чего выбираем?

— Вариантов много. Сказать точнее — три миллиона восемьсот пятьдесят тысяч триста сорок пять.

— И как это все делается?

— Появляется маленький домик и начинает быстро-быстро расти. Раза два моргнешь, а он уже достиг нужных размеров.

— Каких размеров?

— Нужных.

— А, скажем, батареи отопления, трубы…

— Все, что предусмотрено в проекте. Только, я советую, выбирать модели с встроенными системами отопления, чтобы не портили эстетики жилища. Все спрятать в стены. Есть модели, в которых предусмотрено все для автономного проживания.

— Вплоть до лампочки?

— До источников света, — поправил седой. — Все можно предусмотреть, вплоть до нижнего белья.

— То есть все-все? — загорелся Охломоныч.

— Ну, разве что, кроме жены, — заскромничал седой, — хотя… Впрочем, это уже другой разговор. Из твоей спички останется еще масса материала на благоустройство прилегающей к дому территории: ограда, брусчатка, сауна, гараж, мастерская…

— Сеновал, погреб?

— Все что угодно. Бомбоубежище, конура для собаки…

— И во сколько этот дом обойдется по цене? Сколько будет стоить?

— Сколько? — задумался круглоголовый. — А сколько стоит одна спичка?

Охломоныч встрепенулся и, оглянувшись по сторонам, спросил шепотом:

— Так что же — можно сделать любой материал?

— Любой.

— И такой, что легче воздуха и прочнее брони?

— Конечно. Главное найти нужный исходный материал. При желании можно комбинировать. Скажем, сосна, пронизанная золотой решеткой. Долговечный материал.

Пришло время поговорить о самом заветном — о ржавеющей на огороде универсальной машине. Загоревшийся Охломоныч принялся, энергично помогая себе руками, объяснять принцип ее действия. И только было собрался попросить у одуванчикоголового помощи в создании ВЕЗДЕЛЕТОПЛАВОНЫРОНОРОХОДА, как осекся на полуслове.

Маленький кузнечик прыгнул с кучи бревен, но вместо того, чтобы приземлиться на плече у нездешнего, он пронзил его и вылетел из подмышки, растерявшийся не меньше Охломоныча. Потеряв ориентацию, он приземлился не на лапки, а спиной вниз, на крылышки.

Что-то в этом человеке с первого взгляда настораживало Тритона Охломоныча. И лицом, и одеждой выглядел по-нашему, и говорил на русском языке, а все же чувствовался в нем иностранец. И спина какая-то не наша, и не выматерился ни разу. Речь до того ровная, гладкая, будто по книжке читал.

Между тем жук, из тех неповоротливых созданий, что летают исключительно по неотвратимой траектории пули, к ужасу Охломоныча, прострелил голову незнакомца — ударил в левое, а вылетел из правого уха. При этом белобородый даже не поморщился. Жук же щелкнул рикошетом по березе и отскочил куда-то в сумрак бора.

— Ну вот и дождь кончился, — печально сказал человек и поднялся. — Пора мне.

И, как встал он против солнца, обнаружилась бесплотность — просветился весь, как под рентгеном. Ни косточки! Лишь красное пятно вишни висит в пустоте.

Как бы весь из одного тумана и, кроме одежды да вишни, никакой телесности.

Нельзя сказать, что Тритон Охломоныч СИЛЬНО испугался. Не было такого события после распада СССР и развала родной МТМ, которое могло бы его по-настоящему испугать. Однако же удивился.

Подумал: с голоду, должно быть, померещилось.

И пальцем в чужого человека, эдак, ткнул. Одежда под пальцем мягко вдавилась внутрь, как в шарик, надутый теплым дымом.

Посмотрел чужой человек умными бесплотными глазами на палец Тритона Охломоныча и говорит печально:

— Да, уважаемый Тритон Охломоныч, одна душа во мне и осталась. Дождь кончается, и выбор у меня невелик — либо навсегда раствориться в земной природе, либо стать частью земного существа до тех пор, пока цикл не завершится. Дело идет не на часы, а на минуты. Вовремя я тебя отыскал. Позволь мне частично вселиться в тебя.

— Это как? — не понял Охломоныч.

— Да ты не сомневайся, — уговаривал его становящийся все более прозрачным чужак, — в твоем теле вполне уместятся две души. К тому же душа у тебя добрая, уживчивая. Думаю, что у нас с тобой проблем не будет. Жить будем душа в душу. Уж поверь мне. За последнее время я этих человеческих душ миллионы пересмотрел. Кроме как к тебе на подселение, и податься некуда. Неужели допустишь, Тритон Охломоныч, чтобы на твоих глазах живая душа погибла?

— Да что я изверг какой, — пробормотал в глубоком смущении Охломоныч, мало чего соображая.

— Ну, вот и договорились, — вздохнула с облегчением чужая душа и строго наставила: — Однако с этой секунды на тебе лежит большая ответственность.

Бесплотный указал прозрачным пальцем на бронзового, нежно зажужжавшего жука и сказал, едва сдерживая слезы:

— Ты теперь наш хранитель.

Вот так навалится на человека все в один день, немудрено и растеряться. Однако в последний момент, когда незнакомец приблизился настолько, что через одежду чувствовалось чужое тепло, Охломоныч собрался с мыслями и спросил:

— А мы вроде бы и того, не познакомились. Кто же вы такой будете?

Туманный палец ткнул в сторону жука, и слабеющий голос прошелестел:

— Я — это он.

— Так что же — вы вроде бы как машина?

— Вроде бы. Странно было бы, если бы с тобой заговорила, как ты выражаешься, машина.

— Конечно, не пряник, — согласился Охломоныч, — хотя раньше я с машинами частенько разговаривал. Правда, все больше по-матерному.

В это время душа незнакомца просочилась сквозь одежды, и одежды опали с шуршанием, как листва с дерева. Красная вишня на белом.

Теплое, как бы парное, облако окутало Охломоныча и с шипением проникло в него.

По телу звон прошел, легкое покалывание, и тепло разлилось. Будто это и не Тритон Охломоныч вовсе, а бутылка искристого советского шампанского. Доперестроечного, разумеется.

Тепло превратилось в жар, и словно кто золотой ложечкой в чае кусок рафинаду размешал.

До полного, то есть, растворения душ.

Потом Охломоныча пронзило холодной молнией. Словно человек стакан девяностошестиградусного спирта выпил.

Деликатно заворошилась душа белоголового незнакомца ли, машины ли, поудобнее устраиваясь в теле Охломоныча.

Голова закружилась, и Бабаев бор всплыл в небеса. И стал Охломоныч, с одной стороны, вроде бы Охломоныч, а, с другой стороны, вроде бы и не Охломоныч.

Опасное это дело — слияние душ. Считайте, что я вас предупредил. Большая нагрузка на кору больших полушарий получается. Еще бы! Человек, допустим, всю жизнь к своей голове относился, как к месту для ношения шапки, а тут, считай, в одну секунду столько всего в мозги привалило, что и за сто лет по книжкам не узнаешь, даже если будешь читать без перерыва на еду и сон. Закоротило, короче, в голове затрещали мозги как от электрических разрядов, и Тритон Охломоныч повалился на землю, как подрубленная под самый корешок сосенка.

Долго ли, коротко ли лежал, только, очнувшись, солнца на привычном месте не увидел и долго не мог свою личность признать. Думал о самом себе как о постороннем сукином сыне и головой покачивал в недоумении: «Забавное ты существо, Охломоныч, забавное».

А боковым зрением чувствует матовое золотое свечение.

Поворачивает просветленную после слияния душ голову — здравствуйте вам! — это же давешний жук. Только размером с микроавтобус. Крылышко-дверцу приподнял, а под ним уютная кабина.

Встал Охломоныч, отряхнулся. Заглянул внутрь жука, а там — ни руля, ни кнопки, ни ручки. Ничего.

— А как же тобой управлять прикажешь?

И слышит внутренний, насмешливый голос:

«А что мной управлять? Садись да поезжай».

— А нажимать на что? Нажимать-то не на что.

«А вот нажимать как раз ни на что и не надо. Думаю, мы друг друга и так поймем».

— Вот оно что, — догадался Охломоныч, — значит, одной силой мысли?

«Силой мысли? — хмыкнул внутренний голос с иронией. — Ну, назови это так».

Забрался Охломоныч внутрь жука. Кресло не кресло, а как бы живое существо. Нежно так замурлыкало и, вроде мягкой пены, окутало по фигуре. Не сидишь, а паришь в невесомости.

«Ну, поехали?» — спрашивает внутренний голос.

— Поехали-то поехали, — отвечает с сомнением Охломоныч, — только как мы по болотам проедем?

«Не понял», — удивился голос.

— Дороги-то нет, — объяснил Охломоныч.

«Ах, тебе дорога нужна! Поехали по дороге».

— По какой такой дороге?

«А по той, что мы сейчас построим, — невозмутимо отвечает голос. — Далек ли путь?»

— По прямой и пяти не будет, а в объезд все пятнадцать наберутся.

«Поехали по прямой».

— Прыткий какой! «По прямой»… А речка?

«Широка ли речка?»

— Бурля-то? Да сейчас воробью по колено. А весной с того берега выпить позовут, а ты и не услышишь.

«Значит, мост нужно строить, — сделал вывод невозмутимый голос и добавил с неудовольствием. — Говорить будем или поехали?»

— Без колес? — хмыкнул Охломоныч.

«Эх, сила мысли, — усмехнулся голос и передразнил, — без колес… Выбирай дорогу-то».

Жук вздохнул и, едва слышно зажужжав, приподнялся над землей. Охломоныч выглянул наружу — хоть бы одна травинка под днищем шелохнулась.

— Так он и летать умеет, — одобрил Охломоныч, — однако на чем над землей держится?

«Какая разница, — ответил с легким раздражением голос. — Считай, что на силе твоей мысли».

Ишь ты, язва какая!

— Вот по этой колдобине и поедем, — дал направление Охломоныч, сделав вид, что не заметил подковырки.

«Шести метров хватит?»

— Чего шести?

«Ширина».

— Пойдет.

«А цвет?».

— Чего цвет?

«Дороги, чего же еще».

— Уж и не знаю, — растерялся Охломоныч. — А какие вообще-то цвета бывают?

«Да любой, — вздохнул голос. — Можно вообще под радугу сделать. Можно мозаикой. Можно под картины раскрасить. Мне, например, Сандро Ботичелли нравится. «Три грации». Можно под полотна импрессионистов. Тебе, Охломоныч, импрессионисты нравятся?»

— Да так как-то, — уклончиво ответил Охломоныч, — мне больше сало с чесноком нравится. Да еще Сальвадор Дали с Босхом. Вот только поймет ли народ?

«Согласен, — поддержал его голос. — Для Новостаровки лучше что-нибудь из Третьяковской галереи. Пойдут ребятишки в лес за ягодой, а по пути и к искусству за одно приобщатся».

— А вы что присоветуете, — перешел на «вы» из уважения к обширным познаниям голоса Охломоныч.

«Хм! — задумался тот. — Выбор большой. Можно — под гранит, можно — под мрамор. Песчаный неплохо. Брусчатка…»

— А можно — вроде бы земляника, земляника, земляника. Зима наступит, а на дороге — все лето.

«Пожалуйста!»

Жук зашипел и распустил хвост на ширину будущей земляничной дороги.

— А где же асфальт?

«Кому нужен ваш вонючий, смердящий асфальт, когда вокруг столько экологически чистого сырья!»

Гладко, как утюг по свежевыстиранным простыням, со скоростью бегущего человека жук заскользил по искореженной гусеницами тракторов земле, оставляя после себя идеально ровную, как фотообои, полосу, расписанную под поляну созревшей земляники. Раскрыв рот, Охломоныч смотрел, как в нужном месте появлялись трубы для водостока, а где надо — насыпь, выравнивающая полотно дороги.

Над нарисованной земляникой порхали живые бабочки и прыгали кузнечики. И потому, как вреда это им не приносило, Охломоныч сделал вывод, что масса быстро схватывается и моментально остывает.

— Это что же прямо из земли? — поинтересовался он.

«Из того, что в земле», — уточнил голос.

Но не такой Охломоныч был человек, чтобы верить своим глазам, а тем более — заносчивому внутреннему голосу.

Соскочив на ходу, он пошел, а потом и побежал следом за машиной без колес, изо всех сил топая по дороге тяжелыми ботинками монтажника, пробуя на твердость приятно шершавую поверхность, на которой невозможно было подскользнуться или покатиться юзом. Топал, топал Охломоныч и незаметно для себя перешел в пляс. Это был танец, который инстинктивно отплясывают подвыпившие русские мужики, никогда не обучавшиеся хореографии. Странный танец самовыражающейся души, заложенный, видимо, в генах. Тем более странный, что Охломоныч вовсе и не был пьян.

Давно ему не было так весело без водки.

Пожалуй, лет двадцать. С перестройки.

«Будем ногами сучить или будем дорогу строить?» — спросил внутренний голос, и жук тотчас же замедлил движение. В голосе не было особого ехидства, а было лишь легкое неудовольствие да, пожалуй, грусть. Голос недоумевал, как можно ликовать по такому пустячному поводу, и немного жалел Охломоныча.

Уставший радоваться Охломоныч устыдился и, тяжело дыша, взобрался внутрь жука. Умная эта машина была так чудно устроена, что такие фокусы можно было проделывать на ходу, не опасаясь попасть под колеса. По той простой причине, что колес у нее не было.

Охломоныч вертел головой, смотрел то на безобразную колею впереди, то на широкую, ровную, усыпанную ягодой полосу позади, и в поэтическом вдохновении матерился от избытка чувств. Когда же над оврагом полотно дороги вспучилось изящным мостком, по бокам которого выщелкнулись столбики ограждения в виде белых грибов, он, исчерпав весь запас сильных выражений, вдруг замолчал на полумате.

Но то, что случилось у речки Бурли, едва ли не сделало его немым на всю жизнь.

Не притормозив у обрыва и даже не сбавив ход, жук, словно по невидимой паутине, протянутой с берега на берег, поплыл по пустоте, над зарослями краснотала, камышитовыми островами. Охломоныч вжался в кресло и закрыл глаза, ожидая неминуемого падения с десятиметровой высоты. Живот его свела сладкая судорога, как это случалось в детстве, на качелях.

Когда же через несколько минут он приоткрыл один глаз, жук висел над серединой реки. Оглянувшись, Охломоныч увидел, что машина двигалась по мосту, который сама же из себя и выдавливала.

Мост был на вид хрупок и очень красив, с изящными перилами и опорами. Осмелев, Охломоныч выглянул по пояс из-под крыла жука, пытаясь заглянуть под его днище. Он увидел, как очередная опора быстро растущей сосулькой вонзилась в отмель, вызвав рябь на воде и легкое сотрясение недостроенного моста.

— Не развалится ли? — заволновался Охломоныч.

Внутренний голос даже не удостоил его ответом.

Однако некоторое время спустя, когда жук достиг противоположного берега, не утерпел: «Захочешь сломать — не сломаешь. Многократная прочность».

Голос не голос, а, видать, тоже похвастаться мастак.

Напротив Шлычихина колодца на маленьком островке посередине великой, никогда не просыхающей лужи, под белым с желтыми разводами зонтом, напоминающим гигантскую поганку, стоял в болотных сапогах Николай Нидвораевич Воробушкин.

Художник от слова худо. Чудо новостаровское.

Костюм, шляпа, борода и даже кончик прикушенного в прилежании языка живописно запачканы красками. И весь он как радуга, сошедшая с небес.

Самодеятельный художник Воробушкин, бросая вызов всему миру, писал этюд: утей, плавающих в луже, и отражающиеся в ее мелких водах штакетниковые ограды, похилившиеся избы, колодец и облака.

Никчемное это занятие вызывало молчаливое осуждение баб у колодца. Супруга же Николая Нидвораевича, сухая, как плетень, женщина именем Мудрена причитала, стоя у края лужи, то и дело призывая к сочувствию новостаровок:

— Делать тебе нечего. День-деньской утей рисовать. Нет чтобы дрова завезти да поколоть. Хоть бы на рыбалку сходил. Все какой-никакой толк. В доме крошки хлеба не завалялось, а он, изверг, утей рисует.

— Эх, баба-курица, — отвечал художник со вздохом, — приземленное ты существо. Того не понимаешь, что жить надо душой.

— И как же это? — со злым ехидством спрашивала Мудрена, заранее зная, что от такого пустого человека, как Николай Нидвораевич, умного слова не дождешься.

— А так — по законам красоты. Вот чувствуешь красоту, значит, душой живешь.

— И где же ты в этой луже красоту увидел? — сокрушалась нелепостью речей супруга Мудрена. — Хотя бы уж дюбелевых гусей рисовал. Вот где красота так красота — жирные, клювастые, хохломские. А то — тьфу ты! — Шлычихиных утей. Кожа да перья.

— Чем это, кума, тебе мои утки не понравились? — обиделась бабка Шлычиха и уязвила: — Ты бы на своих курей посмотрела. На них и перьев-то нет.

С иронией смотрел творец на перепалку в стане недоброжелателей. Достал из широких штанин фляжку и отпил глоток, крякнув так, что плавающий поблизости селезень заволновался.

— Вот-вот, залей-то глаза с утра — красоту и увидишь, — вконец осерчала Мудрена. — Щас я тебя коромыслом, чтобы не позорил на всю деревню. Выйди из лужи!

— Будет тебе, Мудрена, — с некоторым одобрением успокаивала ее Шлычиха, но не удержалась и высказала свое отношение к искусству. — Ты бы, Николай Нидвораевич, коврики рисовал, патреты. Все какие-никакие деньги. Поехал бы в райцентер, сел бы на базаре, глядишь, и нашелся бы какой дурак — купил бы товар. А то утей рисуешь. Какой прок от нарисованных утей? Кто их купит, нарисованных, когда людям жрать, прости, Господи, нечего?

— В райцентер, — пробурчал Николай Нидвораевич, — коврики… Эх, бабы, бабы.

Тощая супруга заголосила, запричитала, как по покойнику:

— И за что мне такое наказание? У всех мужики, как мужики, а этот… Всю душу мою вымотал…

И так распалила себя, что, подняв с земли камень, швырнула его в Николая Нидвораевича.

Русская женщина все может. И коня она на скаку остановит, и в горящую избу войдет. Единственно, чего она, слава богу, не может, так это камни кидать. Случился большой недолет. Камень, к неудовольствию бабки Шлычихи, лишь переполошил ее тощих уток. Тогда, взявши наперевес кленовое коромысло и сбросивши с ног тапки, Мудрена решительно вошла в лужу.

Побоищем завершился бы в общем-то мирный диспут о красоте, искусстве и пользе от занятий, если бы в просвете Овражного переулка со стороны Бабаева бора не показалось нечто странное.

Божья коровка размером с микроавтобус.

Но первым из новостаровцев увидел жука Дюбель.

Только размахнулся он, чтобы совковой лопатой выбросить мусор на проезжую часть улицы, — выкатывает чудо. Он так и застыл, выпучив глаза от изумления. Статуя сталевара у доменной печи. Прекомичная статуя.

Было, отчего рот-то раскрыть.

Жужжит по ухабистому переулку непонятно что, а сзади на всю ширину дороги расцветает земляничная поляна. Прямая линия из ромашек делит ее надвое. На перекрестке — ромашковая зебра.

Идрит твою бабушку! Новостаровские собаки с ума посходили.

Мало того, вдруг из этого черт-те что выглядывает сосед Охломоныч и вежливо здоровается.

Хотел ему Дюбель ответить, а нижняя челюсть отвисла и не шевелится. Заклинило.

— А вот и моя халупа, — сказал Охломоныч, стесняясь перед внутренним голосом унылого вида собственного жилища.

Это была уродина, сложенная на скорую руку из кряжистых березовых бревен лет сто, а может быть, и более тому назад. Впрочем, сложенная прочно. Крыша дома крыта наполовину растрескавшимся шифером, наполовину — ржавым железом, сарай же — посеревшей от дождей соломой. Со стороны огорода дом подперт столбами. Будто инвалид, опирающийся на костыли. Бочка для дождевой воды, как шляпа для подаяний. Все облезло, обшаркано, замызгано, растрескано. Хорошо еще плетень да ограда огуречника перевиты хмелем.

«Красивое место», — сказала посторонняя душа и надолго замолчала.

Место, если не брать во внимание человеческие жилища, в самом деле, было замечательное. С бугра, на котором из последних сил стоял дом Охломоныча, в просвете переулка открывался простор озера Глубокого с опрокинутым в его воды небом. С левого берега над белым, как снег, песком дюн темнела стена реликтового соснового бора. Там, где озеро переходило в небо, синела пирамида Плохой сопки. Над простором, не ограниченным горизонтом, как письма, сброшенные с самолета, кружили чайки.

Сама же Новостаровка выглядела ужасно. Даже у самого веселого человека при виде этого разора непременно бы испортилось настроение. Редкие, неухоженные дома, словно стесняясь своего убожества, торчали меж развалин.

Да, вот так придет человек в красивейшее место и думает с восторгом: заживу здесь, как в раю! И первым делом возводит памятник цивилизации — сколоченный из горбыля сортир. Затем старательно топчет колесами цветочные поляны, разводит густую, липкую грязь, рубит все, что можно срубить, и строит среди этой грязи временное жилище, в котором предстоит родиться и умереть нескольким поколениям.

— Дыра, — как бы извиняясь, сказал Охломоныч. — Раньше маленько получше было. А как народ разбежался, все и начало трескаться да расползаться. Живем, как тараканы. Дыра дырой.

«Ничего, — утешил его внутренний голос, — мы твою дыру приведем в соответствие с пейзажем. Где будем новый дом ставить?»

— А на месте старого нельзя? — забеспокоился Охломоныч. — Уж больно здесь место видное.

Для деревенского человека переезд через улицу и то трагедия. Деревенский человек, как дикое дерево, связан с землей: пересади — и засохнет.

«Это проще — на месте старого. В нем сырья — на несколько Новостаровок хватит. Идем, Охломоныч, и все, что дорого сердцу как память, из дому вынесем, — успокоил его голос и то ли пошутил, то ли нет: — Особо присмотри, чтобы ничего живого не осталось. А то построим дом, а он возьми да ускачи в лес».

— Да ничего живого, кроме мух, давно там нет. Пес и тот, шалава такая, сбежал.

«Мух можно оставить, — разрешил голос. — Однако ты лучше посмотри».

— Разве что инструменты? — степенно подумал вслух Охломоныч.

«Инструменты? Не они ли из окна выглядывают?»

А из темного окна выглядывает Эндра Мосевна, неверная супруга, в городской шляпке. Из подворотни же, энергично подметая хвостом землю, выползает мятежный пес Полуунтя. Делает вид, подлец, что хозяину рад.

Пока Охломоныч удивлялся явлению блудной жены, к жуку медленно, с опаской сползались уцелевшие от перестроек, реформ и суверенитетов новостаровцы. Это были люди, которым некуда и не на что было уехать из этой дыры, потерявшие надежду и само желание жить. Душой они уже давно умерли и со скукой дожидались собственных похорон. Словно после долгой изнурительной битвы были они частью кривы, частью сухоруки, хромы и сильно помяты. Кто в смятении крестясь, кто, напротив, в восхищении матерясь, большим, но редким полукругом окружало это контуженное жизнью воинство подозрительную штуковину.

Хорошо подвыпивший, а потому безудержно храбрый Митрич приковылял на деревянной ноге значительно ближе перетрухавшего большинства. Он бы непременно дошел и до самого жука, да увяз в луже. Фуфайка, которую он не снимал круглый год, распахнулась, явив миру волосатое пузо в золоте соломинок. В правом кармане — сильно початая бутылка самогона, заткнутая «Почетной грамотой», в левом — большой, едва надкушенный огурец. На голове — милицейская фуражка без кокарды и козырька.

— Это что за хреновина, Хломоныч? — любопытствует Митрич, пытаясь вытащить деревянную ногу из густой донной грязи. Но она засела прочно, как гвоздь в половице, — ни шагу шагнуть, ни упасть на крайний случай.

— Хреновина — это то, чем ты закусываешь, Митрич, — обиделся Охломоныч, — а это, чтоб ты знал, механизм.

— Нам без разницы, чем закусывать, было бы чего выпить, — ответил Митрич и, побагровев лицом, принялся тащить ногу из грязи руками.

Блудный пес Полуунтя, робко звеня огрызком цепи и мелко дрожа тощим телом, в полном замешательстве обнюхивал нарисованные ягоды. Этим же занимался и Николай Нидвораевич, ползая по ровной поверхности, невесть откуда появившейся на месте его любимой лужи, изумлением своим превосходя кусачего друга человека. Изучив дорогу, Полуунтя подкрался к жуку, обнюхал его и поднял, было, ногу, дабы закрепить священное право собственности, но механизм глухо и недовольно заурчал. Пес и новостаровцы живо отринули.

— Всем отойти за дорогу на другой порядок и ближе Шлычихина дома к механизму не подходить, — высунувшись из жука, как из люка танка, приказал Охломоныч, испуганный урчанием не меньше других, и заорал басом: — Мать!

Со скрипом отворилась дверь и со двора вышла сильно раздобревшая на городских харчах Эндра Мосевна. За юбку ее держался нарядно одетый, но сильно сопливый пацаненок. Внук Зюма.

— Вынеси-ка из дому икону и ружье, — распорядился Тритон Охломоныч и крикнул вслед безропотно повиновавшейся супруге: — да за печью, в пиму, бутылку не забудь.

«Ну, выбирай, Тритон Охломоныч, жилище», — задушевно сказал внутренний голос, и прямо на лобовом стекле появился объемный макет здания.

Покрутившись, словно в вальсе, дом растаял, но на смену ему появился другой, краше прежнего. На второй сотне у Охломоныча зарябило в глазах, и он спросил:

— Сколько их всего-то?

«Три миллиона восемьсот пятьдесят тысяч триста сорок пять», — без интонации проинформировал голос.

— И жизни не хватит все посмотреть, — сказал с сожалением Охломоныч.

А посмотреть было на что. Вот вроде бы этот — лучше уж и не бывает. Оказывается, бывает. А может быть, все-таки, тот, что под номером тринадцать? Ну, а этот вообще… Выбора нет — плохо, а большой выбор — еще хуже. Того гляди и окосеешь.

«Пригласил бы жену посоветоваться».

— Ну, вот еще! Глупая баба — только в кабине намусорит, — проворчал Охломоныч, однако, подумав, рявкнул: — Мать!

И рукой, эдак, энергично: полезай-ка сюда.

Эндра Мосевна, скромно поджав губы и склонив голову к могучей груди, поднялась в кабину, объем которой тут же и увеличился. Охломоныч не утерпел и сделал замечание:

— Ноги, ноги-то пооскреби. Не в хлев все-таки.

Упрек был несправедливым. Да кто же мужьям да женам делает справедливые замечания? Все больше для порядку, чтобы человек свое незначительное место в мироздании понимал.

Малец, размазывая обильные сопли по рукавам костюмчика, проник в машину следом. Собрав бабушкину юбку в складки, как портьеру, он выглянул из-за ее мощного бедра и, без особого любопытства посмотрев на кружащиеся дома, спросил важно:

— «Пентиум»? Не «Пентиум»? У меня «Пентитум». Круто.

Эндра Мосевна, на удивление, оказалась не такой уж глупой бабой, какой помнил ее Охломоныч. Посмотрев минуту-другую на танцующие дома, она сказала грудным голосом певицы Зыкиной:

— Вы, Тритон Охломонович, в этом больше меня разбираетесь. Уж какой выберете, такой и выберете.

— Хорошо, ступай, — мягким голосом приказал Охломоныч.

Очень ему понравился совет супруги. Чтобы с такой умной бабой и не посоветоваться. Золото, а не баба.

Однако дома, как солома в метель, пролетали один за одним, и от этого обильного мельтешенья Охломоныч затосковал.

— Вот что — выбери-ка сам, — сказал он внутреннему голосу, — у тебя это лучше получится.

«Я бы порекомендовал вот этот вариант», — тотчас же откликнулся внутренний голос, чрезвычайно уважительно и интеллигентно. Видать, понравились слова Охломоныча.

На лобовом стекле завальсировал дом, при виде которого на душе стало так хорошо, как бывает после первой рюмки. Да еще, может быть, в первую ночь медового месяца.

Покружившись, дом внезапно раскрылся, как утренний цветок, и впустил Охломоныча внутрь, путешествовать по своим комнатам, залам, спальням, кухням, столовым, горницам и прихожим, туалетам, мастерским, кладовым, мансардам и погребам, нишам и закоулкам. Изнутри он был еще краше, чем снаружи. Все в нем так ладно было устроено, так к месту, так просто и красиво, что дух захватывало.

«Да, идеальное сочетание эстетики и полезности, — скромно согласился с мыслями Охломоныча внутренний голос, — жилище функционально красиво. Кроме того, рассчитано на климатические условия Новостаровки. Не говоря о том, что вписывается в ландшафт. Поздравляю с выбором! Отличный вкус».

В тот день подпирающим плетень и лузгающим семечки новостаровцам, пережившим собственные души, и редким ребятишкам, воробьиной стаей рассевшимся на куче березовых дров, предстояло увидеть нечто настолько величественное и страшное, что от великого потрясения они сами внутренне переродились. Ибо человек, однажды увидевший акт творения, никогда уже не будет прежним. Хотя черт его, конечно, знает.

Во всяком случае, крик восхищения и ужаса потряс умирающее селение, когда туманно светящийся жук, распустив раструбом хвост, наехал задом на древнюю развалюху Охломоныча. Был он похож то ли на взбесившийся пылесос, то ли на озверевшую мясорубку, то ли на старинный прожорливый граммофон.

Дом неотвратимо и безжалостно втягивался в раструб. С невыносимым визгом мялось железо кровли, звенели, разбиваясь на мелкие осколки, стекла окон, с треском и хрустом ломались венцы — и все это, тая, словно снег, исчезало в небольшом жуке вместе с убогой утварью, сараем, оградами, недостроенной баней и туалетом, сколоченным из горбыля. И лишь ржавый скелет недостроенного ВЕЗДЕЛЕТОПЛАВОНЫРОНОРОХОДА пощадил неведомый механизм. Минута-другая и от старого дома осталось ровное, неживое место с черной могилкой погреба. Машина с приятным урчанием переваривала хлам.

Новостаровцы в оцепенении перекрестились. Даже те, кто не верил в Бога.

А Полуунтя, яростно защищавший вверенную ему недвижимость, увидев, что защищать, собственно, нечего, с визгом отчаянья бросился вон из села. Паническому его примеру последовали две-три особенно нервные старушки. Лишь Митрич, будучи шибко на кочерге, вполне сохранил присутствие духа, сказавши скептически:

— Ломать и мы могем. Ломать не строить.

Однако это было лишь начало, и жук тут же посрамил Митрича.

То, что произошло дальше, заставило бабку Шлычиху заголосить дурным голосом, а всех новостаровских собак — подхватить этот истеричный вопль дикого человека, впервые увидевшего пламя спички. Даже Митрич поддался общей панике, но при попытке бегства ступил деревянной ногой в щель между бревен, а она возьми да и тресни пополам. Расщеп так по самое колено и вонзился в землю. Черт бы с ней, с ногой, — бутылка разбилась, вот что обидно. Вдребезги.

А случилось вот что. Пожравши старый дом, жук, сыто отрыгиваясь, закружил по черной земле, аккуратно объезжая сирень, две яблони-дички и кусты лесной вишни, пересаженной Охломонычем лет десять тому назад из Бабаева бора. Двигался жук порывисто и четко, будто чертил — где по линейке, а где по лекалу. Затем, замурлыкав, отполз в сторонку и, свернув раструб хвоста в длинный хобот, изогнул его на манер скорпиона.

И выдул пузырь.

Именно в этот момент и заголосила бабка Шлычиха.

Пузырь был разноцветен и сумрачно прозрачен. Он рос, свисая с хобота-жала, содрогаясь и пульсируя, как сердце огромной улитки. Внутри его шевелилось нечто живое, косматое, нервное. И это нечто было настолько красиво и в то же время невыразимо ужасно, что не было сил оторвать от пузыря глаза, и не было сил бежать прочь на сравнительно безопасное расстояние. Так и стояли новостаровцы, слегка присев и выпучив очи.

— А как лопнет? — мрачно предположил быстро трезвеющий Митрич и заковылял на обломке прочь вдоль плетня.

Что же касается двуногих новостаровцев, то все как один они дружно перемахнули через плетень, в лоскуты изодрав несколько штанов и юбок, и уже оттуда, в щели, с трепетом наблюдали за этим вдохновенным безобразием.

Пузырь действительно лопнул.

Но звук при этом был скорее смешным, чем страшным.

На месте лопнувшего пузыря обнаружилось что-то вроде пивной пены, которая колыхалась и переливалась синим, зеленым, красным и белым. Бесформенная масса шипела, шуршала, шелестела и, постепенно оседая и уплотняясь, принимала очертания сказочного терема.

Раздался веселый и дерзкий звук, похожий на пощечину.

Разноцветное месиво содрогнулось, бледнея. Только углы и шпили еще некоторое время дорастали, но, достигнув своих пределов, с хрустом застывали, словно водопад мгновенно превращался в лед. Из отклубившейся пены возникали большие окна с такими чистыми стеклами, будто их вообще не было, золотосмоляные венцы стен, красная крыша крестом на все стороны света из какого-то вечного материала, по виду похожего на черепицу. Мансарду украшали четыре белых полукруглых балкона. А когда дом окончательно нарисовался, вплоть до резьбы на наличниках и кружев на дождевых трубах, над крышей, завершая это сказочное хулиганство, с мелодичным кряхтением вырос скворечник. И такой это был скворечник, что сам бы жил, да денег нету. Завершенный во всех мелочах, дом стоял такой красивый, такой чистый, свежий и прочный, что просто слеза наворачивалась смотреть на эту игрушку. Хором ахнув, новостаровцы, может быть, впервые увидели, насколько красиво место, где стоит их село, если не портить пейзаж собственным безобразием..

А жук сопел и жужжал в запале и все не мог остановиться — пополз, ворча, пожирать ветхие заборы, полуистлевшие плетни и близлежащий мусор, тут же выдавливая из себя новую ограду. Но что это была за ограда! Такая это была узорчатая, такая чудная ограда, что Митрич не выдержал изобильной красоты и окончательно протрезвел. По переулку, что особенно понравилось, жук встроил в новый, не знаю как назвать, плетень несколько беседок с круглыми плетеными столиками и полукруглыми скамейками — отдыхай, земляки, коли устали — такие ниши с навесами от дождя и солнца. Оплетя дом и огород царским узором, жук вернулся на исходную позицию, удовлетворенно вздохнул, смачно втянул в себя хобот и застыл. Минут пять над Новостаровкой стояла напряженная тишина ожидания. Жук приподнял крылышко-дверцу и обалдевший, бледный Охломоныч сказал в окружающее пространство: «Да-а-а-а…»

Митрич, успевший в короткий перерыв между чудесами перемотать две половинки треснувшей ноги алюминиевой проволокой, отчего она теперь яростно скрипела и повизгивала, крадучись, приковылял к жуку и обошел его, пытаясь заглянуть под днище и в другие потаенные места. Сломанная деревяшка оставляла на живой земле глубокий след, похожий на условную границу, какой ее рисуют на картах, отделяя государство от государства.

— Умная механизма, — одобрил он жука, — а только, спорим на рубль, новую ногу не сделает.

Охломоныч вышел из оцепенения и обиделся:

— Дай-ка сюда твою деревяшку.

— Э, — разочаровался Митрич, — деревяшку и я топором из осины вырублю. Ты мне живую ногу сделай.

Нахмурился Охломоныч и после некоторого замешательства сказал неуверенно:

— Попробовать можно.

Ужас объял робкие души новостаровцев от этих простых слов.

Жук приподнял второе крылышко и внутри его обнаружилась узкая и уютная ниша, похожая на отделанный алым бархатом гроб, в котором хоронят новых буржуев.

— Полезай, — кивнул Охломоныч, — только я, в случае чего, не отвечаю.

— Сапоги-то сними, — проворчал завистливый Дюбель, — всю красоту изгваздаешь. Да и штаны бы скинул с фуфайкой. Мазуты там твоей не хватало.

— Неудобно, кум, при бабах-то, — для ради приличия молвил Митрич, сноровисто расстегивая ширинку.

— Неудобно, — ворчал Дюбель, раскомандовавшийся по праву ближайшего соседа Охломоныча, — неудобно граблями расчесываться и метлой зубы чистить. Деревяшку-то, деревяшку отстегни.

Только устроился Митрич в уютном гробике, как с легким чавканьем опустилось крылышко, и жук приятно зажужжал.

Митрич захихикал.

— Ты чего, Митрич? — испугался Охломоныч.

— Щекотно, — ответил тот, давясь смехом, и захохотал как сумасшедший.

Страшен был этот смех из утробы машины.

Деревня, включая собак, петухов, воробьев, уток и колорадских жуков, затихла в ожидании чуда. Даже ветер, лениво раскачивающий вершины тополей, заробел и стих. Один невидимый миру Митрич веселился.

Когда же крылышко вновь приподнялось, новостаровцы, увидев Митрича, отшатнулись.

— Двуногий! Двуногий! — завизжала внучка Митрича, конопатая девчушка лет семи.

И народ на разные лады принялся повторять это слово — кто в восхищении, кто в ужасе, кто крестясь, кто матерясь.

Митрич же бодро выпрыгнул из жука и, не одевши штаны, первым делом осторожно присел.

— Работает! Работает! — завизжала в восторге конопатая внучка.

И все снова повторили это слово.

Митрич присел раз, присел два, да и пустился в присядку, звонко хлопая по голой ляжке новой ноги и распевая матерные частушки.

Однако, наплясавши отдышку, он внезапно остановился и сказал в большом недоумении:

— Охломоныч, нога-то правая. А правая у меня одна уже есть.

— Ишь, какой разборчивый, — возмутился Дюбель, — еще и претензии предъявляет! Охломоныч, верни ему его деревяшку, раз живая нога не нравится, чтобы не выкаблучивался.

— Да я чего, я ничего, — испугался Митрич. — Как, однако, с обувкой быть?

— Нет проблем, — сказал слегка оскорбленный неблагодарностью Митрича Охломоныч, — сполосни-ка сапог.

Пока Митрич мыл в луже сапог, к жуку, бочком-бочком, подкралась его робкая супруга. Женщина пышная, повидавшая в жизни много горя. Как-никак третьего мужа донашивает.

— А можешь ли ты, кум, сделать моему старику новый, — тут она густо покраснела и, приблизив полные губы к самому уху Охломоныча, жарко прошептала заветное желание.

— Ну-у-у-у, — в изумлении и замешательстве пожал плечами Охломоныч. — Уж и не знаю. Достойный образец нужен. А где его взять?

— Да это не к спеху, кум, — засмущалась, потупив глаза, сдобная женщина, однако не сумела скрыть волнения. — Неужто во всей Новостаровке достойного образца не найдется?

— Ну-у-у-у, — загудел Охломоныч в большом сомнении, меря на глаз пышные формы. — Трудно на тебя, кума, достойный образец найти. Прямо теряюсь.

— Не приставай, Мандрена, к человеку с пустяками, — отогнал несерьезную бабу от жука и Охломоныча ревнивый Дюбель.

С солидной завистью вертел он в руках растиражированный сапог Митрича, опытным глазом отмечая разницу между образцом и копиями. Тот был кирзовый, без каблука, на сгибах потерт — тьфу, а не сапог, не жалко и выбросить. А эти — яловые, блестящие, модного фасона, сам бы носил, да все на правую ногу.

— Ишь, машинка, идрит твоего дедушку! — восхитился Дюбель. — С этакой машинкой какие деньги заколачивать можно!

— Да хрен ли толку в этих деньгах, — в легкомысленном презрении возразил Охломоныч. — Что в них? Так — сор один да пакость.

— А вот хрен пропалывать, сосед, не надо, — обиделся на такое святотатство хозяйственный Дюбель. — Чем тебе деньги-то не нравятся? Разве уж тем, что нет их?

И, прижавшись пузом к соседу, так же страстно, как и Мандрена, зашептал, брызжа в ухо слюной, заветное желание: «Я же не про наши, деревянные, я про настоящие деньги. Есть у меня, сосед, сто американских долларов. Давай их вечером в машинку засунем. Миллион мне, миллион тебе, тыщу — в фонд мира».

— Доллары, — зевнул Охломоныч и сочно сплюнул. — Что мне твои доллары, когда я могу из кучи навоза три кучи золота сделать. Хочешь, сделаю так, что ты по большому золотом будешь ходить, а по маленькому — серебром?

— Сделай! — с невиданным энтузиазмом вскричал Дюбель.

Тритон Охломоныч трижды смерил соседа суровым взглядом и молвил со зловещей угрозой:

— Разве что и вправду сделать? Хоть какой-то толк из тебя выйдет.

— Да он же всю Новостаровку золотом загадит, — возразил раскатистым басом, подходя к толпе, Кумбалов.

На плече спиннинг, а на кончике хлыстика колокольчик раскачивается и звенит.

— А тебе, Иван, чего сделать? Хочешь мормышку?

— Лично мне, Тритоша, делать ничего не надо. Будем делать коммунизм в одной отдельно взятой Новостаровке. Полное то есть изобилие на каждую гармонически развитую душу населения.

Новостаровцы, почувствовав халяву, одобрительно загудели пчелиным роем. И лишь Николай Нидвораевич, художник новостаровский, высказал сомнение.

— А как же красота? — спросил он с робким и тревожным недоумением, простирая руку и обводя ею родное захолустье. — Это что же — все это пропадет, исчезнет? Эти клочья облаков в лужах? Эти плетни? Эти узоры сучков на горбылях?

Новостаровский народ усердно поворачивал головы вслед за указующей рукой, но так и не понял, о какой такой красоте лопочет земляк. Чего такого красивого видит он в подпертом осиновым дрыном полусгнившем заборе бабки Шлычихи?

— Это же дух пропадет, — растерянно бормотал между тем Николай Нидвораевич, чувствуя свою правоту, но не умея найти нужные слова, чтобы объясниться. — Это же Новостаровки того — больше не будет.

— Не переживай, Нидвораич, — хлопнул его, утешая, по плечу Кумбалов, — мы тебе одну лужу оставим. Рисуй, хоть зарисуйся.

Одинокий, потерянный и не понятый стоял самодеятельный художник в кругу развеселившихся новостаровцев и лишь печально вздыхал да разводил руками, испачканными красками. Добывал он их из местных новостаровских минералов и хранил секрет приготовления как великую тайну.

Если бы через неделю кто-то из уехавших, скажем, в Германию, новостаровцев вернулся на родину, он бы сильно растерялся и подумал, что попал совсем в другую часть света.

А может быть, и на другую, более счастливую планету.

Как и обещал Охломонычу внутренний голос, село было приведено в соответствие с красотой окружающей его среды.

Хотя селом его уже нельзя было назвать, как, впрочем, и городом. Это было нечто, что нельзя встретить на Земле и чему по новизне явления еще не придумано название.

Ни одной развалюхи, ни одной кучи золы, более того, ни одной дохлой кошки в канаве, как, впрочем, и ни одной канавы — ничего, чем славилась прежняя Новостаровка, не осталось и в помине. Была лишь невероятная для здешних мест чистота и такая красота, что могла лишь присниться. Да и то не всем. Жилища смотрелись так трогательно и душевно, будто выросли вместе с деревьями и травой естественным образом. В них не было тщеславной роскоши особняков новых русских, а лишь спокойная, уютная простота совершенства. Приятно шершавая, теплая и мягкая, как ладонь, материя покрывала дороги, тропинки, мосты и мостики, обтекая деревья и лужайки. В отличие от асфальта была она совершенно безопасна для детей и подвыпивших граждан. Хочешь — бегай босиком, хочешь — играй в футбол, хочешь — падай. Иной раз так человек шлепнется, что, кажется, и костей не соберешь, а он встал и пошел. Ни шишки тебе, ни ссадины, ни царапины. Причем покрытие это самоочищается, впитывает лишнюю воду и, смотря по времени суток или сезону, меняет цвет, дабы соответствовать настроению природы и не утомлять человеческий глаз однообразием. О жилищах рассказать вообще невозможно, их надо видеть. Каждый дом не похож на другие, каждый по-своему красив, а все вместе они составляют такой гармоничный ансамбль, что даже у человека, неискушенного в архитектуре, невольно наворачивалась слеза умиления, а из уст вырывался мат, полный нежного изумления. Все эти жилища, улицы и закоулки составляли как бы один дом.

И что особенно удивительно для сельской местности, нигде не видно коровьих лепешек и следов тракторных гусениц. Дело даже не в самоочищающемся асфальте и не в особой интеллигентности новостаровских коров и трактористов. Скотина она везде скотина, и еще ни один трактор не ходил на цыпочках. Дело в том, что план села был настолько продуман и все устроено настолько удобно для жизни, что люди, животные и машины не мешали и не портили впечатления друг другу… На стыках огородов были сделаны проходы для скота. Выпусти туда буренку, и она, как шарик по желобу, непременно попадет к месту сбора стада. Что касается самодвижущихся механизмов, то ни один из них, исключая жука, не допускался на улицы. Новостаровка, если кто помнит, стоит на возвышении, на холмах, как бы на зеленом облаке. И эта особенность была удачно использована Охломонычем. В это возвышение были прорыты четыре туннеля во все стороны света, которые сходились в центре под гулким сводом. Это был как бы общий погреб, куда свозились, минуя чистые улицы зерно, картофель и прочие запасы. Туннели были связаны спиралеподобными норами с каждым домом. Все, что могло испортить впечатление и оскорбить вкус новостаровцев пряталось под землю. Помимо общего погреба под каждым домом был свой, такой большой и такой уютный, что в нем не только можно было хранить продукты, но, случись на то необходимость, и жить со всеми удобствами. В подземной Новостаровке все было так же продумано до мелочей, все радовало глаз. И многие новостаровцы предпочитали большую часть времени проводить именно в ровной сухой прохладе подземелья под высокими гулкими сводами. Как облака отражаются в озере, так и Новостаровка отразилась под своими холмами — чисто и опрятно.

Охломоныч в творческой лихорадке и сам сон потерял и замучил квартирующую в нем душу, выводя из терпения внутренний голос все новыми и новыми идеями переустройства Новостаровки. Много чудес сотворил Охломоныч, но самое чудное было то, что он совершенно бросил пить. Ведь отчего пьет русский человек? Душа у него большая, безразмерная — вот в чем беда. Весь мир в нее влезет, и еще немножко места останется. Ему и дело нужно по душе — огромное, вселенское. А на долю достается какой-нибудь случайный пустяк. Муравьиные хлопоты. Вот мужик и заливает бездонные пустоты души всякой гадостью, не подозревая о причинах смертной тоски. Но уж если душа опьянена делом, какой смысл в водке? Если человек получает удовольствие от дела, он и работает, как пьет — до полного самозабвения, до чертиков в глазах. Идей у Охломоныча было больше, чем комаров на неждановских болотах.

— А что если, скажем, такое облако над Новостаровкой запустить, а на нем еще одну Новостаровку построить. Это можно? — не давал он покоя подселенной душе.

Чужая трезвая душа фыркала, как кот, которому вместо мяса подсунули редиску, и отвечала совершенно неинтеллигентно: «Можно. А на хрена?»

— Красиво.

«Красиво. Только на хрена собаке крылья?»

— У собаки нет крыльев.

«И очень хорошо».

Узрев град, воссиявший на холмах у озера Глубокого, взглянули новостаровцы друг на друга и удручены были без меры собственной тусклостью. До умиления прекрасен и благолепен был град, будто сотканный из чистой материи облаков, но уродливы и кургузы жители его. И, почувствовав себя тараканами, ползающими по лику божьему, устыдились они самих себя. В великом стеснении потупили мутные очи недостойные ангельских жилищ.

…Извините, мужики, за высокий штиль, но трудно обычными словами передать состояние новостаровцев, разве что напомнив про свинью и калашный ряд. Грубо, однако, сами понимаете, для художественной литературы, да и для новостаровцев обидно. Поколотить могут.

Одно дело, если ты сильно помят жизнью, хром, крив, ряб, кос, но живешь в развалюхе, и совсем другое, если при всех этих достоинствах одарен жилищем, угодным не царям даже, а самим богам.

Застесняешься.

Все чаще, все задумчивее смотрели новостаровцы на две правые ноги Митрича, все настойчивее топтались возле Охломоныча, утомленного работой Бога, сумрачно намекали с обидой: не один, мол, такой убогий, отчего же ему такие льготы, чем другие хуже? Где справедливость? Охломоныч, занятый переустройством родного захолустья, намеков не понимал и сильно удивлялся на эти претензии. Деревенский человек не любит, когда вокруг да около, ты ему — прямо в лоб, тогда дойдет. Вот Иван Кумбалов и разъяснил: «Чего им надо? А что надо недоделанным? Надо чтобы их доделали, привели в полное физическое и духовное совершенство».

— Ну, я уж и не знаю, — смутился Охломоныч и прислушался к внутреннему голосу.

Но тот надолго онемел от таких заявок и только хмыкал да стрекотал что-то на незнакомом птичьем языке. Видимо, матерился не по-нашему. Но, налопотавшись, вздохнула протяжно отходчивая душа и сказала совершенно по-новостаровски: «А, была не была, все равно все там будем!»

И жук раскрыл два крылышка одновременно.

— Ну, мужики, пеняйте на себя, — зловеще напутствовал земляков Охломоныч.

Сумрачно посмотрели новостаровцы в разверзнувшиеся гробы и затоптались на месте, переглядываясь и шушукаясь, вежливо уступая друг другу очередь.

И вышел вперед самый сознательный — Кумбалов, и принес себя в жертву общему делу. Сплотился народ и выпихнул из недр своих в компанию ему самую слабую — бабку Шлычиху со словами: «Чего уж тебе терять, старая…»

Спрятав под крылья пионеров, как клушка цыплят, зажжужала машина под немигающие взгляды. Нарушали великую тишину лишь озерные волны, с шуршанием накатывающиеся на белые прибрежные пески, да хохот одинокого мартына.

Раскрылось первое крылышко, и вышел из машины Иван Кумбалов, певец родных околиц и борец за счастье всего человечества. Ропот разочарования встретил его. Ничего не изменилось в облике земляка: то же мамонтоподобие, та же башка на десять литров и непричесанная, рыжая львиная грива.

Но, когда из-под другого крыла появилась статная женщина с румянцем во все гладкие щеки, с гордой осанкой и упругими, как волейбольные мячи, грудями, никто не узнал в ней согнутую в бумеранг старуху, какой была она всего лишь пять минут тому назад.

Бабы бросились к жуку, отпихивая друг друга локтями и ругаясь, как в очереди за бесплатным дефицитом. Даже Шлычиха поддалась общему настроению и, растолкав всех, вновь оказалась первой у заветного гроба. Но бесстыжую быстро привели в чувство словами острыми, как горчица. Вроде того, что мало старухе бабой стать, ей еще и девственницей быть захотелось. Но это, понятно, в переводе с новостаровского. Тут только Шлычиха и осознала перемены, случившиеся с ней. Ишь, как старая бедрами закрутила, застреляла глазами, смущая мужиков и вводя в грех презрительной зависти баб. Не женщина — конь в яблоках.

Еле уберег Охломоныч жука от натиска желающих. Впрочем, если бы не Кумбалов, смяли бы и его вместе с машиной. Встал Иван между агрегатом и одуревшим народом, и о грудь его, как вражеские орды о кремлевскую стену, разбились ошалевшие земляки. Отринь, отребье! Дети, старики и женщины, вперед, остальные — кругом! Шагом марш отсюда и до самой чертовой матери! Короче говоря, навел порядок в очереди, и принялся жук неутомимо приводить население в соответствие с великолепием зданий.

Через несколько часов в Новостаровке не осталось ни одного хромого, ни одного кривого, ни одного убогого. Весь народ как с иголочки. Толкотятся переделанные на новый лад новостаровцы в смущении, оглядывают друг друга, привыкая к новому облику, и руками себя поглаживают, пощипывают да похлопывают.

И лишь Охломоныч да Николай Нидвораевич постеснялись перерождаться. Не то что бы не видели в себе недостатков, но боялись не узнать себя после переделки. Они себе и такими нравились.

Надо сказать, что с тех пор, как чужая душа стала смотреть на мир глазами Охломоныча, характер у нее совершенно испортился. Что тому было большей причиной — новостаровцы или телевидение — неизвестно, а только в словах внутреннего голоса все меньше было интеллигентности и все больше, как говорят у нас в деревне, скептицизма.

«Не берусь судить, от обезьяны ли произошел человек, — делилась душа-подселенка с Охломонычем своими наблюдениями, — но нет никаких сомнений, что необратимо и неуклонно превращается он в свинью».

Слышать такое после массовой переделки новостаровцев было обидно. Хотя порой трудно что было на это возразить. Как-то вышел Охломоныч в огуречник и видит — сидит на корточках переделанный Дюбель и шумным пламенем паяльной лампы коптит угол дома. Подивившись, подкрался Охломоныч к соседу и спрашивает вежливо:

— И какого же лешего ты в моем огуречнике делаешь, морда твоя бесстыжая?

Дюбель оглянулся и, нимало не смутившись, поделился своим изумлением:

— Не горит, зараза! Я уж и солярку, и бензин плескал — все равно не горит!

— А зачем ему гореть-то? — в свою очередь удивился Охломоныч.

— Так ведь дерево же!

Неизвестно, чем бы закончился разговор, если бы мимо не прошла дородная Дюбелиха.

— Вот ты где, — заглянула она через ограду, — а я шумлю тебя, шумлю. Минька с новой женой приехал. Говорит — насовсем.

— Узнала свинья своего порося, — пробормотал Дюбель, не понятно кого имея в виду. — Раньше, бывало, на цепи не удержишь, а теперь не вытолкаешь.

Перелез через чужой забор и пошел вдоль плетня сказочной красоты встречать своего блудного сына. И, эдак, паяльной лампой, как сумочкой-педерасточкой, помахивая.

И печально сказала чужая душа старую истину: «Сделай человеку добро — и наживешь врага. Можно из кривого прямого сделать, а душу не переделаешь».

Не поверил внутреннему голосу Охломоныч, потому как Дюбель всегда был особым случаем, а какое же правило без исключений.

Тут намедни шла речь от скрытых от глаз прогонах для скота и хозяйственных постройках под землей. Но механический жук, вверенный чужой душой опеке Охломоныча оказался таким чудодейственным насекомым, что можно было вообще отказаться от скотины, огородов, тягомотной пахоты и жить, как живут птицы божьи, не ведающие ни заботы, ни труда. Одного пшеничного зернышка достаточно было, чтобы обеспечить хлебом на весь год Новостаровку. Положи под крылышко жуку одну куриную ножку, и он растиражирует ее в таких количествах, что во всем районе не хватит холодильников, чтобы сохранить нежное диетическое мясо до зимних холодов. Одной заплаты хватало для того, чтобы одеть всех новостаровцев. Не говоря уж о лесозаготовках. Одной новостаровской сосны хватило, чтобы на радость зятю Эвону Каковичу завалить половыми досками всю страну и многие зарубежные государства.

Но жить в раю, как оказалось, дело не простое.

Новостаровцы слегка растерялись.

И опасно заскучали.

Раньше отчаянная и безрезультатная борьба с нищетой и битва за черствый кусок хлеба не оставляли землякам времени для обдумывания вечных вопросов, над которыми тысячелетиями тщетно бились лучшие умы человечества. Теперь же вынужденное изобилие поставило их один на один с вечностью. Впервые крепкие крестьянские головы задумались о жизни вообще и о смысле жизни в частности. А это для зрелых людей, не получивших философскую прививку в юные годы, чрезвычайно опасно. С какого бока ни посмотри, как ни крути, а смысла в человеческой жизни не больше, чем в листьях на банных вениках.

Конечно, отчасти смысл жизни заменяла выпивка. Но только отчасти.

В субботу после обеда Охломоныч притаился в засаде у заднего плетня, где проходила черная новостаровская дорога для скота, машин и прочих хозяйственных нужд. Мстительная ревность терзала его душу, а внутренний голос подливал масла в огонь, рассуждая о неблагодарности ленивой и порочной человеческой натуры, склонной к предательству без принуждения, а лишь по склонности к подлости. Охломоныч стоял в тени обработанного жуком куста дикой вишни, вымахавшего в дерево. Ягоды размером с яблоко сгибали в дуги упругие ветки. В одной вишенке — стакан соку. Но не радовала сердце дикарка, похожая на пышную, живую, зеленую люстру, переплетенную солнечной паутиной. «Не расстраивайся, — утешал с некоторой ехидцей внутренний голос, — любая мечта в столкновении с косной человеческой природой становится бессмысленной и, хуже того, смешной. Просто надо запомнить — на Земле невозможен филиал рая. Впрочем, как и в любом другом месте. Разве ты не видел людей за едой? Не обращал внимания на их зубы? Скажи, пожалуйста, могут ли быть у святых такие зубы? Особенно эти маленькие клыки?» Охломоныч хотел возразить, сказать что-то умное, но ничего, кроме «да пошел ты…» в голову не приходило. Но от конфликта с чужой душой его отвлекла тень человека, крадущегося вдоль ограды. Согнувшийся в три погибели Кумбалов поравнялся с участком Дюбеля и призывно защелкал соловьем.

— И куда же ты, кум, лапти навострил? — с тихим злорадством спросил его Охломоныч, не высовываясь из-за изгороди.

— В Бабаев бор, — смутившись, ответил старый друг, пряча за спину сумку, издавшую при этом нежный, задушевный звон.

— В баню по-черному от белой бани отдохнуть? — с легкой обидой продолжал допрос Охломоныч. — Сивуху из буряка жрать и прошлогодним салом закусывать? Эх, люди вы, человеки…

Выпрямился Кумбалов во весь рост и, не найдя слов оправдания, развел руки, как весла. И такие это были весла, что, случись загрести ими по воде, был бы уже Кумбалов на другом краю Новостаровки.

— Что же меня не пригласили? — обижался Охломоныч. — Рылом не вышел, или как?

— Да нет, Охломоныч, рылом ты вышел, — потупился Кумбалов и снова развел руки-весла, как лодка против течения: гребет, гребет, а все на месте. — Мы того, стесняемся…

— Вон оно что! И давно вы так вдоль ограды на корячках стесняетесь?

— Считай каждую субботу, — еще ниже опустил башку Кумбалов.

— Я им говорил — пригласим Охломоныча, — проябедничал невидимый из-за своего плетня Дюбель, — а они: неудобно, неудобно… Неудобно деду в женской бане мыться.

— Вот ты, кум, мудрый человек, скажи: зачем люди пьют? Уж так ли хорошо дураком быть? — внезапно удивился Охломоныч всеобщей мужицкой слабости.

— Не в том дело, кум, — ответил Кумбалов, и чело его покрыла печальная тень раздумья. — Трезвый — каждый сам по себе. Всем чужой и недоверчивый. А выпьет человек — он как бы всем свой, как бы сливается с людьми и деревьями. Приходит в гармонию со Вселенной. А что такое гармония со Вселенной? Она и есть любовь. Другими словами коммунизм. Вот отчего когда человек пьян, тогда и душа у него обнаруживается. Конечно, какая у кого есть.

Охломоныч погрузился в размышления и даже охмелел от воспоминаний о пьяном прошлом.

— Так-то оно так, — согласился он, — гармония есть. А нельзя ли эту гармонию без самогона достичь? Неужели других средств нет?

— Должно быть, есть. Только никто их не знает. А через выпивку оно проще. Как через дыру в заборе в рай пролезть.

…Что-то есть в русской бане, чего нет нигде.

Душевность какая-то. Искренность. Голому человеку скрывать нечего.

Пар, как сама Благодать.

Что-то есть в бане, прости меня, Господи, от церкви. Соборность. Раньше, до христианства, баня, видать, как раз и заменяла мужикам церковь. Тут от души веничком можно покаяться, грехи недельные смыть и выйти чистым, как младенец, чтобы грешить напропалую по новой.

Подпольную баню срубили мужики у лесного ручья, спрятав, как катакомбную церковь, в хвойной чащобе. Ручей углубили, соорудив искусственный омут. А чтобы не выдать место тайных встреч тропинкой, последние сто метров добирались по воде. С собаками не найдешь.

— От меня замаскировали? — не мог остыть от обиды Охломоныч.

— Что ты! Исключительно от баб.

Расселись мужики по полкам, прикрыв нежные места шайками, как щитами, а головы фетровыми шлемами. И спросил Кумбалов зычно, беря на изготовку полное ведро:

— На сколько?

— Три, — скромно сказал Николай Нидвораевич.

— Пять, — возразил везде правый Митрич.

— Четыре, — подытожил Кумбалов и, разбежавшись, выплеснул воду в тихо шипящую каменку, в самый зев дракона.

Бабахнуло, как из царь-пушки.

Клубы пара, со звоном скользнув по серебряным днищам шаек, ударили в бревенчатую стену и завихрились грозовым облаком, погружая парную в приятную мятную мглу.

Если бы под этот пушечный выстрел попал Кумбалов, быть бы ему впечатанным в стену. Но всякий из четырех раз, выплеснув воду, он пробегал мимо каменки, как футболист, забивший гол и спешащий поделиться своей радостью с трибунами, устремляется за ворота.

Вода на каменку плескалась непростая. Настаивалась на разных травах. Но на этот раз ограничились пивом. Хмельной туман, пахнущий свежим хлебом, достал до самой души. Захлопали березовыми крыльями веники, поднимая жгучие ветры и смерчи. Стоном и воплями наполнилась парная. Адская эта забава распалила мужиков до остервенения, будто задались они целью растворить свои избитые, промороженные, промазученные долгой жизнью тела в божественном облаке, пахнущем хлебом.

Всякий знаток банного дела сказал бы, что новостаровцы парятся неправильно. Вениками не хлестать себя надо, как розгами, а лишь нагонять пар. Правильно, не правильно, а как нравилось, так и парились, от души истязая себя и друг друга, вымещая на своих телах весь гнев на собственную расхлябанность, нерасторопность, неудачи и беды так, что листья облетали с прутьев. И когда казалось — вот-вот и в венах закипит кровь, а кожа, как береста на огне, свернется в трубочку — мужики на последнем остатке сил выбегали на воздух, под вековой гул реликтовых сосен, и бросались в яму, вырытую у родника. Холодная вода закипала.

И так до трех заходов.

Ну а потом, чтобы душа окончательно оттаяла…

— Что за дрянь вы пьете, мужики, — с брезгливым осуждением сказал Охломоныч и, взявши со стола бутыль самогона, направился к выходу.

— Ты чего, кум? — испугался то ли за судьбу напитка, то ли за состояние здоровья земляка Митрич.

— Я не против выпить-закусить, — остановившись в дверях, разъяснил жизненную позицию по основному вопросу Охломоныч, — только зачем же «мухоморовкой» себя травить?

— А чем же еще себя травить? — удивился Дюбель и укорил захлопнувшуюся дверь предбанника. — Совсем зазнался.

Однако Охломоныч вскоре вернулся и, что особенно обрадовало всех, не с одной, а с дюжиной бутылок. Расставил их равномерно среди гор огурцов, помидоров, сала и сам себя одобрил:

— Другое дело. Крепость та же, но чиста, как совесть пионера. Вместо воды пей, а спиться невозможно.

Дюбель рекламе не поверил. Быстро разлил по стаканам и принюхался с подозрением.

— Точно, блин корявый, вода — ничем не пахнет.

Исказив лица гримасами недоверия, выпили. Оказалось — очень даже не вода.

— Березовым соком отдает, — залпом продегустировав напиток, поделился впечатлением Митрич.

Слезы умиления выступили, как роса, на глазах.

— Крепка! — поддержал общее мнение Кумбалов.

Фома Игуаныч, слегка пригубив из стакана, ничего не сказал, однако лицо его приняло столь задушевное выражение, что и слов никаких не надо.

Налили по второй, чтобы повторить впечатление.

— Ну, мужики, что делать будем? — озаботился Кумбалов после третьей.

— Как что? — удивился Дюбель. — Жить будем от пуза.

— Мы будем жить, а остальное население с голоду дохнуть? — удивился дремучей несознательности Дюбеля Кумбалов и с суровой укоризной сверкнул глазами.

— Какой разговор, накормим население, — щедро успокоил земляка Охломоныч. — Это такая машина, что из одного зернышка кузов зерна можно наделать. А уж из мешка, черт его знает, сколько выйдет. Район можно завалить. Если не область. Да одной этой коврижкой, — схватил он со стола румяное изделие и, потрясая им, пообещал в запале, — я не то что население, а все человечество до икоты могу накормить. И землю не надо будет лемехами рвать. Пусть природа как хочет, так и развивается, отдельно от человека.

— Ну, и будешь ты один за всех работать, а остальным что делать? — прищурился Кумбалов.

— Как то есть чем?

— Вот ты первым врагом человечества и станешь, — ткнув пальцем, изобличил щедрого Охломоныча Кумбалов, — потому как труд создал человека, а халявная жратва из него только сволочь и может сделать. Человек, вкалывая, из обезьяны произошел, а от безделья только в свинью и превратится. Сомнений нет.

— Пусть машины изобретают, научные открытия делают, стишки, в конце концов, сочиняют, — попытался чем-то занять остальное человечество слегка смущенный Охломоныч.

— Тоже сказал — стишки… Да сколько их, ученых-моченых, найдется? — возразил Кумбалов и, сделавши из трех пальцев щепоть, сам же и ответил на свой вопрос. — Тьфу! А для остальных твое халявное изобилие бесплатной пьянкой обернется.

— Во, во, во! — загорелся пассивно выпивавший до этих слов Дюбель. — Надо водку производить. Я уже и название придумал — «Новостаровка». Народ оценит.

— Последнее дело — деньги на водке да на лекарстве делать, — не поддержал его энтузиазм Охломоныч.

— Это смотря на какой водке, — возразил Дюбель и, с любовью посмотрев в наполненный стакан, воскликнул в умилении, — чтобы на такой-то деньги не делать!

И выпил, не дожидаясь остальных, сочно крякнув в подтверждение своих пламенных слов.

— А я бы по берегам Глубокого, — мечтательно закатив глаза, робко вклинился в разговор Фома Игуаныч, — все семь чудес света восстановил.

— На хрена? — удивился Дюбель. — Что за такие чудеса? Почему не знаю?

— Пусть дети на наглядных примерах историю родной планеты изучают, — продолжал мечтать Фома. — А вдоль дороги на лесхоз я бы все крупнейшие музеи мира, со всеми запасниками, в ряд выстроил. Тут тебе и Лувр, тут тебе и Эрмитаж, тут тебе и…

Дюбель сделал поросячье лицо и хрюкнул с сарказмом, чем сильно смутил Игуаныча.

Но Кумбалов идею о возрождении мировых культурных ценностей на территории, примыкающей к Новостаровке, одобрил:

— Пусть лучше неработающие массы по музеям рты раскрывают, чем беспробудно самогон пить.

— Ну, это тоже иногда надо, — испугался Митрич за судьбу любимого напитка.

— Я вот что, мужики, думаю. Уж если кому помочь, то исключительно глухой деревне, — с железной решимостью заговорил Кумбалов, сделав такое серьезное лицо, какое бывает только у гипсовых памятников вождям. — Дороги — это раз — провести, жилища — это два — построить, техникой — это три — снабдить и рабочие места организовать. А чтобы всех одним батоном кормить, так это не надо. Пусть каждый без фокусов хлеб своими руками добывает. Но в человеческих условиях. Слушай сюда, Охломоныч. Каждому работяге надо механизмы по последнему слову дать. Уж если трактор, то и сидеть чтобы мягко, и дышать можно было чем. Не говоря уже о комбайне…

— Комбайны, тракторы… Кому нужно? — вклинился Охломоныч. — Надо один универсальный механизм на все работы. И чтобы на воде работал…

— …Не возражаю, — разрешил Кумбалов, — я имею в виду, чтобы чистота, галстук-бабочка и легкая музыка. Культурно чтоб. А в город с жуком ни под каким соусом. У них там и так этого соуса девать некуда. Выровняем деревню — вот тогда нам все человечество за такую справедливость большое спасибо скажет.

— Знаю я это человечество, — не поверил Дюбель, — хрен оно вам спасибо скажет. Через месяц все, что не пропьют, переломают, а вам морды набьют.

Печально кивнул Кумбалов огромной башкой, частично соглашаясь с Дюбелем:

— Сильно подпортили в последнее время народ, сильно. Можно сказать морально измордовали. А что делать? Другого человечества нет. Надо переделать подлую человеческую натуру.

— Не надо никому ничего бесплатно раздавать, — взмолился Дюбель. — И переделывать никого не надо. Переделкин нашелся, Карл Маркс новостаровский. Переделывали уже. Допеределывались. Из свиньи зайчика не сделаешь. Нажрется твое человечество за наш счет, а потом тебя же и обгадит.

Фома Игуаныч отпил для храбрости малюсенький глоток и тихо высказал вторую идею, от которой мужики долго не могли прийти в себя, а только морщили лбы и пучили глаза — настолько она была глобальна.

— Надо собрать все элементы Земли и сделать такую маленькую планетку — со школьный глобус. И чтобы все в ней стояло, где надо, а не как попало — и горы, и реки, и города, и дороги. А потом этот глобус в нужное место на солнечную орбиту и запустить. Пусть стремительно растет. А как достигнет нужных для жизни размеров, собрать лучших людей и порциями запустить на нее…

По мере того как отпочковавшаяся от Земли планета заселялась и обустраивалась, Фома Игуаныч все более воодушевлялся. Голос его окреп. Глаза горели. Он размахивал руками и притоптывал ногами.

— Планету он на орбиту запустит, — придя в себя, проворчал Дюбель, — на хрена сдалась мне твоя планета, мне и в Новостаровке хорошо.

— А ты варежку не раскрывай, — утешил его Митрич, — на эту планету Фома только лучших представителей запустит. Тебе не обломится.

— Туда им и дорога, — охотно согласился Дюбель.

— В перспективе идея хорошая, — нерешительно одобрил мечтания Фомы Кумбалов. — Однако не мешало бы с учеными посоветоваться. На какую орбиту запустить? Как запустить? Кого запустить? А то запустишь сгоряча — только Солнечную систему перебаламутишь. Это же только богам под силу новые планеты создавать. Хотя, а чем мы хуже богов при такой-то машине?

Пока мужики трепались за все человечество, Тритон Охломоныч прислушивался к внутреннему голосу. «Конечно, досадно, что господин Дюбель так груб в своих определениях, — рассуждала трезвая чужая душа, — но досаднее всего то, что он прав. Люди несовершенны. И очень. Да попади твоя универсальная машина в руки какого-нибудь наполеончика, так он из планеты червивое яблоко сделает…»

В углу, прислонившись к теплым, золотистым бревнышкам предбанника, сидел, не принимая участия в утопических бреднях, Николай Нидвораевич и грустными, кошачьими глазами хмельного художника смотрел в потолок, по которому ползал невесомый паучок. Научное название этого длинноногого насекомого никто не знал, но новостаровцам он был известен под именем косиножка. Так поэтически наречен он был, скорее всего, жестокой в любопытстве своем деревенской пацанвой. Если его убить, он, мертвый, еще долго шевелит ножками, словно траву косит.

Голову художника-самоучки зеленым париком украшал веник. Николай Нидвораевич пытался увидеть банное застолье глазами паучка, однако утомленное воображение отказывало ему в этом пустяке.

— А ты чего тоскуешь, Нидвораич? — удивился настроению земляка веселый Митрич, закидывая правую ногу на правую.

— Да вот, — пожаловался живописец, снимая с головы березовый веник и демонстрируя плешь, — лысеть начал.

— Да не начал, — утешил его Митрич, — а кончаешь уже. Потешная у тебя харизма без шляпы.

— Что за харизма? Почему не знаю? — спросил Дюбель, вздрогнув.

— Харизма — это от слова лицо, — пояснил Митрич.

— Волосы — они та же трава, — поделился своими познаниями в физиологии печальный художник, — их и посеять можно.

— Засеять твою тыкву можно, — согласился Дюбель, — и засеять, и удобрить, и поливать. Вот только где такой трактор взять, чтобы лысину тебе вспахать, Репин ты наш новостаровский?

Все рассмеялись.

Кроме Николая Нидвораича.

Напялил он веник на голову и снова принялся созерцать паучка, ползущего по потолку.

— Дело не в волосах, — дождавшись, пока земляки навеселятся, пожаловался художник. — Пабло Пикассо вообще без волосинки был, а сколько всего набуровил. Хотя его творчество лично меня не трогает. Кризис у меня, мужики, полный упадок сил. Меня уже и комары не кусают.

— Ну и хорошо, что не кусают, — удивился Митрич этой странной обиде на кровососущих насекомых.

— Чего ж тут хорошего? — не согласился художник и, посмотрев на лопух, прикрывающий чресла, вздохнул печально и обреченно. — Кровь совсем холодная стала. Должно быть, скоро помру. Будущее не вижу. Прошлое забываю…

— Ты это — кончай, Нидвораич! Тут такая жизнь начинается, а он помирать собрался. Скажи, Охломоныч? — пожалел везде правый Митрич творческую личность.

— Да нет проблем, — поддакнул Охломоныч. — Сделаем тебе, Нидвораич, новую прическу. Кем хочешь быть — черным или рыжим. Можно и вообще — кучерявым.

— Опять нет проблем, — с новой силой закручинился живописец. — Поймите вы: мне без проблем никак нельзя. Художник без проблем — нонсенс.

— Чего, чего? — не понял Дюбель. — Кто такой сносенс? Почему не знаю?

— Скучно без проблем, — уныло закончил Николай Нидвораич.

— И чего тебе скучно? Живем как в раю, — рассердился Дюбель. — Точно говорят — умные волосы дурную голову покидают. И правильно делают. Ишь ты! Все у него есть — проблем ему не хватает. С жиру бесится.

— Да не хочу я жить в раю. В раю художнику делать нечего, — попытался Николай Нидвораевич объяснить свою печаль, да не смог, только руками в воздухе что-то вроде пышного облака нарисовал. — Каждый художник сам свой рай строит. А живет в аду.

— А ну его, мужики, пусть себе лысым ходит. Хоть одна проблема у человека будет, — махнул рукой Дюбель. — Ишь ты, сносенс какой, комары его не кусают, в раю он жить не желает, — и выругался в негодовании: — Микельанджело ты наш Буанаротти!

С некоторых пор Тритон Охломоныч, создатель земного филиала рая, заимел привычку перед восходом солнца прогуливаться по Новостаровке. Эти неспешные утренние обходы поднимали настроение и тормошили воображение. Со стороны это выглядело чрезвычайно грустно. Одинокий, сутулый, довольно пожилой человек деревенской внешности, бредущий по пустынным улицам сказочного городка, словно сотканного из самой мечты. На самом деле, с тех пор как в нем поселилась еще одна посторонняя душа, Охломоныч никогда не был одинок. Неспешно и солидно беседовал он с внутренним голосом, вынося творческие замыслы на суд не видимого, но мудрого разума.

В предвосходных прогулках его сопровождал пес Полуунтя, примерным поведением заслуживший не только прощение за мятежное прошлое, но и полное освобождение, вплоть до снятия ржавой цепи с натруженной ошейником шеи. Пес, чувствуя важность момента, бежал чуть впереди и на углах особо нравившихся ему творений хозяина поднимал ногу, оспаривая священное право собственности у местных собак. Несмотря на эти желтые автографы, Полуунтя, как, впрочем, и Охломоныч пользовался у новостаровцев уважением. «Опять старый хрыч обходит дозором владенья», — говорили ранние пташки и радушно улыбались.

Всякий раз Охломоныч менял маршрут. То пройдет берегом Глубокого, то, напротив, со стороны Бабаева бора, то зигзагами по переулку, а иногда, задумавшись, просто следует за Полуунтей. С какой стороны ни зайди, с какого угла ни посмотри — хороша Новостаровка!

— Охломоныч, — отвлекали его от созерцательной задумчивости и беседы с внутренним голосом земляки-жаворонки, — мои-то обормоты из Закиряйска вернулись. Как бы пристройку комнаты на три присоорудить?

Охломоныч сурово осматривал дворец, крепко скреб затылок, хмурился и говорил мрачно:

— Покумекаем. Правильно сделали, что вернулись. Что им там, в бардаке-то, делать.

— Охломоныч, как бы такую хреновину придумать, типа шара? Чтобы торчала над огородом, а когда надо, из нее дождь шел.

— Покумекаем, — обещал тот, еще более хмурясь, — шар не шар, а чего-нибудь накумекаем.

Задумки новостаровцев не знали предела и удержу. Однако ни одну из них Охломоныч с порога не отвергал: его хлебом с икрой не корми — дай покумекать.

— Вот бы так сделать, чтобы от мансарды на Глубокое мост был, — раскатывал губу рыбак Мудрило.

Случившийся рядом Митрич ехидно вставил:

— А может быть, тебе лодку с крылышками сделать?

Охломоныч слушал да на ус мотал.

Как раз за обдумыванием проекта летающей лодки, свернув в переулок безымянный, увидел он безобразную сцену.

У дивной ограды, какой бы не погнушался и царский дворец, широко расставив ноги, стояла бывшая бабка Шлычиха, а ныне соблазнительных форм молодица, и, по-мужицки ухая, крушила ржавым ломом эту красоту.

— Ты чего, кума? — изумился, остолбенев, Охломоныч.

— Сарайку хочу поставить, — подбоченившись, ответила экс-старуха.

Так бедро из нее и прет. Ох, и справна, ох, и соблазнительна Шлычиха. Только, видать, одновременно с утратой старости ума лишилась.

— Сарайку?! — вскричал оскорбленный Охломоныч. — Так вон же у тебя хозяйский двор!

— Не на месте, не ндравится мне, — поджала губы упрямая Шлычиха, — хочу здесь сарайку.

— Чего ж ты молчала? Сделал бы я тебе сарайку.

— У меня самой не первая голова на плечах, — гордо ответила кума без ума и, отвернувшись, вновь принялась за свое варварское дело.

Закипело в душе Охломоныча и в мозгу заклинило. Но нашел бы он, конечно, нужные слова, чтобы поставить дуру-бабу на место, однако внутренний голос опередил его.

«Что, благодетель, задело? Зацепило?» — спросил он, не поймешь — то ли с сочувствием, то ли с ехидцей.

— Тьфу ты! — махнул рукой Охломоныч и пошел прочь в такой досаде, что предусмотрительный Полуунтя на всякий случай отбежал от него на безопасное расстояние.

Когда Охломоныч сильно сердился или обижался на кого-то, он находил укромное место, закрывал глаза на печальную действительность и начинал мысленно строить дом — с фундамента под конек. Причем строил основательно, последовательно, подробно, не пропуская ни одной самой малой детали и операции — ни одного гвоздя, ни одного удара топора, ни одной щепки.

На этот раз Охломоныч, спрятавшись в светлой беседке на берегу Глубокого, сидел очень долго. Если бы человеческие мысли могли быть озвучены, то над Новостаровкой стоял бы визг пил, шорох рубанков, стук топоров и свежий, искренний, как майская гроза, мат человека, стукнувшего себя молотком по пальцу. Обычно, когда дом выводился под крышу, злость и обида проходили. Однако после встречи со Шлычихой Охломоныч построил уже два дома, уделив особое внимание отделке, принялся за третий, но дура-баба, как живая, стояла перед глазами, неутомимо круша узоры ограды. Ржавый лом будто по башке долбил. И под каждый удар у Охломоныча дергался глаз.

Полуунтя расположился на отшибе. Дремал, положив лохматую морду на лапы и лишь изредка приоткрывал один глаз, чтобы убедиться: хозяин на месте, никто его не украл.

«Сделал добро — брось в реку. Даренное тобой уже не твое, — сочувственно вклинился в бурное мысленное строительство внутренний голос. — Забор-то теперь Шлычихин. Дарить — так до конца. Подарил и забудь».

— Так ведь красоту губит вздорная баба, а красота — она всеобщая, новостаровская, а не Шлычихина. На красоту разве есть право собственности?

«У каждого свои понятия о красоте, — возразил внутренний голос и не утерпел, уколол. — Сам-то ты ко мне часто прислушиваешься?»

— А кто ты такой, чтобы к тебе прислушиваться? — взбунтовался Охломоныч, перенося часть обиды на внутренний голос.

«Я — ангел», — скромно ответил тот.

— А я — херувим, — в свою очередь представился Охломоныч.

«Ангел — значит вестник», — смиренно пояснил голос.

— Вестник?

«Ну да. Тот, кто приносит весть».

— Почтальон, что ли?

«Ладно, достраивай свои дома», — слегка обиделась чужая душа и замолчала до поры.

— Добрый день!

— Чего это ты подкрадываешься? — вздрогнул Охломоныч, внезапно увидев перед собой тишайшего Фому Игуаныча.

— Я не подкрадываюсь, — застеснялся тот, — я с тобой уже третий раз здороваюсь, а ты все сам с собой разговариваешь.

— Почему бы и не поговорить с умным человеком.

— Да я разве против. Я тоже сам с собой поговорить люблю. Радость у меня, Охломоныч, — печально сказал Игуаныч.

— Чего такое? — испугался Охломоныч.

Игуаныч вздохнул и сказал, как мешок с картошкой на плечи взвалил:

— Жена вернулась.

— Это хорошо, — грустно разделил чужую радость Охломоныч, — сейчас все возвращаются.

— Охломоныч, — застеснялся Фома, — ты обещал к первому сентябрю новую школу построить…

— Раз обещал, значит, построил, — ответил внушительно новостаровский демиург. — Охломоныч пустых слов не говорит. Охломоныч слово держит. Сделал — и бросил в реку. Пользуйтесь как хотите.

— Это конечно. А где же школа?

Махнул Охломоныч рукой, приглашая за собой, и пошагал, шаркая подошвами, к Глубокому. У самой кромки воды — что-то вроде автобусной остановки торчит. Пузырь из стекла. Подошли — широко раздвинулись полупрозрачные двери, и открылся светлый туннель на дно озера.

Удивился Игуаныч, однако смолчал, пошел следом за Охломонычем.

Идет, оглядывается. Водоросли в восточном танце извиваются. Окуни и другие рыбы в прозрачные своды носами тычутся. Есть, наряду с местными язями, карасями, и незнакомые. Видать, Охломоныч мимоходом постарался — размножил рыбье поголовье — тут тебе и сиговые, тут тебе и зеркальные карпы, размером с годовалую свинью. Так золотом да серебром и сверкают. Поверху лодка проплыла, словно безголовая птица пролетела на белых крыльях весельной пены.

— Можно, конечно, и на эскалаторе, — по-своему истолковал Охломоныч выраженье на лице Фомы, — только жужжит он, как комар. Не люблю я эту подлую животную. Хуже буржуя.

Туннель кончился, и Фома Игуаныч оглох от потрясения внезапно открывшимся пространством. Сумрачный мир бирюзовых вод Глубокого вспучился такой раздольной, такой заманчивой свободой, что после некоторого остолбенения хотелось прыгать, орать и бежать наперегонки. Прозрачный шатер, над куполом которого вместо облаков тяжело переливались янтарем волны, был наполнен ровным светом. А под этим шатром стояли чудные здания, словно выложенные детьми великанов из кубиков, цилиндров, шаров и полушарий. Некоторые, самые причудливые из них, были подвешены к потолку или прилеплены на манер осиных сот к стенам. Между этими игрушечными строениями циклопических размеров на просторных полянах были щедро разбросаны футбольные, волейбольные, баскетбольные площадки, плавательные бассейны, теннисные корты, катки и хоккейные коробки, тренажеры. А мячи всех размеров и калибров в изобилии лежали на зеленых газонах, словно разноцветные грибы-дождевики.

— Я чего школу-то сюда упрятал, — объяснил творческий замысел Охломоныч, — чтобы ребятишкам интерес был. Интересно, небось, в школу под воду ходить? Да и шуму от них наверху меньше будет. Ни мы им мешать, ни они у нас под ногами путаться не будут.

— А как пузырь лопнет? — мрачно предположил Игуаныч.

Охломоныч подошел к прозрачной стене и, что было сил, пнул стекло.

— Кто лопнет? — обиделся он. — Шар земной лопнет, а пузырь останется. Я же понимаю — пацаны. Они и танку башню своротят. Прочность такая, что ничего прочнее нет.

Земля под пузырем была покрыта одним зеленым ковром без дорог и тропинок.

— Это чтобы ребятишкам мягче падать было, — объяснил Охломоныч. — Падать-то они все равно будут. Не стреножить же. Так уж лучше, чтобы не на асфальт, а на травку. У нас же все школьные дворы норовили асфальтом залить. Культура, говорят. Треснется пацан башкой о такую культуру — и все: на больше двойки не рассчитывай.

Густотравные поляны спортивных площадок окружали кусты и деревья, причем некоторые из них были совершенно тропического вида.

— Я чего подумал, — смутившись, объяснил Охломоныч, — температура круглый год одна и та же, летняя, зачем же листопад устраивать? Да и толку с них больше, чем с берез. На березах бананы с ананасами не растут. Опять же юннатам будет чем заняться. Я, было, о зоопарке подумал, да засомневался. Пацаны все-таки. Клетки пораскрывают — бегай потом, собирай тигров.

— Зоопарк? — переспросил одеревеневшим языком Фома Игуаныч, с трудом воспринимая слова и окружающую действительность. — А это что такое белое? По-над стенкой.

— Снег не узнал? — удивился Охломоныч.

— Так ведь лето.

— А это такой снег, что не тает. Вот и пусть пацаны круглый год на лыжах бегают. Тут вкруговую километров десять наберется. Пробежится человек разок — и хулиганить настроения не будет. А не набегался — с вышки в воду попрыгай. Правильно рассуждаю? Места много. На всякие забавы хватит. А, с другой стороны, школа вроде бы вообще никакого места не занимает. Здесь, если что, всей Новостаровкой можно спрятаться и всю жизнь прожить. Скажу по секрету, есть у меня задумка еще два пузыря под водой надуть. Хочу парк культуры и отдыха устроить.

Сказавши это, Охломоныч, обратив взор внутрь себя, надолго замолчал, представляя аллеи и аттракционы будущего парка.

— А еще один пузырь для чего? — прервал его размышления Игуаныч.

— Какой пузырь? — с трудом вырвался из сладкого плена буйной фантазии Охломоныч, но, быстро сориентировавшись во времени и пространстве, наклонился к уху собеседника и прошептал задушевно: — Для кладбища. Тихая музыка играет, покойно, чисто, безветренно. Как в раю. И посторонних никого. Как думаешь, хорошо?

Случилось, однако, так, что пришлось в самое скорое время надувать пузырь над самой Новостаровкой.

Внутренний голос давно предупреждал Охломоныча, что с приобретенным благополучием деревню ждут большие неприятности.

И действительно: вдруг в забытую всеми дыру неудержимо хлынуло начальство и жулье.

Жуликов в Новостаровке и без того хватало. Были даже свои рэкетиры — Васька и Петька Мордастовы. Это же зимой, еще до жука, они бабку Шлычиху чуть до смерти не перепугали. Что ты! На счетчик поставили. Как раз старушка пенсию получила. Только свернула с улицы Первоцелинников в Овражный переулок, стоят у плетня. На мордах — чулки импортные, черные, дырявые. Того, козлы, не понимают, что морды-то спрятать можно, а куда ж ты пимы подшитые спрячешь?

По пимам их бабы изобличили и коромыслами по башке воспитали.

Ну да хрен с ними, с Мордастовыми, дело прошлое.

Что же касается начальства, его в Новостаровке с самой перестройки не видели, а тут вдруг повалили, как вороны на падаль. Что ни день — новый пень. Землемеры всякие объявились, налоговые инспектора, милиция-полиция. «А почему у вас, — указывают Охломонычу на жука, — иномарка не растаможена. Непорядок».

Однажды к дому подошел парнишка, который очень не понравился Полуунте. Не человек — танк из мяса. Остановился у калитки и рукой поманил:

— Слышь, мужик, базар есть.

— Что за базар? — не понял Охломоныч. — Ты кто такой, упитанный?

Шкаф шкафом. Вся разница — у одного одежда внутри, а у этого снаружи. Шагнул навстречу и руку протянул. Пятерня размером со штыковую лопату.

— Глоб.

Лицо у Глоба просторное. Такое лицо — штаны не застегнешь. Багровое, гладкое, щеки значительно шире плеч. Затылок стриженный, ровный, хоть мяч на него ставь. Шеи нет. Лба практически тоже, если не считать одну, но глубокую морщину и место, что занимают брови.

— И чего тебе надобно, Глоб?

— Я чо сказать хочу: делиться надо, папаша, — изящно выразил мысль парнишка.

— Дом, что ли, построить? — попытался уточнить запросы клиента Охломоныч.

— Ты, типа, не догоняешь? — удивился Глоб. — На фига мне твой дом?

— А чего же тебе надо?

— Машинку твою нерастаможенную.

— А в уборную по-маленькому не хочешь? — рассердился Охломоныч. — Ты чей будешь, веник шустрый?

— Чей будешь, чей будешь, — передразнил молодой шкаф. — Деревня! Тещинские мы. Не слыхал?

— Вы тещинские, мы новостаровские. Что с того?

— Да ты, дед, совсем политически неграмотный, — разочаровался в Охломоныче Глоб и пояснил внушительно. — Тещинская братва. Понимаешь, дед?

Тритон Охломонович вспыхнул лицом, но сдержал себя от резких выражений, а только сказал интеллигентно три слова на трех языках:

— Кет, фрау, на хрен!

От бесконечного изумления парнишка превратился в глыбу льда. Лишь через минуту-другую глаза у него слегка оттаяли, но сделались красными, как у непохмеленного кролика.

— Ты, дед, в натуре, не врубаешься? — спросил он, придя в себя, но все еще не веря своим ушам. — Или ты жизнь не ценишь? Давай ключик и будем прощаться.

— Ах, тебе ключик, Буратино ты недоструганное!

Глоб вздохнул с огорчением. Растопырив руки, он двинулся к Охломонычу. Земля содрогнулась под его башмаками. Подошва — толще, чем протекторы у «Кировца». Не только обувь, все в тещинском братке было круто. Из-за полного отсутствия шеи и надменной курносости голова его была похожа на башню короткоствольного танка. И хрустнули бы под этим танком из мяса косточки Охломоныча, если бы не удар в область копчика, оторвавший Глоба от земли и отбросивший в единственную заповедную лужу Новостаровки, возможно, специально оставленную для подобных случаев. Пинок был такой чудовищной силы, будто в него вложил совместные усилия взвод сильно огорченных омоновцев.

— Ключик! — хмыкнул Охломоныч. — Эх, ты, сопля тещинская. Да разве ж у таких машин ключики бывают?

Долго, сидя в луже, крутил головой нокаутированный Глоб в поисках обидчика. Никого рядом не было. Удар словно бы возник из чистого новостаровского воздуха, из ничего. Из гнева праведного.

Пинок, сваливший братка, совершенно перевоспитал его. Лужу расплескал жлоб, а восстал из нее скромный, если не сказать стеснительный, молодой человек. Нежно прикрывая руками ушибленный копчик от возможных посягательств, молча засеменил он за угол, где его поджидал «мерседес», похожий на толстозадого таракана.

— Морда не в грязи, Жоба Жобович? — спросил, смущаясь, Глоб.

— Мама тебя и такого любить будет, — утешил невидимый за непроницаемыми стеклами босс и приструнил. — Куда прешь, чудо чумазое!

Потоптался Глоб, брезгливо осматривая себя, снял одежды и, завернув в более-менее чистую рубашку, швырнул их в багажник, как в раскрытую пасть крокодила. В одних трусах он казался еще громаднее.

— Вы не видели, Жоба Жобович, какой гад меня пнул? — спросил он робко, ложась на живот вдоль задних сидений и поджимая ноги.

Босс не ответил.

Но когда отъехали на приличное расстояние от Новостаровки, Жоба Жобович Шнурский сказал, мрачно играя желваками:

— А машинка-то норовистая. Брыкучая. Ничего — стреножим.

— Жоба Жобович, может быть, вы сами поговорите с дедом? Вам он уступит, — виновато посоветовал раненный в копчик Глоб.

— Если уж ты не сумел договориться, куда уж мне. И о чем говорить с человеком, которого деньги не интересуют? Ты ему деньги предлагал?

— Не успел, — смутился Глоб.

— Хотя зачем ему деньги? — рассудил Жоба Жобович. — С такой машиной вообще ничего не надо.

Жоба Жобович Шнурский был личностью известной и уважаемой в Тещинске, хотя никто не знал, чем он, собственно, занимается. Пришло такое долгожданное время, что для уважения достаточно было просто иметь много денег. Жоба Жобович умел делать деньги, ничего не создавая, и имел их столько, что в принципе мог купить всю эту молодую суверенную страну. Еще бы и на пачку сигарет осталось. Со спичками. Только зачем же мелочиться? Уж если покупать, то всю планету оптом. С околоземным пространством. Несмотря на такие аппетиты, в физическом измерении был босс весьма незначителен. И если бы господина Шнурского увидел в бане незнакомый с ним человек, вряд ли на него произвела впечатление плюгавость и неряшливая плешивость хозяина жизни. В бане не носят костюмов, пошитых на заказ французскими кутерье. А без них голый Жоба Жобович мужичишка так себе. Средней пузатости. Спина корытом, и там, где у птиц небесных крылья растут, волосами покрыта. Тоненькие ножки буквой «х». Лысина неопрятная. Шея сзади словно подрублена. Голову при ходьбе откидывает и, как рюкзачок, носит.

Казалось бы — тьфу! А на самом деле в невзрачном теле Шнурского таилась невероятная, космическая страсть. Это был не человек, а клокочущий вселенский вулкан на слабых ножках. Мир он делил на себя и все остальное. Другими словами, приравнивал себя к Вселенной. Беда была в том, что в самом Шнурском не было ничего, в то время как в остальном мире обитало благо, богатство, удовольствия, вся прелесть существования. Мир представлялся роскошной и порочной красавицей, обещавшей ему руку, сердце и все остальное. Вместе с приданым. Любого, кто посягал на его избранницу, он люто ревновал. В ревности он был велик. Ни один из самцов и близко не мог подойти к градусу его ревности.

Между тем надежд на взаимность не было никаких. Природа поступила с ним скверно, обделив внешностью, умом, каким-нибудь завалященьким пустячным талантишкой. Тем хуже для природы. Всякого самца, обладавшего внешностью ли, умом ли, физическим превосходством, а особенно способностью к чему-либо, он воспринимал как оскорбителя, посягнувшего на его женщину.

Как и любой ревнивец, он ненавидел предмет своего обожания и, естественно, был рогат.

Рога его были размером со Вселенную.

У каждого живого существа должна быть душа. Однако у Шнурского ее не было. На месте души зияла черная дыра, затягивающая в себя все, на что положил глаз Жоба Жобович. Все, к чему прикасался он, превращалось в деньги. Как детсадовский малец подходил он к понравившейся вещи и говорил: «Дай, это мое». Все, кто не был согласен с подобной очевидностью, вызывали в Шнурском ярость. Он не демонстрировал ее, но рано или поздно под задницей у строптивых или что-нибудь взрывалось, или в голове появлялась дырка, несовместимая с жизнью, или без особого шума и членовредительства акции непонятливых перетекали в карман Шнурского.

Но черной, ненасытной дыре все было мало. Ей нужен был весь мир.

И судьба дала Жобе Жобовичу шанс.

Слухи о том, что в неизвестной миру Новостаровке, затерявшейся в навозном краю, какой-то мужик весь в кирзе и мазуте стал на общественных началах Богом и творит мир по своему разумению, очень обидели господина Шнурского. Потому что господин Шнурский считал Богом себя и не терпел конкурентов.

Масштаб дела был таков, что поручать его нельзя было никому, и Жоба Жобович решил сам сходить на разведку. Теперь, возвращаясь из Новостаровки, он испытывал странное чувство злобы и радости. Мир был у него в кармане. Зачем он был ему? Странный вопрос. Чтобы съесть.

Трудовой путь Жоба Жобович Шнурский начинал при социализме, рабочим колбасного цеха Злокиряйского мясокомбината. Социализм ему не нравился, а колбаса наоборот. Уже тогда юный Жоба жил по законам рынка.

Работникам колбасного цеха не возбранялось есть колбасу во время смены. Бригада с невиданным энтузиазмом начинала жрать с утра. Основательно, вдумчиво жрали, само собой, в обеденный перерыв. Перекусывали в каждый перекур. Но особенно много и старательно жрали перед уходом домой, в каптерке, чтобы сэкономить на ужине. Люди садились в круг. Вид их был серьезен и даже мрачен. Они молча и тщательно пережевывали розовую плоть докторской колбасы, не испытывая удовольствия, а лишь выполняя суровый долг. Чавкая и сопя, они старались как можно больше впихать в себя дармовой жратвы.

Это был великий каждодневный подвиг жадности.

За долгие годы совместной работы, матерые мужики так растянули халявной колбасой желудки, что могли вместить в себя неимоверное количество мяса. Того, что каждый из них уничтожал за рабочий день, нормальному человеку хватило бы на месяц сытой жизни.

Жоба был молод, неопытен, и к его отчаянью желудок отказывался принимать больше трех палок колбасы. Но он не сдавался.

«Опять Жоба рыгать в туалет побежал, — говорили ветераны, кто с одобрением, кто с презрением. — Упорный, однако».

Жоба возвращался, тяжело дыша. Глаза его слезились. Его мутило от одного вида колбасы и ее пожирателей, но, подавив тошноту, он садился в круг мясистых толстозадых мужиков и вновь с отвращением жевал докторскую.

Он вообще не мог смотреть без отвращения на продукцию мясокомбината с того дня, как увидел двух крыс, попавших в огромную электромясорубку. Предсмертный визг отвратительных существ Жоба слышал всякий раз, нарезая колбасу, а в нежной плоти ее ему мерещились фрагменты крысиных хвостиков. Когда юный Жоба, сотрясаемый конвульсиями и прикрывая ладонью рот, рассказал об ужасной смерти грызунов мастеру, тот лишь хмыкнул и сказал с философским сарказмом: «Крысы, говоришь? Забраковать фарш, говоришь? А зачем? Мясо оно и есть мясо. Если из-за каждой крысы выбраковывать фарш, хрен бы ты колбасу в магазинах увидел».

Жоба Шнурский жрал крысиную колбасу, смотрел на жрущих ее коллег, которые сами были похожи на туго набитые сырокопченые колбасы, и ненавидел все человечество. Однажды разрезал «докторскую», а на него глянул глаз. Карий. С ресницами. И подмигнул. А что делать? Надо есть.

Нажравшись, бригада, икая и попердывая, приступала к «упаковке», обвешиваясь палками колбасы, как противотанковыми гранатами перед последним боем. В полости просторных одежд для этих целей были вшиты хитроумные тайники. И без того похожие на борцов сумо, ветераны производства делались безобразно толсты. Впрочем, на проходной к ним не особенно придирались. Вахтеры тоже любили колбасу и получали свою долю от пира гиен. Хотя риск, конечно, был.

Жоба Шнурский выгодно отличался от старших товарищей хилостью и тщедушностью, что позволяло ему упрятать под одежды вдвое больше колбасы, чем могли вынести на себе заслуженные ветераны. Это вызывало у последних справедливые упреки и нарекания. Ему намекали: делиться надо. Но намеки он не понимал и всю, дефицитную по тем временам, колбасу реализовывал, ни с кем не делясь, соседям исключительно к своей выгоде. Пусть инфузории делятся.

Это и был его путь в рынок. Маленькая тропинка через проходную со временем вывела его в уважаемые люди, знакомством с которыми гордился сам президент суверенного государства, уверенно ведущий свою страну в цивилизованное сообщество.

В пасмурный тихий день от капель обложного дождя на серой, ровной воде образуются пузыри, по которым старые люди предсказывают долгое ненастье.

Однако большой пузырь над Новостаровкой вздулся в солнечное, безмятежное утро.

От жука, торчащего поплавком на середине еще не проснувшегося от ночных тайн Глубокого, пошло легкое, прохладное сотрясение и круги по воде. А через три секунды весь новостаровский мир оказался под тонкостенным пузырем, вроде мыльного. Это было похоже на прозрачный термоядерный взрыв, который никто из новостаровцев не заметил.

Несмотря на космические размеры — под ним укрылась не только Новостаровка, но и озеро Глубокое, Бабаев бор с лесхозом и неждановские болота — пузырь был невидим и проницаем для ветра, дождя, всякой природной напасти и дикой твари. То есть вообще никаких неудобств. Так — блеснет порой на небосклоне солнечная паутинка — и все.

Проникнуть через эту нематериальность мог и всякий человек. При этом человек хороший не испытывал ничего, кроме легкой приятности и особой душевной блаженности, какая растекается по размякшим членам после бани и стакана душистого чая. Человек же подлый, пересекая незримую границу, внезапно и страшно темнел лицом, как если бы изнутри через поры просачивалась никотиновая смола. При этом белки глаз и оскаленные в улыбке зубы сверкали совершенно по-волчьи.

Если, испугавшись внезапной перемены, мерзавец тут же разворачивался и покидал пределы пузыря, едкая сажа исчезала с румяного лица без следа. Вся подлость оседала внутри души, и он дальше жил себе неразоблаченным, уважаемым человеком, время от времени делая мелкие гадости исподтишка.

Но если темные замыслы толкали его дальше в неосязаемый пузырь, по мере приближения к центру Новостаровки душевная сажа, постепенно густея, собиралась над его головой в темный круг.

Нет человека, который не знал бы о светлых, сияющих добродетелью нимбах святых, но никто не слышал о нимбах темных.

Однако если подумать, черные нимбы, изобретенные новостаровцами, гораздо правильнее. Ибо справедливее и безопаснее для окружающих, когда не добро, а именно зло заранее обнаруживает себя и предупреждает о своем приближении.

Насколько облегчился бы для народа, скажем, выбор президента. Допустим, кандидат выступает со своей программно-рекламной речью. Морда у него румяная, глаза выпученные, честные, жесты решительные, слова проникают в самую душу. А над телевизором, эдак, набекрень висит круг из копоти.

Эта защита от негодяев была построена сразу же после неудачного посягательства тещинских братков на новостаровского жука, и действовала она безотказно. Охранить Новостаровку от разной сволочи собственными силами, без пузыря, не было никакой возможности. Если выставить по границам этой маленькой страны часовых, скажем, одного на сто метров, то для пограничной службы пришлось бы мобилизовать всех новостаровцев, игнорируя возраст и пол. Да и то бы не хватило. А тут еще леса да болота. То ли дело пузырь. Его и не видно, а фиг кто незамеченным проскочит.

Когда в деревню входил закопченный мерзавец со смрадным, воняющим жженной резиной колесом над головой, новостаровские собаки, задрав к небесам честные, неподкупные морды, начинали истошно выть.

— Э, брат, — говорили сочувственно новостаровцы незваному гостю, — да тебя в баню нужно сводить.

Конечно, несмотря на новостаровское радушие, в свою баню такую нечисть никто не приглашал. Брезговали. Боялись закоптить дом. Для отмывки черных душ нездешних мерзавцев предназначалась секретная баня в Бабаевом лесу.

Обчественная.

На отшибе.

Первым делом копченого угощали горькой настойкой из осиновой и тальниковой коры и надолго погружали в густое, горячее облако, пахнущее богородской травой. Затем с остервенением хлестали в три веника. Один — полынный, другой — из реликтовой новостаровской сосны, ну и третий, разумеется, крапивный.

Хлестали безжалостно, не обращая внимания на мольбы о помиловании, до полного растворения черного нимба.

Зато через час-другой румяный, как попка младенца, бывший подлец выбегал на чистый воздух под ровный лесной гул и, сверкнув бледными, истерзанными ягодицами, нырял, смотря по сезону, либо в темные воды омута, либо в пушистый снег.

— Ах, благодать! — восклицал он. — Я, господа, будто в раю побывал.

На что сдержаные на проявление чувств новостаровцы отвечали:

— Рая, мил человек, нет. Рай он у каждого в душе должен быть.

Так и повелось: приезжает в Новостаровку последний расподлец, а уезжает совсем наоборот — человек светлый, с душей, крещеной веничком, спокойной и распаренной, благоухающей, как сирень после дождя.

Надо отметить, что колеса над головами пришельцев соответственно подлости были разными. Над одним — так себе, колечко обручальное. Над другим — ободок с колесо детского велосипеда.

А у иного этого сраму — с камазовский баллон.

Идет — аж ноги подгибаются.

Как-то, прослышав с удивлением об уголке в своей стране, где люди живут как люди, не воруя и не занимаясь проституцией, и при этом не помирают с голода, заехал посмотреть на это чудо сам Хозяин.

Точнее, с неба спустился. На вертолете.

Вот у кого над головой колесо так колесо!

В хозяйском нимбе, как в резиновой лодке, вся его свита могла уместиться вместе с охраной.

И как только человек с такой чернотой всю жизнь проходил? Дышать ведь рядом нечем.

Хозяин первым на новостаровскую землю ступил. Следом кто помельче повыпрыгивал: министры, охрана, местное начальство, хвост поджавши. И ни одного светлого человека. Колесо на колесе, одно больше другого. Правда, до хозяйского далеко.

Последним из вертолета вышел невзрачный человечек — Жоба Жобович Шнурский и скромно попытался затеряться в задних рядах свиты. Однако сделать это было невозможно: черный нимб над его неряшливо плешивой головой был больше круга вертолетных лопастей.

Псы не то что завыли, а натурально зарыдали.

Новостаровцы ахнули и тут же пригласили Хозяина вместе со свитой в обчественную баню. Однако Хозяин, будучи закоренелым демократом, посчитал, что баня — это уж слишком демократично. Другими словами, об авторитете забеспокоился. Какой авторитет может быть у человека после бани? Тем более обчественной. Разденешься, глядь — а по сравнению с другими авторитетами, твой-то не так уж и велик.

Пришлось гостей немытыми по Новостаровке водить.

Поддернуло начальство штаны, галстуки подтянуло, руки за спины заложило, животы выкатило и гуськом за Хозяином засеменило новостаровскую жизнь инспектировать. Нимбами туда-сюда крутят, ахают. Нимбы друг о друга трутся, искрят. Вони-то, копоти, шороху! Жоба Жобович далеко сзади идет. Черное сомбреро уж и в улицу не вмещается, а с каждым шагом все больше становится.

Посмотрели, что показали. В школу на дно Глубокого, само собой, не повели. Там ребятишкам учиться, зачем же атмосферу портить.

Избранный народом Хозяин остался очень доволен результатами своей государственной деятельности. Грозя новостаровцам пальцем, он долго говорил об успехах реформы на примере их родного села, о просторе для частной инициативы и еще более светлых перспективах. Но закончил как-то странно: «…а налоги платить надо».

И сразу же после этой загадочной фразы вознесся в небеса вместе с сопровождающими его лицами и другими частями тела.

Долго еще в деревне стоял запах паленого, долго еще волновались охрипшие собаки и зажимали носы новостаровцы. У многих и на следующий день в горле першило.

— Ну, мужики, теперь держись, — запаниковал подозрительный Дюбель, — теперь обложат, как медведя в берлоге. Черт его принес! Подальше от царей — голова целей…

Едва распрощалась Новостаровка с бандитами и начальством — новые гости.

— Гражданин Неляляев? Тритон Охломоныч?

Красивое слово «гражданин», да отчего-то мало кто его любит. Скажут, как ведро холодной воды выльют. Пусть уж — господин. Хотя… Господин мужик в фуфайке… Нет, «товарищ» как-то проще. А лучше совсем без титулов: Тритон Охломонович. Можно добавить — уважаемый. А можно и не добавлять. Дело не в обращении, а в том, кто к тебе обращается.

Перед Охломонычем стояли три штатских человека, одетых и причесанных без изъяна. Три близнеца, если не брать во внимание их харизмы, а смотреть со спины. Харизмы непохожие, а выражения одинаковые: глаза холодные, недоверчивые, прищуренные, рты, как бритвой прорезаны, между бровей складки. Над головами одинаковые черные нимбики. С колечко сигаретного дыма. Но плотные. Такие мужики в витринах стоят. Только те, что в витринах, не такие коренастые и толстошеие, да и глаза у них не такие стеклянные.

Нет, лучше чтобы такие аккуратные люди вообще о тебе не знали. Ничего хорошего, если они к тебе обращаются. Особенно если вежливо. Вроде и не виноват, а хочется оправдаться. В первую же норку юркнуть и не шуршать.

— Ознакомьтесь, — протянул один из близнецов бумагу.

Бумага была такая белая, с такой четкой и большой печатью, с такой яростной, молниеподобной подписью, что Охломоныч на некоторое время лишился навыков чтения. Буковки, как букашки, зашевелились, забегали.

— Чего тут такое?

— Нам поручено изъять вашу иномарку.

— Чего ради?

— Ради государственной безопасности.

Есть такие четкие формулировки, против которых трудно вот так сразу что-то возразить, как бы глупо они ни звучали. Особенно убедительны нелепости из уст таких аккуратных ребят со стриженными под ежа крепкими затылками.

Конечно, Охломонныч растерялся.

Да и кто бы на его месте не растерялся, встретившись с тремя говорящими танками.

Выглянул Охломоныч в окно. Мама родная! Чечня, натурально, Чечня. Дом в кольце ниндзей. Все в масках, автоматы без прикладов. Ботинки на толстой подошве одинаково зашнурованы. В камуфляже. Хотя зачем в деревне камуфляж? Только демаскирует. Над дынями касок — маленькие нимбики. У рядовых — с обручальное кольцо, у сержантов — с бублик, у прапорщика — с крышку унитаза. На улице, куда въезд транспорту запрещен, автобус стоит и трейлер с краном.

Струхнул Охломоныч.

Однако внутренний голос не дрогнул. Не смутили его суровые люди.

«Отдай им жука», — советует с легким презрением.

Удивился Охломоныч такой щедрости. А внутренний голос настаивает:

«Отдай, отдай. У людей приказ. Приказ надо выполнять».

— Да хрен им, а не жука! — возразил Охломоныч внутреннему голосу и изымателям.

«Ох, и упрямое же ты существо, Охломоныч, — вздохнул внутренний голос, — Ну, не отдавай. Все равно заберут».

И действительно — забрали.

Даже расписки не оставили, не считая синяка под глазом.

Ни один лауреат премии в области современной литературы не осмелится воспроизвести то, что кричал Охломоныч вслед увозящим жука. Таланта не хватит. Но ребята в автобусе сидели прямо, и ни один из них даже не оглянулся на разъяренного мужика.

«Ну, наорался?» — сочувственно спросил внутренний голос, когда автобус и трейлер с конфискованным жуком покинули пределы пузыря.

Хотел Охломоныч в ответ промолчать с презрением, но беда в том, что проигнорировать внутренний голос совершенно невозможно. Он же мысли читает, как газету. А там было чего почитать.

— Ладно — страну отняли. Подавитесь! Ладно — обезработили. Проживем! Так им мало. Они, падлы, еще и чужую мечту прихватили! И как только не лопнут, суки? Жрут, жрут — все подряд. Кажется, все разворовали, воровать-то нечего, а все воруют, воруют, воруют…

Это Кумбалов на помощь с вилами подоспел.

Главное — вовремя.

— Надо, Охломоныч, народ поднимать. Пора с этим беспределом кончать.

— Давай, поднимай, — равнодушно согласился перегоревший к тому времени Охломоныч.

Но больше всех ерепенился Дюбель, ближайший сосед, видевший безобразную сцену экспроприации экспроприированных из-за плетня.

— Я тебя предупреждал, Охломоныч! Говорил же: заберут машину. Говорил?

— Говорил, — соглашался Охломоныч.

— Что же ты едалом-то щелкал? Надо было отгородиться, чтобы не только муха какая, но даже гнус не пролетел.

— Надо было, — соглашался Охломоныч.

— На крайний случай мог же ты спрятать машину?

— Да, надо было спрятать, — отстраненно говорил Охломоныч, на глазах старея лицом.

— Ты башкой-то не кивай. Башка она не для кивания приделана. Башкой думать надо. Они же в твоей машине ковыряться начнут. Так? Ни хрена не наковыряют, за тобой приедут. Тебе самому прятаться надо.

— Я в Бабаевом бору такие места знаю — по болотам, по болотам, зигзагами, — сказал лесник Педрович. — Шаг влево, шаг вправо — и га, га, га!

— Зачем мне теперь прятаться? — спросил Охломоныч таким тоном, что омолодевшая бабка Шлычиха всхлипнула, а вслед за ней запричитали остальные новостаровки. Даже практически всегда веселый Митрич слезу пустил.

Всю ночь Охломоныч ходил по огороду, как пес по проволоке — туда-сюда, туда-сюда, шепотом ругая себя за беспечность, а иногда и пребольно ударяя кулаком по собственному затылку. Время от времени он надолго замолкал, но вдруг, внезапно остановившись, плевался и изрыгал из уст своих яростный мат. Под утро смотал бельевую веревку, перекинул через плечо и пошел в Бабаев лес к заветной березе, до которой вела дорога, разрисованная спелой земляникой.

Удивительно красива и спокойна была в этот час Новостаровка, заливаемая ровным светом еще невзошедшего солнца. Птицы пробовали голоса, кукушка печально считала чьи-то года, глубоко дышало озеро. Хорошо. В такое утро и умирать не хочется. А надо.

Однажды почувствовав себя Богом, невыносимо жить бессильной тварью, неспособной творить чудеса.

Идет Охломоныч к березе зигзагами, по всем переулкам и улицам, останавливаясь у каждого дома. Постоит, повздыхает и дальше топает.

Особенно долго стоял он у крайнего, своего любимого дома рыбака Мудровича. Не было такого жилища во всем мире. Это был живой, вечнозеленый дом-дерево. Дом на вырост. Проходят годы, а он растет себе потихоньку. Семейство прибавляется — появляются новые ветви-комнаты. Этот дом был специально придуман для Мудровича с Мудрихой, чрезвычайно плодовитой пары. Что ни год — новый мудренок. А то и два.

Хотел Охломоныч такими домами-деревьями лесхоз засадить, чтобы не портили человеческие строения красоту дикого бора, да видно не судьба.

Вдруг — вжик, вжик… Что такое? А это сам Мудрович с утра пораньше дом в порядок приводит, лишние сучья ножовкой обрезает.

— Здорово, Охломоныч! — кричит сверху. — Куда гребешь с утра пораньше? Причаливай.

— А чего ты там делаешь?

— Годы идут, дети подрастают, — отвечает Мудрович обстоятельно, — а дома растут медленно. Вот я нарежу веточек — и в бочку с водой. А как корешки пустят, посажу куда надо. Видел, на задах растет? Это для старшей. Время подойдет замуж выходить, и новоселье можно справлять. Опять же рыбацкий домик нужен? А охотничий? Вот я и посажу саженцы на Заячьем острове, у Неждановских болот и, само собой, в бору.

— Ты срезы-то садовым варом замазываешь? — забеспокоился Охломоныч. — Заведется какая гадость — весь дом сточит. Так и сгниет на корню.

— Само собой, Охломоныч, — отвечает сверху плохо видимый из-за густой листвы Мудрович, — не то что варом, а зеленой краской закрашиваю. И листья настоем табака опрыскиваю. Само собой. Козе понятно.

Охломоныч прищурился, представляя деревню из таких же домов-деревьев. Красота! Живешь вместе с ежами и птицами вольно, как в лесу, по улицам босиком ходишь. Потоптался, потоптался у любимого детища жука и собственной фантазии, да и поплелся по земляничной дороге дальше.

Внутренний голос с тех пор, как конфисковали жука, молчал.

Такого полного одиночества, такой ненужности и такой тоски Охломоныч никогда не испытывал. Как будто тебя в микроб замуровали. Мерзость нетворческого существования была невыносима.

Перекинул Охломоныч через ветвь бельевую веревку, сунул голову в петлю и вдруг слышит внутри себя знакомый голос:

«Значит, похоронили жука? Вот и хорошо, что похоронили».

— Что же тут хорошего? — обрадовался возвращению чужой души Охломоныч, однако голову из петли не вынул.

«А то хорошо, что раз нет у тебя жука, значит, его и отнять нельзя».

— Не понял, — насторожился Охломоныч.

«Это не удивительно. Удивительно было бы, если бы понял», — с привычной ехидцей ответил голос.

— Значит, это того? — не поверил Охломоныч, задохнувшись от нахлынувших чувств.

«Того, того. Ты день-другой землякам-то не показывайся. Подумают — человек от горя с ума сошел».

— А чего же они увезли-то?

«Да какая разница. Пусть сами гадают чего. Тебе нужно запомнить одно: жука у нас как бы нет».

Глупое выражение счастья сошло с лица Охломоныча.

— Если он есть, а его как бы нет, то его и вправду нет? Что толку, если он есть, а на нем нельзя работать?

«А кто сказал нельзя? Надо день-другой потерпеть, а потом сделать сферу непроницаемой. Чтобы ни отсюда, ни сюда. Была Новостаровка — и нет ее».

— Не понял.

«Изнутри есть, а снаружи — нет! — теряя терпение, закричал внутренний голос. — Чего не понять-то? Сомкнуть пространство. Замкнуться во внутреннем мире. Окуклиться!»

— Чего орать-то, — обиделся Охломоныч, — так бы сразу и сказал. А то орет, орет… Значит — ни они к нам, ни мы к ним?

«Именно».

Охломоныч задумался. Думал долго, основательно и, совсем запутавшись, подвел итог:

— А с другой стороны, чего там хорошего? Нас уже давно окуклили. Так и жили. Ни они к нам, ни мы к ним. Надо свертывать пространство вокруг Новостаровки. Будем окукливаться, пока нас не окуклили. Вот только с земляками надо посоветоваться.

«Посоветуйся, посоветуйся. Ты что так и будешь с петлей на шее жить? Себя не жалко, обо мне подумай, эгоист. Не один живешь».

…А в это время в Тещинске, в кабине конфискованного жука сидел лучший хакер всех времен и народов, изящный, как таиландская танцовщица, Костик и обалдело тыкал длинными пальцами во все кнопки подряд. Но на его ухищрения странная машина отвечала лишь бранью, причем исключительно нецензурной. Железо без души, оно и есть железо.

— Это не компьютер, Жоба Жобович, а хулиган какой-то. Просто черт-те что, — обижался интеллигентный Костик.

— Сам ты черт-те что, лапоть штопаный, — отвечала машина прокуренным голосом. — Чешите отсюда!

Господин Шнурский стоял возле и хмуро слушал эту перебранку, которая вскоре перешла в потасовку. Костик, разнервничавшись, легонько хлопнул женственной кистью по дисплею и моментально получил неадекватный ответ — красивый синяк под левый глаз.

— Вот видите, Жоба Жобович, — пожаловался Костик. — Что с ним после этого делать? Вскрывать?

— Вскрытие покажет, кто кого вскроет, — угрюмо пригрозила машина и так нелестно, натуралистично отозвалась о внутреннем содержимом Костика, что тот задохнулся от негодования.

Господин Шнурский молча вышел их ангара, так и не проронив ни слова.

— Ну и гадость эта ваша заливная рыба, — крикнула вслед ему машина.

— Прикажете привезти лоха? — спросил человек с такими правильными чертами лица, что его невозможно было запомнить.

— Зачем привозить? Сам приедет, — криво усмехнулся Жоба Шнурский, не догадываясь, что на этот раз сам остался в лохах.

По древнему обычаю нищих людей двери в Новостаровке не запирались. Ворам после перестроек и реформ не на что было позариться. Внезапно разбогатев, новостаровцы некоторое время жили как бы по инерции, без замков и запоров. К тому же удивительные их дома были устроены так, что из них невозможно было что-либо вынести. Скажем, как спереть телевизор-стену? Вместе с домом?

Однако же мало в запузырье жило людей без черных нимбов, тащили новостаровскую собственность кому не лень. И хорошо тащили. То ночью узорный плетень разберут и вывезут, то порядочный кусок дорожного полотна вырежут, то корову уведут. Беда не большая, а все равно неприятно. Особенно расстраивали разные пакости: случалось, что заезжие браконьеры рыбу динамитом глушили; от незатушенного костра тещинских грибников бор загорелся. Не догадайся Охломоныч вовремя черную тучу запустить, от реликтовых сосен один пепел бы остался. Как-то понаехали из Злокиряйска обкуренные сопляки на мотоциклах и новостаровских пацанов поколотили. Кому ногу сломали, кому глаз выбили. Не было бы жука, так и ходили бы хромыми да кривыми. Но больше всех начальство гадило и досаждало.

Поэтому решение спрятаться от всего остального мира за прозрачным забором новостаровцы восприняли в основном положительно. Особенно после конфискации жука.

Охломоныч честно предупредил:

— Кому сюда, кому отсюда, на все про все неделя, а потом уж все щели законопатим — таракан не проползет. Будем жить, как умеем, а они пусть, как знают.

Хоть бы кто слово сказал. Один Николай Нидвораевич что-то непонятное промычал. Мол, если из рая нет возможности выйти, то это уже не рай, это — тюрьма. Только кто их, художников, слушает. Чего он ворчит себе под нос? «Живешь, как карась, в луже после разлива.» Кто ж тебя в этой луже держит — плыви куда хочешь. Не хочешь никуда? Чего тогда воду мутишь? Да Кумбалов толкнул страстную речь о солидарности трудящихся. Правда, закончил как-то странно. Спросил сам себя: «С другой стороны, а за что их уважать, если они сами себя не уважают?» Плечами пожал, рукой махнул и надолго загрустил. Онемел от грустного прозрения.

Короче, проголосовали: окукливаться. Практически единогласно. При двух воздержавшихся. Да Митрич против проголосовал. На трезвую голову он всегда против всего голосовал. Из принципа.

За неделю ненужных родственников вывезли, нужных свезли, грибников, рыбаков, охотников выдворили и ровно в полдень свернули пространство, самоотделились от планеты.

Небеса хрустально зашуршали, по душам звон прошел и трепет, и проницаемый пузырь остекленел.

Стали новостаровцы жить спокойно, как в раю, не опасаясь хищных вторжений.

Недовольные, конечно, были. Все тот же Митрич, допустим, сильно расстраивался: не успел до окукливания дочь из Злокиряйска привезти.

— Говорил я ей — бросай все, — жаловался он, — а она: как я дом брошу, если всю жизнь наживала, надо продать. Вот и допродавалась. Оставил бы ты, Охломоныч, малюсенькую щелочку. Лишь бы бочком протиснуться. Я бы ей глаза завязал, а сам бы никому не сказал про прореху. Клянусь левой ногой.

Дюбель наоборот не успел своего блудного сына выпихнуть из Новостаровки, тоже возмущается:

— Что за дела! Дырку в заборе на всякий случай надо было оставить.

Охломоныч оправдывается:

— Какая дырка? Сказано же — пространство замыкается. Я вон тоже внука в Тещинск отправил. Скучаю, а что теперь поделаешь. Не дверь запереть-отпереть. Пространство.

Пошумели — привыкли. Чего не жить в раю-то? Не сеют, не пашут, а только жнут. На собрании решают: лету быть или зиме, с какой силой и куда ветру дуть, когда дождю лить. Земляника круглый год. По лесам олени бегают. Перелетная птица никуда не летит. И никто ее не бьет. Что твоей душе угодно — получи. Из жука, как из рога изобилия, сыплются блага. В разумных, конечно, размерах. Простая, как шелест осенней травы, языческая жизнь. Так, должно быть, жили древние греки.

Один лишь раз смутило новостаровцев внезапное явление Прокла.

Собрались всем селом за круглый стол — такой обод на главной площади с фонтаном внутри, — «Новостаровку» по стопкам разлили и принялись с грустью вспоминать былые времена. Казалось бы, чего там вспоминать, а на сердце захорошело, сделалось печально и радостно. Может быть, от воспоминаний, может быть, от водки. Люди были все свои, истории всем известные, так что достаточно было спросить: «А помните, как Дюбель пожар в акушерском пункте тушил?» — и все новостаровцы разом начинали умирать от смеха. «А помните, как Кумбалов снег продавал?» — «Га-га-га!» — «А помните, как Митрич в колодце язей ловил?» — «Гы-гы-гы!» — «А помните, как Педровича на чучеле женили?» — «Ого-го-го!».

И на этом воспоминании обязательно кто-то выпадал из-за стола.

Застолье просто взрывалось. Однако после такого веселья силы у новостаровцев кончались, и смех постепенно стихал. Все так же дружно вдруг начинали грустить.

Однако Прокл тут же и успокоил земляков, поведав, что ничего достойного вниманья или просто любопытного в Запузырье не происходит. Что же касается веселья, то последний раз смеющегося человека он видел ровно пятнадцать лет тому назад. Оказалось — сбежал из дурдома. У всех же нормальных словно подковы на ртах прибиты. Концами вниз. Чем же там занимаются люди? А пустоту производят. Кто-то на этой пустоте богатеет, кто-то нищает. Кто-то кичится пустотой, кто-то завидует изобилию чужой пустоты. И мало кто вникает в суть пустоты. А как тебе в нашем пузыре? Душевно. Покойно. Светло. Родственно. Не советую, мужики, из пузыря лезть. Ничего хорошего там, в Запузырье, нет, а напротив одна пакость, одно пустое тщеславие, предательство и свара, наркотическая дурь и виртуальная чепуха. Пустота. И ничего, кроме пустоты. Да за одно то, что здесь газет нет, я ни на что не променяю Новостаровку. Другими словами, там — моральное людоедство. А тяжелее всего хорошим людям и тем, кто не желает производить пустоту. Да, согласен, хороший человек — это не профессия. Сейчас это подвиг.

Первое время Прокл на правах родственника жил у Охломоныча, пока не придумали ему совместно жилище по характеру. Душевно получилось. Такой прозрачный, невесомый пузырь без фундамента. Хочешь — на воде живи, на волнах качайся, хочешь — под водой, а нравится — так прямо в воздухе, как детский шарик после праздников. Звезды сквозь стены просвечивают. Надоело меж облаков болтаться — в лес спустись. Проснешься — сосны над головой, зверь в прозрачную стену любопытной мордой тычется. Так и мотает ветрами по всему пузырю. Хорошо.

С тех пор как младенец Зюма был отправлен в Тещинск за пределы непроницаемого пузыря, Эндра Мосевна затосковала.

Она подолгу сидела на царственном троне перед круглым столом и что-то рисовала пальцем на его поверхности, орошая только ей видимые картины безутешно спокойными, как осенние дожди, слезами.

Это была обычная для Новостаровки столешница-самобранка, избавившая женскую часть населения от забот по приготовлению пищи. Нажмешь пальчиком коричневый сучок — и, как волны по реке, плывут названия блюд. Сотни, тысячи, а может быть, и миллионы. Никто их количества не знал, потому что никому не хватало терпения досмотреть меню до конца. Какое блюдо понравится, в такое пальцем и тыкаешь. Натыкаешь — стол аж ломится. Не было такого яства на Земле, какое бы нельзя было вызвать на новостаровский стол. Однако женщины предпочитали блюда традиционные, опасались кормить неведомым семью. Чем еще хороши новостаровские столы: перекусил, а объедки и убирать не надо. Ткнешь пальцем в сучок — остатки еды вместе с посудой, как растаявший снег в почву, уходят в столешницу. Растворяются без следа. Одна чистота остается.

В великой меланхолии вызывала Эндра Мосевна самую изысканную снедь и тут же, даже не взглянув на черепаший суп или какой-нибудь шашлык из акульих плавников, машинально уничтожала. Один аромат оставался. И такой это был аромат, что со всей Новостаровки, к неудовольствию Полуунти, сбегались коты.

Впала, одним словом, Эндра Мосевна в задумчивость.

А человек от чего задумывается? Главным образом, от безделья.

Что было делать Эндре Мосевне в новом доме?

Топить его не надо. Печи нет. Круглый год, кто его знает как, в комнатах не то что одна и та же температура, но даже одно и то же настроение поддерживается. Знаете, как ранним утром в июле, во время белых ночей. Тишина, покой, благодать так и разливаются. Свет ровный, приятный. Сколько бы не прожил, а кажется — жизнь только что начинается, и впереди тебя ждет самое важное.

Хлеба печь, борщ варить, самогон гнать — излишне.

Даже прибирать в комнатах не надо. Как только появится случайная пылинка или какой-нибудь вредный микроб заблудится, дом тут же самостоятельно принимает меры. А чтобы там мокрица или таракан — так новостаровцы по ним давно соскучились. Раза два в день, в отсутствие хозяев, понятно, в каждой комнате идут дожди. Орошенный воздух делается чистым, как после грозы, озоном пахнет, сиренью. Стены, потолки, пол, как травы, покрываются росой, однако тут же влага втягивается в невидимые поры. Стекла всегда такие чистые, вроде бы их и нет, и всегда пропускают столько солнца, сколько нужно.

Даже ругаться на Охломоныча не надо.

За что ругать, коли все есть? Хотя…

Заскучаешь, в любую безоконную стену пальцем ткни — вот тебе и телевизор от пола до потолка. Устал сидя смотреть, ложись. Смотри телевизор во весь потолок. При желании и пол телевизором может стать. Все программы, какие есть на Земле, да еще какие-то непонятно откуда. Не желаешь безобразия смотреть, что за Пузырем случаются, природу смотри: по стенам деревья, животные, на потолке небо с птицами, под ногами трава с бабочками.

От такой безмятежной жизни человек волей-неволей задумывается. А если думать не приучен, начинает вспоминать всякие мелочи и расстраивается.

Охломоныч долго крепился, делал вид, что не замечает настроения супруги. Однако какое сердце выдержит многодневную и упорную, как осада, печаль Эндры Мосевны? Камень размокнет.

— Это что за новая мода не в сезон обложные дожди устраивать? — строго спросил Охломоныч безутешную жену свою.

На что, всхлипнув и высморкавшись, Эндра Мосевна заговорила до того странно, что поначалу Охломоныч засомневался в ясности ее ума. Он конечно же готов был разделить тоску по внукам и упрямой дочери, не пожелавшей вернуться в Новостаровку, он даже скрытно скучал по зятю-буржую, но Эндра Мосевна, уставившись мокрыми и пухлыми от многодневных страданий глазами в громадное, как витрина, окно, заговорила о паучке, живущем в Тещинске. В ее комнатке, совмещенной с лоджией, за иконой Божией матери.

— Эка невидаль — паучок! — удивился такой прихоти Охломоныч. — Да разве мало этого добра в Бабаевом бору?

— Как ты не понимаешь, — с укоризной посмотрела на него супруга, — не простой то был паучок.

Из ее слов выходило, что паучок был само совершенство. Он не ел мух.

— Потому и не ел, что этих тварей в городской квартире не водится, — возразил было Охломоныч.

Цинизм этого замечания глубоко оскорбил Эндру Мосевну. Да, мух в городе не так чтобы много, но зато тараканов не счесть. Паучок же, как выяснилось, изначально не имел намерений покушаться на чьи-либо жизни, поскольку не плел паутину. А однажды, когда Эндра Мосевна взобралась на стул, вознамерившись обмахнуть его влажной тряпкой, паучок ПЕРЕКРЕСТИЛ ЕЕ ТОНКОЙ ЛАПКОЙ. Тряпка выпала из ослабевших рук Эндры Мосевны, а вслед за нею она сама низверглась на пол. И с того дня не только не покушалась более на жизнь праведного насекомого, но, напротив, угощала сладкими крошками и подолгу, заливаясь слезами, рассказывала ему о Новостаровке. Даже исповедовалась, грешная.

— А он тебе о чем рассказывал? — попытался перевести разговор на веселый лад Охломоныч.

Но Эндра Мосевна, с глубоким осуждением покачав головой, так посмотрела на супруга, что тот, смутившись, добавил поспешно:

— Паучки, оно, конечно, разные бывают…

И жутко прозвучали в ответ простые слова:

— То, должно быть, душа была близкая.

— Чья же это могла быть душа? — встрепенулся Охломоныч, закоренелый атеист.

— Может быть, матушкина. А может быть, и моя, — ответила Эндра Мосевна, потупив взор. — Не чувствую я души. Не на месте моя душа. Отпустил бы ты меня, Тритоша, погостить в Тещинск.

— Чем же тебе плохо в Новостаровке?

— Без души и в раю каторга.

— Пустые разговоры. Разве не знаешь, что нет пути ни сюда, ни отсюда?

— А как же Прокл?

— Ну, Прокл… У Прокла душа простая, светлая, без нимба. Загадка природы, одним словом.

— Неужто Проклу можно, а для меня дорога закрыта? — спросила Эндра Мосевна ревниво и посмотрела так, как смотрела лет тридцать назад.

Ох уж этот женский взгляд! Ничего не сравнится с ним по силе воздействия на мужское сердце. Кроме, разве что, бронебойного снаряда. С той лишь разницей, что от женского взгляда не придумано еще бронежилета. И как странно, как хрупко устроен этот мир, если даже безобидный паучок, брезгающий мухами, способен разрушить его одним движением лапки.

Большую часть ночи Охломоныч проводил на чердаке, в своей маленькой обсерватории. С непонятной тоской смотрел он в телескоп на один и тот же клочок неба, на одну и ту же, едва различимую в космическом кострище, звездочку. Непонятным и двойственным было отношение сельского рационализатора к едва мерцающему угольку чужого мира. Часть души неудержимо стремилась туда, в то время как другая была намертво, как цепной пес к конуре, привязана к Новостаровке.

Душа разрывалась на части.

И, видимо, не у него одного.

В последнее время Охломоныч не однажды замечал инопланетную тоску в глазах новостаровцев, смотрящих в небо. Даже Полуунтя как-то по-особому выл на Луну. Охломоныч много размышлял по этому поводу и пришел к выводу, что по мере развития науки и техники люди все больше осознают себя космическими жителями, и это как-то отражается на их телах и лицах. С годами они все больше становятся похожими на инопланетян. А поскольку в Новостаровке научные достижения внедряются стремительнее, чем где бы то ни было, жители ее уже не вполне земляне. Хотя, конечно, едва ли кто из новостаровцев осознает причины своей ночной тоски. И пусть себе остаются в спасительном неведении. Что касается Охломоныча, он не прочь был полететь к чужой звезде, но только вместе с Новостаровкой и новостаровцами. Вот так бы вырвать из бока планеты клок земли с озером Глубоким, Бабаевым бором и перенести в далекое пространство, где другое солнце, другая Луна и совсем другая печаль.

Чердак для Охломоныча был не только местом для раздумий. Здесь он беседовал с чужой душой, не опасаясь, что кто-то примет его за сумасшедшего. Хотя причуда беседовать с самим собой давно была известна землякам, и они, при всем уважении к Охломонычу, давно сомневались, дружит ли он со своей головой. И действительно, со временем чужая душа становилась все ехиднее, а Охломоныч — неуступчивее. Разногласия встречались часто.

На этот раз речь зашла о настроении Эндры Мосевны и тещинском паучке. Внутренний голос был непреклонен: «Проникнуть в пузырь тяжело, а уж вырваться из него и не надейся».

— Тоскует баба. Извелась. Как бы вся на слезу не изошла.

«Ты даже не представляешь, сколько потребуется энергетических затрат, что бы Мосевна преодолела защитный экран».

— Сколько?

«А сколько она весит?»

— Ну, центнер-то будет, — с гордостью прикинул тощий Охломоныч.

«Суммарных усилий всей человеческой цивилизации не хватит, — угрюмо подвела подсчеты чужая душа, — как минимум, три Земли потребуется, даже если Мосевна похудеет в два раза».

— Оно конечно, — согласился неохотно Охломоныч, однако продолжал упорствовать, — а может быть, ее не выпускать? Может быть, ей иконку с паучком привезти?

«Кто привезет?»

— Да хотя бы я.

«Какая разница — Мосевна, ты, Полуунтя, таракан…»

— Какой таракан?

«Рыжий! — рассердился голос. — Никому нет отсюда дороги».

— Неужели никакой щелочки? А если подкоп сделать?

«Ни малейшей трещинки. Новостаровка внутри непроницаемого шара».

— А как же Прокл, если никакой трещинки?

«Ну, — замялась чужая душа, смутившись, — особый случай. Правил без исключений не бывает…»

— Вот бы и послать это исключение за иконкой.

«Опасно, — засомневался голос, — как бы после раскаиваться не пришлось. Нельзя опираться на явления, не до конца разгаданные».

— Оно конечно, — не без торжества согласился Охломоныч и, направив трубу телескопа в самый зенит, приник глазом к окуляру.

В ночном небе смутно туманилось слово. Даже в телескоп разглядеть его мог лишь человек, обладающий исключительной зоркостью и вниманием. Однако прочесть не удавалось никому. То ли размазанный оттиск печати, то ли не до конца стертая ластиком тайна.

Веселый хлопок потряс мироздание. То ли пробка из бутыли шампанского вылетела, то ли самолет преодолел звуковой барьер, то ли стадион внезапно обрадовался голу.

На самом деле ничего такого не случилось. Это Охломоныч из пузыря вылетел. И с таким тарарахом, что все сейсмостанции Земли зафиксировали это событие. В доли секунды успел он умереть, воскреснуть и увидеть забытый мир запузырья сквозь собственную кровь, залившую глаза.

Язык свело от кислого привкуса молнии. Конечно, Охломонычу не доводилось до этого пробовать на язык молнию, но он сразу определил, что это именно молния и что этой молнией мгновение назад был он сам. Может быть, потому что появлению привкуса предшествовало раздольное, вибрирующее свежестью громыханье, возможно, ощущение это напомнило детство. В младенческие годы свои любил он лизать контакты батареек.

Оглохший от грохота, с молнией, растворенной в крови, лежал Охломоныч в багровом затмении на скудном полынном поле. А когда кровь отхлынула от глаз, увидел он хилый пейзаж в естественном скучном цвете — выгоревшая за лето, бурая осенняя степь от края и до края, а над степью — ветер.

— А где же пузырь? — спросил обалдевший Охломоныч, в тоске оглядывая пустое пространство.

— Глаза-то разуй, — проворчал Голос, — вон он — у тебя под ногами.

Под ногами Охломоныча не было ничего, кроме порожней бутылки без этикетки емкостью в пол-литра. Стояла она на неровной почве неестественно прямо и от всех прочих, выброшенных за ненадобностью бутылок отличалась невероятной чистотой.

Охломоныч коснулся указательным пальцем горлышка. Бутылка стояла, как приклеенная. Он надавил сильнее. Даже не шелохнулась. Осторожно выкрутил Охломоныч бумажную затычку и, развернув, разгладил. Это была страница, вырванная из книги. «Страна без негодяев» — прочел он заголовок и хмыкнул в удивлении: где же бывают такие чудные страны. Должно быть, фантастика. Встав на колени, он заглянул в горлышко и закричал, испуганный вдруг разверзнувшейся под ним пропастью.

Из бездонной бутылки пахнуло земляникой, хвоей, дымком, родными, знакомыми запахами. Защимило глаза и сердце. Далеко-далеко внизу увидел Охломоныч озеро Глубокое, Бабаев бор, Новостаровку.

За свою долгую жизнь Охломоныч ни разу не смотрел на свою родину сверху. Отсюда, с божественной высоты, оказалось, что бор очертанием напоминает Африку, а воды Глубокого от берегов имеют бирюзовый цвет, но по мере приближения к центру все более темнеют до иссиня-черного. Сама Новостаровка, сотворенная им, выглядела сверху так уютно, что из глаза Охломоныча сорвалась самостоятельная слеза и улетела в бездну. Он было испугался, что эта слеза разрушит мир, созданный им. Но, пролетев увесистой каплей горлышко бутылки, она распалась на бесчисленные дождинки, пролившись над Новостаровкой соленым дождем. По улицам забегали крошечные создания, ища укрытия от стихийного бедствия. Охломоныч прищурился, стараясь угадать в этих микробах знакомых земляков, но это ему не удалось по слабости зрения. Прямо под ним пролетело легкое облачко, и вторая невольная слеза умиления сорвалась с ресниц. Не желая быть причиной потопа для любезных сердцу новостаровцев, Охломоныч с трудом оторвал взгляд от нутра бутылки и с печалью стал рассматривать ее убогую внешнюю оболочку. Тоска разрывала сердце от ее малости и хрупкости.

— Так это и есть наш пузырь?

— Чтобы быть незаметным, нужно быть маленьким, — пояснил голос, — а чтобы быть совсем незаметным, нужно быть совсем маленьким.

— Да уж больно маленький, — укорил Охломоныч.

— Когда речь идет о свойствах замкнутого мира, такие понятия, как малое и большое, теряют смысл, — продолжал голос, сочувствуя Охломонычу, и, чтобы совсем утешить его, добавил: — Если на то пошло, замкнутое пространство — всегда ноль, будь оно хоть с маковое зернышко, хоть с галактику. А поскольку все мы в той или иной мере живем в замкнутом пространстве, то есть в нуле, нас для стороннего наблюдателя как бы и нет…

И, увлекшись, голос внезапно перешел на язык преподавателей философии, которые самую простую вещь способны замаскировать в такие термины, что, в конце концов, и сами себя перестают понимать. В самый разгар вдохновенных размышлений они вдруг смущенно смолкают, устремляют рассеянный взгляд в окно и с грустью думают, что все философские трактаты — лишь лепет еще не умеющего говорить ребенка, разглядывающего алгебраическую формулу.

— Ну, вот. А теперь будем прощаться, — недодумав мысль о замкнутом пространстве, сказал неожиданно и слишком поспешно голос.

— Как так прощаться? — не понял Охломоныч.

— Не могу я покинуть пузырь. Стадия такая, — печально вздохнула чужая душа.

— А я как же? Без тебя. Один.

— А ты без меня веди себя прилично. Не пей. Не болтай. А самое главное — никого не пускай в душу.

— А как же ты без меня?

— Не волнуйся. Временно подселюсь к Проклу. У него, правда, уже есть одна душа-квартирантка. Но, где две, там и третьей место найдется. Запомни самое главное: на все про все у тебя три дня. И ни секундой больше.

— А что как опоздаю?

— А вот не опаздывай. Не появишься через три дня, никогда больше не увидишь свою Новостаровку. Ну, прощай, на всякий случай.

И показалось Охломонычу, будто дрогнул ехидный голос. Однако же если и дрогнул, то лишь на малую долю секунды. Хотя секунда секунде рознь. Бывают такие секунды, что помнятся всю жизнь. А бывает жизнь не дольше секунды. Жил, жил человек сто лет, аж устал, а вспомнить нечего.

От левого глаза вниз по щеке, стыдоба какая, поползла слеза. Хотел ее Охломоныч смахнуть незаметно, а под пальцами — что-то твердое и холодное, вроде градины. Смотрит — а это маленький золотистый жучок не больше божьей коровки. Перевернул он его на спинку, а у него ножек нет.

«Это чтобы скучно не было, — пояснил голос, — да и мало ли что».

После этих слов, будто сквознячок охолодил душу. И такое безмолвие заполнило Охломоныча, что аж в ушах зазвенело. Впервые, с тех пор как встретил в Бабаевом бору чужого человека, почувствовал Охломоныч тяжесть собственного тела. И тяжесть эта была неприятна.

ЧАСТЬ 3

Задырье

Охломоныч проснулся на сыром и жестком и с отвращением увидел над собой низкое небо, испачканное серыми облаками. Голова гудела, как только что треснувший улей с перепуганными пчелами.

Жить не хотелось.

Он пошевелился, и под ним осклизло заскрипело битое стекло. От этого звука заныли зубы. Все до одного и сразу. Замычав и напрягши все силы, Охломоныч вытащил из-под онемевшего затылка нечто твердое. Это была порожняя бутылка. С иностранной этикеткой и отвратительным запахом.

Так пахнет изо рта, полного гнилых зубов.

Желудок содрогнулся, и Охломоныча обильно вырвало.

Боже, какую гадость жрет пьяный человек!

Пошатываясь, он поднялся на ноги и огляделся.

Это была безбрежная городская свалка. По буграм из объедков и хлама бродили, сами похожие на отбросы, псы неизвестных пород. Черные и белые птицы кружили в сыром небе. Крики их болью отдавались в глазах, отчего мир был слегка размыт и мелко дрожал. Из-под дряни, на которой спал Охломоныч, торчал могильный крест, сваренный из проржавевших водопроводных труб и загаженный птицами.

Его вывернуло так основательно, что перестала болеть голова.

Он в смятении огляделся. Повсюду из-под зловонного человеческого хлама, прели и гнили торчали могильные кресты и звезды. На них сидели вороны и чайки. Сырой, смрадный ветер ерошил им перья. Смотреть на это было тоскливо.

Охломоныч в спасительной надежде похлопал по отвороту пиджака, но не нащупал золотого жука. Не веря окоченевшим от холода пальцам, он скосил глаза. Жука не было. В безысходном страхе, какой можно испытать только во сне, Охломоныч обшарил карманы. Пусто. Он опустился на колени, завертел головой. Пластмассовые емкости, тряпье, битое стекло, пружины, собственная блевотина…

Он бегал кругами по этой куче дерьма, испражненной большим городом, спотыкаясь и озираясь по сторонам, пугая птиц и одичавших собак.

Жука нигде не было. Пропил. А с кем — убей — не помнит.

Временами он закрывал глаза и застывал на месте в тщетной надежде услышать ехидный внутренний голос.

Но внутри него было пусто и мерзко, как в выпитой бутылке, куда натолкали окурки.

Он был один, неизвестно где, совершенно один — маленький, слабый, старый, сильно облысевший дурак, пропивший с первым встречным все, что имел, — надежду всего человечества на достойную жизнь.

Сирота на незнакомой, чужой планете. Ограбленный и выброшенный на свалку.

«Только доверчивый русский раздолбай может за одну пьянку потерять все», — в отчаянье подумал он и прислушался: не отзовется ли на эти горькие, но справедливые слова ехидным комментарием чужая душа.

Но тщетно ждал он отзвука. Затерянный в безбрежных отбросах, в мире, склеенном из грязи и подлости, он не хотел иметь ничего общего с существами, устроившими свалку на кладбище. Он не хотел быть человеком. Сиротская, жалкая душа его просилась вон из тела, вон из этой человеческой вони.

От греховных мыслей его отвлек слабый звук. Грязный котенок, жалобно попискивая, пробирался к нему через торосы хлама. Топорщилась изъеденная паршой шерсть, глаза слезились. Перебитую лапку он прижимал к груди.

Лапка мелко дрожала.

И губы у Охломоныча задрожали также мелко и неудержимо.

— Кис-кис, — позвал он обреченное существо, и котенок с готовностью откликнулся на зов.

— Ну что, брат, хреново? — спросил Охломоныч, подняв с отравленной земли божью тварь и протирая ей глаза от гноя.

И котенок жалобно пропищал в ответ в том смысле, что да, хреново.

— Ничего, — утешил Охломоныч котенка и себя, — хреновее уже не будет.

Конечно, теперь, без жука и своей Новостаровки, он мало что может. Но спасти эту сироту еще в его силах. А это не так уж и мало. Человек до тех пор человек, пока он может защитить слабого. Нет, он не подумал так. Он так почувствовал. Слезы пролились, и душа очистилась.

Однако надо торопиться.

Солнце, багровое как морда алкоголика, склонялось к туманному закату. День кончался. Но какой это был день с тех пор, как Охломоныч проник в запузырье — то ли второй, то ли третий, а может быть, и десятый — ему не было ведомо. Он попытался сориентироваться в пространстве и определить, где находится его Новостаровка. Однако сделать это, не зная своего местоположения, было невозможно. К тому же с невысоких небес на сырую землю, тяжелое от непролившегося дождя, спустилось облако. Если человек не может воспарить, небо спускается к нему. Только это не одно и то же.

Совсем потерялся в тумане Охломоныч, как вдруг мгла озарилась ровным светом. Прижимая к груди котенка, Охломоныч заспешил на свет. Мусор шуршал под ногами, внезапно вырастая перед ним барханами сырых, прелых отбросов. Порой он проваливался в него по пояс и, чертыхаясь, разгребал липкую дрянь. Разгребать сугробы отбросов двумя руками было бы сноровистее, но он боялся потерять котенка.

Свет был мягким и теплым. Но как ни спешил к нему Охломоныч, он не приближался. А так хотелось поскорее оказаться внутри этого чистого света. Свалка между тем не кончалась. Напротив, кучи хлама становились выше и круче, напоминая горные пики. Скатившись в мусорную долину, Охломоныч несколько часов выбирался из тени, то и дело сбрасываемый вниз звенящими лавинами окровавленных шприцев. Когда же, весь исколотый и оцарапанный, вскарабкался на героиновую вершину, взору его внезапно открылась гигантская бутыль, озаренная изнутри. Сквозь ее чистые стекла просвечивал защищенный непроницаемым стеклом выпуклый кусок планеты — Новостаровка, Бабаев бор, озеро Глубокое, неждановские болота. Эта хрустальная бутыль была так прекрасна и так велика, что горлышко ее, теряющееся где-то в глубинах космоса, среди звезд, невозможно было разглядеть. Впрочем, как и противоположный бок бутыли, прячущийся за горизонтом. Рискуя быть погребенным под лавиной шприцев, Охломоныч гигантскими прыжками бросился с вершины вниз. Скатываясь, шприцы издавали мелодичный новогодний звон и приятно хрустели под ногами. Охломоныч кричал песни, музыка и слова которых рождались внезапно и неудержимо рвались из души. И тут же забывались.

Ступив на твердую почву, он почувствовал подошвами тревожную дрожь земли. Не понимая еще причин явления, но уже предчувствуя нечто ужасное, он со всех ног бросился по пустынному, сотрясаемому неведомой силой полю к своей Новостаровке.

— Постойте, — закричал он, — подождите!

Ровный гул поглотил его жалкий писк.

Бутылка медленно поднялась над землей, вырвав из покатого бока планеты его родину.

По пяткам словно ударили ломом.

Под дном бутылки полыхнуло сварочным сиянием, и она величественно и медленно взмыла ввысь.

В то время как земля бешено сотрясалась вселенским вулканом ревущей стены огня, уплывающая в черную бездну сонная Новостаровка была безмятежна. Деревья не гнулись, и ровная гладь Глубокого не морщинилась рябью. Вместе со спящей деревней уносилось вверх одинокое облако. Бутыль плавно убыстряла движение. Густой огненный столб золотым зноем озарял туман и холмы свалки в тумане. Тряпье и хлам вместе с черными и белыми птицами кружились в клубах золотого тумана. Ослепшего от сварочного сияния, оглохшего от рева огня, Охломоныча бросило на потрясенную планету. Со звоном лопнула тонкая леска. Ударился он лопатками да затылком о дрожащее поле, и мрак покрыл его очи.

…Черные сквозняки вечности шевелили редкие волоски на холодной лысине Охломоныча.

Эти сквозняки дули в дыру, пробитую в густом тумане прозрачной бутылью, унесшей в неизвестность Новостаровку. Как прорубь, мерцала она звездами в белой мгле над лежащим Охломонычем. На груди отставшего новостаровца сидел котенок. Прижимая перебитую лапку к груди, он молча смотрел в черную брешь.

Охломоныч открыл глаза и долго, равнодушно смотрел, как медленно затягивается космическая прорубь.

С улетом родной Новостаровки планета показалась ему совершенно чужой. Чужой стала и собственная плоть. Пустая, как опорожненная бутыль, которая без содержимого теряет всякий смысл. И так сильно захотелось наполнить, залить до краев порожнюю плоть собственного тела смыслом. Однако смысла-то как раз и не было. У него были крылья, но они улетели самостоятельно, оставив его одного в чужом краю, где никто не говорит на его языке.

Кроме котенка с гноящимися глазами.

Из черной дыры посыпались хлопья. То ли пепел, то ли снег. То ли мелкие клочья надежды.

Хлопья светились.

Охломоныч спрятал котенка за пазуху и, помогая себе руками, сел.

Планета раскачивалась под ним, как маятник.

Там, где когда-то радовали глаз зеленые холмы Новостаровки и ностальгическая синева озера, а реликтовый шум бора резонировал в легких, в боку планеты освещаемая хлопьями снега чернела дыра — уродливый, безбрежный карьер, обрамленный горами мусора.

Откосы карьера были круты и теплы. От пустой земли со дна местами поднимался пар.

«Если спуститься в эту яму, уже не выберешься», — подумал Охломоныч с равнодушием обреченного. И тотчас же в глубине под ним послышался вздох. Земля осела, и Охломоныч на куске дикого поля сполз в дыру. Сверху вместе с комьями подмерзающей почвы посыпались ржавые консервные банки, пластмассовые бутылки и клочья окровавленной ваты.

Он поднялся и, не отряхнувшись от земли и мусора, пошел по опаленному дну дыры. Звонкий и мертвый солончак переходил в трескучий такыр, местами встречались лужи, от которых поднимался пар. Он их не обходил. Лужи были полны вязкой и теплой грязи. Пахло сгоревшей баней. Хлопья светящегося пепла падали на землю и мгновенно гасли, будто пронзая почву.

Дыра в небе почти затянулась. В ней умещалась всего одна звезда. Но смотреть на нее было невозможно, столь безнадежен и тосклив был ее слабый свет. И не смотреть было нельзя, потому что все, к чему была привязана душа Охломоныча, осталось там, на этой удаляющейся прочь в чертову бездну звезде. Когда расстаешься навсегда с дорогими существами, ты умираешь для тех, кто уходит. И они умирают для тебя. И самое жестокое, что ты остаешься жить. Только человек, испытавший тоску по невозвратному, знает, что такое жизнь, и может с холодностью и ясностью умирающего судить, что происходит в этом мире на самом деле. Смотреть на улетающую Новостаровку было невыносимо из-за нарастающей обиды. Они не дождались его. Он им не нужен. Они забыли о нем, оставили его, как котенка в старой квартире…

В теплом клубящемся тумане, засмотревшись на медленно гаснущую звезду, Охломоныч споткнулся и упал в хаос ржавого металла. Падая, он оберегал котенка и потому не мог оберечь себя. Звук, извлеченный собственным затылком из влажного железа, был удивительно знакомым, если не сказать, родным. Не обращая внимания на разбитую голову, он ощупывал ржавый скелет, и сердце его трепыхалось, как рыба на берегу. Это была она, недостроенная мечта всей жизни — его универсальная машина. Печальная это радость — обнять надгробье юношеских надежд.

Охломоныч поднял залитое кровью и слезами лицо к небу, чтобы завыть по-волчьи, жалуясь мирозданью на несправедливость мирозданья, и не увидел дыры. Светящиеся пеплом облака сомкнулись, звезда исчезла, и жаловаться было некому и не на кого. Никто не виноват в том, что ты появился в этом равнодушном мире. Даже ты сам, старый пьяница, на пустой, опаленной собственными мечтами земле. И была ли здесь Новостаровка, и было ли прошлое, и жил ли ты в том прошлом. Да и живешь ли ты сейчас. И чем отличается прошлое от сладкого обмана сна, если одинаково тщетны попытки вернуться и в прошлое, и в сон.

И лишь ржавый остов недоделанной машины, разбитая голова и котенок за пазухой упрямо возражали: нет, старый дурак, как ни странно, но ты живешь, живешь на случайной, чужой планете. Хотя не понятно, для чего ты, собственно, живешь, бессмысленное создание, тварь, возомнившая себя богом. Ты думал, что создал свой мир? Доделай свою машину. Чем ты отличаешься от котенка со сломанной ногой? Вселенский бомж, оставленный на чужой планете.

Одно хорошо — теперь было на чем повеситься. Охломоныч подтянулся на ржавой трубе, пробуя, выдержит ли недостроенная мечта своего создателя. Скрипит, но держит. В брючном ремне он не сомневался.

Просунул голову в петлю и подумал: а котенок-то где? Что с ним-то будет? Скосил глаза — играется в тумане. Сидит тушканчиком. Одна лапка к груди поджата, а другой ловит чего-то на земле. Чему здесь быть? Все, поди, выгорело. Да нет, что-то ползает. Светлячок какой-то.

Соскользнули ноги с влажного металла и задергались в пустоте, без опоры.

По обожженной земле, прямо под утихомирившимся Охломонычем, ползал, увертываясь от осторожной и неловкой лапки золотой жук.

Зацепил его коготком котенок, перевернул вверх брюшком — ножек нет.

Вместо последырья

Это могло случиться с кем угодно, но случилось, разумеется, с Иваном.

Человек поехал на рыбалку, а червей забыл.

Бывало и хуже. Отмотает по бездорожью километров двадцать к заветному месту, лодку накачает, велосипед в камышах спрячет и спрашивает себя: а где же удочки? Где, где… Там, где положено. Дома, в сарае.

Так что забыть червей для Ивана — не самое обидное.

Тем более приехал он в тот раз на Линевое.

Отыскал в прогалине ржавую консервную банку, палочку выломал и полез в тальниковую чащу. Комаров, мошки, естественно, — туча; пестрые мухи, оводы, другая кровососущая гадость, паутина — тьфу! — так в рот и лезет. Ладони, уши, губы от укусов вспухли, горят и чешутся. Ишь, твари, как по человеческой крови соскучились.

Продрался Иван сквозь гул, писк и жужжание — век бы этой музыки не слушать! — к безымянному ручью, что из родника вытекает. Не того, что против старинного кладбища, а того, что берет начало в овраге с синей глиной. Самая комариная страна. И по воде вышел к берегу. Между зарослями чернотала и озером ручеек полуостров намыл. По прошлогодней листве видно — давненько здесь не ступала нога человека, никто не копал червей.

Привлеченные комарами, живьем пожирающими Ивана, налетели стрекозы, приятно шурша прозрачными крыльями.

Копнул — червей больше, чем земли. Один жирнее другого. Красные, резвые, так и скручиваются в пружину. Сам бы ел, да насадки нет. Хорошо, что банку с домашними червями забыл. Рыба, она своего червя больше ценит.

Накопал по-быстрому — и назад. Да думает: не хочется пробираться сквозь чащобу, и так весь изодрался. А пройду-ка я по ручью выше. Там прогалина должна быть.

Пошел, да немного просчитался. Ручей протекал мимо кустов боярышника. Слева куст, справа куст, и не обойдешь, не оцарапавшись. Зацепился об иголки, как за перемет. Оглядывается, чтобы отцепиться, куртки не порвав, и видит через плечо сорочье гнездо.

А в гнезде что-то жужжит. И звук такой — ни на что не похожий.

Любопытно стало.

Знают же эти черти-сороки, где гнезда строить!

Всю морду и руки исцарапал Иван, будто с кошкой подрался, но в гнездо, все-таки заглянул.

И очень удивился тому, что увидел.

Лежит в гнезде большой, с пиалушку, жук и невнятно, вроде золотистого янтаря, просвечивает. То светлеет, то темнеет. Как бы дышит. И приятно жужжит.

Взял его Иван осторожно двумя пальцами. Тяжелый. Перевернул вверх брюшком — ножек нет.

Вроде как бы и не жук.

Иван еще подумал: а ну ее к теще, эту штуковину! Вдруг — радиоактивная?

Тут сорока над головой закружила, затрещала. Посмотрел на нее Иван снизу вверх: да нет, вроде бодрая, необлученная.

И сунул жука в карман.

Если вы рыбак, вам, ясное дело, до этого жука дела нет. На Линевом, коту понятно, водятся лини. И вам интересно знать — идет ли линь и на что идет? На хлеб, пареную пшеницу, червя или, допустим, «кобылку»? И какая подойдет приманка: жмых, хлебные крошки в подсолнечном масле или с добавлением валерьяновых капель, а может быть, но это по секрету, жареный коровий рог?

На Линевом и карась, и гальян встречаются, но все больше — речная рыба. Оно и понятно — старица. Ее всякий раз по весне заливают ишимские воды. Плотва, чебак, щука, ерш, окунь. Но ишимского окуня от озерного сразу отличишь. Линевый, он жирнее, темнее, или, чтобы понятнее, ядренее.

Озеро в последние годы сильно заросло. С берега ловить невозможно: во-первых, кусты — не прорубишься, а во-вторых, камыш, кувшинки, ряска. Зато с лодки — милое дело. Найдешь в траве оконце, за камыш привяжешься и тихо-тихо, чтобы поплавок не булькнул, опустишь насадку на дно. И такая благодать, как в раю. Словно душа в природе растворяется. Даже комары роднее становятся: родная кровь! Сидит Иван на мешке, набитом травой, блаженствует. Воздух озерный, запашистый вздыхает. Свет такой ровный, мягкий, а из всплесков, гулов, шорохов музыка слагается. На целом свете никого, кроме Ивана да озера, спрятанного в высоких лесистых берегах. Хорошо! Будто еще и не родился, будто жизнь его ни разу мордой об колено не била. Будто он и не Иван, а леший, хозяин здешних мест.

А клева нет.

Ну и ладно.

Только чувствует какое-то неудобство в боку, какую-то, как говорят в деревне, дисгармонию. Отстранился от теплого бока резиновой лодки, похлопал по карману — жук из сорочьего гнезда. Вытащил его и на дно лодки положил.

Поплавок мелко задрожал, вспугнув севшую отдохнуть на него голубую стрекозу, и медленно поплыл к камышам. Подсек Иван. Окунишко с мизинец, чуть больше червя, сорвался и упал в лодку. Хотел его Иван в воду выбросить, чтобы малость подрос, нагнулся да не достал. Насадил нового червя, ждет поклевки. И видит боковым зрением: жук к окунишке ползет. Без глаз, без ног — мурашки по коже. Жутко так ползет и, главное, жужжать перестал. Хищный, однако, жук. Подкрался к мальку — чпок! — не поймешь как, рта-то вроде нет, одна гладкость, всосал в себя рыбешку. И зажужжал довольный. Всеми цветами переливается, как милицейская машина, да слегка подрагивает. С минуту погудел — и выплюнул малька. Тот ничего — живой, непожеванный, прыгает себе с боку на бок. Не понравился, стало быть, колючий окунишка жуку.

Чудеса чудесами, а на поплавок поглядывать надо. Но только отвернулся Иван — затрещало. Сухо так, вроде электрического разряда. Ничего страшного, а совсем напротив — рядом с мальком окунь килограмма на полтора ворохается. Откуда бы? Не слышал Иван, чтобы горбачи сами в лодку запрыгивали. Пригляделся. Снова затрещало — и малек раздвоился. И та половинка, что от него отпочковалась, прямо на глазах выросла. И пошло-поехало с интервалом в десять секунд. К тому времени, когда Иван закрыл рот, на дне лодки с полсотни окуней радугу хвостами расплескивали. Один к одному. Однако так и утонуть от перегруза недолго. Изловил Иван размножающегося делением окунишку и вышвырнул за борт. Трещать перестало. Хотя что там в темных озерных водах делается — не разглядишь.

«Так вот ты какой жук! — подумал весьма ошарашенный Иван. — С таким жуком кто бы работал. Тем более когда за работу не платят».

Был Иван заядлым рыбаком. Но в отличие от других никогда не хвастался уловом.

— Как съездил, Иван? — спросят его.

— Да так, — ответит, — помаленьку.

— А как клевало?

— Да так, потихоньку.

— Много ли наловил?

— А загляни в бардачок — кошке на жареху хватит.

Когда же, случалось, улов не скрыть, на вопрос, куда ездил, Иван непременно отвечал:

— На кудыкину гору.

— Вот из таких, как ты, самые шпионы и получаются, — обижались земляки.

Еле-еле довез Иван окуней. У рюкзака едва лямки не оторвались. А от места, на котором сидят, мало чего осталось: все как есть о седушку стер. В заднем колесе, естественно, «восьмерка», две спицы лопнули на кочках.

Жена у Ивана, женщина тихая и степенная, улову обрадовалась. Прошли времена, когда считала она рыбалку баловством. Сейчас, когда оба остались без работы, рыбалкой только и жили.

— Плохо у нас фотоаппарата нет, — сказала она, вываливая улов в корыто, — приедет Антон — без фотографии не поверит.

— А мы их завялим, — отвечал Иван, разминая затекшее седалище, — это получше фотографии будет.

— И где ж ты их наловил?

— На кудыкиной горе, — естественно, ответил Иван.

Есть вещи, которые даже родной жене знать не полагается.

— На удочку? — спросила жена, заранее не веря ответу.

— Расскажу — не поверишь.

— Тогда не рассказывай.

Чем крупнее рыба, тем приятнее ее чистить да потрошить.

Полюбовался Иван, как чешуя золотом рассыпается, и пошел в гараж. Он его предусмотрительно наперед машины строил. Хороший гараж получился — просторный, теплый, с полками для запчастей и ямой. Но только накопил денег на «Жигули», подоспела перестройка. Пока разбирался что к чему и съезды по телевизору смотрел, — инфляция. Денег едва Антону на кроссовки хватило. Вот почему всякий раз, отпирая двери гаража, Иван хмурился и тихо матерился.

Выпустил он жука на бетонный пол и задумался: что бы это значило? Достал крючок «восьмерку», самый дефицит, и подложил жуку. Тот покружился, покружился — заглотил. Пожужжал с минуту и выплюнул. Затрещал крючок. Каждые десять секунд подпрыгивает, и от него новый отщелкивается. Только уж больно большие крючки получаются. На такие не рыбу ловить, а бычьи туши за ребра подвешивать.

Главное: как остановить этот процесс — неизвестно.

Заволновался Иван. Схватил сгоряча живородящий крючок, на наковальню положил и молотом по нему со всего размаха.

Жалко крючок. Последний был. Но треск, однако, прекратился.

Пошарил в кармане — нащупал монету. Советскую еще. Достоинством в десять копеек.

Но и тут разочаровал его жук. Кому нужны монеты с таз? Однако чарующее это зрелище — размножение денег. И пока глазел, придумал Иван покрыть монетами крышу. Вроде как бы чешуей. Натрудился, складывая в стопки. А когда посчитал — достаточно, расплющил молотом двадцатчик, память о прошлом, и достал пачку «Примы». Щелкнул по дну — единственная сигарета вылетела вон и шлепнулась перед жуком. В задумчивости смотрел Иван на размножающуюся сигарету. И хотя каждая новая была размером со скалку, процесс прерывать не спешил. Заполнил ими яму и вдоль стены поленницу из сигарет сложил. До конца жизни дым глотать хватит.

— Иван! Ужинать! — из другого измерения долетел до него голос жены.

Растоптал он сигарету и, убедившись, что производство табака прекратилось, спрятал жука в самолично сплетенную корзину и подвесил ее к потолку.

— На Линевое ездил? — спросила жена, ставя на стол сочно скворчащую сковороду.

— Как узнала? — удивился Иван.

— У линевского окуня вкус особый.

Действительно жареха была — с косточками проглотишь.

— Стучит кто-то? — насторожилась жена.

Иван прислушался:

— Да это, поди, сосед дрова колет.

— Да нет, у нас, во дворе кто-то стучит.

Стучало в гараже.

Открыл Иван дверь — на него и посыпалось не поймешь что. Едва не раздавило. Видит — из корзины с промежутком в десять секунд вылетает по семечку. Размером с батон. Таким семечком деревенскую семью накормить можно. Гараж почти под потолок заполнен. Кое-как до корзины добрался. Так и есть — недосмотрел, между прутьев застряло маленькое подсолнечное семечко. В глубокой задумчивости расщелкал его Иван. Откуда этот жук взялся на Линевом? Один ли он такой? Кто знает. Ясно одно: с таким жуком все проблемы кончились.

— Что там такое? — спросила жена.

— Да это я в корзине семечко не заметил, — повинился в рассеянности Иван, присаживаясь к столу.

— Семечко? Какое семечко?

— Подсолнечное.

— Подсолнечное? А это что у тебя?

— Кокос, — соврал Иван, досадуя на докучливую бабу, перебивающую ход мыслей.

— Ты смотри, — удивилась жена, — как на семечко похож. Где взял?

— Где взял — там нет, — буркнул Иван.

И тут-то вечерний луч зажег обручальное кольцо жены. Ивана так и бросило в жар.

— Дай-ка, — сказал он в волнении, — дай-ка на минутку твое колечко.

— Зачем это?

— Золотой запас страны пополнить.

— Обойдется твоя страна без моего колечка, — ответила жена, однако колечко сняла.

По пути в гараж засмотрелся Иван на закат. Полнеба расплавленного золота клубится высокими кучевыми облаками. Сел на чурбан и размечтался. Завтра же поедет в райцентр и отобьет телеграмму президенту: так, мол, и так, золота немереяно, приезжайте с охраной. Вот будет веселье золотые обруча по настилам в кузова катать. Звона-то будет, звона! Церкви золотой колокол надо бы подарить. С золотом оно как-то понадежнее будет. Может быть, и выкарабкаемся из кризиса. Президент, поди, в правительство будет звать. Только зачем ему в правительство. Одна морока. Награду ладно, пусть вручают, бюст на родине героя — еще туда-сюда. Только из родной деревни никуда он не уедет. Хотите, чтобы я в правительстве был? Переносите столицу в мою деревню. Так и скажет. Делов-то! Не хотите — не надо. Меньше народа — больше рыбы в Линевом. И вообще лично мне от вас ничего не надо, кроме покоя. Забирайте золотой запас и вытаскивайте страну из дыры, в которую ее сами же и загнали, козлы. Так и скажет — «козлы». И еще добавит: только помните — это золото не ваше, народное золото.

Потянуло свежим ветерком, и Иван заспешил в гараж.

Заглянул в корзину — пусто. Сердце так и оборвалось. Проворонил все на свете. Так и будем жить в дыре. Огляделся. Видит: золотой жук на подоконнике сидит. А окно открыто. Это уже потом, задним умом, понял, что надо бы на улицу выйти и окошко захлопнуть. А сразу, сгоряча жука недооценил. Куда он денется без ног-то. И только подобрался, чтобы ладонью накрыть, как расправил жук золотые крылышки и — фырк — растворился в золотом закате.

Дня два ходил Иван как приговоренный. Все из рук валилось и больно било по ногам. По ночам не спалось, днем хотелось с кем-нибудь поругаться.

А на третий внезапно полегчало. А может быть, оно и к лучшему? Халявы даром не бывает. Может быть, ну его? Это же, если разобраться, сколько мороки! Из-за такого жука, очень даже возможно, башку могут отвинтить. А башка хоть и не очень смышленая, а своя. Жили же как-то без жука.

Content

Николай Веревочкин
Белая дыра

Вступительная заметка Чингиза Айтматова

ЧАСТЬ 1 Преддырье

ЧАСТЬ 2 Дыра

ЧАСТЬ 3 Задырье

Вместо последырья